В тишине, нарушаемой лишь редкими звуками, Аслан ощутил, как воздух начинает двигаться вокруг. Он сделал три шага назад, застывая в боевой стойке. Взгляд его не фокусировался на одной точке — он видел всё пространство разом.

— Нет! — резко выкрикнул Зелимхан. — Пусть живет. Оставьте ему коня. Соберите оружие. Уходим в аул, я позабочусь о погребении погибших. Живи, Аслан, и помни, кто даровал тебе жизнь.

Воины собрали тела еще семерых, сраженных выстрелами Аслана и его командира, сложили их невдалеке от места последней схватки.

Аслан мрачно провожал всадников взглядом. Он сразу понял замысел Зелимхана: тот сохранил ему жизнь, опасаясь новых потерь. Хотя мог бы просто пристрелить. Он опустился на землю, пытаясь за что-то зацепиться мыслями, но не смог. В груди и голове зияла пустота. Накатила слабость после всего пережитого.

Зелимхан Дакаев въехал в Хадой-аул. Он знал наверняка: Шайтан Иван был здесь, говорил со старейшиной — с самим хаджи Расулом, чья мудрость и праведность были известны во всех чеченских селениях и не только чеченских. Сколько лет прожил старик, не знал никто, но молва уверенно сообщала: давно перешагнул за сотню.

— Ассаламу алейкум, уважаемый хаджи Расул, — Зелимхан переступил порог и склонил голову.

Старец, весь в белой седине, ответил на приветствие лишь медленным движением тяжелых век.

— Зачем пожаловал?

— Прослышал я, что Шайтан Иван в вашем ауле объявился, и повстречал его на обратной дороге. Убил я его. — Голос Зелимхана звучал ровно, будто речь шла о незначительном событии.

Заурбек, сидевший у очага, вздрогнул так, будто его ударили.

— Убил? Шайтана Ивана? Здесь, возле нашего селения? — выдохнул он, и голос его сорвался.

Хаджи Расул смотрел на Зелимхана в тяжелом молчании. Лицо его казалось неподвижной маской, вырезанной из дерева.

— Ты совершил страшную ошибку. И не надейся, что твой поступок сравнится с подвигом.

— Мы же обещали ему… Слово дали, что он будет в безопасности… — пробормотал Заурбек.

— Нет, Заурбек, тут ты не прав, — голос старца был тих. — Зелимхан убил его далеко от нас. Наш аул свое слово сдержал. К тому же Зелимхан не наш сородич.

— Вы вели переговоры с русскими, за нашей спиной⁈ — Зелимхан подался вперед, буравя старика взглядом. — Это предательство! Предательство нашего дела!

— Вашего дела? — хаджи Расул чуть приподнял бровь. — И в чем же его праведность?

— Мы боремся за волю! За то, чтобы жить по своим законам, по шариату! Чтобы быть свободными! — голос Зелимхана звенел от возбуждения.

— Война забрала половину наших мужчин. Скажи мне, Зелимхан, чем так плоха жизнь людей хана Хайбулы? Они пашут землю, растят детей, торгуют на базарах. И никто им не запрещает молиться Аллаху и чтить шариат. Чем же их жизнь неправедна?

Старик помолчал, и в тишине комнаты было слышно лишь потрескивание светильника.

— Знаешь, чего они боятся больше всего? Нас. От нас они ждут только горя: набега, грабежа, насилия, пули из-за камня. Понимаешь? Это мы для них зло. — Голос хаджи Расула, полный тихой, глубокой печали, погасил вспышку гнева в глазах Зелимхана. — Ты посмотри вокруг, сынок, — старец обвел рукой стены жилища. — Сколько вдов в ауле? Сколько сирот? Сколько детей растут, так и не увидев лица отца? И ради чего? Чтобы Хочар объявил себя имамом и требовал от нас воинов для борьбы с неверными? Требовал, чтобы мы принесли всё в жертву этой борьбе? Скажи мне: почему другие неверные, которые помогают вам оружием, живут среди вас и указывают, как сражаться? Почему они не пришлют своих солдат и не помогут вам разгромить русских?

— Молчишь, Зелимхан. — Старик смотрел на него с тихой жалостью. — Мы не сможем победить русских. Настанет такой день, когда ради того, чтобы наш народ выжил, нам придется уйти на чужбину. Дай Всевышний мне возможность не увидеть этого скорбного пути.

В комнате повисла тягостная тишина. Слова старца напугали всех.

— Ты думаешь, Зелимхан, что, убив Шайтан Ивана, ты сделал доброе дело. Ты глубоко ошибаешься. Ты поднес пламя к сухим дровам. Ты дал русским повод для мести. Люди Шайтан Ивана — это волкодавы, которых он вырастил и воспитал. Они не боятся нас, для кого волк — символ мужества и храбрости. Они умелые, жестокие воины, и их много. Они не простят нам смерти своего вожака. — Старик склонил голову. — Уезжай. Ты сделал то, что мы не в силах изменить. Зелимхан, не надо было говорить всем, что ты убил Шайтана Ивана. Ты стал кровником его воинам. Тебя будут искать сегодня, завтра… всегда.

Старик закрыл глаза и устало откинулся на подушки.

Зелимхан коротко поклонился и вышел из дома. Вскочив на коня, он обратился к мужчине, стоявшему рядом:

— Похороните моих воинов, совершите обряд как положено.

Он склонился и передал ему мешочек, в котором звякнули монеты. Гикнув, Зелимхан поскакал к своим воинам, дожидавшимся его на окраине аула.

— Заурбек, возьми людей и поезжай к месту боя. Забери тело Шайтана Ивана и привези ко мне.

Заурбек, поражённый приказом, хотел переспросить, но, склонив голову, молча вышел.

Аслан решил похоронить командира подальше от лежащих тел воинов Зелимхана. Расстелив бурку, он опустился на колени. Сунув руки под тело и приподняв его, он тут же ощутил смутную тревогу. Вновь опустив командира на землю, Аслан принялся всматриваться в его лицо. Вдруг ему показалось, что жила на шее едва уловимо вздрагивает. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось в бешеном ритме; пальцы задрожали мелкой дрожью. Сделав над собой усилие, он подавил подступившее волнение. Достав кинжал, он тщательно вытер лезвие и поднёс полированную сторону к носу. На зеркальной поверхности на мгновение выступило едва заметное облачко.

— Живой… Живой!!! — сорвалось с его губ.

Аслан вскочил на ноги и не знал, что делать. Оглянувшись вокруг, он увидел своего коня. Бегом подскочив к нему, вытащил из седельной сумки свёрток с бинтами. Немного подумав, побежал к павшему коню командира и вытащил флягу с раствором. Расстегнул бешмет и разрезал нательное шёлковое бельё. К его удивлению, крови было не так много. Та, что выступала в начале, уже свернулась, и Аслан, протерев вокруг раны, прикрыл её сложенным тампоном, застегнув бешмет.

Необходимо было доставить командира туда, где можно было бы достать пулю и сделать полноценную перевязку. В распоряжении у него был один мерин, и как везти раненого, он не знал.

Оглядываясь, Аслан заметил вдалеке: со стороны аула к нему двигалась колонна, состоящая из арб и всадников. С трудом сдерживая нетерпение, он ждал их.

Один из всадников, заметив Аслана, отделился от колонны и направился к нему.

Заурбек подскакал к одиноко стоящему у тела Шайтана Ивана слуге. Спрыгнув с лошади, он хотел подойти к телу, но слуга заступил ему дорогу.

— Хаджи Расул приказал привезти тело Шайтана Ивана к нему.

— Он живой, сильно ранен, — тихо сказал Аслан.

Заурбек с удивлением посмотрел на него.

— Ты уверен? — спросил он, взглянув на лежащее тело.

— Да, его нужно быстро перевезти в аул и вытащить пулю.

— Я сейчас! — воскликнул воспрянувший Заурбек и поскакал к колонне. Повернув одну арбу, он подогнал её к ним. Осторожно переложив тело на арбу, они двинулись к селению.

В аул вернулись поздним вечером. Тело осторожно сняли с арбы и занесли в дом.

Хаджи Расул внимательно следил за тем, как тело Шайтана Ивана положили у очага.

— Живой! — утвердительно произнёс он.

— Тяжело ранен в грудь, — подтвердил Аслан.

— Помоги, Заурбек.

С трудом поднявшись, хаджи Расул подошёл, поддерживаемый Заурбеком, и сел рядом.

— Заурбек, дай мне шкатулку.

Старик достал из шкатулки завернутые в ткань инструменты: тонкий, остро отточенный нож, тонкий серебряный щуп и инструмент, похожий на пинцет.

— Заурбек, приготовь горячую воды и проследи, чтобы никто не входил в дом.

— Уважаемый, камандэр всегда очищал рану и промывал инструмент этим раствором, — сказал Аслан, доставая фляжку и показывая её хаджи Расулу.

Старик не обратил на него внимания. На удивление твёрдой рукой он убрал тампон, прикрывающий рану, обработал её и стал щупом осторожно тыкать внутрь. Затем, взяв пинцет, решительно залез в рану и после непродолжительного исследования зацепил и извлёк слегка деформированную круглую пулю. Из раны вытекло небольшое количество загустевшей крови.

— Дальше я сам, — Аслан решительно взялся за дело. — Заурбек, дай соли и кипячёной воды.

Растворив соль, он хорошо промыл рану, затолкал в неё полоску ткани, смоченной солевым раствором, и наложил сверху тампон, смоченный этим же составом. Старик с интересом наблюдал за действиями Аслана. Командир за всё время манипуляций не издал ни звука и никак не реагировал.

— Теперь всё в руках Всевышнего. Все выйдите и не входите, пока я не позову.

Дождавшись, когда все покинут комнату, хаджи Расул взял руку Шайтана Ивана и закрыл глаза. Старик замер как каменное изваяние, казалось он перестал дышать.

Утром в дом осторожно вошёл подросток. Стараясь не шуметь, он принялся вычищать очаг.

— Позови Заурбека, — не открывая глаз, тихо произнёс хаджи Рассул. Вчерашнее действо не прошло для него даром.

— Как вы себя чувствуете? — с тревогой спросил Заурбек.

— Что происходит в ауле? — старец проигнорировал вопрос.

— Вчера, когда хоронили павших воинов Зелимхана, Кадыр среди них нашёл своего сына Юнуса.

Заурбек замолчал, глядя на хаджи Расула.

— Помоги.

Заурбек помог старику сесть.

— Предупреди всех: шайтан Иван — мой гость.

— Уже. Мы не допустим нападения на него.

— Заурбек, нужно предупредить Хайбулу о случившемся и попросить его, чтобы не говорил лишнего.

— Я сам съезжу к нему.

— Нет, пошли Хамзу.

Хайбула встревожился, когда пошёл второй день с того момента, как ждал возвращения Петра.

— Хан, гонец от хаджи Расула, — доложил слуга.

— Зови.

Тревога, смутно маячившая в неопределённости, резко проявилась и сжала сердце холодной рукой.

— Ассаламу алейкум, уважаемый Хайбула, — поздоровался вошедший гонец. По его виду было заметно, что он торопился.

— Говори, — с трудом сдерживая нетерпение, произнёс Хайбула.

Гонец тихо рассказал о том, что произошло с Петром. Хайбула побледнел, слушая его.

— Что с ним сейчас?

— Он без памяти, но живой. Хаджи Расул лечит его.

— Если Зелимхан или кто-либо из его людей вернётся, чтобы добить Ивана, вы сможете защитить его?

— У нас семь десятков воинов, мы сделаем всё возможное для его защиты.

— Иди, отдохни с дороги.

Хайбула велел позвать Мелис.

Внимательно выслушав Хайбулу, Мелис задумалась.

— Я возьму людей и поеду в Хадой.

— Не торопись, — сказала Мелис. — Петра ждёт есаул Веселов. Нужно сообщить ему, а то в твоё отсутствие он может наделать ошибок, а я не смогу его удержать.

— Да, ты права. Прикажи седлать коня, я еду к нему на базу.

Командир второго батальона есаул Веселов сидел в штабе с Саввой, который вчера прибыл на базу, чтобы присоединиться к командиру. Неожиданно в штаб вошёл Хайбула. По его виду было понятно: случилось что-то чрезвычайное.

— Пётр Алексеевич тяжело ранен… — сказал Хайбула, тяжело присаживаясь на скамью.

— ЧТО⁈ — привстал из-за стола Веселов.

Хайбула подробно рассказал о происшедшем.

Молча выслушав его, Веселов сидел подобно вулкану, который вот-вот взорвётся.

— Дежурный! — рявкнул он.

— Погоди, Ерёма, — Савва схватил его за рукав.

— Чего годить, Савва? Подниму сотню и двинем в аул. Я б… выверну этот аул наизнанку, я… — эмоции буквально разрывали его.

— Да погоди ты горячку пороть, есаул. Сядь. — резко скомандовал Савва. — Аул тут ни при чём.

— Как ни при чём? — не мог успокоиться Веселов.

— А так. Командир тоже хорош: попёрся один к непримиримым, хрен бессмертный. — со злостью сказал Савва. — Вот кого надо выпороть. Целый генерал, а поступает как зелень без царя в голове. Да сядь ты уже. — с досадой посмотрел Савва на Веселова. Немного помолчав, добавил: — Сделаем так. Готовь полусотню по полной, лёгкий фургон и командирскую карету. Паёк на две недели и батальонную разведку. Я пойду с ними. Всё будет хорошо, Ерёма. Главное — командир жив. Он не из таких передряг выбирался, недаром он шайтан Иван. Как только станет возможно, перевезём его в Пластуновку.

— Сопровождение его возьми. Охрана хренова. — с досадой произнёс Веселов.

Через час отряд во главе с Саввой выдвинулся и скорым маршем проследовал в неизвестном направлении.

Петербург. Особняк генерала Бенкендорфа.

Снова эта бессонница. За окнами — сырая петербургская погода, ветер с Невы нагоняет тоску, а мысли не идут прочь. Вчера к Бенкендорфу приезжал граф Васильев. Он редко беспокоил по пустякам, и если просил встречи наедине, без свидетелей, — значит, случилось нечто, требующее немедленного размышления, а не парадного доклада.

Говорили почти до полуночи. Граф развернул перед ним обширный доклад своего аналитического центра с комментариями и карту Европы, испещрённую пометками. Сведения агентурной сети, развёрнутой службой внешней разведки, донесения посольств и мелких миссий — тех, кто сидел в Париже, Берлине, Вене и даже в заштатных германских столицах, — в один голос твердили: Европа стоит на пороге всеобщего взрыва. Бенкендорф слушал и чувствовал, как в нём крепнет тяжёлое, давно знакомое чувство: надвигается. Не беда, не война — нечто худшее. Беда, в которой не будет ясного неприятеля, четкой линии фронта, а будет лишь всеобщее шатание умов.

Граф Васильев — начальник аналитического центра — человек дотошный, холодный, не склонный к преувеличениям. Он не приносит сплетен с бульваров, он приносит факты, отработанные его людьми. Центр был создан два года назад, и теперь его работа не только оправдала себя, но стала необходимой, востребованной как никакая другая специальная служба. И то, что граф изложил вчера, не укладывалось в привычные рамки.

— Ваше сиятельство, во Франции более нет почвы для Луи-Филиппа. Король-гражданин изжил себя. Оппозиция — так называемые «династические левые» — уже не контролирует улицу. Под ними разгорается настоящий пожар. Люди, которых наши агенты называют «социалистами», объединяются в тайные общества. Но не такие, как масонские ложи, а общества, открыто проповедующие среди рабочих.

— Рабочих, граф, я не боюсь, — ответил Бенкендорф. — Рабочий, если он сыт, думает о хлебе, а не о свободе. Разве не так?

Васильев усмехнулся. Он редко позволял себе это.

— В Париже, ваше сиятельство, рабочие голодны. И это не случайный неурожай. Это засуха, поразившая корни старого порядка. Агенты доносят, что уже готовятся банкеты — огромные сборища, где будут произноситься речи. Формально они законны, но по сути — это баррикады на словах. Если король запретит банкет, Париж восстанет. Если позволит — восстание сделается неизбежным, потому что толпа потребует большего. Французы, — добавил он с плохо скрываемым презрением, — всегда хотят зрелищ. Они устали от скуки Гизо. Заметьте, ваше сиятельство: прогнозы и опасения князя Иванова-Васильева полностью оправдались. Это по его приказу центр уделил особое внимание деятельности различных сообществ революционного толка в Европе. И прогнозы, сделанные нами, не предвещают ничего хорошего.

После ухода графа Бенкендорф долго сидел у камина, перечитывая подробный доклад аналитического центра. Ему вспомнился 1830 год. Тогда он был в Париже, видел, как слетел с трона Карл X. Ещё думал, что Луи-Филипп — выход, что буржуазный король сумеет усмирить чернь. Ошибся. Как же он ошибся. И теперь, слушая Васильева, он понимал: Европу лихорадит сильнее, чем в канун Июльской революции. Тогда горели только Париж и Брюссель. А теперь…

Граф разложил перед ним сводки по Германии.

Германия пугала куда больше Франции. Французы бунтуют эмоциями, их легко понять и предсказать. Немцы же бунтуют мыслью. Васильев привез несколько брошюр, отпечатанных в Швейцарии и тайно переправленных через Баден. Бенкендорф бегло прочитал их — слог тяжёлый, учёный, но суть проста: «свобода», «единство», «права человека». И всё это приправлено густым туманом философии, который пьянит немецких студентов сильнее вина.

— В Бадене, Вюртемберге, Саксонии, — докладывал граф, — уже открыто говорят о созыве общегерманского парламента. Либеральные профессора и адвокаты создают союзы. Они называют это Vorparlament. Короли и курфюрсты слабы, они уступают, надеясь откупиться уступками. Но уступки, ваше сиятельство, только разжигают аппетит.

Бенкендорф не стал перечить. Всё это он знал и сам. Двадцать лет твердил Государю: нельзя давать слабину. Стоит правителю один раз поклониться толпе — и считай, что трон уже шатается. Пример того же прусского короля, который сейчас то обещает конституцию, то забирает её обратно. Это хуже, чем твердая рука деспота. Это — агония.

Но самая тревожная новость, которую принес Васильев, касалась не Франции и не Германии напрямую. Она касалась Российской империи.

— У нас есть основания полагать, — сказал граф, понизив голос, — что эмиссары из Парижа уже получили задание связаться с польской эмиграцией в Галиции и с нашими доморощенными болтунами в Киеве и Москве. Они ждут сигнала. Если в Европе вспыхнет всеобщее восстание, они попытаются поднять и Царство Польское, и, возможно, Малороссию. У них есть деньги. У них есть люди.

Бенкендорф спросил: есть ли имена? Граф ответил, что имена будут, но нужно время.

— Ваше сиятельство, необходимо усилить кордоны на западной границе и дать полномочия жандармским управлениям на местах для более жёстких мер.

Бенкендорф обещал доложить Государю, но в душе понимал: кордоны не помогут. Если в Европе рухнут сразу несколько тронов, никакие заставы не удержат заразу. Идеи просочатся сквозь шлагбаумы, как вода сквозь пальцы.

Оставшись один, он думал о том, что ждёт Россию в будущем году. Иллюзий у него не было. 1848-й, если верить князю Иванову-Васильеву, станет годом великой бури.

— Я слишком стар, чтобы верить в лёгкую победу, — устало вздохнул Бенкендорф, обращаясь к собственным мыслям. — Мы подавим мятежи, если они начнутся у нас. У нас есть армия, есть жандармы, есть верность крестьянства, которое пока ещё глухо к этим речам. Но сколько сил, сколько нервов это будет стоить? И что будет после?

В глубине души он понимал: даже самая совершенная сеть не остановит дух времени. Этот дух уже прорвал плотину. Вопрос лишь в том, успеем ли мы возвести вторую стену прежде, чем волна докатится до наших границ.

Размышляя о наступающих тяжёлых временах, Бенкендорф невольно вернулся к вопросу о своём преемнике. Время неумолимо давило на плечи начальника Третьего отделения, шефа жандармов. Он ясно сознавал, что пора уступить своё место — место «бессменного пса самодержавия», как его за глаза называли в петербургском свете и не только.

Князь Иванов-Васильев, — подумал он, и на душе вдруг стало теплее, хотя и тревожнее. — Молод, умён и, самое главное, предан трону и России. Да, не лишён недостатков: горд, иногда резок, но где они, идеальные люди? Я сам в его годы был не лучше, а может, и хуже — горяч, самонадеян. Он же расчётлив, холоден, умеет ждать и бить наверняка. Такие сейчас нужны. Такие выживут.

Бенкендорф тяжело поднялся, подошёл к зеркалу. Из темноты глянуло на него измождённое лицо с мешками под глазами, седая щетина. Старею. Подагра всё чаще хватает, сердце шалит. Сколько ещё? Год? Два? А дел — непочатый край.

Он вернулся в кресло, прикрыл глаза. В голове сами собой складывались строки будущего доклада Государю, но мысли то и дело сбивались на князя.

Передать ему всё — и Третье отделение, и агентурную сеть, и этот новый аналитический центр, который он сам и создал. Но как? Не вдруг, чтобы не вызвать зависти, не породить врагов у молодого преемника. Приурочить к объявлению о Службе имперской безопасности — это я уже давно вынашиваю. Новая структура, новые полномочия. И во главе поставить его. Государь должен согласиться: князь доказал делом свою преданность и прозорливость. Его прогнозы по Франции сбываются один за другим. Он видит дальше многих.

Бенкендорф открыл глаза, уставился на тлеющие угли в камине.

— Справится ли? — прошептал он одними губами. — Один, без меня? Хватит ли ему жестокости, когда понадобится? Или, напротив, не перегнёт ли палку, не настроит ли против себя всех?

Он помнил, как сам в молодости ошибался, как учился различать, где действительная угроза, а где лишь дурь, которую можно погасить без шума. Князь умён, но нетерпелив. А в нашем деле терпение — первое оружие.

Впрочем, — усмехнулся он про себя, — кто я такой, чтобы сомневаться? Сам когда-то говорил: «Лучше пусть боятся, чем презирают». Князь это усвоил. А что будет после меня… после меня хоть потоп? Нет, не хочу потопа. Хочу, чтобы дело моё жило.

И вдруг острая, щемящая жалость к себе пробила всю его обычную выдержку. Сколько лет он был этим «псом», охраняющим покой Империи. Сколько ночей без сна, сколько писем, доносов, допросов, сколько ненависти от тех, кого он берёг от их же собственной глупости. И никто не скажет спасибо. И не надо. Но чтобы всё это, выстроенное кровью и нервами, рассыпалось в прах после его ухода?

— Не бывать тому, — сказал он вслух, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Князь справится. Я его выучу. Ещё есть время. Ещё пару лет… я должен успеть передать ему всё. И Государя подготовить. Государь доверяет князю, это хорошо. Но нужно, чтобы доверие стало полным.

Бенкендорф потянулся к столу, взял лист бумаги, начал было писать, но рука дрогнула, и он отложил перо. — Не сейчас. Завтра. Свежей головой.

Он откинулся в кресле, прикрыл глаза. Подагра напомнила о себе тупой, ноющей болью в ноге. Время, время… Как его мало. И в полусне, на грани забытья, ему почудилось, что он снова молод, скачет верхом под Аустерлицем, а впереди — вся жизнь. Но тут же видение рассеялось, и осталась лишь тишина пустого особняка, сырой ветер за окном и тяжёлое предчувствие великой бури, которая уже стучится в двери Европы.

Полковник Флетчер прибыл в лагерь за месяц до назначенного срока. Официально — наблюдатель и советник для координации действий между османскими отрядами, наёмниками и непримиримыми горскими кланами. Задача — принять участие в операции, которая должна была стать самым масштабным вторжением на российскую территорию за последние три года.

Лагерь простирался на несколько миль. Три отряда общей численностью до десяти тысяч человек готовились к выступлению. Основные силы — пятитысячный отряд Ахмет-бея, поддерживаемый артиллерией и обозами, — должны были нанести удар по русским территориям в центре. Наёмная конница — три тысячи всадников — получала задачу обойти русские посты и укрепления с востока и ударить по приграничным селениям, не осаждая военные укрепления. Отдельные группы готовились к глубокому проникновению с целью массового террора мирного населения.

Флетчер изучил план до мельчайших деталей. Каждый маршрут, каждая точка сбора, каждое подразделение, каждое селение, отмеченное на карте как цель для нападения конницы.

Полковник приступил к работе с обычной для него педантичностью. Он присутствовал на всех совещаниях с командирами отрядов, уточнял маршруты, проверял снабжение, составлял графики выдвижения. Никто из окружающих не заметил бы в его поведении ничего необычного. Он был всё так же корректен, точен и немногословен.

В свободное время он делал пометки на своей карте — те самые, которые полагались офицеру его уровня. Координаты, численность, время. Всё, что могло пригодиться для координации действий. Никто не заглядывал в его личную папку.

На восьмой день он вызвал к себе Рустема — черкесского проводника, который уже несколько лет работал с ним. Рустем был известен своей надёжностью и умением бесшумно пересекать границу в любую погоду. Флетчер использовал его для связи с местными кланами и сообществами, и никто не удивился бы, что полковник даёт ему очередное поручение.

— У меня для тебя задание, — сказал Флетчер, когда они остались наедине. — Важное. Ты не должен ничему удивляться и в точности выполнить моё поручение. Рустем, нужно выйти к старой крепости, где стоит большой гарнизон русских, и передать пакет самому большому начальнику. Скажешь ему, что это шайтану Ивану, он знает, от кого. Ты понял меня?

Рустем кивнул. Такие поручения были частью его обычной работы.

— Когда выезжать? — спросил он.

— Сегодня ночью, — ответил Флетчер. — Вернёшься через три дня.

Он передал проводнику небольшой мешочек — деньги на расходы и плотный пакет, обёрнутый в ткань. В пакете была сложенная в несколько раз карта с подробным планом операции, указанием численности отрядов, маршрутов и времени выступления.

— Запомни, — добавил Флетчер, глядя проводнику в глаза. — Самому большому русскому начальнику.

— Я понял, Фарух-ага, — ответил Рустем.

Он вышел из палатки, и через час его лошадь уже уносила его в темноту, к границе.

Прошли две недели моего пребывания в ауле Хадой. Я уже окончательно пришёл в себя и мог полулежать. Отъезд мой был назначен на завтра. Хаджи Расул сидел рядом и держал меня за руку.

— Ты действительно странник, — удовлетворённо сказал он. — Простой человек не может так быстро оправиться от ранения.

Он не спрашивал меня о самочувствии, а, взяв за руку, сидел с закрытыми глазами.

— Скажи, хаджи Расул, почему ты выбрал чеченцев?

Он помолчал, крепче сжал мою ладонь, потом открыл глаза и посмотрел куда-то в сторону, будто видел перед собой давно пройденную дорогу.

— Я не выбирал, — тихо сказал он. — Провидение привело меня к ним. После барщины и всего, что довелось натерпеться в деревне, я нашёл справедливость среди чеченов, давших мне кров. А после принятия магометанской веры я стал одним из них. Я стал частью этого народа.

Он вздохнул, провёл свободной рукой по бороде.

— Не всё ладно и у них. Есть нехорошие люди, но их мало. А то, что они воины и с детства с оружием в ладах, — так то жизнь у них такая беспокойная. Да и законы суровые. По-другому не выжить.

Голос его стал твёрже.

— Не получится у царя их под себя подмять и в крепости заставить жить. Тут по-другому надо. Ежели они воины, надо на службу воинскую их брать. В этом деле они хороши. Недаром на туретчине их в охрану да в янычары берут. Ты кликни их на воинскую службу, да харч с жалованием хорошим положи — и будут они исправно службу нести. Поверь, верное слово говорю. Подобно казакам, что на царской службе.

Он замолчал, и в тишине слышно было, как потрескивает головня в очаге.

— Попробую совет старейшин собрать и мирный договор заключить, — продолжил он уже медленнее, — но не берусь гадать, что из этого получится.

Лицо его на мгновение дрогнуло, и он посмотрел на меня с такой тоской, что у меня сжалось сердце.

— Больно мне смотреть на то, как бестолку гибнут мужчины, как тает мой народ. Сын погиб, свояк, зять старшей дочки.

Он снова закрыл глаза и тихо добавил:

— Словно снег весной… был аул полон голосов, а глядишь — уже редеет. Не для того я здесь кровь проливал, чтобы видеть, как родная земля своих сыновей хоронит зазря.

Надели правами, как казаков и пущай своим кругом живут и службу пограничную несут. Такое дело они примут. Освобождение от налогового бремени, сохранение веры и своих законов. Взамен честная служба. В таком разе они задумаюся и многие согласятся.

На следующее утро меня погрузили в карету, удобно устроив на лежачее место, и отряд тронулся в путь. Неспешно добрались до Хайбулы. Полусотня поспешила на базу. Со мной остались Савва, Аслан и моё сопровождение. Меня перенесли в дом и сделали перевязку. Как ни старались везти осторожно, всё равно растрясли основательно. Савва решил остановиться на днёвку.

Вечером мы остались с Хайбулой вдвоём.

Я рассказал ему обо всём, что произошло со мной.

— Прости, Пётр. Это по моей вине случилось твоё ранение, — вздохнул Хайбула. Было видно, что он действительно считает себя виноватым.

— Не говори глупости. Ты здесь ни при чём.

Я помолчал, а затем выложил ему весь последний разговор с хаджи Расулом. Хайбула задумался.

— Очень хорошая мысль, Пётр, — сказал он наконец. — Если наделить их правами казаков, освободить от налогов в обмен на пограничную службу… Думаю, чеченцы согласятся.

— Но тогда они должны принять российское подданство? — возразил я.

— На таких условиях согласятся, — уверенно заявил Хайбула.

Я решил хорошенько обдумать такой вариант сотрудничества. Нужно найти знатока обычаев чеченцев, негласных горских адатов, и рассмотреть их совместимость с казачьим уложением. Вполне рабочий план.

В Пластуновке меня сразу разместили в лазарете бригадной больнички. Озабоченный Жданович решил сделать перевязку и ознакомиться с раной. Сняв плотную повязку и бинты, он долго осматривал и ощупывал меня и озадаченно произнёс:

— Что же, Пётр Алексеевич, судя по всему, ранение было не столь серьёзным, как я полагал после известия о вашем тяжёлом ранении. Процесс заживления идёт полным ходом. Видимо, был перелом грудины, и пуля проникла не очень глубоко, не задев сердце. Но всё же странно как-то — уж больно быстро протекает заживление. После ранения прошло чуть больше четырёх недель. — Доктор глубоко задумался.

— Николай Иванович, просто повезло, и пуля была на излёте, — попытался оправдаться я.

— Вполне возможно… — не до конца поверил Жданович, ещё раз внимательно осматривая рану.

Как только Савва и Аслан перенесли меня в палату, вошли Егор Лукич и Анисим. Уселись рядом.

— Вот скажи, командир, какого… тебя понесло в одиночку к чеченам?

Я молчал, понимая, что оправдания бесполезны. Поступок мой действительно был глупым, это — мягко сказанная форма моей тупости.

— Да чего уж, старшина… — вздохнул я.

— То-то и оно, Пётр Ляксеич. Это ещё Андрея Владимировича нет. Уж как он тута рвал и метал — не на людях, конечно, но злился сильно. Он ужо перед самым выходом в рейд известие о твоём ранении получил. Видать, совсем страх потерял ты, командир, пока в Петербургах обитал.

— Ладно, будет вам, и так тошно. Вестей никаких нет?

— Отчего же, есть. Так вдарили турке, что они кровью умылись и обратно побежали. Не далее семи вёрст успели пройти. У нас непримиримые так, мелкими отрядами сунулись было, но наши быстро их прижали. В горы Хочар отвёл своих. Поговаривают, не более двух тысяч смог он собрать, да и то добрая половина наёмники были. Те, как почуяли опасность, быстро смылись. Видать, Андрей Владимирович в догон за ними кинулся. С пятью сотнями в рейд пошёл, да ещё восемь сотен казаков с ним выступили из разных полков. Он отрядом и командует.

Уважаемый Анвар встречал своего торгового партнёра, Макара Ивановича Кудельникова. Они обнялись.

— Здравствуй, Анвар! Как поживаешь?

— Да потихоньку, торгую, — нейтрально ответил Анвар.

После ужина Кудельников передал ему опечатанный ящик приличных размеров.

— Здесь деньги и пакет от шайтан Ивана. Твои докладные получены, в пакете все инструкции и вводные.

— Сколько судов пришло?

— Три шхуны. Всё, как ты просил. Команды усилены отделениями морской пехоты нового образца. Полгода назад в Севастополе сформировали батальон морской пехоты по пластунскому образцу, ну, сам понимаешь, с морским уклоном. Наши спецы из ССО и инструкторы из пластунской бригады. Серьёзное подразделение получилось.

— Это хорошо. А то у меня тут вышел неприятный конфликт с английскими и французскими торговцами. Они сильно прижимали местных по ценам на хлопок, бывало, обманывали при продажах, а тут я такой весь честный и выгодный покупатель. Чуть накинул закупочную цену и всегда плачу в срок. Теперь несколько крупных торговцев заключили со мной договоры. Вот англы с лягушатниками и взбесились. Пробовали мне подгадить, но не нашли понимания ни у местной администрации, ни у криминала. Мне доложили, что готовят провокацию против вас. Есть точные сведения: нанимают пиратов для нападения на ваш караван. Вы получили мою докладную?

— Да, Анвар, поэтому нас и усилили пехотой. С пиратами справимся. Правда, если появится военный корабль, тогда уже сложнее.

— Не думаю, что они решатся привлекать военных, но кто их знает. Мозоль для них больная. Здесь, на месте меня не так просто подвинуть, а вот в море…

— Шхуны все вооружены по десять орудий. Ну и по ходовым как мне сказали непросто угнаться за нами. Груз хлопка не тяжёлый. Проскочим. Товар привезли как ты заказывал.

— Ну дай-то бог, — промолвил Анвар, поглаживая короткую бородку.

— Деловую древесину заберут сразу, металл и инструменты тоже уже полностью выкупили. Мёда останется совсем немного, только для торговли. Да и самовары хотят оптом забрать.

— Гляжу, развернулся ты не слабо, Анвар, — улыбнулся Кудельников.

— Трудимся не покладая рук, — скромно ответил Анвар. И тут ему вспомнилась неприятная встреча с представителем английских купцов, господином Джеком Уокером. Затянутый в сюртук, краснолицый, постоянно потеющий, он неприятным, скрипучим голосом с ходу принялся давить на Анвара:

— Смею вас заверить, господин Анвар: ваши действия несовместимы с общими правилами торговли с аборигенами. Вы даже не соизволили встретиться с нами и обсудить ценовую политику. Вы своими действиями подрываете наш бизнес. Это нехорошо и чревато для вас большими проблемами. Поверьте, я не угрожаю, я вас предупреждаю.

Колючий взгляд дельца буквально сверлил Анвара.

— А кто устанавливает правила торговли? Я думал, любой торговец торгует так, как считает нужным.

— Вы глубоко заблуждаетесь, Анвар. Торгуют все по правилам. Эти правила устанавливаем мы.

— Мы — это кто?

— Не пытайтесь казаться глупым, уважаемый Анвар. Вы прекрасно всё поняли. Я вас предупредил. Дальше — ваш выбор.

Анвар собрался и посмотрел на Уокера так, как смотрел князь Иванов-Васильев, — очень надеясь, что у него получится.

— А теперь послушай меня, Джек. Мне глубоко плевать на тебя и на ваши правила. Я торгую так, как считаю нужным. И запомни: если я узнаю о твоём косом взгляде в мою сторону или, не приведи всевышний, ты задумаешь что-то против меня, я вырежу вас поголовно и скажу, что так всё и было. Я не клянусь, я просто ставлю тебя в известность. Отрежу голову как барану.

Судя по реакции господина Уокера, у Анвара всё получилось. Тот мгновенно побледнел, потоотделение усилилось, но пот стал холодным.

— Сам не забудь моих слов и передай всем, кто недоволен моими неправильными действиями. Мне без разницы, кому резать горло.

С тех пор никто не приходил и не пытался угрожать Анвару. После того разговора Уокер попытался прощупать почву у главного смотрителя и криминального авторитета Аскара, но получил вежливый отказ от вмешательства в дела уважаемого Анвара и совет не лезть в его дела — это чревато нехорошими последствиями. Уокер не послушал и обратился к английскому посланнику в Александрии, где ему дали наводку на несколько пиратских кланов. Информация исправно поступала от Аскара.

— Уважаемый Анвар, я не могу как-то давить на пиратов. Но я дал им сведения о вас и о том, что нападать на ваши суда будет весьма неосмотрительно. Не уверен, что они меня послушают, так что имейте в виду — нападение не исключено.

Признался Аскар на одной из встреч с Анваром. Вовремя переданная главному смотрителю некая сумма лишь подтвердила хорошую репутацию уважаемого Анвара — честного и порядочного торговца. Налоги уплачены, купцы отзываются о нём только хорошо. Побольше бы таких. Сам же главный смотритель, наслышанный о грязных делах английских и прочих европейских торговцев, относился к ним с тщательно скрываемым неприятием. Жадные они.

Немного поразмыслив Кудельников оставил группу усиления из трёх бойцов ССО ещё на три месяца, до следующего рейса. Мало ли как пойдут события.

Лондон. Дом Майлока Эмерстона

Эвелин Чесвильд теперь появлялась в доме брата с такой частотой, что прислуга уже начала отводить ей постоянное место за столом. Своей пылкой привязанности к Констанции она не только не скрывала, но, напротив, словно выставляла её напоказ, точно диковинную заморскую брошь.

— Я всё пытаюсь постичь эту тайну, Констанция, — Эвелин склонила голову, с неподдельным любопытством разглядывая подругу. — Твоя мать — истинная дочь Альбиона. Она впитала наш дух с молоком кормилицы и должна была передать его тебе по капле. Но ты… ты точно из другого мира.

— Мама старалась, Эвелин, честное слово, — губы Констанции тронула мягкая, чуть печальная улыбка. — Но, видно, кровь отца взяла своё. В глубине души я всегда остаюсь русской.

— Русская… — Это слово повисло в воздухе, и Эвелин замерла лишь на мгновение, переваривая его, чтобы тут же вспыхнуть новым воодушевлением. — Констанция! Я требую смотра! Немедленного! Показывай платье, в котором ты явишься на бал в Букингеме. Нас пригласили всей семьёй, и я умираю от желания увидеть, как это чопорное великосветское общество дружно лишится дара речи при твоём появлении.

— Боже мой, Эвелин, — Констанция тихо рассмеялась, покачав головой. — Ты придаёшь моей скромной персоне какое-то пугающе грандиозное значение.

— Вовсе нет. Говорят, она… — Эвелин выразительно закатила глаза к лепному потолку, — извела всех своей желчностью и дурным настроением. Особенно беднягу мужа. Королева терпеть не может это состояние беременности и говорит, что младенцы похожи на маленьких уродцев.

Констанция удивлённо вскинула брови: — Эвелин! Откуда такие пикантные подробности?

— Уши есть, чтобы слушать, — с таинственным видом отозвалась та. — Верные люди слушают при дворе и делятся с теми, кто умеет хранить секреты.

— Но если это так мучительно, — Констанция нахмурилась, — зачем же тогда рожать вновь и вновь?

— Интересы короны, моя дорогая, — наставительно подняла палец Эвелин. — Нам нужен наследник. А лучше — несколько, для надёжности. — Она подалась вперёд, сверкая глазами: — Так ты покажешь платье?

— Это будет сюрпризом, — загадочно улыбнулась Констанция, и в её глазах блеснул тот самый «русский» огонёк, который так интриговал подругу.

Принц-консорт Альберт, утомленный капризами своей венценосной супруги, решился на крайние меры. Все надежды он возлагал на бал в Букингемском дворце: светский блеск должен был стать тем эликсиром, что развеет хандру королевы Виктории. Она уже оправилась после рождения четвертого ребенка, но тень раздражительности всё еще омрачала её лицо.

В субботу Майлок и Констанция прибыли во дворец с получасовым опозданием. Поскольку Констанция не была ни дебютанткой, ни невестой на выданье, церемонное представление королеве не требовалось. В сияющих залах, среди кружев и мундиров, гости томились в ожидании начала. Эвелин, едва завидев Майлока с Констанцией, мгновенно оставила Эвана и чопорное семейство Эмерстонов. Появление Констанции вызвало рябь в великосветском пруду. Именно на это она и рассчитывала: взгляды обратились к ней, оставив Майлока в тени. Её легкое белое платье, свободное от тисков кринолина и корсета, делало её похожей на видение среди тяжелых бархатных туалетов. Воздушная, грациозная, с минимумом украшений, она всё же заставляла ценителей замереть: бриллианты в её ушах, подвеска на груди и одинокое кольцо на правой руке были той чистоты, что вызывают невольное уважение. Мужчины же, люди более простых реакций, просто не могли оторвать глаз от её точеной фигуры, которую платье не скрывало, а лишь подчеркивало. Эмерстоны держались чуть в стороне.

— Вы опоздали, — вместо приветствия проворчал глава семейства.

— Дела, отец, — коротко бросил Майлок.

Ричард молчал, пожирая Констанцию восхищенным взглядом.

Эвелин горестно вздохнула:

— Вот теперь я понимаю, почему ты прятала это платье. Я рядом с тобой чувствую себя… запряженной коровой.

— Эвелин, ты прекрасна, — мягко возразила Констанция.

— Оставь, — отмахнулась Эвелин. — Мне теперь весь вечер только и остаётся стоять в кругу мамы и её подруг.

— Это ещё зачем? — не понял Ричард.

— Чтобы на их фоне казаться юной красавицей, — хмыкнул Эван, за что немедленно получил веером по руке.

Королева и принц Альберт вышли в центр зала, чтобы открыть бал. Торжественные звуки полонеза поплыли под высокими сводами, и вслед за августейшей четой потянулись другие пары. Майлок предложил руку Констанции. Мужчины, проплывающие мимо в танце, то и дело оборачивались, силясь разглядеть диковинное видение в белом. Даже невозмутимый принц Альберт, верный супруг и образец такта, не удержался: когда Констанция оказывалась рядом, он позволял себе бросить быстрый, заинтересованный взгляд из-под ресниц. Потом закружил вальс, за ним — задорная мазурка. Констанция танцевала самозабвенно, словно растворяясь в музыке, даря зрителям свою легкость и грацию. Десятки глаз следили за ней, не в силах оторваться от этого изящного зрелища. Королева Виктория, сидящая на возвышении, всё чаще хмурилась, наблюдая за незнакомкой, которая столь явно приковала к себе внимание всего зала. Взгляды дам — высокомерные, колючие, полные плохо скрываемой зависти — скользили по Констанции, не задевая её. Она лишь улыбалась про себя: эти уколы были для неё лучшим комплиментом, лишним доказательством её собственной неотразимости.

— Кто эта красавица? — Виктория обернулась к Джорджу Гамильтону, стоящему у её плеча. В её тоне послышались капризные нотки. — Мне кажется, этот бал устроен в её честь. — Она перевела взгляд на мужа, который, как ей показалось, слишком часто смотрел в сторону незнакомки. — Представьте её мне. Я хочу поговорить с ней. Вы ведь тоже сгораете от любопытства? — Королева с вызовом оглядела мужчин, окружавших её. В антракте между танцами церемониймейстер бесшумно приблизился к Эмерстонам.

— Леди, — почтительно склонился он перед Констанцией, — её величество желает, чтобы вы были ей представлены.

Оливер Эмерстон, Констанция и Майлок двинулись за ним сквозь расступающуюся толпу гостей. У возвышения, где под балдахином восседала королева, они остановились и склонились в церемонном поклоне. Констанция опустилась в глубоком реверансе, заставившем её белое платье разлиться вокруг неё подобно облаку.

— Оливер, отчего вы не представили вашу спутницу раньше? — осведомилась Виктория, с нескрываемым любопытством разглядывая молодую женщину.

— Ваше величество, княгиня Оболенская — наша гостья. Она лишь недавно прибыла в Англию, желая увидеть родину своей матери.

— Вот как? — В глазах королевы вспыхнул живой интерес, рассеявший тень недовольства. — И кто же была ваша матушка, княгиня?

— Урожденная баронесса Каролина Мария Олистер, — прозвучал спокойный ответ, и Констанция подняла глаза на королеву.

— Ваш английский безупречен. Я знаю Олистеров — достойное семейство, — Виктория наморщила лоб, пытаясь припомнить, — но вашей матери что-то не припоминаю среди них.

— Моя мать была дочерью барона от второго брака, ваше величество. После его смерти родственники отказались признать её и мою бабушку. Они лишили их всего и выдворили из поместья. Матушка вышла замуж за князя Оболенского, дипломата русского посольства, и уехала в Россию. Бабушка же… — Констанция на мгновение умолкла, — бабушка не перенесла унижений и нищеты. Она осталась и вскоре умерла. Повисла тишина, которую никто не решался нарушить.

— Вашей матери, должно быть, пришлось нелегко в чужой стране, одной? — тихо спросила королева, и в её голосе впервые за вечер послышалось неподдельное сочувствие.

— Напротив, ваше величество. Она была счастлива в России. Приняла православие, родила меня и брата. Единственное горе — слишком ранняя смерть от жестокой простуды.

Пока длился этот разговор, Констанция внимательно изучала королеву. Маленькая, склонная к полноте — вероятно, следствие недавних родов, — Виктория не блистала красотой и выглядела старше своих лет. Констанция невольно вспомнила придворные слухи о том, как во время визита в Англию цесаревич Александр — будущий император — покорил сердце юной королевы. Говорили, Виктория была им искренне увлечена, но наследник Российского престола остался холодно вежлив. Да и какой брак мог быть между ними? Император Николай Павлович никогда не позволил бы своему сыну, будущему самодержцу, превратиться в принца-консорта при английской королеве. Эта мысль промелькнула в голове Констанции и исчезла, уступив место светской любезности.— Вам понравился бал, княгиня? — осведомилась королева, вновь обращая свой взор к Констанции.

— Он великолепен, ваше величество, — с легким поклоном ответила Констанция.

Майлок, стоявший чуть поодаль, непроизвольно напрягся. Слова Констанции прозвучали безупречно, но в его памяти тотчас всплыл голос Говарда там, в Петербурге, в сияющих залах Юсуповского дворца: — Бал в Букингемском дворце — бледная тень по сравнению с балом князя Юсупова. Майлок окинул взглядом пышное убранство, золотое шитье мундиров, драгоценности на дамах — и в глубине души признал правоту этих слов. Однако лицо его осталось невозмутимым, ни один мускул не дрогнул, выдавая тайные мысли.

— Приглашаю вас на ужин, княгиня, — неожиданно произнесла королева, и на её губах мелькнула почти заговорщическая улыбка. — Доставьте мне удовольствие своим присутствием.

Несколько придворных, стоявших поблизости, едва сдержали удивлённые вздохи. Приглашение к королевскому столу — и столь фамильярным тоном? Это было неслыханно. Констанция, однако, не выказала и тени замешательства. Она грациозно склонила голову, и на её лице расцвела та самая улыбка, что уже успела покорить не одно мужское сердце этим вечером:

— Благодарю вас, ваше величество, за оказанную честь.

Придворные переглядывались, не смея выразить своё изумление вслух. Конечно, княгиня была титулованной особой, но чтобы королева вот так, запросто, без положенного этикетом церемониала… Это ломало все привычные представления о дворцовой иерархии. Взгляды, бросаемые на Констанцию, сделались ещё более пристальными — одни сгорали от любопытства, других уже точила едва заметная зависть. Обратная дорога тянулась в томительном молчании. Ричард, его отец и мать, обессиленные после бала, наконец-то могли позволить себе просто молчать. Впрочем, мысли каждого были заняты одним — их гостьей, которая сегодня вечером устроила настоящий переполох в чопорном лондонском свете. Она не просто приковала к себе внимание мужчин, она заставила их забыть о приличиях, а в довершение всего получила личное приглашение к ужину от самой королевы.

— Счастливчик Майлок, — с тяжелым вздохом нарушил тишину Ричард. — Теперь я понимаю его страсть. Княгиня — это удивительное сочетание ума и красоты. Редкость по нынешним временам. Бедные девушки рядом с ней просто меркли, оставались лишь их злые, завистливые взгляды. Матушка, говорят, в России таких красавиц много? Может, и мне стоит отправиться туда за невестой? Мать, сидевшая напротив, лишь многозначительно хмыкнула, и в этом звуке послышалась всё что она думает об этом.

— Смотри, Оливер, как бы ее появление в нашей семье не вышло боком. Сегодняшний вечер ясно дал понять: у нее уже есть враги, и они не намерены это скрывать. Ричард откинул голову назад и расхохотался, нарушив напряженную тишину кареты.

— О… в этом я даже не сомневаюсь!

Лондон, Букингемский дворец.

К удивлению придворных, королева Виктория в то утро пребывала в отличном расположении духа. Позавтракав с принцем-консортом, она проследовала в свой приемный кабинет.

— Доброго утра, ваше величество, — Джордж Гамильтон склонился в глубоком поклоне.

— Здравствуйте, граф. Надеюсь, вчерашний бал не слишком утомил вас? — осведомилась Виктория, и в голосе её прозвучала улыбка.

— Что вы, ваше величество. Вечер был поистине великолепен. Единственное, о чем приходится сожалеть, — это о моих годах, что не дозволяют мне уже наслаждаться танцами столь же безудержно, как в юности. Но, смею заметить, присутствие княгини Оболенской изрядно украсило вчерашнее торжество.

— Кстати о княгине, — оживилась королева, многозначительно взглянув на супруга. — Кто она? Ее появление было столь неожиданным и эффектным, что не могло не вызвать нашего любопытства.

— Мне известно лишь немногое, ваше величество, — сдержанно ответил Гамильтон. — Она гостит в семье Эмерстонов и прибыла вместе с Майлоком, младшим сыном Оливера Эмерстона. Они знакомы еще со времен его службы в посольстве в Петербурге. Княгиня — признанная внебрачная дочь князя Юсупова. Говорят, она чем-то навлекла на себя неудовольствие императора Николая, и отец счел за благо отправить ее во Францию. В Англию же она приехала по приглашению Эмерстонов и ныне проживает в доме Майлока, который, к слову, он приобрел как раз накануне её приезда.

— Вот как… — Виктория задумалась, но лишь на миг. — Чем же известен Эмерстон-младший? Его имя мне незнакомо.

— Весьма достойная биография, ваше величество. — Гамильтон говорил с почтительной скукой человека, пересказывающего содержание скучного, но важного документа. — Начал службу в Индии, затем Афганистан, после — дипломатическая миссия в Петербурге в ранге помощника посла. Имеет орден Святого Михаила и Святого Георгия. Капитан.

— И, ко всему прочему, приятной наружности, — позволила себе легкую усмешку королева. — Граф, не будет ли мое приглашение княгине Оболенской на ужин сочтено излишне благосклонным?

— Ни в коей мере, ваше величество. — В голосе Гамильтона слышалось само подобострастие. — Княгиня принадлежит к высшей аристократии Российской империи. Ваше приглашение лишь подчеркнет вашу неизменную благосклонность к титулованным особам.

— То есть недовольство, которое я наблюдала вчера…

— Лишь зависть, ваше величество, — безапелляционно завершил мысль Гамильтон. — Удостоиться чести быть приглашенной к вашему столу — мечта, для многих недостижимая.

— Тогда мы сделаем эту мечту реальностью для княгини.

— И превратим зависть в откровенную неприязнь, — вполголоса заметил принц Альберт, не поднимая глаз.

Виктория, услышавшая реплику, метнула на супруга холодный, вопросительный взгляд:

— У тебя есть возражения, дорогой?

— Нет, дорогая. — Альберт выдержал паузу. — Но, быть может, нам стоит пригласить и Георга? Полагаю, он был бы рад составить компанию очаровательной княгине.

— Альберт, ты же знаешь мое отношение к его… этой. — На лице Виктории мелькнула тень пренебрежения. — Я не желаю видеть её за своим столом. Это исключено.

Хаджи Расул сидел с закрытыми глазами; казалось, он ушёл в себя, не обращая внимания на тихо разговаривающих старейшин семи аулов и селений. В большой комнате, где проходил совет, собрались только те, кто откликнулся на приглашение хаджи Расула. Из четырёх наибств Малой Чечни, находившихся под контролем Хочара, осталось лишь два. Номинально они ещё существовали, но на деле многие чеченцы разочаровались в движении непримиримых. Тяжёлые потери и раздоры среди руководителей Северо-Кавказского имамата, вызванные борьбой за власть, сильно подорвали основу освободительного движения. Междоусобица, вспыхнувшая после смерти Абдуллах-амина, также не пошла на пользу имамату.

Заурбек озвучил предложение хаджи Расула о заключении мирного договора с русскими — через шайтан Ивана. Упоминание этого имени вызвало недовольный ропот среди присутствующих.

— Скажите, уважаемый хаджи Расул, правда ли, что вы спасли жизнь нашему врагу — шайтан Ивану? — неожиданно спросил один из старейшин.

— Да, Турпал, это правда, — тихо ответил старец.

— Почему вы это сделали? Зачем вы спасли его?

— Потому что, Турпал, лучше иметь врага, которого ты уважаешь, чем таких друзей, как ингалсхой или туркой. Я говорю не за всех русских, я говорю о шайтан Иване.

— Мы волки, уважаемый хаджи Расул. А волк не живёт в неволе, как собака, и не лижет руки хозяина, — вступил в разговор ещё один старейшина.

— Ты всегда был мудр, Олхазар. В тебе кипит злоба на русских, я понимаю тебя. Ты потерял двух сыновей, и ты не один такой среди здесь присутствующих. Мы уже три десятилетия сражаемся с неверными, и всем понятно, что нам не выиграть эту войну. У нас два пути: либо сражаться до последнего воина и после нашей гибели исчезнуть как народ, либо уйти на чужбину. Вы согласны со мной?

Старейшины после недолгого раздумья закивали.

— Заурбек рассказал вам о предложении заключить мирный договор с русскими. Этот договор подобен тому, что заключил с ними Хайбула. Главное в нём — прекратить нападения на русские поселения и перейти к мирной жизни. Чем же оскорбляет вас мирный договор?

— Я не хочу быть слугой русского царя, не хочу быть рабом! — твёрдо, с угрозой воскликнул Ахмад. — По какому праву царь забирает наши земли? Ответь, мудрый хаджи Расул. — Он требовательно посмотрел на старца.

— По праву сильного, Ахмад. Поэтому русские и предлагают мирный договор. Но это пока. Да, мы сопротивляемся, даём отпор, но силы неравны. Мы слабеем из года в год, а русские как были сильны, так и остались. И если сейчас они предлагают нам мир как достойному противнику, то через несколько лет они просто раздавят нас. Так называемые наши друзья найдут новых глупцов, которые своими жизнями будут делать их жизнь спокойной и сытой. Если вы думаете, что делаете великое дело, то вы глубоко ошибаетесь. Нас используют — так же, как и других наших братьев. И совсем не для нашего благополучия. Я не буду вас уговаривать и просить. Каждый из вас отвечает за жителей селений. Вы несёте ответственность за тех, кто доверился вам. Больше мне нечего сказать.

Старец умолк, закрыл глаза и отстранился от совета старейшин. Он ясно понял: его затея уговорить старейшин пойти на мирный договор с русскими провалилась. И причин этому было множество.

Париж. Предместье Жен-Мар.

Александр Сергеевич Пушнов, он же штабс-капитан Струев Александр Сергеевич, сидел на очередном сборище эмигрантов-революционеров. В последнее время эти собрания стали чаще, осмысленнее и целенаправленнее. Обсуждался вопрос о помощи французским и немецким революционным сообществам различного толка, которые активно готовились к выступлениям народных масс. Как узнал Пушнов, тайно собиралось оружие и планировалось вооружённое противостояние с правящими домами Франции и Германии — а это уже было серьёзно.

Пушнов передал тревожное сообщение князю Иванову-Васильеву и предупредил княгиню Ливен о грядущих событиях, посоветовав ей обезопасить своё имущество во Франции и самой вернуться в Россию.

От горячих лозунгов и воззваний господа революционеры перешли к серьёзной подготовке попытки провести активные действия в Москве, Киеве и Малороссии. В Галицию, Венгрию и Прагу засылались эмиссары. Не остались без внимания Берлин и Вена. Готовилась грандиозная весна революций по всей Европе.

В конце ноября Бакунин пригласил Пушнова к себе для серьёзного разговора. В квартире Бакунина тот встретился с Ружским и Дятловым — боевиками правого крыла, ярыми сторонниками вооружённого свержения власти в России.

— Дорогой наш Александр Сергеевич, — как-то уж слишком доброжелательно начал встречу Бакунин, — мы приняли решение направить вас в Москву с особым поручением.

— Но, Михаил Александрович, я не могу и не готов возвращаться в Россию, тем более в Москву, — изобразил растерянность Пушнов.

— Александр Сергеевич, в отличие от нас вы не находитесь под пристальным наблюдением жандармов. Для них вы всего лишь вольнодумец, не представляющий опасности для государства. Поручение совсем простое. Вы перевезёте небольшой багаж, ничего запрещённого. Вас встретят в Москве.

— Право слово, господа, — нерешительно промямлил Пушнов, — если вы действительно не поручите мне везти ничего запрещённого…

— Только письма, несколько векселей Лионского банка и инструкции на словах. Я дам вам записи, которые нужно запомнить и передать тому, кто вас встретит. Если вы действительно разделяете наши взгляды, то сможете присоединиться к нашей борьбе. Я верю вам, Александр Сергеевич, и уверен в вашей порядочности.

— Но я хотел бы остаться и принять участие в планируемых выступлениях французских товарищей. Многие немецкие эмигранты уже уехали на родину.

— Александр Сергеевич, вы важны для нашей борьбы в России. Так что готовьтесь.

Пушнов стал готовиться к возвращению в Россию. Как порученец, он имел возможность выйти на действующую подпольную организацию революционеров в Москве. Необходимо вскрыть её и предотвратить планируемое революционное выступление.

«Земля и воля» — недавно организованное общество — начало быстро расширяться и приобретать форму серьёзной организации, что вызывало опасения у Пушнова. В Петербурге, скорее всего, не знают о ней в том объёме, который удалось узнать Пушнову за последний месяц. Его частично допустили к ядру организации.

Ружский был сторонником активных действий и был хорошо знаком жандармам, как и Дятлов. Если Ружский являлся идейным вдохновителем, то Дятлов — хорошим исполнителем. Поэтому, обдумав всё, Струев решил согласиться с Бакуниным и выполнить поручение товарищей.

Париж. Особняк на улице Сен-Флоринтен.

В старом особняке на улице Сен-Флорентен царил полумрак. Княгиня Дарья Христофоровна Ливен, некогда прозванная «дипломатической Сивиллой», сегодня казалась особенно бледной. Её салон — этот центр тайной дипломатии Европы — редко пустовал, но этот декабрьский вечер был особенным: у камина, в глубоком кресле напротив неё, сидел сам Франсуа Гизо, не только премьер-министр, но, как ему казалось, хозяин всей Франции.

— Вы сегодня мрачны, мой друг, — княгиня, чьё общение с ним давно стала не только любовной, но и политической исповедью, внимательно смотрела на Гизо. — Поговаривают, оппозиция устраивает целую кампанию этих… банкетов. И, кажется, они не намерены останавливаться.

Гизо, небрежно отмахнулся:

— Пусть едят, дорогая Доротея. Это всего лишь уловка, чтобы обойти закон о запрете публичных собраний. Они кричат о реформах, требуют расширения избирательного права, но это лишь пустые лозунги. «Обогащайтесь!» — вот мой совет французам. К чему им политика, когда торговля процветает?

— Но экономика трещит по швам, — тихо возразила княгиня. — Недовольство растёт, как снежный ком. Вчера мне писал Меттерних, он обеспокоен не меньше моего. Говорят о забастовках в Рубе, о голодных бунтах…

— И поэтому я здесь, — Гизо наклонился ближе к огню. — Король поддерживает меня. Мы запретим этот банкет в Париже, и оппозиция поймёт, что шутки кончились.

Ливен покачала головой. Она была одной из немногих, кто действительно знал цену словам. Ещё в Лондоне её прозвали «Сивиллой» за умение предвидеть ход истории, и сейчас её интуиция била тревогу.

— Вы запретите один банкет, завтра их будет двадцать, — сказала она, отставляя чашку с остывшим чаем. — В салонах только и говорят, что о республике. Ораторы вроде Ламартина набирают популярность. А вы, Франсуа, вместо того чтобы искать компромисс, закапываете голову в песок. Ваше упорство погубит и вас, и монархию.

— Республика? — Гизо усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень. — Дорогая моя, вы слишком драматизируете. Франция устала от революций. Она хочет порядка. К тому же, что может предложить оппозиция? Барро, Тьер? Они не осмелятся на бунт. Всё это закончится очередным скандалом в палате депутатов, не более.

— Вы так уверены? — голос княгини стал тише. — Забудьте о политике. Подумайте о людях. О голодных рабочих предместий. О крестьянах, разорённых налогами. Вы думаете, они будут слушать ваши лекции о «золотой середине»? Им нужен хлеб.

Гизо не ответил. В комнате повисла тяжёлая тишина. Впервые за долгое время он чувствовал себя неуверенно.

— Что же вы предлагаете? — наконец спросил он.

— Уступите, — коротко ответила Ливен. — Пока не поздно. Дайте реформы. Смените тон. Иначе, — она помедлила, подбирая слова, — иначе весной Париж взорвётся. Я видела, как это бывает.

Княгиня говорила о 1830 годе. Гизо тяжело вздохнул. Он знал, что эта женщина редко ошибалась. И всё же его разум, воспитанный на конституционных догмах, отказывался верить в неизбежность катастрофы.

— Хорошо, — сказал он наконец, поднимаясь. — Я подумаю об этом. Но прошу вас, не распространяйте панику. Король рассчитывает на меня.

— А я рассчитываю на ваш разум, Франсуа, — княгиня протянула ему руку для поцелуя. — Берегите себя. И, ради Бога, последите за календарём. Время работает против нас.

Гизо поцеловал её пальцы и вышел. Княгиня осталась одна. Она подошла к окну, глядя на редкие огни столицы. Она знала, что до февраля осталось меньше двух месяцев, и чувствовала: этот вечер может стать последним спокойным разговором в её салоне перед бурей, которая сметёт всё.

Князь Иванов-Васильев с его аналитическими выкладками и прогнозами в очередной раз оказался прав — не только в предстоящих событиях, но и в сроках. Сама княгиня, опытная интригантка, не могла не оценить князя и сдержанного удовлетворения брата по отношению к своему протеже. Дарья Христофоровна не сомневалась в том, что Александр готовит своего преемника, и она была согласна с его выбором.

Пора собираться и ехать в Россию. Человек князя Иванова-Васильева был с коротким визитом и посоветовал срочно покинуть Париж. Княгиня основательно позаботилась о своём имуществе в Париже и не стала испытывать судьбу: ей хватило 1830 года, когда город охватили смута и беспорядки.

Пушнов выехал из Парижа 2 декабря. Помимо подробных устных инструкций ему вручили три векселя по десять тысяч франков серебром. Сумма приличная, и откуда она взялась у революционеров? Пушнов осторожно навёл справки у Ружского, когда проходил инструктаж. Получив уклончивый ответ, он не стал настаивать.

Помимо денег в его багажном саквояже, в хорошо скрытом отсеке, лежали образцы прокламаций и воззваний, а также небольшие пособия по организации беспорядков. Александр скопировал их полностью.

Ехать пришлось с четырьмя попутчиками. На границе помимо пограничников присутствовали жандармы. Осмотр багажа провели тщательный и профессиональный. Пушнов сразу почувствовал напряжённость и усиление контроля над въездом на территорию империи. Не сразу, но опытный фельдфебель заподозрил неладное и доложил офицеру о своих подозрениях. По настоянию проверяющих пришлось дать согласие на вскрытие дна багажного баула, где и были обнаружены бумаги запрещённого характера.

Пушнова арестовали и провели в здание пограничного контроля. Допрос вёл молодой подпоручик жандармерии. Заполнив положенные графы, он задал основной вопрос:

— Господин Пушнов, вы знали о запрещённых бумагах, которые пытались провезти на территорию Российской империи?

— Да, знал, — спокойно ответил Пушнов. — Господин подпоручик, не будем затягивать ненужный разговор.

Пушнов достал лоскут ткани, на котором было написано, что предъявитель сего документа является сотрудником ГРУ и не подлежит досмотру, допросу и необоснованному задержанию. Печать и подпись генерал-лейтенанта князя Иванова-Васильева. Все жандармские подразделения были извещены о появлении таких сотрудников и должны были не препятствовать их деятельности, а при необходимости — оказать посильную помощь.

С интересом прочитав и рассмотрев предъявленный документ, подпоручик уставился на Пушнова.

«Видимо, первый раз сталкивается с подобным», — подумал Пушнов.

— У вас есть вопросы ко мне, господин подпоручик?

— Да, господин Пушнов. Что такое ГРУ? И где гарантия, что это подлинный документ?

— ГРУ — это Главное разведывательное управление. По второму вопросу: вы много видели таких документов?

— Не знаю о таком учреждении, — нахмурился подпоручик.

— А вам и не следует знать лишнего, тем более о ГРУ, — спокойно ответил Пушнов.

— Печать Главного жандармского управления Петербурга… — задумчиво проговорил подпоручик.

— Надеюсь, вы сделаете правильные выводы, подпоручик. Я спешу, и сведения, которые я должен доставить в Москву, не терпят отлагательств.

Ещё раз с подозрением посмотрев на Пушнова, подпоручик распорядился освободить задержанного и вернуть все вещи полностью, чем немало удивил своих подчинённых.

— Ваше благородие, может, зря вы отпустили этого бунтовщика? Как бы не прилетело вам? — с беспокойством спросил фельдфебель.

— Даже не знаю, что будет, — задумчиво ответил подпоручик, глядя на удаляющуюся дорожную карету.

— Выходит, бунтовщик бунтовщику рознь?

— Выходит так, Филимон Степаныч.

— Однако, ваше благородие, вы бумажку на всякий случай отпишите начальству, без подробностей. Оно так спокойней будет.

— Дело говоришь, — согласился подпоручик.

В начале января Пушнов добрался до Москвы и остановился в доходном доме купца Киреева. Всё, как договаривались с Ружским. Оставалось ждать получателя. Его внесли в домовую книгу и поставили на учёт. Учёт и наблюдение за постояльцами осуществлял дворник — первое и основное звено полицейского контроля за прибывающими в Москву гостями.

Через три дня к нему заявился молодой господин лет тридцати, по виду — преуспевающий делец, но не купеческого сословия.

— Здравствуйте, сударь. Проскурин Герман Антонович, — представился гость.

— Пушнов Александр Сергеевич. Чем обязан?

— Очень рад знакомству. Мы ждали вас в феврале, а тут такая неожиданность. Как здоровье Валерьяна Сергеевича?

Фраза «мы ждали вас в феврале» служила паролем.

— Всё хорошо, чего и вам желаю, — ответ на пароль.

— Здравствуй, товарищ. Переживали за тебя. Контроль и досмотр на границе усилился. Обходные пути прикрыты, стало опасно пользоваться ими. Несколько человек арестованы. Груз в порядке?

— Да, всё при мне.

— Замечательно. Займёмся приёмкой груза. Признаться, заждались.

Пушнов передал векселя и бумаги. Сел за стол и стал записывать устные сведения — всё было в иносказательном виде, но при необходимости можно было догадаться, о чём идёт речь. Закончив с передачей, гость спросил:

— Твои планы на будущее? Ты с нами или у тебя свои?

— К большому сожалению, работать с вами нет возможности: куча дел в Москве и Петербурге.

— Понимаю. Когда отправляешься обратно?

— Пока трудно сказать, даже приблизительно.

— Что ж, благодарю тебя за помощь, товарищ. Забрав груз, гость удалился.

Радостный Проскурин вышел на улицу и быстро двинулся в сторону центра, не заметив, как за ним неприметной тенью последовал невзрачный господин неопределённого возраста.

За два дня до встречи с Проскуриным.

Написав короткую записку, Пушнов вызвал дворника к себе.

— Вот что, любезный. Срочно доставь эту записку в жандармское управление и передай в отделение политического сыска, начальнику. Дождись ответа. Скажи — дело государственной важности. Ты понял меня?

— Да, ваше благородие. Исполню всё в точности.

— Держи, тебе за труды. — Пушнов дал рубль банковским билетом.

— Не нужно, ваше благородие, по службе поручение, — стал отнекиваться дворник.

— Бери, не тушуйся, уж больно дело срочное.

Вечером вернулся дворник и передал ответную записку, в которой был указан адрес и время встречи.

Поинтересовавшись адресом у дворника, Пушнов прибыл на встречу. В квартире его встретил жандарм в форме штаб-ротмистра.

— Здравствуйте, господин… — спросил жандарм.

— Пушнов Александр Сергеевич.

— Вы просили о встрече, я слушаю вас.

Пушнов достал свой документ и протянул его жандарму. Как и подпоручик на границе, штаб-ротмистр тоже впервые видел подобное. После тщательного прочтения он с изменившимся лицом посмотрел на Пушнова уже совсем по-другому.

— Я прибыл в Москву из Парижа с поручением от руководителей революционной организации «Земля и воля», прошу заметить, штаб-ротмистр, — от руководителей боевого крыла. Вот образцы воззваний и прокламаций, а также пособий по организации беспорядков. Вот записи текстов, которые я должен был передать устно, и векселя в кредитный банк на тридцать тысяч рублей серебром. Со мной должны связаться — их представитель в Москве. Когда точно — не знаю. Примите к сведению: готовится нечто очень серьёзное. Будьте максимально аккуратны при разработке этой группы. Вы не представляете, чего нам стоило внедриться к ним и добыть эти сведения.

Я ещё побуду некоторое время в Москве. Как только вы разработаете группу, если я буду в городе, меня следует арестовать вместе со всеми, а после отправить в Петербург. Слежку за мной установите тонко, но так, чтобы её заметили со стороны. Наверняка меня будут отслеживать товарищи. Как только они заметят слежку, возможно, переведут меня в нелегалы и определят на постой к себе. Помните, штаб-ротмистр: работайте аккуратно, постарайтесь не подставить меня. Иначе годы работы пойдут насмарку, а меня просто зачистят.

Пушнов нагнал тумана и жути — всё как учил командир.

Штаб-ротмистр проникся его словами и пообещал доложить начальству, а также проявить максимум оперативности и осторожности.

Московский жандармский дивизион

Начальник 1-го отделения полковник Жарков Илья Петрович с интересом слушал доклад штаб-ротмистра.

— Он предоставил документ, подтверждающий его полномочия?

— Так точно. Я впервые видел сей документ. Но он соответствует описанию.

— ГРУ, — задумчиво произнёс полковник, изучая документы, предоставленные неизвестным агентом неизвестного ГРУ. — Даже расшифровка иносказательного текста. Надо признаться, сделана большая работа. А это номера банковских векселей. Что же, нам практически на блюдце преподнесли товарищей из «Земли и воли», как я понимаю, боевиков. Осталось не оплошать нам. Борис Архипович? — обратился Жарков к подполковнику, присутствующему при докладе ротмистра. — Возьмите под свой личный контроль и проследите за выполнением просьб агента.

Московские жандармы сработали очень грамотно и оперативно. Ровно через неделю Пушнова арестовали и поместили в камеру тюрьмы жандармского дивизиона. В камере на четыре человека уже находилось двое; одним из них был Проскурин. Пушнов сделал вид, что не знаком с ним.

Поздно ночью Проскурин присел рядом и тихим шёпотом стал делиться с Пушновым:

— Нас накрыли вчера одновременно, почти всё руководство группы. Это Свайников, нас обоих взяли на конспиративной квартире. Сколько из нас арестовали — мы не знаем. Среди нас оказался провокатор. На допросе всё отрицай. О тебе знал только я. Даже если докажут, что ты общался со мной, в крайнем случае скажешь, что передал письма. Кто я, ты не знаешь. Дальше сам. На тебя у них, скорее всего, ничего нет. Или старые грешки имеются?

— Не без этого. Ладно, сам разберусь, не впервой, — вздохнул Александр.

Рано утром Пушнова вызвали на допрос.

В допросной его ожидал штаб-ротмистр Котов. По его виду было заметно, что последние сутки дались ему непросто.

— Доброе утро, Александр Сергеевич. Прошу вас, присаживайтесь. Угощайтесь без стеснения. — Котов указал на чай, бутерброды, бублики и пряники. — Простите за неудобство, вас переведут в одиночную камеру. Пару дней — и отправитесь в Петербург. Всё, как вы просили. Максимально правдоподобно.

— Расскажите, как всё прошло, — спросил Пушнов с набитым ртом. Бублики были чудесными, ещё тёплыми.

— Всё прошло по плану. Четыре дня плотной слежки — и разом накрыли пять адресов. В первой волне арестовали семь человек, во второй нашли товарища послабее, разработали, и в результате — ещё пять человек. Нашли тайник с оружием. В основном охотничьи ружья, пистолеты. Приличное количество — больше двухсот единиц. Ещё планировали закупить ружья и боеприпасы. Они имели выход на типографию Родмана и оплатили часть заказа на листовки с воззваниями и прокламациями. Готовились серьёзно и основательно. Небольшая часть по объективным причинам смогла избежать ареста, но уверяю вас: мы их найдём. Начальник дивизиона просил передать вам огромную благодарность за сведения, добытые вами. Ваш вклад неоценим. Он просил узнать у вас: можем ли мы передать вашему руководству благодарность на ваше нынешнее имя, или у вас есть псевдоним?

— Не стоит затруднять себя. Всё равно я буду докладывать своему начальству, и, поверьте, не обделю себя хвалебными эпитетами.

Ротмистр от души рассмеялся.

— Вы ешьте, Александр Сергеевич. В камере вам дадут тёплое одеяло и вещи. Знаете ли, обогрев у нас очень слабый.

— Спасибо, но в начале поместите меня в камеру с моими товарищами на час. Возьму пару бубликов и пряников.

— Да пожалуйста. Дежурный, увести арестованного!

Пушнов вернулся в камеру.

— Ну как ты? — с тревогой спросил Проскурин.

— Да никак. С вами мой арест не связан. Вычислили меня по моим старым грехам. Думал, позабыли про меня. Нет, помнят. Ничего особого предъявить мне не могут, днями этапируют в Петербург, там видно будет. Вот держи, угощайся.

— Ого, бублики, свежие. С чего такая милость?

— Следователь задабривал. Я же дворянин, хоть и худородный.

— Вот всё мозгуем, кто нас предал, — задумчиво сказал Проскурин. — А мы ведь практически были готовы к выступлению.

— Даже не знаю, что сказать. Я не в курсе ваших дел, представления не имею, кого с чем связать, — вздохнул Пушнов. — Надеюсь, смогу отвертеться. По прошлым делам ничего серьёзного.

Дверь со скрипом открылась:

— Пушнов, с вещами на выход!

Утром следующего дня Пушнова посадили в арестантскую карету и вывезли за город, где на одной из станций он пересел в обычную почтовую карету со всем своим небольшим багажом. По прибытии в Гурово он доложил генералу Леднёву, который замещал князя Иванова-Васильева.

— Здравия желаю, ваше превосходительство.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич. Рад вашему благополучному прибытию!

— Благодарю, Алексей Дмитриевич. Всё прошло по плану. Незапланированная поездка в Москву позволила московской жандармерии выявить и арестовать руководство боевой группы «Земли и воли».

— Прекрасно. Благодарю вас, Александр Сергеевич, за хорошо проделанную работу. Князь по достоинству оценит ваши труды. А сейчас вам предстоит самое важное. Жду от вас подробный доклад о всей вашей работе, а также встреча с начальником аналитического центра графом Васильевым.

Пушнов с усилием подавил в себе желание облачиться в мундир с погонами штаб-капитана и наградами. Понимая опрометчивость подобного поступка, он надел скромное платье небогатого безземельного дворянина.

Аналитический центр располагался в неприметном особняке на Второй линии. Неподалёку находился полицейский пост. Внутри здания дежурил жандармский чин. Внимательно осмотрев посетителя и проверив разовый пропуск, он кивнул:

— Второй этаж, направо.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — негромко поздоровался Пушнов.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич. С нетерпением ждал вас, — приветливо улыбнулся старый граф. — Хочется узнать новости из первых рук. Прошу вас, присаживайтесь.

Пушнов удобно расположился в кресле. Разговор с графом продлился до позднего вечера с перерывом на ужин. Граф был дотошен и основателен, постоянно переспрашивал и уточнял. После ужина к ним присоединился заместитель графа — Валерий Ильич Седов. В новом составе Пушнову пришлось отвечать на вопросы уже двоих. Только к десяти часам вечера его отпустили — изрядно утомлённого и выжатого как лимон.

Моё состояние улучшилось настолько, что иногда приходилось изображать слабость и быструю утомляемость. Я отказался от услуг бригадного доктора и обходился помощью Аслана, который был моим спасителем. Его ничего не удивляло, что связано со мной. Необходимо было закончить все формальности, связанные с формированием Горского туземного полка. Я подготовил приказы по организации и назначению командиром полка войскового старшины Лермонтова Михаила Юрьевича с наделением его соответствующими полномочиями. Среди горцев был брошен клич о добровольном принятии в полк всех желающих, подходящих по возрасту — от двадцати до сорока лет — и годных по состоянию здоровья. Принимались независимо от вероисповедания и принадлежности к общинам. Жалование, снаряжение и вооружение — за счёт казны. Срок службы — два года, принятие присяги на верность было обязательным условием. Сотни должны были формироваться в Пятигорске, Назрани, Грозной и Кизляре. Проект был подготовлен. Оставалось согласовать его с командующим Кавказского корпуса. Первоначально приказ исходил от моего имени. Моих полномочий вполне хватало — по крайней мере, в них не было подобных ограничений. Я готовился к выезду в Тифлис на встречу с князем Воронцовым.

Зелимхан Дакаев вместе со своим верным другом Баширом подъехал к крепости Пластуновка, где находился князь Длинные Руки и где, по его словам, проживал вполне живой шайтан Иван. Зелимхан никак не мог поверить, что шайтан жив, потому что лично видел смерть и тело убитого шайтана Ивана. Особенно его оскорбили слова князя Длинные Руки, что он лгун и трус. Этого Зелимхан не мог перенести. Его ославили на весь аул — и не только. По всей Малой Чечне и уже по всему Кавказу разнеслась молва, что Зелимхан — хвастун и трус. Этот русский смог нанести оскорбление, которое смывается только кровью. И если он думал, что Зелимхан испугается приехать в крепость, то он сильно ошибался. Даже если его убьют, он всё равно прежде успеет зарезать этого наглого русского князя. Что будет потом — его не волновало. Только хмурый старый друг Башир поначалу пытался отговорить Зелимхана от такой глупой затеи, но, видя непреклонность своего друга, не оставил его и отправился с ним на верную гибель.

Они остановились перед постом у ворот.

— Эй, салдат, пазави свой начальник, кназь Длинный Рука. Скажи ему, что приехал Зелимхан Дакаев и хочет пагаварить с ним.

Часовой опешил от такой простоты горца и, придя в себя, серьёзно спросил:

— Зелимхан, может, тебе сразу государя императора позвать? Чего уж там, раз приехал.

Горец шутку не понял.

— Царь не надо, кназь зови.

Второй пластун еле сдерживался от смеха.

Заметив, что над ним смеются, Зелимхан схватился за шашку.

Пластун ловко перекинул ружьё и направил дуло на Зелимхана.

— Не балуй, махом пристрелю.

— Салдат… — выехал вперёд Башир. — Иди скажи начальник, Зелимхан Дакаев приехал. Начальник сам его звал в гости.

— Сёма, иди доложи командиру, — сказал урядник, не спуская глаз с незваных гостей.

Князь Андрей находился в штабе бригады с Михаилом. В штаб вошёл дежурный.

— Командир, там два горца приехали. Сказали, что какой-то Зелимхан по твоему приглашению. Впустить или в шею гнать? Уж больно борзый.

— Да ты что? Зелимхан, говоришь? Пригласи. И вежливо. Это тот самый, Миша, что нашего командира убил? Не думал, что сработает на слабо. Ладно, посмотрим, что за герой.

В комнату вошли двое горцев, от них повеяло ноябрьским холодом.

— Ассалам алейкум, — холодно поздоровался тот, что повыше. Лет тридцати, с усами и ухоженной бородой. Голова гордо приподнята — горный орёл, да и только.

— Я Зелимхан Дакаев. Где князь Длинный рука, который назвал мэня трусом? Я пришёл. Если не боишься, встань и посмотри в глаза свой смерть. Это я твою голову резать буду! — ярился Зелимхан.

— Ваалейкум ассалам, Зелимхан. Ты успокойся. Я — князь Длинные руки. Проходи, присаживайся. Сначала поговорим как взрослые мужчины, а потом решим, кто кому голову резать будет.

Зелимхан немного смутился от ответа князя.

— Нет. Сначала покажи живого шайтана Ивана, потом говорить будем. Ты говорил в аул, что он живой. Покажи, если говоришь правду. Я хочу сам смотреть.

— А если шайтан жив, что тогда, Зелимхан?

Зелимхан окончательно растерялся.

— Что будем делать тогда, Зелимхан?

«Вот он значит какой, Зелимхан Дакаев. Смел. Слишком смел. Или глуп? Нет, глупые так долго не живут. Значит — вера в себя или судьба за спиной стоит.» — думал Андрей глядя на Зелимхан.

— Ты гость в моём доме, Зелимхан, — медленно проговорил князь, отходя от стола и садясь на табурет. Жестом указал горцам на лавку у стены. — В горах, говорят, даже кровник не трогает того, кто переступил порог с миром. Или я не так понял ваши обычаи?

Зелимхан не сел. Стоял, расправив плечи. Шашка — старая, с почерневшей рукоятью, доставшаяся от отца — сама тянула его руку. Но он сдержался.

«Хитрый дьявол. Говорит о наших обычаях. Откуда ему знать? Всё врёт. Но… в его словах есть правда. Если я ударю сейчас — все скажут: Зелимхан зарезал человека, который не взял в руки оружие. Нет. Не так я хочу. Он должен взять саблю. Должен стоять против меня как мужчина.»

— Твои слова — мьёд, кназь, — ответил Зелимхан, чуть склонив голову. — Но под мьёдом часто прачут яд. Я нэ саду, пока не увижу шайтан Ивана. Ты обещал. Все в горах знают: если кназь Длинная рука дал слово — он держит его. Или слухи врут?

Теперь Зелимхан взял на слабо Андрея.

— Хорошо, Зелимхан. Пойдём в нашу усадьбу. Шайтан Иван после ранения и находится там. Приглашаю тебя как гостя, хотя бы на время, а там видно будет. Михаил распорядись чтобы предупредили командира, что гости у нас, а то застанем в неглиже, оконфузимся.

Всей группой они проехали к усадьбе и соскочив с лошадей, направились к дому. У входа их встретила охрана князя.

— Это с нами, гости, — коротко бросил Андрей.

Зелимхан вошёл в просторную комнату и застыл на месте, лицо его побледнело.

— Живой. Вот он. Не призрак. Не дух. А лицо… спокойное. Слишком спокойное для того, кто видел смерть. Или он и есть сама смерть?

За его спиной верный Аслан.

— Ты хотел видеть шайтан Ивана, вот он пред тобой. Не верит мне на слово, Пётр Алексеевич, потребовал доказательства.

Теперь мы можем поговорить?

Зелимхан молчал. Грудь его ходила ходуном. Он не знал что делать.

Башир всё это время стоявший за спиной Зелимхана кашлянул в кулак.

— Зелимхан, — сказал он негромко, на своём языке, так, чтобы поняли только свои. — Князь не врёт. Он предлагает разговор. В горах разговор — тоже оружие. Послушай сначала, а потом реши. Нож всегда при тебе.

— Хорошо, можем говорить. Я слушаю тебя.

— С начала давай поужинаем. Гостя нужно накормить, а потом разговоры разговаривать. — Усмехнулся Андрей.

Стол быстро накрыли. Тушённое мясо с овощами и картофелем. Просто отварная баранина с острым соусом. Лепёшки, солёности. Все ели умеренно, кроме Башира, который уплетал от всей души не смотря ни на кого. После подали чай со сладостями. Когда ужин закончился Зелимхан, спросил.

— О чем ты хотел говорить кназь?

— Как думаешь дальше жить, Зелимхан? — неожиданно спросил я у нашего гостя.

Он хмуро посмотрел на меня. Взгляд — колючий, как тёрн в горах.

— Воевать дальше с вами, шайтан Иван! — бросил он резко, сквозь зубы.

— Ты мстишь за свою поруганную и убитую сестру и убитого младшего брата?

— Это не твоё дело, шайтан!!! — буквально выкрикнул Зелимхан, вскочив на ноги. Следом поднялся и Башир — молча, но весь подобравшись, словно пружина. Ярость переполняла Зелимхана, искажая лицо.

Я остался спокоен — ни один мускул не дрогнул на моём лице. Такие вспышки я видел десятки раз. Лучшее оружие против гнева — ледяное терпение.

— Тебе сказали, что это сделали русские? — продолжил я ровно. — Это неправда. Их убили наёмники — башибузуки. Твои братья по оружию.

— Ты врёшь… — закричал Зелимхан, но в голосе уже появилась хрипотца сомнения. — Ты врёшь, чтобы защитить своих!

— Нет, Зелимхан. Это правда. Мне рассказал хаджи Расул.

Зелимхан замолк. Сверлил меня взглядом — таким, каким в горах меряются силой перед схваткой. Но не бросался. Что-то его держало. Или кто-то.

— Почему тогда он не сказал это мне? — спросил он глухо.

— Он не успел. Сам только недавно узнал. Ему рассказал человек, который видел всё своими глазами.

Зелимхан тяжело опустился на стул, уставился в пол, пытаясь осмыслить услышанное. Глаза покраснели. Желваки ходили ходуном.

«Всё, во что я верил… вся кровь, которую я пролил… за кого? За тех, кто убил мою семью? Аллах, за что ты дал мне это знать так поздно?»

— Шайтан, — наконец выдохнул он, не поднимая головы. — Хаджи Расул рассказал тебе сам?

— Да. За день до моего отъезда. И добавил, что это правда.

Тот разговор действительно случился — вечером, когда мы сидели у очага и говорили обо всём. Тогда хаджи Расул, мудрый старец с седой бородой и глазами, видевшими слишком много, вдруг замолчал на полуслове, а потом тихо, с горечью произнёс:

— Бедный мальчик. Всё это время он мстил и убивал не тех, кто принёс горе в его семью.

Я тогда не сразу поверил. Заставил рассказать подробности. Расул не назвал имени свидетеля.

Зелимхан продолжал молчать. Только мучительная гримаса пыталась исказить его лицо — верный знак, что внутри него рушились все прежние стены.

— Я поеду к хаджи Расулу, — сказал он наконец, поднимая голову. Глаза — сухие, красные, но в них уже не было ярости. Одна тяжесть. — И горе тебе, шайтан Иван, если ты обманул меня.

— Я никогда никого не обманываю, — ответил я жёстко, вставая с места. — И отвечаю за свои слова. Запомни это, Зелимхан: в следующий раз я буду считать подобные слова за оскорбление. Ты запомнил?

Зелимхан с удивлением посмотрел на меня. Видимо, не ожидал такой отповеди от «шайтана».

— Лучше тебе поверить этим словам, — усмехнулся князь Андрей со своего места, наблюдавший за сценой с неизменной полуулыбкой.

— Я вот что предлагаю тебе, Зелимхан, — неожиданно вступил в разговор Михаил, до этого молча стоявший у окна.

Он шагнул вперёд. Прямой, подтянутый — и в этом простом движении вдруг проступил не просто боевой офицер, а командир.

— Я назначен командиром Горского туземного полка. Предлагаю тебе должность сотника чеченской сотни. Чин сотника, жалованье, полное казённое снаряжение. Если у тебя есть дети — поможем устроить в кадетский корпус.

Зелимхан ошалело моргнул. Такая быстрая смена разговора — от крови и мести к погонам и жалованью — сбила его с толку.

— Что? — переспросил он. — В слуги к царю? Присягу давать?

— Да. Присягу на верность. Поклянёшься на Коране в присутствии полкового муллы.

Зелимхан переглянулся с Баширом. Тот едва заметно пожал плечами — мол, решай сам, я с тобой.

— Служить будете с учётом ваших общинных норм и традиций, — продолжал Михаил, напирая на растерявшихся горцев. — Вероисповедания никто не отнимет. Но с соблюдением общей дисциплины — и в строю, и в бою.

«Хорошо давит, — подумал я, наблюдая за Мишей. — Не растерялся. Молодец. Настоящий командир получается.»

Зелимхан провёл рукой по лицу — жест усталого человека, который пытается собрать мысли в кучу.

— Я хочу думать, — сказал он тихо. — Хорошо думать. Это не котёл с каурмой, его на скорую руку не сваришь.

— Конечно, Зелимхан, — кивнул Михаил. — Сбор будет в начале весны. Но учти: мест на всех не хватит. Сотня — это сотня, не больше.

Зелимхан вдруг поднял голову. В глазах мелькнул знакомый огонь — не ярость, нет. Азарт. Упрямство горца.

— Я могу ещё привести своих людей?

— Пожалуйста, — ответил Михаил, чуть прищурившись. — Только если они согласны с требованиями для поступления на службу. И если ты за них поручишься головой.

Зелимхан кивнул. Один раз — медленно, веско.

— Я подумаю, — повторил он. — А потом скажу. При людях. Чтобы все слышали.

— Справедливо, — согласился князь Андрей, поднимаясь из-за стола.

Зелимхан усмехнулся — первый раз за весь вечер. Криво, через силу, но всё же усмехнулся.

— В горах говорят: сытый воин — злой воин. Сытый лучше дерётся.

— Вот и проверим, — бросил Михаил, хлопнув его по плечу. — Пошли, сотник. Или пока ещё гость?

— Пока гость, — ответил Зелимхан. Но в голосе уже не было прежней жесткости. Появилось что-то новое — то, что в горах называют «нах». Чувство собственного достоинства, которое не сломить ни пулей, ни лестью.

Мы вышли на двор, в ноябрьскую темень. Михаил распорядился определить гостей на ночлег.

Мир? Перемирие? Или просто долгая передышка перед новой битвой — но уже бок о бок?

Время покажет.

Ужин в Букингемском дворце у королевы Англии Виктории имел для Констанции, княгини Оболенской, неожиданные последствия. Виктория, наслушавшись рассказов Констанции о чуде преображения, недолго думая пригласила её в гости с проживанием во дворце, чем поставила Констанцию в затруднительное положение.

— Констанция, я не просто настаиваю — я повелеваю. Вы переедете во дворец и будете находиться рядом со мной всё время моего лечения. — Виктория говорила тоном, не допускающим и тени сомнения. — Я королева, и моя воля — закон для моих подданных.

— Ваше величество, я не являюсь вашей подданной. — Деликатно уточнила Констанция.

— Не перечьте мне, княгиня, — произнесла Виктория, но в голосе уже не было прежней уверенности. Она осознала, что перегнула палку, и смягчила тон. — Я прошу вас, Констанция, пойти мне навстречу. И учтите: вас просит королева Великобритании.

В этих словах было всё — и гордость, и упрямство, и странная, почти детская надежда.

Констанция улыбнулась. Наступил момент — она поняла, что вольна диктовать свои условия.

— Хорошо, ваше величество. Но с одним условием, — сказала она.

— И какое же? — Виктория прищурилась с любопытством.

— Вы дадите мне слово, что будете в точности выполнять мои рекомендации. Ибо в противном случае я не берусь гарантировать положительный результат. И как только вы скажете «нет», я тотчас покину дворец. Согласны?

Виктория удивлённо подняла бровь. Так с ней не разговаривал никто. Даже премьер-министр.

«Дерзкая. Но честная. В ней есть стержень — такими я восхищаюсь. Пожалуй, я не ошиблась в своём выборе.»

— Альберт, Георг, — обернулась она к мужчинам. — Вы будете свидетелями наших договорённостей.

— Конечно, дорогая, — оживился принц Альберт, до того молча сидевший за столиком в стороне. В его глазах мелькнула едва заметная усмешка — он редко видел жену в положении просящей.

— Непременно, сестра, — кивнул герцог Георг, а затем не удержался: — Надеюсь, мне будет дозволено посещать вас?

— Конечно, Георг, но не чаще двух раз в неделю. — Усмехнулась Виктория, заметив кислую физиономию брата.

Георг вздохнул, но спорить не стал. Знал нрав сестры.

— Итак, Констанция, — королева вновь повернулась к княгине, и в голосе её зазвучали привычные командные нотки. — Жду вас в пятницу. Мне просто не терпится приступить к лечению.

— Я буду в пятницу, ваше величество, — поклонилась Констанция. — С вашего позволения, начну готовиться к отъезду.

— Да, да, ступайте, — Виктория уже смотрела куда-то в сторону, обдумывая что-то своё. — Альберт, распорядись приготовить для княгини лучшие покои. Те, что с видом на сад. И пусть приставят к ней отдельную горничную.

— Всё будет исполнено, моя дорогая, — кивнул Альберт.

Констанция вышла из гостиной. И только тогда, оставшись одна в длинной дворцовой галерее, позволила себе выдохнуть.

«Что ж, Констанция, — подумала она, прижав руку к груди, где колотилось сердце, — ты только что заключила договор с самой королевой Великобритании. И проигрывать тебе никак нельзя.»

Она прислонилась к холодной мраморной стене. Пальцы дрожали — то ли от волнения, то ли от осознания того, что только что произошло.

Констанция постаралась успокоиться, заставила себя дышать ровно.

Все наработки, которые они разрабатывали с князем Ивановым– Васильевым, сработали. Но как-то уж слишком стремительно события стали опережать график задуманных поступков и ходов. То, что планировалось на месяцы, свершилось за один вечер. Констанция буквально ворвалась в окружение королевы. И не просто в окружение — а вплотную, став её практически наперсницей.

«Слишком быстро. Слишком легко. В этом и кроется опасность.»

Теперь главное было — не совершить ошибки, которые оттолкнут королеву. Один неверный шаг, одно лишнее слово — и всё рухнет. А там, когда падает фаворит, ему не дадут подняться.

Констанция прекрасно понимала: теперь её положение стало смертельно опасным. Следовало быть постоянно начеку, чтобы не попасть под подлую интригу двора. Пощады не будет. Её задавят, растопчут без жалости, как только почувствуют слабину. Придворные — как стая голодных псов: достаточно запаха крови, и они разорвут даже своего.

Она сделала несколько шагов по галерее. Тишина давила. Портреты прежних королей и королев смотрели на неё с высоких стен — холодно, оценивающе, словно спрашивали:

— А долго ли ты протянешь, голубушка?

— От ожидания долгого пути к трону королевы… — подумала Констанция. А затем поправила себя: — Нет. Не ожидания. Судьба взяла меня за руку и сама привела туда, куда я планировала попасть. Но зачем? И какой ценой?

Мысль о князе Иванове — Васильеве обожгла холодом.

Она вдруг отчётливо осознала: он предусмотрел и предвидел практически все события и возможные варианты. Все. Даже те, о которых она сама не догадывалась. Он словно разыграл шахматную партию — на много ходов вперёд. И она в этой партии — не игрок, а фигура. Самая важная, самая близкая к королеве, но всё же фигура.

По спине пробежали мурашки. Констанция вздрогнула, плотнее запахнула шаль.

«Кто же ты на самом деле, князь? — пронеслось в голове. — Провидец? Гений? Или тот, кто играет судьбами, даже не спрашивая нашего согласия?»

Она оглянулась. Галерея тянулась в обе стороны — бесконечная, как её собственное будущее. Где-то в конце коридора мерцал огонёк свечи. Дежурный лакей ждал, чтобы проводить её к выходу.

Констанция расправила плечи, подняла голову.

— Довольно страхов. Я не для того шла к этому, чтобы сейчас дрожать как осиновый лист. Я буду играть. И я выиграю. А князь… пусть смотрит со стороны. Моя партия — только моя.

Она шагнула вперёд. Твёрдо. Чеканно. Так, как и подобает женщине, которая только что бросила вызов не только британскому двору, но и собственной судьбе.

Разговор с Майлоком не задался с самого начала — как только Констанция сообщила ему, что по приказу королевы она некоторое время будет жить в Букингемском дворце. Сначала он опешил от такого известия, а потом, с лицом заправского трагика, объявил, что не сможет прожить без неё и дня.

— Майлок, не будь капризным ребёнком, — мягко, но твёрдо сказала Констанция. — Ты прекрасно понимаешь: просьба королевы — это приказ. Не выполнить его — значит попасть в немилость её величества. И если для меня это мало что значит, то для тебя и твоего семейства чревато многими неприятностями. Думаю, это не обрадует твоего отца. Я просто уеду — и забуду об этом, как только сяду на корабль. В первую очередь я думаю о тебе.

Майлок задумался. Осмыслил сказанное — и немного успокоился.

— Я должен посоветоваться с отцом, — сказал он после паузы. — Констанция, ты же понимаешь, что возбудила и настроила против себя чуть ли не весь свет Лондона?

— Ну, не весь же свет, — улыбнулась Констанция. — Ты ведь не против меня. И Эвелин, думаю, не стала относиться ко мне хуже.

Майлок вздохнул, но спорить не стал. Поцеловал ей руку и вышел.

Как только за ним закрылась дверь, Констанция вызвала свою горничную Арину.

Она была взята в услужение по настоянию князя. Среднего роста, не красавица, но умная и сообразительная — с лица воду не пить, а с изнанки золото. Арина превосходно владела массажем и другими секретами народной медицины. Прекрасно знала весь курс процедур и методов лечения, которые применялись в элитном санатории в Голубовке — в разработке некоторых она и сама принимала участие. Знала меню лечебного курса и многое другое.

Констанция подозревала, что знает об Арине лишь малую часть её талантов. За то время, что они были вместе, княгиня искренне привязалась к своей служанке и полностью доверяла ей.

— Арина, — вздохнула Констанция, опускаясь в кресло. — Нам предстоит жить в королевском дворце и сделать из королевы красавицу. Думаю, будет очень непросто.

— Раз надо, значит, сделаем, — уверенно заявила Арина. — Вы не переживайте, Констанция Борисовна. Не таких ломали.

Констанция подняла бровь.

— Это с виду они короли да королевны, — продолжала Арина, сверкнув глазами. — А как разденутся да попадут ко мне в руки — так и становятся простыми смертными. И уж тут моя воля: плакать им или наслаждаться.

Констанция не выдержала — рассмеялась. От души, впервые за этот долгий, напряжённый день. Такой простой подход к её надуманной проблеме вдруг показался ей самым разумным на свете.

— А ещё, — продолжила свой монолог Арина, — как говаривал наш князюшка: делай, что тебе положено, со всем старанием, а там — как сложится.

Она стояла посреди комнаты, полная уверенности в своей правоте. И Констанция вдруг почувствовала, что страх отступает.

«С такой служанкой, — подумала она, — и в аду не пропадёшь. А уж в Букингемском дворце — тем более.»

— Что ж, Арина, — сказала княгиня, поднимаясь. — Собирай вещи. В пятницу нас ждёт королева.

— Уже собрала, — усмехнулась Арина, кивнув на стоящий в углу саквояж и три приличных кожаных баула. — Я всегда наготове.

Констанция покачала головой и снова улыбнулась.

«Князь, князь…? Даже служанку мне такую подобрал — на все руки от скуки. Интересно, что скрывает Арина, чего не знаю я?»

Но спрашивать не стала. Знала: скажет сама, когда придёт время.

В Константинополе сильно похолодало. С моря дул пронизывающий ветер, и даже привычные к такой погоде местные жители кутались в тёплые бурнусы и халаты.

Анвар прибыл с единственной целью — передать английскому агенту сумму, равную десяти тысячам рублей, в той валюте, которую тот попросит. Встреча состоялась в последний четверг месяца, в знакомой маленькой кофейне.

— Здравствуйте, уважаемый! — вежливо поздоровался Анвар, присаживаясь напротив. — Я вижу, вы чем-то огорчены? — заметил он нахмуренное лицо агента.

— Да, — нехотя ответил тот. — Кое-какие неприятности по службе.

— Мне поручено передать вам сумму в тысячу фунтов, — тихо сказал Анвар, оглянувшись по сторонам. — В валюте, которая вас устроит.

Агент заметно оживился. Глаза его, ещё минуту назад потухшие, вновь загорелись деловым блеском.

— Я бы хотел получить в фунтах, — сказал он. — Золотом.

— Хорошо. Завтра в полдень я подъеду к кофейне и передам вам посылку.

Анвар кивнул и бесшумно исчез так же внезапно, как и появился.

Флетчер — а это был именно он — в приподнятом настроении вернулся к себе. Сумма вознаграждения оказалась приличной. Даже более чем.

Он сидел за столиком потягивая кофе. Независимо от его желания мысли сами собой перенеслись к подсчётам — сколько скопилось на разных счетах в разных банках.

«Так… четырнадцать тысяч фунтов стерлингов, если учесть те, что лежат в банке Англии, — прикинул он. — А с сегодняшними… того гляди, и все пятнадцать набежит.»

Такая сумма приятно грела душу. Значит, не напрасны годы лишений и опасностей, проведённых в колониях и заморских странах. Оставалось окончательно решить вопрос с отставкой. Но для этого нужно было пережить ещё один неприятный разговор.

Досада охватила Флетчера, когда его экипаж подъехал к английскому посольству. Предстоящая беседа с послом не сулила ничего хорошего.

Новый посол приехал в Константинополь с одной целью — сделать быструю карьеру. И тут, как назло, такая неудача: провал операции на границе. Флетчер прекрасно понимал, что его сделают крайним. Впрочем, он не боялся оргвыводов — человек опытный, он был готов к любому повороту событий.

Как и ожидалось, посол начал разговор с обвинений.

— Полковник, — заговорил он ледяным тоном, — вы не представляете, в какое неловкое положение поставили меня ваши… скажем так, просчёты. Операция провалена. Деньги потрачены. И немалые, замечу.

Посол не преминул указать на значительные суммы, выделенные на подкуп, вознаграждение наёмников и прочие «сторонние расходы». Флетчер слушал молча, глядя на него с лёгкой грустью и сожалением — так смотрят на ребёнка, который пытается учить взрослого жизни.

— Сэр, — наконец произнёс он, когда посол выдохся, — я больше десяти лет сижу в этой дыре. И вынужден общаться со всяким отребьем, которое не имеет ни малейшего понятия о дисциплине и организованности. И вы пытаетесь сделать меня ответственным за провал? Боже мой, сэр! — Флетчер выделил последнее слово с почти театральным пафосом. — Всё, что я знал, я изложил в рапортах и докладных записках. От моей персоны вы можете отстраниться — это ваше право. Но от финансирования операции — нет.

— На что вы намекаете, полковник? — посол заёрзал в кресле.

— Ни на что не намекаю, сэр. В последнем рапорте я чётко и ясно выразил своё непонимание по поводу финансирования. Три тысячи лир — пускай даже золотых — на пять тысяч наёмников? Вы считаете это достаточным?

Флетчер умудрился сэкономить и на этой сумме. Пятьсот золотых осели в его собственных карманах — «командировочные», как он про себя называл эти деньги. Сколько оставил себе посол, Флетчер даже не пытался прикидывать. Считать деньги в чужом кармане неприлично. А он был порядочным человеком. По крайней мере, он сам себя таковым позиционировал.

Посол побагровел, но промолчал. Оба понимали: посол прокололся со своей жадностью, и если начнут разбираться, он однозначно утонет.

— Хорошо, полковник, — выдавил посол наконец. — Я подумаю, что можно сделать. Но в следующий раз — не надейтесь на мою помощь. Вы меня поняли?

— Так точно, сэр, — Флетчер поклонился и вышел.

На улице он глубоко вздохнул. Холодный константинопольский воздух обжёг лёгкие, но почему-то показался сладким.

«Отставка, — подумал Флетчер, садясь в экипаж. — Возможно скорая отставка. Ещё немного — и прощай, эта проклятая дыра. Здравствуй, Англия. Здравствуй, спокойная жизнь.»

Экипаж тронулся. За окнами проплывали огни вечернего города — чужого, но ставшего привычным за эти десять лет.

Поздним вечером я подъезжал к Тифлису. На все попытки Андрея усилить моё сопровождение я отказался — не хотел привлекать лишнего внимания. Заселился в гостиницу «Кавказ» и собирался лечь спать, но не тут-то было: меня навестил полковник Шувалов.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — бодро отрапортовал он, войдя в номер.

— Оставьте, Александр Константинович, ваши церемонии. — Я махнул рукой, приглашая его садиться. — Что-то серьёзное?

— Да уж куда серьёзнее, Пётр Алексеевич. Ваше ранение наделало столько шума. Вернее, слух о вашей смерти. — Шувалов уселся в предложенное кресло, покачал головой. — Переполох был серьёзный. Князь Воронцов так переволновался…

Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— Не знаю, чего больше — переживания за вас или страха перед карами, которые посыпались бы из Петербурга. Ни для кого не секрет, что вы один из ближайших заместителей Бенкендорфа. А попасть к нему в немилость… Боже упаси.

Я коротко поведал ему о событиях, связанных с ранением, и о том, что последовало за ними. Шувалов слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда хмурил брови.

— Да уж, Пётр Алексеевич, — протянул он, когда я закончил. — И как вам удаётся постоянно попадать в самый центр событий? К нам с такими предложениями горцы не идут. Вы единственный на Кавказе, кому они верят. Несмотря на то, что вы всегда были с ними жёстким.

— Дело не в жёсткости, Александр Константинович, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — А в честности. Особенно на фоне неправедной деятельности чиновников и некоторых начальников военной администрации.

Шувалов понимающе кивнул.

— Оставим эти разговоры на завтра, — сказал я, чувствуя, что усталость берёт своё. — Поведайте мне подробно, как прошло отражение набега? Я ознакомился с вашим докладом, но хочется услышать ваше личное мнение.

Шувалов докладывал развёрнуто и обстоятельно. Высказывал своё мнение и по тем вопросам, которые не вошли в официальный рапорт — на первый взгляд не столь важные, но, как я знал, именно такие детали часто оказываются самыми ценными. Он отметил чёткую работу начальника штаба и умелые действия полковника фон Мангера.

Завершил свой монолог словами:

— Самое главное, Пётр Алексеевич, — это вовремя доставленные сведения о готовящемся вторжении. Настолько подробные и исчерпывающие, что оставалось только удивляться: как вам удалось получить такого высокопоставленного и осведомлённого агента? Без этих сведений — неизвестно, чем бы всё кончилось и какими потерями для нас.

Я внимательно выслушал Шувалова, мысленно отмечая всё, что он говорил.

— Ещё, Александр Константинович… — Я подался вперёд и поведал ему свой замысел о создании Горского туземного полка как иррегулярной части, о том, что с этим связано.

Шувалов слушал, не скрывая удивления.

— Подумайте, — закончил я, — и выскажите все ваши замечания и дополнения. Мне нужна ваша поддержка в решении этого вопроса. — Я помолчал, давая ему время осмыслить услышанное. — Впрочем, вопрос этот уже решён. Я составил приказ о его формировании. Полномочия мои позволяют. С вас — оценка и деловые предложения.

Шувалов медленно кивнул. Взгляд его стал сосредоточенным — я знал, что он уже мысленно просчитывает варианты.

— Будет сделано, Пётр Алексеевич, — сказал он негромко. — К завтрашнему вечеру всё обдумаю и представлю вам свои соображения.

— По поводу моего агента. Надеюсь о нём сведения не распространились по всему Кавказу?

— Что вы, Пётр Алексеевич, о нём знает ограниченный круг. Все предупреждены о недопустимости распространения этой информации, вплоть до личной ответственности и наказания.

— Добро. — Я поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Тогда до завтра, Александр Константинович.

Красавец — шестидесятипушечный корабль второго ранга «Корнуэлл» — встал на рейд в порту базы королевского флота.

На палубе стоял молодой мужчина не старше тридцати лет. Хорошо сложённый, светло-каштановые длинные волосы собраны в хвост. Холодные серые глаза, мужественное лицо, аккуратные ухоженные усы. Одет в добротный дорожный костюм. Весь его вид говорил об уверенности в себе и спокойствии.

— Ну как ощущения, Чарльз? Вот он, Лондон — родина твоих родителей.

Молодой лейтенант королевского флота встал рядом с ним.

— Признаться честно, единственное, от чего я испытываю радость, — так это от того, что столь длительное плавание наконец окончилось.

— Почти три месяца. Но зато сколько впечатлений! Да, Чарльз, постарайся убрать свой колониальный акцент.

— Я помню, Эдмонт. Спасибо тебе за всё.

— О чём ты, Чарльз? Это я обязан тебе. Если бы не ты, лежать бы мне на дне с ядром в ногах. — Эдмонт передёрнул плечами, словно отгоняя воспоминания.

К ним подошёл капитан.

— Доброе утро, сэр, — поздоровался Чарльз.

Капитан кивнул в ответ.

— Может, всё-таки надумаете пойти служить на флот, Паркер? Даже не сомневаюсь, что вас ждёт отличная карьера. У вас есть все качества флотского офицера, а ваши умения управлять кораблём просто выше всяческих похвал.

— Благодарю вас, сэр, но нет никакого желания идти на военный флот. Меня больше прельщает торговый. Заиметь свой корабль — вот верх моих мечтаний.

— Что же, перед высадкой не забудьте зайти ко мне. Я дам вам рекомендательные письма и письмо в иммиграционную службу. У нас не очень жалуют выходцев из колоний.

— Буду очень признателен вам, сэр.

— Ну что вы, Паркер, я умею ценить услуги, оказанные мне. А ваша — просто неоценима.

Капитан проследовал на мостик.

— Поверь мне, Чарльз, капитан редко кому благоволит, — тихо сказал Эдмонт, осторожно оглянувшись. — Сноб и к тому же вредный. Аристократ чёртов.

Получив рекомендательные письма и триста фунтов премиальных, Чарльз направился в иммиграционную службу, чтобы получить отметку в свои бумаги.

Мелкий чиновник долго изучал документы — вернее, одну бумагу и рекомендательное письмо капитана корабля, на котором он прибыл. После некоторого раздумья он взял бумаги и вышел из комнаты. Через пять минут он попросил Паркера следовать за ним и провёл его к кабинету начальника службы.

В просторном кабинете за столом сидел уже совсем другой чиновник. Более важный — и в мундире, отделанном серебряным галуном. Он с интересом посмотрел на Паркера.

— Мистер Паркер, я ознакомился с рекомендательным письмом капитана «Корнуэлла». Скажу вам прямо — такое случается редко. Как я понял, вы спасли судно после взятия его на абордаж французскими каперами?

— Заслуги мои преувеличены, сэр, — ответил Чарльз сдержанно. — Я принял скромное участие в бою, не более того.

— Что же, похвально. Скромность — хорошая черта. Цель прибытия в Англию?

— Хочу заняться торговыми перевозками, если получится.

— Вы имеете морское образование?

— Да. Закончил частную школу навигации и штурманского дела. Пять лет плавал на торговых судах штурманом.

— Нет желания поступить в королевский флот?

— Нет, сэр. У меня проблемы с дисциплиной.

Чиновник едва заметно усмехнулся — кажется, этот ответ даже понравился ему своей честностью.

— У вас есть родственники в Англии?

— Точно не знаю. Отец никогда не говорил о родственниках и своей жизни в Англии. Знаю лишь, что он родом из Гастингса и что он дворянского сословия.

— Что же, Чарльз Паркер, добро пожаловать на родину.

— Благодарю вас, сэр.

Чарльз вышел из кабинета с лёгким сердцем. Бумаги в порядке, прошлое не тянет назад — можно начинать новую жизнь.

Он нашёл небольшую гостиницу и, сняв комнату с частичным пансионом, сложил вещи и бухнулся на кровать. Усталость навалилась, но спать не хотелось. В голове всплывали воспоминания — одно за другим, как волны после шторма.

— Три месяца в пути. Абордаж. Капитан, который теперь обязан мне жизнью. Триста фунтов — неплохой стартовый капитал. Гастингс… отец… Неужели здесь действительно есть родственники?

Он усмехнулся своим мыслям.

Вся его жизнь — это легенда. Только легенда. Тщательно продуманная и воплощённая в бумаге.

Чарльз закрыл глаза, но сон не шёл. За окном шумел незнакомый город — грохотом экипажей, голосами уличных торговцев, дальним шумом порта. Чужой, непривычный.

Незаметно воспоминания перенесли его в совсем другой город.

Севастополь. Яркий, солнечный. Корабли на рейде — стройные, гордые, с белоснежными парусами. И он, стоящий на мостике парусно-гребной галеры. Командир судна, старший лейтенант Климов Аристарх Петрович. Красавец и щёголь, любимец женщин и душа любой компании. Человек, для которого море было домом, а опасность — привычной спутницей.

— Как давно это было, — подумал Чарльз. — И как будто вчера.

Воспоминания нахлынули с новой силой, унося его всё дальше — в ту жизнь, которую он оставил за океаном. Навсегда.

Аристарх Климов родился в семье флотского офицера в Севастополе. Мать умерла от холеры, когда ему было десять лет. Отец отвёз его в Петербург и определил в кадетский корпус. Затем — Морское училище и направление на Черноморский флот.

Вспомнилась та роковая встреча с Анастасией. Красивая и яркая, она сразила Аристарха в одно мгновение. Он влюбился — до беспамятства, до потери себя. Роман вспыхнул, поглотив обоих. А затем — ссора с мужем Анастасии, капитаном первого ранга Амосовым. Дуэль. Тяжёлое ранение Амосова. Суд офицерской чести. И позорное увольнение из флота.

Сломанная жизнь.

Все отвернулись от опального Климова. Он стал пить, подрабатывая на мелких судёнышках рыбаков и контрабандистов. Так бы и катился Аристарх до самого дна, но на его счастье случайно встретил однокашника.

Борис Громов — уже капитан-лейтенант — с трудом узнал Аристарха. Они сидели в открытой беседке летнего ресторана, и Борис, с жалостью глядя на бывшего товарища, вдруг встрепенулся.

— Послушай, Аристарх. Ты ведь в совершенстве владеешь английским?

— Английским, французским и даже немецким, но немного хуже, — равнодушно ответил Аристарх. Ему было мучительно стыдно и досадно находиться рядом с Борисом, и он хотел поскорее уйти. — Это имеет какое-то значение?

— Слушай внимательно. По флоту прошёл секретный формуляр: требуются офицеры, в совершенстве владеющие английским. Подчёркиваю — именно английским и именно в совершенстве. При наличии такового — срочно откомандировать его в распоряжение генерал-майора Леднёва в Петербург. Звание и сословная принадлежность значения не имеют. Только перечисленные условия.

Борис помолчал, давая Аристарху возможность осмыслить сказанное.

— Послушай, Аристарх. Генерал-майор, военное ведомство — наверняка это связано с армией. Может, появится возможность восстановиться в звании? Давай я похлопочу — и тебя отправят от нашего ведомства. Командующий очень серьёзно отнёсся к этому циркуляру. Думаю, он помнит тебя.

Аристарх согласился. Терять ему действительно было нечего.

На его удивление, всё сложилось. Его направили в Петербург.

Он прибыл в Гурово и явился к генерал-майору Леднёву. Генерал долго изучал документы Аристарха, задавал вопросы, что-то записывал, переспрашивал. Аристарх уже начал сомневаться — возьмут ли его туда, куда он сам ещё не знал, — когда генерал наконец заговорил.

— Что же, Аристарх Петрович, — сказал Леднёв, откладывая бумаги в сторону. — На мой взгляд, вы вполне подходящая кандидатура. Но последнее слово не за мной. Вам предстоит встреча, на которой будет вынесено окончательное решение. У вас есть средства снять гостиницу на два дня?

Аристарх молча кивнул.

— Не волнуйтесь, — продолжал генерал, заметив его напряжение. — Уверен, ваш вопрос решится положительно. Отдыхайте. В четверг в десять быть здесь.

Аристарх вышел из кабинета с тяжёлым сердцем и смутной надеждой.

— Что за встреча? Кто будет решать мою судьбу? — думал он, спускаясь по лестнице. — Впрочем, какая разница. Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Он снял недорогую комнату в ближайшей гостинице и принялся ждать — два дня, которые показались ему вечностью.

Через два дня Аристарх встретился с тем загадочным вершителем его судьбы. Молодой генерал-майор в казачьей форме с интересом рассматривал его.

— Здравия желаю, ваше превосходительство, — по привычке вытянулся Аристарх.

— И тебе не хворать, любитель замужних женщин, — усмехнулся генерал. — Присаживайся, дон Жуан. Да не смущайтесь, всякое в жизни случается. Расскажите своими словами о себе. Подробно.

Весь рассказ Аристарха генерал молча слушал, не перебивая, лишь смотрел на него пронзительным взглядом. Аристарх помимо своей воли рассказывал всё — все свои тайны и то, о чём никогда и никому не говорил. Он не мог ничего скрыть от этого человека.

Выслушав Аристарха, генерал после непродолжительной паузы произнёс:

— Я князь Иванов-Васильев. Начальник Главного разведывательного управления. Вы подходите нам, но принять на службу я могу только при вашем добровольном согласии. Сразу хочу предупредить: служба у нас трудная и опасная. Вас восстановят в звании и во всех полагающихся преференциях. В случае согласия оформитесь и начнёте готовиться. Всё остальное — потом. Время на раздумья нужно?

— Никак нет, ваше превосходительство. Я согласен.

— Вот и славно, Аристарх. Идите к генералу Леднёву и оформляйтесь.

— Благодарю вас за доверие.

— Не торопись благодарить. Может так статься, что проклинать будешь. Всё, идите.

Так и стал Климов Аристарх Петрович — Чарльзом Паркером, разведчиком ГРУ под псевдонимом Дон Жуан.

До Петербурга мы добрались двадцать третьего января. Пронизывающий ветер, мелкий колючий снег и прочие прелести зимнего города встретили нас. После бурной встречи Катя сразу заметила мои непроизвольные ужимки и то, как я стараюсь оберегать грудь.

— Петя, что случилось? — с тревогой спросила она.

— Лёгкое ранение в грудь. Уже почти всё зажило. Не волнуйся, — постарался я свернуть разговор со скользкой темы.

Но Катерина до позднего вечера была встревожена — пока не осмотрела свежий звездчатый шрам. Осторожно потрогав его пальчиком, она села рядом и посмотрела на меня грустными, потемневшими глазами.

Моё знакомство с дочерью произошло тихо и без лишнего шума. Татьяна Петровна изволили спать. В кружевном чепчике, с розовым личиком, она сладко сопела, улыбаясь своим младенческим снам.

— Знаешь, Петя, она такая спокойная, — тихо сказала Катя. — Ест, спит и не причиняет никакого беспокойства. Ада говорит — крепкая и здоровая. Я смотрю на неё и не пойму: на меня непохожа, на тебя — тоже.

— Наверное, рано судить, Катенька. Чуть подрастёт. Да пока будет расти — ещё не раз поменяется. Волосики совсем светлые…

Зато остальная «банда» разом атаковала меня с криками и толканием, пытаясь привлечь к себе внимание. Даже Дмитрий не выдержал и отпихивал брата с сестрой — с важностью старшего, которому позволено больше других.

Дмитрий Борисович выглядел на удивление хорошо и достаточно бодро. Обычно поздней осенью и зимой он хандрил, у него обострялись боли в суставах. Но сейчас — словно весна заглянула в дом раньше срока.

Радостная Роза щебетала без умолку, делясь впечатлениями с Анфисой и Груней. Груня делала вид, что слушает, а сама не сводила счастливых глаз с Аслана. Как ни пытался Аслан сохранить каменное лицо, но каждый раз, встречаясь глазами с Груней, скупо улыбался — и тщательно скрывал эту улыбку, будто она подрывала его мужской авторитет.

А за окном всё так же летел колючий январский снег, но в доме было тепло — тепло от встречи, от голосов, от детского смеха и от того невысказанного счастья, которое поселяется только в стенах родного дома, где тебя любят и ждут.

Утром я с трудом разлепил глаза и заставил себя выбраться из-под тёплого одеяла. Катерины в спальне не было. Я глянул на часы — почти десять утра. После завтрака мы закрылись в кабинете Дмитрия Борисовича.

— Я знаю о твоём лёгком ранении, Пётр. Оно действительно лёгкое?

— Не переживайте, Дмитрий Борисович, я в порядке. Что у нас новенького в Европах? Про восток я имею представление.

— Всё, как ты прогнозировал. Котёл кипит и в скором времени взорвётся. Я подробно докладывал Бенкендорфу о положении во Франции, Германии, Австрии.

— И какова его реакция?

— Проявил крайнюю озабоченность и опасается бурной реакции государя. В этом я с ним согласен. Император может ввести наши войска для подавления революционных выступлений. Особенно Австрия — она уже сейчас всячески пытается заручиться его поддержкой. Сам понимаешь, как Австрия обделывает подобные дела.

— Дмитрий Борисович, а вы или Бенкендорф не пытались донести до императора, что наше участие должно быть минимальным?

— Я не пытался. Бенкендорф опасается вспышки гнева государя. Ты ведь знаешь, как государь болезненно относится ко всем этим революциям. Пётр, прошу тебя: будь крайне осторожен в высказываниях на эту тему.

— Постараюсь, Дмитрий Борисович.

По прибытии в Гурово меня встретил, как всегда, сдержанный и безупречный в своём мундире генерал Леднёв.

— Здравия желаю, Пётр Алексеевич! С прибытием. Признаться, заждался вас. Слишком много накопилось дел, требующих непосредственно вашего участия и решений.

Я с тоской посмотрел на стопки папок, лежащих на моём столе. Мы удобно расположились, распорядились насчёт чая и приступили к разбору накопившихся дел. А их было — лучше не считать. Я слушал Леднёва, быстро прочитывал донесения, сводки и краткие пояснительные записки генерала. В очередной раз похвалил себя за такого умного и распорядительного офицера.

— Здесь секретные донесения, — Леднёв положил папку. — В данный момент в Петербурге штабс-капитан Струев. Прибыл из Парижа. Сумел отличиться. Он сам вам обо всём доложит. По поводу капитана Ливанова Николая Яковлевича: согласно вашему распоряжению отозвали из Московского гвардейского полка.

Я вопросительно посмотрел на Леднёва, ожидая продолжения.

— Не могу понять, Пётр Алексеевич, как вы умудряетесь находить подобные кадры? — не на шутку возбудился генерал. — Хочу сразу предупредить: я не отдам вам его ни под каким предлогом. Никакой оперативной работы. Этот офицер создан для штабной.

— Так уж хорош, Алексей Дмитриевич?

— Пётр Алексеевич, дайте мне ещё одного такого офицера — и работа моего отдела станет как лучший часовой механизм. Феноменальная память, аналитические способности, умение работать с людьми…

— Хорошо, Алексей Дмитриевич. Вы проверили его со всех сторон?

— Так точно.

— Пригласите ко мне, будем знакомиться.

Я взял личное дело Ливанова и стал изучать его биографию. В своё время тогда ещё подполковник Шувалов посоветовал мне присмотреться к его однокашнику.

— Светлая голова, Пётр Алексеевич, а прозябает в штабе Московского гвардейского полка. Скажите спасибо.

В кабинет вошёл капитан в форме Московского гвардейского полка.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! Капитан Ливанов по вашему приказанию прибыл.

— И вам не хворать, капитан. Как вам ваша новая должность?

— Всем доволен, ваше сиятельство.

По виду капитана было видно, что он действительно доволен.

— Может, что-нибудь поживее, Николай Яковлевич? Скажем, агентурная работа за границей. Вы имеете понятие, чем мы тут занимаемся?

— Так точно, ваше сиятельство. Если сочтёте меня годным, то с удовольствием.

— Ваше сиятельство, Пётр Алексеевич! — с укором и осуждением посмотрел на меня Леднёв.

— Алексей Дмитриевич утверждает, что вы годны только для штабной работы? — продолжил я, не обращая внимания на возглас генерала.

Леднёв крякнул от досады, понимая, как я вывернул вопрос об использовании капитана, задев его самолюбие.

Слегка усмехнувшись, Ливанов скромно заметил:

— Готов служить в вашем ведомстве в любом месте и на любой должности, ваше сиятельство.

Умело обошёл острый угол капитан.

— Ваше сиятельство, капитан среди повседневных сводок, которые прошли через третью экспедицию господина Куликова выделил интересное дело. Доложите капитан.

— В Горный департамент поступила заявка купца Скворцова о получении разрешения на добычу золота в бассейне реки Лены. В настоящее время там происходит незаконная добыча — причём в хищническом порядке. Английская компания «Голден Компани» за копейки выкупила девять участков, а разработала не меньше тридцати. Все свободные искатели сдают добытое этой компании в три раза дешевле положенного. Но никто не может противиться установленному порядку: недовольные просто исчезают. Местное управление покрывает компанию. Всё там очень сложно. Скворцов после того, как подал заявку на разработку южных участков, опасается возвращаться домой — уверен, что его убьют.

— А вот это уже интересно. Николай Яковлевич, возьмитесь за разработку этого дела и доложите мне. Всю подноготную — и что можно сделать. Суть дела вам понятна?

— Так точно, ваше сиятельство.

Ливанов вышел из кабинете.

— Что-то ещё, Алексей Дмитриевич?

— Да, Пётр Алексеевич. Запросы нашего закрытого сотрудника растут. В прошлом году на удовлетворение всех его заявок ушло около пяти тысяч рублей. Его перевели в отдельно стоящее здание. Получили печатный станок по его чертежам — и ещё какой-то станок. Очень дорогой гравёрный набор из Германии. Заказывали и пересылали через третьи лица. Он просит встречи с вами. Очень хочет помощника — да не абы какого, а специалиста-печатника. Дал поручение поискать среди арестантов, пока результата нет.

— Хорошо, сейчас пройдусь до него.

Моисея расположили в отдельном каменном строении. Часовой — из взвода охраны. Взвод, к слову, набирали из подходящих бывших матросов и солдат, находившихся на попечении в инвалидных командах и домах. После тщательной проверки их обучили, вооружили — и теперь они ревностно несли службу. Не каждому так везло: попасть на полный кошт и с таким солидным жалованием. Командовал взводом отставной подпоручик, который выбился из солдат в офицеры.

Моисей встретил меня с радостной улыбкой.

— Ваше сиятельство, — он поклонился с почтением. — Рад, что вы нашли время навестить меня.

— Здравствуй, Моисей. Рассказывай, как живётся, ну и показывай свои достижения.

Мы осмотрели новую мастерскую. Чисто, аккуратно.

— Станок печатный — просто чудо. Чуть довёл до ума, немного дополнил, — принялся пояснять Моисей. — Ну, это сугубо специальные приспособления. И вот вам результат.

Он выложил на стол образцы своего производства. Надо было признать: успехи Гаврилова налицо. Качество продукции стало на уровень выше прежнего. Рассматривая настоящие и поддельные банковские билеты, я поймал себя на мысли, что они не только не отличимы, а даже наоборот — выделяются более качественным исполнением.

— Содержание золота и серебра в монетах строго выдержано, — добавил Моисей.

Я вертел в руке турецкую лиру, французский франк, английский фунт.

— Бумагу нашли качественную, но её не так много. Делать билеты из явно низкопробной не стал. Спалимся — не сразу, но к чему лишние проблемы?

Я посмотрел на Моисея. Похоже, он весь погрузился в работу и был доволен своей жизнью.

— Что же, Моисей, отличная работа. Даже более чем. Ты всем доволен? Или что-то ещё?

— Всем доволен, — ответил он. — Только хорошо бы помощника — знакомого с печатным делом. Хотя главное, наверное, его умение как художника. Остальному обучу.

— Работают над этим. Но сам понимаешь: абы кого не возьмёшь. — Я помолчал. — Думаю, в виде поощрения разрешить тебе раз в месяц посещать женщину, оказывающую определённые услуги.

Моисей даже смутился.

— Не помешало бы, конечно…

— Надеюсь, всё обойдётся без глупых поступков, Моисей?

— Не сомневайтесь, ваше сиятельство. Я с понятием. — Он посмотрел на меня. — Кто ж в своём уме будет менять такой пансион на каторгу?

Я кивнул. Удовлетворённо.

— Добро. Тогда работаем дальше.

Вечером прибыл Струев.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — поздоровался он, привычно вытягиваясь.

— Здравствуй, Александр. Проходи, присаживайся. Рад тебя видеть. — Я кивнул на кресло напротив. — Ознакомился с твоими делами. Теперь доложи сам. Подробно.

Струев начал докладывать — обстоятельно, с цифрами, именами, датами. Разговор постепенно расширялся, захватывая не только русскую революционную эмиграцию, но и немцев с французами.

— Обстановка очень серьёзная, Пётр Алексеевич. — Струев подался вперёд. — Одними демонстрациями дело не обойдётся. Собирают оружие, готовят боевые группы. Наверняка будут провокации — с целью, чтобы среди митингующих оказались жертвы. И, естественно, последуют ответные действия со стороны толпы. — Он помолчал. — Я неоднократно присутствовал при планировании и обсуждении таких планов. Многие из наших активно участвуют во французских кружках и обществах.

— «Наших»? — переспросил я, чуть прищурившись.

— Простите, ваше сиятельство, — Струев смутился, — вжился в образ.

— Не смущайся, Александр. Это правильно. Самое главное — чтобы образ не задавил в тебе твоё «я». — Я посмотрел на него внимательно. — Будь внимателен и осторожен. Тебя могут использовать втёмную.

Я сделал паузу.

— То, что ты в цивильном, — это правильно. Наверное, хочется облачиться в мундир, да при параде? — усмехнулся я.

— Не то слово, Пётр Алексеевич, — погрустнел Струев. В его голосе послышалась неподдельная тоска по погонам, по чести, по открытой службе.

— Александр, — сказал я уже серьёзно, — продумай своё возвращение. Всё должно выглядеть убедительно и правдоподобно. Ты арестован — ну и всё остальное, вытекающее из этого обстоятельства.

— Слушаюсь.

— Не срочно, но особо не затягивай.

Струев кивнул. В его глазах мелькнуло облегчение — и одновременно понимание, что самое трудное ещё впереди.

— Разрешите идти? — спросил он.

— Иди, — разрешил я. — И береги себя, Александр. Ты мне нужен живым и здоровым.

Он вытянулся, кивнул и вышел. Я остался один, глядя на закрывшуюся дверь.

— Хороший офицер, — подумал я. — Долго ли протянет в этой игре? И выдержит ли, когда легенда начнёт стирать грани и заполнять душевную пустоту?

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Впереди была встреча с Бенкендорфом и Государем.

Лондон. Букингемский дворец.

Констанция сидела в деревянном кресле в специальной соляной комнате, устроенной по её требованию. Виктория лежала в удобном ложе — по ровному, спокойному дыханию было понятно, что она задремала.

Констанция вспоминала эти два месяца с того дня, как переехала на жительство во дворец.

С самого начала подготовки к лечебно-оздоровительному курсу они столкнулись с кучей проблем. Первая: отсутствие бани, парной, да даже самой банальной ванны. Затем — отсутствие определённых продуктов и других мелочей. Быт королевы Виктории сильно отличался от быта русской императрицы.

Но для королевы не существует слова «нет» её распоряжению или приказу. За десять дней в правом крыле дворца соорудили тёплую помывочную комнату с большой медной ванной, печку с баком горячей воды и дубовое ложе.

За первую неделю Констанция с Ариной расписали режим дня для Виктории, которая с нетерпением ожидала начала своего чудесного преображения.

А когда она увидела домашний костюм Констанции в восточном стиле с меховой жилеткой, то пришла в дикий восторг. Немедля вызвала своего портного и потребовала, чтобы к завтрашнему дню у неё был такой же. Нет — ещё лучше! Достойный королевы Англии.

Бедная прислуга к третьему дню преобразований стала косо смотреть на Констанцию и Арину — уже понимая, кто является причиной всего этого переполоха во дворце.

Виктория заставила Констанцию показать свой гардероб и потом долго рассматривала, примеряя на себя и прикидывая, что можно перенять. За этим последовали долгие обсуждения, примерки — и грустный портной с помощниками.

— Но, ваше величество, как вы будете носить подобное платье? Это просто невозможно! — отчаянно взывал он.

Виктория не стала церемониться и спорить. Она просто приказала.

Костюм в восточном стиле настолько понравился ей, что на время лечения она ходила только в нём.

Когда принц Альберт впервые увидел Викторию в этом наряде, он стоял с открытым ртом целую минуту. Виктория счастливо рассмеялась, видя удивление и восторг в глазах мужа.

Правда, в этот момент за спиной Виктории стояла Констанция — чуть левее. И надо признать, она действительно выглядела как прекрасная наложница из султанского гарема.

Тишину соляной комнаты нарушил лёгкий вздох королевы. Констанция перевела взгляд на Викторию — та спала, и на губах её блуждала едва заметная улыбка.

— Два месяца, — подумала Констанция. — А кажется, что вечность. И что будет дальше?

Она поправила шаль на плечах и снова погрузилась в воспоминания.

— Констанция…

Она вздрогнула от неожиданности.

— Да, ваше величество?

— Ты так погрузилась в свои мысли. Уж не о Георге ли думаешь?

— Нет, ваше величество. Не о нём.

— А почему бы и нет, Констанция? Ты же прекрасно видишь: он влюблён в тебя как мальчишка. Он буквально сошёл с ума. Ты можешь стать герцогиней и моей родственницей.

— Вы предлагаете мне, ваше величество, выйти замуж за сумасшедшего? — улыбнулась Констанция.

— Я не шучу, Констанция. Георг действительно влюблён в тебя и готов на всё. — Виктория приподнялась на локте. — Он не признавался тебе в своих чувствах?

— Признавался, ваше величество, — грустно улыбнулась Констанция. — А как же его жена, сын?

— Констанция, ты же понимаешь: жена и сын не останутся без средств к существованию. — В голосе королевы зазвучали деловые нотки. — Брак с тобой восстановит его в статусе, и он вернётся в иерархию престолонаследия. Он пятый претендент на престол. Пятый!

— Ваше величество, поверьте, мне нет никакого дела до титула герцогини и подобных вещей. Я вполне довольна своим нынешним положением.

— Ты опасаешься за своё наследство и состояние? — спокойно произнесла Виктория, глядя Констанцию.

Констанция напряглась, но быстро взяла себя в руки.

— Да, — призналась она. — Но откуда вам это известно?

— Ты забываешь, кто я. — Виктория усмехнулась. — От королевы нет секретов. Или ты имеешь обязательство перед Майлоком и всем семейством Эмерстонов?

— Нет, ваше величество. Они славные и добрые люди.

— Ха-ха-хаа, — раздался негромкий смех Виктории. — Эмерстоны… добрые люди? Их глава — ещё тот оппозиционер и делец. — Королева покачала головой. — Будь с ними начеку. Эмерстон не делает ничего просто так.

Констанция промолчала, но про себя отметила каждое слово.

— А теперь, — Виктория откинулась на подушки, — продолжай свой рассказ. Что там у тебя дальше по расписанию?

Констанция собралась, улыбнулась и открыла тетрадь с записями.

— А теперь, ваше величество, у нас намечена лёгкая гимнастика и массаж. Если вы, конечно, готовы.

— Всегда готова, дорогая, — усмехнулась королева. — Массаж это просто чудо. Даже не могу представить когда ты лишишь меня своей Арины.

Как и обещала Арина, массаж так полюбился Виктории, что она была готова наслаждаться им по несколько раз в день. Сладостное ощущение блаженства, чувство, что твоя кожа стала атласной и бархатной, приводило её в восторг. Отрегулированное питание сделало Викторию самой счастливой женщиной. Длительные запоры, мучившие её до этого, исчезли как страшный сон. Она почувствовала в себе необычайную лёгкость.

Две самые толковые девицы были приставлены к Арине. Та обучала их массажу и другим премудростям косметологии и питания.

Виктория заметно изменилась. Требование Констанции отказаться от применяемой ею до этого косметики поначалу шокировало королеву, но объяснение и показ того, чем необходимо это заменить, сначала успокоили её, а затем убедили в правильности выбора в пользу натуральных средств.

Изоляция королевы от света и высшего общества положительно отразилась на её душевном состоянии. В окружении Виктории остались только Констанция и леди Милдорн — скромная, умная и сдержанная. Леди вела дневник, где подробно записывала всё, что происходило в это время.

Виктория так привязалась к Констанции, что практически не отпускала её от себя. В присутствии Констанции она чувствовала покой и душевное равновесие, которых ей порой так не хватало. Казалось, что они знакомы давно и дружба их — давняя и искренняя.

Как-то вечером Виктория сказала с грустью в голосе:

— Скоро закончится курс лечения, и ты с радостью покинешь меня.

— Ну почему с радостью, ваше величество? — мягко ответила Констанция. — Я пока не собираюсь покидать Лондон.

— Мне так легко и хорошо, когда ты так смотришь на меня, Констанция. — Виктория вздохнула. — Ты не представляешь, как тяжело быть всегда твёрдой, решительной, а порой жестокой. Все от тебя ждут чего-то, требуют или выпрашивают…

Она помолчала, глядя в окно на темнеющее небо.

— Я никогда не чувствовала внимания и любви матери. Того самого — тепла, заботы, простого человеческого участия. — Королева перевела взгляд на Констанцию. — А с тобой… с тобой я чувствую себя просто женщиной. И это так странно и так хорошо одновременно.

Констанция молча взяла её за руку. Виктория не отняла.

В комнате воцарилась тишина — тёплая, почти домашняя.

— Ты, наверное, единственная во всём королевстве, кто ничего не просит, а наоборот — отказывается от предложенного мной, — задумчиво произнесла Виктория. — Переходи в моё подданство и будь моей первой фрейлиной.

Она помолчала секунду, затем махнула рукой.

— Хотя нет, ты никогда не согласишься на службу. — Королева сама отвергла своё предложение. — Живи просто так, сколько тебе угодно. Нет, это тоже не годится. К чему искушать Альберта? Его стойкость имеет пределы. И не улыбайся. Я умная, практичная и дальновидная.

Виктория лукаво прищурилась и, заговорщицки понизив голос, сказала:

— Я придумала. В двадцати минутах от дворца есть небольшой особняк, принадлежащий мне. Я повелеваю тебе жить там. Он в полном твоём распоряжении. Как тебе моё предложение, Констанция?

— Ну, если вы повелеваете, ваше величество, — Констанция сделала лёгкий, изящный поклон, — я повинуюсь.

— Вот и замечательно! — Виктория просияла. — А пока дай мне слово, что не оставишь меня ещё хотя бы два месяца.

— Даю честное слово, — торжественно пообещала Констанция, не сдерживая улыбки.

Она смотрела на королеву и не узнавала её. От властной, твёрдой, порой пугающей повелительницы не осталось и следа. Перед ней сидела улыбчивая, довольная молодая женщина — почти счастливая, почти обычная.

— Знаешь, Констанция, — тихо добавила Виктория, — я, кажется, начинаю понимать, что такое настоящая дружба. И это… приятно.

Они помолчали. В спальне было тепло и спокойно, словно за окнами не существовало ни дворцовых интриг, ни государственных забот, ни всей этой огромной, шумной империи, где одна из них была королевой, а другая — всего лишь гостьей.

Но сейчас это не имело никакого значения.

В другом крыле дворца, в роскошной малой гостиной, сидел принц Альберт. У окна, заложив руки за спину, стоял герцог Георг — двоюродный брат королевы Виктории.

— Альберт! — Георг резко обернулся. — Она молчит, улыбается и равнодушно смотрит на меня. Я признался ей в своих чувствах, просил стать моей женой. И что же в ответ? Та же улыбка и то же равнодушие. Я не могу ни о чём думать. Все мысли — только о ней. Что мне делать, Альберт?

Принц Альберт вздохнул, отставил чашку с недопитым чаем.

— К моему большому сожалению, я не могу помочь тебе, Георг. — Он говорил мягко, в голосе звучало сочувствие. — Ты прекрасно видишь: княгиня не только красива — она умна, независима и ни в чём не нуждается. Даже Виктория не может на неё влиять. У меня создалось впечатление, что княгиня стала для Виктории повседневной необходимостью.

Альберт помолчал, собираясь с мыслями.

— Уже прошло почти два месяца, а Виктории не только не наскучило присутствие княгини — напротив. Мы все попали под чары этой красавицы. — Он грустно усмехнулся. — Ну а ты пострадал больше всех.

Георг отошёл от окна и остановился напротив Альберта.

— Послушай, Альберт, может быть, она как-то зависима от Майлока Эмерстона?

— Думаю, это не так. — Альберт покачал головой. — Скорее наоборот: Майлок — ещё одна жертва княгини. И хочу предупредить тебя, Георг: не стоит вступать в противостояние с Майлоком и семейством Эмерстонов. Ты прекрасно знаешь о влиянии его отца. Тот непременно встанет на защиту интересов своего рода.

— Так что же мне делать, Альберт? — В голосе Георга звучало отчаяние.

— Я не знаю, — тихо ответил принц, с грустью глядя на собеседника. — Увы.

Он замолчал и подумал про себя:

— Как бы мне самому не нравилась княгиня, я отчётливо понимаю, чем грозит серьёзное увлечение ею. Самоубийцей я не был и не буду. А Викторию в гневе я знаю как никто другой.

Георг отвернулся к окну.

— Бедный мой друг, — наконец произнёс Альберт. — Боюсь, тебе придётся смириться. Сердце княгини — не та крепость, которую можно взять штурмом.

Георг не ответил. Он смотрел невидящим взглядом в окно, не замечая ничего вокруг.

Чарльз Паркер подошёл к самому обычному, ничем не примечательному дому — на границе чистой части города и рабочего района. Этот ужасный запах городской канализации преследовал его повсюду. За время пребывания в Лондоне Чарльз так и не смог к нему привыкнуть.

У входа его встретил мужчина невыразительной наружности — с колючим, цепким взглядом. Внимательно осмотрев Чарльза, он отступил, пропуская его внутрь.

В доме было сумрачно, пахло старым деревом, сыростью и табаком.

— Чарльз, рад, что вы приняли правильное решение, — с улыбкой произнёс Морон, выходя навстречу.

В комнате помимо Морона находился ещё один мужчина. Явно за сорок, грузный, слегка неопрятный — с взглядом добродушного толстяка, который, однако, внимательно и оценивающе смотрел на вошедшего.

— Познакомьтесь, Чарльз. Саймонд Глоут. В первое время он будет вашим наставником и введёт вас в курс наших дел. — Морон говорил спокойно, но с лёгкой предостерегающей ноткой. — Вы можете довериться ему и советую прислушиваться к его советам. Наша служба имеет широкие полномочия, но у этого есть и неприятные стороны. Вам придётся копаться в таком дерьме, что с непривычки вас будет просто мутить от того, что вы узнаете.

— И вас постигнет разочарование в роде человеческом, — добавил Саймонд, всё ещё настороженно присматриваясь к новому подопечному. — Тем более, судя по тому, как вас охарактеризовали… Ваше представление о мире — это красивая картинка, которая была у вас перед глазами. Я уберу её. И вы увидите истинную картину нашего дерьмового бытия.

— Довольно, Саймонд, — осадил его Морон, поморщившись. — Перестань мазать дерьмом всё, что тебя окружает. Не такое уж оно плохое, как ты пытаешься нарисовать.

Он повернулся к Чарльзу, и голос его стал мягче:

— Вы пока можете жить в этом доме. Саймонд поможет вам на первых порах, пока вы освоитесь.

Чарльз молча кивнул. Внутри всё сжалось от недоброго предчувствия, но он не подал виду.

— Что ж, — произнёс он спокойно, — тогда, наверное, стоит приступить к делу.

Саймонд усмехнулся — невесело, скорее с усталой иронией.

— Посмотрим, как вы запоёте через неделю, мистер Паркер. Посмотрим.

Паркер выслушал обоих — спокойно, не перебивая, не меняясь в лице. Затем ответил:

— К сожалению, господа, после долгих раздумий я вынужден отказаться от столь лестного предложения. — Он выдержал паузу, глядя прямо на Морона. — И… если вы осуществите свою угрозу, сэр… поверьте, я не расстроюсь. Отбуду в Америку. Одна только эта вонь способна отбить желание поселиться в Лондоне. В мире много мест, куда привлекательней вашего города.

Чарльз перевёл взгляд на Глоута.

— Что касается моей наивности, мистер Глоут… Я с четырнадцати лет пробиваюсь в жизни сам. Видел достаточно, чтобы иметь своё представление о мире. И да — я полностью с вами согласен: у меня нет ни малейшего желания копаться в грязном белье вашей аристократии и прочих важных особ. Я не испытываю патриотических чувств к государству, которому ничего не должен.

Он слегка склонил голову.

— Прошу простить, у меня дела. Всего вам хорошего.

Паркер вышел из дома — не торопясь, без тени суеты. Только дверь тихо щёлкнула, отрезая его от комнаты.

Внутри воцарилась тишина. Морон и Глоут молча посмотрели друг на друга.

— Саймонд, — наконец произнёс Морон с восхищением в голосе. — Он мне нужен… Каков негодяй! Сколько достоинства и апломба.

— Да уж, Тревис, — усмехнулся Глоут, покачивая головой. — Не ожидал от него такого. Есть у парня характер. И самое главное — он не испугался твоих угроз. — Он помолчал, глядя на закрытую дверь. — Кстати, чем ты ему угрожал?

— Пообещал, что он не сможет устроиться в Англии. Нигде.

Глоут хмыкнул.

— Что ж, — сказал он, — теперь слово за ним. Посмотрим, сделает ли он следующий шаг сам.

— Сделает, — уверенно ответил Морон. — Такие, как он, не уходят просто так. Ему нужно время, чтобы понять: мы — не враги.

Глоут задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Следует плотнее заняться им. Что-то в нём нечисто. Как я понял, он — первое поколение колонистов из Англии. Кто его родители? Почему уехали из Англии?

— Именно, старина. Займись им и узнай всё, что возможно. — Морон подался вперёд. — Мы не можем разбрасываться такими людьми. В нём огромный потенциал и прекрасное будущее. Я чую это, Саймонд.

— Хорошо, Тревис. — Глоут кивнул. — Мне и самому стало интересно. Что у тебя есть на него?

— Ничего. — Морон развёл руками. — Только бумаги из иммиграционной службы и рекомендательное письмо капитана «Корнуэлла», на котором он прибыл в Англию.

— Не густо. — Глоут покачал головой. — А получить дополнительную информацию из колонии — дело долгое. Да и нет гарантии, что она окажется правдивой.

Он замолчал, уставившись в одну точку.

— Что-то мне подсказывает, Тревис, — добавил он негромко, — что мистер Паркер — не тот, за кого себя выдаёт. Но доказательств у нас пока нет. Будем копать.

— Копай, — разрешил Морон. — Только осторожно. Не спугни.

Глоут усмехнулся — холодно, без тени веселья.

— Не беспокойся. Я умею быть невидимкой, когда нужно.

В комнате снова воцарилась тишина. Каждый думал о своём — о новом агенте, о его тайнах и о том, чем всё это в конце концов обернётся.

Кабинет министра иностранных дел Великобритании.

Джордж Гамильтон со скрытым раздражением смотрел на своего заместителя, Оливера Эмерстона. Он прекрасно понимал озабоченность Эмерстона и правильность проводимой им политики по отношению к жемчужине британских колоний — Индии. Но в то же время, зная подоплёку его беспокойства, с трудом сдерживал раздражение.

Золотые прииски на севере — вот истинная причина беспокойства Эмерстона. Старший сын, Ричард, фактический хозяин компании по добыче золота, распоряжался распределением и отправкой добытого металла в метрополию. Последняя партия, доставленная в Лондон, оказалась весьма крупной и существенно повлияла на наполнение казны.

Укрепление позиций клана Эмерстонов крайне беспокоило Гамильтона. А отстранение королевы от государственных дел в последние два месяца лишь усугубляло напряжённость в правительстве. Хотя Виктория не могла непосредственно влиять на деятельность кабинета, во многих случаях её одобрение или осуждение могли изменить конечный результат.

Вот и сейчас вопрос об отправке трёх пехотных полков в Индию основательно застрял в правительстве. Премьер-министр Роберт Пиль не поддержал этого решения.

— Джордж, вы прекрасно понимаете важность вопроса защиты наших интересов в северных провинциях Индии, — с нескрываемой досадой произнёс Эмерстон. — Активность местных групп сопротивления возросла в разы. Надёжность местных формирований под вопросом. Эти полки необходимы как воздух.

— Именно «ваших» интересов, — хотелось сказать Гамильтону.

Но он разумно промолчал, слушая Эмерстона и понимая, как искусно тот переплёл свои интересы с государственными. При всём желании — не подкопаться к его мотивации.

Гамильтон вздохнул и откинулся в кресле.

— Хорошо, Оливер, — произнёс он наконец. — Я подумаю, что можно сделать. Но не обещаю. Пиль упрям, а без поддержки королевы…

Он не закончил фразу. Эмерстон понял и без слов.

— Постарайтесь, Джордж, — сказал он тихо. — Речь идёт не только о моих интересах.

Гамильтон посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Хотел бы я тебе верить, — подумал он. — Но слишком хорошо знаю цену твоим словам.

Он кивнул, давая понять, что разговор окончен.

— Поверь, Джордж, я пекусь не только о своих интересах, — добавил Эмерстон, поднимаясь.

Он вышел, оставив Гамильтона наедине с его мыслями и глухой, невысказанной досадой.

Гамильтон прекрасно понимал нерешительность премьер-министра Пиля. Европа буквально кипела и была готова взорваться революционными выступлениями, во многих случаях тайно поддержанными финансами и деятельным участием Форин-офиса. Дестабилизация обстановки во Франции, Германии и Австрии — желанная цель для Великобритании. Но побочным, крайне нежелательным эффектом стала возросшая активность ирландских радикальных группировок.

Опасения Пиля были не беспочвенны. Но всё же вопрос спокойствия в Индийской колонии оставался приоритетным. Гамильтону была необходима аудиенция у королевы.

— Виктория, — подумал он. — Что с тобой сделали эти два месяца? И сможешь ли ты помочь? Или твоё отстранение — не случайность?

Он не знал ответа. Но знал одно: медлить больше нельзя.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Совещание проходило в расширенном составе. Присутствовали: министр иностранных дел Горчаков, Бенкендорф, цесаревич, граф Васильев и князь Иванов-Васильев, недавно прибывший с Кавказа.

Горчаков сделал обстоятельный доклад о положении дел в европейских странах.

— Ваше величество, император Австрии через своего посла выражает крайнюю озабоченность складывающейся обстановкой в империи. Особенно его тревожат сепаратистские выступления в Венгрии и Моравии. Немцы и французы уверены, что смогут самостоятельно справиться с возможными волнениями.

Император слушал молча. По его лицу временами пробегали гримасы недовольства и досады.

— Я услышал вас, Александр Михайлович, — произнёс он наконец. — Выражаю вам своё удовольствие. Прошу пристально следить за положением дел во Франции и Германии. При изменении политической обстановки немедленно докладывать мне. Можете быть свободны.

— Слушаюсь, ваше величество. — Горчаков поклонился и вышел.

Николай перевёл взгляд на Бенкендорфа, затем посмотрел на князя Иванова-Васильева.

— Князь, вы выглядите уставшим.

— Лёгкое ранение, ваше величество. Я уже полностью восстановился.

Император внимательно посмотрел на меня.

— Я ознакомился с докладом о кавказских делах. Признаться, вы выполнили своё поручение, как всегда, блестяще. — Он сделал паузу. — Доложите мне подробно: кто и как смог доставить столь важные сведения, позволившие с минимальными потерями отразить столь масштабный набег? Насколько я понял из доклада князя Воронцова, планировалась провокация с целью начала военных действий, перерастающих в полноценную войну?

— Ваше величество, к сожалению, я не могу раскрыть мою агентуру ни под каким предлогом. Её известность — это гибель агента и невосполнимая потеря для нас. Поверьте, ваше величество, это стоило нам больших усилий и затрат. Но, как видите, они того стоили.

— Князь, даже мне? — В голосе императора послышались холодные нотки.

— Даже вам, ваше величество, — без тени колебания ответил я.

В комнате повисла напряжённая тишина. Бенкендорф незаметно переглянулся с графом Васильевым. Цесаревич, до сих пор хранивший молчание, с интересом наблюдал за происходящим.

Император долго смотрел на меня, затем неожиданно усмехнулся:

— Хорошо, князь. Оставьте свои тайны при себе. Но помните: я не привык получать отказы.

— Я помню, ваше величество. И потому ценю ваше доверие вдвойне. — Спокойно ответил я.

Николай кивнул, давая понять, что разговор на эту тему окончен.

Затем последовал доклад графа Васильева.

Я незаметно отслеживал реакцию императора на выводы и прогнозы аналитического центра относительно обстановки в Европе. Содержание доклада было мне прекрасно знакомо, поскольку мы с графом готовили его вместе. Недовольство императора стало заметно сразу, как только граф доложил о наших прогнозах и предполагаемых действиях.

— Получается, граф, вы советуете нам пассивно наблюдать со стороны, как рушатся устои самодержавия и падают троны европейских государств?

В голосе императора слышалась с трудом сдерживаемая ярость и негодование. Бенкендорф выпрямился и побледнел. Граф Васильев пытался сохранить на лице спокойствие, но чувствовалось, что он испуган реакцией монарха.

Пришлось вмешаться мне.

— Ваше императорское величество! Вы не совсем правильно поняли выводы и прогнозы, озвученные графом Васильевым.

— Да что вы говорите, князь? — с угрозой произнёс император. — Или, по-вашему, ваш государь выжил из ума и беснуется в своём мракобесии?

Я спокойно выдержал его яростный взгляд.

— Вы слишком строги к себе, ваше величество. Поверьте, мы и в мыслях не держали подобного. Просто ваша горячность порой проявляется несколько бурно, но мы никогда не посмеем сомневаться в вашей способности трезво и мудро рассудить самые сложные вопросы международной политики.

Моя длинная речь поначалу поставила императора в тупик. Он мучительно искал издёвку в моих словах и, не найдя её, впал в растерянность, не зная, как реагировать.

— Объяснитесь, князь, — наконец произнёс он. — Я нисколько не сомневаюсь, что за всеми выводами и прогнозами аналитического центра стоите именно вы.

— Непременно, ваше величество. Да, я принимал активное участие в анализе и прогнозировании предстоящих потрясений в Европе. — Я сделал ударение на последнем слове. — Именно потрясений, ваше величество, а не обычного бунта бедноты и черни. Нашей агентурой отслеживаются и оцениваются все возможные риски. Выводы говорят о хорошо продуманной и скоординированной работе, проведённой революционными сообществами, группами и всеми, кто к ним примыкает. Особенно во Франции и Германии. В Австрии — несколько иная картина. Там больше сепаратизма и народно-освободительных движений: венгры, чехи, итальянцы. Мы не только не должны вмешиваться в течение всех этих событий, но и возможно, скрытно помочь некоторым из них.

— Что⁈ — император буквально задохнулся в очередном приступе гнева.

— Ваше величество, — спокойно произнёс я, — позвольте мне договорить до конца, а потом вы выскажете всё, что думаете обо мне.

Николай с трудом подавил негодование и молча уставился на меня.

— Начнём с Австрии, — продолжил я. — Кто такой император и каково его правительство по отношению к нам — вам прекрасно известно. Лицемерие, двуличность и учёт только своих интересов…

Я выдержал паузу, давая возможность императору услышать меня.

— Именно поэтому, ваше величество, скрытая поддержка венгров или итальянцев, чехов может в будущем сыграть нам на руку. Ослабление Австрийской империи — это укрепление наших позиций на Балканах и в Европе в целом.

Император слушал, не перебивая. На его лице боролись гнев и невольное любопытство.

— Продолжайте, князь, — произнёс он наконец ледяным тоном. — Посмотрим, чем вы меня удивите.

— Мы должны подготовить воинский контингент на границе с Австрией, чтобы при необходимости перейти границу и оказать давление на тех, кто возглавляет общее руководство выступлениями в Венгрии. Дать им понять: отделение от Австрии пока невозможно, но добиться большей самостоятельности и автономии в составе Австрийской империи — вполне допустимо. То же самое — по отношению к чехам. Естественно, всё это должно происходить скрытно.

Всю основную тяжесть по подавлению восстаний австрийцы должны нести сами. Нельзя допустить, чтобы мы стали для них средством тушения пожара.

Далее. Французский император обречён. Его игры в демократию, мнимая близость к народу обрекают его на падение. Спасать его нет ни возможности, ни смысла. Скорее всего, наступит очередная республика; руководители передерутся за власть, пока не победит самый сильный из них. Закон джунглей: кто сильнее — тот и прав. После недолгого периода стабильности наступит кризис во всех сферах жизни, что сильно ослабит Францию. Чего, собственно, и добиваются англичане. Нам доподлинно известно об активном участии англичан во всей этой революции. Деньги вливались значительные. Но получаемая выгода для них очевидна, ваше величество.

В Северной Америке начнётся очередной передел колоний. По этому поводу хочу напомнить, что наши колонии на Аляске нуждаются в поддержке метрополии. Появляется возможность не только расширить наши земли, но и усилить наше влияние там. По некоторым, пока не полностью подтверждённым сведениям, земли, занимаемые нами, богаты природными ресурсами. Прошу вашего разрешения на контроль над этим вопросом. Впрочем, это позже.

Германия не вызывает сомнений в своей устойчивости. Император Вильгельм в состоянии самостоятельно подавить все волнения и выступления революционных масс.

Я завершил свой доклад. Император до конца моего выступления внимательно слушал, не перебивая, стараясь вникнуть в мои предложения.

Никто не решался нарушить тишину в кабинете.

— Слишком общее представление, — спокойно произнёс император. — Потрудитесь, князь, разработать более подробно каждый раздел вашего выступления. Вы убедили меня не торопиться с выводами. Жду вашего следующего доклада. Советую не затягивать. Точных сроков не определяю.

Он перевёл взгляд на Бенкендорфа.

— Александр Христофорович, доложите о состоянии дел в империи.

Бенкендорф доложил об усилении контроля на границе и о дополнительном расширении надзорных прав жандармских подразделений.

— Ваше величество, — продолжил он, — хочу доложить об успешном раскрытии и ликвидации активных радикальных групп революционного общества «Земля и воля» и ряда примыкающих к ним организаций. С самого начала операция проводилась агентом ГРУ, внедрённым в их ряды. С его помощью была разоблачена руководящая группа, вскрыты и захвачены склады с оружием — более двухсот единиц, — а также денежные векселя на общую сумму тридцать тысяч рублей серебром. Всё поступило из Франции.

Я вновь удостоился испытывающего взгляда императора.

— Пётр Алексеевич, и этого агента вы не представите мне?

— Нет, ваше величество. Ему возвращаться и продолжать работу. Я не могу рисковать им.

Император кивнул.

— Обязательно отметьте его службу. Такие офицеры должны знать, что о них помнят и ценят.

— Непременно ваше величество.

Не успел я перевести дух, как император, с живым интересом глядя на меня, задал вопрос:

— Пётр Алексеевич, поясните, пожалуйста, ваш приказ князю Воронцову о создании горского кавалерийского полка в четыреста человек?

Мне пришлось подробно изложить концепцию вовлечения горцев в наше влияние, рассказать о преимуществах и выгодах для нас.

— Вы уверены в своём решении, князь?

— Да, ваше величество. Мы можем использовать горцев, например, для помощи австрийскому императору. Карпаты… Население там чуждо горцам, вероятность измены мала. Уверен, польза покроет все расходы. Поэтому я отдал этот приказ, полагая, что мои полномочия это позволяют.

— Вы снова убедили меня в правильности вашего решения, — император помолчал. — Я одобряю приказ, но ответственность за него полностью на вас, князь.

— Так точно, ваше величество. Всегда готов нести ответственность.

— Все свободны, господа. Жду подробный доклад, князь.

Мы вышли из кабинета императора и перешли в кабинет Бенкендорфа. Граф Васильев вытер платком пот с лица.

— Стар я для таких переживаний, Александр Христофорович. Пора на покой. Кабинет и мемуары…

— Вы правы, Дмитрий Борисович. Сколько можно тянуть? — Бенкендорф кивнул на меня. — Пусть молодые служат и ощущают прелести близости к трону.

— Сидит и не понимает, что по краю ходит, — проворчал граф Васильев.

Бенкендорф приказал принести чаю.

После того как все немного успокоились, заговорил граф Васильев.

— Александр Христофорович, меня беспокоит Царство Польское. По данным, предоставленным Петром Алексеевичем, в Галиции идёт активная подготовка к восстанию. Наверняка оно будет поддержано и нашими поляками. Воссоединение и возрождение Царства Польского — великого и независимого… — Граф Васильев горько усмехнулся. — Любимое занятие поляков.

— Светлейший князь Паскевич извещён, — ответил Бенкендорф. — В марте к нему отправятся два драгунских полка и Торпский пехотный полк. В решительности и твёрдости Ивана Фёдоровича сомнений нет. Другое дело — Венгрия. Император поручил Генеральному штабу подготовиться и определить части, которые будут участвовать в походе на Венгрию. Это дело военных. — Он повернулся ко мне. — Скажите, Пётр Алексеевич, что вы намерены делать в этом случае?

— Я работаю над этим, Александр Христофорович, — ответил я. — Трудно сказать что-то определённое.

Утро для Марьяны — вернее, графини Марии Николаевны Муравиной — началось с очередного сказочного видения. Просто царская спальня: огромная кровать, красивая мебель, зеркала. Она в очередной раз ущипнула себя, боясь, что это сон или наваждение. Марьяна слышала, что баре и господа живут богато, но чтобы так… А как живут цари — о том и подумать было страшно. Она, конечно, старалась не выглядеть обалдевшей дурой из глухой станицы, но пока получалось не очень.

Константин в первое время, понимая, в каком состоянии находится его жена, старался не оставлять её одну среди привычного для него великолепия особняка, подаренного отцом. Помогал освоиться, рассказывал, показывал. Марьяна внимательно слушала и старалась запомнить.

Спустя месяц жизни в Петербурге она устала всего бояться, плюнула на всё — ну, почти на всё — и стала просто радоваться жизни, вновь обретя душевное равновесие. Всё равно скоро они вернутся домой, в Пластуновку. А сейчас — она в гостях.

Первый месяц в Петербурге Марьяна запомнила как череду головокружений, шепотков за спиной, неловких реверансов и ночных разговоров с мужем на подушке. Она выдержала. Не сломалась. Даже туфли перестали натирать — привыкла. Но каждое утро, едва открыв глаза, первым делом смотрела в окно: не изменился ли за ночь этот огромный, холодный, чужой город. И каждый раз вздыхала с облегчением, когда видела в отражении не ледяной дворец, а своё, родное лицо.

Красивая и дерзкая, она сразу дала понять прислуге, кто есть кто. Марьяна так расчехвостила жену управляющего, которая занималась прислугой, что все, кто был рядом, покраснели. Константин, случайно заставший эту сцену, только улыбнулся и увёл Марьяну в гостиную.

Она и прежде, проживая с Костей в барском доме в Пластуновке, железной рукой руководила всем хозяйством. Даже ушлые казаки, бывшие в услужении, старались лишний раз не расстраивать молодую хозяйку.

Спасением и отдушиной для неё стали Марэ и Лейла, с которыми она была знакома ещё по их приездам в Пластуновку. Через них Марьяна познакомилась с Катериной — княгиней Ивановой-Васильевой — и всем её шумным семейством. Князь, которого в народе прозвали шайтан Иван, встретил её и Костю тепло и радушно.

— Пластуны своих не бросают, — заявил он и просил не стесняться, бывать в их доме запросто.

А ещё была встреча с Анфисой, которую Марьяна хорошо знала в девичестве.

После всего этого Марьяна успокоилась, стала свободнее и раскованнее. Люди везде люди — поняла она. И в Петербурге, и в Пластуновке, и в любом другом месте. Главное — кто они есть, а не где живут.

Князь Юсупов, встретив сына, не смог удержаться и расплакался, стыдливо вытирая слёзы. Да и как было не радоваться? Разжалованный в солдаты гвардейский прапорщик уезжал на Кавказ хмурым, подавленным юношей, а вернулся уже целый сотник. Высокий, крепкий молодой мужчина в казачьей форме, с наградным оружием, Станиславом третьей степени с мечами и солдатским Георгиевским крестом. Константин никогда не снимал свой солдатский крест и по праву гордился им.

Увидев невестку, князь внимательно посмотрел на неё и довольно хмыкнул, одобряя выбор сына.

— Я, стало быть, отец Константина, — произнёс он. — Следовательно, буду приходиться вам свёкром.

— Здравствуйте, Борис Николаевич, — ответила Марьяна. — Константин много рассказывал о вас и о сестре Констанции.

— Кстати, а где Коста? — спросил Костя.

— Это долгая история, — уклончиво ответил князь. — Я тебе позже расскажу. Сейчас она в Лондоне, судя по последнему письму.

— Ты надолго, Константин? — спросил князь у сына, когда они прошли в кабинете.

— Получил отпуск по ранению и для решения семейных дел. Думаю, месяца два побуду — и обратно.

— Так ты был ранен? — встревожился князь.

— Легко, уже поправился. Долго были в дороге. Заезжали в Елизаветград.

Костя подробно рассказал отцу историю жизни Марьяны.

— Бедная девочка, — покачал головой князь. — Сколько ей пришлось пережить. Моя помощь нужна?

— Спасибо, отец, все вопросы решили. Командир помог. Пришли бумаги из канцелярии его императорского величества — и никаких лишних вопросов. Подняли архив и подтвердили сословное состояние Марьяны. Она дворянка из старого сербского рода.

— Значит, Пётр Алексеевич озаботился, — задумчиво произнёс князь. — Он стал очень влиятельным человеком. Насколько я его узнал, он человек слова и чести. Мы многим обязаны ему и графу Васильеву. Помни об этом.

— Да, отец.

Константин никогда раньше не называл князя «отцом». Теперь, слыша такое обращение, старый князь не чувствовал отторжения — даже наоборот. Он почувствовал близость и искренность сына.

Вершиной пребывания Кости и Марьяны в Петербурге стало приглашение на ужин во дворец к цесаревичу Александру. Екатерина Николаевна, будучи фрейлиной малого двора цесаревича, как и Маргарита Алиевна Долгорукая, пользуясь расположением её императорского высочества Марии Александровны, попросили разрешения пригласить чету Муравиных.

Марьяна, подготовленная Катериной и Марой, выглядела просто ошеломительно. Жгучая брюнетка, красивая, яркая — она сразу притягивала к себе мужские взгляды. Умело подготовленная, она засверкала, как огранённый бриллиант.

Константин, увидев жену, вышедшую из комнаты, где проходило таинство приготовления к этому важному событию, замер со счастливой улыбкой, не веря, что это Марьяна — его жена, простая казачка из станицы Романовка.

— Цени, Костя, какой бриллиант тебе достался, — улыбнулся командир, глядя на потрясённого сотника.

— Да уж… — только и смог выдавить из себя Константин.

Катерина, видя напряжение Марьяны, тихо сказала ей на ухо:

— Мари, не волнуйся так. Мы едем на камерный ужин. Будут присутствовать только свои.

— Как же свои… — прошептала Марьяна. — Цесаревич и цесаревна! Ладно вы, Екатерина Николаевна, с Петром Алексеевичем. А я кто? Казачка из бедной семьи, даже по станичным меркам.

— Не волнуйся, Мария, всё будет хорошо, — улыбнулась Катерина.

Помимо волнения, Марьяна получила очередное потрясение. Особняк Константина казался ей верхом богатства и совершенства, но, ступив на паркет дворца, она поняла разницу между аристократическим особняком и дворцом наследника. Золочёная лепнина, статуи, картины, наборный красивый паркет, длинные широкие коридоры и залы, через которые они прошли, — всё здесь кричало о богатстве и роскоши.

Цесаревич Александр и Мария Александровна встретили гостей в гостиной. Никакой торжественной помпы, минимум слуг. Муравиных представила Катерина.

— Разрешите представить вашим императорским высочествам графа и графиню Муравиных.

Константин поклонился придворным поклоном, а Марьяна присела в глубоком реверансе.

Цесаревич Александр милостиво улыбнулся.

— Граф, ваша супруга просто ослепительна. — Он повернулся к Марьяне. — Позвольте выразить вам своё восхищение, графиня. Думаю, графу не стоит выводить вас в свет. Последствия для него будут печальные.

Все улыбнулись шутке Александра. Вошёл церемониймейстер и пригласил всех к столу. Ужин проходил чинно и пристойно.

— Граф, вы участвовали в походе на Черкесское побережье, — обратился цесаревич к Константину. — Поделитесь с нами, как там всё было?

— Надо признать, ваше императорское высочество, черкесы оказались достойными противниками, — ответил Константин. — Храбрые, умелые, они сражались с отчаянием. Победа досталась нам непросто.

Он коротко описал несколько эпизодов боя.

Марьяна, боясь сделать что-то неправильно, практически ничего не ела. Мария Александровна заметила это.

— Графиня, — мягко обратилась она, — прошу вас, не стесняйтесь. Вы в кругу друзей, и мы простим вам некоторые нарушения этикета. Поверьте, я прекрасно понимаю ваше состояние. Мне в своё время довелось пройти через подобное. — Цесаревна перевела взгляд на Маргариту. — Марго, ты тоже прошла через это испытание?

Она ободряюще улыбнулась Марьяне, стараясь снять её напряжение.

— Благодарю вас, ваше императорское высочество, — вымученно улыбнулась Марьяна. — Вы не представляете, как мне хочется попробовать всё, что на столе.

Мария Александровна рассмеялась.

— Это салат «Манье». Его берут этой ложкой, — она положила немного салата на тарелку Марьяны, — а едят вилкой. Можно помогать корочкой хлеба.

Так, переходя от одного блюда к другому, она объясняла Марьяне, как правильно их есть.

Напряжение за столом потихоньку исчезло, и раскрасневшаяся Марьяна с аппетитом попробовала почти все блюда, особенно налегая на десерт.

— Пирожные — просто чудо, какие вкусные! — восхитилась она.

Когда все перешли в гостиную и пили чай, цесаревич спросил:

— Графиня, поделитесь с нами, из какой семьи вы происходите? Кто родители такой красавицы?

Константин и Марьяна смутились.

— Позвольте мне пояснить, ваше императорское высочество, — взял я слово. — Мне пришлось вплотную заниматься обстоятельствами жизни Марии Николаевны.

Я самым подробным образом рассказал о всех перипетиях её судьбы. Рассказ получился длинным и очень интересным. Цесаревич и Мария Александровна выслушали его, не перебивая.

— Признаюсь, очень трогательная история, князь, — сказал Александр. — Получается, вы, графиня, сербская дворянка Мария Николаевна Костич?

— Да, ваше императорское высочество, — ответила Марьяна. — Но узнала об этом только полгода назад.

— А вы, граф, — цесаревич повернулся к Константину, — взяли в жёны простую казачку Марьяну Стрелкову?

— Получается так, ваше императорское высочество, — улыбнулся Костя. — И нисколько не жалею.

— А как же ваша мать? — спросила Мария Александровна. — Она так и пребывает невольницей?

— Нет, ваше императорское высочество, — ответил я. — Она давно не рабыня. Её муж — уважаемый купец. У них двое сыновей, и она вполне счастлива. А теперь, узнав, что её дочь жива, она обрела душевной покой.

— Слава богу, что так хорошо разрешилась ваша судьба, графиня, и судьба вашей матери, — облегчённо выдохнула Мария Александровна.

Когда компания разделилась по интересам, женщины устроились в дальнем углу гостиной и, перестав обращать внимание на мужчин, переключились на свои разговоры. Александр спросил:

— Пётр Алексеевич, ты уверен в своей затее с формированием горского полка?

— Да, Александр Николаевич, уверен, — ответил я. — И даже думаю развернуть его в бригаду, после того как они покажут себя в деле.

— А вы знаете о затее вашего князя, граф? — спросил цесаревич, обращаясь к Константину.

— Да, ваше императорское высочество, — ответил тот. — Даже скажу вам больше. Многие горцы, узнав о формировании полка, уже сейчас изъявляют желание записаться добровольцами.

У Азамата даже вышло недопонимание с отцом — князем Баташевым. Азамат хочет стать сотником черкесской сотни. Отец запрещает ему, мотивируя тем, что он наследник и командир княжеских вооружённых формирований. Азамат говорил, что уже сейчас желающих больше сотни. Вот такие дела, командир. Четырьмя сотнями Михаилу Юрьевичу не обойтись.

Я посмотрел на Александра, давая ему понять, что слова излишни.

— Хорошо, Пётр Алексеевич, — подвёл итог цесаревич. — Вижу, ты всё предусмотрел и рассчитал. Я не против твоей затеи. Буду рад, если у тебя получится реализовать этот план.

Поздно вечером, когда все разъезжались из дворца наследника, я приказал Савве и Эркену сопровождать графа. Со мной оставались неизменные Паша и Аслан.

Всю дорогу Катерина и Марэ делились впечатлениями и со смехом вспоминали, как Марьяна съела все пирожные, а Мария Александровна не верила своим глазам, не понимая, как можно съесть столько пирожных за раз.

Разбирая корреспонденцию и секретные донесения, я прочитал коротенькое письмо от княгини Оболенской. Она за столь короткий срок смогла войти в ближайшее окружение Виктории. Я даже не мог представить, как ей удалось это. Мои надежды оправдались на все сто. Теперь главное — чтобы она не спешила, постаралась закрепиться на этой позиции. Ничего такого, что могло бы оттолкнуть королеву. Я стал писать ответ, несколько раз акцентируя внимание на осторожности и на том, чтобы не допускать опрометчивых действий и поступков.

— Командир, к тебе полковник Гессен, — доложил Савва.

— Пригласи!

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — приветствовал меня вошедший полковник. С ним в кабинет проследовал капитан Володин.

— Здравствуйте, Герман Иванович, Арсений Олегович! Присаживайтесь. Чем порадуете или огорчите?

— Пётр Алексеевич, по вашему поручению мы тщательно отработали все возможные версии и накопали очень интересный, но, в то же время, небезопасный для дальнейшей работы материал. Возникла необходимость обсудить с вами некоторые моменты.

Граф Бенкендорф дал команду всем экспедициям Третьего отделения канцелярии его императорского величества работать со мной в полном объёме, без ограничений, подразумевая, что в скором времени все эти структуры войдут в Службу имперской безопасности, руководить которой буду я.

— Пётр Алексеевич, в основном этим делом занимался капитан Володин, — сказал Гессен. — Он и доложит все подробности.

Он посмотрел на капитана:

— Ваше сиятельство, мы достоверно установили, что инициатива проведения карточной провокации принадлежит Нессельроде. Однозначно — он. Но вы потребовали расследовать дальше, ибо сомневались в авторстве Нессельроде, — и оказались правы.

Капитан помолчал, собираясь с мыслями.

— Ваше сиятельство, хочу заметить: это пока только наши подозрения, поскольку работать более углублённо мы не решились. Нессельроде — частый гость в особняке графа Орлова в Стрельне. Там собираются только именитые и доверенные особы. Салон графини Орловой — Ольги Александровны, статс-дамы её императорского величества Александры Фёдоровны. Влияние её и графа Орлова при дворе его величества очень велико. Если они узнают о нашем слежении, будет вселенский скандал. Наши головы слетят в тот же час, как только это станет известно.

— Пётр Алексеевич, — вмешался Гессен, — мне нужна ваша санкция на дальнейшую разработку салона графини Орловой и всего, что с этим связано. Проникнуть в салон крайне затруднительно. Высока вероятность обнаружения нашего наблюдения.

Я задумался. Крепко задумался. Граф Орлов — это величина, один из немногих, кто пользуется полным доверием Николая Павловича. Мне с ним пока не тягаться. Но что-то подсказывало: работу следует продолжить в обязательном порядке.

— Что у вас есть на графиню Орлову?

Гессен и Володин переглянулись.

— Только общие сведения, ваше сиятельство, — доложил Володин. — Кавалерственная дама, награждена малым крестом ордена Святой Екатерины. Ещё раз повторюсь: имеет при дворе влияние, как никто другой.

— Герман Иванович, — сказал я, — соберите максимально возможные сведения о графине Орловой. Но сделайте это очень аккуратно. Повторяю: всё, что возможно. От этого зависит слишком много. Мы не должны проколоться на этом деле.

— Сделаем всё возможное, Пётр Алексеевич, — произнёс Гессен и удалился вместе с Володиным. Я погрузился в размышления, осознавая критический недостаток информации.

Вечером, в уютной обстановке кабинета графа Васильева, я инициировал беседу, касающуюся графа Орлова и его супруги.

— Дмитрий Борисович, — начал я, — мне необходимы исчерпывающие сведения о графе Орлове и его супруге. Прошу предоставить всю доступную информацию.

Васильев, уловив суть моего запроса, мгновенно отреагировал, выразив обеспокоенность:

— Пётр, ты явно переоцениваешь свои возможности. Конфликт с графом Орловым может иметь непредсказуемые последствия. Если есть возможность, настоятельно рекомендую воздержаться от дальнейших действий. Даже граф Бенкендорф не предпримет шагов против Орлова без веских оснований. Я не могу представить, что потребуется для того, чтобы Орлов оказался в опале у императора.

Из этого диалога стало очевидно, что обсуждение приняло нежелательное направление. Граф Васильев демонстрировал явное беспокойство, что свидетельствовало о серьёзности ситуации и необходимости пересмотра стратегии.

— К моему большому сожалению, граф Орлов и его супруга не оставляют мне выбора. Достоверно установлено, что вся карточная провокация, устроенная против меня, исходит от них. Я хочу понять конечную цель и зачем им понадобилось моё устранение от должности и дел, которыми я занимаюсь. Нет сомнений: сведения о моих делах у них имеются. Я должен быть готов противопоставить им хоть что-то — в меру своих сил и способностей. Если их устроит лишь моё отстранение от дел — это одно. Ну а если они решатся на крайние меры — это совсем другое.

— Дела обстоят так плохо? — тихо спросил граф Васильев.

— Да, Дмитрий Борисович. Если не хуже.

— Даже так… — пробормотал граф. — Впрочем, ожидать другого от него не приходится.

Он встряхнулся, и в его глазах появился блеск старого царедворца и интригана.

— Что я могу сказать о графе Орлове? Слушай и запоминай, Пётр.

Алексей Фёдорович Орлов — внебрачный сын Фёдора Орлова, одного из братьев Орловых, которые помогли императрице Екатерине взойти на престол. Она всегда помнила об этом, и по её личному указу дети Фёдора Орлова получили дворянство и фамилию отца.

Алексей Фёдорович поступил на службу в Иностранную коллегию, но почти сразу перешёл в гусарский полк, проявил себя в войнах с Наполеоном, затем перешёл в Гвардейский конный полк. Как говорили о нём: красив лицом и сложен, как Аполлон. Сделал блестящую военную карьеру, дослужился до генерала от кавалерии. Пользуется полным доверием императора. Во время бунта гвардии на Сенатской площади в 1825 году, возглавив конногвардейцев, пытался атаковать восставших, чем заслужил впоследствии милость государя.

Скажу тебе, Пётр, об одной важной детали. Его брат Михаил состоял одним из руководителей восстания и должен был быть казнён, но граф Орлов вымолил у императора помилование. Государь не только помиловал Михаила, но и наказал его лишь ссылкой. Взамен граф Орлов поклялся императору в личной верности до самого своего конца. Насколько мне известно, он блюдёт свою клятву. Орлов не столько умён, сколько хитёр, циничен и изворотлив. Если помнишь мой рассказ о его участии в заключении Адрианопольского договора с Османской империей. Все наши труды и та работа, которую мы проделали, были успешно присвоены им в заслугу себе. За что он и был обласкан милостями императора.

Я помнил рассказ графа Васильева о том, какое истинное участие принимал граф Орлов в заключении Адрианопольского договора. Помнил его обиду на графа Орлова — за себя и за своих сослуживцев.

— С той поры и слывёт искусным дипломатом, — старый граф криво усмехнулся. — В каких только комиссиях не состоит и не председательствует. Его жена, графиня Орлова, — не менее важная и влиятельная особа при дворе её императорского величества. Множество разговоров и слухов ходит о ней. Но, Пётр, уверяю тебя, не стоит её недооценивать. Мне кажется, по влиянию она превосходит супруга. Одно то, что на желание императорской четы, чтобы её сын Николай приезжал к ним и играл с маленьким великими князем, она ответила, что не желает делать из своего сына ни лакея, ни шута. Пётр, так дерзить императорской фамилии… Делай соответствующие выводы.

Картина, нарисованная старым графом, была совсем грустной. Получалось, что в лице супружеской пары Орловых я получал очень серьёзных противников, превосходящих меня по многим позициям. Самое главное — их влияние и вес при дворе императора — были несравнимы с моими. Я до сих пор не мог понять их мотивацию и то, где их интересы пересеклись с моими.

Следовало посоветоваться с Бенкендорфом. Вести самостоятельную игру в обход него было слишком опасно. Но прежде чем говорить с ним, нужно было подготовиться и иметь на руках серьёзные доводы.

— Имей в виду, Пётр. Отец графини, генерал Жеребцов, слыл известным масоном у нас. Её родственники связаны с итальянскими масонами, в частности её дядя. Подробности мне неизвестны, но сей факт не подлежит сомнению. Можешь поинтересоваться у Бенкендорфа — наверняка у него есть сведения на сей счёт.

— Вот она, почва для начала копания ямы под чету Орловых, — с надеждой подумал я.

Приказал пригласить ко мне в Гурово полковника Лукьянова Льва Юрьевича.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — приветствовал меня вошедший полковник.

— Слышу в вашем приветствии упрёк, Лев Юрьевич, или мне кажется? — спросил я.

— А как прикажете понимать ваше столь стремительное восхождение? — вздохнул полковник. — Обошли меня и званием, и должностью. Поистине пути Господни неисповедимы: скромный есаул — и вдруг генерал-лейтенант. Вот теперь получил ваш приказ и спешу его исполнить.

— Полно вам, Лев Юрьевич, — рассмеялся я. — Слушая вас, начинаю испытывать неловкость.

— Хоть какое-то утешение, — усмехнулся он. — Так с чем связан вызов к вам, Пётр Алексеевич?

— Лев Юрьевич, вы контролируете всех иностранцев, прибывающих и находящихся в России. Меня интересует вопрос: есть ли связь кого-либо из них с графом Орловым, точнее — с графиней Орловой, — перешёл я от нашей шутливой перебранки к интересующему меня делу.

По тому, как изменилось лицо Лукьянова, я понял, что он напрягся.

— Пётр Алексеевич, по негласному распоряжению государя контроль и наблюдение за графом Орловым и его супругой не рекомендуется.

— И всё же, Лев Юрьевич, «не рекомендуется» — это не «запрещается»?

На лице Лукьянова отразилась внутренняя борьба.

— Что вас интересует конкретно, Пётр Алексеевич? — наконец решился полковник.

— Меня интересуют все контакты графини Орловой с иностранцами.

— Пожалуй, начнём с Антонио Филети, графа Силата. Числится при посольстве Италии, определённой должности не занимает. Графиня оказывала протекцию художнику Козрое Дузи — живописцу, весьма известному в Петербурге, в политической деятельности не замечен. Дважды в Стрельне бывали английский посол Говард Мичтон и австрийский посланник фон Фикельмонт, а также временный поверенный Франции Анри Гилье. Ну и наш петербургский бомонд, но, замечу, Пётр Алексеевич, только избранные. Впрочем, это не моя епархия. Полковник Гессен более сведущ в этой братии.

— А что пруссаки, Лев Юрьевич?

— Прямых контактов не наблюдается. Разве что фон Бисмарк был замечен в салоне графини Орловой, но только один раз.

— Благодарю вас, Лев Юрьевич. Вы очень помогли мне.

— Не стоит благодарности, Пётр Алексеевич. Что-нибудь ещё?

— Скажите, Лев Юрьевич, а что у нас с масонами?

— Вам известно крайне негативное отношение государя к ним. Официально все их общества у нас запрещены, но, полагаю, они существуют тайно. Многие представители нашей знати так или иначе причастны к их деятельности. Та же графиня Орлова без сомнений связана с какой-нибудь итальянской ложей.

— Получается, самый верный вариант — ловить чету Орловых на их связи и сотрудничестве с итальянскими масонами. Учитывая, что Ломбардия, Сардиния и Тоскана аннексированы Австрией и Францией, там однозначно идёт серьёзная возня по подготовке революционной деятельности, направленной на обретение независимости этих мелких государств. И, следовательно, следующий ход — объединение этих государственных образований в единое итальянское государство. Форма пока непонятна, но однозначно — не монархического строя. Если граф, скорее всего, открыто не замешан, то косвенно он однозначно причастен к делам графини.

Я задумался.

— Но чем я вызвал такое неудовольствие графини Орловой? Смещение Нессельроде — я лишил её такого рычага. Что ожидать от меня в последующем — непонятно. Но то, что ничего хорошего, это она понимает. Что ж, умна, графиня. Заранее старается устранить пока мелкую причину, которая в будущем может стать серьёзной.

Лукьянов терпеливо ожидал, пока я был погружён в свои размышления.

— У меня к вам просьба, Пётр Алексеевич, — смущённо произнёс Лукьянов.

— Я слушаю вас, Лев Юрьевич.

— Не могли бы вы разрешить мне участвовать своим небольшим капиталом в каком-нибудь вашем предприятии? Скажем, в хлопковом деле? Генерал Леднёв поделился со мной этой информацией и, по его словам, я не прогадаю.

— Каким капиталом вы намерены участвовать?

— Тридцать тысяч. Это всё, что у меня имеется на данный момент.

— Хорошо, Лев Юрьевич. Я подумаю, куда вас можно будет подключить. К тому же появилось очень перспективное дело. И, кстати, возможно, потребуется ваша помощь.

— А что за дело, Пётр Алексеевич?

— Это секретная информация, но для вас я чуть приоткрою завесу. Золото!

— Золото? — в глазах Лукьянова загорелся интерес. — Это серьёзно.

Стрельня. Усадьба графа Орлова.

Ольга Александровна Орлова сидела в кресле, позируя Козрое Дузи. Художник сосредоточенно работал над портретом графини. Ему очень хотелось угодить своей покровительнице и патронессе. Только благодаря ей он смог стать популярным и востребованным художником, внеклассным академиком Российской академии художеств, зарабатывать приличные гонорары за свои работы.

Графиня вспоминала вчерашнюю встречу с императрицей Александрой Фёдоровной. Единственная принцесса из дома Гогенцоллернов — не очень умная и недалёкая. Но больше всего графиню раздражали те разительные перемены, что произошли в ней. Императрица помолодела, выглядела свежей и радостной. Охладевший к своей супруге император вновь был охвачен страстью, и императрице удалось привлечь внимание мужа, а затем и начать влиять на государственные дела. Лишённая долгие годы внимания, пребывавшая в забвении, она теперь припоминала всем тем, кто в своё время поставил на ней крест и относился к ней с заметным небрежением.

Увы, но те времена, когда молодая и наивная великая княжна прибыла в Петербург и находилась на попечительстве графини Орловой, безвозвратно прошли. Тогда графиня была для неё непререкаемым авторитетом. Даже после того как Николай взошёл на престол, она оставалась влиятельной силой — не в последнюю очередь благодаря поддержке супруга, который был одарён милостями и приближен к трону после того, как во главе конногвардейцев атаковал каре восставшей гвардии.

С тех пор супруги Орловы стали влиятельнейшими особами при императоре Николае и императрице Александре Фёдоровне.

Но императрица не забыла того равнодушия и снисходительности, с какими графиня Орлова отнеслась к её опале. Видимо, она очень надеялась на поддержку столь уважаемой ею графини, осыпанной милостями и вниманием императорской четы, — но не дождалась.

Теперь графиня поняла, что совершила непростительную ошибку, так рано списав императрицу со счетов. Досада, должно быть, неприятно отразилась на её лице. Вернуть былое расположение уже не удастся.

Ко всем прочим неприятностям добавилась столь внезапная отставка Нессельроде с поста министра иностранных дел и вице-канцлера. Столь значимый чиновник верхнего эшелона власти, полностью лояльный не только Орловым, но и самой графине. Он всегда поддерживал её, зная, какое место она занимает в масонской ложе, возрождённой Джузеппе Мадзини — масоном высокого посвящения и главой «Молодой Италии».

И во всех этих бедах был виноват какой-то князь Иванов-Васильев. Язык отказывался выговаривать «князь» в связи с этим неведомым быдлом. Поначалу графиня не придала значения этому недоразумению, однако дальнейшие события показали, как глубоко она ошиблась, недооценив этого князя из казаков.

Супруг графини навёл справки о князе Иванове-Васильеве и сообщил неутешительные новости. Тёмная лошадка: никому не известен, выдвиженец Бенкендорфа, пользуется доверием императора, дружен с князем Долгоруким и князем Юсуповым. Провокации с карточными играми, задуманные графиней, дали и вовсе пугающий результат. Князь Вяземский полностью уверен, что князь Иванов-Васильев поручкался с самим дьяволом. Иначе его фатальное везение невозможно объяснить.

Ещё графине вспомнилась княгиня Долгорукая, присутствовавшая на вчерашнем малом приёме у императора. Великосветская дура, но не заметить её явного преображения было просто невозможно: посвежевшая, постройневшая, она с гордостью выставляла себя напоказ, чем вызвала искреннее раздражение графини.

За дверью гостиной раздался шум, дверь отворилась, и графиня увидела сына. Николай, поручик лейб-гвардии Конного полка. Гордость и обожаемое чадо графини Орловой.

— Николя, — графиня поднялась навстречу сыну.

— Здравствуйте, маман, — Николай обнял мать. — Выдался выходной после дежурства, решил проведать вас.

Блестящий гвардейский офицер, единственный наследник богатых родителей, был желанным женихом, но Николай не торопился связать себя узами Гименея. Ему нравилась беззаботная жизнь гвардейца. Не испытывая ни в чём нужды, он мог позволить себе многое. Однако где-то в глубине души сидела маленькая заноза, омрачавшая ему жизнь. Он понимал: его столь удачно складывающаяся карьера — вовсе не его заслуга. Протекция отца сводила на нет все прелести его нынешнего положения.

На вчерашнем дежурстве в штабе полка он стал невольным слушателем и участником разговора молодых офицеров. Поручик Никольский рассказывал о своём товарище юных лет — гвардейском прапорщике графе Муравине, разжалованного в рядовые и сосланного на Кавказ. Не вдаваясь в подробности, Никольский сообщил, что случайно недавно встретил его. Граф Муравин за четыре года службы сумел не только вернуть офицерское звание, но и обрёл боевые награды: именное оружие за храбрость, Станислава с мечами и солдатский Георгиевский крест. Он получил прощение императора и разрешение вернуться в столицу.

— А рядом с ним, господа, красавица жена. Истинная редкостная красавица, — закончил свой рассказ поручик.

После этого разговора Николаю вновь нестерпимо захотелось вот так же вернуться в Петербург — заслуженным боевым офицером, с наградами, чтобы знакомые офицеры с завистью говорили о нём. Его отец — действительно заслуженный боевой генерал, выслужил все свои награды сполна, заплатив за них собственной кровью и храбростью, пройдя путь от корнета до генерала от кавалерии. И никто не посмеет упрекнуть его в том, что он выслужил чины, натирая паркеты дворцов и усадеб. А что сделал он? Какой подвиг совершил?

Эти мысли снова стали точить Николая, делая блёклым всё его существование.

— Ты чем-то расстроен, Николя? — спросила графиня заметив нахмуренное лицо сына.

— Нет маман, просто устал. — Уклончиво ответил Николай.

Наступало время колоссальных потрясений для Европы, которые сильно отразятся и на Российской империи. Приходилось готовиться ко многим значимым событиям, наше участие в которых было неминуемо. Венгерский поход должен был состояться летом и осенью. Если характер нашего участия я обозначил на последнем совещании у императора, то его исполнение не было утверждено государем, и действия начальников и командиров войск, назначенных в Венгерский поход, оставались под вопросом. Меня одолевала текучка разных дел, которые росли, как снежный ком, на глазах.

Прибыл капитан Володин.

— Здравия желаю, ваше сиятельство.

— Здравствуйте, Арсений Владимирович. Что у вас?

— Согласно вашему распоряжению, мы подняли все материалы, которые смогли найти на графиню Орлову Ольгу Александровну. Их не так много, но кое-что интересное обнаружили. Родилась в Петербурге. Отец — Жеребцов Александр, камергер, очень известный масон. Мать — младшая княжна Лопухина. Почти всё детство и юность провела в Италии из-за слабого здоровья. Была обручена с герцогом Монтебело, но свадьба расстроилась — причины неизвестны. В 1826 году вышла замуж за графа Орлова.

Капитан помолчал, собираясь с мыслями.

— Подозреваю, что графиня, под влиянием авторитета отца как видного масона и влияния её матушки, имеет обширные связи с масонскими кругами, особенно итальянскими. Умна, обладает волевым характером и большим влиянием на мужа. Имеет обширные связи в высших эшелонах власти, вплоть до императорской семьи. Граф Нессельроде — частый гость в имении, также князь Толстой, семейство Пущиных и многие другие. Помогла Герцену получить разрешение на выезд из России. Оказывает всемерную поддержку Козрое Дузи — весьма востребованному художнику. Частым гостем графини является поверенный итальянского посольства Антонио Филети, граф Силато. Он — масон ложи «Молодая Италия». Сведения, впрочем, не проверены, ваше сиятельство.

Володин перевёл дух.

— Достоверно известно прилюдное высказывание графини по поводу просьбы императрицы сделать её сына Николая товарищем для игр великого князя Михаила. Графиня заявила, что не намерена превращать своего сына в шута и лакея.

— Это точно, Арсений Владимирович? Впрочем, неважно. У вас есть возможность донести эту информацию до императрицы?

— Да, Пётр Алексеевич. Есть графиня Львова — ближайшая фрейлина её величества. Ольга Александровна не раз нелестно отзывалась об умственных способностях графини Львовой. А замечания и мнение графини Орловой имеют в свете очень веское значение. Правда, в последнее время графиня намеренно отстранилась от него — свет её изрядно утомил. Побывать у неё в Стрельне много труднее, чем в императорском дворце. По некоторым суждениям, между императрицей и графиней произошло охлаждение. Точной причины мы не знаем.

— Благодарю вас, Арсений Владимирович, за отлично проделанную работу. — Я помолчал, обдумывая услышанное. — Постарайтесь как можно быстрее донести до императрицы эту пикантную подробность. Добавьте ещё что-нибудь в таком роде: императрица постарела, потеряла хватку… ну и какую-нибудь занимательную историю про любовницу его величества — Елизавету Покровскую. Не мне вас учить, капитан. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Не нравится мне этот дружный кружок по интересам.

— Пётр Алексеевич, есть необходимость поставить в известность, его высокопревосходительство Бенкендорфа?

— Нет, Арсений Владимирович, я сам доведу до него все наши действия.

Я попросил приёма у Бенкендорфа. Была необходимость уже сейчас готовить почву для формирования у него и у императрицы негативного отношения к графине Орловой.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

Бенкендорф кивнул в ответ.

— Александр Христофорович, вы просили поставить вас в известность при получении новых сведений об итальянских масонах.

— Вам стало известно что-то новое? — заинтересовался Бенкендорф.

— Так точно. Наш агент доподлинно знает, что из России неоднократно поступали средства в фонд масонской ложи «Молодая Италия» — за три года не меньше сорока тысяч рублей. Имён и фамилий он не знает, но сумма точная. Не могу утверждать с полной уверенностью, но мне кажется, это графиня Ольга Александровна Орлова.

Бенкендорф нахмурился, услышав имя той, кого я подозревал.

— Граф Орлов также связан с масонами?

— Точных доказательств нет, но… — я посмотрел на Бенкендорфа. — Считаю необходимым более плотно заняться разработкой этой особы.

Бенкендорф надолго задумался.

— Пётр Алексеевич, вы знаете, какое место занимает граф Орлов при дворе его императорского величества? И его супруга — до недавнего времени?

— Так точно. — Я решил опередить его. — Я отдал распоряжение начать наблюдение за графиней Орловой по своей инициативе и всю ответственность несу сам. — Бенкендорф уже открыл было рот, но я продолжил: — Уже есть некоторые сведения, и достаточно серьёзные, чтобы задуматься.

— И что же за сведения, Пётр Алексеевич?

Я коротко изложил заранее подготовленную информацию, косвенно указывающую на связь графини с масонской ложей. А в конце выложил явную дезу — но правдоподобную.

— Графиня во всеуслышание заявила о своём негативном отношении к княгине Ливен, называя её шпионскую деятельность мерзкой и подлой, тем более за деньги. — Я выдержал паузу. — Александр Христофорович, поймите меня правильно, но столь демонстративное раскрытие деятельности Дарьи Христофоровны — очень важной и нужной для нас — просто не лезет ни в какие рамки. Она выдала Дарью Христофоровны с головой при этом выставляя её деятельность в таком негативе. Наверняка об этом извещены все её знакомые, послы почти всей Европы. Непонятно: это глупость или намеренное предательство?

Я внимательно следил за реакцией Бенкендорфа. По тому, как его желваки застыли, а губы сжались в тонкую полоску, я понял: мои слова глубоко запали ему в душу. И можно было не сомневаться, во что выльется информация, которую я только что слил Бенкендорфу.

— Александр Христофорович, если вы считаете наблюдение за Орловыми лишним, мы можем его прекратить.

— Отчего же, князь. Работайте, — тихо произнёс Бенкендорф. — Не хватало нам ещё этой заразы — масонов.

Основное «добро» получено. Остаётся спокойно и толково обложить графиню Орлову. Как относиться к графу Орлову? Будем посмотреть. Со слов знающих эту семью бдительных граждан, граф полностью доверяет своей супруге, как и она ему. Живут каждый своей жизнью, не мешая друг другу. Оставалось ждать результаты моих заготовок запущенных по определенным информационным каналам.

Зимний дворец. Покои императрицы.

Императрица Александра Фёдоровна сидела у окна с книгой в руках, но взгляд её был устремлён в окно. В дверь тихо постучали, и на пороге появилась графиня Львова — ближайшая фрейлина её величества.

— Ваше императорское величество, позволите ли войти? — спросила Львова, склонившись в почтительном реверансе.

— Входи, Софья Дмитриевна, — кивнула императрица, откладывая книгу. — Что-то случилось? У тебя встревоженный вид.

Графиня Львова приблизилась и, выдержав паузу, тихо произнесла:

— Ваше величество, я сочла своим долгом доложить вам об одном разговоре, который до меня дошёл. Речь идёт о графине Орловой.

Императрица слегка изменилась в лице, но голос остался ровным:

— Говори, Софья Дмитриевна.

— Если помните, ваше величество, отказ графини Орловой на вашу просьбу прислать её сына Николая для совместных игр с великим князем Михаилом Николаевичем. Тогда, в присутствии нескольких дам, графиня Орлова позволила себе… — фрейлина запнулась, подбирая слова, — весьма неподобающее высказывание. Оно касалось вас, ваше величество, и вашей просьбы.

Императрица нахмурилась, но промолчала, давая фрейлине возможность продолжить.

— Графиня Орлова, — Львова понизила голос почти до шёпота, — заявила во всеуслышание, что не намерена делать из своего сына ни лакея, ни шута.

Повисла тяжёлая тишина. Императрица медленно поднялась с кресла и подошла к окну. Львова замерла, не смея нарушить молчание.

— Лакея и шута… — повторила Александра Фёдоровна с ледяным спокойствием. — Так она сказала?

— Слово в слово, ваше величество. При дамах. При посторонних. Я сочла своим долгом…

— Вы поступили правильно, Софья Дмитриевна, — перебила императрица, не оборачиваясь. — Можете идти.

Львова сделала шаг к двери, но остановилась.

— Ваше величество, быть может, стоит…

— Я сказала — можете идти, — повторила императрица тихо, но с таким холодом в голосе, что фрейлина мгновенно скрылась за дверью.

Александра Фёдоровна осталась одна. Её пальцы, лежавшие на подоконнике, слегка дрожали.

— Лакея и шута… — прошептала она. — Что ж, княгиня, вы сами выбрали свою участь.

Императрица Александра Фёдоровна долго стояла у окна. Слова фрейлины вонзились под сердце — не столько обидой, сколько ледяным презрением.

— Лакея и шута… Она назвала моего сына — великого князя — поводом для унижения своего отпрыска. Чем же мы так провинились перед тобой, Ольга Александровна?

Она прошлась по комнате, машинально поправляя складки платья. Обида переросла в холодную, расчётливую злость. Графиня Орлова долго позволяла себе слишком многое. Пора напомнить ей, где чьё место.

— Велите доложить государю, — сказала она вышедшей из соседней комнаты камер-фрау. — Скажите, что я прошу его зайти ко мне, когда он освободится.

Час спустя в покои императрицы вошёл Николай I. Он был в мундире, при орденах — видимо, только что вернулся с какой-то встречи.

— Ты хотела видеть меня, моя радость? — спросил он, целуя её руку. Но, взглянув в лицо супруги, нахмурился. — Что случилось? Ты чем-то расстроена.

— Присядь, Николай, — Александра Фёдоровна указала на кресло у камина. — Мне нужно сказать тебе нечто неприятное.

Император молча опустился в кресло, ожидая.

— Сегодня ко мне пришла Софья Дмитриевна Львова. Она передала слова, сказанные во всеуслышание графиней Орловой.

Николай Павлович выпрямился.

— Что позволила себе сказать Ольга Александровна?

— Она заявила, — голос императрицы дрогнул, но тут же окреп, — что не намерена делать из своего сына Николая ни лакея, ни шута. В ответ на мою просьбу позволить мальчику играть с нашим Михаилом.

Император побледнел. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

— Она так сказала? — переспросил он тихо, но в этом шёпоте слышалась буря.

— Слово в слово, государь. При дамах. При посторонних. — Александра Фёдоровна помолчала. — Я не ищу твоей защиты, Николай, но я хочу знать: до каких пор мы будем терпеть эту женщину? Она давно ведёт себя так, будто мы ей чем-то обязаны. А как она отзывалась о графине Львовой? Об остальных?

— Помню, — глухо сказал император. — Всё помню.

Он поднялся, прошёлся по комнате. Остановился у камина, глядя на пляшущие языки пламени.

— Ты знаешь, чем обязан мне Алексей Федорович. Я помиловал его брата. Он поклялся мне в верности. Но его жена… — Николай повернулся к супруге. — Его жена перешла все границы.

— Я не прошу тебя наказывать графа, — мягко сказала императрица. — Я прошу лишь одного: пусть она знает, что её слова не остались незамеченными. И что отныне её место — не у трона, а у дверей.

Николай Павлович долго молчал. Потом подошёл к жене, взял её руки в свои.

— Ты права, моя радость. — Он поцеловал её ладони. — Я поговорю с Бенкендорфом. Пусть он примет меры. А графиня… пусть живёт в своей Стрельне. Чем дальше от двора — тем лучше.

— Спасибо, — тихо сказала императрица.

— Не благодари, — усмехнулся император, но усмешка вышла невесёлой. — Она даже не представляет, кого она посмела оскорбить.

Он обнял жену и поцеловал в лоб.

— Не волнуйся. Я всё устрою.

Окрестности Картаха. Столица аварского хана Хайбулы.

Командир формируемого Горского туземного полка Лермонтов Михаил Юрьевич сидел в штабной палатке с полковым писарем, младшим урядником Воробьёвым Александром — в недавнем прошлом Санькой Малым.

— Что там у нас на сегодня, Саня?

— Так ничего хорошего, — вздохнул писарь. — Народ валит как дурной. В первой черкесской сотне у Азамата уже давно сотню набрали, а народ всё идёт, ругаются, требуют зачисления. У аварцев то же самое. Но хуже всего в чеченской и татарской сотнях. Там народ сидит и не расходится. Зелимхан их и уговаривал, и грозился — а им всё нипочём. Говорят: не уйдём, пока не возьмёте в полк. С ними мулла хаджи Усман говорил — да всё без толку.

В палатку вошёл офицер в форме драгунского штабс-ротмистра.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, штабс-ротмистр Якубов. Представляюсь по случаю назначения на должность начальника штаба Горского туземного полка.

Лермонтов внимательно посмотрел на своего будущего начальника штаба.

— Вы очень вовремя… как вас?

— Мурат Шалиевич, ваше высокоблагородие.

— Оставим сложности. Между собой — по-простому. Командир полка, войсковой старшина Лермонтов Михаил Юрьевич. Можно просто «командир» или Михаил Юрьевич. Присаживайся, Мурат. Дел у нас выше головы. Основное — с первых дней приучать личный состав к дисциплине и соблюдению санитарных правил. Не хватало нам, чтобы личный состав… обосрался. Или того хуже. — Лермонтов усмехнулся. — Ты из каких будешь?

— Я кабардинец, командир.

— Где служил?

— В Воронежском драгунском полку, заместителем командира эскадрона.

— Не жалко? Получается, с понижением. Да и не звучит — туземный полк?

— Ну что вы, командир, — горячо возразил Якубов. — Я не раз начальство приступом брал, чтобы в этот полк перевестись.

— Ну, добро. Принимай должность и без раскачки — в дело. Командир первой сотни, Азамат Баташев, в курсе наших дел и правил. Если что непонятно — спрашивай, не стесняйся. — Лермонтов кивнул в сторону писаря. — Это твой первый и пока единственный подчинённый. Полковой писарь, младший урядник Воробьёв Александр.

— Понял, командир.

— Без канители, Мурат. Время не ждёт. Чует моя задница — дёрнут нас без подготовки.

— С чего такие мысли, командир? — удивился Якубов.

— Да не сомневайся, всё будет как я сказал. — Лермонтов повернулся к писарю: — Саня, определи начальника штаба и помоги на первых порах.

— Слушаюсь, командир.

— Давайте работать, а не исполнять. Не дай бог что не так…

— Обижаешь, командир, — улыбнулся Саня. — Сделаем всё как полагается.

— А какая полковая форма, командир? — спросил Мурат.

— А нет пока полковой формы, — развёл руками Лермонтов. — Черкеска, бешмет, сапоги. Только без праздничной радуги: тёмная черкеска, светлый бешмет. Папаха — какая есть.

Замом по тылу Егор Лукич посоветовал старшего урядника Бузыкина Антипа Карповича, старшину Романовской сотни Семёновского полка.

— Как клещ, Михаил Юрьевич. Что к Бузыкину попало — то считай пропало. — Егор Лукич покачал головой.

Бузыкину присвоили чин вахмистра, и все взвыли. Те, кто должен был по должности обеспечивать снабжение полка. Чиновники военного ведомства вздрагивали, когда перед ними появлялся вахмистр Бузыкин. Он без жалости и сострадания выжимал всё, что положено, и намекал о скорой встрече, если что не так.

Сам Егор Лукич почёсывал голову, когда Бузыкин буквально частой гребёнкой прошёлся по бригадным закромам. Анисим в сердцах сказал: «Егор Лукич, угомони ты этого лиходея, не то я сам укорочу ему ручонки».

Всеми правдами и неправдами полк обеспечил себя большим фургоном, полевой кухней на сотню и двумя палатками. Бузыкин выгреб из вещевого имущества бригады всё лишнее и ненужное, по его мнению. Получил продовольственное и фуражное довольствие. Бойцы полка в основном приходили со своим конём или лошадью, снаряжением и оружием. Правда, качество вооружения желало быть лучшим, но со временем надеялись его обновить.

С самого утра и до позднего вечера не утихала работа по формированию полка. Мурат совместно с Азаматом и другими сотниками постоянно беседовали с бойцами, разъясняя политику командования и необходимость выполнять все приказы и распоряжения командиров. При формировании младшего командного состава приходилось учитывать множество особенностей менталитета, традиций и обычаев разных народов.

Михаил узнал многое, о чём раньше даже не подозревал. Хотя основная масса бойцов была мусульманами, существовала большая разница между черкесами, чеченцами, карачаевцами, ногайцами, кумыками и другими. Потихоньку всё утряслось, улеглось, а иногда и придавливалось — жёстко и без обсуждений. Основная масса принимала правила поведения и совместного проживания, понимая необходимость дисциплины и выполнения распоряжений командиров. В свободное время никто не мешал сотням жить по своим правилам и обычаям, если только они не вступали в противоречие с уставом службы.

Предстояла ещё большая работа, но контуры Горского полка уже чётко проявились. Всем желающим поступить на службу было обещано зачисление в следующем году.

Главный оружейник полка, старший урядник Мохов Юрий Прохорович, потихоньку перевооружал тех, у кого оружие было совсем уж древним. Командиры и младший комсостав сотен получили по два пистолета из старых запасов бригады, что вызвало нездоровую зависть у остальных. Михаил пообещал выдать всем новые пистолеты, но постепенно, так как они должны приобретаться бойцами самостоятельно. Пришлось долго объяснять систему кредита и оплату рассрочкой.

Бригада поделилась лошадьми, которых выделили Кондрат Филимонович и Хайбула из своих табунов. На каждую сотню дали по десять лошадей. Распределяли их внутренние советы сотен.

Конечно, периодически возникали мелкие бытовые проблемы и неурядицы, но серьёзных и неразрешимых не было. Бойцы просто не могли нарадоваться обильному и вкусному питанию. Многие и дома так не ели: каждый день — каша или густой суп два раза в день, мясо и лепёшки. Структура подразделений была такой же, как у казаков, и звания те же. Все получили погоны зелёного цвета.

Из-за пистолетов вышла замятня. На каждую сотню выделили по двадцать пистолетов из бригадных запасов — бывших в употреблении, но в хорошем состоянии.

— Для горца оружие — первейшее дело, — вздохнул Антип Карпович, глядя на молодого чеченца из сотни Зелимхана. — Оно и понятно: желание заиметь хоть один пистолет, как у наших, вот он и не сдержался.

Зелимхан сидел в штабной палатке, хмуро глядя на своего бойца.

— Как ты мог, Ильяс? Ты украл у своих братьев.

Ильяс молчал, опустив голову.

— Они просто лежали, ничьи, Зелимхан, — простодушно прошептал он. — Я подумал, что можно взять один. Клянусь Аллахом, я и в мыслях не держал воровать.

— Иди в сотню, — вздохнул Мурат. — Потом будем решать, что с тобой делать.

— Что скажешь, Зелимхан? — спросил Михаил. — Какой из него воин?

— Хороший воин, командир, — ответил Зелимхан. — Джигитовка хорошо, шашкой хорошо бьётся. Стреляет плохо. Ружьё старое, пистолета нет. Он из моего аула.

— Ручаешься за него? — Зелимхан замялся. — Отвечаешь за него, что подобное не повторится? — переспросил Михаил иначе.

— Конечно, обещаю, — твёрдо сказал Зелимхан. — Не будет так делать.

— Ладно, оставим. Но накажи его.

— Наряд лишний давать буду, — заверил Зелимхан. — На кухня поставлю работать.

Сотни были собраны, и Михаил приказал ежедневно выезжать на тренировки: отрабатывать строевые приёмы в движении, решать простые тактические задачи. Сразу на первый план выдвинулись черкесы Азамата и, на удивление, чечено-ингушская сотня Зелимхана. За ними — аварская сотня. Хуже всех дела шли в татарской сотне Ульмаса Дербиева, который успел послужить в милиции и имел чин вахмистра. Отставание в учёбе его сотни задевало его самолюбие, и он нервничал, обучая своих подчинённых.

Но тут открылся преподавательский талант есаула Якубова. Начальник штаба оказался не только отличным наездником и рубакой, но и хорошим учителем. Мурат знал не только черкесский, но и аварский, мог изъясняться на чеченском и на татарском — языке крымских татар, который лишь отдалённо напоминал татарский казанцев. Вот таким перцовым миксом приходилось командовать Михаилу Юрьевичу.

Бойцы втягивались в процесс обучения, сотники становились настоящими командирами, которые активно учились вместе со своими подчинёнными. Никто не оспаривал авторитет командира Лермонтова и начальника штаба Якубова, ибо они сразу показали всем, что являются едва ли не лучшими наездниками полка. А показательное выступление Михаила — владение шашкой и стрельба из пистолета — убрали последние сомнения у особо упёртых, считавших, что они хорошо владеют холодным оружием.

Михаил, сам принимавший самое активное участие в обучении бойцов, не уставал повторять, что умение воевать спасает им жизнь, а умение воевать правильно даёт больше шансов выжить в бою. Исподволь внушалось, что они — бойцы особого полка, братья по оружию, и закон «один за всех, и все за одного» стирает все границы — религиозные, традиционные, общинные. Не имеет значения, русский ты, чеченец или другой национальности. Ты вступил в полк — значит, ты наш. По-другому не будет. Или ты принимаешь неписаные законы полка, или уходи, если не приемлешь.

Поначалу многие настороженно относились к тому, что им говорили командиры, но постепенно стена недоверия пала. К тому же многие законы и традиции полка перекликались с традициями и обычаями горских народов: ты — часть сообщества, и его интересы превыше твоих личных.

После месяца интенсивных тренировок не было ни одного случая добровольного ухода из полка. Наоборот, пришлось принять особо упёртых добровольцев, согласных быть поначалу ездовыми и состоять в десятке тыловой службы.

Наступил день принятия присяги. Михаил сам составил короткий текст. На общем построении, в присутствии полкового муллы, на Коране была принята присяга на верность императору России и Горскому туземному полку, бойцами которого они стали. На церемонии присутствовали аварский хан Хайбула, мулла Картаха и несколько старейшин из близлежащих селений.

После принятия присяги последовал небольшой полковой праздник. Бойцы после праздничного ужина от души веселились. Выступление командира и писаря Воробьёва и Азамата, просто поразило всех без исключения. Многие пытались перетанцевать их, но после долгих споров пришли к решению поручить Сане, начальнику штаба есаулу Якубову и нескольким лучшим танцорам полка разработать лезгинку Горского туземного полка. Вечерами все с энтузиазмом придумывали музыку с участием двух гармонистов на горских гармониках и двух лучших барабанщиков. Есаул Якубов занялся подготовкой трёх горнистов и к готовым сигналам добавил свои, полковые.

Полк начал формироваться как полноценная кавалерийская часть. Михаил не переставал буквально с силой насаждать соблюдение санитарных правил при разбивке лагеря и употреблении только кипячёной воды. Если на Кавказе вода была чистой, то в других местах — под большим вопросом.

Продовольствие закупалось у селян за звонкую монету. Михаил формировал полк не только на средства, выделенные Кавказским наместником, но и на деньги, оставленные Петром Алексеевичем. Сделали большой заказ в Пластуновку и в селения Дауда на поставку дроблёнки и сушёного мяса.

— Командир, никак в поход пойдём? — поинтересовался зампотыл Бузыкин.

— Пойдём, Антип Карпович, к бабке не ходи, — усмехнулся Михаил.

— Понял. — Бузыкин кивнул. — Я тут ещё два фургона прикупил, командир. Вот на них и разместим продовольствие. Бойцов приодел — тех, кто совсем в худое был одет. Котелки получили на всех, с обувью вопрос решили. Только ружья у многих дрянь.

— Командир, — вмешался Мурат, — мы же решили, что вооружать будем по казачьему образцу. По пластунской бригаде собрали почти сотню старых ружей пластунского образца. Раздадим по двадцать пять ружей в сотню — лучшим стрелкам. — Он помолчал. — Мне бы одно… Я смотрю, у вас всё своё. У Сани знатный комплект.

— Будет тебе, Мурат, ружьё нового образца, — пообещал Михаил.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Граф Алексей Фёдорович Орлов вошёл в кабинет с непроницаемым лицом, но император, знавший его много лет, без труда различил за этой маской тревогу.

— Ваше императорское величество, — Орлов склонился в почтительном поклоне. — Осмелюсь просить вашего позволения говорить о деле, которое тяжким камнем лежит на моём сердце.

— Говорите, Алексей Фёдорович, — Николай Павлович отложил перо и откинулся в кресле. — Я слушаю.

— Государь, речь идёт о моей супруге, Ольге Александровне. — Граф поднял глаза на императора. — Она провинилась перед вами и перед её величеством. Её слова были легкомысленны и непростительны. Но я, как муж, как человек, обязанный вам верностью по гроб жизни, осмеливаюсь просить о снисхождении.

Николай Павлович молчал, изучающе глядя на Орлова.

— Вы знаете, Алексей Фёдорович, — наконец произнёс он, — как я отношусь к вам лично. Ваша преданность и ваша служба для меня вне всяких сомнений. Но ваша супруга… — император помолчал, — её высказывания перешли все мыслимые границы.

— Знаю, ваше величество, — глухо ответил Орлов. — И поверьте, она осознала свою ошибку. Она готова просить прощения у императрицы, у вас, у всего двора. Она готова уехать в Стрельню и не показываться на глаза, если такова будет ваша воля. Но позвольте ей вернуть ваше расположение.

— Вы просите за неё, Алексей Фёдорович. А что, если я скажу, что у меня есть сведения, куда более серьёзные, чем одно неосторожное слово? — Император прищурился.

Орлов побледнел, но выдержал взгляд.

— Ваше величество, я не знаю, о чём вы говорите. Но если есть обвинения — позвольте мне услышать их и, если они справедливы, понести наказание вместе с женой.

— Вы готовы отвечать за неё?

— Как муж — да, — твёрдо сказал Орлов. — Как офицер и ваш слуга — вдвойне. Но я прошу не о милости для себя. Я прошу о том, чтобы вы не судили её слишком строго. Ольга — женщина с характером, она не умеет скрывать своих чувств. Этим она нажила себе врагов. И некоторые из них, — граф сделал паузу, — как мне доподлинно известно, постарались представить её проступок в самом чёрном свете.

— Вы намекаете на князя Иванова-Васильева? — прямо спросил Николай.

— Я не намекаю, ваше величество, — ответил Орлов. — Я говорю прямо. Князь ведёт против моей жены настоящую войну. Зачем — не знаю. Но он собрал против неё всевозможные сведения, часть которых, смею думать, не более чем слухи и сплетни.

Император поднялся, прошёлся по кабинету.

— Я не стану отрицать, что князь предоставлял мне сведения, — сказал он, остановившись у окна. — И также не стану утверждать, что все эти сведения достоверны. Однако, Алексей Фёдорович, вы должны понять: при дворе не может быть места тем, кто позволяет себе неуважение к императрице. Словом или делом — не важно.

— Я понимаю, ваше величество, — тихо сказал Орлов.

— Что же касается вашей жены… — Николай Павлович вернулся к столу, сел. — Пусть она принесёт публичные извинения императрице. И пусть уедет в Стрельню на полгода. Без права выезда и без права появляться при дворе. Если за это время не будет никаких новых происшествий — я подумаю о смягчении наказания.

Орлов склонил голову.

— Благодарю вас, ваше величество. Вы проявили истинное великодушие.

— Не благодарите, — сухо ответил император. — Я делаю это ради вас, Алексей Фёдорович, а не ради неё. Помните об этом.

— Я помню, государь, — сказал Орлов. — И никогда этого не забуду.

— Ступайте.

Операция по дискредитации графини Орловой прошла вполне успешно, но моя радость оказалась преждевременной. Я, как и сама графиня, недооценил её истинные возможности и влияние. Она сумела собрать вокруг себя всех значимых людей, сохранивших к ней дружеское расположение, и императора с императрицей буквально засыпали просьбами о смягчении наказания. Если императрица осталась тверда и последовательна в своей неприязни, то император начал поддаваться общественному давлению.

Стало очевидно: необходимо укрепить государя в окончательном негативном отношении к графине Орловой.

Она сделала неожиданный ход. Демонстративно прибыв в Зимний дворец, графиня — не без помощи супруга — добилась личной аудиенции у императора и императрицы. В присутствии малого двора она просила прощения за свои легкомысленные высказывания, уверяя, что они были сказаны не со зла, а по недомыслию глупой женщины. При этом она клятвенно заверила императорскую чету в своей преданности и пообещала более не беспокоить их своим присутствием — разве что их величества сами изволят её видеть. На что она будет надеяться и молить Бога, чтобы императорские величества даровали ей своё прощение. И это при том, какой гордячкой она слыла в высшем свете.

На очереди великих потрясений стояла Австрийская империя: восстала Венгрия — самая крупная её часть, — а также вспыхнули мятежи в итальянских областях, находившихся под австрийским протекторатом.

Сомнений больше не было. Оставалось лишь ждать, когда австрийцев припрёт основательно и император Франц Иосиф обратится за помощью к Николаю Павловичу. А тот — по широте своей душевной и по ненависти ко всем видам революций — непременно пошлёт русские войска на подавление венгерского восстания.

Вот тут-то и нельзя было сплоховать. Следовало заранее, исподволь убедить императора в необходимости минимального участия в этой совершенно ненужной нам войне. Основным аргументом в этом деле должен был стать Бенкендорф, пользовавшийся полным доверием государя.

Неожиданно ко мне заявился зять — Михаил Захарович Краснов, муж сестры. Я совсем упустил из виду вопрос о новом ружье с продольным затвором, а ведь чертежи передал ему ещё год назад. Признаться, напрочь забыл.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — смущённо проговорил Захарыч, переминаясь в прихожей.

Я спустился вниз.

— Захарыч! Вот уж кого не ждал. — Я обнял зятя. — Ты чего оробел? Проходи, будь как дома.

— Дома… — озадаченно огляделся он вокруг. — Скажешь тоже. Хоромы такие…

— Да брось, Захарыч, — рассмеялся я.

Тут вышла Катерина с дочкой на руках.

— Здравствуйте, Михаил Захарович!

— Моё почтение, Екатерина Николаевна. Простите, что без предупреждения.

— Полноте, Михаил Захарович! Как поживает Анна?

— Слава Богу, всё хорошо. Велела кланяться.

— Проходи, Захарыч.

— Да я не с пустыми руками, ваше сиятельство…

— Захарыч, ты издеваешься? — я даже остановился. — Какой я тебе «ваше сиятельство»? Пётр я, шурин твой.

— Кто ж тебя знает, какой ты теперь, Пётр, — вздохнул он. — Может, такие простые родственники, как мы, уже и не ко двору.

— Да ты совсем ополоумел, Захарыч! — шутливо замахнулся я. — Вот сейчас как дам в лоб — сразу вспомнишь, кто я.

— Во-во, сразу в лоб, — усмехнулся Захарыч. — Говорю же: одно слово «сиятельство» — и сразу в лоб.

— Не доводи до греха, — я хлопнул его по плечу. — Надумал тоже, чужих людей из себя строить. Пообедаем, дела потом. Остановил я хотевшего что-то сказать Захарыча.

За обеденным столом снова вышла неловкость. Слуги сервировали стол как положено: со всеми наборами ложек, вилок, вспомогательных ножей и прочих приспособлений. Захарыч вроде и умел пользоваться столовыми приборами, но такое изобилие явно было для него перебором.

— Захарыч, ты давай не стесняйся, — сказал я. — Ешь как тебе сподручнее. Анфиса, убери лишнее — гостю мешает спокойно принимать пищу.

— Слушаюсь, Пётр Алексеевич.

Анфиса распорядилась убрать лишние приборы.

— Неужто ружьё привёз? — начал я издалека, когда Захарыч насытился.

— Привёз, Пётр, и не одно, — довольно улыбнулся он. — Ждал тебя — не утерпел, приехал сам. Подумал: дел у тебя много, а это дело не терпит отлагательства. Сам ведь наказывал не задерживать, вот я и привез готовые образцы.

Меня охватил нетерпение.

— Вот что Захарыч, сейчас ко мне в Гурово там всё и посмотрим, оценим и испытаем. Паша запрягай, в Гурово едем.

По прибытии в Гурово меня и бойцов охватило нетерпение. В кабинете Захарыч осторожно, как младенца, достал из длинного чехла винтовку и положил её на стол, застеленный чистой холстиной. Я наклонился, разглядывая творение моего зятя.

— Ну, показывай, что придумал.

— Вот, Пётр Алексеич, — гордо сказал Захарыч, отступая на шаг, чтобы мне было лучше видно. — Не ружьё — песня.

Первый экземпляр был тяжёлым, добротным, без излишних украшений — чисто рабочим инструментом. Ствол длиной около восьмисот миллиметров, с твёрдым воронением, отливающим синевой при свете. Ложа — массивная, из выдержанного ореха, с удобной шейкой и прикладом, чуть скошенным для прицела.

— Вес? — спросил я, беря винтовку в руки.

— Восемь фунтов. Малость тяжеловата, но подумаем, как облегчить.

Захарыч взял ружьё в руки и указал на затвор.

— Ручка затвора — вот она.

Главное, что сразу бросилось в глаза, — затвор. Массивный, с длинной рукоятью, загнутой вниз. Я провёл по нему пальцем. Металл был гладким, как зеркало.

— Скользящий затвор, — пояснил Захарыч, не скрывая гордости. — Берёшь за рукоять, поворачиваешь вверх — открываешь, тянешь на себя — выбрасываешь гильзу, толкаешь вперёд — досылаешь патрон, поворачиваешь вниз — закрываешь. Готово к выстрелу.

— А патрон? — спросил я.

— Латунная гильза, центрального боя.

Захарыч подал мне патрон — тяжёлый, массивный, с утопленным капсюлем. Я покрутил его в пальцах. Примерно восемнадцатый калибр, даже ближе к двадцатому.

— Старый патрон слишком большой и тяжёлый, — пояснил он. — Пришлось уменьшить калибр. Дальность, правда, уменьшилась.

— Сколько таких сделал?

— Первая партия — триста штук. Экспериментальные. Порох я пробовал разный, пули разные лил. На сотне шагов пробивает всё, на двухстах прошивает сосновую доску на вершок толщиной.

Я подошёл к окну, на свету разглядывая казённую часть. Затвор сидел плотно, без люфта. Механизм экстрактора — чёткий, без зазубрин, выглядел надёжно.

— А песок, грязь?

— Боялся я этого, — признался Захарыч. — Испытывал. Забивается, конечно. Но не клинит. Дунешь — работает. Не то что у тех же немцев с их игольчатыми системами — те от порохового нагара встают намертво.

— Скорострельность?

— Тренированный стрелок — до десяти выстрелов в минуту. Новобранец — пять-шесть. — Захарыч выдержал паузу. — Но это с досылкой по одному патрону. Если с магазином, можно все четыре патрона выпустить, пока первый выстрел до цели дойдёт.

— Так ты, Захарыч, и магазинный вариант сделал? — удивился я.

— Сделал, Пётр, — широко улыбнулся Захарыч, доставая из чехла следующее ружьё и кладя его на стол передо мной.

Ружьё было похоже на предыдущее, но с коробчатым магазином. Я замер, рассматривая это чудо.

— Ну, Захарыч, ну молодец! — восклицал я, вертя ружьё в руках.

— С магазином ничего сложного, — сказал Захарыч, забирая у меня ружьё. — Только из-за него калибр патрона пришлось уменьшить. Со старым уж больно громоздкое и тяжёлое получалось. Магазин на пять патронов большой, выпирает. Стрелять неудобно.

— Так, Захарыч, смотрю, есть и третий вариант? — спросил я.

— Есть, Пётр, — улыбнулся он, доставая третье ружьё. — Последний, улучшенный вариант. Ствол — девяносто сантиметров. Магазин на три патрона, четвёртый — в стволе. — Он погладил ложу. — Немного легче, чем два предыдущих.

Тут уж не выдержал Эркен.

— Дозвольте посмотреть, Михаил Захарович?

Он бережно взял ружьё, открепил магазин, тщательно осмотрел его. Щёлкнул затвором и восхищённо цыкнул:

— Нет слов….

— Всё, идём на стрельбище. — Приказал я.

Расстреляли двести патронов. Стрелял даже генерал Леднёв, который присоединился к нашей шумной компании.

— Нет слов, Михаил Захарович, чтобы высказать своё восхищение, — произнёс Леднёв после серии из пяти выстрелов. — Особенно последний образец.

— Во сколько обойдётся одно ружьё? — спросил я.

— Дорого, Пётр Алексеевич, — вздохнул Захарыч. — Уж больно работа тонкая. Особенно с затворами беда — допуски минимальные. У меня только один токарь с подобной работой справляется, двое других не тянут. Да и стволы точить трудно — каждый третий брак.

— Захарыч, не томи. Сколько?

— Семьдесят рублей по минимуму. Со временем можно и уменьшить.

— А сколько штук в месяц можешь выпускать?

— Штук восемьдесят. Если наладить со временем, то и сто можно будет делать.

— Об этом мы ещё поговорим, — отрезал я. — Пока задача одна: довести до ума однозарядный образец. Простой, дешёвый в производстве, надёжный.

— Как скажешь, Пётр Алексеич, — вздохнул Захарыч.

Я ещё раз провёл ладонью по ложу, задержал пальцы на затворе — не в переносном смысле, а приложился губами к холодной стали, как солдат перед боем.

— Спасибо, Захарыч. Ты душу вложил.

— Душу — не душу, — смутился тот. — А за дело не стыдно. Теперь вашему начальству решать: принимать али нет.

— Примут, — твёрдо сказал я. — Никуда не денутся. Завтра увидят, что это за сила. Нам с тобой страдать некогда — дело делать нужно. И помни: работаем не для наград, а на пользу солдату и Отечеству.Только после того как я отдал на изучение ружья бойцам и загрузил их снаряжением патронов они покинули кабинет и ушли в мастерскую тира.

— Рассказывай, Захарыч, что у тебя с заводом?

— А чего рассказывать, Пётр… Землю выделили там, где я просил. Поставил три добротных цеха и большую кузню с литейным цехом. Дома для работников построил — хорошие, с печами. Народу у меня уже под сотню собирается. Два месяца как запустились. Почитай, твои сто пятьдесят тысяч все вышли.

— Да ты не расстраивайся, Захарыч, деньги будут. Постарайся сделать минимум пятьсот магазинных ружей. Больше — будет замечательно. Заказ я тебе оплачу. Не думай больше ни о чём. Работай. И патронов — минимум по тридцать штук на ружьё.

— Понял тебя, Пётр. Мастер, что гильзы делает, открыл у меня свой цех. Работает в связке со мной.

— Вот и замечательно.

— Я хотел спросить, Пётр, — Захарыч помялся, — откуда у тебя такие точные чертежи ружья? Ничего придумывать не пришлось.

— Всего не могу сказать, Захарыч, — ответил я с задумчивым лицом. — Мне собрали информацию по всем перспективным образцам огнестрельного оружия. Ружьё Дрейзе — я присылал тебе английские и французские образцы. Все сведения хорошо проработали и выдали результат. Не скрою, я тоже принимал активное участие. Но и ты приложил немало труда, доводя свои ружья до ума. Они, Захарыч, получились просто отличными. Не ожидал, что так быстро выйдет. От моего ведомства получишь премию.

— Надо будет наградить Захарыча медалью «За заслуги перед Отечеством», — подумал я, глядя на довольного зятя.

Снабдив Захарыча деньгами — сорока тысячами рублей, — я проводил его, договорившись, что мои бойцы хорошо отстреляют ружья и сделают свои выводы и пожелания.

Не откладывая в долгий ящик, я пригласил к себе великого князя Михаила. С ним приехали извещённые мной цесаревич Александр и великий князь Павел. Они отстреляли двести патронов, и случилась всего одна осечка — у третьего образца, да и то из-за того, что ослабела пружина подачи в магазине. Довольные, цесаревич с Павлом шумно переговаривались, обсуждая стрельбу, и метко поражали мишени. На пятистах шагах пробивная способность пули падала, но оставалась достаточной, чтобы пробить тело одетого в мундир солдата.

Всё время стрельбы я наблюдал за ними и ждал, когда бойцы поставят перед князьями ящик с патронами, снаряжёнными пулями Минье. Пуля имела коническую форму с полостью в задней части. Бойцы до этого отстреляли сотню таких патронов и были удивлены результатами столь небольшого изменения конструкции. На пятистах шагах эта пуля пробивала кирасу. Признаться, я сам был порядком изумлён. Без сомнения, она пролетит и тысячу шагов, сохранив приличную убойную силу. Я и раньше слышал об этом революционном новшестве, но теперь убедился сам, кляня себя за непростительную тупость. Ведь применить его можно было ещё десять лет назад.

Великий князь Михаил всё это время хранил молчание. Он отстрелялся из всех образцов, делая пометки в тетради. Если Александр и Павел стреляли с удовольствием, как мальчишки, получившие любимые игрушки, то великий князь Михаил подходил к делу как инженер и артиллерист, настоящий знаток стрелкового дела. Его мнение было важнейшим и основополагающим для принятия на вооружение изделий Захарыча. Однако по его задумчивому виду невозможно было понять, каково же это мнение.

Изрядно оглохнув, мы решили прерваться на обед и немного передохнуть. После обеда я пообещал ещё одно новшество.

Я ничего не спрашивал, а только отвечал на вопросы цесаревича и Павла. Великий князь Михаил по-прежнему молчал и лишь изредка бросал на меня изучающий взгляд.

После обеда великий князь Михаил наконец-то заговорил:

— Что же, князь, признаюсь честно: я приятно удивлён. Ваши ружья выше всяческих похвал. Насколько мне известно, подобного оружия пока нет нигде. Теперь прошу вас сообщить мне технические данные самым подробным образом.

Я говорил, а Михаил записывал, задавая уточняющие вопросы. Уже в самом конце он спросил:

— Какова стоимость однозарядного ружья на сегодняшний день?

— Семьдесят рублей. Магазинного образца — семьдесят восемь. При налаживании серийного производства себестоимость, естественно, снизится, но насколько — пока неясно. Мой зять работает над этим.

— Скажите, Пётр Алексеевич, а кто изобретатель этих ружей?

— Это труд нескольких изобретателей. Первоначальная идея моя, окончательная доработка, воплощение в жизнь и исполнение — моего зятя. Мы собрали самые передовые идеи и образцы огнестрельного оружия, тщательно их переработали и создали те образцы, которые вы опробовали.

— Оружие превосходное. Конечно, стоимость его велика и будет существенной обузой для военного ведомства, но вы говорите об удешевлении производства, что, несомненно, станет изрядной помощью. Как вы видите дальнейшее внедрение этих ружей на вооружение армии?

— Тот путь, который выбрало военное ведомство на сегодня — переделку старых гладкоствольных образцов в капсульного типа, — на мой взгляд, тупиковый и бесполезная трата ресурсов. Постепенное перевооружение новыми образцами — дело более затратное, но в конечном итоге принесёт гораздо больше пользы и, самое главное, увеличит огневую мощь наших стрелковых частей. Однако введение подобного вооружения потребует смены тактики ведения огневого боя подразделениями, а также изменения их снаряжения и системы обучения. Я заказал тысячу ружей — однозарядного и магазинного образца. Намереваюсь перевооружить Пластунскую бригаду и Горный егерский полк полковника Мангера и опробовать их в деле. Эти части используют тактику огневого боя, которая очень хорошо сочетается с данными ружьями.

— Вы перевооружаете их за свой счёт?

— Да, Михаил Николаевич. Другие варианты долгие и не всегда осуществимы. Вы прекрасно знаете, как происходит принятие на вооружение новых образцов в армии. Слава Богу, у меня есть возможность совершить подобное дело.

Великий князь долго смотрел на меня, что-то обдумывая.

— Как вы посмотрите на то, что я вложу в это предприятие свои средства?

Михаил удивил меня своим предложением.

— Я тоже хочу участвовать, Пётр Алексеевич! — произнёс Александр, до того молча слушавший наш разговор. — Считаю это очень важным и желательным для нашей армии.

— Благодарю вас, ваши высочества, я принимаю вашу помощь, — сказал я, склонившись в лёгком поклоне.

— А я хочу участвовать не только деньгами, но и сам непосредственно испытать эти ружья в деле. — Воскликнул Павел.

— Замечательно, договорились, но хочу попросить вас держать в тайне то, что вы видели и опробовали. Вы прекрасно понимаете, что будет, если эти ружья попадут в руки наших врагов.

После обеда Великие князья отстрелялись с пулями Минье еще раз удивлённые результатами стрельб.

— А это что за чудо, Пётр Алексеевич, — воскликнул Александр после стрельб.

Пришлось подробно объяснять принцип работы пули Минье.

— Изобретатель Минье. Очень простое и серьёзное изобретение в плане дальности и точности стрельбы этими пулями.

При расставании договорились о вложении по двадцать пять тысяч рублей каждый.

Через два дня я был вызван к Бенкендорфу.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — приветствовал я своё непосредственное начальство.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — задал неформальный тон нашей встречи Бенкендорф. — Прошу вас, — кивнул он на кресло. И сразу же спросил, усаживаясь напротив: — Что это вы такое показали цесаревичу, что он до сих пор не может успокоиться? Что за чудо-оружие? Государь изволил выразить своё неудовольствие вами — за то, что вы обошли его вниманием?

Пришлось подробно изложить всё о проведённых стрельбах с участием Михаила, Александра и Павла, о тактико-технических характеристиках новых образцов и о перспективах их влияния на повышение огневой мощи нашей армии. Бенкендорф внимательно выслушал меня.

— Что же, перспективы впечатляющие. Государь изволит лично ознакомиться с новыми образцами.

— Как только будет необходимо, я представлю ему оружие, Александр Христофорович.

— Ну, это потом. Доложите-ка лучше: что у вас думают в аналитическом центре по поводу событий в Австрии?

Настал момент, столь необходимый мне. Я собрался, понимая, как много зависит от силы моего убеждения.

— Александр Христофорович, обстановка в Австрии обострилась до крайности. Император Франц Иосиф, сменивший Фердинанда, находится на грани полного развала империи. Ряд серьёзных поражений, нанесённых австрийским войскам, в скором времени принудит его даровать независимость Венгрии. Если сложить вместе восстания итальянских областей, венгров и других народов — всё это ведёт к распаду империи Габсбургов. Однако у венгров возникает парадокс: требуя независимости от Австрии, они категорически против самоопределения хорватов, сербов и прочих славянских народов и силой оружия принуждают их оставаться в составе Венгерского королевства. Правительство Баттьяни выступило против отделения славянских территорий, а также немцев и румын в Трансильвании, что привело к ожесточённым столкновениям. Хорваты под командованием Елачича остались верны австрийской короне, но потерпели ряд поражений от венгерской армии. Австрийцам удалось отстоять Вену, но это пока. Не сомневаюсь, что Франц непременно попросит помощи у нашего императора и, без сомнений, получит её.

— Каковы же выводы аналитического центра и ваши, князь?

— Я категорически против оказания широкомасштабной помощи австрийцам. Вне всяких сомнений, наш государь откликнется на просьбу Франца — мы не сможем отговорить императора. Но для нас важно убедить его лишь помочь австрийцам в подавлении восстания венгров, а не сражаться вместо них. Зная этих «светочей цивилизованного мира», я уверен: после нашей победы они обольют нас грязью и постараются как можно быстрее забыть этот эпизод из жизни их империи. Мол, как это — русские варвары спасли Австрийскую империю от развала? Как говорят на Востоке, потеря лица. Они просто сведут этот факт к незначительному эпизоду и выставят нас жестокими и кровавыми недочеловеками. А остальной «просвещённый мир» поддержит их в этом. Прошу вас, Александр Христофорович, придержите государя в его несомненном благородном порыве помочь своему царственному собрату. Эта помощь может обернуться нам боком. И ещё, хотел просить вашей помощи в том, чтобы в этом военном походе участвовали Пластунская бригада, Горный егерский полк и Горский туземный полк. Хочу проверить новое оружие в деле, а также наши тактические наработки для подразделений подобного типа.

— Мне кажется, ваше мнение и выводы немного радикальны и однозначны, но в целом я согласен с вами, — произнёс Бенкендорф после некоторого раздумья. — Также соглашусь, что государь непременно поможет Францу. Постараюсь поговорить с ним, чтобы он не совершал столь опрометчивых шагов. Однако, Пётр Алексеевич, не стоит столь явно показывать своё неуважительное отношение к иным монаршим особам. Это вызовет различные кривотолки в свете и может быть использовано против вас.

— Александр Христофорович, меня просто карёжит от мысли, что благополучие иных монархий будет оплачено кровью наших солдат. И, как бывало не раз, нас обольют помоями и скажут, что мы только этого и заслуживаем. Не надо ходить далеко за примерами. Победа над Наполеоном была одержана нами — и что мы имеем в итоге? «Освободителями Европы» числится европейское содружество во главе с англичанами, а мы так, сбоку припёка, всего лишь одни из участников, где-то в конце списка. А война с Османами? Как только мы одерживаем победу всё европейское сообщество встаёт на защиту Порты угрожая нам своим вмешательством. Вы считаете это нормальным, подобно нашим доморощенным либералам и демократам?

— Довольно, князь. — Строго остановил меня Бенкендорф. — Повторюсь: не вздумайте делиться своими мыслями с кем-то ещё.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Поймите, Пётр Алексеевич, нельзя быть столь прямолинейным. Тем более при общении с императором. — Смягчил тон Бенкендорф. — Подготовьте к показу новые образцы ружей. Думаю, в четверг, к вам с визитом в Гурово пожалует император. Уж больно заинтриговали его Александр и Павел.

— В четверг всё будет готово, Александр Христофорович.

— Вот и хорошо, Пётр Алексеевич. Вы свободны.

Визит императора отложился из-за занятости важными государственными делами. Зато мои бойцы активно вели испытания новых ружей во всех режимах. Выяснилось, что оружие боится грязи. Не столь радикально, но всё-таки требовало бережного отношения и ухода, особенно магазинный образец. Обнаружилась ещё одна неприятность: пружина в коробе оказалась слабой и стала чаще досылать патрон с перекосом, что, естественно, заклинивало затвор. Постепенно стали выявляться мелкие недостатки. Только однозарядный образец работал исправно, без крупных неполадок. В общем, испытания признали пройденными на «хорошо». Обо всех недочётах и неисправностях срочно сообщили Захарычу.

Кавказ. Пластуновка.

Петербург. Зимний дворец. Кабинет императора.

В начале мая последовал ожидаемый вызов к Его Императорскому Величеству. В кабинете помимо государя находились шеф жандармов граф Бенкендорф, цесаревич Александр и великий князь Павел.

— Здравия желаю, ваше императорское величество, — негромко произнёс я, склоняясь в почтительном поклоне.

— Здравствуйте, князь, — ответил Николай Павлович, после чего, не теряя времени, перешёл к сути дела:

— Император Франц-Иосиф официально испрашивает наше содействие. Россия, верная союзническому долгу, окажет всестороннюю помощь в подавлении мятежа в Венгрии. Для усмирения бунта направляются три армейских корпуса общей численностью шестьдесят тысяч человек. Командование армией, вводимой в пределы Австрийской империи, возложено на генерал-фельдмаршала светлейшего князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского.

Государь сделал короткую паузу, затем продолжил, глядя прямо на меня:

— Вы, князь, командируетесь к нему в качестве моего личного представителя и советника, облечённого особыми полномочиями. Соответствующие документы будут вам переданы. Светлейшему князю Паскевичу направлено дополнительное разъяснение относительно вашего присутствия и объёма предоставленных вам прав. Я весьма надеюсь на вас, князь, и полагаюсь на ваше благоразумие. Постарайтесь оградить нас от всякого рода неприятных последствий. Ваши соображения убедили меня в необходимости иметь при главнокомандующем человека, сведущего в политико-дипломатических тонкостях, дабы подстраховать наших военачальников, кои в сих материях не всегда искусны.

Император перевёл взгляд на великого князя Павла:

— Великий князь Павел назначен командиром гвардейского корпуса, в состав коего войдут сводные батальоны и эскадроны от гвардейских частей. По его настоянию принято решение об участии гвардии в предстоящей кампании. Вам надлежит прибыть в штаб его светлости князя Паскевича не позднее первого июня.

Николай Павлович чуть возвысил голос, придавая своим словам особую торжественность:

— Надеюсь, князь, что вам удастся воплотить в жизнь ваши правильные идеи?

— Покорнейше благодарю вас, ваше императорское величество, за оказанное мне доверие, — сдержанно ответил я. — Приложу все силы и старание к исполнению вашего высочайшего повеления.

— Вы можете быть свободны, господа, — кивнул император мне и Бенкендорфу.

Мы поклонились и вышли из кабинета.

В приёмной императора полковник Лоренц, государев адъютант, с подчёркнутой почтительностью вручил большой пакет с бумагами.

В кабинете Бенкендорфа мы расположились в креслах. Он, после краткой заминки, произнёс:

— Надеюсь, Пётр Алексеевич, вы осознаёте всю меру ответственности, которую государь на вас возложил. Документы, скреплённые его личной подписью, наделяют вас полномочиями поистине чрезвычайными. Вы уполномочены от имени его величества скреплять документы самого высокого уровня. Не стану скрывать: мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы убедить государя пойти на этот шаг, а потому я разделяю с вами и всю тяжесть ответственности. Если что-то пойдёт не так — пострадаю и я.

Он помолчал, затем добавил уже мягче:

— Впрочем, я верю в благополучный исход. И ещё. Дела, связанные с графиней Орловой, я держу на личном контроле. Сведения, собранные вами, давно перешагнули всякие мыслимые пределы. Графиня сознательно их преступила, однако затевать открытое противостояние с графом Орловым сейчас — не время. Думаю, займёмся ею после Венгерского похода.

Бенкендорф посмотрел на меня с той простотой, которая редко прорывалась сквозь его служебную маску:

— Желаю вам удачи, Пётр Алексеевич. Берегите себя. Вы очень нужны Российской империи.

— Благодарю вас, Александр Христофорович, — ответил я.

— Держите меня в курсе. Все докладные и любые сведения — в первую очередь мне.

— Непременно, Александр Христофорович.

Через день я, в сопровождении своих людей и десятка бойцов отряда ССО, выехал в Москву. По договорённости с Захарычем мне предстояло сопровождать обоз с оружием и снаряжением. Груз был серьёзный: четыреста однозарядных винтовок и полторы сотни магазинных, доработанных и слегка усовершенствованных. В городке Суратове я должен был дождаться Кавказский сводный отряд, вооружить его и уже вместе с ним следовать к Варшаве. В Москве я наскоро повидал родных и, не мешкая, выступил в поход с обозом из восьми фургонов.

К моему удивлению, Кавказский сводный отряд уже стоял лагерем в версте от Суратова. Меня встретила бригадная разведка, проводившая тренировку в окрестностях лагеря.

— Здравия желаю, командир! — радостно улыбнулся Костя Рыбин, сидя на своём жеребце.

— Командир… шайтан Иван….– Послышались негромкие шепотки остальных.

— О, глядите-ка, Азим! Да ты, никак, вахмистром стал? — сказал я заметив его рядом с Костей

— Так точно, командир, командую полковой разведкой, — ответил довольный Азим, заметив, как его подчинённые с уважением поглядывают на меня, узнав, кого они встретили.

— Ну, веди, Костя, до лагеря.

Лагерь был разбит с умом и со всей тщательностью. Сразу угадывались расположение Пластунской бригады, лагерь Егерского батальона, стоянки казаков и Горского полка.

Костя послал верхового, и к моему приезду пластунский батальон уже построили для встречи. На относительно ровной площадке замерли все пять сотен. Я вышел из кареты и подошёл к встречавшему меня Андрею.

— Ваше высокопревосходительство! Сводный пластунский батальон отдельной пластунской бригады для встречи построен! — отрапортовал он.

Мы повернулись к строю.

— Здравия, пластуны!

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство! — стройно грянули сотни.

— Вольно, бойцы!

Я пошёл вдоль строя, и отовсюду на меня смотрели знакомые, улыбающиеся лица. На душе была радость встречи и наступившее спокойствие. С такими бойцами ничего не страшно.

— Как прошёл марш? — спросил я у Андрея и Ерёмы, шагавших по бокам.

— Всё хорошо, командир. Пришли на два дня раньше положенного. Серьёзно больных нет, так, по мелочи. Вроде и не спешили, а график движения опередили.

— Ну, молодцы, отцы-командиры. Значит, марш провели грамотно. Честь вам и хвала.

Мы подошли к штабному фургону, где меня уже ждали командиры других частей: полковник фон Мангер, войсковой старшина Дорожный, Михаил Лермонтов со своим начальником штаба. Я тепло поздоровался со всеми, обнял каждого. Полковник Мангер слегка растерялся, когда я по-дружески обнял и его.

— Простите, ваше высокопревосходительство, — сказал он, оправдываясь за неловкость, — как-то не привык я здороваться с начальством объятиями.

Все рассмеялись, глядя на покрасневшего Мангера.

— Не смущайтесь, Геннадий Карлович. Если начальство уважаешь — можно его и обнять. Вы меня уважаете, полковник?

— Даже не сомневайтесь, Пётр Алексеевич, — совершенно серьёзно ответил фон Мангер.

— Вот и славно. Андрей, а где у тебя зал для совещаний?

— С другой стороны фургона, командир. Сейчас бойцы подготовят.

— Что ж, господа офицеры, — сказал я, когда все расселись на походных табуретках, — начнём.

— Император Австрии Франц Иосиф официально обратился к нашему государю за помощью в подавлении Венгерского восстания. Его величество издал приказ о введении в пределы Австрийской империи шестидесяти тысячного корпуса. Ваш Кавказский отряд находится в моём прямом подчинении. Исполнению подлежат только мои приказы.

Довожу до вашего сведения: категорически запрещаются любое насилие и произвол по отношению к мирному населению. Все, кто с оружием в руках, подлежат уничтожению. Это распространяется на все войска, участвующие в походе. Со мной прибыл обоз с новым оружием. Андрей Владимирович перевооружить батальон, ружья старого образца передать частью егерям, казачьему полку и горскому. На все дела сутки. Послезавтра выступаем. Вопросы?

Вопросы в основном касались распределения старых образцов ружей. Командиры стали расходиться.

— Михаил, завтра буду у тебя в полку. Без помпы и мишуры, всё по делу.

— Слушаюсь командир.

— Погоди, письма возьми. — я протянул ему письма от Лейлы, пять штук. Радостный Михаил схватил их и поспешил в расположение своего полка.

— Чего уставился на меня, Андрей? — усмехнулся я, доставая из кожаной сумки его письма. — Это от Мары и отца.

— Как они там поживают?

— Всё хорошо. А теперь, братцы, просветите-ка меня: какие у нас силы и кто чего стоит?

— По пластунам: четыре сотни, стрелковая полусотня Ромы, разведывательная — Кости, бригадная артиллерия: пятнадцать стволов, плюс тыловые службы, — чётко доложил начальник штаба Еремей Веселов. — У егерей — полный батальон, четыре роты. Подготовлены хорошо. До нас, конечно, не дотягивают, но с армейцами их и сравнивать грешно. Казачий сводный полк Дорожного — как обычно, в поход вышли четыре сотни. Что до горского полка — трудно сказать, каковы они будут в деле, но Михайло с Якубовым обучили их знатно. Не хуже наших казаков. В конном строю — хороши, в пешем пока слабоваты, да и хороших ружей маловато. У Михайло была одна проблема, — Ерёма старательно выговорил непривычное слово, — больно много желающих к нему в полк. Он не стал мешать мусульман с христианами. Вот, пожалуй, и все наши силы.

Он собрался уходить:

— Пойду я, командир. Чую, сейчас отцы-командиры передерутся при раздаче оружия.

— Иди, Ерёма. Горскому полку — пятьдесят ружей, Дорожному — сто, егерям — двести. Новые ружья — только нашим пластунам. Магазинные — в первую очередь Роману.

— Добро, командир, исполню, — Ерёма направился к фургонам, где уже начиналась дележка.

Когда он отошёл, я заметил:

— Смотрю, Ерёма вырос.

— Хороший начальник штаба из него получился, — улыбнулся Андрей. — А ты что такой хмурый, Пётр?

— Даже не представляю, чем для нас обернётся этот поход. Как сложится со светлейшим князем Паскевичем? Император наделил меня полномочиями, пожалуй, слишком большими. Твой друг детства и юности идёт в поход во главе гвардейского корпуса…

— Павел! — Андрей оживился. — Так это же хорошо. Он с понятием и к тебе относится с уважением.

— В Павле не сомневаюсь, — возразил я, — а вот в гвардии… Впрочем, это головная боль самого Паскевича. Тебя, Андрей, хочу предупредить как командира Кавказского отряда. Будь осторожен с приказами, которые поступят к тебе. Никто, кроме меня, не смеет вами командовать. Даже если приказ от самого Паскевича — прежде чем выполнить, подумай. Не сомневаюсь, что к вам отнесутся как к «нерегулярным». Понимаешь, чем это может обернуться?

Он кивнул.

— Железная дисциплина во всех подразделениях и жёсткий контроль за санитарией — вплоть до последнего джигита. Помни: любое скопление народа, грязь — и ты получишь холеру или тиф. Проследи за этим.

— Обязательно.

— Насчёт оружия: особо им не свети, и ни в коем случае не допускай потери. Все меры предосторожности — соблюдать неукоснительно.

— Так ведь оружие за наши средства, — заметил Андрей.

— Да нет. Цесаревич, Павел и великий князь Михаил вложились, — усмехнулся я. — Ну и я, конечно. Не в деньгах дело. Новая разработка, ни у кого пока нет подобного.

— Хороши ружья! Те двадцать пять штук, что ты прислал, расстреляли стволы до дыр. Тихон с Романом чуть не подрались. Роман один магазинник забрал себе и отказался отдавать оружейникам. Вот и повздорили.

Савва и Эркен растворились в гуще пластунов. Аслан с Пашей остались при мне, как и десяток бойцов ССО. После того случая с моим ранением вахмистр так ревностно нёс охрану моей персоны, что временами приходилось его осаживать. Даже в расположении пластунского батальона он не ослабил бдительности.

— Ладно, Андрей, занимайся своими делами. Я, пожалуй, отдохну немного с дороги.

На следующее утро после завтрака, коротко переговорив с Андреем и Ерёмой, я подъехал к лагерю горского полка.

Полк был построен буквой «П». Михаил доложился, и мы пошли вдоль строя. Азамат, улыбаясь во весь рот, с гордостью стоял перед своей сотней. Бойцы черкесской сотни не выглядели так пёстро по сравнению с другими. Форма полка была произвольной: тёмная черкеска и светлый бешмет. Но не у всех была такая, особенно в татарской сотне.

— Здравствуй, Азамат, — остановился я перед ним.

— Здравия желаю, командир! — он чётко отдал честь и пожал протянутую руку.

Следом стояли аварцы, чеченцы и ингуши. Я пристально посмотрел на Зелимхана. В ответ — спокойствие и доброжелательность.

— Здравствуй, Зелимхан!

После некоторой заминки Зелимхан пожал протянутую руку.

Во главе татарской сотни стоял бравый сотник в чёрной черкеске и сером бешмете. Было видно, что ткань дорогая, а шашка с кинжалом — работы хорошего мастера.

— Сотник Ульмас Дербиев, — представил его Михаил.

— Как служится в полку, сотник?

— Всем доволен, ваше высокопревосходительство!

— Оружие получили?

— Так точно. Тридцать ружей в сотне, пистолеты нового образца — почти у всех.

После построения каждая сотня продемонстрировала какой-либо элемент конного строя и маневрирования. В пешем строю сразу бросалась в глаза некоторая медлительность, хотя перестроения выполнялись чётко. Сказывалось то, что многие плохо говорили и понимали русскую речь. Но, со слов Якубова, все усиленно изучали русский язык.

— Есаул, вы ведь окончили военное училище?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Вот и обучите своих бойцов грамоте.

— Пытаемся… Ваше…

— Есаул, «сиятельства» достаточно.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. Пытаемся обучать, но пока туго.

— В бою это создаст трудности. — Заметил я.

— Пока сотники командуют на своих языках.

— Делайте что хотите, есаул, но команды должны быть на русском языке, — негромко произнёс я, глядя на Якубова.

Поблагодарил бойцов за достигнутые успехи.

По дороге в штаб полка высказался о своих впечатлениях:

— Благодарю вас, господа офицеры. Работа проделана огромная. На пустом месте создать полк и обучить до такого уровня — дорогого стоит. Не сомневаюсь в храбрости ваших бойцов. Но одной храбрости мало. Умение действовать в строю и чёткое выполнение команд — вот залог успеха. Личная храбрость и удаль стоят на последнем месте. Десяток в команде выстоит против сотни ухарей. В остальном я вполне доволен. Помните: вы — иррегулярная часть. Вами командуют князь Долгорукий и я. Сдерживайте ваших бойцов от необдуманных поступков. Зная их горячий нрав, опасаюсь возникновения неприятных ситуаций вследствие незнания особенностей общения в военной среде. Нет необходимости в плотном контакте со всеми военнослужащими, которые окажутся в вашем окружении. Проследите за трофеями в походе. Никакого грабежа местного населения. Узнаю — накажу самым серьёзным образом. Только взятое в бою, да и то с оглядкой.

Я познакомился и осмотрел батальон горных егерей. Они заметно отличались от обычных егерей. Сразу бросалась в глаза более свободная форма, необычные кепи — как у немецких альпийских егерей, ранцы, как у пластунов, и короткие тесаки. Мангер, довольный передачей им двухсот ружей, сдержанно поблагодарил меня.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич. Теперь огневая мощь стала куда выше. Боевая подготовка батальона на высоком уровне. Конечно, по армейским меркам. Не сомневайтесь, не подведём.

— Да я не сомневаюсь в вас. Единственно прошу помнить: вы в составе Кавказского отряда. Никаких посторонних приказов.

— Я понял вас, ваше сиятельство. А возможно такое, как перевод моего батальона приказом светлейшего князя Паскевича?

— Возможно, Геннадий Карлович, но только после согласования со мной.

Мангер кивнул, давая понять, что принял к сведению.

Вечером в штаб Андрея прибыл войсковой старшина Дорожный.

— Здорово вечеряли, ваше сиятельство! — весело поздоровался он.

— Слава богу, Василий Иванович. — Мы обнялись. — Александр Николаевич велел кланяться. Расстроился, конечно, что атаман не разрешил ему идти в поход. Надеялся заслужить орден и уйти со службы, да не сложилось. Высоко ходишь, Пётр Алексеевич. Атаман с почтением о тебе говорит. Куда там до тебя нашему начальству, а я вот так запросто с тобой. — Вздохнул Дорожный.

— Никак, до сих пор завидуешь, Василий Иванович? — рассмеялся я.

— Боже упаси от такого счастья! Чуть что не так — и не сносить головы. Мне и войсковым старшиной хватает. К пенсиону, глядишь, полковника выслужу.

— Ну, Бог в помощь тебе, Василий Иванович. Что у тебя с полком?

— Да всё ладно, Пётр Алексеевич. Казачки проверенные, знающие — не подведут.

— Ну и ладно. Завтра выступаем. В голове пойдёшь.

— Добро, командир.

— Хочу осмотреть ваш отряд, — произнёс Паскевич.

Место, с которого мы осматривали стоянку Кавказского отряда, находилось на небольшой возвышенности. Коляска Паскевича бодро подъехала к лагерю. Там давно нас заметили и подали сигнал к общему построению.

Лагерь начинался с расположения батальона пластунов. Когда мы подъехали, батальон уже стоял в строю. Паскевич слез с коляски, и к нему тут же подбежал Андрей.

— Ваша светлость, первый батальон отдельной Пластунской бригады Кавказского казачьего войска построен. Командир бригады полковник князь Долгорукий, — бодро доложил Андрей.

Паскевич, посмотрев на Андрея, довольно произнёс:

— Уж не Владимира Николаевича ли сын?

— Так точно, ваша светлость.

— Знавал твоего батюшку в молодости, хороший был офицер. Ну, показывай, князь, своих пластунов.

Паскевич медленно пошёл вдоль строя. Остановился напротив Кости.

— Кто таков?

— Командир второй сотни первого батальона, сотник граф Муравин.

Лицо Паскевича вытянулось от удивления.

— Князь, у вас служат только отпрыски из знатных фамилий?

— Никак нет, ваша светлость, только некоторые. Пластуны собраны из всех казачьих полков Кавказской линии.

— А что это за форма на них? — спросил кто-то из свиты.

— Полевая форма и специальное снаряжение.

Бойцы стояли, вооружённые пистолетами и кинжалами. Новые винтовки были сложены в палатках под охраной. Я посоветовал Андрею пока не показывать новые образцы.

— Однако подобной формы не существует, — заметил Паскевич, рассматривая бойца, стоящего перед ним.

— Так и они не регулярная часть, ваша светлость, — подсказал я.

Паскевич обошёл весь лагерь, заглядывая во все щели. Вся свита по его приказу осталась у входа. Кто-то с интересом рассматривал лагерь, но большинство — со скучающими лицами. Наконец его путь закончился у трёх полевых кухонь, распространявших вокруг аппетитный запах.

— Пахнет вкусно. Чем кормить будешь, кашевар? — спросил Паскевич седоусого младшего урядника Захарова, который мешал в котле аппетитно парящее варево.

— Так, кулеш из дроблёнки и говядины, ваше сиятельство.

— Я — ваша светлость, казак, — проворчал Паскевич.

— Звиняйте, ваша светлость. По незнанию промашка вышла. В таком разе чутка поболее положу вам кулеша.

После некоторого замешательства Паскевич зашёлся в хриплом старческом смехе.

— «Чутка поболее»… — смеялся он, вытирая навернувшиеся слёзы. — Стало быть, проявил уважение.

— Отобедайте, ваша светлость. Пластунский кулеш хорош, не армейская мура.

— Распорядись, все свободны. Завтра в полдень командирам всех корпусов быть на совещании. Уж больно много их, ещё объедят пластунов. — отдал распоряжение Паскевич адъютанту.

— Смотри кашевар, накладывай с уважением.

Паскевич удобно уселся за полевым столом. С ним сели я, великий князь Павел и Андрей. Споро накрыли стол. Я достал заветную флягу.

— Не желаете ваша светлость? Не ради пьянства, а укрепления здоровья, тряхнул я флягой.

— Что это?

— Креплённый настой на травах. Укрепляет сердце и желудок, но только в меру. Лишнее приносит вред.

— Если здоровья ради… налей князь мне меру.

Выпив залпом мерный стаканчик Паскевич довольно крякнул и заработал ложкой. Съел весь котелок закусывая отварным мясом и ещё теплой лепёшкой испеченной в походном тандыре.

— Давно с таким удовольствием не обедал. — Сказал Паскевич прихлёбывая компот из сухофруктов. Наверное с тех времён когда по походным бивакам обитался.

Взгляд Паскевича затуманился, видно ему вспомнились молодые годы.

— Довольно, — встряхнулся он, — Что было то прошло. Вот что, князь, устройте мне лежак какой. С часок передохну и далее продолжим смотр. Старею господа, нужен отдых.

Андрей проводил Паскевича в палатку.

После отдыха посвежевший Паскевич с интересом ознакомился с егерями полковника фон Мангера, с удивлением осмотрел Горский туземный полк и казаков Дорожного.

— С казаками мне всё понятно, а вот горский полк? Князь, к чему вам столь ненадёжные части? — спросил Паскевич, когда мы возвращались в его ставку. Он пригласил меня к себе в коляску.

— Ваша светлость, горцы — вполне надёжные и умелые воины. Я потому и настаивал на их использовании на Западном театре военных действий. Незнакомая местность и враждебное население не позволяют им свободно перейти на сторону противника. Я пытаюсь таким образом втянуть их в сферу влияния Российской империи, показав им, какова Российская империя на самом деле. Борьба с нами обречена на поражение. Слышать об этом и увидеть своими глазами — это совершенно разные вещи.

— Вы достаточно убедительны, князь. Что ж, время покажет. Судя по тому, что Кесель получил очередное кричащее послание от своего императора, оттягивать далее выход в поход не получится. Завтра, в полдень, на совещании, князь, без лишней необходимости не вступайте в разговоры ни с кем. Просто наблюдайте. Все ваши мысли — только мне.

— Хорошо, ваша светлость. Я приму к исполнению вашу просьбу, — нейтрально ответил я, показывая тем самым своё независимое положение.

— Не юли хвостом, князь. Я не пытаюсь подчинить тебя, мне нужна уверенность в том, что мы на одной стороне.

— Вне всяких сомнений, это так, ваша светлость.

Каждый из нас обозначил свои позиции и принял сложившуюся ситуацию.

Мы прошли к моей карете. Удобно расположившись, какое-то время испытывающе смотрели друг на друга.

— Рассказывай по порядку и подробно. Прервал я молчание.

— Поначалу всё устроилось быстро и относительно хорошо. Поступил на службу, получил чин второго ротмистра. Стал заводить знакомства. Деньги позволили войти в круг старших офицеров. Тут началось венгерское восстание, или революция. В армии начались брожения. Многие офицеры и другие военнослужащие венгерского происхождения всеми правдами и неправдами устремились в Венгрию. Некоторые просто дезертировали. Как вы и предполагали, на меня вышла австрийская военная разведка. Так как сербы не поддержали венгров и решили создать независимое государственное образование, венгры силой оружия попытались задавить их, как и хорватов. Сербы созвали скупщину и объявили о своей независимости. Мне предложили перейти на службу в Банат, в расположенный там полк, с присвоением чина подполковника. Постараться войти в военное руководство и убедить скупщину не выходить из состава Австрийской империи. Я согласился. В настоящее время командую отрядом в тысячу человек. Вначале нам удалось отразить нападения венгерских войск, но то были мелкие воинские формирования. Когда прибыло пополнение, венгры разбили нас в двух небольших сражениях. Генерал Перцель занял практически всю Воеводину. Остался только юг. Слабо вооружённое ополчение — и только. Мелкие отряды прячутся в горах и лесах. Венгры свирепствуют. Сильно страдает мирное население. Никакого единого руководства нет. Воевода Стеван Шупликац погиб, полковник Кничанин неизвестно где. Остался я. Меня послал патриарх Раячич с просьбой к командующему русской армией поспешить с помощью. В штабе Паскевича случайно узнал, что вы здесь. Ваше сиятельство, положение очень тяжёлое. Воеводство истекает кровью.

Было видно, как больно Любичу за сербов, которые подвергаются жестокому уничтожению.

— Значит, ты служишь в военной разведке?

— Да, ваше сиятельство. Конечно, негласно.

— Твои мысли: что намерен предпринять?

— Сербские территориальные образования малы и не могут вести самостоятельную политику, тем более образовывать независимое государство. Единственный выход — остаться в составе Австрийской империи и обрести автономию.

— Молодец, Александр, здраво мыслишь. Заручись поддержкой военной разведки и попробуй привести сербское руководство к этой мысли. Не настаивая, а объясняя, что это единственный путь к обретению хоть и ограниченной, но самостоятельности. Я попробую содействовать тебе в меру своих возможностей. Послезавтра мы выступаем. У тебя есть сведения по Дуклинскому перевалу?

— Не подробные, но кое-что знаю.

— Сообщи Савве всё, что знаешь, и по другим перевалам.

— У меня есть проводник, он наверняка знает больше моего.

— Вот и хорошо. Действуй и составь максимально подробную карту о всех венгерских войсках, известных тебе.

— Исполню, ваше сиятельство.

— Голоден?

— Есть немного.

В доказательство этого факта живот Любича музыкально заурчал, приведя его в смущение.

Я привёл Любича в штабную палатку. Братьев великих князей не было.

— Андрей, это подполковник Любич. Накормить, обогреть и уложить спать. Но прежде: карты предстоящего театра военных действий получили?

— Так точно, ваше сиятельство.

— Нанесите на карту подробнейшим образом сложившуюся обстановку по состоянию на вчерашний день. Воспользуйтесь сведениями подполковника. Соберите всю возможную информацию по перевалам. Работайте, господа. Это очень важно. К завтрашнему дню у меня должен быть дубликат карты. Поделитесь сведениями с егерями, казаками и горцами.

На следующее утро я приехал в штаб Паскевича.

— Доброе утро, господа. — Я вошёл в комнату начальника штаба армии генерал-лейтенанта Сударина.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — сдержанно поздоровался Сударин.

— Прошу вас, господин генерал, — я положил карту на стол. — Это карта с обозначениями венгерских войск двухнедельной давности. Кое-какие сведения о перевалах.

Сударин развернул карту и с интересом принялся изучать её.

— Владислав Николаевич, покажите нашу карту. — Обратился он к полковнику и, расстелив рядом, стал сравнивать их.

— Ваше сиятельство, сведения, указанные на вашей карте, достоверны? Им можно доверять?

— Полной уверенности нет. Думаю, они вполне надёжны.

— Уж больно они расходятся со сведениями, предоставленными генералом Кеселем.

— Не могу строго судить, но я доверяю своим источникам. Впрочем, ваше дело, как отнестись к моим сведениям. Прошу простить, дела.

Я вышел из кабинета.

Русская армия, вступив в пределы Австрийской империи, резко изменила баланс сил на всём театре военных действий. Паскевич с первым корпусом и подчинёнными ему остатками австрийских войск, в общей сложности до двадцати тысяч человек, двинулся к Будапешту. Второй корпус генерала Малахова направился на Дебрецен, а третий корпус генерала Ридегера — в Трансильванию. Австрийские войска, вдохновлённые приходом русских, начали наступление с севера. Основными силами венгров являлись три крупные группировки: пятидесятитысячная армия Артура Гёргея, тридцатитысячная армия Генриха Дембинского и тридцатитысячная армия Юзефа Бема в Трансильвании. Повстанцы стремились к объединению, однако Паскевич всячески препятствовал этому, и ему успешно удавалось не допустить соединения их сил.

Корпуса продвигались, не встречая сильного сопротивления. Венгры сражались с отчаянной храбростью, но ничего не могли противостоять хорошо обученным войскам. Пожертвовав пятитысячным отрядом арьергарда, Гёргей в очередной раз сумел ускользнуть из клещей русской армии. Австрийцы, обрадованные приходом русской помощи, иногда вообще отказывались воевать с повстанцами, любезно предоставляя это почётное право русским. Мирное немецкое население радовалось, приветствуя наш приход.

Как я и предполагал, начались перебои и без того скудного снабжения наших войск. В некоторых частях появились случаи дизентерии, а может быть, и холеры. Обеспокоенный моими опасениями, Паскевич издал срочный приказ об усилении санитарного контроля в войсках. Несмотря на все мои усилия, зараза стала распространяться. С моей подачи поступил приказ о временной изоляции больных в специальных лагерях. Только благодаря жёсткому соблюдению санитарных правил с трудом удалось остановить холеру. Эпидемия ограничилась тремя с половиной тысячами умерших от болезни.

Последним местом моего посещения стал сводный гвардейский пехотный батальон. Первым, кого я увидел, был полковой врач Преображенского полка Могильный. В грязном мундире, с покрасневшими от усталости глазами, он буквально побежал ко мне навстречу.

— Ваше сиятельство, ваше сия… — Могильный споткнулся и упал. Аслан помог ему подняться и отряхнуть мундир.

— Ваше сиятельство, вы не помните меня.

— Успокойтесь, Спиридон Евлампиевич, я прекрасно помню вас. Почему у вас такой вид?

— Ваше сиятельство, — торопливо заговорил он, будто опасаясь, что я исчезну, — в нашем батальоне больше восьмидесяти случаев дизентерии. Двенадцать человек скончалось. Мои просьбы об организации изоляционного лагеря игнорируются командиром батальона полковником графом Белозёрцевым, несмотря на приказ из штаба армии. Я не знаю, что мне делать.

— Так, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как в моём кишечнике начинает закипать его содержимое. — Где штаб?

— Вон та большая палатка, — сказал Савва, указав на неё.

В штабе застал обычную картину: группа офицеров в живописных позах изволили отдыхать за бокалом вина. На моё появление последовала вялая реакция. Полевая форма ввела их в заблуждение. Возлежавшие сели, а сидевшие с ленивым любопытством посмотрели на меня.

— Вста…а…ть, вашу мать, СМИРНО! — рявкнул я звериным голосом. Савва с Пашей непроизвольно вытянулись. Офицеры подскочили, застёгивая мундиры.

— Генерал-лейтенант князь Иванов-Васильев, полномочный представитель его императорского величества при ставке его светлости фельдмаршала Паскевича. Кто командир этого балагана?

— Командир сводного гвардейского батальона полковник Белозёрцев, — представился офицер не старше тридцати лет.

— На каком основании игнорируете приказ штаба об организации изоляционных лагерей для больных? Вы что, тупой, господин полковник, или притворяетесь? Во всей армии тысячи заболевших нижних чинов. Вас даже добивать не придётся — сдохнете от поноса. Вы подрываете боеспособность вашего подразделения, или вы своим скудным умишком не в состоянии понять всей опасности данного обстоятельства?

— Ваше сия… — попытался было сказать возмущённый моей отповедью полковник.

— Молчать! — я посмотрел на полковника как на врага народа. — К вечеру сегодняшнего дня организовать изоляционный лагерь. Употреблять кипячёную воду, мыть руки перед приёмом пищи. Воду можно разбавлять на треть вином. И не дай бог в вашем подразделении будет отмечено распространение заразы — пойдёте под суд, полковник, за подрыв боеспособности вверенного вам подразделения.

— Могильный?

— Я, ваше сиятельство, — бледный полковой врач вышел из-за моей спины.

— Осуществить все мероприятия согласно приказу. Вы несёте непосредственную ответственность за исполнение. В случае невыполнения доложите причины. Всем всё ясно?

— Так точно, ваше сиятельство, — раздался одинокий испуганный голос врача.

— Не слышу ответа? — повысил я голос, глядя на полковника.

— Так точно, ваше сиятельство, — глухо ответил Белозёрцев.

— Ничего личного, господа, только ради дела, — неожиданно произнёс я спокойным голосом, окончательно сбив офицеров с толку. — Прошу не испытывать моё терпение. На мой взгляд смерть от поноса не самая красивая. Честь имею.

Коротко поклонился и вышел из палатки. В дальнем углу я заметил великого князя Михаила, который всячески скрывался от меня. Сделал вид, что не заметил его.

Штаб Паскевича в городе Манце.

Я, уставший от постоянных поездок и пребывающий в очень скверном настроении, явился на совещание. Паскевич, расстроенный известием, что Гёргей вновь смог выскользнуть и уклониться от сражения, начал совещание:

— В целом боевые действия армии развиваются вполне успешно, однако возникшие обстоятельства, как возросшие потери от заболеваний, вызывают беспокойство. Интендантская служба докладывает о регулярном нарушении сроков поставки продовольствия и фуража.

Паскевич посмотрел на генерала Кесселя.

— Как и предполагал князь, его опасения оправдались.

Паскевич намеренно указал на меня, зная, что Кессель опасается представителя императора.

— Ваша светлость, вы видите, что из-за проведения военных действий многие города и поселения разорены, обозы не могут пройти. Коммуникации нарушены. Мы делаем всё, что возможно, — сдержанно ответил Кессель.

Получив разрешение Паскевича — едва заметный кивок, — я встал и спокойным голосом начал очередной разгромный монолог:

— Господин генерал, судя по увеличившейся вашей свите, император и генеральный штаб, озабоченные нашими проблемами, усилили вас. Вы предоставили нам почётную обязанность разгрома повстанцев.

— Что вы имеете в виду, князь? — насторожился Кессель.

— Объясните, почему генерал фон Ферген, командир восьмитысячного корпуса, отвёл его при приближении армии Гёргея?

— Столь значительный численный перевес привёл бы к большим потерям. Наша армия за последний год понесла тяжёлый урон, — пояснил Кессель.

— Хорошо. Почему гарнизон Манца просто оставил город при приближении пятитысячного отряда ополчения? Вы же видели, как они бежали при подходе одного нашего драгунского полка. Ваш гарнизон торжественно вернулся с развёрнутыми знамёнами. И так во всём, генерал. При любых столкновениях ваши войска отходят и избегают боя. А если избежать не удаётся, они грамотно отступают с сохранением боевых порядков. Наша армия пришла по вашему зову помогать вам, а не воевать вместо вас. И поскольку обстоятельства складываются таким образом, я, как представитель его императорского величества, буду вынужден просить его светлость не двигаться с места, пока вы не выполните свои обязательства по снабжению армии продовольствием и фуражом. Также я доложу не только его величеству Николаю I, но и вашему императору Францу Иосифу о том, как вы ревностно и с усердием выполняете свои обязанности при штабе его светлости — или, наоборот, всячески саботируете скорейшее восстановление порядка в империи.

Кессель сдулся. Так неприглядно выглядеть в глазах своего императора ему явно не хотелось.

— Ваша светлость, — обратился Кессель к Паскевичу, игнорируя меня. — Мы приложим все усилия и постараемся выполнить все наши обязательства.

— Будьте так любезны, генерал. В следующий раз я не буду разговаривать с вами, а обращусь за разъяснениями к его величеству Францу Иосифу. Поверьте, моих полномочий хватит.

Я перестал обращать внимание на побледневшего Кесселя.

Офицеры, присутствовавшие на совещании, деликатно скрывали улыбки, слушая наш диалог. Остаток времени я просидел, обдумывая возможные варианты контакта с Гёргеем. Последние сведения о действиях второго и третьего корпусов должны были подтолкнуть его к мысли, что сопротивление бесполезно. Бем потерпел поражение от генерала Лидерса и отошёл. Его надежда на соединение с Дембинским провалилась. В плен попало более пятнадцати тысяч повстанцев. Сам Дембинский, зажатый австрийскими войсками и корпусом генерала Малахова, пытался прорваться к Пешту. И только Гёргею удалось избежать большого сражения.

Лагерь Горского туземного полка.

За время похода полк участвовал в одном крупном сражении с пятитысячным отрядом повстанцев и во множестве мелких стычек. Полноценными боевыми схватками эти стычки назвать было трудно. Революционные отряды состояли в основном из ополченцев, и джигиты легко справлялись с ними. Войсковой старшина Лермонтов и начальник штаба Якубов строго следили за джигитами. Единственное, что вызывало у тех неподдельный интерес, — это трофейные лошади и оружие. Перед этим они не могли устоять. Ну и женщины, правда, наученные своими командирами и неминуемым наказанием за насилие, джигиты держались и не позволяли себе подобного. Своим необычным видом они внушали страх местному населению, независимо от национальности. В мохнатых папахах, бородатые, с суровыми лицами, они, как и казаки, своим появлением вызывали не уважение, а именно страх.

В походном шатре собрались все командиры.

— Что за война такая, командир? — спросил сотник аварской сотни. — Они что, все трусы? Только биться собираешься, а они бежать начинают. Рубить в спину — не по-мужски, — с досадой произнёс он.

— Как правоверный, ты должен проявить сострадание к своему врагу, если видишь, что он слаб и не может противиться тебе, — спокойно произнёс мулла Мирза.

— Зачем он тогда взял оружие в руки? Зачем стрелял в меня? Уважаемый Мирза, мне непонятно.

— Он же бросил оружие и поднял руки, а ты его шашкой по голове, — усмехнулся Азамат.

— Клянусь Аллахом, я не знал, что он хотел сдаться в плен. Зачем раньше не говорили об этом? — возмутился Али.

— Нет чести в убийстве того, кто поднял руки, — тихо сказал Зелимхан.

— Мы были в атаке, я не успел подумать, рука сама нанесла удар, — продолжал кипятиться Али. — Надо было ему кричать, что он сдаётся, — с досадой проговорил он.

— Так он кричал, Али. Он не знал, что ты не понимаешь по-венгерски, — рассмеялся Ульмас, командир татарской сотни.

Все рассмеялись, и надутый Али не выдержал — рассмеялся вместе со всеми.

Полк потерял троих убитыми и двоих ранеными.

Утро второго июля я безбожно проспал, утомлённый суетой последних дней. Исполнять роль наблюдателя при всём моём желании не получалось. Возникали вопросы, вообще не связанные со мной, но ко мне обращались за помощью. Отказать не получалось.

Внезапно я услышал громкие возгласы, команды. Дверь моей кареты, в которой я спал, распахнулась.

— Командир, венгры, много. — Сообщил сдержанно Савва.

Я вылез из кареты, стараясь выглядеть спокойно. — Умыться!

В лагере поднялась осознанная суета. Бойцы споро снаряжались по полной программе. Артиллеристы у своих фур возились с гранатомётами.

Аслан полил из кувшина воды, я умылся и стал одеваться в полёвку, снаряжаясь. Ко мне быстрым шагом подошёл Андрей.

— Разведка доложила. В пяти верстах большой отряд венгров. Двигаются прямо на нас. Точное количество установить трудно, но не меньше десяти тысяч.

— Ты уверен, Андрей?

— Костя сам был со своими. Уверен, что больше.

— Нас с гвардейцами не больше пяти тысяч. Послал к ним вестового?

— Да… Егеря почти готовы.

Смотрю на Андрея, его заметно потряхивает.

— Не дрейфь, Андрюха, прорвёмся.

— Да у меня всегда так перед боем, командир. — Усмехнулся Андрей.

— Что надумал?

— Выдвигаемся вперёд на полверсты. Построение коробка. Егеря с правого фланга. Горцы за нами, казаки за егерями. Гвардейцы в плотное каре, кавалерия на фланге. Надеюсь, Павел сообразит. Мы на левой стороне дороги, они на правой.

— Почему каре?

— Костя говорит, у венгров кавалерии много, не меньше половины.

— Командуй, Андрей, не смотри на меня. Ты командир.

Андрей кивнул и побежал, раздавая распоряжения на ходу. Пластуны и егеря стали выдвигаться на позицию. Все фургоны и повозки выдвинулись вместе с бойцами, чтобы встать на флангах.

Первоначальное решение ехать к Павлу я отбросил, целый генерал-майор. Он получил генеральский чин перед выходом в Венгерский поход. Вот пусть и командует гвардией.

Я сидел и завтракал, наблюдая со стороны за действиями пластунов и егерей, которые выдвигались на позиции.

Их действия были слаженные и четкие. Никакой суеты. Всё отработано и налажено. Молодец Андрей, бригада была в отменном состоянии. Спокойно позавтракав, я сел в запряжённую карету и поехал к расположенным на позициях пластунов и егерей. В тылу выстраивались сотни казаков и горцев. Пластуны и егеря успели позавтракать и сидели на своих позициях, негромко переговариваясь. Кое-где слышались смешки.

Андрей собрал командиров на совет.

— Господа офицеры. На нас двигается крупный отряд венгров. Костя, доложи.

— Отряд большой, больше десяти тысяч. Много кавалерии. Половина отряда. Идут скорым маршем. Через полчаса будут здесь.

— Стоим коробкой. В случае необходимости я своим флангом выдвинусь вперёд или немного отступлю, если нас будут обходить. Ты, Василий Иванович, и ты, Михаил, стоите как привязанные. Без команды никаких действий. Единственный вариант, если нас атакуют с тыла, тогда атака, только не оголяя наш тыл. Дальнейший план, война покажет. Всё. Вопросы?.. Вопросов нет. По местам. Командиры разошлись по своим подразделениям.

— Доброе утро, Геннадий Карлович. — Поздоровался я с Мангером, идущим к своим егерям.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Надеюсь, оно действительно доброе.

— Да вы не сомневайтесь. Видимо, это какой-то отряд из северной группировки идёт на прорыв к армии Гёргия. Наверняка остатки армии Дембинского. Затевать большое сражение им не с руки. Будут прорываться. Андрей, ты оставил им коридор для прохода? — спросил я у подошедшего Андрея.

— Так точно, Пётр Алексеевич. Я послал записку великому князю Павлу. Посоветовал ему выставить на левом фланге батарею под прикрытием пехотного батальона. Это значительно правее нас. При стрельбе нас не заденут. А тут как раз те, кто прорвётся по дороге, получат удар во фланг.

— Растёшь, Андрей Владимирович. Отличный ход. Я, признаться, не сообразил. — Сделал я комплимент.

— Венгры идут! — раздался крик смотрящего.

Я прильнул к трубе. Видимо, это был авангард. Остановившись, они, в свою очередь, рассматривали наше построение. Особо вариантов у них не было. Как показал дальнейший бой, они неправильно оценили наши силы и не придали особого значения Кавказскому отряду. Бойцы, одетые в полёвки, егеря в тёмно-зелёные мундиры, не производили впечатления, в отличие от гвардейцев, одетых в мундиры и стоящих в каре. Красиво стояли, надо признаться. Основной удар наносился по гвардейцам. Приблизительно две тысячи кавалерии и столько же пехоты пошли в наступление на них. Около двух тысяч пехоты и кавалерия атаковали нас, остальная часть планировала прорываться через проход между нами. Напротив гвардейцев выехала конная артиллерия и, выставив пять орудий, своими выстрелами начала сражение.

Гвардейцы выставили две батареи по четыре орудия и ответили противнику. На нас начала движение кавалерия в количестве пяти сотен, набирая скорость. Князь Андрей подал команду, и огонь открыли все двенадцать гранатомётов. Среди атакующих появились небольшие шапки разрывов. Стали падать убитые и раненые всадники, атака продолжалась. Поднявшиеся бойцы и егеря произвели первый залп и продолжили стрельбу по готовности. Первая, а затем вторая с третьей линией полегла почти полностью. Растерявшиеся кавалеристы от столь губительного огня стали приостанавливать бег своих лошадей, чем создали ещё более губительную ситуацию для себя. Бойцы продолжали методичный, прицельный огонь такой плотности, что от атакующей кавалерии остались единицы, стремительно уходящие в проход. Ошеломлённые такими потерями пехота остановилась, не решаясь наступать. Но командиры, кричащие призывы к атаке, смогли воодушевить наступающих, и они с криками бросились в атаку. Цепи бойцов и егерей пугающе молчали. Только гранатомёты Виктора методично посылали смертоносные гранаты, которые собирали свой смертельный урожай. Как только атакующие преодолели участок, заваленный убитыми и ранеными кавалеристами, раздалась команда, и строй выдал залп, который смертельной косой прошёлся по всей линии наступающей пехоты. Стрельба проводилась равномерно, методично. Венгерские ополченцы не были стойкими и умелыми солдатами. Они с криками отступили, не пытаясь прорваться к проходу. Это была бойня. Всё пространство было завалено венгерскими повстанцами. Видимо, это кровавое зрелище сильно подействовало на них. Андрей подал команду, и относительно ровная цепь продвинулась на пятьдесят шагов и остановилась.

Открылась вся картина боя гвардейцев. Подавив батарею повстанцев, каре устояло.

По дороге в город наткнулся на большую компанию штабных и к ним приближённых в сопровождении полуэскадрона драгун.

Паша остановил карету, я вылез из неё и приблизился к коляске Паскевича.

— Здравия желаю, ваша светлость.

— Здравствуйте, князь. Поздравляю вас с победой. Признаюсь, славной и убедительной.

— Да что я, ваша светлость. Князь Долгорукий и великий князь Павел, вот кто настоящие герои и создатели победы в этом славном сражении.

— Не скромничайте, князь. Я знаю, что пластунская бригада — ваше детище, как и Горский туземный полк. Не первый раз выражаю своё удовольствие по поводу их умелых действий. Поедемте смотреть на результаты этого славного сражения.

— Может быть, пересядем в мою карету? Она много удобнее и комфортнее.

— Действительно, Пётр Алексеевич. Карета удобная и не тряская. — Сказал Паскевич, удобно усевшись.

Приехав на поле боя, Паскевич внимательно выслушал князя Долгорукого и молча осмотрел впечатляющую картину. Кучами лежали убитые вперемешку с трупами лошадей. Кислый запах пороха, крови и прочих сопутствующих миазмов буквально забивал нос.

Картина перед гвардейским корпусом была не столь впечатляющей, а сами солдаты выглядели потрёпанными и грязными, кроме батальона и батареи, которая стояла на левом фланге.

— Ваше светлость, гвардейский корпус отбил атаку с большим уроном для неприятеля. Захвачено пять исправных орудий и пленные. Сколько, пока не знаю. — Докладывал довольный Павел, перемазанный пороховым дымом. Настоящий герой, не то что Андрей.

— Благодарю вас, ваше высочество. Бой проведён превосходно. Его величеству будет непременно доложено о вашей славной победе.

— Мы выполняли свой долг, ваша светлость. — Скромно ответил Павел.

Паскевич не стал смотреть пленных и собрался возвращаться в город.

— Князь, завтра утром быть у меня.

Вся толпа штабных уехала с Паскевичем.

— Поздравляю, Павел Николаевич. Действительно славная победа. — Поздравил я Павла.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич. Если бы не помощь казаков и горцев, мы бы не устояли. — Нахмурился Павел. — Кавалерия венгров умелая и дралась отчаянно.

— Да я видел. Тем славней победа, Павел Николаевич. Ждём вас вечером.

— Пожалуй, сегодня не получится. Буду со своими офицерами. Нужно помянуть павших. — вздохнул он.

— Потери большие?

— Кавалерия — сто шестьдесят шесть убитых. Много раненых. В пехоте сто двадцать три убитых, раненых не меньше.

— Не расстраивайтесь. Война дело такое, без потерь никак.

До позднего вечера работа кипела. Бойцы и егеря трудились не разгибаясь. Полковник Мангер делал вид, что не замечает деятельности своих подчинённых, а те, в свою очередь, всё делали с умом.

Вечером вернулись казаки Дорожного и горцы. Они пригнали табун около шестисот голов. Уставшие, но довольные, они доложились Андрею. Казаки потеряли восемнадцать человек убитыми, двадцать четыре — ранеными. Горцы потеряли тридцать два убитыми и пятнадцать ранеными.

Михаил Юрьевич выглядел сильно расстроенным, в отличие от своих подчинённых. Джигиты, под впечатлением участия в настоящем сражении и захваченными трофеями, весело переговаривались во время позднего ужина.

Я сидел в гостиной и думал о предстоящей встрече с генералом Гёргеем. От этой встречи зависело очень многое, если не всё.

Пришли Савва с Эркеном.

— Ничего серьёзного, командир. Не раз уже грабили, или хозяева спрятали добро вне дома, — доложил Эркен на мой вопросительный взгляд и положил сумку передо мной. — Заначка в хозяйском кабинете: письма и бумаги. Оружие старинное, очень старое.

— Жена с дочерью управляющего плачут, не в себе. Мужа и сына готовят к похоронам. Усадьбу вымели подчистую. Паша с Асланом кашеварят. В погребе вино, пару бочек вскрыли. Немного в бутылках сохранилось. Всё испахабили, гавнюки. — Проговорил Савва.

Двое бойцов моей охраны сидели в гостиной. Они ни на минуту не оставляли меня. Молчаливыми тенями сопровождали повсюду.

— Урядник, позови вахмистра.

Командир десятка моей охраны вошёл в гостиную.

— Вахмистр, к ужину возьмите вина.

Молча кивнув он вышел.

Савва стоявший у входа заметил ординарца сотника.

— Чего тут трёшься?

— Так это, господин сотник, командир мой тама. Мы с обеда не ели. Вот ужина ему принёс.

— Тебя Лёха кличут? — смягчился Савва.

— Так точно.

— Ты вот что Лёха сам поешь, командир твой не останется голодным. Или если неймётся то отнеси ему.

— Да ну его. Там сам шайтан Иван сидит.

— Ну и что с того? — удивился Савва.

— Да как-то боязно. Видал как сотника распекал, ну и нас заодно. Я второго немчуру придавил. Вдруг помрёт?

— Да и хрен с ним. Ладно устраивайся на ночлег. Сотник твой до утра будет в доме.

Паша с Асланом притащили котёл с варевом, поставили стол и стулья. Ели из своих котелков.

Дверь в комнату открылась, вышел Андрей.

— Андрей, корми своих девок и сам поешь.

— С чего это они мои? — пробубнил смущённый Андрей.

— Ну не мои же. Дай им вина — поможет.

Андрей наложил каши в тарелки и за две ходки отнёс в комнату.

— Да, похоже, влип сотник нешуточно, — усмехнулся Эркен.

Все угомонились. Я собрался идти спать в приготовленную кровать, как из комнаты вышел Андрей Сомов. Сел напротив.

— Что делать, Пётр Алексеевич? — спросил он.

— Знал бы прикуп — жил бы в Сочи, — вздохнул я.

— Чего?

— Не знаю я, Андрей. По уму было бы довезти её до города, где австрийцы стоят, и помахать ручкой. Но ты же не ищешь лёгких путей и думаешь повесить это ярмо на шею? Андрей, эта девочка не из простых. Привезёшь ты её в Пластуновку — и что?

— Так что делать, командир?

— Думай сам. Эркен, дай сумку.

Я достал из сумки серебряные талеры и тонкую пачку банковских билетов.

— Возьми. Сделай, как я советую: оставь денег и попрощайся. Всё — разговор окончен.