Сажали меня в полицейскую машину по классике — на задние сидение, нажав на голову сверху, чтобы я не ударился макушкой. И не засудил LAPD на миллионы долларов. Все, что я успел — это крикнуть Франческо, нашему ночному охраннику, что меня взяли городские копы из отдела нравов и чтобы он срочно разыскал Аарона. Тот лишь кивнул.

Машина рванула с места без сирены, без мигалки, и в этой тишине было что-то ещё более угрожающе, чем в любом завывании полицейской трели. На переднем сиденье полицейские молчали. Я тоже помалкивал — опыт жизни в России и ускоренный курс выживания в Лос-Анджелесе пятьдесят второго года сходились в одном базовом правиле: пока тебя не спросили, рот лучше держать закрытым. Особенно если на запястьях наручники и ты не уверен, какая именно из твоих многочисленных недавних шалостей всплыла на поверхность первой. Ага, не верь, не бойся, не проси.

Мы свернули с Уилшира, потом ещё раз, и я по силуэтам зданий понял, что везут в Голливудский дивизион — массивную трёхэтажную коробку на Вилкокс-авеню, выстроенную ещё перед Первой мировой и за прошедшие сорок лет успевшую впитать в свои охряные кирпичные стены ровно столько человеческого пота, страха, сколько вообще способно впитать казённое здание. Я видел его раньше, проезжая мимо по делам, и всякий раз думал, что это какая-то мутная гибридная архитектура — то ли школа, то ли почтамт, то ли тюрьма, и вот теперь выяснилось, что моё чутьё не подвело: пункт назначения у местных копов был один.

«Форд» вкатился во внутренний двор, развернулся, бампером ткнулся почти в стену. Меня выдернули наружу за локоть, и асфальт под подошвами показался необычно чёрным, как старая фотопластинка. Внутри пахло хлоркой, блевотиной и кофе из кофейника, который не выключали, наверное, с инаугурации Трумэна. Дежурный сержант за высокой деревянной стойкой, лысый, в очках на кончике носа, поднял голову, посмотрел на меня поверх стекол и снова уткнулся в свою писанину. Я был для него не персоной, а порядковым номером на сегодняшний вечер. Где-то номер двенадцатый, может быть, четырнадцатый.

Дальше пошёл конвейер, отлаженный тысячами таких же бедолаг до меня. Сначала с меня сняли наручники — только для того, чтобы подвести к чёрной чугунной решётке, поставить лицом к стене с разметкой роста, дать в руки белую табличку с номером дела и щёлкнуть фотоаппаратом «Графлекс» на штативе сначала в фас, потом в профиль. Вспышка ослепила, я моргнул — а в голове отчего-то крутилось, что эти два кадра уже сегодня к ночи окажутся в редакциях газет Херста, и значит, к утру моя физиономия с табличкой будет на первых полосах сорока изданий от Бостона до Сан-Франциско. Обзорная статья будет называться, скорее всего, как-нибудь патетично — «Конец порнографа из Калифорнии» или «Час расплаты для короля кроликов».

Отпечатки сняли быстро и грубо: полицейский взял мою ладонь, прокатали каждый палец по чёрной маслянистой подушечке, потом прижал к карточке. Десять овалов, плюс два контрольных — большие пальцы. Карточку дежурный аккуратно убрал в плотный жёлтый конверт — судя по разговорам — её утром отправят в Вашингтон, в Бюро идентификации ФБР, где она ляжет в общую картотеку.

Чернила оказались густыми и въедливыми, как тушь моего деда, и оттереть их в умывальнике с обмылком серого хозяйственного я не смог даже наполовину.

Личные вещи описывали так — дежурный называл вслух, второй полицейский записывал в книгу. Часы наручные, золотые, «Лонжин», один. Запонки, золото, инициал «K», пара. Зажим для галстука, серебро, один. Бумажник кожаный, чёрный, один: банкнот сто долларов — две, банкнот двадцать долларов — шесть, банкнот десять долларов — три. Не поленились и вписали даже номера.

Ключи на металлическом кольце, восемь штук. Ремень кожаный, чёрный, с латунной пряжкой, один. Запонки с галстуком и ремень я отдал особенно неохотно — без них я чувствовал себя так, будто меня раздели. Видимо, в этом и был смысл процедуры. Сорочка моя, прежде безупречно отглаженная для голливудской вечеринке в местной прачечной, к этому моменту приобрела вид, прямо скажем, не презентационный.

Меня провели по узкому коридору в допросную — серая клетушка три на четыре метра, металлический стол, прикрученный к полу, два стула по одну сторону, один по другую. На стене — большое зеркало, явно одностороннее. Или я так себя накручиваю и односторонние еще не изобрели? Лампа на потолке светила голым казённым светом, от которого все лица сразу становятся виноватыми. Меня усадили на одиночный стул, наручники не вернули — уже что-то.

Я успел просидеть в одиночестве минут пять, гоняя в голове разные нехорошие мысли — за мылом в душе не наклонятся и все такое подобное — когда дверь открылась. Первым вошёл тот самый длинный детектив, что меня арестовывал — Догерти. С ирландской физиономией и сигаретой в зубах. Сел напротив, бросил на стол кожаную папку, в которой что-то лежало.

А следом за ним вошла она.

На пороге допросной возникла молодая женщина лет двадцати пяти — тёмные волосы убраны в строгий низкий пучок, никакого макияжа за исключением аккуратного слоя помады цвета хорошего бордо, безупречный двубортный костюм цвета графита, подобранный по фигуре, белая блузка, маленький жемчуг в ушах, кожаный портфель в руке. У меня в голове заиграла песня «Черные глаза».

Она шагнула в комнату с такой уверенной строгостью, какая бывает только у людей, которые в свои двадцать пять успели десять раз доказать, что имеют право здесь находиться. Дверь за ней закрылась, и я мысленно перекрестился: господи, благодарю тебя, в этом тёмном царстве всё-таки есть лучик света. Фигурка у «черных глаз» была загляденье — песочные часы, грудь где-то между двойкой и трешкой. И кольца на пальце нет! Я бы такую чаровницу хоть завтра снял в журнале…

— Мистер Миллер, — произнесла она, садясь рядом с Догерти и раскрывая свой портфель, — меня зовут Хелен Прескотт. Я заместитель окружного прокурора графства Лос-Анджелес, бюро экстрадиций.

— Очень приятно, мисс Прескотт, — я попытался изобразить лучшую голливудскую улыбку, какой пользовался на вечеринках. — Признаюсь, я даже немного рад. Если бы я знал, что моё знакомство с системой уголовного правосудия начнётся со столь очаровательной её представительницы, я бы давно уже что-нибудь нарушил, специально и с удовольствием.

Догерти у себя в углу хмыкнул — короткое, как кашель, мужское хмыканье, означающее «ну посмотрим, как тебя тут размотают». Прескотт даже не моргнула. Лицо у неё было как у статуи в зале суда — Фемида, только без повязки и без меча, зато с папкой документов. Она достала из портфеля плотный лист и положила его передо мной на стол.

— Прежде чем мы начнём, я обязана ознакомить вас с документом, на основании которого вы задержаны.

Я опустил глаза на лист. Бумага плотная, гербовая, шапка официальная: The State of Texas, County of Dallas, District Court of the Criminal District Court No. 2. Дальше шёл текст в той тяжеловесной канцелярской манере, в какой американская юстиция формулирует претензии к своим гражданам с серединных годов эдак девятнадцатого века. Из текста явствовало, что я, Кристофер Миллер, проживающий по такому-то адресу в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, обвиняюсь по статьям Уголовного кодекса штата Техас, регулирующим распространение непристойной литературы и материалов на территории штата, а также сопутствующего сговора. Конкретно — в том, что посредством пересечения границы штата организовал систематическое распространение порнографического журнала «Ловелас», содержащего материалы, признанные непристойными по законодательству Техаса. Пострадавшие — жители округов Даллас, Тэррант и Хэррис. Ордер был подписан судьёй Уильямом Дж. Кокраном, скреплён печатью суда, дата — трехдневной давности. Внизу — заверенная отметка Superior Court Лос-Анджелеса о признании ордера к исполнению на территории штата Калифорния.

Прочитав, я почувствовал, как где-то в районе диафрагмы образовалась знакомая холодная пустота. Но все-таки сумел сохранить на лице игривую улыбку.

Прескотт убрала ордер обратно в папку.

— Мистер Миллер, поскольку ордер выдан судебным органом штата Техас, ваше задержание оформлено в порядке, предусмотренном Единообразным актом об уголовной экстрадиции в редакции, принятой штатом Калифорния.

— Звучит страшновато

— Это означает следующее. — «черные глаза» говорила ровно, размеренно, словно зачитывала с листа, хотя в руках у неё ничего не было. — Власти штата Техас в лице окружного прокурора графства Даллас в ближайшие дни направят официальный запрос губернатору своего штата о выдаче вас как лица, скрывающегося от правосудия. Тот в свою очередь, направит формальное требование губернатору штата Калифорния. После рассмотрения требования губернатор Калифорнии подпишет ордер о выдаче — так называемый governor’s warrant. На основании этого ордера вы будете переданы под охрану представителей штата Техас, которые этапируют вас по месту предъявления обвинения. До этого момента вы будете содержаться в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес.

— Это сколько по времени? — я тяжело вздохнул

— По нашей практике — от двух до восьми недель, — ответила Прескотт. — В зависимости от загрузки канцелярий обоих губернаторов. Как вы понимаете, впереди Рождество, Новый год, все в отпусках. У вас есть право в этот период подать habeas corpus и оспорить экстрадицию через суд штата Калифорния. Вы можете также — здесь и сейчас — отказаться от процедуры экстрадиции, в этом случае вы будете переданы техасским властям в течение двух-трёх рабочих дней, без рассмотрения вашего дела губернатором Калифорнии. Такой отказ оформляется письменно, в моём присутствии, с подписью.

Она слегка наклонила голову, давая мне понять, что наступил момент, в который я должен ответить. Я смотрел на неё — на эту изумительно красивую, абсолютно холодную молодую женщину в графитовом костюме, прокладывающую себе дорогу в мужском прокурорском мире с и понимал ровно одно. Что бы я ей сейчас ни ответил, я скажу глупость.

— Мисс Прескотт, — я постарался придать голосу максимум возможной твёрдости, — я отказываюсь отвечать на любые вопросы и подписывать любые документы до прибытия моего адвоката. Я хочу воспользоваться правом на телефонный звонок.

Она кивнула. Без удивления, без раздражения, без какой бы то ни было эмоции. Будто я выбрал в меню кофе вместо чая.

— Это ваше право. Сержант Догерти проводит вас к телефону. Не прощаюсь.

Догерти поднялся, открыл дверь, сделал жест ладонью — «вперёд». Я встал, и в этот момент Прескотт впервые посмотрела мне в глаза, прямо, без отвода, и на одну секунду в этом темном омуте мелькнуло что-то — не сочувствие, нет, скорее лёгкая тень профессионального любопытства. Как у энтомолога, разглядывающего новый вид жука. Жук был я.

Телефон стоял на тумбочке в коридоре, чёрный, эбонитовый, с тяжёлой трубкой и диском, который вращался с астматическим хрипом. Я набрал номер редакции. Длинные гудки — три, четыре. Ну же… Уже девять, рабочий день начался. На пятом сняли. Голос Долли.

— Алло!

— Кит!! Это ты?

— Это я, Долли. Всё в порядке. Аарон?

— Уже выехал! — она почти плакала. — Уже двадцать минут как! Он будет у тебя через… через десять минут, наверное!

— Долли, — сказал я в трубку как можно ровнее, — Китти в курсе?

— Я звонила, ее нет дома, думаю едет в офис.

— Долли, если позвонят журналисты — никаких комментариев, ничего, ни одного слова. «Без комментариев», и всё. Поняла?

— Да

— Молодец. Пусть Китти, как появится, проведет общее собрание, всех успокоит. У меня отличный адвокат, все закончится хорошо.

Догерти скептически на меня посмотрел, хмыкнул.

— Скажи Синклеру, чтобы начинали делать третий номер. Чтобы никто не расслаблялся.

— Поняла!

Я положил трубку и почувствовал, как ладонь оставила на эбоните влажный отпечаток. А пальчики то дрожат… Догерти отвёл меня обратно в допросную и оставил там одного, заперев дверь снаружи. Прескотт ушла, видимо, дать мне возможность дождаться адвоката в относительной тишине. Я сидел и считал плитки на потолке. Их было сорок восемь. Потом посчитал трещины. Их было больше.

Аарон прибыл через двадцать шесть минут — я засекал по своим внутренним часам, потому что наручные сержант Догерти отобрал. Я услышал его раньше, чем увидел — в коридоре раздался знакомый рокочущий баритон, в котором смешались бруклинский акцент, гарвардская юридическая школа и тридцать лет практики в LA. Аарон с кем-то спорил, требовал, ссылался на конкретные параграфы Калифорнийского кодекса. Дверь распахнулась, и он вошёл — плащ нараспашку, шляпа в руке, в свободной — портфель, в портфеле, я был уверен, лежали уже подготовленные бумаги.

— Кит. — Он подошёл ко мне, крепко пожал руку — Теперь с копами говорю только я.

Оставалось только пожать плечами, кивнуть.

— На крыльце журналисты, — сказал он чуть тише, склонившись ко мне через стол. — Двое от Херста, один от «Таймс», один от «Экземинер». Дежурят. С камерами.

В этот момент в допросную вернулась Прескотт. Услышав последнюю фразу, она остановилась на пороге, и впервые за весь вечер на её безупречном лице мелькнуло что-то живое — недоумение, переходящее в недоверие.

— Этого не может быть, — произнесла она, и голос её прозвучал суше обычного. — Мистера Миллера задержали меньше двух часов назад. Информация о задержании не покидала пределов дивизиона. Ни мой офис, ни сержант Догерти не делали никаких комментариев.

— И тем не менее, мисс… — Аарон вопросительно посмотрел в её сторону.

— Прескотт. Заместитель окружного прокурора.

— Аарон Штейн, защитник мистера Миллера. — Он коротко кивнул. — И тем не менее, мисс Прескотт, на крыльце вашего дивизиона прямо сейчас стоят четыре газетных репортёра с фотокамерами. Один из них, между прочим, прямым текстом крикнул мне в спину, что «Миллера наконец-то взяли». Очень может быть, что утечка случилась с вашей стороны. Может быть, кто-то из дежурных. Может быть, кто-то выше. Но факт остаётся фактом — пресса узнала об аресте моего клиента раньше, чем об этом узнал я.

Прескотт молчала. Лицо её снова стало ледяным, но я видел — где-то под этой ледовой коркой первая трещинка пошла. Ей это очень не понравилось. Она была из тех людей, которые ненавидят, когда что-то в их работе идёт не по протоколу.

Аарон, воспользовавшись её молчанием, наклонился ко мне совсем близко.

— Кит, — он почти не разжимал губ, — там была Эстер. Из Вашингтон пост.

Я тяжело вздохнул. Воздух из лёгких вышел медленно, как из проколотой шины. Что такое не везёт и как с этим бороться?

Я смотрел на Хелен Прескотт, на её безупречный графитовый костюм, на жемчуг в ушах, на спокойно сложенные на столе руки с короткими, без лака, ногтями, и мысленно прокручивал, как именно техасский окружной прокурор так быстро собрал заявления от «пострадавших», все оформил…

Аарон сжал моё плечо.

— Мы справимся, Кит. У меня есть план.

Я очень хотел ему верить.

— Мисс Прескотт, — Аарон выпрямился, не отпуская моего плеча, и его голос приобрёл ту особую сухую отрывистость, которая у юристов означает «теперь мы говорим официально». — От лица моего клиента и в его присутствии я заявляю, что мы оспариваем экстрадицию. Соответствующий пакет документов будет подан в Высший суд Лос-Анджелеса. До рассмотрения наших возражений по существу никакая передача мистера Миллера техасским властям невозможна. Это — раз. Второе: я требую немедленного слушания о залоге.

Прескотт даже не моргнула. Видимо, она, сидя у себя в кабинете, проигрывала эту сцену в голове ещё до того, как я успел доехать в их «Форде» до дивизиона. Каждый ход ей был знаком, как ходы в шахматной партии, разыгранной тысячу раз.

— Мистер Штейн, — она говорила тем же ровным, отполированным до глянца голосом, каким недавно зачитывала мне процедуру, — апелляция в порядке habeas corpus — ваше безусловное право, и я никоим образом не намерена в этом препятствовать. Что касается залога — должна вам напомнить, что в делах, инициированных по ордеру другого штата, окружной прокурор Лос-Анджелеса не определяет ни вид меры пресечения, ни условия освобождения. Решения по существу обвинения принимает суд того штата, который выдал ордер. Вопрос залога — компетенция Уголовного окружного суда графства Даллас. Когда мистер Миллер прибудет туда, его адвокат сможет ходатайствовать о назначении залога перед судьёй Кокраном или его коллегой. Здесь, в Калифорнии, мы лишь обеспечиваем выполнение их работы — никаких самостоятельных полномочий по этому делу у моего офиса нет.

— То есть вы говорите, — Аарон чуть подался вперёд, и я увидел, как у него на скуле дёрнулась жилка, — что мой клиент должен либо отказаться от защиты и поехать в Техас сдаваться, чтобы там попытаться выкупить себя из техасской тюрьмы, либо сидеть в калифорнийской тюрьме без права на залог в течение всей процедуры экстрадиции, которая может длиться месяц, два, три? До конца зимы? До весны?

Пошел пейнтбол. Юридический мячик летает туда-сюда.

— Мистер Штейн, — Прескотт впервые за вечер позволила себе лёгкое движение лицом — приподнять одну бровь, — я говорю ровно то, что говорит закон. Если ваш клиент хочет оспаривать экстрадицию, он содержится под стражей до завершения процедуры. Если он хочет получить залог быстрее — он отказывается от оспаривания и через двое-трое суток оказывается в юрисдикции, где этот залог может быть назначен. Это его выбор и ваш выбор. У окружного прокурора графства Лос-Анджелес в этом вопросе нет ни прав, ни обязанностей, кроме как обеспечить надлежащее содержание задержанного и своевременную передачу его представителям запрашивающего штата.

Ну это уже шантаж… Аарон смотрел на неё несколько секунд так, как опытный игрок в покер смотрит на сдавшего карты крупье — оценивая не саму раздачу, а то, как именно она была сложена. Потом коротко кивнул.

— Хорошо. Ваша позиция мне ясна. Мы в любом случае будем подавать на пересмотр в Высший суд — там у судьи есть дискреционные полномочия. Я хочу также внести в протокол, что считаю условия задержания моего клиента неудовлетворительными в части соблюдения его прав на конфиденциальность: на крыльце вашего здания дежурит четыре газетных репортёра, осведомлённых о факте ареста раньше, чем сам задержанный успел уведомить семью и адвоката. Это означает утечку из правоохранительных органов либо из вашего офиса, и я оставляю за собой право поднять этот вопрос отдельно.

— Зафиксируйте, сержант, — Прескотт коротко глянула на Догерти, и тот действительно что-то записал в блокнот, не поднимая головы. — Мистер Штейн, ваш протест принят. Если мы установим источник утечки, виновные будут привлечены к ответственности по внутренним правилам департамента. На этом, полагаю, наш сегодняшний разговор закончен. Сержант, оформляйте мистера Миллера в камеру временного содержания до утра, после чего этап в Дворец правосудия по обычной процедуре.

Она встала, поправила юбку, собрала бумаги в портфель одним отточенным движением и вышла, не попрощавшись. В дверях обернулась — на одно мгновение — и снова посмотрела мне прямо в глаза. И снова тот же лёгкий энтомологический интерес, не больше. Я ответил ей улыбкой, на которую у меня в этой ситуации хватило сил.

Аарон сжал моё плечо ещё раз, наклонился к самому уху:

— До завтра. Не болтайте ни с кем, кроме меня. Если будут пытаться разговорить — молчи и проси адвоката. Понятно?

— Да.

— Утром я приеду во Дворец. Семье сообщить?

Вот вопрос на миллион! Меня наверняка, покажут по федеральному ТВ.

— Пока не надо

Адвокат ушёл вслед за Прескотт. Догерти посмотрел на меня с выражением «ну вот мы и одни» и поднял со стола кожаную папку.

— Поднимайтесь, мистер Миллер. Пойдёмте. 

Камера временного содержания в голливудском дивизионе оказалась узкой комнатой шесть на четыре с двумя длинными деревянными лавками вдоль стен, унитазом в углу за низкой кафельной перегородкой, в которой не было ни двери, ни шторки, и зарешечённым окном под самым потолком, через которое в камеру падал холодный свет уличного фонаря с Вилкокс-авеню. Тут уже пахло дезинфекцией с очередной отчётливой нотой блевотины. Так я скоро стану настоящим тюремным парфюмером.

К моему приходу в камере уже находились четверо.

Двое бомжей — тощих, неотличимо однотипных, в одинаково замызганных пальто, с одинаково красными от мороза и портвейна лицами — спали в обнимку на дальней лавке, и я не сразу понял, кто из них кому брат, а кто, может, любовник. Третий, толстый в съехавшем набок галстуке, сидел в углу и тихо шмыгал разбитым носом — судя по обрывкам бормотания, его взяли за драку в баре, и теперь он мысленно сочинял оправдательную речь для жены. Четвёртый, молодой белый парень лет двадцати в рабочем комбинезоне, сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стене, и напевал что-то рождественское — без слов, на мотив, в котором я узнал «О, святую ночь». Интересно, а Джингл белс уже написана? Я так то я ее могу даже спеть…

Голос у него был неожиданно красивый, низкий, бархатный.

— Сочельник в каталажке встречаешь? — спросил я его, опускаясь на свободную лавку.

Парень открыл один глаз, посмотрел на меня, оценивающе, без злобы, и снова закрыл.

— У таких, как я, он всегда тут проходит, — ответил он тихо. — Первый раз, красавчик?

— Ага.

— Первоход, — резюмировал он и продолжил свой беззвучный гимн.

Часы на стене коридора, видимые через прутья решётки, показывали без четверти полдень. До Рождества оставалось двенадцать часов. И потянулись они в невыносимой скуке.

Сначала увели бомжей. Потом забрали ноющего толстячка. И почти сразу певца. Остался я один.

Я не спал. Ровно в полночь где-то далеко, сквозь два этажа казённых перекрытий, донёсся слабый удар колокола — кажется, с близлежащей пресвитерианской церкви. Где-то в Лос-Анджелесе сейчас зажигались огни на ёлках, открывались подарки, целовались под омелой. Сотрудники Ловеласа тоже поздравляли друг друга. Я старался не думать о зайках, о Китти… Зачем себя мучать? Думал о несравненной Мэрилин. Ну и чуть-чуть о Мэй. Интересно, получится у нас с ней еще разок? С этой мыслью я закрыл глаза и уснул.

Утром, в семь, без какой-либо торжественности и почти без слов, в камеру вошли двое в форме окружного шерифа — в тёмно-зелёных кителях с золотистыми звёздами шерифа графства Лос-Анджелес, с наплечными ремнями и кобурами. Меня вывели в коридор, на запястьях защёлкнули свежие наручники — на сей раз спереди. В тех же сорочке и брюках, в которых меня брали, в том же помятом за ночь смокинге, без галстука, без ремня, без запонок, с осунувшейся за ночь физиономией и щетиной, — я был выведен из «дивизиона Голливуд» через парадный выход.

И оказался прямо в эпицентре.

На крыльце, перед чугунными ступенями, освещёнными утренним солнцем калифорнийского декабря, толпились журналисты. Их стало уже не четверо — десять или двенадцать плюс оцепление из копов. С блокнотами, с микрофонами на проводах, с громоздкими камерами наперевес. Посыпались вспышки, я даже прикрыл глаза.

Подобного приема я ожидал, успел обдумать свои действия — ни в коем случае нельзя на камеру закрываться руками. Особенно если руки в наручниках. Снимок «человек загораживается ладонью от объектива» в любой газете мира читается одинаково: «виновен, и сам это знает, ему стыдно». А вот «человек идёт сквозь толпу прямо, с поднятой головой и улыбкой» — это уже совсем другая картинка. Это картинка «травля невиновного», «политический заказ», «давление на свободу слова». Через сутки эту картинку начнут перепечатывать всё те же издания, которые сейчас её снимают, только с другими подписями.

Я выпрямил спину. Поднял подбородок ровно настолько, чтобы получился правильный угол. Раздвинул губы в улыбке — не самодовольной, но уверенной, той самой, какая получается у человека, искренне считающего, что произошло какое-то нелепое недоразумение и он скоро будет дома. И пошёл по ступенькам вниз, ровным неспешным шагом, не убыстряя и не замедляя, словно вышел не из дивизиона под охраной копов, а из ресторана «Романофф» на Беверли-Хиллз, где отужинал с приятным обществом.

— Мистер Миллер! Мистер Миллер! — тут же посыпались крики журналистов — Признаёте ли вы обвинения⁈

— Скажите хоть пару слов нашим читателям!

— Это правда, что вас экстрадируют в Техас?

— Что вы скажете о бойкоте, объявленном журналам Лигой нравственности⁈

— Для меня и для всего «Ловеласа» — я решил ответить только на последний вопрос — Это большая трагедия. Сотрудники издательства уже заказывают черные одежды.

Шутка удалась, репортеры заулыбались.

Дальше я только улыбался. Кивал. В какой-то момент в задних рядах толпы, чуть в стороне, между двумя более напористыми коллегами, я увидел её.

Эстер.

В тёмно-зелёном плаще, с собранными в низкий хвост светлыми волосами, с маленьким блокнотом в руке. Она просто стояла и смотрела. Лицо у неё было — растерянное. То самое лицо, которое бывает у человека, когда ситуация развивается совсем не так, как ожидал.

Я остановился. Шериф в зелёном кителе слегка дёрнул меня за локоть, я мягко высвободился. Поднял обе скованные руки до уровня груди — ровно настолько, чтобы вышло вежливо, а не патетично. Сложил губы трубочкой и послал ей через головы журналистов отчётливый, медленный, киношный воздушный поцелуй.

— Эстер, дорогая! — крикнул я громко, через всю площадку, и журналисты начали еще сильнее напирать на оцепление, потому что репортеры понятия не имели, кто такая «Эстер, дорогая» и откуда у обвиняемого порнографа знакомая в первых рядах прессы. — Бронирую столик в «Эль Марко» на пятницу, восемь вечера! Только не уезжай из города! У меня к тебе есть очень важный разговор!

Лицо у неё стало такое, что мне почти стало её жаль. Она быстро, машинально, покрутила пальцем у виска и тут же опомнилась, опустила руку, сделала вид, будто поправила локон. Но было поздно. Двое или трое фотографов, сообразив, что между задержанным и кем-то в толпе только что произошёл невербальный обмен, повернули объективы и щёлкнули в сторону Эстер. Её сняли. Утром в газетах рядом с моей физиономией будет её. Удачи, дорогая, объясняйся теперь со своим папашей.

Шериф уже поторопил меня всерьёз, и я зашагал дальше — улыбаясь и кивая, как болванчик. Меня усадили на заднее сиденье чёрного «Форда» с золочёной звездой шерифа на двери, цепочку наручников зацепили карабином за металлическую скобу на полу, и автомобиль медленно тронулся, прокладывая путь сквозь редеющую толпу.

Ехать долго не пришлось. Уже через полчаса «Форд» зарулил на подземную парковку городской тюрьмы.

Меня вывели длинным гулким коридором с зелёным кафелем по стенам к служебному лифту — старый, с раздвижной решёткой и медной табличкой «ОТ ПОЛА ДО ПОЛА. ГРУЗОПОДЪЁМНОСТЬ 1500 ФУНТОВ».

На втором этаже меня сдали с рук на руки — двое шерифов в зелёных кителях передали меня двоим в синих, надзирателям окружной тюрьмы графства Лос-Анджелес. Подпись в журнале, подпись на квитанции, два экземпляра, три копии. Один из синих, плотный, с голубыми водянистыми глазами и фамилией ХЕНДРИКС на латунной нашивке, оглядел меня без любопытства, как оглядывают мешок с почтой.

— Миллер, Кристофер. Дело номер восемь-один-три-два-семь. Карантинное содержание до медицинского осмотра. Пройдёмте.

Меня отвели в приёмное помещение — комнату метров пятнадцать в длину и пять в ширину, со скамьёй вдоль одной стены, длинной стойкой по другой и двумя дверьми в глубине: одна вела, судя по табличке, в медблок, другая — в санпропускник. На стене висела доска с инструкциями для прибывающих, отпечатанными типографским шрифтом, с уже выцветшим до серости заголовком «ПРАВИЛА СОДЕРЖАНИЯ В ОКРУЖНОЙ ТЮРЬМЕ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА». Я успел пробежать глазами первые три пункта — всё про неподчинение, нарушение распорядка и попытки передачи предметов между камерами — пока Хендрикс с напарником листали бумаги.

— Снимайте всё, — сказал Хендрикс ровным голосом человека, который повторяет эту фразу шестой раз за смену. — Складывайте на стойку. Носки и трусы тоже. Часы, цепочки, всё металлическое — на отдельную тарелку.

— У меня уже всё забрали в дивизионе.

— Здесь начинаем заново. Раздевайтесь.

Сняли наручники. Я начал раздеваться — смокинг, сорочка, брюки, нижняя рубашка-майка, трусы, носки. Ботинки сами по себе уже стояли отдельно, без шнурков — шнурки забрали ещё там. Каждый предмет напарник Хендрикса называл вслух, а сам Хендрикс записывал в трёхгранный бланк под копирку. Сорочка белая, хлопок, манжеты двойные — одна. Брюки серые, шерсть, складки спереди — одна пара. И так далее, до носков чёрных шёлковых — одной парой. Бельё уехало в отдельный жёлтый мешок с биркой, верхняя одежда — в большой брезентовый мешок с моей фамилией и номером. Подпишите, что приняли по описи. Подписал. Голым, на холодном линолеуме, чувствуя сквозняк от вентиляционной решётки в углу.

— Теперь поприседайте

Понятно. Ищут спрятанное в полостях тела.

Поприседал.

Дальше — рот: пальцы под язык, под щёки, оттянутые губы, осмотр зубов сверху. Уши. Подмышки. Ступни — приподнять одну, потом другую, между пальцами. Волосы — пальцами по голове, как мать ищет вшей у первоклассника. Ничего, не нашёл. Кивок: одевайтесь — и тут же поправил сам себя: пока не надо. Сначала медблок.

Меня обернули полотном грубого серого холста — что-то вроде простыни-туники — и провели через дверь в медблок.

Тот оказался единственным помещением во всём этом зелёно-кафельном царстве, где пахло не дезинфекцией и человеческим страхом, а спиртом и йодом. За столом сидел врач в белом халате — лет пятидесяти пяти, с серыми усами щёточкой, в круглых очках в металлической оправе, с потухшей папиросой за ухом и видом до такой степени усталым, что само по себе его дежурство в Рождество казалось продолжением какого-то длинного и не очень удачного жизненного расклада. Рядом, на табурете, сидела медсестра — толстая, пожилая, в накрахмаленном чепце, с синей карточкой на коленях.

— Миллер, — врач посмотрел в карточку, потом на меня поверх очков. — Возраст двадцать два. Так. Аллергии есть?

— А я его видела по телевизору! — сообщила нам всем толстушка. Медсестру все проигнорировали.

— Аллергии нет

— Хронические заболевания? — продолжил доктор

— Нет.

— Туберкулёз в семье?

— Нет.

— Венерические?

Я посмотрел на него ровно. Он посмотрел на меня ровно. Где-то на середине этого взгляда я понял, что у этого человека в его кабинете перебывали уже все возможные ответы, и ни один его не интересует кроме ответа «нет», потому что любой другой влечёт за собой бумажную работу.

— Нет.

— Травмы черепа, операции, имплантанты? Черепные пластины, штифты…

— Нет.

— Принимаете какие-либо препараты?

— Нет.

Он буркнул что-то одобрительное и поднялся. Дальше пошёл стандартный осмотр — давление, пульс, лёгкие и сердце через холодный круглый раструб стетоскопа, температура термометром под мышку, осмотр зубов, осмотр горла шпателем, осмотр зрачков фонариком на батарейке. Татуировок у меня не оказалось, и я серьезно задумался сделать себе парочку. Но таких, чтобы в тюрьму можно с ними было сесть. Ага, по второму кругу.

Дальше — забор крови. Сестра завязала жгут, протёрла локоть тампоном, ввела иглу шприца — одноразовых ещё нет, очень надеюсь его хорошо прокипятить. Кровь в стеклянную пробирку, пробирка в штатив. Реакция Вассермана, я понял, на сифилис — стандартная процедура для всех новоприбывших.

— Свободны, — сказал врач, не глядя на меня. — Следующий этап — санпропускник. Если что-то болит — говорите сейчас, не ждите.

Ничего у меня не болело — кроме самолюбия, пустого желудка и ощущения общей нелепости происходящего. Я помотал головой и вышел.

Санпропускник представлял собой длинное помещение, разделённое надвое: в одной половине — широкая бетонная скамья и стойка с порошком и инструментом, в другой — общий душ из шести ржавых леек, торчащих из выложенной зелёной плиткой стены. Меня снова раздели догола — простыню сняли и бросили в корзину. Пожилой надзиратель-цирюльник, на голове которого, по иронии судьбы, не оставалось уже почти ничего, кроме редкого пуха над ушами, посадил меня на скамью, обернул шею простынкой не первой свежести и взялся за машинку.

— Под номер три. Это покороче, чем у вас сейчас, но не голо. Не шевелитесь.

Машинка зажужжала, и моя укладка посыпалась серыми клочками на пол. Я прикрыл глаза. С каждым проходом машинки голова становилась легче. Когда он закончил, я провёл ладонью по своему черепу — щетина в полсантиметра, ровно подрезанная вокруг ушей и на затылке. Голова, чёрт возьми, оказалась довольно правильной формы, я раньше как-то не присматривался. Утешение слабое, но в моём положении — единственное.

Дальше — обработка. Цирюльник отложил машинку, взял банку с белёсым порошком и большую пуховку.

— Закройте глаза. Дышите ртом, не носом.

Чем меня обсыпали — я могу только догадываться. По запаху — явно не тальк. Неужели ДДТ? Стандартное средство против вшей, блох и прочей сопровождающей задержанных живности. Канцерогенное, вызывает рак. Обсыпали обильно: голову, затылок, шею, под мышки, пах, между пальцами ног. Я задержал дыхание, как и было сказано, и постарался не думать о том, какой именно процент моих будущих гипотетических раковых клеток зародится в моём организме именно за эти девяносто секунд.

— В душ. Мыло вон там, в железном ящике. Пять минут, не больше.

Душ был общий, пустой — кроме меня в санпропускнике в этот час никого не было. Я встал под одну из леек, открыл вентиль. Сначала из ржавой розетки полилась холодная ржавая струя, потом — чуть теплее, потом — почти горячая. Я намылился весь, тщательно, чувствуя, как с волос смывается белый порошок и стекает по плечам белёсыми разводами. Потом стоял под струёй ещё минуты три, пока надзиратель не постучал ключами по двери: время вышло.

Полотенце — серое, жёсткое, с прямой надписью «LA COUNTY JAIL». Растёрся. Кожа после ДДТ слегка пощипывала, но это, видимо, было нормально для местного стандарта гигиены.

В раздевалке мне выдали комплект. Хендрикс называл, я расписывался. Трусы хлопковые, белые, две пары. Майка хлопковая, белая, две штуки. Носки хлопковые, серые, две пары. Брюки синие, прямого кроя, без ремня, на верёвочной шнуровке в поясе, одна пара. Куртка синяя, без воротника, на пуговицах, одна. На спине куртки — крупными белыми трафаретными буквами уже привычные «LA COUNTY JAIL», под надписью — мой номер, восемь-один-три-два-семь, тоже трафаретом. Тапки парусиновые, серые, на резиновой подошве. Постельный комплект: матрас набитый, скрученный в рулон. До кучи выдали простыню, наволочку, подушку, одеяло и полотенце. Плюс всякое мыльно-рыльное и кружки/миски. Да я богат!

После того, как я оделся, меня повели длинным коридором мимо нескольких глухих стальных дверей с табличками: «ПЕРВЫЙ КАРАНТИН», «ВТОРОЙ КАРАНТИН», «ИЗОЛЯТОР». У третьей двери, с табличкой «КАРАНТИН-3», напарник Хендрикса остановился, отомкнул засов, открыл дверь.

— Заходи, Миллер. Это твой новый дом на ближайшую неделю. Эротических журналов не обещаем, зато будет бесплатная кормежка от дяди Сэма.

ЗА-ШИ-БИСЬ!

Камера была одиночная, узкая, метра два с половиной в ширину и около трёх с половиной в длину. Слева у стены — металлическая койка, привинченная к полу, на ней голая железная сетка пружин, на сетке — лежать ещё ничего, я только что принёс. Справа у стены — раковина из эмалированного железа с одним краном, под раковиной — унитаз без сиденья, без перегородки, торчащий прямо в комнату. В дальней стене, под потолком, метрах в двух с половиной от пола — маленькое окошко, тридцать на пятьдесят сантиметров, забранное двумя слоями стальной сетки крест-накрест, через окно был виден ровный кусок калифорнийского декабрьского неба и угол дальнего здания. В двери — на уровне глаз — глазок и маленькая сдвижная заслонка для передачи еды. Ну и разумеется, «наскальная роспись» бывших обитателей. В основном разные ругательства.

Лампа под потолком — одна, в жестяной защитной решётке, с маленьким выключателем снаружи камеры, в коридоре. Свет голый, белый, ровный.

Я положил свой свёрток на пол у койки. Хендрикс задержался в дверях.

— Распорядок прочтёте на стене у двери. Подъём в шесть. Завтрак в семь. Прогулка для карантинных не положена — выходите только на медицинские процедуры и допросы. Плюс поездки в суд. Передачи через адвоката, через стойку приёма, по пятницам и понедельникам. Если плохо — стучите в дверь, постовой обходит каждый час. Свет гасится в десять. Вопросы?

— Когда мне разрешат позвонить?

— На следующей неделе. Сейчас Рождество, почта и связь — по сокращённому расписанию. Адвокат к вам приходить может в любой день, кроме воскресенья. Другие посетители по записи.

— Спасибо.

Он коротко кивнул, словно я поблагодарил его за прогноз погоды по радио, и вышел. Дверь захлопнулась с тяжёлым плоским звуком. Засов с той стороны лёг в пазы — щёлк. Шаги в коридоре стихли.

Я остался один.

Развернул матрац — серый, в синюю полоску, с рыхлой соломенной набивкой и продавленным посередине овалом, оставленным многими предыдущими телами. Постелил простыню. Натянул наволочку. Расправил одеяло. Поставил миску, кружку и ложку на узкую полочку над раковиной, рядом — щётку и порошок. Кусок мыла положил на бортик раковины. Оглядел свой мир.

Потом сел на койку — она просела под весом и тонко скрипнула, — упёрся локтями в колени и опустил подбородок на сложенные ладони. Пощупал ладонью бритую за полсантиметра голову. Ощущение незнакомое, ребяческое, вспомнился пионерский лагерь под Звенигородом и первая моя стрижка машинкой в восемь лет, после которой я неделю отказывался смотреться в зеркало.

В коридоре где-то далеко звякнули ключи. Прошли двое — судя по шагам, надзиратели на обходе. Затихли. Снова тишина. За окном начинало темнеть — ранний калифорнийский зимний вечер, около пяти часов. Через сетку было видно, как небо медленно наливается жёлто-серым, тем особенным закатным цветом, какой бывает только в больших городах с большим смогом. Двадцать пятого декабря, в пять часов вечера я сидел на железной койке в трафаретной синей робе с номером восемь-один-три-два-семь на спине, со свежестриженной головой, в парусиновых тапках на босу ногу, и ждал ужина. Ну и напевал Круга:

Снаружи, в коридоре, кто-то тоже начал насвистывать мотив. Я прислушался. Это было «Белое Рождество» Бинга Кросби, любимая песня всей Америки на этой неделе, во всех радиоприёмниках от Бостона до Сан-Диего. Свистел, видимо, надзиратель. Свистел плохо, фальшивил.

Я лёг на спину, закинул руки за голову, закрыл глаза. Но сон не шел. Лежал я долго. Сколько именно — определить было трудно, потому что часов на стене камеры не было, а часы наручные мне отобрали ещё накануне в Голливуде. Ориентироваться приходилось по свету в окне: жёлто-серый закат за стальной сеткой постепенно остыл до сине-серого, потом до густо-фиолетового, потом окно стало просто чёрным квадратом, чуть отражавшим лампочку под потолком моей камеры. Видимо, уже больше шести.

И вот пока я валялся, я понял одну неприятную вещь. И понял её не от особой проницательности, а просто потому, что у меня внутри головы за этот час прокрутилось примерно одно и то же по кругу раз восемь. Я по очереди успел повспоминать, что успел наговорить Эстер, да что она могла видеть на рождественской вечеринке… Потом мысли перескочили на Хью, где она так прокололся в Техасе, что мы получили уголовку за порнографию. Ровно по тому же маршруту все ходило.

Это и было оно. То, что в любой нормальной литературе про тюрьму называется одним кратким непечатным словом, а если печатно — «загон». Главная беда заключённого, как я понял за этот час с поразительной ясностью, не охрана, не нары, не похлёбка и даже не неопределённость срока. Главная беда заключённого — это собственная голова, у которой в условиях резкого ограничения внешних стимулов остаётся ровно одна функция: пережёвывать одни и те же мысли по одному и тому же маршруту до состояния, в котором мысли превращаются в кашу, а человек — в овоща. Через неделю такого пережёвывания у нормального успешного мужика начинает дёргаться веко. Через две — он перестаёт следить за бородой. Через месяц — теряет интерес к свежим газетам, которые приносит адвокат. Через три месяца его в общем блоке уже бьют не за грубость, а за то, что он стал общим раздражителем. Потом у него настоящая тюремная депрессия, через год — настоящая тюремная неврастения, и ровно отсюда растут все эти молчуны с пустыми глазами, которых я видел в любом фильме про любую тюрьму, от «Шоушенка» до «Папильона».

Лекарство было одно и хорошо мне знакомое — «загрузить голову». Чем угодно, лишь бы был фокус, цель и видимый прогресс. Учить язык. Решать математические задачи. Писать мемуары. Делать ремонт в воображаемой квартире. Собирать воображаемый бизнес-план. У дельных, не сломавшихся зэков, насколько я помнил литературу вопроса, всегда есть какое-то занятие — кто шахматные этюды решает по памяти, кто Достоевского переписывает в тетрадку, кто нелегально ведёт картотеку всего тюремного блока.

Я сел на койке. Свесил ноги в парусиновых тапках на бетонный пол. Провёл ладонью по своей подстриженной под номер три голове — от затылка ко лбу — и заставил себя думать о делах. Что у меня есть такого, над чем можно трудиться в тюряге? Журнал? Мимо. Тут нужны планерки, черновики материалов, фотографий… Физическое развитие? Я встал с нар, поотжимался, поприседал. Потом поделал пресс.

Ну такое… На полчаса, если без напряга и на час, если упахиваться. А где брать белки для мышц? Вряд ли тут будет кормежка для будущих культуристов. Дела, к счастью, все-таки нашлись!

Новые доски для сёрфинга Сола! Мастерская во Фриско с двумя цехами и полдюжиной работников, которые уже начали выдавать на гору инновационный товар. К концу декабря, благодаря рекламе в «Ловеласе» мы получили около четыреста семьдесят с чем-то заказов.

Под начало сезона товарный запас можно было добить до тысячи штук, а то до полуторы. Вопрос был в одном: будут ли заказывать дальше или это разовый всплеск от рекламы.

Моду делает кино.И вот тут, лёжа в карантинной камере номер три, я наконец вспомнил, что сам же себе пообещал: сделать сценарий «На гребне волны». А потом предложить его Майеру. Не на продажу, а как продюсерский проект. Тот дает площадку для съемок, актеров, всю инфраструктуру. Я же вкладываю скрипт и деньги. Честная сделка, доли можно легко распилить пополам. Так… Что я помню? А помню я немало. Фильм 90-х, с Киану Ривзом в роли молодого агента ФБР Джонни Юты и Патриком Суэйзи в роли философа-сёрфера Бодхи. Один из тех редких американских боевиков, которые умудрились продать миру не просто погоню, перестрелку и любовную линию, а целое мироощущение, целую субкультуру: волну как метафизику, риск как религию, сёрфинг как способ быть свободным в мире, где свободы не осталось.

Я несколько раз смотрел этот фильм и каждый раз заканчивал с одним и тем же тяжёлым желанием бросить всё к чёрту, поехать на Бали и встать на доску, как адреналиновые наркоманы в Калифорнии. Не поехал, конечно. Если адаптировать сценарий — это будет сенсация. Сёрфинг как образ жизни ещё не вошёл в массовую культуру, бум начнётся ещё позже. Если выпустить «На гребне волны» в пятьдесят четвёртом мы наши доски сделаем культовыми. Можно даже дать сцену, как серферы объясняют Юте разницу между старыми досками и новыми.

Я встал. Подошёл к двери. Постучал костяшками по железу. Через минуту в маленьком окошке на двери щёлкнула задвижка, и в прорезь заглянуло сонное лицо надзирателя — не Хендрикса, кого-то другого, помоложе, с веснушками вдоль переносицы.

— Что нужно?

— Бумага. И что-нибудь, чем можно писать. Карандаш, ручка — что есть.

Веснушчатый посмотрел на меня с тем выражением, какое у молодых надзирателей появляется впервые, когда кто-то из подопечных просит вместо одеяла или сигарет — бумагу.

— Подследственным разрешено. Для жалоб?

— Не на вас. На следствие

— Сейчас принесу.

Окошко закрылось. Я вернулся на койку, сел и стал ждать. Ждал минут десять. За это время в коридоре где-то справа мерно загремела железная тележка на колёсиках — звук плохо смазанной оси. Тележка приближалась. Останавливалась у каждой двери. Опять приближалась. Останавливалась у моей. Окошко-кормушка в нижней половине двери откинулось внутрь камеры на петлях. В образовавшуюся щель сначала просунули алюминиевую миску, потом кружку. Я подставил руки. Миска была тёплая, кружка — горячая, обе пахли так, как должна пахнуть бесплатная еда в государственном учреждении: смутно, безлико, без признаков радости. Кормушка захлопнулась. Тележка покатилась дальше.

Я поставил миску на узкую полку над раковиной и осмотрел рождественский ужин в окружной тюрьме Лос-Анджелес. В миске лежала горка варёной фасоли, политая жидким коричневым соусом неопределённого происхождения, с двумя вкраплениями, в которых я с некоторой натяжкой опознал кусочки сосиски — плотной, серо-розовой, явно сваренной не сегодня и не вчера. Поверх фасоли — два куска варёной картофелины. Сбоку — ломоть серого хлеба, толщиной в палец. В кружке — кофе, если это можно было назвать кофе: коричневая вода с цикорием, ячменём и щепотью настоящих кофейных зерен в пропорции, которую я бы назвал ритуальной. Без сахара. Без молока.

На отдельной маленькой бумажке — это было неожиданно — лежали два кусочка сухого песочного печенья и очень маленький, размером с леденец, шарик чего-то красно-белого, в котором я с грустью узнал американскую рождественскую конфету — peppermint candy, мятный леденец-крючок в миниатюре. Всё-таки Рождество, подумал я. Даже здесь — отметили. Как говорится, Merry Christmas!

Я сел на пол перед койкой, поставил миску на табуретку, которой не было — поставил прямо на пол, — и стал есть. Сосиска была старая, резиновая, фасоль переварена, картошка — без соли, кофе — мутный, хлеб — чёрствый. Пьеса была понятна, актёры играли свои роли честно. Печенье оказалось приятным сюрпризом — сухое, но с ванилью; мятный леденец я положил на полку, к зубному порошку, на чёрный день. Через десять минут я доел всё до последней крошки фасоли, потому что главный мой инстинкт по части еды, выработанный ещё в 90-е моей матерью, гласил: что положили — то съедай, не выбирай. Возможно, это инстинкт ещё пригодится мне в Техасе, если до Техаса меня всё-таки довезут. Кофе оставил на потом, к работе.

Когда я доедал последний кусок хлеба, кормушка снова откинулась. В щель просунулась рука с двумя предметами: толстой стопкой серо-жёлтых разлинованных листов, обрезанных под формат меньше стандартного, и простой химическим карандашом — длиннее, чем тот, что выдавали при приёмке, новый, заточенный с одного конца.

— Двадцать листов, — сказал голос веснушчатого надзирателя. — Карандаш один, на возврат. Будет нужна бумага ещё — стучи.

— Спасибо.

Кормушка захлопнулась. Я подобрал стопку, повертел карандаш в руках. Графит мягкий, химический — даёт фиолетовый след, если послюнить. На бумаге — странный, въедливый, сразу проступает. Ладно, имеем то, что имеем. Пододвинул миску в сторону, сел на койку, спиной к стене, под лампу, разложил бумагу на колене, повёрнутом плашмя для опоры. На первом листе вверху, чётко и ровно, написал: «НА ГРЕБНЕ ВОЛНЫ». Под заголовком, поменьше: Сценарий фильма. Кристофер Миллер, декабрь 1952 г.

И начал писать.

За вечер я успел написать почти все — как в отделение ФБР по Южной Калифорнии прибывает молодой агент-новичок — Джонни Юта, бывший университетский футболист. Назначен в отдел ограблений банков. Его наставник — старый агент Фишер (я банально не вспомнил имя из фильма, поставил своего старого знакомца): циничный, толстый, опытный, устал от системы, но любит дело. Фишер вводит Юту в курс: уже два года в Лос-Анджелесе действует банда, грабящая банки. Наскакивают быстро, в сейфы не лезут, только кассы. Все чисто, без жертв. Маски — резиновые, в виде бывших президентов. В фильме были Никсон и прочие Рейганы.

Тут пришлось вспоминать фамилии старых президентов — Гувер, Вильсон, Рузвельт и так далее. Четверо. В прессе и среди агентов — кличка «Бывшие президенты». Фишер уверен, что банда — сёрферы. Черт… Тут у меня случился первый затык. Сёрферов то он определил по специфическому загару на теле — это было видно по камерам наблюдения. Но сейчас никаких камер в банках в помине нет. Так… ладно, пусть это будет какой-то опытный свидетель из криминалистов. Двигаемся дальше. Очень плохой главный начальник, допустим… Стоун делает гадости, но Фишер все-таки пробивает тему, направляет Юту на пляж — внедряться и учиться.

У того разумеется, ничего не получается, с доски он падает, да еще мешает какому-то мускулистому серфингисту. Который пытается его проучить с дружками. Первая драка. Появление Бодхи. Который вступается за героя, помогает ему отбиться, но советует больше тут не появляться.Потом идет знакомство с Тайлер. Ее, разумеется, будет играть Мэрилин. Юта приходит на пляж — возможно, Малибу или Хантингтон-Бич, — без доски, без знаний. На воде он опять едва не тонет. Вытаскивает его местная сёрфершa, девушка лет двадцати четырёх, короткая стрижка, мальчишеские повадки. Ага, первый вызов общественной морали. Помимо откровенного бикини Монро, который обязательно должен быть в кадре.

Тайлер принимает Юту за «городского чудака», но соглашается научить его сёрфингу за плату. Объясняет различие новых и старых досок. Продакт-плейсмент — наше все. На втором уроке зарождается симпатия. На третьем — она привозит его в свою компанию.Вторая встреча с Бодхи. А вот тут у изначальных сценаристов был провал. Они не дали ему внятную подружку! И здесь просится такая вся из себя отрицательная, которая ходит с ними на гоп-стоп в мужской одежде и маске. Но красивая! Ее потом убьем в финале. Как раз будет роль для Мэй.

Компания Тайлер собирается у костра на пляже после заката, Бодхи проповедует: волна — это пробуждение, риск — единственная подлинная свобода, цивилизация задушила человека, только океан возвращает. Бла-бла-бла… Американскому народу зайдет новая философия, ну сколько можно гоняться за пендоской мечтой в виде бабок? Юта впервые в жизни слышит такие слова, и они на него тоже действуют. Тайлер с Бодхи — когда-то были вместе. Ревность Юты — точка напряжения.Что там дальше было? Ночной сёрфинг при луне; философский диалог Бодхи и Юты у костра о том, что закон — это страх, а вода — это правда; Юта учится, врастает в среду; начинает реально хорошо стоять на доске. Любовная сцена с Тайлер на пляже при костре.

Потом изначальные сценаристы бросили ложный след. С серфингистами-нацистами. Которые еще и наркотиками торгуют. Там была замечательная сцена с газонокосилкой. Берем.

Финал я вспомнил легко. Неудачное ограбление с засадой, пешая погоня-паркур, Бодхи раскрывает Юту. Он шантажирует его, похитив Тайлер, и заставляет прыгнуть с самолета первый раз с парашютом. Предположим связанную Монро будет охранять Мэй с пистолетом. Две блондинки. Драка между ними. Красиво? Однозначно, как любил говорить один политический персонаж в будущем.

Ну и самая концовка. Банда Бодхи идет на дело, которое идет не по плану. Проливается кровь, один из членов банды гибнет. Юта оказывается заложником и свидетелем краха их «чистой» философии. Схватка в аэропорту. Фишер погибает в перестрелке, Бодхи удается бежать на самолете. Юта совершает безумный прыжок без парашюта, чтобы перехватить Бодхи в воздухе. Не получается.

Ну и куда без вишенки на торте. Юта находит Бодхи в Австралии во время «50-летнего шторма». Бодхи ждал этой волны всю жизнь. Гибель Бодхи, девушки плачут в финале. Надо будет только правильного актера-красавчика подобрать. Кто сейчас в моде помимо Брандо? Пол Ньюман и Джеймс Дин на роль Бодхи? Надо думать. Как следует поработав, исписав три листа, я мгновенно отрубился.

Спал без сновидений и проснулся вполне себе бодрячком. Даже хватило сил на зарядку перед завтраком. Который оказался вполне себе ничего, не ужин. Каша на молоке, бутерброд с маслом. Чай. А потом за мной пришли. И повезли в суд на слушания.

Дворец правосудия возникла впереди как массивная белая глыба на углу Темпл и Бродвея — здание тысяча девятьсот двадцать пятого года постройки, в стиле боз-ар, с тяжёлыми гранитными колоннами по фасаду, с огромным куполом наверху, в котором располагались окружные суды, и с аккуратной бронзовой надписью «ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ» над парадным входом. Меня провели не через парадный вход, а через служебный, со стороны переулка.

Зал был маленький, одно из помещений для дежурных слушаний — в обычное время здесь, видимо, рассматривали мелочёвку: пьянство, нарушение правил парковки, бытовые драки. Деревянные панели по стенам, тяжёлый стол судьи на возвышении, две стойки для сторон, скамья для подсудимого, флаг США у стены и портрет президента Трумэна. Не успели поменять на Айка?.

Сосредоточившись на внешнем антураже, я сначала не обратил внимание на посетителей. Благо они все сидели ко мне спиной. И тут я узнал сразу несколько затылков.

Справа от прохода сидели мои сотрудники — Китти, в черной шляпке, с красными пятнами волнения на щеках; Полли в строгом сливовом костюме, с непроницаемым лицом и одной жемчужной нитью на шее — она первая заметила меня, едва заметно подмигнула. Спереди от них находились «зайки» — Камилла, Шерон, рыжие близняшки Шерил и Сьюзен, все четверо в закрытых пастельных платьях и шляпках с короткими вуалями. Явно их проинструктировали, как нужно выглядеть в суде. А скорее всего еще и денег дали на магазины.

Ларри в роговых очках и синем свитере с воротником-стойкой, сидел спавра от «заек». Вместе… ого! С Рейчел. Потом шли Фрэнк Синклер, журналисты издательства. Берни был без фотоаппарата, зато вместе с Долли. Которая держала планшет с большим листом бумаги. Зачем? Точно, фотографировать в суде нельзя, зато можно рисовать. И Эстер! В синем платье, тоже с шляпкой. В руках блокнот, явно готовится стенографировать. Я подмигнул девушке, поднял вверх руки.

Увидев меня, народ заволновался:

— Кит, мы с тобой! — звонко крикнула Шерил.

— Свободу прессе! — громкий голос с «журналистского» ряда

Китти привстала, прижала руки к лицу. Полли встала рядом. Да… выгляжу я не очень в этой тюремной робе.

Увы, слева от прохода находилась совсем другая группа. Там сидела Америка пятидесятых в её пуританском изводе. Передний ряд — четверо в чёрных пасторских воротничках, какие-нибудь баптисты или методисты. Был и священник просто в сутане. Скорее всего католик. У троих на коленях Библии, у четвёртого папка с золотым тиснением «ЛИГА НРАВСТВЕННОСТИ. ГРАФСТВО ЛОС-АНДЖЕЛЕС». За ними — женщины в темных платьях с белыми воротничками и тяжёлыми распятиями на цепочках, чётки в пальцах, рты сжаты в линию. Мужчины помоложе в одинаковых тёмных пиджаках и одинаковых галстуках-бабочках — пикетчики Лиги, я их физиономии уже видел у нашего офиса.

Мы поравнялись. И вот тут они тоже не выдержали.

— Покайся! Покайся прилюдно, грешник! — старуха с распятием.

— Прочь порнографа из Калифорнии! — рявкнул один из священников. — Прочь!

— Свобода! Свобода! — это уже справа

— Сатана из Голливуда! — слева.

— Кит, не молчи! — это Полли, спокойно, но её голос разнёсся над залом так, что я понял, как она когда-то управляла борделями.

— Содом! Содом!

В этот момент со стороны судейского стола по дереву ударил молоток. Не один раз. Два, три, четыре подряд, тяжело, без попытки изобразить терпение.

— Тишина в зале! — Голос судьи раздался над общим гулом, низкий, очень злой — ТИШИНА В ЗАЛЕ! Я предупреждаю всех присутствующих. Каждого. Если я снова услышу хоть один выкрик — хоть один, дамы и господа, не имеет значения, в защиту обвиняемого или в его осуждение, — я прикажу приставам очистить зал полностью. Никаких журналистов, никаких сторонников, никаких представителей общественных организаций!

Крики и проклятия тут же смолкли, приставы подвели меня к адвокатскому столу, там уже стоял Аарон. В безупречном тёмном костюме, модном красном галстуке. С меня сняли наручники, мы пожали руки, я уселся и начал разглядывать судью. И сразу понял, что разговаривать с этим человеком будет затруднительно: лет шестидесяти пяти, лысый, в чёрной мантии, с лицом которое выражало в данный момент одну ясную мысль — «какого чёрта меня выдернули из дома в утро двадцать шестого декабря, когда у должен быть на рождественских каникулах дома с внуками».

— Достопочтенный Эдмунд Ларкин, Высший суд штата Калифорния, графство Лос-Анджелес, — объявил судебный пристав. — Дело номер сто тридцать шесть, штат Техас против Кристофера Миллера, процедура экстрадиции.

Прескотт сидела за столом обвинения — в другом костюме, на сей раз тёмно-синем, с теми же жемчужными серёжками. Видимо, у неё тоже было испорчено Рождество, и видимо, она сюда тоже приехала из своего стерильного семейного ужина по специальному вызову.

Вдруг сзади хлопнула дверь.

Все головы — синхронно, как стая голубей при выстреле — повернулись к назад.

Я повернулся тоже.

В дверях стояла Мэрилин.

В кремовом костюме — узкий розовый жакет, юбка-карандаш, маленькая шляпка-таблетка с короткой вуалью, белые перчатки до локтя. Волосы — платина, уложенная в крупные мягкие волны, и в них, в этих волнах, в этой комнате с её затёртыми панелями и запахом старого лака для дерева, отражался свет высоких зарешёченных окон так, будто Монро сама его с собой принесла и подсветка ей не нужна.

Зал задержал дыхание. Натурально. Слышно стало, как у пристава тикают часы.

Это, доложу я вам, было совсем не то, что Мэрилин на крыше «Ловеласа» в розовом, навеселе, со смазанной помадой. Это была другая Мэрилин — собранная, элегантная, утренняя, со скромно сдвинутыми коленями и застёгнутым на все пуговицы жакетом. Голливудская звезда в режиме «явилась поддержать друга». И от этого режима всему мужскому составу зала немедленно сделалось как-то… тесновато в воротничках.

Она сняла белую перчатку с одной руки. Огляделась. С тем особым лёгким, чуть растерянным выражением лица, которое у неё включалось ровно в тех случаях, когда нужно было получить что-то от мужчин, — и которое, я уже знал, было отрепетировано ею до микронной точности.

— Ой, — сказала она виновато. — Я опоздала?

Я перевёл взгляд на судью.

И стал свидетелем превращения, ради которого, кажется, можно было поставить отдельный спектакль на Бродвее.

Чугунный Ларкин — тот самый, что десять секунд назад грозил карами небесными — медленно опустил молоток. Брови взлетели. Углы губ поползли вверх — против воли, против всей его судейской выправки.

— Мисс… Монро? — Голос у него прозвучал на тон выше обычного. Кашлянул. — Мисс Монро, добро пожаловать. Нет-нет, что вы, какое опоздание. Мы только-только начали. Прошу вас, проходите.

Зал перевёл взгляд с Мэрилин обратно на судью. Зал уже понял, что сейчас будет.

— Бейлиф! — Ларкин повернулся к приставу. — Голубчик, у нас, кажется, в первом ряду есть свободные места?

— Так точно, ваша честь, — пристав вытянулся. — Есть местечко с краю, ваша честь.

— Прекрасно. Проводите мисс Монро.

Мэрилин послала мне быстрый воздушный поцелуй, села на свое место.

Судья Ларкин с трудом отведя взгляд, выслушал представление сторон. Прескотт долго и муторно, с мелкими деталями изложила обстоятельства: ордер штата Техас, основания задержания, отсутствие права штата убежища определять меру пресечения по существу обвинения, ходатайство о содержании задержанного в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес до завершения процедуры экстрадиции. Аарон встал и так же выдал позицию защиты: возражение против экстрадиции, готовящаяся апелляция в порядке habeas corpus, ходатайство о назначении залога в Калифорнии до рассмотрения апелляции.

Ларкин посмотрел на Аарона так, как посмотрел бы дед на внука, спросившего после долгого ужина, можно ли отщипнуть ещё кусочек индейки.

— Мистер Штейн. Я ценю ваш профессионализм и ваше понимание законодательства, но вы прекрасно осведомлены, что в делах экстрадиции суд штата убежища не имеет полномочий назначать залог в порядке, противоречащем интересам запрашивающей юрисдикции. Доводы окружного прокурора по этому вопросу исчерпывающи. Ходатайство о залоге отклоняется.

Баам. Удар молотка.

— Мистер Кристофер Миллер, до подписания губернатором штата Калифорнии ордера о выдаче либо до решения настоящего суда по апелляции habeas corpus, надлежит содержать под стражей в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес. Вопросы по залогу подлежат рассмотрению судом штата Техас по прибытии задержанного в его юрисдикцию. Это всё, господа. Объявляю заседание закрытым. С Рождеством.

Молоток сухо ударил по дереву еще раз. Ларкин встал и стремительно, удалился в двери за своим столом — видимо, скорее обратно к внукам. Вот и все слушание. Я скрипнул зубами.

Прескотт собрала бумаги и впервые за всё время разрешила себе беглый, на полсекунды, взгляд сначала на Монро, потом в мою сторону. В этом взгляде, на сей раз, мелькнуло уже не любопытство энтомолога. Что-то другое. Я не успел расшифровать.

Она вышла. У нашего стола уже маячил бейлиф с полицейским.

— Я могу поговорить с друзьями, которые пришли меня поддержать?

— Увы, мистер Миллер, это запрещено. Только на официальных свиданиях.

Я встал, расстроенно развел руками. На меня смотрели сотни глаз, большая часть сочувственно. Потом на руках опять защелкнулись наручники.

— Бейлиф, адвокату разрешено переговорить с подзащитным?

— Да, мистер Штейн. У нас есть для этого специальное помещение в суде.

Ну вот… сейчас я узнаю нашу стратегию защиты.

Комната для адвокатских встреч находилась в полуподвале здания суда — узкая, без окон, с серо-зелёными стенами в облупившейся казённой краске и тяжёлым дубовым столом, привинченным к полу. Над столом — лампа в проволочной сетке. У стены — два стула с прямыми спинками. На двери — глазок и табличка «ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ ВСТРЕЧ ЗАЩИТНИКА С ПОДЗАЩИТНЫМ. ВРЕМЯ ВСТРЕЧИ — НЕ БОЛЕЕ ТРИДЦАТИ МИНУТ». Уютно, как в морге.

Пристав закрыл за нами дверь. Засов щёлкнул — но мягко, не как в камере. Здесь это была формальность. Аарон, едва мы остались вдвоём, по-деловому распахнул свой портфель — тёмный, потёртый, с латунными уголками — и выложил на стол толстую пачку газет. Сверху лежал «Лос-Анджелес Таймс», под ним — «Геральд-Экспресс», ниже — «Дейли Ньюс», «Экзаминер», ещё какие-то, я не сразу разглядел.

С каждой передовицы на меня смотрело моё собственное лицо.

С «Таймс» — я во вчерашней рубашке с расстёгнутым воротничком, в момент задержания у входа в редакцию, под руку Гвидо, с поднятой ладонью у лица. Заголовок: «ПУБЛИКАЦИОННЫЙ МАГНАТ АРЕСТОВАН ПО ЗАПРОСУ ИЗ ТЕХАСА». С «Геральд-Экспресс» — я уже постарше, на крыше «Ловеласа» в смокинге, в обнимку с Ван Дорен и Монро (Берни постарался, хорошая ракурсная съёмка), заголовок: «РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ВЕЧЕРИНКА ГОДА — ПОСЛЕДНЯЯ ДЛЯ КИТА МИЛЛЕРА?». С «Дейли Ньюс» — я в одной майке, у окна офиса, пьющий кофе, заголовок попроще: «ВИНОВАТ?». Гилти ор нот гилти? Прямо перефраз Шекспира.

Я взял верхнюю газету, мельком пробежал заголовок ещё раз. Отложил. Взял вторую. Отложил. Третью.

— Аарон. Я их в камере посмотрю. Если разрешат взять с собой.

— Прессу разрешат, — тут же отозвался Аарон. — Это не переписка и не запрещённые материалы. Газеты — стандартный пункт в правилах содержания.

— Ясно

Я вытащил из-за пазухи три серо-жёлтых разлинованных листа, исписанных мелким химическим карандашом с обеих сторон.

Положил перед Аароном.

— Что это?

— Сценарий фильма. Рабочее название — «На гребне волны». Набросал ночью. В одиночке делать особо нечего, а голову занять надо.

Аарон взял листы аккуратно, по одной странице, поправил очки. Стал быстро читать. А я тем временем его инструктировал:

— Сделай надо вот что. Первое — копию заверь у любого свободного нотариуса прямо сегодня, до конца дня. Это страховка от того, что идею у меня уведут. Второе — зарегистрируй меня и этот скрипт в Гильдии сценаристов Америки, западное отделение. Третье — пусть Полли найдёт нам сценариста на договор. Не звезду, нам сейчас не нужно имя — нам нужны рабочие руки. Кого-нибудь молодого, голодного, уже работавшего на студиях. Он распишет диалоги по моим репликам, подгонит ритм, опишет локации. Гонорар — оговорите по рынку, я не торгуюсь, лишь бы быстро.

Губы у адвоката начали неуловимо поджиматься в тонкую линию. Это у Аарона признак удивления.

Он перевернул лист. Перевернул второй. Дочитал до конца, помолчал, поднял на меня глаза поверх очков.

— Кит. Это всё, — он постучал пальцем по бумаге, — за одну ночь? В одиночке?

— За одну ночь. В одиночке. С казённым карандашом и фасолью на ужин.

— Я сценариев не писал, — медленно сказал Аарон, — но в Голливуде проработал достаточно лет, чтобы понимать, как они выглядят. У тебя тут сюжет, расписанный поактно, есть герой, антагонист, любовная линия, философская подложка и три сценических кульминации. Это не наброски. Это синопсис, готовый к продаже. Студии с руками оторвут!

— Я не собираюсь продавать скрипт. Я хочу войти в партнерство с MGM или Фокс — кто предложит лучшие услвоия — и самому, как продюсер, снять фильм. Нанять режиссера, актеров и так далее.

— А от студии тебе нужна площадка и оборудование — покивал Штейн

— Дистрибьюция еще и продакшн. Рекламу дадим в журнале.

— Пока особых проблем не вижу. Кит, но вместе с делами по лейблу, покупкой прав на музыкальные композиции… Я уже не справляюсь. Нужны помощники. Плюс суды!

— Нанимай сразу двух — тяжело вздохнул я — Но обязательно с лицензией

— Это будет дороже.

— Скажи Китти, что я одобрил.

Аарон коротко улыбнулся. Сложил листы в папку, папку — в портфель, рядом с бумагами по моему делу. По его движению — медленному, аккуратному, с тем особым уважением, с которым кладут на полку только что прочитанную хорошую книгу — я понял, что синопсис ему понравился по-настоящему.

— Аарон. Ручка есть? И листочек.

Он, не глядя, выудил из внутреннего кармана пиджака свою «Паркер» и протянул. Из портфеля достал чистый блокнотный лист. Подложил мне.

Я сел поудобнее. Подумал секунды три. И стал писать — ровно, без помарок.

'Дорогая Мэрилин!

Спасибо, что пришла. Это не просто красиво — это благородно! Я этого, поверь, не забуду. У меня уже есть, чем тебя отблагодарить! Пусть это будет сюрпризом.

С уважением и благодарностью,

Кит'.

Положил ручку. Развернул лист на сто восемьдесят градусов, придвинул к Аарону. Ничего не говоря.

Аарон прочёл — медленно, не поднимая глаз. Дочитал. Снял очки, протёр их платком, надел обратно.

— Да, — сказал он наконец. — Это умно, Кит. Очень умно. Тайлер будет играть Монро?

— Хотелось бы. Но ей придется освоить серф.

— Актерам и актрисам не привыкать учиться при работе над ролью. Думаю, тут проблем не будет. Но у Монро долгосрочный контракт с Фокс.

— Поэтому сначала пойдем к Спиросу. Тем более у Фокса контракт и с Ван Дорен. Ее попробуем на подружку Бодхи.

— Она кстати, сегодня в суд не пришла.

— Аарон, я уже давно руководствуюсь принципом, чтобы не разочаровываться в людях, лучше в них не очаровываться. Мэрилин то сильно рисковала…

— Это да. Записку ей передам сегодня же, через ее продюсера. Так корректнее.

— Согласен.

Он сложил листок вчетверо, положил во внутренний карман. Туда же, где паркеровская ручка. Помолчал, собрался. Открыл другую папку — толстую, чёрную, с синими наклейками на корешке. Достал из неё пачку машинописных страниц, разложил на столе передо мной — веером, чтобы я мог видеть все заголовки сразу. Английский, латынь, латынь, английский. Прецеденты. Калифорнийский кодекс. Статья «Об экстрадиции», параграф такой-то. Дело «Хайатт против народа». Ещё одно дело.

Поправил очки. Положил ладонь на папку. Посмотрел на меня.

— А теперь, Кит, — сказал он, — обсудим стратегию защиты.

— Суд, кажется, прошел не очень удачно для меня.

Аарона покачал головой.

— Не расстраивайся. Я ждал такого решения. Ларкин — старый служака, для него экстрадиция — это формальность, которую нельзя ломать. Это нормально. Это первый раунд.

— А что будет вторым?

— Слушай меня внимательно. Я успел вечером и ночью изучить всю практику по экстрадиции, какая у меня есть в библиотеке, и кое-что я взял из библиотеки коллеги по дороге сюда. Картина следующая. Суд штата, в котором задержан беглец, по доктрине, закреплённой ещё в деле «Кентукки против Деннисона» тысяча восемьсот шестьдесят первого года, не имеет права рассматривать дело по существу. То есть мы не можем здесь, в Калифорнии, оспаривать обвинения Кокрана и техасского прокурора. Это бесполезно, в Калифорнии нас по существу никто слушать не будет.

— А что мы можем?

— Наш суд обязан. — Штейн начал загибать пальцы. — Первое: проверить, является ли запрашивающий документ надлежащим — то есть оформлен ли ордер по форме, подписан ли уполномоченным лицом, скреплён ли печатью, не истёк ли срок. Это формальная проверка. Ордер оформлен верно, тут не подкопаешься. Второе: проверить, обвиняется ли лицо в преступлении в запрашивающем штате — то есть указано ли в ордере конкретное деяние, конкретные статьи. Указаны. Третье: убедиться, что задержанный — действительно то лицо, которое разыскивают. И четвёртое — самое интересное. Является ли данное лицо «беглецом от правосудия» в юридическом смысле этого термина.

— И?

— И вот тут у нас не просто лазейка. — Аарон позволил себе очень коротко, почти мстительно, улыбнуться. — А прямо такие шестиполосное шоссе! «Беглец от правосудия» — это не любой человек, обвиняемый в другом штате. Это, по доктрине, только лицо, которое в момент совершения вменяемого преступления физически находилось на территории запрашивающего штата и затем покинуло её. То есть: совершил преступление в Техасе и сбежал в Калифорнию. Понимаешь?

— Я не был в Техасе. Никогда.

— Именно. Никогда. Я подниму людей. К завтрашнему вечеру у меня будет на руках письменный аффидевит за подписью десяти сотрудников издательства, подтверждающих, что мистер Кристофер Миллер в даты, указанные в обвинении, не мог находится в Техасе. Ибо был в Калифорнии, работал в офисе «Ловеласа».

Ничего себе… Действительно лазейка.

— Журнал ты печатаешь в типографии в Лос-Анджелесе. В Техас его рассылает дистрибьютор — по контракту, со своих складов в Хьюстоне и Далласе. Отгрузку организуют они, ты в этой цепочке физически не присутствуешь и никогда не присутствовал. Это — реальный, рабочий аргумент.

Он постучал пальцем по верхнему листу.

— Я это все оформлю и мы понесем это в апелляцию. Дело «Хайатт против Народа на стороне Коркрана», тысяча девятьсот третий год, Верховный суд Соединённых Штатов. Решение единогласное. Постановили: лицо, не находившееся в запрашивающем штате в момент инкриминируемого деяния, не является беглецом от правосудия и экстрадиции не подлежит. Это — наш прецедент. В нашу пользу, ровно и без оговорок.

— Но почему не сегодня⁉

Я представил, как выхожу с поднятыми руками на крыльцо суда, ко мне кидается в объятия Мэрилин, зайки… Эх, мечты, мечты.

— Потому, что Ларкин — консервативный судья. Мог быстро придумать какую-нибудь лазейку из прецедента. Или отложить слушания, чтобы запросить Техас насчет их позиции. Начался бы пинг-понг на недели, а то и месяцы. Нет, нам это не нужно. Я сегодня получу его решение, отнесу в апелляцию. Там будут заседать три судьи, которые сразу осознают ошибку Ларкина. И будут только рады повозить его лицом по столу. Достопочтенного очень не любят в судейском сообществе, он многим прошелся по мозолям.

— Дело в скорости.

— Не только. У нас в финальной стадии рассмотрение гражданского иска по аресту партии журнала в Далласе. Я уверен в победе, калифорнийский прецедент им не обойти. Как только мы выиграем, у нас появится что?

— Что? — подыграл я Аарону

— Преюдиция! — поднял палец Штейн — В судебном решении суда штата будет зафиксировано, что Ловелас — не порнография. А преюдиция — это обязанность для всех судов, рассматривающих дело, принять без проверки доказательств факты, ранее установленные вступившим в законную силу судебным решением по другому делу.

— Так, так… начинаю догадываться. Прокурор не сможет меня судить по делу о порнографии?

— Именно. И будет вынужден отозвать ордер. Который мы и так порушим в Калифорнии.

— Аарон, — сказал я медленно, — это гениально.

— Это не гениально, — он ровно сложил листы обратно в портфель. — Это базовый курс уголовно-процессуального права для второго года юридической школы. Просто никто из прокуратуры или полиции нравов в Далласе, видимо, не дал себе труда проверить, был ли ты у них хоть раз. Это во-первых. Они увидели имя на авторской колонке и закусились. Ну вот теперь будут разбираться. Во-вторых, пока они будут разбираться, мы их добьем преюдицией. Тут уже что быстрее случится — апелляция в Калифорнии или суд в Далласе. Но раскрывать все карты Ларкину было нельзя. Поэтому, извини, тебе придется еще посидеть.

— Как долго?

— Апелляция — две недели, может быть, три. Столько же дело в Далласе по аресту партии. Смут и партнеры работают отлично, роют землю. Спокойно сиди, жди вызова в суд, мы тебя отобьём.

Он встал. Постучал в дверь — пристав уже был тут как тут.

— До завтра, Кит. Я приеду в тюрьму с черновиком ходатайства, еще обсудим детали.

— Аарон.

— Да?

Я хотел сказать ему, что он лучшее, что у меня случилось в этой американской авантюре. Но вместо этого только кивнул и протянул скованные руки. Он коротко сжал мою ладонь поверх наручников и ушёл.

Еще двое суток. Карантинная одиночка. Серо-зелёные стены, пружинная койка, фасоль на ужин, каша на завтрак, кофе с цикорием. Утренняя поверка, обход в десять, отбой в десять. И — главное — стопка серой казённой бумаги, новый карандаш каждые сутки и тишина. Продуктивная, концентрированная тишина одиночной камеры, в которой голова работает так, что искры идут от висков.

За эти двое суток я сделал до кучи еще два сценария. Во-первых, «Смертельное оружие», часть первая. Пара полицейских в Лос-Анджелесе. Один — здоровый, степенный, на пороге пенсии, семья, золотые часы с гравировкой за двадцать лет службы. Второй — молодой, нервный, после смерти жены ходит со специальной экспансивной пулей для собственной головы в пистоле. Не самоубийство — но почти. Их сводит начальство. Они расследуют убийство девушки, которое выводит их на банду из бывших спецназовцев — у меня вместо Вьетнама пришлось пристроить Корею, благо она ровно сейчас и идёт. Героин в обмен на доллары. Шеф-злодей с белыми волосами, помощник-садист с татуировкой дракона на шее. Финал — драка во дворе под дождём из брандспойта, голливудский поцелуй с дочкой напарника.

Во-вторых, «Крепкий орешек». Один полицейский, один нью-йоркский небоскрёб, рождественский корпоратив, банда «террористов»-грабителей под предводительством обаятельного злодея с европейским акцентом. Все заложники в одном зале, вместе с женой главного героя. И да, этот образ тоже под Монро!

«Орешек» ползает по вентиляции, босой, в окровавленной майке. Я переписал немцев на бывших нацистов, осевших в Аргентине, — для пятидесятых такая фактура должна зайти идеально. Все сцены с броневиком, вертолетами сделаны аккуратно, один в один и стараясь не впасть ни в какой анахронизм.

К утру третьего дня оба скрипта лежали стопкой на моей койке.

В обеденный час пришёл Аарон.

Сел напротив меня, в комнате для адвокатских встреч, молча принял у меня ещё два новых фильма. Полистал. Поднял глаза.

— Кит. У тебя все в порядке?

— А что?

— Это ещё два полнометражных синопсиса. За двое суток!

— Аарон, тут в одиночке делать вообще нечего. Я уже почти жалею, когда меня переведут в общий блок.

— Голливуд лишится еще дюжины шедевров?

Мы посмеялись, потом я изучил драфт апелляции, Аарон рассказал, как продвигаются дела у Смута и партнеров в Техасе. Уже в конце встречи достал три тёмно-зелёных блока «Lucky Strike». Положил передо мной.

— Это — местная валюта. Тут всё покупается за сигареты: услуги, информация, тишина. Один блок — большое одолжение, две пачки — серьёзная договорённость. Целая пачка нераспечатанная — почти доллар по тюремному курсу. Кроме того, мисс Кларк дала мне денег, я положил триста долларов на ваш тюремный счет. Можно пользоваться ларьком, разными услугами типа парикмахера.

Я с сожалением почесал свой ежик. Когда еще отрастут?

— Понятно.

— Дальше. — Он подался вперёд, понизил голос. — Кит, поменьше болтай. Везде стукачи. С соседями по блоку разговаривай вежливо, но без откровенностей. С охранниками — тем более. Никаких подробностей про дело.

— Ясно.

— Цепляться к тебе охранники не должны. Дело на контроле у губернатора. Бедный Эрл Уоррен, — сказал адвокат почти ласково. — Знал бы ты, в каком он сейчас положении, ты бы ему свечку поставил.

— Просвети меня.

— Уоррен в ноябре поддержал Айка на конвенции — там была сложная закулисная игра, и Эйзенхауэр, по слухам, пообещал ему первое же место в Верховном суде, которое освободится. Айк президентом будет с двадцатого января. Председатель Верховного суда Винсон в любой момент может уйти — он немолод и нездоров. Почти присмерти. Уоррен ждёт этого как девушка ждёт предложения руки. Понимаешь?

— Понимаю.

— А теперь ему на стол падает запрос об экстрадиции. Молодой издатель журнала, дело о порнографии, обвинение из Техаса, в зале суда лично является Мэрилин Монро, газеты на первой полосе печатают твою фотографии. Левые требуют от Уоррена не выдавать — свобода слова, цензура… Правые требуют выдать — порок надо корчевать, мораль надо защищать, иначе Голливуд расплавит Америку, и так далее. Техас давит по своей линии, через губернатора Шиверса. И всё это — за три-четыре недели до того, как Уоррен надеется получить от Айка должность.

Мне почему-то было совсем не жалко Уоррена. Политика — это всегда дерьмо.

— Бедняга.

— Если он подпишет — потеряет калифорнийских либералов, а это половина его базы, и при утверждении в Сенате это всплывёт. Если не подпишет — техасские сенаторы при том же утверждении устроят ему ад: «Защищаете порнографа, господин Уоррен?» И в любой версии — он увязает в скандале именно тогда, когда ему нужна тишина. Самая дорогая тишина в его карьере.

— Значит, он будет тянуть.

— Он будет тянуть. — Аарон кивнул. — И это, Кит, твой главный союзник в этой партии. Время. Пока он тянет — мы готовим апелляцию, решаем все в Техасе.

Я ухмыльнулся.

— А потому, — закончил Аарон, поднимаясь, — пока сиди, пиши свои сценарии, не лезь в драки, не задирай уголовников. Договорились?

— Конечно

Он постучал в дверь, пристав отворил, и Аарон ушёл. Меня отвели обратно в карантинную «тройку». 

— Миллер, на выход.

В дверном проёме появился Хендрикс. Тот же, что принимал меня в первый день. Серая форменка, дубинка на ремне, ключи на железном кольце. Лицо у него было ровно такое же, как двое суток назад, — служебно-спокойное, без интереса и без злобы.

— Берите вещи. Переводитесь.

Я завязал в простыню свои нехитрые пожитки — миску, кружку, ложку, мыло, зубной порошок, расчёску, две казённые рубашки на смену, блоки «Лаки», — взял свёрток под мышку. Подушку, одеяло завернул в матрас, тоже под мышку. Хендрикс посторонился, я вышел в коридор.

Мы пошли по длинному пролёту, потом по пролёту покороче, потом поднялись на лифте — служебном, узком, с решёткой вместо двери — на этаж выше. На каждом перекрёстке Хендрикс останавливался, вытаскивал ключ, отпирал решётку, мы проходили, он запирал решётку за нами. Звук ключа в замке тут был самым частым звуком вообще.

И на ходу он мне неторопливо рассказывал.

— У нас тут шесть тюремных этажей, со второго по седьмой. Сидят те, кто ждёт суда, и те, кто получил до года. Народу — тыщи две, плюс-минус. Текучка большая, каждый день кого-то привозят, кого-то увозят. Блоки со второго по четвертый — белые. Дальше идут цветные. Азиаты обычно к нам, к белым, если народу не очень. Тяжкие — отдельно. Бытовуха — отдельно. Спокойных — в открытые камеры, дормитории, на двоих. Беспокойных — в одиночки. Для буйных есть карцеры, имейте в виду.

Мы поднялись на пятый, прошли мимо большой общей камеры — дормитория, где сидели человек тридцать, кто на нарах, кто на полу, играли в карты на сигареты, кто-то спал, кто-то слушал маленький радиоприёмник. Все на меня посмотрели. Один свистнул — то ли в шутку, то ли всерьёз. Хендрикс рявкнул — заткнулись!' — и мы пошли дальше.

В торце коридора — отдельная камера. Дверь обычная, не решётчатая, с обычным засовом, открытая. Охранник кивнул мне:

— Заходи. Сосед уже там.

Я перешагнул порог.

И мне в первую же секунду пришлось основательно так скорчить покер-фейс, чтобы не заржать в голос.

Камера была хорошая. Метров пять на три, две койки одна над другой у дальней стены, стол под зарешёченным окном с настоящим, с видом на крышу соседнего здания и кусок калифорнийского неба. Раковина с зеркалом. Туалет за низкой перегородкой — уже хоть какое-то приличие. На полке — два жестяных стакана, пара книг, пачка газет, начатая колода карт.

А над верхней койкой, на стене, прикноплено было то, через что, собственно, я во всю эту историю и влип.

Тот самый календарь Тома Келли, пятидесятого года, «Голден Дримс» — Мэрилин Монро на красном бархате, абсолютно голая, с отведённой за голову рукой, изогнутая в той самой томной дуге, которую теперь знала весь мир.

С верхней койки на пол — мягко, почти беззвучно — спрыгнул мой будущий сосед.

Крепкий парень, чуть пониже меня, лет двадцати пяти, белобрысый, с совсем светлыми бровями и ресницами. Над правой бровью — старый шрам, идущий вверх через половину лба. Голый по пояс — в одних форменных штанах, — мускулистый, сухой, без лишнего жира; плечи и грудь обтянуты той особой ровной, фактурной мышечной броней, которая достигается долгими и специфическими упражнениями.

В руках у него что-то очень быстро вертелось. Туда-сюда, между пальцами, через ладонь, обратно. Я не сразу сообразил что. Чётки? Похоже на чётки. Тёмное дерево, маленькие бусины, кисточка на конце. Только вертит он их так, как другие крутят монету или зажигалку — на скорость, на ловкость, на разминку пальцев. Мизинец, безымянный, средний, указательный, через большой, и обратно. Бесшумно и на автомате.

— Привет, — сказал он спокойно. — Кто такой и за что к нам?

Я пожал плечами, кивнул на стену над его койкой — на голую Монро.

— Привет. За неё.

Парень поднял брови. Чётки в его руках на секунду остановились.

— Серьёзно? Или шутишь?

— Серьёзно. Я Кит Миллер. Издатель журнала «Ловелас». У нас в первом номере была обложка с голой Монро — я выкупил эти снимки. Меня приняли копы по запросу из Техаса. Шьют распространение порнографии. До двух лет.

Он смотрел на меня секунды три. Потом — впервые — улыбнулся. Широкая такая, белозубая улыбка с щербинкой между передними резцами.

— Ого. Прямо как у меня.

— Тоже за Мэрилин?

— Не. Я Хэнк Олсен. Мне шьют тяжкие телесные. По троим. Один в больничке с проломленным черепом, двое в гипсе ходят.

— Силён, — сказал я искренне. — А как ты их троих сразу-то?

Хэнк показал улыбкой ещё пару зубов.

— Я на базе флота на Окинаве служил, в Японии. Там местные особую борьбу практикуют. Еще с древних времен. Боевое искусство, без оружия, упор на удары руками и ногами. Они её называют «карате». «Пустая рука».

— Что-то слышал — покивал я

— В увольнительные не в бар ходил и не к гейшам в чайные домики, а в ихний тренировочный зал. Додзе называется. Платил за уроки рисом и сигаретами — у них после войны с этим худо. Учился. Три года.

— И? Как дошел до тяжких телесных?

Хэнк пожал плечами:

— Когда демобилизовался, вернулся в Штаты, в LA. Устроился механиком. К одной семейке — папаша Кловис, два брата, гараж на бульваре Вашингтон. У них была дочка. Мэри. — Лицо у Олсен на секунду чуть смягчилось, потом снова ожесточилось. — Я к ней начал подкатывать. Шуры-муры там, киношка по субботам. Братьям не понравилось. Они вообще-то её собирались выдавать за какого-то своего, с района. Решили меня поучить. Втроём, вместе с отцом, подъехали к гаражу после смены. Старший с битой. Средний с цепью. Папаша Кловис с разводным ключом — ну, он только вылезти из тачки успел, уже когда я их обоих успокоил.

Хэнк сделал шаг назад, на свободное место в центре камеры. И — без размаха, без подготовки, просто ровно, на одном дыхании, — вскинул правую ногу высоко, на уровень моей груди, выбросил вперёд прямой удар стопой. Стопа замерла в дюйме от моей грудины и отошла обратно. Потом — крутанулся на пятке и ударил левой ногой по дуге, сбоку, на уровень плеча. И — опустил ногу мягко, бесшумно, как кошка, ставящая лапу. Только воздух свистел…

— Маэ-гери, — пояснил Олсен. — И маваси-гери. Передний и круговой. Если знаешь как — троих можно за двадцать секунд раскидать, и не вспотеешь. Я работал с Кловисом дольше всех, минуты две. Пожалел пожилого человека, только руку сломал, когда выбил ключ.

— Под залог не отпустили?

Хэнк повесил голову:

— Судья по-началу готов был, начал расспрашивать. Но я ему нагрубил…

— Понятно.

Я смотрел на него с чистым, неподдельным интересом. Настоящий ученик окинавских стариков. Мироздание мне явно подмигивало. Вопрос с залогом был вполне решаемый. Да и с пострадавшими.

— Хэнк. А меня поучишь? Заплачу.

Он покосился. Чётки снова медленно поползли между пальцами.

— А тебе зачем? Я смотрю — ты не из тех, кому в драку надо лезть.

— Защищаться. — Я полез в свой свёрток, развязал простыню, достал блок «Лаки», сорвал целлофан, выщелкнул две пачки. Положил на стол. — Это аванс. В неделю. Будем считать, что у нас урок-другой каждый день.

Он посмотрел на пачки. На меня. Хмыкнул.

— Кит, — сказал он, — расслабься. У нас тут на «белом» блоке сейчас тихо. Его держит капо Джанко, из коза-ностры. У него тут целое отделение — человек десять-двенадцать своих, сидельцев из итальяшек, плюс кто-то на побегушках, плюс часть охраны прикормлена. На его блоке никого пальцем не трогают без его слова. А если за тебя замолвят словечко…

Он не договорил, но посмотрел вопросительно.

— Замолвят, — сказал я уверенно.

Хэнк кивнул, мир он повидал и уже кое-что понимал в людях.

— Тогда, Кит, у тебя тут будет всё, что захочешь, — сказал он. — Радио на две станции, газеты с утра, как пришли. Книжки из библиотеки, какие захочешь, в частном порядке. Еду — за сигареты — приносят из ресторанов. «У Майка», стейк-хаус через два квартала, у них тут связь. «Чен Ли» по китайской части — лапша, утка, бывает крабы. Спиртное — есть и бухло. Бутылочка «Джим Бим» в тумбочке, если нужно, прячется в полотенце. Только пьём аккуратно, без скандала.

— А девочки? — пошутил я.

Хэнк коротко вздохнул. Покачал головой.

— Нет, Кит. Вот с этим — не получится. С девочками тут действительно беда. Это уже даже Джанко устроить не сможет. Там слишком много охранников надо подкупить разом, и обязательно кто-то один настучит, такая публика. Так что по этой части — терпи до воли.

Я посмотрел на голую Мэрилин, изогнутую на красном бархате, и глубоко вздохнул. Что такое воздержание и как с ним бороться?

После того, как я устроился, перекусил крекерами с арахисовым маслом, которыми меня любезно угостил Хэнк, меня на разговор позвал местный капо. Подобной беседы стоило ожидать, я к ней морально готовился — так что отправился туда со спокойной душой. Ничего не скрываю, говорю все, как есть. Опытные сидельцы и так все узнают — весточки с воли тут получают небось мгновенно. Телефон то доступен…

Я ожидал, что меня поведут куда-то в комнату отдыха или в столовую вне служебного времени — куда ещё можно человека подвинуть для тихого разговора в тюрьме. Но меня привели в вип-камеру. По-другому ее не назовешь.

Помещение, в которое я ступил, к окружной тюрьме графства Лос-Анджелес имело отношение ровно такое же, какое спальня курортника в Майами-Бич имеет к больничной палате. Метров шесть на четыре. Окно во всю стену, без сетки, открытое, со свежим калифорнийским декабрьским ветром. На полу — настоящий ковёр, бордовый, с восточным узором, старый, но дорогой. Двуспальная кровать у дальней стены, с настоящим матрасом — не казённым, серым, а нормальным, белым, с белым же бельём и тяжёлым шерстяным пледом. Тумбочка с настольной лампой. Этажерка с книгами — итальянские корешки, английские корешки, томик Библии сверху. Видимо для солидности. Стол посередине комнаты, под лампой с зелёным абажуром. На столе — бутылка «Джонни Уокер», две стопки толстого стекла, пепельница из тяжёлого хрусталя, и колода карт, разложенная пасьянсом. Два стула. На стене над кроватью — большой деревянный крест. Над крестом — фотография в рамке, женщина средних лет в чёрном платье, видимо, мать. Под крестом — другая фотография, женщина помоложе, с тремя детьми. Видимо, не мать.

В углу, на двух деревянных ящиках, сидели два молодых парня в одинаковых майках. Один читал «Расинг Форм». Другой — ничего не читал, просто смотрел на меня. У второго на коленях лежал свёрнутый кухонный фартук. В свёрнутом фартуке — я заметил — что-то длинное и узкое, обмотанное тряпкой. Заточка, видимо. Так, на всякий случай.

А в торце стола, спиной к окну, в собственном плетёном кресле с подушкой за шеей, сидел капо Джанко.

Лет пятьдесяти-пятидесяти пяти. Совершенно лысый — даже без обычной полоски волос вокруг затылка, голый череп блестел в свете лампы. Тяжёлый, плотный, с круглым животом и круглыми мощными плечами; руки толстые, в густых тёмных волосах, на запястье — тяжёлый золотой браслет. Сидел он в одной майке-«алкоголичке» — и даже из-под майки на грудь уходила тёмная курчавая поросль. На толстой шее — золотая цепь с массивным крестом, тоже золотым, поверх майки. Капельки пота выступали на лысине, на висках, в складках под подбородком. Не от жары — от веса. Толстым людям в этом возрасте всегда жарко.

Лицо у него — не злое. Уставшее, скорее. Большие тёмные глаза с мешками под ними. Губы — мясистые, обрамлённые двумя глубокими складками от носа. Когда он на меня посмотрел, складки эти поднялись чуть вверх — попытка улыбнуться.

— Кристофер Миллер. Слышали, слышали. Присаживайтесь.

Я сел напротив. Двое в углу даже не пошевелились.

Джанко разлил виски в обе стопки. Молча придвинул одну ко мне.

— За знакомство, — сказал он коротко.

— За знакомство, — согласился я.

Чокнулись, выпили. Виски был настоящий, не разбавленный, с дымной торфяной нотой. Я в прошлой жизни такой пил в дубовом баре «Метрополя» по тысяче рублей за порцию.

Джанко поставил стопку, посмотрел на меня — спокойно, без любопытства, тем взглядом, каким смотрит управляющий банка на нового клиента, пришедшего открыть счёт.

— Я, мистер Миллер, про вас не только слышал, но и в газетах читал. Журнал ваш — «Ловелас», правильно? Издатель?

— Издатель.

Помолчал. Поднял свою стопку, поглядел сквозь неё на лампу. Опустил.

— Вот что я хотел спросить, мистер Миллер. У моих ребят большой интерес к вашему журналу. У вас на складе ещё что-нибудь осталось? Так, штук десять-пятнадцать.

— Найдём, — сразу сказал я. — На складе у нас всегда есть резерв. Я предупрежу в офисе на Уилшире.

Джанко кивнул, удовлетворённо.

— Тогда так. Завтра в офис заглянет наш человечек. Назовётся — «от Винченцо». Пусть ему передадут.

— Без проблем.

— А уж к нам сюда мы журналы затянем сами, не беспокойтесь, маршрут отлажен.

Я тоже улыбнулся. Помолчал секунду. И — ровным голосом, спокойно и не рисуясь уточнил:

— Мистер Джанко. Если будет нужно, за меня могут словечко замолвить в семье Гальяно. У капо Рокко.

Стопка у Джанко в руке дрогнула. Не сильно — но я заметил. Двое в углу — те, что сидели на ящиках, — впервые за всё время посмотрели на меня внимательно.

— Ого, — сказал Джанко мягко. — Это, мистер Миллер, серьёзно.

— Я знаю.

— Очень серьёзно. — Он медленно поставил стопку. Промокнул лысину тыльной стороной ладони. — Откуда такие связи?

— Пересекались… по делам. В Вегасе.

Джанко покивал.

— Я сегодня, мистер Миллер, сделаю пару телефонных звонков. По нашим каналам. Если всё, что вы сказали, подтверждается — у вас тут проблем не будет вообще никаких.

— Спасибо.

— Их и так бы не было, между прочим. У нас тут на блоке всё ровно, шериф нас не трогает, мы шерифа не трогаем, заключённые сидят, охрана охраняет, никто никого не режет. Скучно даже. — Он чуть усмехнулся. — Но если вы — от Рокко, то всё ровно превратится в очень ровно. Если вы понимаете, о чём я.

— Понимаю.

— Так. Если вам что-нибудь будет нужно. — Он начал загибать пальцы, толстые, в тёмных волосках. — Виски, карты, травка мексиканская…

Я, признаться, сидел и про себя посмеивался. Это, ребятки, был не тюремный режим. Это было гостиничное обслуживание. «Прямо в номер». Только вместо консьержа в галстуке — лысый капо в майке.

Я кивнул:

— Спасибо, мистер Джанко. Пока — ничего особенного не нужно. Кроме одной вещи.

— Какой?

— Пишущая машинка. Любая. «Ремингтон», «Ундервуд», «Смит-Корона» — без разницы. Лента запасная, бумага — пачку, копирка. В офисе, когда ваш человек будет заходить, по чеку оплатят.

— Хорошо. Завтра — будет вам машинка.

Джанко еще раз разлил. Мы чокнулись.

— Чирс, мистер Миллер.

— Будем здоровы, мистер Джанко.

Виски пошёл по горлу второй раз, и я подумал: ну вот, кажется, я в этом доме официально прописан.

Жизнь моя в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес выстроилась в распорядок ровно за двое суток. И, надо сказать, в этом распорядке было что-то почти санаторное.

Подъём — в шесть. Из коридора грохочет железная палка о решётки, по очереди, дверь за дверью, словно дворник в Сочи стучит метлой по перилам, чтобы перебудить весь курорт. Через пять минут — отпирают замки, всех выгоняют в коридор, мы стоим вдоль стены руки за спину, и Хендрикс с напарником считают по головам, сверяясь со своими списками на планшетках. Рядом идут trusty — так называют особо доверенных заключенных, «вставших на путь исправления». Да, в американской тюрьме тоже есть «секция дисциплины и порядка». И «красноголовых» тоже ненавидят все порядочные заключенные. Trusty помогают считать заключенных, конвоировать их по каким-то делам внутри тюрьмы, ну и в целом они тут служат на посылках. Взамен имея какие-то преференции в передачах, свиданках…

На счёт уходит минут пятнадцать. Возвращаемся в камеры. Хэнк сразу же скидывает форменную рубашку и говорит коротко: «Размялись».

Тренируемся прямо в проходе между нарами и столом — три шага в одну сторону, три в другую. Места хватает, если двигаться по диагонали и не делать высоких махов. Хэнк начинает с растяжки — садится в продольный шпагат на бетонном полу, как балерина у станка. Я же заслужив несколько комплиментов моей форме, начинаю со «складок», «бабочек» и прочих садистских упражнений.

Хэнк ставит мне базу. Он, как выясняется на третьей тренировке, учился на Окинаве у мастера по имени Тёдзюн — это, объясняет он, школа Годзю-рю, «жёсткая-мягкая». Жёсткие глубокие стойки, низкий центр тяжести, короткие резкие удары на близкой дистанции, много дыхательных упражнений с напряжением живота, специфический клич — «ки-ай!» — на каждый сильный удар. Не та красивая летающая каратэшка из будущих фильмов с Чаком Норрисом, а приземистая, плотная, рабочая. «Годзю-рю — для драки в проулке, — говорит Хэнк. — Шотокан — для зала и для зрителей. Мы с тобой делаем Годзю.»

Мне это подходит — короткая внезапная схватка с нападавшим на средней дистанции, разорвать, достать револьвер. И дальше по пословице — Бог создал людей разными, полковник Кольт их уровнял.

Хэнк ставит мне три стойки — санчин (носки внутрь, бёдра подобраны, дышать через диафрагму), дзенкуцу (длинная передняя), кокуцу (отклонённая задняя) — и три удара: сэйкэн (прямой кулак), уракэн (перевёртыш) и тот же самый маэ-гери прямой ногой, что он мне показывал в первый вечер. На каждое движение — выдох, на каждый выдох — короткий резкий звук, чтобы пресс автоматически каменел. Плюс связки этих ударов.

К семи нас выводят на завтрак и это отдельное унижение. Помещение столовой огромное, с гулкими сводами, длинные алюминиевые столы, скамьи привинчены к полу. Гремят тарелки, гремят ложки, дежурный монотонно орёт «не разговаривать в очереди, не разговаривать в очереди, не разговаривать в очереди». Кормят так, что лучше об этом не думать. Овсянка на воде — серый клейкий комок, слегка солёный, с одним кусочком масла размером с напёрсток, который тает раньше, чем доходит до стола. Кофе с цикорием — мутная коричневая вода без запаха. Кусок белого хлеба — толщиной в палец, чёрствый с краю. На обед — фасоль с подозрительной сосиской либо тушёное мясо «mystery meat», происхождение которого, кажется, неизвестно и поварам тоже. На ужин — снова фасоль, либо макароны с томатным соусом, либо тот же супчик, что вчера, только разведённый водой. Раз в неделю, по пятницам, — рыба. От рыбы лучше держаться подальше: если её привезли в понедельник, к пятнице она доехала.

Поэтому почти весь блок готовит сам.

Хэнк показал мне, как делается классический «спред». В жестянку из-под сардин кладёшь раскрошенные галеты «Saltines», сверху банку тунца со всем масляным соком, ложку арахисового масла из ларька (звучит дико, на вкус — нормально, оно даёт жирность), мелко наструганный карманным ножом репчатый лук, соль, чёрный перец из бумажного пакетика. Размешать до плотной массы. Завернуть в полотенце. Подержать тридцать минут под матрасом — давление и тепло работают как «запекание». Получается плотный, питательный, едкий по запаху пирог. Сытость держится до вечера. Хэнк уверяет, что это блюдо у местных сидельцев стало почти ритуалом, и что в каждом блоке есть свой «фирменный спред» — с тунцом, с курицей в банке, со «Спамом-ветчиной», с горчицей, с майонезом, в зависимости от того, что есть в ларьке на этой неделе. Я пробую сделать свою версию — с двумя сардинами вместо тунца и с тёртым сыром (сыр Хэнк достаёт через Trusty с кухни за две пачки «Лаки», как валюту). Получается, по общему мнению, вкуснее.

Бутерброды — это совсем уж основа основ. Белый хлеб «Wonder Bread», арахисовое масло, виноградное желе — святая троица американского зэка. Хлеб с тунцом и майонезом. Хлеб с «Спамом» и горчицей. Хлеб с консервированным паштетом. Кофе делаем на банке-печке: пустая жестянка из-под сардин, фитиль из скрученной туалетной бумаги, фитиль пропитан вытопленным жиром от свиных колбасок (Хэнк бережно сливает его в отдельную баночку после каждой банки) — горелка коптит так, что слезы льются, но воду в кружке доводит до кипения за десять минут. Завариваешь молотый кофе, который Джанко прислал из своих личных запасов, заливаешь в большую кружку — и понимаешь, что жизнь, в общем-то, ещё не кончена. И вполне даже себе нормальная. А если вспомнить какой-нибудь «Один день Ивана Денисовича» и лесоповал советских зэков с бараками в минус сорок, то вполне себе отличная.

Из ресторанов нам тоже иногда приносят — благо деньги есть. Но я этим стараюсь не злоупотреблять.

Это правило я установил себе сам, без подсказок. На третий день, когда trusty Сэл принёс мне горячий стейк в полотенце из «У Майка», — я поймал на себе взгляд от соседней камеры напротив. Не злой. Просто внимательный. И понял, что если я сейчас, посреди тюрьмы, где люди едят серую овсянку и жуют чёрствый хлеб, начну каждый день получать стейки и китайскую утку, — это до добра не доведёт. Не сегодня, так через неделю. Зависть тут растет как на дрожах, поэтому стейк я разделил на три части, две отдал Хэнку и Сэлу — у каждого по тонкой полоске, символически. Третью съел сам, медленно, наслаждаясь. На следующий день не заказывал ничего. На третий — взял у «Чен Ли» только большую миску овощной лапши с грибами, поделил поровну между нами тремя. С тех пор так и пошло — раз в три-четыре дня, небольшая порция, обязательно с раздачей.

Алкоголь я не заказывал вообще. Виски в тюрьме — это короткий путь к скандалу: либо ты пьян и ляпнул лишнего, либо тебя кто-то увидел и обиделся, что ему не налили. Плюс тренироваться наследующий день после бухла… Ну такое себе развлечение.

Шмон случился на следующий же день, как я заехал на кичу. Шериф Бискаюс, видимо, должен был отчитаться кому-то наверху, что в его учреждении всё под контролем, и устроил парадный осмотр. Только знали об этом все, начиная с trusty Сэла и заканчивая самим капо Джанко, ещё с вечера накануне. С шести утра до восьми в нашем блоке шла тихая, методичная подготовка. Бухло, травка, вся запрещенка тут же уехало в прачечную в наволочке. Колоды карт, заточки тоже было тщательно спрятано. Прачечную, как объяснил мне Хэнк, шериф не шмонает никогда — там десятки тележек и баков, огромное количество разного рода белья, которое невозможно быстро обыскать.

К десяти, когда в коридор вошли семеро охранников с овчарками в камерах не было ничего, кроме того, что положено по уставу. Овчарки прошлись по проходам, сотрудники пометили себе что-то в планшетах галочки, шериф остался доволен. К двенадцати из прачечной всё вернулось обратно.

После обеда у меня начинался, как я это называл про себя, «карнавал свиданок». Аарон устроил звонок из канцелярии губера в тюрьму, мне дали приличные лимиты на встречи. Можно каждый день, по одному посетителю.

Первой пришла Полли. В сером платье, с новой завивкой на голове, на лице «улыбка Моны Лизы». Я знаю, больше, чем скажу. Привезла мне новости в концентрированном виде — за двадцать минут она рассказала больше, чем я мог бы прочесть в газетах за неделю. Все рвутся ко мне на свидание, она составила график: завтра Китти, послезавтра зайки по одной раз в два дня. Их разбавит Синклер, который притащит исправленный макет 2 номера, потом Берни, что должен меня отснять за решеткой. Ага, «в темнице сырой». Редколлегия решила срочно поменять во 2-м номере вступительную статью. Свобода слова, самовыражения, нет цензуре… Такой вот манифест в защиту Миллера. «Когда пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ. Потом забрали профсоюзных деятелей, я молчал, я же не член профсоюза. А когда пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать». Эту цитату какого-то немецкого пастора решили вставить прямо в передовицу.

В редакции я был целиком уверен, поэтому решил не лезть. Спросил то, что меня волновало больше всего:

— Гвидо приехал?

— Нет, еще не было. Я что-то должна знать о его делах?

— Пока нет. Что по клубам?

— Кит, в своем ли ты уме? — Полли покачала головой — Ты сидишь в тюрьме и думаешь о расширении?

— Микки готов обсуждать продажу доли в сети клубов «Мокамбо». С дальнейшим переименованием. Я сделала бизнес-план, как нас учили в университете. Прямо по лекалам — выручка, инвестиции, маржинальность. Там все сходится, если перепозиционировать клубы, поменять вывеску на Ловелас, запустить официантками заек… Можем утроить прибыль. Особенно если журнал поможет с рекламой.

— Поможет, даже не сомневайся.

— Тогда, как только выйдешь — Полли во мне и не сомневалась — Сразу поедем к Микки. Только боюсь, цену он заломит…

— Деньги будут! — уверенно ответил я. Знал, что скоро приедет Гвидо. И порадует меня цифрой на бумажке.

Глядя, как уходит из комнаты свиданий Полли и глядя ей вслед — я подумал насчет женских брюк. Не пора ли вкинуть идею нормального делового костюма для дам? Ну и заодно еще разок подорвать пердаки пуританской Америки, которая усадила меня в тюрягу…

Вал посетителей не спал и под Новый год. Сначала пришла Китти. Вынесла мне весь мозг своей тревожностью. Прямо птица-наседка, все контролирует, обо всем заботится. Плюс всей этой ситуации — за Ловелас я был полностью спокоен. Финансы, следующий номер, выплата зарплаты и покрытие расходных чеков —все было в надёжных руках Китти. Потом приходили по одной зайки, первая Кристи. Уже она одна произвела неизгладимое впечатление на сидельцев, что были с нами в комнате свиданий. Те, разумеется, раззвонили всей тюрьме.

А уж когда заявились близняшки, а потом и вовсе Камилла, в белом платье в пол, широкой шляпе… ко мне в камеру пришла целая делегация из соседних дормиторий. Все хотели знать, что это за гарем, да как я себе заполучил таких красавиц.

— Это модели журнала, во 2-м номере сможете полюбоваться близняшками. Распоряжусь заслать десяток экземпляров

— Неужели голые⁈

— Показали больше, чем разрешено в Техасе. Чего вы думаете, я тут парюсь на нарах? Все, ради вас.

После заек заявился Ларри с целой папкой производственных вопросов, опять с кислой рожей.

— Третья допечатка первого номера запущена. Ещё сто тысяч экземпляров, типография в Окленде взялась на условиях прошлого контракта плюс пять процентов за срочность. Срок — пять рабочих дней. По расчётам, разойдётся за неделю, может быть, за десять дней.

— Хорошо. Дальше.

Дела журнала шли в гору, второй номер может выйти и на пятьсот тысяч. Сколько я с него заработаю? Тысяч двести. Из них стольник чистыми.

— На переговоры приехали ещё двое дистрибьюторов. Несмотря на праздники. Один — Маркус Лейбовиц из Чикаго, у него сеть на Среднем Западе и часть Огайо. Второй — Барни Холл из Сиэтла, у него северо-запад, до Портленда и Спокана. Примчались несмотря на праздничную неделю. Хотят встретиться, обсудить условия. Я пока их кормлю кофе и обещаниями.

Отлично. Будет альтернатива Хью.

— Жми их по цене. Четверть продажной цены, предоплата. Никаких возвратов. Один дистрибьютор — это, Ларри, удавка на шее. Три дистрибьютора — это уже рынок.

Он кивнул, что-то черкнул в блокноте.

— Реклама. К нам стучатся «Шевроле», «Кэмел», «Зенит», «Жилетт» и одна авиакомпания — «Транс Уорлд». Это во второй и третий номера. Тариф я поднял, как ты говорил, на тридцать процентов. Никто не отвалился.

— Подними ещё на десять.

— На десять?

— На десять. Они стоят в очереди. Когда стоят в очереди — надо поднимать. Кто не выдержит — уйдёт, на его место придут трое.

— Понял.

— Что ещё?

Он перевернул страницу. И — я заметил — рука у него едва заметно дрогнула.

— По остальным направлениям всё в норме. Песни для лайбла Аарон выкупил, документы подписаны. Брукс дозвонился двум музыкантами, имена я не запомнил, приедут в LA после Нового года. Оба черные. Кит, ты уверен, что…

— Уверен. Чернокожим дадут права, уже в следующем году начнутся перемены.

— Это тебе Хьюз сказал?

— Ну не Херст же.

— Еще Сол звонил. Заказов все больше, нужно брать еще один цех под производство досок.

— Пусть берет. Контролируй плотно его финансы, куда идут деньги.

— Тогда пока это всё.

Я смотрел на него.

Он смотрел в стол.

— Ларри. А чего ты такой мрачный?

Он молчал секунды три. Потом — поднял глаза, и в этих глазах за роговыми очками было что-то такое жалобное, что я внутренне крякнул. Знакомый огонёк. Два раза я уего уже видел и два раза это заканчивалось лекциями.

— Кит, я после Кристи я попробовал к Рейчел подкатить.

Так. Понятно.

— И?

— Ты помнишь, достал ей два пригласительных на нашу рождественскую вечеринку. Думал — придёт, посидим вместе, потанцуем, ну как у нормальных людей. Она пришла. Посидели. Потанцевали. А потом она меня мягко так… ну, осадила. Сказала, что я хороший парень и она меня очень ценит как друга. Та история на пляже была случайностью, давай забудем про нее. И всё.

Понятно, френд-зона.

Он замолчал.

— Я её проводил до такси, попрощались, она поцеловала меня в щёку, а в щёку, понимаешь, целуют только… только…

— Только в щёку, — закончил я. — Понял. И ты с тех пор ходишь как раздавленный.

— Кит, ну это уже вторая. Сначала Кристи переметнулась к тебе…

— Ларри.

— … хорошо, не «переметнулась», просто… ушла. Потом Рейчел. Я что, какой-то проклятый?

Я внимательно его рассмотрел.

Так. Дешёвая хлопковая рубашка в клетку, рукава длинноваты — выпускают манжеты на сантиметр больше, чем надо. Воротник чуть растянут. Галстук — узкий, чёрный, дешёвенький. Брюки — вельветовые, потёртые на коленях. Ботинки — приличные сами по себе, но не чищенные, кажется, со дня покупки. Часы — «Таймекс» долларов за пятнадцать, на потёртом ремешке. Очки — нормальные, рога чистые, хорошо. Волосы — пострижены неровно, видимо, сам подровнял ножницами над раковиной. Плечи — опущены. Спина — слегка ссутулена. Руки — на столе, пальцы постукивают по обложке папки. Бессознательно, нервно.

— Ларри, — сказал я. — А теперь снимай очки и посмотри на себя в зеркало.

— Какое зеркало?

— Любое мысленное. Что ты видишь? Рубашка из «Сирз» за три доллара. Галстук, который ты, кажется, носил ещё в школе. Брюки на размер шире нужного. Ботинки, не видевшие щётки с дня рождения. Часы за пятнадцать баксов. И всё это — на парне, который, между прочим, на голову выше большинства мужчин, который раньше играл в институтский футбол и который сейчас зарабатывает в «Ловеласе» больше, чем любой менеджер среднего звена в любой кампании вдоль по бульвару Уилшир.

— Кит, ну при чём тут…

— При том. Сядь нормально. Разверни плечи.

Он сел нормально. Развернул плечи.

— Лучше. Уже лучше. Так. Слушай меня внимательно. Сейчас я тебе расскажу одну простую штуку, и если ты её усвоишь, у тебя через месяц будет очередь, как у нас сейчас за тиражом. Готов?

— Готов, — сказал он мрачно.

— Скажи мне сначала вот что. Тебе кажется, что женщина решает, нравишься ли ты ей, после того, как с тобой поговорит? После того, как ты пошутишь? После того, как расскажешь о работе?

Он подумал.

— Ну… да. Логично же — узнать человека, потом решить.

— Логично, Ларри. Но неправильно. Решение принимается раньше. Намного раньше. Ещё до первого слова. Когда ты входишь в комнату. Когда ты подходишь к ней. Когда ты стоишь в десяти шагах и она ещё не слышала твоего голоса. Вот в эти первые секунды у неё уже сидит в голове ответ — «да» или «возможно» или «никогда». Ты после этого можешь говорить что угодно. Шутить как Чаплин. Цитировать Шекспира. Ничего не поменяет ее ответ.

— А чем определяется этот ответ?

— Тем, как ты вошёл. Как стоишь. Куда смотришь. Что делаешь с руками. Сутулые плечи, бегающие глаза, переминание с ноги на ногу, постоянное поправление воротничка — всё это считывается мгновенно. Это сигналы того, что у мужика внутри какая-то возня и неуверенность. И женщина — любая, не только Рейчел, любая, — это видит за секунду. Красивые — они просто больше насмотренные. Из-за серьезного потока кавалеров, что к ним подкатывают. Но инстинкты работают одинаково у всех. И ставит галочку: «не лидер». А если стоишь ровно, плечи расправлены, движения экономные, никакой суеты — ставит другую галочку: «у этого внутри порядок». И дальше работает уже совсем другая логика.

Он молчал. Кажется, начал слушать.

— Дальше. Когда ты Рейчел пригласил — кто решал, во сколько встречаться, куда идти, что делать?

Ларри подумал.

— Ну она хотела на вечеринку в Ловелас, я пообещал помочь с пригласительными. Она согласилась. Потом я спросил, во сколько ей удобно встретиться у входа, она сказала «как тебе удобно», я сказал «как тебе удобно», в итоге она назвала время. Я спросил, что она хочет выпить у бара, она сказала «а что ты будешь?», я сказал «а что ты хочешь?»…

— Стоп, — сказал я. — Дальше можешь не продолжать. Ты понял проблему сам?

— Я… ничего сам не решал?

— Ты переложил все решения на неё. Каждое. И женщине это не нравится не потому, что она капризная, а потому, что для неё свидание — это редкая возможность быть ведомой. Не «командовать тобой», а наоборот — отдохнуть от собственных решений на пару часов. Прийти, расслабиться, идти за тем, что предложит мужик. А ты её, бедную, заставил решать каждый шаг. Она ушла с вечеринки уставшая. Я тебя уверяю. И в её голове ты теперь — «милый, но утомительный». А «милый, но утомительный» — это, Ларри, прямой билет в френд-зону, синяя печать наискосок.

— То есть мне надо было… указывать ей?

— Не указывать. Предлагать. Конкретно. «В пятницу в семь заезжаю за тобой, едем на крышу, потом ужин в „Браун Дерби“. Платье вечернее. Согласна?» И всё. Если она согласна — отлично. Если у неё в пятницу занято — она тебе сама скажет. Тогда — «хорошо, тогда в субботу, тот же план». Это не давление. Это план. Женщине дают план, она по нему живёт, и ей хорошо. Дают «как сама хочешь» — она пожимает плечами и уходит к тому, у кого есть план.

Он молча кивнул. Я видел, что в голове у него что-то поскрипывает.

— Третье. Когда она тебе мягко отказала — что ты сделал?

— Извинился, пожелал ей хорошего вечера и…

— И исчез, — закончил я. — На сколько?

— Неделю где-то.

— Вот это, Ларри, и есть твоя главная ошибка. У женщины есть две крайности, обе тебя топят. Одна — слабак, который при первом «нет, давай как-нибудь потом» извиняется и пропадает на месяц. Другая — псих, который начинает её допрашивать, упрашивать, обижаться и звонить каждый час. Обоих она вычёркивает за день. А правильно — между. Спокойно принять «нет». Не обидеться. Не запить. Подождать пару дней. И через эти пару дней спокойно, без надрыва, выйти с конкретным новым предложением. Не «как у тебя дела», не «прости, что я тогда…», а «в субботу есть симпатичный концерт у Бенни Гудмана, два билета у меня уже на руках, в семь подъеду». Если она опять отказывается — спокойно принять. Подождать ещё неделю. И опять предложить конкретное. Так — три или четыре раза. Если за это время не получается — окей, она правда не интересуется, идёшь дальше, ищешь новую. И это, Ларри, единственная настойчивость, которая работает. Настойчивость без нытья и без давления. Уверенный человек, который знает, чего хочет, и не разваливается от первой заминки.

— А если она просто… просто не интересуется?

— Да у нее там сотни причин может быть сказать тебе нет, даже если ты ей нравишься. Ноготь сломала и плохое настроение, месячные, чулки порвала, а на новые нет денег… И она тебе их никогда не озвучит прямо.

— Как все сложно…

— Ларри, у меня сильное подозрение, что в случае Рейчел она тебе сказала «нет» не потому, что ты ей не интересен. А потому, что ты на той вечеринке весь вечер выглядел и вёл себя как парень, которому жалко себя из-за Кристи. А жалость к себе — это, Ларри, самый сильный яд для женского интереса. Любая запах за версту чует.

— Я действительно поглядывал на Кристи… Ты же помнишь, она там блистала

— Это Монро блистала. И я

— Это безусловно. Но после того, как вы ушли…

— Давай закончим с вечеринкой. Когда ты с ней рядом стоял — ты говорил о чём?

— Ну… я ей рассказывал про типографию. Про тиражи.

Я подавил вздох.

— Ларри. На первом свидании про типографию рассказывать не надо. Никогда. Никому. Даже если она работает в типографии. Особенно если она работает в типографии. На первом свидании ты слушаешь её. Задаёшь короткие вопросы. Смотришь в глаза. Шутишь, если есть повод. И главное — ты чувствуешь обстановку. Когда ей скучно — меняешь тему. Когда она оживилась — развиваешь. Когда повисла пауза — не пугаешься, спокойно держишь паузу секунды три и идёшь дальше. Это называется социальная чуткость. Это, Ларри, важнее, чем красивое лицо. И этому, кстати, можно научиться, в отличие от лица.

— А как этому научиться?

— Наблюдать. Когда сидишь в баре — смотри, как разговаривают пары вокруг. Кто кого слушает. Кто перебивает. У кого лица расслабленные. У кого напряжённые. Через месяц ты начнёшь видеть это, как видишь грязь на ботинках. А там и применять научишься.

— Понял. Дальше.

— Дальше — про твоё место в мире. Ты — операционный директор журнала «Ловелас». Это, между прочим, в сегодняшнем Лос-Анджелесе — должность, которой завидует половина выпускников Эс-Си. У тебя в подчинении тридцать пять человек! К тебе на стол приходят счета на десятки тысяч долларов. Выше тебя только я и Китти в иерархии. Ты третье лицо! И ты лично принимаешь решения, которые меняют жизни наших дистрибьюторов и наших читателей. А ходишь ты — как стажёр из бухгалтерии, который боится увольнения. Слушай меня внимательно! Женщина — любая — оценивает мужика не только лично, она смотрит, как тебя оценивают другие. Если ты в своём кругу — авторитет, к тебе прислушиваются, тебя уважают — это для неё сигнал: «этот парень держит позицию». Если ты в собственной компании ходишь, как будто извиняешься за то, что зашёл, — она это тоже считает.

— Я понял, Кит.

— И последнее. Самое простое и самое всеми проваленное. Внешний вид. Я тебе сейчас не про моду рассказываю. Я тебе про чистоплотность. Рубашка должна быть твоего размера и свежая. Брюки — твоего размера и отглаженные по стрелкам. Ботинки — чистые. Ногти — подстриженные. Запах — твой, мужской, ни одеколон ведром, ни пот трёхдневный. Часы — нормальные, не «Ролекс», но и не пятнадцатидолларовый «Таймекс». Стрижка — у нормального парикмахера раз в три недели, а не самостоятельно над раковиной.

— Откуда ты знаешь про раковину?

Хотел буркнуть «в общаге с тобой жил», но не стал. Тем более

— Видно, Ларри. Это всё видно. Ты же раньше чистюлей был! Я помню по общаге

— Времени совсем не хватает. Учеба плюс работа.

Парень виновато развел руками. Да… пора искать замов уже Ларри. Разрастаемся стремительными темпами.

— Так вот. Когда ты выходишь из дома и у тебя всё на месте — это, во-первых, сигнал женщине, что ты сам себя уважаешь. А во-вторых — главное — сигнал тебе самому. Ты по-другому стоишь. По-другому идёшь. По-другому говоришь. Это работает в обе стороны.

— То есть мне надо начать тратить деньги на себя.

— Тебе надо начать тратить деньги на себя. Ты в «Ловеласе» зарабатываешь хорошо. У тебя нет жены, нет детей, нет ипотеки. Куда у тебя уходят деньги, Ларри?

— Коплю на первый взнос по ипотеке…

Вот оно. Кредитное рабство капитализма.

— Короче. Половину из того, что лежит на счёте, потрать в течение двух недель. Полдюжины хороших рубашки, чтоб портной подгонял под плечи. Два приличных костюма — серый, из «Брукс Бразерс». Пара ботинок «Флоршейм». Часы — «Гамильтон» или «Эльгин», долларов за восемьдесят, не больше. Стрижка у Эдди на Ла-Сьенега. И всё. Ты на месяц перестанешь себя узнавать в зеркале.

Он молчал. Потом тихо сказал:

— Это всё про Рейчел?

— Это всё, — сказал я, — не про Рейчел. Это про тебя, Ларри. Рейчел — это просто симптом. На самом деле он был еще с Кристи, и будет ещё у трёх следующих, если ты сейчас не возьмёшься за себя. А вот когда возьмёшься — Рейчел, может быть, и сама из трусов выпрыгивая, прибежит за тобой.

Ларри сидел и смотрел в стол. Потом — медленно поднял голову.

— Кит. Спасибо.

— Не за что. Ну а теперь — давай ещё раз по Маркусу Лейбовицу. Что у него за чикагская сеть, какие условия по возвратам.

И мы вернулись к работе.

Но я видел — он сидит уже немного по-другому. Чуть прямее. Чуть выше. Хотя, может быть, мне показалось.

В английском языке есть хорошая пословица. Last but not least. Последний в списке, но не по значимости. Эстер я ждал последней, размышлял, как выстроить нашу беседу. И не сомневался, что она придет. Так и случилось.

Меня привели в большую комнату для свиданий на четвёртом этаже — длинное помещение с шестью спаренными столиками вдоль стены и фанерной перегородкой между сторонами, в которой круглые дырки для голоса. С нашей стороны — синие робы. С их — обычный мир.

В пятницу к четырём часам обычный мир в этой комнате выглядел вполне определённо. За соседним со мной столиком сидела полная ирландка в чёрном пальто и фетровой шляпке с примятым полем; перед ней на столе лежал свёрток в газете, из которого пахло жареным луком. Она держала за руку через перегородку своего мужа, мужика лет пятидесяти, седого, с лицом водопроводчика, и тихо плакала. Дальше — мексиканка лет тридцати с тремя детьми по бокам, двое мальчиков и девочка с двумя косичками, все жуют пончики из бумажного пакета и смотрят сквозь дырки в фанере на отца с любопытством и без страха. Папка в тюряге? Привычное дело. У третьего столика — еврейская мама лет шестидесяти, в платке, с термосом и двумя круглыми мисками, поучает своего сидящего напротив тридцатилетнего сына. Голос у неё был тот самый, перебивающий любую перегородку, известный во всех языках мира.

Гул стоял такой, что охранник у двери уже трижды стучал ключами по железной решётке: «Тише, мадам, тише!» — без результата.

И в эту картину — в этот шум, в этот запах жареного лука и сахарной пудры, в это пальто, в эти платки, в этих детей с пончиками, — открылась дверь и вошла Эстер.

Я невольно мысленно подался вперёд.

Она была одета так, как одеваются в Вашингтоне, когда журналистка из «Поста» идёт на интервью к сенатору. Тёмно-серый шерстяной костюм — жакет в обтяг, юбка-карандаш чуть ниже колена, без единой лишней складки. Белая блузка с маленьким воротником, заколотая у горла камеей-брошкой из чёрного оникса. Тонкие чулки со швом, лодочки на низком каблуке. Поверх костюма — длинное тёмно-зелёное пальто, расстёгнутое, с поясом, болтающимся в петлях; пальто она сняла, едва войдя, и аккуратно перекинула через локоть. Волосы — каштановые, тяжёлые, собраны в строгий низкий пучок. Маленькая чёрная сумочка-клатч под мышкой. Никаких украшений, кроме камеи и часов «Лонжин» на узком чёрном ремешке. Помада — приглушённо-красная, та же, что на крыше «Ловеласа», миллион лет назад.

На фоне толстой ирландки, мексиканки с пончиками и еврейской мамы с термосом она выглядела как героиня цветного журнала, вошедшая в чёрно-белую фотографию. Все три моих соседки по столикам её заметили одновременно — три головы повернулись синхронно, и три разговора синхронно стихли. Даже младший сын мексиканки перестал жевать пончик. Эстер вежливо кивнула им всем сразу — общим движением головы, без улыбки, без снисхождения, — и прошла к моему столику.

Села. Поставила сумочку на стол. Положила сверху руки, в тонких кожаных перчатках.

И я увидел, что она нервничает.

По-настоящему. Не журналистски — журналистскую нервозность Эстер за секунду маскировала улыбкой и быстрой репликой. А вот так — когда пальцы под перчатками чуть сжались, когда у скул на полтона выступил румянец, когда она два раза подряд моргнула, прежде чем посмотреть мне в глаза, — это была не журналистка. Это была женщина, которая приехала с чем-то неудобным.

— Привет, Кит.

— Привет, Эстер. Спасибо, что пришла. Это было не обязательно.

— Нет, нет, обязательно.

Помолчала. Потом стянула перчатки — медленно, по одному пальчику — и положила их сверху на сумочку. Подняла на меня глаза.

— Я написала про тебя статью.

— Догадываюсь. Сроки уже выходят?

Девушка кивнула:

— Большой материал. Полоса плюс разворот. С твоим интервью на крыше, с моим описанием первого слушания, с историческим контекстом по порнографии, со ссылкой на дело Хайатта. Серьёзная работа, я ей горжусь — не каждый месяц в «Посте» выходят такие. Должно было выйти во вторник на следующей неделе.

— «Должно было» — это, я так понимаю, прошедшее время условного наклонения.

— Должно было. — Эстер выдержала короткую паузу. — Отец не согласовал. Запретил выпускать.

— Ясно. А почему?

— Считает, что я к тебе непредвзято отношусь. Слишком комплиментарно. Я и правда, не думаю, что ты порнограф. Со всеми, с кем говорила признают твой талант, смелость…

Эстер замялась, подбирая слова. Я молчал.

— Кит. Я сейчас не знаю, что делать. Отец в четверг позвонил главному редактору «Поста» и попросил материал положить под сукно как «нуждающийся в дополнительной проверке источников». Это впервые в редакционной политике газеты такое…

Ага, раньше главред пожелания ловил на лету. А сейчас пошло в ход телефонное право.

— Под сукно — это значит навсегда?

— Под сукно в редакции «Поста» — это значит навсегда. Я могу ходить и плакать, я могу подавать жалобы, я могу через профсоюз попытаться надавить. Но боюсь…

Девушка пожала плечами.

— Понятно. И ты приехала ко мне с этим?

— Я приехала к тебе не за этим. — Она впервые за разговор почти улыбнулась — короткой улыбкой. — Я приехала тебя поддержать. Я хотела, чтобы ты знал лично, не через посредников: я против этого преследования. И «Ловеласа» как издания, и тебя как человека. Я не на их стороне. Я хочу, чтобы ты это услышал от меня.

Я не выдержал. Хохотнул — коротко, негромко, но в голос. Соседки по столикам опять синхронно повернулись. Я кашлянул.

— Эстер. Какое благородство. Только твой папа ровно в этот же момент костерит меня во всех своих газетах, от «Сан-Франциско Экзаминер» до «Бостон Рекорд», и я ещё в среду читал в «Геральде» его передовицу про «новый порно-Голливуд». Он же сейчас лично, насколько я понимаю, обхаживает законодателей в восьми штатах, пытается ужесточить нормы о нравственности. Ты последний номер «Лайфа» читала? Третья страница, открытое письмо «обеспокоенных издателей» — твой папа первой подписью.

— Я не имею к этому никакого отношения, — резко сказала она.

— Знаю, что не имеешь. И именно поэтому смеюсь. Извини, просто это какое-то раздвоение личности. Херстовская семейная шизофрения!

Эстер посмотрела на меня словно обиженный олененок Бэмби из мультиков Диснея.

— Кит. Что мне делать со статьёй?

Я подумал секунды две. Не больше.

— Опубликуй её.

— Без согласования?

— Без согласования. В любом другом издании, которое возьмёт. «Атлантик», «Харперс», «Нью-Йоркер», «Нью-Рипаблик», в «Нейшн», если хочешь. Если нигде не возьмут — отдай в любой небольшой левый журнал, какому-нибудь «Партисэн Ревью», у них тираж маленький, но репутация для интеллигенции огромная. Главное — чтобы вышло. Все хорошие фразы из текста расхватают и перепечатают, поверь мне. И редакторы, кстати, тоже руку приложат — добавят остроты от себя. Они так всегда делают, когда видят, что текст разойдётся.

— А последствия?

— У тебя — да, будут. С отцом — поссоришься надолго, отберет чековую книжку. В «Посте» — карьеру можно поставить на паузу. Это твой выбор, и я тебе его не навязываю, мисс Херст. Я тебе просто отвечаю на вопрос «что мне делать со статьёй». Со статьёй — опубликовать. С отцом — решать тебе.

Она кивнула. Медленно. И я увидел, что решение, в общем-то, у неё уже было сделано до того, как она ко мне пришла, — она просто хотела услышать, что кто-то другой это решение поддержит вслух.

— Кит. — Она помолчала. — Мне очень неприятна вся эта ситуация. С тобой. И с Мэрилин — тоже.

Я приподнял бровь.

— А с Мэрилин что?

Эстер на полсекунды покосилась на охранника у дальней стены. Тот был занят бумагами в планшетке.

— Её сильно отчитали в «Фокс». Сразу после её визита в зал суда. Я слышала, что Занук пригрозил разорвать контракт, если она продолжит тебя защищать.

— Слышал, да. Я подозревал, что так и будет.

— Так вот. — Эстер ещё понизила голос. — Это пока не в газетах, но я тебе скажу как источник. Монро не приняла этот выговор. Она сейчас тихо, через своего личного агента и через двух подруг, собирает подписи. Под открытым письмом в твою поддержку. Уже подписали десятки. Я слышала имена — Билли Уайлдер, Тони Кёртис, Шелли Уинтерс, ещё пара сценаристов из «Парамаунт», кажется, Уайлдер тащит за собой Фрэнка Капру. Письмо собираются опубликовать через неделю. В «Вэрайети» и в «Голливуд Репортер».

Я долго молчал.

И — без всякой иронии, без расчёта, без всего — у меня внутри теплом разлилось что-то такое, что я давно не чувствовал. Простая мужская благодарность женщине, которая в моём случае, рискуя своим контрактом за пять миллионов в год, лезет за меня в драку. Молча. Не оповещая. Не торгуясь.

— Эх, какая же она красавица, — сказал я тихо.

Эстер посмотрела на меня внимательно. Без обиды. С каким-то новым, более сложным выражением.

— Такая красавица и такой талант, — продолжил я уже спокойнее, — без работы не останется ни одного дня. Даже если «Фокс» сейчас её и разорвёт — её через сорок восемь часов подберёт «Эм-Джи-Эм», или «Парамаунт», или Хьюз в «Эр-Кей-О». У актрис её уровня контракты разрываются только в одну сторону — в сторону десятипроцентного повышения гонорара.

— Я знаю.

— Передай ей при случае, что я очень благодарен. И что я этого, как уже как-то ей писал, не забываю.

— Передам.

Между нами повисла пауза — долгая, не неловкая.

— Кит. — Эстер вдруг чуть подалась к перегородке. — Если ты когда-нибудь… когда-нибудь будешь в Вашингтоне… по делам, по любому поводу… я бы очень была рада тебя увидеть.

Я улыбнулся.

— Эстер. Я обязательно заеду.

— Правда?

— Правда.

Она кивнула, опустила глаза, потом снова подняла. Глаза у неё были серые, чуть с прозеленью, и в них сейчас стояло то выражение, которое журналисты прячут особенно тщательно. Личное.

— Тогда — позвони, когда соберёшься. Я встречу.

— Позвоню.

Охранник за моей спиной негромко кашлянул — оставалось пять минут. Мы оба это услышали. Эстер потянулась за перчатками. Стала надевать их, медленно, по пальчику.

А я, провожая её взглядом — как сидит, как держит спину, как застёгивает на запястье часовой ремешок, как тянется за сумочкой, — внутри у себя уже двигал фишки по политической карте.

Если — а это, кажется, уже не «если», а «когда» — мне предстоит война с Хёрстом, то воевать с ним надо там, где он реально имеет власть.Не в Лос-Анджелесе и не в Нью-Йорке. Воевать надо в Вашингтоне. Там его враги, там его друзья, там его сенаторы, там его подкуплённые конгрессмены, и там — что важно — его рычаги на федеральный почтовый закон, на ФБР, на администрацию Эйзенхауэра. Если я хочу не отбиваться, а наступать — мне нужно туда. Самому. С журналистом из «Вашингтон Пост», у которого есть лично обиженная на отца дочь и личный мотив помочь.

Эстер встала. Чуть наклонилась к перегородке.

— Береги себя, Кит.

— И ты, Эстер.

Она развернулась, кивнула моим соседкам по столикам — теперь уже с короткой человеческой улыбкой, — и пошла к выходу. Каблуки её щёлкали по бетону. Все провожали её взглядом до двери.

Меня увели обратно в камеру.

Хэнк лежал на верхней койке, крутил чётки.

— Ну? — спросил он, не отрываясь от потолка. — Что за очередная принцесса приходила?

— Принцесса, Хэнк, — сказал я, садясь на нижнюю и закидывая руки за голову. — Только её папа — людоед. И мне с этим людоедом скоро в Вашингтоне разговаривать.

— О-о-о, — сказал Хэнк уважительно. — Тогда тебе и в самом деле скорее на волю надо. Идем заниматься? Я договорился насчет внутреннего двора, в прогулочной секции.

Внутренний двор для прогулок в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес представлял из себя прямоугольник под открытым небом, метров двадцать на десять, обнесённый по периметру высокой сеткой-рабицей, поверх сетки — три ряда колючей проволоки, в углу — будка для дежурного. Не совсем понятно зачем, если и так со всех сторон здание тюрьмы, но видимо, так положено.

Прогулочное время у нашего тира — с трёх до пяти. Народ стандартный: человек тридцать, кто-то с сигаретой, кто-то наматывает круги вдоль периметра, два каких-то ирландца лениво кидают футбольный мяч друг другу. Хэнк отвёл меня в дальний угол — тот, что подальше от дежурной будки и поближе к глухой стене. Снял свою форменную рубашку, аккуратно сложил, положил на бетонный парапет. Я сделал то же самое. Зимний воздух сразу взялся за рёбра, мурашками прошёлся вдоль позвоночника. Хорошо. Тонизирует.

— Кит, — сказал Хэнк, разминая запястья, делая приседания и махи — ты готов к спаррингу. Сегодня попробуем. Правила простые. В голову — не бьём. Контакт лёгкий, рёбра не ломаем. Касание — это уже балл. Кричишь «кийя» на каждый удар. Не для понта — для дыхания. Без выдоха со звуком пресс не каменеет, поймаешь чужой кулак в живот без подготовки — потом неделю кофе не пьёшь.

— Понял. Еще же на испуг берем криком?

— Не без этого. Есть парни, которые от громких звуков впадают в ступор. Тут ты ему двоечку в голову и закинешь.

Мы встали друг напротив друга, метрах в двух. Хэнк поставил санчин — носки внутрь, бёдра подобраны, кулаки у бёдер. Я поставил то же. Двое ирландцев перестали кидать мяч. К нам, не спеша, начали стягиваться. Трасти Сэл, у будки дежурного, сделал вид, что не смотрит, и пододвинулся на полшага ближе. Из соседних групп подошли мужики — четверо итальянцев от Джанко, поляк Гольдман с папироской, какой-то незнакомый рыжий парень из шестой камеры. Образовалось плотное полукольцо. Кто-то достал сигарету и закурил, словно у нас тут перерыв в боксёрском зале.

— Начинай, — сказал Хэнк — Хадзимэ!

Я двинулся первым — короткий шаг вперёд, прямой кулак в район солнечного сплетения, выдох с резким коротким «ки!»-звуком, не очень-то правильный, но Хэнк говорил, что лучше так, чем молча. Хэнк блок поставил небрежно, тыльной стороной предплечья сверху вниз, и у меня сразу мгновенно онемело запястье — словно меня ударили коротким железным прутом. Я едва не вскрикнул. У него предплечье, оказывается, было набитое как кость. Я отдёрнул руку, потёр запястье.

— Это блок «гедан-барай», — спокойно прокомментировал Хэнк, не выходя из стойки. — В Годзю им режут атаку насквозь. Если ты выставишь голую руку — у тебя через две недели тренировок будет лиловая полоса от плеча до кисти. Двигайся дальше.

Двинулся. Попробую серию. Ударил прямым ногой маэ, тут же рубанул ребром ладони по ключице. Хэнк сместился на сантиметр, мой пинок прошёл мимо его рёбер, новый блок рукой и в тот же момент его собственный кулак — короткий, почти без замаха, на одном движении бедра — толкнул меня в солнечное сплетение.

— Кийя!

Не ударил. Толкнул. Но даже от этого «толчка» у меня моментально перехватило дыхание, и я отшатнулся на полшага.

— На выдохе! — гавкнул Хэнк, припомнив. — Я тебе говорил!

Зрители у нас за спинами загудели. Один из ирландцев крикнул:

— Двадцать баксов на Хэнка, кто против?

— Тридцать на Кита, он потяжелее будет, — отозвался Гольдман с папироской в зубах.

— Ну из ря, — буркнул кто-то третий. — Ставить против Олсена — что против ветра ссать.

Я снова пошёл вперёд — выученный за неделю удар стопой, лоу-кик, в район Хэнкова бедра. Тот лишь поднял свою ногу, и тут же ответный маваси-гери левой. Лёгкое касание — но все-равно больно. Я едва устоял на ногах.

— Кий-я! — заорал Хэнк с таким азартом, что у меня в ушах зазвенело.

Толпа взвыла.

Мы кружили друг вокруг друга минут десять. Хэнк меньше меня — на полголовы, в плечах уже, в торсе плотнее, но компактнее. А еще быстрее меня раза в два. Я только начинал удар, он уже знал, куда я двинусь, и уже стоял там, куда мне нужно было попасть. Его ребро ладони — твёрдое, как деревяшка, — три раза за эти десять минут чиркало мне по предплечью на блоках, и каждый раз я зажимал зубы и думал: «Господи, он же сейчас правда едва прикасается. Если ударит всерьёз — кость пополам».

И, конечно, он меня щадил.

Это было видно по сотне мелочей. По тому, как он сдерживал удары, замедлялся…

Я под конец таки попал. Один раз. По нерву на локте. Боль неимоверная! Рука сразу онемела, повисла плетью.

Олсен это увидел, крикнул — Тейши. Для зрителей пояснил по-английски — Стоп!

Народ разочарованно загудели. Сидельцы хотели кровавого мордобоя, а его не случилось.

Хэнк развернулся к к зрителям: — Ничья, ставки не сработали. Следующий концерт по средам, четвергам и субботам. Билет — пачка «Лаки». Сезонный абонемент — три блока.

Толпа гоготнула, начала расходиться. Трасти Сэл подошёл, протянул мне свою флягу с холодной водой:

— Молодец, мистер Миллер. Долго продержался!

Я отхлебнул воды и понял, что у меня болит всё. Запястья — от его «гедан-барая». Бедро — там, где он меня едва коснулся стопой. Ну и локоть. Тот просто пылал, как от удара электричеством. Никакая это не ничья, но реванша точно просить не буду!

Подготовку к Новому году в нашем блоке организовал Сэл — обошёл все камеры с записной книжкой и собрал заказы. Я выбрал для нас с Хэнком китайскую утку из «Чен Ли» с рисом, бутылку калифорнийского красного и обязательную пачку домашнего анисового печенья «бискоттини». Олсен добавил в заказ стейк, картошку, чизкейк и маленькую бутылку виски Джонни Уокер.

В коридоре через прачечную пронесли еловую ветку, прибили над общей раковиной, украсили обрывками красных кружков от пачек «Лаки». Из общей дормитории — тридцать человек, ирландцы, скандинавы, поляк Гольдман, трое фермеров — скинулись по три пачки сигарет в общий фонд и через трасти Чучо договорились с кухней об индейке вместо фасоли. Шериф закрыл глаза. Хендрикс сдвинул отбой на час и оставил в коридоре включённое радио до полпервого.

К пяти часам пошёл вал передач — мамы, жёны, сестры, невесты. Пироги в полотенцах, тушёное в банках, бутылки кока-колы, гранаты, апельсины, рисовый пудинг под марлей. Мне тоже передали аж три корзины. Одна от Монро, вторая от Китти и третья от заек и сотрудников издательства. Чего там только не было! Икра, швейцарский молочный шоколад в треугольных дольках, в красно-золотой обёртке, паштета из гусиной печени, молотое кофе от «Medaglia d’Oro» — самого лучшего бренда на рынке. Я даже пожалел, что сделал трасти заказ! Столько всего было в корзинах…

Практика отдавать «на общее» вполне себе присутствовала в американской тюрьме. Каждый что-то да отщипывал «на совместный стол». Запахов в коридоре стало столько, что трое моих соседей высунули носы и долго спорили, что чем пахнет.

В десять сели ужинать. Хэнк постелил на стол чистое полотенце вместо скатерти, я расставил тарелки, разложил утку, налил вино в две жестяные кружки. К одиннадцати Хендрикс отпёр все двери, в коридоре врубили большое радио, оркестр Бенни Гудмана пошёл свингом, кто-то затянул «Auld Lang Syne», подхватили на пяти языках одновременно. Все переместились за общий стол, Сэл прошёл по коридору с бутылкой граппы капо, плеснул каждому по глотку. Запахло табаком.

Без четверти двенадцать в коридор вышел сам Джанко — в шёлковом тёмно-бордовом халате, с золотой цепью на голой груди поверх халата, в тапочках, с сигарой и стаканом граппы. Поднял стакан, обвёл коридор тяжёлым взглядом и сказал негромко: «Ragazzi. За тех, кто здесь, — за то, чтобы скорее отсюда. За тех, кто на воле, — за то, чтобы помнили нас. И за то, чтобы у каждого из нас в этом новом году мать была жива. Salute.» Коридор отозвался хором. Я отдельно поднял кружку в его сторону — он мне коротко кивнул.

И пошёл отсчёт. Десять, девять, восемь. Пять языков пели вразнобой. По радио ревела Таймс-сквер за две тысячи миль отсюда. Хэнк рядом улыбался с пустой кружкой. Из женского блока через вентиляцию слышалась подхваченная женская перекличка. Один. Happy New Year. Коридор взорвался криками. Хендрикс впервые при мне улыбнулся по-настоящему. А я лежал потом в час ночи на нижней койке, смотрел в потолок над голой Мэрилин на стене, слушал, как ровно дышит Хэнк сверху, и думал, что это, наверное, самый странный Новый год в моей долгой жизни — и, как ни странно, мне сейчас было хорошо. 

Гвидо пришёл четвёртого января, во вторник, к двум часам дня. Сэл просунул голову в камеру и сообщил, не вынимая зубочистки изо рта:

— Мистер Миллер. К вам пришли.

У меня внутри началось лёгкое нервное покалывание. У Гвидо явно были новости. Хорошие или плохие — другой вопрос; но новости.

В комнате для свиданий он сидел уже за моим столиком, расслабленный, в тёмно-сером костюме-тройке с тонкой жилеткой, в белой накрахмаленной рубашке без галстука, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Волосы зачёсаны назад. На безымянном пальце правой руки — массивное золотое кольцо с тёмным камнем, которого я раньше у него не видел. Перед ним на столе — пачка «Честерфилда», стеклянная пепельница, и пухлый кожаный блокнот в чёрной обложке. На лице — тёплая улыбка.

— Босс. — Он поднялся, едва меня ввели. — С Новым годом. Выглядите хорошо. Постройнели даже.

— Тренируюсь

— В футбол?

— Нет, японское каратэ.

— Что-то слышал…

— В семье знают о тюряге, босс. С их стороны — полная уважуха.

Full respect от итальянской мафии меня порадовал. С такими людьми ссориться не стоит.

— Спасибо, Гвидо, — серьёзно сказал я. — Но я бы предпочёл, чтобы эта «командировка» закончилась как можно скорее.

— Это понятно. Это для всех понятно. Я просто говорю как есть.

Он закурил «Честерфилду», медленно, с удовольствием. Я смотрел на дым, на жёлтый огонёк зажигалки, на чёрный блокнот под его ладонью, и понимал — он сейчас будет говорить о чём угодно, кроме главного. Это у него такая манера. Сначала надо подвести…

— По офису всё хорошо, — стал он рассказывать. — Долли простыла, два дня сидела дома, сейчас вышла, голос ещё хриплый. Берни закончил сборку февральского номера, обложка получилась — просто чума! Ларри сильно изменился. Стрижка, новая одежда. Я даже не сразу узнал, когда он приехал в офис. Что вы ему сказали, босс? — Он улыбнулся. — Парень за неделю стал на десять лет старше с виду. И на десять лет увереннее.

— Я ему сказал то, что любой нормальный отец говорит сыну в семнадцать лет. А ему отец в семнадцать лет, видимо, ничего не сказал.

— Бывает. У многих не сказал.

Он положил пачку «Честерфилда» на стол. Аккуратно открыл свой блокнот. Достал из внутреннего кармана пиджака маленький карандашик. И, продолжая болтать о всякой ерунде — про погоду в Лос-Анджелесе, про то, как в субботу зайки катались все вместе в Малибу, про то, какие пробки на Уилшире во вторник утром, — медленно, спокойно, написал на чистой странице блокнота цифры.

Развернул блокнот ко мне.

Я посмотрел.

И у меня отъехала челюсть.

На странице было аккуратно выведено: «300 — 400 К. Самые дорогие — бриллианты на жен. кольцах».

Триста тысяч долларов?!!

Я моргнул. Гвидо, не выходя из своего рассуждения о пробках, поставил рядом значок плюс-минус и приписал: «оценка предв.». Под этим — ещё одну строчку: «нужен осмотр ювелира семьи, готов прилететь в любой момент».

И сразу же — пока я переваривал — вырвал листок, поднёс к огоньку зажигалки, держал, пока бумага не свернулась в чёрный жгут, бросил в пепельницу. Над пепельницей пошёл тонкий синий дым, и тут же смешался с дымом его сигареты.

Триста-четыреста тысяч долларов.

Я в голове, как привыкло у меня всё пересчитывать, перевёл это в эквиваленты. Это же куча денег! Их придется куда-то распихивать, вкладывать…

Я постарался удержать лицо. Получилось, кажется, не очень убедительно — Гвидо следил за мной очень внимательно, и от его глаз ничего не скрылось. Он мягко кивнул сам себе.

— Передай людям, Гвидо, на этой неделе, я очень надеюсь, всё должно решиться. У Аарона всё на мази. Апелляция готова, ждут только заседания суда. Если решение будет в нашу пользу — а оно, по всем раскладам, должно быть в нашу пользу — я отсюда выйду в ближайшие дни. Тогда и обсудим всё спокойно.

— Хорошо, босс, — сказал он, вставая. — Я все передам

Он махнул охраннику, тот отпер дверь для посетителей. Меня тоже повели обратно в камеру. Но не довели.

— Миллер, разворачивай — уже в коридоре я увидел шагающего навстречу Хэндрикса

— Куда?

— Обратно в комнату свиданий. К тебе ещё пришли.

Я остановился.

— И кто?

Хендрикс посмотрел на меня сверху вниз каким-то новым, почти сочувствующим взглядом. У него этот взгляд бывал редко. Видимо, я тоже сделал такое лицо, которое требовало этого взгляда.

— Мать твоя.

И добавил совсем уж тихо:

— Двух свиданий в день не положено. Но это же мать. Не заставляй ее ждать.

Что я чувствовал, возвращаясь обратно? Первое — банальный страх. Никто не знает настоящего Кита Миллера лучше, чем мать. Это двадцать лет ежедневных наблюдений. Каждая интонация. Каждый поворот головы. Каждая привычка теребить мочку уха в задумчивости. Я её «сын» только пятый месяц. Второе — любопытство. Мне приоткроют щелочку, заглянуть в настоящий мир семьи Миллеров. Наконец, азарт. А смогу ли я сыграть Кристофера так, что даже мать не насторожится?

Поэтому когда трасти Сэл открыл мне дверь обратно в комнату свиданий, и я переступил порог, и через фанерную перегородку с другой стороны посмотрела на меня маленькая, седая, в чёрном пальто и тёмной шляпке женщина — я улыбнулся ровно той улыбкой, которой положено улыбаться сыну при виде матери, и сказал ровным голосом:

— Мама!

Я ожидал всего. Разглядываний, настороженности, ожидал всего, но не того того, что произошло.

Она меня даже толком не разглядела.

Я понял это в первые же секунды. Глаза у неё были — как у голубя на проезжей части. Бегали. Не в стороны — а как-то по диагонали, вверх-вниз, мимо меня, через меня, на стену за мной, на охранника, на руки свои, на мои руки, опять на стену. Сесть она сначала забыла; стояла, держась за край стола обеими ладонями, и эти ладони у неё ходили мелкой, частой дрожью, как у людей с поздним тремором или у тех, кого две недели подряд держат на сильных успокоительных. Лицо — серое, в мелких морщинах, припорошенное какой-то дешёвой пудрой, под глазами тёмные мешки, под левым глазом — синячок, не свежий, а застаревший, желтоватый.

— Сынок. Сыно-о-о-чек. Господи, как же я долго ехала. Два дня, во втором классе. С пересадкой в Марикопе. И это, Кит, Содом, ты бы видел этот город. Суета сует.

Она говорила быстро, на одном дыхании, без знаков препинания, проглатывая концы слов, и от этой её манеры у меня сразу же отлегло. Она не вглядывалась в моё лицо. Она вообще не смотрела ни на что одно дольше двух секунд. Она была — внутри себя, в этой своей пытке поездом, в Содоме, в собственной голове.

Меня — конкретного меня — она не видела. Она видела «своего сына в тюрьме», абстрактную, библейскую, страшную картинку, на которую можно было лить всё, что у неё накопилось.

Я сел, посмотрел по сторонам. Новая порция зэков на свиданиях справа и слева, есть знакомые лица.

— Мама, сядь, пожалуйста. У тебя руки трясутся. Сядь.

Она машинально опустилась на стул. Шляпку не сняла.

— Почему ты не звонил? — она вдруг повернула ко мне голову. — Почему ты не писал? Полгода ни строчки, ни звонка, ни телеграммы. Все эти твои обиды — пустое всё, Кит, это всё мирская суета, всё это шелуха, ты — наш сын, мы тебя любим, мы простили, простили давно, нечего там было прощать вообще, надо просто было позвонить, написать одну строчку, мы же твои родители, Кит!

— Мама. Я был неправ.

Я сказал это потому, что — что мне ещё было говорить.

— Я приехала одна, — сказала она вдруг тихо и спокойно, как будто другой человек. — У нас денег нет. Билет — на последнее, что было купила. Твой отец остался дома вместе с братом. Мы живём над гаражом у родственников отца, я тебе писала про это, ты не отвечал. Над гаражом. Две комнаты. Отец почти не разговаривает с октября, много пьет. Работу не ищет, что делать я даже ума не приложу. Хочу к пастору его сводить.

— Как там Билли? — я без труда вспомнил имя брата из писем

— Учится в школе, работает разносчиком газет. Совсем от рук отбился, иногда даже не ночует дома

Я молчал. А что говорить? Слова поддержки?

— Банкротство было ужасным, Кит. Ужасным. Коллекторы — это псы, они вцепились в нас и не отпускали. Они звонили ночью. Они печатали наши фамилии в газете в разделе «к взысканию». Сейчас, после переезда, поутихло — Эмми и Чарли нам сильно помогли. У них там в городе есть Первая баптистская община, я там за последние три месяца такой свет нашла, Кит, такой свет… Но все это, Кит, это… Ужасно. Остаться под конец жизни без кола и двора.

Голос у неё снова начал набирать ту истеричную, тараторящую скорость, какая была в начале. Я понял, что у неё — что-то с нервами. Или головой. И что-то серьёзное. Может быть, ранняя стадия чего-то органического — я не доктор, но кажется, что она не очень здорова.

Мне стало ее жаль.

— Ты где в LA остановилась?

— Мотель Три звезды. А что?

— К тебе заедет мой доверенный человек. Передаст денег.

— Откуда у тебя могут быть деньги⁈

— У меня дела пошли. Серьёзно. Я об этом и хотел вам написать после Нового года. Когда был бы точно уверен во всем.

И тут она резко выпрямилась.

И с её лица в одну секунду слетело всё — усталость, дорога, трясущиеся губы.

— Кит. — Голос стал низкий, ровный, без тремора. — Какие деньги ты собираешься передавать? Заработанные на порнографии?

Я промолчал. Вот это поворот…

— Грязные деньги, Кит, заработанными на голых женщинах? На блуде? На разврате? «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царствия Божия не наследуют». Первое послание к Коринфянам, глава шесть, стих девять-десятый. Это я тебе сейчас Слово Божие читаю наизусть, Кит. Это не я тебе говорю. Это Господь тебе говорит через меня.

За соседним столиком — там сидела какая-то жена сидельца — медленно повернула голову в нашу сторону. Через два столика какая-то мать с подростком тоже повернулась. Охранник у двери приподнял бровь.

— Мама, не здесь. И не сейчас. Пожалуйста!

— Здесь и сейчас, Кит. Здесь и сейчас. Потому что у нас другого случая может уже не быть. Мы тебя растили богобоязненным мальчиком. Ты пел в церковном хоре до пятнадцати лет. Ты знал наизусть всё Послание к Римлянам. У тебя на ночном столике лежал Новый Завет в красной обложке, который тебе бабушка Эмма подарила на конфирмацию. Что с тобой случилось, Кит? Что случилось с тобой? Кто тебя там, в этом Содоме, сбил? Кто тебя совратил? Ты мне скажи.

— Мама…

— «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» Евангелие от Марка, восемь, тридцать шесть.

— Хватит!

— А я хочу, чтобы ты послушал. Кит, я хочу, чтобы ты послушал. Я ехала два дня. Я не для того ехала, чтобы я тут молчать.

И тут она наклонилась к перегородке, и заговорила тоном уже совсем другим — деловым, торопливым, заговорщицким:

— Кит. Послушай меня. Я знаю, что нужно сделать.

— Что же? Дай догадаюсь? Покаяться?

— Почти. Я связалась с одним человеком. Порядочным и богобоязненным.

— И с кем же ты связалась?

— С твоим обвинителем. В Далласе. С мистером Бриско. Я нашла его телефон в справочнике, позвонила ему в среду. Очень любезный мужчина. Очень любезный. Он со мной разговаривал двадцать минут. Сказал, что если ты признаешь свою вину, напишешь чистосердечное признание, раскаешься, расскажешь о своих подельниках и дашь показания на них, — то судья пойдёт навстречу. Условный срок — он называется пробэйшен. Может быть, даже вообще без срока. Просто штраф. И всё. И всё, Кит. Ты выйдешь из тюрьмы в тот же день!

У меня перед глазами полыхнуло.

От ярости, от осознания, что мать меня чуть не сдала техасскому правосудию.

— Мама, ты понимаешь, что он тебя использовал?

— Что?

— Он. Тебя. Использовал. Прокурор штата в Далласе. Уже две недели пытается меня посадить. Я думаю, он уже понял, что мой адвокат его в калифорнийском суде разделывает его на части. И тут ему такой подарок! Ты сейчас, мама, его эмиссар!

Она смотрела на меня. И впервые за весь разговор её глаза остановились на мне. Надолго.

И я увидел, что — нет, не видит и не понимает. Не хочет понимать. Слишком далеко от её мира эта мысль. У неё в мире прокурор — это представитель закона, представитель закона — это от Бога, «нет власти не от Бога, всякая же существующая власть от Бога установлена».

— Кит, — сказала она тихо, — он же тебе хочет помочь.

— Он хочет мою голову, мама.

— Он сказал, что нужно покаяние.

Ага, и подписать чистуху.

— Господь — он защитит! Если ты раскаешься — Господь тебя защитит! «Признавайтесь друг пред другом в проступках и молитесь друг за друга, чтобы исцелиться», Иаков пять, шестнадцать!

— Мама, не цитируй мне сейчас Иакова, я тебя умоляю!

— Я буду цитировать! Я для того тебя и растила, чтобы ты это знал! Чтобы Слово Божие тебе было опорой, а не порнография!

Она уже почти кричала. За соседними столиками все нас внимательно слушали. Вот же дерьмо!

И тут я тоже сорвался.

— Мама. Послушай. Один раз. Послушай меня. У меня есть адвокат. Лучший адвокат в Лос-Анджелесе. У меня есть стратегия защиты, расписанная на четыре недели вперёд. У меня есть гражданское встречное дело в Далласе. У меня есть апелляция. Меня поддерживают голливудские актеры и режиссеры! Я ничего не подпишу! И не лезь, мама, в мою жизнь. И в судебные дела — тем более.

Я встал. У меня тряслись руки — впервые за всё время.

— Кит! Покайся!

— Поезжай домой, — я встал, пошел к двери.

Она смотрела на меня, прижав руки ко рту. Я повернулся к охраннику.

— Свидание окончено.

По дороге в камеру, я попросил трасти завернуть к таксофонам. Набрал Китти. Та была мне очень рада, сразу вывалила кучу офисных новостей, но ничего важного. Понимала, откуда звоню.

— Китти, в город приехала моя мать, миссис Миллер. Она остановилась в мотеле Три звезды. Возьми Гвидо и скатайся туда. Вручи ей чек на 7 тысяч долларов.

— Так много⁈

— У семьи плохо идут дела. Отец обанкротился.

— Ничего себе…

Я рассчитывал, что семи тысяч вполне хватит семье на приличный дом в Аризоне. А имея свое жилье — отец займется его обустройством, если не бросит пить, то хотя бы войдет в рамки. Что если мать не возьмет чек? Тогда это будет ее жизненный выбор, я умываю руки.

— На конверте сделай надпись.

— Какую?

— От Кристофера на дом.

Вот и посмотрим, возьмет ли «грязные деньги». Даже стало любопытно.

Потом я задумался, надо ли подключать Китти к выплатам за отсрочку с призывом. Уже январь, Пит ждет денег. Но поразмыслив, решил не вовлекать директора к подобным махинациям, мало ли чем все может закончиться… Пит подождет, пока я выйду из тюряги.

— Ладно, все сделаю. Как ты там?

Поболтав в Китти, я вернулся в камеру. И начал наворачивать круги и загоняться. Сразу столько новостей, причем, разных на меня обрушилось в этот день. Хэнк спал, похрапывая. Вот у кого совесть кристально чиста и нет проблем в жизни…

Даже если брать по нижней планке, триста штук — это натуральное состояние. На которое в эти годы в Лос-Анджелесе можно купить целый квартал в Беверли-Хиллз, или маленькую киностудию средней руки.

У меня в груди тихо застучало.

Я походил ещё минуту по камере. Хэнк наверху перевернулся на другой бок, причмокнул, продолжил похрапывать. У человека скоро суд по тяжким телесным, а он спит после обеда сном младенца.

Энергию надо было куда-то деть. Сначала я поотжимался до изнеможения. Не помогло. Сел за стол, снял чехол с «Ундервуда» — Джанко сдержал слово, машинку привезли на следующее же утро, действительно «Ундервуд», действительно подержанный, действительно с двумя запасными лентами и пачкой бумаги. Сейчас на валике была вставлена недоконченная страница «Терминатора», над которой я работал последние три вечера. Шло туго, начало и финал я еще помнил, но сцены в середине фильма уже не так отчетливо отпечатались в моем сознании. Да и были серьезные сомнение. Во-первых, получится ли сделать реквизит с роботами в студийных мастерских. Во-вторых, зайдет ли публике. Сейчас про компьютеры, а уже тем более про их опасность мало кто слышал. Тема совсем не актуальная, угроза Скайнета вряд ли проймет зрителя…

«Терминатор» я отложил. Вставил новую страницу. И, постучав пальцами по краю стола секунд десять, начал.

Заголовок: «Призрак».

Молодой банкир в Нью-Йорке, на пике карьеры, влюблён в очаровательную художницу-керамистку, живут вместе в лофте в Сохо. Дать, пару любовных и окололюбовных сцен — совместная лепка и проч. Однажды вечером возвращаются домой после концерта, на тёмной улице на них нападает грабитель, банкира застреливают в упор, художница в шоке. И вот — герой не уходит. Он остаётся между мирами — не призрак в простыне, а полноценное привидение, которое видит и слышит всё, но никто не видит и не слышит его. Постепенно выясняется: его убийство — не случайное ограбление, а заказ. Заказал его собственный лучший друг и партнёр по банку, который проворачивает грязную схему отмывания денег и которому герой случайно начал мешать, узнав о ней. И этот же друг теперь подкатывает к художнице — утешает, ухаживает, готовится жениться. Герою нужно её предупредить и спасти, но он бесплотен. Даем сцены в метро, прыжки между вагонами, застрявшие на земле призраки и проч. необычные повороты сюжета.

Он вот он находит единственного человека, который его слышит — чёрнокожую медиума-шарлатанку из Гарлема, которая всю жизнь дурила доверчивых клиенток. Она к своему ужасу, обнаруживает, что у неё дар по-настоящему. И через неё, через медиума, герой пытается достучаться до своей любимой. А по дороге — есть та знаменитая сцена, ради которой полстраны пойдёт в кинотеатры: вечером, у гончарного круга, художница лепит из мокрой глины, и герой-привидение садится сзади, обнимает её за плечи, кладёт свои бесплотные руки поверх её рук, и они лепят вместе. Длинная, тягучая, эротическая сцена без единого прямого касания. Под музыку. Главная роль — тоже для Мэрилин. Просто никого другого на роль красивой, нежной, чуть наивной художницы-блондинки с Манхэттена я в эти годы не вижу. На главного героя — Грегори Пек или, может быть, Уильям Холден, посмотрим. На медиума — Этель Уотерс, она в самом соку, недавно номинировалась на «Оскар», возьмёт с удовольствием. Будет ничем не хуже Вупи Голберг.

Я застучал по «Ундервуду». Машинка гремела на всю камеру, валик подпрыгивал, рычажки сцеплялись, лента шуршала.

Хэнк наверху перевернулся на спину. Заговорил во сне что-то по-английски про «увольнительную» и «два пива, пожалуйста». Я покосился — нет, не проснулся. Продолжает храпеть. Железный мужик, изумительный сокамерник. Я начинаю всерьёз думать, что когда я отсюда выйду, я его отмажу с тяжкими телесными, возьму в личную охрану. Не за каратэ — каратэ это побочный бонус. А за вот эту его способность спать сном младенца под грохот пишущей машинки в полуметре от уха. Такой человек, на которого можно ничего не оглядываться. Это в моём положении — на вес золота.

Или на вес тёмного перстня с большим камнем, скажем так.

Я застучал быстрее.

Хендрикс пришёл в семь утра — раньше обычной побудки, ещё до счёта по головам.

— Миллер, собирайся с вещами. У тебя сегодня суд по апелляции — охранник подмигнул мне — Если решение в твою пользу — выйдешь свободным человеком прямо из зала. Если против — там же тебя заберут техасские маршалы. В любом случае сюда ты не вернёшься.

Началась предотъездная суета. Раздать ненужные вещи, вернуть книжки в тюремную библиотеку.

С Олсоном обнялись по-мужски; я сказал ему ровно одно: «Хэнк. Ты мне пришёлся мне по душе. Жди хороших вестей, не дёргайся» Он посмотрел на меня тем своим спокойным взглядом, опустил глаза и буркнул что-то про «спасибо, Кит», явно смущённый. У Джанко в его камере я пробыл ровно три минуты — накатил шот виски, поблагодарил за гостеприимство, пообещал не забывать и прислать еще журналов, когда выйдут следующие номера. Капо в свою очередь пообещал, что он тоже меня не забудет.

К восьми я уже стоял внизу, у служебного подъезда Hall of Justice, в синей робе с номером, в наручниках, со «свертком» под мышкой. Меня и ещё одного парня — крупного, неопрятного, со свежим багровым кровоподтёком под левым глазом — посадили в задний отсек тёмно-зелёного «фургона округа», шерифский «Студебеккер» с зарешёченным окошком. Внутри пахло прокисшей блевотиной и бензином.

Но были и плюсы.

На приборной панели у водителя играло радио. Громко — у них тут так принято, не для нас, для себя; нам перепадало с переднего сиденья через перегородку из стальной сетки.

Бодрый ведущий зачитывал утренний выпуск радио «KFI».

Главным сюжетом шла вчерашняя инаугурация генерала Эйзенхауэра, тридцать четвёртого президента Соединённых Штатов. Длинные перечисления — присягу принял на капитолийских ступенях, такой-то холод стоял в Вашингтоне, такой-то парад прошёл по Пенсильвания-авеню, госсекретарь Даллес, министр обороны Уилсон из «Дженерал Моторс», вице-президент Никсон от Калифорнии (последнее ведущий упомнянул с местной калифорнийской гордостью). Тринадцатое января пятьдесят третьего года. Ровно три недели, как я в окружной. Ровно три недели — и за это время сменилась эпоха в Белом доме, демократы съехали, республиканцы заехали, война в Корее идёт к перемирию, Айк со своим ястребиным взглядом и фермерским «just folks» — приветливый, спокойный, надёжный, понятный американцам.

Сосед мой тем временем заёрзал.

— Слышь, — сказал он мне. — Ты чё, тоже на суд?

— На суд.

— А за что?

— За журнал.

— Это как?

— Под цензуру попал.

Я решил перевести разговор во избежание, спросил:

— А ты сам? За что присел?

Парень шумно сморкнулся на пол, стал рассказывать.

История у него была примитивная до невозможности. Звали его Эрл, работал он на разгрузке у складов в Сан-Педро. Зарабатывал нормально, не жалуется. Месяц назад в баре «У Микки» в Лонг-Бич случилась небольшая, как он выразился, «накладочка». Один негр зашёл, заказал виски, сел у стойки. Эрл подошёл и сказал негру, что бар не для черномазых. Чернокожий подковано ответил что-то про Верховный суд и про четырнадцатую поправку. Эрл, по его собственным словам, сначала «вежливо объяснил». Потом «менее вежливо объяснил». Потом «вышли поговорить». Поговорили. Эрла оттащили от тела минут через пятнадцать. Негр в итоге умер в больнице на третий день, не приходя в сознание. Эрла взяли по непредумышленному с отягчающими. Да, он собственно и не скрывался — после драки вернулся обратно в бар наливаться виски.

Эрл рассказывал это с тем особым ровным негодованием, которое можно было бы даже признать искренним.

— Ну вот объясни мне, — обратился он ко мне с туповатым недоумением, — за что меня судить-то? За эту обезьяну? Раньше у нас в Алабаме такого судом Линча просто на дерево бы за ноги и снизу костерчик. Или связать, шину надеть и поджечь. И правильно делали, и порядок был. А сейчас — суд по непредумышленному, грозит до десяти, прокурор скотина, даже не торгуется. Где справедливость, скажи?

Я отвернулся к решётке. Мне совсем не хотелось с ним разговаривать. От него пахло луком и старым потом, у него под щетиной висели слюни, и я физически чувствовал, как у меня внутри нарастает тошнота.

— Не знаю, Эрл, — сказал я ровно. — Я в этом, видишь ли, плохо разбираюсь.

— Эх. И ты туда же. Все молодые сейчас такие. С университетом, с понятиями, со «справедливостью». А поживите, ребята, поживите, рядом с гетто, где эти упыри каждый день идут на гоп-стоп…

Он откинулся на стенку фургона, демонстративно обиделся, замолчал. Я с облегчением вернулся к радио.

А там как раз шёл переход от внутренних новостей к мировым.

— А теперь — международные новости. В Советском Союзе разворачивается громкое политическое дело, — бодро объявил ведущий. — Согласно сообщению московских газет, советские органы государственной безопасности арестовали группу видных кремлёвских врачей по обвинению в подготовке убийств партийных и государственных деятелей, а также в шпионаже в пользу иностранных разведок. Среди арестованных — личные врачи советского лидера Иосифа Сталина и других членов Политбюро. По неподтверждённым сведениям, поступающим из источников в Восточной Европе, в Москве разворачивается широкая общественная кампания, имеющая отчётливо антисемитский характер. По слухам, готовится массовая высылка лиц еврейского происхождения в восточные районы Советского Союза — в Сибирь и Среднюю Азию. О подоплёке этой истории мы попросили рассказать по телефону нашего эксперта, профессора кафедры советологии Стэнфордского университета доктора Александра Локхарта. Профессор, вы слышите меня?

— Слышу, Боб, — откликнулся в эфире надтреснутый интеллигентский голос со старосветским британским произношением.

— Что происходит, профессор? Это нападение на евреев — это новая массовая чистка по образцу тридцать седьмого года?

— Боб, картина, на мой взгляд, сложнее простой антисемитской вспышки. То, что мы видим сейчас в Москве, — это, прежде всего, отражение острой подковёрной борьбы группировок внутри окружения стареющего Сталина. Ему уже, я напомню нашим слушателям, семьдесят три года. Здоровье его, по разрозненным донесениям, ухудшается. Его ближайшее окружение — Берия, Маленков, Хрущёв, Молотов, Микоян, Каганович — разбито на конкурирующие фракции, каждая из которых хочет захватить власть. «Дело врачей» — это, думаю, инструмент в их борьбе. Возможный сценарий — попытка дискредитировать определённых членов Политбюро через их связь с арестованными медиками. Главная мишень здесь, скорее всего, не евреи как таковые, а влиятельная группировка в МГБ, ассоциируемая с фигурой Берии.

— А насколько реальна угроза массовой высылки?

— Угроза реальна. У Сталина есть прецеденты — депортации крымских татар, чеченцев, ингушей, поволжских немцев в годы войны. Технически система готова. Морально советский еврейский интеллигентский класс — а это, не забудем, значительная часть советской культурной и научной элиты — сейчас в состоянии массового страха. Но я бы не торопился. Происходящее сейчас в Москве — это, на мой взгляд, последняя крупная попытка Сталина перестроить под себя расклад сил. Если она удастся, мы увидим новые «московские процессы» масштаба тридцать седьмого. Если не удастся — а вероятность этого, при его здоровье, нельзя списывать, — она может рухнуть в одночасье вместе с её главным двигателем.

— Спасибо. С нами был профессор Локхарт, Стэнфордский университет.

Я закрыл глаза.

Не удастся, профессор. Не удастся. В ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта — Сталин на даче в Кунцеве, инсульт, охрана с врачами тянет до полудня. Он лежит без сознания, никто не решается войти. Пятое марта вечер — уже труп. Через несколько недель «дело врачей» прекратят по личному распоряжению Берии. А ещё через три месяца Лаврентия самого не станет — его арестуют свои же и почти сразу расстреляют. «Берия, Берия, вышел из доверия. А товарищ Маленков — надавал ему пинков».

А потом в шестьдесят первом году Хрущёв вынесет тело Сталина из Мавзолея на Красной площади.

Сорок семь дней. Сорок семь дней оставалось жить Сталину.

Фургон притормозил, повернул и мы заехали во внутренний двор суда.

Комната ожидания для подсудимых в подвале Hall of Justice не изменилась — узкая, без окон, с зелёными стенами и привинченной к полу длинной скамьёй и таким же длинным столом. Меня посадили туда одного, Эрла увели в соседнюю — у него было своё слушание, в другом зале. Через двадцать минут открылась дверь, и пристав пропустил Аарона с сумкой в руке.

С ним был ещё один человек.

Это был мужчина лет под семьдесят. Высокий — даже выше Аарона, выше меня. Широкоплечий, с тяжёлой осанкой бывшего боксёра-любителя. Седые волосы, зачёсанные назад с пробором, густые до сих пор, без проплешин. Загорелое, обветренное лицо — видно, что человек либо много ходит под парусом, либо много играет в гольф, либо и то, и другое. Глубокие складки от носа к углам рта. Тёмно-серый костюм английского пошива, тройка, на жилете — старомодная золотая цепочка от часов в правый кармашек. На мизинце — стильный перстень-печатка с тонко выгравированным щитом и мечом. Очки в тонкой оправе, которые он снял, едва вошёл, и теперь крутил в пальцах.

— Кристофер, — Аарон поспешил представить мужчину. — Знакомься. Уильям Смут, адвокат. Основатель и старший партнёр «Смут и партнеры».

Я встал. Протянул руку. Он подал свою — сухую, сильную, с короткими подстриженными ногтями и крепким, по-стариковски точным пожатием.

— Мистер Миллер. Наслышан. Очень рад наконец личной встрече.

— Мистер Смут. Взаимно. — Я улыбнулся. — Аарон, я так понимаю, Уильям наш самый дорогой сотрудник. Китти мне говорила, что мы за два месяца перевели вашей фирме по счетам уже свыше девяти тысяч долларов.

Смут на секунду остановил вращение очков, улыбнулся. Уголки его серых глаз поднялись на полтона.

— Да, мистер Миллер, у нас не дешевые ставки. Мы лучшая фирма в Нью-Йорке по рейтинг журнала Форбс.

— Кристофер, — мягко вмешался Аарон. Ему явно не понравился разговор про деньги — Во-первых, я привёз тебе костюм. Надо переодеться к суду.

И — как фокусник из шляпы — он вытащил из сумки плотный чехол, в котором находился мой тёмно-синий двубортный костюм, рубашка, бордовый галстук. Внизу сумки я увидел пару чёрных «оксфордов».

— Мистер Миллер, я отойду, чтобы вы могли переодеться — Смут двинулся к двери

— Оставайтесь, мистер Смут. — Я начал раздеваться, через голову стягивая с себя ту самую синюю робу с номером, в которой я провёл три недели. — После общего душа на тридцать человек в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес я к приватности отношусь совершенно по-другому.

Уильям коротко хмыкнул.

— А что во-вторых? — поинтересовался я у Штейна, переодеваясь.

— Сегодня вышел номер «Лос-Анджелес таймс» с письмом голливудских звезд в твою поддержку.

Аарон выложил на стол газету, развернул ее так, чтобы я мог видеть материал. Я быстро проглядел его. «Нет цензуре, первая поправка…». Ого сколько подписантов! Мерлин Монро, Билли Уайлдер, Тони Кёртис, Шелли Уинтерс, Фрэнк Капра, Мейми Ван Дорен… Десятки имен, знакомые и не очень.

— Аарон, поведай нам пока диспозицию — Смут тоже сунул нос в разворот газеты, покивал — Давай освежим основное.

Штейн, пока я надевал свежую рубашку и вспоминал, как закалывают запонки, начал рассказывать.

— Сегодня у нас не один судья, Кит — трёхсудейская коллегия. Сегодняшний состав: председательствующий — судья Эдвард Маккалистер, ему шестьдесят два, республиканец, умеренный, по моему опыту — внимательный читатель документов и не любит театральщины. Второй — судья Айра Гольдштейн, ему пятьдесят пять, демократ, либерал, в Сан-Франциско был известным защитником в трудовых спорах до того, как перейти в апелляцию. Еврей. С точки зрения дела — наш союзник.

Ну понятно… Аарон и сам из богоизбранных.

— Третий — судья Маршалл Тейлор, ему пятьдесят восемь, республиканец, консерватор, в прошлом — прокурор. Этот может быть жёстким.

— Как принимается решение?

— Простым большинством. Два против одного — победа. Три за — ещё лучше. Один против двух — мы проиграли. В случае проигрыша подаём дальше — в Верховный суд штата, потом, при необходимости, в Верховный суд США. Но это уже месяцы. До тех решений ты будешь в Техасе. Их маршалы уже приехали.

Хорошего мало.

— Понял.

— По нашим оценкам — мы выигрываем. Доктрина Hyatt v. People в нашей ситуации работает как швейцарские часы. Журнал ты в Техас лично не возил, физически в Техасе никогда не был, юридически «беглецом от правосудия» по их собственным же законам не являешься. Аргумент сильный. Гольдштейн его поддержит точно. Маккалистер — почти наверняка. Тейлор — может взбрыкнуть, но один против двух он не потянет. Вот такой расклад.

Я быстро завязал галстук на необычный манер — двойным Виндзором, чем явно впечатлил Смута.

— Мистер Миллер, я бы хотел, чтобы вы в зале сидели спокойно, не реагировали на реплики обвинения, и, главное, не вставали и не говорили ничего, кроме как когда судья прямо обратится к вам по имени. Аарон сделает остальное. Это его игра, и он её сыграет очень хорошо.

— Принято.

Я уже закалывал запонки. Костюм после трёх недель робы сидел на мне неожиданно — я как будто похудел, ткань пиджака чуть свободнее в талии, чем была в декабре. Видимо, тюремная диета плюс Хэнковы тренировки сделали своё дело.

— Аарон, — сказал я, поправляя галстук, — у меня есть отдельная просьба.

— Слушаю.

— Парень из моей камеры. Хэнк Олсен. У него суд по тяжким телесным, побил трёх человек, одному проломил череп, но пока без трупов. Хороший парень, я решил ему помочь. Первое — внесите за него залог, какой бы судья не назначил, заплатите. Второе — выделите ему адвоката из фирмы, который будет вести его дело. Третье — там надо договориться с пострадавшими, заплатить компенсацию. Семья Спадаро, гараж на бульваре Вашингтон. Все расходы — на мне.

Аарон поднял брови.

— Кристофер, я могу узнать — а зачем?

— Полезный человек, Аарон. Я вижу в нём потенциал. Учил каратэ на Окинаве, бывший военный. Его дело явно шито белыми нитками, там легко посмотреть в сторону статьи о самообороне. Жалко, если такой человек пять лет проведёт в Сан-Квентине вместо того, чтобы работать у меня в охране. Хэнк подходит как никто.

Смут с интересом меня рассматривал, опять прокручивая в пальцах очки.

— Мистер Миллер. Я выделю своего человека из калифорнийского филиала. Бернард Конолли, тридцать четыре года, бывший прокурор графства Аламида, перешёл к нам год назад, очень хорошо разбирается в делах с тяжкими телесными. Он эту вашу историю с Олсеном решит за две-три недели, не дольше. Залог — порядка пяти-семи тысяч, плюс отступные семье Спадаро, скажем, ещё пять. Двенадцать тысяч на круг, в худшем случае — пятнадцать. Это всё деньгами решается. Дело простое.

— Договорились.

Юристы переглянулись, впечатленные скоростью, с которой я распоряжался такими суммами.

— А вообще, мистер Миллер, я бы сказал, что для человека, который сегодня сам стоит на грани двух лет техасской тюрьмы, у вас удивительная щедрость в отношении сокамерника. Это редкость.

— Мистер Смут. — Я оправил пиджак, обернулся. — В тюрьме за три недели одна простая вещь становится очень ясной. Тот, кто рядом с тобой не предал, да еще тебя учил каждый день приемам каратэ — он ценнее тех, кто просто отсиживает в офисе с девяти до пяти. Я готов платить за такое.

Смут понимающе кивнул.

— Тогда идёмте, мистер Миллер. Нас ждёт Маккалистер и Ко.

***

В зал номер четыре нас провели через боковой коридор, минуя главный вход. По коридору шёл я между Аароном слева и Смутом справа — двое пожилых мужчин в безупречных тройках, у каждого по портфелю, и я между ними в своём тёмно-синем двубортном, с галстуком на двойной Виндзор. Со стороны, должно быть, выглядело как процессия совета директоров крупной торговой компании, идущая на собрание акционеров.

Пристав открыл дверь.

Я перешагнул порог и невольно остановился.

Зал был пуст.

Я ожидал увидеть прессу, фотографов, какую-нибудь публику, может быть, Полли с Китти, заек… Плюс какая никакая голливудская тусовка соберется.

Не собралась.

Скамьи для публики — пустые. Длинная дубовая скамья для прессы — тоже пустая, только в дальнем её конце сидел один пожилой стенографист, видимо, штатный, при суде.

— Аарон, — сказал я тихо, садясь за наш стол. — А где все?

— Никого не будет, — так же тихо ответил он, доставая папки. — Я попросил никого не приходить.

— Но почему?

— Маккалистер, Кит, не любит шумихи. Мы с Уильямом решили его не раздражать.

Я кивнул. У меня щёлкнуло: вот, оказывается, что значит «опытный адвокат».

Смут с другой стороны от меня раскладывал свои бумаги. Без суеты, без лишних движений, как разбирает партию старый шахматист.

Я обвёл глазами зал.

За столом обвинения сидела одна Хелен Прескотт.

В тёмно-сером костюме строгого английского кроя — пиджак под горло, без декольте, юбка-карандаш до середины икры, светло-серая блузка с длинным узким бантом у воротника. Волосы убраны в низкий пучок, без единой выбившейся пряди. В ушах — те же мелкие жемчужины, что и в декабре. Лицо — выбеленное пудрой, без помады, или с очень бледной помадой, я не разглядел. Папка перед ней раскрыта. Карандаш в руке.

За её спиной, у стены, сидели трое мужчин в тёмных костюмах. Аккуратные, подтянутые, без шляп. У одного на лацкане поблескивал тяжёлый серебряный значок-звезда.

— Маршалы, — едва слышно подсказал Смут. — Из Далласа.

Я их рассмотрел внимательно. Они меня рассмотрели в ответ. Никаких эмоций — служба.

Где-то в начале десятого дверь у дальнего возвышения отворилась, и пристав хорошо поставленным голосом провозгласил: «Всем встать! Суд идёт!»

В зал вошли трое судей в чёрных мантиях.

Я их узнал по описанию Аарона. Слева — высокий, седой, с короткой бородой клинышком, в очках на цепочке: это был судья Гольдштейн, наш либеральный союзник. По центру — невысокий, плотный, с круглой лысиной в обрамлении остатков пегих волос, с серьёзным внимательным лицом семейного врача: судья Маккалистер, председательствующий. Справа — поджарый, седой, с резкими чертами и тонкими сжатыми губами, державшийся подчёркнуто прямо: судья Тейлор, бывший прокурор. Они сели, мы тоже.

Маккалистер пробежал глазами первую страницу дела. Поднял очки на лоб. И будничным, ровным голосом, без всякой торжественности, начал слушание.

Первым выступила прокурорша. В течение примерно десяти минут она излагала позицию штата убежища: ордер штата Техас, основания задержания, отсутствие у Калифорнии оснований оспаривать ордер по существу, доводы в пользу скорейшего выполнения процедуры экстрадиции. Говорила она ровно, академично, без эмоций — словно зачитывала статью из юридического справочника. Маккалистер слушал, опираясь подбородком на ладонь. Гольдштейн что-то медленно записывал. Тейлор слушал с прямой спиной и едва заметным одобрительным кивком на каждый аргумент Прескотт. Он был на её стороне с первой минуты.

Потом встал Аарон.

И сделал ровно то, что и обещал, — сыграл партию как швейцарские часы.

Сначала он расположил коллегию к себе небольшим вступлением — пара коротких комплиментов их учёности и одна цитата из решения Гольдштейна десятилетней давности по совершенно другому делу, что Гольдштейна, естественно, незаметно растрогало. Потом перешёл к существу. Доктрина Hyatt против народа, тысяча девятьсот третий год, решение Верховного суда США: лицо, физически не присутствовавшее в запрашивающем штате в момент инкриминируемого деяния, не является «беглецом от правосудия» в смысле статьи четыре Конституции, и экстрадиции не подлежит. Журнал «Ловелас» печатается в типографии в Лос-Анджелесе. Дистрибьюция в штат Техас осуществляется по контракту с независимым дистрибьютором Хью Кэллаханом, имеющим склады в Хьюстоне и Далласе. Мистер Миллер в Техасе не был в даты, указанные в обвинении, что подтверждено заверенными у нотариуса свидетельскими показаниями сотрудников издательства. Следовательно, мистер Миллер юридически не является «беглецом», и калифорнийская сторона не имеет оснований для подписания ордера о выдаче по запросу Техаса.

Аарон говорил спокойно, без театральных пауз, без жестов, без повышения голоса. Маккалистер слушал, и я видел, как у него по лицу медленно прошло то особое выражение профессионала, который понимает: оппонент впереди по очкам, и спорить с ним по существу нельзя. Гольдштейн уже не записывал — он смотрел на Аарона и едва заметно кивал. Тейлор хмурился.

Прескотт встала ещё раз и попыталась контратаковать «доктриной конструктивного присутствия» — мол, отправляя журнал через дистрибьютора на территорию Техаса, мистер Миллер юридически «действовал» в Техасе. Аргумент звучал жидко даже мне, дилетанту в правовых тонкостях. Аарон в ответ привёл ещё три прецедента — два калифорнийских и один из Девятого окружного апелляционного, — в которых «конструктивное присутствие» через посредника-дистрибьютора прямо отвергалось как основание для экстрадиции. Прескотт это, видимо, знала заранее. Это было видно по тому, как она садилась — без раздражения, без огорчения, с холодной академической готовностью к проигрышу. Своё дело она сделала, корпоративную честь штата убежища отстояла, дальше — не её дело.

Маккалистер посмотрел на часы. Посмотрел на коллег. Сказал коротко:

— Суд удаляется на совещание. Перерыв сорок минут.

Все встали. Судьи вышли через дверь за возвышением.

Потянулись минуты ожидания. Я заскучал, решил пошутить над Хелен. Я наклонился через перила между нашими столами и громким, отчётливым шёпотом — таким, который рассчитан, чтобы его услышали все, кто хочет слушать — сказал:

— Мисс Прескотт. Как насчёт ужина сегодня вечером?

Она замерла. Не подняла головы. Карандаш в её руке остановился над раскрытой папкой.

— С меня столик у Марко на Сансет-Стрипе, устрицы Бельон с лимоном и бутылка «Кристалл» сорок шестого. На восемь вечера, а?

Она подняла на меня глаза — на полсекунды. Я успел увидеть, как у неё под напудренными щеками, ровно по линии скул, проступили два аккуратных розовых пятна — одинаковых, симметричных, размером с двадцатипятицентовик каждое.

Она опустила глаза, маршалы один за другим повернулись и строго посмотрели на меня. Стенографист в углу хихикнул.

Смут с правой стороны от меня медленно прикрыл глаза и потёр переносицу пальцами. Аарон взял меня за локоть, потянул обратно.

— Кристофер! — прошептал он — Сейчас же прекрати!

Сорок минут прошли невероятно медленно. Я их провёл, внося правки в драфты скриптов, помечая на полях для сценариста, где и что надо расписать подробнее.

Наконец дверь за возвышением открылась. «Всем встать! Суд идёт!» Мы все встали.

Судьи заняли места. Маккалистер взял в руки лист с резолюцией. Поднял очки на нос. И ровным, будничным голосом — тем же, что и в прениях, начал читать.

— По итогам рассмотрения апелляции защиты в порядке habeas corpus коллегия установила следующее. Заявитель Кристофер Эндрю Миллер физически не находился на территории штата Техас в момент инкриминируемых ему деяний и, согласно доктрине, установленной Верховным судом Соединённых Штатов в деле Hyatt против народа штата Нью-Йорк, не подпадает под определение лица, скрывающегося от правосудия. Апелляция удовлетворяется. Ордер о выдаче, ранее представленный властями штата Техас, признаётся не подлежащим исполнению на территории штата Калифорния. Заявитель освобождается из-под стражи немедленно. Решение коллегии единогласно.

Маккалистер. Гольдштейн. И Тейлор тоже!

Мы все трое вскочили на ноги, начали обниматься. Победа!

Маршалы у задней стены переглянулись, потянулись на выход. Хелен тоже.

— Спасибо, Аарон, — сказал я Штейну, повернулся к Смуту. — Уильям, с меня премия за победу.

— Наша война еще не закончена! Завтра еще одно ключевое заседание, по гражданскому иску в Далласе.

— Я помню. 

На каменных ступенях Hall of Justice меня ждали.

Длинный чёрный «Кадиллак Флитвуд» стоял прямо возле крыльца. На месте водителя сидел Гвидо в шофёрской фуражке, с которой он выглядел как Витторио Гассман в постановке «Большой ограбления». У открытой задней двери стояла Полли — в строгом тёмно-сером костюме, с жемчугами на шее и с бутылкой шампанского в левой руке. Рядом — Китти, в зелёном платье, с второй бутылкой. И за ними, плотной шеренгой, четыре зайки — но не в рабочих корсетах, а в кремовых плащах, с голубыми шейными платками, на которых был вышит наш кролик.

Я остановился на верхней ступеньке. На секунду.

И — потерял всю свою выдержку.

Я слетел вниз, перепрыгивая по три ступеньки. Полли с Китти c радостными улыбками выстрелили обе бутылки одновременно — двойной хлопок отскочил эхом от мрамора фасада. Пена полилась через горлышки на ладони, на пальто, на ступени. Шерил завизжала, кидаясь мне на шею. Сью следующая. В глазах Камилла стояли слезы. Объятия, поздравления, все смешались в кучу.

Я выхватил у Китти бутылку — холодное, мокрое, тяжёлое стекло — и приложился прямо из горла. Пенный «Перье-Жуэ» полился по щекам, по подбородку, по белому накрахмаленному воротничку рубашки, по бордовому галстуку с двойным виндзором. Этот первый, дикий, грубый глоток на каменных ступенях суда был, я тебе скажу, дороже, чем любая высокая дегустация в высокой жизни.

Двое маршалов из Далласа спускались по ступенькам как раз в этот момент. Я им подмигнул, поднимая бутылку, прокричал «Ура, свобода!».

И тут меня увидели журналисты, налетели. Посыпались фотовспышки, вопросы:

— Мистер Миллер! Что в решении суда?

— Полностью невиновен! — заорал я, поднимая бутылку. — Признан полностью невиновным! Все обвинения сняты! Я свободный человек!

— Но решение было о выдаче в Техас, не о виновности!

— Полностью невиновен! — повторил я с той же интонацией.

— Мистер Миллер, прокомментируйте отношение к…

— Нот гилти!

Они засмеялись. И стали фотографировать как пулемёт. Полли, мудрая Полли, в этот момент по-хозяйски отодвинула меня плечом от микрофонов, повернулась к репортёрам и громко, чётко, по слогам произнесла:

— Господа, развёрнутый комментарий мистер Миллер даст вашим редакциям завтра письменно через офис издательства. Будет опубликован специальный пресс-релиз. Имейте совесть, Кристофер только из тюрьмы вышел.

И — мне в ухо — ласково и твёрдо:

— Кит, в машину. Сейчас же.

Я попрощался с юристами, меня загрузили в «Кадиллак» — буквально четыре зайки и втолкали, Китти с другой стороны втянула. Полли села последней. Гвидо плавно тронулся, поднимая руку на ходу прощально маршалам, которые уже грузили свои портфели в служебный «Форд». Журналисты загрузились в свои машины — два «Шевроле» и один обшарпанный «Бьюик» — и поехали следом, не отставая. Вот же… прямо папарацци!

— На Сансет, — скомандовал я Гвидо. — В «Мокамбо».

— Я сейчас позвоню Микки — Полли взяла трубку. Оказывается, в лимузине помимо бара, был еще и радиотелефон!

— Бронируй весь клуб на всю ночь! — решился я, допивая шампанское — Будем гулять!

Зайки закричали от радости, Китти покачала головой.

— Где Ларри?

— Кто-то же должен был остаться главным в Ловеласе…

— Звони в издательство тоже, сегодня гуляем, пусть закрывают офис и едут в клуб.

— Тогда и Монро нужно позвать — резонно заметила Китти

— Всех, кто подписал письмо в мою поддержку!

«Кадиллак» катил по Спринг-стрит, выруливал на Сансет-Стрип. Зимний калифорнийский день — тёплый, прозрачный, с тем особым жёлто-золотым светом, который бывает в LA только в январе, после первых дождей. Пальмы на бульваре сияли. Вывески ресторанов, киноафиш, баров, автосалонов мелькали мимо. Над крышей справа промелькнули и ушли назад знаменитые ворота «Парамаунт». Слева — «Граумэнс Чайниз», с пагодами и драконами.

В лимузине я открыл люк на крыше — была такая роскошная штука у этого «Кадиллака», раздвижная панель в кровле, под которой можно было высунуться по грудь. Зайки попытались втащить меня обратно. Бесполезно. Шерил мне ухватилась за фалду пиджака — я её мягко отвёл, заверещала. Камилла потянула за брюки — тоже не помогло. Я вылез по пояс, держась обеими руками за окантовку проёма, и помахал бутылкой шампанского журналистам, которые ехали в трёх машинах сзади.

Со встречной полосы мне посигналил какой-то «Студебеккер» — водитель махал рукой. Из бокового окна продуктовой машины с надписью «Helms Bakery» на борту мне свистнул развозчик хлеба. Какие-то две дамы с собачками на тротуаре у газетного киоска показали в мою сторону пальцами. На пересечении Сансета и Ла-Бреа на меня нацелился ещё один уличный фотограф, не из штатных журналистов — какой-то любитель с маленькой «Лейкой». Мне всё это безумно нравилось. Я свободен. И сделаю этот мир свободным. Три раза ха!

Зайки внизу хохотали, тянули меня за ноги, кричали в общий гомон. Полли смеялась, прикрыв рот ладонью. Китти — впервые за весь день — расслабилась и смеялась тоже, прижавшись к Адлер. Сью просунула мне снизу полную бутылку — взамен моей опустевшей.

Я пил, махал, орал «Полностью невиновен!» во всё горло — и обнаруживал, что у меня впервые за три месяца в этом теле полное, абсолютное, неподдельное счастье. Без оговорок. Без вторых смыслов. Без подвохов. Просто — солнце над Сансет-Стрипом, чистый воздух свободы, шампанское, четыре зайки, верная команда, и три недели тюрьмы остались позади.

Через двадцать минут «Кадиллак» подвёз нас к высоким арочным дверям «Мокамбо» на 8588 Сансет-Бульвар. 

Управляющий клубом, Чарли Моррисон, лысоватый итальянец с круглым добрым лицом — встретил нас лично на крыльце под полосатой бело-зелёной маркизой. Расцеловал Полли в обе щёки. Пожал мне руку обеими — двумя, как мэр пожимает руку приезжему чемпиону. Журналисты остались за бархатным шнуром, фотографировали через швейцара.

Внутри «Мокамбо» был тот, каким я его помнил по прошлому визиту. Длинный изогнутый бар. Танцпол посередине. Шесть рядов круглых столиков с белыми скатертями вокруг. Сцена с латиноамериканским оркестром, который уже играл «Маленький цветочек» — мягкое ча-ча-ча. По периметру было несколько вип-комнат. Каждый кабинет был оформлен в уникальном стиле — китайском, японском, античный… Но и было кое-что новенькое. Вдоль всех стен в больших стеклянных вольерах сидели живые тропические попугаи — алые, голубые, зелёные, жёлтые, штук пятнадцать. Они орали и свистели вразнобой, перекрикивая оркестр, и от этого казалось, что ты не в ночном клубе на Сансет-Стрипе, а в каком-то очень дорогом борделе где-то в Гаване.

Зайки сразу же потянулись к танцполу. Камилла, латинская кровь, повела Кристи показывать па к ча-ча-ча. Сью и Шерил сели у бара, что-то заказали. Я же отправился освежиться в туалет. Который тут был весь в мраморе, позолоте…

— Кит, мне надо с тобой поговорить

Нимало не смущаясь ситуацией, в мужской сортир за мной зашла Полли, плотно закрыла дверь. Включила воду сразу в двух умывальниках, проверила туалетные кабинки. Слава богу никого внутри не было, поэтому мы смогли переговорить приватно:

— Что это за история с твоей «матерью»⁈ Приезжает женщина, странная, берет от тебя денег. Мне Китти все рассказала.

— Операция прикрытия — коротко ответил я — Центр решил, что мне нужна более полная легенда, раз уж я так засвечен в СМИ.

— Если журналисты начнут копаться…

— Они найдут в Аризоне «мою семью». Она типа «бедствовала», теперь дела у них пойдут на лад. Мать взяла деньги, что я передал ей с Китти.

— Все это очень…

— Да, опасно — согласился я — Но иначе никак.

— Может мне…

— Не надо

— А…

— И этого не стоит!

У нас прямо с ней случился диалог милиционеров из «Бриллиантовой руки».

— Ты на своем месте, тобой в Центре довольны. Продолжай искать крысу в издательстве и на тебе тема ночных клубов. Деньги на покупки «Мокамбо» выделены, скоро мне их передадут.

— Тайниковая операция?

— Типа того.

— Надеюсь, они знают, что делают.

— Не только знают, но и усилили направление. Мне предложено купить поместье на голливудских холмах. Кроме того, возможно, я куплю дом на побережье в Вашингтоне.

— Кит, совсем в логово лезем? Там же контрразведывательный режим ого-ого! Я же даже не могу вычислить пока, кто сливает сведения в издательстве. Нужно усиление.

— Мы подчиняемся приказам. Партия сказала надо… Ну же?

— Комсомол ответил есть?

— Иди, паси заек, а то Кристи или Шерил на какого-нибудь запрыгнут.

— Уже опять штрафовала — Полли тяжело вздохнула, поправила помаду перед зеркалом. Ушла.

Я же зашел в кабинку, сел на крышку унитаза. Все завертелось сильнее, чем я хотел и планировал. Нужна какая-то внятная стратегия. Но какая? Издательство по первым прикидкам может приносить пару миллионов в год. Это по нынешним временам очень большие деньги, которые вряд ли останутся без внимания власть предержащих. Значит, надо выстраивать альянсы, искать союзы. И первый тут Хьюз. У него отличные отношения с Гувером, он дает деньги республиканцем, от которых победил Эйзенхауэр. Значит, придется воевать с Херстом. Это будет входной билет в американскую элиту.

Когда я вышел из туалета, Китти отвела меня в вип-кабинет, к столику, где Чарли лично уже расставил два ведёрка со льдом и шестью бутылками «Дом Периньона» сорок седьмого, устрицы, лимон, какие-то тарталетки с хамоном и разными сырами. Я тут же набросился на последнее, сильно опьянеть не хотелось после поездки в лимузине, да и живот уже подводило.

— Кит, — сказала она. — К семи начнут подъезжать гости. Наша редакция, плюс я отзвонилась всем, кто подписывал письмо. Согласились приехать: Билли с Одри Уайлдер, Тони Кёртис с Джанет Ли, Шелли Уинтерс, Фрэнк Капра. Из артистов из «Парамаунт» — Дин Мартин с Джерри Льюисом, без жён. Марлон Брандо с агентом.

— Мэрилин?

— Да, будет!

— А Мейми Ван Дорен?

— Кит, что у тебя с ней⁈

Я сделал самое честное лицо из всех возможных:

— У меня? С ней⁈

— Глаза заблестели, ноздри раздулись!

— Так уж и раздулись… Китти, три недели без женской ласки! — я взял ирландку за руку, та сразу полыхнула румянцем по всему лицу и шее — Как ты думаешь, что я сейчас хочу?

— Нет, нет, я так не могу… Тут люди!

— Можешь!

Я дотянулся до двери, не отпуская Китти, защелкнул замок двери. У нас было полчаса пока соберуться все и я не собирался терять их впустую. Преодолевая сопротивление усадил ее к себе на колени. Поцеловал. Её губы, со вкусом шампанского, накрыли мои. Поцелуй был глубоким, требовательным, с тем самым оттенком долго расставания, который бывает у людей, не касавшихся друг друга месяц.

Мои ладони скользнули по её бедрам, ощущая прохладную гладкость шелка. Я медленно, дюйм за дюймом, начал задирать подол её платья. Китти на мгновение замерла, но не отстранилась, лишь теснее прижалась ко мне. Когда пальцы коснулись тонкой полоски кожи над кружевной резинкой чулок, я почувствовал, как её накрыла мелкая дрожь. Я ласкал её ноги, чувствуя пальцами фактуру нейлона и теплоту плоти, и это сводило меня с ума не меньше, чем её рваное дыхание.

— Кит… — выдохнула она, отрываясь от моих губ. Её глаза блестели в полумраке, как два драгоценных камня.

Я не ответил. Мои руки уже переместились выше, к вырезу её платья. Лиф и бюстгальтер были лишь досадной помехой, которую я безжалостно смял и стянул вниз, освобождая её грудь. Она была совершенной — белой, с нежной кожей, торчащими сосками. Я припал губами к ареолам, поочередно лаская их языком и слегка прикусывая. Китти издала тихий, едва слышный стон, выгнувшись в моих руках. Её пальцы зарылись в мои волосы, прижимая мою голову к себе всё сильнее.

Она перехватила инициативу с той страстью, на которую была способна только сильная женщина, долго сдерживавшая свои порывы. Китти начала осыпать поцелуями мою шею, переходя к уху, а затем её язык проник внутрь, вызывая во мне электрический разряд. Она кусала мочку, шептала что-то неразборчивое, и я чувствовал, как внутри меня разгорается настоящий пожар.

Не разрывая контакта, я просунул руку под её трусики. Она была уже совсем мокрой — горячее, тягучее желание, которое невозможно было игнорировать. Мои пальцы начали исследовать её вагину, сначала осторожно, а затем всё более властно. Я чувствовал, как её мышцы сокращаются, Китти начала все громче стонать. Слава богу в этот момент оркестр громко заиграл Hit Parade и это нас немного спасло. Не сбавляя темпа, я ввел сразу три пальца внутрь нее, двигаясь резко и грубо, так, как она того требовала всем своим телом.

Китти закинула голову назад, её рот приоткрылся в беззвучном крике. Она начала содрогаться в мощном, затяжном оргазме, вцепившись ногтями в мои плечи. Её тело вибрировало, она едва не соскользнула с моих колен, теряя ориентацию в пространстве от интенсивности ощущений. Пришлось ее ловить, прижимать к себе.

Когда первая волна экстаза чуть схлынула, она, всё еще тяжело дыша, сползла на пол. Её движения стали быстрыми, почти лихорадочными. Она дернула замок моей ширинки, высвобождая мой член, который уже буквально пульсировал от напряжения. Китти посмотрела на меня снизу вверх — в её глазах была смесь вызова и обожания. Она обхватила меня губами, действуя умело и жадно, заставляя меня вцепиться в подлокотники кресла до хруста в суставах.

Но ей этого было мало. Минет не продлился долго. Ирландка поднялась, одним резким движением сбросила с себя лишнюю одежду, оставшись лишь в чулках и туфлях на шпильках. Раздвинув колени, она оседлала меня, начала двигаться, но не в привычном ритме вверх-вниз. Она елозила вдоль, совершая бедрами сложные, ввинчивающиеся движения, которые задействовали нервные окончания, о существовании которых я раньше и не подозревал. Это было чертовски ново и безумно возбуждающе.

Я почувствовал, как контроль ускользает от меня. Финальная точка была уже совсем близко, слишком близко. В моей голове промелькнула мысль, что стоит притормозить, я потянулся к её талии, чтобы осторожно снять её с себя и закончить по-другому, более «безопасно» для нас обоих. Но Китти не далась. Она перехватила мои запястья, прижимаясь всем телом к моей груди, и горячо прошептала прямо в ухо, обжигая дыханием:

— Нет, Кит… Не останавливайся. Кончай в меня! Прямо сейчас! Я хочу ребенка от тебя!

Вот это номер! В мире, где за каждый неосторожный шаг приходится дорого, эта женщина готова сжечь все мосты.

Поражаюсь практичности женщин. Я еще только переводил дух, а Китти уже быстро поправила одежду, занялась макияжем. Попутно болтая о том, о сем. Как-будто между нами сейчас был просто обычный секс.

Я застегнул брюки, галстук с двойным виндзором — мокрый от шампанского и помятый — снял и перекинул через спинку кресла. Чёрт с ним, мне уже никому ничего не надо доказывать актерской братии.

И тут на меня опять накатил голод. Не аппетит — настоящий жор. Перед глазами заплясали серебряные ведёрки со льдом, тарталетки, устрицы под лимоном, тонкая малиновая полоска хамона на белом фарфоре. Я начал все это быстро поедать, не чувствуя вкуса.

— Ты как с того света, — сказала она.

— А я и есть с того света. — Я схватил тарталетку с пармезаном — её крохотные размеры меня в этот момент откровенно оскорбляли. Кинул в рот всю целиком, прожевал двумя движениями челюсти, потянулся за второй. — В Hall of Justice кормили баландой. Знаешь, что это такое?

Китти помотала головой.

— В кипящую воду целиком кладут картофель, немного крупы, соль и «шрот» — отходы от переработки рыбы или кости. Варят до разваривания картофеля — получается мутный, крахмалистый отвар. Господи, тарталеточки, ну подойдите же ко мне сами!

Я добил закуску, подцепил вилкой устрицу — холодную, в каплях ледяного сока — закинул себе в глотку, не жуя. Солёная свежесть океана прокатилась по нёбу, и у меня где-то в районе диафрагмы вспыхнул крохотный салют. Я подхватил второй раковинный полумесяц, потом третий, потом ломоть багета с гусиным паштетом, кусок горгонзолы, ещё устрицу. Жевал и набирал темп, как локомотив, забывший на полустанке тормоза.

— Кит, — Китти, оправив подол, села напротив меня на низкое креслице. — Ты сейчас подавишься. Сбавь обороты.

— Я три недели на лагерной похлёбке, дорогая. Дай мне насладиться.

Она смотрела на меня с какой-то тёплой, материнской снисходительностью, какая бывает у женщин, наблюдающих за откровенным мужским обжорством. В этот момент — я уверен — она уже всерьёз представляла, как будет смотреть на сына, точно так же бросающегося на еду после школьного матча по американскому футболу. У них это, у баб, без переключения работает. Только что — содрогалась в оргазме на твоих коленях, а минутой позже — уже мысленно завязывает кому-то шнурки. Эстроген в крови сменился на окситоцин.

Я подхватил со льда тяжёлую запотевшую бутылку «Дом Периньона», ловко свинтил мюзле, надавил большим пальцем под пробку. Хлопок вышел приглушённый, аристократический — без той дикой пены, с которой Полли и Китти салютовали мне на ступеньках суда. Я разлил по двум хрустальным бокалам — сначала чуть, чтобы пена осела, потом долил до полутора пальцев от края. Пузырьки поднимались мелкие, частые, ровными нитями — сорок седьмой год не подвёл.

Китти тем временем достала из своей маленькой сумочки серебряную пудреницу — изящную, с гравированной монограммой «К. Д.», — щёлкнула замочком. Внутри блеснуло круглое зеркальце и спрессованная пудра тёплого, чуть розоватого тона. Она прищурилась, склонила голову набок, начала промакивать тампончиком крылья носа, скулы. Ровные движения, привычные, как у пианиста за гаммами.

Я отпил шампанского. Холодное, сухое, с ноткой засушенной груши и чего-то минерального — словно лизнул мел. Тут же отрезал себе ещё ломоть багета, мазнул паштетом.

— Кит, — Китти отложила платок. Голос у неё стал чуть глуше, серьёзнее. — Ты ел сегодня вообще что-нибудь?

— Только тосты утром на завтраке, в спешке. Сэл занёс. И на этом, кажется, всё.

Рука сама собой снова потянулась к устрицам. Это было сильнее меня.

— Китти. — Я положил вилку. Посмотрел на неё через стол. — Давай-ка кое-что обсудим.

Она замерла. Поняла, что сейчас будет не про устриц.

— Ты понимаешь всю серьёзность своего решения?

— Какого?

— Не валяй дурака. Того, что ты приняла десять минут назад. На моих коленях.

Она опустила глаза в бокал. Чуть-чуть. Полсекунды. Потом подняла.

— Понимаю.

— Не уверен, что до конца. — Я подался вперёд, локти на стол. — Послушай меня. Я не смогу на тебе жениться, если ты забеременеешь. Не потому что не хочу. А потому что не имею права. Я веду очень рисковую жизнь, Китти. Очень. То, что я три недели пробыл в окружной тюрьме, — это, поверь, ещё цветочки. Будут истории и поинтереснее. Не дай бог, конечно. Но «не дай бог» — это не страховка.

— Я знаю.

— Подожди. Это «знаю» — оно ведь у тебя пока в теории. Хьюз подталкивает меня на войну с Херстом — это один из самых богатых людей этой страны, у него армия адвокатов и связи в ФБР. Дальше — Вашингтон. Сенаторы, конгрессмены, комиссия по нравственности. Меня могут посадить, могут убить…

Я осёкся.

— … И тогда — ты остаёшься одна, — закончил я. — С ребёнком на руках. И весь этот Голливуд, что сейчас к нам заявится, с тобой перестанет разговаривать. Просто потому, что «фабрика грез» — лицемерна до самой последней актриски в массовке.

Китти сложила руки на коленях.

— Послушай меня теперь ты. — Голос у неё был ровный, без надрыва. — Мне тридцать два года. Я родилась на Брэндон-стрит, мать рожала меня на кухонном столе, потому что в больнице не было мест. Я с шестнадцати лет работаю. Я с двадцати трёх знаю, что такое «недостача в кассе» и как её закрыть из своего кармана. Я повидала в своей жизни мужчин и видела, какие из них получаются мужья. Хороших — двое из десяти. Это статистика, Кит, я с цифрами работаю.

Я молчал.

— Мне пора рожать. — Она это произнесла спокойно, как «мне пора в банк» или «мне пора заехать в типографию». — Через пять лет будет поздно. Через семь — точно. И знаешь что? Я не хочу рожать ни от милого парня из бухгалтерии «Лос-Анджелес Таймс», ни от ирландца-полицейского с пенсией. Я хочу ребёнка от тебя. Мальчика. Очень хочу мальчика, Кит.

— А если получится девочка?

— Девочка тоже будет отлично. — Она улыбнулась, чуть криво. — С девочкой я, может, даже лучше управлюсь. Меня мать всему научила.

Я выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Раз так. Если у тебя сейчас овуляция…

— У меня сейчас овуляция. Я считала.

— … То нам бы ещё пару-тройку раз надо. На неделе. Чтобы с гарантией.

Китти засмеялась.

— Кит. В этом деле гарантий нет. И не бывает. Это тебе не оборотный капитал считать. Это, дорогой мой, биология. Сработает — слава Богу. Не сработает с первого раза — попробуем со второго.

Я хмыкнул. Налил себе ещё шампанского.

— Ты точно все просчитала? Я смогу обеспечить тебя и ребенка, но я не буду верным парнем, который всегда рядом.

— Нельзя в жизни получить все. Но можно получить нужное.

Я на автомате подвинул наполненный бокал к Китти. Но она мягко накрыла его ладонью.

— Нет, Кит. Мне теперь не стоит алкоголь.

Я замер.

— Уже так все серьезно?

— Совершенно. Я решилась.

Я задумчиво покрутил бутылку во льду. Что-то у меня в груди тихонько сжалось — не страх, не радость, а какое-то новое, незнакомое чувство. Подчинение? У женщин ведь огромная власть. Репродуктивная. Просто она не видна сходу.

— Тогда я пью один, — буркнул я. — За тебя. И за…

— Не загадывай. Плохая примета.

— Откуда у вас, ирландцев, такие приметы?

— Оттуда и у всех.

Я отхлебнул шампанского, потянулся за вилкой — добить последнюю устрицу, — и в дверь постучали. Не громко, не настойчиво.

Китти быстро провела пальцем под нижним веком, проверяя, не съехала ли тушь, ещё раз глянула в зеркальце пудренице, защёлкнула её, спрятала в сумочку. Поднялась — и вот тут я мысленно ей зааплодировал. За четверть секунды она из размякшей, тёплой, разнеженной любовницы превратилась в подтянутую, собранную мисс Кларк, финансового директора издательства. Платье поправлено, волосы пятью движениями уложены за уши, плечи прямые. Профессионалка.

Открыла, за порогом стояла Полли.

Её взгляд скользнул сначала по Китти — задержался на полсекунды на её слегка покрасневших щеках, на чуть припухшей нижней губе. Потом перешёл на меня. По галстуку. По воротничку. По столу — на котором лежала разорённая мной батарея устриц и тарталеток, и одна бутылка «Дом Периньона» так и осталась с открытой пробкой и с одним полным бокалом.

Полли всё это считала за секунду. Я почти услышал, как у неё в голове защелкал калькулятор и она нас просветила рентгеном.

— Народ собирается уже, — сказала она ровным голосом, обращаясь как бы сразу к нам обоим, но глядя только на меня. — Хорошо бы тебе, Кристофер, выйти к публике.

— Иду, — сказал я, поднимаясь. — Полминуты.

К девяти вечера «Мокамбо» гудел так, что попугаи в вольерах заткнулись и забились в дальние углы своих клеток. Латинский оркестр сменил мелодию на самбу. Зайки крутились в центре с разными партнёрами — Камилла с Тони Кёртисом, который, как выяснилось, неплохо двигался; Кристи с Дином Мартином, который двигался ещё лучше; Сью с Джерри Льюисом, который топтался и давил ноги, но явно смешил её до колик. Уайлдер с женой Одри сидели за нашим столиком, и Билли мне рассказывал какие-то жуткие истории из недавних съёмок «Стейлаг 17». Что-то ужасное про войну, лагерь нацистов… Шелли Уинтерс, выпив пару бокалов, начала громко обещать Полли, что собирается «через два года получить „Оскар“, попомните моё слово, мисс Адлер!».

Клуб был битком — журналисты Ловеласа пришли парами, с подругами, женами. Актеры и продюсеры так и вовсе со свитами по три, пять человек. Нормальных списков мы составить не успели, Гвидо с охраной на входе фильтровал народ по каким-то своим принципам, но откровенного быдла не было, в основном городская и студийная богема.

А главная фишка вечера — это был бар. Как оказалось, в Мокамбо не только придумали ход с попугаями. Но еще над барной стойкой, в нишах между обычными лампами, повесили шесть ультрафиолетовых ламп, такие в полицейских лабораториях используют для проявления отпечатков. Их слабый фиолетовый свет на общем фоне был почти не заметен. А вот то, что в них светилось — заметно было всем и сразу.

В бутылках на самом видном месте бара стоял специальный коктейль «Вспышка в Неваде». Назван в честь недавних ядерных испытаний на полигоне — у американцев они идут нон-стоп и даже стало модно приезжать на экскурсии, смотреть на «грибы».

Коктейль внутри был совершенно безобидный. Джин «Бифитер», тоник «Швеппс», лимонный сок, лёд — обычный джин-тоник, который в Штатах пьют миллионами бокалов. Плюс один секретный ингредиент: щепотка рибофлавина. Витамина B2, который ярко флуоресцирует под ультрафиолетом в пронзительно-жёлто-зелёный, ядовитого вида свет. Плюс тоник — в тонике хинин, который флуоресцирует светло-голубым. Под чёрной лампой коктейль в бокале светился не одним, а двумя цветами одновременно — жёлто-зелёным внизу и голубоватым по краям, — как маленький радиоактивный реактор в стакане.

Голливудские звезды и богачи у бара пришли в полный восторг. Дин Мартин выпил подряд два и попросил третий. Тони Кёртис принёс свой на танцпол — попугаи в вольерах при виде светящегося бокала впервые за вечер снова заорали. Шелли Уинтерс попросила Билли Уайлдера написать сценарий «про этот напиток». И — главное — зубы.

Дело в том, что зубная эмаль под ультрафиолетом тоже светится — слабо, бело-голубым. А если человек только что выпил коктейль с рибофлавином, и часть его осталась во рту, на дёснах, на языке — то улыбка под чёрной лампой получалась ослепительно зелёная. Народ соревновался, у кого ярче. Стояли у бара, оскаливались, фотографировались. Один из журналистов, которого Полли вежливо впустила «на десять минут поглядеть», аж уронил и разбил камеру от шока. Такого развлечения американская элита еще не видела!

И в этот момент в зал — под жёлтыми и красными лучами обычных ламп, контрастно — вошла Мэрилин.

Она была в белом платье-колокольчик в красную горошину, с поясом, в туфлях-лодочках, без шляпки. Волосы платиновой россыпью на свободе. Минимум косметики, только ярко-красная помада и тушь. Это, я понял, был её «частный» образ — не «Мэрилин Монро на красной дорожке», а Норма Джин в свой выходной. И именно поэтому она выглядела убийственнее обычного. Просто на контрасте!

Чарли Фельдман, её агент, шёл рядом — невысокий, седой, в смокинге. С другой стороны — какая-то худая брюнетка лет двадцати четырёх, в черном свитере и юбке. Видимо, начинающая, которую Мэрилин притащила для собственного комфорта.

— А где Мэй? — удивился я, расцеловываясь в щеки

— Да ну эту сучку… Улетела на Гавайи с каким-то богачом.

— Спасибо за поддержку! — я тепло улыбнулся Монро, потянул ее от бара, на который она уже положила глаз, в вип-комнаты. Позвал с собой Чарли. Худую брюнетку отцепил от паровоза, поручил ее Китти.

— За добро плачу добром — я положил на стол пачку сценариев, что сделал в тюрьме. Не зря я у капо просил копирку, каждый скрипт у меня был задублирован, те что я писал в карантинной камере карандашом, я тоже сумел повторить в машинописном виде.

— Что это⁈ — удивилась Монро, хватая «Призрак» сверху

— Это сценарии нескольких художественных фильмов, которые я придумал, сидя в тюрьме. Делать было нечего, взялся за перо так сказать, от скуки. Специалисты прочитали, сказали, что это все имеет потенциал. Поэтому я открываю продюсерскую компанию, буду сам, на свои деньги, снимать, в партнерстве с киностудиями. Все скрипты должным образом зарегистрированы в Гильдии, уже нанят молодой сценарист Раус Рассел расписывать сцены внутри. Хотел бы, чтобы в этих фильмах снялась мисс Монро.

— Знаю его, левак — кивнул Чарли, быстро просматривая бумаги — Но талантливый. Кажется, фигурировал в списках Рейгана для Маккарти.

— Меня это волнует мало — я следил, как открывается ротик Мэрилин по мере того, как она читала «Призрака». У Чарли тоже уже были квадратный глаза. Он изучал «На гребне волны». Читал он быстрее Монро, когда она закончила свой сценарий, он уже почти добил «Крепкого орешка».

— Мэрилин, это очень талантливо! — Чарли покачал головой — Надо звонить Джулиану! Пусть срочно едет сюда. Это же бомба!

Я понял, что речь идет о продюсере студии «Фокс» Блаустине, с которым я познакомился перед эфиром на ТВ.

— Кит, но как?!? — Мэрилин подняла на меня глаза. В них стояли слезы. Я увидел, что она застряла на сцене прощания героев в финале, когда Патрик Суэйзи возносится на небо.

— У меня мама очень верующая… — тут я даже сумел немного покраснеть. «Моя» верующая матушка не постеснялась взять деньги порнографа и с ними отбыла в свою Аризону.

— Это и правда потрясающе талантливо! Я хочу в этом сниматься. Уже вижу себя в роли Молли. Я так ее сыграю! Все будут плакать.

Мы переглянулись с Чарли, тот ушел к телефону названивать Блаустину. А я подмигнул Монро, сказал:

— Потом дочитаешь остальные сценарии. Пойдем танцевать!

Оркестр, как по заказу, как раз заиграл Rock Around the Clock. Грех было пропускать такое!

Вечеринка закончилась феерически. Я честно сказать, даже не ожидал подобного. Один танец, другой, шампанское лилось рекой, Мэрилин под конец прилично так набралась, хотя периодически брала паузы, заглядывая в випку понаблюдать, как Чарли с Джулианом спорят насчет сценариев. Они выкурили гору папирос, раздавили бутылку с виски. В один голос меня уверяли, что это хиты, надо нести их в «Фокс», с которым у Монро долгосрочный контракт. Я же предпочитал пока взять паузу. Пусть «Фокс» сам ко мне придет! Не любил быть просителем… Слушок пущен, дело, считай, на мази.

— Ты мне такой праздник закатил! — после одного из танцев, Мэрилин совсем неприлично повисла на мне, улыбаясь зелеными губами. Но в толпе это было не так заметно — тут все уже «подсветились» витамином B2.

Актриса на мгновение отстранилась, держа меня за лацканы пиджака, и я увидел, что глаза у неё ярко блестят — что-то среднее между алкоголем и адреналином. Взрывоопасная смесь! — Я кое что хочу, Кит! Я хочу. Прокатиться. На вертолёте!

Я моргнул.

— На каком вертолете? Ты о чем вообще?

— «Голливуд Эйр»! Не слышал? — Она тряхнула волосами. — В LA появилась фирма, которая сдает в аренду вертолет вместе с пилотом. На час. У меня их телефон лежит в записной книжке, я давно собиралась попробовать. Кит, ну Кит! Сегодня же! Это же лучшая вечеринка года!

Ага… Если учесть, что год только начался… Мы вернулись в вип-комнату, там урождённая Норма Джин Мортенсон продолжала меня убеждать, какое это будет классное развлечение. И ее агент с продюсером при этом не торопились отговорить Монро от идеи, с любопытством на меня посматривали. Такой вот тест.

— Мэрилин, он сюда прилетит?

— На любой парковке садится! — актриса чуть ли не подпрыгивала от возбуждения — Сначала приезжает их сотрудник, осматривает площадку. На предмет проводов и прочее. Потом прилетает вертолет. А у «Мокамбо» — Кит, ты же видел, какая у них парковка? Огромная же! Чарли! — она повернулась к Фельдману. — Чарли, у меня в сумочке записная книжка, в букве «Г», Голливуд-Эйр, позвони им. Скажи — мисс Монро на час.

Чарли Фельдман посмотрел на меня. Я же думал ровно две секунды. Такой день и такая вечеринка бывает раз в жизни.

— Звони, Чарли, — сказал я, доставая чековую книжку. — Оплачу. 

Все произошло, как описывала Мэрилин. Приехал сотрудник фирмы, осмотрел парковку, поговорил по рации. И через сорок минут — ровно сорок, я засёк по часам — снаружи раздался ни на что не похожий нарастающий звук. Не автомобильный. Не самолётный. Низкий, тяжёлый, мерно пульсирующий, с тем особым свистом лопастей, который ни с чем не перепутаешь.

Музыка в зале — латинский оркестр опять играл «Бесаме мучо» — сбилась. Тромбонист посмотрел в окно. Контрабасист тоже. Танцпол замер.

Я взял Мэрилин за руку. Она была вся как электрический провод под большим напряжением — горячая, дрожащая, в лихорадочном возбуждении.

— Пошли смотреть, — сказал я громко всему залу.

Полли уже распахнула двери.

И на огромной полупустой парковке «Мокамбо» медленно, торжественно, поднимая ветром столбы пыли и шуршащих газет, опускался «Сикорский S-51» — четырёхместный гражданский вертолёт цвета слоновой кости, с надписью красным курсивом по борту: «HOLLYWOOD AIR — CHARTER SERVICE — LA».

Пилот — молодой парень в кожаной куртке и тёмных очках — мне махнул из кабины через изогнутое стекло.

Зайки, продюсеры, актёры, агенты, попугаи и Полли вместе высыпали на парковку — фотовспышки журналистов за бархатным шнуром заработали со скоростью пулемётной очереди.

А Мэрилин рядом со мной — на январском ветру, с растрёпанной платиновой россыпью волос — крепко стиснула мою руку и сказала тихо:

— Ки-ит. Я никогда не летала на вертолете.

— Я тоже, Мэрилин, — ответил я. — Давай попробуем!

Пилот стоял у вертолёта, опершись локтем о борт — высокий, лет тридцати, в кожаной куртке-«В-3» с овчинным воротником, в лётной фуражки, с тонкой светлой щетиной по подбородку. Зубы крепкие, ровные, белые — улыбка не годится для рекламы зубной пасты, потому что лицо при этом всё равно остаётся жёстким.

Я подошёл первым. Мэрилин держалась за мой локоть и пыталась придержать улетающий подол платья.

— Мистер Миллер? — пилот протянул первым руку. — Дэнни Хэлмс. «Голливуд Эйр». На сегодня — ваш пилот.

— Просто Кристофер. Очень рад. А это — Мэрилин, она инициатор всего этого мероприятия.

— Мисс Монро, — Дэнни широко улыбнулся. — У вас замечательные фильмы, жена обожает вас.

Мэрилин отзеркалила улыбку, промолчала.

— Прошу садиться. У вас час. Если решите продлить, тариф за дополнительный час — пятьдесят долларов сверху.

— Полетели уже! — не выдержала Мэрилин, она буквально подпрыгивала.

Хэлмс открыл боковую сдвижную дверь, подал руку — актрисе. Я запрыгнул сам. Внутри «Сикорский» оказался теснее, чем выглядел снаружи. Два места позади от лётчика — продольная скамеечка-диванчик, обитая бордовой кожей, потрёпанной по краям, как кресло в дешёвой студии звукозаписи. Мэрилин уселась справа от меня, прижалась плотно к моему боку. Пилот показал, как пристегнуться. Сам уселся вперед, повернулся к нам через спинку:

— Маршрут предлагаю классический: поднимаемся над Сансет-Стрипом, идём на запад, выходим к океану, проходим вдоль береговой линии до Малибу, разворот, идём обратно по линии прибоя до пирса Санта-Моники, оттуда — над Беверли-Хиллз, низко, поглядеть на огни, потом по Уилширу обратно к вам в «Мокамбо». Если по дороге попросите — могу отклониться. Только не далеко, есть ограничения по топливу.

— Договорились, — кивнул я. — Командуй.

— Наушники, пожалуйста, наденьте. Без них друг друга не услышим. Гарнитура, там две кнопки. Первая — переговоры с пилотом, вторая — переговоры между собой. Понятно?

Я взял с крючка над головой кожаные наушники с тоненьким микрофоном на гибкой штанге, надел на голову. Поправил. Мэрилин со своими справилась со второй попытки, я ей помог — пришлось аккуратно отвести в сторону платиновую копну, чтобы дужка прижала уши плотно. Она при этом посмотрела на меня снизу вверх и не отвела взгляда, пока я закреплял её гарнитуру. Даже эротично прикусила губу.

Хэлмс щёлкнул чем-то у себя на пульте, и в наушниках сначала зашипело, потом раздался его деловой голос:

— Связь есть? Мэм?

— Есть! — первая ответила Мэрилин

— Мистер Миллер?

— Есть, Дэнни.

— Тогда — полетели.

Он повернул какие-то выключатели на потолке кабины. Двигатель за нашими спинами кашлянул, потом завёлся — сначала рваным, неровным треском, потом ровнее, ровнее, ровнее. Лопасти над крышей пошли — сначала их было видно, потом они слились в полупрозрачный круг, наконец в невидимый воздушный диск, рассекающий январское небо. Вертолёт подпрыгнул — как лошадь, скинувшая узду, — и пошёл вверх.

Парковка «Мокамбо» провалилась под нами с какой-то ненастоящей лёгкостью. Я успел заметить, как гости высыпали на крыльцо клуба и махали нам руками. Через секунду они стали маленькими, через две — превратились в цветные точки, через три — слились с общей россыпью огней Сансет-Стрипа.

И мы поднялись над Лос-Анджелесом.

И это было ни с чем не сравнимо.

Я в своей прошлой жизни летал. Много. Бизнес-классом из Москвы в Нью-Йорк, Лондон, Дубай. Я знал, как выглядит ночной город сверху — со скучной высоты в десять тысяч метров, через двойное стекло, под привычный гул лайнера, с пластмассовым стаканом «джин-тоника» в подлокотнике.

Но тут было все по-другому.

«Сикорский» шёл низко. Полторы тысячи футов, по словам Хэлмса — то есть метров четыреста пятьдесят над землёй. Это означало, что под нами Лос-Анджелес был не картой, а живым огромным существом. Сансет-Стрип бежал жёлтой рекой, с мигающими красными неонами кинотеатров и баров. Боковые улицы — тонкими капиллярами, в которых ползли машины с двумя жёлтыми точками каждая, как кровяные тельца. Голливудские холмы слева — тёмная масса с россыпью отдельных огоньков особняков по гребням, как звёзды, упавшие в горы. Знаменитая надпись «HOLLYWOOD» — невидимая в темноте, без буквы «H», но я и без знака знал, где она. Очень хорошо знал. Ведь там я впервые трахнул близняшку. Дальше за холмами — глубокая, абсолютная чернота: пустыня. Граница цивилизации в эту сторону кончалась резко, как нож отрезал.

Мэрилин рядом со мной издала тихий, восторженный, очень детский «ах».

— ит, ты это видишь? Мне кажется, самое волшебное, что со мной!

— Год только начался, самое волшебное еще впереди.

Прозвучало это двусмысленно.

Хэлмс заложил пологий вираж вправо, и мы пошли на запад. В наушниках раздалось его «выходим к океану». И через минуту — действительно — под нами кончилась цивилизация, началась другая, особенная темнота: Тихий океан. Чёрный, без рисунка, бесконечный. И только вдоль кромки — узкая, белая, неровно прерывистая полоска прибоя. Береговая линия Калифорнии в январскую ночь. Тонкая граница между огнями LA и космической чернотой воды.

Слева внизу проплыл пирс Санта-Моники с подсвеченным колесом обозрения — медленно крутящийся круг огней над чёрной водой. Я узнал его сразу. Дальше, к северу, — Малибу: цепочка маленьких частных особняков прямо у воды, окнами на океан, у каждого свой пирс. Свет в окнах горел не у всех — половина была в темноте, видимо, дома пустовали в это время года.

— У меня там, — сказала Мэрилин, тыча пальцем в стекло, — друг живёт. В Малибу. Известный режиссёр. Я к нему ездила прошлым летом купаться. Не догадаешься, кто.

— И не буду догадываться.

— А зря. Я бы похвасталась.

— Тогда говори.

— А теперь — не скажу. Ты наказан!

Мы рассмеялись оба.

Хэлмс довёл нас почти до Малибу, потом сделал плавный разворот в океан и пошёл обратно — но уже ближе к воде, метров на сто ниже. Под нами теперь шла белая лента прибоя. На пирсе Санта-Моники, когда мы зашли над ним второй раз, я разглядел даже отдельных людей внизу — кто-то стоял у колеса обозрения, кто-то шёл по дощатому настилу с собачкой на поводке.

И в этот момент «Сикорский» провалился.

Не сильно — но ощутимо. Метров на пятнадцать-двадцать вниз.

Мэрилин рядом со мной взвизгнула, вцепилась в правую руку.

— Кит! Кит! Мы падаем!

— Мэрилин, всё в порядке. Это воздушная яма.

— Нет! Мы па-да-ем! Кит! Я не хочу так умирать!

— Мы. Не. Падаем.

— Спокойно, ребята! — в наушниках прозвучал успокаивающий голос пилота — У нас это называется «воздушный карман». У пассажиров — «господи, мы сейчас разобьёмся».

Понятно. Воздушная яма, обычное дело над прибрежной линией, где тёплый калифорнийский воздух встречает холодное океанское течение, и в воздухе случаются вертикальные провалы.

Вертолёт действительно через несколько секунд выправился — лопасти ровно загудели снова, машина пошла в нормальной горизонтали.

Но Мэрилин уже не отцепилась.

Она прижималась ко мне всем телом — к правому боку, зрачки у нее сильно расширились, ротик приоткрылся. Я успокаивающе положил левую руку ей на колено.

Это была проба. Тест. И я понимал, что подобные жесты она считывает считывается за полсекунды. Ведь Мэрилин, между прочим, была профессионалом-актрисой высшей категории. У неё на любой мужской жест внутри был готовый каталог из тридцати возможных реакций, и она их перебирала со скоростью игрового автомата.

В этой ситуации у неё были варианты: — Резко скинуть. Означает жесткое «нет». Снять мою руку с колена. Вежливо. С улыбкой, чтоб не обидеть. Это было бы «нет, но может быть». — Накрыть мою руку своей, но при этом неуловимо приподнять её и положить чуть выше, на колено, без движения дальше. Это было бы «нравится, но не сегодня». — Просто оставить. Не реагировать. Сделать вид, что не заметила. Дать пройти десяти секундам, и вертолёту лететь дальше.

Она выбрала третий. Самый сладкий из всех возможных, потому что в нём нет ни «да», ни «нет», а есть приглашение продолжать.

Я подождал секунд десять. Мне не нравится, когда партнёршу тащат по своему сценарию, не давая ей шанса передумать. Подождав, я медленно провёл рукой вверх по её бедру — на ладонь. Чуть выше колена, залезая под подол.

Она не отстранилась.

Я провёл ещё чуть выше. На внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена.

И снова не отстранилась, не убрала руку. Боже, спасибо, что на вертолетах нет зеркала заднего вида в салоне.

Я повернул лицо Мэрилин к себе. Аккуратно, ладонью под подбородок. Она не сопротивлялась — наоборот, повернулась навстречу, медленно, с той замедленной плавностью, какая у неё была в её знаменитых крупных планах в «Ниагаре». Её губы — алые, влажные, с лёгким блеском помады — были в двух дюймах от моих.

Я её поцеловал.

И этот поцелуй был отдельным произведением искусства.

Сначала — короткое, мягкое касание. Просто губы к губам, осторожно, без давления, без языка. Проба номер два — на чувствительность. Она ответила тем же — мягким, отзывчивым нажимом. Я почуял лёгкую сладость её помады, чуть-чуть шампанского изо рта, какие-то цветочные духи.

Я углубил поцелуй. Аккуратно нашёл языком её губы, провёл кончиком — она приоткрыла рот сразу, без задержки, без жеманства, без театральных «ах-ах». Очень профессиональный, очень опытный поцелуй взрослой женщины, которая точно знает что делает и чего хочет.

Её рука, которая до этого лежала на моей правой, теперь обвилась мне за шею. Она привстала, прижалась плотнее, нашла моё плечо, потом затылок. Платиновые волосы упали мне на лицо.

Левой рукой я её притянул за бедро ближе ко мне. Бедро было голое, без чулок — платье задралось ещё на пару дюймов от движения. Гладкая, тёплая, чуть подрагивающая под пальцами кожа. Я держал её мягко, не сильно, не сжимая — просто держал.

В наушниках объявился пилот:

— Сейчас будет Беверли-Хиллз. Снижаемся на двести футов, чтобы лучше видеть. Особняки внизу — Бель-Эйр, у вас слева. У Кэри Гранта дом… мистер Миллер? Мисс Монро? Вы там как?

Я нажал на проводе кнопку «между собой», отключая Хэлмса от нашей линии.

Дальше я уже не следил ни за маршрутом, ни за временем, ни за огнями LA внизу. Я следил за её дыханием. За её рукой у меня на затылке. За тем, как она тихо постанывает мне в губы, когда мой язык проникает глубже. За тем, как у неё под платьем под моей ладонью прокатывается лёгкая дрожь. За тем, как у меня самого сердце колотится в груди так, что сейчас выскочит из груди.

Это была Мэрилин Монро. Та самая. Не глянцевая обложка, не дешёвая фотография на стене тюремной камеры, не пин-ап с красного бархата, не статуя на красной дорожке. Живая Мэрилин. Тёплая, слегка пьяная. Целующаяся со мной в кабине вертолёта над ночным Лос-Анджелесом. 

Когда «Сикорский» с лёгким боковым качанием опустился обратно на парковку «Мокамбо» и лопасти стали замедляться, мы наконец отстранились друг от друга.

Мэрилин выглядела как женщина, которую только что хорошо поцеловали. Растрепанная, припухшая в губах… Я был уверен, что она возбудилась, но двинуть руку дальше, к ее трусикам под платьем, не решился. Всему свое время. Подол вернулся на положенное место — она его на автопилоте одёрнула.

Она посмотрела мне в глаза — впервые за все эти двадцать минут поцелуя.

— Кит.

— Мэрилин.

— Это, — она тщательно подбирала слово, — Давай не будем торопиться? Я только что рассталась с Джо…

— Понимаю.

— Я устраиваю вечеринку на китайский новый год. В восточном стиле. Приезжай. Можно с зайками.

О, как в себе уверена Мэрилин!

— Договорились.

Она ещё раз поцеловала меня — коротко, в уголок рта, по-дружески. Платок из своей сумочки достала — стерла мне помаду с подбородка, с губы. Профессиональным жестом, без всякого смущения.

Дэнни Хэлмс впереди что-то тщательно проверял на пульте, демонстративно не глядя в нашу сторону. Он уже снял наушники, мы тоже.

— Мисс Монро? Мистер Миллер? Мы на месте.

— Вас устроит чек?

— Да, конечно. Двести пятьдесят долларов.

Ничего себе расценки… Я выписал чек, отдал пилоту.

Он вылез, откатил боковую дверь. Я первым выпрыгнул на асфальт, подал руку Мэрилин. Она спрыгнула рядом, поправила платье, тряхнула волосами — приводя себя обратно в боевое состояние. Народ повалил наружу «Мокамбо», Монро повернулась ко мне:

— И вот что, Кит…

— Да, дорогая?

— Сбрей усы. Колются.

Ну вот! Только поцеловались, она уже устанавливает правила!

Если жизнь — это зебра с белыми и чёрными полосами, то добравшись до светлой — надо идти вдоль, а не поперёк, и максимально долго. Так я и попробовал жить по-новому сразу после выхода из тюрьмы и вечеринки в «Мокамбо».

Которая, кстати, попала в газеты — вместе с новостью о моём освобождении. Утренние выпуски «Лос-Анджелес Таймс», «Экзаминер», «Геральд-Экспресс» — все вышли с одной и той же фотографией: я торчу из люка чёрного «Кадиллака», машу бутылкой шампанского, рот в крике. Заголовки разные. Хёрстовские издания шли с большой строкой «ИЗДАТЕЛЬ-ХУЛИГАН СКАНДАЛИТ В НОЧНОМ ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ». Нейтральные — «КРИСТОФЕР МИЛЛЕР — 'ПОЛНОСТЬЮ НЕВИНОВЕН». «Геральд-Экспресс» особенно постарался — поместил рядом со мной отдельной врезкой фотографию опускающегося на парковку «Мокамбо» «Сикорского», с подписью «Мисс Монро вернулась в Голливуд воздушным путём». Полли утром принесла мне всю стопку прямо с утра, без комментариев. Только подняла одну бровь. Мол, нравится?

Нравилось.

Дальше в мою «белую полосу» вошел строгий режим.

Каждое утро — пробежка, потом каты по той базе годзю-рю, которую Хэнк успел мне поставить в окружной тюрьме. Плюс бой с тенью. И все это до изнеможения, по-максимуму. Будто готовлюсь к какому-то сложному турниру.

Хэнка Аарон вытащил под залог уже на третий день после моего выхода — занёс семь тысяч в чеке судье в качестве залога, ещё через сутки Бернард Конолли, из калифорнийского филиала «Смута и партнеры» провел успешные переговоры с семьёй Спадаро. Подписал с ними мировое соглашение — пять тысяч компенсации старшим братьям, ещё три старику Кловису на лечение челюсти. Пришлось раскошелиться и на две тысячи несостоявшейся подружке Хэнка Марии. «На образовательные цели» — Конолли, профессионал, нашёл такую формулировку, которая ни одну из сторон не оскорбила. На круг — двадцать две тысячи, из которых — семь (залог) должны были вернуться, если Олсен будет правильно себя вести и не сбежит. Само соглашение суд еще должен утвердить, но это уже были формальности. Да, дорого, но Хэнк того стоил. Что он сам подтвердил, сев после освобождения напротив меня в кабинете и произнеся: «Кит. Что прикажешь — то и сделаю».

Я ему предложил место личного телохранителя плюс по совместительству водителя — права у него были ещё со времен службе во флоте. Он согласился, не торгуясь. Квартиру ему сняли неподалёку, на бульваре Уилшир, в трёх кварталах от редакции, но прописался Хэнк почти круглосуточно в «Ловеласе» — у нас в офисе всегда был кофе, постоянно сновали полураздетые зайки, и даже желающие учиться карате нашлись сами собой. Первой записалась Камилла — латинская кровь требовала выхода, а кубинская танцевальная база с боевым искусством сложилась у неё за неделю в очень эффектную смесь. Второй — Шерил, по принципу «если Камилла, то и я тоже». Так что бегали мы теперь по бульвару Уилшир в шесть утра вчетвером, вызывая неподдельное недоумение у молочников, разносчиков газет и редких ранних прохожих. Джоггинга ещё не изобрели — никто в Лос-Анджелесе пятьдесят третьего года не наяривал по улицам в спортивных шортах ради удовольствия. Бегали только школьники на физкультуре и преступники от полиции. Мы создавали новый класс. А каты на рассвете на берегу океана у Санта-Моники — это вообще была отдельная медитация, какую я в моей прошлой жизни не получал ни в одном спа-курорте за десять тысяч долларов в неделю.

Аарон с «Смутами» тем временем не только вытащил Хэнка, но и развернул собственное наступление.

Через неделю после моего освобождения он подал от моего имени встречные иски против штатов Калифорния и Техас — по миллиону долларов с каждого, за ущерб репутации и незаконное задержание. В Далласе мы выиграли гражданское дело: техасский окружной суд официально признал, что журнал «Ловелас» не является порнографией в смысле законодательства штата, и арестованный в Хьюстоне тираж подлежит возврату дистрибьютору с выплатой издержек и упущенной прибыли. Суммы вписали в решение копеечные, точнее центовые, но тем не менее прецедент! Это решение, по сути, выбивало почву из-под всех будущих попыток Техаса меня преследовать. Ордер на мой арест отозвали в течение трёх дней, уголовное дело прекратили.

Аарон не очень-то верил, что Калифорния и Техас реально заплатят нам по миллиону, — но, как он сам объяснил мне за коньяком у себя в кабинете, «в обороне войну не выиграешь, Кит, теперь у нас на руках встречная пушка, и если эти умники в Сакраменто или в Далласе ещё раз попытаются на нас напрыгнуть — у меня есть, чем торговаться. Пусть иск повисит, походит по инстанциям. Пара заседаний в судах нас не разорит». И это было правда. Деньги были — допечатки первого номера принесли еще около ста тысяч долларов, часть из которых можно было пустить на судебные издержки.

Я в долгу не остался. Под впечатлением напора и хладнокровия Аарона, подкрепленного Смутом и Ко я предложил им обоим одну идею.

Она была простая. В Америке к началу пятидесятых уже начали — пока тихо, в академических медицинских журналах — появляться публикации, увязывающие курение с раком лёгких. Доктор Ричард Долл в Лондоне опубликовал большое исследование в «Бритиш Медикал Джорнел» ещё в пятидесятом году. Эрнст Уиндер и Эвартс Грэхэм в Сент-Луисе подтвердили результаты в JAMA в пятьдесят втором. Дальше — я это знал из своей прошлой жизни — пойдёт лавина: к началу шестидесятых все ведущие медицинские академии США признают связь, а к концу десятилетия выйдет первая обязательная предупредительная надпись на пачках. Скоро табачники начнут платить по коллективным искам сотни миллионов долларов. Сейчас, в январе пятьдесят третьего, эта война ещё даже не объявлена. На пачках «Лаки Страйк» и «Кэмел» бодро рекламируется «рекомендовано большинством врачей». Но через год американская публика начнёт массово прозревать, а через два — пойдут первые иски. А я с Аароном при правильной подготовке могу оказаться в этой волне первым — собрать так сказать сливки.

Штейн, когда дослушал — а слушал он внимательно, без перебиваний, медленно вращая в руках стеклянный шар-пресс-папье — поднял руки в жесте, который означает сдаюсь.

— Но как⁈ Откуда⁇

— Со мной сидел осужденный врач — соврал я — Покалечил пациента. Он еще на воле построил помпу, которая в фильтры засасывала табак от дымящихся сигарет. Объем вредных смол зашкаливал.

— Как его зовут? — тут же взял карандаш Аарон

— Какие имена… — усмехнулся я — Кличка Док.

— Информативно…

Мы помолчали, Штейн ожесточенно тер переносицу. Потом тихо сказал:

— Кит, если это все это правда и есть реальные основания полагать, что эта медицинская связь будет научно доказана в ближайшие год-два, — то… ты знаешь объем табачного рынка в Штатах в прошлом году?

— Нет, просвети меня

— Шесть миллиардов долларов. Еще по Европе и Азии пара миллиардов наберется. Это, разумеется, оборот. Прибыль, думаю, миллиард, полтора на большую тройку[1].

Я задумался. О таком масштабе я и не подозревал. Значит….

— Аарон, это нужно делать как бизнес. Отдельная юридическая компания, штат адвокатов. Ты готов? У тебя сорок процентов, у меня столько же. Двадцать процентов оставим для нужных людей.

— Политиков?

— Ты же понимаешь, что у всех табачников огромное лобби на Холме… Нам тоже придется обзавестись своими политиками.

— Понимаю. Ты сейчас только что мне нарисовал план по которому такая фирма за пять лет вырастет в крупнейшую правовую практику Западного побережья. Если, конечно, с табачниками выгорит.

— Думай, Аарон. Мне кажется, тут золотое дно. Но придется много работать.

Штейн пообещал на ближайших неделях аккуратно, без афиширования, выйти на Уиндера и Грэхэма в Сент-Луисе, заказать у них консультации, собрать статистику, начать строить юридическую базу. Глаза у него горели тем особым огнём, какой я видел только у двух типов людей — у учёных, нашедших новый закон, и у юристов, нашедших новый источник денег.

Глаза горели не только у Аарона.

В редакции «Ловеласа» — тоже.

Второй номер вышел в свет в последнюю неделю января. Тираж я согласовал в размере полмиллиона — впервые в истории мужского журнала в Америке, не считая «Эсквайра» в его лучшие годы. Пришлось арендовать вторую типографию, в Окленде, потому что наш постоянный партнёр в Лос-Анджелесе физически не справлялся с такими объёмами в сжатые сроки.

Журналисты, разогретые успехом — на планёрке завалили меня идеями для третьего, февральского номера.

Если в первом у нас на обложке была голая Мэрилин, во втором — близняшки на медвежьей шкуре, то третий мы решили отдать блондинкам. Шерил и Кристи. Поделили центральный разворот честно пополам — каждая в своей композиции, с разными интерьерами, в разных образах: Шерил в красном, на капоте «Тандерберда», с раздвинутыми ногами, приподнимает свою грудь двумя руками. Голая Кристи в чёрном, у белого рояля, оттопыривает зад, томно улыбаясь. Обложка — общая, обе в зеркальной позе.

Это тоже была бомба, но нужно было и броское содержание. Тематику статей подбирали целенаправленно — на «среднюю Америку», которая мечтает о большем. «Стоит ли вашей семье покупать второй автомобиль?», «Почему шляпа-федора выходит из моды?», «Лучшие дорожные маршруты для летнего путешествия», «Телевизор в гостиной: как он меняет американский вечер». И — впервые, осторожной пробной статьёй для молодёжи — «Музыка, которую родители не понимают». Это была артподготовка к тому, что начнётся через пару месяцев. Безумие вокруг рок-н-ролла. Которое уже набирало ход. Пока осторожно, несколько музыкальных журналов написали про новое направление, про танец твист, который появился в Лос-Анджелесе.

Сразу после планёрки я вызвал к себе Брукса.

И этот примчался, подпрыгивая, с горящими глазами. Начал мне докладывать обстаночку.

Фредди только день назад вернулся из своей трёхнедельной поездки по Югу. Он даже пропустил все новости вокруг моего ареста. Газет не читал, писал всю дорогу партитуры.

И парень привёз важные новости. Литл Ричард согласился приехать в Лос-Анджелес на прослушивание — Брукс его нашёл в маленьком клубе в Мэйконе, договорился, дал стольник на дорогу, отель. Чак Берри в Сент-Луисе тоже согласился — он сейчас днём работает парикмахером, по вечерам играет с Джонни Джонсоном в трио в «Космополитен Клаб», деньги ему нужны, перспектива интересна. А вот Фэтс Домино в Новом Орлеане отказался — у него и так дела идут отлично, «Толстяк» сорок девятого года до сих пор приносит роялти, новый альбом на «Империале» в работе, переезжать в Калифорнию ему незачем. Но — и тут Брукс отыграл по полной — Фэтс согласился продать права на песню «Толстяк» за разумные деньги, в формате одноразового выкупа на запись и исполнение на сцене. Сделка практически закрыта, документы уже у Аарона. Так что у нашей будущей группы уже на руках лежали четыре композиции, готовые к разучиванию: «Rocket 88», «Juke», «Rock Around the Clock» (по нотам, выкупленным у Фридмана с Майерсом ещё в прошлом месяце), и «Толстяк».

Я сказал Бруксу собирать группу. Найти барабанщика обязательно, плюс басиста. Пока получалось пять участников, если согласятся Чак Берри и Литл Ричард. Это вместе с самим Бруксом, у которого был хороший баритон для солиста.

Как соберется группа — подпишем контракт с лейблом. Последний уже зарегистрирован и называется также, как и сам будущий бэнд — «Rock Roll Express». Лейбл первый в Америке, прицельно заточенный под новый стиль. Никаких джазовых остатков, никакой кантри-нагрузки. Чистый рок-н-ролл, как доктор прописал. Через год — мы будем диктовать чарты.

Брукс ушёл от меня, кажется, не касаясь пола ногами. Ему нужно было теперь найти репетиционную базу, ну и начать выдавать хиты. А в этом я не сомневался. Надо просто положить хорошую зарплату на старте Чаку и Литлу. У обоих семьи, их надо содержать. Деньги у меня были, инвестиции в рок-н-ролл казались верняком. Тут главное как пойдут бабки не перессориться с музыкантами. Они очевидно, захотят больше и это «больше» я им должен буду предложить. Хотя бы как процент от пластинок и концертов. Битьем молока от коровы не получишь. Только лаской.

И в тот момент, когда я предавался грезам о будущих миллионах, в дверь моего кабинета постучал Гвидо.

Заглянул.

— Босс. Приехал капо Рокко. С ювелиром семьи.

Гвидо ввёл посетителей в кабинет.

Капо Рокко еще больше растолстел со времен, что я его видел в Вегасе. Правда теперь на нем был дорогой тёмно-серый трёхпуговичный костюме отличного покроя. Седые волосы зачёсаны назад от высокого лба, без бриолина. В руках у него был черный кейс.

Спутник Рокко вошёл следом и поставил на мой стол широкий и плоский кожаный чемоданчик с латунными уголками.

И вот тут я едва не рассмеялся — спутник Рокко был копией Аарона Штейна. Не в фотографическом смысле — а в сущности. Тот же возраст, та же сухая, тонкокостная еврейская фигура с длинным носом, высоким лбом с залысинами. Одет он был в такую же тройку — только не серую, как у Рокко, а тёмно-синюю. Та же манера тщательно протереть очки белым платком, прежде чем приступить к работе.

Рокко представил его коротко:

— Мистер Зильберман. Семейный ювелир. Мейер тридцать восемь лет работает с моей семьёй, его слову мы доверяем как Священному писанию.

— Меир Лейбович Зильберман, — поправил тот тихо, ни к кому не обращаясь, и протянул мне сухую тёплую ладонь с длинными пальцами музыканта или хирурга. — Очень рад познакомиться, мистер Миллер. Мне жаль, что обстоятельства встречи деловые. Я предпочёл бы за бокалом вина — много о вас слышал и читал.

— Я тоже, — ответил я. — Может быть, после.

— Может быть, после.

Я сел. Рокко сел напротив, у дальнего края моего стола. Гвидо встал у двери — снаружи, лицом к коридору. Мейер Зильберман не сел вообще — он подвинул свой кейс ближе к настольной лампе, открыл оба замка, поднял крышку, и принялся разворачивать перед собой инструменты.

Это, я тебе скажу, было нечто.

Из кейса один за другим, в порядке, который он, видимо, помнил наизусть, появлялись на моём столе: швейцарские весы-балансир «Mettler» с тонкой стрелкой, размером со старинные часы; деревянная подставка с шестью лупами разных увеличений, от десятикратного до сорокового; маленький белый кафельный «диамантовый» поднос для осмотра камней при дневном свете; чёрный полиэстеровый «диамантовый» поднос для осмотра при искусственном; набор стеклянных эталонных бриллиантов «D-Z» для сравнения цвета; какие-то маленькие колбочки с пипетками — видимо кислоты, врефрактометр в кожаном чехле; полярископ; маленький переносной спектроскоп в латунной оправе; и — последним — какой-то незнакомый мне прибор размером с зажигалку, с двумя металлическими щупами на пружинах. Видимо, ранний термозонд для проверки теплопроводности камней.

По сути передо мной лежала передвижная ювелирная лаборатория. Я молча достал из ящика стола замшевый мешочек и вытряхнул на белый поднос Зильбермана содержимое. Колье с изумрудами и бриллиантами, второе колье, попроще, тоже с изумрудами, но помельче. И третье, в форме плетёной змейки, и в её пасти — единственный, зато огромный камень. Два кольца — широкие, золотые, с центральными бриллиантами размером с горошину. Мужской перстень — массивный, тёмного золота, с большим овальным камнем, чёрным, как дёготь.

Серьги — пара, под одно из колье. Браслет с гравировкой и мелкими сапфирами по ободу. Брошь в форме вензеля — буквы, переплетённые так искусно, что я даже не сразу разобрал, какие именно. Кажется, «М» и «А».

Не было одного предмета — жемчужных бус. Их я подарил Китти.

Зильберман медленно надел на указательный палец правой руки серую замшевую перчатку. Левой — взял лупу десятикратную. И приступил.

Сорок минут.

Сорок минут полной, абсолютной тишины, нарушаемой только ровным скрипом стула, когда Зильберман менял положение, и редкими сухими щелчками его инструментов. Каждый камень он рассматривал последовательно через четыре лупы разных увеличений, поворачивая то так, то эдак, под разными углами света. Каждый предмет он взвешивал на «Меттлере», записывая результат серебряным карандашиком в маленький блокнот. Каждому камню снимал показания на рефрактометре, на полярископе, на спектроскопе. К двум самым крупным — рубину в перстне и изумруду в колье — приложил термозонд, проверяя теплопроводность. Перо его карандаша заполняло страницу за страницей мелкими аккуратными столбцами цифр и буквенных индексов.

Рокко не торопил. Попросил кофе, пепельницу и закурил длинную тонкую сигару, разглядывая два первых номера Ловеласа. Причем он не только пялился на нюшки Монро и близняшек, но и внимательно прочитал все статьи, иногда удивленно поглядывая на меня. Гвидо в этот момент вообще превратился в истукан — мне кажется, он даже не моргал. Вот это дисциплина…

Наконец Зильберман медленно снял очки, протёр их белым платком, надел снова. Закрыл свой блокнот. И, не глядя ни на меня, ни на Рокко, обратился к перстню с черным камнем, лежащему перед ним:

— Триста пятьдесят тысяч долларов.

Рокко затянулся сигарой. Выдохнул дым в потолок.

— Уверен?

Зильберман повернул голову — медленно, как сова — и посмотрел на капо без всякой обиды, но с тем особым старозаветным взглядом, каким смотрит человек, тридцать восемь лет занимающийся одним делом, на сомневающегося:

— Дон Рокко. Я могу вам зачитать обоснование.

— Зачитай.

Зильберман открыл блокнот.

— Перстень. Черный бриллиант «кровь огра», происхождение — Бирма, Могок, до тысяча девятисотого года. Чистый каратаж — четыре и две десятых карата. Цвет — высший. Включений визуальных нет, при увеличении сорок — две точечных шёлковых, в нижней четверти, не критично. Оправа — платина, ручной работы, петербургская школа, конец девятнадцатого — начало двадцатого века. Уйдет по тарифу нью-йоркского аукциона «Парк-Бернет» — сорок семь, сорок восемь тысяч. Дальше…

— Ладно, хватит, верю — отмахнулся Рокко. И явно обидел ювелира. Тому хотелось блеснуть передо мной своей эрудицией.

Я же смотрел на Меира Зильбермана с настоящим, неподдельным восхищением. Это была не работа, это было искусство, оттаченное за тридцать восемь лет.

Рокко вынул сигару изо рта, кивнул один раз, коротко.

— Триста. Кристофер, нам тоже надо заработать. Плюс мы же не спрашиваем документы и провиденс.

— У древних вещей обязательно должна быть заверенная аукционами история сделок — любезно пояснил мне Зильберман последнее слово.

— Согласен? — Рокко резко затушил сигару.

Можно было поторговаться, но я не стал. Пусть семья заработает на мне

— Согласен.

Капо щёлкнул застёжками своего портфеля. Поднял крышку. Там были пачки стодолларовых купюр, упакованных банковскими лентами. Выглядело это внушительно. Несколько пачек дон Рокко забрал, отправил по карманам костюма, потом подвинул кейс ко мне.

— Считай. Кейс в подарок.

Изображать из себя лоха я не стал, начал проверять. Не все пачки, выборочно. Все сходилось, ровно триста тысяч.

— Всё верно, — сказал я через десять минут.

— Приятно было иметь с тобой дело, мистер Миллер, — сказал Рокко, поднимаясь и забирая драгоценности. — Обращайся, если что понадобится. Для друга семьи мы сделаем всё.

— Дон Рокко. Меир Лейбович. Благодарю.

Зильберман протянул мне свою сухую тёплую руку.

— Мистер Миллер. Если у вас будут… другие вещи, которые потребуют оценки, — пожалуйста. Без церемоний.

— Учту.

Они вышли. Гвидо проводил их до выхода и вернулся.

Я подвинул к нему по столу одну пачку на десять тысяч.

— Твоя доля, Гвидо. Заслужил.

Он посмотрел на деньги. Долго и с большим уважением.

— Босс, я…

— Слушай меня. Даю совет, бесплатный. На эти деньги купи себе квартиру в районе Уилшира или дом в пригороде. Не клади на счёт в банке, не лезь в биржевые игры.

— Думаете, что прогуляю?

— Боюсь, что привлечёшь внимание. Если ты завтра в банке открываешь счёт на крупную сумму, Гвидо, идёт в отчёт в IRS, оттуда в ФБР. Этого хватит, чтобы тобой заинтересовались. А дом за наличку никого не заинтересует.

Он подумал секунд десять. Потом кивнул.

— Подумаю, спасибо.

— Иди.

Гвидо забрал свои деньги, аккуратно положил пачку в карманы пиджака, вышел. У двери оглянулся, отдал что-то наподобие воинского полусалюта, и закрыл за собой.

Я остался один с кучей денег на столе. 

Через полчаса я собрал в большой переговорной Совет директоров «L. V. corp».

Полли, Китти, Ларри.

Они вошли — и я с интересом понаблюдал, у кого что написано на лицах.

Ларри появился первым и я даже сначала его не узнал. Голубая накрахмаленная рубашка идеального кроя. Тёмно-синий галстук с мелким серебряным узором. Серый шерстяной костюм-двойка, явно от хорошего портного — лацканы лежат, плечи не торчат. Свежая стрижка от Эдди на Ла-Сьенега, как и было прописано. На запястье — приличные часы, не «Ролекс», но марка солидная, на вид «Гамильтон» или «Эльгин». Чистые ботинки. Кит из той беседы в комнате свиданий мой ему рецепт усвоил полностью. Но — самое главное — за всей этой внешней оснасткой в глазах у него по-прежнему стоял тот же стажёр, который три недели назад жаловался мне на Рейчел. Парень нарядился в форму победителя, но внутри ещё не поверил, что он победитель. Знакомое чувство, я через это сам когда-то проходил.

Полли вошла второй — и сразу же её взгляд упёрся в кейс, который я перед началом нарочно поставил на середину стола. Она мигом все поняла, бросила быстрый взгляд на него, на меня, все оценила, тут же отвела глаза, и больше на кейс не смотрела. Это означало «вижу, поняла».

Китти появилась последней, запыхавшаяся. Явно прибежала с другого совещания. На ней было знакомое мне тёмно-зелёное шерстяное платье до колен, с маленьким белым воротничком — практически рабочее. Никаких украшений, никаких высоких причёсок. Она прямо взглянула на меня — и я увидел в её глазах то самое выражение, которое я видел у Хэнка недавно. Оно означало «сделаю все, что скажешь и даже больше». От кофе, который я ей предложил жестом, она мягко покачала головой — «не сегодня». У нас с ней с того вечера в «Мокамбо» было ещё два раза и до сих пор не было известно, сработало или нет. Нужно ждать еще полмесяца до следующих месячных.

Пока сотрудники рассаживались, раскладывали блокноты, я машинально потрогал верхнюю губу. Голую, гладкую. Усы я всё-таки сбрил — на следующий же день после полета на вертолете. Эх, Мэрилин, Мэрилин. Что ты со мной делаешь… Володька, где усы? Ты зачем усы сбрил, дурик? — процитировал я про себя «Бриллиантовую руку». И правда, зачем? Как говорилось в одной песне, надо мир прогибать под себя, а не самому прогибаться под изменчивый мир.

Я обвёл всех троих взглядом.

— Дамы и господа. Совет директоров «Ловеласа» объявляю открытым. И — начнём вот с этого.

Я двумя пальцами щёлкнул застёжками кейса и поднял крышку.

Пачки наличных, аккуратно уложенная в три ряда, ярко-зелёная, перетянутая полосками с банковскими печатями, — произвела на директоров эффект средней мощности.

Ларри открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

Полли подняла обе брови — посмотрела на меня, покачала головой. В ее глазах стоял немой вопрос. Неужели Москва расщедрилась на такую сумму?

Китти молча подалась вперёд на стуле, побледнела, потом порозовела, и я понял, что у неё внутри идёт химическая реакция «адреналин плюс гормоны».

— Откуда? — выдохнул Ларри.

— Сколько там? — перевела Полли деловым тоном.

— Двести девяносто тысяч — первый вопрос я проигнорировал.

Полли удовлетворенно кивнула. Ларри закрыл рот. Китти просто продолжала смотреть на меня.

— Дамы и господа, мы расширяемся. Каждый из вас в течение двух недель нанимает по два заместителя. Мне нужны лучшие кандидаты, с большим опытом, с проверенными рекомендациями, со связями в индустрии. Платим выше рынка процентов на двадцать. Зарплаты — обсудим индивидуально.

Молчание. Я продолжил.

— Ларри. Ты остаёшься в редакции при мне как операционный директор. Печать «Ловеласа» налажена, дистрибуция тоже. Продолжай следить за всем этим, но дополнительно с сегодняшнего дня курируешь наше музыкальное направление. Лейбл «Rock Roll Express» — уже зарегистрирован, документы у Китти в сейфе. Формально директор фирмы я, но все вопросы решаешь ты. На тебе также Брукс и его группа. Найди и найми двух именитых музыкальных менеджеров — одного с опытом продажи пластинок, второго с опытом организации концертов и туров. Бюджет на старт лейбла — пятьдесят тысяч. Я вижу в этом направлении большой потенциал и готов вкладываться вдолгую.

Ларри сглотнул.

— Это крупные суммы! Неужели ты так веришь в это рок-н-ролл?

— Верю. Ищи хорошую музыкальную студию в долгосрочную аренду. Она нам скоро понадобится.

Я повернулся к Адлер:

— Полли. На тебе — клубы. Мы заходим партнёром к Микки Моррисону в «Мокамбо». Я хочу, чтобы ты на следующей неделе договорилась с ним о ребрендинге. Все его клубы будут называться «Ловелас». Полная унификация: вывески, меню, форма официанток. Официантки везде должны работать в образе заек — корсет, ушки, хвостик, чулки, подвязки. Это наш узнаваемый бренд, мы его должны монетизировать по полной. Параллельно — присматривай через риэлторов новые помещения в Сан-Диего, Сан-Франциско, Лас-Вегасе, потом, может быть, в Нью-Йорке и Вашингтоне. Бюджет шестьдесят тысяч. Долю в бизнесе «Мокамбо» обсудим отдельно.

Полли кивнула, не моргнув.

— Мне тоже нанимать двух заместителей?

— Обязательно. Одна ты все не потянешь. Ищи с опытом работы в клубной системе.

Осталась моя главная финансистка.

— Китти. На тебе Сол с его сёрфами — направление работает, берем еще одного бухгалтера, чтобы он контролировал расходы, открываем сеть магазинов на побережье. Понадобится коммерческий директор. Дополнительно тебе придется курировать нового заместителя, который займется нашей продюсерской компании. Мы официально входим в кинобизнес.

— Кит, но я ничего не понимаю в кинобизнесе!

— У нас будет крупный партнер — Фокс или MGM, понимать это его задача. Твоя — контролировать бюджет фильмов, которые мы будем снимать. Нанимай специалистов, держи руку на пульсе.

— У нас уже пошли расходы по этому направлению — Китти выглядела испуганно, полистала документы — Мы заплатили сценаристу за доработку твоих скриптов, регистрацию в Гильдии.

— Это все центы. Дальше будут совсем большие расходы, готовься морально. Я готов выделить на это направление сто тысяч.

Все ахнули.

— Да, вы не ослышались. Продюсерская компания может приносить миллионы. Успешные фильмы делают по пять-шесть вложенных бюджетов.

У меня была возможность ознакомиться с цифрами. Чарли — агент Мэрилин расстарался. Бюджет среднего фильма с одной звездой примерно 800 тысяч. Может миллион. Бюджет к выручке называется в индустрии «rentals» — это то, что прокатчики возвращают студии, а не общая касса в кинотеатрах (box office). Кинотеатры делятся доходами с прокатной студией примерно в пропорции 35–45% студии/55–65% кинотеатру, как еще договоришься и поторгуешься. Порог безубыточности выглядит так: фильм окупается, когда rentals равен 2,5–3 бюджета (печать копий, дистрибьюция, реклама, проценты участникам — всё это стоит денег). То есть фильм за $1 млн. начинает приносить чистую прибыль с $2,5–3 млн. rentals.

Я посмотрел прибыли основных хитов прошлого года. «Африканская королева» — бюджет $1 млн, rentals $4,3 млн. Окупаемость 4,3. «Тихий человек» — бюджет $1,75 млн., rentals около $3,8 млн. Хорошая, прочная окупаемость 2,2, продюсеры удвоили свои вложения.

В своих сценариях я был уверен. Тут окупаемость может быть 3–4, а на длинном горизонте, все 5 и 6 иксов.

— Мне для переговоров с Фокс, Парамаунт, MGM нужен большой специалист, который отобьет все нужные пункты в договоре. Студии в нас заинтересованы, но будут гнуть на свои условия. Китти, умри, но найми лучшего профессионала. Если надо, я поучаствую в собеседованиях.

— Кристофер, умоляю! Подумай еще раз — цифра в 100 тысяч долларов совсем не понравилась Китти — Десятки продюсеров разорились после того, как вложились в неудачные фильмы. Это же казино!

Тут закономерно поднялась буря.

Ларри сразу выпалил, что именитые профессионалы ему, молодому парню, который ещё даже не закончил универ, подчиняться откажутся. Он слишком зелёный. Над ним будут смеяться. Я ему ответил что мы в контрактах пропишем систему штрафов — за невыполнение прямого распоряжения, за нарушение субординации, за непроявленную лояльность. Систему я сам сформулирую и заложу в трудовые соглашения. Они эти контракты прочитают и поймут, что им проще слушаться, чем штрафоваться.

Полли резонно заметила, что бренд клубов «Ловелас» в семи разных городах — это серьёзная логистика, и ей понадобится не два, а четыре заместителя. Два будут постоянно в разъездах и командировках, контролируя все. Я согласился — пусть четыре.

Китти предложила ввести в Совет директоров ещё двух человек. Синклера Брауна, главного редактора журнала, потому что он де-факто отвечает за наш главный продукт. И Аарона Штейна, потому что он теперь не просто наш адвокат — от его работы зависит наше будущее.

Я кивнул.

— Принято, оформи все, с пятницы — Совет директоров «LV Corp.» — пятеро. И последнее, Полли — я повернулся к Адлер — Параллельно с клубами — тебе ещё одно поручение. Подбери поместье в Голливудских холмах. С большим домом и территорией, с бассейном, с гостевыми постройками. Там будет бренд-резиденция «Ловеласа», где мы будем устраивать вечеринки с актерами, фотосъёмки, встречи с прессой и с продюсерами. Бюджет — сто пятьдесят тысяч. Думаю, уложимся.

— Это даже много, — Полли что-то черкнула в блокноте. — Сто тысяч с лихвой. Я договорюсь о наличке.

— Жду подробностей в среду, глянем вместе лучшие варианты. Дамы и господа, на этом все, цели определены, задачи поставлены, за работу!

Хэнк подогнал машину к крыльцу офиса ровно в девять утра. Я молча сел рядом с ним на переднее — не сзади, как обычно — и кивнул:

— На призывной пункт на бульваре Лос-Анджелес. Зайдешь внутрь, вызовешь сержанта Пита Калвера на задний двор. Я подожду в машине.

— Полли в курсе, что мы едем?

Олсен очень быстро понял все расклады в офисе. Кто за что отвечает, кто в чем главный. Вписался он идеально. Сходил попил пива с Гвидо, помог с протекающим кондиционером в кабинете Полли. Хэнк вообще оказался рукастым и взял на себя помимо функции моего охранника еще и обязанности нашего завхоза. Что-то быстро починить, подкрасить, даже смог разобраться в ювелирке — починил сломанную застежку цепочки Кристи.

— Полли не в курсе. И Гвидо не в курсе. И Аарон не в курсе. Никто не в курсе. Это, Хэнк, моё личное дело.

Он на меня покосился. Понимающе.

— Принято, босс — Хэнк закрыл рот виртуальным ключом, выкинул его в окно

Утром мы, разумеется, собрали все пробки города, но все-таки сумели просочиться сквозь машины и тяжелый трафик, припарковались на обочине.

Хэнк заглушил мотор, сходил вызвать Пита. Который появился почти сразу, мы пересели на заднее сидение.

— Ну а раз вы теперь телезвезда, мистер Миллер — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то одновременно дружелюбное и что-то неприятное, — то и тариф, мистер Миллер, я бы поднял. Звезда же.

— О тарифе мы с вами договорились в ноябре, сержант. Тысяча долларов. Договоры я не пересматриваю задним числом.

Сержант помолчал, тяжело вздохнул — в его глазах жадность боролась с опасениями. Потом кивнул.

— Ладно, договор есть договор.

Я достал из внутреннего кармана конверт. Передал. Он не пересчитывал — заглянул внутрь, оценил толщину, кивнул, убрал во внутренний карман своего форменного кителя.

— Только, мистер Миллер. Есть плохая новость.

— Слушаю.

— Меня переводят. В феврале, в Кэмп-Пендлтон, на побережье. Повышение, инструктором по новобранцам. Жена довольна, я тоже. Но для вас это значит вот что. До конца марта я ещё могу вас держать в нижнем ящике. С первого апреля — у меня уже нет к вашей папке доступа. Её передадут моему сменщику, лейтенанту Хейзу, а он мужик принципиальный, конвертов не берёт. Это не угроза, мистер Миллер, я вам всю картину даю. В марте ваша папка пойдёт по обычной процедуре.

— Понятно.

Новости были плохие, придется искать новые обходные пути.

— Удачи, мистер Миллер. Я к вам неплохо отношусь, скажу честно. Сынок мой ваш журнал прячет под матрасом. Доллара для перекупа не пожалел. Хорошо сделано, оформление красивое. И статьи у вас приличные есть, не одна пошлятина.

— Спасибо, сержант.

— Берегите себя.

Он вышел. Хэнк за рулём, не оборачиваясь, спросил:

— Куда, босс?

— В офис.

— Что-то не так?

— Всё не так, Хэнк.

Поехали обратно.

И всю дорогу через утренний Лос-Анджелес я сидел и крутил в голове одну и ту же мысль.

Корея.

В моей прошлой жизни Корейская война в учебниках была главой страниц в шесть, между Второй мировой и Холодной войной как абстракцией. Перемирие подпишут только летом — я успею еще навоеваться по самое немногу за ценности мировой демократии и либерализма.

В голове крутились разные схемы, как мне протянуть аж еще 4 года, до 26 лет, когда уже переставали призывать. Вариантов было не густо.

Бронь от военного завода. В Калифорнии — это авиационный кластер. «Локхид» в Бербанке, «Дуглас» в Санта-Монике, «Норт-Америкэн» в Дауни. Все работают на оборонные заказы, у всех есть программы брони ключевого персонала. Но я там, во-первых, никто, во-вторых, чтобы получить бронь нужно реально работать инженером или менеджером — а не числиться в журнале о красивых женщинах.

Медицинский диагноз. Плоскостопие? Стандартная отмазка, но я уже так засветился, что меня будут проверять всеми доступными «рентгенами». Ни один доктор не подпишется под таким липовым диагнозом.

Студенческая отсрочка. Поступить обратно в UCLA? Бабки есть, курс проплачу без проблем. Но это можно сделать только с нового учебного года.

Брак и ребёнок. Тут самое больное.

Китти.

Если она все-таки залетела, то ребенок родится только в октябре. Сам факт беременности отсрочки не дает. Даже если мы вступим срочно в брак и Китти придет на призывную комиссию с животом, то я все-равно загремлю бегать под минами в Корею.

И на подъезде к нашему офисному зданию я понял, что жизнь подкидывает новые проблемы

Перед нашим парадным входом на тротуаре стояла толпа. Не та толпа поклонников и хейтеров, к который мы уже привыкли на автомате вызывая полицейские патрули. И не орда херстовских журналистов. Толпа молодых женщин.

Одетых все по-разному, кто-то в плащах, кто-то просто в платьях, с маленькими сумочками, в туфлях на каблуках. Десятки блондинок, брюнеток, шатенок, две негритянки, одна явная мексиканка. Кто-то явно пришёл с подругой — стоят под ручку, кто-то поодиночке, у некоторых в руках большие папки. На вид — от шестнадцати до тридцати пяти. Не меньше семидесяти человек, по самой осторожной прикидке. Они нервно переговаривались, поправляли макияж, переглядывались друг с другом с недоброжелательным любопытством.

И когда они увидели мой подъезжающий «Роадмастер» — толпа колыхнулась к машине. Сначала первые ряды, потом вторые, потом все. Я через стекло видел, как они напирают, как одна девушка показывает на нас пальцем, кто-то начал даже визжать от восторга.

Олсен стиснул руль.

— Босс, что за?…

— Я и сам понятия не имею. Сигналь и двигайся потихоньку.

Хэнк дал длинный гудок. Толпа неохотно расступилась — несколько девушек помахали мне руками, одна показала Олсену язык, ещё одна послала воздушный поцелуй. Ворота во внутренний двор нам открыл лично Гвидо на лице у него было мрачная гримаса.

Заехали. Гвидо закрыл ворота за нами, подошёл к моей дверце.

— Босс. Доброе утро. Точнее совсем не доброе.

— Гвидо, ради бога. Кто это там, на крыльце?

— Это, босс, — Гвидо тяжело вздохнул, — последствия одной очень плохой идеи Берни.

— А именно?

— Он вчера дал объявление в «Лос-Анджелес Таймс», «Геральд-Экспресс» и «Дейли Ньюс» о том, что журнал «Ловелас» проводит открытый кастинг моделей для следующих номеров. С указанием нашего адреса. И времени — с десяти утра. Сегодня тут с утра уже ад. Девки ломятся внутрь, требуют сразу мистера Миллера.

Я выругался, Хэнк за рулём тихо хохотнул, сразу поправился, сделал серьёзное лицо.

— Ладно, пойдем разбираться, — сказал я. — Будем все разруливать.

Искать Берни не пришлось. Растрепанный фотограф встречал меня в главном холле издательства.

Увидел меня он сильно покраснел — открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Босс. Я… я не ожидал, что столько придёт!

— Головой думать надо было!

— Ну ты же сам сказал — нам нужны новые модели для следующих номеров! Я подумал — почему бы не дать объявление? Мы теперь крутые — самый модный журнал Америки — к нам все хотят…

— Берни. Никогда. В жизни. Не давай. Объявлений. Не согласовав. Со мной. Лично. Или с Полли. Запиши крупно и повесь над рабочим столом.

Фотограф умоляюще сложил руки:

— Записал, босс.

— Меня и так в херстовских газетах каждый день называют «торговцем плотью». А ты сейчас опубликовал в их трёх изданиях одновременно объявление, которое в его глазах звучит как «торговец плотью устраивает аукцион на калифорнийские мохнатки — приходите, девушки, торгуйтесь».

— Понимаю, — Берни опустил глаза.

— Хорошо, что понимаешь. Ладно, давай все разруливать.

— Да, босс. Но как?

Я похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание всех присутствующих — охранников и секретарш. В помощь Долли мы взяли опытную сотрудницу по имени Эмми Новак. Ее я до этого видел мельком, сейчас разглядел вблизи. Засушенная вобла, плоская, с мелкими чертами лица… Средних лет, волосы в пучок, короче ничего интересного. Но по итогам собеседований, о которых мне докладывали, большой специалист, умеет все быстро администрировать, владеет слепой печатью.

— Дамы и господа! — начал я — У нас аврал, на редакцию осуществляется набег девушек с пониженной социальной ответственностью, которые впрочем, принесут, нам много денег!

Все засмеялись.

— Гвидо — я повернулся к охранникам — Ты с Тони и Сильвио — на входе. Двери открываете. Запускаете по двенадцать человек строго. Не больше. Первая дюжина заходит, двери на засов, остальные ждут снаружи. Когда мы с ними закончим всю процедуру и они выйдут через служебный выход — впускаешь следующих двенадцать.

— Цветных пускать? — спросил итальянец

— Пускать. Политика журнала известна, мы против расизма.

— А несовершеннолетние?

— Они тебе все-равно соврут, а по внешнему виду ты не поймешь. Этим уже займутся в секретариате.

Я подошел к стойке ресепшена:

— Долли и миссис Новак. Вы — первый фильтр после входа. Каждой вошедшей выдаёте крупную табличку с номером от одного до двенадцати. Пусть держит в руках всё время. Параллельно — анкета. Пусть заполняют сразу на входе. Спрашиваете документы. Если нет, сразу отправляете на выход. Если по документам девушка несовершеннолетняя — тоже отправляете домой.

— Босс — вмешался Гвидо — Там некоторые с родителями пришли

— Не пускать! Только будущих моделей.

Еще мне тут устроят детский сад…

— У нас нет анкет, мистер Миллер, — растерянно сказала Долли. — Мы никогда такого не делали.

— Сейчас будут. Миссис Новак. Вы же владеете скоропечатанием?

Миссис Новак приподняла бровь — впервые с момента, как я её увидел.

— Сто восемьдесят слов в минуту, мистер Миллер.

— Замечательно. С копиркой вы к началу кастинга успеете сделать десяток анкет. Записывайте вопросы.

К моему приятному удивлению новая секретарша владела и стенографией.

— Анкета модели журнала «Ловелас». Первое — имя, фамилия. Второе — полных лет. Третье — рост в дюймах. Четвёртое — объём груди, талии и бёдер, в дюймах. Вес.

— Соврут! — покачал головой Берни

— Найди рулетку, будем измерять.

— Дальше — натуральный цвет волос. Шестое — семейное положение, замужем или нет, если замужем — кто муж, имя-фамилия-место работы. Седьмое — есть ли дети, сколько. Восьмое — социальный статус, учится или работает; если работает — где, должность. Девятое — кто родители, имена-фамилии, место проживания. Десятое — откуда сама родом. Одиннадцатое — где сейчас проживает, точный адрес. Двенадцатое — дата заполнения, подпись. Внизу мелким шрифтом, важно: «Я подтверждаю, что все указанные данные достоверны. В случае выявления недостоверных сведений журнал „Ловелас“ оставляет за собой право немедленного расторжения договорных отношений без каких-либо компенсаций.» Всё понятно, миссис Новак?

Та кивнула.

— Вперед. У вас полчаса.

— Хватит и пятнадцати минут.

И ушла к машинке.

Тут в разговор вмешалась Долли:

— Кристофер, а что я отвечаю, если они спрашивают про оклад?

— Не отвечаешь. На вопрос «сколько платят» — стандартная фраза: «Размер вознаграждения определяется лично директором по результатам собеседования и фотопробы. До получения результатов кастинга обсуждение оклада не ведётся.» Запиши и заучи наизусть, у тебя это спросят минимум семьдесят раз за сегодня.

— А если они отказываются указать в анкете данные? Размеры, адрес, родителей?

— Прощаемся сразу. Не пускаем дальше тебя. Нет анкеты или документов — нет съёмки.

— Поняла,

— И ещё, Долли. Ты с миссис Новак — первый фильтр. Главный фильтр. Несовершеннолетние, странные адреса — всё это вы отсеиваете сразу. По мере заполнения анкет, формируете пятерки, запускаете вместе с Хэнком на второй этаж, в фотостудию. По офису они одни не шляются.

Я обвёл всех взглядом.

— Всем всё понятно?

— Да, — почти хором ответили Гвидо, Тони, Сильвио, Долли, Хэнк.

— Тогда — за работу.

Пока мы поднимались на второй этаж в фотостудию, Берни жаловался мне на жизнь. Уже ничего не успевает, поперли рекламодатели, в том числе солидные, из лакшери индустрии, для них надо делать красивые иллюстрации в журнал… А ведь и фотосессии с зайками и моделями с него никто не снимал!

— Бери двух помощников. Только согласуй кандидатов с Полли. Она их пробьёт по своим каналам, прежде чем мы подпишем контракт.

— Что значит — пробьёт? — Берни искренне удивился.

— Изучит его прошлое. На предмет криминальной истории, странных знакомств, политических неосторожностей, какого-нибудь родственника-коммуниста, который потом всплывёт в неожиданный момент. Я совсем не хочу попасть на допрос к Маккарти

— Это понятно. — Берни задумался. — А я просто думал, что мы смотрим на портфолио и навыки.

— Мы смотрим! Но L. V. — это уже не начинающий бизнес, это среднего размера корпорация. Все новые сотрудники проходят проверку. Все. Включая уборщицу. Понятно?

— Понятно, босс.

— Тогда делай все по протоколу. 

В фотостудии мы быстро всё перестроили под массовый кастинг.

Хэнк помог Берни передвинуть две высокие складные ширмы, разделившие пространство на две зоны — одна для общего приема, другая для интимных фотографий. В каждой — стол с двумя стульями для «жюри», белый фотофон, мощный софит на штативе, и отражатель. На столах — стопки бланков «Согласия на фотосъёмку и использование изображения», ручки. Маленькое настенное зеркало в углу, на случай если девушка захочет поправить макияж перед выходом «на подиум».

К одиннадцати часам всё было готово.

— Хэнк, запускайте первую партию!

Спустя пару минут, Хэнк завёл первую пятёрку.

И я ещё раз убедился, что одно дело — толпа за стеклом, и совсем другое — пять конкретных, живых, нервничающих, расфуфыренных, тщательно подготовленных к этому моменту своей жизни молодых женщин, входящих в твою фотостудию по очереди и встающих в шеренгу у дальней стены, лицом ко мне, держа в руках каждая свою картонную табличку с номером.

Я медленно обвёл всех взглядом. Мнда… Ваши ожидания — это ваши проблемы. Так говорил один небезызвестный футболист. Все было грустно. Хэнк подал мне анкеты, я их быстро просмотрел. Рядом разочарованно вздохнул Берни. Тоже все понял уже. Придется искать жемчужины в навозе.

— Дамы, добрый день — поздоровался фотограф — Прошу повернуться боком

Номер один. Высокая блондинка, скорее даже белёсая, лет двадцати трёх. Лицо длинное, как у лошади, с крупным подбородком и неровными зубами. Платье — голубое, в мелкий цветочек, прикрытое тёмно-синим жакетом с погончиками. Обувь — простые лодочки. Под жакетом, как я с расстояния трёх метров уже видел, грудь скромная, поддержана хорошим бюстгальтером с пушапом. В анкете — Лоррэйн Соренсен, двадцать три года, рост шестьдесят семь дюймов, объёмы тридцать четыре, двадцать пять, тридцать шесть. Из Миннесоты, переехала в LA два года назад. Подрабатывает официанткой в кофейне на Пико. Не замужем. Глаза скандинавские, блёкло-голубые. Ни разу ни Мэй с ее северной красотой, нет, это не взлетит.

Номер два. Низенькая, не больше пяти футов двух, темноволосая, с пышной кудрявой укладкой, как у Лиз Тейлор в «Отце невесты». По анкете двадцать пять лет. Платье — чёрное, обтягивающее, открывающее красивые плечи. Лицо круглое, симпатичное, с ямочкой на подбородке. Зовут Дороти Кампанелла, рост шестьдесят два дюйма, объёмы тридцать шесть, двадцать шесть, тридцать восемь. Из Бруклина, итало-американка. Не замужем. Работает в магазине женской одежды на Беверли. Миленькая, с хорошей грудью и фигурой, но существенный минус — рост. Не пойдет. Но анкету надо сохранить.

Номер три. А вот это уже было интересно. Молодая, лет двадцати, высокая — навскидку метр семьдесят пять, — гибкая, с длинной шеей, с волосами цвета тёмной бронзы, уложенными в высокий узел с двумя выпущенными у висков прядями. Лицо овальное, с высокими скулами, чуть азиатского разреза глазами — карие, очень чистые, с длинными ресницами, правильным прямым носом и красиво очерченным ртом без помады. Что удивительно. Все остальные девушки в макияже, при полном параде.

Платье — серое шерстяное, простое, без украшений, но сшито по фигуре. Без жакета. Под платьем потрясающая фигура — песочные часы. Манера держаться — спокойная, прямая, без суеты. На анкете — Маргарет Чжоу, двадцать один год. Ага, метиска. Я так и подумал. Рост шестьдесят девять дюймов, объёмы тридцать четыре, двадцать четыре, тридцать четыре. Не замужем. Учится в художественном колледже Шуинар, специализация — живопись. Подрабатывает натурщицей в студии у скульптора. Очень наше! Минимум одна обложка из этой девушки точно получится. И статья — «Восточная красота в новой Америке», подходит для летнего номера.

Номер четыре. Полноватая блондинка лет двадцати девяти, с круглым красивым лицом, ямочками на щеках, голубыми наивными глазами и улыбкой человека, который твёрдо решил сегодня всем понравиться. Платье — розовое, с белым воротничком, как у школьницы старших классов, что в её возрасте уже не очень уместно. Объёмы по анкете — тридцать восемь, тридцать, сорок. На двадцать фунтов больше, чем нужно для нашего журнала. Кэрол Уэйнрайт, двадцать девять, из Сакраменто, не замужем, работает машинисткой в страховой компании.

Не наше по комплекции, но в клубные официантки — почему бы нет? Симпатичная, и в корсете с подвязками будет смотреться по-другому: пышная грудь, талия подтянется. Помечаю в углу анкеты карандашом: «Кл. — пр.» — «Клубы — проба».

Номер пять. Кошмар. Рыжая, тощая, с прыщавым подбородком, который она тщательно припудрила, но кожа всё равно бугрится. Зубы передние чуть кривые, верхний клык немного впереди. Платье красное, явно с чужого плеча — мать или старшая сестра дала. На анкете — Бетти Сэмпсон. Из Бейкерсфилда, двадцать один год. Приехала в LA вчера. Адрес проживания — «у тёти, временно». Категорически не наше. Увы, но никак.

Я кивнул Хэнку. Хэнк прошёл вдоль шеренги — почти каждая ему по очереди протянула с лёгкой улыбкой свою собственную папку с любительскими фотокарточками. У одних — два-три снимка. У других — десяток, видно, что они уже где-то фотографировались для местных каталогов. У номера три — Маргарет Чжоу — целый альбом профессионального портфолио, очень аккуратно собранный, с подписями фотографов и датами. Только у Бетти ничего.

Хэнк сложил папки стопкой передо мной. Я лениво пролистал.

— Расскажите о себе, дамы. Кратко. По очереди.

И понеслось.

Лоррэйн (номер один) затараторила про Миннесоту, про молочную ферму родителей, про то, как она в детстве доила коров, и как мечтала уехать в Калифорнию, чтобы стать актрисой, и как два года назад наконец уехала, и как сначала жила у двоюродной тёти в Лонг-Бич, а потом сняла комнату с подружкой в Голливуде. Короче, близняшки номер два. Прямо таки Сьюзен-лайт. Подружка работает гримёршей на «Парамаунте». Лоррэйн уже пробовалась на пробы трижды — все три раза не взяли. Она надеется, что у нас её оценят выше. Голос у неё был резкий, гнусавый, миннесотский. Я уже на второй секунде понял, что в кадре её голос — это смерть. В Голливуде у нее не взлетит.

Номер два — пухленькая Дороти — рассказала про многодетную итальянскую семью в Бруклине, про то, что она четвёртая из шести детей, про то, что папа держит обувную мастерскую, мама швея. Ее сестра год назад вышла замуж в Лос-Анджелесе и позвала Дороти к себе. Город она обожает, Голливуд тоже. Особенно ей нравятся пальмы и море. Она готова сниматься в чём угодно. Такой типаж простушки. Да, в официантки ее.

Маргарет (номер три) говорила меньше всех. Двумя короткими фразами рассказала: мать из Шанхая, эмигрировала с родителями в двадцатых. Отец из Миннесоты, белый. Она родилась уже здесь, в Сан-Франциско. Сейчас учится в Шуинар, скульптор, у которого она позирует — её преподаватель по композиции. Похоже он ее и растлил сразу. Уж очень покраснела девушка, когда про него рассказывала. Хочет в будущем стать иллюстратором или художником моды, но «очень деньги нужны», поэтому она и пришла. Говорила без заискивания, спокойно. Я смотрел на её спокойное лицо и думал: «Пойдет».

Четвертый номер, Кэрол разразилась длинным монологом про то, как она десять лет проработала машинисткой, у неё двое племянников, она их обожает, она крёстная мать одного из них в католической церкви, и она пришла сюда потому, что давно мечтала «как-то изменить свою жизнь», и журнал «Ловелас» она читала, и считает его «очень модным и современным», и она готова на любые роли, и она знает, что её фигура «не идеальная, но это вопрос диеты, я уже сижу на грейпфрутовой неделю». Бедная Кэрол. Я её внутренне пожалел. И поставил в углу анкеты ещё одну пометку: «Зайка в клуб — кандидат, после диеты».

Бетти (номер пять), как только до неё дошла очередь, внезапно разрыдалась. Прямо на месте — «Я приехала из Бейкерсфилда вчера, я ничего не ела почти, у меня тётя пьющая, и я не знаю, что делать, мне очень нужна работа, любая, я готова на любую…» Я переглянулся с Хэнком, подозвал его:

— Китти искала уборщицу в офис. Отведи ее к ней.

Хэнк понимающе кивнул.

— Всем, спасибо, что пришли. Мы с вами свяжемся.

— Правда? — уточнила Дороти

— Безусловно — соврал я — Маргарет, вас прошу задержаться, будет дополнительный кастинг.

Эту надо точно раздевать и смотреть вблизи.

Выдал новую инструкцию Хэнку. Отвести метиску в малую переговорную, туда мы будем собирать самые сливки пятерок. Положить на стол портфолио наших нюшек с Монро, близняшками, зайками… Пусть «сливки» «разогреваются» перед финальным кастингом.

Пока мы ждали следующих, Берни сетовал на девушек:

— Босс. Если мы будем тратить по пятнадцать минут на каждую пятёрку, а у под сто мохнаток снаружи. Это пять часов работы. Плюс перерыв на обед. Не выдержим.

— Что предлагаешь?

— Главная проблема, — он понизил голос ещё больше, — что мы пока ничего по-настоящему не видим. Платья длинные. Жакеты. Ноги вообще не разглядишь. Грудь — у каждой второй пушап с прокладками, реальный размер не понятен, анкетам веры нет. Бёдра — под широкими юбками. Мы сейчас оцениваем только лица и осанку.

— Рост еще и вес тоже не особо скроешь. Двигаемся пока так, как пошло, раздевать будем на финальном кастинге. Сбегай, принеси им в переговорную наши купальники. Пусть пока примеряют.

Долли с миссис Новак внизу превратились в идеальный конвейер. Девушки шли потоком. Мы наверху тоже ускорились. Каждые десять минут — новая пятёрка. Красивые попадались, но редко. Обычно либо страшилы, либо никакие. Больше отбирали даже потенциальных заек в клубы. Но неизвестно, кто из них согласится перейти в официантки. Все-таки это невысокий социальный статус, менять шило на мыло мало кто готов.

Иногда случались эксцессы. Одна крупная блондинка лет тридцати была поймана за тем, что мини-фотоаппаратом снимала внутри офиса. Подготовку, девушек… Оказалась журналисткой херстовского журнала с желтым оттенком «Confidential». Под прикрытием. Хэнк её под локоть вывел через служебный выход. Репортерша скандалила, пугала нас разгромной статьей в журнал. Ну ничего, не устаю успокаиваться пословицей — «Слава худа, да молва добра».

Другая, латиноамериканка лет двадцати трёх, наоборот, сразу разделась гораздо больше, чем нужно, да еще языком подвигала за щекой — Берни охнул, накинул на неё свой фотохалат и выпроводил с пометкой в анкете «категорически нет». Эта девушка явно работала в каком-то ночном стрип клубе, а может и вовсе проституткой и пришла к нам со своими собственными представлениями о кастинге.

Еще запомнилась очаровательная брюнетка из Сан-Диего. Она практически прошла первый отбор, пока я не увидел в анкете у неё «замужем», и в графе «кто муж» — «капитан полиции». На мой прямой вопрос знает ли супруг, где сейчас жена — начала вилять, словно пьяный велосипедист. Пришлось ее слить, хотя внутри очень жалел. Так и представил ее голой, в фуражке, с наручниками… Отличные фотографии бы получились. Но кажется, Штаты еще к такому не готовы. А главное я не готов к внеплановым визитам в офис доблестной американской полиции.

На выходе — всего пять отобранных!

Очень жёсткая воронка, с маленьким выхлопом. Но он все-таки был.

Я отложил последнюю стопку анкет, потёр глаза, посмотрел на Берни.

— Я уже выпил сегодня шесть чашек кофе, у меня в глазах рябит.

— Последний рывок, босс. Самая сладкая клубничка осталась. И, кстати — я скажу как фотограф с десятилетним стажем. Среди этой пятерки трое такого уровня, что я готов их прямо завтра ставить на обложку.

— Согласен. Вопрос, готовы ли они раздеваться.

— Разденутся, куда денутся. Особенно если им показать «мир заек» на 4-м.

Я задумался. Тут была здравая идея.

— Ладно, давай, финальный отбор в купальниках, фотопробы с раздеванием, выживших поведу на 4-й.

— Новая вечеринка? — оживился Берни

— Ты губу то закатай!

— Я тоже хочу! — в дверях появился наш штатный «ловелас» Ларри — Слышал у вас тут кастинг. Пустите посмотреть! Кит, умоляю!

Вот же сексуальный террорист…

— Ладно, только без права голоса. Нет у тебя еще нужной насмотренности!

Ларри просиял.

— Спасибо, Кит! Хочешь я позвоню Рейчел? Сообщу о кастинге. Она интересовалась.

— Вот кстати, да! — я вспомнил милую блондиночку с пляжа — Беги, звони. Мы начинаем через полчаса. Скажи, что оплатим такси. Пусть поторопится.

Через сорок минут в фотостудии за ширмой мы уже разглядывали «финалисток».

Купальников у Берни было заготовлено полно — все однотонные, атласные, без декора, разных размеров, четырех разных расцветок — он специально заказал в прошлом месяце под пробные съёмки. Туфли с каблуками у девушек были свои.

Я сидел в режиссёрском кресле перед белым фотофоном. Берни рядом со мной у штатива колдовал над освещением — выставил два больших софита по диагонали, одним мягким сверху, и переносной отражатель снизу для подсветки лиц. Лучшее ателье на Сансет-Стрипе позавидует. Ларри без права голоса примостился сзади на табуретке, ноги в стороны, локти на коленях, и из-за моего плеча буквально пожирал глазами претенденток.

Номер первая — Сэнди Хартвелл. Я её отобрал в одной из средних пятёрок, ещё до полудня. Высокая, метр семьдесят два, рыжая — но не той медной, что у Сью с Шерил, а тёмной, почти каштаново-рыжей, как у старой ирландской женщины из песен. Веснушки на плечах, на ключицах, на переносице, на тыльной стороне ладоней. Загар обветренный, не курортный — это тот загар, который получается у человека, проводящего много времени под открытым небом, а не на пляже. И не зря: на анкете у неё значилось — Сан-Антонио, штат Техас, отец — фермер-животновод на ранчо в полторы тысячи голов скота. Сэнди приехала в LA полгода назад «потому что мне надоела пыль». На ней был зелёный купальник в цвет глаз — глубокого, бутылочного оттенка. Ноги длинные, мускулистые, икры чёткие — лошадиная посадка с детства, всю жизнь верхом. Грудь скромная, твёрдая двойка. Можно сказать спортивная. Бёдра крепкие. Чисто американская «cowgirl gone Hollywood» — за пятьдесят лет до того, как Сильвия Кристель и Бо Дерек этот тип закрепят на больших экранах.

Номер вторая — Эва Хименес. Двадцать два года, латиноамериканка, мексиканско-американская. Из Восточного Лос-Анджелеса. Темно-оливковая кожа без единого солнечного ожога — она в LA родилась, для неё калифорнийское солнце с детства. Чёрные тяжёлые волосы до середины спины, прямые, без укладки — она их специально не завивала, потому что знает: они и так лучше всех в этой студии. Купальник красный, обтягивающий. Бёдра классические испанские — сильные, выраженные, с тем особым обводом сверху, ради которого, как пел Мэриано, мужики ходят в фламенко. Грудь полная, поднятая, твердая четверка. Глаза — чёрные, с раскосыми краями, как у египетских жен фараонов. Когда она вышла из-за ширмы, мне в этом помещении стало физически жарче на пару градусов. Эва, я подозревал, ходила на классы танго или фламенко с детства — каждое движение у неё было обработано пластикой. В принципе у меня уже была Камилла для так сказать цветового и расового разнообразия, но запас карман не тянет.

Номер третья — Гвинет Маклеод. Двадцать четыре года, родилась в Монреале, отец канадский шотландец, мать франкоканадка из Квебека. В США переехала в сорок девятом году. Крашеная блондинка, впрочем удачно крашенная. Главное достоинство — молочно-белая кожа. Оттенок под названием pale. Такая кожа бывает только у северянок, выросших без солнца. Высокая, но не до Маргарет — где-то метр семьдесят. Стройная, аристократическая, с длинной шеей, тонкими запястьями и щиколотками. Лицо — не голливудски-яркое, а скорее парижский журнальный профиль: высокий лоб, чуть выраженные скулы, тонкие губы, серые глаза с чёрной обводкой ресниц. Купальник чёрный, элегантный, как у манекенщицы «Шанели». Грудь чуток не дотягивает до трешки, но зато торчит так, что другие девушки нет да нет, на нее посмотрят. Манера держаться — холодная, чуть высокомерная. По-английски говорила с лёгким французским акцентом, который у американских мужчин почему-то всегда срабатывает как красная тряпка.

Номер четвёртая — Дэйзи О’Коннелл. Двадцать пять лет. Та самая классическая американская блондинка, которая в этой «сцене» вообще-то должна была быть лидером забега, но сразу не стала. Высокая, светловолосая, голубоглазая, фигура спортивно-плавательная — Кэтрин Хепбёрн с накачанными плечами. Из Хартфорда, штат Коннектикут, отец работает в крупной страховой компании, мать активистка местной методистской церкви. Подкачка пресса и общий тонус выдают пловчиху — оказалось, в колледже плавала на дистанции «двести метров на спине». Купальник белый, грудь как и у номер 1 — двушка. Лицо ясное, простое, чистое, без хитрости — лицо девушки из хорошей школы, которая в LA приехала всего три месяца назад с дядиными деньгами и без чёткого плана. Вот эта мне сразу не понравилась — не потому, что некрасивая, а потому, что слишком чистая для нашей кухни. Я этот тип знаю. Она и так-то сюда пришла на грани собственной морали, ещё одно неверное движение — и мгновенно умчится.

И номер пятая — Маргарет Чжоу. Метиска выглядела самой раскованной, хоть сейчас снимет лиф купальника и покажет грудь.

Берни щёлкнул затвором.

— Дамы. Один за раз. По очереди. Сэнди, начнём с тебя. Прошу. Шаг вперёд, на середину фона.

Сэнди шагнула. Расправила плечи. Поставила руки на бёдра — техасская осанка. Я ей улыбнулся.

— Сэнди. Сделай что-нибудь дружелюбное лицом. Ты — на родео. Только что выиграла… не знаю, что у вас там дарят? Пусть будет букет цветов. Зрители аплодируют.

Она засмеялась — искренне, не позируя, — и улыбка у неё получилась широкая, белозубая, веснушчатая. Берни сделал три кадра.

— Стоп. Теперь — оближи губы. Медленно. Так, как будто пьёшь воду в жару после долгой дороги в седле.

Сэнди слегка приподняла бровь, но команду выполнила. Получилось у неё, я скажу, неплохо — техасское воспитание давало о себе знать, она и впрямь облизнула губы так, как облизывают пересохшие после долгого жаркого дня. Берни щёлкнул ещё четыре кадра.

— Хорошо. Достаточно. Эва.

Эва прошла на её место, не дожидаясь дополнительной команды, и встала прямо в позу, которую я опытным взглядом узнал из лекций по испанскому танцу: одна нога вперёд на полшага, бедро вынесено, плечо приподнято, голова повёрнута на четверть в сторону, глаза — на камеру.

— Эва. Поиграй волосами. Возьми правой рукой одну прядь и пропусти её через пальцы. Медленно.

Эва тяжёлый чёрный волосок взяла, как сигарету, между указательным и средним пальцем, провела сверху вниз — и в этом её движении было больше тестостерона, чем в полной команде боксёров. Берни едва не выронил камеру. Сделал пять кадров.

— Эва, замечательно. Гвинет.

Гвинет вышла в центр, встала чётко, как манекен в витрине. Без особенного желания, без сопротивления — просто исполнение задания. Холодная. Такой типаж заек тоже нужен, но работать сложно.

— Гвинет. Покажите мне Париж. Ту улыбку, которая получается у женщины, когда она знает, что мужчина за соседним столиком хочет её, но боится подойти.

Гвинет приподняла подбородок, чуть улыбнулась одним уголком рта, посмотрела в камеру с тем сухим высокомерием, которое у французов передаётся по наследству. Цепляет. Так и хочется ее нагнуть и… Берни щёлкнул шесть кадров. Сама не стараясь, она оказалась лучшей в этой комнате на эту минуту.

— Дэйзи.

Дэйзи вышла. Сделала два шага, остановилась, поправила купальник на бедре. Лицо у неё было — это я уже видел — выражением: «я согласилась прийти, но мне страшно».

— Дэйзи. Просто улыбнись. По-домашнему. Так, как улыбается ты дяде на день рождения.

Она вяло растянула кончики рта. Кстати, большого, как у Джулии Робертс. Глаза не подключились. Берни щёлкнул на всякий случай два кадра, посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой.

— Маргарет.

Та безо всяких команд встала так, как стоят на классических студийных нюшках: спина повёрнута на три четверти, голова через плечо назад в камеру, рука на бедре. Берни сделал восемь кадров подряд, без моих указаний — он понимал, что этой девушке командовать не нужно.

— А теперь, дамы, — сказал я, поднимаясь из режиссёрского кресла, — давайте сменим динамику. Парные постановки.

Тишина. Все пять головок повернулись ко мне.

— Эва. Подойди к Маргарет. Встаньте близко друг к другу, плечом к плечу. Эва, положи свою правую руку Маргарет на грудь. Сверху. Спокойно, ласково. Как будто проверяешь, бьётся ли её сердце.

Эва — ничего не выражая лицом — шагнула вперед, положила руку. Маргарет, не поворачивая головы, чуть приподняла подбородок и закрыла глаза. Это идеально работало в кадре: между двумя женщинами разной расовой принадлежности и разного темперамента возникло то напряжение, которое лет через двадцать в Голливуде назовут «сапфическим» и из-за которого Леду с Этридж и Мэйплторпом будут писать монографии. Берни щёлкал затвор как пулемёт.

И в этот момент — Дэйзи сломалась.

Она сделала шаг назад, к ширме. Лицо у неё разом покраснело, и тут же побледнело. Глаза наполнились.

— Я… я не могу. Извините. Это не для меня. Я думала… я думала, это будет просто… в купальнике. Как в журнале «Лайф». Я не могу так. Я… я уйду. Простите.

В общем то все ожидаемо. Из пятерых ломается всегда «чистая девочка из хорошей семьи» — это закон жанра. Я внутренне вздохнул. Мы лишились классической блондинки, станет ли Рейчел ей заменой?

— Дэйзи. Никаких претензий. Вы пришли, попробовали, не подошло — это совершенно нормально. Давайте поблагодарим ее.

Я похлопал, остальные тоже. Вежливо так, без фанатизма. Потом я вызвал Хэнка, попросил проводить девушку на выход после того, как она переоденется. Выдал в конверте 20 баксов. Все-таки минимальную фотосъемку мы с ней провели, в портфолио наше она зайдет.

Гвинет, Сэнди, Эва и Маргарет стояли у фотофона молча. Эти не уйдут и будут с нами до последнего. Что именно станет «последним» я еще не решил. Но я точно хотел взглянуть на нагих моделей. И Берни тоже. А как хотел Ларри! Я сзади слышал его мощное сопение.

— Дамы, — сказал я, садясь обратно в кресло. — Теперь я вам сделаю деловое предложение.

Я обвёл их взглядом — каждую по очереди.

— Журнал «Ловелас» в каждом своём номере публикует один разворот обнажённой натуры. Это не порнография — это художественная фотография высочайшего уровня. Тираж журнала уже перевалил за 500 тысяч, вашу красоту увидят миллионы. По нашим оценкам каждый экземпляр Ловеласа читают до 5-ти человек! Больше чем у любого другого издания в Штатах. Мы платим высокий гонорар — пятьсот долларов за разворот, плюс ещё двести пятьдесят за обложку, если фото идет на обложку. Это столько, сколько вы получаете на своей работе за полгода. Я лично контролирую материал, Берни снимает. Все делается на условиях полной анонимности по желанию, если вы хотите псевдоним — мы вам его предоставим.

Я выдержал паузу — меня внимательно, не отрывая глаз слушали.

— Сейчас состоится фотосессия в стиле ню. Те, кто захочет стать моделями Ловеласа… им придется раздеться. Полностью. Несогласным — спасибо за пробы, мы предложим вам работу в наших новых клубах в роли коктейльной официантки. Зарплата — двести в месяц плюс чаевые.

Тишина.

Сэнди медленно посмотрела на Эву. Эва посмотрела на Гвинет. Гвинет посмотрела на Сэнди. Только Маргарет было плевать на всех. Она же первая потянула вниз лямки лифа. Спокойно обнажила грудь. Засунув руки за спину, ловко сняла топ, начала его раскачивать на пальце с усмешкой. В этот момент мне так захотелось ей засадить… Как же нас все-таки возбуждают стервозные женщины!

В этот момент дверь студии открылась, пороге застыла Рейчел.

Это было настолько не вовремя и одновременно настолько кинематографично, что я на секунду потерял дар речи. Девушка стояла, словно сошедшая с обложки журнала «Vogue», но совершенно растерянная. На ней был строгий, но элегантно подчеркивающий фигуру плащ из плотного габардина карамельного оттенка, из-под которого виднелся воротник скромной блузки. Её светлые волосы, уложенные аккуратными волнами, слегка растрепались от ветра. Но главным был её взгляд — огромные, круглые от ужаса и изумления глаза, устремленные прямо на обнаженных натурщиц.

В ту же секунду Рейчел резко прижала обе ладони ко рту. Густой, пунцовый румянец мгновенно залил её бледные щеки, шею и ушел куда-то вниз, под воротник блузки. Её буквально бросило в краску от этого зрелища.

— Ой… — глухо выдавила она сквозь плотно прижатые пальцы. — Мне… мне сказали, что тут кастинг… Я, кажется, последняя…

Из-за её спины тут же высунулась физиономия Хэнка. Телохранитель и по совместительству палочка-выручалочка в разных делах выглядел не менее комично. Увидев голую грудь Маргарет и замершего с открытым ртом Берни, Хэнк сделал квадратные глаза. Он активно закивал, беспомощно пожал плечами и развел руками, беззвучно артикулируя губами: «Не виноватая я, он сам пришел!».

Я среагировал первым, пока Берни не успел выдать какую-нибудь из своих фирменных пошлых шуточек, которая навсегда спугнула бы мою главную недотрогу. Поднявшись со стула, я быстрыми шагами направился к дверям, буквально на ходу перехватывая инициативу.

— Рейчел! Какая приятная неожиданность, — громко и максимально уверенно произнес я, загораживая собой обзор на обнаженных девиц. — Познакомьтесь, господа, это Рейчел. Возможно, еще одна наша модель. Давайте я все ей объясню сам.

Надо срочно взять паузу. Иначе она сбежит. Я обернулся к Берни, который уже вовсю рассматривал вошедшую взглядом профессионального ценителя женских форм.

— Берни, ты продолжай сам съемку с девушками, не отвлекайся. Время — деньги. А я пока подготовлю Рейчел, введу её в курс дела.

— О, без проблем! — ухмыльнулся фотограф — А мы тут пока настроим композицию. Девочки, вернемся к ракурсу три четверти!

Я мягко, но настойчиво взял Рейчел за локоть и увлек её вглубь студии, за широкую тяжелую ширму из плотного бархата, которая разделяла помещение на съемочные зоны. Хэнк и крутившийся рядом красный, как рак, Ларри, такой же бордовый, попытались было сунуть свой нос следом за нами, надеясь на продолжение зрелища.

— Так, джентльмены, вы пока свободны, — не оборачиваясь, бросил я через плечо.

Олсен понимающе подмигнул и утащил упирающегося Ларри за дверь. Мы остались вдвоем за ширмой. Здесь царил приятный полумрак, нарушаемый лишь отблесками софитов, пробивавшимися сквозь ткань, и теплым светом небольшой настольной лампы.

— Кит… я не знаю… — прошептала Рейчел, её голос всё еще дрожал. — Ты уверен, что мне стоит…

— Тише, тише, всё хорошо, — успокаивающе произнес я, заходя ей за спину.

Я аккуратно расстегнул верхнюю пуговицу её плаща и плавно снял его с её плеч. Под верхней одеждой скрывался настоящий шедевр, который заставил мое сердце забиться чаще. На Рейчел была тонкая шелковая блузка кремового цвета, которая мягко облегала её высокую, упругую грудь. Ткань была настолько деликатной, что сквозь нее угадывались контуры кружевного бюстгальтера. Юбка-карандаш из темной шерсти сидела точно по фигуре, подчеркивая крутой, соблазнительный изгиб бедер и тонкую талию. От нее исходил невероятный, едва уловимый аромат лаванды и дорогого мыла. Это был потрясающий, чертовски сексуальный образ — смесь строгой благопристойности и скрытой, манящей чувственности, которая заводила куда сильнее, чем открытая нагота девиц за ширмой.

Я усадил её на мягкий кожаный диванчик. Рейчел сидела, плотно сжав колени, её пальцы нервно перебирали сумочку.

За ширмой тем временем вовсю кипела работа. До нас доносился отчетливый щелкающий звук затвора фотоаппарата, шуршание одежды и веселый, раскатистый голос Берни:

— Отлично, детка! А теперь наклонись чуть вперед… Да, именно так! Грудь вперед! Эва, а ты прижмись к ней со спины, обними за талию! Прекрасно, снимаю!

Судя по звукам, сначала шли групповые снимки. Девушки за ширмой явно расслабились, почувствовав вкус свободы, из-за перегородки доносился их звонкий, кокетливый смех.

Я присел на край дивана рядом с Рейчел.

— Я так тобой горжусь, — тихо, проникающим в самую душу тоном начал я, заглядывая ей в глаза. — Ты даже не представляешь, какая ты смелая. Все-таки решилась прийти. Это шаг в совершенно новую жизнь, поверь мне.

— Да, Кит… но я… я чувствую себя здесь чужой, — Рейчел все еще колебалась, ее дыхание оставалось прерывистым. — Они такие раскованные. А я… я умру со стыда, если Берни заставит меня раздеться перед всеми.

— Тебе не нужно ничего бояться, ведь я рядом, — прошептал я.

Моя ладонь как бы невзначай опустилась на её колено. Ткань юбки была гладкой, но под ней чувствовалось живое, бьющееся тепло. Я начал медленно, едва ощутимо сдвигать подол её юбки вверх, сантиметр за сантиметром обнажая подтянутые бедра. Рейчел вздрогнула, но ноги не убрала. Одновременно с этим мои пальцы свободной руки поднялись к её воротнику. Я аккуратно захватил маленькую перламутровую пуговку блузки и потянул её из петли. Одну. Затем вторую.

Шелк разошелся в стороны, обнажая ложбинку между грудей и край белого кружева.

За ширмой девицы рассмеялись еще громче. Берни, видимо, выдал очередную шутку, настраивая их на нужный лад. Этот чужой смех, запах феромонов, близость раскрепощенных тел и общая атмосфера порока, царившая в студии, действовали на Рейчел опьяняюще. Её зрачки расширились, а на щеках снова проступил лихорадочный румянец. Она задышала так, что грудь заходила ходуном.

Я продолжал двигать руку по её ноге выше, забираясь под юбку. Пальцы наткнулись на плотную полосу шелкового чулка, а затем нащупали металлические зажимы подвязок. Рейчел судорожно вздохнула, её бедра едва заметно качнулись навстречу моей руке. Я начал медленно, с легким щелчком расстегивать подвязки.

— Ты уникальная, Рейчел, — шептал я ей прямо в губы, обдавая её своим горячим дыханием. — Те девчонки за ширмой — просто обертка. А в тебе есть настоящая, женская глубина. Твоя красота неповторима, и мир должен её увидеть. Но сначала её еще раз увижу я.

Я почувствовал, как под моими пальцами, проскользнувшими к трусикам, ткань стала влажной. Девушка буквально текла от возбуждения, разрываемая между врожденной стыдливостью и диким, первобытным желанием, которое я в ней пробуждал. Да и не только я — вся окружающая атмосфера.

— Кит… пожалуйста… я так не могу, сходу… — пролепетала она, пытаясь перехватить мою руку, но её хватка была слабой, лишенной реальной воли к сопротивлению. Это такое «нет», которое любому мужчине слышится как «да»!

Вместо ответа я продолжил её раздевать, попутно лаская самые чувствительные зоны. Блузка окончательно соскользнула с её плеч, обнажая идеальную, гладкую кожу. Бюстгальтер отправился следом. Её грудь, высокая, с нежно-розовыми, уже напряженными сосками, вздымалась от частого дыхания. Я впился в них глубоким поцелуем, чувствуя, как отзывается мне Рейчел.

В этот момент фон за ширмой словно подстроился под наше настроение. Берни поставил музыку — какую-то новую, тягучую, невероятно сексуальную джазовую пластинку. Медленный, ленивый саксофон заполнил пространство студии, переплетаясь с ударами баса, что еще сильнее способствовало возбуждению.

Я помог Рейчел полностью освободиться от юбки и белья. Теперь она лежала на кожаном диване абсолютно голая, если не считать чулок. Она была прекрасна — чистая, белая кожа, изящные изгибы и эта невероятная смесь страха и вожделения в глазах.

Я припал к её телу, мои пальцы и губы творили с ней то, чего она, судя по всему, никогда в жизни не испытывала. Я ласкал её нежно, но с нарастающим напором, проникая в её тайны под тягучие звуки саксофона. Рейчел выгнулась дугой, её пальцы намертво впились в мои волосы, а затем перекинулись на плечи. Я все усиливал и усиливал амплитуду движения пальцами в ее вагине.

Сначала я туда засунул средний. Нащупал точку G на верхней стенке. Начала наращивать давление. Потом добавил указательный и почти сразу безымянный палец. Большим жал на капюшон клитора. Не сильно, но постоянно. Она была на пределе. В моих руках её тело вдруг напряглось, задрожало мелкой дрожью, и она кончила — бурно, содрогаясь от мощного, каскадного оргазма. Чтобы сдержать рвущийся наружу стон, который мог перекрыть даже музыку Берни, она резко подалась вперед и изо всей силы укусила меня в плечо сквозь ткань рубашки.

Я едва сдержал судорожный выдох от вспышки приятной боли. Медленно отстранившись, я посмотрел на нее. Рейчел тяжело дышала, её глаза были подернуты туманом невероятного удовольствия…

— Вот теперь… теперь ты готова, — прошептал я, поправляя растрепавшуюся прядь её волос.

— Боже, как стыдно… — в ответ едва слышно выдохнула Рейчел, пряча лицо у меня на груди. — И как сладко… Пойдем сниматься?

Она попыталась приподняться, но я удержал её за талию. Мой собственный пах горел, брюки стали невыносимо тесными. Я был взвинчен до предела её оргазмом и близостью этой запретной плоти.

Рейчел вдруг замерла, заметив мое состояние. Она перевела взгляд на выдающийся бугор на моих брюках, и в её глазах промелькнуло понимание, смешанное с робким желанием угодить.

— А разве… я не должна тебе сделать приятно? В ответ? — тихо спросила она.

Вся её фигура, от кончиков ушей до пальцев ног, снова вспыхнула ярким румянцем. Она полыхала от собственной смелости.

— Только быстро. Минет, — мой голос сорвался на хрип.

— А вдруг… вдруг они выйдут из-за ширмы? — испуганно пискнула Рейчел, бросив косой взгляд на плотную бархатную перегородку.

— Нет, они заняты, им не до нас, — отрезал я.

Одним движением я расстегнул ремень, ширинку и освободил свой напряженный, пульсирующий член. Схватив Рейчел за затылок, я мягко, но настойчиво притянул её голову к себе, заставляя опуститься на колени передо мной. Пока её губы и язык неумело, но с поразительным старанием принимали меня, я запустил руки к её груди, вовсю лаская и сминая упругие полушария, доводя и себя, и её до полного безумия. Саксофон за ширмой продолжал свой греховный мотив. Чувствуя приближение финала, я начал надавливать на её голову все сильнее, задавая жесткий, бескомпромиссный темп, и через несколько секунд бурно кончил прямо ей в рот.

Рейчел не ожидала такого напора. Она закашлялась, слегка давясь густой спермой, пара капель сбежала по её подбородку. Она смахнула их тыльной стороной ладони, преданно и немного виновато глядя на меня снизу вверх. Это было неповторимо!

В этот самый момент музыка на пластинке закончилась, и в наступившей относительной тишине раздался зычный голос Берни из-за ширмы:

— Эй, Кит! У вас там все нормально? Вы скоро?

— Да! — твердо и громко ответил я, быстро приводя свою одежду в порядок и застегивая ширинку. — Все отлично, Берни! Мы почти готовы, выходим!

— Подпиши согласие на съемку и договор — я протянул девушке бумаги, ручку. Рейчел все еще с затуманенным взглядом черкнула подпись внизу двух документов. Отлично, дело, считай, сделано! Теперь у нас есть все права на ее снимки бессрочно.

Я протянул руку все еще сидящей на полу, абсолютно голой Рейчел. Она ухватилась за мою ладонь, поднялась, сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и я решительно завел её за ширму, прямо под слепящий свет софитов.

Картина, которая открылась нам на съемочной площадке, была поистине монументальной. Берни превзошел сам себя в выстраивании мизансцены. На большом шелковом покрывале, раскинутом прямо на полу, расположились все четыре модели. Две из них, полулежа, сплелись в откровенных объятиях, нежно лаская грудь друг друга и прикрыв глаза от напускного удовольствия. Две другие девушки, стояли перед ними на коленях, тесно прижавшись щеками к их округлым попкам, создавая невероятно порочную, геометрически выверенную живую композицию.

Рейчел, увидев это зрелище вблизи, коротко выдохнула:

— Ах!..

Она тут же рефлекторно закрыла лицо обеими руками, пытаясь спрятаться от этого буйства наготы, хотя сама стояла перед ними точно в таком же виде.

Берни, заметив наше появление, буквально подскочил на месте. Оставив камеру, он подбежал к Рейчел, бесцеремонно, но аккуратно взял её за запястье и отвел руки от её лица. Его глаза за стеклами очков лихорадочно блестели.

— Боже… какая красота! — почти пропел старый развратник, оглядывая безупречные формы Рейчел, её растрепанные волосы и этот неподражаемый, искренний румянец стыда. — Не двигайся! Я тебя сейчас прямо такой сниму! Это же чистый мрамор! Это шедевр!

— Венера Милосская, — согласился я, делая шаг назад к выходу и подмигивая Берни.

Я окинул взглядом всю эту потрясающую студию, залитую светом, наполненную ароматами женщин и греха. Рейчел уже несмело делала первый шаг к подиуму, ведомая опытной рукой Берни, а остальные девицы приветственно замахали ей, освобождая место по центру композиции.

— Продолжайте пока без меня, — скомандовал я, уже взявшись за ручку входной двери. — Схожу вниз, распоряжусь насчет шампанского для дам. Заслужили.

Я обернулся ко всем присутствующим, чувствуя себя абсолютным хозяином положения.

— Сегодня вы все, в честь этой фотосессии, которая, я абсолютно уверен, войдет в историю, приглашены на нашу закрытую вечеринку на крыше!

Я толкнул тяжелую дверь фотостудии и вышел в коридор, чувствуя, как по спине между лопаток катится крупная капля пота. Достал из кармана платок, шумно выдохнул и тщательно вытер лоб. Черт возьми, у меня за плечами была целая прошлая жизнь в двадцать первом веке, но такого напряжения я не испытывал давно. Эта сессия действительно войдет в историю «Ловеласа». Да что там в историю журнала — мы только что заложили динамит под ханжескую мораль эпохи, и фитиль уже вовсю тлел.

Внутри, под тягучий саксофон, целомудренная Рейчел превращалась в настоящую богиню греха, а Берни создавал шедевр, который заставит пуританские Штаты захлебнуться собственной слюной.

В коридоре, как и следовало ожидать, кучковался народ. Новость о том, что за ширму ушла та самая недотрога Рейчел, да еще и при наличии четырех уже раздевшихся натурщиц, разнеслась по редакции со скоростью лесного пожара.

Прямо у дверей студии стоял Хэнк. Олсен оперевшись о косяк, и изображал из себя нерушимую стену.

— Ну что там⁈ Что там происходит, Кит? — Ларри подскочил ко мне первым, едва не наступив мне на туфлю. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Она разделась?

Этот же вопрос горел в глазах журналистов издания.

— Получилось⁈ — из-за плеча высунулся Синклер, у которого от волнения даже галстук съехал набок. — Все⁈ Кит, не томи!

Чуть поодаль стояли Полли и Китти. Наш женсовет вперед не лез и мужского фанатизма в глазах у них не было. Тем не менее их любопытство выдавали головы, склоненные друг к другу. Они тихо, шептались, бросая на меня заговорщицкие взгляды и пытаясь по моему лицу угадать масштаб катастрофы или триумфа.

Я поднял руки вверх, призывая эту бурлящую массу к спокойствию.

— Так, дамы и господа, все хорошо, все идет строго по плану. Хэнк, пост не сдавать, никого не пускать, пока Берни не закончит. А теперь дайте мне пройти, мне нужно подышать свежим воздухом.

Я двинулся в сторону лестницы, но Ларри, естественно, не отстал. Он увязался следом, буквально наступая на пятки, и засыпал меня вопросами, как заведенный: «А Рейчел сильно волновалась? А Берни какие команды отдавал? А свет хорошо лег? А ракурс какой?» Я молчал, упрямо шагая вверх по ступеням. Мне не хотелось отвечать, да и сил, честно говоря, не было — нужно было просто перевести дух, прийти в себя и смыть с губ вкус Рейчел.

Мы поднялись на четвертый этаж, в нашу огромную гостиную. Бесшумной работал телевизор фоном, здесь было прохладно, даже свежо из-за открытых окон. У барной стойки, лениво покачивая бедрами в такт какой-то радиотрансляции, сидела Камилла. Перед ней стояло маленькое зеркальце, и она тщательно, с чисто женской медитативностью, подводила губы ярко-алой помадой.

Я огляделся вокруг, не обнаружив остальных наших штатных красавиц.

— Привет, Камилла. А где близняшки? — поинтересовался я, переводя дух.

— Привет, Кит, — она обернулась, блеснув белозубой улыбкой на фоне своей безупречной смуглой кожи. — На медосмотр поехали. К гинекологу.

Внутри у меня на мгновение все похолодело. Сердце сделало трусливый кульбит и ухнуло куда-то в район желудка. Задержка? Черт, у меня же совсем недавно было и с одной, и со второй. Если они обе прилетели от меня в один и тот же месяц — это не просто скандал, это крах всей кроличьей программы. Рожать близнецов от близняшек в 1952 году — сценарий для паршивой комедии, в которой я точно не хотел играть главную роль.

— Успокойся, Кит, лица на тебе нет, — из темного коридора, ведущего к кабинетам, вышла одетая в костюм зайки Кристи. Она несла стопку каких-то бумаг и, заметив мою секундную панику, понимающе усмехнулась. — Никто не беременен. Мы же теперь официально оформлены в штате «Ловеласа». Китти умница, она сделала нам полноценные медицинские страховки от компании. Так что это просто плановый осмотр, положенный по полису. Все чин по чину. Тоже, кстати, скоро собираюсь.

Я облегченно выдохнул, чувствуя, как к лицу возвращается нормальный цвет. Слава богу. Китти действительно золото, а не директор. Надо будет выписать ей премию.

— Ясно, — я быстро взял себя в руки и перешел на деловой тон. — Отлично. План такой: Кристи, Камилла, берите три бутылки шампанского. Бокалов восемь, не меньше. И тащите из шкафа униформы заек — те, которые мы про запас пошили. Несите все это добро вниз, в фотостудию. Пусть девчонки, как закончат с нюшками, отснимутся в образах заек. Для каталога и анонсов самое то.

Кристи удивленно приподняла идеальную бровь:

— У нас что, новые модели?

— Да, — я улыбнулся, предвкушая ее реакцию, когда она увидит за ширмой Рейчел. — Настоящие самородки. Сейчас спуститесь и сами со всеми познакомитесь. Ларри! — я зыркнул на топчущегося у порога парня. — Хватит слюни пускать. Помоги девушкам дотащить коробки с костюмами и бутылки.

Вся троица, нагрузившись в баре бокалами и шампанским, послушно потянулась к выходу. Когда дверь за ними закрылась, в гостиной наконец воцарилась блаженная, звенящая тишина. Я с удовольствием сорвал с себя пиджак, галстук, швырнул все на журнальный столик и буквально рухнул на мягкий кожаный диван.

Надо было перевести дух. Уж очень ударный выдался день, плотность событий зашкаливала за все мыслимые пределы, а ведь впереди еще была вечерняя тусовка на крыше.

Я сходил, остро жалея, что еще нет нормальных дистанционных пультов, включил звук новенького телевизора «RCA». На экране сменялись черно-белые кадры, и я, уставившись в одну точку, начал машинально прислушиваться к ровному, хорошо поставленному голосу ведущего вечерней программы новостей.

— … Сегодня из Вашингтона пришли важные известия, — вещал диктор, поправляя листы бумаги на столе. — Администрация президента Эйзенхауэра делает решительные шаги в вопросах гражданских прав. Сообщается, что Белый дом намерен последовательно снимать запреты на расовую сегрегацию на федеральной службе, а также в столичных школах округа Колумбия. Это решение уже вызвало бурные дебаты среди законодателей…

Я приподнял голову от подушки дивана, сфокусировав взгляд на экране. Ведущий продолжал, а на заднем плане за его плечом появилась фотография строгого здания Верховного суда США.

— Тем временем в Верховном суде полным ходом идет рассмотрение громкого дела «Свит против Пейнтера». Речь идет об отдельной юридической школе для чернокожих студентов в штате Техас. По мнению ведущих юристов, высока вероятность того, что создание подобных «изолированных» учебных заведений будет признано неконституционным. Это может стать прецедентом, который обяжет университеты и школы по всей стране принимать цветных студентов на общих основаниях. Похоже, устоявшаяся десятилетиями политика сегрегации начинает трещать по всем швам…

Экран моргнул, сменившись кадрами из южных штатов: толпы людей с плакатами, искаженные злобой лица, марширующие активисты.

— В южных регионах страны тем временем поднимается мощная волна протестов против курса Вашингтона. Местные власти заявляют о готовности отстаивать свои традиции, фиксируются новые эксцессы и выступления активистов Ку-клукс-клана…

Новые кадры мужиков в белых балахонах, с белыми заостренными колпаками тусуются возле костров.

Я сел на диване, полностью растеряв остатки сонливости. Мой мозг мгновенно просчитал комбинацию. Опыт подсказывал: там, где ломаются старые социальные устои и трещит по швам политика, всегда выделяется колоссальная энергия. И если оседлать эту волну правильным образом, можно получить такой пиар и паблисити, который не купишь ни за какие миллионы долларов.

«Ловелас» должен стать зеркалом эпохи. Дерзким, прогрессивным, ломающим шаблоны.

Я начал взволнованно потирать руки, чувствуя, как внутри разгорается чистый азарт игрока. Эйзенхауэр ломает сегрегацию? Прекрасно. Верховный суд дает слабину? Отлично. Значит, в мартовский номер мы бахнем так, что у консервативного Юга лопнут глаза. Мы запустим на разворот Камиллу. Но этого мало. У нас ведь в архиве лежат те потрясающие, глубокие, невероятно чувственные фотографии негритянки из Уоттс, которые Берни сделал в прошлом году. Там же не просто эротика — там социальный подтекст, тема гетто, контраст нищеты и фантастической, дикой красоты. Мы упакуем это не как пошлость, а как манифест свободы и равенства. Это будет культурный шок. Нас попытаются сжечь на кострах в Алабаме, но в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе тиражи сметут за полчаса. Я стану миллионером уже к лету! А может даже и весной. Но будет нужна поддержка «наверху». Дабы в южных штатах не затравили по судам.

Я резко поднялся с дивана, подошел к своему рабочему столу и выудил из визитницы небольшую, лаконичную карточку из дорогой плотной бумаги. Визитка Говарда Хьюза. Человека, который контролировал половину авиастроения, Голливуд и имел выходы на самые верха. Наше последнее общение оставило открытыми несколько очень интересных вопросов, сейчас, когда «Ловелас» был готов выйти на принципиально новый уровень влияния, пришло время делать ход.

Я снял трубку тяжелого черного телефона, набрал указанный номер. На том конце провода после третьего гудка раздался сухой, профессионально вежливый голос секретарши.

— Офис мистера Хьюза, добрый день.

— Добрый день, — я прижал трубку плечом к уху, доставая из пачки сигарету и щелкая зажигалкой. — Говорит Кристофер Миллер, издательство «Ловелас». Передайте, пожалуйста, мистеру Хьюзу, что я полностью готов к личной встрече по известному ему вопросу. Пусть мне назначат удобное время и место. Я подстроюсь под его график.

— Секунду, мистер Миллер, я зафиксировала, — отозвалась девушка. — Я передам информацию мистеру Хьюзу, как только он освободится. Мы свяжемся с вами.

На всякий случай я продиктовал номер редакции, попрощался.

Колеса завертелись. Продолжал бубнить телевизор, новости шли потоком, внизу же Берни создавал историю, а я только что бросил кости в большой игре. И сдавать назад я не собирался. Теперь надо собраться, принять душ и готовиться к вечеринке. Она тоже должна войти в историю, как и фотосъемка!

— Хороша ль, плоха ли весть, все докладывай как есть — по-русски процитировал я Филатова — Лучше горькая, но правда. Чем приятная, но лесть…

— Кит! — Полли покрутила пальцем у виска — А услышит кто⁈

— Ты же заперла дверь, я видел… Потом почему я не мог учить русский в университете?

Полли скептически на меня посмотрела.

— Услышат, удивятся, начнут проверять, потом подозревать. Некоторые сотрудники такие… ушлые! Например, Долли. Шастает каждую минуту — перешла на английский Адлер — Везде свой нос сует. Где ты ее только подобрал?

— Где взял — там уже нет. Что у тебя?

Я кивнул на журнал.

— Нет, сначала скажи откуда стих. Это не Пушкин и не поэты серебряного века. Я их регулярно перечитываю

— Сам придумал.

— Серьезно?

— Полли, что у тебя за дело⁈

Адлер положила журнал на мой стол.

Тонкая, серо-зелёная обложка. Простой типографский шрифт. «THE NATION». Выпуск от двадцать шестого января пятьдесят третьего года. Под заголовком — лид-история, набранная крупно: «THE NEW AMERICA HAS A VOICE — AND HEARST DOESN’T LIKE IT». Понятно. Новая Америка имеет голос и Херсту он не нравится.

Под названием — мелким курсивом — «by Esther Hearst». Очень символично…

Я очень медленно, очень осторожно взял журнал. Открыл, пролистнул.

Статья занимала четыре страницы! Это не заметка. Полноценный материал на разворот плюс ещё один. С фотографиями.

На первом развороте — крупный портрет меня в чёрном смокинге. Это был кадр, снятый в декабре, во время «крышесносящей» вечеринки. Подпись: «Кит Миллер — издатель журнала „Ловелас“, несколько недель назад арестованный по делу о порнографии, а ныне — символ новой Америки».

На втором развороте — две фотографии поменьше. Одна — общий снимок офиса редакции, на нём в кадре сидят за столами Долли, Берни, Ларри и одна из заек — я не сразу её узнал. Через секунду понял: это Камилла. В её рабочей форме. В корсете с подвязками. На рабочем месте, у пишущей машинки, как ассистентка редакции. Откуда у Эстер взялся этот кадр — я в этом кабинете в этот момент задал себе очень неприятный вопрос.

Вторая фотография на том же развороте — Камилла одна, в полный рост, в полной форме заек, с кубинской улыбкой, держащая в руках поднос с коктейлями. Явно постановочный кажр, девушка позировала.

Подпись: «Камилла Эрнандес, кубинско-американская работница „Ловеласа“. По мнению издателя Кита Миллера — обычная американская девушка. По мнению Уильяма Рэндольфа Хёрста и его сторонников — „моральная угроза белой Америке“. Кто прав? Этот выпуск „The Nation“ пытается дать ответ».

Я начал читать.

Эстер писала с яростью. Не публицистической яростью — настоящей, личной, накопленной. Она писала, что в Америке после великой войны выросло новое поколение мужчин и женщин. Поколение, которое лежало в одних окопах с поляками, итальянцами, греками, евреями, чёрными…. Это поколение вернулось домой, получило образование, открыло магазины, начало строить дома и заводить семьи. И обнаружило, что в этой родной Америке его встречают другие американцы — те, кто войну провёл в богатых пригородах, в загородных клубах и за подпиской на «Сан-Франциско Экзаминер» — и которые твёрдо знают, кто такие «правильные» американцы. Это белые англосаксонские протестанты с двумя машинами, тремя детьми, церковной скамьёй в воскресенье и подпиской на хёрстовскую газету.

Все остальные — поляки, итальянцы, евреи, чёрные, мексиканцы, китайцы, японцы, латиноамериканцы, ирландские католики, греки, армяне, словаки, литовцы, женщины с собственным мнением, мужчины с собственным вкусом — для этой «правильной» Америки находятся в позиции терпимых иностранцев в собственной стране.

И вот появляется журнал «Ловелас» — и говорит этой второй Америке: «Вы и есть Америка. Не они.»

«Кит Миллер, — писала Эстер, — не стесняется устраивать фотосессии цветным моделям, в его офисе работают темнокожие сотрудники. В его музыкальном лейбле — чёрные музыканты, играющие новую музыку, которую очевидно будет слушать белая молодёжь. Это, господа Хёрст, Маккарти и другие преподобные пасторы, — не „моральная угроза“. Это Америка, которая наконец-то поняла, кто она. И эта Америка вам больше не подчиняется.»

Я перевернул страницу.

В финале статьи Эстер цитировала И. Ф. Стоуна:

«Свобода прессы — это сердце демократии. Когда сердце замирает — умирает всё тело».

И последняя фраза статьи:

«Чем ответит правящий класс Соединённых Штатов на этот вызов Кристофера Миллера? Мы будем следить с интересом».

Я медленно закрыл журнал.

Поднял глаза на Полли.

— Полли. У нас где-то сильно течёт. Откуда она могла узнать про Чака Берри и Литтл Ричарда? Они даже не приступили еще к репетициям.

— Я знаю. — Она кивнула. — Я думала об этом всё утро. Откуда Эстер взяла этот кадр Камиллы? Я в восемь утра, как только увидела журнал в киоске на Уилшире, пошла к ней. Камилла не помнит этого снимка, но их много кто фотографировал на вечеринке.

— Выглядит не как, публичный кадр, а как студийный кадр из нашего архива.

— Берни? — спросила Полли с холодным выражением, какое она пускает в ход редко.

— Сомневаюсь. Кто-то у нас в редакции с доступом в фотолабораторию.

— Я найду, Кит. — Полли произнесла это тихо, и тон у неё был профессиональный. Тот самый, который я уже привык за полгода узнавать как «Полли работает по своей основной специальности», какой бы она ни была. — Дай мне пару недель. Я переберу штатное расписание. Поговорю со всеми по отдельности. Уточню все у Берни. Послежу, наконец.

— Как найдешь, — сказал я. — Ничего со шпионом не делай до того, как мы поговорим. Может оказаться, что такой человек может быть нам даже полезным.

— Двойная игра?

— Вроде того.

— И ещё, Полли. — Я постучал пальцем по обложке журнала. — Я тебе скажу одну вещь, которую ты, возможно, уже сама поняла. Эта статья — не журналистика. Это поцелуй и плевок. Эстер написала на одном дыхании письмо мне. Длинное, восторженное, личное. И послала его не мне в письме, а через «The Nation» — потому что хотела, чтобы об этом узнали все. Особенно её отец.

— А в него она, получается, плюнула?

— Похоже, что да.

— Ты понимаешь, чем это для тебя может кончиться? Заметил цитату Стоуна в конце?

— Маккарти?

— Именно! Для Стоуна Сенат уже год роет могилу. Его допрашивали в комитете в прошлом году. Маккарти его лично называл «коммунистическим пропагандистом». Любое упоминание Стоуна в левацкой прессе, да еще в связке с тобой — это уже сигнал.

Я задумался. Может это не плевок в отце? Может Эстер наоборот ему подарок сделала? Играют на одну руку, по-хитрому. Черт, как все сложно…

— И чего мне теперь ждать?

— Ждать федерального маршала. С повесткой от Маккарти — Полли пожала плечами, постучала пальцем по журнау — Это же прямо красная тряпка для него. Тем более он тебя уже критиковал.

Я закрыл глаза. Поднял голову. И произнёс — тихо, но отчётливо, с тем особым удовольствием, какое русский мат доставляет в момент полной безысходности, — ровно ту фразу, которую в этом помещении понимали только мы двое.

Полли встала. Поправила жакет. И только тогда, словно вспомнив, что у неё было ещё одно дело, кроме доставки журнала, — положила на угол моего стола тонкую кожаную папку с тиснёным логотипом «LV Corp.».

— Кит. Когда у тебя будет свободное время — посмотри. Здесь пять вариантов поместий в Голливудских холмах. Из тех, что продаются. С фотографиями, площадями, ценами, общими планами участков и адресами. Я их лично изучила. Три я бы рекомендовала смотреть лично, до конца следующей недели. Иначе уйдут — рынок горячий.

— Спасибо, Полли.

— До вечера, Кит.

Она вышла. Дверь за ней мягко закрылась.

Я остался один.

Сидел, смотрел на закрытую дверь. На обложку «The Nation» на моём столе. На кожаную папку с поместьями, на которую через полчаса я обязательно посмотрю. На остывшую чашку кофе. На свои руки, которые слегка подрагивали — то ли от кофеина, то ли от того ощущения, что после очередного сделанного хода игра уже набирает скорость без меня.

Едва Полли вышла — я даже новую чашку кофе секретарям заказать не успел, — как в дверь постучали. Это был Штейн. С портфелем в одной руке, со свежим номером «Los Angeles Times» в другой, и с тем особым выражением лица, какое у него появлялось только в действительно нехорошие дни.

— Кит. Плохие новости.

— Аарон. Я только что прочитал «The Nation». Что может быть хуже?

— Может, — он положил «Los Angeles Times» поверх статьи Эстер. — Полиция штата Канзас вчера сняла с проката новый фильм Отто Преминджера «The Moon Is Blue». Из-за одного слова в диалоге. Это слово — «девственница».

— Как именно сняли? — я развернул газету, быстро просмотрел новость

— Просто пришли в кинотеатры, изъяли копии у владельцев, выписали штрафы, объявили фильм «противоречащим общественной нравственности». По старому закону штата о цензуре кино. У Канзаса своё собственное цензурное бюро — Kansas State Board of Review, — оно с двадцать первого года ещё функционирует. Преминджер в ярости, «Юнайтед Артистс» подаёт в федеральный суд, прецедентное дело, прямо как у нас с Монро. Это новый скандал на всю страну.

Я молча смотрел на него, ожидая продолжения. И оно не заставило себя ждать.

— Кит, ты сам понимаешь, что это значит для нас. У нас в феврале ожидается решение по федеральному почтовому делу — могут ли провозиться по почте журналы с обнажёнкой через государственную почтовую службу. Юристы готовят аргументацию в стиле «общественные нравы в Америке смягчаются, Кодекс Хейса умирает, мы идём в ногу со временем». А тут — Канзас отчётливо демонстрирует, что нравы как раз ужесточаются. Что в одном штате слово «девственница» в диалоге кино — основание для запрета фильма. Это бьёт по нашей всей стратегии. Кодекс Хейса смягчать в ближайший год будет гораздо труднее.

Я допил остатки кофе. Задал себе самому вопрос — Мы можем как-то на это повлиять? Нет. Значит, и волноваться зря не о чем. Проиграем в суде штата, пойдем на федеральный уровень. Все все-равно решится в Верховном суде. Я был в этом уверен.

— Аарон. Что-то хорошее у нас есть, или ты сегодня только за этим зашёл?

— Хорошего — полно, — он сразу же сменил тон. — Я тебе отчитаюсь коротко. Первое: документы на регистрацию юридической фирмы «Stein Miller» поданы, неделя, другая и можно начинать работу по табачному делу официально. Собеседую кандидатов, сегодня встречался с тремя, на завтра расписано пять. Двух из вчерашних я уже хочу нанять — оба из Стэнфорда, бывшие сотрудники крупных страховых, понимают коллективные иски. Зарплаты обсудим с тобой завтра. Второе: я разыскал Уиндера и Грэхэма в Сент-Луисе. Ученые согласны сотрудничать. Через две недели я лично еду туда, привожу оттуда первый пакет научных данных. Через месяц у нас будет статистическая база, которой ни у одной табачной компании пока на руках нет. Если все подтверждается, мы сразу запускаемся. Реклама на тв, поиск курильщиков с раком легких, собираем коллективные иски.

— Вот это, Аарон, реально хорошие новости.

Он коротко кивнул мне, развернулся, забрал свой портфель и ушёл — Штейн в режиме «работаю» лишних минут на ритуалы не тратил.

А я остался один со статьёй Эстер, газетой про «The Moon Is Blue», кожаной папкой с поместьями от Полли и легким гулом от похмелья в голове. Работать не хотелось от слова совсем. Но я взяв в себя в руки и затребовав у Полли новую чашку кофе, принялся за дела.

Только я собрался отвалить на ланч, телефон на моём столе снова коротко звякнул. Я снял трубку без энтузиазма.

— Мистер Миллер? — женский голос оказался знакомый — Сейчас с вами будет говорить мистер Хьюз. Ожидайте.

Меня переключили, я услышал звук дорожного трафика. Похоже это был лимузин Хьюза.

— Кит, привет! Как жизнь?

Миллионер был слегка навеселе, язык у него заплетался.

— Все отлично, дела идут в гору.

Другого ответа разговор с американцами не предполагает. Даже с друзьями не стоит жаловаться на жизнь. Не поймут и сочтут неудачником.

— Отлично, рад слышать. Мне тут передали, что ты созрел для разговора?

— Да.

— На горных лыжах катаешься?

Я замер с трубкой у уха. В той жизни я с Красной Поляны не выкисал почти двадцать лет. Шерегеш, Эльбрус, где я только не был… Освоил всё — и слалом-гигант, и сноуборд. Но навыков катания у меня «нового», увы, нет. С другой стороны, благодаря тренировкам с Хэнком я нарастил мышцы, добился хорошей растяжки. Молодой, здоровый, почему бы и нет?

— Мистер Хьюз, я катался когда-то в Сьерра-Неваде. — Я говорил, и сам уже верил в свою новую ложь. — Не сказал бы, что эксперт. Но базу держу. Освоюсь.

— У тебя, Кит, в Калифорнии в этом году ни разу снег ещё не выпадал. Прилетай ко мне в Аспен, взорвем пару пухляков! Заодно и все наши дела обсудим.

— Серьезно?

— У меня тут свое собственно шале, лыжи тебе подберем. Экипировку тоже.

— Ладно, сейчас скажу секретарю искать билеты.

— Не надо. Вышлю за тобой свой самолёт.

Ну что сказать? Круто.

— Вечером к семи будь на бульваре Джефферсон. Там есть аэропорт Говарда Хьюза. Скажешь свое имя, мой директор организует посадку.

Ничего себе… У Говарда не только свой собственный самолет, что вообще-то ожидаемо для авиамагната, но и аэропорт!

— И вот что еще, Кит…

— Да

— Возьми с собой своих «заек».

— Договорились, мистер Хьюз.

— Просто Говард

— Окей

Хьюз не попрощавшись повесил трубку. А мне предстояло обрадовать «заек». Но сначала надо сообщить Полли и Китти. Я с тяжелым вздохом поднял снова трубку.

На четвертом этаже было полно народа.

Сью сидела перед зеркалом и красила глаза кошачьей стрелкой, Камилла на ковре растягивала икры — Хэнк пялился на ее попку, но стоило мне зайти, сразу отвел взгляд. Рэйчел, Кристи и Шерил, в халатах, сидели за барной стойкой, руководили Ларри, который учился смешивать коктейли.

Все обернулись на меня одновременно.

— Дамы. — Я хлопнул в ладоши. — Важное объявление.

Все уставились на меня в ожидании.

— Мы сегодня летим в Аспен. Кататься на горных лыжах с Говардом Хьюзом.

Тишина. Потом — словно я бросил петарду в кучу осенних листьев, — взрыв.

Шерил с воплем «Аспен!» вскочила и обняла Камиллу, Кристи прыгнула на меня. Сью стрелку не довела нормально — рука у неё дрогнула, но кошачий хвостик у глаза получился ещё длиннее обычного.

Рейчел отставила прочь сок. Посмотрела на меня. И спросила тихо, чуть подавшись вперёд:

— А я?

Я её рассмотрел секунды две. Рейчел была у нас третий день, формально на стажировке, контракта она ещё не подписала, она ходила и смотрела, что и как у нас устроено. Ларри ходил мимо неё как чужой — с тем ровным лицом, какое я у него видел несколько дней назад. Уныние и депрессия.

— Ты теперь тоже зайка, Рейчел. Летишь с нами.

Она закрыла рот ладонью и расплакалась — все еще сомневалась в своем выборе. Через две секунды Шерил её обнимала с одной стороны, Сью с другой, и я в этом квартете на минуту перестал что-либо понимать.

Камилла, тем временем, единственная из всех, тихо подняла руку:

— Кит. У меня нет ничего из горнолыжной одежды. Совсем ничего.

— У вас у всех нет, — сказал я. — Это решается за час.

Я сунул руку в карман — там у меня всегда были две пачки сотенных. Достал, отделил одну. Тысячу долларов. Протянул Сьюзен:

— Ты у нас самая ответственная. Бери Хэнка, машину и езжайте в спортивный отдел «Бакмен» на Третьей улице. Каждой — полный горнолыжный комплект. Куртка, штаны, два свитера, термобельё, носки, варежки, шапки, лыжные очки. Запомнила?

Близняшка кивнула, разглядывая пачку денег.

— Сбор в шесть. Я закажу лимузин и он повезёт нас в Хьюз Аэропорт. Ясно?

— Хьюз Аэропорт⁈ — Кристи привстала. — У него собственный аэропорт?

— Кристи. У него собственный город. Всё, собирайтесь.

И они с визгами, в халатах, ринулись в спальни.

Я же пошёл обратно в свой кабинет.

И на пороге остановился.

В кресле для посетителей сидела Полли с Китти. У последней было встревоженное лицо.

Они смотрели на меня обе.

— Кит, — мягко сказала Полли. — Мы тебя не задержим. Минута.

— Заходите.

Мы расселись в кабинете, я откинулся в кресле:

— Слушаю.

— Ты точно уверен, что мы должны начинать войну с Хёрстом?

— Полли. Войну с Хёрстом не я начал. Её начал он.

— Кит…

— Я просто хочу, чтобы мы это проговорили. Он первый. Он в ноябре зарядил свои газеты полоскать меня за стартовый номер с Монро. Потом был суд, они все тоже отработали по-полной. Порнограф, торговец плотью… Второй номер? Снова они. Уверен, что в эту самую минуту звонит сенатору Маккарти и просит «прижать этого негодяя из Лос-Анджелеса». Это третья атака, и она ещё впереди. И я сильно подозреваю, — я постучал пальцем по обложке «The Nation», которая всё ещё лежала на моём столе, — что статью своей дочери в журнале он отыгрывает в свою пользу. Он, может быть, не сам её туда отправил, — но он этот факт сейчас аккуратно использует, чтобы связать «Ловелас» с леваками в глазах Маккарти. Хёрст идёт против меня на всех уровнях одновременно: через прессу, через Сенат, через моральную лигу. Он подсылает к нам в офис журналистов под прикрытием — мы вчера одну такую поймали. Он настраивает против нас законодателей и закон. Он, в конце концов, сам сделал из меня врага.

— Но…

Лицо Китти сморщилось, в глазах появились слезы. Все-таки беременна! Уж очень эмоциональная реакция на простой бизнесовый вопрос.

— Китти. Выбора у меня нет. Если я сейчас встану в оборону — нас сожрут за полгода. Маккарти меня вызовет в Сенат, потащит на сцену, юристы почты выиграют дело, тираж третьего номера задушат в типографии, журнал закроют, клубы потеряют лицензию по «моральному вопросу»… Мэрилин и ее актерская братия — сольется. Или вы думаете они подписывали письмо в суд из-за большого сочувствия ко мне? Да они просто пиарились!

Я помолчал, потом продолжил:

— Короче, есть рабочий сценарий, в котором нам отведена роль жертвы. И я в этой роли быть не хочу. Поэтому — да, мы воюем. На опережение.

Полли переглянулась с Китти.

— Но зачем это Хьюзу?

Опять Адлер бьет не в бровь, а в глаз.

— Я не знаю. Именно поэтому лечу к нему все разнюхать. Они оба с Херстом главные доноры респов. Если не брать нефтяников, табачников и оружейное лобби. «Слоны» сейчас взяли власть, их Эйзенхауэр сидит в Белом Доме. Гувер возглавляет ФБР. Но главная сила — это ЦРУ и Госдеп. Там братья Даллесы. Это все спаянная шайка, которая контролирует в Штатах практически все. Прочно и надолго. Есть, конечно, клан Кеннеди. От демократов. Но им еще далеко до Белого Дома. Зачем Хьюзу начинать сейчас войну? Пили бюджет на своих суперсамолетах, отмывай бабки на кино и живи припеваючи.

Дамы встали, оправили юбки, ушли. А я задумался, зачем все это Хьюзу? Нет ответа.

Я не успел толком все обдумать, как в дверях нарисовался Ларри.

В своей новой голубой рубашке, в подогнанном костюме, с зачёсанной набок шевелюрой. Но с тем самым выражением лица, которое у него с дня кастинга с Рейчел не сходило. Тихая, неотговариваемая, грустная мужская обида.

— Кит. Меня в Аспен не возьмёшь?

— Нет, Ларри. Не возьму. Нечего тебе там делать пока.

Парню надо пообтесаться в американском бизнесе. Который не отличается высокими моральными нормами.

— Понимаю. Я просто спрашиваю.

— И ответ — не «потому что ты мне сейчас неприятен» или «потому что там Рейчел». Ответ другой. Ты мне нужен здесь, в офисе. Полли занимается поместьями. Аарон бегает по своим делам. Я — в Аспене. Из руководящего состава в Лос-Анджелесе остаётся ты с Китти. И на твоей зоне ответственности — Брукс с Литл Ричардом, который позавчера прилетел, и Чак Берри, который прибывает завтра вечерним поездом. Они не должны почувствовать, что у нас тут хаос. Они должны почувствовать, что у нас тут работает машина. Это первое.

— А второе?

— Второе. Лейбл «Rock Roll Express» сейчас — это самый быстрый канал больших денег для всей нашей корпорации. Клубы окупаются медленно. Журнал приносит хорошо, но не достаточно для войны с Хёрстом. Сёрфы Сола — это копейки на фоне того, что нам нужно. А вот пластинки — это, Ларри, индустрия, в которой первый успешный сингл приносит за неделю столько, сколько мы зарабатываем месячным тиражом журнала. Я тебе доверил эту тему — она сейчас наша самая стратегически важная. Умри, но запусти лейбл. Я в долгу не останусь — заплачу процент за успех. Получишь долю в прибыли лейбла.

Я выдержал паузу.

Ларри молчал секунд пять. Я видел, как у него по лицу прошло несколько чувств подряд — обида, удивление, ответственность, гордость, страх не справиться, опять гордость. На последнем он остановился.

— Принято, Кит. Я не подведу.

— Знаю.

Он развернулся, пошел на выход.

Журнал способен приносить двести-триста тысяч в квартал чистыми. Клубы по бизнес-плану, плюс как точки продаж — выходят на самоокупаемость через полгода, прибыль через год. Около сотки в квартал. Сёрфы — пятьдесят-семьдесят тысяч в год. Действительно, центы на фоне всего остального. Но рок-н-ролл реально может сделать пару миллионов за год разом.

Война с Хёрстом будет стоить дорого. Ценник мне Хьюз завтра уже озвучит. Я поднял глаза на потолок кабинета.

— Чак, — сказал я про себя. — Приезжай поскорее, парень. Ты мне очень-очень нужен.

Ларри не ушёл, остановился в дверях:

— Кит. Можно ещё на пять минут?

— Ну что там у тебя?

Он вернулся в кресло, в котором только что сидела Полли. Положил руки на колени. Долго молчал, разглядывая узор на ковре. Я ждал — у Ларри в таких случаях разогрев занимал минуты две.

— Кит. Я не понимаю.

— Что не понимаешь?

— Я не понимаю Рейчел. — Он наконец поднял глаза, и в них было то самое унылое, упёртое непонимание, какое у молодого мужчины бывает только в первый раз, до тридцати, потом уже привыкаешь. — Я её два месяца обхаживал. Я ради неё в парикмахерскую к Эдди пошёл. Я галстук впервые в жизни нормальный купил. Я ей цветы возил, билеты в кино брал, на нашу вечеринку рождественскую пригласил — она у меня все два танца протанцевала, потом мягко спихнула в френд-зону. Я ради неё, между прочим, тебя с лекцией выслушивал целый — ты помнишь? Про походку, про осанку, про инициативу, про то, как разговаривать. Я всё это применил. Я работал. А ты ей просто щёлкнул пальцами. Один раз. И она за минуту сбросила с себя трусы и прыгнула в зайки. Плюс снялась голая для обложки. И теперь живёт у нас на 4-м этаже. Кит. Как это работает? Что я сделал неправильно?

Мочало, мочало, начинай сначала.

— Ну начнем с того, что мы ее вместе обхаживали полгода.

— Но тем не менее…

— Ларри. Ты сейчас услышишь истину, которая тебе не понравится. Готов?

— Готов.

— У женщин — у большинства, не у всех, но у статистически подавляющего большинства — в голове устроено по-другому, чем у мужчин. И ты вот это «по-другому» сейчас впервые в жизни увидел в действии — на Рейчел. Я тебе попробую объяснить.

Я придвинулся ближе.

— Вот ты вкладываешься в какие-то отношения — деньгами, временем, усилиями, заботой, нервами — у тебя в голове, не сознательно, а где-то на подкорке, открывается счёт. Как в банке. Каждый вложенный доллар, каждый цветок, каждый билет в кино, каждая просьба, которую ты выполнил, — приходуется на этот счёт. Ты подспудно считаешь, что чем больше ты вложишь, тем выше твой рейтинг у этой женщины. И что в какой-то момент, при достаточной сумме на счёте, женщина признает твою ценность и распахнет объятия нижних конечностей. Логично?

— Логично.

— А теперь следи за руками: в женской голове такого счёта нет.

— Как нет?

— Не существует. У большинства из них. Они тебя оценивают не по тому, что ты сделал. Они тебя оценивают по тому, что ты есть каждый день. Прямо сейчас. На эту минуту. Цветы, которые ты ей привозил два месяца, — для неё уже было два месяца назад. У неё это вспоминается как «милый, заботливый парень». В прошедшем времени Если на этой неделе у тебя нет ничего нового, никакого роста, никакой статусной перестановки — у тебя в её глазах рейтинг такой же, как у любого нового парня, которого она встретит в кафе. А может, ниже — потому что нового она ещё не разглядела, в нём может быть тайна, а в тебе уже всё видно.

— Это… это жестоко.

— Это, Ларри, не жестоко. Это биология. Это в природе устроено так, потому что женщина инстинктивно ищет того, кто сейчас может обеспечить ей и её потенциальному ребёнку безопасность и ресурсы. Не того, кто обеспечивал её три года назад. Не того, кто будет обеспечивать через десять. Того, кто сейчас. Это очень древняя программа, ей сотни тысяч лет. Если не миллионы. Она сидит у них где-то на уровне мозжечка, и они с ней ничего не могут поделать. Они даже не подозревают, что у них в голове это работает.

Ларри долго молчал.

— И как это объясняет Рейчел?

— Очень просто. Ты для Рейчел два месяца был «милый Ларри, интрижка на пляже». Все твои усилия она зачитывала, но как «милый Ларри стал ещё милее». Ни одно из твоих действий не изменило её базовое представление о тебе.

— А почему тогда…

— А почему она в три минуты сняла трусы передо мной, а не перед тобой?

Я кивнул:

— Потому что я в этом помещении на эту минуту был выше тебя в иерархии. Меня она оценивает на текущий момент так: издатель крупного журнала, со связями в Голливуде, с Хьюзом на проводе, с охраной. Потенциальный миллионер. И в её голове, не у меня в голове, а в её, мгновенно сложился расчёт: «попасть в круг Кита Миллера — это в десять раз ценнее, чем встречаться с Ларри». Это не подло с её стороны. Это её биологический калькулятор, работающий быстрее, чем она успевает осознать.

— И что, она бы и сейчас выбрала тебя, а не меня, если бы я её позвал?

— Сейчас — да. Если бы я завтра разорился, потерял редакцию, попал в тюрьму ещё раз и вышел оттуда сломанным человеком, — то нет, тогда уже нет. Тогда она бы посмотрела на меня и подумала: «Это уже не тот Кит, для которого я снималась голой в фотостудии», и пошла бы искать следующего. Ровно так же. Это, Ларри, работает в обе стороны.

Ларри сидел молча.

— Кит. А если женщина действительно любит мужчину? Не за статус, не за деньги. Просто. По-человечески.

— Бывает, Ларри. Бывает. — Я ему улыбнулся, без иронии. — И это, между прочим, самое ценное, что мужчина может в этой жизни найти. Такие женщины есть. Их сильно меньше, чем тех первых, но они есть. Их можно узнать по одному простому признаку: они остаются с тобой, когда ты потерял всё. Это единственный честный тест. Все остальные тесты — фальшивые.

— А до того, как мужчина «потерял всё», — как их узнать?

— Никак, Ларри. Никак. — Я пожал плечами. — Поэтому большинство мужчин и узнаёт правду слишком поздно. Они сначала вкладываются по полной, открывают мужской счёт, считают что у них в семье всё прочно, рейтинги зашкаливают — а потом неприятности, потеря работы, несколько скандалов, и оказывается, что счёт никем не учитывается, и женщина уходит, и забирает дом, машину и детей.

— Ужас какой.

— Не ужас. Реальность. — Я налил ему воды из своей бутылки, придвинул стакан. — Поэтому, Ларри, я тебе скажу одну простую штуку, которую мне в моей жизни один человек когда-то говорил, и я её не сразу понял. Не вкладывайся в женщину больше, чем ты вкладываешься в себя самого. Себя строй. Своё дело строй. Свой статус поднимай. Про имидж ты и так уже понял… А женщины — будут. Они будут приходить и уходить, выбирать тебя по своему калькулятору. Это нормально. Их за это не надо ни ненавидеть, ни обижать. Просто понимай, как у них устроено, и не строй ложных надежд.

— А Рейчел?

— А Рейчел, Ларри, для тебя сейчас не вариант. Не потому, что она «недостойная». Она нормальная. Такая же, как Кристи, Шерил, Камиллла… Она работает по своему калькулятору. Просто на этой неделе её калькулятор показывает на меня. Через месяц — может быть, на режиссёра, который ей роль предложит. Через год — на банкира, который её на яхту вывезет. Это для неё естественно. А ты — ты сейчас займись Бруксом и Литл Ричардом. Дай рок-н-роллу взлететь. Через полгода у тебя в Лос-Анджелесе будет имя, как у одного из родоначальников новой музыки. И тогда у тебя ситуация поменяется. Я тебе обещаю. Не Рейчел — так другие. И их будет много. И тебе уже не нужно будет никого «обхаживать». Сами на тебя запрыгнут.

Ларри допил воду. Помолчал. Потом сказал тихо:

— Кит. У тебя в голове это всё уже разложено, как у бухгалтера.

— Я тебе сейчас передаю очень дорого купленный опыт за пять минут разговора. На твоём месте я бы записывал.

— А я не запишу. — Он встал. — Я крепко запомню.

— Тем лучше.

После разговора с Ларри, я не откладывая дела в долгий ящик, отправился c Полли смотреть поместья на Голливудских холмах. Адлер подготовилась. Арендовала лимузин, приоделась. Заставила меня нацепить смокинг. Мы должны были всем своим видом демонстрировать богатство.

Рядом с бежевым «Линкольн Капри» сорок девятого года стоял пожилой мужчина в светло-сером костюме с тонкой золотой цепочкой от часов в нагрудном кармашке жилета.

Полли меня подвела к нему.

— Кристофер, это Сэмюэл Кохен. Лучший риэлтор в Лос-Анджелесе по элитной недвижимости в Бел-Эйр, Холмби-Хиллз и Беверли-Хиллз. Двадцать пять лет в бизнесе. До этого пятнадцать лет работал в отделе недвижимости «МГМ». Знает каждый дом в этой части города, знает каждого владельца и, что важнее, каждого, кто только подумал о продаже своего дома. Он настоящий телепат. Сэм — это мистер Миллер. Я уверена, представления не требуются.

— Не требуются. — Кохен снял мягкую фетровую шляпу, протянул руку. — Мистер Миллер. Я ваш журнал прячу в нижний ящик моего рабочего стола, под документами. От моей жены. Ха-ха-ха… Чрезвычайно рад познакомиться.

Невысокий, плотный, с густыми седеющими усами над верхней губой и круглыми, очень внимательными карими глазами за тонкими очками. Лет пятьдесят-пятьдесят пять, на левом мизинце — массивный золотой перстень с гранатом. От него пахло табаком — он, видимо, только что выкурил сигару.

— Сэм. Очень приятно.

— Поехали. У нас сегодня для вас три варианта на просмотр. Все в радиусе шести миль отсюда. На каждый я заранее предупредил владельцев, кофе нас ждёт. Постараюсь уложить вас в два-три часа.

Мы загрузились в лимузин, поехали по Уилширу в сторону холмов.

Первый адрес — на Маунт-Олимпус-драйв в Аутпост-Эстейтс. Тёмно-красная штукатуренная вилла в тюдоровском стиле, построенная в двадцать восьмом году для звезды немого кино Уоллеса Биззелла. Три тысячи семьсот квадратных футов или триста сорок шесть квадратных метров, четыре спальни, три ванные, бассейн в задней части, гараж на две машины, участок один и две десятых акра, сосновая роща по периметру.

Биззелл умер в сорок седьмом, дом достался вдове, которая теперь жила у дочери в Сан-Франциско и продавала ему. Цена разумная — восемьдесят пять тысяч. Сэм по дороге намекнул, что вдова, если поторговаться, спустится тысяч на пять, потому что устала платить садовнику, мыть дом и бассейн перед приездом покупателей.

Мы зашли. Я обошёл первый этаж. Прошёл по второму. Спустился к бассейну.

Дом был тёмный, маленький. Небольшие тюдоровские окна. Тяжёлая дубовая лестница, скрипящая на каждой ступеньке. Сосновая роща по периметру отбрасывала тени даже в полдень. Полли мне коротко шепнула: «Кит. Тут как в готическом романе. Не наше.» Я согласился молча — она была права. Биззелл из всех своих фильмов снимался в основном в страшилках, и его дом за пятнадцать лет вдовства накопил тот особый зловещий лоск, который проявляется на старых тюдорах в Калифорнии: словно по углам чьи-то старые истории осели и не выветриваются. Устраивать тут вечеринки с Мэрилин и зайками, приглашать сюда голливудскую тусовку совершенно невозможно. Гости будут косить глазом на лестницу, эти тени в углах…

— Сэм. Спасибо. Не моё. Площади в доме мало, бассейн совсем куцый, земли под домом кот чихнул…

— Понятно, мистер Миллер. Едем дальше.

Второй адрес — был на Беверли-Глен, в небольшом каньоне за бульваром Сансет. Стеклянно-стальной модерн, законченный полтора года назад, проект ученика Рихарда Нойтра — некоего Карла Лангера. Четыреста двадцать квадратных метров, если перевести с футов, чистого открытого пространства, три стены из стекла во всю высоту, плоская крыша с выходом на смотровую террасу, длинный плоский бассейн в линию с гостиной, и общий вид на сорок миль Лос-Анджелеса до океана.

Запрашивают — сто тридцать пять тысяч. Владелец — сам Лангер, построил для себя, прожил восемь месяцев, женился в декабре на богатой клиентке из Пасадены и переезжает в её фамильный особняк, своё творение продаёт без сожаления.

Дом был великолепен. Архитектурный шедевр. Умно построенный, современный. Я бы лично, для себя одного, или для меня с Китти и одним ребёнком, без всяких бизнес-задач, купил бы его не торгуясь.

Но.

— Сэм. Сколько футов от стеклянной стены гостиной до соседнего дома?

— Где-то двести.

Ага, 65 метров.

— А кто там владелец?

— Сосед — мистер Дэвид Бартон, банкир из «Сикьюрити Пасифик».

— И в двухстах футах он, в свой телескоп, видит всё, что происходит у в гостиной?

Сэм деликатно отвернулся к окну.

— Технически — да, мистер Миллер. Но мистер Бартон очень порядочный человек и…

— Тут надо вешать длинные шторы или жалюзи — я тяжело вздохнул— Но это будет убивать весь вид из окна.

И хочется и колется и мама не велит. Локация очень хорошая.

— Едем дальше.

— Ок.

Полли по дороге к машине положила ладонь мне на локоть и слегка сжала — это у Полли означало «правильно, ты включил голову». Я её мысленно поблагодарил за поддержку.

Третья локация — Бел-Эйр, Стоун-Каньон-Роуд. Большой испанский колониаль в традиционном стиле, постройки сорок первого года. Триста восемьдесят квадратных метров, шесть спален, четыре ванных, бассейн в патио с фонтаном, две гостиных, отдельная столовая на двадцать гостей, винный погреб, гараж на четыре машины с квартирой для шофёра наверху. Участок — почти два акра. Высокие пальмы по периметру.

Хозяева — пожилая пара О’Брайенов: он наследник железнодорожного состояния из Чикаго, она — бывшая балерина из Сан-Франциско. Сейчас оба возвращаются «домой» — он умирающий от рака, она уже всё купила в Палм-Бич, во Флориде. Цена — сто пятьдесят тысяч. Можно, по словам Сэма, аккуратно довести до ста сорока пяти.

Дом был прекрасный. Просторный, светлый, тёплый, с историей в каждом метре. Колониальная мексиканская плитка ручной работы. Изразцы в каминах. Открытые балки на потолке. Я обошёл — мне нравилось. Полли тоже одобрительно кивала.

Но…

— Сэм, а кто соседи?

— С одной стороны — Уильям Кларк, владелец сети ресторанов. С другой — семья Голдвинов. Через два дома — Кларк Гейбл.

— Голдвины?

— Сэмюэл Гольдвин лично. Глава студии «MGM».

— Я его знаю

— Так это же хорошо!

Я и Полли переглянулись. Голдвин — это была серьёзная фигура. С одной стороны — хорошие соседи, с другой… проводить тут вечеринки?

И всё-таки.

— Сэм. Дом красивый. Но я хочу, чтобы у меня по периметру был высокий забор. Желательно увитый плющом. Колючим, сорт смилакс. А здесь у вас периметр — низкая кованая ограда, и сквозь неё видно всё насквозь.

— Можно достроить.

— Можно. Но потеряем полгода на согласования с Бел-Эйрской ассоциацией домовладельцев. Это, Сэм, не подходит.

— Жаль. Все остальные локации уже дальше, за городом, на побережье. А я так понял, что у вас строгое требование на голливудских холмах, на Беверли-Хиллз или где-то рядом…

— Да, я хочу жить среди творческой элиты, близко от офиса.

— Это понятно.

Риэлтор явно расстроился. Хотел побыстрее закрыть сделку, получить комиссионные. Вдруг на лице мелькнуло выражение как-будто он что-то вспомнил.

— Есть еще один особняк! Его выставили на продажу только вчера.

— Едем!

Холмби-Хиллз, Чаринг-Кросс-Роуд. И вот, как только мы свернули с Сансета на эту узкую тихую дорожку под старыми платанами, у меня уже было ощущение, что мы приехали.

Дом стоял в глубине участка, отступя метров шестьдесят от дороги. Подъезд — широкая дуга гравийной дорожки, обсаженная тиссами. Высокий каменный забор по всему периметру, метра два с половиной, сплошь увитый густым зеленым плющом, как стена средневекового замка где-нибудь в Корнуолле. Кованые ворота с гранитными столбами, на каждом столбе — маленькая бронзовая табличка: «ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ. ВХОД ТОЛЬКО ПО ПРИГЛАШЕНИЮ.» Без номера дома. Без фамилии владельца. Сразу два предельно ясных сигнала миру.

Сэм нажал кнопку на коробочке у ворот, что-то сказал в крошечный микрофончик. Ворота автоматически открылись — что по нынешним временам было полной экзотикой, я даже не знал, что такие системы уже существуют. Мы въехали.

И дальше был полный экстаз.

Огромный, я бы даже сказал, немыслимо огромный для частного дома Тюдор-Ревайвал, построенный в двадцать седьмом году. Серый облицовочный камень, тяжёлая черепичная крыша, дюжина высоких узких окон со средниками. Два крыла, расходящиеся от центрального корпуса под прямым углом, мраморная лестница к главному входу. Слева — гостевое крыло с отдельным входом. Справа — служебное, с кухнями, кладовыми, прачечной. Главная часть — двухэтажная, с двумя башенками по углам и парадным холлом высотой в полтора этажа.

В задней части — бассейн. Не маленький прудик, а полноценный плавательный, метров двадцать пять в длину, с гранитной отделкой и с гротом из натурального камня в дальнем конце. Рядом — отдельная павильонная постройка: маленький домик у бассейна с раздевалкой и баром. За бассейном — два теннисных корта, заросших травой по краям, но в общем сохранных. За кортами — конюшня, реальная, с шестью стойлами, сейчас пустая, но с запахом сена ещё в стенах. Полли, я заметил, на конюшню посмотрела с особым выражением. Любит лошадей?

Сбоку от главного дома — гараж на шесть машин, с двухкомнатной квартирой для шофёра наверху. Рядом — отдельный садовый домик. Дальше — большая оранжерея со стеклянной крышей, в которой кто-то уже лет десять не убирался, но конструкция целая, можно легко переделать во что угодно. Хоть в бадминтонную площадку, хоть в картинг.

Внутри главного дома — двадцать две комнаты. Просто огромный центральный холл с двойной парадной лестницей. Большая гостиная сорок квадратных метров, со стенами, отделанными тёмным дубом. Библиотека. Столовая на двадцать четыре персоны. Восемь спален в основном корпусе плюс четыре в гостевом крыле. Девять ванных комнат. Большая кухня с медными мансардными окнами, как у Джулии Чайлд. Винный погреб. Музыкальная комната с роялем «Стейнвей», который шёл в комплекте к продаже. И — отдельное, главное для меня — отдельный кинозал на тридцать кресел, с проекционной кабиной, экраном и собственным киноаппаратом «Симплекс», всё работающее.

Я остановился в кинозале и долго смотрел на экран, не зажигая верхний свет. Полли стояла рядом и молчала. Сэм наблюдал, очень аккуратно, без давления, у дверного проёма.

Это был тот самый дом, который мне нужен.

— Сэм. Расскажите мне его историю.

— Построен в двадцать седьмом году для Артура Леттса-младшего, наследника основателя сети универмагов «Брокс». Артур Леттс-младший прожил в нём до сорок четвёртого, после чего продал семье Ричарда Стэнтона, банкир из Сан-Франциско, какие-то доли в нефтяном бизнесе. Стэнтон скончался в прошлом августе — обширный инфаркт на Багамах, где у него вторая резиденция. Вдова, Маргарет Стэнтон, переезжает к сыну в Бостон, где он профессорствует в Гарварде. Дом продаётся с полной обстановкой, кроме личных картин и фамильного серебра. Цена высокая — двести десять тысяч. Учитывая срочность вдовы и комплектацию — реальная цена двести-двести пять. Если хорошо торговаться, и я лично, — Сэм мягко улыбнулся, — буду торговаться от вашего лица, как умею, — то можем сбить до ста девяносто пяти.

— А соседи?

— С одной стороны, с юга — Роберт Тейлор, актёр, и Барбара Стэнвик. Они тут с сорок второго года. С другой — отставной судья Уильям Хэррис, восемьдесят два года. Напротив — семья Дугласа Фэрбенкса-младшего, но они два месяца в году в Лондоне. Все остальные соседи — голливудская элита со стажем.

Я подумал секунды три.

— Полли?

— Берём, Кит. Без сомнений.

— Сэм. Сто девяносто и мы выписываем чек уже завтра.

Кохен снял шляпу, вытер платком лысину, надел шляпу обратно.

— Я сейчас свяжусь с вдовой.

Сэм ушел звонить. Мы же с Полли прошлись по первому этажу, полюбовались на картины, которые вдова собиралась забрать. Ну ничего, если срастется, куплю собственные. Или еще лучше закажу художникам. Обязательно нюшки — голые древнегреческие богини и все такое. Можно даже заек отправить натурщицами! Отличная идея.

— Полли, если все срастется, то у Китти есть доверенность. Как только Аарон проверит юридическую чистоту документов, выписывайте чек. К моему возвращению из Аспена я хочу, чтобы ключи уже лежали у тебя на столе.

— Поняла, Кит.

— И дальше. На тебе полностью обстановка. Сэм правильно сказал, мебель в доме есть, но это мебель прошлой эпохи и прошлых жильцов. Нам не подходит. Продай ее или выкинь. Мы полностью обновляем весь интерьер. Хочу — современный стиль, лёгкие линии, тёплая палитра, никаких темных дубовых панелей, никаких тяжёлых штор. Бюджет на обстановку — тридцать тысяч, если сложно уложиться, бери сорок. Договорись с «И. Магнин», с дизайнерами от Нойтра или Ньютра.

— Тут не вижу проблем, это можно сделать все быстро.

— И ещё вот что. На входную решетку на въезде нужно будет сделать наших фирменных заек. Это первое. Второе кондиционеры. Я в этом году в июле в этом доме не хочу париться. Поставь мне центральный Carrier Weathermaker в основной корпус, и оконные блоки в каждую спальню второго этажа дополнительно. По стоимости — запроси смету, отдельно обсудим.

Адлер на это приподняла брови.

— Кит, зайки не проблема, но центральный кондиционер в жилой особняк в Лос-Анджелесе — это очень редко. В Холмби-Хиллз такие системы стоят в трёх или четырёх домах. Это, мягко говоря, дорого.

— Ты забыла, что Сэм прямо сейчас нам выбивает скидку?

— С разводкой по дому тысяч десять будет стоить. Придется штробить стены, заново штукатурить…

— И это еще не все — я понизил голос, на всякий случай выглянул из комнаты, в которой мы стояли. Никого — Три или четыре спальни оформи в этническом стиле. Китайская там, японская, античная, еще какая-нибудь. И поставь скрытые миниатюрные фотоаппараты в специальных нишах.

— Ты уверен?

Адлер пытливо на меня посмотрела.

— Более чем. Объяснять для чего не буду, сама догадайся.

На самом деле, я еще сам не был уверен для чего мне вся эта тайная машинерия. Снимать власть предержащих, развлекающихся с зайками? Опасно. Но и упускать такую возможность просто глупо.

— Будем делать папочки на нужных людей? — поинтересовалась совсем тихо Полли. Ее лицо оживилось, в глазах появился блеск. Вот он тот звук боевой трубы, от которой вскинулась эта полковая лошадка…

— Да.

Полли мне коротко кивнула.

А спустя десять минут появился счастливый Сэм.

— Все на мази! Вдова согласна, тут же, как узнала, что есть покупатель, уступила в цене.

Риэлтор протянул мне руку. Я её пожал.

— Поздравляю, мистер Миллер. Это очень хорошее вложение ваших денег!

— Я не сомневаюсь.

«Поместье Ловелас», — подумал я про себя, поглядев на каменную ограду напоследок.

Звучит неплохо.

Когда мы с Полли подъехали обратно к редакции — на тротуаре перед нашим зданием снова была толпа.

Сначала я подумал, что вчерашний косяк Берни с объявлением в газетах продолжает приносить плоды и к нам снова подтянулись потенциальные модельки. Через секунду понял — нет, состав другой. Не девушки в выходных платьях с портфолио. Суровые люди, в основном пожилые мужчины и женщины преклонных лет, с плакатами. И полиция уже стоит вдоль входа.

Заехать во внутренний двор было нельзя — возле ворот возились рабочие, монтировали механизм, который будет автоматически их открывать по кнопке из пункта охраны. Поэтому я попросил водителя остановиться возле обочины и бибикнуть. Почти сразу к нам вышли Хэнк и Гвидо с двумя итальянцами. Они сделали небольшой коридорчик, оттеснив народ. Который завидев нас начал скандировать «В тюрьму!».

Пока шли, я успел прочитать на ходу несколько плакатов: «ГРЕШНИК!», «ЗАПРЕТИТЬ ЛОВЕЛАС!», «МИЛЛЕРА К СУДУ». Увы, сторонников журнала не наблюдалось вовсе. Надо дернуть Рейчел и Кристи, чтобы привели своих студентов…

— Это, видимо, отголоски второго номера, — сказал я Полли. Та согласно кивнула.

Внутри я почти сразу наткнулся на Аарона. И на сей раз у него на лице была радостная улыбка:

— Кит. Тебе сама богиня удачи ворожит сегодня.

— Аарон. Какая удача? У меня под окнами аж три пастора и ассоциация матерей.

— А вот пойдем в кабинет. Сейчас подниму тебе настроение.

В кабинете я сел за стол, потянулся. Долли уже несла очередной кофе — мне и юристу. Аарон поразглядывал новый откровенный наряд секретарши, примостился напротив, открыл портфель и достал два конверта — один тонкий, белый, второй потолще, в коричневой обёртке.

— Тонкий — из Сакраменто. Толстый — из Далласа. Угадай, какой хороший, а какой плохой.

— Тонкий — от Калифорнии. Они с нами мирятся?

— Угадал! Штат предлагает нам мировое соглашение. Двадцать тысяч долларов компенсации без признания вины с их стороны, плюс подписание соглашения о неразглашении сторон, плюс отзыв всех претензий. И как принято в подобных случаях — короткая обтекаемая формулировка для прессы, что-нибудь типа «стороны достигли взаимоприемлемого урегулирования».

— А Техас?

— Техас идёт в ровно противоположном направлении. Они не только не мирятся — они переходят в контратаку. Через окружного прокурора Далласа подали встречный гражданский иск: за нарушение деловой репутации штата, плюс ещё за оскорбление общественной нравственности, плюс за намеренное провоцирование политических разногласий через рассылку через почту своей продукции на территорию штата. Сумма гражданского иска — триста тысяч долларов и постановление о запрете на дальнейшее распространение журнала в Техасе.

Я медленно поставил чашку на стол.

— И какие наши шансы?

— Стопроцентные. Они напрягаются по одной простой причине: у Хёрстов в Далласе плотная дружба с местной прокуратурой, через нефтяных партнёров клана Бушей. Старший Буш — Прескотт — банкир, голосует за Эйзенхауэра, дружит с Хёрстом, у него с младшим сыном Джорджем сейчас как раз дела в техасской нефти. Это юг, у них там другие правила. Поэтому они ринулись в новую атаку.

Ну что же… Еще больше аргументов в пользу того, чтобы воевать с Херстами. И победить!

— Значит, делаем так. С Калифорнией миримся — на их условиях. Подписываемся сегодня же. Пусть сразу выдадут чек. С Техасом идём до победного. Не отпускаем этих умников. Слышишь, Аарон? Дави их. Все процессуальные нарушения, все прецеденты, все встречные иски — на полную катушку. Я готов потратить на техасский фронт ещё десять, двадцать тысяч сверху бюджета юридического отдела, если нужно.

— Кит, я с тобой полностью согласен. С Калифорнией завтра подпишемся, а Техас — игра вдолгую. В долгосрочной перспективе твоё «дави» — единственно правильный ход. Накажем Техас, остальные бояться будут.

Аарон ушел, а я нажал кнопку интеркома.

— Долли. Гвидо ко мне.

Через две минуты в дверях нарисовался мафиозо. В чёрном костюме, как всегда, с галстуком в тонкую серую полоску и тем особым выражением лица, какое у него появлялось, когда он чувствовал, что на службе пахнет деньгами.

— Слушаю, босс.

— Гвидо. У меня тут образовались лишние двадцать тысяч долларов, не учтённые в бюджете у Китти. От Калифорнии, по мировому соглашению.

— Ох. Босс. — Он покачал головой с притворным восхищением. — Мне бы так жить. Деньги на вас просто валятся с небес.

— Не валятся. Зарабатываются потом и нервами. Мне кое-что надо от тебя.

— Охрану для поместья?

— Уже слышал?

— Слухи ходят — усмехнулся Гвидо — Если честно, то Полли сказал. Мол, надо искать новых людей. Я уже сделал пару звонков.

— Да, надо расширять охрану. Поместье большое, периметр длинный, въезд и служебные ворота, конюшня, бассейн, оранжерея, гараж с квартирой шофёра. Гостевая часть. Кухонная часть. Только на периметр нужно пару постоянных постов, минимум четверо, желательно со служебными собаками.

— Я уже считал, босс. — Гвидо вынул из кармана пиджака сложенный лист бумаги, развернул. — На поместье три полных смены по пять человек каждая. То есть пятнадцать охранников. С зарплатой по триста-триста пятьдесят в месяц, итого до пяти тысяч в месяц на поместье. Если брать с офисом, то совокупно у нас бюджет выходит порядка семи-восьми тысяч в месяц.

Нехило так…

— Считай, что я утвердил твои планы. Но позвал я не для этого.

— А для чего?

— Ты же вроде в машинах хорошо разбираешься? Мне нужно два представительских автомобиля. Один для меня лично с водителем, другой — для важных гостей, для девушек. Что у нас сейчас на рынке стоящего?

Гвидо надулся от важности, принялся изображать профессора автомобильной академии.

— Босс. Есть три серьёзных кандидата. Первый — Кадиллак Флитвуд 75 Империал Лимузин, модель пятьдесят третьего года. Восьмицилиндровый, триста тридцать одна кубическая дюйма мотор, гидраматик-коробка. Длина четыре девяносто, колёсная база три тридцать. В Америке его покупают банкиры, посольства, мэры. Тяжёлая, надёжная машина. Цена с полной комплектацией — около семь тысяч пятьсот долларов.

— Дальше.

— Второй — Крайслер Краун Империал Лимузин. Восемь цилиндров, гемисферические камеры сгорания — новый двигатель Хеми, очень мощный, триста девяносто две лошадиных силы реально, а не по шильдику. Длина пять метров, колёсная база три пятьдесят. Шикарная машина, я скажу честно — двигатель у Крайслера сейчас в Америке лучший в этом сегменте. Цена — порядка девять тысяч.

— А третий?

— А третий, босс, — Гвидо сделал паузу и посмотрел на меня с тем особым серьёзным выражением, какое бывает у итальянца, рассказывающего о святыне. — Третий — Роллс-Ройс Силвер Рейт. Шасси английское, английская же ручная сборка кузова. Шесть цилиндров рядных, четыре тысячи восемьсот шестьдесят кубических сантиметров. Мощность не указывают принципиально — по их традиции «достаточная». На самом деле сто тридцать пять лошадиных сил, я узнавал. Длина пять с половиной метров, колёсная база три семьдесят семь. На нём, кстати, новая королева Англии — Елизавета Вторая — ездит. Её прошлогодний кортеж в Виндзоре был на четырёх «Сильвер Рейтах». Цена — десять тысяч пятьсот долларов на месте, в Лос-Анджелесе, у дилера «Морленд Моторс» на Уилшире. С полной отделкой — кожа Конноли, деревянные панели орех, бар, телефон.

— Радиотелефон в машине?

Понтанусь перед Хьюзом, когда он прилетит в LA.

— Да, работает через ретранслятор «Пасифик Белл», но только в центре.

— Гвидо. Берём Роллс-Ройс.

— Один, босс?

— Два. Десять тысяч пятьсот плюс десять тысяч пятьсот — двадцать одна тысяча. Тысячу я добавлю из денег журнала, тем более один лимузин закрепим за офисом тоже, для представительских целей.

— А по цвету что?

— Один — белый, второй — чёрный.

— Чёрный с белой кожей внутри, белый с чёрной внутри? — Гвидо мгновенно проявил вкус.

— Гвидо, ты гений. Именно так. Берем в полной комплектации, с баром, телефоном. И пусть сделают специальный держатель для свежих номеров «Ловеласа».

— Это не трудно.

— На обоих автомобилях скажи нанести на двери и на капоты логотип. У Долли возьмёшь эскизы. На чёрный лимузин — белые зайки. Трех достаточно будет.

— А на белый, — Гвидо опередил меня, улыбаясь, — чёрные зайки?

— Точняк! Это будут фирменные машины «Ловеласа». Их будут узнавать на Сансет-Стрипе с пятисот метров. К моменту, когда я в одной из них заявлюсь на китайский Новый год к Мэрилин — половина Голливуда обсуждать эти лимузины.

— Иду к дилеру сегодня же, — Гвидо встал. — У меня в «Морленд Моторс» знакомый сицилиец работает.

— Отлично. И с новыми сменами охраны тоже не тяни.

После Гвидо я поднялся на четвёртый этаж.

Там кипело. Зайки уже вернулись из «Бакмена», на полу стояли большие коричневые бумажные пакеты из спортивного магазина. На диванах гостинной валялись разноцветные шерстяные свитера, термобельё кремового цвета, чёрные шерстяные брюки, дюжина перчаток, четыре пары горнолыжных очков с зеркальными жёлтыми стёклами, и толстые вязаные носки, которые Шерил и Сью уже примеряли друг другу на ноги, смеясь.

Камилла стояла у зеркала и крутилась в новой нежно-голубой пуховой куртке с большим капюшоном, отороченным белым искусственным мехом.

Кристи у стойки бара смешивала Ларри коктейль «Бакарди» — тот стоически терпел, демонстрируя улыбку превосходства. Или разучивая ее? Рейчел сидела рядом с Кристи на высоком стуле, в новом светло-сером шерстяном пуловере и узких чёрных слаксах — простой, элегантный, не вычурный наряд, который ей очень шёл. Она, из всех заек была самая стильная, с большим вкусом. Надо бы разузнать, кто ее семья, чтобы не было проблем… Она держала в руках стакан апельсинового сока и наблюдала за потугами Ларри с усмешкой.

Все обернулись на меня. Я подтвердил, что мы скоро выезжаем, попросил Кристи и Шерил выйти со мной на крышу.

Тут уже собирались тучи, как бы не начался дождь. Погода станет нелетной, а я уже настроился на Аспен.

— Дамы. — я оперся об барную стойку, поразглядывал девушек. Хороши!

Шерил — смотрела с лёгкой настороженностью, она хорошо чувствовала перепады в моём настроении. Кристи — с открытым любопытством, она ещё в этом смысле была проще.

Я вынул из кошелька по пятьсот долларов мелкими купюрами, разложил на стойке двумя стопками.

Кристи сразу же присвистнула:

— Ого. Это что?

— Карманные деньги. На Аспен. На сувениры, на массаж, на спа, на украшения, на новые туфли — на что захочется.

— Так много? — Кристи протянула руку, пересчитала ближайшую пачку.

Шерил взяла свою стопку, у неё в глазах сидела особая хитринка, которую легко спутать с жадностью. Взвесила в руках, положила обратно.

— Кит. А почему только нам? А Сью? Камилле? Да и Рейчел тоже летит. Они получат столько же?

— Им нет.

— Почему?

— Потому что к ним у меня не будет специальной просьбы.

Тишина. Только ветер шумит перекрывая звуки бульвара.

— Какой? — первой отреагировала Кристи.

Я сделал небольшую паузу, потом ответил:

— Когда мы завтра прилетим в Аспен, в шале мистера Хьюза, — обе вы, с первой минуты, садитесь рядом с ним. Шутите с ним. Танцуете с ним вечером, если будут танцы. Катаетесь рядом с ним на склоне, если будут катания.

— Но мы не умеем! — расстроилась Кристи

— Ничего, научитесь. Там наверняка будет инструктор. И я кое-что покажу

— Ты умеешь кататься? — удивилась Шерил

— Немного. Закончу мысль. Пьёте с ним. Смеётесь его шуткам — а у него шутки специфические, я предупреждаю сразу. Ахаете под его рассказы про самолёты, байки про авиацию. Не отходите от него ни на шаг. Все четыре дня.

— А Камилла и Сью? — спросила Шерил.

— Они с Рейчел будут вместе со мной, фоном. Вы же работаете с Хьюзом. За это я и плачу сразу вам дополнительные деньги. Придется немного потерпеть, предупреждаю сразу. Хьюз он такой… нестандартный.

Кристи моргнула. Посмотрела на близняшку.

Шерил же понятливо прищурилась.

— Кит. Ты нас под него подкладываешь? Мы не проститутки!

Я ей холодно улыбнулся.

— Шерил. Я вас не подкладываю. Я вас прошу о том, что у вас в работе зайки и так в общем разрезе подразумевается, — быть приятной компанией важному гостю. Никто из вас не обязан спать с мистером Хьюзом.

— А если возникнет? — спросила Кристи. — Желание?

— А если возникнет — у одной из вас, или у обеих, — и вы окажете мистеру Хьюзу разные приятные женские любезности — то это, девочки, мне в моих делах с Говардом очень сильно поможет. И это, я не скрываю, главная причина того, что я тут выложил тысячу баксов. И да, вы можете отказаться от этих денег!

Тишина, калькулятор в глазах.

Шерил долго на меня смотрела.

Потом протянула руку. Взяла со столика свою стопку. Не торопясь положила в боковой карман своего шерстяного жакета. Кристи через две секунды повторила её жест в точности. Молча. Не глядя на меня.

— Кит, — сказала Шерил. — Мы тебе сделаем «удобно» в Аспене. Можешь не беспокоиться!

В шесть вечера Долли постучала в дверь моего кабинета и сообщила, что заказанные лимузины уже у входа, все собрались в центральном холле на первом этаже.

Я в последний раз проверил себя в зеркале у двери. Сегодня — мой фирменный выходной костюм, тот самый — чёрный шелковый смокинг от Хьюго Босса на голое тело. На шее золотая цепочка, на ногах — чёрные оксфорды на босую ногу. В правой руке — тёмно-вишнёвая трость с агатовым набалдашником.

Этот образ я избрал еще в ноябре, как сознательную провокацию. Журналисты «Геральд-Экспресс» в первую же неделю окрестили меня «дьявол из Голливуда». Я не возражал. Узнаваемость дороже комплимента.

Спустился вниз.

В холле — Полли, Китти, Ларри, Гвидо, вся наша провожающая тусовка. И зайки в новых горнолыжных куртках разных цветов, в смешных вязаных шапочках с помпонами.

— Все готовы? Поехали.

Один из охранников распахнул входные двери.

Я шагнул на тротуар. И сразу оглох от криков. Народ в толпе протестующих прибавилось, впрочем появился и новый патруль от полиции. Копы даже выставили возле нашего крыльца специальные деревянные загородки.

«Гори в ад!», «Стоп порнографии»… Плакатов в руках протестующих тоже стало больше. Цепь полицейских — семь сотрудников — стояла вдоль загородок, с дубинками в руках.

Я встал на крыльце, помахал тростью. Потом улыбнулся.

Со стороны фанатиков усилились крики — мой радостный вид им явно не понравился.

Хэнк рядом со мной шагал плотно, на дистанции в полметра. Полли сзади подгоняла заек как пастушка стайку. Камилла на ходу послала фанатикам воздушный поцелуй и получила в ответ оглушительный хор «Грешница!». Рейчел держалась за локоть Сью. Вот уже небось пожалела, что связалась с нами…

Мы добрались до первого «Кадиллака». Шофёр уже распахнул заднюю дверь. Я пропустил вперёд заек, водила захлопнул дверь. Сам начал залезать во второй лимузин.

И в этот самый момент, молодой мужчина, худощавый, в темном пальто, прорвался через оцепление и два длинных прыжка оказался возле моей машины. Его лицо бросилось мне в глаза резкими, угловатыми чертами. Прямой, довольно крупный нос. Выразительная, волевая линия челюсти.

И в эту самую секунду рядом с ним возник Хэнк. Он просто оказался у парня за спиной — захватил правой руки парня вверх по запястью, выкрутил к лопатке, подножка — «прыгун» валится на землю.

Его лицо скривилось в крике:

— Миллер! Ты украл мой журнал!!

И тут я с ужасом узнал «прыгуна». Это был молодой Хью Хефнер.

Конец 4 тома.