НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.В «Реквиеме по Рильке» Пауль Цех создал яркий и запоминающийся портрет выдающегося поэта ХХ века Райнера Мария Рильке (1875–1926). Художник-экспрессионист, который восхищался Рильке и был свидетелем его творчества, сумел не только раскрыть образ своего кумира, полный мужества, стоицизма и кротости, но и представил его с неожиданной стороны – как поэта, ведущего крестовый поход… с лирой Орфея.
© Пауль Цех, 2026
© Владислав Васильевич Цылёв, перевод, 2026
© Владислав Васильевич Цылёв, составитель, 2026
© Владислав Васильевич Цылёв, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0069-7187-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Каждая жизнь проживается тысячу раз тысячью жизней.
Иногда в терцинах.
Иногда с кулаками.
Образ Пауля Цеха (1881 – 1946), одного из ярчайших представителей немецкого экспрессионизма, тонет в сплетении мифов, которые он усердно создавал вокруг себя. Неординарный поэт, прозаик, драматург, эссеист и переводчик, он отличался упрямым нравом «крестьянина вестфальской крови», был склонен к мистификациям и не раз попадал в психиатрическую больницу.
Его летописцам пришлось немало потрудиться, чтобы отделить в его насыщенной биографии зёрна от плевел. Мы остановимся лишь на некоторых штрихах к его портрету.
За свою жизнь Цех перебрал множество профессий. Поначалу, испытывая острейшую нужду, он зарабатывал на жизнь кочегаром на грузовом судне и разнорабочим на шахтах, затем – кладовщиком и кондитером. На литературном поприще работал корреспондентом, редактором, драматургом, руководителем рекламного отдела и помощником библиотекаря.
Его первые значимые стихи вышли в журнале «Sturm» в 1910 году. В ранней поэзии и прозе он уделял основное внимание природе, прежде чем обратиться к своей главной теме – миру труда и рабочих.
В разные годы его связывали дружеские отношения или переписка с Эльзой Ласкер-Шюлер, Францем Верфелем, Стефаном Цвейгом и Максом Германом-Найсе.
Неизвестно, был ли Цех лично знаком с Рильке, но можно с уверенностью сказать, что он мог посещать выступления поэта, пусть и редкие, и, безусловно, являлся его страстным поклонником. В бурном житейском море Цех нередко спасался, причаливая на своём утлом судёнышке к орфическому острову Рильке. Неудивительно, что Цех был одним из первых, кто опубликовал исследование творчества своего кумира, в ту пору ещё недостаточно именитого. Это произошло в 1912 году, ещё при жизни Рильке[3].
В начале Первой мировой войны Цех увлекался патриотическими стихами, однако к 1915 году его отношение к войне изменилось на резко скептическое, что нашло отражение в его произведениях. Он участвовал в боях на Западном фронте, прошёл через ад Вердена и пережил ужасы битвы на Сомме. Летом 1916 года Цех получил серьёзное ранение, оказавшись заживо погребённым в окопе. За свои боевые заслуги он был награждён Железным крестом.
Настоящий литературный успех пришёл к нему с выходом сборника новелл «Чёрный Баал» в 1917 году. Премия Клейста, присуждённая ему в 1918 году, и включение двенадцати его стихотворений в престижную антологию «Сумерки человечества» Курта Пинтуса (1919) стали заслуженным признанием его мастерства.
Помимо своих многочисленных произведений, включавших поэзию, прозу и драму, Цех занимался активным «переосмыслением» шедевров мировой литературы. Он получил известность как слишком вольный переводчик Вийона, Рембо, Бальзака, Луизы Лабе и Хорхе Луиса Борхеса. Наибольшую популярность ему принесли переложения «Порочных баллад и песен Франсуа Вийона». Среди них оказались и его собственные стихи, стилизованные под Вийона, которые пользовались не меньшим успехом. Подобным образом он адаптировал и 24 сонета Луизы Лабе, основываясь на переводе Рильке, опубликованном в 1917 году.
В память о Рильке, который ушёл из жизни 29 декабря 1926 года, в январе 1927 года Цех написал глубоко взволнованную статью «Реквием по Рильке» для специального выпуска журнала «Orplid» под редакцией Мартина Рокенбаха. В том же году берлинское издательство «Officina Serpentis» выпустило в ярко красной обложке тоненькую книжечку Цеха под названием «Райнер Мария Рильке. Реквием».
Спустя три года, в Дрездене, Цех опубликовал биографическое исследование о творчестве Рильке – «Райнер Мария Рильке: человек и его творения», которое было более полным, чем предыдущее, написанное в 1912 году. Книга имела амбициозный подзаголовок «Первое всеобъемлющее исследование творчества Рильке». Позднее выяснилось, что в приложении к этому изданию были опубликованы два письма, придуманных самим Цехом. Первое письмо якобы было написано поэтом 12 сентября 1907 года в Париже, а второе – 24 декабря 1920 года в замке Берг-ам-Ирхель.
В 1933 году Цех был вынужден бежать из Германии в Аргентину, но не только по причине своего враждебного отношения к нацизму. Оказывается, его разыскивали за кражу более 2500 ценных книг из библиотеки, где он занимался приёмкой раритетов из частных собраний.
В эмиграции Цех едва сводил концы с концами. Он продолжал много писать и, чтобы привлечь внимание читателей, не скупился на вымыслы. Особенно он любил рассказывать о своих путешествиях по Южной Америке и жизни среди индейских племен.
Не оставлял Цех и мысли о Рильке. В июне 1946 года в журнале «Saber vivir» на испанском языке была опубликована его обширная статья «Райнер Мария Рильке и Беттина фон Арним», в которой Цех цитирует замечательные слова Рильке, сказанные о Беттине:
Она – одно из величайших перерождений, благодаря которым Вселенная становится реальностью.[4]
Эти слова, если вдуматься, идеально завершают «Автопортрет» Цеха: «Каждая жизнь проживается тысячу раз тысячью жизней» – и всё ради главного события – великого преображения.
Вскоре, 7 сентября 1946 года, в Буэнос-Айресе Пауль Цех покинул этот мир. Возвращаясь домой, он почувствовал себя плохо и упал на газон в нескольких шагах от дверей своей квартиры. Спасти его не успели.
Цех оставил после себя значительное литературное наследие. Многие стихи, прозаические тексты и драмы периода его изгнания до сих пор остаются неопубликованными.
Обозревая извилистый жизненный путь Пауля Цеха, можно сказать, что у него была неоднозначная репутация и сложные отношения с судьбой. Но, к его чести, он никогда не отступал от своего литературного призвания, и в его груди до последнего удара билось горячее сердце.
Тяжело болевший Цех годами ожидал своей смерти и даже подумывал о самоубийстве. Поэтому он заранее подготовил эпитафию и желал, чтобы её высекли на его надгробной плите. Эпитафия гласит[5]:
Всю свою накопившуюся страсть по Рильке Пауль Цех смог выплеснуть в кульминационном сочинении о нём – «Реквиеме». В результате возник уникальный образ поэта, который отличается от тех, что обычно выводят литературоведы. Этот образ был нарисован кистью художника, который восхищался Рильке и был свидетелем его творчества.
Цех раскрывает феномен Рильке с двух противоположных и дополняющих друг друга сторон: как личность и как поэта. Причём в человеческом облике он – «произведение» самого себя [Ich-Seiende], столь же загадочное и выдающееся, как и в роли самодовлеющего и творящего поэтического начала [Da-Seiende].
С особой выразительной силой психологизм Рильке, его внутренний человек, его драма раскрываются в исповедальных, полных душевного крика письмах к Лу Саломе, фрагменты из которых цитирует Цех. В них Рильке предстает как человек, мучительно преодолевающий иллюзию своего отдельного «я», чьи переживания достигают крайних дионисийских проявлений, граничащих с полной самоизоляцией и отчаянием. Его самосозидание [Ich-Werk] – это духовный крестовый поход [Kreuzzug], битва Духа и Плоти. Он – принесённый в жертву Орфей, что символизирует его страдания и борьбу с безумствующими менадами распада и лейкемии.
Однако в своих наивысших лирических откровениях Рильке видится совсем в ином свете – как орфический поэт, который преодолевает смерть и обладает героическими чертами. Он находится в самой гуще вещей и событий, он их движущая сила, их сакральный центр, их созидатель. Цех не скупится на эпитеты, чтобы описать его величие.
…он завершил свой путь в самом себе, многократно высвобождая себя в процессе созидания самого себя [«Ich-Werk»]. и достигая полной сосредоточенности для наивысших творений.
Рильке-поэт движется по аполлоническим тропам Бытия [Da-Seinszüge]. Он становится Богом-Певцом, Орфеем, который возносит свою лиру над царствами живых и мёртвых. Благодаря её звукам все миры сливаются в единое целое, и в этом единстве поэт раскрывает бессмертный человеческий образ как средоточие всех существ в их истинной сути [Ur-Sinn].
Важно отметить, что эссе Цеха – это не только проникновенный портрет Рильке. Это и духовный манифест, который призывает каждого из нас к самосовершенствованию и преобразованию мира. Девизом этого манифеста могли бы стать слова Рильке, полные мужества, стоицизма и кротости:
Данная публикация представляет собой упомянутое эссе Пауля Цеха «Райнер Мария Рильке. Реквием» (1927).
Чтобы глубже проникнуть в мысли и чувства Цеха, я дополнил текст несколькими стихотворениями Рильке из его сборника «Новые стихотворения» (названия выделены жирным шрифтом). Также в приложении можно найти несколько сонетов, входящих в цикл «Сонеты к Орфею».
Все тексты, включая поэтические, даны в моём переводе, за исключением нескольких фрагментов. К текстам добавлены мои примечания. Цитаты на немецком языке, в основном из писем Рильке, приведены, чтобы не утруждать заинтересованного читателя поиском этих материалов.
В качестве иллюстраций использованы рисунки художников, работы которых являются общественным достоянием. На обложке книги помещён фрагмент портрета Рильке, созданный Оскаром Цвинчером (1870—1916).
Эпоха, столь бурно и шумно переживающая переоценку всех ценностей, – эпоха, подобная той, в которой мы вынуждены сейчас существовать, с её колоссальным расходом физических и духовных сил, – всегда будет относиться к поэзии с холодком, если не с откровенной враждебностью. Из круговорота вещей мы познаём меру и вес таких непримиримо настроенных к поэтическому творчеству эпох, а вместе с тем и средства, позволяющие добраться до самых тонких разветвлений их причин. Но даже если мы отчётливо понимаем, что ни осознание движущих нами инстинктивных сил, ни организация сопротивления враждебным стихиям не смогут укрепить нас в достаточной степени, чтобы отвоевать утраченные позиции, мы не должны впадать в безмолвную покорность или занимать выжидательную позицию – это не может быть нашим единственным средством обороны. Мы полностью сдадимся, если круговорот созидательных энергий не будет постоянно поддерживать в нас жизнестойкость. Мы бесследно исчезнем, затерявшись между двумя поколениями, если не станем тем мостом, что соединит живой, просвещённой, и преемственной связью уходящее вчера и расцветающее ярким светом завтра. Если мы хотим удержаться на пути к вечному, всё будет зависеть исключительно от высвобождения наших творческих сил. На вызов такой серьёзности может быть лишь один ответ: признание своей веры и отождествление себя с тем деятельным порывом, которому мы, как преданные ученики, следовали до сего часа.
Несомненно, немало рук участвовало в формировании духовного облика литературной эпохи между закатом натурализма и коротким, но мощным по своему влиянию интермеццо экспрессионизма, создавая его из серого первовещества повседневности. В этом деятельном калейдоскопе художники демонстрируют такую многоликость по темпераменту и духовному накалу, который определяется их индивидуальным мировоззрением и земным опытом, что, учитывая ограниченные возможности нашей литературной миссии, мы вынуждены вглядываться лишь в творчество тех, кто под влиянием некоего внешнего события так или иначе выдвигается на первый план и мелькает в скоротечных новостных сводках.
И вот, наконец, мы встречаем поэта, который доказал, что является личностью высочайшего уровня не со вчерашнего дня и даже не с того момента, когда он окончательно стал частью нашей духовной традиции, взирая на нас уже из-за пределов земного существования. А что касается мира художников, то он и вовсе стал настолько уникальным явлением, сияющим над серой массой посредственностей, которые доминируют во всех сферах жизни, что целое поколение творческих людей и ценителей искусства, вращаясь вокруг него и оплодотворённое им, уносит полученное от него дальше, к пурпурным горизонтам вечности. Во все времена поэты оказывали на своих современников более сильное влияние, чем творческие умы из других духовных сфер. И хотя это воздействие внешне не поддается исчислению средствами статистических таблиц и теорий окупаемости, чуткому и проницательному человеку все же открывается та дуга, что зримым изгибом прочерчивает всеобщее движение вперед. Нам не обязательно всякий раз вспоминать хрестоматийный пример Гёте. Нет нужды указывать и на Ницше. Или на Стефана Георге и Герхарта Гауптмана.
Но когда здесь произносится имя Райнера Марии Рильке, то это делается не столько для того, чтобы почтить память усопшего, сколько для того, чтобы приблизить к себе образ этой беспримерной личности, этого сияющего человека-творца, и, воспламенившись его трудами, понять и раскрыть глубину и охват его художественных, духовно-нравственных и новаторских достижений.
В начале нашего пути, около 1910 года, когда мы, с юношеской незрелостью, уже пытались исследовать творчество Рильке, не обладая ни достаточным опытом, ни ясным пониманием сути его достижений, у нас была разве что смелость. Смелость указать на поэта, еще не признанного широкой публикой и уж точно не избалованного критикой. К тому времени творчество мастера достигло уровня «Записок Мальте Лауридса Бригге». Кто распознал в этом глубокий перелом и пробуждение нового поколения, которое начиналось с Георга Гейма, Августа Штрамма и Франца Верфеля?
Наша ранняя работа была попыткой на примере Райнера Марии Рильке поддержать борьбу «молодых». Мы выступали против педантичных нападок фельетонных старцев, против цехового высокомерия господ Баба, Буссе и Лиссауэра. У нас нет амбиций требовать за это орден. То, что мы делали, было служением предтеч. С приходом богов оно было исполнено. И нашо чело с гордостью и скорбью носит почетные шрамы.
И если сегодня мы, извлекая из пыльной и «пропавшей без вести» книги, в воскрешённом обличье призываем к жизни деяния поэта Райнера Марии Рильке, то речь снова идет о том, чтобы на этом великом примере показать, как нестерпимо мало в мире остаётся места для человека, устремленного в будущее, пылкого и созидающего. У подобных ему «новоприбывших» наблюдается тот же процесс развития, та же сила, которая знает, как возвысить свое «я» над индивидуальным и облечь его в форму искусства. Несмотря на вечно не умолкающих брюзг, ретроградов и окаменевших хранителей «великих» устоев.
Нет, даже эти слова (произнесённые в чёрном снегу январской ночи, вдали от домов, но у воды под деревьями, в тёплом соседстве с косулей и летучей мышью) уже не находят к нему обратного пути. Оттолкнувшись от его души, они стали последней волной в великих кругах возбуждения от некоего события в пространстве вещей. И теперь превратились в притчу, в окружённый мерцанием звёзд след его «Я». Ибо он настолько возвеличил своё одиночество, что душа его вздымалась выше, чем дыхание и поступь земных оболочек.
Понимаете ли вы теперь, почему мы знаем больше о безграничном биении его сердца, больше о магнетическом созвучии арф в его крови, больше о том, как его благородные руки касались косматого меха, коры и сверкающей глади (ведь он так живо, так тепло ощущал образ Божий во всех проявлениях мира!), – больше, безмерно больше знаем обо всех этих радостных муках, чем о нём самом, каким он проходил перед нашими обыденно-серыми глазами шагом улицы, некто среди прочих, быть может, умиротворённый… среди ревущей толпы бесноватых (кто знает?), замкнутый в себе среди тысяч отверженных… Ах, и эта все еще манящая тень его нежности, что таится среди оскаленных домов-истуканов из камня…
Eigentlich war er längst frei, und wenn ihn etwas am Sterben hindert, so wars vielleicht nur der Umstand, daß er es schon einmal irgendwo übersehen hatte, daß er nicht, wie die andern, daraufzu weiter mußte, sondern dazu zurück. Sein Geschehen war schon draußen, stand in den überzeugten Dingen, mit denen die Kinder spielen, und ging in ihnen zugrund. Oder es war gerettet im Aufschaun einer Fremden, die vorüberkam, wenigstens verließ es sich dort auf seine Gefahr. Aber auch die Hunde liefen damit vorbei, beunruhigt und sich umsehend, ob er es ihnen nicht wieder wegnähme. Wenn er aber vor den Mandelbaum trat, der in seiner Blüte war, so erschrak er dennoch, es so fällig dort drüben zu finden, ganz übergangen, ganz dort beschäftigt, ganz fort von ihm und er selber nicht genau genug gegenüber und zu trübe, um dieses Sein auch nur zu spiegeln. Wäre er ein Heiliger geworden, so hätte er aus diesem Zustand eine heitere Freiheit gezogen, die unendlich unwiderrufliche Freude der Armut: den Ware er ein Heiliger geworden, so hatte er aus diesem Zustand eine heitere Freiheit gezogen, die unendlich unwiderrufliche Freude der Armut: den so lag vielleicht der heilige Franz aufgezehrt und war genossen worden, und die ganze Welt war ein Wohlgeschmack seines Wesens. Er aber hatte sich nicht rein geschalt, hatte sich aus sich herausgerissen und Stiicke Schale mit fortgegeben, oft auch sich (wie Kinder vor Puppen tun) an einen eingebildeten Mund gehalten und geschmatzt dabei, und der Bissen war liegen geblieben. So sah er jetzt dem Abfall gleich und war im Weg, soviel Sie auch in ihm gewesen sein mochte. (1913)
Из письма Р. М. Рильке к Лу Андреас-Саломе от 6 января 1913 года.
Вообще-то, он давно был свободен, и если что-то и помешало ему принять свою смерть, так это, пожалуй, лишь то обстоятельство, что он где-то когда-то её проглядел: ему надлежало не упорствовать в том, чтобы идти ей навстречу, подобно другим, но лишь к ней возвратиться.[6] Произошедшая с ним жизнь уже пребывала вовне, в тех убеждающих вещах, с которыми играют дети, и в них же она погибала. Или спасалась во взгляде незнакомки, проходившей мимо, – по крайней мере, цеплялась за него, подвергаясь новой опасности. Вот и собаки пробегали мимо, унося её с собой, и с тревогой оглядывались, не отнимет ли он её обратно. И все же, когда он предстал перед цветущим миндальным деревом, он был поражен, обнаружив напротив себя свою суть такой завершённой, совершенно обособленной, всецело поглощённой собой, более недосягаемой для него, а сам он оказался недостаточно ясно обращен к ней и слишком омрачен даже для того, чтобы отразить это своё существо.
Если бы он стал святым, он извлёк бы из этого состояния безмятежную свободу, неоскудевающую радость нищеты: возможно, именно так возлежал святой Франциск, измождённый и принесённый в дар для вкушений, и мир наполнялся восхитительным благоуханием его естества. Он же не очистил себя до конца, нет, он вырвал своё нутро из себя, и раздал вместе с кусками своей кожуры. И часто он, подобно детям, играющим в куклы, подносил себя к воображаемому рту и причмокивал, не замечая, как сладкая мякоть при этом вываливалась наружу и оставалась лежать на земле. Так что теперь он выглядел подобно куче отбросов и только путался под ногами, сколько бы сладости в нем ни осталось…
В этом новоявленном варварском мире, полном профанических жестов, в этом обороте времён машиноподобного мозга, в этом натиске алчущих рук – его вечное детство сгущалось особенно отчётливо, превращаясь в плавучий остров в Орфическом море. В наших широтах он причаливал лишь для того, чтобы собрать новые сладости. И душа его раскрывалась навстречу всем пейзажам, всем урожаям и звёздам, когда переполнялась превращениями крови в трапезу, чудесами Марии и благословениями Духа. И наши руки, в которые переливалось такое изобилие, ещё не остыли, ещё не окутаны угасающим сном, не покрыты инеем далёких воспоминаний.
Из недр земли, где переплетаются корни всех наших путей – оттуда поднимается огонь и не дает нам уснуть в эту долгую ночь… Возможно, именно в такую ночь, «когда нам кажется, что мы находимся в расцвете жизни, у него хватает мужества плакать – посреди нас». Что касается нас, мы не плачем, и у вас на то нет причин. Ибо он ничего у нас не отнял, когда
В его крови возросла эпоха. Та, в которой нас больше нет, и та, которая еще не открылась нашему взору. Но мы жили под её сводами. И мы поднялись благодаря его творениям, познали смысл и меру, цвет и движение, и вплели это в себя – зерно и почву одновременно. В этот беспросветный час исчезновения его земных очертаний то, что было его и теперь стало нашим, созрело до звезд. Мы воздеваем руки к их многообразному сверканию. И поминаем его в этот час. Так же, как он помнит о нас и смотрит сквозь нас великими, воссиявшими очами Вечного Братства…
…manchmal werde ich wirklich, nehme Raum ein wie ein Ding, laste, liege, falle, und eine Hand kommt und hebt mich auf. Eingefügt in den Bau einer großen Wirklichkeit fühl ich mich dann als ein Tragender auf tiefem Unterbau, rechts und links von Tragendem berührt. Aber immer wieder nach solchen Stunden des Eingefügtseins, bin ich der fortgeworfene Stein, der so müßig ist, daß das Gras des Nichtstuns Zeit hat, auf ihm lang zu werden. Und daß die Stunden dieses Fortgeworfenseins nicht seltener werden, sondern nun fast immer dauern, muß mich das nicht bange machen? Wenn ich so liege und zuwachse, wer wird mich finden unter allem, was mir aufwächst? Und bin ich vielleicht nicht schon lange zerbröckelt, dem Lande fast gleich, fast aus- geglichen, so daß irgendeiner von den traurigen We- gen, die kreuz und quer gehen, über mich führt?
Из письма Р. М. Рильке к Лу Андреас-Саломе от 13 ноября 1903 года.
…иногда я действительно становлюсь реальным и, словно вещь, занимаю пространство: я чувствую, как тяжелею, оседаю и падаю, и как чья-то рука подхватывает меня и подъемлет. Встроенный в мироздание великой реальности, я обнаруживаю себя несущей опорой, установленной на глубоком фундаменте, со всех сторон соприкасаясь с другими опорами. И всякий раз после подобных опытов воплощённости, я ощущаю себя отброшенным камнем, настолько никчемным, что успеваю покрыться праздной травой. И то, что эти часы отверженности не становятся реже, а теперь длятся почти постоянно, – разве это не должно наполнять меня ужасом? Когда я лежу таким образом и прозябаю, кто найдёт меня под всем тем, что на мне наросло? И не превратился ли я в пыль уже очень давно – почти сравнявшись с землёй, почти сгладившись, – так что какая-нибудь из печально бегущих тропинок, пересекаясь с другими крест-накрест, быть может, пролегает сейчас прямо по мне?
Век минувший и век, который грядёт, – вот творение Райнера Марии Рильке. Своим искусством он прорвался сквозь ужасающий распад немецкой поэзии, поднял оскудевшие слова из пыльного мусора улиц и натянул струну на истерзанное тело инструмента, струну, которую он извлёк из своей души. Тогда поэзия вновь обрела ценность для народа. Внезапно она снова достигла высот переживаний Гёте, Гёльдерлина и ранних романтиков. И тот, кто с радостью творил для чутко восходящей юности, для сверкающих росой ростков нового столетия, нисколько не отступал от этих высот. Он воспламенялся от чувственных колебаний более зрелой эпохи, он погружался глубоко в бытие и у его подножия во всех течениях жизни находил заживо погребенных. Тогда камень обрел человеческий облик. Тогда раскрылась древняя книга деревьев. Тогда душа каждого нерожденного в свете бледной майской луны затрепетала в фонтанах. Тогда немощные, отверженные и заключенные стали великими и богатыми. Тогда нас узрел проклятый зверь, порабощенный червь… Тогда всякая тварь взглянула на нас пристально, вопрошающим взглядом Бога. Тогда в этом огромном мире были уже не только мы. То есть, больше не было того «мы», которое несло перед собой ревущее знамя, с громогласной маршевой музыкой превозносило до заоблачных высей раздутое «эго» и вручало тучному идолу золота тайну рождения и мистерию смерти – как товар: склад за складом. Какая же огромная пропасть отделяла этого сверхчувствительного провидца, это вечно волнующееся сокровенное существо, эту мучительно восприимчивую, творчески истекающую кровью натуру, от лицемеров, которые делали вид, что боролись вместе с ним под знаменем гильдии поэтов, мыслителей и художников! Эта пропасть была отверста силой Слова, которому было суждено нести цвет, звук и движение невиданного ранее явления. Тысячелетия, заключённые в Слово, у этого творца сгущены в самый твердый, сияющий и звучный кристалл. Когда вы, поселенцы перенапряженного сегодняшнего дня, благословляете прогресс машин, прогресс с ретортами и таблицами, прогресс, творящийся в спиралях всякой практической мысли и возбуждаемый движениями гордости, удовольствия и тщеславия, – неужели вы не остановитесь хотя бы на миг и не взглянете в глаза этого брата-волшебника, который превратил Слово – ваше первородное, материнское Слово, – в памятник, видимый всему миру?
Со времен Лютера и Гёте, Фишарта и братьев Гримм ни один мастер слова не развивал так живо язык, с помощью которого вы, в случае нужды, еще можете кое-как объясниться, когда вас одолевают сердечные муки и повседневные заботы. Но от которого вы резко отшатываетесь, как только он затрагивает самые сокровенные уголки вашего чувства. Когда он требует большего, чем жалкая игра в вопросы и ответы в ходе светской беседы.
Почему же мы медлим открыться до самых потаенных уголков нашей совести, когда к нам во весь голос взывают такие слова:
Вполне возможно, нас так волнует вовсе не слово, не его смысл и даже не его первообраз, подобно воспоминанию о вещах, которые мы охотно отодвинули бы подальше – прочь от легковесных будничных впечатлений… Но исходящие от слова вибрации, магические силы, проникающие в тончайшие капилляры нашей крови, нарушающие привычный ход вещей и заставляющие пульс сердца сосредоточенно биться в каком-то космическом ритме.
Да, именно это: явственное присутствие вселенной в слове. То, что снимает напряжение между великим и малым, что дарует ночи право на существование ради рассвета, что позволяет буре и штилю, морозу и зною, пестроте и серости, радости и печали быть не противоположностями, а скорее делениями и градациями в бесконечном круге гармонии. Взгляните, как под воздействием такого слова кажущаяся ничтожной ветвь в игре всего леса становится полноправным участником великой симфонии мира. Как оно вписывает бабочку в сияющее мироздание цветов, как сгущает запах земли и аромат молодой зелени в единое выражение текущих вверх соков. Это волнующе вылепленное слово души и есть художественная миссия Рильке. В ней высшая человечность достигла своего предельного выражения. Здесь живы искуснейшие навыки мастера. Здесь таинственное, выведенное на свет понимания, предстаёт как неотъемлемая сущность мироздания и находит путь к нам через свою глубоко чувственную внешнюю сторону и пронизанную потрясениями внутреннюю. Ибо здесь царит раскрепощённая атмосфера, которая раскрывает своё предназначение: проникнуть в самое бытие любого проявления сущего. Насколько же при таком рассмотрении второстепенным кажется душевно-психическое содержание слова, его внешняя форма или даже та случайная оболочка, что измерена нашими мерками, оценена нашими валютами и подогнана под наши личные чувства. Слово Рильке даже в своей внешней форме есть атмосфера. В которой мы опять же не узнаём ничего обыденно-человеческого: здесь Некто натягивает высокую дугу такой интонации, которая во всех восторгах и во всех болезненных проявлениях является не чем иным, как душой вещей, ставшей музыкой, как над землей, так и под ней. То, что мы ощущаем как взмах крыльев над бескрайними просторами-странствиями, простирающимися к нам, – всё это рассеяно в сферической музыке этого творца слова. Он вырос как поэт, которому суждено расти вопреки своему времени – времени, что в стремительном огрубении чувств воздвигает плотину против Бога и духа, а также и против него самого, поэта, призывающего все средства защиты. Ибо он своим братским пониманием, своей нежностью и способностью унять страхи нашего сердца незаметно склоняет нас к миру души. Он поднялся к нам из глубин, что с ужасающей мощью ворочались под нами, со всеми их жерновами рока и механизмами уничтожения. Он бросился в эту схватку со злом со всей непреклонностью своих светлых и дальновидческих сил.
Mein Körper ist wie eine Falle geworden, meine Oberfläche voller Fallen, in denen gequälte Eindrücke absterben, und ein starres, unleitendes Gebiet, und weit, weit wie mitten in einem erkaltenden Gestirn das wunderbare Feuer, das nur noch vulkanisch austreten kann, da und dort, unter Erscheinungen, die der gleichgültigen Oberfläche, wie Verheerung, verwirrend und gefahrvoll sind.
Из письма Р. М. Рильке к Лу Андреас Саломе от 26/29 июня 1914 года.
Моё тело стало подобно ловушке, моя поверхность полна капканов, в которых умирают истерзанные впечатления; это застывшая, непроводящая область, а где-то далеко-далеко, словно в центре остывающей звезды, пылает дивный огонь, способный вырваться наружу лишь вулканически, то тут, то там, в явлениях, которые для безучастной оболочки разрушительны, сбивают с толку и несут угрозу.
<>[8]
Он страдал душевно и телесно под бременем этого крестового похода [Kreuzzug]. И всё же он не претерпел той жестокой участи одиночки, тропы бытия [Da-Seinszüge] которого определены случайностью. Он испытал все судьбы, и испытал их в тысяче различных обличий, в любое время дня и ночи. В нём никогда не было покоя: он не склонял головы в безвольные руки, как отставляют в сторону чашу, из которой насытились вдосталь. Он находился в самой гуще вещей и событий, был их движущей силой, их центром и созидателем. Из такой динамики единения со Вселенной – в её многообразных формах и напряжениях – его творчество черпало свою всеобъемлющую, необычайную мощь.
Он начинал как необычный человек (хотя в его ранних стихах необычным, сбивавшим нас с толку, было, пожалуй, лишь построение музыкальных связей между словами) и, оставаясь необычным, оборвал эту чарующую мелодию. Мелодию души, которая на всех виражах и этапах бегства от судьбы никогда не отказывалась от высокой степени самопознания. В юности он, возможно, был так близок к Вертеру[9], что лишь через насильственное освобождение от этого самобичевания, порождённого слабостью перед познанием самого себя, он прорвался к миру всеобщего «Я». Или, скорее, этот мир сам ворвался в него со всеми своими переживаниями и потрясениями, из которых в тончайшем смешении и образовалась его кровь.
Поэтому пейзаж и Бог не случайно стали его первыми соседями. Они не были призваны из памяти для борьбы с одиночеством его «Я». Истинным проявлениям его сути и его творческого подхода никогда не требовался внешний толчок, чтобы заявить о себе. Уподобление его художественной манеры примитивной народной форме было, возможно, единственной ошибкой его ранних стихов. Он хотел говорить голосом народа с народом о сущности всякого бытия. Но он недооценил ширь и глубь пресмыкания подёнщиков, всё ещё скованных рабством средневекового мира господ. Сначала он должен был проникнуть в многочисленные соты их среды, расшатать краеугольные камни, очистить от терновника и сравнять с землей крепостные валы. А может быть, и самому достичь полного преображения.
Но затем – после камня и зверя, после бедности и смерти, после возрождения их необъятного бытия в тёмном и светлом пространстве нашей жизни – он пришёл к мужественной твёрдости своего «Я», к совершенству своего творчества, и придал ему форму, атмосферу, смысл и миф.
В этом он был подобен тем немногим великим личностям, которые прошли стезёй этого мира прежде него: он завершил свой путь в самом себе, многократно высвобождая себя в процессе созидания самого себя [Ich-Werk]. и достигая полной сосредоточенности для наивысших творений. Мы знаем, что в «Часослове» это удалось ему без усилий.
Что на самом деле сокрыто в этих строках – возможно, мы никогда не узнаем. А вот какое-нибудь поколение после нас – второе, третье или пусть даже седьмое… И всё же, как бы сильно ни разрослась на земле община почитателей зримых трудов Рильке, и как бы далеко ни разнёсся его голос в передаче тех, кто получил от него сокровенный толчок – как от поэта, стремящегося осознать бытие за пределами себя самого – он, окружённый тысячами миров, остаётся одиноким в мире души. Своей души. И в этот самый момент мы можем с уверенностью произнести слова о его целостном явлении как поэта, нисколько не умаляя его нашим крайне самонадеянным суждением:
он был явлением поистине уникальным… и последним.
Его душа простиралась бесконечно далеко. К её глубинам он спустился лишь теперь.
К её глубинам он спустился лишь теперь?
Нет. Тот, кто хоть раз прочитал «Часослов» глубже, чем простое восхищение искусным словом, кто отдёрнул эти сверкающие завесы, – за которыми Рильке скрывался из страха перед сиянием Святая Святых, но при этом был укрыт в том великолепии, как когда-то в утробе матери, от напряжений конечного света человеческого мира, – тому также открылись глубины его души как чудо, которое можно было предчувствовать на многих этапах его жизни, но не предполагать в таком необъятном размахе.
В противном случае, пришлось бы любой мистицизм, как только он творчески выходит за пределы смысла всех изведанных нами глубин и может быть постигнут лишь непреодолимым чувством того, кто так же одержим, сослать в темное царство сновидческого оцепенения. Вся та неясность, которая возникает в творениях души, способной на такую глубину погружения, есть не что иное, как неясность относительно нас самих. Поскольку мы своим затуманенным повседневностью разумом не можем взять себя в руки так же легко, как предмет обихода, безмолвный, одинаково гладкий и осязаемый со всех сторон, – должен ли и тот, кто взирает на нас с вершин как чужестранник, наполовину скрытый облаками высот, из-за слепоты наших чувств умалиться до нелепой случайности в нашем пространстве? Вы содрогаетесь перед последними безднами Гёте в той части «Фауста», где «Прекрасное Безрассудное» [«Schöne Unvernünftige»] есть нечто большее, чем туманный образ отрешённой от мира души. И в своём малодушии вам так и хочется отступить перед глухим раскатом первобытного страха, от которого вздрагивает поэт Райнер Мария Рильке, когда видит Бога в дыму над крышами или в виде нежного птичьего следа на снегу:
Здесь бездонные души мастеров Таулера, Сузо, Экхарта и Якоба Бёме, благочестивая простота Фомы Кемпийского, восторженность перед Девой Марией Ангелуса Силезиуса и детская вера моравских братьев слились в единую, ищущую Бога форму выражения. С ее помощью раскрывает себя человек ХХ века, когда, спасаясь от людей – с их войнами и машинами, с их деньгами и грохочущими пустотой воплями, – он возносит свой надломленный голос к Бесконечному. Здесь единственно уместный способ выражения – самоотверженность! Здесь высшая заповедь непогрешимости гласит: «Веруй»!
Тому, кто по-настоящему искренний, по-детски наивный и при этом далеко не сентиментальный человек, кто с последним вздохом своей ясновидящей души покорил себя, – ему вы хотите подражать? Вы намерены постичь природу вещей в самой её сути, со всех сторон, подобно тому, как вы постигаете машину, которой подчинили себя, чтобы стать чем-то большим, чем дерево, зверь или шёпот ветра в лесу? Не станете ли вы роптать на то, что под водами темнеют еще более глубокие воды, а над горами возвышаются еще более высокие горы?
Даже если бы Рильке оставил в наших руках лишь этот единственный обрывок стихотворения из «Часослова» Вечности и больше ничего, тихо ускользнув из нашего поля зрения, – и тогда глубина его души была бы уже очевидна: как необычайная пронизанность смыслом и сущностью Бога.
Именно потому, что он обладал этой душой Божьей, детской и чистой во всех её проявлениях, его человеческий облик был не чем иным, как её отражением. Она была светлым итогом всех ожиданий и встреч, всех одиночеств и всего изобилия. Из своей полноты она примешивала сверхчувственное: она превращала пугающий крик птицы, предвестницы смерти, в полную трепета жалобу стихий, она преображала алтарного Бога в брата-прислужника и венчала пастушка на царство. Она была таинственной осью этой жизни, её первым и последним вздохом, трепетом её ресниц и всем её существом. Осенённый её божьим бременем, он шёл по жизни, словно согбенный нуждой и лишениями, а, возможно, и ранами. Он избегал её, скрываясь от людей. Наяву и в глубоком сне он ощущал мощное гудение её дыхания и оставался нем в ответ на многочисленные кривотолки толпы, особенно тех злословов, кто считал его чуть ли не одержимым поэтическим духом, обзывал самодовольным искателем славы и путал его вечную восторженность с презрением к обыденным радостям.
Vor dieser Oeffentlichkeit hat sich irgendein Leben in mir gerettet, hat sich an eine innerste Stelle zurückgezogen und lebt dort, wie die Leute während einer Belagerung leben, in Entbehrnis und Sorge. Macht sich, wenn es bessere Zeiten gekommen glaubt, bemerklich durch die Bruchstücke der Elegien, durch eine Anfangszeile, muß wieder zurück, denn draußen ist immer die gleiche Preisgegebenheit. Und dazwischen, zwischen dieser ununterbrochenen Hinauszügigkeit und jenem mir selbst kaum mehr erreichbaren innern Dasein, sind die eigentlichen Wohnungen des gesunden Gefühls, leer, verlassen, ausgeräumt, eine unwirkliche Mittelzone, deren Neutralität auch erklärlich macht, warum alles Wohltun von Menschen und Natur an mich vergeudet bleibt.
Из письма Р. М. Рильке к Лу Андреас-Саломе от 26 июня 1914 года.
Перед лицом этой праздной публичности какая-то жизнь во мне спаслась, укрылась в самом сокровенном уголке и живёт там, как во время осады, в лишениях и тревоге. Когда ей кажется, что настают лучшие времена, она даёт о себе знать обрывками элегий, начальной строкой, но тут же вынуждена отступить, ибо снаружи её ожидает всё та же беззащитность. А между этим непрекращающимся перемещением за пределы себя и тем внутренним бытием, которое мне самому уже почти недоступно, находятся подлинные обители здравого смысла – пустые, покинутые, вычищенные, некая призрачная срединная зона, чья нейтральность и объясняет, почему всякое благодеяние со стороны людей и природы для меня напрасно.
В убогой реальности нашей жизни, конечно, нет места для подобной драмы души, которая, преодолевая ничтожность суеты и тщеславия, устремляется в орфическое пространство внутренних движений и излучений, к тому готически вознесённому своду, где из незапятнанного мира детских грёз свершается откровение Всевышнего. Где время течет иначе, чем мы привыкли наблюдать, с его циферблатами и календарями: где мир растворяется в самом себе, обретая человеческий облик – великое средоточие существ в их истинной сути. В этом преобразующем напряжении творческое начало проявляется в своей окончательной и неизменной форме. На тернистом пути, ведущем к единению со всем сущим, лишь хаос ещё сопротивляется и должен пасть, ибо он стремится к разъединению. В непреходящем же все стихии сливаются воедино и придают душе тот облик, который мы едва ли можем охватить руками нашего разума, укоренённого в неверии и огрубевшего от суеверий.
Мы были свидетелями проявления его духа во плоти человека трижды за 25 лет. Впечатление от его глаз за это время нисколько не померкло. За столь короткие мгновения он коснулся нашей жизни, как мало кто другой, – с такой силой, что отголоски этого мы ощущаем до сих пор.
Поэтому мы ни в коем случае не поддадимся гордыне, отделяя творение от творца. Каким мы его видели, таким он и был: человек и его труд, голос и шаг (а также звук и движение его сердца) – всё это сливалось в единое, неразрывное целое.
Это случилось в том ханжески-укромном, раздираемом бедностью и богатством городе в долине реки Вуппер, где властвуют река и горы. Там двадцатилетний никому не известный человек[14] натолкнулся на НЕГО, тридцатилетнего – поэта «Книги образов», провидца «Часослова». Но как мало мы тогда знали об этих двух книгах, да и о каких-либо ранних произведениях Райнера Марии Рильке! О нём самом нам было известно лишь одно: он с товарищеской энергией служил творчеству своего друга Родена. Ведь и та лекция, на которую нас привела случайность (и всё же не банальная случайность), была посвящена Родену.
И тем ошеломительнее нас охватило наваждение, под действием которого мы таяли, словно вокруг нас внезапно вырос сказочный лес. Мы видели лишь южную синеву этих глаз, полных зрелости, мы ощущали лишь прибой его речи – гигантскую, от звезды до звезды протянутую дугу мелодии, которая говорила о вещах всё то, что ваяющие руки мастера превратили в символ (о нет!) – в окончательное звучание живого творения, заключённого в самих вещах.
Одно из этих созданий из камня было ещё свежо в нашей памяти, ведь мы незадолго до этого побывали в Париже. Но каким же жалким оно представало тогда! Пусть оно и произвело глубокое впечатление, но было лишь достойным восхищения произведением искусства само по себе, бесконечно далёким от того, чем оно стало в трактовке Рильке.
Мы осознали вот что: перед нами предстал не просто толкователь. В его случае, на пути бурного сопереживания, толкователь, интерпретация и произведение слились воедино. Здесь душа, воспламенившись от истолкованного творения, создала новое. Здесь ваятель слова превзошёл ваятеля фигуры из камня и дал вещи иную жизнь – уже не привязанную к камню, но глубоко вошедшую в нашу кровь. И при этом он ничем не остался обязанным учителю, от которого оттолкнулся и к которому вёл ещё глубже. Сколько всего таинственного вложил бы в творчество Родена даже художник заурядного масштаба, будь ему даровано такое собрание прозрений, какое Рильке с пылом черпал из волнения своей крови! Из произведений Родена он извлёк тот невероятный прилив вещей, который обогатил наше собственное сознание. Всего за час был дан совершеннейший срез всего его творчества, и всё же имя Родена прозвучало громко и отчётливо, словно имя пространства, лишь раз. Один раз. И это стало финальным аккордом. А для всех нас – долгожданным вхождением. Мы ясно и твёрдо ощутили, как чья-то рука легла в нашу. А над этим было лишь красноречивое выражение глаз, говоривших о море, о тысячелетней зрелости души.
А когда мы в другой раз сидели перед его кафедрой в том же городе, всего несколько лет спустя, он сам уже глубоко прошел через нашу жизнь. Его творчество стало надежным достоянием нашего «Я». Мы жаждали лишь одного: чтобы он удвоил его живым словом, опьянил и довел до окончательной зрелости, дабы навеки закрепить то, чем мы уже обладали.
В этот раз, представляя собственные произведения, он не выглядел другим, нежели ранее, когда его сердце воспламенилось от работ Родена. Его глаза снова тревожно и широко смотрели в пространство, и лишь в тихо дрожащих руках поднималось безбрежное море его вновь и вновь рождающейся души.
И всё, что, как нам казалось тогда, мы знали о его сочинениях, отпало от нас, ибо в каждом стихотворении,
Подобным образом мы пережили мучительное чудо «Пантеры», усталую легенду «Корнета» (ах, если бы она никогда не оживала иначе, как в его устах!), готический собор «Чаши с розами», таинство зодчества в «Могилах гетер», «Заклинание змей» и «Омовение трупа».
Обо всех этих живых творениях, находящихся по ту сторону мира, представления о котором формировала наша эпоха в соответствии со своим смыслом и смыслом большинства, в нас уже был некий смутный опыт, след многократного прочтения нашими глазами, одержимыми скорее телесностью, нежели духовной сутью вещей. Хотя, как мы уже говорили, все это отпало в тот миг, когда поэт вновь завладел стихами.
Но что тронуло еще глубже (если волнение в такой час вообще измеримо!), так это глава из «Записок Мальте Лауридса Бригге», безгранично взволнованная сверхчувственными водоворотами. Это было первое публичное прочтение с рукописи.
И лишь на такой высоте мы отчетливо осознали, какой человек снизошел к нам, чтобы на примере нашего жалкого, побочного мира сделать понятным для нас, заблудших, свой огромный мир.
Ich quäle mich wie ein Hund, der einen Dorn im Fuß hat und hinkt und leckt, und bei jedem Auftreten ist er nicht Hund, sondern Dorn, etwas, was er nicht begreift und sein kann.
Из письма Р. М. Рильке к Лу Андреас-Саломе от 4 июля 1914 года.
Я мучаюсь, как пёс с занозой в лапе, который хромает и лижет её, и с каждым шагом он уже не пёс, а заноза – нечто, чего он не может понять и чем не может быть.
Как мало поэтов с тем же мучительным содроганием, в том же напряжении родовых мук ещё раз проживают своё творение, обращённое творческой силой внутрь, – слово за словом, образ за образом, звук за звуком, – чтобы затем вывернуть себя наружу для алчущих взглядов толпы, чьи нервы натянуты опиумом сладострастных ощущений?
В тот вечер Рильке (теснимый жаркой, пылкой близостью женщин, овеваемый бледными ликами юношей и окружённый, словно лесом, настороженным вниманием тех мужчин, что впервые ощутили священную животность своего пола) был очень далёк от поднятых к нему лиц. Его бледное чело одиноко покоилось на холме творения, которое он в тот миг призывал обратно в кровеносные сосуды своего сознания – себе на радость и к своему ещё более глубокому трепету перед видением вечности и безграничностью всего, что было прожито.
После этого мы, находясь за пределами такого опыта, больше не смели прикасаться к его твердой, мужественной руке.
Чёрный ноябрьский лес, полный дождя и ветра, ревел вокруг дома, из которого мы, едва лишь задвигались стулья в снова посветлевшем зале, бежали мимо нарядно одетых людей, странных, вычурных масок и надрывного кашля какой-то фанатички – в грохот крон и потоков воды.
Мы брели, шатаясь, сквозь ночь, и призрак его лица был в нашей крови. Мы избегали и городских улиц, и людей, даже на следующий день после этого необычайного события. Лишь природа состояла с ним в родственной связи. Благодаря ей мы приходили в себя и потихоньку возвращались от него к собственному «я», которому ещё долго предстояло носить эту рану и которое так и не избавилось от шрама. Шрама, что вскрылся вновь почти десятилетие спустя; не от боли – нет, а от какого-то радостного, счастливого волнения: одним зимним утром, под покрытыми инеем деревьями Английского сада.
К тому времени Рильке был уже усталым, сгорбленным человеком, паломником, которого насквозь пронизывали вздохи угасшего пейзажа, и ничто, похожее на человеческий облик, уже не могло заставить его глаза широко и ясно раскрыться. Словно вросшее в землю существо, он был един с кустарником, изгибом моста и криком птицы. Мир лежал позади него в тысячемильных годах. Лишь однажды его рот болезненно раскрылся, когда в сером поезде мимо ковыляли на своих костяных костылях жертвы только что отгремевшей войны. Он никогда не понимал этой ужасной ненависти братской души к братской. Его кровь страдала вместе с растерзанными юношами, с безумно искаженными ртами сирот. Он чувствовал, как вокруг его души растет адская стена. Он бежал от невозможности мыслить ясно. Все образы смерти витали в его снах наяву. Он, невиннейший из всех, должен был принять на себя проклятие Агасфера, чтобы наконец обрести избавление у Праматерей, к которым мы все однажды придем как белое, воскресшее воинство сыновей Авеля.
Es ist ein entsetzlicher Zirkel, ein Kreis böser Magie, der mich einschließt wie in ein Breughelsches Höllenbild. <…> Untergraben, wie meine treue Natur jetzt ist, durch die Dauer und den Wahnsinn der Heimsuchung, genügt diese alles überwindende Angst, um mich nun ständig zu enteignen. Ich sehe nicht, wie ich so weiter leben soll.
Из письма Р. М. Рильке к Лу Андреас-Саломе в последний день октября 1925 года
Это чудовищный круг, кольцо какой-то зловещей магии, которое заключает меня в себе, словно в адской картине Брейгеля. <…> Моя верная натура теперь подорвана затянувшимся безумием выпавшего на меня испытания, и этого всепоглощающего страха вполне достаточно, чтобы ежечасно лишать меня самого себя. Я не вижу, как мне жить дальше.
В то февральское утро, но несколькими часами позже, в гостеприимном доме, среди книг, картин, диковинных игрушек из азиатских и африканских стран, а также со сказочных островов Южных морей, он написал для нас – тех, кто впервые встретил его (вдали от разодетых людей, кафедр и легкого опьянения от светских сенсаций) как отколовшийся осколок его собственного «я» – это вечное завещание в Книгу-Зеркало[15]:
Мы уже не помним, какое чувство овладело нами в тот час. Но это была связь, которая глубоко потрясла наше существо и почти не касалась материальных форм – между сердцами. И каждый из нас ощутил лёгкий ветерок от близости призрачного события: когда руки соприкоснулись и попрощались друг с другом. Как последнее откровение… перед лицом неизбежного.
*
Настоящее искусство может исходить только из исключительно безымянного источника.[16]
В конечном счете есть только один поэт, тот безначальный, который дает о себе знать, то тут, то там, на протяжении веков, в умах, которые могут ему отдаться.[17]
Стихотворение Р. М. Рильке «O sage Dichter…»
Строка из стихотворения П. Цеха «Lass Dich nicht vom Zweifel übermannen…».
Пауль Цех: «Райнер Мария Рильке», Берлин, 1912 г.
Цитата из «Записок Мальте Лауридса Бригге»
Вместо этого стихотворения Эльза де Куш, гражданская жена Цеха. выбрала фразу «Ты бессмертен!»
Эта цитата описывает состояние экзистенциальной свободы, которую, по мнению Рильке, он упустил: благодаря этой свободе смерть – всего лишь незаметная формальность, поскольку истинная жизнь («со-бытие» (das «Geschehen»)) уже прошла и покоится в невинности детства и в «убедительных вещах».
Эти строки взяты из Четвёртой элегии Райнера Марии Рильке, входящей в его знаменитые «Дуинские элегии» (1923).
Эта цитата Рильке описывает радикальное чувство отчуждения и физических страданий, часто интерпретируемое в контексте его серьезной болезни (лейкемии). Она характеризует тело как «жесткую, непроводящую область», которая больше не обрабатывает впечатления, а удерживает их в плену на болезненной поверхности, позволяя им умирать.
Вертер – молодой юноша, главный герой романа Гёте «Страдания молодого Вертера». По сюжету он влюбляется в женщину по имени Лотта, у которой есть жених. И, понимая, что его чувства останутся без ответа, Вертер, как типичный герой сентиментальной литературы, страдает. А когда муки становятся невыносимыми, решает застрелиться.
Р. М. Рильке, 1913 год, Ронда, Испания
Приведенные строки взяты из стихотворения Рильке
Приведенные строки взяты из стихотворения Рильке «
Фрагмент стихотворения Рильке «
П. Цех подразумевает себя
Тема «Зеркала» является одной из ключевых в «Сонетах к Орфею» (см.
Р. М. Рильке, к Р. С., 22 ноября 1920 г.
Из письма няне Вундерли-Волкарт, 29 июля 1920 г.