Глава первая

Сахалин. Даже название звучит как конец географии.

Я прижалась лбом к холодному стеклу самолёта и смотрела, как под нами проплывают бесконечные облака. Где-то там, внизу, был остров, который теперь должен стать моим домом. Островом. Я, Ева Валевская, девятнадцать лет, всю жизнь прожившая в Питере, где небо серое, мосты разводят по ночам, а дождь - это не погода, а состояние души, теперь лечу на край России.

Всё из-за Сергея Кима.

Нет, не так. Всё из-за того, что папа решил, что его секретарша Анечка - любовь всей его жизни. После двадцати лет брака. После меня.

Мама плакала три месяца. А потом вдруг перестала. Начала улыбаться телефону, краситься по вечерам, хихикать как школьница. «Ева, я познакомилась с удивительным человеком. В интернете. Он кореец. Живёт на Сахалине».

Я тогда подумала, что она шутит.

Она не шутила.

- Ева, мы снижаемся, - мамин голос вырвал меня из мыслей. Она сияла. Буквально светилась изнутри, как человек, который наконец-то нашёл своё счастье. И я не могла на неё злиться. Правда не могла. После всего, через что она прошла с папой, она заслуживала этот свет в глазах.

Но Сахалин? Серьёзно?

Аэропорт Южно-Сахалинска оказался неожиданностью. Я готовилась к чему-то маленькому и провинциальному, а увидела - огромный современный терминал со стеклянными стенами и высоченными потолками. Его только в прошлом году открыли, как потом рассказал Сергей. Внутри было светло, просторно и пахло новизной. Совсем не край света. Хотя холод, который ударил в лицо на выходе - вот он был вполне себе краесветный. Мой питерский пуховик, казавшийся там зимней роскошью, здесь выглядел как осенняя ветровка.

- Марина! Марина!

Я обернулась на голос. И замерла.

У выхода стоял мужчина - высокий, выше, чем я ожидала. С хищным профилем, острыми скулами и тёмными глазами. Типично корейские черты, но что-то в нём было почти пугающее. Красивое и пугающее одновременно. Как хищная птица. Или как герой какой-нибудь дорамы - из тех, что играют злодеев.

Но потом он улыбнулся - и всё изменилось. Улыбка была тёплой, немного неуверенной, совсем не вязавшейся с этим хищным лицом. И букет красных роз в руках - в минус двадцать.

- Сергей! - мама бросилась к нему, забыв про чемоданы, про меня, про всё.

Я смотрела, как он обнимает её, как целует в макушку, как бережно поправляет выбившуюся прядь волос. И что-то внутри меня сжалось. Папа никогда так на неё не смотрел. Никогда.

- А это, значит, Ева, - Сергей подошёл ко мне, и я заметила, что он немного нервничает. Руки чуть подрагивают. - Марина столько о тебе рассказывала. Я очень рад познакомиться.

Он протянул мне руку. По-деловому. Официально. Давая понять, что не собирается изображать отца или лезть с объятиями. И знаете что? Мне это понравилось.

- Взаимно, - я пожала его руку и даже выдавила улыбку.

Всю дорогу до его квартиры Сергей рассказывал про остров. Про сопки, про море, про корейскую общину, которая здесь со времён японской оккупации, про рыбу, которую он сам ловит летом. Мама слушала его как заворожённая. А я смотрела в окно на заснеженные улицы и пыталась представить, как буду здесь жить.

Квартира оказалась уютной. Трёхкомнатная, в хорошем доме с видом на горы. Сергей явно готовился к нашему приезду - всё блестело чистотой, на кухне пахло чем-то вкусным, а в моей комнате на подоконнике стояла орхидея.

- Это тебе, - он смущённо кашлянул. - Марина говорила, ты любишь цветы.

Я люблю? Я даже не помню, чтобы говорила это маме. Но орхидея была красивая - белая, с розовой серединкой.

- Спасибо, - сказала я. И впервые за весь день почувствовала что-то кроме тоски.

Первую неделю я провела в режиме овоща. Спала до полудня, смотрела сериалы, ела мамину еду и корейские блюда Сергея (его кимчи, надо признать, - произведение искусства). Университет начинался только через месяц - я перевелась на филфак местного СахГУ, - так что торопиться было некуда.

- Ева, - мама заглянула в комнату на седьмой день моего добровольного заточения. - Так нельзя.

- Можно, - я натянула одеяло на голову.

- Нельзя. Ты молодая красивая девушка, а лежишь тут как…

- Как человек, которого вырвали из привычной жизни и засунули на край света?

Мама вздохнула. Села на край кровати. Погладила меня по голове прямо через одеяло.

- Я знаю, что тебе тяжело. Знаю. Но, милая, жизнь не заканчивается. Она просто… меняется. Иногда к лучшему.

Я высунула нос из-под одеяла.

- Ты счастлива с ним?

Мамино лицо озарилось той самой улыбкой. Той, из-за которой я согласилась на этот безумный переезд.

- Очень. Он замечательный, Ева. Правда.

- У него ведь есть сын, да? Ты говорила.

Мама кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то странное. Грусть? Сочувствие?

- Да. Женя. Он живёт в Сеуле, с матерью. Они… не очень близки. Сергей переживает из-за этого, но… - она махнула рукой. - Это сложная история.

- Расскажешь?

- Как-нибудь потом. А сейчас - вставай. Сергей хочет отвезти нас на «Горный воздух». Это горнолыжный комплекс, прямо в городе. Говорит, там потрясающие виды.

Горнолыжный комплекс. Я, которая на лыжах стояла последний раз в пятом классе. На уроке физкультуры.

- Мам, я не умею кататься.

- Вот и научишься. Давай, Ева. Ради меня.

Она смотрела на меня этими своими глазами - мамиными глазами, в которых столько лет было столько боли, а теперь наконец-то появился свет. И я, конечно, сдалась.

«Горный воздух» оказался… вау.

Нет, серьёзно. Вау.

Я стояла на смотровой площадке, и передо мной расстилался весь Южно-Сахалинск - игрушечные домики, дымящиеся трубы, а за ними - море. Настоящее море, уходящее за горизонт.

- Красиво, да? - Сергей встал рядом. - Я здесь вырос. Каждую зиму катался на этих склонах.

- Очень красиво, - признала я. И это была правда.

Мы взяли мне лыжи напрокат - детские, учебные, позорные, - и инструктора на час. Мама с Сергеем укатили на какой-то сложный склон, а я осталась на «лягушатнике» с толпой пятилетних детей и усатым инструктором Геннадием.

- Главное - не бояться, - вещал Геннадий, пока я пыталась устоять на месте. - Лыжи - они чувствуют страх.

Лыжи чувствуют страх. Отлично. Просто прекрасно.

Через час я уже кое-как могла спускаться по самому пологому склону, не падая. Ну, почти не падая. Ну, падая всего раза три-четыре за спуск.

Геннадий сказал, что я «очень способная». Я сказала Геннадию «спасибо» и поковыляла к подъёмнику, потому что мама написала, что они с Сергеем ждут меня наверху в кафе.

И вот тут всё пошло не так.

Я не знаю, как это произошло. Может, лыжа зацепилась за что-то. Может, я просто потеряла равновесие. Но в какой-то момент я летела вниз по склону, который был явно не для новичков, и орала так, что с деревьев осыпался снег.

- Сторонись! - кричала я. - Не умею тормозить! Сторонись!

Люди шарахались от меня как от чумной. Я неслась всё быстрее, ветер бил в лицо, глаза слезились, и я уже просто закрыла их, приготовившись к неминуемому столкновению с деревом, камнем или бетонной стеной.

Столкновение произошло.

Но не с деревом.

Глава вторая

Я врезалась во что-то - кого-то - с такой силой, что мы оба полетели в снег. Кубарем, переплетясь лыжами, палками и конечностями, мы катились вниз ещё метров пять, пока наконец не остановились в сугробе.

Я лежала лицом в снегу. Всё тело болело. Во рту был снег. В носу был снег. В ушах был снег.

- Ты что, совсем дура? - произнёс голос над моим ухом.

Голос был красивый. Низкий, бархатный, с едва уловимым акцентом. И очень, очень злой.

Я перевернулась на спину, сплюнула снег и открыла глаза.

И забыла, как дышать.

Надо мной склонился парень. Нет, не парень. Произведение искусства. Какое-то невозможное сочетание черт - острые скулы, идеальная линия челюсти, чуть вздёрнутый нос, пухлые губы, тёмные миндалевидные глаза, обрамлённые длинными ресницами. Волосы - тёмные, взъерошенные после падения, с несколькими прядями, упавшими на лоб. На нём была чёрная горнолыжная куртка, явно дорогая, и такие же чёрные штаны.

Нереально красивый. Настолько, что хотелось протереть глаза и проверить - он вообще настоящий?

- Эй, - он помахал рукой у меня перед лицом. - Ты головой ударилась?

- Ч-что? - выдавила я.

- Головой. Ударилась. Ты. - Он говорил медленно, как с ребёнком. - Может, сотрясение?

- Нет, - я наконец-то собрала мысли в кучу и села. - Нет, всё нормально. Простите. Я… я не умею тормозить.

- Я заметил.

Он тоже сел, отряхивая снег с куртки. Движения были какие-то… отточенные. Грациозные. Как у кота. Или танцора.

- Ты вообще первый раз на лыжах? - он смотрел на меня с выражением, которое я не могла разобрать. То ли раздражение, то ли любопытство.

- Нет. Второй. Первый был в пятом классе.

Он моргнул. И вдруг - совершенно неожиданно - рассмеялся. Смех у него был такой же красивый, как и всё остальное. Заразительный, искренний, превращающий его из холодного красавца во что-то более… человечное.

- И ты решила спуститься по красной трассе?

- Я не решала. Оно само как-то вышло.

- Само. - Он покачал головой, всё ещё улыбаясь. - Ладно. Цела?

Я пошевелила руками, ногами. Вроде всё работало.

- Да. А вы?

- На «ты», - он поморщился. - Мне двадцать один, я не дедушка.

- Хорошо. А ты?

- Жить буду. - Он встал, легко и пластично, и протянул мне руку. - Давай помогу.

Его ладонь была тёплой даже через перчатку. Он рывком поднял меня на ноги - сильный, несмотря на стройность, - и придержал, когда я покачнулась.

- Точно не сотрясение? - он заглянул мне в глаза. И я снова забыла слова.

Вблизи он был ещё красивее. И пах чем-то свежим и шикарным. И смотрел на меня так, будто пытался прочитать все мои мысли.

- Точно, - прошептала я.

- Хм. - Он отступил на шаг, и я вдруг почувствовала холод там, где только что была его теплая ладонь. - Ладно. Тебе надо на учебный склон. Знаешь, где это?

- Знаю. Я просто…

- Заблудилась. Понятно. - Он показал куда-то вправо. - Туда. И найми инструктора. Нормального.

- У меня был инструктор. Геннадий. Он сказал, что я способная.

Парень снова рассмеялся. Запрокинул голову, обнажая длинную шею, и смеялся - легко, открыто.

- Геннадий, значит. Ладно, передай Геннадию, что он оптимист.

Он надел свои лыжи - одним отточенным движением, будто делал это тысячу раз, - и взглянул на меня напоследок.

- Как тебя зовут?

- Ева, - сказала я. - Ева Валевская.

Он склонил голову набок. Странное выражение мелькнуло в его глазах - удивление? интерес? - но тут же исчезло.

- Красивое имя.

- А тебя?

Он помедлил. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

- Джей, - сказал он наконец. - Просто Джей.

И укатил вниз по склону - красиво, идеально, как в каком-нибудь рекламном ролике.

Я стояла и смотрела ему вслед, пока он не превратился в чёрную точку, а потом и вовсе исчез.

Просто Джей.

Джей, который смеётся как солнце и смотрит как зима.

Джей, которого я больше никогда не увижу.

Вечером, за ужином, я почти не слушала разговор мамы и Сергея. Крутила в руках палочки (Сергей учил меня есть корейскую еду правильно), ковыряла рис и думала о тёмных глазах и неожиданном смехе.

Это глупо. Я знала, что это глупо. Встретить какого-то красавчика на горе, проговорить с ним три минуты и думать о нём весь вечер - это верх идиотизма.

Но я не могла остановиться.

- Ева? - мамин голос пробился сквозь мои мысли. - Ты в порядке? Весь день какая-то рассеянная.

- Да, - я встряхнулась. - Просто устала. Непривычно кататься.

- Понравилось? - спросил Сергей с надеждой.

Я подумала о холодном ветре, о бесконечном небе, о смехе незнакомца.

- Да, - сказала я. - Пожалуй, да.

Сергей улыбнулся. Эта улыбка странно смотрелась на его хищном лице - делала его мягче, человечнее.

- Вот и хорошо.

Той ночью я долго не могла уснуть. Лежала в новой комнате, в новом доме, в новом городе на краю света и думала о том, что жизнь - странная штука.

Месяц назад я сидела в своей комнате на Васильевском и играла Шопена на своём рояле. А сегодня я лежу на Сахалине и не могу перестать думать о каком-то незнакомце.

Просто Джей.

Интересно, увижу ли я его снова?

Глава третья

Я проснулась от солнца.

Это было странно - в Питере зимой солнце появлялось примерно никогда. А тут - яркий свет бил в окно, отражался от снега и заливал всю комнату. Я натянула одеяло на голову, но это не помогло.

Ладно. Новая жизнь. Новые правила.

Я встала, подошла к зеркалу и уставилась на своё отражение. На меня смотрела девушка с огромной копной белокурых кудрявых волос - они вились во все стороны, как будто жили своей собственной жизнью. Мама называла их «облаком». Я называла их «кошмаром, который невозможно расчесать».

Голубые глаза, бледная кожа, тонкие запястья. Хрупкая, как говорила бабушка. «Ева, ты слишком хрупкая, тебя ветром сдует».

Меня не сдуло. Хотя ветер в Питере был - ого-го.

Питер.

Я села на кровать и почувствовала, как что-то сжалось в груди.

Три недели назад я сидела в своей комнате на Васильевском, смотрела на серое небо за окном и играла Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Мой любимый. Пальцы сами находили клавиши, а я думала о том, как странно устроена жизнь.

Пианино осталось там. В папиной квартире. Вместе с моей комнатой, моими книгами, моими воспоминаниями.

Вместе с моей жизнью.

Я начала играть в шесть лет.

Мама отвела меня в музыкальную школу при консерватории, и старенькая преподавательница Анна Павловна посмотрела на мои руки и сказала: «У неё пальцы пианистки». Я тогда не знала, хорошо это или плохо. Оказалось - хорошо. Наверное.

Тринадцать лет за инструментом. Гаммы, этюды, сонаты. Конкурсы, концерты, экзамены. Пианино стало частью меня - я думала музыкой, дышала музыкой, разговаривала с миром через чёрно-белые клавиши.

А теперь у меня нет пианино.

Сергей предложил купить синтезатор. Я улыбнулась и сказала «спасибо, не надо». Он не понял. Синтезатор после рояля - это как растворимый кофе после свежесваренного эспрессо. Технически - то же самое. По сути - совсем нет.

Моя лучшая подруга Алиса написала мне в час ночи по Сахалину.

«ТЫ ЖИВАЯ??? Почему не отвечаешь??? Марк спрашивал о тебе!!!»

Марк.

Я уставилась на экран телефона.

Марк Ковальский. Высокий, темноволосый, с глазами цвета карамели. Играл на виолончели в нашем ансамбле. Полгода мы репетировали вместе, и он смотрел на меня так, будто я была чем-то особенным. А я смотрела на него и думала = может быть. Может быть, это оно. Может быть, он.

Мы поцеловались на отчётном концерте. За кулисами, под звуки аплодисментов. Его губы были тёплыми, а руки = немного дрожали.

А потом папа сказал, что уходит к Анечке. А потом мама нашла Сергея. А потом = Сахалин.

Я так и не успела понять, что там было с Марком. Любовь? Влюблённость? Просто симпатия?

«Всё нормально», - написала я Алисе. - «Марку привет».

Интересно, скучает ли он по мне. Интересно, скучаю ли я по нему.

Перед глазами вдруг возникло другое лицо. Тёмные глаза, острые скулы, усмешка.

«Просто Джей».

Я тряхнула головой. Нет. Нет-нет-нет. Я не буду думать о каком-то случайном незнакомце, которого видела пять минут. У меня есть Марк. Ну, или был. Или мог бы быть.

Господи, как всё сложно.

- Ева! - мамин голос донёсся из кухни. - Завтрак!

Я наскоро собрала волосы в пучок (три заколки и две резинки - стандартный набор для укрощения этого безумия), натянула джинсы и свитер и вышла в гостиную.

Сергей уже сидел за столом, листая что-то в телефоне. Мама разливала чай.

- Доброе утро, - сказала я, плюхаясь на стул.

- Доброе! - Сергей поднял голову и улыбнулся. - Как спалось?

- Нормально. Тут солнце яркое.

- А, да. - Он кивнул. - Это надо привыкнуть. Зато витамин D, полезно.

Я хмыкнула и потянулась за тостом.

- Ева, - мама села рядом и посмотрела на меня тем самым взглядом. Взглядом «я хочу поговорить о чём-то важном». - Сергей узнал насчёт музыкальной школы.

Я замерла.

- Здесь есть школа искусств, - Сергей отложил телефон. - Не консерватория, конечно, но там хороший рояль. Настоящий. Я поговорил с директором, она сказала, что ты можешь приходить заниматься. Бесплатно.

Я моргнула.

- Что?

- Ну, я рассказал ей про тебя. Что ты из Питера, что играешь с детства. Она заинтересовалась. Говорит, им как раз нужен кто-то для школьного ансамбля. Не обязательно, просто если захочешь…

Он говорил что-то ещё, но я уже не слушала.

Рояль. Настоящий рояль.

- Спасибо, - выдохнула я. И кажется, впервые за всё время посмотрела на Сергея без настороженности. - Правда. Спасибо.

Он смущённо улыбнулся.

- Не за что. Музыка - это важно.

После завтрака я снова залезла в телефон. Алиса прислала миллион сообщений - про универ, про общих знакомых, про какую-то вечеринку, на которую я, конечно, не попаду.

А ещё она прислала фото.

Наша компания. Алиса, Даша, Кирилл, Марк. Сидят в нашем любимом кафе на Рубинштейна. Улыбаются в камеру.

Без меня.

Я смотрела на это фото и чувствовала себя странно. Не грустно. Не обиженно. Просто - странно. Как будто смотришь на картинку из прошлой жизни. Из жизни, которая была твоей, а теперь - нет.

Даша - моя соседка по парте все одиннадцать классов. Мы вместе учились читать, вместе сбегали с физры, вместе плакали над «Виноваты звёзды». Она всегда говорила, что я слишком красивая для ботаника. «Ева, с твоей внешностью можно в модели, а ты сидишь за пианино».

Я никогда не считала себя красивой. Ну да, волосы. Ну да, глаза. Но разве этого достаточно?

Парни вроде обращали внимание. В одиннадцатом классе Дима Соколов признался мне в любви. Потом Артём из параллели приглашал на свидание. Потом был Марк.

Но я всегда была слишком занята музыкой. Слишком погружена в ноты, в мелодии, в бесконечные часы за инструментом. Мне казалось - потом. Любовь - потом. Сначала - Шопен, Рахманинов, Дебюсси.

А потом жизнь взяла и перевернулась с ног на голову.

Глава четвертая

- Ева, - мама заглянула в комнату. - Мы с Сергеем едем в магазин. Поедешь с нами?

- Нет, - я помотала головой. - Я лучше прогуляюсь. Осмотрюсь.

- Одна?

- Мам. Мне девятнадцать.

Она вздохнула, но спорить не стала.

Я оделась - на этот раз теплее, урок с пуховиком был усвоен - и вышла на улицу.

Южно-Сахалинск зимой - это много снега, много неба и удивительная тишина. Не такая, как в Питере. В Питере даже тишина какая-то нервная, напряжённая. А тут - спокойная. Как будто город никуда не торопится.

Ноги сами понесли меня к горе.

Я не собиралась туда идти. Честно. Просто хотела погулять. Подышать. Подумать.

Но почему-то через полчаса оказалась на «Горном воздухе».

Без лыж. В обычных ботинках. Просто - смотреть.

Кафе на вершине было полупустым. Будний день, середина дня - только несколько мамочек с детьми и парочка пенсионеров. Я взяла латте и села у окна.

Вид отсюда был нереальный. Весь город как на ладони, а за ним - море. Настоящее море, холодное и бесконечное.

Интересно, видно ли отсюда Японию?

Я достала телефон, хотела погуглить, и тут -

- Сталкеришь?

Я подпрыгнула так, что кофе выплеснулся на стол.

Он стоял рядом. В той же чёрной куртке, только без лыж. Волосы сегодня были убраны назад, открывая лоб, и от этого он казался ещё красивее. Если такое вообще возможно.

- Что? - выдавила я, хватая салфетки.

- Ты. Сталкеришь. Меня. - Он говорил медленно, чётко, с едва заметной усмешкой. - Вчера чуть не убила, сегодня выслеживаешь. Я должен беспокоиться?

- Я не выслеживаю! - я почувствовала, как щёки заливает румянец. Проклятая бледная кожа, на которой сразу расцветает румянец смущения. - Я просто пришла выпить кофе.

- На гору. Где мы вчера познакомились.

- Здесь красивый вид! Я про тебя и думать забыла, вот у тебя самомнение!

- Угу.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом, не спрашивая разрешения, сел напротив.

- Что ты делаешь? - спросила я.

- Сижу.

- Я вижу. Зачем?

- Скучно.

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Окинул меня взглядом - от растрёпанной копны волос (пучок развалился где-то на полпути сюда) до чашки латте.

- Ты вчера убежала, - сказал он. - Даже не попрощалась.

- Меня ждали. В кафе. Мама и… — я осеклась. Почему я оправдываюсь? И это ты убежал.

- И?

- И это не твоё дело.

Он приподнял бровь. Уголок его губ дёрнулся - то ли улыбка, то ли усмешка.

- Колючка.

- Я не колючка.

- Нет, колючка. Но это ничего. - Он подался вперёд, опираясь локтями на стол. - Расскажи о себе, Ева Валевская.

- Зачем?

- Затем, что ты интересная.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

- Я… что?

- Интересная. - Он смотрел на меня этими своими невозможными глазами. - Девушка, которая не умеет кататься на лыжах, но зачем-то лезет на красную трассу. Девушка, которая извиняется, когда врезается в людей, вместо того чтобы орать на них. Девушка с волосами как облако.

У меня перехватило дыхание.

- Ты… заметил мои волосы?

- Их сложно не заметить.

Он сказал это так буднично, так спокойно, будто это ничего не значило. Но что-то в его взгляде…

- Ладно, - я взяла себя в руки. - Хочешь знать обо мне? Пожалуйста. Мне девятнадцать. Я из Питера. Переехала сюда три недели назад, потому что мой папа - козел, а мама нашла нового мужчину. Я играю на пианино. Вернее, играла, потому что моё пианино осталось в Питере. Я училась в консерватории и собиралась стать концертирующей пианисткой, а теперь учусь на филфаке СахГУ. Достаточно?

Он слушал молча. Внимательно. Не перебивая.

- Пианино, - повторил он, когда я закончила. - Что играешь?

- Классику. Шопен, Дебюсси, Рахманинов.

- Рахманинов - сложно.

Я удивлённо посмотрела на него.

- Ты разбираешься?

- Немного. - Он пожал плечами. - Мать заставляла учиться.

- И?

- И я бросил через два года. Не моё.

Он сказал это легко, но что-то в его голосе было… горькое? Грустное?

- А что твоё? - спросила я.

Пауза. Долгая.

- Пока не знаю.

Он встал. Так же внезапно, как сел.

- Мне пора.

- Подожди, - я сама не поняла, зачем это сказала. - Ты так и не рассказал о себе.

- В следующий раз.

- А будет следующий раз?

Он посмотрел на меня. Долго, пристально.

- Если ты перестанешь меня сталкерить - нет.

И ушёл.

Я сидела и смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

Просто Джей.

Кто ты такой, просто Джей?

Глава пятая

Учебу я начала в феврале.

СахГУ оказался неожиданно приятным - после недавнего ремонта корпуса выглядели современно, со светлыми коридорами и большими окнами. Филфак располагался на третьем этаже - просторные аудитории, новые парты, проекторы на потолке. Пахло кофе из автомата и чем-то цветочным - кажется, кто-то из преподавателей любил ароматические свечи.

Я зашла в аудиторию, огляделась. Человек двадцать, не больше. Все смотрели на меня - новенькая, в середине года, да ещё и блондинка с копной волос до пояса. Я привыкла к этим взглядам, но легче от этого не становилось.

- Свободно? - я кивнула на место у окна.

Девушка рядом подняла голову. Рыжая, с веснушками и огромными зелёными глазами. На вид - моя ровесница.

- Свободно. Ты новенькая?

- Да. Перевелась из Питера.

- Из Питера? - её глаза округлились. - И чего тебя сюда занесло?

- Долгая история.

- Обожаю долгие истории. - Она протянула руку. - Маша. Маша Соколова.

- Ева.

- Красивое имя. - Маша улыбнулась. - Садись, Ева. Я введу тебя в курс дела. Препод по античке - зверь, но если делать вид, что слушаешь, ставит автоматы. Препод по русскому - душка, но задаёт тонны домашки. А в столовке лучше не брать рыбу по четвергам.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время - искренне.

- Спасибо за инструктаж.

- Не за что. Мы, островитяне, должны помогать друг другу.

С Машей мы подружились быстро.

Она была местная - родилась на Сахалине, выросла на Сахалине, и уезжать никуда не собиралась. «Зачем? - говорила она. - Тут море, горы, крабы. Что ещё нужно для счастья?»

Я не была уверена насчёт крабов, но Машин оптимизм был заразителен.

После пар мы шли в кофейню через дорогу - модную, со стеклянными стенами и видом на сопки. Пили раф, ели чизкейки, и Маша рассказывала мне про остров.

- А на горе была?

- Была. - Я почувствовала, как щёки теплеют. - Один раз.

- И как?

- Врезалась в человека.

Маша расхохоталась.

- Классика! Я в первый раз въехала в ёлку. В настоящую ёлку, представляешь? Еле откопали.

Я улыбнулась, но мысли уже были далеко. На горе. В сугробе. В тёмных глазах, которые смотрели на меня с насмешкой.

Джей.

Интересно, где он сейчас.

Прошло две недели.

Я втянулась в учёбу, привыкла к холоду, научилась есть кимчи без слёз. Жизнь на Сахалине оказалась не такой ужасной, как я думала. Другой - да. Но не ужасной.

Сергей нашёл мне школу искусств с роялем. Я ходила туда три раза в неделю - играла Шопена, Дебюсси, иногда просто импровизировала. Рояль был старенький, немного расстроенный, но всё равно - это была музыка. Моя музыка. Единственное, что осталось от прежней жизни.

А потом, однажды вечером, всё изменилось.

Я сидела на кухне, делала домашку по античной литературе. Мама готовила ужин. Сергей вернулся с работы - и с порога объявил:

- Женька приехал!

Мама обернулась.

- Что?

- Женька! - Сергей сиял. Его хищное лицо вдруг стало совсем другим - мягким, счастливым, почти детским. - Мне мама только что позвонила. Он у них живёт! Уже неделю, оказывается. Неделю! И никто мне не сказал.

Радость на его лице смешалась с чем-то другим. Обидой? Горечью?

- Почему не сказали? - спросила мама осторожно.

- Он попросил. - Сергей пожал плечами. - Сказал бабушке, что хочет отдохнуть. Без лишних встреч. Но я ему написал, пригласил на ужин. И он согласился. Завтра придёт.

Я оторвалась от учебника.

- Женя - это твой сын?

- Да, - Сергей кивнул. - Мой сын. Который неделю жил в двух километрах от меня и не позвонил.

В его голосе не было злости. Только усталая грусть.

Он ушёл переодеваться, а мама стояла у плиты и молчала.

- Мам? - я подошла к ней. - Всё нормально?

- Да, - она встряхнулась. - Да, конечно. Просто… переживаю за Сергея.

- Расскажи мне о нём. О Жене.

Мама вздохнула. Села за стол.

- Я мало знаю. Сергей не любит об этом говорить. - Она помолчала. - Его бывшая жена, Юна, увезла сына в Сеул, когда ему было семь. Она хотела большего - карьеры, денег, другой жизни. Сергей не захотел уезжать с острова. Они развелись.

- И он не видел сына с тех пор?

- Видел. Иногда. Но редко. - Мама покачала головой. - Юна вышла замуж за богатого человека. Очень богатого. Бизнесмен какой-то крупный. У него нет своих детей, так что Женя для него - как родной сын. Сергей говорит, что мальчик живёт теперь совсем в другом мире.

Я представила себе это. Семь лет - и твоя мать увозит тебя в другую страну, к другому мужчине. Новая жизнь, новый «отец», богатство, роскошь.

- А почему он приехал? - спросила я. - Если они почти не общаются?

- К бабушке с дедушкой. Родители Сергея. - Мама пожала плечами. - Видимо, их он ещё не забыл.

Вечером я нашла Сергея в гостиной.

Он сидел на диване и держал в руках фотографию. Старую, с загнутыми краями.

- Можно? - я села рядом.

Он молча протянул мне снимок.

На фотографии был Сергей - молодой, лет двадцать пять, с длинными волосами и широкой улыбкой. Совсем не хищный - счастливый. Рядом - женщина невероятной красоты. Высокая, стройная, с идеальными чертами лица и холодными глазами. Кореянка. А между ними - мальчик. Маленький, лохматый, с лисьими глазами и смешной беззубой улыбкой.

- Это он? - спросила я.

- Да. - Сергей провёл пальцем по лицу мальчика. - Ему здесь пять. Мы ездили на море, на мыс Великан. Он тогда нашёл краба и хотел забрать его домой. Рыдал, когда мы сказали, что нельзя.

Я смотрела на фотографию. Мальчик был милый. Смешной.

- Он похож на тебя, - сказала я.

Сергей покачал головой.

- Нет. На неё. Все говорят - копия Юны.

В его голосе не было горечи. Только грусть.

- Он приедет завтра, - сказал Сергей тихо. - Мой сын. Которого я не видел два года. Которого почти не знаю.

Он помолчал.

- Знаешь, что самое странное? Он был здесь целую неделю. Неделю. И не захотел меня видеть.

Я не знала, что ответить. Просто сидела рядом.

Иногда молчание - лучше любых слов.

На следующий день я нервничала.

Глупо, да? Нервничать из-за встречи с каким-то незнакомым парнем. Но я видела, как нервничает Сергей, и это передавалось мне.

Он с утра не находил себе места - то вытирал несуществующую пыль, то переставлял тарелки, то спрашивал у мамы, не пересолила ли она суп.

- Всё будет хорошо, - говорила мама, обнимая его. - Он согласился прийти. Это уже много.

Звонок в дверь раздался ровно в семь.

Сергей замер. Посмотрел на маму. Посмотрел на меня.

- Иди, - сказала мама мягко.

Он кивнул и пошёл открывать.

Я стояла в дверях гостиной, чувствуя себя лишней.

Дверь открылась.

- П-привет, пап.

Голос был тихий. Неуверенный. С заиканием.

Я выглянула из-за маминого плеча.

И увидела… хмм... этакое чудо.

На пороге стоял парень в огромных очках - чёрная оправа, толстые стёкла, закрывающие пол-лица. Мешковатый худи - тёмно-синий, безразмерный, скрывающий фигуру. Широкие джинсы, потёртые кроссовки. Волосы - лохматые, торчащие во все стороны, падающие на лоб и на очки.

Он стоял, сутулясь, пряча руки в карманы, и смотрел в пол.

Это - сын Сергея? Сын высокого красивого Сергея с роскошным хищным профилем? Сын, который живёт в богатой семье в Сеуле?

- Женька, - Сергей шагнул к нему, и голос его дрогнул. - Проходи. Пожалуйста.

Парень вошёл. Неуклюже, как-то бочком.

- Познакомься, - Сергей повернулся к нам. - Это Марина. И её дочь, Ева.

Женя поднял голову. За толстыми стёклами очков его глаза казались огромными.

- О-очень п-приятно, - выдавил он.

- Мне тоже приятно, - мама улыбнулась. - Сергей так тебя ждал.

Женя дёрнулся. Как будто эти слова его задели.

- Н-наверное, - сказал он тихо. И снова уставился в пол.

Ужин начался неловко.

Женя ел молча, не поднимая глаз от тарелки. Сергей пытался разговаривать - спрашивал про учёбу, про жизнь в Сеуле, про бабушку с дедушкой. Женя отвечал односложно.

- Х-хорошо. - Н-нормально. - Д-да.

Мама поддерживала беседу как могла, но даже она в какой-то момент сдалась.

Я сидела и думала - бедный Сергей. Так ждал этой встречи. Так надеялся. А получил молчание и опущенный взгляд.

А потом - не знаю зачем - я решила попробовать.

- Женя, - сказала я, - а ты что читаешь?

Он поднял голову. Посмотрел на меня - впервые за весь вечер.

- Ч-читаю?

- Ну да. Книги. Ты любишь читать?

Пауза. Долгая.

- М-мураками, - сказал он наконец. - «Н-норвежский лес».

Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.

- Я тоже люблю Мураками! «Кафка на пляже» - моя любимая.

- С-серьёзно? - он чуть выпрямился. - Это м-моя вторая л-любимая.

- А фильмы? Ты смотришь кино?

- Д-да. А-азиатское. В-вонг Карвай.

- «Любовное настроение»?

- Л-лучший фильм в-всех времён.

Я улыбнулась. Он - почти улыбнулся. Уголками губ, едва заметно.

Сергей смотрел на нас с выражением человека, который видит чудо.

После ужина мы сидели в гостиной.

Сергей с мамой на одном диване, мы с Женей - на другом. Телевизор работал фоном - какое-то музыкальное шоу.

Женя немного расслабился. Рассказывал мне про любимые книги - оказалось, он читает много. Мураками, Кадзуо Исигуро, Миёки Миябэ. Я про половину авторов даже не слышала.

- А т-ты? - спросил он. - Ч-что ещё любишь, к-кроме книг?

- Музыку, - сказала я. - Я играю на пианино. Классику в основном.

- К-классику? - он склонил голову набок. - Это к-круто.

- Да. Это настоящее. Не то что… - я кивнула на телевизор.

Он посмотрел на экран.

Там была группа парней. Все как на подбор - красивые, в блестящих костюмах, с идеальными причёсками. Танцевали синхронно, пели что-то по-корейски. K-pop.

- О, - сказала мама, - это сейчас популярно, да? Все только об этом и говорят.

Я поморщилась.

- Ужас какой.

Женя повернулся ко мне. Быстро, резко.

- Т-тебе не нравится?

- Совсем не нравится, - я покачала головой. - Посмотри на них. Пластик, искусственность. Они все одинаковые - как куклы с конвейера. Идеальные лица, идеальные тела, идеальные движения. А где душа? Где настоящая музыка?

Я махнула рукой.

- Вот классика - это да. Шопен, Дебюсси, Рахманинов. Там каждая нота - живая. Там чувствуешь, что композитор вложил что-то настоящее. А это… - я снова посмотрела на экран, - это просто бизнес. Красивые мальчики для визга фанаток.

Женя молчал. Смотрел на меня из-за своих огромных очков.

- А т-ты бы хотела в-встречаться с т-таким? - спросил он вдруг. - С п-популярным айдолом?

Я фыркнула.

- С айдолом? Боже упаси.

- П-почему?

- Потому что это же кошмар, - я пожала плечами. - Представь - вечная слежка, толпы фанаток, камеры на каждом шагу. Никакой личной жизни, никакой свободы. Ты не человек, ты - продукт. Картинка в нельзяграме.

Я покачала головой.

- Нет, мне такого не надо. Вообще.

- А к-какого тебе надо?

Я задумалась. Перед глазами мелькнуло лицо - тёмные глаза, усмешка, «просто Джей».

- Простого, - сказала я. - Обычного. Без этой звёздности, без понтов. Чтобы можно было просто гулять по улице, пить кофе, разговаривать о книгах и фильмах. Без камер, без охраны, без визжащих поклонниц. Понимаешь?

Женя кивнул. Медленно.

- П-понимаю.

Он отвернулся к телевизору. На экране айдолы всё ещё танцевали - синхронно, идеально.

- П-понимаю, - повторил он тихо.

Женя ушёл в десять.

- Б-бабушка ждёт, - сказал он в дверях. - С-спасибо за ужин.

- Приходи ещё, - сказал Сергей. В его голосе была надежда - осторожная, хрупкая.

Женя помолчал.

- П-приду.

Он повернулся ко мне.

- Б-было приятно, Ева. П-поговорить.

- Мне тоже, - сказала я. И поняла, что не вру.

Он кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Сергей стоял в коридоре, и на его лице была улыбка. Настоящая.

- Он сказал «приду», - произнёс он. - Слышала? Он сказал «приду».

Мама обняла его.

А я ушла к себе в комнату.

Легла на кровать. Уставилась в потолок.

Странный день. Странный Женя - нелепый, заикающийся, в дурацких очках. Но с ним почему-то было легко. Мы говорили о книгах, о фильмах, и я забыла, что знаю его всего пару часов.

Я потянулась за телефоном. Алиса прислала фотки из Питера - набережная, мосты, серое небо.

Сердце сжалось. Но не так сильно, как раньше.

Может, я и правда начинаю привыкать.

Глава шестая

Я нашла его случайно.

Вернее он нашёл меня.

Школа искусств, где я играла на рояле, располагалась в старом здании на улице Ленина. Рояль стоял в актовом зале на втором этаже огромный, чёрный, немного расстроенный, но всё равно прекрасный. По вечерам зал пустовал, и я приходила сюда играть.

В тот день я играла Дебюсси. «Лунный свет». Мои пальцы скользили по клавишам, и я забыла обо всём - о Сахалине, о Питере, о маме с Сергеем. Только музыка. Только я и рояль.

Последняя нота растаяла в воздухе.

И тогда я услышала аплодисменты.

Я резко обернулась.

В дверях стоял Джей.

Он выглядел иначе, чем на горе. Чёрное пальто, тёмные джинсы, ботинки. Волосы убраны назад. Он выглядел как… как модель. Или актёр. Или кто-то, кому не место в провинциальной школе искусств.

- Ты? - выдохнула я.

- Я, - он шагнул в зал. - Не знал, что ты играешь.

- А ты что здесь делаешь?

- Гулял мимо. Услышал музыку. Зашёл посмотреть.

Он подошёл ближе. Остановился у рояля, провёл пальцами по крышке.

- Дебюсси, - сказал он. - «Лунный свет».

Я уставилась на него.

- Ты знаешь Дебюсси?

- Немного. - Он пожал плечами. - Мать заставляла слушать классику. Говорила, что это развивает вкус.

- И как, развило?

Он усмехнулся. Той самой усмешкой - одним уголком губ.

- Не знаю. Но Дебюсси мне нравится. Особенно в твоём исполнении.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

- Ты издеваешься?

- Нет. - Он посмотрел на меня серьёзно. - Ты играешь красиво. По-настоящему.

Я не знала, что ответить. Просто сидела и смотрела на него.

- Сыграй ещё что-нибудь, - сказал он и сел на стул у стены. - Пожалуйста.

Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста». Этот надменный, холодный Джей - сказал «пожалуйста».

Я повернулась к роялю.

И начала играть Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Мой любимый.

Я играла, и чувствовала его взгляд на своей спине. Тёплый. Внимательный. Совсем не такой, как тогда, на горе.

Когда я закончила, он молчал. Долго.

- Ты потрясающая, - сказал он наконец.

И в его голосе не было иронии. Совсем.

Мы вышли из школы вместе.

На улице темнело. Фонари зажигались один за другим, снег искрился в их свете.

- Проводить тебя? - спросил Джей.

- Не надо. Я живу близко.

- Тогда просто пройдёмся.

Мы шли по вечернему городу, и он рассказывал мне про музыку. Про то, как в детстве ненавидел уроки фортепиано, но потом полюбил слушать. Про концерт Рахманинова, на который его водила мать. Про то, как однажды заблудился в консерватории и случайно попал на репетицию оркестра.

- Я сидел за кулисами два часа, - говорил он. - Боялся выйти, потому что думал, что меня отругают. А потом понял, что просто не хочу уходить.

Я смеялась. Он улыбался. Не усмехался - улыбался. По-настоящему.

- А ты? - спросил он. - Почему пианино?

- Не знаю. - Я пожала плечами. - Мне было шесть, когда мама отвела меня в музыкальную школу. Учительница сказала, что у меня пальцы пианистки. И всё. С тех пор я играю.

- Пальцы пианистки, - он посмотрел на мои руки. - Да, вижу.

- Что видишь?

- Длинные. Тонкие. Красивые.

Я спрятала руки в карманы. Щёки горели.

Мы дошли до моего дома. Остановились у подъезда.

- Спасибо, - сказала я. - За компанию.

- Спасибо тебе. За музыку.

Он смотрел на меня. Долго, внимательно.

- Увидимся, Ева.

- Увидимся, Джей.

Он развернулся и пошёл по улице. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.

И только потом поняла, что улыбаюсь.

Дома меня встретила мама.

- Ева! Хорошо, что ты пришла. Тебе звонили.

- Кто?

- Женя. Сын Сергея. - Мама протянула мне бумажку с номером. - Оставил телефон. Просил позвонить, если захочешь.

Я взяла бумажку. Посмотрела на цифры.

Женя. Странный, нелепый Женя в огромных очках.

- Он милый, - сказала мама. - Видно, что ему понравилось с тобой разговаривать.

Я вспомнила наш разговор о книгах. О фильмах. О Мураками и Вонг Карвае.

Женя был милый. Правда милый. И обижать его мне не хотелось.

- Позвоню, - сказала я.

Он ответил после третьего гудка.

- А-алло?

- Женя? Это Ева. Ты звонил.

- Е-ева! - в его голосе было удивление. И радость. - Д-да, звонил. Я п-просто… х-хотел спросить… м-может, хочешь к-куда-нибудь сходить? В-вместе?

Я улыбнулась. Он так нервничал, бедный.

- Хочу. А куда?

- Н-не знаю. М-может… п-парк Гагарина? Т-там каток есть. Т-ты катаешься на к-коньках?

Каток. После лыж - каток. Вселенная явно хотела, чтобы я переломала себе все кости.

- Немного, - сказала я. - Но могу попробовать.

- О-отлично! - он обрадовался так искренне, что мне стало тепло. - З-завтра в т-три?

- Договорились.

Парк Гагарина оказался красивым.

Большой, с высокими деревьями, засыпанными снегом. Каток располагался в центре - залитый лёд блестел в лучах зимнего солнца, из колонок играла музыка.

Женя ждал меня у входа. Всё в том же мешковатом худи, всё в тех же огромных очках. Он помахал мне, увидев, и я помахала в ответ.

- П-привет!

- Привет, Женя.

Мы взяли коньки напрокат. Я надела свои, встала - и тут же схватилась за бортик.

- Т-ты точно ум-меешь? - спросил Женя с сомнением.

- Умею. Просто… давно не практиковалась.

Давно - это мягко сказано. Последний раз я каталась лет в двенадцать. На школьной экскурсии. И тогда тоже большую часть времени провела, держась за бортик.

Мы выехали на лёд.

Я делала маленькие, осторожные шажки. Держала руки в стороны для равновесия. Старалась не смотреть вниз.

А Женя…

Женя катался красиво.

Нет, серьёзно. Он скользил по льду легко и уверенно, будто всю жизнь этим занимался. Никакой неуклюжести, никакой сутулости. Он двигался плавно, грациозно.

Я остановилась и уставилась на него.

Он сделал круг, потом ещё один. Объехал пару детей, ловко увернулся от бабушки с внуком. Его движения были… отточенными. Почти профессиональными.

- Женя! - позвала я. - Ты где так научился?

Он обернулся. Посмотрел на меня.

И вдруг - совершенно внезапно - его ноги разъехались, и он грохнулся на лёд.

- Женя!

Я поковыляла к нему, чуть сама не упав по дороге.

- Т-ты в порядке?

Он сидел на льду и смотрел на меня снизу вверх. За стёклами очков его глаза казались растерянными.

- Д-да. П-просто п-поскользнулся.

- Давай помогу.

Я протянула ему руку. Он схватился за неё и поднялся - тяжело, неуклюже, совсем не так, как катался секунду назад.

- С-спасибо.

- Не за что.

Мы доковыляли до бортика. Потом - до скамейки у края катка.

- П-пойдём в-выпьем чего-нибудь? - предложил Женя. - Т-тут есть к-кафе.

Кафе было маленьким и уютным.

Деревянные столики, клетчатые скатерти, запах корицы и ванили. Мы заказали горячий шоколад и сели у окна.

- Т-так откуда ты т-так хорошо играешь? - спросил Женя, грея руки о чашку.

- На пианино? - я пожала плечами. - Училась с детства. В Питере ходила в консерваторию.

- В к-консерваторию? - он присвистнул. - С-серьёзно?

- Ну да. Готовилась стать концертирующей пианисткой.

- А п-почему перестала?

Я помолчала. Отпила шоколада.

- Потому что переехала сюда. Потому что моё пианино осталось в Питере. Потому что жизнь иногда делает не то, что ты планировал.

Женя кивнул. Серьёзно, понимающе.

- З-знакомо.

- Тебе тоже?

- Д-да. - Он смотрел в окно, на заснеженный парк. - М-моя жизнь т-тоже пошла н-не по плану.

- Расскажешь?

Он помолчал. Долго.

- М-может, потом. К-когда-нибудь.

Я не стала настаивать. Вместо этого спросила:

- А ты? Чем занимаешься в Сеуле?

- Р-разным. - Он пожал плечами. - У-учусь. Р-работаю.

- Где работаешь?

- В… в с-сфере развлечений.

- В смысле? Кино? Телевидение?

- Т-типа того.

Странный ответ. Но я не стала уточнять.

- А почему приехал? - спросила я вместо этого. - На Сахалин?

Женя крутил чашку в руках.

- С-соскучился по б-бабушке. П-по дедушке. П-по… - он замолчал. - П-по дому, наверное.

- А Сеул - не дом?

- Н-не знаю. - Он поднял глаза на меня. За стёклами очков они казались грустными. - И-иногда мне к-кажется, что у меня в-вообще нет д-дома.

Я смотрела на него - нелепого, заикающегося, спрятанного за огромными очками - и вдруг почувствовала что-то странное. Сочувствие? Узнавание?

- Я тоже, - сказала я тихо. - Питер был моим домом. А теперь я не знаю, где мой дом.

Женя кивнул.

- М-может, дом - это н-не место. М-может, это л-люди.

Я задумалась.

- Может быть.

Мы сидели и молчали. Пили горячий шоколад. За окном падал снег.

- Т-ты хорошая, Ева, - сказал вдруг Женя.

- Что?

- Х-хорошая. Д-добрая. Н-настоящая.

Я не знала, что ответить.

- Спасибо, - сказала я наконец. - Ты тоже.

Он улыбнулся. Робко, неуверенно.

И я улыбнулась в ответ.

Странный день. Утром - Джей с его тёмными глазами и бархатным голосом. Вечером - Женя с его заиканием и грустными глазами за толстыми стёклами.

Два разных человека. Два разных мира.

И почему-то с обоими мне было хорошо.

Глава седьмая

Телефон зазвонил, когда я делала домашку.

- А-алло, Ева? Это Ж-женя.

- Привет, Женя.

- П-привет. С-слушай, я х-хотел… т-ты любишь к-корейскую еду?

Я улыбнулась. После кимчи Сергея я начала к ней привыкать.

- Люблю. А что?

- Т-тут есть р-ресторан. «П-пакдегам». О-очень хороший. Н-настоящая корейская к-кухня. Х-хочешь сходить?

- Хочу.

- О-отлично! З-завтра в с-семь?

Я хотела сказать «да», но тут заметила Сергея.

Он стоял в дверях кухни и смотрел на меня. В его глазах было что-то такое… Надежда? Тоска? Он услышал имя сына и теперь стоял, боясь пошевелиться.

- Женя, - сказала я, - подожди секунду.

Я прикрыла трубку рукой.

- Сергей, хочешь пойти с нами? Ты и мама?

Его лицо вспыхнуло. Буквально - вспыхнуло. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

- Ты уверена? - спросил он хрипло. - Это же ваша… ваша встреча.

- Уверена. Будет весело.

Я вернулась к телефону.

- Женя?

- Д-да?

- А можно Сергей и мама тоже пойдут? Вчетвером?

Пауза. Долгая.

- Н-ну…

- Пожалуйста, - я понизила голос. - Пожалуйста, Женя. Для Сергея это много значит.

Ещё одна пауза.

- Л-ладно, - сказал он наконец. - Х-хорошо. В-вчетвером.

- Спасибо!

Я повесила трубку и повернулась к Сергею.

Он стоял и улыбался. Его хищное лицо было совсем другим - мягким, счастливым.

- Спасибо, Ева, - сказал он тихо.

- Не за что.

«Пакдегам» оказался именно таким, как описывал Женя.

Небольшой, уютный, с тёплым светом и запахом специй. На стенах - корейские картины, на столах - маленькие жаровни для барбекю. Официанты говорили по-русски с лёгким акцентом.

Женя уже ждал нас. Всё в том же мешковатом худи, всё в тех же очках. Но когда он увидел отца, что-то в его лице дрогнуло.

- П-привет, - сказал он.

- Привет, Женька, - Сергей улыбнулся. Осторожно, будто боялся спугнуть.

Мы сели за столик. Женя взял меню и начал объяснять:

- Т-тут надо б-брать самгёпсаль. Это с-свиная грудинка на гриле. И к-кимчи-чиге - с-суп с кимчи. О-очень вкусный.

- Ты заказывай, - сказала я. - Ты же знаешь, что вкусно.

Он кивнул и заговорил с официантом. По-корейски. Быстро, уверенно, без заикания.

Я уставилась на него.

Он заметил мой взгляд и смутился.

- П-по-корейски л-легче, - объяснил он. - Я с д-детства на нём г-говорю.

- Ты отлично говоришь, - сказал Сергей. В его голосе была гордость.

Женя ничего не ответил. Но я заметила, как слегка порозовели его щеки.

Еда была потрясающей.

Самгёпсаль шкворчал на жаровне, распространяя умопомрачительный запах. Женя ловко переворачивал кусочки мяса, следил, чтобы не подгорели.

- В-вот, п-попробуй, - он положил мне на тарелку кусочек. - С л-листом салата и п-пастой.

Я завернула мясо в салат, добавила пасту и откусила.

- М-м-м! - я закрыла глаза. - Это невероятно!

Женя улыбнулся. Почти улыбнулся - уголками губ.

- А т-теперь это, - он подвинул ко мне миску с чем-то красным.

Я зачерпнула ложкой, положила в рот.

И чуть не задохнулась.

- О боже! - я схватила воду. - Что это?!

- Т-токпокки, - Женя выглядел виноватым. - Р-рисовые клёцки. О-острые.

- Острые?! Это не острые, это - огонь!

Женя рассмеялся. Мама тоже. Даже Сергей - тихо, прикрывая рот рукой.

- П-прости, - сказал он. - Н-надо было предупредить.

- Ничего, - я отпила ещё воды. - Я смелая. Давай следующее.

Следующим был кимчи-чиге - суп с кимчи, тофу и свининой. Тоже острый, но терпимо. Потом - чапчхэ, стеклянная лапша с овощами. Потом - манду, корейские пельмени.

Я пробовала всё. Что-то было слишком острым, что-то - непривычным, но я смеялась и ела, и Женя смотрел на меня с чем-то похожим на восхищение.

- Т-ты отважная, — сказал он.

- Я же говорила.

Мама и Сергей тоже ели, болтали о чём-то своём. Сергей рассказывал про работу, мама - про планы на лето. Обычный разговор, обычный ужин. Но я видела, как Сергей то и дело поглядывает на сына. И как Женя - совсем чуть-чуть - расслабляется.

Он рассказал про бабушку с дедушкой. Про то, как бабушка готовит лучший в мире пибимпаб. Про то, как дедушка учил его ловить рыбу.

- М-мы ходили на р-рыбалку к-каждое лето, - говорил он. - К-когда я был м-маленький.

- Помню, - сказал Сергей тихо. - Ты тогда поймал свою первую горбушу и не хотел её отпускать.

Женя замолчал. Посмотрел на отца.

- Т-ты помнишь?

- Я всё помню, Женька.

Между ними что-то произошло. Что-то важное, невидимое. Сергей отвернулся, но я заметила, как он моргнул. Быстро, будто смахивая что-то с глаз.

После ужина мама и Сергей переглянулись.

- Ну что, молодёжь, - сказал Сергей, - мы, пожалуй, пойдём. Приятного вам вечера.

- Уже? - удивилась я.

Мама улыбнулась и подмигнула мне.

- Погуляйте ещё. Вечер хороший.

Они ушли, и мы с Женей остались одни.

- Е-ещё ч-чаю? - спросил он.

- Давай.

Мы пили чай - зелёный, с жасмином - и я рассказывала ему про детство.

- Однажды я решила, что умею летать, - говорила я. - Мне было шесть. Я залезла на шкаф и прыгнула.

- И ч-что?

- Сломала руку. И мамину любимую вазу.

Женя рассмеялся. По-настоящему рассмеялся - запрокинув голову, показав белые зубы.

- А ещё был случай, - продолжала я, - когда я решила постричь кота. Маминого персидского кота. Мне казалось, ему жарко.

- И к-как?

- Кот был лысым три месяца. Мама не разговаривала со мной неделю.

Он снова смеялся. И я смеялась вместе с ним.

- А ты? - спросила я. - Расскажи что-нибудь из детства.

Он замолчал. Улыбка медленно сползла с его лица.

- М-моё детство б-было… д-другим.

- Другим как?

- П-просто другим. - Он отвёл взгляд. - Р-расскажу к-как-нибудь. П-потом.

Я не стала настаивать. Вместо этого допила чай и сказала:

- Пойдём гулять?

На улице было холодно.

Минус пятнадцать, но безветренно. Снег искрился под фонарями, небо было чёрным и бездонным.

Мы шли по улице, и я болтала - о музыке, о книгах, о своей подруге Маше. Женя слушал, кивал, иногда вставлял слово.

И вдруг я увидела сугроб.

Идеальный, пушистый, так и просящий, чтобы из него слепили снежок.

Я остановилась.

- Ева? - Женя обернулся. - Ч-что?

Я зачерпнула снег, быстро слепила снежок - и запустила ему в грудь.

- Эй! - он отшатнулся.

- Догоняй!

И побежала.

Я слышала его шаги за спиной. Быстрые. Очень быстрые для такого нелепого парня в мешковатой одежде.

- С-стой!

Я оглянулась - он был совсем близко - и в этот момент моя нога поскользнулась на льду.

Я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, схватилась за Женю - и мы оба полетели в снег.

Он оказался надо мной.

Его руки упёрлись в снег по обе стороны от моей головы. Его лицо было в сантиметрах от моего. Его дыхание на моих губах.

Очки съехали набок. И я впервые увидела его глаза без этих толстых стёкол.

Тёмные. Красивые.

- Е-ева… - прошептал он.

И поцеловал меня.

Его губы были тёплыми. Мягкими. Они двигались по моим - нежно, осторожно, будто он боялся спугнуть. Он пах чем-то свежим и пряным - то ли парфюм, то ли это был его собственный запах.

Я закрыла глаза.

Он целовался так, как я совсем не ожидала. Совсем не как нелепый заикающийся ботаник. Он целовался уверенно, умело, горячо. Его язык коснулся моих губ, и я приоткрыла рот, впуская его.

Мир исчез. Остались только его губы, его вкус, его тепло.

Потом он отстранился.

Посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза были тёмными и нечитаемыми.

- Т-ты замёрзла, - сказал он хрипло.

- Что?

- З-замёрзла. - Он встал, протянул мне руку, поднял. Поправил свои дурацкие очки. - Т-тебе надо д-домой.

Я стояла и смотрела на него. Губы горели. Сердце колотилось.

- Женя…

- П-пойдём. - Он взял меня за руку - крепко, уверенно - и повёл к дому. - У-уже поздно.

Всю дорогу мы молчали.

У подъезда он остановился.

- С-спасибо за в-вечер, - сказал он тихо.

- Спасибо тебе.

Он кивнул. Развернулся. Пошёл прочь.

Я смотрела ему вслед и касалась пальцами своих губ.

Они всё ещё горели.

Глава восьмая

Маша позвонила в субботу утром.

- Ева! У меня день рождения в пятницу! Ты идёшь!

- Куда?

- В «Бардак»! Это клуб на Молодежной. Самый крутой на острове. Там такой вид с крыши - весь город как на ладони! И музыка отличная, и коктейли!

Я засомневалась. Клубы - это не совсем моё. Громкая музыка, толпы людей, мигающий свет.

- Маша, я не знаю…

- Никаких «не знаю»! Тебе девятнадцать, ты уже живёшь на Сахалине , и ты ни разу не была в нормальном клубе! Это преступление!

Я рассмеялась.

- Ладно. Приду.

- Отлично! В десять вечера. Оденься красиво!

Она повесила трубку, а я осталась сидеть на кровати и думать о том, что у меня нет ничего «красивого» для клуба.

И ещё - о поцелуе.

Прошло три дня, а я всё ещё думала об этом.

О том, как Женя оказался надо мной. О его глазах без очков - тёмных, глубоких. О его губах - тёплых, мягких, уверенных.

О том, как он целовался.

Это не укладывалось в голове. Нелепый, заикающийся Женя в мешковатом худи - и этот поцелуй. Глубокий. Умелый. От которого у меня до сих пор подгибались колени.

Он не звонил.

Три дня - и ни одного звонка, ни одного сообщения. Как будто ничего не было. Как будто мне всё приснилось.

Может, и правда приснилось?

Я касалась губ пальцами и вспоминала его вкус. Нет. Не приснилось.

Но тогда - почему он молчит?

В пятницу я начала собираться за три часа до выхода.

Перемерила всё, что было в шкафу. Джинсы - слишком обычно. Юбка - слишком холодно. Платье - есть одно, чёрное, которое мама купила мне на выпускной.

Я надела его и посмотрела в зеркало.

Платье было простым - чёрное, облегающее, чуть выше колена. Но сидело хорошо. Подчёркивало талию, открывало ключицы.

Волосы я решила оставить распущенными. Вся эта копна белокурых кудрей - пусть будет. В конце концов, это единственное, что во мне есть по-настоящему красивого.

Хотя Женя сказал…

Стоп. Не думать о Жене.

Я накрасилась - немного туши, немного блеска для губ. Надела серёжки - маленькие серебряные звёздочки, подарок от Алисы на прошлый день рождения.

- Ева? - мамин голос из коридора. - Можно?

- Да, заходи.

Мама открыла дверь и замерла.

- Боже мой, - сказала она тихо. - Какая ты красивая.

- Мам, перестань.

- Нет, правда. - Она подошла, поправила мне волосы. - Ты такая взрослая стала. Когда это случилось?

Я улыбнулась.

- Пока ты не смотрела.

Мама обняла меня. Крепко, тепло.

- Повеселись, ладно? Ты заслуживаешь.

- Постараюсь.

Она отстранилась, посмотрела на меня.

- И если познакомишься с кем-нибудь интересным…

- Мам!

- Что? Я просто говорю! - она рассмеялась. - Ладно, ладно. Иди собирайся.

Я вышла из комнаты и пошла на кухню - взять воды перед выходом.

И остановилась в дверях.

Сергей сидел на стуле у окна. Мама проходила мимо него - и он вдруг протянул руку, поймал её за талию, притянул к себе.

- Серёжа, - мама рассмеялась, - что ты делаешь?

- Обнимаю свою женщину, - сказал он. - Имею право.

И поцеловал её.

Я стояла и смотрела. Не могла отвести глаз.

Они целовались - нежно, медленно, как люди, которые любят друг друга. Сергей держал маму за талию, она обнимала его за шею. Его хищное лицо было мягким, почти нежным. И мама - моя вечно грустная мама вся светилась.

Я тихо отступила назад.

Пусть. Пусть у них будет этот момент.

И пусть у меня когда-нибудь тоже будет такое.

Кто-то, кто будет ловить меня за талию посреди кухни. Кто-то, от чьих поцелуев я буду светиться.

Женя? Джей? Кто-то совсем другой?

Я не знала.

Клуб «Бардак» располагался на Молодежной - яркая вывеска, очередь у входа, громкая музыка, доносящаяся изнутри.

Маша ждала меня у входа - в красном платье, с блёстками в рыжих волосах, сияющая от счастья.

- Ева! — она бросилась мне навстречу. - Ты пришла! Ты такая красивая!

- С днём рождения!

Я обняла её и вручила подарок - красивую коробку с набором корейской косметики. Тканевые маски, сыворотки, крем с муцином улитки - всё, о чём Маша мне прожужжала все уши за последние недели.

- Ой, это же Cosrx! - Маша засияла ещё ярче. - И маски от Mediheal! Ева, ты лучшая! Спасибо!

Мы вошли внутрь.

Клуб оказался большим - танцпол, бар, диванчики в углах. Свет мигал в такт музыке, люди танцевали, смеялись, пили коктейли. Пахло духами, алкоголем и чем-то сладким.

Маша потащила меня к столику, где сидели ещё несколько девчонок с нашего курса. Познакомила - Лена, Катя, Оля. Усадила, заказала мне коктейль.

- За меня! - объявила Маша, поднимая бокал. - За мои двадцать лет! И за лучших подруг!

Мы чокнулись. Коктейль был сладким и пах клубникой.

Было хорошо. Музыка, смех, болтовня ни о чём. Девчонки обсуждали преподов, парней, сериалы. Я сидела и слушала, и опять чувствовала себя частью чего-то.

Может, Сахалин - не такой уж край света.

А потом - что-то изменилось.

Я не сразу поняла, что именно. Просто - атмосфера стала другой. Девчонки за столом замолчали. Потом начали переглядываться. Потом - ахать и хвататься за телефоны.

- О боже, - сказала Лена, вытаращив глаза. - О боже, это он?

- Где? Где?! - Катя вскочила со стула так резко, что чуть не опрокинула бокал.

- Там! У VIP-зоны!

Я обернулась. В дальнем углу клуба была огороженная зона с охраной. Там сидела группа людей - несколько парней в тёмной одежде. Лиц было не разглядеть, слишком далеко и слишком темно.

- Это он! - взвизгнула Катя. - Точно он! Я узнаю его где угодно!

Все девчонки повскакивали с мест, схватили телефоны и сорвались с места, устремляясь через весь зал к VIP-зоне.

Я осталась сидеть.

- Эй! - я поймала Машу за руку, когда та тоже рванула бежать. - Что происходит? Куда вы все?

Маша обернулась. Её лицо было таким восторженным, будто она увидела живого бога.

- Ева! Там TJ!

- Кто?

- TJ! Из «Stray Light»! - она смотрела на меня так, будто я сказала, что не знаю, кто такой Пушкин. - Это же самая популярная корейская группа! А TJ - их главный вокалист! Он невероятный! Он божественный! Он…

- Поп-айдол, - закончила я за неё.

- Не просто поп-айдол! Он легенда! Он икона! У него миллионы фанатов по всему миру!

- И что?

- Как «и что»?! - Маша посмотрела на меня как на сумасшедшую. - Надо сфоткаться! Или хотя бы посмотреть вблизи! Говорят, он вживую ещё красивее, чем на фото!

Она вырвала руку и убежала вслед за остальными.

Я смотрела им вслед.

TJ. Из «Stray Light». Какой-то корейский айдол, из-за которого взрослые девушки носятся по клубу как сумасшедшие. Охрана у VIP-зоны уже выстроилась стеной, сдерживая толпу визжащих фанаток.

- Обожемой, - пробормотала я с сарказмом. - Поп-айдол. Как невероятно интересно.

Я отвернулась и отпила коктейль.

Бегать за какими-то непонятными певцами я точно не собиралась. У меня есть достоинство. И вкус. И вообще - я люблю классическую музыку. Шопена. Дебюсси. Рахманинова.

А не пластиковых мальчиков с идеальными лицами и отрепетированными улыбками.

Пусть бегают те, кому нечем заняться.

Я сидела одна за столиком, крутила в руках бокал и думала о Жене.

О его губах.

О его молчании.

О том, почему он не звонит.

Глава девятая

Девчонки вернулись минут через пятнадцать.

Раскрасневшиеся, взбудораженные, с горящими глазами. Они плюхнулись на диванчики и начали говорить все разом.

- Он такой горячий! - выдохнула Катя. - Просто нереально горячий!

- Я видела его вблизи! - Лена прижимала телефон к груди. - Вот так близко! Он посмотрел в мою сторону!

- Да ладно, он на охранника смотрел, - фыркнула Оля.

- Нет, на меня! Я точно видела!

Маша упала на диван рядом со мной и закатила глаза.

- Ева, - сказала она мечтательно, - ты не понимаешь. Ты просто не понимаешь. Он… он как бог. Идеальное лицо. Идеальное тело. Эти плечи… эти руки… Я бы ему отдалась. Вот прямо сразу. Без раздумий.

Я подавилась соком.

- Маша!

- Что? - она посмотрела на меня невинно. - Я просто честная.

Девчонки захихикали.

- Ага, ты и ещё миллион фанаток, - сказала Катя. - Думаешь, у него очереди нет? Там такие модели вокруг вьются - мы рядом с ними просто серые мышки.

- Ну и что, - Маша надула губы. - Помечтать-то можно.

- Мечтай-мечтай. Только он на нас даже не посмотрел.

- Посмотрел! Я же говорю - посмотрел!

Они продолжали спорить, а я сидела и слушала. И думала - обожемой. Надо же так убиваться по какому-то певцу. По человеку, которого ты никогда не узнаешь. Который для тебя - просто картинка на экране, голос в наушниках.

Хотя…

Я вспомнила, как сама думала о Джее. Каждый день. Каждую ночь. О человеке, которого видела всего пару раз. Может, это не так уж и отличается?

И тут я почувствовала взгляд.

Странное ощущение - будто кто-то смотрит на тебя сквозь толпу. Пристально. Не отрываясь.

Я оглянулась по сторонам.

Танцпол, мигающий свет, люди. Бар, за которым работали двое барменов. VIP-зона с охраной…

И там, в полумраке, силуэт.

Высокий. В тёмной одежде. Смотрит прямо на меня.

Сердце пропустило удар.

Джей?

Я прищурилась, пытаясь разглядеть лицо. Но свет мигнул, толпа качнулась, и силуэт исчез.

Показалось?

Наверное, показалось.

- Ева! - Маша схватила меня за руку. - Хватит сидеть! Пошли танцевать!

- Я не очень…

- Никаких «не очень»! День рождения! Мой! Танцуем!

Она потащила меня к танцполу. По дороге Катя сунула мне в руку бокал с чем-то оранжевым.

- Что это? - спросила я.

- Мимоза, - Катя улыбнулась. - Очень вкусно.

Я посмотрела на бокал с подозрением.

- Там алкоголь?

- Да ты что! - Катя засмеялась. - Это апельсиновый сок с лимонадом. Освежает. Пей!

Пить хотелось. В клубе было жарко, душно. Я сделала глоток.

Вкусно. Сладко. Апельсин и что-то ещё - лёгкое, игристое.

Я допила бокал одним махом.

- Вот это да! - Катя подмигнула. - Хочешь ещё?

- Давай.

Она принесла второй. Я выпила и его.

А потом мы танцевали.

Не знаю, когда именно мир начал плыть.

Сначала было просто весело. Музыка пульсировала в крови, свет мигал перед глазами, тело двигалось само - легко, свободно. Я танцевала и смеялась, и чувствовала себя невероятно.

Потом стало ещё лучше.

Или хуже. Я не могла понять.

Голова кружилась. Всё вокруг казалось ярким, громким, прекрасным. Я танцевала так, как никогда не танцевала - закрывая глаза, запрокидывая голову, двигая бёдрами в такт музыке.

Кажется, на меня смотрели. Кажется, кто-то свистнул. Мне было всё равно.

А потом - руки.

Чьи-то руки обняли меня сзади. Легли на талию. Притянули ближе.

Чей-то голос зашептал на ухо - что-то горячее, неразборчивое. От его дыхания по коже побежали мурашки.

Я не сопротивлялась. Было хорошо. Тепло. Правильно.

Но потом руки сменились на другие.

Резко, грубо. Меня развернули, оторвали от того, первого. Я услышала голоса вокруг - восторженные, ошарашенные, - но не прислушивалась к ним.

Потому что новые руки были лучше.

Сильные. Горячие. Они держали меня крепко - за талию, за бёдра - и сжимали так сладко, что я застонала.

Его запах ударил в голову. Свежий. Дорогой. Знакомый.

Я открыла глаза.

Джей.

Он смотрел на меня сверху вниз. Тёмные глаза, острые скулы, насмешливая улыбка.

- Ну и ну, - сказал он тихо. - Кто бы мог подумать.

Я не ответила. Не могла. Просто обвила его шею руками и прижалась ближе. Так близко, что почувствовала его - всего. Его грудь, его живот, его…

Он был возбуждён.

Я это чувствовала. Даже сквозь одежду. И от этого в голове помутилось ещё сильнее.

- Ева, - он говорил что-то, его голос был насмешливым, - ты пьяная. Тебе надо…

Я поцеловала его.

Просто взяла и поцеловала. Прямо в эти насмешливые губы. Без разрешения, без предупреждения.

Он замер.

Одну секунду. Две.

А потом - сдался.

Его руки сжались на моей талии, притянули ещё ближе. Его губы раскрылись, впуская меня. Его язык скользнул в мой рот - горячий, требовательный.

Он целовал меня так, будто хотел поглотить.

Жадно. Глубоко. Его зубы прикусили мою нижнюю губу, и я застонала ему в рот. Его руки скользнули ниже - на бёдра, на ягодицы - и прижали к себе так, что я почувствовала его возбуждение ещё отчётливее.

Мир исчез.

Остались только его губы, его руки, его тело. Музыка, люди, клуб - всё растворилось. Был только он. Только этот поцелуй.

Я тонула. Горела. Плавилась.

И не хотела, чтобы это заканчивалось.

Глава десятая

Поцелуй длился вечность.

Или секунду. Я не знала. Время перестало существовать.

Его губы были везде - на моих губах, на шее, на ключицах. Его руки скользили по моему телу - по спине, по бёдрам, по талии. Он прижимал меня к себе так крепко, что я чувствовала каждую линию его тела.

- Джей, - выдохнула я.

- Тише, - он прикусил мочку моего уха, и я вздрогнула. - Тише.

Вокруг нас были люди. Музыка. Клуб. Но мне было всё равно. Я хотела только одного - чтобы он не останавливался.

Его рука скользнула под подол моего платья. Горячие пальцы коснулись бедра, и я задохнулась.

- Не здесь, - прошептал он мне в губы.

- Тогда где?

Он отстранился. Посмотрел на меня - глаза тёмные, зрачки расширены.

- Пойдём.

Он взял меня за руку и повёл куда-то. Я шла за ним, как в тумане. Мимо танцпола, мимо бара, мимо охраны. Куда-то в темноту, в тишину.

Потом был лифт. Его губы на моей шее. Мои руки под его рубашкой - горячая кожа, твёрдые мышцы.

Потом - коридор. Дверь. Номер.

Он толкнул меня на кровать - мягко, но настойчиво. Навис сверху. Его глаза блестели в полумраке.

- Ева, - сказал он хрипло. - Ты уверена?

Я притянула его к себе вместо ответа.

И мир снова исчез.

Я проснулась от солнца.

Яркий свет бил в глаза сквозь незашторенные окна. Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в пустыне.

Где я?

Я попыталась сесть - и застонала. Комната закружилась.

Это был не мой потолок. Не моя кровать. Не моя комната.

Огромная кровать с белым бельём. Панорамные окна с видом на город. Минималистичный интерьер - серые стены, тёмная мебель, ничего лишнего.

Гостиничный номер. Дорогой.

Я опустила глаза.

На мне была мужская рубашка. Чёрная. Огромная. Пахнущая чем-то знакомым - свежим и дорогим.

Под рубашкой - ничего.

Сердце ухнуло вниз.

Нет. Нет-нет-нет.

Я попыталась вспомнить. Клуб. Коктейли. Танцы. Джей. Поцелуй. Лифт. Номер. Кровать.

А потом?

Пустота.

Чёрная, глухая пустота. Я не помнила ничего. Вообще ничего.

Было у нас что-то или нет?

Я подняла одеяло, посмотрела на себя. Никаких следов. Никаких синяков, никаких засосов. Тело не болело. Ничего не указывало на то, что…

Но я была в его рубашке. Без белья.

О боже.

Я закрыла лицо руками.

Что я наделала?

Звук воды.

Я подняла голову. Из-за закрытой двери - видимо, ванной - доносился шум душа.

Он там. Джей.

Я огляделась в поисках своей одежды. Платье висело на спинке стула - аккуратно, будто кто-то специально его повесил. Бельё лежало рядом - сложенное.

Кто раздевал меня? Он? Или я сама?

Я не помнила.

Голова раскалывалась всё сильнее. Я встала - ноги дрожали - и добрела до стула. Схватила платье, прижала к груди.

Надо уйти. Сейчас. Пока он не вышел.

Но куда? Я даже не знала, где нахожусь.

Вода перестала шуметь.

Я замерла.

Дверь ванной открылась.

Он вышел - с мокрыми волосами, в одних джинсах, с полотенцем на плечах. Капли воды стекали по его груди, по прессу, по…

Я отвела глаза.

- Проснулась, - сказал он. Голос спокойный, будто ничего не произошло.

- Да.

Пауза.

- Как себя чувствуешь?

- Ужасно,- честно ответила я.

Он хмыкнул. Подошёл к столику, налил воды из графина, протянул мне.

- Пей. Поможет.

Я взяла стакан. Руки дрожали так сильно, что вода расплескалась.

- Джей, - мой голос был хриплым. - Мы… что было вчера?

Он смотрел на меня. Долго. Насмешливо.

- Ты не помнишь?

- Нет. - Я сглотнула. - Я помню клуб. Поцелуй. А потом…

- А потом ты отключилась, - сказал он спокойно.

Я моргнула.

- Отключилась?

- Да. Ты выпила что-то. Не знаю что. Но тебя накрыло очень быстро.

Мимоза. Апельсиновый сок с лимонадом. Ага. Конечно.

- И мы не…

- Нет, - он покачал головой. - Мы не.

Я выдохнула. Облегчение накрыло волной - такой сильной, что закружилась голова.

- Я не сплю с девушками, которые не соображают, что делают, - сказал он. И в его голосе было что-то странное. Почти обида? - Какого ты обо мне мнения, интересно.

- Я… прости. Я просто не помнила…

- Я раздел тебя, потому что ты пыталась сделать это сама и чуть не задушила себя платьем, - продолжал он. - Надел рубашку, потому что ты мёрзла. Уложил спать. Сам спал на диване. - Он кивнул на диван у окна. - Вот и всё.

Я смотрела на него.

Он спал на диване. Пока я была в его кровати, пьяная и беспомощная, он спал на диване.

- Спасибо, - сказала я тихо.

- Не за что.

Он отвернулся, начал вытирать волосы полотенцем.

- В ванной есть всё, что нужно. Можешь принять душ. Одежда на стуле. Когда будешь готова - скажи, вызову такси.

- Джей…

- Да?

Я хотела сказать что-то. Спросить. Объяснить. Но слова застряли в горле.

- Ничего, - сказала я. - Спасибо.

Он кивнул и вышел из комнаты.

А я осталась стоять посреди номера, прижимая к груди платье и пытаясь понять, что произошло.

И почему мне так странно.

Глава одиннадцатая

Я лежала в кровати и смотрела в потолок.

Голова всё ещё болела. Не так сильно, как утром, но неприятно. И мысли путались.

Джей.

Мы целовались в клубе. Я была у него в номере. Он раздел меня, уложил спать, а сам лёг на диван.

Почему?

Почему он так поступил? Почему не воспользовался ситуацией? Почему был таким… порядочным?

Я вспоминала его лицо - утром, когда он вышел из душа. Капли воды на груди, мокрые волосы. И этот взгляд - спокойный, немного насмешливый.

«Я не сплю с девушками, которые не соображают, что делают».

Кто ты такой, Джей?

Я потянулась за телефоном. Сообщения от Маши - миллион. От мамы - три. Я соврала маме, что ночевала у Маши. Маша подтвердила. Хорошо, что она настоящая подруга.

Открыла сообщения от Маши.

«ЕВА ТЫ ГДЕ???» «ОН УВЁЛ ТЕБЯ???» «ЭТО БЫЛ TJ??? РЕАЛЬНО TJ???» «ЗВОНИ СРОЧНО!!!»

TJ.

Опять это имя. В клубе все кричали его. Маша говорила, что он бог. Что она бы ему отдалась.

Я открыла ютуб. Набрала в поиске: «TJ Stray Light».

Первое видео - концертное выступление. Миллионы просмотров.

Я нажала на воспроизведение.

На экране - сцена. Свет. Дым. И парень в центре.

Он двигался как… как что-то нечеловеческое. Каждое движение - идеальное. Каждый жест - отточенный. Он танцевал так, будто его тело не знало ограничений.

А потом камера взяла крупный план.

И я перестала дышать.

Острые скулы. Идеальная линия челюсти. Тёмные глаза. Пухлые губы, изогнутые в усмешке.

Джей.

Это был Джей.

Мой Джей. Джей с горы. Джей из кафе. Джей, который целовал меня вчера в клубе.

TJ. Главный вокалист «Stray Light». Мегапопулярный корейский айдол. Икона. Легенда.

Я уронила телефон.

Нет. Нет, это невозможно. Это какая-то ошибка.

Я подняла телефон, всмотрелась в экран. Видео продолжалось - он пел что-то на корейском, его голос был бархатным и низким, и толпа визжала так громко, что закладывало уши.

Это был он. Точно он. Без сомнений.

Джей - это TJ.

TJ - это Джей.

Я целовалась с мировой звездой. Я ночевала в номере мирового звезды. Я говорила ему, что ненавижу поп-айдолов и никогда бы не стала встречаться с таким.

О боже.

О боже, боже, боже.

Два часа я лежала в кровати и смотрела видео.

Концерты. Интервью. Фанкамы. Бэкстейджи.

TJ был везде. Его лицо - на обложках журналов, на билбордах, на футболках фанаток. У него были миллионы подписчиков. Миллионы фанатов. Миллионы девушек, которые мечтали быть на моём месте.

А я даже не знала, кто он такой.

Я говорила ему, что айдолы - это пластик. Что у них нет души. Что они - продукт для визга фанаток.

И он слушал. Молча. С этой своей усмешкой.

Почему он ничего не сказал? Почему не признался?

Потому что хотел посмеяться надо мной? Или потому что…

Я вспомнила его глаза. Утром, в номере. Когда он сказал: «Какого ты обо мне мнения, интересно».

Может, он просто хотел, чтобы кто-то видел в нём человека. Не звезду. Не айдола. Просто парня по имени Джей.

Телефон зазвонил.

Маша.

- Ева! Наконец-то! Ты живая?

- Живая.

— Где ты была?! Мы тебя потеряли! А потом все видели, как ты целовалась с ТЕМ САМЫМ парнем из VIP-зоны! Это был TJ, да? Реально TJ?

Я молчала.

- Ева? Алло?

- Маша, - сказала я медленно, - можно я потом расскажу?

- Ну уж нет! Ты…

- Пожалуйста.

Пауза.

- Ладно, - Маша вздохнула. - Но ты мне всё расскажешь. Всё-всё. А сейчас - собирайся. Мы идём на каток в Гагарина. Я, Катя, Лена. Ты с нами.

- Маша, я не…

- Никаких «не»! Тебе нужен свежий воздух. И подруги. Через час у входа в парк.

Она повесила трубку.

Я уже выходила из дома, когда позвонил Женя.

- А-алло? Е-ева?

- Привет, Женя.

- П-привет. Я х-хотел… т-ты сегодня с-свободна?

Я замялась. С одной стороны - девчонки. С другой - Женя, с которым мы так и не поговорили после того поцелуя в снегу.

- Я иду на каток, - сказала я. - С подругами из универа. Хочешь с нами?

Пауза.

- С п-подругами?

- Да. Маша, Катя, Лена. Они хорошие.

Ещё одна пауза. Длиннее.

- Л-ладно, - сказал он наконец. - П-приду.

Парк Гагарина встретил нас солнцем и хрустящим снегом.

Девчонки уже были там - смеялись, болтали, грызли орешки из пакетика. Увидев меня, Маша замахала руками.

- Ева! Наконец-то!

Я подошла, обняла её.

- Извини за вчера. Я…

- Потом расскажешь, - Маша подмигнула. - А сейчас - кататься!

Мы взяли коньки, вышли на лёд. Катя и Лена умчались вперёд, Маша каталась рядом со мной, болтая без умолку.

- Так это был он? TJ? Реально он?

- Маша…

- Ладно-ладно, не хочешь - не говори. Но все видели, как вы целовались. Это было… - она закатила глаза. - Горячо. Очень горячо.

Я промолчала.

И тут появился Женя.

Он стоял у бортика - в своём мешковатом худи, в огромных очках, с лохматыми волосами. Неловко переминался с ноги на ногу. Увидел меня, помахал рукой.

- Это кто? - спросила Маша.

- Женя. Сын маминого… Сергея.

- А, тот самый. - Маша оглядела его с ног до головы. - Интересный тип.

В её голосе было что-то такое… снисходительное. Мне стало неловко.

Женя надел коньки и неуклюже вышел на лёд. Подъехал к нам, чуть не споткнувшись.

- П-привет, - сказал он, глядя на меня.

- Привет, Женя. Это Маша, Катя, Лена.

- О-очень п-приятно.

Девчонки переглянулись. Катя прикрыла рот рукой, пряча улыбку. Лена даже не пыталась - просто смотрела на Женю с откровенным удивлением.

- Пойдём кататься? - сказала я быстро.

Мы поехали. Женя держался рядом со мной - молча, сосредоточенно. Катался он нормально, не падал, но и не блистал.

А потом Катя подъехала ближе.

- Так, Ева, - сказала она громко, - расскажи нам про вчера. Как ты зажигала с красавчиком.

Я почувствовала, как Женя напрягся.

- Катя, не сейчас.

- Почему? Это же круто! - Катя засмеялась. - С самим TJ! Маша нам всё рассказала. Как вы целовались прямо на танцполе. Как он увёл тебя куда-то.

- Катя!

- Господи, Ева, расслабься. - Лена подъехала с другой стороны. - Мы же не осуждаем. Наоборот - завидуем! TJ - это мечта. Мировая звезда. А ты с ним целовалась!

Я не смотрела на Женю. Не могла.

- Это было… ничего особенного, - пробормотала я.

- Ничего особенного? - Катя фыркнула. - Ага. Самый горячий парень на планете - и ничего особенного.

Они укатились вперёд, хихикая и перешёптываясь.

Мы с Женей остались позади.

Он молчал. Я молчала. Между нами повисло что-то тяжёлое, неудобное.

А потом он протянул руку и коснулся моей ладони.

Тихо. Осторожно. Как тогда, после поцелуя в снегу.

Я посмотрела вперёд. Девчонки обернулись. Катя что-то шепнула Лене, обе захихикали.

И я убрала руку.

Как бы невзначай. Будто поправляла шапку. Будто ничего не произошло.

Но я видела, как Женя замер. Как опустил руку. Как отвернулся.

Мне стало стыдно. Ужасно стыдно. Но я ничего не сказала.

Мы катались дальше. Молча. По отдельности.

Девчонки продолжали болтать о вчерашнем вечере, о TJ, о том, какой он невероятный. Женя ехал рядом и слушал. Его лицо за огромными очками было непроницаемым.

- А этот твой Женя, - Катя понизила голос, но недостаточно, - он вообще говорить умеет? Или только заикаться?

- Катя! - я резко остановилась. - Прекрати.

- Что? Я просто спрашиваю. - Она пожала плечами. - Странный он какой-то. Очки эти, одежда. После TJ смотреть смешно.

Я открыла рот, чтобы ответить.

Но Женя меня опередил.

- М-мне п-пора, - сказал он тихо. - Б-бабушка ждёт.

- Женя, подожди…

- Д-до свидания, Ева.

Он развернулся и поехал к бортику. Снял коньки. Ушёл.

Я смотрела ему вслед и чувствовала себя последней сволочью.

- Ну вот, - сказала Лена. - Обиделся.

- Ничего, переживёт, - Катя махнула рукой. - Пойдём, Ева. Ещё покатаемся.

Я покачала головой.

- Мне тоже пора.

И поехала к выходу.

Я догнала его у ворот парка.

- Женя! Подожди!

Он остановился. Не обернулся.

- Женя, прости. Они не хотели… они просто…

- Н-не надо, Ева. - Он наконец повернулся. За стёклами очков его глаза были тёмными и непроницаемыми. - Я п-понимаю.

- Что понимаешь?

- Что я н-не TJ.

Я открыла рот. Закрыла.

- Женя, это не…

- Х-хорошего вечера, Ева.

Он развернулся и пошёл прочь.

А я осталась стоять посреди заснеженной аллеи и думать о том, какая же я дура.

Глава двенадцатая

Я вернулась домой в сумерках.

На душе было тяжело. Как будто камень положили - и он давил, давил, не давая вздохнуть.

Женя.

Его глаза за стёклами очков. Его рука, которую я отдёрнула. Его голос - тихий, без обиды, но от этого ещё больнее.

«Я п-понимаю. Что я н-не TJ».

Господи, что я наделала?

Мама сидела на кухне с чашкой чая. Увидела меня и нахмурилась.

- Ева? Что случилось?

Я хотела сказать «ничего». Хотела уйти к себе, закрыться, забыть. Но вместо этого села напротив неё и разревелась.

- Мам, - всхлипывала я, - я такая дура. Такая дура.

Мама молча пододвинула ко мне салфетки. Подождала, пока я высморкаюсь.

- Рассказывай.

И я рассказала. Почти всё. Про Джея - который оказался TJ. Про Женю - который поцеловал меня в снегу и которого я сегодня предала. Про девчонок, которые смеялись. Про руку, которую я убрала.

Мама слушала молча. Не перебивала.

- И теперь, - закончила я, - я не знаю, что делать. Они оба… они оба мне нравятся. По-разному. Но нравятся. И я облажалась с обоими.

Мама помолчала. Отпила чай.

- Знаешь, - сказала она наконец, - когда я познакомилась с Сергеем, все мои подруги крутили пальцем у виска. Он живёт на Сахалине, говорили они. Он кореец. У него взрослый сын. Зачем тебе это?

Я подняла глаза.

- И что ты сделала?

- Я их послушала. - Мама улыбнулась. - Целый месяц. Сидела и думала - они же правы. Это безумие. Это не для меня.

- А потом?

- А потом я поняла одну вещь. - Она посмотрела на меня серьёзно. - Подруги не будут жить твою жизнь, Ева. Только ты сама. И только ты знаешь, что чувствуешь на самом деле.

Я молчала.

- Ты говоришь, тебе нравятся оба, - продолжала мама. - Но по-разному. Подумай - чем отличается то, что ты чувствуешь к одному, от того, что чувствуешь к другому?

Я задумалась.

Джей - это огонь. Это притяжение. Это сердце, которое колотится как сумасшедшее, когда он рядом.

Женя - это тепло. Это уют. Это разговоры о книгах и фильмах, и чувство, что тебя понимают.

- Не знаю, - сказала я честно.

- Тогда разберись. - Мама погладила меня по руке. - Но только сама. Не слушай подруг, не слушай толпу. Слушай себя.

Телефон зазвонил, когда я уже лежала в кровати.

Незнакомый номер.

- Алло?

- Ева. - Голос был низким, бархатным. Знакомым. - Это Джей.

Сердце подпрыгнуло.

- Джей? Откуда у тебя мой номер?

- У меня есть свои методы. - Я услышала улыбку в его голосе. - Слушай, я хотел… Ты свободна завтра вечером?

- Завтра?

- Да. Хочу показать тебе кое-что. Красивое место. Ужин. Что скажешь?

Я закрыла глаза.

Женя. Я должна позвонить Жене. Извиниться. Объяснить.

Но вместо этого я услышала свой голос:

- Да. Я свободна.

- Отлично. Заеду в семь.

Он повесил трубку.

А я лежала и смотрела в потолок.

Что я делаю?

Он заехал за мной на чёрном «Мерседесе» с тонированными стёклами.

Открыл дверь, помог сесть. На нём был тёмный костюм - простой, но явно очень дорогой. Волосы уложены назад. Запах - тот самый, свежий и пряный, от которого у меня кружилась голова.

- Ты красивая, - сказал он, оглядывая меня.

Я надела единственное хорошее платье - чёрное, то самое, с выпускного. И туфли на каблуках, в которых еле могла ходить.

- Спасибо.

Мы ехали по вечернему городу. Огни мелькали за окнами, снег искрился в свете фонарей.

- Джей, - сказала я вдруг. - Я хочу кое-что сказать.

Он повернулся ко мне. Приподнял бровь.

- Слушаю.

Я набрала воздуха.

- Я хочу извиниться. За то, что говорила об айдолах. О том, что это пластик и бездушие. Я… я посмотрела твои выступления. В интернете.

Он молчал. Ждал.

- У тебя потрясающий голос, - продолжала я. - Завораживающий. Когда ты поёшь… я не могла оторваться. И как ты двигаешься - это… я таких танцоров никогда не видела. Я была неправа. Совсем неправа.

Он смотрел на меня. Долго, внимательно.

- Ты посмотрела мои выступления, - сказал он медленно.

- Да. Много.

- И тебе понравилось?

- Очень. - Я почувствовала, как щёки заливает румянец. - Особенно та баллада. «Moonlight». Я слушала её раз десять.

Что-то изменилось в его глазах. Потеплело.

- Это моя любимая, - сказал он тихо. - Я сам написал слова.

- Правда?

- Да. Ночью, когда не мог уснуть. - Он отвернулся к окну. - О человеке, которого хочешь, но не можешь достать.

Я не знала, что ответить.

- Джей, - сказала я, - почему ты не сказал мне сразу? Кто ты?

- Потому что устал, - ответил он просто. - Устал быть TJ. Хотел просто побыть Джеем. Парнем, который встретил красивую девушку на горе.

Он посмотрел на меня.

- Ты первая за долгое время, кто видел во мне человека. Не звезду. Не картинку. Просто меня.

Мы доехали в молчании. Но это было хорошее молчание.

Ресторан был на крыше отеля.

Панорамные окна во всю стену, вид на весь город - огни, сопки, тёмное небо. Свечи на столах, тихая музыка - кто-то играл джаз на рояле в углу. Официанты в белых перчатках скользили между столиками бесшумно, как тени.

Я никогда не была в таких местах.

- Нравится? - Джей отодвинул для меня стул.

- Очень, - выдохнула я. - Это… невероятно.

Он улыбнулся. Не усмехнулся - улыбнулся. Тепло, по-настоящему.

Мы ужинали. Он заказывал - что-то по-французски, чего я не понимала. Принесли устрицы - я первый раз в жизни их пробовала и чуть не поперхнулась. Джей смеялся. Потом был стейк - нежный, тающий во рту. Потом десерт - шоколадный фондан с мороженым.

Вино - красное, терпкое - кружило голову.

- Расскажи мне о себе, - попросила я. - Не о TJ. О Джее.

Он откинулся на спинку стула.

- Что ты хочешь знать?

- Всё. Откуда ты. Как начал петь. Почему.

И он рассказал.

Про детство в Сеуле. Про мать, которая хотела для него лучшей жизни. Про отчима, который дал ему всё, кроме одного - настоящей семьи.

- Он хороший человек, - говорил Джей. - Правда хороший. Но я всегда чувствовал себя… проектом. Инвестицией. Он вкладывал в меня деньги, я должен был приносить результат.

- А музыка?

- Музыка была моим спасением. - Он крутил бокал в пальцах. - Единственным местом, где я мог быть собой. Когда я пою - я живу. Понимаешь?

- Понимаю, - сказала я тихо. - У меня так же с пианино.

Он поднял глаза.

- Правда?

- Да. Когда я играю - весь мир исчезает. Остаюсь только я и музыка.

Мы смотрели друг на друга. И что-то произошло в этот момент. Что-то важное. Как будто мы увидели друг друга по-настоящему.

- Ева, - сказал он тихо. - Ты необыкновенная.

- Я обычная.

- Нет. - Он покачал головой. - Ты не понимаешь. Ты… настоящая. Со мной все пытаются что-то получить. Деньги, славу, связи. А ты… ты даже не знала, кто я. И всё равно была со мной честной.

Он протянул руку через стол. Коснулся моих пальцев.

- Поехали ко мне?

Его номер был тем же - огромная кровать, панорамные окна, вид на ночной город.

Он включил музыку - тихую, джазовую. Налил шампанское.

- За тебя, - сказал он, поднимая бокал.

- За нас, - ответила я.

Мы выпили.

Он поставил бокал. Подошёл ко мне. Близко. Очень близко.

- Ева, - прошептал он. - Я хочу тебя. Очень хочу. Но только если ты тоже хочешь.

Я смотрела в его глаза - тёмные, глубокие, горящие.

- Хочу, - сказала я.

Он поцеловал меня.

Медленно. Нежно. Его губы едва касались моих - дразнили, манили. Я потянулась к нему, хотела большего, но он отстранился.

- Не торопись, - прошептал он. - У нас вся ночь впереди.

Его пальцы скользнули по моим плечам. Нашли молнию платья. Потянули вниз - медленно, невыносимо медленно.

Платье упало к моим ногам.

Он отступил на шаг. Смотрел на меня - в одном белье, босую, дрожащую.

- Красивая, - выдохнул он. - Господи, какая ты красивая.

Я потянулась к его рубашке. Пальцы дрожали - расстёгивала пуговицы одну за другой. Он стоял неподвижно, позволяя мне раздевать себя.

Под рубашкой - гладкая кожа, твёрдые мышцы. Я провела ладонями по его груди, и он вздрогнул.

- Ева…

Он подхватил меня на руки - легко, будто я ничего не весила - и отнёс к кровати. Уложил на белые простыни. Навис сверху.

- Ты точно хочешь? - спросил он снова. - Скажи нет - и я остановлюсь.

- Да, - прошептала я. - Да, хочу.

Он целовал меня - губы, шею, ключицы. Его руки скользили по моему телу - нежно, исследующе. Он изучал меня, как музыкант изучает новый инструмент - внимательно, с благоговением.

Он расстегнул мой лифчик. Поцеловал грудь - сначала одну, потом другую. Его язык обвёл сосок, и я застонала.

- Тише, - прошептал он, улыбаясь. - Мы только начали.

Его губы спускались ниже - по животу, по бёдрам. Он снял с меня бельё - медленно, целуя каждый сантиметр обнажённой кожи.

Я лежала перед ним - полностью обнажённая, открытая, уязвимая. И не чувствовала страха. Только желание.

Он разделся сам - быстро, нетерпеливо. Я смотрела на него - на его тело, красивое, как у статуи - и не могла отвести глаз.

- Иди ко мне, - прошептала я.

Он лёг рядом. Притянул меня к себе. Наши тела переплелись - кожа к коже, тепло к теплу.

Он целовал меня - долго, глубоко. Его руки были везде - на моей спине, на бёдрах, между ног. Он касался меня там, где никто никогда не касался, и я плавилась под его пальцами.

- Джей, - выдохнула я. - Пожалуйста…

- Что? - он улыбался, глядя мне в глаза. - Скажи, чего ты хочешь.

- Тебя. Хочу тебя.

Он потянулся к тумбочке. Достал презерватив. Надел - быстро, умело.

И вошёл в меня.

Было больно. Резко, неожиданно. Я вцепилась в его плечи, закусила губу.

- Тише, - прошептал он. - Расслабься. Я с тобой. Не буду торопиться.

Он замер. Ждал. Целовал моё лицо - глаза, нос, губы.

Постепенно боль отступила. Я привыкла к ощущению его внутри - странному, непривычному, но правильному.

- Можно? - спросил он тихо.

- Да.

Он начал двигаться. Медленно. Осторожно. Смотрел мне в глаза, следил за каждой моей реакцией.

Я не знала, что тело может чувствовать такое. Не знала, что можно так гореть, так хотеть, так терять себя в другом человеке.

Он ускорился - постепенно, плавно. Я двигалась ему навстречу, обхватила ногами, притянула ближе.

- Ева, - он стонал моё имя. - Ева…

Мир сузился до него - его дыхания, его тела, его движений. Я чувствовала, как что-то нарастает внутри - волна, которая становится всё выше, выше…

И накрыла.

Я закричала - его имя, или просто крик, не знаю. Тело выгнулось, сжалось, задрожало. Он последовал за мной - через секунду, со стоном, уткнувшись лицом в мою шею.

Мы лежали, переплетясь, тяжело дыша.

- Ты в порядке? - спросил он наконец.

- Да, - я улыбнулась. - Более чем.

Он поцеловал меня - нежно, сладко.

- Спи, - прошептал он. - Я рядом.

И я уснула в его руках.

Утром я проснулась от звука голоса.

Он говорил по телефону. По-корейски. Быстро, резко, холодно.

Я открыла глаза, улыбаясь. Потянулась.

- Доброе утро.

Он обернулся.

И моя улыбка замёрзла на губах.

Его взгляд был холодным. Чужим. В нём не было ни капли той нежности, что была ночью.

- Проснулась, - сказал он. Голос ровный, без эмоций.

- Да. Я…

- Там, на столике. - Он кивнул в сторону тумбочки. - Это тебе.

Я посмотрела. На столике лежала бархатная коробочка. Открыла - внутри браслет. Золотой, с бриллиантами. Явно очень дорогой.

- Что это? - спросила я растерянно.

- Подарок. - Он говорил так, будто объяснял очевидное. - Спасибо за всё. Было мило.

- Мило?

- Да. - Он отвернулся к окну. - Тебе пора.

Я сидела и смотрела на его спину. Не понимала. Не могла понять.

- Джей, что происходит?

- Ничего. - Он даже не обернулся. - Хороший вечер, хорошая ночь. Но мне нужно работать. У меня самолёт через три часа.

- Самолёт?

- В Сеул.

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Больно. Очень больно.

- Джей, я не понимаю. Вчера ты…

- Вчера было вчера. - Он наконец повернулся. Его лицо было маской - красивой, холодной. - Не усложняй, Ева. Мы оба получили, что хотели.

Я открыла рот. Закрыла.

В горле стоял комок.

- Ты был моим первым, - прошептала я.

Что-то мелькнуло в его глазах. На мгновение. И исчезло.

- Я польщён, - сказал он равнодушно.

Дверь открылась. Вошли люди - трое, четверо? Мужчины в костюмах, с планшетами, с телефонами.

- TJ, машина ждёт, - сказал один из них по-английски.

- Минуту. - Джей кивнул на меня. - Проводите девушку.

Проводите девушку.

Как будто я была… никем. Вещью. Одноразовым развлечением.

Я завернулась в одеяло и встала. Ноги не слушались. Руки дрожали. На глазах выступили слёзы, но я не дала им пролиться. Не здесь. Не при нём.

Оделась кое-как. Собрала волосы. Посмотрела в зеркало - растрёпанная, бледная, с красными глазами.

Вышла из ванной.

Джей стоял у двери, говорил что-то одному из своих людей. Даже не посмотрел на меня.

- Пойдёмте, мисс, - сказал мужчина в костюме.

Меня вывели из номера. По коридору. К лифту.

Я шла как в тумане. Не чувствовала ног. Не чувствовала ничего, кроме боли.

Он был моим первым. Моим первым мужчиной. Я отдала ему себя - всю, без остатка. А он выбросил меня, как использованную вещь.

У лифта я обернулась.

Джей стоял в дверях номера. Смотрел на меня.

На мгновение мне показалось - в его глазах мелькнуло что-то мягкое. Что-то человеческое. Сожаление?

Но потом я поняла, что ошиблась.

Это была усмешка. Холодная. Злая. Насмешливая.

Двери лифта закрылись.

Я вышла на улицу и долго стояла, не зная, куда идти.

В руке - бархатная коробочка с браслетом.

Плата за услуги.

Я размахнулась и швырнула её в ближайшую урну.

А потом пошла домой.

Медленно. По заснеженным улицам. Мимо людей, которые спешили куда-то по своим делам.

И плакала.

Всю дорогу - плакала.

Глава тринадцатая

Я не помнила, как дошла до дома.

Ноги несли меня сами - по заснеженным улицам, мимо людей, мимо машин. Я ничего не видела. Ничего не слышала. Только боль внутри - острая, рвущая.

Он был моим первым.

Я отдала ему себя - всю. А он…

Слёзы текли по щекам и замерзали на морозе. Я даже не вытирала их.

Дома никого не было. Мама оставила записку на холодильнике: «Уехали с Сергеем за город. Вернёмся вечером. Люблю».

Хорошо. Не нужно объяснять, почему у меня красные глаза и трясутся руки.

Я прошла в свою комнату и рухнула на кровать.

Лежала и смотрела в потолок.

Вспоминала его глаза - тёмные, нежные - вчера ночью. И холодные, чужие - сегодня утром.

Как можно так измениться за несколько часов? Как можно быть таким… разным?

«Спасибо за всё. Было мило».

Мило.

Я закрыла лицо руками и зарыдала.

Не знаю, сколько я пролежала так.

Час? Два? Время потеряло смысл.

Потом я встала. Пошла в ванную. Умылась. Посмотрела в зеркало - на меня смотрела бледная девушка с опухшими глазами и спутанными волосами.

Жалкое зрелище.

Я вернулась в комнату и тут увидела - на полу, у двери.

Конверт.

Белый, с моим именем. Кто-то подсунул его под дверь.

Я подняла его. Открыла.

Внутри - записка. Написанная от руки, аккуратным почерком.

«Ева, я хотел извиниться за то, как ушёл с катка. Ты ни в чём не виновата. Если хочешь - приходи сегодня к бабушке с дедушкой. Они будут рады тебя видеть. И я тоже. Адрес: улица Чехова, 15. В любое время. Женя».

Женя.

Записка была датирована вчерашним числом.

Вчера. Он приходил вчера. Подсунул записку под дверь. А я…

А я была с Джеем.

В его номере. В его постели.

Пока Женя пытался извиниться и пригласить меня к своей семье.

Я сжала записку в руке.

Женя. Милый, нелепый, заикающийся Женя. Который смотрел на меня так, будто я была чем-то особенным. Который целовал меня в снегу - нежно, осторожно. Которого я оттолкнула на катке из-за того, что подруги смеялись.

И которого я предала.

Ради кого? Ради Джея, который использовал меня и выбросил.

Мне стало так тошно, что я чуть не задохнулась.

Я приняла душ. Долго стояла под горячей водой, пытаясь смыть с себя всё - его запах, его прикосновения, его поцелуи.

Не помогло.

Потом оделась - простые джинсы, свитер, куртка. Никакого платья. Никаких каблуков.

И пошла по адресу.

Улица Чехова, 15.

Дом оказался небольшим, но уютным.

Деревянный забор, заснеженный двор, дым из трубы. Типичный сахалинский дом - старый, но ухоженный.

Я остановилась у калитки.

Сердце колотилось. Руки дрожали.

Что я скажу Жене? Как объясню?

«Прости, я переспала с другим парнем и теперь чувствую себя использованной тряпкой»?

Нет. Я просто… просто поговорю с ним. Извинюсь за каток. А про остальное…

Я толкнула калитку и пошла к дому.

Дверь открыла пожилая женщина.

Невысокая, с добрым лицом и тёплыми карими глазами. Седые волосы собраны в аккуратный пучок. Типично корейские черты и улыбка славная, открытая.

- Здравствуйте, - сказала я. - Я Ева. Подруга Жени.

Женщина просияла.

- Ева! Женька столько о тебе рассказывал! Проходи, проходи, деточка. Я бабушка Сун Хи. Но можешь звать просто баба Соня, все так зовут.

Она втянула меня в дом, усадила на кухне, налила чай.

- А Жени нет дома, - сказала она, ставя передо мной чашку. - Уехал утром. Срочные дела, говорит.

- Уехал?

- Да, деточка. Обратно в Сеул. У него же работа, сама понимаешь.

Сердце ухнуло вниз.

- Работа?

- Ну да. - Бабушка Соня улыбнулась гордо. - Наш Тэджун - знаменитость. Ты разве не знала?

Я замерла.

- Тэджун?

- Это его корейское имя. Ким Тэджун. Женька - это мы его так зовём, по-домашнему. А там, в Корее, он TJ. - Она произнесла это с такой гордостью, что у меня сжалось сердце. - Певец. Очень популярный. Весь мир его знает!

Я не могла пошевелиться.

Не могла дышать.

Женя.

Женя - это Тэджун.

Тэджун - это TJ.

TJ - это Джей.

Один и тот же человек.

- Пойдём, покажу тебе его комнату, - бабушка Соня встала. - Там столько его фотографий! Я все собираю, всё храню.

Я встала на ватных ногах и пошла за ней.

Комната была небольшой.

Кровать, стол, шкаф. Обычная комната.

Но стены…

Стены были увешаны фотографиями.

TJ на сцене - в блестящем костюме, с микрофоном, окружённый светом и дымом. TJ на обложке журнала - с идеальным лицом и холодным взглядом. TJ с группой - пять парней, все красивые, все улыбаются.

И TJ без грима.

Без сценического образа.

Просто парень в обычной одежде. С лохматыми волосами. С мягкой улыбкой.

Женя.

Это был Женя.

Тот же нос. Те же губы. Те же глаза - только без огромных очков.

Я смотрела на фотографии и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Женя - это TJ.

Нелепый, заикающийся Женя в мешковатом худи - это мировая звезда с миллионами фанатов.

Очки, одежда, заикание - всё было маской. Спектаклем.

Он притворялся.

Всё время притворялся.

- Красивый, правда? - бабушка Соня смотрела на фотографии с любовью. - Моя гордость. Мой Тэджунчик.

- Да, - выдавила я. - Красивый.

- Он с детства такой был. Талантливый. Особенный. - Она вздохнула. - Жаль только, приезжает редко. Работа, работа, вечно работа. Но он хороший мальчик. Добрый. Бабушку не забывает.

Я кивала. Улыбалась. Говорила что-то.

А внутри всё рушилось.

- Ты в порядке, деточка? - бабушка Соня заглянула мне в лицо. - Бледная какая-то.

- Да, - соврала я. - Просто… голова немного кружится. Я, наверное, пойду.

- Конечно, конечно. - Она засуетилась. - Может, чаю ещё? Или поесть чего?

- Нет, спасибо. Мне правда пора.

Она проводила меня до двери. Обняла крепко.

- Приходи ещё, Ева. Тэджун говорил, ты ему очень нравишься.

Я кивнула. Не смогла ответить.

Вышла на улицу.

Дошла до угла.

И там - у забора, скрытая от глаз - согнулась пополам и зарыдала.

Так, как не плакала никогда в жизни.

Женя - это TJ.

Всё это время он был рядом. Притворялся нелепым ботаником. Смотрел, как я говорю, что ненавижу айдолов. Слушал, как я рассказываю, что хочу простого парня.

Проверял меня.

И я эту проверку провалила.

На катке - убрала руку, когда подруги смеялись. Постеснялась его. Его - нелепого, странного, в дурацких очках.

А потом пошла к нему - настоящему, красивому, знаменитому. И отдала ему себя.

Он всё знал.

Знал, что я выберу TJ, а не Женю.

Знал, что я окажусь такой же, как все.

Поэтому утром он смотрел на меня с таким холодом. Поэтому выбросил меня, как использованную вещь.

Я была для него - очередным доказательством. Что людям нужен только TJ. Только слава, только блеск. А Женя - никому не нужен.

И я это доказала.

Я рыдала - долго, страшно, до икоты.

Прохожие оборачивались, но я не замечала.

Я потеряла его.

Обоих.

И Джея, и Женю.

Потому что они были одним человеком.

Человеком, которого я предала дважды.

Глава четырнадцатая

Я бежала домой, не разбирая дороги.

Слёзы высохли на морозе. В голове был хаос - мысли путались, налезали друг на друга, не давали дышать.

И вдруг - посреди этого хаоса - одна мысль.

Ясная. Чёткая.

Почему я думаю, что кого-то предала?

Я остановилась. Прямо посреди тротуара, возле какой-то аптеки. Люди обходили меня, но я не замечала.

Почему я чувствую себя виноватой?

Да, Женя мне понравился. Да, он поцеловал меня в снегу, и это было нежно, и правильно, и хорошо. Его губы были мягкими, а руки - тёплыми, и в тот момент мне казалось, что я нашла что-то важное.

Но Джей…

Джей попал мне в сердце первым.

Там, на горе. Когда я врезалась в него и лежала в снегу, как дура, а он смотрел на меня сверху вниз своими невозможными глазами. Когда он рассмеялся - неожиданно, искренне - и протянул мне руку. Когда сказал, что у меня волосы как облако.

Я влюбилась в Джея.

Не буду врать себе. Влюбилась. С первой встречи. Глупо, безнадёжно, как школьница. Он снился мне по ночам. Я думала о нём каждый день. Искала его на горе, в городе, везде.

А потом появился Женя. И он тоже мне понравился - по-другому. Мягче. Теплее. С ним было легко говорить о книгах и фильмах. С ним я чувствовала себя понятой.

Но если бы мне пришлось выбирать…

Я не знаю. Честно - не знаю.

Оба нравились. Оба были важны. Особенно после того поцелуя в снегу - Женя перестал быть просто «милым парнем» и стал чем-то большим.

Но Джей был первым.

И теперь…

Теперь я знаю, что они - один человек.

И этот человек - улетает в Сеул.

Через три часа. Он сказал - через три часа.

Сколько прошло?

Я схватила телефон. Дрожащими пальцами набрала в поиске: «рейсы Южно-Сахалинск Сеул сегодня».

Загрузка. Ещё. Ещё.

Рейс 14:30. Статус: задержан до 16:00. Технические причины.

Задержан.

Я посмотрела на часы. 14:47.

У меня есть время.

Час. Чуть больше часа.

Я побежала к дороге, вытянула руку.

- Такси!

Машина летела по заснеженным улицам.

Водитель - пожилой мужчина с усами - косился на меня в зеркало заднего вида.

- Торопишься куда, дочка?

- В аэропорт. Быстрее, пожалуйста.

- Самолёт?

- Человек.

Он понимающе хмыкнул и прибавил газу.

Я сидела на заднем сиденье, вцепившись в ручку двери, и смотрела, как мелькают за окном дома, деревья, люди.

Что я делаю?

Еду в аэропорт. К человеку, который использовал меня и выбросил. Который утром смотрел на меня как на пустое место. Который заплатил мне браслетом с бриллиантами, как проститутке.

Зачем?

Чтобы сказать ему всё.

Всё, что я о нём думаю. Всё, что он со мной сделал. Всё, что я чувствую.

Я не буду рыдать и умолять. Не буду просить его остаться. Не буду цепляться за его ноги и кричать «не уходи».

Я просто скажу правду.

А потом - пусть улетает. Пусть возвращается в свой Сеул, к своим миллионам фанаток, к своей идеальной жизни.

Но он услышит меня.

Он чёртов должен меня услышать.

Аэропорт встретил меня гулом голосов.

Новый терминал - тот самый, которым я восхищалась, когда прилетела сюда месяц назад - сейчас казался огромным и враждебным. Стеклянные стены, высокие потолки, толпы людей.

И среди этих толп - особенная толпа.

Девушки. Сотни девушек. С плакатами, с фотографиями, с телефонами наготове. Они столпились у входа в зону вылета и скандировали.

- TJ! TJ! TJ!

- Мы любим тебя!

- Тэджун, выйди к нам!

Фанатки.

Они ждали его.

Я протискивалась сквозь эту массу людей. Локтями, плечами - как могла. Кто-то возмущался, кто-то толкал в ответ, но мне было всё равно.

- Эй, ты куда прёшь? - какая-то девушка схватила меня за рукав. - Тут все стоят, а ты лезешь!

- Пусти!

Я вырвалась и побежала дальше.

VIP-зона была отгорожена бархатными канатами. Охрана в чёрных костюмах стояла стеной - четверо здоровенных мужчин с каменными лицами.

- Сюда нельзя, - сказал один из них, преграждая мне путь.

- Мне надо к нему. К TJ. Пожалуйста.

- Сюда нельзя. Отойдите.

- Это важно! - я попыталась обойти его. - Пожалуйста, передайте ему, что пришла Ева. Ева Валевская. Он знает, кто я.

Охранник посмотрел на меня - равнодушно, оценивающе.

- Девушка, вы третья за сегодня, кто говорит, что он её знает. Отойдите.

- Но я правда…

- Отойдите.

Он мягко, но настойчиво отодвинул меня в сторону.

Я стояла и смотрела на закрытую дверь VIP-зоны.

Там. Он там. За этой дверью. В нескольких метрах от меня.

И я не могу до него добраться.

Я не знаю, сколько простояла так.

Пять минут. Десять. Толпа фанаток за моей спиной гудела, скандировала, визжала. Охранники стояли неподвижно.

И тут - дверь открылась.

Вышел мужчина в костюме. Один из тех, что были утром в номере. Он что-то сказал охраннику, тот кивнул.

И мужчина посмотрел на меня.

- Вы Ева Валевская?

Сердце подпрыгнуло.

- Да. Да, это я.

- Пройдёмте.

Он отодвинул канат и жестом пригласил меня внутрь.

Я шагнула - и услышала за спиной возмущённый гул толпы.

- Эй, почему её пускают?!

- Это нечестно!

- Кто она вообще такая?!

Дверь закрылась, отсекая шум.

VIP-зона была тихой и пустой.

Мягкие диваны, приглушённый свет, кофемашина в углу. Никаких толп, никаких криков. Только тишина.

И он.

Тэджун сидел в кресле у окна, глядя на лётное поле. На нём было чёрное пальто, тёмные брюки, дорогие ботинки. Волосы уложены идеально. Профиль - острый, красивый, нечеловеческий.

Вокруг него - трое мужчин в костюмах. Охрана. Команда.

Он не повернулся, когда я вошла.

- Оставьте нас, - сказал он.

- Но, TJ… - начал один из мужчин.

- Оставьте нас.

Его голос был ровным, но в нём была сталь. Люди переглянулись и вышли. Дверь закрылась.

Мы остались одни.

Он по-прежнему не поворачивался. Смотрел в окно, на самолёты, на серое небо.

- Зачем пришла?

Голос холодный. Равнодушный.

Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как внутри всё дрожит. От злости. От боли. От чего-то ещё, чему я не могла дать имя.

- Посмотри на меня, - сказала я.

Он не двинулся.

- Посмотри на меня, Тэджун.

Пауза. Долгая.

Потом он встал. Развернулся. Посмотрел на меня.

Его лицо было маской. Идеальной, красивой, мёртвой. Никаких эмоций. Никакой жизни.

- Ну? - сказал он. - Я смотрю. Дальше что?

Я подошла ближе. Ещё ближе. Пока не оказалась прямо перед ним.

И ударила его по лицу.

Со всей силы. Ладонью. Звук получился громкий, резкий - как выстрел в тишине.

Его голова дёрнулась в сторону. На щеке начал проступать красный след.

Он медленно повернулся обратно. Посмотрел на меня.

Всё так же холодно. Всё так же равнодушно.

- Это всё? - спросил он.

- Нет, - выдохнула я. - Это не всё.

Я отступила на шаг. Мне нужно было расстояние. Нужен был воздух.

- Я не получила твоего письма вовремя, Женя - сказала я. Голос дрожал, но я не позволяла себе остановиться. - Записку. Ты подсунул её под дверь. А я нашла её только сегодня утром. После того, как…

Я запнулась.

- После того, как вернулась от тебя.

Он молчал. Стоял неподвижно, как статуя.

- Ты всё это спланировал, да? - продолжала я. - Притворялся нелепым ботаником. Заикался. Носил эти дурацкие очки. Смотрел, как я реагирую. Проверял меня.

Ничего. Ни слова.

- И я провалила твою проверку, - я усмехнулась горько. - На катке убрала руку, когда подруги смеялись. Постеснялась тебя - нелепого, странного. А потом пошла к тебе - настоящему. Красивому. Знаменитому. И отдала тебе себя.

Мой голос сорвался.

- Ты был моим первым, Тэджун. Моим первым мужчиной. Ты это знал. Я сказала тебе. И ты всё равно…

Я замолчала. Глубоко вздохнула.

- Утром ты обращался со мной как с проституткой. Оставил браслет на тумбочке. Сказал «спасибо за всё, было мило». Велел своим людям меня вывести.

Я шагнула к нему.

- Я не была для тебя человеком, да? Я была очередным доказательством. Что все девушки - одинаковые. Что всем нужен только TJ. Только слава. Только блеск. А Женя - никому не нужен.

Его глаза чуть сузились. Едва заметно.

- И я это доказала, - сказала я тихо. - Своим поведением. Своим выбором. Я сама виновата.

Пауза.

- Но знаешь что? - я подняла голову. Посмотрела ему прямо в глаза. - Я не буду извиняться за то, что влюбилась в тебя. В Джея. С первой встречи, с той горы, с того дурацкого падения в снег.

Что-то мелькнуло в его взгляде. Быстро, почти незаметно.

- И Женя мне тоже понравился, - продолжала я. - Особенно после того поцелуя. Он был настоящим. Нежным. Таким, каким я хотела бы видеть мужчину рядом с собой.

Я покачала головой.

- Но если бы ты спросил меня - кого бы я выбрала? Я бы честно ответила: не знаю. Вы оба были мне дороги. По-разному. Но оба.

Он по-прежнему молчал. Стоял, смотрел на меня своими тёмными глазами.

- А теперь - я знаю, что вы один человек, - сказала я. - И этот человек - ты. Человек, который проверял меня, как лабораторную крысу. Который переспал со мной и выбросил. Который…

Я осеклась.

- Который даже отцу своему не позвонил за неделю, - закончила я тихо. - Сергей. Ты знаешь, как он ждал тебя? Как смотрел на твои детские фотографии? Как говорил мне, что ты был здесь неделю и не захотел его видеть?

Его челюсть дрогнула. Едва заметно.

- Он любит тебя, Тэджун. Твой отец. Не TJ, не звезду - тебя. Настоящего. Любого. Он просто хотел, чтобы его сын был рядом. Хоть иногда.

Я отступила назад.

- А ты пришёл к нему в маске. Притворялся. Играл. Даже с ним - играл.

Тишина.

Долгая, тяжёлая тишина.

- У тебя всё? - спросил он наконец.

Голос ровный. Холодный. Без единой трещины.

Я смотрела на него - на это красивое, идеальное, мёртвое лицо - и чувствовала, как что-то внутри меня гаснет.

Надежда. Вот что это было. Надежда, что он скажет что-то. Объяснит. Извинится. Покажет, что ему не всё равно.

Но он стоял как статуя.

- Да, - сказала я. - У меня всё.

Он кивнул.

- Тогда уходи.

Я развернулась и пошла к двери.

- Ева.

Его голос остановил меня.

Я обернулась.

Он стоял у окна. Смотрел на меня. И в его глазах…

На мгновение мне показалось - там что-то было. Что-то живое. Что-то человеческое.

Но потом он отвернулся.

- Забудь меня, - сказал он. - Так будет лучше для всех.

Я открыла дверь и вышла.

На улице было холодно.

Я стояла у входа в аэропорт и смотрела, как самолёты взлетают в серое небо.

Скоро один из них заберёт его. Унесёт в Сеул. К его славе, к его жизни, к его миллионам фанаток.

А я останусь здесь.

На краю света.

С разбитым сердцем и воспоминаниями о человеке, который оказался совсем не тем, кем я его считала.

Или наоборот - именно тем?

Я не знала.

Я больше ничего не знала.

Глава пятнадцатая

Я стояла у входа в аэропорт.

Слёзы катились по щекам - горячие, солёные. Я не вытирала их. Не было сил.

Всё кончено.

Он улетает. Навсегда. А я остаюсь здесь - с разбитым сердцем и воспоминаниями.

Вокруг меня кипела жизнь. Люди спешили куда-то, тащили чемоданы, кричали в телефоны. Толпа фанаток всё ещё стояла у входа, скандируя его имя.

- TJ! TJ! TJ!

Каждый крик - как нож в сердце.

Я должна была уйти. Вызвать такси. Поехать домой. Забыть.

Но ноги не слушались.

И тут кто-то толкнул меня.

Сильно, резко - пробегая мимо к терминалу. Я потеряла равновесие, взмахнула руками, начала падать…

И чьи-то руки подхватили меня.

Крепкие. Тёплые. Знакомые.

Меня прижали к груди - сильно, отчаянно. Так, будто от этого зависела жизнь. Его сердце билось о мою щёку - бешено, оглушительно.

- Прости меня.

Его голос. Хриплый, сорванный. Чужой - потому что живой.

Я подняла голову.

Тэджун.

Без маски. Без брони. С глазами, в которых плескался страх. Настоящий страх - потерять.

- Я не смог улететь, - выдохнул он. - Сидел в самолёте и не мог дышать. Думал только о тебе.

Его руки дрожали на моей спине.

- Ева…

Он произнёс моё имя так, будто это была молитва. Его лоб прижался к моему, горячий, влажный.

- Я люблю тебя. Люблю. С той чёртовой горы, с того падения в снег, с твоих безумных волос и испуганных глаз.

Его пальцы зарылись в мои кудри. Сжались. Он дышал тяжело, рвано.

- Я схожу с ума без тебя. Буквально схожу с ума.

Его губы коснулись моего виска. Щеки. Уголка рта.

- Скажи, что простишь. Скажи, что дашь мне шанс. Скажи хоть что-нибудь, потому что я сейчас умру.

Я смотрела в его глаза - тёмные, больные, живые.

- Ты бросил самолёт? - прошептала я.

- К чёрту самолёт.

- У тебя концерты. Расписание. Миллионы фанаток.

- К чёрту всё.

Его руки обхватили моё лицо. Большие пальцы погладили скулы.

- Мне нужна только ты. Только ты, Ева.

Я чувствовала его дыхание на своих губах. Его тепло. Его дрожь.

- Я тоже люблю тебя, - сказала я. - Глупый.

Он засмеялся. Счастливо, облегчённо.

И поцеловал меня.

Это был не похоже ни на что раньше.

Не на тот первый поцелуй в клубе - пьяный, жадный. Не на ту ночь - нежную, но с тенью игры.

Это было - настоящее.

Его губы прижались к моим - горячие, требовательные, отчаянные. Он целовал меня так, будто тонул, а я была воздухом. Будто умирал, а я была жизнью.

Я вцепилась в его пальто. Притянула ближе. Ещё ближе.

Его язык скользнул по моим губам, и я открылась ему. Впустила. Растворилась.

Он застонал мне в рот - тихо, низко. Этот звук прошёл по моему телу волной.

Его руки - в моих волосах, на моей шее, на моей спине. Везде. Он не мог перестать касаться меня, будто боялся, что я исчезну.

Я обвила руками его шею. Прижалась всем телом. Чувствовала его - каждой клеточкой.

Мы стояли посреди толпы и целовались так, будто мир вокруг не существовал.

Его губы спустились на мою шею. Горячее дыхание. Лёгкий укус. Я запрокинула голову и застонала.

- Ева, - прошептал он в мою кожу. - Моя Ева.

Вокруг нас визжали фанатки. Щёлкали телефоны. Кто-то кричал его имя. Но нам было всё равно.

Только он. Только я. Только этот момент.

- TJ!

Голос прорвался сквозь туман.

- TJ, пожалуйста! Самолёт!

Тэджун оторвался от меня - с видимым усилием. Его губы были припухшими, глаза - тёмными, голодными. Волосы растрёпаны. Он выглядел так, будто его пропустили через ураган.

Красивый. Безумно красивый.

Его команда - трое мужчин в костюмах - бежала к нам через толпу. Их лица были бледными, испуганными.

- TJ, рейс не может ждать вечно! Нам звонят из авиакомпании!

- Пожалуйста, - другой повернулся ко мне, - пожалуйста, девушка, скажите ему. Нам правда нужно лететь. У него завтра съёмки, послезавтра концерт…

Я посмотрела на Тэджуна.

Он смотрел на меня. Его руки всё ещё лежали на моей талии. Он не собирался меня отпускать.

- Джей, - сказала я тихо.

Он вздрогнул. От этого имени. От моего голоса.

- Я люблю тебя.

Что-то вспыхнуло в его глазах.

- Но тебе нужно лететь.

Его хватка на моей талии усилилась.

- Нет.

- Да. - Я положила ладонь ему на щёку. Ту самую, которую ударила час назад. - У тебя обязательства. Люди, которые на тебя рассчитывают. Ты не можешь всё бросить.

- Могу.

- Нет. - Я улыбнулась. - Не можешь. И я не хочу, чтобы ты бросал. Это часть тебя. TJ - это тоже ты.

Он смотрел на меня долго. Его глаза блестели.

- Я не хочу тебя отпускать, - прошептал он.

- Тебе не нужно. - Я встала на цыпочки, коснулась губами его губ. - Я буду ждать.

Он стиснул меня - резко, отчаянно. Его губы впились в мои в жадном, голодном поцелуе. Коротком, но таком интенсивном, что у меня подкосились колени.

- Ты приедешь ко мне, - сказал он, оторвавшись. - Я вышлю тебе билеты. Сегодня. Как только прилечу - сразу вышлю.

- Тэджун…

- Обещай мне. - Его глаза горели. - Обещай, что приедешь.

Я смотрела на него - на это красивое, живое, настоящее лицо - и чувствовала, как сердце разрывается от любви.

- Обещаю.

Он поцеловал меня ещё раз. Жадно, глубоко. Его язык скользнул в мой рот, и я растаяла.

- Жди, - выдохнул он мне в губы.

И побежал.

Прямо через толпу визжащих фанаток, мимо охраны, к терминалу. Его команда едва поспевала за ним.

Девушки кричали. Плакали. Тянули к нему руки. Телефоны снимали каждое его движение.

У входа он обернулся.

Посмотрел на меня - через всю эту толпу, через весь этот хаос.

Улыбнулся.

Одними губами произнёс: «Люблю тебя».

И скрылся внутри.

Я стояла посреди толпы.

Вокруг меня рыдали фанатки. Кто-то смотрел на меня с ненавистью, кто-то - с завистью, кто-то - с восхищением. Телефоны всё ещё были направлены на меня.

Мне было всё равно.

Он любит меня.

Тэджун любит меня.

И я еду к нему.

Глава шестнадцатая

Домой я летела как на крыльях.

Всё вокруг казалось другим - ярче, красивее, живее. Снег искрился под фонарями, прохожие улыбались, даже серое сахалинское небо казалось почти голубым. Я шла по улице и не чувствовала холода. Внутри было тепло. Горячо.

Он любит меня.

Он вернулся за мной.

Он выскочил из самолёта - из чёртова самолёта! - чтобы найти меня.

Он пришлёт билеты.

Телефон завибрировал в кармане. Потом ещё раз. И ещё.

Я достала его - и обомлела.

Маша: «ЕВА» Маша: «ЕВА ТЫ ГДЕ» Маша: «ОТВЕЧАЙ НЕМЕДЛЕННО» Маша: «ТЫ В ТРЕНДЕ» Маша: «ТЫ И TJ В ТРЕНДЕ» Маша: «ВИДЕО ВАШЕГО ПОЦЕЛУЯ ВЕЗДЕ» Маша: «Я УМИРАЮ» Маша: «ПЕРЕЗВОНИ СРОЧНО» Маша: «ЕВААААА»

Катя: «Это была ты??? На видео??? С TJ??? Я правильно вижу???» Катя: «Ева, ответь, мы тут все в шоке»

Лена: «Ева, мне скинули видео из аэропорта. Это ты целуешься с TJ??? Я умираю??? Буквально умираю???» Лена: «Как это вообще возможно???»

Алиса из Питера: «Евка, мне тут скинули какое-то безумное видео. Это ты??? С каким-то корейским певцом??? Что происходит??? Ты в порядке??? Перезвони!!!»

Я остановилась посреди тротуара.

Открыла ютуб. Набрала в поиске: «TJ аэропорт поцелуй».

Первое видео - миллион просмотров. За три часа. Три часа - и миллион.

На превью - мы. Его руки на моём лице. Наши губы - слитые воедино.

Я нажала на воспроизведение.

Качество так себе - снимали на телефон, издалека. Но видно всё. Как он держит меня. Как целует. Как я вцепляюсь в его пальто. Как он отрывается, говорит что-то, целует снова.

В конце - как он бежит к терминалу. Оборачивается. Улыбается.

Комментарии под видео: «КТО ЭТА ДЕВУШКА??? СРОЧНО НАЙТИ!!!» «Она такая красивая! Эти волосы!» «TJ влюбился??? Наш TJ??? Я рыдаю!!!» «Ненавижу её уже. Кто она вообще такая???» «Они такие милые вместе! Благословляю!» «Это постанова? Пиар? Кто-нибудь знает???» «Она русская? Там аэропорт российский вроде» «Найдите её нельзяграм!!!»

Я закрыла видео.

Руки дрожали.

Это реальность. Это правда происходит. Миллион человек видел, как он меня целовал. Миллион человек ищет мой нельзяграм.

Боже.

Маша перезвонила сама - я не успела даже набрать её номер.

- Ева!!! - её голос чуть не оглушил меня. Пришлось отодвинуть телефон от уха. - Ева, это была ты??? Реально ты??? На видео??? С TJ???

- Да, - сказала я. - Это была я.

Тишина.

Долгая, звенящая тишина.

- Я не понимаю, - Маша заговорила медленно, будто пыталась собрать слова в осмысленное предложение.- Как? Когда? Откуда? Вы что, встречаетесь? Он твой парень? Как это вообще возможно?

- Это долгая история, Маша.

- У меня есть время! Рассказывай! Всё! С самого начала!

Я вздохнула. Прислонилась к стене какого-то магазина. Ноги вдруг стали ватными.

- Помнишь того странного парня? На катке? Женю?

- Ботаника в огромных очках? Который заикался?

- Да. Это был он. TJ. Тэджун. Он притворялся.

Тишина. Ещё более долгая.

- Подожди, - Маша говорила очень медленно, - подожди. Ты сейчас серьёзно? Ты хочешь сказать, что тот нелепый чувак в мешковатом худи, над которым мы смеялись…

- Да.

- …это TJ? Мировая звезда? Тот самый TJ, за которым мы бегали в клубе? От которого я хотела родить детей?

- Да.

- Ева. - Маша помолчала. - Я сейчас сяду. Нет, я уже сижу. Я лягу. Нет, я упаду в обморок.

Я невольно улыбнулась.

- Он приезжал к отцу. К Сергею. Инкогнито. Хотел, чтобы его воспринимали как обычного человека, а не как звезду. Поэтому притворялся.

- И ты не знала?

- Нет. Узнала только сегодня.

- Обалдеть.- Маша выдохнула. - Просто обалдеть. И что теперь? Вы вместе? Он твой парень?

Я посмотрела на телефон. На пустой экран без новых сообщений.

- Он сказал, что пришлёт билеты. В Сеул.

Маша завизжала так, что я чуть не оглохла.

- Ева!!! Ты полетишь в Сеул!!! К TJ!!! Ты будешь встречаться с TJ!!! Я не могу!!! Я умираю!!! Это лучший день в моей жизни!!! Нет, в твоей жизни!!! Боже мой!!!

Я рассмеялась.

- Я тоже немного в шоке.

- Немного??? Ева, это сказка! Это кино! Это дорама наяву!!! - Маша задыхалась от восторга. - Ты должна рассказать мне всё. Вообще всё. Когда вы познакомились? Как он тебя поцеловал первый раз? Какой он вблизи? Он правда такой красивый вживую?

- Маша, я замёрзла. Давай завтра?

- Завтра??? Ты шутишь??? Я не усну!!! Я приеду к тебе!!!

- Не надо, - я засмеялась. - Правда. Завтра всё расскажу. Обещаю.

Маша ещё повозмущалась, но сдалась.

Я пошла дальше - домой, в тепло, ждать его сообщения.

Дома было пусто.

Мама и Сергей ещё не вернулись - уехали за город с утра.

Я сняла куртку, ботинки. Прошла на кухню. Поставила чайник.

Достала телефон.

Проверила сообщения.

Ничего от него.

Ну, он только что улетел. Рейс долгий. Потом аэропорт, дорога, усталость. Он напишет. Конечно, напишет.

Я сделала чай. Устроилась на диване. Укуталась в плед.

И стала ждать.

Мама и Сергей вернулись часов в восемь.

Румяные, весёлые, пахнущие морозом и хвоей. Сергей тащил какие-то пакеты, мама смеялась чему-то.

- Ева! - она заглянула в гостиную. - Ты дома? Давно?

- Пару часов.

- Всё хорошо? - она подошла, села рядом, заглянула мне в лицо. - Ты какая-то… не знаю. Другая.

Я улыбнулась.

- Всё хорошо, мам. Даже лучше, чем хорошо.

Она посмотрела на меня внимательно, но допытываться не стала.

- Мы привезли торт. Будешь?

- Буду.

На кухне было тепло и уютно. Сергей нарезал торт, мама заваривала свежий чай. Они рассказывали про поездку - про мыс Великан, про замёрзшие водопады, про то, как Сергей чуть не провалился в сугроб.

Обычный вечер. Обычная семья.

А я сидела и думала о человеке, который сейчас где-то над облаками.

После ужина мама ушла разбирать вещи.

Мы с Сергеем остались на кухне. Он мыл посуду, я сидела за столом, крутила в руках пустую чашку.

- Сергей, - сказала я, - можно спросить кое-что?

- Конечно. - Он обернулся, вытирая руки полотенцем.

Я посмотрела на него. На его хищный профиль, на тёмные глаза, так похожие на глаза сына.

- Ты знал? Что Женя - это TJ? Знаменитый айдол?

Сергей замер.

Полотенце застыло в его руках. Он смотрел на меня - и в его глазах было что-то виноватое. Почти детское.

- Знал, - сказал он наконец. Тихо.

- И не сказал.

- Не сказал. - Он сел напротив меня. Положил полотенце на стол. - Женька попросил.

- Попросил?

- Да. Позвонил за день до приезда. Первый раз за полгода - позвонил. - Сергей потёр лицо руками. - Я так обрадовался, Ева. Ты не представляешь. Он почти со мной не разговаривает. А тут - звонок. Его голос. Живой.

Он помолчал.

- Он сказал, что приедет. Но попросил подыграть. Сказал, что хочет побыть обычным. Что устал от славы, от людей, которые видят в нём только TJ. Сказал - пап, мне это нужно. Пожалуйста.

Сергей посмотрел на меня.

- Как я мог отказать? Мой сын, которого я не видел два года, просит меня о чём-то. Просит, понимаешь? Не требует, не игнорирует - просит. Впервые за долгое время ему что-то от меня нужно.

Я молчала.

- Я знаю, что это было нечестно, - продолжал он. - По отношению к тебе, к маме. Вы не знали, во что играете. Но он - мой сын. И если ему нужно было притвориться кем-то другим, чтобы почувствовать себя человеком - я готов был помочь.

- Я понимаю, - сказала я.

И я правда понимала. Умом.

Но где-то внутри - там, где жила обида - было больно. Все знали. Все играли роли. А я - наивная дурочка - верила в нелепого заикающегося Женю. Жалела его. Защищала перед подругами.

Какая ирония.

- Ева, - Сергей наклонился ко мне, - я видел, как он смотрел на тебя. Это было настоящее. Что бы там ни было - его чувства к тебе настоящие.

Я кивнула.

- Я знаю.

Хотела верить, что знаю.

Ночью я не могла уснуть.

Лежала в темноте, смотрела на экран телефона.

Ничего.

Ни звонка, ни сообщения.

Он сказал - сразу. «Как только прилечу - сразу вышлю билеты».

Сколько лететь из Южно-Сахалинска до Сеула? Три часа? Четыре?

Он давно должен был прилететь.

Может, занят. Съёмки, репетиции, интервью. У него же безумное расписание. Он же звезда.

Может, телефон разрядился.

Может, просто устал с дороги и уснул.

Напишет утром. Обязательно напишет.

Я положила телефон на тумбочку.

Закрыла глаза.

Попыталась уснуть.

Утром - ничего.

Я проверила телефон, едва открыв глаза. Сердце колотилось в горле.

Пусто.

Сообщения от Маши - три штуки. От Кати. От Лены. Ещё какие-то незнакомые номера - наверное, кто-то нашёл мой контакт.

Но от него - ничего.

Я открыла сайт аэропорта Инчхон. Проверила прибытие рейсов из Южно-Сахалинска.

Рейс прибыл. Вчера. В 21:43 по местному времени. Без задержек.

Значит, он в Сеуле. Уже двенадцать часов как в Сеуле.

Почему не пишет?

Я написала ему сама.

Долго набирала сообщение. Стирала. Набирала заново. Хотелось написать что-то правильное - не слишком навязчивое, не слишком холодное.

«Привет. Ты долетел? Всё хорошо?»

Простое. Нормальное. Как написала бы любая девушка своему парню.

Он ведь мой парень? После всего этого - он мой парень?

Отправила.

Сообщение ушло. Галочка - доставлено. Потом- прочитано.

Прочитано.

Я смотрела на экран. Ждала.

Ничего.

Он прочитал - и не ответил.

Прошёл день.

Я ходила на пары как зомби. Сидела, смотрела в одну точку, не слышала ни слова.

Маша пыталась расспрашивать, но я отмахивалась.

- Потом, Маш. Потом.

Каждые пять минут - телефон. Обновить сообщения. Проверить почту.

Ничего.

Вечером я написала ещё раз.

«Джей, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь.»

Отправлено. Доставлено. Прочитано.

Без ответа.

Прошло три дня.

Я почти не ела. Почти не спала. Мама смотрела на меня с тревогой, но я говорила - всё нормально. Просто устала. Сессия скоро.

Враньё.

Я умирала.

Медленно, изнутри. Каждый час без его сообщения - как капля яда. Маленькая, почти незаметная. Но они копились, копились, копились.

Я перечитывала нашу переписку. Вернее - мои сообщения. Синие пузыри на белом фоне. Без единого ответа.

«Привет. Ты долетел? Всё хорошо?» Прочитано.

«Джей, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь.» Прочитано.

Два сообщения. Оба прочитаны. Ни одного ответа.

Что я сделала не так?

Прошла неделя.

Я больше не писала ему. Не было сил. Не было смысла.

Он не ответит.

Не позвонит.

Не пришлёт билеты.

Всё это - было игрой. Красивой, убедительной, жестокой игрой. Он сказал то, что я хотела услышать. Поцеловал меня так, что я поверила. И улетел.

«Я люблю тебя. С той чёртовой горы.»

Враньё.

«Мне нужна только ты.»

Враньё.

«Обещай, что приедешь.»

Враньё, враньё, враньё.

Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Слёзы текли по вискам, но я не вытирала их. Зачем?

Он использовал меня. Дважды. Сначала как TJ - переспал и выбросил. Потом как Джей - наговорил красивых слов и исчез.

А я - дура - поверила.

Опять поверила.

- Ева, — мама села на край моей кровати. - Что происходит?

- Ничего.

- Не ври мне. - Её голос был мягким, но настойчивым. - Ты неделю ходишь как тень. Не ешь. Не спишь. Глаза красные.

Я молчала.

- Это из-за него? - спросила мама тихо. - Из-за Жени?

Я повернулась к стене.

- Не хочу об этом говорить.

Мама помолчала. Погладила меня по волосам - как в детстве, когда я болела.

- Когда будешь готова - я здесь. Хорошо?

- Хорошо.

Она ушла.

А я лежала и думала о том, буду ли я готова хоть когда-нибудь.

Прошёл месяц.

Боль притупилась. Не исчезла - но перестала быть острой. Превратилась во что-то тупое, ноющее. Как старый перелом, который болит перед дождём.

Я больше не плакала. Не проверяла телефон каждые пять минут. Не искала его имя в интернете.

Удалила наш чат. Заблокировала его номер. Не потому что простила - потому что устала.

Просто жила.

Ходила на пары. Слушала лекции. Делала домашку. Общалась с Машей, которая больше не спрашивала о нём - видела, как мне больно.

И играла.

Каждый день - часами. Садилась за рояль в школе искусств и играла, пока не начинали болеть пальцы. Шопен. Дебюсси. Рахманинов. Листа. Всё подряд.

Музыка спасала. Как всегда.

Когда я играла - исчезало всё. Боль, обида, воспоминания. Оставались только клавиши, звуки, мелодия.

Оставалась только я.

- Ева, - директор школы искусств позвала меня после занятия. - Задержись на минутку.

Я вошла в её кабинет. Она сидела за столом - пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок.

- Присаживайся.

Я села.

- У меня для тебя новость. - Она улыбнулась. - Хорошая.

- Какая?

- Ты помнишь конкурс молодых пианистов? Региональный этап?

Я кивнула. Я участвовала две недели назад. Играла Шопена - ноктюрн ми-бемоль мажор. Тот самый, который играла, когда Джей впервые услышал меня.

Тогда это казалось знаком судьбы.

Теперь - просто больно.

- Результаты пришли сегодня утром, - директор продолжала. - Ты заняла первое место.

Я моргнула.

- Что?

- Первое место, Ева. - Она протянула мне конверт. - Поздравляю. Ты заслужила.

Я взяла конверт машинально. Открыла. Внутри - диплом с золотой рамкой. И ещё один листок.

Приглашение.

Я развернула его. Прочитала.

«Международный конкурс молодых пианистов имени Фредерика Шопена. Финальный этап. Место проведения: Сеул, Южная Корея. Дата: 15-20 марта.»

Сеул.

Я уставилась на это слово.

Сеул.

Город, где живёт он.

- Это… - я не могла говорить. - Это правда?

- Правда. - Директор улыбнулась шире. - Билеты и проживание оплачивает организатор. Тебе нужно только приехать и сыграть.

Сеул.

Я еду в Сеул.

Не потому, что он прислал билеты. Не потому, что он позвал.

Потому что я- заслужила.

Сама.

Своими руками. Своим талантом. Своей музыкой.

И почему-то от этого - впервые за месяц - стало легче дышать.

глава семнадцатая

Самолёт коснулся земли мягко, почти нежно.

Я вздрогнула и открыла глаза. За иллюминатором - серое утреннее небо, бетон взлётной полосы, огни аэропорта. Инчхон. Сеул. Корея.

Я здесь.

Сердце забилось быстрее - то ли от волнения, то ли от страха, то ли от чего-то ещё, чему я не хотела давать имя.

Не думать о нём. Не думать.

Пассажиры вокруг зашевелились, потянулись к багажным полкам. Корейская речь - мелодичная, быстрая - обволакивала со всех сторон. Я не понимала ни слова.

Достала телефон. Включила.

Сообщения от мамы: «Долетела? Напиши сразу!»

От Маши: «Ты уже там??? Фоткай всё!!! Хочу видеть!!!»

От Алисы: «Удачи на конкурсе! Мы болеем за тебя!»

И ничего от него.

Конечно, ничего от него. Уже месяц - ничего. Я заблокировала его номер, удалила переписку, запретила себе даже думать.

Но думала. Каждый день. Каждую ночь.

Особенно сейчас - когда я была в его городе. В городе, где он жил, дышал, пел. Где ходил по этим улицам, смотрел на это небо.

Где-то там, за этими стеклянными стенами аэропорта - он.

Я тряхнула головой. Встала. Достала сумку с полки.

Хватит.

Я здесь ради музыки. Ради конкурса. Ради своего будущего.

Не ради него.

Аэропорт Инчхон оглушил меня.

Я вышла из рукава в терминал - и замерла, не в силах сделать ещё шаг. Это было… невероятно. После Южно-Сахалинска, даже после нового современного терминала - это было как попасть на другую планету.

Потолки уходили куда-то в бесконечность - стеклянные, пропускающие мягкий утренний свет. Эскалаторы - десятки эскалаторов - двигались бесшумно, поднимая и опуская потоки людей. Везде - экраны, указатели, электронные табло с мелькающими иероглифами.

Я шла по залу прибытия, крутила головой как ненормальная Наверное, так и выглядела - блондинистая девчонка с лохматыми после сна волосами, с маленьким чемоданом, с огромными от удивления глазами.

Пахло кофе. Из динамиков лилась музыка - что-то современное ненавязчивое. Люди вокруг спешили по своим делам - деловые мужчины в костюмах, женщины на каблуках, семьи с детьми, туристы с рюкзаками.

И везде - реклама.

Огромные плакаты на стенах. Электронные экраны под потолком. Косметика, телефоны, машины, одежда.

И он.

Я остановилась так резко, что идущий сзади мужчина едва не врезался в меня.

- Choesonghamnida! - буркнул он, обходя меня.

Я не ответила. Не могла.

Потому что передо мной - во всю стену - было его лицо.

Реклама парфюма. Чёрно-белая фотография. Он смотрел прямо в камеру - и, казалось, прямо на меня. Тёмные глаза. Острые скулы. Полуулыбка - та самая, от которой у меня когда-то подкашивались колени.

«TJ for DIOR», - гласила надпись внизу.

Я стояла и смотрела.

Вокруг меня тёк поток людей. Кто-то толкал плечом, кто-то недовольно цокал языком. Мне было всё равно.

Он был красивым на этом плакате. Идеальным. Недоступным. Как статуя. Как божество.

И таким далёким от того парня, который целовал меня в аэропорту Южно-Сахалинска. Который говорил «я люблю тебя» и смотрел так, будто я была его воздухом.

Который потом не ответил ни на одно сообщение.

Я отвернулась и пошла дальше.

Быстрее. Почти бегом.

Только бы не заплакать. Только бы не здесь.

Такси я поймала с трудом.

Стояла на выходе из терминала, беспомощно оглядываясь. Вокруг - непонятные вывески, непонятные люди, непонятный язык. Я показывала водителям адрес отеля на телефоне, они кивали, но очередь была огромная.

Наконец один таксист махнул мне рукой.

- Lotte Hotel? - спросил он, заглядывая в экран.

- Yes. Lotte.

Он кивнул, подхватил мой чемодан, закинул в багажник.

Я села на заднее сиденье и выдохнула.

Машина тронулась.

И Сеул обрушился на меня.

Сначала - пригород. Серые здания, развязки, мосты. Ничего особенного. Я смотрела в окно и думала - ну вот, обычный город. Большой, но обычный.

А потом мы выехали на мост через реку Хан.

И я забыла дышать.

Город раскинулся передо мной - огромный, сияющий, невероятный. Небоскрёбы - десятки, сотни небоскрёбов - упирались в небо. Стекло, сталь, бетон. Но не холодный, не давящий - живой. Между башнями - зелёные парки, извилистые улочки, старинные пагоды.

Река Хан текла внизу - широкая, спокойная, отражающая утреннее солнце.

Это было красиво.

Невыносимо, оглушительно красиво.

Так, что хотелось плакать.

Или это не от красоты?

Водитель включил радио.

И зазвучала песня.

Его песня.

Я узнала с первых нот. «Moonlight». Та самая баллада, которую он написал сам. О человеке, которого хочешь, но не можешь достать.

Его голос заполнил салон - бархатный, низкий, обволакивающий. Он пел по-корейски, я не понимала слов, но чувствовала - каждую ноту, каждую паузу, каждый вздох.

Я слушала эту песню сотни раз за тот месяц. Сначала - чтобы чувствовать его рядом. Потом - чтобы напомнить себе, почему должна забыть. Потом - просто по привычке, как принимают лекарство от боли.

Но здесь, в его городе, в такси, несущемся по его улицам - песня звучала иначе. Ближе. Больнее.

Я отвернулась к окну.

Слёзы всё-таки потекли по щекам. Тихо, незаметно.

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида, но ничего не сказал.

Отель «Lotte» возвышался над Мёндоном стеклянной башней.

Я задрала голову, пытаясь увидеть верхние этажи - и не смогла. Здание уходило куда-то в облака, сверкая на солнце.

Внутри было ещё роскошнее.

Мраморный пол. Хрустальные люстры. Цветы в огромных вазах - живые, пахнущие. Люди в форме, кланяющиеся каждому гостю.

Я подошла к стойке регистрации, чувствуя себя самозванкой. Моё простое пальто, мой маленький чемодан, мои растрёпанные волосы - всё казалось неуместным в этом великолепии.

- Good morning, - девушка за стойкой улыбнулась идеальной улыбкой. - How can I help you?

- I have a reservation. Vallevskaya. From the piano competition.

Она застучала по клавиатуре.

- Ah, yes! Miss Vallevskaya. - Улыбка стала шире. - Welcome to Seoul. Your room is on the twenty-third floor. Presidential suite.

Я моргнула.

- Suite? Но я бронировала обычный номер...

- The competition sponsor upgraded all finalists. - Она протянула мне карту-ключ. - Enjoy your stay.

Спонсор.

Я взяла ключ и пошла к лифту.

Кто-то очень щедрый спонсировал этот конкурс. Перелёты, пятизвёздочный отель, президентские люксы для финалистов.

Кто-то, кто очень любил музыку.

Или кто-то, у кого очень много денег.

Номер оказался больше всей нашей квартиры в Южно-Сахалинске.

Гостиная с белыми диванами. Спальня с огромной кроватью. Ванная комната с джакузи. И окно - господи, это окно - во всю стену, от пола до потолка.

Я подошла к нему и застыла.

Сеул лежал у моих ног.

Двадцать три этажа вниз - и город. Бесконечный, живой, дышащий. Крыши домов, улицы-артерии, машины-муравьи. А за ними - горы. Настоящие горы, окружающие город со всех сторон.

Где-то там - он.

В одном из этих небоскрёбов. В одной из этих машин. На одной из этих улиц.

Спит. Или работает. Или репетирует. Или…

Не думать.

Я отошла от окна. Задёрнула шторы.

Упала на кровать - огромную, мягкую, пахнущую свежим бельём.

И наконец позволила себе заплакать.

По-настоящему. Громко. Так, как не плакала весь этот месяц.

Здесь, в его городе, в номере, оплаченном неизвестным спонсором, за плотными шторами - я могла себе это позволить.

Завтра буду сильной. Завтра выйду на сцену и сыграю так, как никогда в жизни.

Но сегодня - сегодня я просто девочка с разбитым сердцем, которая прилетела в город человека, которого любит и ненавидит одновременно.

глава восемнадцатая

Я проснулась от звонка будильника.

Или не проснулась - потому что не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала. О конкурсе. О музыке. О нём.

Всегда - о нём.

За окном уже светало. Сеул просыпался - я слышала далёкий гул машин, чьи-то голоса, музыку из соседнего здания.

Я встала. Прошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало.

Бледная. Глаза красные от слёз. Волосы - воронье гнездо.

Отлично выгляжу для международного конкурса.

Приняла душ - долго, горячо. Вода смывала усталость, но не смывала мысли. Они крутились в голове как заезженная пластинка.

Что, если он придёт на конкурс?

Не придёт. С чего бы ему приходить? Он звезда, у него концерты, съёмки, интервью. Ему нет дела до какого-то конкурса пианистов.

Ему нет дела до меня.

Я вышла из душа, завернулась в огромное пушистое полотенце. Отель не поскупился - всё здесь было роскошным, мягким, пахнущим дорого.

Спасибо таинственному спонсору.

Интересно, кто он? Какой-то богатый меценат? Корпорация? Фонд поддержки искусств?

Мне было всё равно. Главное - я здесь. И сегодня у меня репетиция.

Культурный центр Седжон встретил меня солнцем и толпой.

Огромное здание с колоннами возвышалось над площадью. Перед входом - фонтан, скамейки, люди с кофе в руках. Всё было таким… живым. Праздничным.

Над входом - баннер. «Международный конкурс молодых пианистов имени Фредерика Шопена. Финал».

Я остановилась и посмотрела на него.

Это реально происходит. Я здесь. Я - финалистка международного конкурса.

Девочка из Питера, которую занесло на Сахалин, которая влюбилась не в того парня и получила разбитое сердце - стоит перед культурным центром в Сеуле, готовясь выступить перед сотнями людей.

Жизнь - странная штука.

- Вы участница?

Я обернулась. Девушка в форме - чёрная юбка, белая блузка, бейджик на груди - улыбалась мне.

- Да. Ева Валевская. Россия.

- О! - она заглянула в планшет. - Номер семнадцать. Добро пожаловать, мисс Валевская. Репетиция через час. Пройдёмте, я покажу вам зал.

Она повела меня внутрь.

И я снова забыла дышать.

Холл был огромным. Мраморный пол, колонны, потолок с росписью. На стенах - портреты великих композиторов. Шопен смотрел на меня печальными глазами, и я почему-то подумала - он бы понял. Он знал, что такое любить и терять.

- Сюда, пожалуйста.

Мы прошли через двойные двери - и оказались в зале.

Я остановилась.

Зал был… невероятным. Ряды красных бархатных кресел уходили вверх, к балконам. Сцена - огромная, залитая светом. И в центре сцены - рояль.

Чёрный. Блестящий. Steinway.

Я подошла к нему как заворожённая.

Провела пальцами по крышке. Гладкая, прохладная. Идеальная.

- Можете порепетировать, - сказала девушка. - У вас двадцать минут.

Она ушла.

Я осталась одна.

Одна - в огромном пустом зале. С роялем, который стоил больше, чем вся моя жизнь.

Села на банкетку. Подняла крышку. Положила пальцы на клавиши.

Закрыла глаза.

И начала играть.

Шопен.

Ноктюрн ми-бемоль мажор.

Первые ноты упали в тишину зала - тихие, нежные. Как первые капли дождя. Как первые слова признания.

Рояль отзывался на каждое моё прикосновение. Звук был чистым, глубоким, живым. Он заполнял пространство, поднимался к потолку, отражался от стен.

Я играла - и думала о Питере. О своей комнате на Васильевском, о старом рояле, который остался в папиной квартире. О маме, которая слушала меня, сидя на диване с чашкой чая. О прошлой жизни, которая казалась теперь такой далёкой.

Мелодия становилась сложнее, глубже. Пальцы летали по клавишам - сами, без усилий. Я знала этот ноктюрн наизусть. Могла сыграть его с закрытыми глазами, во сне, в любом состоянии.

Но сейчас - сейчас он звучал иначе.

Потому что я думала о нём.

О том, как он стоял в дверях школы искусств и слушал. О том, как сказал: «Ты потрясающая». О том, как смотрел на меня - так, будто я была чем-то невероятным.

«Дебюсси. "Лунный свет". Ты играла, и я не мог уйти».

Враньё. Всё было враньём.

Но музыка - музыка была настоящей.

Я доиграла последний аккорд. Звук повис в воздухе - долго, звеняще.

И услышала аплодисменты.

Я вздрогнула. Открыла глаза.

В зале сидела женщина. Пожилая, элегантная. Седые волосы уложены в идеальный пучок. Строгий костюм. Жемчужное ожерелье.

Она хлопала - медленно, одобрительно.

- Прекрасно, - сказала она по-английски. Голос был низким, мелодичным. - Просто прекрасно.

Я встала. Поклонилась машинально.

- Спасибо.

Женщина поднялась со своего места. Подошла к сцене.

- Вы из России?

- Да.

- Шопен в ваших руках звучит так, будто вы понимаете его душу. - Она смотрела на меня внимательно. - Не просто играете ноты, а чувствуете каждую из них.

Я не знала, что ответить.

- Я Мин Со Ён, - представилась она. - Член жюри. Профессор Сеульского университета искусств.

- Очень приятно.

- Мне тоже. - Она улыбнулась. - Удачи вам завтра, мисс Валевская. Хотя мне кажется - удача вам не понадобится.

Она кивнула и ушла - грациозная, прямая, как балерина.

А я осталась стоять на сцене и думать о том, что, может быть - может быть - всё будет хорошо.

Вечер я провела в номере.

Заказала ужин в номер - какой-то суп с лапшой, рис, овощи. Поковыряла палочками, почти не чувствуя вкуса.

Позвонила маме.

- Ева! - её голос был таким родным, таким тёплым. - Как ты? Как Сеул? Как отель?

- Всё хорошо, мам. Отель шикарный. Сеул красивый. Репетиция прошла нормально.

- Ты поела?

- Да.

- Выспалась?

- Более-менее.

- Ева. - Мамин голос стал серьёзнее. - Ты как? По-настоящему?

Я молчала.

- Мам, я в порядке.

- Не ври мне, Ева Валевская.

Я улыбнулась. Она всегда знала, когда я вру.

- Странно быть здесь, - сказала я наконец. - В его городе. Везде его лицо. На плакатах, на экранах. В такси его песня играла.

- Ты видела его?

- Нет. И не хочу.

Мама помолчала.

- Ева. Если ты его встретишь - что сделаешь?

- Не знаю. - Я сглотнула. - Пройду мимо, наверное.

- Правда?

- Нет. - Голос сорвался. - Не знаю, мам. Я не знаю.

- Детка. - Мамин голос был мягким. - Что бы ни случилось - помни: ты там ради музыки. Ради себя. Ты заслужила это место. Ты - невероятно талантлива. И никакой мальчик - даже самый красивый, даже самый знаменитый - не стоит того, чтобы ты забывала об этом.

Я вытерла слёзы.

- Спасибо, мам.

- Я люблю тебя. Мы с Сергеем болеем за тебя. Ты справишься.

- Я тоже тебя люблю.

Я повесила трубку.

И долго сидела у окна, глядя на ночной Сеул.

Завтра. Завтра всё решится.

День конкурса начался с дождя.

Я проснулась от стука капель по стеклу. Серое небо, низкие облака, город внизу - размытый, тусклый.

Плохой знак?

Или хороший?

Я не верю в знаки. Но почему-то вспомнила тот день на горе. Тоже был пасмурно. И я врезалась в него. И всё изменилось.

Хватит.

Встала. Душ. Завтрак - овсянка, фрукты, кофе. Без аппетита, но надо.

Потом - платье.

Я привезла его из Южно-Сахалинска. Единственное по-настоящему красивое платье, которое у меня было. Синее, простое, до колен. Мама купила его мне на выпускной из музыкальной школы, три года назад.

Надела. Посмотрела в зеркало.

Ничего особенного. Но - достойно.

Волосы собрала в низкий пучок. Несколько прядей выбились - как всегда. Мои безумные кудри никогда не слушались.

Макияж - минимальный. Тушь, немного румян, прозрачный блеск для губ.

Я смотрела на себя в зеркало и думала - это я. Ева Валевская. Девятнадцать лет. Пианистка. Финалистка международного конкурса.

Я могу это сделать.

Я должна это сделать.

В культурном центре было многолюдно.

Журналисты с камерами, фотографы, люди в вечерних нарядах. Вспышки, голоса, музыка из динамиков.

Я прошла через толпу к служебному входу. Показала бейджик. Меня пропустили.

За кулисами - другие участники. Тридцать человек со всего мира. Японцы, китайцы, корейцы, европейцы, американцы. Все нервничали. Кто-то разминал пальцы, кто-то закрывал глаза и дышал, кто-то шептал что-то себе под нос.

Я нашла свой номер - семнадцать - и села в угол.

Закрыла глаза.

Представила клавиши. Чёрные, белые. Гладкие под пальцами.

Представила музыку. Шопен. Ноктюрн.

Представила, как играю. Как звук заполняет зал. Как люди слушают, затаив дыхание.

Только это. Только музыка.

Ничего больше.

- Номер один, приготовьтесь!

Я открыла глаза.

Началось.

Участники выходили один за другим.

Я слушала их игру через динамики в гримёрке. Кто-то играл Листа. Кто-то - Рахманинова. Кто-то - того же Шопена, что и я, но другие произведения.

Все были хороши. Очень хороши.

Но я не позволяла себе бояться.

Страх - враг музыканта. Страх сковывает пальцы, затуманивает разум, убивает чувство.

Я не боялась.

Я ждала.

Номер пятнадцать. Номер шестнадцать.

- Номер семнадцать, приготовьтесь!

Я встала.

Прошла к кулисам.

Впереди - сцена. Свет. Рояль.

Зал - полный. Сотни людей. Камеры. Журналисты.

Где-то там - жюри. Мин Со Ён и другие.

Где-то там - моя судьба.

- Номер семнадцать. Ева Валевская. Россия.

Голос ведущего разнёсся по залу.

Я вышла на сцену.

Свет ударил в глаза.

Я остановилась на мгновение, привыкая. Зал - огромный, тёмный - молчал. Сотни глаз смотрели на меня.

Рояль ждал.

Я подошла к нему. Провела пальцами по крышке - как вчера, как всегда. Мой ритуал. Моё «здравствуй».

Села на банкетку. Поправила платье. Положила руки на колени.

Закрыла глаза.

Вдох. Выдох.

Всё исчезло. Зал, люди, камеры. Остались только я и рояль.

Я подняла руки.

И начала играть.

Первые ноты - тихие, нежные.

Как дыхание. Как шёпот. Как прикосновение.

Я играла, и мир растворялся.

Шопен писал этот ноктюрн, когда любил. Когда страдал. Когда не мог быть с той, кого хотел. Вся его боль, вся нежность, вся надежда - в этих нотах.

Я понимала его.

Теперь - понимала.

Мелодия росла, ширилась. Пальцы летали по клавишам - сами, без усилий. Я не думала о технике, о правильности, о жюри. Я просто чувствовала.

Любовь. Потерю. Надежду. Отчаяние.

Всё, через что прошла за эти месяцы.

Встречу на горе. Его смех. Его глаза.

Поцелуй в снегу. Поцелуй в клубе. Ночь, которая изменила всё.

Утро, которое разбило мне сердце.

Месяц молчания. Слёзы. Ненависть. Любовь, которая никуда не делась.

Всё это - в музыке. В каждой ноте. В каждой паузе.

Я играла для него.

Даже если его здесь нет. Даже если он никогда не услышит.

Я играла - и говорила ему всё, что не смогла сказать.

Последний аккорд.

Звук повис в воздухе - долго, звеняще.

Я держала пальцы на клавишах. Не двигалась. Не дышала.

Тишина.

Долгая, оглушительная тишина.

А потом —- взрыв.

Аплодисменты обрушились на меня волной. Люди вставали со своих мест. Кто-то кричал «браво». Кто-то свистел.

Я подняла голову.

И увидела его.

Он сидел в первом ряду.

В чёрном костюме. С букетом белых роз в руках. Смотрел на меня - не отрываясь.

Мир остановился.

Вокруг - шум, аплодисменты, вспышки камер. Люди двигались, кричали, снимали на телефоны.

Но я видела только его.

Его глаза. Тёмные. Глубокие. Полные чего-то, чему я не могла дать имя.

Он встал.

И пошёл к сцене.

Зал взорвался.

- Это TJ! - О боже, это TJ! - Смотрите, он идёт на сцену! - Снимайте, снимайте!!!

Телефоны взлетели вверх - сотни телефонов. Вспышки ослепляли. Журналисты ринулись вперёд, охрана пыталась их сдержать.

А он шёл.

Сквозь этот хаос. Сквозь крики и вспышки. Прямо ко мне.

Поднялся на сцену.

Остановился передо мной.

- Привет, - сказал он тихо. Только для меня.

Я смотрела на него.

На это лицо, которое снилось мне каждую ночь. На эти глаза, которые я пыталась забыть. На эти губы, которые целовали меня - там, в другой жизни.

- Что ты здесь делаешь? - спросила я.

Голос не дрожал. Я сама удивилась.

- Пришёл послушать тебя.

- Зачем?

- Потому что не мог не прийти.

Он протянул мне цветы.

Белые розы. Огромный букет. Капли воды на лепестках.

Я взяла его. Руки всё-таки дрожали.

- Спасибо.

- Ты была невероятна, - сказал он. - Я слушал и… - он запнулся. - Я не мог дышать, Ева. Буквально.

Вокруг нас - безумие. Камеры, крики, вспышки. Охрана пыталась оттеснить журналистов, но они лезли отовсюду.

- TJ! TJ! Кто эта девушка? - Вы вместе? - Это ваша подруга? - Посмотрите в камеру!

Он не обращал на них внимания. Смотрел только на меня.

- Ева, я…

- Не здесь, - сказала я. - Не сейчас.

Я отступила на шаг. Повернулась к залу. Поклонилась - коротко, сдержанно.

И ушла за кулисы.

Он догнал меня в коридоре.

- Ева!

Я не остановилась. Шла быстро, почти бежала. Букет в руках, сердце в горле.

- Ева, подожди!

Его рука схватила меня за локоть. Развернула.

- Отпусти.

- Нет. - Он смотрел на меня. - Не отпущу. Не пока ты не выслушаешь.

- Я не хочу слушать.

- Ева…

- Месяц, Тэджун. - Мой голос сорвался. - Месяц. Ты не ответил ни на одно сообщение. Ни на одно. Я думала, что сойду с ума. Думала, что ты… что всё это было игрой. Что ты использовал меня и выбросил.

- Нет.

- Да! - я почти кричала. - Ты сказал «я люблю тебя». Сказал «я пришлю билеты». Сказал «жди». И исчез. Просто - исчез.

Слёзы текли по щекам. Я ненавидела себя за них.

- Я писала тебе. Два сообщения. Ты прочитал - и не ответил. Ты понимаешь, каково это? Видеть «прочитано» - и ничего?

Он молчал.

- А теперь ты приходишь сюда. С цветами. С этим своим взглядом. И думаешь - что? Что я брошусь тебе на шею?

- Нет, - сказал он тихо. - Я не думаю.

- Тогда зачем ты здесь?

Он смотрел на меня. Долго.

- Потому что я должен был увидеть тебя, - сказал он наконец. - Хотя бы издалека. Хотя бы так.

- Зачем?

- Потому что я люблю тебя.

Я замерла.

- Что?

- Люблю. - Он шагнул ближе. - Не переставал ни на день. Ни на минуту.

- Тогда почему…

- Потому что я идиот. - Его голос был хриплым. - Потому что испугался. Потому что думал, что тебе будет лучше без меня.

Я смотрела на него.

- Лучше без тебя?

- Да. - Он отвёл глаза. - Ты видела, что было в аэропорту. Камеры, фанатки, папарацци. Это моя жизнь, Ева. Каждый день. Всегда

- И?

- И я не хотел делать это твоей жизнью. - Он посмотрел на меня. - Ты - музыкант. Пианистка. Ты должна играть на сценах мира, получать награды, быть известной своим талантом. А не как «девушка TJ».

Я молчала.

- Я думал - если исчезну, ты забудешь. Начнёшь заново. Будешь счастлива.

- Счастлива? - я горько усмехнулась. - Я месяц рыдала в подушку. Не ела. Не спала. Думала, что умру от этой боли.

Он вздрогнул.

- Ева…

- Ты не имел права решать за меня. - Голос дрожал. - Не имел права исчезать. Если ты любишь кого-то - ты борешься. Ты разговариваешь. Ты не сбегаешь, как трус.

- Я знаю.

- Нет, ты не знаешь! - я почти кричала. - Ты привык, что все вокруг тебя бегают. Фанатки, журналисты, менеджеры. Все хотят кусочек TJ. И ты решил - я такая же. Очередная девочка, которая переболеет и забудет.

- Нет…

- Да! Иначе бы ты не исчез. Иначе бы ты позвонил, написал, прилетел. Но ты выбрал самое простое - тишину. Потому что так легче. Потому что не надо разбираться.

Он молчал.

Я стояла перед ним - с букетом в руках, со слезами на щеках, с болью в груди.

- Ева, - сказал он наконец. - Ты права. Во всём права. Я трус. Идиот. Я сделал тебе больно - и это непростительно.

- Тогда зачем ты здесь?

- Потому что я больше не могу. - Его голос сорвался. - Не могу без тебя. Пытался - и не могу. Ты снишься мне каждую ночь. Я слышу твой голос в каждой песне. Вижу твоё лицо в каждой толпе.

Он шагнул ближе.

- Я не прошу прощения. Не заслуживаю. Но я прошу шанс. Один шанс - доказать, что я могу быть другим. Что могу бороться. Что могу любить - по-настоящему.

Я смотрела в его глаза.

Тёмные. Больные. Живые.

- Я не знаю, - прошептала я. - Не знаю, могу ли снова поверить.

- Тогда не верь. - Он взял мою руку. - Просто дай мне время. Дай показать - не словами, а делами.

Его пальцы переплелись с моими. Тёплые. Дрожащие.

- Пожалуйста, Ева. Пожалуйста.

глава девятнадцатая

Я стояла и смотрела на него.

На его руку, сжимающую мою. На его глаза - тёмные, отчаянные. На его губы, которые дрожали - едва заметно, но я видела.

Великий TJ. Мировая звезда. Икона. Божество.

Дрожит передо мной в пустом коридоре.

- Ева, - он сглотнул. - Скажи что-нибудь. Пожалуйста.

Я молчала.

В голове - хаос. Месяц боли, слёз, ненависти. Месяц, когда я пыталась забыть его лицо, его голос, его прикосновения. Месяц, когда просыпалась среди ночи с мокрыми от слёз щеками и его именем на губах.

И вот он здесь. Держит мою руку. Просит шанс.

- Почему ты не позвонил? - спросила я тихо. - Хотя бы один раз. Хотя бы чтобы сказать - я не могу быть с тобой, прости. Это было бы честно. Это было бы - по-человечески.

Он опустил глаза.

- Потому что боялся услышать твой голос.

- Что?

- Если бы я услышал тебя, - он говорил медленно, подбирая слова, - я бы не смог. Не смог бы уйти. Прилетел бы обратно. Разрушил бы всё, что планировал.

- Планировал?

- Я хотел дать тебе время, - он поднял глаза. - Время забыть меня. Начать жить. Без этого безумия, которое меня окружает. Без камер, без фанаток, без сплетен.

Я вырвала руку.

- Это не тебе решать!

- Я знаю.

- Нет, ты не знаешь! - голос сорвался на крик. - Ты решил за меня. Без меня. Ты даже не спросил - чего хочу я. Хочу ли я забывать. Хочу ли я жить без тебя.

Он молчал.

- А я не хотела, - я почувствовала, как слёзы снова текут по щекам. - Не хотела забывать. Пыталась - и не могла. Потому что ты… ты…

Я не договорила. Голос пропал.

Он шагнул ко мне. Медленно, осторожно - как к раненому зверю.

- Ева.

- Не надо.

- Ева, посмотри на меня.

Я подняла глаза.

Он был близко. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. Его запах - тот самый, свежий и пряный, от которого кружилась голова.

- Я люблю тебя, - сказал он. - Это единственная правда, которую я знаю. Всё остальное - страхи, планы, решения - всё это ерунда. Главное - что я люблю тебя. И буду любить. Что бы ты ни решила.

Его рука коснулась моей щеки. Стёрла слезу.

- Если ты скажешь уходи - я уйду. Исчезну. Больше не побеспокою. Обещаю.

- Тэджун…

- Но если есть хоть малейший шанс, - его голос дрогнул, - хоть один процент из ста - что ты можешь простить меня. Что мы можем попробовать. Тогда я готов на всё. На всё, слышишь?

Я смотрела в его глаза.

И видела там - себя. Своё отражение. Свою боль.

И его боль тоже.

- Ты разбил мне сердце, - прошептала я.

- Я знаю.

- Я не знаю, смогу ли простить.

- Понимаю.

- Но… - я замолчала.

- Но?

Я закрыла глаза.

Вспомнила всё. Гору и его смех. Школу искусств и его аплодисменты. Поцелуй в снегу. Ночь, когда он был моим первым. Аэропорт, когда он вернулся за мной.

И месяц молчания. Слёзы. Ненависть.

Но и любовь тоже. Любовь, которая никуда не делась.

- Но я не хочу, чтобы ты уходил, - сказала я. - Не хочу.

Он выдохнул - так, будто не дышал всё это время.

- Ева…

- Это не значит, что я прощаю. Не значит, что всё хорошо. Ты должен будешь заслужить. Доказать. Сделать так, чтобы я снова поверила.

- Я сделаю.

- Это будет сложно.

- Мне плевать.

- Я буду злиться на тебя. Может, долго.

- Злись сколько хочешь.

- Я буду вспоминать и обижаться.

- Имеешь право.

Он смотрел на меня - с такой надеждой, с таким отчаянием, что у меня сжалось сердце.

- Тэджун, - сказала я, - почему ты вообще пришёл на этот конкурс?

Он улыбнулся - слабо, виновато.

- Потому что я его спонсирую.

Я моргнула.

- Что?

- Международный конкурс молодых пианистов имени Шопена. Я его главный спонсор. Уже три года.

Я смотрела на него, не понимая.

- Ты?

- Да.

- Но… почему?

Он отвёл глаза.

- Моя бабушка. Мамина мама. Она была пианисткой.

- Она научила меня любить музыку. Настоящую музыку. Не попсу, а Шопена, Дебюсси, Рахманинова. Когда я был маленьким, она играла мне по вечерам. У них было старое пианино, расстроенное, с западающей клавишей «фа». Но когда бабушка играла - оно звучало как Steinway.

Его голос стал мягче, теплее.

- Она умерла пять лет назад. Я был на гастролях - в Японии, концерт нельзя было отменить. Не успел попрощаться.

Он замолчал.

- И когда появились деньги - настоящие деньги - я решил. Сделаю что-то в её память. Конкурс для молодых пианистов. Чтобы такие, как она - талантливые, бедные, неизвестные - получили шанс.

Я смотрела на него.

На этого человека, которого я думала, что знаю. Которого ненавидела. Которого любила.

И понимала - я не знаю его вовсе.

- Ты не знал, что я буду участвовать?

- Нет. - Он покачал головой. - Узнал вчера. Когда получил список финалистов.

- И что подумал?

Он усмехнулся.

- Подумал - судьба. Или издевательство. Или шанс, которого я не заслуживаю, но который получил.

Пауза.

- Всю ночь не спал. Думал - идти или нет. Если увижу тебя - что скажу? Если ты меня пошлёшь - как это переживу?

- Но всё равно пришёл.

- Да. - Он посмотрел мне в глаза. - Потому что не мог не прийти. Потому что ты играла Шопена на сцене, а я сидел в зале и умирал. От любви. От гордости. От боли, что сам всё разрушил.

Я молчала.

Букет в моих руках казался тяжёлым. Белые розы пахли сладко, одурманивающе.

- Ева, - он взял мою руку снова. - Я не прошу ответа сейчас. Не прошу решения. Просто… дай мне быть рядом. Хотя бы сегодня. Хотя бы пока ты здесь.

- А потом?

- А потом - что скажешь. Хочешь - уеду. Хочешь - останусь. Хочешь - буду звонить каждый день и писать каждый час. Хочешь - буду молчать и ждать.

Он сжал мою ладонь.

- Я всё сделаю. Всё, что ты захочешь. Только не прогоняй меня сейчас. Пожалуйста.

Я смотрела на наши переплетённые пальцы.

Его рука - большая, тёплая. Моя - маленькая, дрожащая.

- Ладно, - сказала я. - Сегодня.

Он выдохнул.

- Спасибо.

- Это не прощение.

- Я знаю.

- Это просто… передышка.

- Понимаю.

Он поднёс мою руку к губам. Поцеловал костяшки - нежно, едва касаясь.

- Спасибо, - повторил он. - Спасибо, что даёшь мне шанс.

Результаты объявили через два часа.

Мы сидели в зале - я и он, рядом, но не касаясь друг друга. Вокруг - другие участники, их семьи, журналисты. Камеры то и дело направлялись на нас, вспышки слепили глаза.

TJ на конкурсе пианистов. TJ рядом с неизвестной русской девушкой. Сенсация.

Мне было всё равно.

- Третье место, - объявил ведущий. - Лю Мэй, Китай.

Аплодисменты. Девушка в красном платье вышла на сцену, приняла бронзовую статуэтку.

- Второе место. Такахаси Юки, Япония.

Снова аплодисменты. Парень в очках поклонился, забрал награду.

Сердце колотилось в горле.

- Первое место…

Пауза. Долгая, мучительная.

- Ева Валевская, Россия!

Зал взорвался.

Я не могла пошевелиться. Сидела и смотрела на сцену, не понимая - это правда? Это мне?

- Ева, - голос Тэджуна пробился сквозь шум. - Это ты. Иди.

Я встала на ватных ногах.

Пошла к сцене.

Ступеньки. Свет. Микрофоны.

Женщина из жюри - Мин Со Ён - улыбалась мне.

- Поздравляю, - сказала она, протягивая золотую статуэтку. - Вы это заслужили.

Я взяла награду.

Тяжёлая. Холодная. Настоящая.

Первое место. Я победила.

Я - победила.

Зал аплодировал. Камеры снимали. Журналисты кричали вопросы.

А я смотрела на него.

Он стоял в первом ряду и улыбался. Не своей сценической улыбкой - настоящей. Той, которую я видела на горе, когда он поднимал меня из снега.

«Я горжусь тобой», - прочитала я по его губам.

И почему-то от этих беззвучных слов - слёзы хлынули из глаз.

После церемонии он увёз меня.

Чёрная машина с тонированными стёклами ждала у служебного выхода. Охрана оттеснила журналистов, мы нырнули внутрь - и город понёс нас куда-то в ночь.

Я сидела рядом с ним, прижимая к груди статуэтку и букет.

Молчала.

Он тоже молчал.

За окном мелькал Сеул - огни, небоскрёбы, люди. Красивый, чужой, огромный.

- Куда мы едем? - спросила я наконец.

- Ко мне.

Я посмотрела на него.

- К тебе?

- Если ты не против. - Он смотрел прямо перед собой. - Там тихо. Никаких камер. Никаких папарацци. Просто мы.

Просто мы.

Как тогда - в его номере. Перед тем, как всё сломалось.

- Я не знаю, готова ли…

- Я не буду давить, - он перебил. - Не буду ничего требовать. Просто поговорим. Или помолчим. Или ты ляжешь спать, а я буду смотреть, как ты дышишь.

Я невольно улыбнулась.

- Звучит жутковато.

- Знаю. - Он тоже улыбнулся. - Но это правда. Я скучал по тому, как ты дышишь. Как хмуришься во сне. Как бормочешь что-то непонятное.

- Я бормочу во сне?

- Да. Что-то про Шопена.

Я засмеялась. Впервые за долгое время - по-настоящему.

Он смотрел на меня - и в его глазах было что-то такое… тёплое. Нежное. Живое.

- Я скучал по твоему смеху, - сказал он тихо. - Больше всего - по смеху.

Я отвернулась к окну.

Сердце билось слишком быстро.

Его квартира была на верхнем этаже небоскрёба.

Лифт поднимал нас долго - этажи мелькали на табло, уши закладывало от высоты. Наконец - звонок. Двери раскрылись.

И я замерла.

Это была не квартира. Это был… космос.

Огромное пространство с панорамными окнами. Весь Сеул - как на ладони. Минималистичная мебель - белая, чёрная, серая. Рояль в углу - чёрный, блестящий.

Рояль.

- Ты играешь? - спросила я.

- Немного. Бабушка учила.

Он помог мне снять пальто. Провёл в гостиную.

- Хочешь вина? Или чай? Или… не знаю, что ты хочешь?

- Чай.

Он ушёл на кухню. Я осталась одна.

Подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу.

Сеул горел внизу - море огней до самого горизонта. Машины-муравьи ползли по улицам-артериям. Небоскрёбы мигали рекламой.

Я здесь. В его квартире. На вершине его мира.

Как это произошло?

Ещё утром я ненавидела его. Была уверена, что никогда не простию. Что если увижу - пройду мимо, не повернув головы.

А теперь стою у его окна и жду, пока он заварит мне чай.

Жизнь - странная штука.

- Вот.

Он вернулся с двумя чашками. Протянул мне одну.

Я отпила. Зелёный чай, горячий и горьковатый.

- Спасибо.

Мы стояли у окна - рядом, но не касаясь.

- Ева, - сказал он тихо. - Я хочу кое-что рассказать тебе. О себе. О своей жизни. Чтобы ты поняла.

- Поняла что?

- Почему я такой. Почему делаю глупости. Почему боюсь.

Я повернулась к нему.

- Рассказывай.

Он помолчал. Собираясь с мыслями.

- Мне было пять, когда родители развелись. Мама забрала меня в Сеул. Отец остался на Сахалине.

- Я знаю.

- Да. Но ты не знаешь - каково это. Быть разорванным надвое. Любить отца - и знать, что мама его ненавидит. Скучать по Сахалину - и жить в Сеуле.

Он отпил чай.

- Мама вышла замуж за Пак Мин Хо, когда мне было семь. Он богатый, влиятельный. Хороший человек - по-своему. Он принял меня как сына. Дал своё имя. Дал всё, что можно купить за деньги.

Он замолчал. Смотрел на город внизу.

- Когда мне было тринадцать, меня отобрали в айдол-агентство. Мама была счастлива. Наконец-то я буду кем-то. Стану звездой. Оправдаю её надежды.

- А ты?

- Я хотел играть на пианино. - Он усмехнулся горько. - Хотел учиться в консерватории. Как бабушка. Но это было… недостаточно престижно. Недостаточно прибыльно.

- И ты стал айдолом.

- Да. Пять лет тренировок. По двенадцать часов в день. Танцы, вокал, языки, актёрское мастерство. Диеты, взвешивания.

Он улыбнулся - грустно.

- Но это не главное. Главное - что я перестал быть собой. Стал продуктом. Картинкой. Тем, кого хотят видеть.

- И когда ты приехал на Сахалин…

- Я хотел вспомнить. Кем был раньше. До всего этого.

Он повернулся ко мне.

- И тогда я встретил тебя.

Наши глаза встретились.

- Ты врезалась в меня на горе. Лежала в снегу - растрёпанная, смешная. И посмотрела на меня так, будто я - просто парень. Просто парень, в которого ты случайно въехала.

Он протянул руку. Коснулся моей щеки.

- Ты не знаешь, как давно на меня так смотрели. Как на человека. Не на картинку.

- Тэджун…

- Я влюбился тогда, - прошептал он. - Сразу. В ту секунду. И потом - каждый день - влюблялся сильнее.

Его рука скользнула по моей щеке, по шее, по плечу.

- Когда ты играла в школе искусств - я стоял в дверях и не мог уйти. Когда ты смеялась над моими шутками - я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Когда ты поцеловала меня в снегу…

Он не договорил.

Я смотрела в его глаза - тёмные, горящие.

- Женя - спросила я. - Почему ты притворялся?

- Потому что хотел знать. Сможешь ли ты полюбить меня - настоящего. Не TJ с его блеском. А Женю - нелепого, заикающегося, никому не нужного.

- Ты не нелепый.

- Я знаю, как выглядел. Очки, одежда, заикание. Всё специально. Чтобы быть максимально непривлекательным.

- И при этом я тебя поцеловала.

- Да. - Он улыбнулся. - Это было… невероятно. Ты поцеловала Женю. Не TJ.

Я вспомнила тот поцелуй. В снегу, посреди парка. Его губы - мягкие, нежные. Его руки - тёплые даже на морозе.

- Но потом ты исчез, - сказала я. - Как Джей.

- Потому что запутался. - Он опустил глаза. - Ты любила Джея - того, с горы. И тебе понравился Женя. Но это были две половины меня. И я не знал — какую ты выберешь. И смогу ли я когда-нибудь быть целым.

- И поэтому ты устроил проверку? В ту ночь?

Он молчал.

- Ты переспал со мной как Джей, - продолжала я. - А утром - выбросил. Как мусор. Чтобы посмотреть, как я отреагирую?

- Нет. - Его голос был хриплым. - Не так.

- А как?

- Я… - он запнулся. - Я проснулся рядом с тобой. Ты спала. Такая красивая.

Он посмотрел на меня.

- Я вспомнил каток. Как ты убрала руку, когда подруги смеялись. Как постеснялась быть со мной перед ними. И подумал - вот. Она такая же. Ей нужен блеск, а не я.

- Это неправда.

- Я знаю. Теперь знаю. Но тогда - поверил. Решил - лучше оттолкнуть первым. Чем ждать, пока оттолкнут меня.

Слёзы снова потекли по моим щекам.

- Ты сделал мне так больно, - прошептала я. - Так невыносимо больно.

- Знаю. - Его голос дрогнул. - И я никогда себе этого не прощу. Даже если ты простишь - я не прощу.

Он взял мои руки. Сжал.

- Ева. Я люблю тебя. Целиком - и Джей, и Женя, и TJ, и Тэджун. Все мои части - любят тебя. И если ты дашь мне шанс - я проведу всю жизнь, пытаясь это доказать.

Я смотрела на него.

На этого красивого, запутавшегося парня.

И понимала - я люблю его тоже.

Несмотря ни на что.

- Поцелуй меня, - сказала я.

Его глаза вспыхнули.

- Ева…

- Поцелуй меня. Пока я не передумала.

Он наклонился.

И поцеловал.

Его губы были мягкими.

Нежными. Осторожными. Он целовал меня так, будто я была хрупкой - из стекла, из фарфора.

Я обвила руками его шею. Притянула ближе.

- Не как с фарфоровой куклой, - прошептала я ему в губы. - По-настоящему.

Он застонал.

И поцеловал - по-настоящему.

Жадно. Глубоко. Так, что закружилась голова. Его язык скользнул в мой рот, и я открылась ему - полностью, безоговорочно.

Его руки - на моей спине, на талии, на бёдрах. Везде. Он прижимал меня к себе так, будто боялся, что я исчезну.

- Ева, - он стонал моё имя между поцелуями. - Моя Ева.

- Твоя, - выдохнула я. - Только твоя.

Он подхватил меня на руки - легко, одним движением. Понёс куда-то в темноту.

Спальня. Огромная кровать с чёрным бельём.

Он уложил меня на покрывало. Навис сверху. Его глаза горели в полумраке.

- Ты уверена? - спросил он хрипло. - После всего…

- Уверена.

Он наклонился и поцеловал мою шею.

Он раздевал меня медленно.

Снимал платье - сантиметр за сантиметром - и целовал каждый открывающийся участок кожи. Плечи. Ключицы. Грудь.

Я дрожала под его губами.

- Ты такая красивая, - шептал он. - Такая невероятно красивая.

Его пальцы расстегнули лифчик. Он застыл - смотрел на меня, будто видел впервые.

- Тэджун, - я потянулась к его рубашке. - Ты тоже. Раздевайся.

Он усмехнулся.

- Как прикажете.

Рубашка полетела на пол. Я смотрела на его тело - на гладкую кожу, на мышцы, на татуировку на рёбрах, которую раньше не замечала.

- Что это?

- Ноты, - он посмотрел вниз. - Начало «Лунного света». Дебюсси.

- Того, который я играла?

- Да.

Я коснулась татуировки пальцами. Провела по нотам - до, ми, соль.

- Когда ты её сделал?

- Месяц назад.

- Месяц?

Он посмотрел мне в глаза.

- После того, как потерял тебя. Хотел помнить. Всегда.

У меня перехватило дыхание.

- Тэджун…

Он поцеловал меня - жадно, отчаянно. И я забыла все слова.

Он был нежным.

Невыносимо, мучительно нежным. Целовал каждый сантиметр моего тела. Ласкал пальцами, губами, языком.

Я плавилась под ним. Стонала. Выгибалась навстречу.

- Пожалуйста, - шептала я. - Пожалуйста, Тэджун.

- Что? - он улыбался, глядя на меня сверху. - Скажи, чего ты хочешь.

- Тебя. Хочу тебя.

Он вошёл в меня - медленно, осторожно. Дал привыкнуть.

И начал двигаться.

Это было не похоже на ту ночь. Тогда - страсть, огонь, безумие. Сейчас - нежность. Любовь. Близость.

Он смотрел мне в глаза. Не отрываясь. Каждое движение - как признание.

- Я люблю тебя, - шептал он. - Люблю. Люблю.

- Я тоже, - я обнимала его, прижимала к себе. - Люблю тебя.

Мы двигались вместе - медленно, глубоко. Как один организм. Как две половины целого.

И когда волна накрыла меня - я закричала его имя. Настоящее имя.

- Тэджун!

Он последовал за мной - со стоном, с моим именем на губах.

Ева. Ева. Ева.

Потом мы лежали в темноте.

Переплетясь. Его рука - на моём животе. Моя голова - на его груди. Его сердце билось под моей щекой.

- Ева, - сказал он тихо.

- М-м?

- Завтра я хочу познакомить тебя с семьёй.

Я приподнялась.

- С семьёй?

- С мамой и отчимом. - Он смотрел на меня серьёзно. - Ты важна для меня. Я хочу, чтобы они знали.

Сердце забилось быстрее.

- А они… хотят?

- Они хотят, чтобы я был счастлив. - Он улыбнулся. - А я счастлив с тобой.

Я легла обратно.

Его пальцы перебирали мои волосы - мягко, нежно.

- Не бойся, - прошептал он. - Я буду рядом.

Я закрыла глаза.

И впервые за долгое время - уснула спокойно.

глава двадцатая

Утро началось с запаха кофе.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Белый потолок. Чёрное бельё. Огромное окно, за которым - небо, облака, верхушки небоскрёбов.

Его квартира.

Я повернула голову. Место рядом со мной было пустым, но ещё тёплым. На подушке - вмятина от его головы.

Где он?

Я села, натянула простыню до подбородка. Тело приятно ныло - напоминая о ночи. О его руках, его губах, его шёпоте.

- Проснулась?

Он стоял в дверях. В одних домашних штанах, босиком, с двумя чашками в руках. Волосы растрёпаны, на губах - улыбка.

- Давно не спишь? - спросила я.

- Час. Может, два. - Он подошёл, сел на край кровати, протянул мне чашку. - Не мог оторваться.

- От чего?

- От тебя. - Его глаза смеялись. - Смотрел, как ты спишь. Ты знаешь, что хмуришься во сне? Вот так. - Он нахмурился, пародируя. - Очень серьёзно. Как будто решаешь мировые проблемы.

- Может, и решаю.

- И бормочешь. Что-то про «ля-бемоль» и «не туда».

Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

- Я не бормочу.

- Бормочешь. - Он наклонился, поцеловал меня в лоб. - Это очаровательно.

Я отпила кофе. Горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой. Идеальный.

- Вкусно.

- Единственное, что я умею готовить. - Он пожал плечами. - Кофе и рамён. Всё остальное - доставка.

- Звёздная жизнь.

- О да. Очень гламурно. - Он усмехнулся. - Рамён в три часа ночи после концерта. Кофе из аппарата в гримёрке. Романтика.

Я смотрела на него.

На это лицо без грима, без маски. На тёмные круги под глазами - он же сказал, что не спал.

Он все равно был красивым.

- О чём думаешь? - спросил он.

- О том, что ты другой.

- Другой?

- Не такой, как на сцене. Не такой, как на плакатах. - Я коснулась его щеки. - Живой.

Он накрыл мою руку своей.

- С тобой - живой. Без тебя… - он замолчал.

- Что?

- Без тебя я машина. - Его голос стал тише. - Концерты, интервью, съёмки. Улыбаюсь на камеру, говорю правильные слова. А внутри - пусто.

Он повернул голову, поцеловал мою ладонь.

- Ты меня оживляешь, Ева. Буквально.

Я не знала, что ответить. Просто смотрела на него - на этого человека, который казался всему миру небожителем, а был таким же потерянным, как я.

- Ладно, - он встал, хлопнул в ладоши. - Хватит драмы. Нам нужно собираться.

- Собираться?

- Ты же не забыла? Сегодня знакомство с семьёй.

Сердце ухнуло вниз.

- Я помню.

- Тогда вставай. - Он подошёл к шкафу, открыл дверцы. - У меня есть кое-что для тебя.

- Что?

Он достал вешалку. На ней - платье. Нежно-розовое, шёлковое, с открытыми плечами.

- Это…

- Chanel. - Он улыбнулся. - Новая коллекция. Надеюсь, размер подойдёт.

Я смотрела на платье. На его переливающуюся ткань. На идеальный крой.

- Тэджун, я не могу это принять.

- Почему?

- Потому что оно стоит как моя годовая стипендия. Минимум.

Он рассмеялся.

- Ева. Ты выиграла международный конкурс. Думаю, ты заслужила платье от Chanel.

- Это не смешно.

- Это очень смешно. - Он подошёл, положил платье мне на колени. - Надень его. Пожалуйста. Для меня.

Я смотрела на него.

На его глаза - просящие, тёплые.

- Ладно, - сдалась я. - Но это не значит, что ты можешь покупать мне вещи.

- Конечно, не значит.

- Я серьёзно.

- Я тоже. - Он наклонился, поцеловал меня в губы. - А теперь - в душ. У нас два часа.

Платье сидело идеально.

Я стояла перед зеркалом в его ванной и не узнавала себя. Розовый шёлк струился по телу, открывал плечи, подчёркивал талию. Волосы я оставила распущенными - он попросил.

- Мне нравятся твои кудри, - сказал он. - Не прячь их.

Макияж - лёгкий. Тушь, румяна, розовый блеск в тон платью.

Я смотрела на своё отражение и думала - это я? Эта девушка в дизайнерском платье, с сияющими глазами?

Месяц назад я лежала в кровати и рыдала. Думала, что жизнь кончена. Что никогда не буду счастлива.

А теперь…

- Готова?

Он стоял в дверях. В тёмно-синем костюме, с уложенными волосами. Идеальный. Как с обложки журнала.

- Готова, - сказала я.

Хотя не была уверена.

Машина везла нас по Сеулу.

Я смотрела в окно и пыталась унять сердцебиение.

Тэджун сидел рядом, держал мою ладонь.

- Расскажи мне о них, - попросила я. - О маме и отчиме. Чтобы я знала, чего ожидать.

Он помолчал.

- Мама - сложный человек, - сказал он наконец. - Она красивая, умная, амбициозная. Всю жизнь хотела лучшего - для себя, для меня. Она ушла от отца, потому что он не соответствовал её ожиданиям. Вышла за Пак Мин Хо, потому что он - соответствовал.

- Ты её любишь?

- Да. - Он сжал мою руку. - Но иногда она меня пугает.

- Пугает?

- Она может быть… холодной. Когда что-то идёт не по её плану. А я часто делаю вещи не по плану.

Я кивнула.

- А отчим?

- Пак Мин Хо. - Тэджун улыбнулся теплее. - Он хороший. Строгий, требовательный, но справедливый. Он принял меня как сына. Дал своё имя, своё состояние, свою любовь. Я благодарен ему.

- Он говорит по-русски?

- Почти не говорит. Пытается, но получается плохо. Мама говорит лучше, но тоже забывает слова. Она не практикует давно.

- Почему?

- Потому что хотела забыть всё, связанное с Россией. С отцом. С прошлой жизнью.

Я смотрела на него.

- Ей не понравится, что я русская?

Он не ответил.

И от этого молчания мне стало холодно.

Особняк семьи Пак возвышался над Каннамом как дворец.

Я не преувеличиваю. Это был настоящий дворец. Белоснежные стены. Колонны у входа. Кованые ворота с позолоченными вензелями. Фонтан посреди идеально подстриженного газона.

За воротами - подъездная аллея, обсаженная магнолиями. Они цвели - розовые, белые, - и запах кружил голову.

Машина остановилась у парадного входа.

Дверь открыл водитель - в форме, в белых перчатках.

- Добро пожаловать, - сказал он по-корейски.

Тэджун помог мне выйти. Сжал мою руку.

- Всё будет хорошо, - прошептал он.

Я кивнула.

Но не поверила.

Холл ослепил меня.

Мраморный пол, отполированный до зеркального блеска. Хрустальные люстры - три штуки, огромные, сверкающие. Картины на стенах - какие-то пейзажи в золотых рамах. Лестница - широкая, с резными перилами - уходила на второй этаж.

Я чувствовала себя Золушкой на балу. Только без феи-крёстной и с очень неуверенным будущим.

- Тэджун-а!

Голос - женский, мелодичный - раздался сверху.

Я подняла глаза.

Юна спускалась по лестнице.

Я видела её на фотографии - той, которую показывал Сергей. Но фотография не передавала и десятой части.

Она была невероятно красива. Высокая, стройная, в платье цвета слоновой кости. Чёрные волосы уложены в идеальный пучок, ни одного волоска не выбивается. Лицо - безупречное. Высокие скулы, миндалевидные глаза, полные губы.

Она выглядела не как мать взрослого сына. Она выглядела как его старшая сестра. Или как модель.

- Мама, - Тэджун обнял её.

Она ответила - коротко, сдержанно. Похлопала его по спине.

Потом посмотрела на меня.

Её взгляд - тёмный, оценивающий - скользнул по мне с головы до ног. По платью, по волосам, по лицу.

Я почувствовала себя голой.

- Так это и есть та девушка? - спросила она по-русски.

Акцент был заметен, но она говорила уверенно.

- Да, - Тэджун притянул меня ближе. - Это Ева. Ева Валевская. Она пианистка. Вчера выиграла международный конкурс.

- Я знаю. - Юна улыбнулась. - Мы следили за новостями. Добро пожаловать, Ева.

Голос был вежливым. Но в нём не было тепла.

Совсем.

- Спасибо, - сказала я. - Рада познакомиться.

- И я. - Она протянула мне руку - для рукопожатия, не для объятий. - Пройдём в гостиную. Мин Хо ждёт.

Гостиная была размером с мою квартиру в Южно-Сахалинске.

Белые диваны, стеклянные столики, огромные окна с видом на сад. На стенах - картины. Не репродукции - подлинники. Я узнала одну - какой-то корейский художник, очень известный, имя которого я видела в музее.

У камина - настоящего, с живым огнём - стоял мужчина.

Пак Мин Хо.

Он был невысоким, но в нём чувствовалась сила. Седые волосы, аккуратно подстриженные. Строгое лицо с глубокими морщинами. Костюм - тёмный, идеально сидящий.

Он посмотрел на меня - внимательно, изучающе.

- Тэджун, - сказал он по-корейски, потом перешёл на русский. - Это… девушка?

Его русский был ужасен. Слова с трудом складывались в предложения.

- Да, аппа, - Тэджун улыбнулся. - Это Ева.

- Е-ва, - повторил Мин Хо, пробуя имя на вкус. - Красивое. Русское, да?

- Да.

- Добро… - он нахмурился, вспоминая, - пожаловать. Дом наш.

- Спасибо.

Он кивнул. Посмотрел на Тэджуна - и в его глазах было что-то тёплое. Гордость, может быть. Или любовь.

- Хороший выбор, - сказал он по-корейски. - Красивая.

Тэджун перевёл мне - шёпотом, на ухо:

- Он говорит, что ты красивая.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

- Спасибо, - сказала я Мин Хо.

Он улыбнулся - сдержанно, но искренне.

И на мгновение мне показалось - может, всё будет не так плохо.

Ужин был… странным.

Огромный стол, фарфоровая посуда с золотой каймой, хрустальные бокалы. Прислуга - в чёрном и белом - скользила бесшумно, расставляя блюда.

Еда была изысканной. Какие-то морепродукты, мясо, овощи - всё красиво сервировано, всё незнакомое.

Но я почти не чувствовала вкуса.

Потому что за столом были не только мы.

Гости - человек двадцать - сидели вокруг. Богатые семьи, судя по одежде и украшениям. Друзья Пак Мин Хо, деловые партнёры. Все в дорогих костюмах и платьях, все с идеальными улыбками.

И все - смотрели на меня.

Исподтишка. Оценивающе. Перешёптываясь.

Разговор шёл в основном по-корейски. Я понимала только отдельные слова - имена, названия. Тэджун иногда переводил - наклонялся ко мне, шептал на ухо.

- Они обсуждают бизнес. Какая-то сделка с японцами.

- А теперь - политику. Выборы скоро.

- Сейчас - сплетни. Кто с кем встречается.

Я кивала. Улыбалась. Пыталась выглядеть непринуждённо.

Но чувствовала себя рыбой на суше.

А потом - она вошла.

Я заметила её не сразу.

Она появилась в дверях гостиной - и разговоры стихли. Все повернулись к ней.

Девушка. Молодая, моложе меня. В платье розового шёлка - почти такого же оттенка, как моё. Только с вышивкой и жемчугом.

Она была красивой. Очень красивой. Как фарфоровая кукла.

Длинные чёрные волосы - блестящие, струящиеся до поясницы. Кожа - белая, безупречная. Большие глаза с пушистыми ресницами. Маленький нос, пухлые губы.

Она двигалась грациозно - как модель на подиуме.

- Мин Джи! - Юна встала, раскрыла объятия. - Наконец-то!

Они обнялись - тепло, по-родственному. Так, как Юна не обнимала меня.

- Простите за опоздание, - девушка поклонилась. Голос был высоким, мелодичным. - Пробки на дороге.

- Ничего, ничего. - Юна взяла её за руку. - Иди, садись. Ты рядом со мной.

Мин Джи прошла к столу. Её глаза скользнули по мне.

На мгновение.

Но я почувствовала холод.

Она села напротив нас - рядом с высокомерной женщиной, видимо, матерью. Такой же красивой, такой же холодной.

- Кто это? - прошептала я Тэджуну.

Он напрягся. Я почувствовала, как его рука под столом сжалась в кулак.

- Хан Мин Джи, - ответил он тихо. - Дочь друзей семьи.

- Почему твоя мама так ей обрадовалась?

Он не ответил.

И от этого молчания мне снова стало холодно.

Ужин продолжался.

Разговоры, смех, звон бокалов. Я сидела и улыбалась, отвечала на редкие вопросы - через Тэджуна, потому что почти никто не говорил по-русски.

Но всё время чувствовала на себе взгляд.

Мин Джи смотрела на меня. Не отрываясь. С лёгкой улыбкой на фарфоровом лице.

И эта улыбка мне не нравилась.

- Простите, - сказала я Тэджуну, - мне нужно в туалетную комнату.

- Конечно. - Он указал на дверь в конце зала. - Через холл, вторая дверь направо.

Я встала. Пошла к выходу.

Чувствовала, как взгляды провожают меня.

Туалетная комната была размером с мою комнату дома.

Мраморные раковины, золотые краны, зеркала в резных рамах. Живые цветы в вазах. Полотенца - белые, пушистые, с вышитыми вензелями.

Я вымыла руки. Посмотрела на своё отражение.

Бледная. Глаза тревожные. Платье от Chanel смотрится на мне как маскарадный костюм.

Что я здесь делаю?

Среди этих людей - богатых, влиятельных, говорящих на языке, которого я не понимаю?

Дверь открылась.

Я обернулась.

Мин Джи стояла на пороге.

Улыбалась.

- Привет, - сказала она.

По-русски. С лёгким акцентом, но правильно.

- Привет, - ответила я.

Она вошла. Закрыла дверь за собой.

- Ты Ева, да?

- Да.

- Приятно познакомиться. - Она подошла к зеркалу, поправила волосы. - Я Мин Джи. Мы с Тэджуном знакомы с детства.

- Он рассказывал.

- Правда? - она посмотрела на меня в зеркало. - И что же он говорил?

- Что ты дочь друзей семьи.

- Это правда. - Она улыбнулась шире. - Но не вся.

Я молчала.

- Мы с Тэджуном помолвлены, - сказала Мин Джи. - С детства. Наши семьи договорились давно.

Сердце остановилось.

- Что?

- Помолвлены. - Она повернулась ко мне. Её глаза - большие, невинные - смотрели прямо в мои. —- Я его невеста. Будущая жена.

- Это… - я не могла говорить. - Он ничего не сказал.

- Конечно, не сказал. - Она пожала плечами. - Зачем? Ты же просто развлечение. Так, пока он не женится.

- Развлечение?

- Ну да. - Она склонила голову набок, как птичка. - Ты же не думала, что это серьёзно? Мировая звезда и девочка с Сахалина?

Я открыла рот. Закрыла.

Слова не шли.

- Послушай, - Мин Джи подошла ближе. Её голос стал тише, но острее. - Я не хочу быть грубой. Просто говорю, как есть. Ты - никто. Нищая пианистка из России. У тебя нет денег, нет связей, нет положения.

Она остановилась передо мной. Так близко, что я чувствовала её парфюм - сладкий, цветочный.

- А я - невеста Тэджуна. Чистая девушка, которая хранит себя для мужа. Меня воспитывали для этого. Учили быть идеальной женой.

Её глаза сузились.

- Ты переспала с ним, да? Конечно, переспала. Это видно. По тому, как он на тебя смотрит. По тому, как ты краснеешь.

Я молчала.

- Это ничего не значит, - продолжала она. - Мужчины развлекаются перед свадьбой. Это нормально. Но потом - они возвращаются к своим невестам. К настоящим женщинам. К тем, кто достоин их статуса.

Она наклонилась ко мне. Её губы почти касались моего уха.

- А ты - потаскуха. Захватчица. Девка, которая раздвинула ноги перед знаменитостью.

Я вздрогнула.

- Так что уезжай домой, Ева. - Она отстранилась, снова улыбаясь. - Пока не поздно. Пока тебя не унизили ещё больше.

Она подошла к двери. Открыла.

Обернулась.

- И не вздумай жаловаться Тэджуну. Он всё равно выберет меня. Выберет семью. Выберет долг.

И вышла.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я стояла у раковины.

Смотрела на своё отражение.

И не могла дышать.

глава двадцать первая

Я стояла у раковины и не могла пошевелиться.

Слова Мин Джи звенели в голове - острые, ядовитые.

«Мы с Тэджуном помолвлены. С детства».

«Ты - никто. Нищая пианистка из России».

«Потаскуха. Захватчица».

Я смотрела на своё отражение - бледное лицо, расширенные глаза, дрожащие губы - и пыталась дышать.

Вдох. Выдох. Вдох.

Не плакать. Только не здесь. Только не сейчас.

Я открыла кран. Плеснула холодной водой на запястья - мама учила, что это помогает успокоиться. Не помогло.

Мысли метались как испуганные птицы.

Помолвлены. Они помолвлены. С детства.

Почему он не сказал?

Я вспоминала - его паузу, когда я спросила про Мин Джи. Его напряжённую руку под столом. Его молчание, когда я спросила, почему Юна так обрадовалась этой девушке.

Он знал. Конечно, знал.

И промолчал.

Но…

Я вспомнила его глаза - ночью, когда он говорил «я люблю тебя». Его руки - нежные, уверенные Его голос - срывающийся, отчаянный.

«Ты - единственная. Единственная, кто мне нужен».

Это было настоящим. Я чувствовала.

Или хотела чувствовать?

Я закрыла глаза.

Ладно. Хватит.

Он по сути ничего мне не обещал. Говорил, что любит - да. Но любовь и брак - разные вещи. Особенно в таких семьях. Особенно в Корее.

Конечно, я не ждала предложения руки и сердца прямо сейчас.

Хотя…

Врать себе не буду. Чего уж там. Ждала. Где-то в глубине души - ждала. Он же познакомил меня с родителями. Привёз в семейный дом. Значит, у него серьёзные намерения. Так я думала.

Дура.

Наивная дура.

Я открыла глаза. Посмотрела на своё отражение.

Нет.

Я не буду слушать эту высокомерную куклу. Не буду рыдать в туалете, как побитая собака. Не буду убегать, поджав хвост.

Я выйду. Найду Тэджуна. И спрошу прямо.

Правду - какой бы она ни была.

Я вышла из туалетной комнаты.

Холл был пуст - все гости остались в гостиной, оттуда доносился смех и звон бокалов.

Но не совсем пуст.

У лестницы стояли двое. Тэджун и Юна.

Я замерла.

Они разговаривали. По-корейски, быстро, тихо. Я не понимала слов, но видела - Юна была сердита. Очень сердита. Её обычно безупречное лицо исказилось, глаза сузились, губы сжались в тонкую линию.

Она говорила что-то Тэджуну - резко, отрывисто. Он отвечал - спокойно, но я видела, как напряглись его плечи.

Потом Тэджун сказал что-то ещё - и её лицо изменилось. Стало… страшным. Холодным. Как маска из льда.

Тэджун покачал головой.

И тут Юна увидела меня.

Мгновение - и маска вернулась. Ледяное лицо сменилось улыбкой. Идеальной, отрепетированной.

Она положила руку Тэджуну на плечо. Сказала что-то - мягко, ласково. Он кивнул и пошёл к лестнице.

Поднялся по ступенькам.

Не оглянулся.

Меня не заметил.

Или сделал вид, что не заметил?

Юна повернулась ко мне. Улыбалась - но глаза оставались холодными.

- Ева, - сказала она. - Вот ты где. Я тебя искала.

- Искали?

- Да. - Она подошла ближе. - Хочу показать тебе кое-что. Мой зимний сад. Ты любишь цветы?

Я не знала, что ответить.

- Да, - сказала я. - Люблю.

- Тогда пойдём. - Она взяла меня под руку - жест почти материнский. - Это моя гордость. Я сама выращиваю все растения.

Зимний сад располагался в отдельном крыле особняка.

Мы шли по длинному коридору - мимо картин, мимо статуй, мимо закрытых дверей. Юна держала меня под руку и улыбалась.

Но я чувствовала - что-то не так.

Её пальцы на моей руке - слишком крепкие. Её улыбка - слишком широкая. Её глаза - слишком внимательные.

Она вела меня куда-то. И я не была уверена, что хочу туда идти.

Но отказаться не могла.

Двойные двери - стеклянные, с резными рамами - распахнулись.

И я замерла.

Это был не сад. Это был рай.

Огромное пространство под стеклянным куполом. Солнечный свет - мягкий, рассеянный - лился сверху. И везде - цветы.

Орхидеи - десятки, сотни орхидей. Белые, розовые, фиолетовые, жёлтые. Они росли на специальных подставках, свисали с потолка, обвивали колонны.

Между ними - другие цветы. Камелии - алые и белые, с бархатными лепестками. Азалии - нежно-розовые, пышные. Магнолии в огромных кадках - с цветами размером с мою ладонь.

В центре - фонтан. Маленький, изящный. Вода журчала, стекая по мраморным чашам.

Запах - сладкий, одурманивающий - кружил голову.

- Красиво, правда? - голос Юны вывел меня из оцепенения.

- Очень, - выдохнула я. - Это… невероятно.

- Спасибо. - Она отпустила мою руку, прошла к одной из орхидей. Погладила лепесток. - Я выращиваю их уже много лет. С тех пор, как переехала в этот дом.

Она обернулась ко мне.

- Знаешь, что самое сложное в орхидеях?

- Нет.

- Терпение. - Она улыбнулась. - Они не терпят суеты. Не терпят грубости. Им нужно время, внимание, забота. Но если всё сделать правильно - они цветут годами.

Она подошла к камелиям.

- А эти - моя особая гордость. Японские камелии. Редкий сорт. Мне их привезли из Киото специально.

Я кивала. Слушала. Не понимала, к чему она ведёт.

- Присядь, - Юна указала на маленькую скамейку у фонтана. - Поговорим.

Я села.

Она осталась стоять. Смотрела на меня сверху вниз.

- Расскажи мне о себе, Ева. Откуда ты?

- Из Петербурга. Но последний год живу на Сахалине.

- На Сахалине, - повторила она. - С матерью?

- Да.

- И с её новым мужчиной

Это был не вопрос. Утверждение.

- Да, - сказала я осторожно. - С Сергеем.

Что-то мелькнуло в её глазах. Быстро, почти незаметно.

- Сергей - повторила она. - Сон Джин.

Его корейское имя. Я не знала, что у Сергея есть корейское имя.

- Вы его знаете? - спросила я глупо.

Юна рассмеялась. Коротко, резко.

- Знаю ли я его? - Она посмотрела на меня. - Он мой муж, Ева. Отец моего сына.

Я замерла.

Конечно. Конечно, я знала это. Но почему-то - здесь, в этом саду, под её взглядом - растерялась и затупила

- Да, - сказала я. - Я знаю.

- Знаешь. - Юна кивнула. - И всё равно пришла сюда. В мой дом. С моим сыном.

- Тэджун пригласил меня.

- Тэджун. - Она произнесла его имя так, будто оно было чем-то неприятным. - Тэджун многое делает, не думая о последствиях.

Она подошла ближе. Остановилась передо мной.

- Так ты дочь той женщины, - сказала она. - Той содержанки, которая живёт с моим мужем.

Кровь бросилась мне в лицо.

- Не смейте так говорить о моей маме.

- Почему? - Юна склонила голову. - Это правда. Она подобрала чужого мужа. Залезла в чужую постель.

- Он не ваш муж, - мой голос дрожал. - Вы развелись. Много лет назад.

- Развелись, - Юна усмехнулась. - Бумажка. Ничего не значит.

- Вы вышли замуж за другого. У вас новая семья.

- Мин Хо - хороший человек. - Её голос стал жёстче. - Достойный. Уважаемый. Он дал мне всё, что я хотела. Всё, чего Сон Джин дать не мог.

- Тогда почему…

- Потому что я любила его! - Юна почти выкрикнула это. Её лицо исказилось - на мгновение маска слетела. - Любила этого упрямого, глупого парня с Сахалина. А он отказался ехать со мной. Отказался дать мне жизнь, которую я заслуживала.

Она отвернулась. Подошла к орхидеям.

- Я ненавижу его за это, - сказала она тихо.

Я молчала.

Не знала, что сказать.

- А теперь - эта женщина. - Юна повернулась ко мне. - Твоя мать. Живёт в моём доме. Спит в моей постели. С моим мужем.

- Это не ваш дом. Не ваша постель.

- Это всегда будет моё! - она шагнула ко мне. - Моё, понимаешь? Я родила ему сына. Я была его женой. А твоя мать - просто шлюха, которая подобрала то, что плохо лежало.

Я вскочила.

- Не смейте!

- Что - не сметь? - Юна усмехнулась. - Говорить правду? Твоя мать - охотница за мужьями. А ты - в неё. Яблоко от яблони.

- Это неправда!

- Неправда? - она подошла ещё ближе. - Тогда что ты здесь делаешь? В моём доме? С моим сыном? Охотишься за богатым мужем, как твоя мамаша?

- Я люблю Тэджуна!

- Любишь. - Она рассмеялась. - Как удобно. Любить знаменитость. Любить миллионера. Любить наследника империи.

- Это не так!

- Это именно так! - Юна схватила меня за руку. Её пальцы впились в кожу - больно, до синяков. - Ты такая же, как все. Как тысячи девок, которые бегают за моим сыном. Только ты умнее - притворяешься пианисткой. Притворяешься приличной.

- Отпустите меня!

Я вырвала руку.

И тут Юна сделала то, чего я не ожидала.

Она резко развернулась - и смахнула рукой горшок с орхидеей. Сама. Намеренно.

Горшок полетел на пол.

Звон. Грохот. Осколки разлетелись по плитке. Земля рассыпалась чёрной кучей. И среди этого хаоса - орхидея. Белая, с розовыми прожилками. Сломанная.

Я застыла.

Смотрела на Юну - не понимая.

А она - она смотрела на меня. И улыбалась. Холодно. Торжествующе.

- Что вы… - начала я.

И тут Юна закричала.

- Нет! - её голос разнёсся по саду. - Нет, что ты наделала!

Она упала на колени рядом с осколками. Подняла сломанный стебель.

И заплакала.

Громко. Навзрыд. Как ребёнок.

Я стояла и смотрела на это - не веря своим глазам.

Она сама. Сама разбила. И теперь - плачет?

- Моя орхидея! - рыдала Юна. - Моя любимая! СТОЛЬКО лет я её выращивала!

- Это не я! - я отступила назад. - Вы сами! Я видела!

- Ты всё разрушила! - Юна подняла на меня заплаканные глаза. - Всё!

Двери сада распахнулись.

Люди - гости, прислуга - ворвались внутрь. Мин Хо впереди всех.

- Что случилось? - он бросился к жене. - Юна! Что произошло?

- Она! - Юна указала на меня дрожащей рукой. - Она разбила мою орхидею! Специально! Я показывала ей сад, а она…

Она снова зарыдала.

Все смотрели на меня.

С осуждением. С презрением.

Мин Хо поднял жену. Обнял. Гладил по спине.

Мин Джи - откуда она взялась? - подбежала к Юне. Взяла её за руку.

- Госпожа Пак, - говорила она ласково, - не плачьте. Пожалуйста. Всё будет хорошо.

- Моя орхидея, - всхлипывала Юна. - Моя любимая орхидея…

- Я знаю. Я знаю. - Мин Джи гладила её по руке. - Это ужасно. Просто ужасно.

Она посмотрела на меня. И в её глазах - за маской сочувствия - была победа.

Торжество.

И тут появился Тэджун.

Он вбежал в сад - растрёпанный, с расстёгнутым воротником.

- Что происходит? - он смотрел на рыдающую мать. - Мама? Что случилось?

- Твоя… - Юна всхлипнула, - твоя девушка… она разбила…

- Это не я! - я шагнула к Тэджуну. - Она сама! Она кричала на меня, оскорбляла мою маму.

Тэджун смотрел на меня.

Потом - на мать.

Юна рыдала в объятиях Мин Хо. Мин Джи гладила её руку. Гости перешёптывались.

- Ева, - Тэджун сказал это тихо. Очень тихо.

- Я не виновата! Она специально! Она…

- Ева. - Он подошёл ко мне. Взял за плечи. - Не сейчас.

Он повернулся к матери.

- Эомма, - сказал он по-корейски. Что-то ещё - длинное, мягкое.

Потом поклонился - низко, почтительно.

Потом повернулся к гостям. Снова поклонился.

- Простите нас, - сказал он по-русски. Для меня? Или для всех? - За беспокойство. Мы уходим.

Он взял меня за руку.

И повёл к выходу.

Мы шли через холл молча.

Его рука - крепко почти болезненно сжимала мою.

- Тэджун, - начала я.

- Не сейчас.

- Но я должна объяснить…

- В машине.

Двери особняка распахнулись. Ночной воздух - холодный, свежий - ударил в лицо.

Чёрная машина ждала у крыльца. Водитель открыл дверь.

Тэджун помог мне сесть. Сел рядом.

- Домой, - сказал он водителю.

Машина тронулась.

И только тогда - когда ворота особняка остались позади - он повернулся ко мне.

- Рассказывай, - сказал он.

глава двадцать вторая

Машина неслась по ночному Сеулу.

За окном мелькали огни - неоновые вывески ресторанов, яркие экраны на фасадах зданий, фары встречных автомобилей. Всё сливалось в размытые полосы света, потому что я не могла сфокусировать взгляд. Слёзы стояли в глазах, руки дрожали так сильно, что я прижала их к коленям, пытаясь унять эту дрожь.

Это не происходило.

Это просто не могло происходить.

Я сидела на мягком кожаном сиденье и пыталась осознать то, что случилось в зимнем саду. Снова и снова прокручивала в голове - как Юна смахнула горшок. Как орхидея полетела на пол. Как она посмотрела на меня - с торжеством, с холодной улыбкой - а потом…

А потом закричала.

Упала на колени. Зарыдала. Начала обвинять меня.

И все - все до единого - поверили ей.

Мин Хо смотрел на меня так, будто я ударила его жену. Гости перешёптывались, качали головами. Я слышала обрывки слов - не понимала корейского, но тон был красноречивее любых слов. Осуждение. Презрение. Отвращение.

А Мин Джи - эта фарфоровая кукла с ядовитой улыбкой - стояла рядом с Юной и гладила её по руке. Утешала. И смотрела на меня поверх её плеча - торжествующе, победно.

Они выиграли.

Обе.

Я закрыла глаза. Прижала ладони к лицу.

Его мать ненавидит меня. Ненавидит мою маму. И готова на всё, чтобы избавиться от нас обеих.

- Рассказывай.

Голос Тэджуна вырвал меня из мыслей.

Я открыла глаза. Повернулась к нему.

Он сидел рядом, смотрел на меня. Лицо было спокойным - слишком спокойным. Никаких эмоций. Ни гнева, ни сочувствия. Просто ждал.

- Рассказывай, - повторил он. - Всё. С самого начала.

Я сглотнула. В горле стоял ком - огромный, болезненный.

- Твоя мать, - начала я, и голос сразу дрогнул. - Она позвала меня в зимний сад. Сказала, что хочет показать цветы. Была милой, улыбалась…

Я замолчала. Вспомнила эту улыбку - идеальную, отрепетированную. Как у Мин Джи. Вот уж две змеищи.

- А потом - продолжала я. - И она начала говорить про мою маму. Называла её… - я запнулась, не в силах произнести эти слова. - Называла ужасными словами. Говорила, что мама украла её мужа. Что я - такая же. Охотница. Потаскуха.

Тэджун молчал.

Смотрел на меня.

Ничего не говорил.

- Я защищалась, - мой голос срывался. - Сказала, что она не имеет права. Что твой отец уже не её муж. Что она сама ушла от него, сама вышла за другого. И тогда…

Слёзы всё-таки потекли по щекам. Горячие, солёные.

- Тогда она схватила меня за руку. Больно, до синяков. - Я подняла запястье, показала ему красные следы. - А когда я вырвалась - она сама разбила этот горшок. Сама, Тэджун. Специально. Я видела. А потом начала кричать, что это я.

Я смотрела на него.

На его лицо - неподвижное, закрытое.

- Скажи что-нибудь, - прошептала я. - Пожалуйста.

Он молчал.

Секунда. Две. Три.

Молчал.

И это молчание - оно было хуже любых слов. Хуже криков, хуже обвинений. Оно говорило мне всё.

Он не верит.

Не верит мне.

Что-то внутри сломалось. Я почувствовала это физически - как будто тонкая стеклянная нить, которая держала меня, лопнула. И всё, что я сдерживала - боль, страх, унижение - хлынуло наружу.

Я зарыдала.

Слёзы текли потоком. Я не могла остановиться. Не могла дышать.

- Отвези меня в отель, - выдавила я сквозь рыдания. - Пожалуйста. Мне завтра утром в аэропорт.

Я не договорила.

Тёплые руки обняли меня.

Он притянул меня к себе резко, сильно. Одной рукой обхватил за плечи, другой - повернул моё лицо к себе.

И впился в мои губы.

Поцелуй был жадным.

Горячим. Отчаянным. Он целовал меня так, будто хотел стереть всё - слёзы, боль, унижение. Его губы двигались по моим - требовательно, настойчиво. Его язык скользнул в мой рот, и я застонала - против воли, против разума.

Я хотела оттолкнуть его. Хотела сказать - нет, подожди, мы должны поговорить.

Но моё тело - моё предательское тело - отвечало ему. Губы раскрывались, руки сами обвивались вокруг его шеи, спина выгибалась навстречу.

Его ладони скользнули по моим плечам.

Одна бретелька упала. Потом - вторая.

Платье соскользнуло с груди. Лифчик я не надела - фасон не подразумевал, ткань была слишком тонкой, слишком облегающей.

И теперь - моя грудь была обнажена. Прямо здесь, в машине.

Он застонал - тихо, низко, хрипло. Этот звук прошёл по моему телу волной.

- Господи, Ева…

Его губы спустились ниже. По подбородку. По шее. По ключицам.

Я запрокинула голову, вжалась в спинку сиденья. Посмотрела вперёд - туда, где должен был быть водитель.

Перегородка была закрыта. Тонированная, непрозрачная. Глухая стена между нами и передней частью машины.

Мы были одни.

Его губы накрыли мой сосок - горячие, влажные. Язык обвёл его, и я вскрикнула - резко, неожиданно для себя.

- Тише, - он поднял голову, посмотрел на меня. Его глаза были тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков. - Или нет. Не тише. Хочу слышать тебя.

Он вернулся к моей груди. Целовал, лизал, посасывал - сначала один сосок, потом другой. Его руки тем временем скользили по моему телу - по рёбрам, по животу, по бёдрам.

Нашли край платья.

Потянули вверх.

Я чувствовала, как ткань скользит по ногам, обнажая бёдра. Чувствовала его ладони - горячие, жадные - на своей коже.

- Тэджун, - выдохнула я. - Здесь… нельзя…

- Можно, - он поднял голову. Смотрел на меня - жадно, голодно. - Здесь можно всё.

Его пальцы добрались до края моих трусиков. Скользнули под ткань.

Я была мокрой. Господи, я была такой мокрой - от его поцелуев, от его прикосновений, от всего.

Он застонал.

И его пальцы скользнули внутрь.

Я не знала, что в машине можно заниматься делать такое

Вернее - знала теоретически. Видела в фильмах, читала в книгах. Но никогда не думала, что это случится со мной.

А теперь - я сидела на нём верхом.

Платье задрано до талии. Трусики - где-то на полу. Его брюки расстёгнуты, рубашка распахнута.

И он - внутри меня.

Глубоко. Полностью.

- Двигайся, - прошептал он мне в губы. - Сама. Как хочешь.

Я начала двигаться.

Медленно сначала. Приподнималась - и опускалась. Чувствовала его - каждый сантиметр. Он заполнял меня полностью, растягивал, достигал самой глубины.

- Боже, - он запрокинул голову. Его руки сжались на моих бёдрах - крепко, до синяков. - Ты невероятная. Просто невероятная.

Я ускорилась.

Двигалась на нём - всё быстрее, всё жёстче. Машина покачивалась от наших движений, кожаное сиденье скрипело, но мне было всё равно.

Мне было всё равно на всё - на его мать, на Мин Джи, на гостей, на осуждающие взгляды. Сейчас был только он. Только я. Только это.

- Посмотри на меня, - он сжал моё лицо ладонями. Заставил посмотреть ему в глаза. - Смотри на меня, когда кончаешь.

Я смотрела.

В его глаза - тёмные, горящие. В его лицо - напряжённое от удовольствия.

И когда волна накрыла меня - я не закрыла глаз. Смотрела на него. Кричала его имя.

- Тэджун!

Он последовал за мной - через секунду.

Мы замерли.

Тяжело дыша. Всё ещё соединённые. Мокрые от пота.

Он притянул меня к себе. Обнял крепко.

- Никуда ты не поедешь, - прошептал он мне в волосы. - Слышишь? Никуда. Я не отпущу тебя.

Я лежала на его груди.

Машина всё ещё ехала - я чувствовала мягкое покачивание, слышала шум мотора. Мы так и не оделись толком - я в задранном платье, он в расстёгнутых брюках.

Мне было всё равно.

- Тэджун, - сказала я тихо.

- М-м?

Я приподнялась. Посмотрела ему в лицо.

- Ты веришь мне? Что я не разбивала цветок твоей матери?

Он смотрел на меня. Долго. Внимательно.

Его глаза - всё ещё затуманенные от страсти - стали серьёзнее.

- Верю, - сказал он.

- Правда?

- Правда.

Он притянул меня к себе. Поцеловал - нежно, медленно.

- Я знаю свою мать, - прошептал он мне в губы. - Знаю, на что она способна.

Он снова потянулся за поцелуем.

И я перестала думать.

Утром я проснулась от солнца.

Оно било сквозь огромные окна - яркое, настойчивое, заливающее комнату золотым светом. Я зажмурилась, пытаясь спрятаться от него. Повернулась на бок.

И поняла, что не могу пошевелиться.

Его рука - тяжёлая, тёплая - лежала у меня на талии. Его тело - горячее, твёрдое - прижималось к моей спине. Его дыхание - ровное, глубокое - касалось моего затылка.

Он спал.

Я лежала неподвижно, слушая его дыхание. Чувствуя его тепло. Вспоминая ночь - машину, его руки, его губы, его стоны.

После секса в машине мы приехали к нему. И продолжили - в прихожей, едва переступив порог. Потом в душе. Потом в постели. Он не мог насытиться мной, а я - им.

Уснули под утро. Измученные, счастливые.

А теперь…

Теперь мне нужно было встать. Умыться. Подумать о том, что происходит.

Я осторожно попыталась выскользнуть из его объятий.

Его рука сжалась крепче.

Даже во сне - он не отпускал меня.

- Куда? - его голос был хриплым, сонным.

- Никуда.

- Врёшь. - Он притянул меня ближе, уткнулся носом мне в шею. - Хотела сбежать.

- Нет.

- Да. - Он поцеловал меня за ухом. - Чувствую. Но не отпущу.

Его рука скользнула ниже - по животу, по бёдрам.

- Тэджун, - я засмеялась тихо. - Утро. Надо вставать.

- Зачем?

- Душ. Завтрак. Дела.

- Какие дела? - он перевернул меня на спину. Навис сверху. Его глаза - сонные, но уже темнеющие от желания - смотрели на меня. - У тебя сегодня одно дело. Я.

Он наклонился и поцеловал меня.

Утренний секс был другим.

Медленным. Ленивым. Сонным.

Он входил в меня - плавно, глубоко. Двигался не спеша, будто у нас была вечность. Целовал мои глаза, мой нос, мои губы.

- Люблю тебя, - шептал он между поцелуями. - Люблю просыпаться рядом с тобой.

- И я, - отвечала я. - Люблю.

Мы двигались вместе - как волны. Накатывали и отступали. Нарастали и спадали.

Когда волна наконец накрыла нас - мягко, нежно - я не кричала. Просто выдохнула его имя. А он - моё.

Потом мы лежали, переплетясь.

- Душ? - спросил он.

- Душ.

Душ затянулся.

Потому что он пошёл со мной. И мыл мне волосы - осторожно, нежно, массируя голову пальцами. И целовал мои плечи, пока вода стекала по нашим телам. И прижимал меня к холодной плитке, и…

Мы вышли из ванной через час.

Чистые. Мокрые. Снова голодные - но теперь уже по-настоящему, по еде.

- Завтрак, - объявил он. - Единственное, что я умею готовить.

- Что?

- Рамён.

Я рассмеялась.

- На завтрак?

- А что? - он пожал плечами. - Это классика. Корейская классика.

Мы сидели на его огромной кухне - в халатах, босиком - и ели рамён. Горячий, острый, с яйцом и зелёным луком. Он готовил его сосредоточенно, серьёзно - будто это было самое важное дело в его жизни.

- Вкусно? - спрашивал он с надеждой.

- Очень.

- Правда?

- Правда.

Он улыбался. Как ребёнок, которого похвалили.

Потом - кофе. Он варил его в дорогой кофемашине, которая занимала полстены. Нажимал кнопки с видом эксперта.

- Латте? Капучино? Американо?

- Латте.

- С сиропом?

- Без.

- Правильный выбор.

Мы пили кофе у окна. За стеклом - Сеул. Бесконечный, сияющий даже днём.

- Сегодня, - сказал он, - я хочу свозить тебя кое-куда.

- Куда?

- Увидишь. - Он улыбнулся загадочно. - Одевайся красиво.

Он повёз меня по магазинам.

Не по обычным магазинам - по храмам. Храмам моды, денег, роскоши.

Первым был Chanel. Огромный бутик на нескольких этажах, с мраморными полами и услужливыми продавцами, которые кланялись нам при входе.

- Тэджун, - прошептала я, оглядываясь. - Я не могу…

- Можешь.

- Это слишком…

- Ева. - Он взял меня за руку. - Ты выиграла международный конкурс. Заслужила.

- При чём тут конкурс?

- При том, что я хочу тебя баловать. Позволь мне.

Продавщица - молодая, красивая, в идеальном костюме - уже несла нам шампанское.

И я сдалась.

Он покупал мне всё. Буквально всё, на что я смотрела дольше двух секунд.

Платья - шёлковые, кружевные, вечерние, повседневные. Я мерила их одно за другим, выходила из примерочной, а он сидел в кресле и смотрел на меня - жадно, восхищённо.

- Берём, - говорил он каждый раз.

- Но я даже не посмотрела цену…

- И не надо.

Потом - Dior. Потом - Gucci. Потом - Prada.

В каждом бутике - та же история. Шампанское, примерки, его глаза на мне, его «берём» после каждого платья.

Сумки - из мягкой кожи, с золотыми застёжками. Туфли - на каблуках, на платформе, балетки, босоножки. Украшения - серьги, браслеты, колье.

К концу шоппинга за нами шёл человек с тележкой. Тележкой, полной пакетов.

- Ты сумасшедший, - сказала я, когда мы вышли из последнего магазина.

- Возможно. - Он улыбался. - Но ты счастлива?

Я посмотрела на него. На его лицо - довольное, мальчишеское.

- Счастлива, - призналась я. - Хотя это безумие.

- Тогда безумие того стоит.

После магазинов - Lotte World.

Огромный парк развлечений, частично под крышей, частично под открытым небом. Аттракционы, карусели, американские горки, замок в центре - как из диснеевского мультфильма.

Мы катались на всём подряд.

На американских горках я визжала так, что охрипла. Вцепилась в его руку и кричала - от страха, от восторга, от адреналина. А он смеялся и держал меня крепче.

- Ещё раз? - спрашивал он после каждого спуска.

- Да!

Мы катались три раза подряд.

Потом - карусель с лошадками. Я чувствовала себя ребёнком - сидела на розовой лошадке, а он - на соседней, чёрной. И мы смеялись, как дураки, пока карусель крутилась под весёлую музыку.

Потом - комната ужасов. Там я вцепилась в него и прятала лицо у него на груди каждый раз, когда что-то выскакивало из темноты. А он обнимал меня и шептал:

- Я здесь. Не бойся. Я с тобой.

Потом - колесо обозрения.

Мы поднимались медленно - всё выше и выше. Сеул раскрывался под нами - огромный, бесконечный, сияющий огнями. Солнце садилось, и небо окрашивалось в розовый и золотой.

На самом верху - он поцеловал меня.

- Счастлива? - спросил он, отрываясь.

- Очень.

- Я тоже. - Он прижал меня к себе. - С тобой - всегда счастлив.

Мы сидели в кабинке и смотрели на закат. Его рука - на моём плече. Моя голова - у него на груди.

И я думала - может, это сон. Может, я проснусь, и всё исчезнет.

Но он был настоящим.

Его тепло. Его дыхание. Его сердцебиение под моей щекой.

Настоящим.

Вечером он привёз меня к себе.

- Мне нужно на репетицию, - сказал он в прихожей, застёгивая пиджак. - Концерт через неделю, а мы ещё не отработали новую хореографию.

- Конечно, - я кивнула. - Иди.

- Отдыхай, любимая. - Он обнял меня, прижал к себе. - Еда в холодильнике, пароль от Netflix я тебе скинул, если что-то нужно - звони.

- Хорошо.

Он отстранился. Посмотрел на меня - нежно, тепло.

- Я вернусь поздно. Часов в одиннадцать, может позже. Не жди, ложись спать.

- Буду ждать.

- Упрямая. - Он улыбнулся. - За это и люблю.

Он наклонился и поцеловал меня - горячо, глубоко. Так, что у меня снова закружилась голова.

- До вечера, - прошептал он.

И ушёл.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Квартира была огромной и пустой.

Я прошлась по комнатам - гостиная, кухня, спальня, кабинет. Везде - минимализм, дорогая мебель, панорамные окна. И тишина.

Странно быть одной в таком пространстве.

Я остановилась у рояля. Провела пальцами по клавишам - не нажимая, просто касаясь.

Потом достала телефон.

Нашла мамин номер. Нажала вызов.

- Ева! - мамин голос - родной, тёплый - заполнил пустоту квартиры. - Наконец-то! Я уже волновалась, ты пропала на два дня!

- Прости, мам. - Я села на диван, поджала ноги. - Тут было… много всего.

- Рассказывай! Как конкурс? Как награда? Я видела в интернете, но хочу услышать от тебя!

- Я выиграла, мам. Первое место.

- Знаю! - она рассмеялась счастливо. - Сергей нашёл видео твоего выступления, мы смотрели раз десять! Ты была потрясающая, детка. Я плакала.

Я улыбнулась.

- Спасибо, мам.

- А что ещё? - её голос стал хитрым. - Там на видео, в конце… кто-то вышел к тебе на сцену. С цветами. Это был…?

- Тэджун. - Я почувствовала, как щёки заливает румянец. - Да. Это был он.

Пауза.

- Вы помирились?

- Да.

- И как? - мама спрашивала осторожно. - Он… он объяснил? Почему исчез?

- Объяснил. - Я вздохнула. - Это долгая история, мам. Но… да. Мы вместе.

- Вместе, - повторила мама. - Ты счастлива?

Я посмотрела на пакеты с покупками, сваленные в углу прихожей. На огромную квартиру вокруг. На город за окном.

- Да, - сказала я. - Счастлива.

- Тогда я тоже. - Мамин голос потеплел. - Только… будь осторожна, ладно? Он… он из другого мира. Не хочу, чтобы тебе было больно.

- Я знаю, мам.

- И не теряй себя в его мире. Ты - талантливая пианистка. Это твоё. Не забывай.

- Не забуду.

- Обещаешь?

- Обещаю.

- Люблю тебя, Ева. Мы с Сергеем очень тобой гордимся.

- Я тоже тебя люблю, мам. Передавай Сергею привет.

- Передам. Позвони завтра, хорошо?

- Хорошо.

Я повесила трубку.

Долго сидела на диване, глядя в окно.

Потом встала. Пошла в прихожую. Начала разбирать пакеты.

Платья, сумки, туфли, украшения. Целое состояние в разноцветных коробках и шуршащей бумаге.

Я раскладывала вещи на диване и думала - это моя жизнь? Теперь? Шоппинг в бутиках, парки развлечений, секс с мировой звездой?

Ещё месяц назад я лежала в кровати и рыдала, думая, что жизнь кончена.

А теперь…

Усталость навалилась внезапно. Тяжёлая, свинцовая. Столько всего за последние дни - конкурс, победа, встреча с ним, ночь в машине, вчерашний ужас у его матери, сегодняшний день…

Я доплелась до спальни. Упала на кровать - прямо в одежде, лицом в подушку.

Его запах - на простынях, на наволочке. Свежий, пряный, родной.

Глаза закрывались.

Сон утягивал меня - мягко, неумолимо.

И перед тем как провалиться в темноту - одна мысль. Яркая, тревожная.

Я забыла спросить его о невесте.

О Мин Джи.

О помолвке.

Обо всём, что она мне сказала.

Надо спросить. Завтра. Обязательно…

Сон забрал меня.

глава двадцать третья

Я проснулась от его прикосновений.

Сначала - сквозь сон - почувствовала, как прогнулся матрас. Как тёплое тело скользнуло под одеяло рядом со мной. Как знакомые руки обвили меня, притянули ближе.

- М-м, - я пробормотала что-то невнятное, не открывая глаз. - Который час?

- Полпервого, - его голос был тихим, хриплым. - Спи. Я просто хотел быть рядом.

Я повернулась к нему. В темноте едва различала его лицо - только блеск глаз, только контур скул.

- Как репетиция?

- Долго. - Он вздохнул. - Новая хореография - убийство. Ног не чувствую.

- Бедный.

- Ага. - Он усмехнулся. - Пожалей меня.

Его губы нашли мои в темноте. Поцеловал - мягко, нежно. Как будто боялся разбудить окончательно.

Но я уже не спала.

Мои руки скользнули по его груди - он был без рубашки, только в домашних штанах. Кожа тёплая, гладкая. Мышцы под ней - твёрдые, напряжённые после многочасовой репетиции.

- Ева, - он прошептал мне в губы. - Ты устала. Спи.

- Не хочу спать.

- Уверена?

Вместо ответа я притянула его ближе. Поцеловала - глубже, настойчивее.

Он застонал - тихо, низко. И сдался.

Он раздевал меня медленно.

В темноте - на ощупь. Стягивал с меня футболку, в которой я заснула. Целовал каждый сантиметр обнажённой кожи - плечи, ключицы, грудь.

Я лежала под ним и таяла.

После всего, что было сегодня - магазины, аттракционы, его улыбка, его руки - я думала, что устала. Что просто хочу спать. Но его прикосновения будили что-то внутри, разжигали огонь, который, казалось, невозможно было потушить.

- Ты такая красивая, - шептал он, спускаясь губами по моему животу. - Даже в темноте чувствую.

- Как можно чувствовать красоту?

- Вот так.

Его губы коснулись моего бедра. Потом - другого. Потом - между ними.

Я вскрикнула.

- Тише, - он усмехнулся, и я почувствовала его дыхание там, где горело сильнее всего. - Соседей разбудишь.

- Какие… какие соседи… мы на верхнем этаже…

- Тогда кричи.

И я кричала.

Его язык - горячий, умелый - делал что-то невозможное. Что-то, от чего я выгибалась, вцеплялась в простыни, забывала как дышать.

- Тэджун, - стонала я. - Пожалуйста…

- Что?

- Хочу тебя. Внутри. Сейчас.

Он поднялся - медленно, целуя мой живот, мою грудь, мою шею. Навис надо мной.

- Посмотри на меня, - сказал он.

Я открыла глаза.

В темноте - только блеск его зрачков. Только ощущение его тела над моим. Только его дыхание - рваное, горячее.

Он вошёл в меня - одним плавным движением.

Это было иначе.

Не так, как в машине - жадно, отчаянно. Не так, как утром - лениво, сонно.

Это было - нежно.

Он двигался медленно. Смотрел мне в глаза - даже в темноте, даже когда не мог видеть. Целовал меня - губы, веки, лоб.

- Люблю тебя, - шептал он между толчками. - Так сильно люблю.

- И я, - отвечала я. - Люблю.

Мы двигались вместе - как одно целое. Он - во мне, я - вокруг него. Два тела, две души, сплетённые в темноте.

Волна нарастала медленно. Не как обычно - резко, оглушительно. А постепенно, нежно. Как прилив, который поднимается незаметно, а потом - накрывает.

Когда она накрыла меня - я не кричала. Просто выдохнула его имя. Прижалась к нему. Почувствовала, как он содрогается во мне.

Потом мы лежали - переплетясь, всё ещё соединённые.

- Спи, - прошептал он. - Теперь - спи.

Я закрыла глаза.

И уснула - в его руках, с его сердцем мерно бьющимся под моей щекой.

Утро было солнечным.

Я проснулась поздно - часов в одиннадцать, судя по свету за окном. Тэджун уже не спал - я слышала звуки с кухни, запах кофе, его голос - он с кем-то разговаривал по телефону.

Я потянулась. Улыбнулась.

Тело приятно ныло - напоминая о ночи. О его руках, его губах, его движениях.

Встала. Накинула его рубашку - ту, что валялась на полу. Прошла на кухню.

Он стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде. В домашних штанах, босиком, с растрёпанными волосами. Телефон зажат между плечом и ухом.

- Да, - говорил он по-корейски. - Понял. Обсудим.

Увидел меня - и улыбнулся. Показал жестом: садись, сейчас.

Я села за стол. Он положил передо мной тарелку - омлет, тосты, фрукты. Налил кофе.

- Всё, позже, - сказал он в телефон и повесил трубку.

- Доброе утро, - я отпила кофе. Горячий, крепкий, идеальный.

- Доброе. - Он наклонился, поцеловал меня. - Выспалась?

- М-м. - Я улыбнулась. - Кто-то не давал мне спать.

- Виноват. - Он сел напротив. - Но не жалею.

Мы ели молча - уютно, по-домашнему. За окном - Сеул, небоскрёбы, облака. Внутри - тепло, запах кофе, его улыбка.

Идеально.

Почти идеально.

- Ева, - сказал он, отодвигая тарелку. - Мне нужно кое-что тебе сказать.

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться.

- Что?

Он помолчал. Взял телефон, начал что-то искать.

- Продюсеры видели запись с конкурса. Как я вышел к тебе на сцену. Как мы… - он усмехнулся. - Как мы целовались на глазах у всего мира.

- И?

- И у них появилась идея.

Он повернул телефон ко мне экраном.

На экране - фотография. Девушка. Молодая, красивая. С волосами…

Я замерла.

С волосами как у меня.

Блондинистые кудри - пышные, непослушные, до плеч. Голубые глаза. Светлая кожа. Тонкие черты лица.

Она была похожа на меня.

Не просто похожа - почти копия.

- Это Хан Юри, - сказал Тэджун. - Из женской группы «Starlight». Они сейчас готовят новый альбом, и продюсеры решили…

Он замолчал.

Я смотрела на фотографию. На это лицо - моё и не моё одновременно.

- Что решили? - спросила я тихо.

- Сделать её моей девушкой. Для рекламы. Для камер.

Тишина.

Я подняла глаза на него.

- Что?

- Это стандартная практика, - он говорил спокойно, будто объяснял что-то очевидное. - Фейковые отношения для продвижения. Мы будем появляться вместе на мероприятиях, давать совместные интервью. Пару месяцев, может полгода. Пока их альбом не раскрутится.

- И ты согласился?

- Я ещё не ответил. Но… - он пожал плечами. - Это часть работы, Ева.

Я смотрела на фотографию.

На эту девушку - Хан Юри - с моими волосами, с моими глазами, с моим лицом.

- Они специально сделали её похожей на меня, - сказала я. - Специально. Видели видео, увидели меня - и сделали ее моей копией...

- Ну… да. - Тэджун усмехнулся. - Это неплохой ход, на самом деле. Фанаты уже привыкли видеть меня с блондинкой. Так что…

- Так что они просто заменят меня? - мой голос стал громче. - На эту… эту подделку?

- Ева, - он нахмурился. - Ты преувеличиваешь. Это просто работа. Она не ты. Она никогда не будет тобой.

- Но она будет изображать меня! На камерах! Для миллионов людей!

- Она будет изображать мою девушку. Не тебя конкретно.

- С моими волосами! С моим лицом!

Я встала. Оттолкнула стул.

- Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Ты спишь со мной - а потом выходишь на публику с моей копией? Целуешь её для камер? Держишь за руку?

- Никаких поцелуев, - он тоже встал. - Это прописано в контракте. Только совместные появления. Никакой физической близости.

- О, отлично! - я всплеснула руками. - Никаких поцелуев! Просто будете смотреть друг на друга влюблёнными глазами и держаться за ручки! Это намного лучше!

- Ева, успокойся.

- Не говори мне успокоиться!

Я схватила телефон со стола. Снова посмотрела на фотографию.

Хан Юри улыбалась в камеру - идеальной, отрепетированной улыбкой. С моими кудрями. С моими глазами.

- Они украли моё лицо, - прошептала я. - Буквально украли.

- Ева…

- И ты смеёшься! - я швырнула телефон обратно на стол. - Думаешь, это смешно?

- Я не думаю, что это смешно, - он подошёл ко мне. Попытался взять за руки, но я отступила. - Я думаю, что это не имеет значения. Она - не ты. Никакая копия не заменит оригинал.

- Но для всего мира - она будет мной! Твоей девушкой! А я - кем? Тайной любовницей, которую ты прячешь?

Он замолчал.

Смотрел на меня - серьёзно, без улыбки.

- Ева, - сказал он тихо. - Ты знала, какая у меня жизнь. Я не скрывал. Это… - он развёл руками. - Это индустрия. Продюсеры, контракты, фейковые отношения. Я не могу просто взять и послать их всех.

- Почему?

- Потому что это моя карьера. Моя жизнь. Всё, над чем я работал с тринадцати лет.

Я смотрела на него.

На это красивое лицо. На эти тёмные глаза - серьёзные, усталые.

- А я? - спросила я. - Где в этой жизни место для меня?

Он не ответил.

И это молчание - оно сказало больше, чем любые слова.

Глава двадцать четвертая

-

Я стояла посреди его кухни и не могла дышать.

Фотография этой девушки - Хан Юри - всё ещё стояла перед глазами. Мои волосы. Мои глаза. Моё лицо.

Копия.

Они сделали из неё мою копию - и теперь она будет изображать его девушку для миллионов людей. Держать его за руку. Смотреть на него влюблёнными глазами. А я…

А я буду сидеть в его квартире и ждать, пока он вернётся с очередной фотосессии со своей фейковой возлюбленной.

- Ева, - его голос пробился сквозь шум в моей голове. - Посмотри на меня.

Я подняла глаза.

Он стоял передо мной - красивый, встревоженный. Его руки потянулись ко мне, но я отступила на шаг.

- Не надо.

- Ева, пожалуйста…

- Я не могу, - мой голос дрожал. - Не могу это принять. Понимаешь? Это… это слишком.

Слёзы подступили к глазам. Я пыталась сдержать их, но не могла. Они потекли по щекам -— горячие, солёные, злые.

- Сначала твоя мать, - я всхлипнула. - Потом эта Мин Джи. А теперь - ещё и это?

Я отвернулась. Прижала ладони к лицу.

Слишком много. Слишком много всего. Я не справлялась. Не успевала переваривать одну проблему, как появлялась следующая.

Его руки легли мне на плечи. Мягко, осторожно.

- Ева, - он говорил тихо, почти шёпотом. - Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я не шевелилась.

- Я откажусь.

Что?

Я повернулась.

Он смотрел на меня - серьёзно, решительно.

- Что ты сказал?

- Я откажусь от этого, - повторил он. - От фейковых отношений с Юри. Скажу продюсерам, что не буду участвовать.

- Но… ты говорил, что это твоя работа. Твоя карьера.

- Ты важнее.

Он взял моё лицо в ладони. Вытер слёзы большими пальцами.

- Я попробую, - сказал он. - Попробую отказаться. Найти другой способ раскрутить их альбом. Чтобы не расстраивать тебя.

Я смотрела в его глаза.

- Правда?

- Правда.

Он наклонился и поцеловал меня - нежно, бережно. Как будто я была хрупкой. Как будто боялся сломать.

- Я люблю тебя, - прошептал он мне в губы. - Только тебя. Никакие копии этого не изменят.

Я обняла его. Прижалась к его груди.

И наконец - выдохнула.

После завтрака он повёз меня в Эверленд.

Огромный парк развлечений под открытым небом - больше, чем Lotte World, красочнее, ярче. Американские горки, карусели, зоопарк, сафари. Целый мир, спрятанный за воротами.

Мы приехали рано - парк только открылся, и людей было немного. Тэджун надел кепку и маску - прятал лицо от случайных фанатов.

- Так странно, - сказала я, пока мы шли по главной аллее. - Ты прячешься. В своём же городе.

- Привык, - он пожал плечами. - Это цена славы.

- Высокая цена.

- Иногда - да.

Он взял меня за руку. Сжал пальцы.

- Но сегодня - не думаем об этом. Сегодня - только ты и я.

Мы катались на всём подряд.

На деревянных американских горках - старых, скрипучих, от которых захватывало дух. Я вцепилась в его руку и визжала так, что охрипла, а он смеялся и держал меня крепче.

На водных аттракционах - где нас окатило с ног до головы, и мы вышли мокрые, счастливые, хохочущие как дети.

На колесе обозрения - откуда был виден весь парк, все горы вокруг, всё небо над нами.

- Красиво, - сказала я, глядя вниз.

- Ты красивее.

Он поцеловал меня - прямо там, на высоте. Его губы были тёплыми, его руки - крепкими. И на мгновение я забыла обо всём - о его матери, о Мин Джи, о Хан Юри с моим лицом.

Был только он.

Только я.

Только это.

В зоопарке мы смотрели на панд.

Огромных, ленивых, жующих бамбук с философским видом. Я прилипла к стеклу, как ребёнок.

- Хочу такую, - сказала я.

- Панду?

- Да.

- Они занесены в Красную книгу.

- И что?

- И то, что я не могу купить тебе панду. - Он рассмеялся. - Но могу купить плюшевую.

В сувенирном магазине он купил мне огромную плюшевую панду - размером с меня. Я еле несла её, а он фотографировал и смеялся.

- Назову её Тэджун, - объявила я.

- Почему?

- Потому что она такая же большая и пушистая.

- Я не пушистый.

- Зато большой.

Он притянул меня к себе - вместе с пандой. Поцеловал в макушку.

- Сумасшедшая.

- Твоя сумасшедшая.

- Моя.

К вечеру мы устали.

Сели на скамейку у фонтана - отдохнуть, попить воды. Панда занимала половину скамейки, и я сидела, прижавшись к его боку.

- Хочешь мороженое? - спросил он.

- Хочу.

- Какое?

- Клубничное.

- Сейчас принесу.

Он встал. Поцеловал меня в лоб.

- Жди здесь. Никуда не уходи.

- Куда я денусь с этой пандой?

Он рассмеялся и ушёл.

Я осталась одна.

Сидела, смотрела на фонтан, слушала музыку из динамиков. Было хорошо. Спокойно. Почти идеально.

Телефон зазвонил.

Я достала его из сумки. Посмотрела на экран.

Незнакомый номер. Корейский.

Ответить? Не ответить?

Я нажала кнопку.

- Алло?

- Это Ева Валевска? - голос был мужским, взволнованным. Говорил по-английски с сильным корейским акцентом.

- Да. Кто это?

- Меня зовут Пак Чжун Хо. Я продюсер Тэджуна. Мы можем поговорить?

Сердце забилось быстрее.

- О чём?

- О ситуации с Хан Юри. - Он говорил быстро, торопливо. - Я знаю, что Тэджун хочет отказаться. Он звонил мне час назад. Но я прошу вас - умоляю - не позволяйте ему это делать.

- Что?

- Вы не понимаете, - его голос стал ещё более напряжённым. - Это не просто рекламная акция. Это контракт. С крупнейшим лейблом страны. Если Тэджун откажется - будут штрафы. Огромные штрафы. И не только для него - для всей группы.

Я молчала.

- Stray Light - это пять человек, - продолжал он. - Пять карьер. Пять семей. Если Тэджун сорвёт этот контракт - пострадают все. Их заморозят на год, может на два. Никаких концертов, никаких альбомов. Полный бан.

- Но…

- Я понимаю, что вам это неприятно, - перебил он. - Понимаю. Но это всего несколько месяцев. Три, максимум четыре. Несколько совместных появлений. Никаких поцелуев, никакой физической близости. Просто фотографии. Просто интервью.

Я смотрела на фонтан. На воду, переливающуюся в вечернем свете.

- Пожалуйста, - его голос дрогнул. - Я работаю с Тэджуном десять лет. Люблю его как сына. Не хочу видеть, как его карьера рушится из-за…

Он замолчал.

- Из-за чего? - спросила я холодно. - Из-за меня?

- Я не это имел в виду.

- Это именно это имели в виду.

Пауза.

- Простите, - сказал он тише. - Я не хотел обидеть. Просто… я в отчаянии. Мы все в отчаянии. Этот контракт - он важен. Для всех.

Я закрыла глаза.

Представила - пять парней. Пять карьер. Пять семей, которые от них зависят.

И всё это - под угрозой. Из-за моих капризов.

- Я поговорю с ним, - сказала я наконец.

- Правда? - надежда в его голосе была почти осязаемой.

- Правда. Я… я постараюсь убедить его согласиться.

- Спасибо. Спасибо вам огромное. Вы не представляете…

- Представляю, - перебила я. - До свидания.

Я повесила трубку.

Сидела, смотрела на фонтан.

Чувствовала себя - пустой. Выжатой.

Он возвращался ко мне - с двумя рожками мороженого, с улыбкой на лице.

- Клубничное, как заказывали, - объявил он, протягивая мне рожок.

Я взяла. Лизнула машинально.

- Что-то случилось? - он нахмурился. - Ты бледная.

- Ничего.

- Ева…

- Сядь, - сказала я. - Нам нужно поговорить.

Он сел рядом.

Смотрел на меня - встревоженно, внимательно.

- Я передумала, - сказала я.

- Насчёт чего?

- Насчёт Хан Юри. - Я заставила себя улыбнуться. - Ты прав. Это просто работа. Несколько месяцев — это ерунда.

Он молчал. Смотрел на меня.

- Соглашайся, - продолжала я. - Делай что нужно. Я… я справлюсь.

- Ева, - он взял мою руку. - Что произошло? Пока меня не было?

- Ничего.

- Не ври мне.

Я вздохнула.

- Мне позвонил твой продюсер. Пак Чжун Хо.

Его лицо потемнело.

- Он не имел права…

- Он объяснил ситуацию. - Я сжала его руку. - Контракт. Штрафы. Остальные парни из группы. Я не хочу, чтобы из-за меня пострадали невинные люди.

- Это не твоя проблема.

- Теперь - моя.

Он смотрел на меня - долго, пристально.

- Ты уверена?

- Да. - Я заставила себя улыбнуться шире. - К тому же, это ведь ненадолго, да? Несколько месяцев. Не жениться же ты на ней будешь.

Я сказала это как шутку. Лёгкую, небрежную.

Но он не засмеялся.

Его лицо осталось серьёзным. Неподвижным.

- Да, - сказал он тихо. - Жениться - не на ней.

Что-то в его голосе заставило меня замереть.

- Что ты имеешь в виду?

Он не ответил.

Отвернулся. Смотрел на фонтан.

- Тэджун?

- Ничего, - он встал. - Пойдём. Поздно уже.

На следующий день он поехал на репетицию.

- Можно я с тобой? - спросила я за завтраком.

Он поднял брови.

- Хочешь посмотреть?

- Да. Никогда не видела, как готовятся к концерту. Интересно.

Он задумался. Потом улыбнулся.

- Почему нет? Только веди себя тихо. И не отвлекай меня.

- Буду как мышка.

- Ты? Как мышка? - он рассмеялся. - Это я хочу увидеть.

Репетиционная база располагалась в огромном здании на окраине Сеула.

Охрана у входа, камеры везде, кодовые замки на каждой двери. Мы прошли через несколько коридоров, поднялись на лифте, и наконец оказались в огромном зале.

Зеркала во всю стену. Деревянный пол, отполированный до блеска. Колонки в углах. Стойки с микрофонами.

И парни.

Четверо - не считая Тэджуна. Молодые, красивые, подтянутые. В спортивной одежде, с полотенцами на шеях.

Они повернулись к нам, когда мы вошли.

- О-о-о, - протянул один из них - высокий, с острыми скулами и хитрыми глазами. - Тэджун-хён привёл девушку!

- Это Ева, - сказал Тэджун. - Моя… - он запнулся. - Моя.

Парни переглянулись. Заулыбались.

- Привет, Ева, - сказал тот же парень по-английски. Его акцент был мягче, чем у продюсера. - Я Джису. Это Хан, Минхо и Юнги.

Они по очереди помахали мне. Улыбались - дружелюбно, открыто.

Но их взгляды…

Я почувствовала, как они смотрят на меня. Оценивающе. Скользили глазами по моему лицу, по фигуре, по волосам.

- Красотка, - тихо сказал кто-то из них по-корейски.

Тэджун бросил на него предупреждающий взгляд.

- Работаем, - сказал он резко. - Ева будет смотреть. Не отвлекаемся.

Я села на стул в углу зала. Смотрела, как они разминаются, растягиваются, готовятся.

А потом - началась репетиция.

Это было невероятно.

Музыка грохотала из колонок - громкая, ритмичная, пульсирующая. Парни двигались синхронно - как один организм. Каждый жест отточен до миллиметра, каждый шаг выверен.

И Тэджун - в центре.

Он танцевал так, будто родился для этого. Его тело - гибкое, сильное - подчинялось музыке полностью. Каждое движение - мощное, но изящное. Каждый поворот - идеальный.

Я смотрела на него - и не могла оторваться.

Это был другой человек. Не тот нежный, ласковый мужчина, который обнимал меня по ночам. Это был артист. Профессионал. Звезда.

Я видела, почему миллионы фанаток сходят по нему с ума.

Репетиция длилась два часа. Они прогоняли одну и ту же песню снова и снова - останавливались, спорили, поправляли друг друга. Хореограф - худая женщина средних лет - кричала на них по-корейски, заставляла повторять.

К концу все были мокрые от пота, тяжело дышали.

- Перерыв, - объявил хореограф. - Двадцать минут.

Тэджун подошёл ко мне. Его волосы прилипли ко лбу, футболка потемнела от пота.

- Ну как? - спросил он, улыбаясь.

- Впечатляет.

- Правда?

- Правда. Ты… ты невероятный.

Он наклонился, поцеловал меня в щёку.

- Это ты невероятная. Сидишь тут два часа и не жалуешься.

- А на что жаловаться? Я смотрю на пять красивых парней, которые танцуют для меня.

- Эй! - он нахмурился притворно. - Они не для тебя танцуют. Только я.

- Ревнуешь?

- Нет. - Он посмотрел на своих товарищей по группе. - Может, немного.

Я засмеялась.

И тут дверь зала открылась.

Она вошла - и я сразу поняла, кто это.

Хан Юри.

На фотографии она казалась почти моей копией. Но вживую…

Я смотрела на неё - и видела отличия. Много отличий.

Да, волосы были похожи - блондинистые кудри до плеч. Но оттенок был другой - более золотистый, менее пепельный, чем мой. И завитки крупнее, тяжелее.

Глаза - голубые, да. Но форма другая. Более округлые, более широко расставленные. С двойным веком - типичным для кореянок после блефаропластики.

Лицо - похожее, но не моё. Нос чуть короче, губы чуть полнее, подбородок острее.

Она была красивой. Очень красивой.

Но она не была мной.

Что-то внутри меня расслабилось. Напряжение, которое я носила с утра - когда увидела её фото - начало отпускать.

Она не моя копия. Она просто похожа. Издалека, на фотографиях - да, может, и спутаешь. Но вблизи - нет. Ни за что.

Юри заметила меня. Улыбнулась - широко, открыто.

- Привет! - сказала она, подходя ко мне. - Ты должно быть Ева, да?

- Да, - ответила я. - Это я.

- Я Юри. - Она протянула мне руку. - Столько о тебе слышала!

Её английский был хорошим - с лёгким акцентом, но беглым.

- Даа? - я пожала её руку. - Только хорошее, надеюсь.

- Кончно - она рассмеялась. - Тэджун не затыкался ни на минуту. Ева это, Ева то. Это так мило.

Я посмотрела на Тэджуна. Он стоял рядом, смотрел на нас с напряжением.

- Релакс, - сказала ему Юри по-английски. - Я не украду твою подружку.

- Знаю, - он скрестил руки на груди. - Но… будь хорошей.

- Я всегда милашка - она притворно обиделась. - Так ведь, Ева?

- Ну выглядишь милой, — сказала я осторожно.

- Видишь? - она повернулась к Тэджуну. - Она уже любит меня.

Она снова посмотрела на меня. Её глаза - большие, блестящие - были тёплыми, дружелюбными.

- Слушай, - сказала она тише, так чтобы слышала только я. - Понимаю, фэйковые отношения выглядят странно. И тебе некомфортно. Но знай - это все работа и ничего больше. У меня нет заинтересованости в Тэджуне. Ноль, если уж совсем тоно.

- Реально?

- Конечно. - Она улыбнулась. - Он не мой типаж. Слишком … серьезный.

Я невольно улыбнулась в ответ.

- Да, он такой.

Она закатила глаза. - И это все слишком не для меня.

Я засмеялась.

- Ну - она взяла меня под руку, - пока будем соперничать за этого парня, мы же можем быть друзьями да? Враг моего врага и все такое.

- Мы не враги.

- Точно - она просияла. - Давай тогда дружить. Две блондинки против всех

Я смотрела на неё - на её открытую улыбку, на её искрящиеся глаза.

И думала - может, это не так страшно. Может, я справлюсь.

- Хорошо, - сказала я. - Давай дружить.

- Отлично - она хлопнула в ладоши. - Как-нибудь выпьем кофе. Без него - она кивнула на Тэджуна. - Только девочки. Поболтаем о том, о сем.

- Я только за

- Тогдау нас встреча - она подмигнула. - и не говори Тэджуну, он будет завидовать.

- Я все слышу, - сказал Тэджун мрачно.

- На то и расчет - Юри показала ему язык. - Пора на репетицию. Работа сама себя не сделает.

Она помахала мне и ушла к своей группе - пять девушек в одинаковых спортивных костюмах, которые ждали её у дверей.

Я смотрела ей вслед.

И чувствовала - впервые за эти дни - что-то похожее на облегчение.

глава двадцать пятая

Дни в Сеуле текли медленно и сладко, как мёд с ложки.

Я не заметила, как прошёл месяц. Просто однажды утром проснулась в его огромной кровати, посмотрела на календарь в телефоне - и поняла, что живу здесь уже четыре недели. Четыре недели просыпаюсь рядом с ним, четыре недели засыпаю в его объятиях, четыре недели дышу его воздухом, пью кофе из его кофемашины, хожу босиком по его мраморным полам.

Четыре недели - и эта квартира на верхнем этаже небоскрёба стала моим домом.

У меня появились свои места. Кресло у панорамного окна в гостиной - глубокое, мягкое, обитое серым бархатом - откуда я любила смотреть на город по утрам, когда Сеул ещё только просыпался, когда солнце золотило верхушки небоскрёбов, а улицы внизу были почти пустыми. Своя чашка - белая, с нарисованной пандой, которую он купил мне в сувенирном магазине Эверленда, потому что я полчаса не могла отойти от вольера с настоящими пандами.

Своя жизнь.

Странная, нереальная, похожая на сон - но моя.

Тэджун пропадал на репетициях с раннего утра до позднего вечера. Концерт приближался, и группа работала по двенадцать часов в день - танцы, вокал, хореография, прогоны. Он уходил, когда я ещё спала - целовал меня в лоб, шептал «увидимся вечером» - и возвращался измотанный, с гудящими ногами и охрипшим голосом.

А я - я училась.

Корейский язык.

Это началось случайно. Однажды днём - от скуки, от одиночества - я забрела в его кабинет. Маленькая комната с книжными полками во всю стену, с письменным столом у окна, с кожаным креслом, в котором он иногда работал по ночам. Я бродила вдоль полок, скользя пальцами по корешкам книг - корейские, английские, японские - и вдруг наткнулась на учебник.

«Korean Made Easy».

Яркая обложка с улыбающимися людьми. Надпись на английском: «For beginners».

Я открыла первую страницу.

И пропала.

Корейский язык оказался сложнее, чем я думала, и одновременно - завораживающе красивым. Хангыль - их алфавит - состоял из кружочков, палочек, квадратиков, которые складывались в слоги как кусочки мозаики. Каждый символ имел свой звук, свою форму, свою логику. Это было похоже на музыку - на ноты, которые я так хорошо знала, - только записанную другим способом.

Я сидела в своём кресле у окна часами. Учебник на коленях, тетрадка рядом, наушники в ушах. Выводила буквы - сначала неуклюже, потом всё увереннее. Повторяла за диктором, путаясь в произношении. Записывала слова, запоминала фразы.

Аннёнхасейо - здравствуйте.

Камсахамнида - спасибо.

Саранхэйо - я тебя люблю.

Последнее я выучила первым.

Вечерами, когда Тэджун возвращался с репетиций, я встречала его своими новыми знаниями. Говорила «аннён» вместо «привет», «коммаво» вместо «спасибо». Он смеялся - запрокидывая голову, морща нос - и поправлял моё произношение.

- Не «саран-хэ-йо», - говорил он, беря моё лицо в ладони. - А «саранхэ». Мягче. Нежнее. Вот так.

И показывал - губами на моих губах. Саранхэ. Я люблю тебя.

Лучший учитель в мире.

Когда у него выпадали свободные часы - а их было мало, очень мало - мы гуляли.

Он водил меня по городу, показывал свои любимые места. Не те, что в путеводителях - не дворцы и храмы, не туристические улицы с сувенирными лавками. Другие.

Маленькая кофейня в переулках Хондэ - такая крошечная, что внутри помещалось всего четыре столика. Хозяйка - пожилая женщина с добрыми глазами - знала Тэджуна с детства, называла его «наш мальчик» и подливала ему кофе бесплатно. Латте там был густым, с рисунком в виде листочка на пенке, и я выпивала по три чашки за раз.

Книжный магазин в Инсадоне - трёхэтажный, заваленный книгами от пола до потолка. Стопки на полу, стопки на лестницах, стопки на подоконниках. Пахло старой бумагой и пылью, и можно было бродить там часами, вытаскивая случайные тома, листая пожелтевшие страницы.

Смотровая площадка на горе Намсан - не та, что у башни, куда ходят все туристы, а другая, секретная, спрятанная в деревьях. Мы забирались туда под вечер, садились на камни, и весь Сеул лежал у наших ног - бесконечный, сияющий, живой.

Мы ели уличную еду - он покупал мне всё подряд, совал в руки бумажные стаканчики и шпажки. Токпокки - рисовые клёцки в остром соусе, от которого горели губы. Кимбап - корейские роллы с овощами и мясом, завёрнутые в хрустящие листы нори. Хотток - сладкие лепёшки с мёдом и орехами внутри, горячие, обжигающие пальцы.

Я всё пробовала. Всё любила.

И его - его любила больше всего.

Я заметила их на третьей неделе.

Мужчины в тёмных костюмах. Двое, иногда трое. С непроницаемыми лицами, с внимательными глазами.

Сначала я не обращала внимания - мало ли кто ходит по улицам. Но потом начала замечать закономерность. Они всегда были рядом. Всегда.

В кофейне - за соседним столиком, с чашками, к которым не притрагивались.

В книжном магазине - у входа, листая журналы, но не читая их.

На смотровой площадке - в нескольких метрах от нас, будто любуясь видом.

На улицах - в нескольких шагах позади, достаточно близко, чтобы вмешаться, достаточно далеко, чтобы не мешать.

Однажды - мы сидели в маленькой кондитерской, ели пирожные - я увидела, как один из них поднёс руку к уху. Что-то сказал в микрофон на запястье. Другой кивнул, сканируя взглядом вход.

И я поняла.

- Тэджун.

- М-м? — он поднял голову от своего эклера. Крем остался у него на губе, и я машинально потянулась вытереть его салфеткой.

- За нами следят.

Он не удивился.

Не напрягся. Не оглянулся. Просто продолжал жевать свой эклер, будто я сказала что-то совершенно обычное.

- Телохранители, - ответил он спокойно. - Да, я знаю.

- Телохранители?

- Мои. - Он пожал плечами. - Они со мной всегда. С шестнадцати лет.

Я уставилась на него.

- Всегда?

- Ну, почти. - Он улыбнулся виновато. - Не в душе, конечно. И не в спальне. Но на улице, в общественных местах - да. Всегда.

Я медленно повернула голову. Посмотрела на мужчину у входа. Он смотрел в окно, делая вид, что нас не замечает. Но я видела - его глаза постоянно двигались. Сканировали. Оценивали.

- Почему ты не сказал? - спросила я тихо.

- Не хотел пугать тебя. - Он взял мою руку. Погладил пальцы. - Это просто… часть моей жизни, Ева. Я привык. Без этого - никак.

- Но мы же… - я почувствовала, как щёки заливает жар. - Мы же целовались. На улицах. В парках. На той смотровой площадке, помнишь? Мы там не только целовались.

Его губы дрогнули в улыбке.

- Помню.

- И они всё видели?

- Они видят только то, что нужно видеть. - Он наклонился ближе. Его голос стал тише, теплее. - Угрозы. Опасности. Фанатов с безумными глазами. Папарацци с длинными объективами. А то, как я целую свою девушку в укромном месте - это не их дело. Они профессионалы.

- Профессионалы, - повторила я.

- Именно. - Он поднёс мою руку к губам. Поцеловал костяшки. - Они нам не помешают. Ни в коей мере. Обещаю.

Я смотрела на него - на его спокойное лицо, на его уверенную улыбку.

И думала - сколько ещё частей его жизни я не знаю?

Сколько ещё сюрпризов ждёт меня за углом?

Концерт был назначен на субботу.

Огромный стадион на окраине Сеула - семьдесят тысяч мест, и все были распроданы за минуту. Я смотрела на цифры и не могла уложить их в голове. Семьдесят тысяч человек. Которые заплатили деньги - немалые деньги - чтобы посмотреть на него.

На моего Тэджуна.

Этот человек — божество для семидесяти тысяч людей.

Странно.

Нереально.

Но - правда.

Я сидела в VIP-ложе.

Отгороженная от толпы стеклянной стеной, с мягким креслом под спиной, с бокалом шампанского в руке. Внизу - море людей. Море светящихся палочек - фиолетовых, официального цвета фандома. Крики, визги, скандирование имён.

А на сцене - он.

Я смотрела на него и не узнавала.

Это был не Тэджун. Не тот парень, который варил мне кофе по утрам, путаясь в кнопках кофемашины. Не тот, который смеялся над моим корейским произношением и целовал меня в нос, когда я обижалась. Не тот, который обнимал меня по ночам, бормоча что-то сонное мне в волосы.

Это был TJ.

Мировая звезда. Икона. Божество.

Он двигался по сцене как хищник - уверенно, властно, каждый шаг выверен до миллиметра. Его тело - гибкое, сильное - подчинялось музыке полностью. Каждое движение бёдер заставляло толпу взрываться криками. Каждый поворот головы вызывал волну визга.

А его голос…

Его голос - мощный, чистый, пробирающий до костей - заполнял стадион целиком. Он пел - и семьдесят тысяч человек пели вместе с ним. Он кричал - и они кричали в ответ. Он протягивал руку в толпу - и тысячи рук тянулись к нему, пытаясь коснуться.

Я сидела в своей ложе и смотрела на это.

На этого человека, который каждую ночь засыпает рядом со мной.

И думала - как?

Как это возможно?

Как этот бог на сцене - и тот сонный мальчишка, который ищет носки по утрам - могут быть одним человеком?

Афтепати проходило в закрытом клубе в центре Гангнама.

Я приехала позже - так мы договорились. Чтобы не привлекать внимания. Чтобы журналисты не связали меня с ним слишком быстро.

Машина остановилась у служебного входа. Телохранитель - тот самый, которого я теперь узнавала - открыл мне дверь, провёл через коридоры, мимо охраны, мимо каких-то людей с рациями.

И я оказалась внутри.

Полумрак. Громкая музыка - басы пульсировали в грудной клетке. Мигающий свет - синий, фиолетовый, розовый. Запах дорогого парфюма, алкоголя.

Люди.

Много людей.

В дизайнерских нарядах, с бокалами в руках, с идеальными улыбками на идеальных лицах. Я узнавала некоторых - видела в рекламе, в дорамах, на обложках журналов. Знаменитости. Настоящие, живые знаменитости.

И журналисты.

Они были везде - с камерами, с микрофонами, с блокнотами. Снимали, записывали, фотографировали.

Я взяла бокал шампанского у проходящего официанта. Отступила в тень, к стене. Наблюдала.

Искала его взглядом.

И нашла.

У барной стойки. В окружении людей. С улыбкой на лице.

С Юри рядом.

Она стояла близко к нему - очень близко. Её плечо касалось его плеча. Её рука лежала у него на локте - легко, небрежно, будто имела на это полное право.

Они разговаривали. Он что-то говорил - я не слышала что, музыка заглушала слова - а она смеялась. Запрокидывала голову, обнажая белую шею. Касалась его груди кончиками пальцев - игриво, кокетливо.

А вокруг них - журналисты.

Камеры щёлкали. Вспышки слепили глаза. Они снимали каждый их жест, каждый взгляд, каждое прикосновение.

И Тэджун с Юри - они позировали.

Он наклонился к ней. Сказал что-то на ухо - его губы почти касались её кожи. Она улыбнулась - широко, ослепительно, как на обложке журнала. Посмотрела на него снизу вверх - с обожанием, с нежностью.

Идеальная пара.

Красивая картинка для красивых фотографий.

Я стояла в тени и смотрела на это.

И внутри - что-то сжималось. Скручивалось в тугой узел. Пульсировало болью.

Это игра, говорила я себе. Просто игра. Фейк. Для камер. Для рекламы. Ты знаешь это. Ты согласилась на это.

Но почему тогда так больно?

Юри взяла его за руку. Переплела свои пальцы с его. Прижалась к его боку - всем телом, мягко и тепло.

Он не отстранился.

Улыбался в камеры. Играл свою роль.

А я - я смотрела на их переплетённые руки и чувствовала, как что-то внутри меня трескается. Как тонкий лёд под ногами - ещё держит, но уже расходится трещинами.

Это не её рука должна быть в его руке.

Не её тело должно прижиматься к его телу.

Не она должна смотреть на него так - с этой нежностью, с этим обожанием.

Я.

Я должна быть там.

Рядом с ним.

На его руке.

В его жизни.

Но вместо этого - стою в тени. Прячусь. Смотрю, как другая женщина изображает мою роль.

Женщина с моими волосами. С моим лицом.

Моя замена.

Я допила шампанское одним глотком. Горло обожгло.

Не плакать. Не здесь. Не сейчас.

- Эй.

Его голос - прямо за моей спиной. Его руки - на моей талии, тёплые даже сквозь ткань платья.

Я не успела обернуться - он сам развернул меня к себе. Притянул ближе.

И поцеловал.

Прямо там. При всех. Не обращая внимания на взгляды, на шёпот, на камеры, которые - я была уверена - уже поворачивались в нашу сторону.

Его губы были горячими, настойчивыми. На вкус - шампанское и что-то ещё, что-то его, знакомое, родное. Он целовал меня так, будто хотел что-то доказать. Стереть. Исправить.

- Скучала? - спросил он, отрываясь. Его лоб касался моего, его дыхание смешивалось с моим.

- Немного.

- Врёшь.

- Может быть.

Он улыбнулся. Погладил мою щёку большим пальцем.

- Всё хорошо?

- Да.

- Уверена?

- Абсолютно.

Я улыбалась. Широко, беззаботно. Так, как репетировала перед зеркалом.

Не показывать. Не выдавать. Не признаваться в своей глупой, иррациональной, разъедающей ревности.

- Ты был великолепен, - сказала я. - Концерт - невероятный.

- Спасибо. - Он притянул меня ближе, уткнулся носом мне в волосы. - Всё время думал о тебе. На сцене. Искал глазами твою ложу.

- Нашёл?

- Нет. Слишком далеко. Но знал, что ты там. Этого хватало.

Я закрыла глаза. Вдохнула его запах.

Мой.

Он мой.

Что бы ни показывали камеры. Кого бы он ни держал за руку для фотографий.

Мой.

Но вечеринка продолжалась.

И я видела - девушки.

Они были везде - как стая птиц, слетевшихся на свет. Молодые, красивые, в коротких платьях, открывающих длинные ноги, в топах, обнажающих плоские животы. Модели с журнальных обложек. Актрисы из последних хитов. Айдолы из других групп - такие же отполированные, такие же идеальные.

И все они - все до единой - крутились вокруг парней из Stray Light.

Вокруг Джису - касались его плеча, смеялись над его шутками, наклонялись так, чтобы он мог заглянуть в декольте.

Вокруг Хана - поправляли ему волосы, подливали шампанское, садились рядом на диван, прижимаясь бедром к его бедру.

Вокруг Минхо и Юнги - толпились, щебетали, соревновались за внимание.

Но больше всего - больше всего - вокруг Тэджуна.

Они подходили к нему по очереди. Одна за другой. Как на конвейере. Как на кастинге.

Касались его руки - будто случайно. Его плеча. Его груди.

Смеялись над каждым его словом - даже если он ничего смешного не говорил.

Наклонялись так, чтобы он мог видеть всё, что они хотели показать.

Вешались.

Буквально вешались на него - как ёлочные игрушки на ветку.

Я стояла в стороне и смотрела на это.

Он был вежлив - отвечал, улыбался, но держал дистанцию. Я видела, как он отступал на шаг, когда кто-то подходил слишком близко. Как убирал чужие руки со своего плеча - мягко, но настойчиво. Как искал меня глазами в толпе, находил, улыбался - только мне, по-настоящему.

Но всё равно.

Всё равно было… неприятно.

Смотреть, как другие женщины прикасаются к нему. Флиртуют с ним. Раздевают его глазами. Пытаются увести у меня на глазах.

Как будто меня не существует.

Как будто я - пустое место.

Я допила шампанское. Поставила бокал на поднос проходящего официанта.

Мне нужен был перерыв.

Туалетная комната была оазисом тишины.

За закрытой дверью - приглушённая музыка, далёкий гул голосов. Внутри - мрамор, золото, мягкий свет. Огромные зеркала в резных рамах, раковины в виде ракушек, живые орхидеи в вазах.

Я стояла у зеркала. Смотрела на своё отражение. Поправляла волосы, которые не нуждались в поправке. Делала вид, что всё в порядке.

Дверь открылась.

Вошли две девушки - молодые, в коротких платьях, на высоченных каблуках. Одна - брюнетка с волосами до поясницы и губами, накачанными филлером до предела возможного. Другая - рыжая с острой стрижкой и хищным взглядом.

Они прошли мимо меня, едва удостоив взглядом. Встали у соседних зеркал. Достали косметички.

И начали разговаривать.

По-корейски. Быстро, оживлённо, не понижая голоса.

Они не обратили на меня внимания - иностранка, белая, явно не понимает ни слова. Кто она вообще такая? Чья-то плюс-один, случайная гостья, никто.

Они ошибались.

За месяц мой корейский продвинулся. Не до свободного владения - но достаточно, чтобы понимать простые разговоры. Особенно когда люди говорили чётко и не слишком быстро.

Эти девушки говорили достаточно чётко.

- Ты видела Тэджуна сегодня на сцене? - спросила брюнетка, обновляя помаду. Её голос был томным, мечтательным. - Господи, он был такой горячий. Эти его движения бёдрами… Я чуть не кончила прямо в зале.

Рыжая фыркнула.

- Ещё бы. Весь концерт пялилась только на него. Забыла, что там ещё четыре парня на сцене.

- А зачем мне остальные четыре, когда есть он? - брюнетка мечтательно вздохнула. - Эти плечи. Эти руки. Эта задница в тех кожаных штанах…

- Прекрати. Я и так еле выжила.

Я стояла у соседней раковины. Делала вид, что поправляю макияж. Сердце стучало громко - слишком громко, мне казалось, они должны слышать.

- А помнишь ту вечеринку в прошлом году? - спросила брюнетка, понизив голос. - После азиатского тура?

Рыжая оторвалась от своего отражения. Её глаза заблестели.

- Ещё бы помнила. Ты же с ним…

- Тс-с! - брюнетка оглянулась.

Её взгляд скользнул по мне - быстро, равнодушно. Я смотрела в зеркало на своё отражение, притворялась, что изучаю ресницы. Обычная блондинка. Иностранка. Не понимает ни слова.

Брюнетка отвернулась.

- Ну… да, - сказала она тише, но я всё равно слышала каждое слово. - Было дело.

- И как?

Пауза.

- Божественно.

Я замерла.

Рука с тушью остановилась в воздухе. Сердце пропустило удар. Потом другой.

- Серьёзно? - рыжая придвинулась ближе к подруге. - Рассказывай. Всё. Каждую деталь.

- Он… - брюнетка закрыла глаза, будто вспоминая. На её губах играла улыбка - сытая, довольная. - Он просто невероятный. Понимаешь? Такой нежный сначала - ласковый, внимательный. А потом…

Она открыла глаза. В них было что-то тёмное, голодное.

- Потом - как зверь. Сильный. Настойчивый. Знает, что делает. Каждое прикосновение - точно туда, куда нужно. Каждое движение - идеальное. Я никогда - слышишь, никогда - так не кончала. Три раза за ночь. Три.

- Везучая сука, - выдохнула рыжая.

- Знаю. - Брюнетка вздохнула. - Жаль, что это было только один раз. Он такой - переспал и забыл. На следующий день даже не позвонил. Но какая ночь это была…

Я смотрела в зеркало.

На своё лицо - белое как мел.

На свои глаза — широко раскрытые, застывшие.

Три раза за ночь.

Как зверь.

Переспал и забыл.

- Вот бы за него замуж, - мечтательно протянула рыжая. - Представляешь? Миссис TJ. Жить в его пентхаусе. Тратить его миллионы. Рожать от него красивых детей. Господи, какие бы красивые были дети…

- Размечталась.

- Что?

- За него замуж - не выйдет. - Брюнетка покачала головой. - Ни у тебя, ни у меня, ни у кого из нас.

- Почему?

- Потому что он из этих. - Она сделала неопределённый жест рукой. - Из богатых. Старые деньги. Семья Пак - это тебе не шутки. У них там свои правила. Свои традиции.

- Какие традиции? - рыжая нахмурилась.

- Жениться - только на чистых.

Пауза.

- Чистых? - переспросила рыжая. - В смысле?

- В прямом. - Брюнетка пожала плечами. - Невинных. Нетронутых. Девственниц.

Рыжая рассмеялась.

- Ты шутишь? В двадцать первом веке? Серьёзно?

- Абсолютно серьёзно. - Брюнетка не улыбалась. - Это традиция. Наследники больших семей женятся только на девственницах. Чтобы род был чистым, чтобы первый ребёнок точно был от мужа, ну и всё такое. Старые деньги - старые правила.

- Это же бред.

- Может, и бред. Но так у них принято.

Брюнетка спрятала помаду в сумочку. Поправила волосы. Посмотрела на своё отражение - критически, оценивающе.

- К тому же, - добавила она, - его мамаша - та ещё змея. Говорят, она ему невесту с детства подобрала. Какую-то дочку друзей семьи. Чистенькую, непорочную, из правильной семьи.

- Серьёзно?

- Ага. Они типа помолвлены с детства. Традиция такая - родители договариваются заранее.

Я вцепилась в край раковины.

Костяшки побелели.

Помолвлены с детства.

Мин Джи.

Её слова - там, в туалете особняка - зазвучали в голове.

«Я его невеста. Будущая жена».

«Чистая девушка, которая хранит себя для мужа».

«А ты - потаскуха. Девка, которая раздвинула ноги перед знаменитостью».

- Так что можешь с ним трахаться сколько хочешь, - продолжала брюнетка. - Он не откажет. Он вообще редко отказывает, если девушка красивая. Но жениться - жениться он будет только на той, кого одобрит мамочка. На своей невинной, чистенькой невесте.

Рыжая вздохнула.

- Обидно.

- Не то слово. Но такова жизнь. - Брюнетка подхватила сумочку. - Пойдём? Хочу ещё раз на него посмотреть. Может, повезёт - и он вспомнит ту ночь.

- Пойдём.

Они вышли.

Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.

Я осталась одна.

Стояла у раковины, вцепившись в мрамор побелевшими пальцами. Смотрела на своё отражение - бледное, застывшее, чужое.

И не могла пошевелиться.

Жениться - только на чистых.

Невинных.

Нетронутых.

Его мамаша подобрала ему невесту с детства.

Чистенькую. Непорочную.

А я…

Я - не чистая. Не невинная. Не нетронутая.

И с Тэджуном - с Тэджуном я переспала в первую же ночь. В его номере. Отдалась ему полностью, безоговорочно.

Потаскуха.

Девка.

Слова Мин Джи жгли как клеймо.

Он сказал - жениться не на ней. Тогда, в Эверленде. Когда я пошутила про Юри.

Не на ней.

Но на ком тогда?

На мне?

На мне - которая уже не девственница? Которая не «чистая», не «непорочная», не та, кого одобрит его мать?

Я - просто развлечение.

Как сказала Мин Джи.

Как сказала эта брюнетка.

Мужчины развлекаются перед свадьбой. Трахаются с кем хотят. Не отказывают красивым девушкам.

А потом - женятся на своих невестах.

На чистеньких. На непорочных. На тех, кого выбрали родители.

глава двадцать шестая

Я осталась одна.

Дверь закрылась за этими девицами с тихим щелчком, и тишина туалетной комнаты обрушилась на меня - оглушительная, звенящая.

Я стояла у раковины, вцепившись в холодный мрамор побелевшими пальцами, и смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо. Губы, которые дрожали так сильно, что я прикусила нижнюю, пытаясь остановить эту дрожь.

Не помогло.

Слова той брюнетки крутились в голове - по кругу, по кругу, снова и снова, как заевшая пластинка, как пытка.

«Он просто невероятный».

«Такой нежный сначала - ласковый, внимательный. А потом - как зверь».

«Каждое прикосновение - точно туда, куда нужно».

«Три раза за ночь».

Я закрыла глаза.

Но это не помогло - наоборот, стало хуже. Потому что теперь я видела это. Видела его - с ней. С этой брюнеткой с накачанными губами. Видела, как он целует её шею, как его руки скользят по её телу, как он входит в неё - так же, как входил в меня.

Меня затошнило.

Я открыла глаза. Вцепилась в раковину ещё крепче.

Это глупо, сказала я себе. Это было до тебя. До того, как вы встретились. У него была жизнь до тебя - и в этой жизни были другие женщины. Это нормально. Это естественно. Он взрослый мужчина, знаменитость, на него вешаются толпами. Было бы странно, если бы он был девственником.

Но одно дело - знать об этом абстрактно.

И совсем другое - слышать подробности.

Слышать, как другая женщина - с мечтательной улыбкой на лице - описывает, как он её трахал. Что он делал. Как она кончала. Три раза за ночь, господи боже.

Ревность - тёмная, душная, ядовитая - поднималась изнутри. Заполняла грудь. Сжимала горло.

Я ревновала.

К прошлому. К женщинам, которых даже не знала. К той брюнетке с её «божественно» и «никогда так не кончала».

Он делал с ней то же самое, что делает со мной.

Целовал её так же. Ласкал так же. Шептал те же слова.

Или не те же?

Говорил ли он ей «люблю тебя»? Смотрел ли в глаза, когда входил? Обнимал ли после, прижимая к груди, гладя по волосам?

Или с ней было по-другому? Просто секс? Просто тело?

Я не знала.

И от этого незнания - было ещё хуже.

Потому что я понимала - не могу спросить. Не имею права. Это было до меня. Его прошлое - не моё дело.

Но как же больно.

Как невыносимо, до крика, до слёз больно - знать, что он был с другими. Что другие женщины знают вкус его губ, тяжесть его тела, звук его стонов.

То, что я считала только своим - было общим.

Разделённым на десятки. Может, сотни.

Я всего лишь одна из многих.

А потом - вторая волна.

Ещё страшнее первой.

«Жениться - только на чистых».

«Невинных. Нетронутых».

«Его мамаша подобрала ему невесту с детства».

Я смотрела на своё отражение - и видела не себя. Видела Мин Джи. Её фарфоровое личико. Её ядовитую улыбку. Её слова, сказанные в туалете того особняка.

«Я его невеста. Чистая девушка, которая хранит себя для мужа».

«А ты - потаскуха».

Потаскуха.

Это слово жгло как клеймо.

Но ведь я не была потаскухой. Я была девственницей - до него. Он был моим первым. Моим единственным. Я отдала ему всё - своё тело, свою невинность, своё сердце.

И он это знал.

Знал - и всё равно взял.

Взял мою невинность - то единственное, что по их безумным правилам делало бы меня «достойной». И при этом знал - с самого начала знал - что у него есть невеста. Что он помолвлен с детства. Что жениться будет на «чистенькой», а не на мне.

Он использовал меня.

Эта мысль ударила как пощёчина.

Он использовал меня - и всё ещё использует. Держит рядом, пока не надоем. Целует, трахает, шепчет «люблю» - а потом женится на своей Мин Джи. На «непорочной». На одобренной мамочкой.

А я…

Я останусь ни с чем.

Без него. Без невинности. Без будущего.

Просто ещё одна дура, которая поверила в сказку.

Слёзы потекли по щекам - горячие, злые.

Я позволила им течь. Одну минуту. Две. Дала себе выплакать это - боль, обиду, ревность, страх.

А потом - остановилась.

Хватит.

Хватит жалеть себя. Хватит додумывать и накручивать.

Я не знаю правды. Не знаю, что он думает, что планирует, что чувствует. Я слышала сплетни - от каких-то девиц, которые сами ничего толком не знают. Слухи. Домыслы. Может, это всё неправда. Может, традиции изменились. Может, он другой.

Есть только один способ узнать.

Спросить.

Я открыла кран. Плеснула холодной водой на лицо - раз, другой, третий. Вода смыла слёзы, остудила горящие щёки.

Потом - макияж.

Я достала из сумочки косметичку. Консилер под глаза - замазать красноту. Пудра - выровнять тон. Тушь - заново, аккуратно, чтобы не размазалась.

Смотрела на своё отражение.

Девушка в зеркале выглядела спокойной. Собранной. Красивой.

Никто не догадается, что пять минут назад она рыдала, вцепившись в раковину.

Хорошо.

Так и надо.

Я выпрямила спину. Расправила плечи. Улыбнулась - широко, уверенно.

И вышла.

Он увидел меня сразу.

Стоял у бара, разговаривал с кем-то - но его глаза постоянно шарили по залу, искали. И когда нашли - он замер на полуслове. Извинился перед собеседником. Пошёл ко мне.

- Где ты была? - его руки легли мне на плечи, его глаза - встревоженные, тёмные - впились в моё лицо. - Я тебя везде искал. Двадцать минут. Почему так долго?

- В туалете, - я улыбнулась. Легко, беззаботно. - Очередь была.

- Очередь?

- Ага. Девушки, знаешь. Все хотят поправить макияж одновременно.

Он смотрел на меня - пристально, не мигая. Его пальцы сжались на моих плечах - чуть крепче, чем нужно.

- Ты плакала.

Не вопрос. Утверждение.

- Нет.

- Ева.

- Нет, - повторила я твёрже. - С чего ты взял?

- Потому что я тебя знаю. - Его голос был тихим, но в нём звенело что-то - напряжение, тревога. - Знаю, как ты выглядишь, когда плачешь. Глаза другие. Голос другой. Что случилось?

Я смотрела на него.

На это красивое лицо, которое знала так хорошо. На эти глаза, в которых тонула каждую ночь. На эти губы, которые целовали меня - так нежно, так страстно.

И которые целовали других. Десятки других.

Я отогнала эту мысль.

- Ничего не случилось, - сказала я. - Просто устала немного. Много людей, громкая музыка. Ты же знаешь, я интроверт.

Он не поверил. Я видела это в его глазах - сомнение, беспокойство.

Но не стал давить.

Вместо этого - притянул меня к себе. Обнял крепко, прижал к груди. Его губы коснулись моего виска - нежно, почти невесомо.

- Если что-то не так, - прошептал он мне в волосы, - скажи мне. Пожалуйста. Я хочу знать.

- Всё так.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Он отстранился. Посмотрел мне в глаза - ещё раз, долго, внимательно.

А потом - поцеловал.

Прямо там, посреди зала. Не обращая внимания на людей вокруг, на взгляды, на шёпот.

Его губы были тёплыми, настойчивыми. Он целовал меня так, будто хотел что-то сказать - без слов, только губами и языком. Что-то важное. Что-то, что я должна была понять.

Я не поняла.

Но ответила на поцелуй. Обвила руками его шею. Прижалась ближе.

И на мгновение - на одно короткое мгновение - забыла обо всём.

Остаток вечера он не отходил от меня ни на шаг.

Держал за руку. Обнимал за талию. Целовал - в висок, в щёку, в уголок губ. Каждые пять минут - будто хотел убедиться, что я здесь, что никуда не делась.

Он чувствовал.

Чувствовал, что что-то не так - несмотря на мою улыбку, мой смех, мою показную весёлость. Он знал меня слишком хорошо. Видел насквозь.

И пытался - по-своему - исправить. Залечить. Утешить.

Не спрашивая, что именно нужно лечить.

А я…

Я смотрела на парней из его группы.

Они стояли неподалёку - Джису, Хан, Минхо, Юнги. Разговаривали, смеялись, пили шампанское. И время от времени - поглядывали на меня.

Не скрываясь.

Джису - с откровенным интересом, оценивающе скользя взглядом по моей фигуре. Хан - мягче, теплее, с лёгкой улыбкой. Минхо - быстро, украдкой, отводя глаза, когда я замечала. Юнги - задумчиво, будто пытаясь что-то понять.

Они смотрели на меня.

На девушку их лидера. На ту, которую он выбрал.

И что-то тёмное, мстительное шевельнулось внутри меня.

Он спал с другими. С десятками других.

А я - я должна молча терпеть? Улыбаться? Делать вид, что всё в порядке?

Может…

Может, пусть тоже поревнует.

Пусть почувствует хоть каплю того, что чувствую я.

Я повернулась к Джису. Поймала его взгляд. И улыбнулась - медленно, тепло.

Он улыбнулся в ответ - удивлённо, но довольно.

Потом - Хану. Та же улыбка. Тот же взгляд - чуть дольше, чем нужно.

Хан моргнул. Его щёки чуть порозовели.

Рука Тэджуна на моей талии сжалась - резко, почти болезненно.

- Что ты делаешь? - его голос был тихим, но в нём звенело что-то опасное.

- Ничего, - я невинно посмотрела на него. - Просто улыбаюсь твоим друзьям. Это невежливо?

- Ева.

- Что?

Он смотрел на меня - и в его глазах было что-то новое. Что-то тёмное, собственническое.

Ревность.

Хорошо.

Пусть знает, каково это.

- Они мои друзья, - сказал он медленно. - Не флиртуй с ними.

- Я не флиртую. Просто улыбаюсь.

- Ева.

- Что?

Он наклонился к моему уху. Его дыхание - горячее, рваное - обожгло кожу.

- Перестань, - прошептал он. - Или я устрою сцену. Прямо здесь.

- Какую сцену?

- Такую, что все поймут - ты моя. И только моя.

Его губы коснулись моей шеи - под ухом, в том месте, от которого у меня всегда подкашивались ноги.

Я вздрогнула.

- Поняла? - прошептал он.

- Поняла.

Он отстранился. Посмотрел на меня - всё ещё с этим тёмным, собственническим огнём в глазах.

Потом улыбнулся - резко, хищно.

- Хорошая девочка.

Домой мы ехали молча.

Он держал мою руку - крепко, не отпуская ни на секунду. Смотрел в окно. Его челюсть была напряжена, желваки перекатывались под кожей.

Злится?

Ревнует?

И то, и другое?

Хорошо.

Пусть.

В квартире - едва закрылась дверь - он прижал меня к стене.

Его руки - по обе стороны от моей головы. Его тело - горячее, твёрдое - прижималось к моему. Его глаза - тёмные, горящие - смотрели на меня сверху вниз.

- Если кто-нибудь, - сказал он тихо, - ещё раз посмотрит на тебя так, как смотрел Джису - я его убью.

Я подняла бровь.

- Это угроза?

- Это обещание.

- Тэджун…

- Я не шучу. - Его голос был низким, хриплым. - Ты - моя. Только моя. И я не потерплю, чтобы кто-то…

- А как же Юри? - перебила я.

Он замер.

- Что?

- Юри, - повторила я. - Она тоже твоя? Для камер, для фотографий? Ты держишь её за руку, обнимаешь, шепчешь ей на ухо - и я должна молча смотреть. А мне нельзя даже улыбнуться твоим друзьям?

Его глаза сузились.

- Это другое.

- Почему?

- Потому что это работа. Фейк. Ты знаешь.

- Знаю, - согласилась я. - Но всё равно больно. Смотреть, как другая женщина прикасается к тебе. Как ты ей улыбаешься.

Он молчал.

Смотрел на меня - долго, пристально.

- Ты ревнуешь, - сказал он наконец.

Не вопрос.

- Да, - я не стала отрицать. - Ревную. Очень.

Что-то изменилось в его лице. Напряжение ушло. Губы дрогнули - почти в улыбке.

- Хорошо, - сказал он.

- Хорошо?

- Хорошо, что ревнуешь. - Он наклонился ближе. Его лоб коснулся моего. - Значит, любишь.

- Конечно, люблю, глупый.

- Тогда поверь мне. - Его губы коснулись моих - легко, едва ощутимо. - Юри - ничего не значит. Вообще ничего. Только ты. Слышишь? Только ты.

Он поцеловал меня - глубоко, жадно.

И я ответила.

Мы целовались у стены - долго, яростно.

Его руки срывали с меня платье. Мои - расстёгивали его рубашку. Ткань летела на пол, пуговицы отскакивали, но нам было всё равно.

Он подхватил меня - я обвила ногами его талию - и понёс в спальню.

Бросил на кровать. Навис сверху.

Его глаза - тёмные, горящие - смотрели на меня.

- Моя, - прорычал он. - Только моя.

- Твоя.

Он вошёл в меня - одним движением, глубоко, до конца.

Я закричала - от неожиданности, от наслаждения.

Он начал двигаться - быстро, жёстко. Не так, как обычно. Не нежно и осторожно. А так, будто хотел что-то доказать. Заявить права. Поставить печать.

- Скажи, что ты моя, - он приказывал, не просил.

- Твоя.

- Громче.

- Твоя!

- Скажи, что любишь меня.

- Люблю, - я задыхалась, цеплялась за его плечи. - Люблю тебя.

- Скажи, что никуда не уйдёшь.

- Никуда…

Его рука скользнула между нами - туда, где мы соединялись. Нашла ту точку, от которой…

- Скажи!

- Никуда не уйду! - я кричала, выгибаясь под ним. - Тэджун, пожалуйста…

- Пожалуйста - что?

- Пожалуйста, не останавливайся…

Он не остановился.

Двигался быстрее, глубже. Его пальцы - там, внизу - делали что-то невозможное.

Волна нарастала - огромная, неотвратимая.

Я кричала его имя, когда она накрыла меня.

Он последовал за мной - через секунду, со стоном, с моим именем на губах.

Потом мы лежали - переплетясь, тяжело дыша.

Его рука - на моём животе. Моя голова - на его груди. Его сердце колотилось под моей щекой - быстро, громко.

Я лежала и думала.

О том, что услышала в туалете. О традициях и невестах. О Мин Джи.

Нужно спросить.

Сейчас. Пока есть смелость.

- Тэджун.

- М-м?

- Можно спросить тебя кое о чём?

Он приподнялся на локте. Посмотрел на меня - сонно, нежно.

- Конечно.

Я села. Натянула простыню до груди. Посмотрела ему в глаза.

- Мин Джи, - сказала я. - Она сказала, что вы помолвлены. С детства. Это правда?

Его лицо изменилось. Нежность ушла, уступив место чему-то другому - закрытому, осторожному.

- Это так…

- И сегодня я услышала разговор. Про традиции. Про то, что наследники богатых семей женятся только на… - я запнулась, - на невинных девушках. На тех, кого выбирают родители.

Он молчал.

Смотрел на меня - неподвижно, не мигая.

- Это правда? - спросила я.

Пауза.

Долгая, мучительная.

- Да, - сказал он наконец.

Что-то внутри меня оборвалось.

- Наши семьи договорились, когда мне было восемь, - продолжал он. Голос был ровным, спокойным - будто он рассказывал о погоде. - Это традиция. Так принято.

- И ты… - я с трудом выдавливала слова, - ты собираешься на ней жениться?

Он не ответил.

Просто смотрел на меня - этими тёмными глазами, в которых я не могла ничего прочитать.

- Тэджун, - мой голос дрожал. - Ответь мне. Ты собираешься жениться на Мин Джи?

- Я люблю тебя, - сказал он тихо. - Ты это знаешь.

- Знаю. Но это не ответ.

- Это единственный ответ, который имеет значение.

- Нет! - я вскочила. Схватила его за плечо, развернула к себе. - Нет, это не единственный ответ! Я хочу знать - что будет дальше? Какое будущее у нас? Есть ли оно вообще?

Он смотрел на меня.

И в его глазах - впервые - я увидела что-то похожее на боль.

- Ева, - сказал он. - Моя помолвка, моя будущая свадьба - это не касается нас с тобой.

Я застыла.

- Что?

- Это не касается нас, - повторил он. - Это… другое. Отдельное. Семейные обязательства, традиции, долг. Но то, что между нами - это настоящее. Это любовь.

Я смотрела на него.

Не понимала.

Не могла понять.

- Ты хочешь сказать, - произнесла я медленно, - что женишься на ней? На Мин Джи? И при этом будешь… со мной?

Он молчал.

И это молчание было ответом.

- Ты хочешь, чтобы я была твоей любовницей, - прошептала я. - Пока ты женат на другой.

- Ева…

- Ты хочешь, чтобы я ждала тебя, пока ты спишь с ней. Получаешь от неё детей. Живёшь с ней в одном доме.

- Это не так…

- А как? - я кричала теперь. - Как, Тэджун? Объясни мне! Потому что я не понимаю!

Он встал. Подошёл ко мне. Попытался взять за руки - я отступила.

- Не трогай меня.

- Ева, послушай…

- Нет! - слёзы текли по щекам, но мне было всё равно. - Нет, ты послушай! Ты взял мою невинность! Я была девственницей, Тэджун! До тебя - никого не было. Я отдала тебе всё - своё тело, своё сердце, всю себя. Потому что думала - это значит что-то. Думала - у нас есть будущее.

- Есть…

- Какое?! - я смеялась сквозь слёзы. - Какое будущее? Быть твоей тайной шлюхой, пока ты женат на «чистенькой»? Прятаться по углам? Ждать, когда ты выкроишь для меня время между семейными обедами и супружескими обязанностями?

- Ева, ты не понимаешь…

- Я прекрасно понимаю! - я отступала от него, пока не упёрлась спиной в стену. - Я понимаю, что ты использовал меня. С самого начала. Знал, что никогда на мне не женишься - и всё равно взял. Всё равно…

Голос сорвался.

Я не могла больше говорить. Просто стояла у стены и плакала - громко, некрасиво, захлёбываясь рыданиями.

А он стоял передо мной.

Смотрел.

И молчал.

глава двадцать седьмая

Он обнял меня.

Я стояла у стены, прижавшись к ней спиной. А он - он подошёл, обхватил руками, притянул к себе.

Я пыталась вырваться.

Упиралась ладонями в его грудь, отталкивала, била кулаками - слабо, бессильно. Но он не отпускал. Держал крепко, прижимал к себе, гладил по волосам.

- Отпусти, - всхлипывала я. - Отпусти меня.

- Нет.

- Я не хочу…

- Я знаю. - Его голос был тихим, надломленным. - Знаю, что ты не хочешь. Но я не могу отпустить. Не могу.

Я перестала сопротивляться.

Не потому что простила - нет. Просто не осталось сил. Они ушли вместе со слезами, вместе с криками, вместе с болью, которая разрывала грудь изнутри.

Я стояла в его объятиях - безвольная, пустая - и слушала, как бьётся его сердце.

Быстро. Громко. Испуганно.

Он тоже боялся.

- Ева, - он говорил мне в волосы, не отрывая губ от моей макушки. - Послушай меня. Пожалуйста. Просто послушай.

Я молчала.

- Я люблю тебя, - продолжал он. - Это главное. Это единственное, что имеет значение. Я люблю тебя - так сильно, что сам не понимаю, как это возможно. Как можно любить кого-то настолько, что больно дышать, когда её нет рядом.

Его руки сжались крепче.

- До этого безумия со свадьбой - ещё много времени. Годы. Понимаешь? Годы. У меня контракт - пока я в группе, я должен быть холостым. Это прописано чёрным по белому. Никаких браков, ничего. И это ещё очень долго, Ева. Очень.

Я подняла голову.

Посмотрела на него - сквозь слёзы, сквозь боль.

- Сколько?

- Минимум пять лет. Может, больше. - Он смотрел мне в глаза - отчаянно, умоляюще. - Нам с тобой всего лишь девятнадцать и двадцать один. Мы слишком молоды для семьи, для свадьбы, для всего этого. Нам не нужно думать об этом сейчас. Нам нужно просто… быть вместе. Любить друг друга. Жить.

- А потом? - мой голос был хриплым, чужим. - Через пять лет? Через десять? Что тогда?

- Тогда… - он запнулся. - Тогда всё может измениться. Традиции меняются. Люди меняются. Моя мать…

- Твоя мать меня ненавидит.

- Она изменит своё мнение.

- Нет, - я покачала головой. - Не изменит. Ты сам это знаешь.

Он молчал.

Потому что знал - я права.

- Ева, - он взял моё лицо в ладони. Заставил смотреть ему в глаза. - Послушай меня. Я никогда никого не любил. Никогда. До тебя - были девушки, да. Были ночи, были… - он запнулся, - были тела. Но не было любви. Ни разу. Ни с одной из них.

Его большие пальцы вытирали слёзы с моих щёк - нежно, осторожно.

- А потом появилась ты. На той горе. Врезалась в меня - растрёпанная, смешная, в этой дурацкой шапке с помпоном. Посмотрела на меня своими огромными глазами. И я… - его голос дрогнул. - Я пропал. В ту же секунду. С первого взгляда. Как в идиотских романтических фильмах, над которыми я всегда смеялся.

Он прижался лбом к моему лбу.

- Ты - моя любовь с первого взгляда, Ева. Моя половинка. Моя душа. Я не знал, что так бывает - пока не встретил тебя. Не знал, что можно хотеть быть с кем-то каждую секунду. Что можно скучать, когда человек просто вышел в другую комнату. Что можно смотреть, как кто-то спит - и чувствовать, что сердце сейчас разорвётся от счастья.

Его голос стал тише. Надломленнее.

- Я не отпущу тебя. Не могу. Потому что без тебя - я умру. Не физически, может быть. Но внутри - умру. Стану тем, кем был до тебя. Пустой оболочкой. Машиной для производства хитов. Улыбающимся манекеном на сцене.

Он закрыл глаза.

- Пожалуйста, - прошептал он. - Не уходи. Не бросай меня. Я сделаю всё - всё, что ты скажешь. Буду бороться с матерью. Буду ломать традиции. Буду идти против всего мира - если ты останешься со мной.

Я смотрела на него.

На его лицо - такое красивое, такое измученное. На его закрытые глаза - с тёмными тенями под ними. На его губы.

Он говорил правду.

Я чувствовала это - каждой клеточкой тела. Он не врал. Не манипулировал. Он действительно любил меня - так сильно, как говорил.

Но…

Но этого было недостаточно.

- Тэджун, - сказала я тихо.

Он открыл глаза.

- Я тоже тебя люблю. Ты знаешь это. Но я не могу… - голос сорвался. - Не могу быть твоей тайной. Не могу ждать годами - пока ты решишь, достаточно ли я хороша, чтобы на мне жениться. Не могу смотреть, как ты позируешь с другими женщинами, как твоя мать готовит тебе невесту, как весь мир думает, что ты свободен - пока я прячусь в тени.

- Ты не будешь прятаться…

- Буду. - Я отстранилась от него. я буду секретом. Тайной. Тем, о чём нельзя говорить вслух.

Он молчал.

Потому что знал - я права.

- Мне нужно уехать, - сказала я.

- Что?

- Уехать. Домой. На Сахалин.

Я отошла от него. Начала искать телефон - где он? В сумочке? В прихожей?

- Ева, подожди…

- Нет. - Я нашла телефон. Разблокировала экран. - Мне нужно вызвать такси. Поехать в отель.

Я открыла приложение. Начала вводить адрес.

И тут - вспомнила.

Отель. Lotte Hotel. Президентский люкс.

Моя резервация закончилась две недели назад.

Когда я переехала к нему - никто не продлил бронь. Зачем? Я жила здесь, в его квартире. Спала в его кровати.

Как будто это был мой дом.

Пальцы замерли над экраном.

Куда мне ехать?

В другой отель? Посреди ночи? Без брони?

Я посмотрела на часы - почти три утра. Какой отель примет меня в три часа ночи, без предварительной резервации, в чужом городе, где я едва говорю на языке?

Ладно. Рейс. Полечу домой.

Я открыла сайт авиакомпании. Нашла рейсы на Сахалин.

И замерла.

Следующий рейс - через два дня.

Два дня.

Сорок восемь часов в чужом городе. Без жилья. Без денег - ну, деньги у меня были, но не бесконечные.

Я стояла посреди его гостиной и понимала.

Я в ловушке.

В чужой стране. Без билета. Без брони в отеле. Без плана.

Зависима.

Полностью зависима от него.

Когда это случилось? Когда я позволила этому случиться?

Я была такой счастливой - в его объятиях, в его квартире, в его жизни. Так увлеклась сказкой, что не заметила, как потеряла себя. Свою независимость. Свою свободу.

Телефон выскользнул из рук. Упал на ковёр с глухим стуком.

Я смотрела на него - и не могла пошевелиться.

Что теперь?

Что мне делать?

Тэджун стоял у стены - там, где я оставила его. Смотрел на меня. Молчал.

Он видел.

Видел мои метания. Видел, как я искала выход - и не находила. Видел мою беспомощность, мой страх, моё отчаяние.

И молчал.

Не торжествовал. Не злорадствовал. Просто - смотрел.

С болью в глазах.

Потом - медленно, осторожно - подошёл ко мне.

Я не отступила. Не было сил.

Он остановился передо мной. Протянул руку - и я подумала, что он снова обнимет меня, снова начнёт уговаривать.

Но он не обнял.

Просто коснулся моей щеки - кончиками пальцев, едва ощутимо.

- Если ты хочешь уехать, - сказал он тихо, - я не буду тебя заставлять остаться.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня - и в его взгляде было что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то сломанное. Разбитое.

- Рейс через два дня - я знаю. Я куплю тебе билет. Первый класс. И забронирую номер в отеле - на эти два дня. В любом, каком захочешь. Или… - его голос дрогнул, - или ты можешь остаться здесь. Я уеду. К ребятам, в студию - куда угодно. Квартира будет твоя. Чтобы тебе было комфортно.

Я смотрела на него.

Не понимала.

- Почему? - прошептала я. - Почему ты это делаешь?

- Потому что люблю тебя.

- Но ты говорил - не отпустишь…

- Говорил. - Он закрыл глаза. - И это правда. Я не хочу отпускать. Каждая клеточка моего тела кричит - держи её, не дай уйти, запри, если нужно.

Он открыл глаза.

- Но я не могу так, - продолжал он. - Не могу держать тебя силой. Не могу делать тебя заложницей. Это было бы… - он покачал головой. - Это было бы не любовью. Это было бы тюрьмой.

Он взял мою руку. Поднёс к губам. Поцеловал ладонь - долго, нежно.

- Если ты хочешь уехать - уезжай. Я не буду останавливать. Не буду звонить, не буду писать, не буду преследовать. Исчезну из твоей жизни - если ты этого хочешь.

Его губы дрожали.

- Но если ты когда-нибудь передумаешь… если когда-нибудь решишь, что можешь простить меня… что можешь попробовать ещё раз… - он смотрел мне в глаза, и в его взгляде была такая боль, что у меня перехватило дыхание. - Я буду ждать. Всегда. Сколько угодно. До конца жизни.

Он отпустил мою руку.

Отступил на шаг.

- Решай, - сказал он. - Это твой выбор. Только твой. Я приму любой.

И ушёл.

В спальню. Закрыл за собой дверь.

Оставил меня одну - посреди огромной гостиной.

«Я буду ждать. Всегда. До конца жизни».

Я стояла и смотрела на закрытую дверь.

И не знала - что делать.

Уехать?

Вернуться домой, к маме, к нормальной жизни? Забыть его - его руки, его губы, его голос? Забыть всё - боль и счастье, слёзы и смех, ночи в его объятиях и рассветы в его постели?

Я могла.

Могла сесть на самолёт, улететь, начать заново. Найти кого-то другого - обычного, нормального, без безумных традиций и властных матерей. Выйти замуж. Родить детей. Прожить спокойную, размеренную жизнь.

Без него.

Без этого сумасшедшего, невозможного, мучительного счастья.

Без любви, от которой больно дышать.

Слёзы снова потекли по щекам.

Я не вытирала их.

Просто стояла и плакала - тихо, беззвучно. Оплакивала что-то - сама не знала что. Сказку, которая оказалась ложью? Любовь, у которой нет будущего? Себя - глупую девочку, которая поверила в принца?

Или его - сломанного мальчика за закрытой дверью, который любил меня так сильно, что готов был отпустить?

Я не знала.

Не знала ничего.

Только одно - мне нужно было решить.

Остаться или уйти.

Любовь или свобода.

Я смотрела на закрытую дверь.

И не могла сделать шаг.

Ни к ней.

Ни от неё.

глава двадцать восьмая

Я сидела в кресле у окна.

Том самом кресле - глубоком, мягком, обитом серым бархатом - которое за этот месяц стало моим. Где я читала книги, учила корейский, смотрела на город. Где была счастлива.

Колени прижаты к подбородку. Руки обхватывают ноги. Взгляд - в окно, на ночной Сеул.

Город не спал. Даже в четыре утра - огни, машины, жизнь. Неоновые вывески мигали внизу, рекламные экраны на небоскрёбах крутили ролики, которые некому было смотреть. Красиво. Равнодушно. Чуждо.

Слёзы высохли.

Осталась только пустота. Гулкая, звенящая. Как в концертном зале после того, как смолкла музыка и ушли зрители.

Я смотрела на город и думала.

Думала о том, что будет, когда я уеду.

Сяду на самолёт. Прилечу в Южно-Сахалинск. Мама встретит меня в аэропорту - с тревожными глазами, с вопросами, которые не станет задавать, потому что увидит мое лицо и всё поймёт. Обнимет крепко, скажет «всё будет хорошо, детка» - и я буду знать, что она права. Что всё действительно будет хорошо.

Когда-нибудь.

Не сейчас. Не завтра. Может, не через год.

Но когда-нибудь - обязательно.

Я вернусь в университет. Буду ходить на лекции, сдавать экзамены, играть на пианино. Буду гулять с Машей по набережной, пить кофе в нашей любимой кофейне, смеяться над её шутками. Буду жить - день за днём, неделю за неделей. И постепенно - очень постепенно - боль утихнет. Станет глуше. Превратится в воспоминание.

И я его забуду.

Нет, не забуду - это невозможно. Но научусь жить без него. Научусь не думать о нём каждую секунду. Научусь просыпаться по утрам и не тянуться рукой к пустому месту рядом.

И когда-нибудь - может, через год, может, через пять - встречу кого-то другого.

Хорошего парня. Обычного. Без безумных традиций и властных матерей. Без толп фанаток и фейковых отношений для камер. Просто - парня. Который будет любить меня. Которого полюблю я.

Ведь это возможно, правда?

Мама смогла.

Она любила папу - сильно, отчаянно. Я помню их вместе - счастливых, смеющихся, целующихся на кухне, когда думали, что я не вижу. Помню, как она смотрела на него - с обожанием, с нежностью.

А потом он нашёл себе другую. Молодую, красивую. И выставил нас с мамой за дверь.

Мама плакала месяцами. Не ела, не спала, ходила как тень. Я думала - она никогда не оправится. Никогда не будет счастлива снова.

Но прошло время.

И появился Сергей.

Добрый, надёжный, с тёплыми глазами и морщинками от улыбки. Он смотрел на маму так, будто она была самым драгоценным существом во вселенной. И она - постепенно, осторожно - начала оттаивать. Начала улыбаться снова. Начала жить.

И полюбила его.

По-другому, чем папу. Спокойнее. Но - полюбила.

Значит, и я смогу.

Со временем.

Когда-нибудь.

Я обхватила колени крепче. Прижалась к ним лбом.

Уговаривала себя.

Всё будет хорошо. Ты справишься. Ты сильная. Ты выживешь.

Но внутри - внутри что-то кричало.

Не уходи. Не оставляй его. Ты умрёшь без него - так же, как он сказал, что умрёт без тебя.

Я подняла голову.

Посмотрела на закрытую дверь спальни.

Он там. За этой дверью. Лежит в постели, которая ещё час назад была нашей. Может, спит. Может, не спит - лежит в темноте и смотрит в потолок, как я смотрю в окно.

Думает обо мне.

Как я думаю о нём.

Я встала.

Ноги были ватными, непослушными. Но я заставила их двигаться. Шаг. Ещё один. Ещё.

К двери.

Просто посмотреть на него.

В последний раз.

Ладно, не в последний - я же ещё два дня здесь. Но просто… посмотреть. Убедиться, что он реален. Что это всё было - не сон, не галлюцинация.

Что он существует.

Что я любила его.

Люблю.

Дверь открылась бесшумно.

В спальне было темно - только свет города за окном, слабый, рассеянный. Он лежал на кровати - на спине, одна рука закинута за голову. Одеяло сбилось, обнажая грудь, живот.

Он не спал.

Я видела - его глаза открыты. Смотрят в потолок.

Но когда я вошла - он не повернулся. Не пошевелился. Просто лежал, будто не слышал.

Или делал вид, что не слышит.

Давал мне выбор.

Уйти - или остаться.

Я подошла к кровати.

Тихо, осторожно - будто боялась спугнуть. Остановилась у изголовья. Смотрела на него сверху вниз.

На это лицо, которое знала так хорошо. На эти губы, которые целовали меня тысячу раз. На эти руки, которые держали меня каждую ночь.

Мой.

Он был моим.

И я - его.

Что бы ни случилось. Какие бы традиции ни существовали. Какие бы невесты ни ждали его в будущем.

Сейчас - он был моим.

Я протянула руку.

Коснулась его волос - мягких, тёмных. Провела пальцами - от виска к затылку, медленно, нежно.

Он закрыл глаза.

Выдохнул - тихо, судорожно.

Я продолжала гладить. Перебирала пряди. Касалась кожи за ухом - там, где он был особенно чувствителен.

А потом - он открыл глаза.

Посмотрел на меня.

И в этом взгляде было всё - любовь, боль, надежда, страх. Всё, что он не мог сказать словами. Всё, что чувствовал.

Его рука поднялась. Накрыла мою - ту, что лежала в его волосах.

Сжала.

И потянула - легонько, едва ощутимо - к себе.

Я могла сопротивляться. Могла отступить. Могла сказать «нет» и уйти.

Но не сказала.

Не ушла.

Поддалась.

Наклонилась к нему - медленно, как во сне. Его лицо приближалось, его глаза темнели, его губы приоткрывались.

И я сама - сама - потянулась к его губам.

Поцелуй был солёным.

От моих слёз.

Что-то внутри меня сломалось. Последняя стена, последняя защита. Рухнула - и осталась только любовь. Огромная, всепоглощающая. Больше страха. Больше гордости. Больше разума.

- Люблю тебя, - прошептал он мне в губы. - Я так люблю тебя. Так сильно.

- Я знаю.

- Не уходи. Пожалуйста. Не уходи.

- Я здесь.

- Останься со мной. Навсегда. Пожалуйста.

Я не ответила.

Просто поцеловала его - глубже, жарче. И он понял. Понял без слов.

Его руки обхватили меня, притянули на кровать, на него. Я оказалась сверху - колени по обе стороны его бёдер, ладони на его груди.

- Ева, - он смотрел на меня снизу вверх. Его глаза блестели в полутьме. - Моя Ева.

- Твоя.

Я наклонилась и снова поцеловала его.

Он раздевал меня медленно.

Стягивал одежду. Целовал каждый сантиметр обнажённой кожи - плечи, ключицы, грудь. Его губы оставляли горячие следы, от которых я вздрагивала и выгибалась.

- Красивая, - шептал он. - Такая красивая.

Я расстёгивала его рубашку - ту, в которой он лёг, не раздеваясь. Пуговицы поддавались туго, пальцы дрожали. Он смотрел на меня - терпеливо, нежно - и не помогал. Давал мне делать самой.

Наконец - рубашка распахнулась. Я провела ладонями по его груди - гладкой, тёплой. Почувствовала, как бьётся его сердце. Быстро. Громко. Для меня.

- Тэджун, - прошептала я.

- Да?

- Я хочу тебя.

Его глаза потемнели.

- Ты уверена?

- Да.

Он перевернул нас - одним движением, плавным и сильным. Теперь я лежала под ним, а он - нависал сверху, опираясь на локти. Его лицо - так близко. Его дыхание - на моих губах.

- Я буду нежным, - сказал он.

- Не надо.

Он замер.

- Что?

- Не надо нежно. - Я смотрела ему в глаза. - Я хочу чувствовать тебя. По-настоящему. Чтобы помнить. Чтобы знать - ты реален. Мы реальны.

Что-то вспыхнуло в его глазах. Что-то тёмное, первобытное.

Он закрыл глаза. Выдохнул - рвано, тяжело.

А потом - вошёл в меня.

Яростно. Отчаянно. Как последний раз. Как будто мир заканчивался, и у нас оставались только эти минуты, эти секунды, эти движения.

Он двигался глубоко, сильно. Каждый толчок выбивал из меня стон. Я цеплялась за его плечи, впивалась ногтями в кожу, оставляя следы.

- Смотри на меня, - приказал он.

Я открыла глаза.

Смотрела в его лицо - напряжённое, красивое. В его глаза - тёмные, горящие.

- Ты - моя, - он говорил между толчками. - Слышишь? Моя. Только моя.

- Твоя.

- Скажи, что любишь меня.

- Люблю.

- Громче.

- Люблю тебя!

Он ускорился. Его рука скользнула между нами - туда, где мы соединялись. Нашла ту точку, от которой…

Я закричала.

Волна накрыла меня - огромная, всепоглощающая. Я выгнулась под ним, сжалась вокруг него, задохнулась от наслаждения.

Он последовал за мной - через секунду.

Потом мы лежали - переплетясь, мокрые от пота.

Его рука - на моей талии. Моя голова - на его груди. Его сердце - под моей щекой, всё ещё частящее.

Я закрыла глаза.

Усталость накатила волной - тяжёлой, неумолимой. Эмоции этой ночи, слёзы, крики, любовь - всё это вымотало меня до предела.

- Спи, - прошептал он мне в волосы. - Я никуда не уйду.

Я уснула.

В его руках. С его запахом на коже. С его сердцебиением в ушах.

Как будто ничего не случилось.

Как будто всё было хорошо.

Утро было солнечным.

Я проснулась от запаха кофе и от его губ на моём плече. Он сидел на краю кровати, уже одетый, с чашкой в руках.

- Доброе утро, - сказал он.

- Доброе.

- Кофе?

- М-м.

Он протянул мне чашку. Я села, натянула простыню до груди, отпила. Горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой. Идеальный.

- Который час?

- Почти одиннадцать.

- Одиннадцать? - я чуть не подавилась кофе. - Почему ты меня не разбудил?

- Ты была такой красивой, когда спала, - он улыбнулся. - Не мог.

Я закатила глаза. Но внутри - что-то потеплело.

Мы сидели в тишине - уютной, домашней. Как будто вчерашней ночи не было. Как будто я не рыдала, не кричала, не собиралась уехать.

Но она была.

И мы оба это помнили.

- Ева, - он заговорил первым. - Я думал всю ночь.

- О чём?

- О тебе. О нас. О том, как сделать так, чтобы тебе было хорошо.

Я смотрела на него. Ждала.

- Ты ведь училась в университете, - продолжал он. - На Сахалине. Филология, да?

- Да.

- А что, если… - он запнулся. - Что, если ты переведёшься сюда? В Сеул?

Я моргнула.

- Что?

- Сеульский национальный университет, - он говорил быстро, увлечённо. - Один из лучших в Азии. У них есть программа для иностранных студентов. Филологический факультет - корейский язык и литература. Ты же уже учишь корейский, тебе понравится.

Я смотрела на него.

Не знала, что сказать.

- Я узнавал, - продолжал он. - Перевод возможен. Нужно подать документы, сдать языковой тест - но это формальность, ты уже достаточно знаешь. И… - он замялся. - И я могу помочь. С документами, со всем.

- Тэджун…

- Я не хочу, чтобы тебе было скучно, - перебил он. - Не хочу, чтобы ты сидела в квартире и ждала меня с репетиций. Ты талантливая, умная. Тебе нужно учиться, развиваться, жить своей жизнью. Просто… - он взял мою руку. - Просто рядом со мной. Это возможно?

Я смотрела на наши переплетённые пальцы.

Думала.

Сеул. Университет. Новая жизнь.

Рядом с ним.

- Я подумаю, - сказала я наконец.

Его лицо просияло.

- Правда?

- Правда. Но это не значит, что я согласна. Просто… подумаю.

- Этого достаточно. - Он поцеловал мою руку. - Этого более чем достаточно.

Мы завтракали на кухне - он снова приготовил рамён, и я больше не смеялась над этим. Это было вкусно. Это было наше.

После завтрака он сказал:

- Нам нужно кое-куда съездить.

- Куда?

- К отчиму. - Он помрачнел. - У него день рождения. Семейный ужин.

Я замерла.

- В тот дом?

- Да.

- К твоей матери?

- Да.

Я молчала.

Вспоминала. Зимний сад. Орхидею на полу. Юнины крики. Взгляды гостей.

- Я должен поехать, - сказал он тихо. - Пак Мин Хо - замечательный человек. Я не могу пропустить его день рождения.

- Я понимаю.

- Но ты можешь не ехать, - добавил он быстро. - Если не хочешь. Я пойму.

Я смотрела на него.

На это лицо - напряжённое, виноватое.

Он не хотел подвергать меня этому снова. Не хотел заставлять.

Но если я останусь - он поедет один. В этот дом, к матери, к этой Мин Джи.

Без меня.

- Нет, - сказала я. - Я поеду с тобой.

- Ева, ты уверена?

- Да. - Я подняла подбородок. - Я не буду прятаться. Не буду убегать. Твоя мать хочет выжить меня - пусть попробует.

Он смотрел на меня - долго, внимательно.

А потом - улыбнулся.

- Вот за это я тебя и люблю.

Мы поехали за платьем.

Не в те огромные бутики, куда он водил меня раньше - с мраморными полами и услужливыми продавцами. В маленький магазинчик в переулках Итэвона, который он знал откуда-то.

- Здесь шьют на заказ, - объяснил он. - Эксклюзивные вещи. Ни у кого такого не будет.

Хозяйка - пожилая женщина с добрыми глазами и измерительной лентой на шее - встретила нас как старых друзей. Захлопотала, засуетилась, начала показывать ткани.

Я мерила платья - одно за другим. Шёлк, атлас, кружево. Выходила из примерочной, крутилась перед зеркалом.

А он сидел в кресле и смотрел на меня.

С этим взглядом - жадным, восхищённым. Который говорил больше, чем слова.

- Это, - сказал он, когда я вышла в платье цвета шампанского. Простой крой, открытые плечи, юбка до колен. - Идеально.

- Уверен?

- Абсолютно.

Хозяйка закивала, защебетала что-то по-корейски. Я поняла - «красивая пара», «так друг на друга смотрят», «молодая любовь».

Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

После магазина - кафе.

Маленькое, уютное, с плетёными стульями и цветами на столах. Мы сидели у окна, пили кофе, ели пирожные.

Как обычная пара.

Как нормальные люди.

- Что подарить отчиму? - спросил он задумчиво. - Я каждый год мучаюсь с этим вопросом.

- Что он любит?

- Книги. Старинные книги. Коллекционирует.

- Тогда - книгу.

- Я дарил ему книги последние пять лет.

- И что? - я улыбнулась. - Если человек любит книги -- он всегда рад ещё одной.

Он рассмеялся.

- Логично.

Мы поехали в антикварный магазин. Долго бродили между полками, разглядывая старые издания в кожаных переплётах. Наконец нашли - сборник корейской поэзии девятнадцатого века, с иллюстрациями, в отличном состоянии.

- Он будет в восторге, - сказал Тэджун, расплачиваясь.

- Надеюсь.

- Я знаю.

К вечеру мы подъезжали к особняку.

Тому самому. С белоснежными стенами, с коваными воротами, с фонтаном на подъездной аллее.

Я смотрела в окно машины - и чувствовала, как сжимается желудок.

Там - Юна. С её ледяной улыбкой и ядовитыми словами.

Там - гости, которые смотрели на меня с осуждением.

Там - всё, от чего я хотела убежать.

Но я не убегу.

Не сейчас. Не больше.

Тэджун взял мою руку. Сжал.

- Я буду рядом, - сказал он. - Всё время. Что бы ни случилось.

Я посмотрела на него.

На это лицо - красивое, любимое.

- Я знаю.

Машина остановилась у входа.

Двери особняка распахнулись.

И мы вошли.

Глава двадцать девятая

Холл особняка встретил нас запахом лилий и звуками традиционной корейской музыки.

Каягым - я узнала этот инструмент, похожий на горизонтальную арфу. Его нежные переливы доносились откуда-то из глубины дома, смешиваясь с приглушёнными голосами гостей, звоном бокалов, шелестом дорогих тканей.

Всё было иначе, чем в прошлый раз.

Тогда - ужин, западный стиль, столы и стулья. Сейчас - традиционный корейский приём. Ханбоки - яркие, струящиеся - мелькали повсюду. Женщины в шёлковых чогори с высокой талией и пышных чхима до пола. Мужчины в строгих турумаги поверх широких паджи.

Я в своём платье цвета шампанского чувствовала себя белой вороной.

Нет - хуже. Чужаком. Варваром, забредшим на императорский приём.

- Ты прекрасно выглядишь, - прошептал Тэджун, будто прочитав мои мысли. - Не обращай внимания.

Легко сказать.

Взгляды гостей скользили по мне - оценивающие, холодные. Я слышала шёпот за спиной, видела, как люди наклоняются друг к другу, прикрывая рты веерами. Не понимала слов, но тон был красноречивее любого перевода.

«Это она».

«Та русская».

«Которая разбила орхидею госпожи Пак».

Тэджун вёл меня через толпу, держа за руку. Его пальцы сжимали мои - крепко, уверенно. Как якорь. Как обещание.

Я буду рядом. Что бы ни случилось.

Пак Мин Хо принимал поздравления в главном зале.

Он сидел на возвышении - в традиционном кресле с резной спинкой, в тёмно-синем ханбоке с золотой вышивкой. Рядом - Юна. В бледно-розовом чогори, с волосами, уложенными в сложную причёску, украшенную жемчужными заколками. Красивая. Холодная. Как статуя из нефрита.

Гости подходили по очереди - кланялись, произносили поздравления, дарили подарки. Всё было церемонно, торжественно, пропитано традициями, которых я не знала и не понимала.

Наша очередь приближалась.

Моё сердце билось всё быстрее.

- Аппа, - Тэджун поклонился отчиму - низко, почтительно. - Сэнъиль чукхахамнида. С днём рождения.

Мин Хо улыбнулся. Тепло, искренне. Его глаза - усталые, но добрые - смотрели на Тэджуна с любовью.

- Тэджун-а, - он протянул руку, сжал его ладонь. - Рад, что ты приехал.

- Я не мог пропустить.

Мин Хо кивнул. Потом его взгляд переместился на меня.

Я поклонилась - так, как учил Тэджун. Не слишком низко, но почтительно. Руки сложены перед собой.

- Сэнъиль чукхахамнида, - произнесла я. Мой корейский был неуклюжим, акцент - ужасным. Но я старалась.

Мин Хо смотрел на меня - внимательно, оценивающе. Потом - улыбнулся. Слабо, но искренне.

- Спасибо, - сказал он по-русски. Коряво, но понятно. - Рад видеть.

Что-то тёплое разлилось в груди.

Он помнил. Помнил, что я русская. Старался говорить на моём языке.

- Это вам, - Тэджун протянул подарок. Книга в красивой упаковке.

Мин Хо принял. Развернул - осторожно, бережно. Увидел обложку - и его лицо просияло.

- Поэзия эпохи Чосон, - прошептал он. - Оригинальное издание. Как ты нашёл?

- Ева помогла, - Тэджун посмотрел на меня. - Это была её идея.

Мин Хо перевёл взгляд на меня. В его глазах было что-то новое. Удивление? Уважение?

- Спасибо, - сказал он. По-русски, медленно выговаривая каждый слог. - Это… - он поискал слово, - драгоценно.

Я улыбнулась.

- Пожалуйста.

И тут - голос Юны.

- Какой трогательный момент.

Она не поднялась со своего места. Сидела рядом с мужем, сложив руки на коленях, и смотрела на меня. Её губы улыбались. Её глаза - нет.

- Русская девочка учит наш язык, - продолжала она по-корейски. Медленно, чётко - чтобы я поняла. - Дарит подарки. Как мило. Как… старательно.

Последнее слово она произнесла так, будто это было оскорбление.

- Юна, - Мин Хо нахмурился. - Не сейчас.

- Что - не сейчас? - она подняла брови. Невинно, удивлённо. - Я просто делаю комплимент. Девочка старается. Это похвально.

Она посмотрела на меня. Прямо в глаза.

- Правда, Ева? Ты ведь очень стараешься. Вписаться. Понравиться. Стать частью семьи, в которую тебя никто не приглашал.

- Мама, - голос Тэджуна был низким, предупреждающим. - Хватит.

- Что - хватит? - Юна рассмеялась. Высоко, мелодично. - Я просто разговариваю с твоей… - она сделала паузу, - подругой. Это ведь не запрещено?

Я стояла и молчала.

Чувствовала, как горят щёки. Как сжимается горло. Как все вокруг смотрят - с любопытством, с злорадством, с предвкушением.

Шоу началось.

- Пойдём, - Тэджун взял меня за руку. - Нам нужно поздороваться с другими гостями.

Он увёл меня - быстро, решительно. Я шла за ним на негнущихся ногах, чувствуя спиной взгляд Юны.

Горящий. Торжествующий.

Первый раунд - за ней.

Следующий час был пыткой.

Тэджун водил меня по залу, знакомил с гостями. Я улыбалась, кланялась, говорила заученные фразы - «аннёнхасейо», «маннасо пангапсымнида», «камсахамнида». Люди отвечали - вежливо, но холодно. Смотрели на меня так, будто я была экзотическим животным в зоопарке.

Интересно, но не более.

Потом - банкет.

Столы на полу, как в традиционных корейских ресторанах. Подушки для сидения - шёлковые, вышитые золотом. Блюда - десятки блюд - расставлены в центре. Кимчи, пулькоги, чапчхэ, разноцветные намюль, рис в каменных горшочках, рыба, мясо, овощи.

Я села рядом с Тэджуном. Он показывал, что брать, как есть. Я старалась. Путалась. Роняла.

Кто-то за соседним столом хихикнул.

- Не обращай внимания, - шепнул Тэджун.

Легко сказать.

И тут - она появилась.

Мин Джи.

В ханбоке цвета весенней сакуры - нежно-розовом с белой вышивкой. Волосы уложены в традиционную причёску, украшенную цветами и лентами. Лицо - фарфоровое, безупречное. Как кукла. Как картинка из книги о корейских принцессах.

Она села напротив нас.

Улыбнулась - широко, ослепительно.

- Тэджун-оппа! - её голос был высоким, звенящим. - Как я рада тебя видеть!

Оппа. Она называла его «оппа». Это слово - нежное, интимное - резануло по сердцу.

- Мин Джи, - Тэджун кивнул. Холодно, отстранённо. - Привет.

- Ты так редко приезжаешь, - она надула губы. Капризно, по-детски. - Я скучаю.

- Я занят.

- Знаю, знаю. Твоя карьера. - Она вздохнула. - Но всё равно. Мог бы хоть иногда звонить.

Я сидела и молчала. Смотрела на них. На эту девушку, которая разговаривала с моим мужчиной так, будто я была пустым местом.

- О! - Мин Джи вдруг повернулась ко мне. Будто только заметила. - Ева! Ты тоже здесь!

Её голос был приторно-сладким. Как мёд. Как яд.

- Да, - сказала я. - Здесь.

- Как мило! - она захлопала в ладоши. - Я так рада, что ты пришла! После того… - она понизила голос, - инцидента с орхидеей я думала, ты больше не появишься.

Инцидент. Так она это называла.

- Я не разбивала орхидею, - сказала я ровно.

- Конечно, конечно, - Мин Джи закивала. Понимающе. Сочувственно. - Я верю тебе. Это был просто несчастный случай, да? Бывает. Особенно когда нервничаешь. В чужом доме. Среди чужих людей.

Она улыбалась. Невинно, ласково.

Но её глаза - её глаза были холодными. Торжествующими.

- Мин Джи, - голос Тэджуна стал жёстче. - Хватит.

- Что - хватит? - она распахнула глаза. - Я просто разговариваю с Евой. Мы же подруги, правда, Ева?

Подруги. Она называла нас подругами.

После того, что сказала мне в туалете. После «потаскухи» и «захватчицы».

- Конечно, - сказала я. - Подруги.

Два могут играть в эту игру.

Мин Джи улыбнулась шире.

- Вот видишь, оппа? Мы отлично ладим. Не волнуйся за нас.

Тэджун отлучился через полчаса.

Какой-то пожилой мужчина - друг отчима, судя по всему - позвал его. Важный разговор, пять минут, извини.

- Я быстро, - шепнул он мне. - Ты справишься?

- Конечно.

Он ушёл.

И Мин Джи - Мин Джи преобразилась.

Улыбка осталась на месте. Но глаза - глаза стали другими. Холодными. Жёсткими.

- Ну что, - сказала она тихо, чтобы слышала только я. - Всё ещё цепляешься за него?

- Я не цепляюсь.

- Нет? - она рассмеялась. - А что тогда делаешь? Приходишь в его семью. Дарить подарки его отчиму. Улыбаешься, кланяешься, притворяешься, что ты - одна из нас.

Она наклонилась ближе.

- Но ты не одна из нас, Ева. И никогда не будешь.

- Это не тебе решать.

- Нет? - она подняла брови. - А кому? Тэджуну? Он решает только то, что ему позволяет мать. А его мать - на моей стороне. Всегда была. Всегда будет.

Я молчала.

Смотрела на неё - на это фарфоровое личико, на эти кукольные глаза.

- Знаешь, что самое забавное? - продолжала Мин Джи. - Он даже не рассказал тебе о нашей свадьбе. О том, что дата уже назначена. Через два года - после окончания его контракта. Всё решено. Всё подписано.

Моё сердце остановилось.

- Врёшь.

- Проверь, - она пожала плечами. - Спроси его. Или его мать. Или любого гостя здесь - все знают. Все, кроме тебя.

Она откинулась назад. Снова улыбнулась - сладко, невинно.

- О, Тэджун-оппа! - она помахала рукой. - Ты вернулся!

Он подошёл. Сел рядом со мной. Взял мою руку.

- Всё хорошо? - спросил он тихо.

- Да, - сказала я. - Всё хорошо.

Но это была ложь.

Ничего не было хорошо.

И тут - меня затошнило.

Резко, внезапно. Желудок скрутило спазмом, к горлу подкатил ком.

Запах еды - который минуту назад казался аппетитным - стал невыносимым. Пулькоги, кимчи, рыба - всё смешалось в одну тошнотворную волну.

Я вскочила.

- Ева? - Тэджун схватил меня за руку. - Что такое?

- Мне нужно… - я прижала ладонь ко рту. - Туалет.

Я побежала.

Сквозь зал, мимо гостей, мимо взглядов и шёпота. Не оглядываясь. Не останавливаясь.

Нашла дверь - ту самую, из прошлого раза. Ворвалась внутрь. Успела добежать до раковины - и меня вырвало.

Долго. Мучительно. Всем, что я съела за последние часы.

Потом - ещё раз. И ещё.

Когда спазмы наконец прекратились, я стояла, вцепившись в раковину, и дрожала. Всем телом. Как в лихорадке.

Что это?

Отравление? Нервы? Стресс?

Я открыла кран. Плеснула холодной водой на лицо. Прополоскала рот.

Смотрела на своё отражение - бледное, с тёмными кругами под глазами, с испариной на лбу.

И тут - дверь открылась.

Юна.

Она вошла - медленно, величественно. Закрыла дверь за собой. Прислонилась к ней спиной.

Смотрела на меня.

Молча. Оценивающе.

- Ну что, - сказала она наконец. - Тебя тошнит.

Это был не вопрос.

- Я в порядке, - сказала я. - Просто… что-то не то съела.

- Не то съела, - Юна усмехнулась. - Конечно.

Она оттолкнулась от двери. Подошла ближе.

- А может, - её голос стал тише, острее, - может, ты беременна?

Я застыла.

- Что?

- Беременна, - повторила Юна. - От моего сына. Это было бы так… - она склонила голову набок, - предсказуемо. Старый трюк. Классика жанра.

- Я не…

- Не что? Не беременна? Или не использовала этот трюк?

Она стояла передо мной - близко, слишком близко. Её глаза - холодные, пронзительные - смотрели прямо в мои.

- Знаешь, сколько девиц пыталось поймать моего сына таким образом? - спросила она. - Десятки. Все эти шлюхи, которые открывают ноги перед каждой знаменитостью - они все думают одинаково. Забеременеть. Привязать. Получить деньги.

- Я не такая.

- Нет? - Юна рассмеялась. - А какая ты, Ева? Скажи мне. Девочка с Сахалина, дочь содержанки, которая увела чужого мужа. Которая сама переспала с моим сыном в первую же ночь. Которая живёт в его квартире, носит его подарки, тратит его деньги.

Она наклонилась ещё ближе. Её дыхание касалось моего лица.

- Так какая ты, Ева? Если не такая же, как все остальные?

Я молчала.

Смотрела на неё - на это красивое, жестокое лицо.

И не могла сказать ни слова.

Потому что внутри - внутри что-то дрожало.

Беременна.

Это слово - оно застряло в голове. Крутилось, пульсировало.

Когда у меня были последние месячные?

Я пыталась вспомнить - и не могла.

Сколько времени прошло?

Юна смотрела на меня. И по её лицу - по её торжествующей улыбке - я поняла.

Она видит.

Видит мой страх. Мою растерянность. Мои лихорадочные подсчёты.

- Вот так, - сказала она тихо. - Вот так всегда и бывает.

глава тридцатая

Я отшатнулась от Юны.

Спиной упёрлась в холодный мрамор раковины, руки вцепились в край - так крепко, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать.

Беременна.

Нет. Нет, это невозможно.

Я не могу быть беременной. Это просто отравление. Стресс. Нервы. Что-то не то съела - здесь столько незнакомых блюд, столько специй, столько всего.

Просто отравление.

Не беременность.

Юна смотрела на меня - с этой своей ледяной улыбкой, с торжеством в глазах. Она видела мой страх. Наслаждалась им. Пила его, как дорогое вино.

- Что, испугалась? - её голос был мягким, почти ласковым. - Не рассчитывала на такие последствия своих… развлечений?

- Я не беременна, - мой голос дрожал. - Это просто…

- Просто что? - она подняла бровь. - Просто совпадение? Просто удача? Или просто очередная ложь?

Я не могла больше этого выносить.

Её голос. Её взгляд. Её присутствие.

Я оттолкнулась от раковины, бросилась к двери. Рванула ручку - резко, отчаянно.

И выбежала.

Он стоял прямо за дверью.

Тэджун.

Его лицо - встревоженное, напряжённое. Глаза - тёмные, ищущие. Он шагнул ко мне в ту же секунду, как я появилась, обхватил руками, притянул к себе.

- Ева! - его голос был хриплым от беспокойства. - Что случилось? Ты убежала так внезапно, я думал… Я не знал, что думать.

Я смотрела на него.

На это лицо, которое любила так сильно. На эти глаза, в которых тонула каждую ночь.

И слёзы - которые я сдерживала всё это время - хлынули.

Потоком. Неудержимо.

- Ева, - он обхватил моё лицо ладонями. Вытирал слёзы большими пальцами - бесполезно, они текли и текли. - Что с тобой? Скажи мне. Пожалуйста.

Я открыла рот, чтобы ответить.

И тут - дверь туалета открылась снова.

Юна.

Она вышла - медленно, грациозно. Как королева, покидающая тронный зал. Её губы улыбались. Её глаза - сияли.

- О, Тэджун, - она всплеснула руками. - Как хорошо, что ты здесь. Я как раз хотела тебе рассказать.

- Мама, - его голос стал жёстче. - Что ты ей сказала?

- Я? - Юна приложила ладонь к груди. Невинно. Оскорблённо. - Ничего. Просто констатировала очевидное.

- Какое очевидное?

Юна улыбнулась. Посмотрела на меня - долгим, многозначительным взглядом. Потом - на сына.

- Твою наглую девку тошнит, дорогой. - Её голос был приторно-сладким, как патока. - В туалете. И каждое утро, полагаю. Не нужно быть врачом, чтобы понять, что это значит.

Тэджун замер.

Его руки - те, что держали моё лицо - застыли. Его глаза расширились.

- Что? - прошептал он.

- Она беременна, - Юна произнесла это слово так, будто оно было ругательством. - Твоя подстилка залетела. Классический трюк. Я предупреждала тебя, помнишь? Говорила - эти девки все одинаковые. Все хотят одного - денег и статуса. И готовы на всё, чтобы получить желаемое.

- Мама, прекрати.

- Что - прекрати? - она шагнула ближе. - Говорить правду? Открывать тебе глаза? Ты думаешь, она любит тебя? Она любит твои миллионы, твою славу, твоё положение. И теперь - теперь она привяжет тебя ребёнком. Самым старым трюком в мире

- Я сказал - прекрати!

Его голос прогремел по коридору.

Юна замолчала. Её глаза сузились - опасно, угрожающе.

- Ты смеешь повышать на меня голос? - прошипела она. - Из-за этой…

- Ева - не «эта», - он говорил тихо, но в его голосе звенела сталь. - Я люблю ее.. И я не позволю тебе оскорблять её. Ни сейчас. Ни когда-либо.

Он взял меня за руку. Сжал крепко.

- Мы уходим.

- Куда? - Юна усмехнулась. - Сбежать от правды не получится, Тэджун. Она догонит тебя. Рано или поздно.

Он не ответил.

Просто повёл меня прочь - по коридору, мимо гостей, мимо взглядов и шёпота. Его рука - крепкая, тёплая - сжимала мою так, будто он боялся, что я исчезну.

Я шла за ним.

На негнущихся ногах. С пустотой в голове. С ужасом в сердце.

Беременна.

А вдруг это правда?

Его комната была на втором этаже.

Небольшая - по меркам этого дома. Кровать у окна, письменный стол, книжные полки. На стенах - постеры каких-то музыкантов, фотографии в рамках. Комната подростка, законсервированная во времени.

Здесь он жил, когда был мальчиком.

До того, как встретил меня.

Тэджун закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Смотрел на меня - долго, пристально.

Я стояла посреди комнаты. Руки обхватывали плечи. Дрожала - всем телом.

- Ева, - он заговорил первым. Тихо, осторожно. - Скажи мне. Это правда?

Я подняла глаза.

- Я не знаю.

- Не знаешь?

- Я не знала, - мой голос сорвался. - До сегодняшнего дня я даже не думала об этом. Меня просто затошнило - от еды, от запахов, от всего. Я думаю - отравление. Стресс. Что угодно.

Слёзы снова потекли по щекам.

- Я не планировала это, Тэджун. Не хотела. Я не… - голос пропал.

Он подошёл ко мне. Обнял - крепко, отчаянно. Прижал к груди.

- Тише, - шептал он мне в волосы. - Тише, любимая. Я здесь. Я с тобой.

- Твоя мать права, - всхлипывала я. - Я как те девицы, которые…

- Нет. - Он отстранился, взял моё лицо в ладони. Заставил смотреть ему в глаза. - Ты не как они. Ты - это ты. Моя Ева. Моя любовь. И если ты беременна…

Он замолчал.

- Если я беременна - что? - прошептала я.

Он смотрел на меня. Долго. Глубоко.

- Если ты беременна, - сказал он медленно, - мы справимся. Вместе. Что бы ни говорила моя мать.

- Но…

- Никаких «но». - Он поцеловал меня - в лоб, нежно. - Завтра мы поедем в клинику. Сделаем тест. Узнаем точно. А пока - пока просто дыши. Я рядом. Никуда не денусь.

Я смотрела в его глаза.

И впервые за этот вечер - почувствовала что-то кроме страха.

Надежду.

Ночь я провела в его объятиях.

В этой комнате, на этой кровати, которая помнила его мальчишеские сны. Мы не занимались любовью - просто лежали, прижавшись друг к другу. Он гладил мои волосы, шептал что-то успокаивающее, целовал виски.

Я не спала.

Лежала с открытыми глазами и думала.

Мы были вместе почти каждую ночь. Он всегда предохранялся - почти всегда. Но бывали моменты… в машине, той первой ночью после конкурса… в душе, когда мы не думали ни о чём…

Бывали моменты.

Ребёнок.

Его ребёнок.

Внук Юны.

Господи.

Утром мы уехали рано.

До того, как проснулись гости. До того, как Юна успела найти нас снова.

Тэджун вёл машину сам - без водителя, без охраны. Мы ехали молча, его рука лежала на моём колене, сжимала - мягко, успокаивающе.

Клиника располагалась в центре Сеула.

Высокое здание из стекла и бетона, с дискретной вывеской и подземной парковкой. Частная. Дорогая. Для тех, кто не хочет афишировать свои визиты.

- Здесь нас никто не узнает, - сказал Тэджун. - Полная конфиденциальность.

Внутри - мрамор, свежие цветы, тихая музыка. Медсёстры в безупречных белых формах, врачи с вежливыми улыбками.

Нас провели в отдельный кабинет. Доктор - пожилая женщина с добрыми глазами - задавала вопросы. Дата последних месячных? Регулярность цикла? Симптомы?

Я отвечала - сбивчиво, путаясь. Тэджун сидел рядом, держал мою руку.

Потом - анализ крови. Игла в вене, красная жидкость в пробирке.

- Результаты через час, - сказала доктор. - Подождите в комнате отдыха.

Мы ждали.

Комната отдыха была уютной - мягкие диваны, журналы на столике, чай и кофе. Тэджун сидел рядом со мной, держал мою руку. Молчал.

Я тоже молчала.

Что тут скажешь?

Минуты тянулись - медленно, мучительно. Каждый звук за дверью заставлял вздрагивать. Каждый шаг в коридоре мог быть…

Дверь открылась.

Но это была не медсестра.

Юна.

Она вошла - величественная, безупречная. В элегантном костюме, с идеальной причёской. Как будто не было бессонной ночи. Как будто не было скандала.

Тэджун вскочил.

- Мама? Как ты узнала…

- У меня свои источники, - она отмахнулась. - Ты думал, можешь скрыть от меня такое?

Она подошла ближе. Посмотрела на меня - сверху вниз, с презрением.

- Ну что, ждём результатов? - её голос был издевательски-ласковым. - Интересно, подтвердятся ли мои подозрения.

- Уходи, - сказал Тэджун. - Тебя сюда никто не звал.

- Я имею право знать, - Юна села в кресло напротив. Закинула ногу на ногу. - Если эта девица носит ребёнка от моего сына - это касается всей семьи.

- Это не твоё дело.

- Не моё? - она рассмеялась. - Всё, что касается тебя - моё дело, Тэджун. Я твоя мать. Я защищаю твои интересы. Даже когда ты слишком ослеплён страстью, чтобы видеть правду.

Дверь открылась снова.

Доктор.

С папкой в руках. С серьёзным выражением лица.

Моё сердце остановилось.

- Результаты готовы, - сказала она. - Госпожа Валевская, господин Ким… - она посмотрела на Юну. - Вы тоже присутствуете?

- Я мать, - отрезала Юна. - Имею право.

Доктор помедлила. Посмотрела на Тэджуна - он кивнул, сжав мою руку крепче.

- Хорошо. - Доктор открыла папку. - Анализ крови на ХГЧ показал…

Пауза.

Бесконечная, мучительная.

- Положительный результат. Госпожа Валевская, вы беременны. Приблизительно шесть недель.

Мир остановился.

Звуки исчезли. Цвета поблёкли. Осталось только это слово - «беременна» - которое звенело в голове, как колокол.

Беременна.

Я беременна.

Шесть недель.

- Ну вот, - голос Юны прорезал тишину. - Я была права. Как всегда.

Я подняла глаза.

Она смотрела на меня - с этой своей ледяной улыбкой, с торжеством во взгляде.

- Поздравляю, - она произнесла это слово как проклятие. - Ты добилась своего. Залетела от моего сына. Привязала его ребёнком.

- Мама, прекрати…

- Что - прекрати? - она встала. Шагнула ко мне. - Говорить правду? Твой ублюдок - да, именно так это называется, незаконнорождённый ребёнок - всё равно ничего не получит. Ни денег. Ни имени. Ни наследства.

- Это мой ребёнок, - голос Тэджуна был низким, опасным.

Глава тридцать первая

- Это мой ребёнок.

Голос Тэджуна прозвучал как удар грома - низкий, властный, не терпящий возражений. Он стоял рядом со мной, его рука сжимала мою так крепко, что я чувствовала биение его пульса.

Юна замерла.

Её лицо - секунду назад искажённое злобой - застыло. Глаза расширились. Губы, которые только что выплёвывали слово «ублюдок», дрогнули.

И произошло что-то невероятное.

Что-то, чего я не ожидала. Чего не могла представить даже в самом безумном сне.

Юна изменилась.

Её лицо смягчилось. Глаза наполнились теплом. Губы растянулись в улыбке - не ледяной, не презрительной, а нежной. Почти материнской.

- О боже, - прошептала она. - Сынок. Конечно. Конечно, это твой ребёнок.

Я моргнула.

Не поняла.

Что происходит?

- Это наш будущий внук, - Юна шагнула ко мне. Её руки - те самые руки, которые минуту назад сжимались в кулаки от ярости - потянулись к моим плечам. Легли - мягко, осторожно. - Наш маленький. Наша кровь.

Она смотрела на меня - этими своими тёмными глазами, которые только что прожигали меня ненавистью. И в них было… тепло? Нежность?

- Я уже люблю его, - прошептала она. - Этого малыша. Нашего внука.

Я стояла и не могла пошевелиться.

Смотрела на неё - на эту женщину, которая называла меня потаскухой, шлюхой, содержанкой. Которая разбила собственную орхидею, чтобы обвинить меня. Которая две минуты назад кричала, что мой ребёнок - ублюдок.

И теперь - теперь она гладила меня по плечам и улыбалась.

Как любящая свекровь.

Как заботливая бабушка.

- Тэджун, милый, - она повернулась к сыну. Её голос был мягким, виноватым. - Прости меня. Я просто… переволновалась за тебя. Знаешь, как матери бывает - хочется защитить своего ребёнка. От всего. От всех.

Она прижала ладонь к груди.

- Может, тебе показалось, что я не рада? - продолжала она. - Но это не так. Совсем не так. Я просто… испугалась. За тебя. За твою карьеру. За твоё будущее.

Она снова посмотрела на меня. Улыбнулась - широко, тепло.

- Но теперь я вижу. Вижу, как ты любишь Еву. Как она любит тебя. И я… - её голос дрогнул, - я счастлива. По-настоящему счастлива.

Тэджун смотрел на мать - напряжённо, недоверчиво. Его рука на моей ладони не ослабла.

- Мама, - сказал он медленно. - Ты только что называла Еву…

- Забудь, - Юна отмахнулась. - Забудь, что я говорила. Это был страх. Глупый материнский страх. Но теперь - теперь всё по-другому.

Она подошла ко мне ещё ближе. Обняла - неожиданно, внезапно. Прижала к себе.

Я застыла в её объятиях.

Не могла ответить. Не могла оттолкнуть. Просто стояла - одеревеневшая, растерянная.

Её парфюм - сладкий, цветочный - забивал ноздри. Её руки - тонкие, но сильные - сжимали меня крепко.

-- Добро пожаловать в семью, Ева, - прошептала она мне на ухо. - По-настоящему.

И я почувствовала - холод.

Холод, который шёл от неё. Несмотря на тёплые слова. Несмотря на объятия.

Холод - ледяной, мертвящий.

Как от змеи, которая обвилась вокруг жертвы перед тем, как сжать кольца.

Следующие недели прошли как в тумане.

Токсикоз накрыл меня с головой - безжалостно, беспощадно. Каждое утро начиналось с тошноты. Каждый запах - еды, парфюма, даже свежего воздуха - вызывал рвотные позывы. Я похудела на три килограмма, хотя доктор говорила, что должна набирать.

- Это нормально, - успокаивала она. - У некоторых женщин токсикоз сильнее. К двенадцатой неделе должно пройти.

К двенадцатой неделе.

Ещё шесть недель этого ада.

Тэджун ухаживал за мной - приносил воду, держал волосы, когда меня рвало, гладил по спине. Но его глаза - его глаза были встревоженными. Грустными.

- Мне нужно ехать, - сказал он однажды вечером. - Гастроли. Азиатский тур. Три недели.

Я знала. Конечно, знала. Видела расписание на его телефоне, слышала разговоры с продюсером.

- Я понимаю, - сказала я.

- Ты хотела поехать со мной, - он взял мою руку. - Помнишь? Мы планировали.

Помнила.

Мы планировали - до того, как две полоски на тесте перевернули всю мою жизнь. Я хотела увидеть Токио, Осаку, Бангкок, Сингапур. Хотела сидеть в первом ряду на его концертах, смотреть, как он покоряет сцену, гордиться им.

Но теперь…

Теперь я не могла встать с кровати без того, чтобы мир не завертелся вокруг меня.

- Я не смогу, - прошептала я. - Прости.

- Не извиняйся. - Он поцеловал мои пальцы. - Это не твоя вина.

- Но ты будешь волноваться.

- Буду, - он не стал отрицать. - Ты одна, в чужой стране, с токсикозом. Конечно, буду волноваться.

Мы сидели в тишине.

И тут - дверь открылась.

Юна.

Она приходила каждый день - с тех пор, как узнала о беременности. Приносила фрукты, витамины, традиционные корейские супы. Сидела рядом, расспрашивала о самочувствии. Была - невыносимо, пугающе - милой.

- Я слышала, вы обсуждаете гастроли, - сказала она, входя. - У меня есть предложение.

Тэджун напрягся. Я почувствовала, как его рука сжалась на моей.

- Какое?

- Пусть Ева переедет к нам, -- Юна улыбнулась. - На время твоего отсутствия. В наш дом. Там она будет под присмотром. Я позабочусь о ней. Прослежу, чтобы она правильно питалась, принимала лекарства, отдыхала.

Она посмотрела на меня - с этой своей новой, тёплой улыбкой.

- Наша красавица будет в безопасности. Обещаю.

Я посмотрела на Тэджуна.

Умоляюще. Отчаянно.

Нет. Пожалуйста, нет. Не отправляй меня туда. Не оставляй меня с ней.

Он смотрел на мать. Потом - на меня.

- Может, - сказал он медленно, - может, и правда тебе будет так лучше? Там большой дом. Много персонала. Если тебе станет плохо - всегда кто-то рядом.

- Нет.

Слово вырвалось само - резко, отчаянно.

Юна подняла брови.

- Нет?

- Нет, - повторила я твёрже. - Спасибо за предложение. Но я… я лучше сама. Останусь здесь. В квартире.

- Одна? - Юна покачала головой. - В твоём состоянии? Ева, милая, это неразумно.

- Я справлюсь.

- Но…

- Я сказала - справлюсь.

Тишина.

Юна смотрела на меня - и на мгновение, на одно короткое мгновение, я увидела это. Вспышку в её глазах. Холод за маской тепла.

Но она быстро спрятала это. Улыбнулась - понимающе, мягко.

- Конечно, - сказала она. - Как хочешь. Но если передумаешь - мы всегда рады.

Тэджун посмотрел на меня. На мать. Снова на меня.

- Ладно, - сказал он. - Как Ева решит.

Он уезжал через три дня.

Мы провели эти дни вместе - почти не расставаясь. Он работал из дома, отменил все встречи, которые мог отменить. Лежал со мной в кровати, когда меня тошнило. Читал мне вслух, когда я не могла заснуть. Гладил мой живот - ещё плоский, ещё не изменившийся - и шептал что-то по-корейски.

Нашему малышу.

Нашему.

- Я буду звонить каждый день, - говорил он. - Утром и вечером. И писать. Постоянно.

- Я знаю.

- И если что-то случится - что угодно - ты сразу звонишь. Мне. Или доктору.

- Я знаю.

- И если передумаешь насчёт маминого дома…

- Не передумаю.

Он вздохнул. Поцеловал меня в лоб.

- Упрямая.

- Ты же любишь меня за это.

- Люблю. - Он улыбнулся. - За это и за всё остальное.

Вечером перед его отъездом - я потеряла сознание.

Встала с дивана - слишком резко. Голова закружилась, перед глазами потемнело. Ноги подкосились.

Последнее, что я помню - его крик. «Ева!»

Потом - темнота.

Когда я открыла глаза - лежала на полу. Голова болела - тупо, ноюще. Тэджун склонился надо мной, его лицо было белым как мел.

- Ева! Ева, ты меня слышишь?

- Да, - прошептала я. - Слышу.

- Ты упала. Ударилась головой. Господи, я так испугался.

Он помог мне сесть. Ощупал затылок - осторожно, бережно.

- Шишка, - сказал он. - Небольшая. Но всё равно…

Он замолчал.

Смотрел на меня - и в его глазах был страх. Настоящий, животный страх.

- Ева, - сказал он медленно. - Ты не можешь оставаться одна.

- Тэджун…

- Не спорь. - Его голос был твёрдым. - Ты упала. Потеряла сознание. Ударилась головой. Что, если в следующий раз будет хуже? Что, если никого не будет рядом?

- Но…

- Я везу тебя к маме.

- Нет!

- Ева. - Он взял моё лицо в ладони. Заставил смотреть ему в глаза. - Я не могу уехать, зная, что ты здесь одна. Не могу. Не смогу выступать, не смогу спать, не смогу дышать. Буду думать только о тебе. О том, что ты лежишь где-то без сознания, и никто не поможет.

Его голос дрогнул.

- Пожалуйста. Ради меня. Ради нашего малыша. Поезжай к маме. Хотя бы на эти три недели.

Я смотрела в его глаза.

Видела страх. Любовь. Отчаяние.

И поняла - не могу отказать.

Не могу заставить его уехать с этим ужасом в душе.

- Ладно, - прошептала я. - Ладно. Поеду.

Он выдохнул. Обнял меня - крепко, отчаянно.

- Спасибо. Спасибо, любимая.

Я закрыла глаза.

И почувствовала - как смыкаются челюсти ловушки.

Особняк встретил меня запахом цветов и тишиной.

Та же подъездная аллея с магнолиями. Тот же фонтан у входа. Те же белоснежные стены, те же кованые ворота.

Только теперь - это был мой дом.

На три недели.

Три бесконечных недели.

Юна встретила нас на пороге - в элегантном платье, с идеальной причёской, с улыбкой на губах.

- Ева, милая! - она обняла меня. - Как я рада, что ты передумала. Пойдём, покажу твою комнату. Я приготовила самую лучшую - с видом на сад.

Она повела меня внутрь - мимо холла с люстрами, мимо гостиной с картинами, по лестнице на второй этаж. Тэджун шёл следом, нёс мою сумку.

Комната была красивой.

Огромная кровать с балдахином. Окна от пола до потолка. За ними - сад, тот самый зимний сад, где Юна разбила орхидею.

Я отвела взгляд.

- Тебе нравится? - Юна смотрела на меня - внимательно, выжидающе.

- Да, - сказала я. - Красиво.

- Я старалась. - Она улыбнулась. - Для тебя и для малыша.

Тэджун поставил сумку. Подошёл ко мне. Обнял.

- Мне пора, - прошептал он. - Самолёт через три часа.

- Я знаю.

- Я буду звонить.

- Я знаю.

- Я люблю тебя.

- Я тоже.

Он поцеловал меня - долго, нежно. Потом опустился на колени. Поцеловал мой живот - через ткань платья.

- Береги маму, малыш, - прошептал он. - Пока меня нет.

Потом встал. Посмотрел на меня в последний раз.

И ушёл.

Я слышала его шаги на лестнице. Хлопок двери. Звук машины, уезжающей по аллее.

И осталась одна.

Первые дни прошли спокойно.

Удивительно, пугающе спокойно.

Юна была - другой. Совсем другой, чем та женщина, которую я знала. Приносила мне завтрак в постель. Сидела рядом, когда меня тошнило. Рассказывала истории о беременности Тэджуном - смешные, трогательные.

- Он так пинался, - говорила она, улыбаясь. - С самого начала. Я знала - будет упрямым.

Она водила меня на прогулки по саду. Показывала цветы - избегая того угла, где росла разбитая орхидея. Рассказывала о каждом растении - когда посадила, как ухаживает.

Она даже - даже извинилась.

- Ева, - сказала она однажды вечером. - Я была неправа. Тогда, в зимнем саду. Я сказала ужасные вещи о твоей матери. О тебе. Это было… жестоко.

Она смотрела на меня - с раскаянием в глазах.

- Прости меня. Пожалуйста.

Я не знала, что ответить.

Не знала, верить ей или нет.

- Хорошо, - сказала я. - Я… попробую.

Она улыбнулась. Сжала мою руку.

- Спасибо.

Пак Мин Хо был рад моему присутствию.

Я видела это - по его глазам, по его улыбке, по тому, как он разговаривал со мной. Он приходил каждый вечер - после работы, усталый, но довольный. Расспрашивал о самочувствии. Приносил подарки - книги, сладости, маленькие вещицы для будущего ребёнка.

- Ева, - говорил он на своём ломаном русском. - Ты - семья. Теперь.

Его русский не улучшился, но он старался. Учил новые слова. Практиковался со мной.

- Как сказать… - он задумывался, морща лоб, - внук?

- Внук, - повторяла я. - Или внучка.

- Внук, - он улыбался. - Мой внук. Хорошо звучит.

С ним было легко. Спокойно. Он не требовал ничего - только моего присутствия. Только возможности заботиться.

И я - я начала расслабляться.

Может, думала я, может, всё будет хорошо. Может, Юна действительно изменилась. Может, материнский инстинкт победил её ненависть.

Может, я просто подожду Тэджуна. Эти три недели пролетят. Он вернётся. Мы уедем отсюда. Начнём свою жизнь - втроём.

Я позволила себе надеяться.

Позволила себе верить.

Глупая.

Наивная.

Дура.

Мин Джи появилась на исходе первой недели.

Я сидела в гостиной, листала журнал - корейский, с картинками, пыталась читать. Юна была где-то в доме, Мин Хо - на работе.

Дверь открылась.

И она вошла.

В летнем платье - белом, струящемся. С волосами, распущенными по плечам. С улыбкой на фарфоровом лице.

- Ева! - она всплеснула руками. - Как я рада тебя видеть!

Я застыла.

Журнал выскользнул из рук, упал на пол.

- Мин Джи, - мой голос был хриплым. - Что ты здесь делаешь?

- Пришла навестить тётушку Юну, - она подошла ближе. Села рядом - на диван, слишком близко. - И узнала, что ты здесь. Какое совпадение, правда?

Совпадение.

Конечно.

- Я слышала о твоей беременности, - продолжала она. - Поздравляю! Это так волнующе - носить ребёнка Тэджуна.

Её голос был сладким. Приторно-сладким. Как яд в мёде.

- Спасибо, - сказала я осторожно.

- Знаешь, - она наклонилась ближе. Положила руку мне на колено. - Я думала о нас. О наших… отношениях.

- Каких отношениях?

- Ну, мы ведь начали не с той ноги, правда? - она вздохнула. - Я говорила тебе ужасные вещи. В туалете, помнишь? Называла тебя… - она поморщилась, - нехорошими словами.

Потаскуха. Захватчица. Я помнила.

- Но теперь, - продолжала она, - теперь всё изменилось. Ты носишь ребёнка Тэджуна. Ты - часть семьи. И я… - она улыбнулась, - я хочу начать сначала.

Она протянула мне руку.

- Давай дружить, Ева. По-настоящему. Без этой глупой вражды, без ревности, без обид. Что скажешь?

Я смотрела на её руку.

На эти тонкие пальцы с идеальным маникюром. На эту ладонь - протянутую мне, как оливковая ветвь.

- Почему? - спросила я. - Почему сейчас?

- Потому что поняла - ты победила. - Она сказала это просто, без горечи. - Тэджун любит тебя. Выбрал тебя. Будет с тобой. Я могла бы продолжать бороться, но… - она пожала плечами, - зачем? Это бессмысленно.

- А твоя помолвка?

- Формальность. - Она отмахнулась. - Наши семьи договорятся. Найдут мне другого жениха. Я не в обиде.

Она снова протянула руку.

- Так что, Ева? Друзья?

Я смотрела на неё.

На это фарфоровое личико. На эти большие глаза - невинные, открытые.

И не верила ни единому слову.

Но что я могла сделать?

Отказать? Устроить сцену? Здесь, в этом доме, где я была гостьей?

- Хорошо, - сказала я. - Друзья.

И пожала её руку.

Мин Джи улыбнулась. Широко, радостно.

- Замечательно! - она захлопала в ладоши. - Я так рада! Знаешь, мы можем вместе ходить на прогулки. Вместе смотреть дорамы. Вместе готовиться к приезду Тэджуна!

Она щебетала и щебетала - о платьях, о детских вещах, о том, как здорово будет, когда малыш родится.

А я сидела и слушала.

И чувствовала - как сжимается что-то внутри.

Волчья нора.

Я в волчьей норе.

И волки - волки улыбаются мне. Говорят сладкие слова. Предлагают дружбу.

Но я помню - помню их зубы.

И знаю - рано или поздно они покажут их снова.

Глава тридцать вторая

Дни тянулись - медленно, вязко, как патока.

Я жила в этом доме уже десять дней. Десять дней улыбок, заботы, сладких слов. Десять дней, когда Юна приносила мне завтрак в постель, а Мин Джи предлагала вместе посмотреть дорамы. Десять дней, когда все вокруг были невыносимо, пугающе милыми.

И я сходила с ума.

Медленно. Тихо. Незаметно для окружающих.

Потому что я знала - знала каждой клеточкой тела - что это ложь. Что за этими улыбками скрывается что-то. Что они ждут чего-то. Готовят что-то.

Но не могла понять - что.

И это было хуже всего.

Утро начиналось одинаково.

Стук в дверь - мягкий, деликатный. Юна входила с подносом - фрукты, йогурт, свежевыжатый сок, витамины. Ставила на прикроватный столик. Садилась рядом.

- Как ты спала, милая? - спрашивала она. - Малыш не беспокоил?

Малыш. Она называла моего ребёнка «малышом». С нежностью. С теплом.

Того же ребёнка, которого две недели назад называла ублюдком.

- Хорошо, - отвечала я. - Спасибо.

- Ты бледненькая сегодня. - Она касалась моего лба - прохладными пальцами, осторожно. - Может, доктора вызвать?

- Не нужно. Я в порядке.

- Ты уверена? - её глаза - тёмные, внимательные - изучали моё лицо. - Мы можем вызвать лучшего специалиста. Деньги не проблема.

Деньги не проблема.

Конечно.

Для неё - ничего не было проблемой. Кроме меня. Кроме моего присутствия в жизни её сына.

- Я уверена, - говорила я. - Спасибо за заботу.

Она улыбалась. Гладила меня по руке.

- Отдыхай, милая. Если что-то понадобится - только позови.

И уходила.

А я лежала в этой огромной кровати, в этой красивой комнате, и смотрела в потолок.

И думала - что они задумали?

Мин Джи приходила после обеда.

Каждый день. Без исключений. Будто это было её работой - развлекать беременную соперницу.

Она приносила журналы - глянцевые, яркие, с последними новостями моды. Приносила сладости - конфеты, пирожные, которые я не могла есть из-за токсикоза. Приносила себя - свою болтовню, свои улыбки, своё присутствие.

- Смотри, какое милое платье! - щебетала она, листая страницы. - Тебе бы пошло. Хочешь, закажем?

- Нет, спасибо.

- А это? Смотри, для беременных. Такое элегантное!

- Мин Джи, мне не нужны платья.

- Ну что ты! - она хлопала меня по руке. - Каждой женщине нужны платья. Особенно беременной. Ты должна чувствовать себя красивой!

Она говорила и говорила - о тканях, о фасонах, о том, как важно следить за собой во время беременности. А её глаза - её глаза смотрели на меня. Внимательно. Оценивающе.

Как охотник смотрит на добычу.

Выжидая момент.

- Мин Джи, - сказала я однажды. - Почему ты это делаешь?

- Что - это?

- Приходишь каждый день. Приносишь подарки. Ведёшь себя так, будто мы лучшие подруги.

Она моргнула. На мгновение - на одно короткое мгновение - её маска дрогнула. Я увидела что-то за ней - холодное, расчётливое.

Но тут же - улыбка вернулась. Широкая, невинная.

- Потому что хочу подружиться, - сказала она. - Я же говорила. Мы начали неправильно. Хочу это исправить.

- Правда?

- Конечно. — Она взяла мою руку. Сжала. — Ева, я понимаю, что ты мне не веришь. После всего, что я наговорила. Но я действительно изменилась. Поняла, что была неправа.

Она смотрела мне в глаза - открыто, честно.

- Дай мне шанс. Пожалуйста. Докажу, что могу быть хорошей подругой.

Что я могла ответить?

Что не верю ни единому её слову? Что вижу ложь за каждой улыбкой? Что чувствую опасность - физически, кожей?

- Хорошо, - сказала я. - Посмотрим.

Она просияла.

- Спасибо! Ты не пожалеешь, обещаю!

И продолжила щебетать о платьях.

Вечерами звонил Тэджун.

Видеосвязь - его лицо на экране телефона, уставшее после концерта, но счастливое. Его голос - хриплый, но тёплый.

- Как ты, любимая?

- Хорошо.

- Как малыш?

- Тоже хорошо. Токсикоз немного отпустил.

- Правда? - его глаза загорались. - Это отличные новости!

Я улыбалась. Рассказывала о своём дне - о прогулках по саду, о книгах, которые читала. Не говорила о том, что чувствовала себя как птица в золотой клетке. Не говорила о взглядах Юны, о улыбках Мин Джи.

Не хотела его волновать.

Он был далеко. Работал. Выступал перед тысячами людей. Он не мог помочь. И мои жалобы только расстроили бы его.

Так я думала.

Так убеждала себя.

Но однажды - всё изменилось.

Это случилось на двенадцатый день.

Тэджун позвонил раньше обычного - днём, между репетицией и концертом. Я сидела в гостиной, листала книгу по корейскому языку.

- Привет, любимая! - его лицо на экране было весёлым. - Хотел услышать твой голос.

- Привет, - я улыбнулась. - Как ты?

- Отлично! Сингапур прекрасен. Жаль, что тебя нет рядом.

- Я тоже скучаю.

Мы разговаривали - о пустяках, о погоде, о его концертах. И тут - дверь гостиной открылась.

Юна.

Она вошла - элегантная, безупречная, как всегда. Увидела телефон в моих руках, экран с лицом сына - и её лицо озарилось улыбкой.

- Тэджун! - она подошла ближе. Склонилась над моим плечом, чтобы попасть в камеру. - Сынок! Как я рада тебя видеть!

- Мама, - в голосе Тэджуна было удивление. - Привет.

- Как ты там? Как гастроли?

- Хорошо. Всё хорошо.

Юна положила руку мне на плечо. Сжала - мягко, по-матерински.

- Мы тут с Евой чудесно проводим время, - сказала она. - Правда, милая?

Я открыла рот, чтобы ответить.

Но не успела.

Дверь открылась снова - и в гостиную впорхнула Мин Джи.

- Ой! - она захлопала в ладоши. - Тэджун-оппа! Можно я тоже поздороваюсь?

Она подбежала к нам. Встала с другой стороны от меня. Теперь я была зажата между ними - Юной слева, Мин Джи справа.

- Привет, оппа! - Мин Джи помахала в камеру. - Скучаешь?

- Мин Джи, - голос Тэджуна стал настороженным. - Что ты там делаешь?

- Навещаю Еву, конечно! - она обняла меня за плечи. Прижалась щекой к моей щеке. - Мы теперь лучшие подруги, правда, Ева?

Я смотрела в камеру.

На лицо Тэджуна - растерянное, удивлённое.

И не могла сказать ни слова.

- Мы так полюбили Еву, - продолжала Юна. - Она просто чудо. Такая милая, такая добрая. Я так рада, что ты выбрал именно её.

- Да-да! - подхватила Мин Джи. - Ева замечательная! Мы каждый день вместе. Гуляем, болтаем, смотрим дорамы. Как настоящие сёстры!

Сёстры.

Она назвала нас сёстрами.

Ту, что две недели назад называла меня потаскухой.

Я чувствовала их руки на своих плечах. Чувствовала их тепло - фальшивое, удушающее. Чувствовала, как они сжимают меня с двух сторон - как тиски.

- Ева? - голос Тэджуна прорезал туман в голове. - Ты в порядке?

Я посмотрела в камеру.

На его лицо - встревоженное теперь, настороженное.

- Да, - сказала я. - В порядке.

- Ты какая-то бледная.

- Просто устала.

- Уверена?

Юна рассмеялась - мелодично, легко.

- Тэджун, не волнуйся! Мы заботимся о Еве лучше, чем о себе. Правда, Мин Джи?

- Абсолютная правда! - Мин Джи закивала. - Ева в надёжных руках. Отдыхай, оппа, выступай на концертах. Мы тут справимся!

Тэджун смотрел на нас - на эту картину идеальной семьи. На мать и бывшую невесту, обнимающих его беременную девушку.

И я видела - видела в его глазах - сомнение.

Он не понимал.

Не знал, что думать.

- Ладно, - сказал он медленно. - Мне пора. Репетиция.

- Конечно, сынок! - Юна помахала. - Удачи на концерте!

- Пока, оппа! - Мин Джи послала воздушный поцелуй.

Экран погас.

Они отпустили меня - одновременно, синхронно. Отступили на шаг. Улыбки исчезли с их лиц - как не бывало.

Юна посмотрела на меня - холодно, оценивающе.

- Хорошо, - сказала она. - Очень хорошо.

И вышла.

Мин Джи задержалась на мгновение. Посмотрела на меня - с этой своей фарфоровой улыбкой.

- Видишь, Ева? Мы же друзья теперь. Настоящие друзья.

И тоже вышла.

Я осталась одна.

С телефоном в руках. С пустотой в груди.

И с пониманием - они играют. Играют на публику. Для Тэджуна. Для всех.

А я - я марионетка в их спектакле.

Вечером я позвонила ему сама.

Ждала, пока он закончит концерт. Пока вернётся в отель. Пока останется один.

- Ева? - его голос был удивлённым. - Что-то случилось?

- Нет. Просто хотела поговорить.

- О чём?

Я набрала воздуха.

- О твоей матери. И о Мин Джи.

Пауза.

- Что с ними?

- Тэджун, - мой голос дрожал. - Они… они что-то задумали. Я чувствую это. Знаю это.

- Что ты имеешь в виду?

- Эти улыбки. Эта забота. Они притворяются. Играют роли. Ждут чего-то.

Молчание.

Долгое, тяжёлое.

- Ева, - он заговорил осторожно. - Я видел вас сегодня. По видеосвязи. Они выглядели… искренними.

- Это и есть игра! - я почти кричала. - Они знали, что ты смотришь! Специально пришли! Специально обнимали меня! Чтобы ты видел!

- Но…

- Тэджун, твоя мать называла меня потаскухой. Шлюхой. Содержанкой. Она разбила орхидею, чтобы обвинить меня. Она кричала, что мой ребёнок - ублюдок. Ты забыл?

- Не забыл.

- Тогда как ты можешь верить ей сейчас?

Пауза.

- Может, - он говорил медленно, подбирая слова, - может, она действительно изменилась? Люди меняются, Ева. Особенно когда речь идёт о внуках.

- Она не изменилась!

- Откуда ты знаешь?

- Потому что чувствую!

- Чувствуешь? - в его голосе было что-то новое. Что-то, чего я раньше не слышала. - Ева, ты беременна. Гормоны. Эмоции. Может, тебе просто кажется…

- Не кажется!

- Но доказательства…

- Какие доказательства тебе нужны? - я кричала теперь. - Чтобы она снова назвала меня шлюхой? Чтобы Мин Джи снова сказала, что я потаскуха? Этого ты ждёшь?

- Ева, успокойся…

- Не говори мне успокоиться!

Я бросила телефон.

Он упал на кровать, отскочил, свалился на пол. Экран мигнул и погас.

Я сидела и дрожала.

Всем телом. От злости. От страха. От беспомощности.

Он не верил мне.

Мой Тэджун - который обещал быть рядом, который клялся защищать - он не верил мне.

Он видел улыбки. Видел объятия. Видел - и поверил.

Им.

Не мне.

Телефон зазвонил.

Его имя на экране. Его фотография - улыбающийся, счастливый.

Я не ответила.

Он звонил снова. И снова. И снова.

Я не отвечала.

В конце концов - он сдался. Пришло сообщение.

«Прости меня. Я не хотел обидеть. Просто волнуюсь за тебя. Люблю тебя. Позвони, когда сможешь».

Я смотрела на эти слова.

И не знала - что делать.

Как объяснить то, что нельзя объяснить? Как доказать то, что нельзя доказать?

Они были умнее меня. Опытнее. Они знали, как играть эту игру.

А я - я была всего лишь девочкой с Сахалина. Которая влюбилась не в того человека. Которая забеременела. Которая застряла в волчьей норе - без выхода, без надежды, без защиты.

Я легла на кровать.

Свернулась калачиком.

И заплакала.

Тихо. Беззвучно. Чтобы никто не услышал.

Потому что - потому что если они услышат - они придут. С улыбками. С заботой. С тёплыми словами.

И я сойду с ума.

Окончательно.

Бесповоротно.

На следующий день - они пришли.

Обе. Вместе. С букетом цветов и корзиной фруктов.

- Ева, милая! - Юна вошла первой. - Мы слышали, ты плохо спала. Как ты себя чувствуешь?

Они слышали.

Конечно, слышали. Этот дом был полон слуг. Полон глаз и ушей.

- Нормально, - сказала я.

- Ты бледная, - Мин Джи села рядом. Положила руку мне на лоб. - Может, у тебя температура?

- Нет.

- Тэджун звонил сегодня, - Юна поставила цветы в вазу. - Волнуется за тебя. Сказал, вы поссорились.

Я застыла.

- Он… он рассказал вам?

- Конечно. - Юна улыбнулась. - Он мой сын. Рассказывает мне всё.

Она подошла ближе. Села с другой стороны от меня.

- Ева, милая, - её голос был мягким, сочувствующим. - Я понимаю, почему ты нам не доверяешь. После всего, что было. Но мы действительно изменились. Ты - часть нашей семьи теперь. Мать нашего внука.

Она взяла мою руку.

- Дай нам шанс. Пожалуйста. Не отталкивай нас.

Мин Джи кивала.

- Да, Ева. Мы хотим быть твоими друзьями. По-настоящему.

Они смотрели на меня - с этими своими добрыми глазами, с этими тёплыми улыбками.

И я чувствовала - чувствовала физически - как они душат меня. Окружают. Не дают дышать.

- Хорошо, - сказала я. - Я… попробую.

Юна просияла.

- Вот и умница! - она поцеловала меня в лоб. - Всё будет хорошо, милая. Обещаю.

Они ушли - через час, оставив цветы и фрукты.

А я - я сидела и смотрела в стену.

И думала - может, я действительно схожу с ума? Может, это гормоны? Паранойя? Может, они правда изменились, а я просто не могу это принять?

Может, Тэджун прав?

Может, я просто нервная беременная женщина, которая видит врагов там, где их нет?

Я не знала.

Не знала больше ничего.

Только одно - оставалось девять дней до его возвращения.

Девять дней в этом доме.

Девять дней в этой ловушке.

И я должна была выжить.

Любой ценой.

Глава тридцать третья

Дни превратились в кошмар.

Я не спала - почти совсем. Лежала в темноте, смотрела в потолок, прислушивалась к каждому звуку. Шаги в коридоре - мягкие, крадущиеся. Скрип двери - едва слышный, но я слышала. Шёпот за стеной - неразборчивый, но он был там, я знала.

Мне казалось - они следят за мной.

Всегда. Везде. Каждую секунду. Даже когда я закрывала глаза - особенно тогда - я чувствовала на себе чей-то взгляд. Холодный. Оценивающий. Выжидающий.

Может, так и было. Может, я сходила с ума. Граница между реальностью и паранойей размылась настолько, что я больше не знала, где заканчивается одно и начинается другое.

Токсикоз отступил - к концу первого месяца, как и обещала доктор. Но на его место пришло другое. Тяжесть в груди, от которой было трудно дышать. Комок в горле, который я не могла проглотить. Слёзы, которые текли сами по себе - без причины, без предупреждения, без конца.

Я могла сидеть за завтраком, смотреть на тарелку с идеально нарезанными фруктами - и вдруг почувствовать, как глаза наполняются влагой. Без повода. Просто - слёзы. Они скатывались по щекам, капали на скатерть, оставляя тёмные пятна на белоснежном полотне.

Юна качала головой - с этим своим сочувствующим выражением, которое я видела слишком часто.

- Бедняжка, - говорила она, промокая мои щёки салфеткой. - Гормоны. Это совершенно нормально для твоего срока.

Гормоны.

Это слово преследовало меня повсюду. Они объясняли им всё - мои слёзы, мои страхи, мои подозрения, мою бессонницу. Гормоны. Беременность. Нестабильное эмоциональное состояние.

Как удобно.

Как идеально удобно.

Никто не поверит сумасшедшей беременной женщине. Никто не примет её слова всерьёз. Никто не станет слушать её бред о заговорах и ловушках.

Они знали это.

И использовали.

Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Тур длился уже пять недель.

Пять недель - тридцать пять дней - восемьсот сорок часов. Я считала. Каждый день вычёркивала в календаре, который нашла в ящике письменного стола. Маленькие красные крестики - как капли крови на белой бумаге.

Изначально тур был запланирован на два месяца. Токио, Осака, Нагоя, Фукуока - Япония забрала три недели. Потом Бангкок, Сингапур, Джакарта - ещё две. Оставался месяц - Манила, Куала-Лумпур, Тайбэй, Гонконг - и он должен был вернуться.

Должен был.

Тэджун звонил каждый день - иногда дважды, утром и вечером. Его лицо на экране телефона было усталым, осунувшимся, но он улыбался. Всегда улыбался, когда видел меня.

- Как ты, любимая?

- Нормально.

- Как малыш?

- Растёт.

- Скучаю по вам обоим.

- Я тоже.

Короткие разговоры. Пустые слова. Я не рассказывала ему правду - о бессоннице, о слезах, о том, как стены этого дома давили на меня с каждым днём всё сильнее. Не хотела волновать. Не хотела отвлекать от работы.

Так я себе говорила.

На самом деле - я просто устала. Устала объяснять. Устала доказывать. Устала слышать это слово - «гормоны» - каждый раз, когда пыталась сказать правду.

В то утро он позвонил раньше обычного.

Слишком рано - в Маниле была глубокая ночь, он должен был спать после концерта. Но его имя высветилось на экране, и я схватила телефон - с надеждой, которая ещё теплилась где-то внутри, с отчаянием, которое становилось всё сильнее.

- Тэджун?

- Ева. - Его голос был странным. Напряжённым. - Я разбудил тебя?

- Нет. Я не спала.

- Опять?

- Опять.

Пауза.

Я слышала его дыхание в трубке - неровное, тяжёлое. Что-то было не так. Я чувствовала это - кожей, нервами, каждой клеточкой измученного тела.

- Ева, ты должна отдыхать, - сказал он наконец. - Это важно. Для тебя. Для малыша.

- Я знаю.

- Тогда почему…

- Потому что не могу! - я не хотела кричать, но крик вырвался сам - как вода прорывает плотину. - Не могу спать в этом доме! Не могу дышать! Не могу думать! Каждую ночь лежу и слушаю шаги за дверью, и мне кажется - кажется - что они ждут, пока я усну, чтобы…

Я осеклась.

Чтобы - что? Я даже не знала. Не могла сформулировать свой страх. Он был иррациональным, бесформенным, всепоглощающим.

- Ева…

- Ты рассказал ей! - слёзы уже текли по щекам, горячие, злые. - Своей матери! Рассказал, что мы поссорились в прошлый раз! Зачем? Зачем ты это сделал?

- Я просто хотел…

- Что - хотел? Чтобы она знала, что я схожу с ума? Чтобы у неё было ещё одно доказательство того, что я - нестабильная, истеричная, недостойная тебя?

- Ева, это не так…

- Она пришла на следующий день! - я рыдала теперь, не сдерживаясь, не стесняясь. - С цветами! С фруктами! С этой своей сочувствующей улыбкой! «Бедная Ева, ты так нервничаешь, это всё гормоны, тебе нужно отдыхать»! Ты понимаешь, что ты сделал? Понимаешь?

- Я хотел, чтобы она позаботилась о тебе…

- Она не заботится! - голос срывался на визг. - Она притворяется! Они обе притворяются! Каждый день - улыбки, объятия, сладкие слова! А я вижу - вижу - как они смотрят на меня, когда думают, что я не замечаю! Холодно! Расчётливо! Как на добычу!

- Ева, послушай меня, - его голос был мягким, умоляющим, и от этой мягкости мне хотелось кричать ещё громче. - Я люблю тебя. Только тебя. Ты - единственная, кто мне нужен. Ты и наш малыш. Больше никто на всём свете.

- Тогда почему ты не веришь мне?

- Я верю…

- Нет! - слово вырвалось как пощёчина. - Ты сказал - гормоны! Сказал - может, тебе кажется! Ты встал на их сторону!

- Я не вставал ни на чью сторону!

- Встал! Когда не поверил мне - встал! Когда позвонил своей мамочке жаловаться на сумасшедшую беременную подругу - встал!

Пауза.

Долгая. Мучительная. Я слышала его дыхание - рваное, тяжёлое.

- Ева, - он заговорил снова, и в его голосе было что-то новое. Что-то, от чего у меня сжалось сердце. - Мне нужно сказать тебе кое-что.

- Что ещё? - я всхлипывала. - Что ещё ты мне скажешь?

- Наш тур…

- Что - тур?

- Он продлевается.

Мир остановился.

Просто - остановился. Как плёнка, которую поставили на паузу. Звуки исчезли. Цвета поблёкли. Осталось только это слово - «продлевается» - которое звенело в голове, отражаясь от стенок черепа.

- Что? - мой голос был хриплым, чужим.

- Продюсеры добавили концерты, - он говорил быстро, торопливо, будто хотел выплеснуть всё сразу. - Австралия - Сидней, Мельбурн. Потом Новая Зеландия - Окленд. Это огромный рынок, мы никогда там не выступали, билеты раскупили за час…

- Сколько? - перебила я.

- Что?

- Сколько времени?

Пауза.

- Ещё месяц.

Ещё месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут.

Я уже провела здесь пять недель. Оставался месяц до его возвращения. А теперь - теперь ещё месяц сверху.

Два месяца.

Два месяца в этом доме. С Юной. С Мин Джи. Одна.

- Нет, - прошептала я.

- Ева, я пытался отказаться, но контракт…

- Нет!

- Это не мой выбор, пойми, продюсеры…

- Ты обещал! - я кричала так, что горло горело. - Обещал, что два месяца! Что вернёшься! Что заберёшь меня отсюда!

- Я заберу, просто позже…

- Позже? Когда - позже? Когда я окончательно сойду с ума? Когда они доведут меня до… до…

Я не могла договорить.

Слова превратились в рыдания - беззвучные, душащие. Я хватала ртом воздух, но его не хватало. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, что казалось - сейчас выскочит из груди.

- Ева, пожалуйста, - его голос был полон боли, и часть меня - маленькая, задавленная страхом часть - хотела утешить его. Сказать, что всё в порядке. Что она справится. Что подождёт. - Я сделаю всё, что смогу. Позвоню продюсерам, попрошу отпустить раньше. Найду способ. Обещаю.

- Твои обещания ничего не стоят!

- Ева…

- Ты оставил меня здесь! - голос срывался, превращался в хрип. - Одну! С ними! Зная - зная! - что они ненавидят меня! Что они притворяются! Что всё это - игра, спектакль, ловушка! И теперь - теперь говоришь, что не вернёшься ещё месяц?

- Я не говорил, что не вернусь…

- Какая разница? - слёзы душили меня, заливали лицо, капали на телефон. - Месяц - это вечность! Вечность в этом аду! Ты хоть представляешь, каково это - просыпаться каждое утро и знать, что впереди ещё один день притворства? Ещё один день улыбок и объятий от людей, которые мечтают, чтобы ты исчезла?

- Ева, успокойся, это вредно для малыша…

- Не говори мне про малыша! - я визжала теперь, потеряв всякий контроль. - Ты бросил нас! Бросил ради своих концертов! Ради своей карьеры! Ради кричащих фанаток и продюсерских денег! Мы для тебя - ничто! Пустое место!

- Это неправда, и ты это знаешь…

- Правда! Правда, и ты это знаешь лучше меня!

- Ева, я люблю тебя больше жизни…

- Хватит! - я кричала так громко, что в ушах звенело, что горло разрывалось от боли. - Хватит говорить, что любишь! Если бы любил - был бы здесь! Рядом! Держал бы меня за руку! А не на другом конце света, не в окружении полуголых танцовщиц и визжащих фанаток!

- Ева, это несправедливо…

- Несправедливо? - я рассмеялась - истерично, страшно. - Ты хочешь поговорить о справедливости? Я беременна твоим ребёнком! Живу в доме твоей матери, которая ненавидит меня! Улыбаюсь твоей бывшей невесте, которая спит и видит, как я исчезну! И ты говоришь мне о справедливости?

- Ева, послушай…

- Нет! Это ты послушай! Я больше не могу! Слышишь? Не могу! Не могу здесь находиться! Не могу видеть их улыбки! Не могу слышать их сладкие слова! Я задыхаюсь! Задыхаюсь, понимаешь? Как рыба, выброшенная на берег! Как…

- Ева, мне нужно сказать тебе ещё кое-что важное, пока ты…

Я не дослушала.

Рука сама - без участия разума - швырнула телефон.

Он ударился о стену с глухим стуком. Отскочил. Упал на пол. Экран треснул - паутина трещин расползлась от угла к центру, превращая его лицо в мозаику из острых осколков.

Я смотрела на этот телефон.

На эту паутину трещин. На его лицо - разбитое, искажённое, всё ещё что-то говорящее беззвучными губами.

Как моя жизнь.

Как моё сердце.

Всё - в трещинах. Всё - разбито. Всё - на куски.

Телефон зазвонил снова.

Треснутый экран мигал, подсвечивая его имя сквозь паутину разломов. Вибрация заставляла аппарат дёргаться на полу - как раненое животное.

Я не ответила.

Он звонил ещё. И ещё. И ещё.

Я сидела на полу - не помнила, как оказалась там - прижавшись спиной к кровати, обхватив колени руками, и смотрела, как он звонит.

Раз за разом.

Раз за разом.

Раз за разом.

Потом - звонки прекратились.

Тишина была оглушительной.

Через минуту пришло сообщение. Я видела, как экран мигнул - даже сквозь трещины.

Потом ещё одно.

И ещё.

И ещё.

Я не читала.

Не могла. Не хотела. Не было сил.

Просто сидела на холодном полу, обхватив себя руками, и плакала.

Тихо.

Беззвучно.

Как умирающая.

Через час - стук в дверь.

- Ева? - голос Юны. Встревоженный. Заботливый. Идеально отрепетированный. - Ева, милая, с тобой всё в порядке? Я слышала крики.

Конечно, слышала.

Весь дом слышал.

Весь чёртов особняк слышал, как я кричала на её сына. Как обвиняла его. Как срывалась.

Ещё одно доказательство того, что я - нестабильная, истеричная, недостойная.

Я не ответила.

- Ева, открой, пожалуйста. Я очень волнуюсь за тебя.

Молчание.

- Ева, если ты не откроешь, я вынуждена буду позвать слуг. У нас есть запасной ключ. Я не хочу вторгаться в твоё личное пространство, но твоё здоровье - и здоровье малыша - важнее.

Малыш.

Она всегда упоминала малыша.

Как напоминание. Как угрозу. Как цепь, которая держала меня здесь.

Я поднялась.

На негнущихся ногах, держась за край кровати. Мир качался перед глазами - от слёз, от усталости, от всего. Подошла к двери. Повернула ручку. Открыла.

Юна стояла на пороге.

В шёлковом халате - персиковом, струящемся. С волосами, собранными в небрежный узел. С лицом, на котором было написано искреннее - искреннее? - беспокойство.

- Боже, Ева, - она охнула, увидев меня. - Ты плакала. Милая, что случилось?

Я молчала.

Не могла говорить. Не было сил. Не было слов.

Юна вошла - мягко, осторожно, как входят в комнату к больному. Её взгляд скользнул по мне - по опухшему лицу, по красным глазам, по дрожащим рукам. Потом - по комнате.

Увидела телефон на полу.

Разбитый. Треснутый. Мёртвый.

- Ох, - она подняла его. Повертела в руках. Посмотрела на экран - на паутину трещин. - Что произошло?

- Ничего.

- Ева, милая, это не «ничего». - Она положила телефон на столик - аккуратно, бережно, будто он был ценностью, а не куском мусора. - Ты поссорилась с Тэджуном?

Я молчала.

Что я могла сказать? Что её сын бросил меня? Что продлил тур? Что я застряла здесь ещё на месяц - с ней, с Мин Джи, с этими стенами, которые давили на меня всё сильнее?

- Он звонил мне, - продолжала Юна, садясь на край кровати. - Только что. В панике. Сказал, что ты бросила трубку. Что не отвечаешь на звонки. Что он не успел сказать тебе что-то важное.

Конечно, звонил ей.

Своей мамочке.

Жаловаться на сумасшедшую беременную подругу, которая швыряет телефоны в стену.

- Ева, - Юна протянула руку. Коснулась моей - осторожно, как касаются раненого животного. - Что бы ни случилось - это можно исправить. Вы любите друг друга. Это главное.

Я смотрела на её руку.

На эти тонкие пальцы с идеальным маникюром. На это прикосновение - мягкое, тёплое.

И видела - видела за маской - торжество.

Она наслаждалась этим.

Моей болью. Моими слезами. Моим срывом.

Она ждала этого.

Готовила.

Может, даже - устроила.

Продлённый тур. Дополнительные концерты. Билеты, раскупленные за час.

Кто утверждает расписание группы? Кто подписывает контракты? Кто решает, где и когда они будут выступать?

Продюсеры.

А кто платит продюсерам?

Я тряхнула головой.

Паранойя. Это просто паранойя. Она не могла организовать дополнительные концерты. Она не настолько влиятельна.

Или могла?

Семья Пак. Старые деньги. Связи везде. В индустрии развлечений - особенно.

Я не знала.

Не знала больше ничего.

- Я хочу побыть одна, - сказала я. Голос был хриплым, чужим. - Пожалуйста.

- Ева…

- Пожалуйста.

Юна посмотрела на меня - долго, внимательно. Её глаза - тёмные, глубокие - изучали моё лицо.

- Хорошо, - сказала она наконец. Встала. Разгладила халат. - Отдыхай, милая. Если что-то понадобится - я рядом. Всегда рядом.

Она вышла.

Дверь закрылась - мягко, почти беззвучно.

Я стояла посреди комнаты.

Одна.

В этом огромном доме. В этой золотой клетке. В этой ловушке, из которой не было выхода.

Тэджун не приедет.

Ещё месяц.

Тридцать дней.

Семьсот двадцать часов.

Одна.

С ними.

Я опустилась на пол.

Прямо там, где стояла. Ноги подкосились, и я упала - на колени, потом на бок. Свернулась калачиком - как эмбрион, как ребёнок в утробе. Обхватила живот руками - там, где рос мой малыш.

- Прости, - прошептала я. - Прости, маленький. Мама не должна так. Не должна кричать. Не должна плакать. Не должна бросать телефоны в стену. Это вредно для тебя. Это всё вредно для тебя.

Слёзы текли по щекам - тихо, беззвучно. Впитывались в ковёр - дорогой, персидский, стоящий целое состояние.

- Но я так устала, - шептала я в пустоту. - Так устала бояться. Так устала быть одной. Так устала притворяться, что всё в порядке. Так устала… жить.

Я закрыла глаза.

И провалилась в темноту - густую, вязкую, милосердную.

Глава тридцать четвертая

Я думала, что сошла с ума.

Когда дверь гостиной открылась и я увидела её - мою маму, мою родную маму - я была уверена, что это галлюцинация. Что моё измученное сознание наконец сдалось и начало показывать мне то, что я хотела видеть больше всего на свете.

Но потом она сказала:

- Евочка…

И я поняла - это реальность.

Её голос - тот самый голос, который пел мне колыбельные, который утешал после кошмаров, который говорил «всё будет хорошо, детка» каждый раз, когда мир рушился. Её запах - знакомый с детства, родной, единственный во всей вселенной. Её руки - которые обхватили меня, прижали к себе, не отпускали.

- Мама, - прошептала я. - Мамочка…

И разрыдалась.

Не так, как плакала все эти недели - тихо, беззвучно, давясь слезами в подушку, чтобы никто не услышал. А по-настоящему. Громко. Навзрыд. Как маленькая девочка, которая наконец-то нашла свою маму после долгих страшных часов в толпе незнакомых людей.

Она держала меня.

Гладила по волосам - так, как гладила в детстве, когда я болела.

Шептала что-то - бессвязное, успокаивающее, ненужное и необходимое одновременно.

- Всё хорошо, детка. Мама здесь. Мама приехала. Всё будет хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду.

За её спиной стоял Сергей.

Мой отчим - хотя они с мамой пока не расписались. Отец Тэджуна. Мужчина, который связал наши семьи задолго до того, как мы с Тэджуном встретились на том горнолыжном склоне.

Он смотрел на меня - с беспокойством, с нежностью, с болью. И я видела в его глазах то, чего не видела в глазах Юны за все эти недели - искреннюю, неподдельную заботу. Он переживал за меня. По-настоящему.

Не потому, что я носила его внука.

А потому, что любил мою маму. И любил меня - как дочь, которой у него никогда не было.

Три дня назад.

Телефон лежал на столике - разбитый, мёртвый, бесполезный.

Я не пыталась его починить. Не просила новый. Не хотела ни с кем разговаривать. Просто - существовала. День за днём. Час за часом. Минута за минутой.

Юна приносила еду - я ела. Механически, не чувствуя вкуса. Мин Джи приходила поболтать - я кивала, не слыша слов. Пак Мин Хо заглядывал вечерами - я улыбалась, не зная зачем.

Всё - автоматически. Как робот, запрограммированный на базовые функции. Есть. Спать. Улыбаться. Повторить.

Я не знала, что происходило за стенами этого дома.

Не знала, что мама пыталась дозвониться мне - раз за разом, час за часом, день за днём. Что она слышала «абонент недоступен» - снова и снова - и каждый раз её сердце сжималось от страха. Что она не спала ночами, представляя самое худшее. Что она плакала - моя сильная, выдержанная мама, которая никогда не показывала слабости - плакала от ужаса, не зная, что со мной.

Не знала, что Сергей позвонил Тэджуну.

Что мой Тэджун - который был на другом конце света, который не мог прилететь, который разрывался между работой и страхом за меня - рассказал ему всё. О нашей ссоре. О моих криках. О разбитом телефоне. О том, что я в депрессии и он не знает, что делать.

«Гормоны, - сказал он. - Доктор говорит, это бывает при беременности. Сильные перепады настроения. Но я волнуюсь. Очень волнуюсь. И я не могу быть рядом».

Сергей рассказал маме.

И они решили - немедленно, в тот же день, не раздумывая ни секунды - лететь в Сеул.

Тэджун оплатил билеты. Первый класс - он настоял, хотя Сергей отказывался. И отель - один из лучших в городе, с видом на реку Хан, с огромными окнами и мраморными ванными.

Он не мог приехать сам. Контракт держал его мёртвой хваткой.

Но он мог - прислать мне тех, кто любил меня по-настоящему.

Сейчас.

Мы сидели в гостиной - я и мама - на том самом диване, где я столько раз плакала одна. Где сворачивалась калачиком и смотрела в потолок. Где считала минуты до конца дня.

Только теперь - я была не одна.

Мамина рука лежала на моей. Тёплая. Надёжная. Шершавая от работы по дому - она никогда не пользовалась кремами, говорила, что это пустая трата денег.

Якорь в бушующем море.

- Почему ты не рассказывала? - спрашивала она. Её глаза - такие же голубые, как мои, только с морщинками в уголках - были красными от слёз. - Почему молчала? Я бы приехала раньше. Сразу бы приехала. Бросила бы всё и приехала.

- Я не хотела тебя волновать.

- Не хотела волновать? - она всхлипнула, и этот звук - такой непривычный, такой неправильный от моей сильной мамы - разорвал мне сердце. - Ева, ты моя дочь. Моя единственная дочь. Единственный человек, ради которого я живу. Ты думаешь, я не чувствовала, что что-то не так? Каждый раз, когда мы созванивались - я слышала твой голос. Уставший. Потухший. Чужой. Но ты говорила «всё хорошо, мама» - и я верила. Хотела верить. Заставляла себя верить.

- Прости меня.

- Не извиняйся. - Она сжала мою руку крепче. - Просто обещай - больше никогда не будешь молчать. Что бы ни случилось - ты расскажешь мне. Позвонишь. Напишешь. Пришлёшь голубя, если понадобится. Обещаешь?

- Обещаю.

- Поклянись.

- Клянусь, мама. Клянусь.

Она притянула меня к себе. Поцеловала в макушку - как в детстве, когда укладывала спать.

- Моя девочка, - прошептала она. - Моя маленькая девочка.

Дверь открылась.

Юна.

Она вошла - в своём безупречном платье цвета слоновой кости, с безупречной причёской, ни один волосок не выбивался из места, с безупречной улыбкой на безупречно накрашенных губах.

- Марина - она развела руками, будто встречала долгожданных гостей. - Как я рада вас видеть! Какой приятный сюрприз!

Сергей стоял у окна - высокий, сдержанный, молчаливый. При звуке её голоса он повернулся.

И я увидела - как изменилось лицо Юны.

Улыбка осталась на месте. Та же - широкая, гостеприимная. Но глаза - глаза стали другими. Мягче. Теплее. Глубже. В них появилось что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то, что она прятала ото всех - кроме него.

Тоска?

Нежность?

Незажившая рана?

- Сон Джин, - сказала она.

Не Сергей. Сон Джин.

Имя, которым она называла его двадцать лет назад. Когда они были мужем и женой. Когда были молоды и счастливы. Когда у них родился сын - маленький Тэджун, которого она растила одна после развода.

До того, как всё рухнуло.

- Юна, - он кивнул. Сдержанно. Холодно. Официально.

Но я заметила - заметила то, чего не должна была замечать - как дрогнула его рука. Как он отвёл взгляд - слишком быстро, слишком резко. Как напряглись его плечи под пиджаком.

Мама тоже заметила.

Я знала это - потому что её рука на моей сжалась чуть сильнее. Потому что её дыхание - на секунду, всего на секунду - сбилось.

Но она молчала.

Потому что была гостьей в чужом доме. Потому что была воспитанной женщиной. Потому что полюбила Сергея - полюбила так сильно, что переехала ради него на край света, на Сахалин, в город, где не знала ни души.

Любила.

И верила ему.

Верила?

Или хотела верить?

Или заставляла себя верить - так же, как я заставляла себя верить, что всё будет хорошо?

- Вы, наверное, устали с дороги, - Юна захлопотала, превращаясь в идеальную хозяйку. - Давайте я покажу вам комнаты. У нас огромный дом, места хватит на всех. Зачем вам жить в отеле, когда можно остаться здесь? В семейном кругу? Среди родных людей?

- Спасибо, - сказала мама. Её голос был ровным, спокойным. Слишком ровным. Слишком спокойным. - Но мы уже забронировали отель. Не хотим вас стеснять.

- Ах, какая ерунда! - Юна отмахнулась изящным жестом. - Вы никого не стесните! Я настаиваю. Отмените бронь. Мы же теперь - одна большая семья, правда? Ева носит моего внука. Вашего внука тоже. - Она посмотрела прямо, открыто. - Нашего общего внука. Мы должны быть вместе в такое важное время.

Она смотрела на Сергея.

Прямо на него. Не на маму - женщину, с которой он жил уже много лет. Не на меня - беременную девушку, ради которой они прилетели через полмира.

На него.

Только на него.

И в её взгляде было столько всего - столько невысказанного, непрожитого, незабытого, похороненного, но не умершего - что мне стало не по себе.

Она вышла замуж за богатого Пак Мин Хо. Но жила с другим мужчиной. Спала в его постели. Носила его фамилию.

Но она смотрела на Сергея так, будто расстались они вчера.

- Хорошо, - сказал Сергей.

Мама повернулась к нему - резко, удивлённо.

- Мы останемся, - продолжил он. Его голос был ровным, бесцветным, лишённым эмоций. - Так будет удобнее. Для Евы.

Для Евы.

Он сказал - для Евы.

Мама смотрела на него - долго, пристально. В её глазах был вопрос. Сомнение. Страх?

Но она ничего не сказала.

Только кивнула.

- Как скажешь.

Они остались.

Юна отвела им комнату - огромную, роскошную, с высокими потолками и антикварной мебелью. С видом на сад - тот самый сад, где росли её любимые орхидеи. Где она разбила одну из них, чтобы обвинить меня.

- Лучшая гостевая комната в доме, - щебетала она, открывая тяжёлые шторы. - Для самых дорогих гостей. Надеюсь, вам будет удобно.

Мама благодарила - вежливо, сдержанно, с улыбкой, которая не достигала глаз.

Сергей молчал.

Стоял у окна и смотрел на сад - на эти деревья, эти цветы, эти дорожки, выложенные камнем.

А я смотрела на них всех - на эту странную картину - и пыталась понять, что происходит. Что скрывается за этими улыбками, за этими взглядами, за этими паузами.

Юна была другой.

Совсем другой, чем со мной все эти недели.

Она сияла - как лампочка, в которую вдруг подали ток. Порхала по комнате - лёгкая, воздушная. Смеялась - звонко, молодо, будто скинула двадцать лет. Касалась Сергея - невзначай, будто случайно, будто не замечая - каждый раз, когда проходила мимо.

Поправляла ему воротник - «Ох, у тебя тут складочка».

Убирала невидимую пылинку с плеча - «Позволь, я поправлю».

Наливала чай - и её пальцы касались его руки, когда передавала чашку.

И мама видела это.

Я видела, как она видела.

Как сжимались её губы - тонкая белая линия. Как темнели глаза - голубые, как небо перед грозой. Как она отводила взгляд - в сторону, в окно, куда угодно - чтобы не видеть, чтобы не знать, чтобы не думать.

Ночь опустилась на Сеул - тёмная, душная, пропитанная влагой.

Я лежала в кровати - впервые за недели - почти спокойно. Мама была рядом. В соседней комнате. Через стену. Если что-то случится - она придёт. Она услышит. Она защитит.

Эта мысль - простая, детская - грела изнутри.

Но сон не шёл.

Малыш толкался внутри - активно, настойчиво, будто тоже не мог уснуть. Он рос. Становился сильнее с каждым днём. Скоро я начну чувствовать его по-настоящему - не просто трепетание бабочки, а удары маленьких пяток и кулачков.

Скоро.

Совсем скоро.

И вдруг - желание.

Странное. Острое. Неодолимое. Пришло ниоткуда - как молния из чистого неба.

Персик.

Я хотела персик. Прямо сейчас. Немедленно. Так сильно, что рот наполнился слюной, что желудок заурчал, что всё тело напряглось от предвкушения.

Сочный. Сладкий. С бархатистой кожицей и мягкой мякотью.

Персик.

Я села в кровати. Посмотрела на часы на тумбочке - почти полночь. Светящиеся цифры мерцали в темноте.

Кухня была далеко - на первом этаже, в другом крыле дома. Но там были персики - я видела их утром, в хрустальной вазе на столе. Идеальные, спелые, будто нарисованные.

Я встала.

Накинула халат - шёлковый, который дала мне Юна. Вышла из комнаты - тихо, осторожно, стараясь не шуметь. Не хотела будить маму. Не хотела объяснять, почему посреди ночи иду на кухню за персиком.

Коридор был тёмным.

Только лунный свет - голубоватый, призрачный - лился через высокие окна, рисуя на полу причудливые узоры. Тени от рам казались решётками. Тени от штор - призраками.

Я шла босиком по холодному мрамору. Мимо картин в золотых рамах - портреты каких-то предков, пейзажи, натюрморты. Мимо закрытых дверей - одна, две, три, сколько их в этом доме? Мимо тишины, которая звенела в ушах - громко, оглушительно.

Лестница.

Широкая, мраморная, с коваными перилами.

Ступенька за ступенькой. Вниз. В темноту.

И тут - голоса.

Тихие. Приглушённые. Доносились откуда-то из глубины дома - справа, из-за поворота.

Я замерла.

Прислушалась.

Женский голос - Юна. Высокий, срывающийся. И мужской - Сергей. Низкий, глухой.

Что они делают вместе?

В полночь?

Одни?

Я знала, что не должна подслушивать. Знала, что это неправильно, нечестно, низко. Но ноги сами понесли меня - к голосам, к свету, который пробивался из-за неплотно прикрытой двери.

Шаг.

Ещё один.

Ещё.

Зимний сад.

Тот самый. Где Юна разбила орхидею. Где обвинила меня перед гостями. Где кричала о моей матери - «той женщине, которая спит с моим мужем».

Где началось всё это безумие.

Я остановилась у двери. Прижалась спиной к стене - холодной, гладкой. Сердце колотилось так громко, что казалось - его слышно на весь дом.

Заглянула в щель.

И увидела.

Юна стояла перед Сергеем - близко, слишком близко. Ближе, чем должна стоять бывшая жена. Ближе, чем должна стоять чужая женщина.

Её лицо было мокрым от слёз - они текли по щекам, оставляя тёмные следы от туши. Её руки - тонкие, изящные - сжимали его ладони. Держали крепко, отчаянно, будто боялись отпустить.

- Сон Джин, - говорила она.

По-корейски. Быстро, горячо, захлёбываясь словами.

- Сон Джин, послушай меня. Пожалуйста. Умоляю тебя. Хотя бы раз - хотя бы один раз за все эти годы - выслушай меня до конца.

- Юна, - его голос был усталым, измученным. - Мы уже говорили об этом. Много раз. Слишком много раз.

- Нет! - она почти кричала, но шёпотом - страшный, надрывный шёпот. - Мы никогда не говорили по-настоящему! Ты ушёл - просто ушёл - и не дал мне объяснить! Не дал сказать правду!

- Что объяснять, Юна? - он покачал головой. - Ты сама всё решила. Сама сделала выбор. Деньги. Статус. Семья Пак. Я был недостаточно хорош для тебя. Для твоей семьи. Для твоих амбиций.

- Это неправда!

- Правда. И мы оба это знаем.

- Нет! - она всхлипнула - громко, надрывно. - Я любила тебя! Только тебя! Всегда - всю свою жизнь - только тебя!

- Юна…

- Двадцать лет, Сон Джин! - слёзы текли по её лицу, капали на шёлк блузки. - Двадцать лет я живу с мужчиной, которого не люблю! С улыбкой, которая режет мне лицо каждый божий день! И всё это время - каждую ночь, каждое утро, каждую секунду - я думала о тебе!

Она плакала.

По-настоящему плакала - не так, как плакала передо мной в этом же саду, когда разбила орхидею. Не притворство. Не игра. Не спектакль для публики.

Настоящие слёзы.

Настоящая боль.

Настоящее отчаяние.

- Юна, - Сергей отступил на шаг. Попытался высвободить руки. - У меня есть женщина. Марина. Мать Евы. Женщина, которую я люблю. С которой я живу. Жизнь, которую я построил - по кирпичику, день за днём.

- Но ты не забыл меня! - она шагнула к нему, сокращая расстояние. - Я вижу - ты не забыл! Когда ты смотришь на меня - я вижу в твоих глазах…

- Ты видишь то, что хочешь видеть.

- Нет! Я вижу правду! Ты любил меня, Сон Джин! Любил так же сильно, как я любила тебя! Так же безумно! Так же отчаянно! И эта любовь - она не умирает! Не может умереть! Даже через двадцать лет! Даже через сто!

Она протянула руку.

Коснулась его лица - нежно, трепетно. Провела пальцами по щеке, по линии челюсти, по губам.

И он - он не отстранился.

Стоял и смотрел на неё. На эту женщину, которая была его женой двадцать лет назад. На мать его сына - их общего сына, Тэджуна. На призрак прошлого, который не хотел отпускать. Который держал его мёртвой хваткой.

- Юна, - прошептал он. Его голос дрогнул. - Не надо. Пожалуйста.

- Почему? - слёзы заливали её лицо. - Почему - не надо? Скажи мне. Объясни. Мы могли бы… Мы ещё можем… Ещё не поздно…

- Не можем.

- Но…

Она не договорила.

Потому что он обнял её.

Я видела - видела своими глазами - как его руки поднялись. Как обхватили её плечи. Как притянули к себе.

Юна прижалась к нему.

Уткнулась лицом в его грудь. Её плечи тряслись от рыданий - беззвучных, надрывных.

И он - он гладил её по волосам.

Как утешают ребёнка.

Как утешают любимую.

Как - чёрт возьми - не утешают бывшую жену, от которой ушёл двадцать лет назад.

Я отшатнулась от двери.

Сердце колотилось так громко, что казалось - они услышат. Что весь дом услышит.

Но они не слышали.

Были слишком заняты друг другом.

Я попятилась. Шаг. Ещё один. Ещё.

Споткнулась обо что-то - ковёр? порог? собственные ноги? - едва не упала.

Потом - развернулась и побежала.

По коридору - мимо картин, мимо дверей, мимо призраков. По лестнице - вверх, вверх, вверх, задыхаясь, хватаясь за перила. В свою комнату - единственное безопасное место в этом доме.

Захлопнула дверь. Прижалась к ней спиной. Сползла на пол.

Дышала - рвано, тяжело, со всхлипами.

И думала.

Думала о маме - которая спала в соседней комнате, не зная. Которая любила этого мужчину. Которая доверяла ему.

О Юне - которая плакала в объятиях чужого мужчины. Которая всё ещё любила его. После двадцати лет.

О Сергее - который утешал бывшую жену посреди ночи. Вместо того, чтобы спать рядом с женщиной, которая прилетела с ним через полмира.

О Тэджуне - который был на другом конце света и не знал ничего. Который верил, что его родители - оба - давно забыли друг друга.

Обо мне - о маленькой, растерянной, беременной мне - которая застряла посреди всего этого хаоса. Которая не знала, что делать. Кому рассказать. Как жить дальше.

И о малыше.

Моём малыше.

Который рос внутри меня - не зная, в какой безумный, сломанный, лживый мир ему предстоит родиться.

Я обхватила живот руками.

Прижала ладони к коже - там, где он был. Маленький. Беззащитный. Мой.

- Прости, - прошептала я в темноту. - Прости, малыш. Мама не знает, что делать. Мама запуталась. Мама устала.

Слёзы текли по щекам.

Персик остался несъеденным.

Глава тридцать пятая

Я не спала до рассвета.

Лежала в темноте, смотрела, как за окном небо медленно светлеет - из чёрного в тёмно-синее, потом в серое, потом в бледно-розовое. Сеул просыпался - далёкий гул машин, первые птицы, чей-то голос во дворе.

А я лежала и думала.

Что мне делать?

Рассказать маме? Показать ей, что человек, которому она доверяет - обнимает другую женщину посреди ночи? Разбить ей сердце?

Или промолчать? Притвориться, что ничего не видела? Позволить ей жить в неведении - счастливом, сладком неведении?

Я не знала.

Не знала, что правильно. Что честно. Что лучше для неё.

Малыш толкнулся - резко, сильно, будто почувствовал моё смятение.

- Тише, - прошептала я, положив руку на живот. - Тише, маленький. Мама разберётся. Как-нибудь.

Но я не была уверена.

Ни в чём не была уверена.

Утро началось с фальши.

Мы сидели за завтраком - все вместе, одна большая счастливая семья. Юна во главе стола, сияющая, безупречная. Пак Мин Хо рядом с ней - молчаливый, как всегда. Мама напротив меня - бледная после перелёта, но улыбающаяся. Сергей рядом с ней.

Я смотрела на него.

Видела, как он избегает смотреть на Юну. Как его рука - та самая рука, которая гладила её волосы прошлой ночью - сжимает вилку слишком крепко. Как напряжены его плечи.

Он чувствовал вину.

Это было очевидно. Для меня - очевидно.

Но мама не замечала. Или не хотела замечать.

- Как ты спала, детка? - спросила она, накладывая мне фруктов.

- Хорошо, - соврала я.

- Правда? Ты бледная какая-то.

- Это нормально. Беременность.

Юна улыбнулась - широко, ослепительно.

- Ева у нас молодец, - сказала она. - Держится прекрасно. Я так рада, что вы приехали, Марина. Теперь ей будет легче.

- Спасибо, что приютили нас, - мама кивнула. Вежливо, сдержанно.

- О чём вы! Мы же семья теперь.

Семья.

Это слово - в её устах - звучало как издёвка.

Я посмотрела на Сергея. Он смотрел в тарелку.

После завтрака мама повела меня гулять по саду.

Тому самому саду. С орхидеями, с японскими камелиями, с фонтаном в центре. Мы шли по дорожкам, выложенным белым камнем, и молчали.

Потом мама заговорила.

- Расскажи мне правду, - сказала она. - Не то, что ты говоришь при них. Правду.

Я остановилась.

Посмотрела на неё - на это родное лицо, на эти глаза, которые знали меня лучше, чем я сама.

И рассказала.

Всё.

Про Юну - про её ледяные улыбки, про разбитую орхидею, про слова, которые она говорила мне, когда Тэджуна не было рядом. Про Мин Джи - про её фальшивую дружбу, про угрозы в туалете, про то, как она называла меня потаскухой. Про свой страх - постоянный, удушающий, от которого я не могла спать. Про ссору с Тэджуном - про его слова о гормонах, про то, как он не поверил мне.

Мама слушала молча.

Её лицо становилось всё серьёзнее с каждым словом.

Когда я закончила - она обняла меня. Крепко, отчаянно.

- Моя девочка, - прошептала она. - Моя бедная девочка. Почему ты молчала? Почему не рассказала сразу?

- Я не хотела тебя волновать. И… - я запнулась.

- И что?

- И боялась, что ты тоже не поверишь.

Она отстранилась. Посмотрела мне в глаза.

- Я всегда верю тебе, - сказала она. - Всегда. Слышишь? Что бы ты ни сказала - я поверю.

Я кивнула.

И подумала - рассказать ей? Про ночь? Про Сергея и Юну?

Но не смогла.

Слова застряли в горле.

Как я могу? Как я могу разрушить её мир? Её веру в человека, которого она любит?

- Мама, - сказала я вместо этого. - Я хочу уехать отсюда.

- Уехать?

- Да. В отель. Куда угодно. Только не здесь.

Она кивнула.

- Хорошо. Поговорю с Сергеем. Сегодня же уедем.

Но уехать не получилось.

Когда мы вернулись в дом - там был хаос.

Слуги бегали по коридорам. Юна кричала на кого-то по телефону. Пак Мин Хо сидел в кресле - бледный, с рукой, прижатой к груди.

- Что случилось? - мама бросилась к нему.

- Сердце, - выдохнул он. - Боль. Здесь.

Скорая приехала через десять минут.

Его увезли - на носилках, под капельницей, с кислородной маской на лице. Юна поехала с ним - впервые за всё время я видела на её лице настоящий страх.

Страх потерять человека, с которым прожила двадцать лет.

Может, она не любила его так, как любила Сергея.

Но он был её мужем. Основой её мира.

Мы остались одни.

Я, мама и Сергей. В этом огромном пустом доме.

Мин Джи исчезла - уехала куда-то сразу после скорой. Слуги попрятались. Тишина была оглушительной.

Мама сидела в гостиной, листала журнал. Сергей стоял у окна - смотрел на сад.

На тот самый сад.

Я смотрела на его спину.

И вдруг - решилась.

- Сергей, - сказала я. - Можно тебя на минуту?

Мама подняла глаза.

- Ева?

- Всё хорошо, мам. Просто хочу кое-что спросить.

Сергей повернулся. Посмотрел на меня - настороженно.

- Конечно, - сказал он. - Пойдём.

Мы вышли в коридор. Отошли от двери гостиной - достаточно далеко, чтобы мама не слышала.

- Что случилось? - спросил он.

Я посмотрела ему в глаза.

- Я видела вас. Прошлой ночью. В зимнем саду.

Его лицо изменилось.

Мгновенно. Резко. Как будто я ударила его.

- Ева…

- Я видела, как ты обнимал её. Как гладил по волосам. Как она плакала у тебя на груди.

- Это не то, что ты думаешь.

- Нет? - я чувствовала, как во мне поднимается злость. - А что это тогда? Объясни мне. Потому что для меня это выглядело как предательство.

- Я не предавал Марину.

- Ты обнимал другую женщину посреди ночи!

- Я утешал её! - он повысил голос, потом осёкся. Оглянулся на дверь гостиной. Продолжил тише: - Она плакала. Была в отчаянии. Я не мог просто уйти.

- Не мог? Или не хотел?

Он молчал.

Смотрел на меня - с болью, с виной, с чем-то ещё, чего я не могла прочитать.

- Ева, - сказал он наконец. - Юна была моей женой. Мы прожили вместе пять лет. У нас есть сын - твой Тэджун. Я любил её. Очень сильно.

- Любил? Или любишь?

Пауза.

Долгая. Мучительная.

- Я не знаю, - прошептал он. - Но забыть не могу. Двадцать лет прошло - а я не могу забыть. Не могу перестать.

Мир пошатнулся.

Я знала. Чувствовала. Но услышать это вслух - было как удар.

- А мама? - мой голос дрожал. - Ты вообще любишь её? Или она просто… замена?

- Нет! - он открыл глаза. - Марина - не замена. Я… я привязан к ней. Она хорошая женщина. Добрая. Тёплая.

- Привязан? - я почти смеялась. - Привязан - это собака к хозяину. А она думает, что ты её любишь!

- Ева, послушай…

- Нет, это ты послушай! - я шипела, боясь, что мама услышит. - Моя мать бросила всё ради тебя! Переехала на край света! Поверила, что наконец-то нашла счастье! А ты - ты до сих пор любишь другую женщину!

Он молчал.

Смотрел на меня - с болью, с виной.

- Что ты собираешься делать? - спросила я.

- Не знаю.

- Ты расскажешь ей?

- Ева…

- Она имеет право знать!

- Я знаю. - Он провёл рукой по лицу. - Я расскажу. Когда вернёмся домой.

- Почему не сейчас?

- Потому что сейчас - ты главное. Мы приехали ради тебя. Чтобы забрать тебя отсюда.

- Когда? - прошептала я.

- Как только Пак Мин Хо станет лучше. И тогда - мы улетим.

Я кивнула.

Но внутри - внутри всё болело.

За маму. За её разбитое сердце, которое ещё не знало, что оно разбито.

Вечером позвонил Тэджун.

- Ева? Ты слышишь меня?

- Слышу.

- Слава богу. Я так волновался. Как ты?

- Нормально. Твой отчим в больнице.

- Я знаю. Мама звонила.

- Мне осталось две недели, - сказал Тэджун. - И я вернусь.

- Ты уже обещал.

- На этот раз - точно. Я вернусь, Ева. К тебе. К нашему малышу.

Я хотела верить.

- Ладно, - прошептала я. - Две недели.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла на краю обрыва. Внизу - море. Чёрное, бушующее.

За спиной - голоса.

Юна: «Он всегда любил только меня».

Мама: «Почему ты не рассказала мне правду?»

Сергей: «Я не могу забыть её».

Тэджун: «Прости, Ева. Я не могу выбрать тебя».

И вдруг - толчок.

Кто-то толкнул меня в спину.

Я падала - вниз, в черноту.

И кричала.

Я проснулась в поту.

Сердце колотилось. Живот болел - странной, тянущей болью.

Я села в кровати. Зажгла лампу.

И увидела - на простыне - красное пятно.

Кровь.

Глава тридцать шестая

Я смотрела на красное пятно на простыне.

Маленькое. Размером с монету. Но в ночной тишине, в свете лампы оно казалось огромным. Оно кричало. Оно выло. Оно говорило мне то, что я боялась услышать.

Кровь.

Моя кровь.

Кровь моего малыша.

- Нет, - прошептала я. - Нет, нет, нет…

Руки тряслись, когда я откинула одеяло. Посмотрела вниз - на свою ночную рубашку.

Ещё пятно. Больше.

Живот скрутило болью - резкой, тянущей. Я согнулась пополам, обхватив себя руками.

- Мама! - закричала я. - Мама!

Тишина.

Стены этого дома были толстыми. Слишком толстыми. Никто не слышал.

Я попыталась встать - и ноги подкосились. Упала на колени. Холодный пол обжёг кожу.

- Помогите! - кричала я. - Кто-нибудь!

Боль накатывала волнами - каждая сильнее предыдущей. Я ползла к двери - на четвереньках, задыхаясь, оставляя за собой красные следы на белом мраморе.

Дверь.

Ручка.

Я дотянулась, потянула - и вывалилась в коридор.

- Мама! Сергей! Кто-нибудь!

Где-то хлопнула дверь. Шаги - быстрые, испуганные.

- Ева? - голос мамы. - Ева, что…

Она увидела меня.

На полу. В крови. Скорчившуюся от боли.

Её крик - я никогда не забуду этот крик. Животный. Первобытный.

- Сергей! - кричала она. - Сергей, скорую! Быстро!

Потом - её руки. Тёплые. Дрожащие. Она обнимала меня, прижимала к себе.

- Держись, детка. Держись. Всё будет хорошо.

Но я видела её глаза.

И знала - она не верит собственным словам.

Скорая приехала через вечность.

Или через пять минут - я не знала. Время растянулось, как резина. Каждая секунда длилась час.

Я лежала на полу - в маминых объятиях - и молилась. Я не верила в бога, никогда не верила, но сейчас - сейчас я молилась. Отчаянно. Беззвучно.

Пожалуйста. Пожалуйста, только не это. Только не мой малыш. Забери что угодно - мою жизнь, моё счастье, моё будущее - но не его. Не его.

Сергей стоял рядом - бледный, растерянный. Говорил что-то по телефону - по-корейски, быстро, сбивчиво.

Потом - голоса. Чужие люди в белом. Носилки. Машина с мигалками.

Меня везли куда-то - по тёмным улицам, мимо неоновых вывесок, мимо ночного Сеула. Мама держала мою руку. Не отпускала.

- Тэджун, - прошептала я. - Позвоните Тэджуну.

- Уже позвонили, детка. Он знает.

- Он приедет?

Пауза.

- Он в Австралии, Ева. Это далеко.

Далеко.

Конечно, далеко.

Он всегда был далеко.

Больница.

Белые стены. Белые потолки. Белые халаты.

Меня положили на каталку, повезли куда-то. Яркий свет бил в глаза. Голоса - на корейском, непонятные, тревожные.

Потом - кабинет. УЗИ. Холодный гель на животе.

Врач - пожилая женщина с усталыми глазами - водила датчиком по моей коже. Смотрела на экран. Молчала.

- Что? - я схватила её за руку. - Что там? Он жив? Мой малыш жив?

Она посмотрела на меня.

И улыбнулась.

- Сердцебиение есть, - сказала она по-английски. - Ребёнок жив.

Жив.

Жив.

Слёзы хлынули - горячие, неудержимые. Я рыдала - громко, некрасиво, захлёбываясь.

- Жив, - повторяла я. - Жив, жив, жив…

Мама плакала рядом. Держала меня за руку. Целовала пальцы.

- Слава богу, - шептала она. - Слава богу.

Но радость была недолгой.

- Угроза выкидыша, - сказала врач, когда я успокоилась. - Серьёзная. Вам нужен полный покой. Никакого стресса. Никаких нагрузок. Постельный режим - минимум две недели.

- Две недели?

- Минимум. Может, больше. Зависит от вашего состояния.

Я смотрела на неё.

Две недели.

Две недели в постели. В этом городе. В этом доме.

Или нет - не в доме. В больнице?

- Мы можем оставить вас здесь, - сказала врач, будто прочитав мои мысли. - На сохранении. Это было бы лучше всего.

- Да, - сказала мама раньше, чем я успела ответить. - Да, оставьте её здесь.

Я посмотрела на неё.

- Мама…

- Ева, не спорь. - Её голос был твёрдым. - Здесь врачи. Здесь оборудование. Здесь безопасно. А в том доме…

Она не договорила.

Но я поняла.

В том доме - Юна. Мин Джи. Стресс, от которого я чуть не потеряла ребёнка.

- Хорошо, - прошептала я. - Хорошо.

Палата была маленькой, но уютной.

Одноместная - Сергей заплатил. Или Тэджун - я не знала. Белые стены, большое окно, телевизор на стене. Кровать с регулируемой спинкой. Кнопка вызова медсестры.

Я лежала и смотрела в потолок.

Рука - на животе. Там, где мой малыш. Живой.

- Прости меня, - шептала я ему. - Прости, что подвергла тебя этому. Прости за стресс, за слёзы, за крики. Я буду лучше. Обещаю. Буду спокойной. Буду сильной. Ради тебя.

Дверь открылась.

Мама.

Она вошла - с сумкой в руках, с красными глазами.

- Принесла тебе вещи, - сказала она. - Из того дома. Больше мы туда не вернёмся.

- А Сергей?

Её лицо окаменело.

- Сергей остался там.

- Остался?

- Юна попросила. Сказала - ей нужна поддержка. Муж в больнице, она одна…

Мама замолчала.

Я смотрела на неё.

На эту женщину, которая прилетела через полмира ради меня. Которая узнала, что мужчина, которого она любит - любит другую. Которая всё равно осталась - ради меня.

- Мама, - сказала я. - Иди сюда.

Она подошла. Села на край кровати.

Я взяла её руку.

- Мне жаль, - прошептала я. - Жаль, что всё так вышло. С Сергеем. Со всем этим.

- Мне тоже, - она попыталась улыбнуться. - Но сейчас это неважно. Важно - ты. И малыш.

- Ты останешься со мной?

- Конечно. - Она сжала мою руку. - Сколько понадобится.

Тэджун позвонил через час.

Видеозвонок - его лицо на экране телефона. Бледное. Испуганное. С тёмными кругами под глазами.

- Ева, - его голос срывался. - Господи, Ева, я так испугался. Когда папа позвонил - я думал, сердце остановится.

- Я в порядке, - сказала я. - Малыш тоже. Мы справились.

- Я вылетаю. Сегодня же.

- Нет.

- Что - нет?

- Не вылетай. - Я смотрела на него - на это любимое лицо, такое далёкое. - У тебя концерты. Контракт. Штрафы.

- К чёрту штрафы!

- Тэджун, послушай меня. - Мой голос был спокойным - удивительно спокойным. - Я в больнице. Под наблюдением врачей. Мама рядом. Мне ничего не угрожает.

- Но я хочу быть с тобой!

- Я тоже хочу, чтобы ты был рядом. Но не так. Не ценой твоей карьеры.

- Моя карьера - ничто по сравнению с тобой!

- Твоя карьера - это твоя жизнь, - сказала я. - Твоя мечта. То, ради чего ты работал годами. Я не хочу быть причиной, по которой ты всё потеряешь.

Он молчал.

Смотрел на меня - с болью, с любовью, с отчаянием.

- Сколько тебе осталось? - спросила я.

- Десять дней.

- Десять дней. Это не так много. Закончи тур. Выполни обязательства. А потом - приезжай. Я буду ждать.

- Ева…

- Обещай мне.

- Что?

- Что приедешь. Что будешь рядом, когда малыш родится. Что мы будем вместе - по-настоящему, не на расстоянии.

- Обещаю, - сказал он. - Клянусь своей жизнью.

Я улыбнулась.

Впервые за долгое время - улыбнулась.

- Тогда - до встречи. Через десять дней.

Ночью мне приснился другой сон.

Не кошмар - как раньше. Не обрыв, не падение, не крики.

Просто - сон.

Я стояла на берегу моря. Тёплый песок под ногами. Солнце - яркое, ласковое.

Рядом - Тэджун. Он держал на руках ребёнка - маленького, с тёмными волосами, с моими глазами.

- Смотри, - говорил он. - Смотри, какое красивое море.

Малыш смеялся - звонко, радостно.

И я смеялась вместе с ним.

Потому что была счастлива.

По-настоящему.

Я проснулась с улыбкой на губах.

И с надеждой в сердце.

Десять дней.

Всего десять дней.

Я справлюсь.

Глава тридцать седьмая

Пять дней в больнице.

Пять дней покоя. Пять дней тишины. Пять дней, когда я просто лежала, гладила живот и разговаривала с малышом.

Врачи говорили - угроза отступает. Кровотечение прекратилось. Сердцебиение стабильное. Ещё неделя - и меня выпишут.

Мама приходила каждый день. Приносила домашнюю еду. Рассказывала что-то, пытаясь отвлечь меня от тяжелых мыслей. Я видела, как ей тяжело. Как она старается держаться ради меня. Как прячет боль за улыбкой.

Мы не говорили о нём.

Не говорили о Юне.

Не говорили о том, что будет, когда я выйду отсюда.

Просто - существовали. День за днём.

Тэджун звонил каждый вечер. Показывал закулисье концертов. Пел мне колыбельные - тихо, чтобы никто не слышал. Считал дни.

- Осталось пять, - говорил он вчера. - Пять дней - и я буду рядом.

Я верила ему.

Хотела верить.

В тот день мама уехала за вещами.

Какие-то документы остались в доме Юны. Она не хотела ехать, но выбора не было - страховка, что-то ещё.

- Я быстро, - сказала она, целуя меня в лоб. - Два часа максимум.

- Я в порядке, мам. Не волнуйся.

Она ушла.

Я осталась одна.

Лежала, листала какой-то журнал - корейский, с картинками, которые не требовали перевода. Смотрела на моделей в красивых платьях, на рекламу косметики, на фотографии знаменитостей.

Дверь открылась.

Я подняла глаза - думала, медсестра.

Мин Джи.

Она стояла на пороге - в летнем платье, с букетом цветов, с улыбкой на фарфоровом лице.

- Ева! - она всплеснула руками. - Как я рада, что нашла тебя! Тётушка Юна сказала, в какой ты больнице, и я сразу приехала!

Я застыла.

Не могла пошевелиться. Не могла сказать ни слова.

Она здесь.

Зачем?

- Можно? - не дожидаясь ответа, она вошла. Поставила цветы на тумбочку. Села в кресло у кровати - по-хозяйски, будто имела на это право. - Как ты себя чувствуешь? Я так переживала, когда узнала!

- Нормально, - мой голос был хриплым.

- Правда? Ты бледная такая. - Она наклонила голову, изучая меня. - Но врачи говорят, малыш в порядке?

- Да.

- Слава богу! - она прижала руку к груди. - Я так волновалась. Мы все волновались.

Все.

Она сказала - все.

Кто - все? Юна, которая довела меня до этого состояния? Сама Мин Джи, которая называла меня потаскухой?

- Зачем ты пришла? - спросила я прямо.

- Навестить тебя, конечно! - она захлопала глазами. Невинно. Удивлённо. - Мы же подруги, помнишь?

Подруги.

Это слово - в её устах - звучало как оскорбление.

- Мин Джи, - я старалась говорить спокойно. - Мне нужен покой. Врачи запретили волноваться.

- Конечно, конечно! - она закивала. - Я не буду тебя волновать. Просто посижу рядом. Составлю компанию.

Она достала телефон. Начала что-то листать.

- Тебе, наверное, скучно тут одной, - говорила она, не поднимая глаз. - Хочешь, покажу, что в мире творится? Последние новости?

- Нет, спасибо.

- Да ладно тебе! - она махнула рукой. - Смотри, какое платье у этой актрисы на красной дорожке! Ужас, правда?

Она повернула ко мне экран.

Я посмотрела - машинально, без интереса.

Какая-то женщина в платье. Мне было всё равно.

- А вот ещё, - Мин Джи листала дальше. - Светские новости. Афтепати после концерта в Сиднее. Смотри, сколько знаменитостей!

Сидней.

Тэджун был в Сиднее. Три дня назад. Он звонил мне оттуда.

- Дай посмотрю, - сказала я, протягивая руку.

- Ой, - она отдёрнула телефон. - Нет, там ничего интересного.

Её голос изменился.

Едва заметно. Но я услышала.

- Дай, - повторила я.

- Ева, правда, там скукота…

- Мин Джи. Дай мне телефон.

Она посмотрела на меня.

И улыбнулась.

Той самой улыбкой - которую я видела в туалете на том первом ужине. Сладкой. Ядовитой. Торжествующей.

- Ну, если ты настаиваешь, - она протянула мне телефон. - Только не волнуйся, ладно? Помни, что врачи сказали.

Я взяла телефон.

Посмотрела на экран.

И мир рухнул.

Фотография.

Не одна - целая серия. Снятая издалека, но качество - идеальное. Профессиональная камера с мощным зумом. Папарацци знали своё дело.

Тэджун.

Мой Тэджун.

В тёмном углу какого-то клуба. Полумрак. Мигающие огни.

И девушка.

Блондинка с кудрявыми волосами. С голубыми глазами. Похожая на меня - той искусственной, созданной похожестью.

Хан Юри.

Та самая.

Только это уже не постановка.

На первом снимке - они сидят рядом. Близко. Слишком близко. Его рука - на её талии.

На втором - она смеётся. Запрокинула голову. Он смотрит на неё.

На третьем…

На третьем - они целуются.

По-настоящему.

Не для камер. Не для публики. Они в углу, в тени - думали, что их никто не видит.

Но папарацци видели.

Папарацци всегда видят.

Я смотрела на экран.

Смотрела - и не могла оторваться.

Его губы - на её губах. Его руки - на её теле. Его глаза - закрыты от удовольствия.

Он целовал её.

Пока я лежала в больнице. Пока боролась за жизнь нашего ребёнка. Пока верила каждому его слову.

Он целовал другую.

- Ева? - голос Мин Джи - далёкий, будто из-под воды. - Ева, ты в порядке?

Я не могла ответить.

Не могла дышать.

Телефон выскользнул из пальцев. Упал на одеяло.

- Ох, - Мин Джи подняла его. - Прости, я не хотела, чтобы ты увидела. Это же просто слухи. Папарацци всегда всё преувеличивают.

Слухи.

Преувеличивают.

Фотография - прямое доказательство - и она называет это слухами.

- Уходи, - прошептала я.

- Что?

- Уходи. - Мой голос окреп. - Уходи отсюда. Сейчас же.

- Ева, я просто хотела…

- Я знаю, чего ты хотела! - я кричала теперь, и мне было плевать. - Ты хотела сделать мне больно! Хотела показать это! Хотела увидеть, как я сломаюсь!

- Это неправда, я…

- Убирайся!

Я схватила первое, что попалось под руку - стакан с водой - и швырнула в неё.

Не попала. Стакан ударился о стену, разбился.

Мин Джи вскочила.

- Ты сумасшедшая! - её маска слетела. - Настоящая психопатка!

- Вон!

Дверь распахнулась. Медсестра - встревоженная, испуганная.

- Что здесь происходит?

- Выведите её! - я показала на Мин Джи. - Она не имеет права здесь находиться!

Мин Джи подхватила сумку. Бросила на меня последний взгляд - полный ненависти, не скрываемой больше за фарфоровой улыбкой.

- Ты сама виновата, - прошипела она. - Во всём. Сама.

И вышла.

Я осталась одна.

Сидела в кровати, обхватив колени руками. Раскачивалась - вперёд-назад, вперёд-назад.

Дышала - рвано, судорожно.

В голове - только одна картинка. Его губы на её губах. Снова и снова. Как зацикленное видео.

Он целовал её.

Он целовал её.

Он целовал её.

Пока я умирала от страха за нашего ребёнка.

Пока молилась, чтобы малыш выжил.

Пока верила его обещаниям.

Медсестра убирала осколки. Говорила что-то - успокаивающее, бессмысленное.

Я не слышала.

Не видела.

Только - картинка. Снова и снова.

Телефон.

Мой телефон - на тумбочке.

Я схватила его. Нашла номер Тэджуна. Нажала вызов.

Гудки.

Один. Два. Три.

- Ева? - его голос. Сонный - в Австралии была ночь. - Что случилось? Почему так поздно?

Я не могла говорить.

Слова застряли в горле.

- Ева? Алло? Ты меня слышишь?

- Слышу, - прошептала я.

- Что-то с малышом? Тебе плохо? Ева, скажи что-нибудь!

- Сидней, - сказала я. - Афтепати. Хан Юри.

Тишина.

Оглушительная.

- Ева…

- Я видела фотографии, - мой голос был мёртвым. - Папарацци. Ты целовал её.

- Это не то, что ты думаешь.

- Не то? - я засмеялась. Истерично, страшно. - А что это тогда? Искусственное дыхание? Она подавилась, и ты спасал ей жизнь?

- Ева, послушай…

- Я лежала в больнице! - крик вырвался из груди. - Истекала кровью! Молилась, чтобы наш ребёнок выжил! А ты - ты целовал другую на вечеринке!

- Я был пьян, Ева. Не соображал, что делаю. Это ничего не значит…

- Ничего не значит? - я задыхалась от ярости. - Конечно! И вообще, она сама подошла, да! Сама подошла, сами целовала, сами раздевалась! А бедный ты - просто жертвы обстоятельств!

- Ева, я не спал с ней…

- Не звони мне больше.

- Что?

- Не звони. Не пиши. Не приезжай.

- Ева, ты не можешь так! Это наш ребёнок! Наше будущее!

- У нас нет будущего, - сказала я. - Не после этого.

- Ева!

Я нажала отбой.

Телефон завибрировал снова - он перезванивал.

Я отключила звук.

Положила телефон экраном вниз.

И легла.

Смотрела в потолок - белый, пустой.

Как моя жизнь.

Как моё сердце.

Мама вернулась через час.

Увидела мое лицо - и всё поняла. Без слов. Без объяснений.

Просто обняла меня.

И я заплакала.

Впервые за этот бесконечный день - заплакала.

Громко. Страшно. Некрасиво.

Как ребёнок, которому разбили сердце.

Потому что именно это и случилось.

Эпилог

Эпилог.

Ночь в больничной палате тянулась бесконечно.

Мама сидела рядом - на краю кровати, держала мою руку. Не отпускала. Как будто боялась, что если отпустит - я исчезну. Растворюсь в этой белой пустоте, в этом стерильном воздухе, в этой боли, которая разъедала меня изнутри.

Мы молчали.

Слова закончились. Слёзы - тоже. Осталась только тишина - густая, вязкая, как болотная жижа.

За окном Сеул жил своей жизнью. Мигали неоновые вывески. Проносились машины. Где-то смеялись люди, влюблялись, строили планы на будущее.

А я лежала и смотрела в потолок.

И думала о том, как странно устроена жизнь.

Ещё месяц назад я была счастлива. По-настоящему счастлива - впервые за долгое время. У меня был он. Было будущее - яркое, красивое, как обложка глянцевого журнала.

А теперь - пустота.

Выжженная земля там, где росли цветы.

- Мама, - прошептала я.

- Да, детка?

- Нам нужно уехать.

Она не спросила «куда». Не спросила «зачем». Не стала уговаривать подождать, подумать, дать ему шанс объясниться.

Просто сжала мою руку крепче.

- Я знаю, - сказала она. - Я уже думала об этом.

- Домой.

- Домой.

Это слово повисло между нами - тёплое, родное. Единственное правильное слово во всём этом безумии.

Домой.

В Санкт-Петербург.

К бабушке.

Туда, где меня любили просто так - не за красоту, не за талант, не за ребёнка под сердцем. Просто - любили. Потому что я - это я.

Утро пришло серым и тусклым.

Сеульское небо затянуло тучами - будто город чувствовал, что мы уезжаем, и не хотел отпускать. Или наоборот - выталкивал нас, избавлялся от чужаков, которым здесь не место.

Мама ушла в коридор - звонить бабушке.

Я лежала и слушала - сквозь неплотно закрытую дверь долетали обрывки разговора.

- Мама, это я. Да. Нет, всё не очень хорошо. Мы приедем. Сегодня, если получится. Можно у тебя остановиться?

Пауза.

Бабушкин голос - неразборчивый, но тёплый даже на расстоянии.

- Да, обе. Я и Ева. Она… - мамин голос дрогнул, - у неё будет ребёнок, мама. Скоро. Нет, отец не будет рядом. Потом объясню. Всё потом.

Ещё пауза - длиннее.

И вдруг - мамин голос изменился. Стал жёстче. Холоднее.

- Что? Виталий приходил?

Виталий.

Мой отец.

Имя, которое я старалась не произносить. Не думать о нём. Не вспоминать.

- Спрашивал, где мы? В отчаянии? - мама горько рассмеялась. - Мама, не переживай за него. Не верь ни одному его слову. Этому предателю не нужно знать о нас ничего. И он не страдает - у него сердца нет, нечему там болеть. Где оно у него было, когда он выбирал между семьёй и своей секретаршей? Не было. Вот и сейчас нет.

Предатель.

Это слово - острое, как лезвие - повисло в воздухе.

Мама говорила об отце.

Но я слышала другое имя.

Тэджун.

Ещё один предатель.

Ещё одно сердце, которого не оказалось на месте.

- Да, мама. Мы скоро будем. Сегодня вылетаем. Всё, целую. Жди нас.

Мама вернулась в палату. Её глаза были красными - но сухими. Она разучилась плакать. Или просто - выплакала всё, что могла.

- Бабушка ждёт, - сказала она. - Комната готова. Та самая - с видом на Петропавловку.

Та самая.

Комната, где я ночевала в детстве, когда мы приезжали к бабушке в гости. Маленькая, с обоями в цветочек и старым пианино у окна. С запахом бабушкиных пирогов и звуками дворовых голубей по утрам.

Комната, где я была счастлива.

Давно. В другой жизни.

- Хорошо, - прошептала я. - Поехали.

Врач не хотела меня отпускать.

Стояла в дверях - маленькая, строгая, с папкой в руках - и говорила что-то о рисках, о безответственности, о том, что перелёт может спровоцировать.

- Я понимаю, - кивала я.

- Вам нужен полный покой!

- Я знаю.

- Никакого стресса!

- Да.

- Сразу после прилёта - к врачу!

- Обязательно.

Она смотрела на меня - с осуждением, с беспокойством, с чем-то похожим на жалость.

Потом вздохнула.

- Подпишите здесь. И здесь. И вот тут.

Я подписывала - не глядя, не читая. Какая разница? Я всё равно уезжала. Сегодня. Сейчас. Немедленно.

Ничто не могло меня остановить.

Мама вызвала такси.

Я сидела в кресле у окна - уже одетая, с сумкой на коленях - и смотрела на город. На этот город, который должен был стать моим домом. Который принял меня - и выплюнул. Разжевал и выплюнул, как жвачку, потерявшую вкус.

Телефон мамы зазвонил.

Она посмотрела на экран - и её лицо окаменело.

Сергей.

- Да, - сказала она, поднося трубку к уху. Голос - ровный, бесцветный.

Его голос в трубке - я слышала интонации, но не слова. Умоляющий. Отчаянный. Сломанный.

- Нет, - сказала мама. - Не передумаю.

Ещё что-то - длинное, сбивчивое.

- Это бессмысленно, Сергей. Ты сам всё сказал. Ты любишь её. До сих пор. Двадцать лет прошло - а ты не можешь забыть.Где место в этом для меня?

Пауза.

Я видела, как дрожит её рука. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон.

- Нет. Не хочу слушать. Хватит.

Его голос - громче, настойчивее.

- Хочешь помочь? - мама перебила его. - Отправь наши вещи. Из квартиры на Сахалине. В Петербург. Адрес пришлю позже. Это всё.

Она повесила трубку.

Стояла - спиной ко мне - и смотрела в стену.

Её плечи вздрагивали.

Но она не плакала.

Не позволяла себе.

- Мама, - позвала я тихо.

Она повернулась. Улыбнулась - криво, болезненно.

- Такси через десять минут, - сказала она. - Пойдём вниз.

Мы спускались в лифте - молча, плечом к плечу.

В холле больницы было людно - посетители, пациенты, медсёстры с тележками.

Двери лифта открылись.

И я увидела её.

Юна.

Она стояла у стойки регистрации - в развевающемся плаще. Без макияжа - впервые я видела её без идеальной маски. Лицо - бледное.

Она увидела нас.

И бросилась навстречу.

- Стойте! - её голос резанул по ушам. - Куда вы собрались?

Мама шагнула вперёд - закрывая меня собой.

- В аэропорт, - сказала она спокойно. - Домой.

- Вы не можете! - Юна схватила её за руку. - Ева носит моего внука! Вы не имеете права увозить его!

- Уберите руки, - мамин голос стал ледяным. - Немедленно.

- Я не позволю! Тэджун не позволит!

- Тэджун, - я шагнула из-за маминой спины, - потерял право голоса.

Юна уставилась на меня.

На моё лицо - бледное, осунувшееся. На мои глаза - пустые, мёртвые.

- Ева, послушай, - она попыталась смягчить голос. - Эти фотографии - ложь. Папарацци всё выдумали. Это монтаж, провокация…

- Хватит, - оборвала я. - Хватит лжи. Хватит игр. Я устала.

- Но…

- Вы добились своего, госпожа Пак. - Я смотрела ей в глаза - впервые не отводя взгляда. Впервые не боясь. - С первого дня вы хотели избавиться от меня. Вы и ваша Мин Джи. Я терпела. Молчала. Надеялась, что всё изменится.

Я шагнула ближе.

- Но знаете что? Вы правы. Я не гожусь для вашей семьи. Не гожусь для вашего мира. Я - просто девочка из Питера, которая имела глупость влюбиться в вашего сына.

Юна открыла рот - и закрыла.

- Прощайте, - сказала я. - Передайте Тэджуну - когда он соизволит вернуться из своего тура - что у него будет ребёнок. Где-то далеко. Ребёнок, которого он никогда не увидит.

Я развернулась.

И пошла к выходу.

Мама - за мной.

Юна кричала что-то вслед - по-корейски, зло, отчаянно. Охранники больницы уже шли к ней, пытались успокоить.

Я не оборачивалась.

Стеклянные двери разъехались.

Такси ждало у входа.

Мы сели - быстро, молча.

- Аэропорт Инчхон, - сказала мама водителю.

Машина тронулась.

Юна осталась позади - маленькая фигурка в дверях больницы, всё ещё что-то кричащая.

Потом - исчезла за поворотом.

Навсегда.

Дорога в аэропорт заняла час.

Я смотрела в окно - на проплывающий мимо Сеул. На небоскрёбы, которые царапали низкое серое небо. На мосты через реку Хан. На бесконечные потоки машин.

Город, который я возненавидела.

Город, который я никогда не забуду.

Мама держала мою руку - всю дорогу, не отпуская.

Мы не разговаривали.

Не нужно было.

Аэропорт Инчхон встретил нас толпами людей.

Огромный, сверкающий, похожий на космический корабль. Объявления на корейском и английском. Запах кофе и духов. Смех детей. Слёзы прощаний. Радость встреч.

А мы - мы просто шли.

Сквозь толпу. Сквозь шум. Сквозь всё это.

К стойке регистрации.

К самолёту.

К дому.

Мама купила билеты бизнес-класса - Сергей перевёл деньги, последнее, на что он сгодился. Прямой рейс до Санкт-Петербурга. Одиннадцать часов в воздухе.

Одиннадцать часов - и всё закончится.

Этот кошмар.

Эта сказка, обернувшаяся кошмаром.

Бизнес-класс был почти пуст.

Широкие кресла, обитые мягкой кожей. Пледы с логотипом авиакомпании. Стюардесса с профессиональной улыбкой - «Добро пожаловать на борт, желаете шампанского?»

Нет. Не желаю.

Желаю проснуться и понять, что всё это - сон. Дурной, страшный сон.

Но это не сон.

Это - моя жизнь.

Самолёт выруливал на взлётную полосу. За окном - серое поле, мигающие огни, другие самолёты.

- Уважаемые пассажиры, наш самолёт готовится к взлёту. Пожалуйста, пристегните ремни безопасности…

Я смотрела в иллюминатор.

Сеул - где-то там, за бетонными заборами аэропорта. Юна - наверное, уже вернулась в свой особняк, уже звонит Тэджуну, уже рассказывает ему, что его беременная девушка улетела.

А может - не рассказывает. Может - радуется.

Какая разница?

Двигатели взревели.

Самолёт побежал по полосе - всё быстрее, быстрее.

И оторвался от земли.

Я смотрела, как Сеул уменьшается внизу. Сначала - россыпь огней. Потом - пятно света в темноте. Потом - ничего.

Облака сомкнулись под крылом.

Всё.

Конец.

Мама уснула через полчаса после взлёта.

Её голова откинулась на подушку, дыхание стало ровным. Во сне она выглядела моложе. Спокойнее. Без той боли, которая не отпускала её наяву.

Бедная мама.

Она прилетела сюда ради меня. Узнала, что человек, которого она полюбила - любит другую. Смотрела, как я разваливаюсь на куски. Держала меня, когда я истекала кровью.

И теперь - летит домой. Разбитая. Преданная. Но - рядом со мной.

Моя мама.

Моя сильная, несгибаемая мама.

Я укрыла её пледом. Поправила подушку.

И достала телефон.

Знала, что не должна.

Знала, что будет больно.

Знала - и всё равно открыла браузер.

Пальцы сами набрали в поиске - «Тэджун афтепати Сидней».

Результаты загрузились мгновенно.

Десятки статей. Сотни фотографий. Тысячи комментариев.

«Горячие фото! Тэджун из Stray Light без ума от Хан Юри!»

«Папарацци засняли страстный поцелуй на афтепати!»

Я открыла первую статью.

Фотографии загружались медленно - одна за другой.

Вот он - мой Тэджун. В тёмном углу клуба, в полумраке, в мигающем свете стробоскопов.

И она - рядом.

Хан Юри.

Блондинка с кудрявыми волосами. С голубыми глазами. Похожая на меня - той искусственной, созданной похожестью.

Первое фото.

Они сидят рядом. Близко. Слишком близко. Его рука - на её талии. Та самая рука, которая гладила мой живот. Которая обещала защищать.

Я увеличила снимок.

Смотрела на его лицо - на каждую черту, которую знала наизусть. Острые скулы. Тёмные глаза. Родинка под левым ухом - маленькая, почти незаметная. Я целовала эту родинку сотни раз.

Теперь - её целует другая.

Второе фото.

Она смеётся - запрокинув голову, обнажив белые зубы. Он смотрит на неё. Его губы - растянуты в улыбке. Той самой улыбке, которую я считала своей.

Моё разбитое сердце сжалось.

Третье фото.

Поцелуй.

Его губы - на её губах. Его глаза - закрыты. Его рука - в её волосах.

Я смотрела на этот снимок - долго, бесконечно долго. Впитывала каждую деталь. Запоминала. Выжигала внутри.

Его лицо - расслабленное, довольное.

Её руки - на его плечах.

Их тела - прижатые друг к другу.

Папарацци сделали десятки снимков. С разных ракурсов. С разным зумом. Некоторые - размытые, нечёткие. Другие - идеальные.

Прощай, Тэджун.

Я листала фотографии - одну за другой. Смотрела на них - на него и её - и чувствовала, как что-то умирает внутри.

Последняя искра надежды.

Последняя капля веры.

Последний осколок той девочки, которая верила в сказки.

Прощай, мой красивый принц.

Мой лживый принц.

Мой неверный принц.

Я любила тебя - так сильно, что забыла себя. Отдала тебе всё - своё сердце, своё тело, свою душу. Поехала за тобой на край света. Поверила каждому твоему слову.

«Ты - единственная».

«Я люблю только тебя».

«Без тебя я умру».

Ложь.

Всё - ложь.

Пока я лежала в больнице, пока молилась за жизнь нашего ребёнка, пока верила твоим обещаниям - ты целовал другую.

На вечеринке. В окружении друзей. С бокалом шампанского в руке.

Весело тебе было, Тэджун?

Вкусные у неё губы?

Мягкие волосы?

Похожие на мои - но не мои.

Я закрыла браузер.

Выключила телефон.

Положила руку на живот - туда, где мой малыш спал, не зная ничего.

- Мы справимся, - прошептала я ему. - Слышишь? Мы справимся. Вдвоём. Без него.

Малыш толкнулся - слабо, едва ощутимо.

Будто отвечал: «Я с тобой, мама. Я никуда не денусь».

Слёзы потекли по щекам - беззвучно, медленно.

Последние слёзы.

Больше - не будет.

Я не буду плакать из-за него.

Не буду вспоминать.

Не буду жалеть.

Он сделал свой выбор.

Я - свой.

За окном - темнота.

Облака под крылом самолёта - белые, бесконечные.

Одиннадцать часов - и мы будем дома.

В Санкт-Петербурге.

У бабушки.

В той маленькой комнате с обоями в цветочек и старым пианино у окна.

Там, где меня любят.

Там, где меня ждут.

Там, где я смогу начать сначала.

Я закрыла глаза.

И впервые за долгое время - уснула.

Без кошмаров.

Без слёз.

Просто - уснула.

Прощай, Сеул.

Прощай, Тэджун.

Прощай, моя сказка.

Конец первой книги