Hermann Stresau

VON DEN NAZIS TRENNT MICH EINE WELT:

TAGEBÜCHER AUS DER INNEREN EMIGRATION 1933–1939

© 2021 by Hermann Stresau

© 2021 by Klett-Cotta – J. G. Cotta’sche Buchhandlung Nachfolger GmbH, Stuttgart Published by arrangement with Gaeb & Eggers Literary Agency, Berlin

© Найденов В. В., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

В 1948 году в берлинском издательстве Minerva под названием «Из года в год» в редакции Германа Штрезау вышла подборка его дневниковых записей, сделанных в период с 1933 по 1945 год. В своем предисловии, которое также предшествует и данному переизданию, Штрезау указывает на то, что ввиду ограничения по объему использовал сокращения. Кроме того, он стилистически переработал для книги богатые цифрами записи из оригинального дневника.

Именно последнее и потребовало вмешательства редакторов. Поскольку изменения, сделанные Германом Штрезау, касаются исключительно стилистических правок, они заимствованы из его последнего прижизненного издания 1948 года. Более крупные сокращения, сделанные Штрезау, мы дополнили соответствующими статьями. Кроме того, в это новое издание перенесены все недостающие дневниковые записи.

В крайне редких случаях точно восстановить текст было невозможно; оригинальные записи делались вручную, и некоторые слова так и остались неразборчивыми. Там, где потребовалось, мы сделали соответствующие пояснения. В книге «Из года в год» Герман Штрезау применял сокращенные имена. По мере возможности мы заменили все подобные сокращения в основном тексте на подлинные имена и включили в примечания более подробные биографические данные о тех или иных людях.

С того дня, как меня по политическим мотивам уволили из берлинской библиотеки¹, и вплоть до вступления американцев в Гёттинген, то есть с апреля 1933 года по апрель 1945 года, я с небольшими перерывами вел дневник², куда записывал происходящие события, свои впечатления и мысли[1]. Пусть читатель не ждет здесь каких-то сенсаций: я не был в концлагере, с гестапо у меня состоялось лишь одно безобидное знакомство, и я даже не был солдатом. Моя личная судьба, насколько можно судить по этим записям, была одной из тысяч судеб – притом не слишком примечательной. И все-таки это была судьба одного из тех, кто предпочитал нести в себе тяготы своего неверия, а не преимущества иллюзии. Я стремился сохранить свою свободу; то, что это было возможно, можно считать удачей или случайностью. Легко это не было. Даже будучи «свободным» писателем, приходилось мириться с жизнью, полной неопределенности, если сознательно избегать любых льгот со стороны власть имущих. Это было возможно лишь благодаря пониманию и дружеским связям с единомышленниками.

Особенно нелегко было жить в условиях грандиозно раздутой системы власти, в условиях духовного террора, фантастической лжи, замкнутости, стремления не быть ослепленным даже кажущимися достоинствами и успехами. Это было тяжелее, чем смотреть на эти записи, в которых много личного, что, возможно, связано со всем происходящим лишь косвенно. Кроме того, из-за ограниченного объема пришлось сократить значительную часть текста, и в итоге было удалено почти все, что не относилось к сути дела – постоянного осмысления политического смысла происходящего. Ведение дневника было для меня практически единственной возможностью свободно и без ограничений размышлять о событиях.

По самой природе дневника многие реакции возникают спонтанно, в момент написания, особенно если у автора нет других источников информации, кроме газет, чья достоверность, как известно, была крайне сомнительной. Поэтому некоторые размышления, а особенно оценки, могут сегодня казаться устаревшими. Например, в чем-то я, вероятно, считал Гитлера более наивным или импульсивным, чем он был на самом деле. Однако читатель сможет и должен заметить главное – постепенное осознание анархии человеческих ценностей, явление, которое редко встречается в истории, и полный крах этих ценностей, который, можно сказать, стал почти закономерным итогом.

Удивительно наблюдать, как многие современники, особенно немцы, не обращают внимания на этот факт и поныне. Они видят внешние разрушения и не видят, что они являются лишь иллюстрацией внутреннего краха. Потому что анархия ценностей проникла в самую сердцевину народа. На самом деле эта анархия и есть то, чему мои записи пытаются отчаянно противостоять. Противник режима тоже только после краха осознал величину и масштабы анархического уничтожения, которое отнюдь не прекратилось с приходом безудержной деспотии; как ранее предполагали некоторые, что после окончания национал-социализма лучшее или даже хорошее просто вернулось на круги своя: давно ясно, что лучшее должно быть создано заново. И это при условии, что вы вообще в это верите.

Что ж, эти листки, содержащие богато и субъективно окрашенный рассказ о двенадцати годах Третьего рейха, все же основаны на фундаментальном представлении об определенных ценностях, которые, как я полагаю, могут лишь придать человеческой жизни прочность, смысл и надежду. На самом деле, чтобы поверить в исцеление, казалось бы, неизлечимого, их нужно воспринимать как объективные ценности. Исцеление может прийти лишь от духа и истины и никогда – от иллюзий, и читатель, не немец конечно, если столкнется с подобным лицом к лицу, может извлечь из этого для себя некоторые уроки. В конце концов, за свою величайшую ошибку народ не должен был напрасно расплачиваться поражением, равносильным трагедии…

В понедельник, 3 апреля, мы переехали сюда из Берлина. Строительство дома на нашем участке в поселке толком завершено не было: Фольман² и товарищи, вероятно обманным путем, подвели нас. От городской квартиры мы отказались по совету архитектора³, и когда дом был закончен лишь вчерне, деньги закончились, и теперь до всей строительной бригады, все члены которой во время переворота оказались нацистскими товарищами по партии, не достучаться и не дозвониться. В последнюю минуту мы все-таки отыскали себе жилье, своего рода летнюю беседку, деревянную пристройку в хозяйстве у деревенского пекаря Хинца. Для размещения в одном жилом помещении с прилегающей кухней пришлось избавиться от множества вещей, оставшихся от нашей предыдущей семикомнатной квартиры; большая часть из них упакована и сложена на полу над пекарней, но и того, что оставили, все еще слишком много для двух человек…

Весь переезд получился отвратительным, все происходило в холодную дождливую погоду. С первой частью наших вещей выехал я, вечером приехала Грета⁴ с собакой. Когда мы встретились, уже стемнело. До этого я сходил на место стройки нашего злополучного дома, который выглядел весьма безрадостно. Я шел по мокрым полям, чувствуя, будто воздух сгустился, как в прошлую войну…

Во вторник рано утром, когда мы еще не пришли в себя, пришел Эрих Мюллер⁵ и принес «Иовову весть» о моем увольнении. За завтраком мы поговорили о положении дел, которое меня, в сущности, мало волновало; Грета тоже, как оказалось, была не так уж потрясена. Мы слишком часто говорили с ней о том, что такое может вот-вот произойти. Я ожидал этого несколько недель, хотя по службе у меня не было повода. После долгих разговоров вокруг да около с моим начальником, доктором Визером⁶, я в конце концов сам ему объяснил, что отношусь к НСДАП с серьезными оговорками, да и коалиция Гитлера – Папена[2] вызывает у меня озабоченность. По сути, все это было бессмысленным…

В весьма ветреную и прохладную погоду пешком отправился с Мюллером в Шпандау, оставив Грету одну среди хаоса из коробок и мебели. Мюллер весьма разумно посоветовал не устраивать сцен при встрече с доктором Визером, хотя мы оба были убеждены, что главный виновник моего увольнения именно он.

В Шпандау, где мы с Мюллером расстались, у входа в ратушу я встретил доктора Визера, который впервые за несколько недель пожал мне руку и рассказал кое-что об увольнении. Он неоднократно уверял меня, что он сам ни в чем не виноват, на что я отвечал, что, собственно, и не утверждал этого. По его словам, увольнение было инициировано советом сотрудников. Я, должно быть, где-то упомянул о том, что запретительные меры (в отношении публичных библиотек и марксистской литературы) свидетельствуют о внутренней слабости гитлеровцев. Доктор Визер пытался меня как-то обнадежить; видимо, вся эта история взволновала его даже больше, чем меня. Он считал, что это просто донос. В одном из служебных помещений библиотеки мы встретили, помимо Шёнинга⁷, еще и приехавшего из Галле⁸ господина Херрмана⁹, о котором я немного слыхал. Доктор Визер не раз повторил, что ни в чем не виноват. Доктор Херрман пошел дальше и хотел предложить мне более оптимистичное и удовлетворительное решение – возможно, такое, которое даже будет выглядеть как продвижение.

Доктор Херрман, лет двадцати с небольшим, невысокий, резкий, возможно, переоценивает себя, но, похоже, проявляет кое-какие дипломатические способности. По своему духовному типу мог бы соответствовать Геббельсу. Он рассказал, что Герхард Герман¹⁰ «реабилитировался» в Фридрихсхайне. Похоже, что в настоящее время именно в такой реабилитации и заключается основная деятельность этих людей.

Наверху – высокопарные речи, внизу – все те же старые игры: интриги, погоня за должностями, политика, политика. А в самом низу – народ: крестьяне, рабочие, штурмовики и коммунисты, наивный средний класс – именно они расхлебывают эту кашу.

Обратно вернулся пешком. Когда я пришел домой, наше новое жилище уже выглядело как дом, и с этим Грета справилась в одиночку. Завтра должен вернуться на службу. Поскольку об увольнении меня предупредили за три месяца, мне нужно продолжать работать. От доктора Визера поступила телеграмма с просьбой подать апелляцию на увольнение.

Свои личные возражения против увольнения я уже передал в производственный совет, который, казалось, уже ждал этого. Похоже, все сводится к формальности, во всяком случае, выглядит все это недостойно, как бы то ни было. Теперь я должен выбрать Фридрихсхайн или Райникендорф, но я не очень верю в эти маневры, и в принципе в данных обстоятельствах у меня нет никакого желания этим заниматься. Доктор Херрман спросил меня, не хочу ли я, по крайней мере, вступить в «Стальной шлем»[3]. Я отказался.

Наш дом едва ли будет достроен так скоро. Да и Фольману верить нельзя. В нашем нынешнем жилище нам пока и так неплохо. Больше всех радуется Джеки, наш ньюфаундленд: пес прямо-таки воспрянул духом, но при этом ведет себя вполне прилично.

На велосипеде доезжаю до Шпандау за сорок минут. Дорога красивая и удобна для велосипедистов. В воздухе все еще очень свежо, погода в основном пасмурная, но сегодня впервые выглянуло солнце.

Первое мая, как мы вчера прочитали, приурочено к национальному празднику. В этом году он выпадает на понедельник…

Речь Геринга¹¹, примечательную своей нереакционностью, мы прочитали в ресторане железнодорожного вокзала Шпандау-Вест. Уехали в семь часов утра; Грета – к могиле Куртхенса¹², а я – на пункт специальной службы.

Будучи солдатом, учишься не придавать особого значения речам и обращать на них внимание. Реальность – это всегда что-то другое; у нее есть своя логика.

В полдень – снова стычка с доктором Визером в присутствии доктора Энгельгардта¹³ (из городской библиотеки Берлина) и доктора Херрмана. Во время гневной тирады Визера выражение лица последнего выражало смесь веселья и смущения. Визер, укрепив свою уверенность, принялся упрекать меня за мою чересчур «самонадеянную» позицию; выглядело это чрезвычайно бестактно, и редко какой человек вызывал такое презрение, казался столь мелким и неискренним, столь непохожим на немца. Он прямо заявил, что намеренно игнорировал меня несколько недель после того, как я был настолько откровенен. Я не скрывал своего мнения о его поведении; доктор Херрман, стоя за спиной у Визера, несколько раз прикладывал палец ко рту, но я не мог упустить возможность высказать этому низшему существу в лицо, при свидетелях, то, что я о нем думаю. Наконец, после воцарившегося молчания доктор Энгельгардт, который в этом подлинном триумвирате, по-видимому, играет роль Лепида¹⁴, сказал, что теперь и в самом деле можно ожидать примирения. Доктор Визер так мало ощущает коварство такой процедуры, что с легкостью относится к так называемому примирению через рукопожатие с оскорбленным. И вот таким людям поручено реорганизовать берлинские библиотеки; при этом, по крайней мере, двое из них таковы, что не смогут долго терпеть друг друга…

Согласно Закону о государственных служащих¹⁵, каждый должен доказать свое арийское происхождение, включая бабушек и дедушек. Так что если еврейкой была твоя прабабушка, то уже не страшно. Эрих Мюллер признался мне, что у него была бабушка-еврейка. Этот мальчик – самый честный немец, которого только можно себе представить, а в его прошлом оказался такой «порок»!

Открывается величественная картина масштабного духовного и нравственного разложения, куда более страшного, чем та небольшая материальная деградация, что наблюдалась в прошлые годы. Особенно тревожно то, что любая независимая критика и контроль теперь подавляются. Если из числа честных национал-социалистов, которых, кажется, немало, не начнет постепенно формироваться своего рода протестующий отпор, Германия надолго погрузится в состояние внутренней слабости, которое будет маскироваться все новыми громкими речами и показными демонстрациями силы, лишь все больше обнажая свою истинную суть.

Стало тепло. На березах перед нашим домом поют скворцы.

Люди здесь просты и добропорядочны. То, что происходит в Берлине в наших кругах, кажется мне куда менее интересным. Однако те, кто стремится быть ближе к «народу», выступая в роли просветителей, живут в совершенно ином мире. Практическая работа с деревом, камнем или хлебом создает реальность. Совсем другое дело – полностью выродившийся «дух», обезумевший интеллект, который в лучшем случае выдает садовый участок за источник «священного» материнства и лишь вызывает смех. Нужно быть достаточно честным, чтобы, будучи человеком умственного труда, признать свое истинное положение. А оно, надо сказать, весьма плачевно.

Лоуренс¹⁶ так важен потому, что он [неразборчивый отрывок] имел смелость произнести то, чего не осмеливается произнести это порочное образование, которое плодит нам все больше и больше предателей. Болезненность этих отступников напрямую связана с испано-католической ролью, [неразборчивый отрывок] которую играет интеллект.

Моя апелляция против увольнения была отклонена. Я поговорил с одним из членов рабочего совета, который с сожалением сообщил мне об этом. Похоже, кто-то из наших сотрудников действительно решил донести на меня – будь то по глупости, из желания выслужиться или, скорее всего, по обеим причинам сразу.

У всех сложились определенные подозрения по отношению к нашему шефу. В присутствии доктора Визера я сказал Шенингу: если кто-то из недоброжелателей заявит о вас что-то, что способно сломать вам шею, то совершенно безразлично, правда это или нет. Потому что вас не слушают и вам не скажут, кто вас обвиняет. Самый ярый и преданный националист должен бежать без оглядки, и здесь не до приличий. Доктор Визер выглядел несколько растерянным. «Геринг такого не потерпит», – сказал он. Возможно, так оно и есть, но даже если он «не потерпит» этого, как он рассчитывает этого избежать? Указами? Взывая к порядочности? Каким-то образом сквозь этот грязный клубок чьих-то сугубо личных переживаний просматривается общее, и именно слабое место: обращение к идеализму имеет успех только там, где для этого сложились необходимые условия. Но там, где слишком много предпосылок для карьеризма, мнимого идеализма и даже подлости, следует взывать к страху, а не к идеализму. Это единственное действенное оружие против подлости.

Вчера вечером мы прошли через деревню и немного по проселочной дороге на Фельтен; затем вернулись к лесной опушке. В ночном свете окрестности смотрятся особенно красиво…

Увидели первых ласточек и пару аистов, свивших себе гнезда в деревне. Джеки почуял кроликов, с любопытством повизгивая. В сумерках маленькие зверьки сновали по засеянному полю, словно гномы в лесу, довольно густом в тех местах. На горизонте виден свет от берлинской радиобашни…

Дикая природа в полутора десятках километров от Столицы мира весьма разнообразна. На днях в сумерках прямо перед моим велосипедом дорогу перебежал олень, так что я чуть не врезался в него.

Вчера мне в руки случайно попал томик «Священной рощи»¹⁷, которому почти десять лет. К своему удивлению, я заметил, что, несмотря на некоторую напыщенность и излишнюю мелодичность стихов, в ней есть немало строк, которые звучат актуально и сегодня. Мне приятно видеть, что уже тогда я чувствовал многое правильно. Грета считает, что я должен попытаться его куда-нибудь пристроить. Почему бы и нет?

Мне снова вспомнился случай, предшествовавший пьесе: история «Индийских саг» Хольцмана¹⁸ о короле и двух сыновьях. Идея жертвы ради жертвы, востребованная в драме: жить там, где жизнь важнее смерти. По сути, это была весьма революционная драма, слишком размытая. Во всяком случае, это никоим образом не соответствовало популярным в то время представлениям об отношении отдельных людей к целому.

Потребовалась бы переделка. Восточный антураж вызывает опасения.

Листал черновики. Воланд, Эстер! Нордическое и еврейское. Как современно!

Вчера, в пасхальное воскресенье, в эту пасмурную, ветреную погоду, у нас были Ганс и Герда Хеннеке¹⁹. С Гансом мы много беседовали, прогуливаясь вдоль опушки леса. Он выразил серьезные опасения, что «дух» будет подавлен и коллективизирован – «что станет с Гофмансталем, с Рильке?» Я тоже не знаю. Однако мне кажется, что не стоит слишком беспокоиться об этом в каком-то смысле запредельном духе, даже если сейчас его положение плачевно. Но и раньше оно было не лучше. Мне вспомнилась поминальная церемония Рильке в Мюнхене, в Государственном театре, это смешение общества, литературщины и фальшивого пафоса²⁰. То, что называют духом, по крайней мере в понимании Ганса Хеннеке, обычно способно лишь констатировать, формулировать, пусть даже изящно. Но к одному оно не способно – вести за собой. Такие редкие исключения, как Рильке, будут существовать при любом режиме и вопреки любому режиму. И если они не смогут громко заявить о себе, то эта потеря не так уж велика на фоне всеобщей беды. Этот начавшийся период резкости и напора, который так часто связан с сытой или сомнительной жизнью и обычно обнажает внутреннюю пустоту, пройдет. Такое долго не держится.

Люди важнее написанных слов и размышлений. Я все же искренне доверяю здравому смыслу немцев и верю, что в конечном итоге они станут духовно самодостаточными. У нас не так много жизненных резервов, как у русских, и поэтому так называемая народная энергия быстро иссякает, если ее постоянно стремятся переработать в духовные ценности.

Вечером отправился домой через поля от закусочной «Лебединый кувшин», до которой провожал чету Хеннеке. Вообще, уже глубокая ночь, что вполне соответствует времени года. Орион был на закате. То тут, то там вдали вспыхивали огни, и дул «ветер Вселенной»²¹.

Сегодня оценщик осмотрел участок и постройку. От мужчины попахивало спиртным, но он производит впечатление спокойного и рассудительного, при этом оптимистичного, как и все, кто связан со строительством.

Библиотечный комитет принял решение о проведении 10 мая аутодафе²². Итак, на площади перед национальным театром предполагается сжечь несколько сотен экземпляров книг двух десятков авторов, пригвоздить их к позорному столбу и т. д. Среди авторов – Генрих Манн, Фейхтвангер, Глезер, Стефан и Арнольд Цвейги; в основном евреи…

Университетские власти не смогли предотвратить размещение студенческого объявления на доске, в котором, среди прочего, требовалось маркировать произведения еврейских авторов как «переводы с иврита». Если бы это была студенческая шутка в пивной, ее можно было бы назвать безвкусной, но как публичная акция это вообще не поддается оценке. У немцев скоро появятся куда более серьезные заботы, чем такие детские забавы.

Обратно в средневековье? С другой стороны, иногда можно разглядеть что-то отрадное в наступлении подлинно нового времени. Но почти никогда в том, что передается из уст в уста. Судя по всему, страсть ответственных лиц к выступлениям не поддается никаким ограничениям, и празднованиям нет конца. Грандиозный фейерверк в Темпельхофе 1 мая; прелюдия к другому фейерверку, предвестие другого «фейерверка» – с бесплатным входом на зрелище, но с последующей оплатой всех расходов…

Людям не нравится видеть все в мрачном свете, они предпочитают содействовать в том, что действительно ценно и может создать будущее, и как хорошо было бы праздновать вместе с единым народом, где все братья. Но это чертовски сложно и практически неосуществимо. Отрицательное отношение многих людей, как это ясно видно, ведет к бесплодному нытью, особенно когда эти люди молоды…

Несколько дней назад я встретился с Рудатом, председателем рабочего совета, который уволил меня. Я потребовал объяснить, в чем меня обвиняют. В итоге он ответил: «Вы занимались марксистской деятельностью». Последующие, довольно скудные ответы на мои возмущенные вопросы звучали невнятно и неубедительно. «С разных сторон» поступили сведения о моих взглядах, среди прочего меня назвали «салонным большевиком». Кто эти «разные стороны», так и не было раскрыто, даже намека не дали. В принципе, люди были правы, что выгнали меня, но их аргументы совершенно не соответствуют действительности, а метод действовать исключительно исподтишка говорит сам за себя.

Ко мне случайно зашел некий Кусиан, один из моих слушателей в народной школе, причем до того, как со мной соизволили побеседовать эти господа. Он поприветствовал меня и выразил глубокое сожаление по поводу того, что курс не будет продолжен. Из комнаты Кусиан вышел с нацистским приветствием. Я отметил это и вполне достойные предложения комитета. Вокруг воцарилось угрюмое молчание. Человеку в форме СА, казалось, стало ясно, что здесь совершена какая-то ошибка, странность и необычность которой он, к его же счастью, можно сказать, уловить не может, потому что иначе бы он не служил в СА.

Невозможно управлять народным движением, опираясь на сложности, и нельзя присоединиться к нему через призму трудностей. Это было ясно как никогда во времена войны. Но действительно ли так сложно ощутить себя немцем – полностью, абсолютно и безоговорочно? Одна лишь мысль о том, что я живу где-то вне Германии, внушает мне глубокий страх.

«День национального труда»¹ начинается с хорошей погоды. Приятное тепло, какое-то движение в воздухе заставляют забыть о вчерашней духоте. В Доме учителя громкоговоритель с раннего утра надрывается от военных маршей.

Вчера к нам заходил Эрих Мюллер со своей невестой. Он что-то разузнал и по этому поводу не испытывал особой радости. Но даже и без его сведений все это праздничное мероприятие выглядит устрашающе, учитывая внешнеполитическое положение Германии, которая еще никогда не находилась в такой изоляции.

Раньше говорили: сначала работа, потом веселье. Нынешнее пропагандистское поколение отмечает праздники перед работой. В настоящий момент это выглядит чудовищно в смысле пропаганды. Но надо хорошо знать немцев, чтобы понять, что на самом деле это люди не энтузиазма, а трезвого молчания. Таким образом, создается видимость, которая выходит далеко за рамки реальности.

В нашей деревне тоже намечается свой праздник; его мы и посмотрим.

В полдень на автобусе приехала мама². Мы второпях поели, а затем отправились на деревенскую площадь, где перед гостиницей Шютце собирались люди. Пожарные, в том числе наш хозяин, пекарь Хинц, в синих воскресных униформах; затем команда трудового лагеря «Лебединый кувшин» в сером. Явилась и женская половина нашего пекаря. Все выглядело непринужденно и мирно. Лесничий важно вышагивал, выставив вперед свой увешанный звездами и лентами зеленый живот. Несколько пожилых мужчин в черных сюртуках и цилиндрах. Из Хеннигсдорфа с шумом подъехали два грузовика со штурмовиками. Четверо штурмовиков верхом на лошадях. В конце концов все построились, и с военной точки зрения наилучшее впечатление по-прежнему производила «Трудовая повинность»[4]. Штурмовики из СА[5] с грубоватыми манерами больше походили на какой-то костюмированный клуб. Построились в каре: СА, пожарные, гитлерюгенд, «Трудовая повинность», последняя – лицом к местному приходу, у дверей которого теперь стоял пастор. Пели «Мы приступаем к молитве»³, строфы которой пастор для верности заранее повторил; последовало громкое вступление и «Отче наш», затем речь о включении рабочего в народ, подобно тому, как раньше был включен революционный средний класс. Знакомая теория продвижения, которая теперь, в отличие от исторической концепции Эрнста Юнгера⁴, получила широкое распространение. Пастор был еще молод; гладкое, очень бледное лицо, дитя «лучших» сословий с явными признаками учености. Это был скорее немецкий национальный митинг, чем национал-социалистский. Подпевали не очень. На лицах работников «Трудовой повинности» отразилась привычная с давних времен командная тупость, когда вместе со скукой пропускаешь сквозь себя неизбежное и, в сущности, в высшей степени безразличное. Кроме того, деревенская среда слишком спокойна, слишком естественна для экстаза, который находит для себя больше пищи в больших городах. Здесь не образуется масса. Это символично и в то же время вызывает отчаяние у оратора, которому приходится считаться с тем, что он конкурирует с детскими криками и плачем. Здесь бессодержательные слова обнажаются куда явственнее, чем где-либо еще…

После празднования, которое завершилось словами «Се, ныне все благословляйте Бога»⁵, все выстроились для торжественного марша. Впереди четверо всадников, которые казались самыми веселыми, затем господин учитель⁶ со своими малютками – на каждом празднике дети одеты всегда лучше всех, – далее отряд девушек из Лиги королевы Луизы⁷ в васильково-голубом, группа из Союза немецких девушек в коричневом. Они проследовали через всю деревню – к счастью, не бесформенное нагромождение домов, а деревню рядовой застройки, с главной улицей, за исключением усадьбы, которая отделена от остальной части садами и канавами. Здесь приветствовали г-на фон Риссельманна⁸, который, как говорят, произнес в ответ всего несколько слов, потому что он не оратор.

Больше мы ничего не увидели, так как отправились домой выпить кофе; когда процессия достигла конца нашей деревни, мы с мамой и Джеки вышли из дому, чтобы и им тоже досталась порция этого зрелища. Джеки громко лаял в такт барабану.

Погода стояла чудесная. Вечером направились по тропинке в Вансдорф. Вдаль меж лесов простирались луга и зеленые посевы, удивительно свежие после вчерашнего дождя; нежно-зеленые березы и ивы, цветущие клены. В оврагах бурно цвели желтоголовники. Видели оленей – вообще, здесь, под Берлином, необычайно много дичи. Лес весьма разнообразен и красив благодаря полянам и просекам; старик Риссельманн, дядя нынешнего владельца, очень хорошо за ним ухаживал и заботился ради дичи. Нашу собаку можно вести по лесу только на поводке, у него разыгрался нешуточный охотничий азарт. Он станет отличным следопытом, выносливым и терпеливым.

Отсюда можно было наблюдать за фейерверком в Темпельхофе, который, должно быть, получился просто грандиозным.

Утром состоялось торжественное открытие библиотечной школы в Берлинской государственной библиотеке. Комитет в составе моего начальника, доктора Визера, маленького доктора Вольфганга Херрмана и «Лепида», доктора Энгельгардта, по сути, без каких-либо действий с моей стороны сумел включить меня, паршивую овцу, в преподавательский состав этой школы, что вообще-то грубо противоречило моему увольнению, потому что здесь, в качестве учителя, я могу нанести гораздо больше «марксистского» вреда будущему поколению, чем в самой библиотеке.

Видимо, я должен поблагодарить доктора Херрманна за чересчур высокое мнение обо мне и за его попытки сохранить меня в профессии и, не в последнюю очередь, доктора Визера – за желание избавиться от меня более или менее приличным образом. В конце концов, нет никаких сомнений в том, что он хочет от меня избавиться, пусть даже с помощью такого вот повышения по службе. Я слишком сильно обидел его своим постоянным неприятием его комплекса Германа Вирта⁹, к которому в последний момент добавился еще и комплекс национал-социализма. В памяти всплывает наш с ним разговор, состоявшийся летом прошлого года, когда после поездки в отпуск я вдруг обнаружил, что он, незадолго до этого призывавший своего кумира Вирта как можно дальше дистанцироваться от национал-социализма, теперь, как оказалось, сам исповедует нацистскую идеологию. После того как он весьма подробно изложил мне свою точку зрения, я просто спросил, почему же он тогда сам не вступил в партию, на что он, заметно смутившись и все больше волнуясь, уклончиво объяснил, что якобы не может этого сделать. Я ответил, что не понимаю: если бы я был так в этом убежден, как он только что сам меня уверил, ничто не могло бы помешать мне заявить о своей открытой поддержке этого дела. Более того, ему ведь уже ничто не угрожало, поскольку закон, запрещавший государственным служащим вступать в НСДАП¹⁰, был отменен. Он не может, твердил он, все еще не может «сделать это» – из бог знает каких туманных побуждений.

Заседание протекало не слишком празднично. Аудитория из двух десятков девушек и трех-четырех юношей, похоже, была настроена критически. Д-р Херрман, балансируя на цыпочках за кафедрой, огласил директивы – речь шла, разумеется, о гляйхшальтунге[6]. Доктор Визер, выступавший после него, вновь высказал одну из своих любимых идей: когда перед ним сидят молодые девушки, он уже давно говорит только об уборке дома, готовке, огороде и рождении детей: «Когда копаешься в огороде, забываешь о чем угодно, а порой просто обо всем!» Девушки взирали на него с удивлением…

Обратно ехали с Шенингом, который будет читать лекции по этнографии и, как и я, начнет завтра.

Поприветствовал старых знакомых: Вилькенса, доктора Тренша, доктора Рихтера, госпожу Негт/Хайе¹¹.

Происходит гляйхшальтунг профсоюзов¹². Рабочие промолчат. Напротив, НСДАП¹³ сделает многое, чтобы привлечь их на свою сторону. НСДАП – мастер в этом и в своем искусстве настойки масс против всех бывших партий, не исключая и КПГ[7]. Прежде всего, она сообразила, что демократически организованную массу очень легко одолеть, как только отрезано руководство, особенно если это не «руководство», а скорее просто функционирующая администрация. В любом случае, из этого можно извлечь много уроков. Решающим моментом является политика, которая в конечном итоге будет иметь значение даже при самом искусном массовом воздействии. Кстати, «руководство» действительно есть, по крайней мере, оно выглядит таковым, и в каком-то смысле дует свежий ветер. Но все идеальное сомнительно, то есть та же политика. Ух уж эти поездки в Рим…

Странные слухи приходят из России¹⁴. Неизвестно, как теперь быть. Поговаривают о политических последствиях для СССР со стороны Германии. В то же время Германия изолирована больше, чем когда-либо прежде. Естественная общность интересов с пролетаризированными странами так же хороша, как и иллюзорна.

Сегодня остался дома. Грета сообщила, что на сегодня и завтра я «заболел», и мы рады побыть вместе. Однако после многих дней прекрасного самочувствия я вдруг чувствую, что мне это надоело, полное истощение, коллапс, как в прошлом году в Граале.

Весь день простояла великолепная майская погода, было очень тепло, над местностью висела легкая дымка. В обед и ближе к вечеру ходил в лес, видел много оленей… кругом царит неописуемое спокойствие.

После обеда вычитал кое-что у Бауэра¹⁵ в его романе «Человек переехал в город» (Ein Mann zog in die Stadt). В целом неплохо. Однако временами Бауэр поддается писательскому тщеславию и допускает ошибки в выражениях, например, говорит о сумках, которые «клювами ранят лицо рыночной площади». Если он избавится от таких глупых манер, из него может получиться что-то стоящее. Пока же он неуверен, иногда не знает, с какой точки зрения вести повествование. Он способен сменить точку зрения в середине предложения, и это может выглядеть эффектно, но на деле лишь выдает его неопытность. Стоило бы больше внимания уделять ремеслу, которое у самых талантливых часто превращается в рутину, доступную любому ученику парикмахера. У честных писателей, как Бауэр, стиль портится, когда они пытаются сделать из природы больше, чем в ней есть, полагая, что иначе читатель «увидит» слишком мало или недостаточно ясно. Это совершенно ложное тщеславие. Профессиональная литературная критика в этом отношении испортила всю писательскую среду, и возникает вопрос, могут ли авторы, избалованные таким образом, вообще воспринимать критику, прежде чем научатся писать на хорошем немецком. То, что сейчас запрещенный Тухольский[8], который, как и его духовный предшественник Гейне, в политическом плане никуда не годится, осмеливается указывать таким величинам, как Цвейг¹⁶ и Тисс¹⁷, на их языковые ошибки, – большая редкость. Такой человек, как Стефан Цвейг, несомненно, произвел разрушительный эффект, и Франк Тисс[9] с его сильным влиянием на молодежь в этом смысле не лучше, особенно там, где он становится «философом». Вот и выходит напрасный вздор. Если уж кого-то и запрещать, я бы занес в черный список его, а также Флаке¹⁸, наравне с их еврейскими коллегами; ведь их новомодный способ представлять реальность как некий конкурс духовной красоты, подобно автомобилям или дамам, столь же невыносим, как и интеллектуальное вырождение других, о котором сейчас так много шума[10]. Это можно назвать одним словом, для которого, правда, нет немецкого эквивалента: снобизм.

Существует, однако, и снобизм варварства, и совершенно непонятно, что хуже. Одно явление порождает другое, в то время как при наличии некоторого терпения можно уверенно сказать, что все дельное и хорошее в народе не заботится ни о снобизме, ни о варварстве. Имена, которые некоторое время были на устах у всех, зачастую справедливо забываются. Нацистская кампания против «литературного» наполнена наивной переоценкой духа; она характеризуется тем, что, хотя и оказывает влияние, но не обладает настоящим руководством. В действительности она используется более реальными силами, превращаясь в помощника и слугу политической теологии. Этот процесс сегодня все более укрепляется среди тех, кто стремится реализовать планы, вполне совместимые с такой теологией. Что касается «духа», его положение выглядит закономерным, так как он согрешил против самого себя, подобно аристократии до Французской революции. Это можно проследить даже на примерах таких честных людей, как бывшие пасторы Никиш¹⁹ и Петрас²⁰, а также Эрнста Юнгера, некогда воина. В их среде веет гораздо более чистым воздухом, но миазмы больного духа не полностью исчезли и у них.

Иными словами: даже они не вполне способны формировать реальность в духе и истине. Так или иначе всегда, возможно, неизбежно проскальзывает то, что может привести к сектантству, даже у самых талантливых всё в конечном счете остается в пределах литературы. А литература, даже при лучшем исполнении – невольно приходит на ум это выражение – становится конвейерным товаром, готовым изделием, по крайней мере в своем воздействии. Такой продукт быстро утрачивает свои качества и при длительном использовании становится поношенным. Это неизбежно. Конечно, причина лежит глубже, чем в самих авторах; она кроется в общем состоянии нашего современного мира.

Напротив, в сфере политического действия личности вроде Гитлера и Геббельса, особенно первого, производят впечатление людей, способных не просто описывать, а формировать реальность. Полагаю, сегодня Гитлер должен рассматриваться как человек, который сумел выделить ту сторону действительности, из которой можно что-то вылепить. В определенном смысле здесь можно говорить о своеобразном «гении» политической интуиции. Если этот «гений» становится роковым, то лишь потому, что он с поразительной точностью отражает кризисное время. Гитлер действительно уловил многие потребности своего времени и выражает их самым доступным для масс языком. Его влияние объясняется тем, что он делает это настойчивее и громче других.

В отличие от него, такие люди, как Никиш, сосредотачиваются не на потребностях, а на политической необходимости, и в результате это не вызывает у публики восторга. Хотя подобные фигуры, как он и Эрнст Юнгер, могут стать пророками и провидцами, судьба пророков такова, что слушают их самое большее с холодным уважением, и то лишь в том случае, если они правы в десяти случаях из десяти…

Вчера мой первый урок в библиотечной школе прошел вполне успешно. Как ни заманчиво, но хочется все бросить…

Перспективы «Триумвирата» оказывать решающее влияние на назначение новых сотрудников в Берлине значительно сократились. Очевидно, ситуация гораздо сложнее, чем предполагал доктор Херрманн. Округа сохраняют свою независимость, и для достижения каких-либо результатов приходится полагаться на изобретательность и ловкость самих заинтересованных сторон. Даже маленький доктор Херрман, несмотря на свою активность, не добился ничего значительного; все остается расплывчатым и зависит от неопределенных обстоятельств. Во всяком случае, многое вновь идет по каким-то подпольным каналам, которые, по-видимому, не в состоянии перекрыть никакая революция.

Утром небо было похоже на прозрачный шелк. По нему плыли небольшие облака. Вчера вечером приехали Хайнц и Илона²¹, сегодня утром – Вальтер²² и Гертруда с их Ролли; вчера все добирались до канала на лодке. После обеда мы снова отправились обратно. Разразилась гроза, и полил сильный дождь. Вечером еще несколько раз прогулялись на свежем и прохладном воздухе.

Вчера доктор Херрман появился в Шпандау и спросил меня о Центральном институте. Я предложил навестить его там после того, как он возьмет это на себя. Но все висит на волоске, все более неопределенно, чем когда-либо.

Постоянно прихожу к выводу, что своим увольнением, прямо или косвенно, обязан Визеру. Сейчас он относится к этому вопросу отстраненно, ему это явно неприятно.

Контраст между этой тихой, открытой местностью с ее широкими просторами и людьми в городе, которые гоняются за выгодными должностями, чаще всего оказывающимися миражом, – этот контраст поразителен. Отсюда, издалека, городская суета кажется мне наполовину смешной, наполовину призрачной, как погружение в безумие. Куча картошки обладает большей реальностью, чем вся эта каменная громада, и все же там живут миллионы людей. В этот самый момент там, возможно, тысячу раз совершается акт зачатия. И это тоже кажется призрачным, нереальным: все происходит как будто слишком громко, с акустическим усилением, хотя по сути должно быть тихим.

То, чему мы предаемся, не романтика, а трезвое определение и измерение пропасти, разделяющей культуру и цивилизацию. Культура – это регламентированный человеком ландшафт, упорядоченная и умиротворенная природа, ибо природа, предоставленная самой себе, лишена откровений, омерзительна, бесчеловечна и, можно сказать, почти безбожна. Из шиллеровского «Die Welt ist vollkommen überall, wo der Mensch nicht hinkommt mit seiner Qual»[11] следует лишь то, что Шиллер понятия не имел о природе без вмешательства человека. Вероятно, я совсем не то имел в виду, но какое-то неверное представление в этом есть.

Опять же парадоксально, что эти гигантские города в свою очередь выглядят как обратная сторона того, что возникает в результате чрезмерного накопления и чрезмерной активности людей, как своего рода девственный лес человеческой организации. Этот девственный лес должен быть когда-то вырублен, как и подлинные девственные леса.

Причины моего увольнения стали еще более очевидными. Истинным вдохновителем был и в самом деле мой шеф, который умело вел двойную игру и ведет ее до сих пор. Мое прошение привело к беседе между ним и бургомистром Штритте²⁴, а также к беседе между последним и мной. Бургомистр посоветовал обратиться с жалобой в полицейское управление. Из всего этого могу сделать вывод, что доктор Визер выдал меня за своего рода национал-большевика, а все нижестоящие могут с ведома доктора Визера или без такового выбрать вариант «марксистская деятельность», более подходящий для производственного совета. Вероятно, сам он едва ли будет в курсе. Отчасти он согласился, отчасти помог, остальное довершило его заявление, поскольку в нем говорилось, что он несколько месяцев «боролся» со мной, дабы обратить меня в национал-социализм, к сожалению, напрасно; комиссар ведь тоже поставил восклицательный знак.

Лживая натура доктора Визера проявилась во всем блеске. Ведь за мой счет он основательно подчистил собственную репутацию…

Дождливое воскресенье, хорошая «картофельная»[12] погода. Вчера были в Берлине у Ганса Хеннеке и Герды; они тоже живут в подвешенном состоянии и не знают, как быть дальше. Прежде всего, они хотят пожениться. Раньше они не могли этого сделать по экономическим причинам, потому что иначе бы Герду уволили. Теперь она рискует потерять работу, если продолжит жить с Гансом без брака, или, как выразился ее ответственный сотрудник, молодой чиновник, если она продолжит жить с ним в «комбинате»… Мы долго смеялись над этим чудесным неологизмом[13]. В любом случае, вполне возможно, что Ганс, как журналист, что-нибудь сейчас придумает. Он послал сонет о Вагнере в Völkischer Beobachter. Вместо «Зиг хайль» подписал его «С совершенным почтением», добрая душа, что, судя по всему, неправильно[14].

Мышеловка, которую я купил вчера, отлично себя зарекомендовала. Однажды вечером она одну за другой прихлопнула трех мышек, упитанное состояние которых доказывало, что перед смертью они прекрасно питались. Преимущество ловушки в том, что, быстро защелкиваясь, она избавляет зверьков от ненужных мучений. Теперь ночному буйству, вероятно, придет конец. Весь этот шум и суета уже порядком надоели.

Как видно из подобных мелочей, это половинчатая революция в типично немецком духе со своим «католическим» гляйхшальтунгом, который внутренне означает очень мало и лишь имитирует направление, которого на самом деле не существует. Эта революция в своем официальном облике показывает все, что могло бы быть второстепенным, отступлением или в лучшем случае более поздним итогом немецкой революции. Силы сверху и снизу имеют чисто внешнее соответствие, а по отдельности у них все по-другому. Снизу творятся самые разные вещи, которые выглядят как подлинные революционные настроения и имеют смысл. Сверху этого не видно. Только власть, власть. Власть однажды встанет на глиняные ноги и уже сейчас стоит на глиняных ногах: безвыходное положение во внешней политике, отсутствие таких мер во внутренней политике, которые означали бы подлинную ориентацию на социалистическую цель, на отмену частной собственности. А при словесной расплывчатости такого не произойдет. Вместо этого – культ личности и дорогостоящая коллективизация не там, где надо, например, если речь идет о «Трудовой повинности».

В результате ни один человек, который не находится в состоянии алкогольного опьянения и не лишился рассудка, не знает, во что ему верить. Грудь буржуа вздымается, и в то же время ему не по себе и приходится уступать, где только можно, лишь бы чувствовать себя в безопасности. На днях видел роту рейхсвера – сплошь молодые парни, – возвращающуюся с тактических учений на местности. Все задорно пели, впереди шел лейтенант, на вид едва ли старше своих солдат, ничем от них не отличающийся, кроме своих значков; этот парень, который первым бросается в грязь, чтобы показать хороший мужской пример сослуживцам, пел во все горло. Такое зрелище не могло не радовать и странным образом, можно сказать, «по-большевистски» контрастировало с подтянутостью и подчеркнутой элегантностью многих офицеров СА.

Если бы внезапно воскресший солдат Великой войны очутился в новой Германии, то обнаружил бы своих потомков и наследников в этой и, надеюсь, во многих других ротах рейхсвера; если бы он увидел штурмовиков СА, он бы, по крайней мере, спросил, не оккупирована ли Германия итальянцами или Иностранным легионом.

Коллеги с некоторым трепетом относятся к требованиям национал-социалистов, которые теперь становятся все более очевидными. Ориентация на народ в целом выдвигает серьезные требования, которые становятся неприятными даже для тех, кто искренне приветствовал новый режим или, скажем так, относился к нему доброжелательно. Классовое сознание заявляет о себе сверху и противится тому, чтобы пожимать руки всем подряд на производственных собраниях. Что ж, стать «народом» братьев не так-то просто, и соответствующие «сестры» – не самое легкое препятствие на этом пути. Мужчинам проще с этим свыкнуться. Женщины переживают внутренние баталии, которые можно было бы считать делом привычным, если бы дамы, благодаря своему упорному и столь же аполитичному характеру, раз за разом не выбывали из строя.

Разговоры до переворота: № 1. С коллегой-женщиной определенно буржуазного, грубо немецкого националистического толка с либеральным привкусом.

«Почему вы голосуете за нацистов?» – «Потому что надеюсь, что они прижмут к стенке коммунизм и вообще всю эту мешанину из социалистов. Знаете, я хочу вновь почувствовать себя такой, как есть…» – «То есть, – перебил я, – дамой из хорошего общества, которая ездит отдыхать в Аббацию²⁵». – «Именно так, я хочу, чтобы все было как раньше!» – «У вас, – замечаю я, – явно выраженное классовое сознание». – «Конечно, – непринужденно отвечает она, – будь я работницей на мыловаренном заводе в Берлине, я бы, наверное, проголосовала за Тедди Тельмана, тогда я точно была бы коммунисткой». – «Вы стали бы довольно отчаянной коммунисткой», – говорю я, и она кивает. На мгновение мой взгляд задерживается на ней; она всегда была прекрасной коллегой, и мы отлично ладим с ней.

«Вспомните наш разговор через десять лет», – серьезно говорю я. «Возможно, – говорит она, пожимая плечами, – но шанс есть».

Разговор № 2 с другой коллегой, которая происходит из полусельской среды и пользуется всеобщей любовью, хотя у нее есть склонность к экзальтации. Мы также хорошо ладим друг с другом. «Ну, так за кого вы проголосуете?» – спрашиваю я ее однажды. «О господин Штрезау, – говорит она, разминая руки, – за кого проголосовать? Когда вижу своих мальчиков на Зеебургерштрассе, я всецело за коммунизм». – На Зеебургерштрассе проживает много молодых коммунистов, некоторые из них – прекрасные ребята, я знаю кое-кого из них. «Ну, так проголосуйте соответственно!» – «Да, но…» – «Но что?» – спрашиваю я, и меня уже разбирает смех. «О, я все еще не знаю! – говорит она, – Никак не выберу между советской звездой и свастикой!» Два дня спустя: «Вчера вечером была на митинге нацистов на стадионе, – говорит она, – вы бы это видели: как все получилось, такие подтянутые, крепкие ребята!» – «Так вы собираетесь голосовать за Гитлера?» – спрашиваю я. «Да, когда я вижу это вот так, господин Штрезау, то не могу иначе!» Позже опять спрашиваю у нее: «Кого же вы выбрали?» – спрашиваю я. Она смотрит на меня с некоторым смущением, но с открытыми голубыми глазами. «Я выбрала Гитлера, – говорит она. – Вы очень на меня сердитесь?»

То и дело приходится читать о митингах представителей правительственных учреждений, например, только что прошел митинг сотрудников министерства юстиции – обсуждался вопрос о том, что революция не желает быть «мелочной» в преследовании инакомыслящих. На самом деле такой мелочности, какая свойственна людям, не избежать, и это было бы даже не так существенно, если бы атмосфера, не терпящая никакой критики, не поощряла бы такую «мелочность». Никакого принуждения «быть не должно»; на самом деле одна из сторон осуществляет принуждение, которое грозит уничтожить последние остатки протестантских настроений. Но в то же время, поскольку в Германии все запутано в противоречиях, руководство явно стремится сдержать давление снизу, которое, вероятно, отчасти носит вполне реалистичный характер и не имеет ничего общего с нордическими, германскими или прочими благочестивыми лозунгами, а является просто разновидностью большевистского давления. «Нападения» членов НСБО на предприятиях, которые даже привели к их закрытию, как и предполагалось, – это о многом говорит.

Но в Германии всегда было так, что истинное революционное содержание, то есть требование протестантской свободы, превращалось руководством в догматику, в авторитет «власти», причем с помощью определенного словесного фетишизма. Вот что произошло с крестьянами при Лютере или с рабочими при Эберте и Носке, и бог знает, что будет дальше. Мир сейчас в тяжелом положении, и мы видим, что снова наступает XVII век. Век Тридцатилетней войны…

Радиослушатели озвучили свои пожелания. Они хотят веселых развлечений, как можно больше музыки и танцев.

Геббельс в своих «золотых словах» заявил, что театр, наряду с героической, бесчувственной патетикой, должен культивировать и более легкие развлечения, иначе люди перестанут туда ходить. Таким образом, героическая патетика и оперетта.

Комиссар в Шпандау запретил мне «побочную деятельность», то есть преподавание в библиотечной школе. Наше положение становится угрожающим. Скоро я больше не смогу смотреть на эту сволочь.

Мы были в саду, в «нашем» саду, который нам еще даже не принадлежит, а, в силу этой несостоятельной концепции частной собственности, «принадлежит» господину фон Риссельману, хотя лично ему все равно, обнесем ли мы или кто-либо другой его забором. Мы с сомнением посмотрели на несколько дубов, на набухшие почки на ветвях.

Вся эта история с участком и домом оставила у меня впечатление, что всякий, кто оказывается рядом с деньгами, становится мошенником. Вдруг перестаешь видеть вокруг честных людей.

Вот, например, тот же господин Фольман, член партии, которая борется с «процентной кабалой», предлагает «ипотеку» в 5000 рейхсмарок под 6,75 % с выплатой 98 %. И все это с единственной целью – поправить свои собственные дела. А партайгеноссе Хельген поспешит согласиться на это и заключить еще несколько сделок.

Сегодня, несмотря на запрет, я продолжил свой курс в библиотечной школе. После занятия проконсультировался с профессором Фрицем²⁶, который, как обычно, пребывал в растерянности. Затем появился д-р Херрман и в аудитории библиотечной школы сразу же принялся за дело, обрушившись с гневом на Визера, который совершил глупость, негласно назвав Херрмана «национал-коммунистом». Кроме того, по словам Херрмана, Визер подозревал и других коллег, в том числе Шустера²⁷. Херрман отпускал по адресу Визера крайне резкие словечки, из которых самым объективным и, кстати, довольно точным было «вредитель». Кроме того, студенты библиотечной школы жаловались на манеру преподавания Визера.

И если бы я захотел, то мог бы добавить еще кое-что. Но в этом нет необходимости, достаточно того факта, что Визер замышляет против Херрмана, чтобы усыпить его бдительность. В лице этого остроумного паренька он заполучил соперника, равного ему по сообразительности и энергии. Однако опасность для Херрмана заключается в том, что он может стать слишком уязвимым, а еще в инстинктивной хитрости Визера, которую невозможно просчитать. Шанс Херрмана на самом деле заключается в склонности Визера к несдержанности. Херрман явно хочет мобилизовать различные инстанции; в любом случае он намерен «утопить» этого человека.

Уже сегодня мы можем предвидеть, что из этих нацистов, которые, по сути своей, являются национал-демократами, возникнет радикальное ядро, которое после войны будет играть роль СДПГ, а та в своих отношениях с национал-демократами будет играть роль КПГ по отношению к социализму большинства. Оппозиция станет, возможно, еще более острой, а задача – более трудной, поскольку НСДАП обладает силой, которой СДПГ никогда не имела, а если б имела, то не использовала бы. Выразителями этой оппозиции будут нацисты в правительстве, находящиеся в тесном контакте с реакционерами, и сами реакционеры, прежде всего церковь; с другой стороны, части СА и СС, бывшие коммунисты, национал-большевики и – большой знак вопроса! – рейхсвера. Революционно настроенная часть нацистов на данный момент является наиболее значимой, поскольку обладает большим интеллектом на фоне других. Коммунистам придется извлечь уроки из своих прежних глупостей.

В Берлине будет воздвигнут гигантский памятник «Труду»²⁸. Работа только начинается. Это демократия в ее крайнем вырождении.

Весь день шел дождь. Утром мы с Гретой поехали в город, зашли в «Цунтц»²⁹, где встретились с мамой. В обед Грета поехала в Берлин, чтобы повидаться с Хайнцем и Илоной.

После обеда Визер занимался со мной, просматривая списки и обращая особое внимание на старомодную безвкусицу. Потом он заговорил туманными и какими-то одержимыми намеками о тяжелых битвах, конечно духовных, «с Римом».

В списке – это был список книг из госпиталя – обнаружился неизвестный автор по имени Руст, книга называлась «Дорога во тьму» (Der Weg ins Dunkel), по-видимому, роман. На собственное шутливое замечание, не министр ли это культов³⁰, Визер многозначительно кивнул и зловеще произнес: да, да, дорога в Рим. Поразительно, что Визер выражает антиримские настроения не из протестантских побуждений, а из «нордического» сектантства, романтизма, который, как и большинство современных духовных движений, несет в себе печать эклектизма. Однако именно поэтому романтизм становится столь жестоким и фанатичным: ему недостает подлинной жизненной силы, что ставит под сомнение саму суть романтических идеалов. В отличие от этого, подлинный романтизм наполнен духом и возникает из искренних связей – из народных традиций и живописности.

Но с одержимыми севером людьми все обстоит иначе. Они утратили способность находить реальные связи и ищут их в неконтролируемом, будь то в доисторическом или исключительно духовном. Оба этих подхода одинаково лишены жизни и глубины. Когда у людей исчезает «кровь» – как символ жизненной силы и способности к духовному или физическому деторождению, – они склонны превращать эту «кровь» в метафизику. Временные переживания и чувствительность, которые, по крайней мере, были характерны для Вакенродера³¹, постепенно исчезают, уступая место фанатизму. Дервишизм таких людей, как Визер, Вирт и им подобные, вызывает крайнее отвращение. Их крайняя одержимость лишь подтверждает отсутствие подлинной связи с реальностью и жизнью, что делает их идеи и взгляды поистине пугающими.

В Государственном театре была поставлена пьеса «Святой Криспин» покойного Пауля Эрнста³². Старику не суждено было дожить до этого события, хотя такая постановка – не более чем дань уважения автору. Здесь человек, испытывающий недостаток творческого сока, нашел спасение в классической «форме», и это всегда достойно уважения, хотя и не выходит за рамки реабилитации.

Грандиозный день гитлеровской речи³³. В ней он делает сдержанные выводы. Отметил, насколько опасно положение Германии. Признал Версальский договор, но на паритетных началах. Поскольку в игре наций речь идет не о справедливости, а об интересах, эта словесная дуэль остается несколько академической, и прежний политический курс будет продолжен. Ничего другого на данный момент не остается; quod erat demonstrandum[15].

Воскресенье… Прогулял работу в пятницу; гуляли долго и в полной мере насладились этим днем. Очень часто возникает острая необходимость проветриться. С 1 июля, вероятно, буду «наслаждаться» постоянным отпуском, если только не произойдет ничего непредвиденного. В принципе, был бы счастлив, если бы такого поворота не произошло, вопрос лишь в том, на что жить дальше. Был принят закон о доносах³⁴, согласно которому заведомо ложное обвинение считается уголовным преступлением. Все скатывается к полной анархии, каждый готов укусить того, кто рядом…

Визер пытается сместить Херрмана, а тот хотел бы «обезглавить» Визера. Представители других кругов, например книготорговцы, атакуют обоих одновременно. Книжная торговля переживает не лучшие времена. «Ненемецкая» интеллектуальная собственность весьма популярна, а немецкую или ту, что называет себя немецкой, никто не покупает. В одной из австрийских левоцентристских газет появилась статья о докторе Визере, в которой его очень метко охарактеризовали как перебежчика. С другой стороны, в национал-социалистской газете расстроились из-за доктора Херрмана, потому что тот однажды очернил Гитлера. На самом деле, в коллективном обзоре политических книг он однажды назвал «Майн кампф»³⁵ Гитлера книгой, в которой нет ни одной оригинальной мысли. Доктор Визер пребывает в апокалиптическом настроении и вчера заявил, что закончит так же, как я. Он явно напуган. Да уж, кто роет яму другому…

Создается впечатление, что это «пляска святого Витта»[16] тех, кто открыл свое немецкое сердце только в прошлом году. Вместо того чтобы твердо стоять на своем, эти управляющие народным образованием работают друг против друга. Дело в том, что все народное образование, по крайней мере его ведущие умы, не проявило и следа того духа, который необходим сегодня. Народное творчество также повисло в воздухе и не имело оправдания в вере, да и не могло иметь, согласно своей традиции. Этот недостаток можно было отнести к положению дел в целом, и поскольку духовное не было делом национального движения, народное образование все же соприкасалось с «левыми» силами народа. В последнюю минуту оно рассматривало возможность исключения (см. В. Хофманн и д-р Беер³⁶), но вполне возможно, что все народное творчество будет поглощено водоворотом и просто погибнет. Прежняя форма не может быть сохранена ни при каких обстоятельствах, а новой пока нет.

С самого начала у меня возникло ощущение, что здесь что-то не так. Когда я изредка намекал на это, в ответ мне либо удивленно пожимали плечами, либо проявляли явное недоумение. Старшее поколение вообще не понимало, о чем идет речь; у них просто не было чувства вакуума, в котором они находились. Все зависело от уровня личной культуры или, как в приграничных районах, от естественной боевой позиции, когда речь шла о чем-то полезном и конструктивном. Однако неясный и невидимый контакт отсутствовал. Связь, выходящая за рамки профессионального общения, позволяла бы и требовала индивидуальности и духовного лидерства через общность.

Молодежь же хорошо понимала эту ситуацию. Их дискуссии сначала были плодотворными, но постепенно сошли на нет, в то время как организационно активная группа В. Хофманна выражалась лишь бессмысленными фразами.

Визер сейчас, когда ему, кажется, угрожает личный риск, представляет собой почти жалкое зрелище. Когда я в прошлом июле или августе задал ему вопрос, почему он не вступает в партию, он отказался, смущенно, но решительно. Это было бы естественным шагом, он мог сделать это тогда и был бы сейчас в безопасности. Вступить в партию сейчас он менее способен, чем когда-либо, хотя он делал пропаганду для Гитлера так, как ни один нацист не смог бы лучше, или, скорее, не захотел бы, потому что с умением у него были проблемы из-за его страха перед окончательными обязательствами. Теперь он близок к тому, чтобы погрузиться в своего рода совершенно анархическую оппозицию, что, конечно, окончательно выведет его из строя. Он анархическая натура, он действует как сорняк. Сколько их таких…

День пролетел довольно незаметно, если не считать визита к адвокату Легарту³⁷, еще юному сыну советника по делам строительства, чей красный нос производит столь пугающее впечатление в моем строительном деле. Но лучше уж такая солидная «колба», чем лишенная всякой плоти элегантность господина Хельгена, носом которого можно было бы побриться, правда, не избежав коварных порезов. Легарт и его партнер, седовласый адвокат, похожий на сенатора, хотят наладить отношения с этими мошенниками, архитектором и подрядчиком, чтобы в дальнейшем мы могли отделаться от этих негодяев-банкротов.

В результате Грета вновь обрела надежду, несмотря на наше весьма шаткое положение. Две соломинки, доктор Херрман и доктор Визер, к которым я должен был привязать свои невидимые веревки, могут в одночасье сломаться. Партия сейчас демонстрирует недоверие к массовому притоку, и это правильно. Геббельс выразил это довольно резко, говоря о «разгуле буржуазии» и тому подобном, что хорошо характеризует ситуацию. Теперь он еще сильнее подчеркнул «революционный» аспект, в то время как Гугенберг радовался росту цен на сливочное масло³⁸. Тем временем в Мюнхене за завышенные цен были арестованы 220 лавочников.

По улицам под барабаны маршируют солдаты. В Киле Гитлер вновь подтверждает нашу любовь к миру³⁹, и хочется надеяться, что он говорит серьезно, хотя бы потому, что ему необходимо подтвердить любовь к миру.

Французы тем временем объявили предложения по разоружению неприемлемыми. Пакт четырех держав⁴⁰ пришелся не по вкусу Малой Антанте⁴¹, и, как следствие, он также имел свои отрицательные стороны для Франции.

Политика и реальность – два почти противоречащих друг другу фактора. Истинное в народах так или иначе представлено в их лидерах – но лишь представлено, и этого недостаточно.

Вчера, на 70-летие мамы, собралась вся семья. Завязался разговор, который перешел или, скорее, свернул в политическое русло – я говорю «свернул», потому что, учитывая присутствие дяди Эрнста, была дана установка избегать политических тем, чтобы дядя не рисковал лопнуть от злости. Этот поворот, как и следовало ожидать, привел к ожидаемому результату: дядя Эрнст, конечно, не лопнул, но был близок к этому, и он сам предотвратил дальнейшее, восприняв одно из высказываний на свой счет и запретив любые намеки на неуважение к своей персоне. После этого наступило неловкое молчание, а затем перешли к более безобидным темам, которые, однако, своей бесплодностью навевали скуку и утомляли, как песчаная дорога по пустынной местности в душную погоду.

Дядя Эрнст принадлежит к тем людям из правых партий, которые хотели бы дать Гитлеру «шанс» и верят, что фюрер либо набьет себе шишки в сложном искусстве управления, либо потерпит крах, доказав свою несостоятельность, после чего можно будет вернуться к обычному порядку вещей.

Мы с Гретой не сели в последний автобус, который отправляется в Шёнвальде в семь часов вечера, и предпочли прогуляться пешком от Йоханнесштифта. Ночь выдалась довольно светлой, и прогулка была приятной. В десять часов утра Грета уже отправилась в Шпандау.

Я приехал в Шпандау на велосипеде только в полдень; до этого меня раздражали звуки губной гармоники, на которой играл мальчишка из гитлерюгенда, расположившийся у деревенского пруда с группой своих сверстников. Он сыграл партийные марши, а затем старинную – «Puppchen, du bist mein Augenstern»⁴². В какой-то момент, – признаюсь, я не мог поверить своим ушам – зазвучала «Марсельеза», и это, наряду со всем остальным, дало точное представление о том, в каком смятении мы сейчас живем.

Сегодня утром Визер появился в библиотеке с лицом человека, ожидающего неминуемой казни: отчасти страх, отчасти покорное изнеможение, отчасти страдальческое терпение. Мне стало почти жаль его…

В читальном зале появился ученик в форме гитлерюгенда – невероятно яркий юноша, свежий, здоровый и с тем искренним взглядом, который одновременно и наивен, и подлинен, и обезоруживает своей абсолютной чистотой. Ему было дано задание провести сравнение между произведениями Томаса Манна или Герхарта Гауптмана, с одной стороны, и «Гётцем» Гёте – с другой. Замысел педагогов был ясен: использовать самый испытанный и проверенный «сравнительный» прием, чтобы очернить двух живых людей. Но что такое Томас Манн для шестнадцатилетнего подростка! Я дал ему «Флориана Гейера» Гауптмана[17].

Вчера один из студентов библиотеки сообщил следующее: профессор Фриц объявил в пятницу, что я не смогу продолжать курс по художественной литературе и что он будет вести его сам. Официально меня об этом еще не известили, и Визер, который, конечно, был в курсе, тоже ничего мне не сказал. Интересно, когда они сочтут нужным сообщить мне об этом. Я так устал от всего этого.

Кстати, похоже, взорвется вся национальная система образования, которая, разумеется, по своей природе является «скомпрометированной».

В этом отношении мой случай может лишь предвосхитить то, что может произойти с каждым. Образование – это роскошь, и, как следствие, появляются слухи о том, что библиотеки должны быть ограничены политической литературой, а все остальное будет делом книготорговли и библиотек. Книготорговля играет значительную роль в «Кампфбунде» и имеет частный капиталистический интерес в удушении публичных библиотек. Что ж, пусть они оставят свою чушь себе.

Ганс Гейнц Эверс со своей книгой о Хорсте Весселе⁴³ стоит на своем и борется ради заслуг (заработка), выдвигая на первый план мать Хорста Весселя. Даже в Neue Literatur⁴⁴ весьма резко отозвались об этом охотнике за конъюнктурой. N.L. подтвердил, что г-н Вальтер Блём⁴⁵ не чувствует конъюнктуры, оправдывая это своей «интеллектуальной инертностью». В целом N.L. г-на Вилля Веспера⁴⁶, по крайней мере, демонстрирует нечто похожее на порядочность и мужество, что стало редкостью в наши дни, несмотря на всю его непримиримость и его собственную «браваду».

Мои коллеги выйдут сегодня днем. Также ожидаем Хайнца и Илону.

Вчерашний воскресный день выдался приятным, но без Хайнца и Илоны, которые, вероятно, уплыли с Вальтером. Мюллер был похож на лист бумаги из-за внутренних потрясений в его аскетическом теле. Мальчику давно пора прийти к Реку, который, надеюсь, его покормит.

Из библиотечной школы по-прежнему никаких новостей. Визер тоже ничего не сказал. Сегодня появился мой предполагаемый преемник, доктор Мюллер, до сих пор работавший ассистентом у Германа Вирта. Он совсем не нордического склада, в его глазах есть что-то коварное.

В отделе кадров мне дали возможность подать жалобу. Поскольку мне больше нечего терять и не нужно соблюдать какой-либо такт, я собираюсь так и поступить, но большого значения это иметь не будет.

Нынче вечером пришел Эрик Вилькенс⁴⁷ с новостью о том, что профессор Фриц объявил о моем завтрашнем возвращении. Вот так, вот так. Я уже не в том состоянии, чтобы раздражаться или даже расстраиваться.

Сегодня я подал свою жалобу Утешу в отделе кадров, который внимательно изучил ее и обещал передать дальше.

Долго беседовал с Вилькенсом. Он умный мальчик, уравновешенный и образованный, с чувством юмора и определенной человеческой глубиной и зрелостью.

Визер вновь начал от меня отдаляться. Значит, что-то опять происходит. Или он достаточно озабочен самим собой. Новый доброволец, доктор Мюллер, ему весьма подходит. Особого доверия он не внушает. В воскресенье я закончил первый акт «Богов и людей»; вечером прочитал третью сцену. Пока что неплохо. Но Грета считает, что в нынешних условиях пьеса не пойдет. Для меня это пока не имеет значения.

Самая великолепная погода на Троицу за долгое время, чудесная, вселяющая надежды и, что то же самое, рассеивающая все сомнения.

И словно специально, чтобы добавить мрачных красок, вчера пришел платежный приказ, который выхлопотал благородный господин Валентин, на сумму 200 марок, подлежащую уплате в течение трех дней. Благодаря «святому духу», который изливается в течение двух дней, срок продлился до 8 июня. От подлости этого сброда никуда не деться. Против мошенников-строителей, ростовщиков-евреев и всего этого глубоко укоренившегося вырождения есть только одно средство – отмена частной собственности, устранение частной конкуренции и искоренение торгашеского духа с помощью таких мер.

Наши бандиты-домостроители, включая архитектора, состоят в действующей партии, но на самом деле олицетворяют собой все то, против чего сама эта партия обещала выступить в своей предвыборной агитации. Теперь бандиты неприступны, потому что вовремя нацепили свастику. Я слишком отчетливо замечаю это по осторожному поведению моих адвокатов («Правовая неопределенность – мы не можем этого сказать, нам нельзя этого говорить, но все же», – пожимают плечами в ответ!), которые советуют мне не слишком полагаться на свои права.

Немцы в очередной раз взяли быка за хвост, а не за рога. Возможно, другого пути просто нет. Создается сильное впечатление, что в жизни народов дух, знание и истина мало что могут сказать, но сила так называемых фактов неумолимо, слепо и безответственно движется вперед.

Как двое пьянчуг, вернувшихся утром со свадьбы, которые, пребывая в прекрасном расположении духа, перепутали двери и отправились к дому учителя по соседству, и их пришлось направлять к нужной двери окольными путями – вот как все это происходит.

Вчера весь день провели на своем участке. Я подметал листву и складывал ее в компостную кучу. Непривычная работа утомляет, даже если она легкая, и это приятно – вот если бы мы навели порядок во всем!

Позади четыре тихих и спокойных дня, и мы благодарны за то, что нам удалось провести их вместе и ничто не нарушало этой идиллии. Я прекрасно расслабился, что, конечно, таит свои опасности – опасности такого вот совместного расслабления. И дело тут скорее в чисто душевном состоянии, нежели в физическом. Отвлечься на уход за садом, что само по себе так полезно, не помогает, потому что оно ново и незнакомо, а также небезопасно, как и все, что связано с этим участком. Более того, я не испытываю к нему никаких инстинктов собственника. С ним связано слишком много неприятного и отвратительного, как и со всем поселком, который вызывал сильное раздражение. Витающие в воздухе миазмы спекуляций, из которых самая безумная связана с землей, и внутренняя непригодность такого поселения для жизни – все это вызывало во мне внутренний протест.

Инстинкт владения обычно передается из поколения в поколение. Его может породить ферма или компания, да и то не навсегда. Настало время для повсеместной отмены частной собственности, в том числе крестьянской, и для права собственности государства, то есть народа, например, в виде модернизированной вотчины. Так же как каждый имеет право на труд, каждый должен иметь право и на землю, но не в форме буржуазной частной собственности. Пока что в «революции» на этот счет ничего нет. Это явно политическая, но не социальная революция, хотя значительные слои народа ждут ее.

Некоторые центральные идеи марксизма действительно устарели. Вместо этого мы оказались в ситуации, которая приведет к еще большему расколу среди людей.

Прочитал Jedermann¹ («Каждый») Вихерта. Можно сказать, пораженческий военный роман. На его фоне даже Ремарк выглядит героем – несмотря на лейтенанта Переса, которого солдаты переправляют через Рейн, как готы своего короля. Поэтичный, да, но с той слабостью поэтического духа по отношению к реальности, которая столь часто заметна сегодня.

Слишком много нитей, и читателя слишком явно приглашают рассматривать каждую по отдельности. Всё как тени или туманные клубы, люди движутся за водяной завесой, словно цветы за витриной, которую поливают, чтобы создать видимость жизни. Меланхолия подлинная. Но такой роман слишком явно показывает, что у него больше нет силы формы. А если форма и есть – ему уже нечего сказать. Что может сделать эпоха, которая живет в почти невыносимом напряжении, с романами вроде «Служанки Юргена Доскоцила»² и тысячами других? В любом случае они – лишь наркотики.

Возможно, реальность еще можно ухватить в драме. Но и здесь ситуация выглядит мрачно. «Большой» формы определенно не существует, и только школьные учителя или профессора литературы могут винить в этом поэтов, которые просто не могут иначе. И все же это отсутствие поражает.

Сегодня я снова прогуляю, хотя вчера меня видели в библиотеке. Визер сам посоветовал мне эту тактику. Он был необычайно дружелюбен, настолько, что на мгновение мне показалось невозможным, чтобы этот человек мог совершить даже косвенную измену. В нем есть что-то детски-безобидное, что кажется совершенно искренним и, вероятно, таковым и является. В такие моменты его даже начинаешь любить. Двойственность его души, в которой неожиданно уживаются два слоя: детская, мирная безобидность и коварная, рабская подлость, – это передается тому, кто с ним общается. Его воздействие отталкивает и притягивает одновременно, это живое противоречие и, вероятно, очень по-немецки. Парадоксальна и его внутренняя бесплодность, анархическая пустота, сочетающаяся с тем, что этот человек все же обладает неким весом, который ощущается, хоть и слабо. Его невозможно не заметить, и даже уважаемые натуры, такие, как наш Шёнинг, не говоря уже о дамах, продолжают находиться под его влиянием, даже если внутренне они против него.

Конечно, этот вес – не совсем его заслуга. Анархическое время благоприятствует таким натурам и предоставляет им пространство для маневра, которое в более упорядоченных условиях они вряд ли получили бы.

Вчера доктор Визер, весь в приподнятом настроении, рассказывал о «северном тинге», который прошел в Бремене под покровительством кофейного магната Розелиуса – того самого создателя улицы Бёттхерштрассе. Для Розелиуса это, похоже, роскошное хобби вроде аквариума, плюс хорошая реклама. Вся Бёттхерштрассе – такой кабинет его музейных увлечений: странная смесь стилей, кое-где даже ацтекские мотивы, абсолютно бесполезная и невероятно дорогая штука. Но финансировать такие вещи, как «германская» первобытная наука, крупной корпорации, видимо, выгодно – это отвлекает от политики и дает выход романтизму. Устраивать «тинг» за 50 000 рейхсмарок, который до смешного напоминает бесконечные споры Сеттембрини и Нафты[18], – это социальная бессмыслица, но никому из участников в их нордические головы это не приходит. Кстати, даже доктор Визер заметил, что сам господин Розелиус по внешности совсем не похож на «нордический тип».

О чем же идет речь? Ученые и полуученые спорят о разных точках зрения, и уже при беглом прослушивании становится забавно ясно, насколько безосновательно они жонглируют понятиями. «Северное наследство» мечется туда-сюда, как мышь, а эти пиквикисты[19] усердно расставляют ловушки, в которые мышь иногда попадается. В основе всего этого лежит нечто примечательное: внутреннее отречение от форм веры, которые уже невозможно удерживать. В этом смысле здесь мог бы действовать верный инстинкт – если бы он не свернул в позднебуржуазную, мещанскую страсть к собирательству. Безусловно, кое-что и вытаскивают на свет: в основном древние камни, значение которых для дедов, довольствовавшихся Шиллером и Гёте, оставалось совершенно непонятным. Какой прогресс – теперь знать все об этих тысячелетних глыбах, которые якобы раскрывают свои тайны новому верованию! Но тайны там, по крайней мере в понимании этих могильщиков, почти не осталось. А сколько они из этого делают – словно могут на доходы от кофе HAG воспроизвести духовное состояние тех эпох. То, что действительно остается тайной, – это то, что мы уже не можем понять и, вероятно, не должны.

Но любопытство европейца, особенно позднего немецкого бюргера, после духовного отрыва от корней, стало ненасытным. Было бы хорошо, даже похвально, если бы оно ограничивалось чистой наукой. Однако он, как, например, Герман Вирт, воображает, что может понять то, что находит: кресты, свастики, т. н. «квесты»⁴ и т. д., или, скорее, что это его собственный дух породил эти вещи. Он продолжает исследовательскую антропологию, которая раньше изучала народы Африки и Полинезии, так сказать, на собственном эмбрионе, и это производит какое-то инцестуозное впечатление.

Греки произвели на свет своего Эдипа. Немцы, больные историзмом, только собираются – а финансирует все кофейный король весьма неарийской наружности.

Вчера Мюллер заявил, что в Берлине из-за мятежа были распущены четыре штурмовых отряда СА⁵. Народ напрасно ожидал социалистических мер, таких как национализация банков, социализация шахт и тому подобных устаревших мероприятий. Разочарованные люди отказывались верить в гитлеровский национал-социализм. В свое время суд по поводу поджога Рейхстага⁶ может быть использован для нагнетания обстановки, но в конечном счете это мало чем поможет. Нельзя глумиться над законом, с которым они все начинали…

Этот процесс может иметь двоякий эффект, причем не столь важно, кто были настоящие виновники. Он может пройти бесследно, а может вызвать острое беспокойство как внутри страны, так и за ее пределами. Возможен и третий исход: он достигнет желаемого успеха, а именно – создаст у тех, кто до сих пор не верил, впечатление, будто коммунисты действительно были способны на столь безумные поступки и чудовищную глупость; а за границей укрепится мнение, что нацисты, даже если они сами подожгли Рейхстаг, в любом случае остаются бастионом против большевизма. Здесь важна не столько истина, сколько политический момент, в который процесс запускается, и то, как он проводится. Этот процесс относится к последним активам нацистов во внешней политике, но он более чем сомнителен и компенсируется определенными пассивами. И однажды это дело может стать одним из самых тяжелых пассивов господина Геринга.

Вчера состоялась свадьба Хеннеке, которая с утра до вечера напоминала настоящую птичью свадьбу – такая идиллическая атмосфера царила вокруг, наполненная радостью, далекой от суеты повседневной жизни. Мне пришлось уехать раньше, так как я был приглашен в качестве шафера вместе с тетей Ганса, Лорде. Перед этим я коротко переговорил в отеле с Паулем Бонгартом⁷, который случайно приехал из Франкфурта. Грета должна была присоединиться к нему утром. Возникла проблема с размещением, и Ило освободила свой номер.

Я застал «молодую пару» в возбужденном состоянии. Ганс (таким, как вчера, он никогда не был) выглядел солидным и серьезным и в то же время казался чрезвычайно рассеянным. Герду распирало от веселья, что давало повод для беспокойства, по крайней мере, тому же Гансу, который старался деликатно подчеркнуть «серьезность» ее проступка. В ЗАГС мы поехали на машине, и там Герда вновь разразилась нервным смехом, и даже Ганс, не выдержав, сделал ей замечание. Она давно так хорошо не выглядела и была явно счастлива. У ЗАГСа мы обнаружили тетю Лорде с цветами. Церемония получилась короткой и милой, с оттенками комедии; после этого регистратор сказал «до свидания», что вызвало у тети Лорде негодующий протест. В коридоре она высказалась в духе того, что теперь мы будем и дальше следить за их счастьем – я почувствовал себя дедушкой или, по крайней мере, дядей, который добродушно присматривает за юным и совсем еще неопытным племянником. Кстати, пара выглядела как вынырнувшая из «Жизни Квинта Фикслейна» Жана Поля. При этом они оба останутся ни с чем.

Грета пришла с большим опозданием, и Ганс, чувствуя мое беспокойство, разделял его. Мы ходили взад-вперед, мешая дамам, готовившим обед, и, как бесполезные мужчины, читали стихи – девять переводов Ганса, один из которых был особенно хорош. Опоздание Греты объяснялось весьма просто: ей пришлось прилечь и отдохнуть у Илоны. Тем временем появился Рашер – замечательный светловолосый юноша с огромными руками, натура помощника, мужественный и открытый.

В перерыве заглянула жена банкира, женщина меланхоличного и мрачного склада, которая собственноручно притащила на третий этаж корзину с вином и провизией весом в добрых двадцать фунтов.

За обедом мы вчетвером образовали братство, которое давно назрело, а потом поехали в Крумме-Ланке⁸. Ганс, добрая душа, выглядел несчастным, возможно, потому, что был чрезвычайно взволнован, как-то потрясен и в то же время чрезвычайно счастлив. Однажды он схватил меня за руки и затряс от радости…

Вечером гостей прибавилось. По приглашению Ганса я забрал Пауля из отеля, снова пришли Рашер, подруга Герды, которая оказалась одной из моих студенток по библиотеке, а затем Хайнц и Илона. Стоит упомянуть и фрау Перль, которую выписали из «санатория».

Социологически, кстати, группа подобралась интересная: редактор и писатель (Ганс), владелец гаража (Пауль), врач (Хайнц), рабочий (Рашер), библиотекарь (я). Дочь ученого (Грета), дочь торговца (Герда), безработная добропорядочная рантье из среднего класса (тетя Лорде), женщина из приличных сословий, подрабатывающая уборщицей (тихая фрау Зибрехт), явно состоятельная интеллектуалка из еврейских кругов (фройляйн Мосхайм), а также Илона; причем последняя не может похвастаться ничем, кроме своего в общем-то доброго сердца. Из всех них Пауль был, пожалуй, единственным, кто обладал хоть сколько-нибудь значительной плетежеспособностью. Все остальные были практически такими же обездоленными и находились на пролетарском этапе жизни, если учесть наше парадоксальное состояние владельцев земли и домов, которые не знают, на что им жить…

Царила полная гармония, которая, среди прочего, исходила от личности Ганса, от его натуры, чем-то напоминающей Жан Поля. Ощущение того, что сидишь среди доброжелательных людей, где каждый сам по себе стремится быть радостным и беззаботным, было невероятно приятным, особенно когда за стенами царила чума морального и характерного разложения, которая либо губит людей, либо наносит им тяжелый урон на десятилетия вперед. Это единение без фанфар и помпезности – да, это была какая-то птичья свадьба, не по-бюргерски легкая и беззаботно-веселая, с тем редким ныне ощущением: тебе не нужно с подозрением коситься на соседа, опасаясь, что он покушается на само твое существование. Хотя, по правде, ни у кого из нас, по-настоящему, этого существования и не было. Моему отцу это празднество показалось бы полной загадкой. И отец Ганса также дал соответствующий комментарий в письме, документе гротескной и одновременно печальной отчужденности.

Сегодня я получил предпоследнюю зарплату. На самом деле, я уже начал отсчитывать дни до окончательного ухода. Время, кажется, тянется слишком медленно, хотя ничто, кроме внутреннего ощущения, не должно подгонять меня. Это чувство связано с тем, что я теперь получаю на 200 марок меньше и больше не хочу иметь ничего общего с этим цирком. Но я уже одной ногой на свободе, мечтаю работать в саду, наконец закончить свою пьесу⁹ и взяться за воплощение замыслов, связанных со свободой и обязательствами.

Позвонил доктор Херрман и заверил, что они (кто они?) сделают все возможное, чтобы я остался в профессии. Звучит довольно мило. Если бы только сохранилась сама профессия как таковая. Был бы счастлив читать лекции в библиотечной школе, но боюсь, что со временем школа тоже превратится в цирк. Пока никто не лезет в мои дела, несмотря на гляйхшальтунг, но, судя по тому, что я слышал о курсе доктора Визера, он делает все возможное, чтобы учить молодых людей теории, а не знаниям а-ля Герман Вирт.

Сложившаяся ситуация порядочно расстроила доктора Херрмана. По его словам, он не может объяснить эти доносы, поскольку они открыто противоречат принципу фюрера. С этим, то есть с последним, я мог только согласиться; что касается эпидемии доносов, то я знал объяснение, объяснение социологическое, на что он рассмеялся и высказался по поводу «мелких буржуа».

Профессор Фриц находится в отпуске. В случае с государственными служащими увольнение называется отпуском. Его обвиняют в том, что он назвал сумму в 25 000 рейхсмарок¹⁰ для покупки библиотеки д-ра Пниовера¹¹ из Музея Бранденбургской марки, в то время как те, кто его отстранил, предлагали смету в 6000 рейхсмарок. Даже если предположить, что Фриц ошибся в оценке, разница остается достаточно большой, чтобы оказать демагогическое воздействие. Грязь, как и везде…

Наши коллеги-госслужащие теперь должны заполнять ту самую знаменитую анкету. В течение 14 дней они должны выяснить личные данные своих родителей, бабушек и дедушек. Трудно поверить в такое безумие¹².

Что дозволено одному, разрешено и другому: в Австрии становится весьма неспокойно. Там нацисты заявляют о своем праве на черно-желтых¹³, в то время как последние наводят мосты к дружбе Муссолини с немецким правительством. Парадоксальная ситуация. Австрия становится центром кризиса в Центральной Европе сразу после подписания Четырехстороннего пакта – пакта, который продолжает внешнюю политику предыдущих лет и будет иметь соответствующие внутриполитические последствия. Изначальная консолидация, кажущееся повышение «безопасности», еще большая внутренняя гармонизация Германии. На какое-то время Германия вновь избегает предначертанной судьбы – стать революционной верхушкой Европы. С какой неизбежностью такое происходит!

Встретил вчера доктора К.¹⁴, который тоже был в свое время уволен, – как он тогда шепнул, «по той же причине, что и Дюстерберг»¹⁵. Его лицо напоминает некоторые картины Георга Гросса из цикла «Лицо господствующего класса»¹⁶ (того самого, который, по общему признанию, больше таковым не является), только более добродушное. Сам по себе человек отвратителен, еврея в нем видно за десять шагов, неприятный тип с бледными щеками и дряблой шеей. Он подал жалобу, потому что Королевская прусская армия сочла его «достойным чести носить погоны». По всей видимости, согласно более ранним сведениям, он служил тыловиком в Польше. По его словам, его сыну однажды даже пришлось остаться в школе из-за националистической активности. Ничто ему не помогает. Вчера он сказал, что у него уже есть что-то еще, видимо, по торговой части, но в целом его оптимизм упал до нуля. Националистические директора, враждебно настроенные по отношению к рабочим, были арестованы…

«Большевизм! – презрительно произнес он, жестом подчеркивая, насколько был прав. – Тогда я с таким же успехом могу уехать в Россию».

Он не так уж неправ. Есть симптомы того, что наша страна начинает большевизироваться. Если присмотреться к некоторым представителям молодежи, особенно организованной, к покрою одежды и манерам, то можно заметить медленную трансформацию лица. Это «большевистское» лицо, с восточными чертами, во всяком случае, оно должно было бы поразить современного англичанина или француза. В нем есть что-то неясное, переменчивое, выражение неопределенности течения, которое непонятно куда течет. Но это не выражение какого-то страха; такое увидишь разве только на лицах стариков, людей запуганных – или у доктора К. «Текучее» и «неопределенное» скорее заключено в лице, потому что оно неиндивидуально, деиндивидуализировано, коллективно, если хотите. Оно, конечно, может иметь характер солидности, но это солидность подземной динамики. Лицо каким-то образом осознает эту динамику, оно жаждет ее и утверждает, она – элемент жизни, из которого оно и черпает свое выражение.

В отличие от экспрессионизма: его носителем был индивидуум, и он разрывал себя на части. Отсюда и его короткая жизнь. В эмоциональном отношении он предвосхитил многие вещи, но был больше выражением, чем содержанием, и эта трансформация, которую мы переживаем сегодня, находится в процессе наполнения содержанием, чтобы однажды взорваться, разрядиться. Проблема фюрера и принцип, который провозглашается сегодня, неясны и пока в реальности не существуют. Гитлер облачается во фраки и посещает концерты Бакхауса¹⁷ – кстати, почему бы и нет? Он восседает в кругу высокопоставленных и королевских особ, в то время как простой, но бесконечно более опытный человек из «народа» демонстрирует полное неверие в его способность ликвидировать безработицу за четыре года.

Понимает ли этот класс «вождей», что они стоят на зыбкой почве? Как выглядит сам этот класс вождей? Почти напрочь бессодержательными в своих речах, зависимыми в своих делах и, при всей своей силе, натыкающимися на стены как внутри, так и снаружи, на неумолимую логику последствий.

Завтра состоится «примирительное разбирательство» по делу «Валентина и Штрезау». Этот человек убежден в собственной правоте, у меня же весьма слабое оружие, если бы только удалось разоблачить господина Валентина и выставить тем, кем он и является, – изворотливым дельцом… Посмотрим, что из этого получится.

После знойных дней сделалось прохладнее. Вчера отправились на прогулку в поместье Далгоу у канала – затерянное поселение из летних домиков на краю пригородного парка Шпандау. Однако лес там необычайно внушителен: через каждые несколько шагов над густым подлеском возвышается гигантский дуб или сосна – колоссальная, как в первобытном лесу, стена плотной листвы, подобную которой нам редко доводилось видеть. Отсюда открывался широкий вид на луга, бесконечные, окаймленные и пересекаемые участками леса.

Вечером от Джеки чем-то воняло. Сегодня навестил маму, которая вновь чувствует себя получше, и тетю Джи. Обе сидели в тетушкиной беседке, эдакий образ безмятежного покоя, хотя мир между ними носит довольно неустойчивый характер.

Сегодня закончил свой очерк о Германе Гессе.

За пригородным парком Шпандау присматривает лесничий, который, должно быть, необычайно любит порядок. Однажды мы, то есть Грета, я и собака, отправились в Шпандау по тропинке, которая часто используется велосипедистами, но толком не обозначена как велосипедная. Болтая, мы шли по симпатичной тропинке; я закурил трубку, Джеки, отстегнутый от поводка, послушно семенил рядом. Он ходит «по пятам», когда ему велят и когда ему дорогу не перебегает олень. Внезапно, как гром среди ясного неба, появился лесничий, подъехавший сзади на своем велосипеде, соскочил и встал перед нами, задыхаясь от ужаса. «Вы идете по велосипедной дорожке, которая запрещена для пешеходов, – наконец сказал он и, расширив глаза, продолжил: – Вы спускаете свою собаку с поводка и к тому же курите! За одно только последнее придется заплатить 25 рейхсмарок!»¹⁸ Он был совершенно ошеломлен таким количеством преступлений. Но нам все-таки удалось утихомирить беднягу…

Тяжба с Валентином выдалась короткой. Я встретил его в коридоре, он поприветствовал меня, как будто между нами все было в порядке, и принялся разглагольствовать о Хельгене, с которым у него явно было больше разногласий. Вероятно, эти два мошенника были куда теснее связаны, чем это казалось еще в январе. Валентин уговаривал меня подать на Хельгена в суд, приговаривая, что сам он в моем полном распоряжении. Я отказался, и через несколько минут мы уже состязались, как на турнире. Никому одержать верх не удалось, и судья уладил дело за 75 рейхсмарок, подлежащих выплате ежемесячно, тремя частями.

Вчера в Шпандау наблюдалось некоторое волнение в связи с акцией национал-социалистов против Боевого кольца юных немецких националистов¹⁹. Начался новый этап: роспуск всех ненационал-социалистических организаций. НСДАП хочет полностью монополизировать это поле. Но не создаст ли она себе тем самым оппозицию, которая благодаря своему молчаливому и скрытому существованию станет большим препятствием, чем если бы ей позволили проявить активность? НСДАП все отбросит или попытается поглотить. Последнее противоречило бы революционной практике сохранения правящего меньшинства, свободного от ненадежных элементов. Возможно ли такое вообще – отдельный вопрос. Как бы то ни было, НСДАП сейчас создает себе противников, нежели сторонников. Это рискованная игра, которая какое-то время может удаваться. Социально-революционный элемент сейчас сильно выдвигается на первый план, но что это, в сущности, значит? Все это лишь тактика.

Тем не менее обе составляющие движения становятся заметнее. Его динамика по ощущению социалистическая и обретает свое лицо в трудовых лагерях, в молодежи – словом, там. Но политическая практика связана обязательством или наталкивается на препятствия, которые заставляют, например, Vossische Zeitung печатать успокаивающие заявления о том, что можно не опасаться экспериментов социалистического толка, какого бы рода они ни были. И действительно, немецкий экономический организм требует непревзойденной ловкости, если кто-то хочет внимательно отнестись к выполнению социалистических обещаний. Эта цель в свою очередь не будет достигнута, если в один прекрасный день не будут предприняты решительные шаги, которые поднимут на ноги против нас весь иностранный мир. Обойти этот опасный поворот Германии не удастся, как ни крути.

Шаги, которые Германия до сих пор предпринимала на пути к своему объединению, носили военный характер, и последний шаг тоже будет таким, если руководство не проявит почти невероятной дальновидности и терпения. Мы стоим на лезвии ножа. Как должен быть сделан такой шаг? В данный момент власть в Германии вынуждена делать уступки, противоречащие собственной предвыборной пропаганде, лишь бы сохранить мир – даже ценой немецкой свободы, что, в свою очередь, снова противоречит той же пропаганде: «Хочешь сбросить с себя ярмо Янга?²⁰ Голосуй за список Геббельса номер девять!» – хотя невольно задаешься вопросом, что сами избиратели знали об этом «ярме Янга». Между тем национал-социалистический уполномоченный в Данциге²¹ поспешил заверить Польшу в своей полной лояльности. Ни одну будущую войну мы не сможем вести в одиночку.

Но где искать союзников? Внешнеполитически Германия обращена к Западу, который будет с недоверием наблюдать за социально-революционными мерами. Не нужно соглашаться с преувеличенной терминологией г-на Никиша²² о сопротивлении, направленном скорее на Восток, чтобы понять, что положение Германии крайне щекотливо.

В целом вся эта политическая атмосфера кажется чем-то нереальным, абстрактным и зловещим, почти что потусторонним. Нигде нерелигиозность нашей жизни не проявляется так явно, как здесь. Поэтому звучит столь гротескно, когда рейхсканцлер, господин Адольф Гитлер, говорит о Всемогущем Боге. Этот анахронизм, несомненно, не осознается им самим, и уж тем более его окружением.

Позавчера долго беседовал об этом с Гансом Хеннеке. Как и многие другие, он предпочитает «меньшее зло» – что я по-человечески могу понять. Он сам это признает. В этом есть доля правды, если подумать о тех рычагах, которые достаточно лишь тронуть, чтобы вызвать взрыв с непредсказуемыми последствиями.

Погода изменилась, прогремел гром, сверкнула молния. Прошлым вечером и в течение ночи прошли сильные ливни. Пришлось переместить наш ночной лагерь, так как крыша протекала и капало прямо на подушки.

Песчаная почва в этой местности заглатывает в себя дождь, словно сито. К счастью, стало прохладнее, и в голове у меня вновь прояснилось. Неприятно, когда твое собственное тело действует как барометр.

Грета вчера была у Хайнца; я тоже хотел поехать во Фриденау, но помешал дождь. Хайнц, хороший малый, пребывал в подавленном настроении и грустил, вероятно, тоже переутомился. Слишком остро на все реагирует. Внутренне он одинок, при этом такой хороший и дружелюбный. Его нрав предполагает общее состояние человека, которого еще нет и, возможно, никогда не будет.

Через неделю я в последний раз приду работать в библиотеку. Время пролетело незаметно. Вчера пришел новый заведующий отделом, еще молодой человек; предполагается, что он инженер и будет руководить отделом на общественных началах. Почетная должность, конечно, но почему инженера назначают руководителем отдела образования, не совсем понятно. Кстати, он произвел хорошее впечатление.

В библиотеке чувствовалось недовольство присутствием людей, с жаждой доносов которых приходится считаться. Стоит вспомнить такие выступления, как речь господина Геббельса во Франкфурте²³, в которой он провозглашал систему на века и, что немаловажно, ссылался на католическую церковь. Система продержится, если люди «меньшего масштаба» также получат ее в свои руки. Гитлер даже говорил о тысячелетиях в аналогичном контексте. Мания величия этих господ носит либо риторический характер, в этом случае она неискренняя и беспринципная, либо подлинный – в любом случае она рассчитана на мелкую буржуазию. В сочетании с этим национальным пацифизмом все это оказывает угнетающее воздействие, поскольку пропитано ложью.

Вчера, в воскресенье, к нам заглянул Хайнц. Он выглядел вполне хорошо и был в неплохом настроении. В саду он огляделся в поисках занятия и решил заняться укладкой коньковой черепицы на крыше. Мы забрались наверх, и Хайнц, ловко балансируя, быстро справился с работой. Буквально в мгновение ока он соорудил удобную скамью для сидения. Создавалось впечатление, что одного его присутствия достаточно, чтобы дом был завершен. Вечером ненадолго заглянул Мюллер со своей невестой.

Попытался доработать первую сцену второго акта, но зашел в тупик и вынужден был отложить работу. Вместо этого я продолжил чтение «Одиссеи». Разница в стиле по сравнению с «Илиадой» бросается в глаза. Последняя кажется более архаичной и строгой, но жизненная сила «Одиссеи» не менее поразительна.

В древних текстах, включая произведения наших немецких классиков, можно вновь открыть для себя множество интересного.

Празднования летнего солнцестояния в этом году прошли довольно вяло. Никто не проявил особого энтузиазма, даже дров для костра не заготовили.

Поговорил по телефону с доктором Херрманом, который, судя по всему, снова полон энергии. Он по-прежнему хочет привлечь меня к работе и возлагает большие надежды, в том числе и на меня. Я слушал его с противоречивыми чувствами. По сути, все, чем он занимается, – это политическая эстетика, не намного лучше, чем народная мистика Визера.

Одним махом написал сегодня 2-ю сцену II акта, по крайней мере, до решающего момента. Затем прочитал сцену Грете; ей она очень понравилась. Мы еще говорили об этом по дороге, когда Грета провожала меня в Шаузее.

Эта вещь занимала меня весь день. На сей раз что-то получилось, и я этому рад. Завтра мой последний день в Шпандау.

Первый день июля, суббота – первый день, когда я вновь остался наедине с собой. Моя последняя запись кажется мне сделанной годы назад, хотя с тех пор произошло не так уж много: завершение службы, передача документов, прощание со всеми, особенно с теми, кто оставался верен до конца – фройляйн Кёлер, фройляйн Вагенкнехт, господином Шёнингом – фройляйн Пробст уже уехала. Эти четверо подарили мне на прощание труд Дибелиуса об Англии¹ с надписью «В память о верном сотрудничестве». Я был чрезвычайно рад этому подарку, ведь он напоминает мне о том, что именно здесь, в этой некогда превосходной библиотеке, известной по всей Германии, я написал свой очерк об английской литературе².

Затем был обед у мамы. Для наших скромных возможностей это был настоящий «обед» – мы ели неприлично много, по крайней мере я. После обеда пришел Хайнц. Так как лил проливной дождь и гремел гром, мы весь день просидели в комнате, а Грета и я остались ночевать, ожидая, что наш визит внесет некоторое смятение в чопорный мир этого пансиона для пожилых дам, где однажды уже возникла неловкость из-за того, что супружеская пара ночевала в одной комнате. Мы не могли уснуть из-за духоты и выпитого кофе. Я, faute de mieux^3, читал «Солнечное прошлое»⁴ (Besonnter Vergangenheit) Шлейха и в очередной раз отметил странное самодовольство, даже тщеславие того поколения. Что за манера так важничать! При этом они обладали образованностью, которую сегодня приходится долго искать, разве что у немногих, загнанных в угол людей. Но становится ясно, что эта образованность уже служила лишь социальной связью, – это, конечно, немало, но далеко не все, – и для отдельного человека она, за исключением, пожалуй, музыки, больше не была тем, ради чего стоило бы жить. В ней было слишком много пива и опьянения. Посему это поколение уже не могло иметь подлинной связи с классикой, особенно с Гёльдерлином. Они были слишком трезвыми – но трезвыми в ином смысле: слишком уверенными в успехе, а обратной стороной этого была «мужская» склонность к опьянению, которая у Ницше трагически возвышалась, а у менее значительных умов растворялась в оптимизме.

Между прочим, в 80-е и 90-е годы у них все было хорошо. И нет сомнений, что они чего-то достигли, у них была рабочая сила поразительных размеров. Они были в расцвете сил, но такой человек, как Шлейх, который льстит себе разговорами о «демонах», уже показывает в своей физиономии совершенно недемоническую природу своего скромного существа, в отличие, например, от своего отца, на умном крестьянском лице которого все еще присутствует уникальный дух северного побережья. Это все еще подлинный дух со своим всегда несколько жутковатыми светом и тенью. Одним словом, лицо старого Шлейха по-прежнему имеет форму. Лицо его красноречивого сына уже мещанское, смягченное и размытое. Сегодня, несмотря на весь свой либерализм, он был бы восторженным сторонником Гитлера.

Вчера, в воскресенье, у нас были Герхард Герман с супругой. Мы обменялись историями о наших увольнениях, и он показал письменное обоснование своего увольнения – документ, написанный на отвратительном немецком языке и пропитанный лицемерной моралью. Однако ответ Германа на это послание вряд ли мог опровергнуть столь вопиющую глупость: изящный и сатирически заостренный, он был слишком утонченным, даже высокомерным, и, по сути, лишь давал дополнительные основания для того, чтобы его автора окончательно дискредитировать. То, что обвинения, изложенные на этом гротескном языке, в своей основе имели некоторую правду с точки зрения этих духовно беспомощных инквизиторов, – например, что Герман действительно позволял себе язвительные высказывания, – вполне вероятно. Здесь столкнулись две непримиримые вещи.

Подлинная сила власти проявляется в терпимости ко всему, что не представляет прямой угрозы. В таком случае даже оппозиция может быть продуктивной. Но эта власть в каждом своем действии выдает, что она не является настоящей властью, а лишь деспотией.

И вот начинается наша безработная жизнь при режиме, который обещал ликвидировать безработицу. Над входом в наш дом пара ласточек начала строить гнездо, что, как говорят, должно приносить удачу. Во всяком случае, их уютное щебетание доставляет небольшую радость. И я искренне рад, что избавился от господина доктора Визера – одно это уже стоит мессы. Герман рассказал забавные истории о Беере и Марейссе. Первый сумел избавиться от Вааса⁵, инвалида войны, а Марейсс так же ловко справился с тем, чтобы отправить в отставку Мёринга⁶. При этом оба, как говорят, являются полуевреями, что я всегда подозревал в отношении Беера. Любопытно, что из них получится. Их беспринципность дает повод для самых радужных надежд.

То, что Визер отмахнулся от меня, когда я уходил, и то, что он ни слова не проронил об этом накануне, вполне согласуется с остальным. В принципе, я был рад этому, он как проявлял себя хамом в таких случаях, так таковым и остался. В глазах мисс Кёлер мелькнула яркая вспышка негодования. Если так полагается немцу (если в немце осталось хоть что-то, что не вызывает отвращения), то я мог бы остаться американцем почти двадцать лет назад, когда ушел добровольцем на войну[20].

Кстати, в моем положении этот факт, похоже, приносит мне чуть ли не больше вреда, чем пользы. По крайней мере, у меня сложилось впечатление, что мое прошение, в котором я указывал, что стал немцем добровольно, в то время, когда вряд ли мог возникнуть вопрос о «корысти», было в этом отношении совершенно бессмысленным.

Мы провели в отпуске два великолепных летних дня. Вчерашнее утро началось в очень плохом, почти отчаянном настроении. Но ничего не изменилось. Свежий западный ветер дул через лес, призывая нас выйти на улицу. Но вместо этого мы сидели в комнате и ничего не делали, жаловались, ворчали. Не хватало только, чтобы мы еще поссорились друг с другом. Причиной тому стал не кто иной, как директор земельного управления в Шпандау, который появился здесь как ни в чем не бывало и разыскал нас на рассвете. От нас ему ничего не было нужно, но он попросил позвать Хинца, которого тоже зачем-то разыскивал. Прощаясь с неизменно улыбающимся Хинцем, я воспользовался случаем, чтобы еще раз расспросить его о том, как обстоит дело с оформлением собственности на участок. Он ответил, что все будет готово через три недели. Да, раньше он говорил о 1 июля, но было слишком много дел.

Что же нам делать? Мы были крайне подавлены, и наша действительно неприятная ситуация вырисовывалась перед глазами, как черная стена безнадежности. Именно Грете пришла в голову идея выйти прогуляться. Я предложил Финкенкруг, и мы отправились туда под шквальным ветром, а вернулись ближе к вечеру в более веселом или, по крайней мере, более спокойном настроении.

Сегодня тоже почти весь день гуляли, собирали в лесу чернику и вновь осматривали наши владения. Воздух был прозрачен и от мягкого тепла даже светился, местность вокруг выглядела благословенной. При виде лесов и лугов, кружащих в ветреном голубом небе канюков, лесных голубей, воркующих в пахнущем смолой лесу, наши сердца наполнялись покоем…

Напротив нашего участка двое мужчин, отец и сын, собирались повалить дерево. Они уже срубили большую сосну, но ее крона застряла в другой сосне, и теперь они оба тянули за последнюю, чтобы повалить обе. Не получилось: они, правда, освободили вторую сосну, но теперь два дерева образовали треугольник, стороны которого цеплялись друг за друга, и этот треугольник мог наклониться только в одну сторону. Так и случилось, когда по совету присоединившегося к ним лесничего вертикальную сосну спилили на высоте человеческого роста. В итоге она рухнула прямо в открытую калитку нашего забора, что меня по понятным причинам обеспокоило.

Два дровосека попали в неприятную ситуацию. Старик, сутулый и изможденный, смахивающий на корневой клубень, был глуховат, а потому нечувствителен к угрожающему треску в ветвях над ним, а его сын, молодой светловолосый парень, посоветовал хорошенько подумать, когда старик мрачно воскликнул: «Ну, это уж слишком!» Он был явно растерян и, чувствуя, что оказался во власти дьявольского стечения обстоятельств, злился, что до этого дошло. Все на нем повисло от стыда и отчаяния: грязная рубашка, рукава, из-под которых проглядывали твердые, как канаты, старые мускулы, и старые брюки, низко свисающие под бедрами, редкие седые волосы на его старой кошачьей голове…

При виде такого человека я всегда испытываю к нему необычное расположение, почти нежность, которая связана с тем, что старик выглядел как творение природы. Он вовсе не был красив. Но, очевидно, как случается с некоторыми, через жизнь в нужде он вернулся к состоянию человеческого несовершенства, а это почти единственное состояние, которое может вызвать сочувствие.

Необычайно прекрасная погода вдохновила нас встать пораньше, выйти на улицу и отправиться за грибами. Грибов, правда, найти не удалось, но прогулка по западному лесу была невероятно приятной. Больше всех радовался этим вылазкам наш пес – он наслаждался свободой в полной мере. Чистое небо, прозрачное и безоблачное, лишь на востоке легкое перо облака, словно белый мазок кисти. Восточный ветер принес с собой летние ароматы полей, все вокруг казалось легким и беззаботным. Днем приехали мои коллеги из Шпандау, так называемый «Квартет Дибелиуса»⁷, за исключением уехавшей Пробст.

Мы стараемся провести эти дни как отпуск. Отпуск и для мыслей, которые вчера днем крутились вокруг идеализма и опыта. В остальном мы предавались безмятежности прекрасного леса, где все кажется не таким уж мрачным.

Благодаря гостям вчерашний день получился очень приятным. Я услышал от коллег нечто, что указывало на возможное решение моего дела, по крайней мере, мне показалось, что дело, как они выразились, «идет». Куда оно идет – вот здесь полный туман…

Последняя речь Гитлера⁸ четко обозначила внутренний надлом, существовавший с самого начала. Само по себе это звучало вполне здраво – если отвлечься от сто раз слышанных банальностей. В частности, прозвучала мысль, что хороший экономист, даже если он не национал-социалист, предпочтительнее, чем невежественный партийный соратник. Это был прозрачный намек со стороны тех отраслей тяжелой промышленности, которые не были заинтересованы в идеологических мерах. Отсюда и арест Герберта Бланка⁹…

По-прежнему будет много испытаний и невзгод, а счастливый конец так же маловероятен, как и раньше. Но что значит счастливый конец! Все чаще можно наблюдать раскол между двумя взглядами, будь то СДПГ – КПГ или НСДАП – социализм, в последнем из которых две составляющие термина «национал-социализм» сами по себе содержат напряжение, способное перерасти в раскол. Практика НСДАП, по сути, проистекает из беспомощности развалившихся партий, а также из власти, которая оказалась в ее руках, как это было во времена СДПГ и Демократической партии после краха имперской Германии. НСДАП представляла себя наследницей СДПГ – и в большей степени так оно и было, – социологически опираясь почти на те же слои, но рискуя ради власти лишь там, где это было дешевле всего. В то время существовали смутные представления о свободе и демократии, которые теперь сменились столь же беспочвенными представлениями о фашизме с расовым уклоном, который, между тем, ни то ни се. Кроме того, заверения в мире со всех сторон и жестокая решительность по отношению к тем, у кого нет ни капли власти и кто вынужден со всем мириться. Наверху – красивые фразы, гораздо лучше сформулированные Эбертом, а внизу – ужас. Ходят слухи о жутких пытках в каких-то подвалах, хотя трудно проверить, что из этого правда, а что нет…

Между тем достаточно увидеть, как подростки из гитлерюгенда командуют группой молодых парней. Они разговаривают, как в казарме, на самом красивом сержантском жаргоне, и это говорят мальчишки, которые сами еще толком не научились подчиняться…

Нынешний день выдался невероятно жарким. Мы прогулялись до Цигенкруга¹⁰, о котором слышали много хорошего. Домик лесничего, конечно, прекрасно расположен, это хорошее место для отдыха. Но в остальном путь туда оказался довольно неинтересным, по крайней мере, для столь жаркого дня. В невысоком, но густом лесу было жарко и душно, и мы вздохнули с облегчением, когда вышли на открытое пространство на холме у Вансдорфа, где поля простираются до самой деревни, а вдали, в дымке над бескрайними лесами едва заметны силуэты огромного города…

Неделя прошла для нас без особых событий. Я чувствовал себя неважно, было много дождей. Один раз съездили в Шпандау, к маме, где также были Вальтер и Гертруда. Вальтер пребывал в прекрасном настроении, и блестящие идеи били из него ключом. Нас особенно позабавила его фраза «торжественное утешение», мы еще долго смеялись над ней после того, как вернулись домой…

На следующий день мы посетили дом Хеннеке. Герда можно сказать, добилась своего: убедила, что она остается. Гансу было нечего делать…

По какой-то причине, возможно лишь физической, не мог избавиться от подавленного настроения. Правда, мало что может его поднять…

Политика Гитлера решительно перешла к отказу от революционных лозунгов и переходу к компромиссной линии. Революция, о которой неделей ранее ходили слухи, будто она еще далека от завершения и идет ко «второй революции»¹¹, по высочайшему приказу была объявлена завершенной. Этот высочайший приказ, вероятно, состоял из угроз со стороны промышленности, которая никак не нуждается во «второй революции». С недвусмысленностью, на которую не была способна даже СДПГ, воздух был перекрыт для всякой социализации, и национал-социализм оказался в точно таком же положении, в каком находилась и справедливо порицаемая социал-демократия. В это прекрасно вписывается идея восполнить «потом» то, что упущено сейчас, и в долгосрочной перспективе подтверждает урок о том, что ревизионизм такого рода ведет не к самой цели, а куда-то в сторону от нее. Все это предполагает здоровое тело нации, здоровое государство. Политические болезни, подобные нашей, можно вылечить лишь хирургическим путем. Гомеопатические средства же этой власти предполагают нечто несуществующее, а именно, что пациент ведет себя спокойно.

Роль, которую сыграли предшественники наших правителей в их поражении, не кажется слишком уж обнадеживающей. Подобное отношение выдает буржуа, который в решающем случае всегда отдает предпочтение тому, кто кажется мудрее, а не смелее. Эмигранты никогда не играли благоприятной роли в истории…

Когда-нибудь из этих людей выйдут героические фигуры, подобные Шейдеману¹² и его соратникам, может быть, чуть лучше. Роль социал-демократических лидеров жалка до крайности. За границей преследуют…

Этого может добиться только мещанин, который в решающем случае всегда отдает предпочтение уму, а не храбрости.

Эта эпоха ведет себя так «героически» потому, что во всех своих проявлениях, в той мере, в какой они являются решающими, она так далека от настоящего героизма, как никогда. Когда культура заканчивается, начинается философия культуры. Когда героизм в какой-либо форме исчерпан, он становится героической философией и доктриной, и если философия культуры еще может быть хоть сколько-нибудь полезной, то героическая идеология обязательно должна оказаться робкой, поскольку она исходит от робких людей, а никто в мире не склонен думать о героическом меньше, чем сам герой.

Почитайте Гёльдерлина, который был одним из лучших наших героев. Какой патетизм, но какая будничность в этом патетизме!

Или Клейста: пафосный, любит завернуть словечко, где героическое уже восходит на собственный погребальный костер…

Но как естественен человек у Клейста!

Наше время имеет дело с пропагандой. Она настолько хитра, что должна просчитывать шансы на победу. Это требует мастерства и умения. Но при этом человек не является самим собой. Это не жизнь. Жизнь жаждет крови, даже если это значит кровопролитие, даже если это означает крушение. И нечто подобное еще может произойти.

Вчера, в воскресенье, здесь были Хайнц и Илона. Илона вернулась из Мюнхена и рассказала неприятные вещи о женитьбе Брисея [имя неразборчиво]. Присутствие Хайнца на участке привело к тому, что теперь перед изготовленной ранее скамьей красуется стол.

Идет сильный дождь, настоящая апрельская погода. Вчера утром 1-я сцена V акта была наконец закончена. Но я не совсем доволен ею. Это самая важная сцена во всей пьесе и самая трудная.

Читая Гёльдерлина, вновь был поражен характером некоторых его стихотворений, которые хотел бы назвать «мифическими». Следует иметь в виду, что ранний Гёльдерлин, например в «Гиперионе», все еще сентиментален, а в отношении образов природы проявляет точность изображения, которая предполагает необычайно открытый взгляд. Он ощущает жизнь природы как процесс, в который ему нет нужды сначала вникать. В этом отношении он уже совершенно несентиментален в «Гиперионе». Идеальный Гёльдерлин избавился от последних остатков сентиментальности, и важный объект становится формой сам по себе, причем таким образом, что совершенно необъяснимым образом слова перестают быть посредниками, а целиком превращаются в носителей, наполняются содержанием, субстанцией, которой они обладают только здесь и нигде больше. Стихотворения, например в «Хироне» или «Ганимеде», полностью лишены чувства. Иными словами, они не имеют абсолютно никакого отношения ни к чувствам поэта, ни к чувствам читателя или слушателя. Слушатель, если уж на то пошло, не может приписать объекту то, чего в нем нет, – или он просто не понимает стихотворения. Как только он начнет «искать» в нем что-нибудь, то есть невольно переносить в него то, что вдохновляет его, слушателя, он столкнется с ледяным неприятием.

И еще одно: эти стихи не изображают, не иллюстрируют. Это не образы, похожие на притчи, как, например, в «Песни Магомета» Гёте, которая является классическим примером притчи. Здесь можно сказать, что жизнь великого человека «похожа» на течение реки. Этот пример тем более показателен, что в «Скованном потоке» Гёльдерлина в версии «Ганимеда» есть похожий сюжет. Но что «напоминает» этот предмет и кого он напоминает, который, в сущности, вовсе не является предметом? И здесь можно было бы сказать: жизнь известного человека, в сущности, самого Гёльдерлина. Но говорим ли мы здесь о притче, об образе?

Автор «Песни Магомета» намекает на нее, так сказать, указывает пальцем на ход вещей, притчеобразность которых столь очевидна. Гёльдерлин безмолвен и даже пальцем не пошевелит. Он – антенна, через которую прошла эта сущность, ставшая словом, этот продукт, можно сказать, случайный продукт волн мирового эфира. Здесь больше нет человеческого.

Но это каким-то непостижимым и ужасным образом связано с реальностью. Поэтому это не притча, которой так много в юношеских стихах Гёльдерлина. Жалобы Менона до сих пор остаются притчей. Да, он «входит», «выходит» и «не всегда в другом» – в этом стихотворении он стал обладателем «другого». Или еще: это «другое» овладело им, и поэтому его дух, который мог стать полностью самим собой только в этом «другом», должен был сломаться. В философско-человеческом смысле это безумие, в смысле того «другого» – лишь нормальное состояние, «безмолвное и холодное». Это было и остается загадкой, на которую безнадежно намекать. В тот момент, когда Гёльдерлин видит «другое», он теряет связь с человеческим, которая никогда не была слишком прочной.

Но что есть это «другое»? Возможно, то, что молодой Гёльдерлин называет «природой», «руками богов». По происхождению, по своему происхождению, как он чувствовал, обещающему блаженство. Но прошедший через множество битв преобразился, и это «другое» есть то, чем всегда является или должно быть для человека: не спасение, а величие, неумолимость, устремленность вперед, судьба. Насколько возмужалым был этот, казалось бы, нежный и чувствительный человек, насколько здравым в очень высоком смысле этого слова, видно здесь яснее всего.

Прошли спокойные дни, и мы уже радуемся, если в почтовом ящике не обнаруживаем новых неприятностей.

Последняя сцена второго акта близится к завершению. Сегодня утром я не мог сосредоточиться из-за маленькой Эдит¹³, которая наполнила нашу комнату своим щебетанием, словно ласточка. Ее милая болтовня может согреть сердце, но работать в таких условиях невозможно.

Рядом с нашим садом безработный управляет «Курхалле»; большую часть времени он играет в настольный теннис. Я знаю его еще по Шпандау – он как-то спрашивал меня в библиотеке, как стать «совершенным», «стопроцентным» человеком. Он был в курсе моего увольнения из Шпандау и считал это вопиющей несправедливостью.

Два дня мы ленились без меры, стояла знойная погода. Вчера просидели в саду с маленькой Эдит, которая рано днем попросилась обратно в дом. В конце концов мы поняли, что ребенок, в принципе, прав. Мы больше не знали, что делать с самими собой…

Из окружного управления сообщили, что теперь я должен направить свою жалобу обер-президенту (округа Бранденбург). Полицейское управление за это не отвечает. Так что придется все начать заново. Сегодня отправился в Центральное бюро регистрации в Шпандау – за справкой о своем воинском статусе.

Адвокат сообщил, что одна фирма все еще требует деньги за доставку лесоматериала. Слегка перепугался.

Моя пьеса застопорилась на последней сцене второго акта. Вчера из этого ничего не вышло, сегодня начал все с самого начала – проверенный способ выйти из тупика.

В пьесе показан герой. Трагическое стечение обстоятельств в том, что именно делает Гектора героем: его покорность судьбе. Это делает его аполитичным. То, что он делает, несомненно, политически неправильно, и тем более неправильно, чем больше его человеческое сердце.

У правильного политика трагическое влияние исходит не столько от него самого (если он успешен, а правильный политик успешен, иначе он не настоящий политик), сколько от последствий для потомков и его преемников.

Утро провел во всевозможных хлопотах, среди прочего составлял жалобу для обер-президента. После обеда – продолжительная прогулка в Блокбрюк. На обратном пути мы пересекли луга между Вансдорфом и Бетцовом, которые вечером сияли, словно изумрудно-зеленые озера. Воздух был пьянящим, как вино, неописуемо успокаивающим. Никогда не вдыхал такого воздуха, не наслаждался им, как наслаждаешься изысканным напитком, – он так глубоко освежал, ласкал легкие и обонятельные нервы. Джеки мог, не опасаясь взбучки, носиться по бескрайним лугам куда вздумается. Неторопливо проплыл в небе аист, резвились соколы и луни – и нигде, куда ни глянь, не было видно ни малейших следов homo sapiens.

Вчера – в воскресенье – приехала чета Хеннеке, и часы пролетели быстро. Ганс с воодушевлением рассказывал о Хаус Эшерде¹⁴, о глухой тетушке Лотте, которая пила и по ночам иногда выла в окошко: «Герр окружной голова – свинья», и так четверть часа. И о попугае, который пугал ничего не подозревающую тетушку такими призывами, как «Ты падаль, ты грязная падаль» и т. д. Мы до слез хохотали над его рассказами, из которых вышел бы прекрасный роман, если бы не слишком поздно. И как сама жизнь пишет концовку! Единственный уцелевший – пьяная тетя Лотта с мужским голосом, который просто гениален.

Ганс неожиданно оказывается талантливым рассказчиком с ярко выраженным гротескным эффектом. В нем все яснее вырисовывается смесь Жан Поля и Э. Т. А. Гофмана.

Среди прочего, вышли новые постановления¹⁵ против коммунистов и им подобных, чтобы защитить сторонников «национальной революции». Тактически гениальный ход: более радикальные сторонники были отвлечены на якобы или фактически более активную деятельность КПГ. После того как «вторая» революция была отменена, это представляется полезным. Но в то же время они сделали прозрачный намек своим собственным рядам: возьмите себя в руки и не портите нам планы, иначе отправитесь в концлагеря¹⁶. Так вы одним выстрелом убиваете двух зайцев. Смертные приговоры сейчас – в порядке вещей.

Хотим поехать искупаться в Фалькензее и колеблемся между желанием окунуться и страхом перед долгой и, главное, жаркой дорогой. Кроме того, существует проблема с Джеки, который может создать трудности. Оставлять его с Хайнцем не совсем целесообразно, так как Джеки недавно проявил интерес к Эдит и теперь пристает к ней с брачными намерениями. Ему удалось отговорить нас сажать его в клетку (а настойчивость приводит к успеху).

Второй акт завершен. Теперь в конце будет две сцены: прощание Гектора, а затем из лагеря II/3 теперь уже тейхоскопия¹⁷ окончания битвы и смерти Гектора, а также финальный хор воинов. Требуется предельная сосредоточенность, чтобы не дать всему этому пропасть…

Нынешняя экспедиция в Фалькензее проходила в условиях особой жары. Ожидаемая ванна оказалась довольно многолюдным местом для купания под открытым небом, кругом валялись кучи оберточной бумаги, громко визжали дети. Мы были весьма раздосадованы. Наше знакомство с Фалькензее до сих пор всегда благословлялось адской жарой. Но купание и поход домой оказались довольно приятными, хотя вода была тепловатой, как вода после мытья посуды. К нашему изумлению, мы оказались у поселков на канале. Инстинктивно мы двинулись в правильном направлении, а наш мозг снова ошибся в расчетах. В конце концов, мы были довольны всей этой затеей, это было лучше, чем сидеть дома, как вчера, когда мы не решались переступить порог.

Все это стало для нас настоящей проблемой, поэтому я и упоминаю об этом. Наши постоянные колебания в принятии решений – делать или не делать – вызывают чувство безнадежности, которое является лишь частью того, что мы могли бы назвать подорванной уверенностью в себе. И как ее восстановить, мы толком не знаем. Бегство за границу, вероятно, не улучшит ситуацию. Мы уже не так молоды для этого. Да и с немцами, которые сегодня по политическим причинам находятся за рубежом, мало что можно сделать. По сути, я могу обрести уверенность в себе только здесь, в Германии, или в тесной связи с немецкой судьбой – иначе я не знаю как. Отгородиться от всего мы, в свою очередь, тоже не можем – мы недостаточно стары и не настолько устоялись, хотя, впрочем, вряд ли кто-то, кто еще жив, может быть достаточно устоявшимся. Дело в том, что мы, те, кто не может согласиться с происходящим, словно висим в воздухе – мы уже эмигрировали, даже если не уезжаем за границу. Да и последнее вряд ли осуществимо с экономической точки зрения.

И, наконец, я чувствую себя связанным с моей немецкой родиной сильнее, чем когда-либо прежде, возможно, именно потому, что ей грозит неопределенная и опасная судьба. Я привязан к этому языку, возможно, даже больше, чем к людям, к которым я так и не смог привыкнуть, и от нацистов меня отделяет целый мир. То, что я видел до сих пор, так же мне чуждо, как какое-нибудь экзотическое племя, хотя меня отталкивает не столько то, что они говорят и что имеют в виду, сколько то, что они собой представляют. Их отношение… оно распространяется на их внешний вид, их взгляды, их физиономии, их осанку, и сам черт знает, откуда это все взялось.

Грете предстоит заниматься Марксом, и беседа по дороге домой показала, насколько туманны ее представления об этих вещах. Вряд ли ей удастся извлечь из него много пользы.

Для Греты человек из СА – это существо, от которого исходит такой же ужас, как от людоеда…

Дидо Антес пишет:

К сожалению, до сих пор мне не удалось сделать то, что я давно собирался, а именно – собрать выдержки из небольших документов, отражающих дух новой Германии в высказываниях, фактах и т. д. Я сохранил комментарий Дидо Антеса из-за его необычного стиля.

Фраза о вечном или, по крайней мере, стоили тысячелетнем существовании Третьего рейха звучала часто, она прекрасно согласуется с замечанием о продолжительности существования системы, даже в том случае, если бы она была доверена людям «меньшего масштаба».

Вчера здесь был «Квартет Дибелиуса» из библиотеки, а также доктор Рихтер. Последний рассказывал нам отвратительные вещи о Лепиде из «Триумвирата», докторе Энгельгардте, который вступил в СА. Доктор Рихтер тоже вступил; у него не было другого выбора, кроме как сделать это, если он не хотел оказаться на улице и бросить на произвол судьбы собственного отца, старого члена СДПГ. Вот как работает давление террористов. Профессор Фриц вернулся, и сомнительно, что Шустер вернется в Берлин. История меняется каждый месяц.

Я расспросил о Никише, и, по впечатлениям Рихтера, тот по-прежнему уверен, но в своей ли собственной персоне или в целом, нам было не совсем ясно. О разладе вождей между собой пока не может быть и речи, особенно на данном этапе эволюции. Можно думать лишь о катастрофе, которая может произойти не только через год, но и через десять лет. Этого никто не знает. Любопытно посмотреть, что произойдет с такими ультрарадикалами, как граф Ревентлов¹⁹ и господин фон Леерс²⁰.

Доктор Рихтер много рассказывал нам об акциях против евреев, и мы согласились, что за это вновь придется дорого заплатить.

Уже август, скоро лето закончится.

Был очень подавлен в эти дни. С нетерпением ждем, поможет ли нам Митце¹, и, к сожалению, у меня на этот счет слишком много сомнений. Деловой дух – ужасная вещь; как только он появляется, все человеческое заканчивается. И этот дух разъедает все наше социальное и культурное существование. Требует ли великий дирижер непомерную плату за свои взмахи палочкой² или криворукий архитектор добивается своей выгоды за счет непорядочности – оба одинаково беспринципны. И тогда нужно воспитывать людей, не меняя условий, в которых они живут, – условий, которые практически поощряют корысть и делают дураками тех, кто не реализует свои корыстные интересы.

Вчера были в Шпандау, у мамы, у которой, по общему признанию, так мало деловых качеств, что она восприняла наше присутствие (только что пришел почтальон с деньгами) с юмором и со всей любовью, на которую способна. Мы не могли удержаться от шуток, сравнивая себя со стервятниками, засевшими в ожидании на деревьях. Моя сестра не усмотрела бы в этом юмора.

Вечерами дождливая погода мешала обычной жизни под открытым небом. Хайнц и Илона не пришли, вероятно, из-за плохой погоды; ведь если здесь дождь идет местами, то в Берлине он льет весь день.

Утром возился над сценой прощания с Гектором. В конце концов она получилась слишком пафосной. После обеда мы читали, Грета – о Фридрихе II, а я – «Приключения» Мехова³, приятная книга, одна из лучших книг о войне. Мехов часто превращает одно предложение в три там, где этого не требуется. Но он весьма приятен, открыт и прост, не выпячивает себя. После нудного Гмелина⁴ читать его – одно наслаждение.

Сегодня получил самое дерзкое письмо, которое мне когда-либо доводилось читать. Странно: вообще, лично я лишь изредка сталкиваюсь с подлинной наглостью и оскорблениями, я в целом хорошо лажу с людьми, даже с непростыми. Но ни от кого я не получал такого набора собранных с усердием и хладнокровием оскорблений, как от собственной сестры. Это не поддается описанию, и ответить на это можно лишь хорошей оплеухой. Я давно привык ко всякого рода гадостям с ее стороны, но это уж слишком. Грета нашла для нее подходящее слово: «хамка».

Что делать с этим несчастным существом, которое сходит с ума от собственного эгоизма или уже сошло? Франкфуртцы, конечно, встанут на ее сторону…

Что нам делать? Как мы переживем этот месяц, для меня до сих пор остается полной загадкой. Мы в затруднительном положении, с какой стороны ни глянь…

Пьеса подходит к концу. Прощание с Гектором в основных чертах закончено.

Хороший, тихий день после нескольких довольно бурных. Мы с малюткой Эдит неторопливо прогуливались по недавно возникшему здесь поселку. Набережная, морской курорт Корсо, так и называются подобные «улицы», вырубленные в лесу, и большую их часть по-прежнему занимают пни. С такими грандиозными названиями они выдают себя за фешенебельный морской курорт, хотя ни одного озера здесь нет и в помине. И все это называется «Морской курорт Шёнвальде», что самым возмутительным образом вводит в заблуждение жаждущую публику. Поселок в значительной степени выглядит так, как будто он находится где-то в Канаде. Нам это очень нравится, наш участок, например, до сих пор выглядит совершенно уединенным. Джеки погнался за оленем, потом Эдит прицепила его к поводку, и собака, для ребенка огромное животное, потащила ее за собой, словно ягненка. Деревенскому ребенку намного проще, чем городскому. Правда, Эдитхен удивительно умна и талантлива.

По сравнению с тем, что вы испытываете в общении со взрослыми сегодня, иметь дело с таким ребенком гораздо приятнее. По сравнению с таким четырехлетним ребенком, с его естественным и непредвзятым умом, очень многие взрослые сейчас кажутся сумасшедшими… Сейчас моя сестра получила ответ, который, конечно, большой пользы не принесет. Я переписал его трижды, и третий вариант – самый спокойный, который сейчас и отправлю.

Она, будучи духовно несамостоятельной, испорчена тем выродившимся пуританством, которое царило и отравляло нашу семейную жизнь. Мой отец еще обладал определенной манерой поведения, которая придавала ему некое достоинство, хотя это достоинство давалось ему с трудом; у моей сестры же этот дух, вернее, безумие полной оценки успеха, превращается во зло. Печальная жизнь.

Правительство ужесточает систему исполнения наказаний⁵ и теперь считает, что может вернуться к старым методам. В первый момент это поможет, но ненадолго. Или это произойдет за счет подлинной морали. Фраза «разглагольствование о гуманности» произносится легко и слишком часто. По крайней мере, у молодежи все еще есть желание «поправиться». Французская гильотина отменяется именно потому, что она французского происхождения, и снова в почете старый добрый топор. Будь то топор или нож, проблема остается прежней. Неспокойные времена обычно увеличивают количество и тяжесть преступлений, и характер пенитенциарной системы в основном не сильно от этого меняется. Вероятно, это правда, что в последние годы бразды правления судебной системой, во всяком случае системой уголовного правосудия, начали угрожающе ослабевать. Люди читали о приговорах, незначительность которых на самом деле нарушала традиционные представления о праве. Случаи, подобные тому, который произошел с братьями Засс⁶, едва не переросли в публичный скандал. Теперь берутся за вожжи и натягивают их, и весьма нравственные люди с соответствующим чувством собственного достоинства с радостью воспримут это, и, возможно, действительно удастся обуздать профессиональную преступность.

Но это похоже на то, как человек с высокой температурой перекатывается с одного бока на другой. Болезнь не в кровати, а в самом пациенте.

Мое произведение стремительно приближается к концу. Наступает момент, когда вы внутренне отстраняетесь от него и больше не хотите иметь с ним ничего общего. Теперь нужно написать книгу о «свободе и привязанности». Если бы у меня не было такой возможности, не знаю, как бы я справлялся со своим вынужденным досугом.

Это значит: борьба с внутренней торговлей за национальные чувства.

Немного поработал над последней сценой, больше в черновом варианте, и написал несколько писем. После обеда читал Хампе и Гольтера⁷. Ближе к вечеру продолжили прогулку к Тойфельсбруху, до тропинки, соединяющей дороги на север и юг. Сидели под необычайно густым грабом и любовались цветом неба. Вид на бескрайние луга невероятно успокаивал. Джеки мог немного расслабиться и от души побегать. Пес только сейчас по-настоящему подрос и набрал сил, и чудесно наблюдать, когда он весело носится, распушив хвост. Когда мы вернулись домой, уже взошла луна.

Теперь передача нашего земельного участка может, наконец, состояться, и тогда он действительно станет нашей собственностью.

Из-за ипотечных вопросов мы пока откладываем это дело. История с архитектором и строительным подрядчиком окончательно завершена, по крайней мере, с моей стороны. Последний, кстати, был настолько уверен в своей правоте, что даже не стал отрицать предположение о том, что часть строительных средств была использована им для других целей, а не для меня, а скорее даже откровенно подтвердил это. Он позволил себе такую наглость, потому что прекрасно знал, что я мог бы подать на него в суд, но никогда бы не получил от него ни гроша. Мой адвокат настоятельно отговорил меня от этого. Легарт, к его чести, подошел к вопросу гонорара с большим тактом.

Завтра мне велено явиться на «консультацию» в Шпандау в связи с моим увольнением – это комната 246, так что, похоже, никаких серьезных переговоров не предвидится.

Моя драма оставлена на несколько дней, я попросту выдохся. Немного не рассчитал своих сил. Концовка крайне сложная, хотя по своей структуре она хороша. Но мне все равно кажется, что что-то не так со структурой всей драмы. Что-то хромает, возможно, это боги, чье вступление в любом случае слишком смелый шаг. К ним я, как мне кажется, пока не подобрал нужный стиль. Стилистически говоря, все это не совсем драма. Но откуда взяться форме, которая была бы «уместна» в этот период? Высокая патетика не работает, она притупляется и не «охватывает» достаточно, драма может сделаться слишком легковесной и обрести внутреннюю пустоту. Психологизирующий стиль совершенно бесполезен. «Священная роща» получилась чересчур патетической и пустой, это был жестокий язык, смесь Хеббеля и Стефана Георге.

И все же лишь в крупной форме, которую необходимо отыскать, можно выразить нечто, выходящее за пределы сиюминутных потребностей. Давление, под которым мы находимся, поистине огромно и неизбежно подталкивает к этой масштабной форме.

В этой новой попытке создать драму я вновь замечаю свою склонность к расплывчатости, к настроению, к протяженности в музыкальном смысле.

Мой вызов на вчерашнюю беседу обернулся длительным разбирательством по поводу протокола, которое вел старший советник магистрата Шиман. Он оказался – к слову, мы были одни – хладнокровным юристом, соблюдающим формальную вежливость. У меня сложилось впечатление, что он старался выстроить для меня все возможные мосты отступления. С восточнопрусским акцентом и с невозмутимым спокойствием он разбирал это деликатное дело, ни разу не дав понять свою личную позицию.

Я узнал, что доносчицей оказалась фройляйн Раннов, а в числе свидетелей допросили нескольких дам, включая фройляйн Кёлер. Эта особа, работавшая в магазине и которой я десятки раз облегчал работу из сострадания к ее болезни желудка, сочла уместным выпустить торпеду. Она выдвинула два обвинения: во-первых, якобы я назвал трусостью правительства действия, связанные с черными списками, – вероятно, это было недоразумение. Я действительно говорил о трусости, но имел в виду поведение доктора Визера в связи с изъятием определенных книг. Во-вторых, она утверждала, что я позволял себе критические высказывания в адрес Гитлера. Это вполне возможно. Коллега Ш.⁸, будучи католиком, также высказывался критически и даже поссорился с бывшими друзьями – однако его не выставили за дверь.

Я не стал вмешивать в это дело своего коллегу Ш., но в своем рассказе сослался на поведение нашего начальника доктора Визера, так что старик в конце концов нашел повод заявить, что у меня, вероятно, сложилось впечатление, будто своим увольнением я обязан главным образом доктору Визеру; но это не так. После этого он предъявил лист из папки с документами, а именно – заявление начальника, которое он занес в протокол. Служащий дал мне почитать протокол, и я прочитал, что доктор Визер высоко оценил мои профессиональные навыки. Однако, к сожалению, он тщетно пытался обратить меня в национал-социализм, а в остальном я национал-большевик. Я поблагодарил его за разъяснения и упомянул о первом обвинении, выдвинутом производственным советом, а именно – о том, что я занимался марксистской деятельностью; знал ли старший советник магистрата, что марксизм и национал-большевизм – взаимоисключающие понятия? На это он не ответил. Среди прочего, он спросил меня, оказывал ли я какое-либо существенное влияние на покупку книг. В этом отношении я имел особое влияние, это была моя основная деятельность. Повлияло ли это на предпочтения в отношении марксистской литературы? Не мог отказать себе в этой колкости в адрес доктора Визера и мог бы уличить его еще сильнее, но все это – глупый допрос, лицо старика, который, вероятно, скрывал свое истинное мнение за маской благожелательной строгости, – все это вызывало у меня отвращение. Взяв протокол, он тщательно искал оправдательные фразы и неоднократно спрашивал моего согласия, явно стремясь мне помочь. Я не стал скрывать, что нахожусь в тяжелом материальном положении, и добавил, что если бы Гитлеру действительно удалось ликвидировать безработицу, я бы охотнее поверил в него…

После этого я отправился прямиком к доктору Визеру, которого застал в его же кабинете. «С чего вы взяли, будто я национал-большевик?» – спросил я его без всяких предисловий. Он принялся весьма резко это отрицать, сказав лишь, что я интересуюсь национал-большевистскими идеями Никиша. «Знаете, я интересуюсь многими вещами, – ответил я, – так же как и вы интересовались многими вещами. Как вы пришли к голому утверждению о том, что я национал-большевик? Полагаю, вы знаете, что подписали». Он помолчал, посмотрел на меня с пепельным лицом и наконец произнес: «Я не так плох, как вы думаете». Я пожал плечами, решив, что других выводов из его поведения сделать нельзя, и ушел не прощаясь.

Что касается Раннов, то старшие коллеги единодушно отнеслись к этому «растению» с единодушным отвращением, и, похоже, старший советник магистрата накрутил ей хвоста, потому что она вернулась с допроса «бледная, как лист», и с тех пор, говорят, была послушной, как уховертка.

Грета очень обрадовалась, когда я явился домой с этой новостью, и тут же привязала к той слабой «мачте», которая в конечном счете позволяла испытывать лишь неопределенные чувства, прекрасные трепещущие ленты надежды. Робкому оптимизму способствует и великолепная летняя погода. Теплый, легкий воздух ласкает землю. Урожай собран, а вечера освежающе прохладны.

В ответ на замечания доктора Визера о светскости Ревентлова и ситуации, которая побуждает к «религиозным решениям», я полистал «Рейхсварт» Ревентлова и поразился тому, до какой степени этот человек может позволить себе говорить все напрямик. Сам доктор Визер – один из тех, кто по убеждениям оказался в диссидентом в вопросах «нордического»; говорят, из-за этого у него уже есть неприятности.

Дело с архитектором Хельгеном и его небезызвестным господином Фольманом до сих пор не улажено. Потому что тот теперь через своего адвоката сообщает, что у него все еще имеются неоплаченные претензии на общую сумму около 1100 рейхсмарок. Где закон, который выведет этих мошенников на чистую воду! Что это вообще за люди! Один – напыщенный архитектор, строящий из себя аристократа, но, очевидно, промотавшийся и увязший в мутных делишках, другой – возможно, изначально честный строительный подрядчик, обанкротившийся в результате экономического кризиса. Оба пытаются удержаться на плаву с помощью разного рода сомнительных махинаций. Несколько сот лет назад они воспользовались бы кулачным правом, и это выглядело бы достойно против той подлой лживости, которая сейчас пытается укрыться за свастикой, причем, как видите, успешно, поскольку адвокат ясно дал понять, что в суде у этих двоих, как товарищей по партии, вероятно, будет прочная позиция.

Вероятно, именно семиты первыми принесли в мир этику торгашей, финикийцы, насколько я понимаю, даже не евреи, чья этика по своей сути чужда этике торговцев, хотя знаменитая история Иакова и Исава вызывает серьезные опасения[21]. Если семиты и были изобретателями этого метода, то их совершенно затмевает та ловкость, с которой арийские народы овладели этими ухищрениями и в итоге разрушили право. Будь то римское право, будь то германское право: чувство «правоты» торговца разрушительно действует на обоих.

В газете можно прочитать, что сорок общин вокруг Штарнбергского озера вручили канцлеру Гитлеру грамоту почетного гражданина⁹, в которой он прославляется как «кузнец третьего тысячелетия». Трудно поверить в трезвость ума перед лицом этого барочного стиля. Рейхсканцлер производит впечатление, противоречащее этому византийству. Можно говорить что угодно, его предсказания сбылись практически без исключений, но они ставят перед собой более близкие и осязаемые цели. Если признать, что каждый исторически значимый человек обладает неким самоочевидным осознанием своей значимости, то об Адольфе Гитлере следует сказать, что он никому это осознание не навязывает. У других тем более нет оснований собирать для него лавры преждевременной похвалы. При нынешнем положении дел следует – правильно это или нет – поддержать его и верить в то, что он хочет быть рядом с народом, – это достойно, если только бесплодное нытье не поможет некритичным. Но это соответствовало бы принципу вождя, если бы ведомые были не более прославлены, чем лидер третьего тысячелетия…

В 3000 году – а сейчас на дворе 1933-й, и второе тысячелетие еще не завершено – вряд ли что-то от нас останется. Вопрос даже в том, станет ли кто-нибудь вообще заниматься историей, ведь вполне возможно, что к тому времени интерес к прошлому полностью угаснет. Люди, возможно, будут поглощены войнами, освоением космических пространств или чем-то, что мы сейчас не в состоянии представить. Слово «нация» станет непонятным, как и тысячу лет назад. Если политика вообще сохранится, она будет вращаться вокруг планетарных, земных вопросов – как внутренних, так и внешних.

А может быть, по просторам Европы будут кочевать лишь пастухи со стадами, и все начнется заново, а последние следы исчезнувших культур окончательно скроются под песками времени. Ничто не говорит за или против того или иного сценария. Эллины времен Платона тоже не могли представить, что через две тысячи лет их земля станет чем угодно, только не центром европейской культуры.

Позволим же баварским старостам их тщеславие, которое оперирует тысячелетиями так же легко, как кружками пива.

Воскресенье выдалось каких мало; в летнем небе плыли облака. Сегодня вечером желтые поля и темный лес окутаны необычным светом, видно все до мельчайших деталей, в воздухе – ни следа дымки. Перед нашим домом с убранного поля открывается вид на проселочную дорогу – все как и тогда, когда мы только приехали.

Съездили в Нидернойендорф, посмотрели на Хавель[22], увидели парусники, пароходы, гребцов и буксиры – все водное хозяйство, за которым приятно наблюдать.

Моя драма уже давно лежит без дела, и я боюсь даже взглянуть в ее сторону. У меня «страх сцены», особенно перед концовкой.

От сестры не последовало никаких новостей по поводу того, как она восприняла мое письмо, если только не считать, что это молчание свидетельствует о правильности того, что я ей написал.

В последние дни много читал «Парцифаля» Шеффера¹⁰, с которым мы познакомились несколько лет назад. Как прекрасны и достойны восхищения отдельные детали, но в то же время можно почувствовать пресыщение от этой, безусловно, невероятной языковой виртуозности, способной передать любой чувственный образ.

Однако все это произрастает в странно влажной, тропически душной атмосфере, которая делает язык столь чрезмерно чувственным. В этом есть что-то болезненное – этот опьяняющий избыток, этот хаос лиан из словесных мыслей и образов. И хотя духовный замысел целого глубок и правдив в деталях и в своей сути, он оказывается погребен под буйными языковыми нагромождениями, которые при ближайшем рассмотрении лишь описывают, описывают, описывают… и ничего более. Иногда от этого может стать дурно.

Теплые дни. Вчера снова был у адвоката по строительному вопросу. Невероятное безрассудство этого так называемого архитектора обойдется мне примерно в 2000 марок, не считая дополнительных расходов.

В принципе, мы лишь немного расстроены этим, что моя сестра, несомненно, расценила бы как признак крайней испорченности. Наши отцы, окажись они на нашем месте, от стыда провалились бы сквозь землю или сошли бы с ума от отчаяния. Но что должны чувствовать мы, кроме неизбежных и довольно обычных чувств? В действительности все обстоит иначе, хуже или лучше, как вам угодно. Это состояние внешней неуверенности является лишь прямым следствием общей ситуации и потому совершенно естественно. Все больше замечаю, как война выжгла во мне те убеждения, которые наши отцы считали чем-то само собой разумеющимся.

Не то чтобы нам не нравились чисто внешние вещи или возможность однажды стать владельцем собственного домика. Но буржуазный дух собственничества умер в нас и больше не воскреснет. Мы с трудом, с отвращением и раздражением защищаемся от грабительских методов этих подонков, хотя бы ради справедливости, но чувствуем, что каждый час, отданный столь недостойному делу, – это потеря, растрата нашей собственной жизни. Не понимаю, как могут существовать на свете люди, которые получают удовольствие от подобных вещей.

Те, кто не откажется от буржуазной концепции собственности и не заменит ее на другую, неизменно будут терпеть неудачи. Причина кроется в ненасытном эгоизме, порождаемом этой самой концепцией. Основой такого эгоизма становится не что иное, как страх за свою безопасность, что, по сути, обесценивает саму жизнь. Жить лишь для обладания чем-то – значит существовать через призму безопасности, и это действительно недостойно человека. В результате мы наблюдаем лишь жалкий призрак, искаженное лицо, полное страха и злобы.

Только животное не озлобляется из-за стремления к безопасности. Человек же превращается в полную противоположность тому, что религия именует Богом. Имеется в виду не тот Бог, который является мирным пастырем и хозяином рая, а нечто гораздо более тревожное – это внутренний голос, который будоражит совесть, лишая ее покоя, особенно в моменты опасности, когда требуется принять решения, выходящие за пределы собственных интересов и потребностей.

Буржуазная частная собственность вместе с привязанной к ней знаменитой частной инициативой знает только бога потребностей и нужд. Все остальное, что выдается за нечто высшее, стоит на более низкой ступени, чем боги ацтеков, которые в своем роде были более реальны, чем боги нашей церкви. Запачканные кровью жрецы Уицилопочтли, возможно, имели лишь условно больше стиля, чем наши господа пасторы, и, следовательно, они жили ближе к реальности, были набожнее и лучше. Ведь все-таки лучше убивать людей по убеждению, чем проповедовать то, во что сам не веришь, потому что просто невозможно верить в то, во что наши священники притворяются верящими.

Сегодня из библиотечной школы сообщили, что я буду вести народоведение вместо Шёнинга, а также книжную часть курса доктора Визера. Ну и дела! Вероятно, зимой нам придется переехать обратно в город; что мне делать с народоведением, ума не приложу…

В России поговаривают о надвигающемся голоде из-за катастрофического положения сельского хозяйства, особенно в колхозах¹¹.

Молодой человек убил своего отца, который, по единодушным показаниям очевидцев, был пьяницей и жестоко обращался с женой и детьми. Председательствующий судья спросил отцеубийцу, испытывает ли тот угрызения совести? Тот ответил отрицательно.

Все утро трудился над драмой, над 1-й сценой II акта, который теперь должен быть закончен еще раз и наконец набран.

Грета читает «Майн Кампф» Гитлера как роман, особенно яркие отрывки она зачитывает вслух, чтобы я что-то понял. Вы буквально протираете глаза и видите, видите…

Когда же, наконец, весь народ протрет глаза и увидит?

Воскресный вечер, пьеса наконец-то закончена, за исключением III акта, который теперь тоже завершен. С ним и со сценой прощания провозился почти весь день.

Утром мы оказались в зоне боевых учений штурмовиков СА. Пулеметная стрельба у деревенского пруда – а точнее, хлопанье в ладоши и грохот консервных банок. Так оборонялись от наступавших через поле со стороны леса. Это напомнило мне то время, когда, будучи новобранцами, мы тоже упражнялись без оружия и имитировали криками выстрелы и взрывы. Наступающие шли по полю строем, не обращая внимания на хлопки и стук консервных банок, а обороняющиеся злились и громкими криками пытались привлечь внимание к своей символической активности. Грета до слез хохотала над этой картиной, особенно когда один толстяк-штурмовик пополз на четвереньках к пруду с утками, видимо, чтобы его не заметили. Еще один, словно индеец, пробирался от дерева к дереву в сторону леса, но их старший шел ему навстречу свободно и четко, не прыгая от дерева к дереву. Возможно, он думал, что как начальник он невидим. Пользы от таких забав никакой. Шесть человек, прошедших подготовку в рейхсвере, вместе с унтер-офицером могли бы запросто рассеять весь этот отряд.

Тем временем я беседовал с Хинцем об обманщиках и мошенниках и о справедливом для них наказании. Хинц поклялся, что если бы он полгода поработал судьей в Германии, то все эти негодяи попросту исчезли бы. Повешение, табличка на шее, публичные порки – в методах наказания мы превзошли самих себя. Мне очень нравится этот человек. Он честен, как ребенок.

Ночи становятся все прохладнее. Вчера вечером гуляли по лесу, в сторону вансдорской дороги, немного прошлись по лугам. В воздухе висел осенний туман…

«Роман» с архитектором Хельгеном все больше превращается в аферу. Никогда не соприкасался с таким количеством грязи, как за последние несколько месяцев. Хельген, Фольманн, Визер, до этого Ганс Вольф¹², сейчас профессор во Франкфурте и умудрился заполучить эту должность, и еще моя сестра… Невозможно не сделаться пессимистом.

Сегодня здесь были Вальтер с Гертрудой и пробыли несколько часов. Это была приятная встреча, Вальтер вел себя по-человечески – был расслаблен и дружелюбен. Он снова нам очень понравился. Круг людей, к которому в душе принадлежим и мы, все больше сужается…

Вечерняя гроза, все вокруг залито ярким светом. На востоке – радуга, напоминающая мост богов.

Может, добавить к третьему акту еще одну сцену? Не знаю. Между сценой прощания и концом заметный разрыв. С другой стороны, сцена, вставленная между ними, могла бы стать искусственным продолжением, эпически оправданным, но драматически – просто предвосхищением конца или лишним переходом, поскольку результат уже известен…

В строительном деле ситуация сложилась так, что мне не удастся избежать оплаты так называемого остаточного долга. Речь идет о сумме примерно в 1 200 рейхсмарок, которые, скорее всего, пойдут на покрытие банкротства двух мошенников, особенно этого строительного подрядчика. Если ничего не предпринять срочно, они подадут на меня в суд – я, без сомнения, проиграю, и дом пойдет с молотка. Это сводит с ума. В данный момент я в растерянности. Завтра мне придется колесить по всему Берлину из-за этой своры. Будь моя сестра хоть на три гроша разумнее, все выглядело бы иначе. Но сейчас остается только махнуть рукой и смириться.

С такими вот «радостями» вернулся домой в обед. Мы вышли из дома, и на нас обрушилось все, что только могло выплеснуть небо: солнце, облака, ливень, а по дороге домой – самые диковинные формы облаков на горизонте, которые мне когда-либо доводилось видеть.

На севере – высокие белые горы, красноватые от заходящего солнца, похожие на массив Цугшпитце.

На востоке висел огромный шар, напоминающий гигантскую перину, которая светилась теплым красноватым светом. На западе же возвышалась колоссальная наковальня неправильной формы, серая, словно железо, с сияющими золотыми краями, по которым пробегали последние лучи солнца, уже почти незаметные. У подножия этой наковальни, словно волнуясь, стелилась зловещая сланцево-серая пелена, усиливая ощущение нечеловеческого, тягучего и мрачного фона, как в скандинавском мире богов – грозном и сверкающем на своих вершинах, вечном искуплении, полным тайны и величия.

У меня такое ощущение, что нас ждет ранняя и неприветливая зима…

Недалеко от пруда встретили Эрика Вилькенса, который составил нам компанию еще на час. Он приехал из Цигенкруга на своем велосипеде. Честный и чистый парень.

Утром пошли прогуляться на луга у канала, поскольку стояла такая приятная погода, дул освежающий ветер и светило солнце. Немного посидели под дубом и посмотрели на облака. После обеда напечатал на машинке последнюю сцену с богами и кое-что изменил. Сцена стала немного масштабнее и глубже. Однако меня она все равно не удовлетворила.

Вчера ездил в Берлин и смог, по крайней мере, уговорить фирму, поставляющую древесину, подождать с оплатой. Я заметил, что управляющий носил партийный значок, и, притворившись наивным, спросил его, как партия может терпеть в своих рядах таких нечистых на руку типов, как мои строительные бандиты. Он ответил, что, к сожалению, это правда: слишком много недостойных людей нашли прибежище в партии, но уже рассматриваются способы, как от них избавиться. Эта чистка непременно произойдет, так продолжаться не может, и так далее. Кстати, эта фирма, похоже, единственная, чьи претензии обоснованны. В отношении остальных есть сильное подозрение, что они, со своей стороны, вели нечестные дела заодно с моими бандитами…

Теперь пришло время собирать деньги. Но как?

Случайно встретил Хеннеке, который, тяжело нагруженный, выходил из Государственной библиотеки, и задержался с ним на полчаса. Он рассказал кое-что о Гёттингене, который, кажется, теперь изменился. Типично гёттингенской была история о Галлее¹³, бывшем позитивисте, который теперь ловит призраков в ловушки в Люнебургской пустоши и пишет «Типологию призраков». Узнал от Штавенхагена¹⁴, что он женился и каждый вечер, включая свадебный, проводит в «Кепке»¹⁵, попивая вино. А рядом с ним, как верный Эккарт, сидит Ноли Пфайффер¹⁶.

Воскресенье, настоящий летний день с уже осенней ясностью – то, что там, за океаном, так красиво называют индейским летом. На ум приходят мирные дни в саванне, наполненные светлым теплым воздухом, запахом дровяного дыма и закатами, пылающими красным огнем, над которыми висит чистая синева.

Закончил свою драму. Теперь она, за исключением возможных незначительных правок, действительно завершена. Грета прочитала ее вечером, и ее мнение для меня важнее всего. Я могу радоваться, хотя – или потому что – ее реакция сопровождалась слезами.

Повторяется странное чувство: осознание того, что что-то завершено, что ты «прошел через это», и одновременно сожаление, что все уже позади. Ни в какой другой момент жизнь не ощущается так явно, как текущая река.

Имеет ли смысл сегодняшняя театральная программа для моего произведения – вопрос открытый. У меня на него нет однозначного ответа. Религиозный и социально-революционный подтекст пьесы может отпугнуть некоторых зрителей, если они уловят его нотки. Она напоминает атмосферу большевизма, но не в русском исполнении, а скорее как нечто революционное в целом. Не каждый поймет, что эти боги – это замена достаточно современных фигур, и многие, вероятно, первым делом вспомнят Гомера. Но на самом деле все это не имеет отношения к Гомеру; это не образовательный продукт, хотя подразумевает наличие некоторого багажа знаний. Я хочу донести свою мысль до зрителей, просто увидеть их лица и их реакции.

Во-первых, нужно срочно разобраться с ипотекой, со строительством дома, с моей упрямой сестрой и тому подобным, не говоря уже о проклятом курсе народоведения и тому подобном. Немного почитал «Самостоятельный народ» Макса Х. Бёма¹⁷, который не который от одной только своей понятийной казуистики уже сам не знает, куда деваться. Старик В. Г. Риль¹⁸, классик в этой области, годится бесконечно больше. Вероятно, я пойду историческим путем и начну с таких, как Мёзер¹⁹ и Гердер. Таким образом, я еще долго буду держать нынешних идеологов на расстоянии, а молодежь, по крайней мере, хоть чему-то научится.

Многообещающий день, но, если вдуматься, надежд немного, лишь слабый лучик. В конце концов, часовая конференция с господином Рихтером, чья безупречная хозяйственная постройка в Мёллерсе привлекла наше внимание, дала хоть какой-то заряд воодушевления. Он готов помочь и «задействовать все рычаги», чтобы мы могли поскорее въехать в наш дом. Надеюсь, ему это удастся. От масштабов постигшего нас бедствия он едва не пришел в ужас.

Воодушевленные этой надеждой, мы отправились на прогулку к местной закусочной, которая представляет собой исключительно яблоневый сад. Сидишь вот на траве, а яблоки так и норовят попасть в рот. Кофе легкий и вкусный. Там общаются весьма образованные и простые люди, потому что для буржуа здесь недостаточно помпезно. Обратный путь по болотистым лугам наполнил меня глубокой радостью, так что я не мог остановиться. Безмолвный пейзаж освобождающего простора.

Позавчера неожиданно заглянули Хайнц и Илона и остались на ночь. Вечером прочитал пьесу, которая, очевидно, произвела на Хайнца впечатление, и я могу считать это доказательством того, что в ней что-то есть.

После этого, дав волю своим чувствам, он увлеченно рассказывал о забавном фильме «Елена». Он был тактичным и симпатичным, и его невозможно было не полюбить. Это получилось даже лучше, чем шумные аплодисменты. В этом вся его прелесть: когда он понимает, что нужно сказать, длинные разговоры становятся ненужными. Как будто он прошел свою собственную войну. Именно поэтому среди сверстников он не может найти настоящих друзей, которые бы поняли его. Они молодые, все – новички, и часто попадают в разные ловушки, которые только и ждут, чтобы их сцапать. Но ужасно трудно жить так, когда в нем столько детства и юности и когда его доброта оказывается не в ладу с современными людьми, да и вообще с реальностью…

Своим появлением моя пьеса обязана, помимо прочего, воспоминаниям об отце Хайнца, которого я никогда не видел, о котором знаю лишь по рассказам Греты и по нескольким сохранившимся фотографиям. Превращение этого веселого, безобидного и, вероятно, очень естественного человека в серьезного мужчину и офицера, который сознательно отправился на смерть и чья натура, должно быть, в глубине души бранила каждую произнесенную им фразу, – все это часто не давало мне покоя. На его фотографию, на эту добрую голову с темной окладистой бородой, я всегда смотрел с симпатией. Это слово здесь не просто обозначает сентиментальность – оно связано с гораздо более глубокими эмоциями, и я осознаю, что немалую роль здесь играет благодарность. Когда я думаю о нем, мне становится очевидна совершенно непроницаемая мистика жизни – а именно, и это сейчас очень непонятно и замысловато, человек невольно касается той грани, за которой начинается самолюбование. Он ушел из жизни, чтобы кто-то другой был счастлив. Сам того не осознавая, он уступил место кому-то другому. И этот другой – я. И опять же: он был лучше и, без сомнения, более совершенен. Его жизнь обрела значимость за короткий промежуток времени, во время войны, но в этой краткости она полностью вышла за рамки сугубо личного.

Я чувствую глубокую связь. Не только с Гретой, но и с собственным народом. Когда началась война, я был далек от того, чтобы стать тем, кем стал он. Он значительно опередил меня, поднявшись к величию, доступному лишь немногим – к величию своего народа. И естественным следствием такого подъема стала его смерть.

В его облике есть нечто, что глубоко связывает человека с его народом. Этот непреложный факт переплетается с множеством других аспектов. Всякий раз, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что я произношу слишком много слов, и в каждой фразе скрыта огромная тяжесть эмоций. Порой кажется, что лучше оставить это невысказанным, нежели пытаться выразить свою признательность и горечь словами.

Сегодняшние глашатаи и их подражатели теряют все больше. Вот, например, пустозвонный литератор Курт Корринт²⁰, который несколько лет назад блистал на страницах радикального экспрессионистского журнала, теперь разглагольствует о жизни Хорста Весселя[23], успевшего обзавестись уже третьим биографом. И сам Корринт, и его предмет тонут в болоте банальностей. Эти неизбежные Пандары²¹, всегда держащиеся подальше от настоящих событий, эти падальщики истории вроде Броннена[24], Эверса, Бенна[25], которые раньше предавались оргиям литературного инцеста (о чем средний обыватель и понятия не имеет, а Корринт, увы, стыдливо молчит), – вот, пожалуй, самое отвратительное побочное явление этой революции.

А кто был Вессель? Молодой студент с обычным складом ума, исполненный идеализма, увы, совершенно некритичного. Он не подозревал о подоплеке происходящих политических процессов, а если и догадывался, то предпочитает не видеть ее, ведь это уничтожит его идеалы. Он сознательно рискует своей жизнью ради дела, в которое верит, и за это его можно уважать. Это тот идеализм, который, несмотря на свою наивность, вызывает уважение и требует признания.

Но для нашего времени характерно, что ничтожные личности, которые никогда, во всяком случае добровольно, не рискнули бы своей шкурой, делают героем рекламы мальчика, чьим лучшим достоинством было не испугаться и положить ради чего-то свою жизнь – в то время как никто не слышал, чтобы господин Броннен (с моноклем), господин Эверс или господин Бенн подвергали свои жизни опасности за дело, которое они теперь громко и решительно представляют после того, как опасность, кажется, миновала.

Но это не прекращается и не прекратится, более того, это подпитывается идолопоклонством, которое должно напугать даже тех, кто находится у власти. Это часть массового психоза. Без него не обойтись. Но каково немцу? Сможет ли он выдержать такое в долгосрочной перспективе? Возможно, пока все идет более или менее хорошо. Проблема в том, что при любой форме правления уже нельзя обойтись без масс как таковых; им нужна пища, чтобы ими можно было управлять. И все же мы можем взирать на этот процесс манипуляции массами лишь с тревогой, потому что он подавляет всякую критику.

Единственная надежда – молодежь. А она, боюсь, станет управляемой только в результате войны или чего-то подобного. Однажды им придется взять в руки оружие и выступить против этого «куриного» национал-социализма. Все больше и больше убеждаюсь, что из-за псевдомирных иллюзий власть имущих немцы сломают себе судьбу.

Одно верно или, по крайней мере, так кажется: немец, особенно молодой немец, снова учится держать голову прямо. Что-то вроде обновления проходит через народ, даже через тех, кто сопротивляется. Если вы видели безнадежность в глазах молодых и пожилых рабочих, которые, живя на скудные пособия, уже не верили, что когда-нибудь снова получат честную работу; если вы слышали студентов, задающихся вопросом, что вообще с ними станет, – молодых людей, полных желания работать, но вынужденных радоваться, если отцовский доход избавлял их от необходимости просить милостыню; если вы видели легионы более или менее застенчивых попрошаек в Берлине, готовых ухватиться за любую соломинку, лишь бы выбраться из трясины, – тогда даже Хорст Вессель становится понятен. Возможно, мы не до конца осознаем, что из этого кипящего котла может выйти большой шаг к лучшему будущему. Состояние партийной системы до перелома было, без сомнения, несостоятельным и уже при Брюнинге²² двигалось к решению через авторитет, через жесткие меры государственной власти, которая знает, как использовать свою силу.

Но это не может продолжаться при нынешнем положении, и полное подавление свободы мнений должно быть пересмотрено. То хорошее, что принесла и еще способна дать национал-социалистическая революция, в долгосрочной перспективе не имеет никакого значения по сравнению с регрессом в массовое безволие.

Что касается внешней политики, то Германия теряет свои позиции, одну за другой. Австрия попадает в окружение²³, Россия договаривается с Польшей – куда ни глянь, виден лишь один путь – к новой и более опасной изоляции, чем в 1914 году. А это означает проигрыш в войне с самого начала, если только национал-социализм не найдет поддержки у Франции, Англии и России, а такое маловероятно. Здесь ничего заранее предсказать нельзя.

Стало холодно, вернее, прохладно, что после теплых дней кажется настоящим холодом. Позавчера в библиотечной школе обсуждали новую программу. Из моего замещения курса Визера ничего не вышло. Херрман просто молча обошел этот вопрос стороной, и, впрочем, стало ясно, что Визер настаивает на полном сохранении своего курса, несмотря на отпуск. Я заметил, как этот человек снова, просто своим присутствием, доминировал над всем. Он прекрасно понимает, что происходит, но вел себя так уверенно и спокойно, что даже Херрман не смог полностью противостоять ему. Тот, в конце концов, еще очень молод. С лукавым удовольствием он подсунул мне документ, касающийся Визера, – отчет из министерства. Потом он затянул Визера в долгий разговор, они вышли вместе и останавливались каждые несколько шагов. Визеру, видимо, было что высказать. Вероятно, он пытался расположить к себе Херрмана. Какая-то интриганская возня!

В Нюрнберге¹ тем временем речи взлетают, как воздушные шары. Их содержание соответствует этому: газ, дающий подъем. Высказывания Гитлера об искусстве не поддаются описанию. Едва ли стоит фиксировать детали. Подобной инфляции языка и понятий еще не бывало, она принимает все более ужасающие формы и оставляет слишком много места для мрачных предчувствий. Это господство невежества, абсолютно бессмысленной фразы, безудержной болтовни…

Читаю старика Риля с истинным удовольствием, хотя и не всегда могу согласиться с ним, особенно в самом главном. Но какая солидная ясность, какая глубина знаний и продуманных выводов, выраженных в стиле, который даже не слишком оригинален, – Кюрнбергер² писал лучше, – но все же создает хороший, зрелый немецкий язык! Где все это теперь? Вместо этого сегодня царит ужасающая трескотня на плохом немецком, порожденном прогнившим образованием, вызывающая тошноту, как гнилая тыква; раздутая терминология, у интеллектуалов чаще всего бескровная, у «должностных лиц» высшего ранга – бескровная и вдобавок глупая, в обоих случаях представляющая полный упадок всего, что когда-то делало нас, немцев, великими и уважаемыми.

В сущности, это театр, и не случайно эти властители так тяготеют к театру. Мелкие детали достаточно красноречивы: например, недавняя картина с празднования в честь Лютера в Айслебене, где два средневековых рыцаря и эсэсовец пожимают друг другу руки в героической позе. Подпись: «Бойцы духа».

Мы уже тоскуем по Пепельной среде, которая должна последовать за этим карнавалом. Лучше испытать ужас разочарования, нежели пережить это карнавальное волшебство с ощущением, что сидишь на вулкане. Но пока, к удовольствию заблуждающихся, что одна вечеринка сменяет другую, – panem et circenses³. И так – пока не затошнит…

У старика Риля нахожу следующие замечательные фразы: «Филистер знает все, решает все, потому что, поскольку за недостатком социального самоограничения ему, как правило, не хватает сил оставаться скромным в узких рамках своей собственной профессиональной деятельности». И: «Политический дилетантизм, который в последнее время часто называют народным образованием и высшей предпосылкой народного суверенитета, есть не что иное, как отросток социального филистерства».

Риль особенно вдохновляет такими умными формулировками. Сегодня мы говорим «обыватель» вместо «филистер», а фраза по-прежнему актуальна, правда, только теперь в полном объеме. Этот характер расцветает во всем своем великолепии и на ярких примерах, особенно когда задумываешься об узких «рамках собственной профессиональной деятельности». Взгляд Риля, который с большим недоверием относится к государству, заставляет в искаженном свете представлять многие другие вещи, например государственную службу и армию, которые должны казаться ему «ложными сословиями». Реальные или нет, современное государство не может без них обойтись. Конечно, отношение Риля к таким вещам должно учитывать скверный опыт его эпохи, особенно до Мартовской революции.

В этом либерализме все еще сохранялся огонь собственной сущности, поэтому он мог быть консервативным и сопровождаться здоровым скептицизмом. Например, очень хорошо видно двойное лицо гражданина – гражданина как носителя социального движения и одновременно носителя упорства и консолидации. Сегодня мы имеем дело с гражданином в последней, уже смягченной форме, который бежит от угрозы радикальной революции в полуреволюцию, и не зря в ней так комфортно чувствует себя обыватель, рилевский «филистер». Однако ни один значительный исторический процесс не приводит именно к тому, чего хотят его выразители и что в данный момент выглядит как достигнутый результат, как «достижение». Теперь мы имеем окончательные последствия достижений 1918 года, которые, в конце концов, должны были носить либеральный характер: демократия помогла Гитлеру сесть в седло, потому что, как только он стал легальным, то есть демократическим, ему нельзя было отказать в праве голоса. И поэтому никто не может пожаловаться на то, что он позволил избрать себя с явным намерением – как только он получит абсолютное большинство, – не допустить больше никаких выборов.

Возникает следующее противоречие: старая борьба между историко-социальными и политико-государственными силами решается в пользу последних.

В то же время, однако, «сословная» конституция должна быть восстановлена. А как же корпорации? Другими словами: что делать с революционными силами? Опыт Германии показывает, что половинчатые революции приводят к безнадежным расколам.

Сегодня уже не может быть и речи о продуманном сословном делении, которое имел в виду Риль. Процесс политического нивелирования зашел уже слишком далеко и весьма способствует подавлению или поглощению независимых сил. Что может выделиться из этой нивелированной массы граждан? Возможно, союзы. Организации, напоминающие орден. Но они будут укреплять государственный абсолютизм.

Несмотря на сохранение частной собственности и романтические попытки вроде права наследования земли старшим сыном⁴ и тому подобного, можно предвидеть, что роль собственности уже никогда не будет такой, как в прежние времена. Неимущая масса – а она включает в себя и значительную часть бывшего среднего класса – уже слишком однородна.

Из противоречия, из парадокса строго управляемого хаоса, каковым можно считать все текущее положение, очень трудно извлечь какую-то ясность. Ведь одними лишь политическими понятиями здесь ничего не объяснишь…

В среду начался зимний семестр в библиотечной школе. Четыре часа за одно утро. Все прошло довольно хорошо, и мои студенты сохранили бодрость духа. С ними можно многое сделать, потому что они все еще так открыты и жаждут сути, когда их перекармливают официальными словечками. Тот факт, что для преподавателя эта «суть» может в любой момент затянуть в зону политической опасности или, по крайней мере, в зону ереси, сам по себе привлекателен с педагогической точки зрения, особенно когда молодые люди реагируют так чутко. По ним можно понять, что национал-социализм открыл бы в этой молодежи большие возможности, если бы столь самодовольно не воображал, что нашел окончательное решение всех проблем, подобно некоторым доктринам спасения, претендующим на излечение всех болезней через воздействие на одну точку.

Во второй половине дня у Хайнца и Илоны праздновали день рождения последней. Пришли даже Вальтер и Гертруда, и атмосфера была мирной и дружелюбной. Остались ночевать у Дубиславов и устроились на их священном диване, как селедки в банке. Грету накануне укусила в руку оса, и ей было несколько не по себе. Мы были рады, что нам не пришлось никуда идти ночью. В четверг пробыли у них до утра, и было очень приятно с ними пообщаться, мы чувствовали себя как дома. У меня создалось ощущение какого-то праздника. Нам нечем было заняться, и мы сидели в комнатах, которые казались нам очень большими. Я позвонил доктору Херрману, который снова предложил мне место в Ганновере.

Сегодня пятница, завтра мы будем у семейства Хеннеке. Удивительно превосходная погода, дни стоят ясные, довольно тепло даже днем, но ночью уже весьма прохладно.

Воскресенье. Мы вернулись из Берлина только после обеда, где с субботнего дня гостили у Хеннеке. Вчера вечером читал свою пьесу. Мы засиделись до двух часов ночи, обсуждая политику. Герда рассказывала о симпатичных эсэсовцах, от которых она слышала обнадеживающие вещи. Ганс поведал о стычке с отцом⁵, который, в совершенно гротескном непонимании реальности, вел себя мелочно и недостойно. Старая песня! Ганс, конечно, сложный и, вероятно, провокационный случай. Он, как мне кажется, годами пускал все на самотек и был расточительным, а его талант намного превосходит его реальные достижения. Ситуация, когда он, по сути, безработный, а Герда – кормилец, в долгосрочной перспективе неустойчива. Он сам это чувствует и, кажется, взялся за писательство. Но стоит посмотреть, как он тратит время впустую, до сих пор не имея понятия о дисциплине, и предпочитает действовать в безграничных рамках, чтобы хоть как-то справляться. От этого подъема до настоящей самостоятельности может быть чертовски далеко, даже если эта самостоятельность будет лишь наполовину, как у меня. Но все это не дает никому, даже отцу, права читать ему морали. Насколько легче было старшему поколению, и как мало у них оснований сидеть на высоком коне с их жалкими лоскутьями дешевой показной добродетели. Всякое взаимопонимание здесь безнадежно. Если бы Ганс женился на богатой женщине, все было бы в порядке. Но вместо этого он «приковал к себе» Герду. А теперь эти люди снова на коне и несут чушь, не имея на то права и не подозревая, насколько глупо и нелепо все это выглядит.

Несколькими днями ранее у Хеннеке были Ганс Вольф с супругой. «Дело» обсуждалось долго, в том числе, конечно, и вчера. Я отмахнулся. Сам виноват, и это очевидно. Но никак не могу прийти к разумному выводу. Это может повториться, и я не буду против. Но как? Никакими словами это не опишешь.

Когда мы вернулись, в «Хинце», к нашему изумлению, вывесили флаги. Сказали, что будет католический праздник. Вчера в Шпандау переехал новый окружной епископ…

Сегодня утром, уже уставший и несчастный, совершил паломничество в школу в Берлине. Вчера навестил госпожу Пробст, вечером пришли Вагенкнехт и доктор Рихтер. Мюллер вернулся в страну, но его еще никто не видел.

Мы проспали полдня и оба чувствовали себя очень уставшими. Ближе к вечеру вышли в поле, взяв с собой Эдит. Ее ротик был весь испачкан, что добавляло ей непосредственности. Как и в прошлый раз, Джеки моментально учуял зайца, которого потом едва не схватил. Заяц прятался над канавой, потом выскочил на тропинку, но в последний момент все же успел ускользнуть.

Джеки, похоже, готовится стать настоящим охотником: его зрительные качества и инстинкты явно усовершенствовались, он стал гораздо более ловким и быстрым. Сегодня мы смогли понаблюдать за его мастерством в действии. Заяц неожиданно развернулся прямо перед нами, но это ему не сильно помогло: в конечном итоге он стремительно бросился прочь, и Джеки потерял его среди зарослей. Он потом еще долго искал свою добычу, но, так и не найдя, решительно вернулся к нам, будучи довольным тем, что неплохо поохотился.

Я не отказываю Джеки в его страсти к погоне, но все же нужно держать нашего увлеченного охотника на поводке. У него сильное чувство цели, и он легко ориентируется на местности.

Идет дождь. Это первый дождь за долгое время. Тучи, которые еще вчера угрожающе нависали над нами, теперь наконец выпустили свою порцию дождевых капель. В воздухе ощущается свежий запах сырости, словно природа вздохнула с облегчением. Окрестный пейзаж внезапно стал выглядеть по-другому – он словно потерял свою прежнюю яркость. Наступила осень…

Нас навестили дети⁶. Погода прохладная, дождливая и ветреная. Утро было посвящено в основном письму Паулю, который теперь должен помогать – станет ли он это делать? Лично мне сомнительно. Мне начинает нравиться народоведение, в нем столько всего интересного, что материала предостаточно. Над планом и структурой придется поломать голову, но пока я об этом не беспокоюсь, все образуется само собой. Урок о Риле получился весьма оживленным.

Наша жизнь снова приближается к определенному рубежу – 1 октября наступает срок выплат. Компания Sänger не дает нам о себе знать, так что, видимо, происходит что-то неладное. В общем, мы, как ни странно, не забиваем себе голову. Грета чувствует себя намного лучше, она окрепла и посвежела.

Лето принесло нам две вещи. Здоровье Грете и пьесу. И то и другое дает определенный доход.

Празднества продолжаются. Улица Фридриха Эберта торжественно переименована в улицу Германа Геринга – это уже четвертое название и что-то вроде взаимозаменяемой демонстрации истории. Сначала она называлась Кёниггретцер-штрассе, затем во время мировой войны – Будапештер-штрассе. Правда, последнее название ей дал человек, которому еще предстоит доказать свою историческую значимость, но это неважно. Нынешнее пропагандистское поколение торопится увенчать себя лаврами – в конце концов, позже будет уже слишком поздно…

Теперь настало время торжественного открытия Государственного совета⁷, каждую неделю происходит что-то значительное. Сегодня вечером в нашей деревне собрание «Немецких христиан» под лозунгом «Немецкий рабочий, снова полюби свою церковь».

Я читаю «Мы зовем Германию» (Wir rufen Deutschland) Двингера⁸. Он не особенно сильный рассказчик, что в его предыдущих книгах не так бросалось в глаза благодаря самому материалу, который был потрясающим. Здесь же дело становится проблематичным, и Двингер легко впадает в напыщенность, патетику и многословие – слабость многих благонамеренных людей. Идеологически он делает себе и тяжело, и легко. Тяжело, потому что он пытается ужиться с различными политическими мнениями в образах вернувшихся из сибирского плена – и это даже хорошо мотивировано. Легко же он относится к идеологии «синтеза». Благонамеренно, но в политике благие намерения не всегда самое полезное. В результате получается тот самый так называемый идеализм, который хочет быть революционным, но по сути таковым не является именно потому, что он хочет снять противоречия в чем-то новом, но на самом деле размывает их, так как для этого «нового» не хватает конкретной возможности. К сожалению, ее нет; если бы она была, весь этот шум был бы не нужен, и мы жили бы в прекрасном мире мира и согласия.

Тем не менее книга, или, скорее, ее автор, насколько можно судить, порядочен и честен, даже честен с самим собой, а это редкость. Также отсутствие народнической псевдомистики вызывает симпатию. Примечательно место, где один из героев заявляет, что немцы неспособны к коммунизму, потому что не обладают религиозным даром. Это смело сказано в наше время, и в этом есть доля правды. Есть люди, которые никогда не поймут такого, и именно поэтому они смотрят на национал-социализм в полной растерянности и атакуют его там, где это не стоит усилий – в каких-то побочных явлениях, которые относятся к детским болезням любого переворота. Большинство судит об этом с совершенно аполитичной точки зрения. Я имею в виду, с точки зрения духа, который до сих пор не понял основных элементов политики. Например, причинную связь между политическим провалом буржуазной интеллигенции и появлением национал-социализма буржуазная интеллигенция до сих пор не замечает.

Литература, литературная индустрия, также приобрела размеры, породившие неверные представления о ее истинной роли в жизни. То, что казалось расцветом в силу ее массового характера, было в лучшем случае ложным расцветом или болезнью гипертрофии. Литература, отдавая ей должное, ни в коем случае не обходила стороной социальные проблемы, наоборот; но она слишком часто становилась литературой. В основном политическая жизнь оставалась как бы без влияния, и политика, как правило, использовала литераторов, а не представляла собой интеллектуальную силу. А настоящая поэзия была редкостью и еще менее влиятельной. Тот факт, что такие литературные деятели, как Броннен, Эверс, Корринт и Бенн, теперь «стали известными», глубоко показателен. Даже такой, как Биндинг, должен настораживать. Такие люди – обратная сторона Генрихов Маннов, Тухольских, Керров и им подобных. Неизвестно, какой тип более неприятен. Высокомерны и те и другие.

Будущие поколения, возможно, с недоверчивым удивлением увидят, насколько европейский дух оказался беспомощным перед лицом событий, которые переросли его, как он был беззащитен перед силами своего времени. В этом, возможно, действительно кроется «нерелигиозность» – это бессознательное уклонение от судьбы. Этот дух как бы подтверждает себя через кресло, в которое его посадили или в которое он сам себя усадил, через пен-клубы и тому подобное, тосты и своего рода дипломатию, которая позволяет другим, менее удобно устроенным современникам вести настоящие битвы. Это своего рода александризм, культурно умный, но слабый, и без комфорта его трудно представить. Даже последняя и самая сомнительная деградация в романтическом сектантстве, в идиллическом, эдаком «реформаторском» отшельничестве, нуждается в комфорте – комфорте души и уютной, но уязвимой внутренней жизни, – и тем самым полностью раскрывает свою беспомощность.

В последнее время кажется, что мы как будто утратили связь с этим окружением и этим тихим пейзажем – словно все это время безвылазно сидели в городе. Между тем за последние почти две недели мы провели в Берлине в общей сложности всего около четырех дней. Но эти четыре дня подействовали неожиданно тревожно и сбивающе, как будто часовой механизм вдруг пошел вразнос. Неужели меньше чем за полгода мы могли настолько подпасть под влияние этой среды – ведь о настоящей привязанности тут говорить не приходится? Или же само внутреннее устройство жизни таково, что ей просто необходима эта среда, как лекарство или определенная пища? Мне кажется, верно скорее последнее, потому что мы все-таки не крестьяне и никогда ими не станем. В этом смысле случайность – при том, как неудачно обстоят дела с нашим домом, – оказалась настоящим счастьем: именно она привела нас в эту дыру.

Эдитхен кричит в соседней комнате. Ни один вечер не обходится без плача и криков, что особенно неприятно, учитывая, что это такой жизнерадостный и веселый ребенок. Эта мания – иметь только одного ребенка – настоящая беда.

Идея Дарре⁹ – вновь сделать земледельца крестьянином – сама по себе довольно привлекательна. Но для этого ему пришлось бы вывести его из капиталистического хозяйственного уклада. А возможно ли это без того, чтобы в широком смысле не отменить сам этот порядок, – большой вопрос. Я в это не верю; да и крестьянские школы с двух- или трехмесячными курсами для молодежи – слишком слабое средство.

Новости из Америки по поводу земли в Техасе. Судя по всему, придется настроиться на то, что дело продлится долго¹⁰.

Стало прохладно, и в воздухе чувствуется, что скоро наступит холодная зима. 1 октября – День благодарения. В это же время с новой силой возобновится пропаганда. Читаем почти исключительно о праздниках, освящениях знамен и тому подобном.

Вчера здесь были Эрика Шульц и Герт, старый друг Джеки с Кайзерплац. Пес все время вел себя как бешеный, и его с трудом удалось угомонить. После обеда приехал Эрих Мюллер, выглядевший значительно свежее, но усики под носом не делают его красивее. Вечер прошел в оживленной беседе.

Признаться, не такое уж неожиданное разочарование: на мою просьбу помочь нам материально со строительством дома Пауль ответил отказом, хотя и в такой форме, которая никак не повредит нашей старой дружбе. Он считает наш план безумным и благонамеренно советует нам как можно скорее отказаться от него. Но сейчас я не собираюсь этого делать. Более веская причина кроется в терпении.

Выступление Гитлера¹¹ против идеологии ненужного разоблачает его собственную идеологию, выставляет на всеобщее обозрение какую-то чертовщину в фашистском обличье. На его пропагандистском граммофоне постоянно звучат разные пластинки, в зависимости от его потребностей. Теперь он выступает в роли Деда Мороза, который далек от проповеди зловещего аскетизма. Величайшее счастье величайшей толпы…

К Празднику урожая 1 октября на площадях предполагается установить так называемые «квесты» – конструкции из перевернутых борон, на зубьях которых должны гореть огни. «Квеста» будто бы является древнегерманским символом, хотя я не знаю точно, что именно она означает. Никогда прежде о таком не слышал; похоже, это одно из «открытий» Германа Вирта. Во всяком случае, и в Берлине собираются установить свою «квесту».

На фоне такого ребячества последняя речь Геббельса кажется почти разумной; по крайней мере, из нее можно почерпнуть кое-что о скверной внешнеполитической ситуации. Очень любопытно, как поведет себя немецкая делегация в Женеве¹². У нее есть возможность заявить решительное «нет» контролю над вооружениями, не рискуя при этом вызвать еще большее недоверие со стороны остальных.

Потеплело. Завтра днем нас пригласили к доктору Герману – четыре часа езды туда и обратно. Немного многовато, но отказываться не хочется.

Судя по газетной статье, в которой приводились некоторые дополнительные положения к закону о восстановлении профессиональной гражданской службы¹³, мое дело может затянуться до весны. Прекрасные перспективы, нечего сказать! В то же время я испытал бы немалое внутреннее облегчение, если бы мне не пришлось активно участвовать в этой игре. Она предъявляет такие требования к моей собственной потребности в честности, что я предпочел бы оставаться независимым. На библиотечной конференции в Ганновере дул резкий ветер, раздуваемый доктором Шустером, который по «политическим» и, возможно, даже скорее по каким-то личным причинам выглядел явно более понтифичным, чем сам папа римский. Не ожидал такого от Шустера, а ведь это тот самый человек, который около года назад заявил мне, что ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы такая книга, как «Миф» Розенберга[26], оказалась в какой-либо библиотеке. Самое отвратительное зрелище в этом отношении – это, пожалуй, Беер¹⁴ во Франкфурте, честолюбец первой величины. Но такое всегда плавает на вершине, как жировые капли, то есть только тогда, когда другие уже сварили суп и обожгли в нем пальцы…

Начался процесс по делу о поджоге Рейхстага¹⁵. Для неосведомленных все, что можно из него извлечь, – это то, что какие-то идиоты сыграли в поджигателей из тщеславия или бог знает по каким еще мотивам. Что было в голове у Торглера, неясно. Ни один здравомыслящий человек, как бы он ни относился к КПГ, что именно эти люди были настолько безмозглы. Во многом им недоставало политического инстинкта. Но думать, что они оказались настолько глупы, было бы почти предательством.

Вчера, в воскресенье, были у Герхарда Германа, это путешествие по Берлину казалось бесконечным. Он и его жена выглядели здоровыми, несмотря на обязательные ссоры с родителями и свекрами. Мы пробыли у них до тех пор, пока не пришло время садиться на последний автобус…

Герхард Герман, вполне достойный человек, относится к тем свободолюбцам, которые, несмотря на ясный интеллектуальный кругозор, не могут представить, как все должно быть устроено политически. Им можно посочувствовать, когда они находят наиболее привлекательной систему, в которой их оставляют в покое. Лично я с ними согласен. Но неспособность этого типа интеллигенции реагировать политически иначе, чем негативно, как только ее не «оставляют в покое», это, как мне кажется, с одной стороны, очень по-немецки, а с другой – свидетельствует о недостатке интеллекта в той мере, в какой интеллект имеет отношение к проницательности. Они просто сдаются, так же фаталистично, как и презираемые ими обыватели, которые бросаются в объятия хаоса. В личном плане Герман – идиллический и милый персонаж, спровоцированный на горечь злым временем. Но при всей своей идилличности он относится к тем редким людям, которые обладают мужеством. То, как он вел себя после освобождения, выглядит достойно. Возможно, он уедет за границу.

Речь Геббельса¹⁶ перед его поездкой в Женеву была еще одним ярким примером бахвальства. И это на месте Штреземана¹⁷… А Англия и Франция только что сблизили свои позиции. Перед заседанием сэр Джон Саймон¹⁸ лично принял Геббельса и обменялся с ним несколькими словами.

В последние дни погрузился в чтение книги Стефана Цвейга «Мария-Антуанетта». На мой взгляд, произведение можно охарактеризовать как посредственное: оно умно, но выглядит несколько позерски, что является характерным приемом для Цвейга. Местами текст оказывается невыносимо безвкусным – как стилистически, так и по содержанию.

Несколько сбивает с толку его «научный» подход к раскрытию любовной линии королевы: тон повествования в целом остается таким же беспристрастным, как и само время, о котором он пишет. Порой автор слишком многословен, а в литературе, как и в жизни, главное – это качество, а не количество слов.

На человеческом уровне повествование оказывается весьма увлекательным, хотя сама Мария слишком посредственна, чтобы как главный герой заполнить собой целый том. В конечном счете вызывает сочувствие автор, который использует чрезмерное количество слов, полагая, что их множество компенсирует недостаток глубины.

Сегодня три сдвоенных урока в библиотечной школе, некоторые из них прошли довольно оживленно. Грета была на обеде у генерала¹⁹, мы встретились в зоопарке в четыре часа. Было тепло, стояла прекрасная осенняя погода. Ранняя утренняя прогулка к автобусу получилась очень освежающей и красивой. Мы с доктором Рихтером вместе шли от библиотеки к городской железной дороге и перед мемориалом в Шинкельвахе увидели караул. Часовые застыли в широкой стойке, словно деревянные; крепкие на вид, они напоминают ландскнехтов, и это, должно быть, требует от них немалого напряжения. Винтовки взлетают на плечо с поразительной синхронностью. И в то же время все это делается машинально, как будто кто-то – или что-то – подает этим парням сигналы.

Ходят слухи, что меня восстановят в Шпандау 1 октября. «Знают» об этом доктор Мюллер и Вольфганг Херрман. Смысл этих слухов неясен; лучше подожду и сам все увижу. Пусть кто-то прилагает усилия, я же палец о палец не ударю, и так будет лучше. Могу лишь со смешанными чувствами ожидать своего восстановления в Шпандау.

Визер, вернее его издательство «Корн»²⁰, анонсировало «Литературную историю Третьего рейха»; этого еще не хватало.

Когда думаю о народоведении, мне эта тема сразу начинает нравиться. Это широкая область, и с ней может получиться. Собираюсь окунуться в нее поглубже.

Проект нового уголовного кодекса Пруссии²¹ предусматривает положения о «защите расы», которые приравнивают евреев к неграм и другим «цветным». Не только браки с «цветными» делаются невозможными: уже сама связь с ними, в особенности половая, объявляется наказуемой. Новая, столь желанная пища для доносчиков. Бесчеловечность и подлость этого проекта – направленного только против евреев, поскольку других «цветных» в нашей стране почти нет, – становится еще более очевидной, если взглянуть на конкретные возможности для немецких евреев или людей смешанной расы, которые таким образом становятся изгоями.

Кроме того, на это безумие стоило бы взглянуть и с антисемитской точки зрения. Искусственная и насильственная геттоизация евреев, уже переживших и не такое, означала бы новую консолидацию, которую могла бы усилить и поддержать старая сила иудейской традиции. Иудаизм вполне мог бы извлечь из этого последствия, если бы сумел вновь проявить свою прежнюю силу. Я помню речь, которую Арнольд Цвейг произнес в прошлом году и которую мы слушали на том собрании берлинских евреев: на нас обоих произвело глубокое впечатление, когда он говорил о религиозной опоре иудаизма.

И это никого не введет в заблуждение, – кроме тех слепых кротов, которые приняли этот закон от нечистого духа расового бога, – что здесь сталкиваются два противника, из которых один располагает многотысячелетним опытом, а другой – вовсе никаким. В конечном счете это политическая глупость высшего разряда.

Завтра еще один праздник – День благодарения.

Уже несколько дней настроение у нас довольно мрачное. Ничего не хочется делать, даже гулять, несмотря на неописуемо прекрасную осеннюю погоду. Вечером на луга, словно на огромные озера, ложится туман…

Мысль о том, что вновь придется работать, теперь отвратительна мне как никогда. Почти завидую нашему доктору Эриху Мюллеру, который намеренно отстранился от всех, и ему легче это сделать, потому что ему не нужно ни о ком заботиться. Кроме того, неважно, как мы шагаем в пропасть. Мы склонны думать, что вытащить нас обратно может лишь война – но какая война? Тридцатилетняя?

Ход процесса о поджоге Рейхстага до сих пор доказал лишь то, что поджигателем стал этот имбецил-голландец, хотя удивительно, как он один смог за двадцать минут спалить половину Рейхстага с помощью нескольких салфеток, старой рубашки и других подобных вещей, если бы все не было тщательно подготовлено. В остальном процесс выявил множество противоречий, которые Димитров, естественно, использовал до тех пор, пока ему не заткнули рот. Все это производит жалкое впечатление, а доказательства причастности КПГ, похоже, таковы, что даже устроители этого процесса в них не верят.

Мрачные дни, мне очень не по себе. И если прислушаться к разговорам в обществе, то чаще всего сквозит тон крайнего скептицизма. Это как с предсказаниями в коробках сигарет²² от государственной монополии. Оракулы, оракулы. Играют с этим, но никто не верит. Но то, что взрослым людям предлагают такое, говорит само за себя – неописуемый упадок. Только молодежь, только молодежь. Ее ядро хорошее. Нельзя смотреть на них, не думая: сколько же им еще придется вынести…

Я начал читать «Родной язык»²³ Шмидта-Рора. Можно сказать, смелое начинание. Насколько понимаю, Шмидт-Рор даже приписывает языку физическое влияние на внешний облик языковой общности. На мой взгляд, несколько натянуто. Он опирается на идеи Фихте, которые сейчас занимают меня. Фихте, после первоначального отторжения, сильно меня захватил. Он абстрактен, но какая интеллектуальная высота по сравнению с сегодняшними рыцарями! Дело даже не в уровне интеллекта, который позволяет большую дальновидность, а в чем-то другом: в изначальной субстанции этого человека, который даже не принадлежит к лучшим умам своего времени. Из этих речей возникает образ серьезной фигуры, большой самоответственности и набожности, как бы абстрактно он ни выражался. Это не болтовня, а, по крайней мере, нечто, что он считал серьезным и необратимым. Поэтому его мысли революционны.

По сравнению с ним сегодняшние вожди отечества – все как один прачки. Хотя я не хочу обидеть настоящих прачек. Но народ сам их выбрал и хотел этого.

Воскресенье, праздник урожая¹. Мы мало что видели: после обеда переправились через болото, пришли в яблоневый сад, где оказалось многолюдно. Настроение у нас временами было весьма подавленное. Только теперь начинаешь понимать весь размах этого законопроекта: наряду с бесчеловечностью в нем поражает и огромная глупость самого подхода.

Погода, словно в насмешку, была чудесной.

Внезапно стало прохладно. Удивительно, но сегодня рано утром была гроза. Дождливое скучное утро, которое я провел работая над своими курсами.

После обеда читал «Человека-зверя» Золя. Ужасная книга, и этот ужасный материал становится сносным лишь благодаря великолепному мастерству автора. Кстати, о негласной связи между технической (железные дороги, паровозы, вокзалы) и психологической составляющей этого романа можно лишь догадываться, но она убедительно верна. Хотя на первый взгляд эти две вещи не имеют друг к другу никакого отношения.

Подсознательные связи между движущимися машинами и психическим и физическим состоянием человека: подумайте о несомненном удовольствии от движения, которое доставляют поездки, качели и, возможно, полеты. По крайней мере, для меня вид поезда, несущегося на большой скорости, – это неизменно притягательное зрелище, с которым мало что может сравниться. Демоническая природа все еще весьма рационального мира техники может казаться таковой только тем, кто ничего в нем не смыслит и считает чудесным все, чего не знает, – но это не настоящая причина, такого не может быть. Такой добросовестный человек, как Золя, не вводит железнодорожную технику вместе с кровью, убийствами и похотью просто так. Верю, что лишь потом, возможно значительно позднее, мы убедимся в правильности этого открытия Золя. Считаю, что удивительная и значительная сторона этого дикого романа заключается именно в этом.

В любом случае тот, кто ищет лишь чистый, разумный, точно функционирующий комплекс в мире техники, современной техники, которая имеет так много общего со скоростями, по-видимому, весьма простодушен. Так может считать техник, инженер, и, возможно, с его точки зрения, это справедливо: ведь он успешно на все отреагировал. Но я не сомневаюсь, что в основе всего этого лежит нечто дикое и убийственное. В нетехнические времена были и другие оргии.

В среду вернулись домой совсем несчастными, Грета была потом прикована к постели, а позавчера отлеживался я сам. Сегодня немного прогулялись, посидели на обветренной скамейке на опушке леса под очень мягким октябрьским солнцем, погрелись, как старики. Наверное, придется обратиться к челюстно-лицевому специалисту…

Вчера в честь нашей совместной болезни зарезали курицу и потом вместе с Джеки побаловали себя куриным мясом.

Читал «Крестьяне маршируют» (Die Bauern marschieren) Карстанса². Неплохо, хотя, конечно, не лучшая книга о Крестьянской войне. Вечером читал «Запад – Восток» Гёте, и мы восхищались небесной безмятежностью этих стихов.

Сегодня читал «Бурю» Шекспира и лекцию Ландауэра³ о ней.

Л. прав: надо думать о поздних произведениях Бетховена и их мудрости, воплощенной в музыке. Но почему Бетховен привел свою сонату-призрак, т. е. 32 ре минор, в гармонию с «Бурей», мне непонятно. Должно быть, это какая-то легендарная ошибка.

Ознакомившись с планами Олимпийского стадиона, Гитлер выразил недовольство. Художник в нем хотел видеть что-то большее, что-то «гигантское». А лакеи тут же бросились искать что-то «гениальное».

Редакция Neue Rundschau[27] вернула мой очерк⁴. Тема была представлена недостаточно четко, и в этом они, возможно, правы.

Сегодня долго гуляли по поселку, в котором сейчас удивительно тихо. Такая тишина вполне объяснима: недавно в ходе облавы были выявлены 400 нелегальных рабочих. Строительный подрядчик работал только с нелегальными рабочими. Конечно, такой новый поселок – желанное место для безработных, которые здесь хоть что-то могли заработать. Поэтому в лесу постоянно был слышен стук молотков и топоров, а после внезапного рейда полиции кругом воцарилась тишина…

Берлинская фирма-поставщик передала свои претензии незнакомому мне господину Штакебранду, который теперь присылает напоминание на 10 октября. Стены такие, что по ним карабкаться можно; от одной мысли об этом доме меня тошнит. Пауль прав: это было опрометчиво и безрассудно, мне следует держаться подальше от таких вещей.

Нет желания браться за что-либо, кроме новой пьесы. Гейсмайер⁵, вот это было нечто…

Сидим в своей хижине, здесь немного сыро. А мы одни, словно выброшенные на бесплодный берег, без гроша в кармане, без всякой надежды, если только не встать на колени, как все остальные. Моя сестра пытается как-то поднять нам настроение, но пока оно довольно мрачное.

Кстати, помог один знакомый безработный из Шпандау, расчистил и обкосил часть участка. Предпочитаю такого человека всему «образованному» обществу. Либо что-то элегантное, как мама, по духу чистая аристократка, либо пролетарское; все, что между ними, – это, как правило, проделки дьявола. Этот средний класс, или, как прекрасно выразился Йозеф Рот в «Бегстве без конца» (Flucht ohne Ende), эти прослойки, вклинившиеся между Богом и человеком, – их трудно вынести. Заслуги этого класса в почете, и без них ничего не получится, они, возможно, всегда будут присутствовать в той или иной форме, но им нечего сказать. Только рабочий, фермер, учитель должны иметь право голоса – но все торговцы должны быть настолько богаты, насколько сами захотят, но при этом оставаться без какого-либо влияния. Знаю, все это – детские фантазии, придуманные кем-то давным-давно. Но кто или что может вдохнуть в душу этого народа, что способно выжечь его неистребимый эгоизм, его раболепие, всю эту убогость!

Но не думаю, что с другими народами дело обстоит лучше. И все же они делают это для себя проще, как-то естественнее. То, что я видел во Франции, в Италии…

У нас всегда нужно что-то «представлять», и в эту зависимость попадает, в частности, средний класс, именно потому, что эти люди не могут заставить себя скромно относиться к своему занятию и хотят выйти за его пределы материально или духовно: в основном материально, а когда дело доходит до их мебели, люди перестают быть людьми.

На полях уже прорастают озимые. Недели катятся, как спокойные волны на море, и жизнь продолжается.

Необычайно прекрасная осенняя погода, похоже, подошла к концу: льет дождь. В комнате большой беспорядок: наконец прочищена печь, раньше была полностью забита. Заходил наш хромой сосед и дал совет по поводу дома, сердобольная душа. «Утешение и слезы», но это все равно вопрос денег, пусть даже в рассрочку.

Здесь были мама, Хайнц и Илона; вчера ездили в Шпандау, главным образом для того, чтобы узнать у адвоката о назначенном иске. Старик – молодого Легарта уже нет – питал смутные надежды. Я написал Хельгену о счетах и уведомил его за восемь дней.

Подготовка к завтрашнему курсу⁶ изящной словесности доставляет мне немало хлопот. Тратить время на эти нелепые романы – никакого удовольствия.

Суббота. Еще один визит к адвокату по поводу Хельгена и ему подобных. Вернулись лишь сегодня днем, застав совершенно объевшегося Джеки, который на половине сада обгрыз кусты и траву. В общем, все дело в деньгах, пусть даже в рассрочку.

Остались у мамы на ночь, потому что у Греты от усталости подкашивались ноги. Почитал немного из Шиллера, с уважением, но без особой теплоты. Совсем не продохнуть: эти драмы для Шекспира – как классицизм для эллинизма. Но там утвердился первоклассный мастер. Большинство людей за красивыми словами не понимают, сколько смысла заключено в таком построении сцены. Очень мало сопереживания, но много технической абстракции.

Погода по-прежнему стоит чудесная, после двух или трех странно теплых, почти знойных дней сейчас в воздухе горькая свежесть, настоящий октябрь. Один день, кажется среда, был отмечен необычайно теплым и в то же время волнующим южным ветром, как вино, прохладным и горячим одновременно.

Сегодня навестил Визера, чтобы немного выведать о моем деле. Не узнал практически ничего, только одно ясно наверняка: если меня восстановят, мне выплатят зарплату за пропущенное время.

В воскресенье утром получили субботнюю вечернюю газету, из которой узнали о выходе Германии из Лиги Наций⁷. У нас возникло ощущение, что этот день может стать для Германии роковым. И еще объявление о выборах! Можно догадаться, чем они обернутся, ведь в выборах участвует всего лишь один кандидат.

И все бы куда ни шло, если бы правительство не усугубило положение совершенно излишними мерами вроде травли евреев. Но за эту обузу нам придется дорого заплатить. Чего, они, собственно, хотят – втянуть нас в войну? Если нет, то придется идти на компромиссы; а они в конечном счете лишь создадут почву для новых осложнений, потому что вся пропаганда, выборы и прочее с самого начала построены на бескомпромиссности, а разговоры о «неотъемлемых требованиях» выражают только волю вождей к власти, но не их истинную власть.

В то же время создается впечатление некоторой беспомощности и тупика с другой стороны, а именно со стороны западных держав. Времена, когда к репрессиям прибегали немедленно, прошли; иначе было бы трудно понять, почему западные державы до сих пор не разорвали с Германией дипломатические отношения. Многочисленные прорехи в роковых исходных договорах уже не замазать. Как это всегда бывает с договорами, время внесло свои коррективы, у руля теперь другие люди; и, наконец, положение Германии напоминает осажденный город с диктаторски упрощенным руководством, тогда как у осаждающих нет единой воли и они не хотят слишком многим рисковать. Только это – и ничто другое – еще и дает Германии хоть сколько-нибудь приемлемую возможность выступать столь самоуверенно. Тем не менее причин для таких исходов нет никаких, если только не возникнет намеренного желания поставить все на карту, рискуя тем, что, когда до этого дойдет, множество Кунктаторов⁸ вдруг станут Сципионами⁹. А это будет означать проигрыш в мировой войне раз и навсегда, и конец «кузницы третьего тысячелетия» в придачу.

Хороший политик, при всей заботе о немецкой «чести», должен уметь использовать слабые места Антанты и избегать всего, что может вновь ее сплотить. Но, видимо, это уже невозможно. Одних только заверений в миролюбии недостаточно, если с самого начала за тобой тянется репутация человека, стремящегося к завоеваниям, и если ты сам открыто признал это в самой читаемой книге нашего времени («Майн кампф»).

И в малом, и в большом – одно и то же: в нашей строительной истории мы капитулировали перед противной стороной по договору и сегодня отправили последние деньги по оставшимся требованиям. Таким образом, мы наконец избавились от этих бандитов – за исключением поставщика окон Шмидта, который до сих пор не подает признаков жизни. Архитектор грозился подать на меня в суд за «клевету» и ущерб его деловой репутации, но это могло меня только позабавить.

После беспокойной недели – приятное тихое воскресенье с бодрящей погодой. На прошлой неделе – что самое важное – была закончена крыша нашего дома. Еще более важным для нашего будущего стало то, что в четверг я составил действительное завещание у нотариуса Гонтцена в Шпандау. В завещании Грета названа моей единственной уполномоченной наследницей.

Вчера был в Шильдхорне с Германами, беседовали о Фридрихе Великом, о котором Герман под влиянием Вернера Хегеманна¹⁰ высказался весьма пренебрежительно. По этому вопросу мы не вполне пришли к единодушию. Мне кажется довольно удобным применять стандарт к исторически значимой фигуре, как будто для того, чтобы быть исторически значимым, он должен также представлять собой моральное совершенство, которого не существует в реальности. Герман злорадно обратил внимание на некоторые особенности этого монарха, которые действительно кажутся сомнительными. Но подобная критика упускает из виду тот факт, что король находится в несколько ином положении, чем какой-нибудь библиотекарь или свободный писатель, не говоря уже о том, что Фридрих вел далеко не завидное существование и отстаивал все собственной персоной, что далеко не всякому по плечу.

Вечером мотор нашего автобуса, сесть на который мы так спешили, заглох почти на час. Наконец-то мы получили карточки поселенцев. Процесс получения наследства тоже, по-видимому, постепенно сдвигается с места. Если не возникнет никаких новых бюрократических требований, то через месяц часть трудностей мы преодолеем. Но сейчас на столь благоприятный ход событий мы не смеем даже надеяться…

Сегодня после школы зашел к Хеннеке, где все было как прежде. По дороге домой ко мне неожиданно подошел человек, который, к моему полному изумлению, оказался Гансом Вольфом. На свежем воздухе мы просто успели коротко рассказать друг другу о себе. Больше ничего. Я был рад, что в пять часов наконец-то оказался дома. После вчерашнего холодного северо-восточного ветра мы наслаждались более мягким, хотя и гораздо более влажным воздухом. Хочешь не хочешь, а уже конец осени…

Большую часть дня провел в Берлине. Утром занятия в библиотечной школе, в полдень – встреча с доктором Херрманом в русском ресторане. В промежутках побеседовал с Рихтером, который прочитал мою пьесу, и, к моей радости, она ему понравилась.

А вот с доктором Херрманом – хотя мы в целом очень неплохо ладили – результат оказался менее приятным. Он предложил мне вступить в СА, что, по его мнению, одним махом сняло бы все трудности. Сам доктор Херрман говорил об этом с почти циничной ноткой в голосе. Я дал ему понять, что мне крайне неприятно такое предложение, и в конце концов он сам сказал, что это выглядит так, как будто я должен «бросить сосиску в бекон». Однако с этим отказом на моем профессиональном будущем, по крайней мере на данный момент, можно поставить крест. Мое наследство из-за границы, когда оно, наконец, превратится в наличные, сможет какое-то время помочь нам продержаться на плаву. Но, во-первых, оно все еще неликвидно, во-вторых, уже почти наполовину обесценилось, а в-третьих, неизвестно, сколько еще все это продлится. Но я не собираюсь сидеть сложа руки до тех пор, пока положение станет критическим. СА – это просто невозможно. Кстати, доктор Херрман проболтался, что сам намерен вступить в СС. Он считает, что эта гильдия куда лучше…

Передал малышу¹² свою пьесу, чтобы тот сделал с ней что-нибудь. Хочу, чтобы этот авангардист и большая шишка что-нибудь для меня сделал. Кстати, мне нравится его манера. В нем есть что-то нахальное и гусарское, на него можно сделать ставку. Надежен ли он на сто процентов – вопрос открытый, но определенная доля порядочности в нем есть.

Погода ужасная. Настроение тоже не очень…

Дождь барабанит и льет на нашу тонкую крышу, на это временное убежище, которое в наших бедах все еще кажется мне оазисом. Хочется перемен, отвлечения, и в то же время – нет. Грете, конечно, значительно труднее, чем мне: мне бы и эта келья, пожалуй, сгодилась не только на эти несколько летних месяцев. Впрочем, мне и самому кажется, что времени у меня все еще недостаточно; вероятно, потому, что я еще не вполне умею разумно им распоряжаться.

Но есть и другая причина: все происходящее день за днем – то есть то, что ежедневно становится историей и о чем мы узнаем из газет, – словно заполняет жизнь, даже частную жизнь, до самых дальних ее уголков, так что укрыться от него уже негде. Раньше, по крайней мере до мировой войны, этого не было и в помине. Теперь политические вопросы и решения постоянно теснят тебя со всех сторон; все это словно газ просачивается в каждую щель, и тщетно было бы пытаться эти щели законопатить – да, в сущности, и не хочется даже пытаться…

В каком-то это, конечно, большой шаг вперед, хотя вряд ли его можно поставить в заслугу так называемым вождям – уже потому, что их тупая, крикливая манера совершенно не располагает даже к смутному пониманию всей значимости происходящего. Они напоминают водоносов, которые совсем не осознают тяжесть и всепроникающую природу своей ноши, ведь они не создали воду. От них зависит лишь то, смогут ли они использовать ее как благословение или превратить в проклятие.

Я вижу положительную сторону того, что теперь проникают даже в частную жизнь – тем самым в значительной мере лишая ее ее прежнего характера, – в том, что человека как будто сжимают, спрессовывают, и у него возникает чувство, что он должен призвать все лучшее в себе, собрать последние остатки духовной силы и ясности – даже тогда, когда он внутренне сопротивляется. Нельзя просто плыть по течению и пытаться укрыться в такой жизни, которая не способна выдержать проблем своего времени.

Впрочем, всякому зрячему ясно, что в общем это производит как раз противоположный эффект. Чаще всего все сводится, напротив, к трусости, лакейскому угодничеству, к судорожной погоне за милостью и удачей, к циничному обману, а в лучшем случае – к наивной вере в то, о чем власть имущие трубят массам. Лучшее, чем немцы действительно отличались, – их честность, их способность к деловитой добросовестности, их трудолюбие, – всё это без остатка проматывается и подтачивается, словно этого добра не жалко.

И одна из самых мощных опор всего этого – именно та наивная вера, которая не может даже вообразить, что власть имущие способны ошибаться или лгать. С изумлением видишь, как многим людям приятно не думать самим и переложить ответственность на кого-то другого.

Процесс против Торглера и Димитрова – ибо этот поджигатель Люббе становится все более второстепенной фигурой – превращается в симптом. Чем все это кончится? Ясного доказательства вины Торглера представить невозможно. Вероятно, это и в самом деле невозможно. Итог таков: оправдательный приговор был бы позором, обвинительный – нарушением права; и то и другое, в зависимости от исхода, может иметь свои последствия.

Вспоминаю те дни потрясений, когда мы прятали в нашем доме преследуемого властями коммунистического функционера и депутата. В тот вечер на трамвайной остановке перед домом стоял человек и, очевидно, следил за подъездом, а Грета всю ночь не спала, потому что боялась, что нашего гостя в любой момент арестуют.

В тот вечер мы долго беседовали; наш гость проявил себя истинным немцем. Именно его человеческие качества убедили нас приютить его на ночь. Он тоже «представлял» определенное мировоззрение – коммунистическое, – и все же оно было несравненно более гуманным, и исходило от человека спокойного, сдержанного и просто достойного, с тем полным отсутствием претенциозности, которое как раз и не свойственно нашим новым господам.

Джеки сразу с ним подружился, и я никогда не забуду, как наутро, прощаясь, этот человек, которому грозила опасность, наклонился к собаке и на мгновение прижался головой к ее шерсти – словно хотел унести с собой от этого ничего подозревающего существа ту кроху любви, которая еще осталась в этом безумном мире.

Сегодня утром – скорее от нежелания, чем от усталости – проспал и не успел на автобус в школу.

Процесс по делу о поджоге Рейхстага становится все более показательным. В качестве свидетеля обвинения теперь выступает известный вор, делающий настолько невероятные заявления о Торглере, что тот справедливо выразил свое изумление тем, что подобное можно считать возможным в высшем немецком суде. Теоретически, конечно, существует вероятность того, что этот вор тоже может говорить правду. Но может ли более или менее здравомыслящий человек воспринимать такие заявления всерьез? Постепенно процесс над коммунистами превращается в вопрос немецкой морали. И что странно: в зале никто об этом не говорит. О государственных делах вообще говорят мало, в основном просто из страха перед доносами. Но это молчание по поводу суда – приговор ему, причем достаточно очевидный. Хотелось бы надеяться, что это молчание – знак стыда. К сожалению, в большинстве случаев оно имеет более зловещую причину – страх.

Что касается внешней политики, то сейчас мы вступили в фазу избегания международных трений. Мы выходим из Лиги Наций и стремимся, по возможности, свести к минимуму самоочевидные последствия. Независимо от того, правы или нет иностранные государства по поводу наших намерений в области вооружений, двусмысленность Германии уже не в первый раз пробуждает зародыши войны. Какой смысл притворяться? Ради любви к миру? Режиму нужен мир, хорошо. Возможно, ему нужна также и война. Но нужно знать, чего ты хочешь. Вильгельм II в свое время был дорогой роскошью.

Уже несколько дней стоит ужасная погода, мы чувствуем себя словно собака в будке, и у нас мерзнут ноги. Эта пристройка, в которой мы живем, на самом деле всего лишь летняя беседка, а зима уже не за горами. Грета читает Пруста, а я уже не знаю, который раз перечитываю «Ut mine Stromtid»¹ Ройтера. При всей простоте повествования оно здоровое, как родниковая вода, и это безмерно полезно.

Чудесным кажется лишь то, что я могу одновременно читать роман Томаса Манна «Иосиф и его братья»², и при этом одно ничуть не мешает другому. Я обнаружил некое отдаленное родство, тот особый вид низкопробного немецкого юмора, который в романе «Иосиф» может ощутить лишь весьма чувствительный человек. Никогда бы не подумал об этом, если бы не параллельное чтение. Своего рода способ видеть вещи одновременно издалека и очень близко и остро, с особым взглядом на противоречия. А дальше надо уже держаться за язык: у одного – платтдойч и народная простота, у другого – словесное искусство, местами слегка манерное и обращенное к вещам, которые из тысячи поймет один; но и там и там есть эта уютная ирония, эта медлительность, обстоятельность рассказа, эта какая-то разговорная плавность – словом, сама интонация. Вот он у них родствен, и это по-немецки непереводимо.

Впрочем, к политическому кругозору нынешних критиканов это поразительное произведение, разумеется, совершенно не подходит – отсюда и соответствующее неприятие. Та хамская манера, в которой это делается, – со словечками вроде «жидовского сюсюканья» и тому подобного, – вполне соответствует тупости самих возражений. Автору «Волшебной горы» и «Иосифа» можно было бы предъявить многое – с точки зрения такого мировоззрения, которое уже не знает опыта наших поколений. Но тот, кто хочет отказать этим произведениям в немецкой традиции и немецком духе, сам этого духа лишен – если, конечно, вообще существует как дух, а не как откровение хамского невежества. Кто хочет выступать против Эразма, должен быть хотя бы Лютером; а тут и этого нет, и чаще всего не дотягивают даже до Карлштадта³ или Томаса Мюнцера.

Сравнение с такими натурами, как Эразм или Рейхлин⁴, тоже не совсем уместно. Поэт никогда не бывает настоящим гуманистом – как бы ни был он, в подлинном смысле, человечен, а без этого поэтом быть невозможно.

Такому хромому эклектику, как Дитрих Эккарт⁵, такому буржуазному дилетанту ставят изысканный памятник только за его «правильную» идейность, а на Томаса Манна эти бездари набрасываются, как уличные мальчишки. Никто из них уже не имеет ни малейшего представления о том, что такое искусство вообще, – и кто из новых академиков от литературы хоть на что-то способен? Очень немногие. Они вручают друг другу вартбургские розы⁶, не находя в этом ни капли стыда и ни малейшего вкусового изъяна; они, это общество восхищения, выдают себя за хранителей немецкого духа и не находят ни слова по поводу приспособленчества таких сомнительных фигур, как Эверс и Бенн. Я вполне сознательно называю их на одном дыхании, хотя между ними, конечно, есть и немалые различия – в том числе и духовного свойства.

Хватает места и для Арнольта Броннена (с моноклем), и вся эта разница в уровне между могильщиками ничего не меняет в главном: перед варварством они капитулируют. И если бы это еще были хоть сколько-нибудь одаренные варвары! Впрочем, что до различий в уровне, то чаще всего это просто видимость. Такой, как Бенн, – несомненно, большой талант; но хотелось бы знать, кто из тысячи его вообще понимает, и я бы хотел своими глазами увидеть того, кто понимает его по-настоящему, то есть выносит оттуда что-то, кроме языковой эквилибристики и тления, – что-то такое, ради чего вообще стоит жить.

Но теперь уже не так важно, будет ли проталкиваться еще один писака или позволят ли какому-нибудь сутенеру давать показания на процессе против Торглера, который, если уж на то пошло, по крайней мере был порядочным человеком. И уже не так важно, погубит ли нас всеобщее отсутствие мужества – прежде всего у тех, кто мог бы подать действенный пример: все это одна мутная свалка самого скверного сорта. А те, кто ловит рыбу в мутной воде, пусть и дальше этим занимаются. До такой степени мы опустились, что впору уже только молчать.

Но нет – говорят и говорят без конца. А ведь раньше они так ругали «говорильню»! Ту самую, которую какой-то придурок поджег от их имени и с их помощью.

Время празднования, как и было объявлено, закончилось. После «победы на выборах» люди протрезвеют.

Сегодня в школе не удержался и заговорил о Гёльдерлине и Клейсте. Потом разговаривал по телефону с Херрманом, который до сих пор не прочитал мою пьесу; зато ее прочитала его будущая жена. Что ж, и то хлеб.

В минуты полной опустошенности и внутренней пустоты надежды почти не остается. Зато процесс развивается освежающе. Появился Геринг в качестве свидетеля обвинения⁷; если бы у партии осталась хоть капелька ответственности, этого «свидетеля» следовало бы немедленно убрать с глаз долой. Когда премьер-министр так себя компрометирует, уже неважно, во что ты веришь или не веришь. Это беспрецедентно. Димитров после этого имел полное право заявить, что что показания «господина свидетеля» его чрезвычайно удовлетворили. И действительно: можно понять ту мефистофельскую радость, с которой он снова и снова выставляет этот суд посмешищем. После этого Геббельс отвечал с подчеркнутым самообладанием, почти учтиво. А Геринга тем временем отправили в Рим. Хотелось бы знать, похлопали ли они этого тупорылого Аякса[28] по плечу или просто сунули ему сигару; скорее первое.

Для Геббельса все было «абсолютно». Он держался с видом, так сказать, честного купца. Но по сути все свелось к довольно прозрачной диалектике, пытавшейся вывернуть дело наизнанку. «Если бы покушение удалось…» – Какое покушение? Восстание? Для этого КПГ вовсе не нужен был пожар. Единственный его «успех» в том, что сгорел Рейхстаг; восстания он не вызвал, зато лишь усилил вероятность того, что пожар устроил господин Геринг. Как ни крути, кошка все равно падает на лапы.

Конечно, каждый верит в то, во что хочет верить. Кто непременно хочет верить, что Рейхстаг подожгла КПГ, – пусть верит. Но, похоже, даже судьи не верят в причастность кого-либо из обвиняемых, кроме Люббе, а защитник Димитрова уже позволил себе весьма резкие заявления. Те же, кто и раньше считал поджог делом нацистов, теперь уверены в этом еще больше.

Заметно похолодало. Сегодня я брел домой сквозь пелену тумана. Утром, в семь, бассейн уже затянуло тонкой – совсем еще хрупкой – корочкой льда.

Сегодня утром, к началу урока, стояла ясная погода; над лесом и лугами лежал туман.

Днем в Шпандау мне удалось в маленьком кафе послушать речь Гитлера, которую он тогда произносил на заводе⁸. Трансляция началась незадолго до часу дня – с грохота машин, паровозного сопения, лязга цепей и ударов молотов. Затем последовало вступление Геббельса, говорившего ясным и твердым голосом. Через некоторое время приближение фюрера возвестили крики «Heil!» – сперва доносившиеся издалека, затем все более нарастающие и наконец сливавшиеся в исступленно гулкий хор, ритмически скандирующий его шаги: Heil – Heil – Heil!

Впечатление, созданное отличной режиссурой, в этот момент было ошеломляющим. То, что перед нами не стихийный порыв, а тщательно отрепетированное действо, ничего не меняло – как и в хорошо поставленном спектакле. Но затем раздался голос – с тембром баса, выжженного шнапсом, неуверенно качающийся, временами срывающийся на пугающий визг, потом вновь опадающий, хватающий воздух, жутко хрипящий; голос старого балаганного комедианта, театральный и в то же время с дрожью подлинного потрясения и искренности: странная и пугающая смесь ярости, мольбы, торжества, заклинания и одержимости – в целом крайне отталкивающая.

Слушать это без ужаса невозможно; только народ, в глубине души доведенный до отчаяния, может принять это за величие. И, увы, сомневаться не приходится: за этим гротескным демоном идут миллионы.

Улицы были почти пусты – я вышел из кафе, потому что больше не мог этого выносить. Лишь кое-где на углах и в дверях домов у громкоговорителей стояли кучки людей. На лицах – не восторг, а скорее унылая серьезность, словно смутное предчувствие опасности. Вероятность критического исхода еще никогда не виделась мне столь ясной.

Одним только этим голосом целый народ можно довести до пароксизма. Мир? Этот одержимый голос орет о мире, но эффект получается обратный. В воздухе уже зреют миазмы войны.

Вчера состоялось открытие Имперской палаты культуры⁹ («Бери веревку, варвар…»¹⁰). Если бы не эти высокопарные речи. Не очень понятно, что под ней вообще имеется в виду – нечто вроде цеха мейстерзингеров или чего-то подобного? Какое это имеет отношение к культуре? Впрочем, это почти неважно. С культурно чуждым они, возможно, и попытаются бороться – скажем, с китчем и потребностью в нем, – но именно это им вряд ли удастся. Искусство возникает так или иначе, с культурными палатами или без них. Остается одно: профессиональные объединения, и в этом, возможно, есть смысл, хотя дело может свестись к опеке.

Газеты сообщили о некоей акции милости¹¹, призванной протянуть руку примирения бывшим противникам. Если это всерьез, слово «милость» тут употреблять нельзя. «Бывшему противнику» не нужна и не желанна милость: этим словом его клеймят. Милость оказывают грешнику, преступнику. Примирение, соглашение, честное взаимопонимание – все это возможно. Но милость?

Холодно, несмотря на сильную топку, у нас мерзнут ноги. Мы начинаем воспринимать наше жилище как некое подобие тюрьмы. Милость не спешит.

Читал «Один против всех» (Einer gegen alle) Оскара Марии Графа – замечательная книга. Один из тех немногих, у кого хватает мужества смотреть на жизнь без розовых очков. Ему не хватает лишь последнего шага – но он уже выводит за пределы жизни, в безграничное. Вниз этот честный человек не скатится – в низины всяких Штегувайтов¹² и прочих вартбургских кавалеров¹³. Ему остается только идти вверх.

Порывистый восточный ветер, но, к счастью, пока сухо.

Вчера, в воскресенье вечером, состоялась прощальная вечеринка у коллеги Вагенкнехт, собралась старая гвардия из библиотеки, а также Рихтер, Реблинг¹⁴ и платиновая блондинка – преемница Вагенкнехт. Все прошло очень уютно и безобидно, было рассказано множество шуток, особенно Реблингом; фрау Шёнинг тоже внесла свой вклад, что вызвало немало веселья и восклицание Реблинга: «Quelle délicatesse!» К счастью, ее мужа не было, он появился позже.

Около часа дня мужчины перешли на грог, а в два часа мы нашли приют в мамином доме, где и переночевали. Рихтер выглядел очень бледным и несчастным. И не без причины: на него донесли самым подлым образом. Обсуждали некоторые «прелести» Визера. Тот, кто раздавит этого клопа, почти совершит доброе дело. Но такие клопы живучи. И более чем очевидно, что ревность, страх друг перед другом и, по меньшей мере, полное взаимное недоверие удерживают этих благородных «фольксгеноссе» моей профессии в своеобразном равновесии, так что никто не может свалить другого, не рискуя самому оказаться за бортом. Вот они – немецкие народные просветители! Ужаснее всего, что самый трудный из них, Визер, – едва ли не единственный, в ком еще теплится некое подобие этики, хотя и она уже выглядит скорее как ее карикатура. Остальные – в большей или меньшей степени авантюристы, без содержания, без оригинальности, без внутреннего стержня. Они только делают вид. Видеть все это – и при этом еще зависеть от покровительства этой швали, покровительства, которое к тому же заранее ограничено их собственным интересом, – довольно тяжело.

Время, в которое мы живем, поучительно. Те, кто не извлечет из него уроков, никогда ничему не научатся. То, что не может дать целая марксистская библиотека, эта эпоха делает безо всякой теории.

Читал шекспировские «Королевские трагедии», и и при всем их неравенстве они убедительны – особенно теперь. Не в смысле исторической точности в деталях, а том, что в прошлом такие условия считались делами минувшими просто потому, что политические средства были другими. Но средства, как теперь понимаешь, по сути те же самые, или, вернее, та же самая человеческая природа, которая ими пользуется. Лишь теперь вскрывается детская наивность представления, будто всего этого больше не может быть просто потому, что мы стали «цивилизованнее». И при этом оказывается, что грубое, открытое насилие по сравнению с этим даже честнее.

Но что толку! Приходишь к выводам и в то же время понимаешь, что ничего этим не изменишь. Сейчас изобретают парадную форму для Трудового фронта» – это, конечно, важнее историко-философских прозрений. Самое сбивающее с толку во всем этом вот что: кое-что приходится признать – даже в принципе. Кто станет отрицать, что общее благо важнее частного? Это, конечно, банальность, но и банальность может оказаться чрезвычайно важной и обрести настоящую строгость именно тогда, когда сама ее избитость показывает, как мало в нее на самом деле верят. Сейчас никто не может судить, что окажется долговечнее – вред или польза системы, чьи реальные результаты еще впереди. Остается только чувство внутреннего сопротивления – морального, эстетического, – отвращение к подлым методам, к хвастливости, к тупости…

Современный немец политически до такой степени запутан и сбит с толку всем прошедшим десятилетием, что у многих возникает чувство: вот наконец-то разрублен гордиев узел, который до этого никто не мог распутать. И правда: гражданского мужества не хватает даже тем, кто по своему положению обязан был бы его проявить и мог бы себе это позволить. И все же многое остается непонятным. Понять можно того, кто молчит, потому что, открой он рот, через двадцать четыре часа с ним будет покончено, а его семья останется ни с чем. Но непонятно, как, например, наш председатель союза доктор Шустер может публиковать в профессиональном журнале статьи, находящиеся в прямом противоречии с его прежними взглядами. Зачем ему так кричать? Кто этого от него требует? Никто. Он мог бы хотя бы держаться фактов и не вмешивать сюда мировоззрение.

Возможно, он думает так: чтобы спасти хоть что-то, я лучше замаскируюсь – пусть хотя бы учреждения народного образования не попадут в совсем уж бездарные руки, и пусть у нас сохранится какое-то влияние. Но именно у них еще откроются глаза, и поделом. Они свалятся с лошади, едва только та поскачет, а потом скажут: мы этого не хотели! И к дьяволу тех, кто захочет помочь этим горе-всадникам подняться на ноги…

Процесс о поджоге Рейхстага отражается в газетах лишь в виде коротких, ничего не значащих сообщений. Общественный интерес к нему ослабевает в той же степени, что и сами репортажи, а поскольку для подавляющего большинства газета заменяет Библию, в успехе такого приема можно не сомневаться. Возможно, в Лейпциге дело еще оживет – смена места¹⁵ всегда действует оживляюще.

День покаяния и молитвы – самый пустой праздник в рамках религиозной практики, давно утратившей всякое содержание; желанный выходной, как и любой другой, для школьников, солдат, чиновников и прочих, когда можно предаваться развлечениям (пусть даже и в виде «серьезных представлений»). Не так давно в берлинской «Комише опер» шло ревю «Тысяча обнаженных женщин»¹⁶ – шоу плоти, затмившее по массовости все другие представления подобного рода и демонстрировавшееся длинными сериями вечер за вечером. А ко Дню молитвы и покаяния дирекция включила в программу «Веру и Родину»…

Ноябрь в этом году выдался необычно дружелюбным и одарил хмурый праздник прекрасной погодой.

Вчера вновь обедал с доктором Херрманом, на этот раз весьма подавленным и пессимистичным…

Вечером отправились в «Эмпирическое общество»¹⁷ моего шурина, объединение специалистов, наполовину ученых, наполовину философов, и прослушали весьма специфичный научный доклад одной профессорши о проблемах наследственности. Было сравнительно приятно дышать воздухом, наполненным волей к объективности, хотя в физическом смысле воздух казался удушающе горячим. В самой маленькой профессорше было что-то чрезвычайно усердное, если угодно – слепо мужественное.

Во вступительном слове мой шурин особенно подчеркивал свободный от ценностей и мировоззрения характер Общества научной философии. Что, строго говоря, сильно преувеличено. Ведь эти люди верят в ценность установления истины – и совершенно справедливо; но дураком был бы тот, кто вообразил бы, будто, высказывая и отстаивая истины, он стоит по ту сторону всякой оценки и всякой мировоззренческой обусловленности. Уже одно противостояние силам, враждебным этой «объективности», показывает это.

Если бы кому-то из членов этого Эмпирического общества пришлось однажды отвечать за свое понимание истины собственной жизнью – а это вполне возможно, – и он предпочел бы смерть отказу от своего принципа, то разве сделал бы он это лишь ради «истины»? Ради того, что Земля вращается вокруг Солнца? Тут, возможно, и находится важнейшая болевая точка нашего времени.

С Вальтером засиделись допоздна. Пришли домой очень усталые. Грета только что прочитала мне изречение, из Иисуса, сына Сирахова¹⁸: «Как гвоздь, вбитый между двумя камнями, так и грех вклинивается между купцом и покупателем». И это сказал еврей. Ну что же теперь, вы, покупающие и продающие арийцы? Вы ведь продаете даже свои убеждения – уничтожение долгового рабства, социализацию банков и универсальных магазинов, всю вашу «неотъемлемую» программу – за пару дешевых подачек вроде трехнедельного отпуска для рабочих…

Поездка 21.11. прошла для нас неудачно¹: Грета приехала сюда с простудой, два дня провалялась в постели, а потом и я слег с температурой. Так что на этой неделе моя преподавательская деятельность была отменена. Сегодня утром поехали в Шпандау, сделали кое-какие дела и пробыли с мамой до трех часов. В местном суде узнал, что наше имущество теперь зарегистрировано, и заказал копию свидетельства.

Уже несколько дней идет снег, его выпало не слишком много, но все же достаточно, чтобы в лунном свете поля светились белизной, а бурты репы стали похожими на имбирные пряники.

Планируем вновь переехать, то есть уехать на зиму в город. Но откуда взять деньги, для меня пока остается загадкой…

Завтра, в воскресенье, будем у Хеннеке. Однажды, когда Грета еще лежала в постели, приходил Эрих Мюллер, я проводил его в Шваненкруг и, вероятно, простудился в сырую погоду. Мюллеру больше нечего было сказать, он выглядел немного раздраженным и явно не расположенным к беседе.

В эти тихие дни усердно читаем. Грета читала «Былое Иакова», уже во второй раз, и даже несколько раз перечитала вслух, поняв, что эти рассказы хорошо подходят для чтения вслух. Человек слишком мало читает вслух и слишком мало слушает. Я читал свои книги с рецензиями и Шекспира: «Гамлета», «Венецианского купца». Что касается последнего, которого я всегда избегал (возможно, потому, что он нравился моему отцу), я поразился красоте пьесы. Образ Шейлока, кстати, не вызывает особых загадок, по крайней мере, в том, что касается его концепции. От отца я узнал, что эта роль допускает современные интерпретации (возможно, он видел в этой роли Шильдкраута², который, как мне кажется, сделал из него трагическую фигуру), и поговорил об этом с Гретой, которая была несколько избалована школьной пьесой, как и в случае с Шиллером. Как приятно познакомиться с чем-то подобным потом, когда уже стал взрослым! Получил огромное удовольствие от поэзии. Что касается Шейлока: мне очень хотелось услышать, как говорит о нем Ландауэр, был приятно тронут и с уважением отметил, что этот восторженный толкователь Шекспира комментирует образ еврея строго в соответствии с поэтическими законами пьесы.

Кстати, попутно узнал, что во времена Шекспира в Англии не было евреев, что только Кромвель (!) вновь натурализовал их, дал им гражданские права. Милая шутка истории.

Сейчас уже стало очевидным, что Ричард III был убийцей двух сыновей Эдуарда IV; возраст мальчиков был определен с помощью рентгеновского исследования³, согласно которому во времена Генриха VII они уже были мертвы. Ричарду такое и не снилось, да и Шекспиру тоже.

«Картофельный палец»⁴ в «Троиле и Крессиде» привел нас к проблеме Бэкона⁵. Лучший аргумент против теории Бэкона, как мне кажется, заключается в том, что вряд ли ученый и культурный деятель эпохи Возрождения обладал бы достаточной силой самоотречения, чтобы скрываться за популярным актером, не оставив ни малейшего следа, что это именно он, чтобы хотя бы обеспечить себе посмертную славу. Это было бы еще большим чудом, чем сам Шекспир. Второй лучший аргумент, конечно, принадлежит Шоу: пьесы Шекспира написаны вовсе не Шекспиром, а человеком с таким же именем – сказал он и тем самым устранил проблему.

Все еще прикованный к постели, написал очерк о «Фольксбухе»⁶. Это получилось у меня сразу, с первого же раза, когда я долго не мог заснуть, под впечатлением от тезисов Грольмана⁷ в Neue Literatur.

На ночь решили снять небольшую меблированную комнату в Берлине-Фриденау, поскольку условия стали совсем невыносимыми. Холод и грязь уже не победить. Холод проникает сквозь стены и окна, а грязь Джеки повсюду разносит лапами. Комнату мы нашли на красивой и тихой Эваштрассе, у одной дамы, похожей на несколько потускневшую медсестру. Возможно, она из Крефельда.

Сегодня продолжил занятия в библиотечной школе. Потом встретил доктора Херрмана, а затем доктора Визера в Шпандау, который продержал меня у себя почти час. Пока я был у него, позвонили из Трептова, и произошло следующее: округ Трептов хочет назвать улицу в честь Вальтера Флекса⁸, поэта последней войны, но где-то прошел слух, что Флекс был наполовину евреем, и директору библиотеки Трептова было поручено прояснить этот вопрос.

Последний обратился к доктору Визеру, а тот поручил Шёнингу – все это для того, чтобы установить расовую принадлежность Флекса, дабы округ Трептов не удостоил чести полуеврея, павшего за Германию в мировой войне. Вот чем занимаются немецкие народные просветители в 1933 году! Мы, немцы, боимся Бога – и больше ничего на свете, а немецким духом исцелится мир[29]. Если миру хочется исцеляться лакейским духом, пусть будет так. Когда я вижу подобное, у меня напрочь пропадает желание участвовать в этом фарсе – фарсе, который на самом деле является трагедией. Устаешь размышлять об этом, остается лишь чувство: нет, это не может закончиться хорошо.

Насколько проще в моральном плане еврею, от которого никто не требует испытывать хотя бы искру любви к Германии. Но тот, кто сам немец, а я, в конце концов, им являюсь, кто внутренне признает свою принадлежность к немецкому духу, который, конечно, не имеет ничего общего с этим вырождением, может впасть в глубокую меланхолию. Быть евреем и так непросто; быть немцем сейчас просто ужасно. Что же происходит с этим несчастным народом, который, казалось бы, добродушен, несомненно, трудолюбив и не уступает другим в глубине задатков, – как возникает это богооставленное состояние? Ибо создается впечатление, что он богооставлен, как в популярном, так и в прямом смысле этого слова. Ужасная склонность к доктринерству портит ему жизнь, а эта склонность, соединенная с раболепием, полностью сковала людей, особенно в средних слоях общества.

Недавно в автобусе мы услышали разговор двух деревенских женщин. Речь шла о помещичьем хозяйстве, и майорша в их беседе фигурировала как Gnädige Frau – даже не die gnädige Frau, «милостивая госпожа», а без артикля, который, по-видимому, воспринимается как профанация. Gnädige Frau вчера была там-то и там-то. Этой даме оказывается поистине религиозное почитание: при магическом произнесении ее имени на смертных нисходит отблеск милости; ничто не заставило бы этих баб назвать вещь своим именем – так же, как народу Израиля было запрещено называть своего Бога его подлинным именем. Gnädige Frau уехала, но она вездесуща: ведь она могла бы услышать, если бы какая-нибудь деревенская женщина осмелилась сказать просто «Риссельманнша».

Такие маленькие, сами по себе нелепые события вновь и вновь учат нас тому, что на самом деле не существует закрытых эпох. Только что записанное – чистейший XVIII век, проявившийся в средстве передвижения, о котором это столетие не могло и мечтать.

12 декабря мы переехали сюда, уложив багаж на грузовик, без особых проблем поселились и провели первые два дня, медленно оттаивая. Гротескным образом Грета тут же заработала насморк: в комнате с центральным отоплением мы размякли в кратчайшие сроки.

Самой большой трудностью, помимо денег, стал Джеки. Бедняге пришлось остаться на улице. Пожилая, немного растерянная дама по фамилии Кашишке, у которой тоже была собака, предложила взять Джеки к себе. Через два дня Джеки влюбился в собаку госпожи Кашишке, и создал совершенно невыносимую ситуацию. Тогда его, с кислой миной, взял к себе наш домовладелец, пекарь Хинц; и когда я выезжал улаживать это дело, восторга у меня было не больше, потому что там пес попросту хиреет – от недостатка ухода и занятия.

Рождество уже прошло. На площадях Берлина стояли рождественские елки с электрическими «свечками», довольно нелепые и не производящие никакого впечатления. У нас была только миниатюрная елка в горшке; у шурина Вальтера, где мы провели сочельник, не было ничего, кроме еды и пунша. Мы, то есть мужчины, пили до трех часов, звучала граммофонная музыка («Трехгрошовая опера»), которая достойно открывала вечер американской песней: «Пойте хором вместе, бали-бали-бамбам», в которой Америки слышится больше, чем во многих книгах, – стихийная веселость, дерзкая, бездомная, с легкой примесью меланхолии. Настроение у нас было откровенно висельническое.

Наша хозяйка похожа на вспугнутую, общипанную комнатную птичку. В четырехкомнатной квартире царит безотрадная пустота, и эта достойная сожаления особа порхает по ней, как по клетке. Ее лицо невозможно запомнить: как только она уходит, все воспоминания о ней мгновенно исчезают, как расплывчатое пятно. У нее обширные родственные связи за границей, но сама она – ярая националистка, что во многом связано с ее безумным порханием вокруг. У нее две дочери, и они уже принадлежат к другому миру. Старшая работает в БДМ[30] и уже занимает важный руководящий пост в этой государственной организации, младшая еще учится в школе. Они свежие, здоровые и беспощадные; выглядят как юные большевички, хотя и далеки от коммунистических идей. И все же, если выбирать, обе девушки куда предпочтительнее своей призрачной матери.

Достаточно взглянуть на репертуар театров и кино, чтобы увидеть полную внутреннюю пустоту людей, которым можно без всякого риска подсовывать весь этот хлам. Ганс Йост⁹ взял отпуск, и мы не возьмем в толк почему.

Во внешней политике все выглядит мрачно. Гитлер как-то странно притих. 24 декабря выступал Гесс, в новогодний вечер будет говорить Геббельс. В сущности, совершенно безразлично, кто именно говорит: всё это пузыри, поднимающиеся из болота всеобщего обесценивания, своего рода инфляции. Валюта, правда, еще держится (или по крайней мере делает вид), но все остальное находится в состоянии полного распада – и к этому как нельзя лучше подходит их вечная болтовня об «органическом». Этот оползень уже никто не остановит, и в каком-то смысле даже хорошо, что существует диктатура: она хотя бы внешне удерживает аппарат от распада, иначе хаос явно принял бы катастрофические масштабы.

Характерно, что от главного отвлекают всевозможные игрушки. К ним относится, например, «германский природный парк», который Герман Вирт собирается устроить неподалеку от Швиловзее. Опубликовав так называемую «Хронику Ура-Линда»¹⁰, Вирт окончательно показал, чего стоит его «научность»: он всерьез принял эту якобы созданную в седой древности фризскую хронику, уже несколько десятилетий назад признанную подделкой. Фридрих Ранке¹¹ и прочие германисты выступили против; но поскольку Вирт, похоже, снова обрел свободное плавание, это еще может им дорого обойтись. Его природный парк, несомненно, станет достопримечательностью: лоси в лесу, германские челны на болотных заводях, юноши и девушки в традиционных костюмах, изображающие первобытную жизнь. Болото! И на это находятся деньги – при том, что безработных по-прежнему шесть миллионов.

Мы много читали: эссе Стрэйчи¹², они до зависти хороши. В том числе несколько романов Уоллеса… Что в конце концов заставило меня обратиться к Конраду («Победа»): он так же захватывает, но там, где Уоллес – механик, Конрад – волшебник.

Новый, 1934 год начался с обычной предновогодней суетой, фейерверками и т. д. Днем сходили в кино, где посмотрели пьесу, поставленную, кажется, какой-то посредственностью и доказавшую, что можно быть звездой, по сути ничего не умея. Культивируемая скука от УФА[31], полное отсутствие художественного чутья: мы горько пожалели о содеянном и провели большую часть вечера за чтением. Ближе к полуночи приготовили себе пунш и услышали, как в Новый год звонят колокола, как над полутемными дворами рвутся ракеты, а потом до нас донесся странный шум: голоса, приглушенные удары…

Весь вечер читал «Победу» Джозефа Конрада, а в Новый год дочитал последние три страницы, потрясенный и очарованный невероятным духом этого человека.

Вчера вечером долго беседовали о Джозефе Конраде. Грета сказала, что у Конрада мир обретает смысл потому, что среди стольких мерзавцев в нем все-таки есть несколько порядочных людей, добрых и т. п. Однако если присмотреться, то конрадовские герои вроде Джима и Хейста вовсе не добры, хотя, безусловно, «порядочны». Их порядочность немного напоминает определение добра у Буша: «Добро – это, как известно, зло, которого не совершают»; иными словами, это не характеры.

Они проблематичны в особом смысле: они не вполне укоренены в действительности жизни. Их отличает скорее отсутствие определенных свойств. В них ощутим какой-то недостаток – как будто им не хватает чего-то существенного, того, что и делает человека человеком.

Но именно такие люди и отмечены судьбой. Если каждый человек излучает вокруг себя некое силовое поле, то поле этих Джимов и Хейстов определяется тем, что оно, в силу какой-то странной отрицательной заряженности – можно сказать, неспособности, – притягивает судьбу в угрожающих масштабах. Их пассивность заставляет их все принимать на себя, а их «порядочность» состоит в том, что они принимают на себя и последствия своих поступков – и именно этим обретают превосходство. Их характер при этом не меняется, но и не становится цельным. У злодеев и подлецов характера больше, чем у них; но зато они видят судьбу – и это их возвышает. Они становятся, или уже являются, виновными. Другие же – всего лишь криминально отягощенные натуры, как великолепный Рикардо в «Победе»: цельный человек – или, если угодно, зверь, аморальный, преступный, дерзкий и совершенно непроблематичный. Хейст виновен, Рикардо же вовсе не «виновен», а просто преступник и, кроме того, гораздо более проницателен, чем Хейст. Поэтому он совершенно прав, когда пытается объяснить девушке, что Хейст снова бросит ее. Он не просто подходит Лене, он – сама жизнь: жестокий, бессовестный, великолепный, храбрый и бесчеловечный. Хейст же, который всю жизнь уклонялся от жизни, обесценивал ее – пусть и не без оснований, – человечен лишь в возможности, точнее, он только должен им стать. И трагедия его судьбы, его «победа», обрушивается на него в тот миг, когда умирает девушка: именно в этот миг он действительно ее любит и любил бы всегда – опровергая мнение Рикардо.

Диалектика Конрада настолько уникальна, что аналога ей я подобрать не могу. Это проблема Конрада, с которой связана и его точка зрения. Она указывает на то, что не существует точки зрения, которая ставит проблему в правильном свете. Именно поэтому даже просвещенный Марлоу не знает о Джиме, не говоря уже о добром Дэвидсоне в «Победе». У Конрада все решающее совершается как бы вне публичности – в этом и состоит его аристократизм. Он самым изощренным и в то же время самым простым образом выводит своего Джима, своего Хейста из-под власти публики, то есть морали. Самым простым – потому что его повествовательное искусство строится на манере рассказа простых людей: матросов, капитанов и, наконец, его самого, который держит собственное «я» как можно дальше от центра повествования.

Вчера здесь был доктор Рихтер, он все больше склоняется к «солдатскому» взгляду на жизнь. Забавная метаморфоза: нежный и эстетичный маменькин сынок становится едва ли не циничным ландскнехтом. На все это смотришь с удивлением и задаешься вопросом, чего в нем больше на самом деле.

Мою пьесу вернули из Штеттина с отказом. В письме, которое передал мне доктор Херрман, говорилось, что некоторые сцены недостаточно сценичны – именно тейхоскопические сцены.

С нашей хозяйкой что-то не так. Кажется, на днях она заподозрила нас в краже серебряных вилок. Прямо смех берет. Буржуазия в ее последних муках. У этой женщины много проблем с ее дочерьми. Девочки, по крайней мере, старшая (которая тоже еще подросток), безжалостно набрасываются на нее и явно не испытывают к ней ни малейшего уважения. Да и откуда ему взяться? К этой руководительнице BDM часто под вечер заходят соседские девочки по каким-то делам. Среди них есть и дети из более бедных семей, и мать однажды пожаловалась на неприятный запах, который они, мол, приносят в дом. «Вот как? А ты думаешь, мы сами пахнем лучше?» – возмущенно крикнула дочь и упрекнула растерянно смотревшую даму в полном отсутствии социальной солидарности.

То, что так легко толкает этих молодых людей, в том числе из вполне буржуазных семей, в объятия НСДАП, – это на самом деле социалистический импульс, вполне подлинный по своему настрою. Им уже давно осточертело жить внутри буржуазного классового сознания, которое со времени прошлой войны сильно обесценилось и уже не уверено само в себе. Это конфликт поколений, порожденный последней войной: именно старшее поколение проиграло войну – а вместе с ней и свой престиж. Возникшие новые жизненные силы, суть которых лишь приблизительно и поверхностно можно описать словом «социализм», необычайно сложны по своей природе. Можно спросить, почему такие молодые силы, вырывающиеся из буржуазной среды, не устремились к КПГ, а бросились в национал-социалистический угар. Но, во-первых, такое бывало нередко – сильный пример тому Людвиг Ренн¹, а во-вторых, причина того, что это осталось исключением, заключалась в самой КПГ, в ее слишком доктринерской, псевдонаучной идеологии, которая постоянно отставала от происходящего.

В разговоре с одним интеллигентом в 1932 году – аргентинцем, человеком симпатичного ума, – тот, имея в виду внутреннеполитическую ситуацию, которой угрожали нацисты, сказал: да, все это еще следовало бы проанализировать. На что я не мог не ответить ему: пока вы анализируете, другие уже маршируют. Его замечание показалось мне чрезвычайно характерным для той установки, которая так и не сумела породить настоящее народное движение. Социалистические движения, сами по себе очень сильные в количественном отношении, увязли в разного рода союзах и объединениях, от коммунистических молодежных групп до Немецкого национального союза профсоюзов², которые вовсе не пребывали в дружеских отношениях, а в результате парализовали друг друга. КПГ получала директивы, например, по агитационной работе с сельским населением, когда нацисты уже давно выпустили ветер из их парусов. И у них хватило хитрости перетянуть на свою сторону всех – от тяжелой промышленности до отдельных рабочих, предложив каждому то, чего он хотел: национальное самосознание, свободу во внешней политике, безопасность от коммунистической диверсии, социалистические меры – они открыли политический универмаг, построенный по изначально «демократическому» принципу: все для народа, все от народа. Переход, а точнее, переход от этого принципа к диктатуре и даже тирании – явление, слишком хорошо известное в истории, чтобы оно могло удивить. Удивительно лишь, что это осознают немногие, а сами-то правители, по-видимому, точно знают, чего хотят в этом отношении.

Над нами с ревом проносятся самолеты, и невольно думаешь о войне, которая подходит все ближе и ближе; Германия находится в таком положении, при котором продолжение мира может обойтись ей очень дорого. А война? Об этом не решаешься и думать. Это была бы катастрофа невиданного масштаба. В этом контексте примечательна статья некоего Йозефа Дрекселя³, в которой тот сравнивает милитаризм и солдатчину. Он отвергает обвинения в милитаризме и высказывается в пользу солдатчины в более широком смысле: идеология, разлитая по бутылкам, в тоне самодовольного высокомерия, вроде того как доктор Визер говорит о «нордическом». И вместе с тем – та же оторванность от мира, упрямо цепляющаяся за формулу: у нас все иначе, то есть лучше. А по большей части это банальные правильности, которые очень быстро становятся невыносимыми. Это не вера, а лишь разновидность церковности. Когда некое жизненное чувство возводят в ранг принципа, исключающего все остальное, с жизнью уже покончено, и сухой проныра Вагнер стучится в дверь Фауста.

Вчера возобновились занятия в библиотечной школе, остался последний рывок – и экзамены. Библиотечная школа в Штеттине предложила мне читать у них гостевые лекции – тоже по народоведению, поскольку, по-видимому, там не находится для этого никакой авторитетной кандидатуры. Ирония невероятная: этим авторитетом оказался я. В процессе обучения понимаю, что если мы за семестр дойдем до нацистских теоретиков, то станет очевидной их полная неоригинальность, более того, их идеология в корне противоречит исторически сложившимся представлениям. Quod erat demonstrandum: сейчас я еще могу это показать, пока все остается в движении. Когда же эта каша окончательно застынет, с этим будет покончено.

Эрнст Пфайффер был здесь, здоровее и живее прежнего, в поразительно яростной оппозиции нацистскому господству, у которого, по его мнению, есть великий противник – все немецкое и прусское прошлое. Но может ли «прошлое» быть реальным противником?

Вчера вечером появился Рихтер и рассказал мне о стычке с Херрманом, который все больше теряет самообладание и становится непредсказуемым, как никогда. Он сознает, что его надежды рушатся, и если весной приедет Шустер, то Херрман окажется в проигрыше. Был бы счастлив, если бы меня больше ничего не связывало со всем этим кланом…

1 марта вернулись в наше «изгнание» и в десятый раз убедились, что носим с собой слишком много вещей. Теперь мы снова воюем с грязью, которую Джеки с прежней верностью тащит в комнату. Пес был вне себя от радости встречи; он стал толстым и сильным, ведя на ферме праздную жизнь и, вероятно, откормился на яйцах – во всяком случае, теперь он больше чем когда-либо похож на медведя. Что до яиц: я заметил, что у него не хватает одного клыка, и почти предполагаю, что любящий порядок пекарь Хинц однажды заехал яйцекраду по морде. В прошлом году пес уже весьма неплохо ориентировался в курятнике…

Если задуматься, то время, проведенное в Берлине, оказалось не слишком приятным. Меблированное существование с дамой Шурер-Шталле¹ имело свои минусы: мы подозревали ее в воровстве. Во всяком случае, хозяйство у нее было нечистоплотное и довольно лживое, на польский манер. Мы рады, что снова можем дышать здесь более чистым воздухом.

Вообще, февраль получился довольно утомительным. Мне нужно было многое наверстать в школе, плюс лекции в Штеттине. Интересно было познакомиться с Аккеркнехтом, с Зальцведелем я уже был знаком, Рейнхольдт и его жена подарили мне теплый и немного скучный вечер, и прежде всего пришлось возобновить контакт со Шрадером, который пережил неприятный коллапс. Мы долго беседовали о работе и политике в области образования. У Шрадера есть хорошие идеи, но он не разбирается в людях и не является практиком. Очень жаль этого ценного человека, в этой невыносимой ситуации он изматывает себя…

Именно со стороны, в Штеттине, особенно ясно чувствовалось, насколько все запутано и как мало значат слова и призывы, если нет «правильного духа». Переворот обрушился на народное образование, как черепица на голову; все мечутся, как растревоженный муравейник, никто не знает, что делать, и потому один идет против другого. Отсутствие ясной образовательной цели – социалистической или национал-социалистической – теперь обнаруживается с гибельной ясностью, как и можно было давно предвидеть. Первый результат – полный хаос.

Теперь я пытаюсь изложить курс народоведения в книжной форме². В общих чертах все более или менее ясно… Кроме того, есть еще наш дом. Деньги у нас кое-какие имеются; трудность в том, чтобы найти надежных людей. Фирма Рихтера из Шпандау обещала смету, но до сих пор так и не составила ее.

Вчера вечером мы встретились в Берлине с д-ром Шустером, д-ром Херрманом и несколькими другими специалистами в «Гейдельбергере», ресторане на Фридрихштрассе, украшенном на народный лад. Каждый зал изображает определенную область Германии и соответствующее «народное своеобразие» – с костюмами, напитками, музыкой и прочим. Мы сидели в «Шварцвальде» за голыми столами и пили плохое вино, которое подавали берлинские официанты в традиционных шварцвальдских костюмах. Задорная платиновая блондинка-берлинка в наряде шварцвальдской крестьянки торговала сигаретами, другая – водкой, и вся эта глубокомысленная народная близость процветала в такой карнавальной форме, которая должна была особенно радовать всякого провинциального дядюшку.

Доктор Херрман вновь понапрасну потратил время, предложив мне должность редактора в Die Bücherei³; мне нужно было лишь выяснить условия работы. Как всегда, это оказалось благим, но бессмысленным намерением. Шустер извинился, сказав, что у него уже есть готовая кандидатура, что это член нацистской партии, – так что мне даже не пришлось об этом думать. Я и так об этом не думаю.

Все это были коллеги, в чьих прежних взглядах, за одним лишь исключением, я не сомневался. Исключение это – нынешний библиотечный директор одного из берлинских округов, человек достаточно простодушный, чтобы с наморщенным лбом считать нынешнюю нацистскую идеологию и собственную значительность чем-то само собой разумеющимся. Остальные колеблются между цинизмом и уютной лояльностью. В конце концов, над шуткой про Геббельса («Разве он не похож на Аполлона?» – то есть на «польского еврея») все долго смеялись. Так эти господа избавляют себя от угрызений совести. Но это все, что они могут себе позволить.

Никто или почти никто, при всей национал-социалистической практике, не может считать свое прошлое настолько безупречным, чтобы не оказаться под угрозой, если сосед вздумает его подставить. Тем примечательнее, что доктор Визер до сих пор держится. Остальные жмутся, радуются своим тайным шахматным ходам, которые все равно ни к чему не ведут, потому что кто-нибудь другой – хотя бы тот же Визер – снова просто сметает их фигуры. Как они изъясняются между собой экивоками, так и действуют. Зато в официальном органе, профессиональном журнале, все они едины душой и сердцем.

А в руках у таких людей находится нечто изначально прекрасное – народное образование. Но у них в руках не образование, а только аппарат, и потому образование катится ко всем чертям: за ним не стоит ни идеи, ни веры.

Тем временем мы нашли нечто гораздо более важное: человека, который желает завершить строительство нашего дома. Наш маленький торговец углем, который разъезжал по поселку и деревне на своей тележке, разгружая брикеты, сжалился над нами и посоветовал обратиться к «старику Хууку»: тот, по его словам, честный человек. Старик Хуук живет в деревне, и после недолгих поисков я отыскал его в лесу, в деревянной хижине с плотницкой мастерской. Этот длинный, худой человек сразу же напомнил мне старый кожаный чулок; Джеки сразу же с ним подружился, это была любовь с первого взгляда, что придало мне уверенности. Мы долго сидели вместе и болтали. Вскоре выяснилось, что во взглядах на политику мы полностью единодушны. История этого «кожаного чулка» была в чем-то схожа с моей. Он преподавал в училище, где его сменил политически более безупречный преемник, поскольку тот не смог сделать ни малейшей уступки национал-социализму. Старый социал-демократ, он смотрит на все совершенно ясно. Поэтому он собрал свои инструменты и перебрался в лес, ухаживает за своими курами, и в этом поселке у него всегда есть работа, которая приносит доход, достаточный для удовлетворения его скудных потребностей. Его зовут Хуго Хуук, более зловещего имени и не придумаешь, но что толку в нордической ясности архитектора Герхарда Хельгена, если человек обманчив, как болото? Хуго Хуук, который, как ни странно, носит пенсне, на прощание пожал мне руку и заверил, что уже через несколько недель мы сможем жить в нашем собственном домике.

Своей халупой мы уже сыты по горло. Грязь поистине непобедима. Грета борется с ней с помощью нашатырного спирта и не без труда. Сейчас мы не мерзнем, и нам вполне уютно и тепло, но за стенкой, отгораживающей ванную комнату, возникла еще одна незадача. Сломалось столь необходимое всем устройство, и сегодня вечером, в темноте, мы закопали результаты сегодняшнего обмена веществ в саду, как будто это иностранная валюта. Можно и так, но немного неловко, особенно после того, как мы поели квашеной капусты.

Помимо Джеки к нам прибился еще и котенок Хинцев, но там ему, по-видимому, жилось несладко. Это полуголодное создание, к которому Джеки относится с некоторой снисходительностью, сначала являлось регулярно только ради еды, а теперь и вовсе стало ручным. Когда эти попрошайки вдвоем стоят у стола за завтраком, это выглядит как шутка природы, а из бесконечно доверчивых и чуть меланхоличных глаз этого существа на тебя смотрит сама невинность. Есть в нем и что-то трогательно-недотепистое, и что-то комическое. С этими зверюшками здесь прямо настоящая келья святого Иеронима: снаружи – огромный грешный мир, а внутри – мир и покой, которые, впрочем, время от времени требуют весьма энергичного вмешательства. Потому что во время еды дружба Джеки заканчивается, и его жадная оскаленная морда тянется под стул, где стоит скромная кошачья тарелочка…

Ранней весной, в теплый день, когда неподвижный воздух словно окутан легкой дымкой, радостно щебечут жаворонки. Но даже в такие моменты всегда находится нечто, способное омрачить самый солнечный настрой. Вчера я встал чуть свет, чтобы успеть привезти на стройку окна. Работы идут полным ходом, и старый дом быстро обретает новую жизнь. Однако вскоре возникла проблема: пришло время забрать готовые окна, изготовленные плотником Шмидтом под присмотром Хельгена. За эти окна уже уплачено, значит, они стали моей собственностью. Поначалу я просил столяра подержать их у себя, ведь в недостроенной комнате они бы просто пылились. Теперь же я решил их забрать. Легко сказать, да трудно сделать! Сначала я тщетно пытался отыскать мастера в его жилище в Штеглице. Лишь после долгих поисков я отыскал его в Берлине. В форме командира штурмовых отрядов этот прохвост бесстыдно заявил, что заложил мои окна владельцу дома, поскольку сам задолжал ему за аренду. Опять началась беготня по инстанциям, и домовладелец согласился вернуть окна лишь при условии полной оплаты. Он справедливо заметил, что плотник может столкнуться с прокурорским расследованием, но прежде всего мне предстояло выбить свои окна обратно. Когда же я наконец добрался до Шёнвальда, выяснилось, что мерзавец использовал некачественный материал, несколько рам оказались бракованными и требовали переделки. Словом, очередной холодный душ…

Личный опыт общения с людьми из партии, без исключения, является самым худшим из всех, что можно себе представить. Может быть, это и совпадение, но голые факты таковы: «старый кожаный чулок», которого они выгнали, – честный, принципиальный и порядочный человек, а остальные, прикрепившие свастику к лацкану, демонстрируют всяческие оттенки неблагонадежности, вплоть до уровня государственного обвинителя. Что за внезапный всплеск не только бесстыдной подлости, но и политических пузырей из грязного болота дегенеративных взглядов?

Вчера днем нас пригласили к фройляйн Пробст, моей бывшей коллеге, которая в резких тонах описала положение в библиотеке. Меня посетило чувство, что парочка ручных гранат в этом бардаке пришлась бы как нельзя кстати. Иногда при виде такого хозяйства охватывает неудержимая ярость…

Погружаясь в книги о войнах, многие из которых оставляют тягостное впечатление, особенно выделяется роман Венера «Семеро перед Верденом» (Sieben vor Verdun)⁴. Он вновь погружает читателя в бездну безысходности. Война и все остальное… Невозможно выдержать. Спустя два десятилетия после Вердена мелкобуржуазная душа этого народа выплескивает наружу свою опустошенность, упиваясь напыщенным театральным языком, который становится еще менее героическим, чем больше говорит о героизме. Война представляется седой доисторической эпохой, когда еще можно было оставаться честным человеком. Все это поглощается бессмысленной кашей. Никогда раньше этот народ не находился в столь глубоком забвении, как сейчас, когда сам сотворил для себя новых идолов: расу, «кровь и почву»…

Книга Венера, которую я с радостью держу в руках, оставляет неизгладимое впечатление, хотя иногда (особенно в диалогах) она кажется немного искусственной. Слишком рано отказываться от реализма… Тем не менее произведение великолепно, написано с удивительным чувством дистанции и дисциплины, несмотря на всю эмоциональную насыщенность. Вся эта история окутана легкой дымкой, словно переходящей в сумеречные тени мифа. Такой необычный световой эффект, на мой взгляд, идеально подходит для данного материала. Он придает повествованию величие и даже трагичность в античном стиле. Мне невольно приходит мысль, что здесь могла бы развернуться драма, сопоставимая по масштабу с Фаустом.

Нынешнее поколение видит лишь внешнюю сторону, как плакат, а сердцевина непонятным образом размазывается и пережевывается в устах людей, считающих, что они спасли немецкий дух, выгнав из страны нескольких важных евреев и малозначащих «марксистов». Мы теперь у себя дома, кричат они, закатывают рукава, снимают жилеты и занимаются политикой в подтяжках. Между собой они отравляют жизнь несправедливостью, которая удивительна даже по немецким меркам…

На Пасху и в следующие дни над просыпающейся, местами уже зеленеющей землей тянул свежий, бодрый ветер. По-настоящему весеннее солнце будило жаворонков и смутные надежды на лучшее, хотя и понимаешь: поводов для чрезмерного оптимизма нет. Сухая погода, во всяком случае, пошла на пользу нашей стройке, хотя и она движется не так, как следовало бы. Господин Хуук – человек порядочный, но несколько медлительный и вялый. Теперь уже начинает не хватать денег. Тут не ладится одно, там другое.

По совету Пфайффера и по рекомендации Лу Андреас-Саломе[32] отправил пьесу Кайслеру¹. Сегодня только что прочитал, что 7 апреля у него день рождения, ему исполняется 60 лет. Возможно, он как-то выскажется…

А вот кто пока молчит, так это господин государственный советник фон Дершау в министерстве внутренних дел. Срок рассмотрения жалоб продлен до 30 сентября и, вероятно, будет продлен ad calendas graecas². Остается лишь надеяться, что все сложится как надо. Когда читаешь интервью Лохнера³ с этим «вождем», остается только изумляться – хотя, казалось бы, пора бы уже и отвыкнуть. Но о масштабах, которые принимает этот морок, все еще не отдаешь себе полного отчета. Все это уже начинает приобретать эпические размеры. Можно было бы подумать, что интервью задумано цинически. Но то, что оно, без всякого сомнения, всерьез, – почти страшно.

Читал «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Мало кто осознает, насколько жутко близко мы подошли к этой иронизированной утопии. Второй том романа «Молодой Иосиф»⁴ после прочтения одновременно успокаивает и навевает меланхолию. И этот человек, в котором больше «нордического», чем во всех поэтах-академиках вместе взятых, был отвратителен. Позор на позоре!

Когда я размышляю о том, что то, о чем я здесь пишу, может вычеркнуть меня из числа немцев, а возможно, и из числа живых, и что только кондиционирование и гипнопедия Хаксли⁵ могли бы направить мои мысли на «правильный» путь, то осознаю, в какую пропасть погрузилась духовная Германия.

Погода изменилась: после череды великолепных дней наступили отвратительно дождливые, но они крайне необходимы для полей, над которыми уже клубится пыль. Наша печка бастует. Она считает, что на этот год свою работу уже выполнила. Но это не беда: наш собственный дом все больше начинает походить на жилье. На покраску стен, оконных рам, ставен и прочего нашлись двое молодых маляров, рекомендованных нам из Берлина, – Хайнц Гроденик и Рихард Крейчек; первый – с женой, и все трое составляют веселую компанию, на которую мы сегодня как раз наткнулись за обедом. Они угощали нас мате, на вкус вполне невинным, но, по-видимому, только прибавлявшим им бодрости. Они оба – художники из академии в Бреслау, которые потеряли работу из-за своего слишком современного подхода к искусству, и оба – силезцы.

По образу жизни эта троица напоминает скворцов – если не считать того, насколько тяжелее им приходится, а это немало. У них почти ничего нет, и при нынешних обстоятельствах будущее у них мрачное. Зато комнатам они придают чудесный вид мягкими, светлыми красками. Когда подумаешь, что натворил бы здесь какой-нибудь малярный мастер из Шпандау, начинаешь считать удачей, что мы нашли эту талантливую группу художников в дополнение к нашему «кожаному чулку», тем более что все мы составляем дружную команду.

Что касается «кожаного чулка», то он доказал, что ремесленник иногда может сделать больше, чем архитектор. Последний, претендующий на звание дипломированного инженера, соорудил лестницу на чердак так, что она вела не вверх от входа, а наоборот, и все это придавало ей довольно уродливый вид. Нам же хотелось, чтобы все было по-другому. А квалифицированный инженер и дипломированный архитектор (макеты которого выставлены в доме Ульштайна), видите ли, признали это технически невозможным. К счастью, именитый господин, успев прикарманить мои деньги, еще не успел окончательно закрепить лестницу. Я показал нашему «кожаному чулку» строительные чертежи и спросил его, можно ли как-то все исправить. Тот некоторое время разглядывал чертеж, весело улыбнулся и сказал, что, конечно, это можно сделать, нужно только правильно все рассчитать. После чего достаточно быстро переустановил лестницу, направив ее на чердак, как мы того и хотели. Теперь начинаю верить, что тот архитектор и в самом деле был самозванцем. Кстати, он имел наглость написать мне под Новый год и вновь предложил свои услуги…

В Вердере также планируется построить тингштетте (театр под открытым небом). Костюмы для девочек из Вердера уже разработаны – вероятно, ими же самими. Девушки, которые теперь будут собирать вишни в этих костюмах и подавать соответствующий фруктовый напиток, обязаны возрождением вердерской славы недостаткам внешней политики. Остается надеяться, что вместе с костюмами возрастет и рождаемость в Вердере, чтобы можно было нашить еще больше костюмов и как следует заселить тингштетте. Бедному Вирту можно было бы спокойно позволить его германский парк: все это шло бы одним рядом и было бы не более бессмысленно.

С 1 мая мемориал в Берлине⁶, который в своем нынешнем предназначении, как это ни стыдно и ни парадоксально, является наследием «марксистской» эпохи, будут подсвечивать прожекторами. Театр, театр – маздазнанская⁷ пошлятина. На протяжении веков наши лучшие умы всегда являлись образцом трезвого подхода, простоты, особенно в Пруссии, как и здание Шинкеля само по себе; но все это забыто. Выскочки проматывают лучшее из нашего наследства, при этом вооружаются как могут, а вовне изображают миролюбие. Высказывания Гитлера все больше и больше напоминают кондиционирование и сома-блаженство от Хаксли. Каждому своя народная машина, каждому свое радио. Если это не материализм, то его и вовсе нет.

Ко всему этому относились бы терпимее, если бы вся эта суета не обставлялась с таким самодовольством. Но, по-видимому, массам это нужно. Это доказывает любая реклама сигарет, а лучше всего – киноиндустрия. С искусством у них положение хуже всего. В конце концов, можно прожить и без искусства, но оно всегда служит мерилом. Теперь уже не служит. От него требуют того и этого, но прежде всего оно вообще должно быть и жить. А если в нем что-то еще шевелится, то происходит это вопреки благосклонной поддержке партии.

Прежние партии были злом. Теперь мы имеем зло в концентрированном виде, в высшей степени. А при лакейской натуре большинства немцев критика невозможна. Она ведь тогда должна была бы ударить в самое сердце.

Моя сестра – чтобы чертополох моего эгоизма не разрастался слишком высоко – установила, вернее, ее доверенный Гербиг установил, что при первом разделе я получил на 1630 марок больше, чем мне причиталось. Недавно она мне об этом сообщила. Полдня я буквально не мог говорить.

Листая свой дневник, который обрывается на 10 апреля этого года, мне хочется его продолжить. Зима уже не за горами, и после этого исключительно сухого лета нас, вероятно, ожидает короткая осень и ранние холода.

Дом полностью готов, осталось лишь покрасить две комнаты на чердаке, ремонт которых наконец дал нам ощущение настоящего дома. Мы очень этому рады, ведь уединение помогает держаться подальше от нацистского режима. Почти вся территория вокруг нашего участка еще не застроена, и фактически мы одни в этой части поселения, так что может пройти много времени, прежде чем сюда забредет какой-нибудь партийный вождь. Из наших южных окон и маленькой террасы, перед которой мы планируем разбить газон, не видно ни одного человеческого жилища. По вечерам, когда заходящее солнце пробивается сквозь высокие сосны и буки, словно через стрельчатые окна собора, царит полная тишина, и тогда можно почувствовать себя по-настоящему счастливыми…

Единственное, что изменилось на моем профессиональном поприще за последние шесть месяцев, – это то, что теперь я свободен от библиотечной школы, или она от меня, как кому угодно. По поводу своей жалобы ничего не знаю, да я и не жду каких-либо перемен. Меня окончательно вычеркнули, и могу добавить: пусть так и будет. Деньги из США идут, хотя и медленно, и они помогут нам продержаться какое-то время, а потом посмотрим. Я снова начал писать: статьи и книгу о Джозефе Конраде¹. В остальном прошедшие месяцы были слишком беспокойными для постоянной работы. Из-за множества гостей и особенно из-за поэтапной отделки дома возникали длительные перерывы.

Мое расставание с библиотечной школой вышло довольно необычным. К концу зимы доктор Шустер переехал из Гамбурга в Берлин и после окончательного ухода старого профессора Фрица взял на себя руководство городской библиотекой Берлина, а вместе с ней и школой. Поскольку к тому моменту, когда он приехал, зимний семестр уже закончился, я больше с ним не встречался. Спустя некоторое время от своих бывших учеников я узнал, что летний семестр вот-вот начнется – ни от самой школы, ни от доктора Шустера никаких весточек не поступало. Он молча избавился от меня. Только когда я однажды посетил его лично, он заговорил об этом.

Разговор получился довольно странным. Мы были знакомы давно, и, когда я вошел в его кабинет, он встретил меня, можно сказать, радушно, положил руку на плечо и участливо спросил, как я живу и на что существую. Я его успокоил: жить мне есть на что, и пусть это остается моей заботой.

Потом он заговорил о библиотечной школе: мол, удержать меня там он, разумеется, никак не мог. Да и вообще непонятно, как меня туда вообще допустили – да еще и в Штеттин. Я пожал плечами: от меня это не зависело, я для этого ничего не делал. Он покачал головой. Я сказал, что мне это было не менее непонятно, чем ему.

Затем он перешел к нашим профессиональным делам и заметил, что надо бы найти способ вернуть меня обратно: кругом, дескать, такая бесхарактерность, что порядочные люди сейчас особенно нужны. «Охотно верю», – ответил я, с интересом глядя на него и невольно развлекаясь этим разговором о бесхарактерности. Про себя я подумал: ты это серьезно?

Ну да, продолжал он, разумеется, мне тоже придется приложить некоторые усилия, например, вступить в СА, или СС, или «какой-нибудь такой клуб», чтобы восстановить свою репутацию. Это, мол, само собой разумеющееся условие. Я отмахнулся: об этом не может быть и речи; а потом язвительно добавил, что если доктор Визер вступит в «такой клуб», то и я тоже. Он прекрасно понял намек – у него самого уже был свой опыт общения с доктором Визером.

Тогда он, откашлявшись, сказал, что моя позиция, конечно, весьма достойна уважения, но я должен понимать: этот режим удержится, а национал-социализм может измениться только изнутри. Он еще долго развивал эту мысль, и было ясно, что он всерьез верит, будто участие людей с другими взглядами может способствовать этим внутренним переменам. Что-то вроде партии внутри партии. Вслух он этого, разумеется, не сказал; да и если вспомнить его статьи в профессиональном журнале, то там он уже давно совершил полный разворот под всеми парусами. Я молча слушал и лишь удивлялся, как такой умный человек может быть настолько слеп.

Политическая ситуация, отзвуки которой, конечно, проникают и в нашу идиллию, не избавляет от тревог, неизбежных в это странное время. Даже в речах правителей, оставшихся после 30 июня², звучит беспокойство перед наступающей зимой. Референдум в Сааре³ отбрасывает свои тени вперед, а события 30 июня – назад. Однако именно теперь можно наблюдать на живых примерах, насколько коротка память толпы. Про 30 июня уже забыли…

После смерти Гинденбурга⁴ Гитлер стал единоличным правителем. С внешней точки зрения – колоссальный взлет. И бывший «ефрейтор мировой войны» редко упускает случай напомнить об этом «чуде». Так называемые выборы⁵ десять дней назад принесли 90 % голосов «за», однако число тех, кто говорит «нет», также увеличилось – любопытный результат. Во всяком случае, мир между крупным капиталом, рейхсвером и НСДАП сохраняется. Внутренняя политика кажется стабильной, тогда как внешнеполитическая обстановка остается критической и непредсказуемой. Думаю, однажды удастся помириться и с Римом⁶. Если нет, то это будет означать войну. Пока это не предвидится. Австрия, особенно после смерти Дольфуса⁷, становится ключевым центром событий.

Теперь, когда старый Гинденбург, его «заботливый друг», а возможно, и последний сдерживающий тормоз, ушел, на плечи Гитлера легла гигантская ответственность. Старик, конечно, не был большим умом, но самим своим существованием оставался фигурой, внушавшей уважение. Ему не осмеливались перечить. А его ежегодный призыв к немцам «наконец-то» объединиться действительно звучал как увещевание отца или деда своим непослушным детям. Он, конечно, был прав – только сам не знал, как именно это единство должно возникнуть.

Нацисты со свойственной им пышностью устроили ему похороны на мемориале в Танненберге. Своего «заботливого друга», который молодым лейтенантом был свидетелем провозглашения Германской империи в Версале, а в детстве знал старого смотрителя Познаньского замкового парка, служившего барабанщиком еще при Фридрихе Великом, фюрер проводил в могилу с незабываемыми словами: «Мертвый полководец, войди теперь в Валгаллу».

Мертвый полководец. Валгалла. Этот немецкий язык так же показателен, как и весь этот спектакль. Театр – вот что они устраивают при каждом удобном случае, и всегда с невероятной помпой.

И все же в этом есть нечто загадочное: как только появляются массы – вспышки восторга, а повсюду вокруг – глухая безнадежность или ярость. Попадая в толпу, всякий раз удивляешься: где же, собственно, все эти сторонники? Как это сочетается? Нельзя, однако, обманываться: значительная часть народа за Гитлера или, по крайней мере, признает как свершившийся факт его диктатуру – особенно когда он появляется лично. Его воздействие носит явно мифический, почти легендарный характер, и я думаю, что этой силе массового внушения не могут сопротивляться даже многие из тех, кто в частном порядке ворчит и злится. Это общий процесс брожения, который рождает и депрессию, и восторг. В конце концов существует и такой восторг, в самой глубине которого лежит отчаяние. В массе можно так много разрядить.

Мне кажется, во многих людях живет одновременно и отторжение, и внутренняя готовность подчиниться. Точнее говоря: в этой совершенно бессильной внутренней оппозиции – бессильной уже потому, что ей не позволено даже стать слышимой, – содержится не меньше вынужденного подчинения той силе, которая благодаря своему невидимому террору, безусловно, сильнее. Ведь она опирается на массы, а сопротивление – только на отдельных людей; сколько бы их ни было, массой они не становятся. Поэтому власть фюрера сильнее – и не только в смысле грубой силы. Стоит пойти на концерт и услышать, как публика в исступлении аплодирует пианисту: критически настроенные люди внутри этой массы, сколько бы у них ни было возражений, ничего не могут противопоставить самому аплодисменту.

Как мало свободен человек. А если он и свободен – или считает себя таковым, – то это часто оказывается довольно бесплодным частным эгоизмом; и мне кажется, немалая часть оппозиции состоит именно из него – что и делает ее бессильной.

Одно власть имущие, безусловно, поняли: силу пропаганды. Особенно если пропаганда у них в монополии.

Прекрасные сентябрьские дни превзошли все ожидания. Мы наслаждаемся ясной погодой, на фоне которой зной прошедшего лета кажется теперь каким-то ненастьем.

Вчера днем, в воскресенье, пришли Эрих Мюллер и его невеста. Утром пришел сигнальный экземпляр Deutsche Wollen¹ с моим небольшим исследованием о Конраде. Мюллер принес вторую неожиданность – газету Börsenzeitung², где был напечатан мой очерк о «Фольксбухе»³. Он убеждал меня продолжать писать, и, похоже, действительно можно писать, не делая уступок нацистской идеологии.

Между прочим, он рассказывал всевозможные фантастические вещи. Например, об отборе чистокровных арийцев для разведения потомства, с письменным обязательством зачать детей в определенный срок⁴. Одно из самых безумных изобретений этой революции. Мюллер назвал это единственным подходящим словом: свинство…

И вот именно доктор Визер, наш старый друг, входит в число восьмисот отобранных в Шпандау племенных жеребцов. Если плоды окажутся хоть сколько-нибудь похожи на него самого, то этому конезаводу можно только пожелать скорейшего экспорта. В библиотеке Шпандау, похоже, царит коррупция. Всем заправляет фройляйн Шмитц; эта невежда единолично влияет на закупки. Ее достоинства находятся не в голове, а несколько ниже. Похотливые взгляды Визера, которыми он в свое время следил за posterior undulans⁵ упомянутой особы и обстреливал ее бумажными шариками и пивными подставками, относятся к к прекраснейшим воспоминаниям старины – как и его признание, что он, если бы дело зависело от него, мог бы изливать силу своих чресл во все стороны. Он просто свинья. Достаточно взглянуть на его пыльного цвета лицо, чтобы усомниться в его умственных и физических способностях.

Насмешливое лицо Мюллера, когда он расписывал возможный вклад доктора Визера в улучшение арийской расы, уже само по себе вполне выражало его мнение. Он ненавидит нынешних властителей от всего сердца, и ненависть эта подлинная и заслуженная. Мы еще долго посмеивались над некоторыми заявлениями с Нюрнбергской конференции: «Я знаю, что могу, и я могу то, что знаю». Или: «Великие культурные эпохи не имеют стиля» и прочие подобные мудрости. Смеешься – а впору плакать. От ярости перед всей этой тупостью и словесной жижей, в которой увязает то немногое, что еще осталось от образования.

Болтовня становится все невыносимее, чем меньше шансов избавиться от этих негодяев. А И при этом стонут все. Но переоценивать это недовольство как лазейку не стоит. Грубая сила велика, а глупость и страх – еще больше. Наш народ утратил всякую опору.

Гитлер пообещал, что в ближайшую тысячу лет революций больше не будет. Это, конечно, ему бы очень подошло. Скоро этот человек заявит, что намерен прожить тысячу лет…

Изо всех сил пытаешься понять, что вообще можно еще производить в этом бедламе. Я ежедневно ломаю голову, и без того измученную нагноением в челюсти, невралгиями и бесконечными удалениями зубов, над «темами». На самом деле есть только одна цель – écrasez l’infâme⁶. Но как это выразить? Нужно что-то сделать, нужно действовать – но как именно?

Атмосфера, пропитанная национал-социализмом (или тем, что себя так называет), проникает всюду, как ядовитый газ, нарушая нормальные умственные процессы. Необходимо собрать волю в кулак и сопротивляться. Иногда до меня доходит, насколько все серьезно. Хотя у меня есть единомышленники, каждый из нас по сути одинок. Нам не хватает объединяющей идеи.

Все-таки одну прогулку мы совершили – правда, это было уже три недели назад. Ходили в Финкенкруг. Как крестьяне, которые раз в год выбираются из деревни «погулять».

За окном светит луна. Живем будто в заколдованном лесу. Сидим в уголке с книгами и слушаем радио: «Неоконченная симфония» Шуберта – передача из Москвы. Приходится обращаться к большевикам, этим «разрушителям культуры», в поисках спасения от клоунады, китча и невыносимой пошлости немецкого радио. Да и европейского тоже – по крайней мере сегодня, в субботу, когда измученному человечеству, по-видимому, не решаются предложить ничего серьезного. Кажется, таких передач уже почти нет либо их очень мало, а те, что остались, демонстрируют смехотворный патетический оптимизм. Всеобщая ложь, словно мучнистая роса, покрыла голоса, которые теперь звучат либо приторно вычурно, либо искусственно натянуто и пусто. Поток музыки, большей частью плохой, приводит к общему ослаблению духа.

К слову, русский дирижер заметно замедляет темп обеих частей, особенно второй части, во второй он дирижирует слишком медленно. Но первой это пошло только на пользу. В немецких концертах из него часто делают нервическую гонку. Московская радиостанция предварила исполнение небольшим докладом о Шуберте; мы заметили нечто подобное на одном из концертов камерной музыки. Немецкое же радио сегодня избегает всего, что может быть похоже на интеллектуальную деятельность. Остальные европейские радиостанции немного лучше. Варшава звучит довольно хорошо, иногда и Прага. Англия тоже держит некоторый уровень, хотя и там музыки слишком много.

Со времени последней записи прошло почти полгода. Зима все еще холодная, держится мороз от пяти до десяти градусов, хотя мы уже пережили несколько теплых недель, когда появились первые подснежники. В декабре произошло потрясшее нас событие: умерла жена моего шурина¹. Грета очень подавлена. Странная вещь: эта женщина стала по-настоящему близка нашей семье лишь после своей смерти. То, к чему она стремилась при жизни, ей удалось достичь лишь сейчас, но без возможности самой этим насладиться. Или все не так? Мы начинаем понимать, что только через смерть раскрывается вся полнота человеческой жизни…

Зима, несмотря на некоторые трудности, понравилась нам даже больше, чем лето, благодаря большей тишине и покою. Из-за плохих дорог гостей из Берлина стало меньше. Тишина, особенно по вечерам, была почти осязаемой, словно оболочка. В такое время это неоценимо, когда часто уже не знаешь, на что направить мысли, чтобы нащупать что-то прочное вне самого тесного круга – жены, дома и сада. Не говоря уже о собаке: трудно представить себе более преданное существо. Птицы, которых мы кормим и за которыми наблюдаем – синицы, лазоревки, поползни, хохлатые синицы, дрозды, пестрый дятел и прочие крылатые создания, спящие деревья, наполовину промерзшая земля, тепло нашего дома, наши трапезы и короткие прогулки до почты или магазина – всего этого могло хватить с лихвой… Если бы! Но почему же этого недостаточно? Потому что мне нужно зарабатывать. А если бы нам и хватало на жизнь – почему все равно хочется большего? Оставить после себя что-то, что переживет тебя, проживет дольше тебя самого? Вот тут и начинается все то, что уже не так прочно и несомненно.

Немецкое – или, вернее, немец – сидит теперь у нас внутри теснее, чем когда-либо: сковывает, порой буквально сдавливая грудь. Власть Гитлера – это уже не просто власть Гитлера. Иногда почти кажется, будто он сам превратился в фигуру второго плана, в вывеску. Однако это ничуть не ослабляет этой тяжести в груди…

Трудно даже сказать, в чем именно оно состоит. Лично нас никто не трогает; здесь, в глуши, пока мы не выходим из своего леса, мы вообще ничего не замечаем от партии. Но стоит оказаться в Берлине, как видишь и слышишь всякое – не обязательно что-то значительное; чаще это мелкие, сами по себе ничтожные эпизоды, которые и поддерживают это гнетущее чувство. Например, вот такой небольшой эпизод в автобусе: вечером, перед отправлением, напротив меня садится маленький человек, по профессии садовник, а по совместительству ночной сторож в поселке. Я знаю его, потому что однажды мой Джеки загнал его в угол; он робкий, довольно простодушный, разговорчивый, но совершенно безобидный человек. Входит крупный широкоплечий парень в черной шляпе-котелке, неприятного вида, такой, какими иногда изображают киношных детективов в штатском, садится рядом с маленьким человеком и, после того как громко поприветствовал весь автобус баритоном «Хайль Гитлер!», начинает беседу погоде, возможных заморозках и тому подобном. По ходу беседы садовник невинно замечает: «Жестокие долго не правят». В народе это выражение имеет широкое хождение, в особенности когда разговор идет о морозной погоде. Что делает здоровяк? Он наклоняется вперед, откашливается и, чеканя, каждое слово, говорит: «Я что-то не совсем понимаю, что вы имеете в виду, господин…» Маленький человек, видимо, не осознавал, насколько близко в тот момент оказался к концлагерю…

Или вот еще одна история: молодая мать едет в автобусе вместе со своей маленькой дочкой лет четырех-пяти, которая стоит на сиденье и с интересом смотрит в окно на улицу. Перед остановившимся автобусом прохаживается молодой штурмовик. Вдруг девочка спрашивает: «Посмотри, мамочка, этот молодой человек ведь сюда не зайдет, правда?» Мать поспешно прикрывает рот дочери рукой и испуганно шепчет: «Тсс, тсс!»

И это называют «народной общностью». С таким же успехом можно назвать это отравлением народа. Более серьезный случай произошел с еврейским врачом Х. в Шпандау, которого лишили права заниматься медицинской практикой, хотя он участвовал в мировой войне и имеет «Железный крест» первого класса – доказательство того, что он проявил мужество в бою. Способный, всеми уважаемый врач. Самое низменное в этой истории – то, что его арийские коллеги, включая тех, кто поддерживал с ним личные отношения, немедленно прекратили с ним всякое общение…

Капиталистическая изнанка национал-«социализма», похоже, сместила баланс в свою пользу. Со временем даже самый простодушный «старый боец» должен прозреть.

Мне рассказали об одном случае, когда член партии с 1926 года, то есть проверенный боец, был признан слишком старым для службы в рейхсвере. Возможно, ему еще удастся стать адъютантом в одной из штурмовых бригад.

Наконец-то холода начинают отступать, и маленький садовник оказался прав относительно своих суровых хозяев. Жаль, что политические условия не меняются так же легко, как времена года.

После обеда прочитал «Как делался мир в 1919 году» Николсона² – чрезвычайно интересная книга. Больно осознавать, на каких морально и практически несостоятельных основаниях был заключен тот мир. Два спокойных дня без посетителей. У нас такое чувство, будто мы постоянно принимаем гостей. Завтра едем в Берлин…

Позавчера провел целый день в Берлине, и этот день прошел впустую. Все поездки к редакторам и издателям кажутся бессмысленными; мне кажется, лучше было бы завершить какую-нибудь работу, например книгу о Конраде, чтобы показать результат, вместо того чтобы тратить время на подобные визиты.

Кто-то намекнул, что многие двери открылись бы быстрее, если бы я носил значок со свастикой в петлице. Но я отказываюсь от этой спасительной меры, тем более теперь. Все должно идти своим чередом. Вечером пошли в кино, смотрели американскую картину «Светлая мишень» с Грейс Мур. Вполне неплохо, хоть и с той странной заменяющей атмосферой, присущей большинству фильмов. Очень красивое пение, которое разбудило в нас желание послушать оперу.

Газета Reichswart была запрещена из-за статьи под названием «Мы ведь совсем одни». В статье некий двадцатилетний автор жаловался на недостаток социализма в нацизме. Одновременно Геринг выступал перед рабочими в Гамбурге, заявляя, что теперь нужно быть «более радикальным социалистом и националистом».

Сегодня закончил небольшую статью о технике описания Штивтера в «Витико» и кинотехнике, которую хочу предложить Флехтнеру из B. Т.⁴. Недавно Флехтнер принял меня весьма любезно и был очень внимателен.

Наконец-то потеплело, сегодня вечером +5°.

Читая речи и статьи Ленина, понимаешь, насколько они противоположны утверждениям наших властей. Отличное замечание Ленина: «Когда мы, которым предстоит многому научиться, утверждаем, что два плюс два равно пять, мы все же способны усвоить, что это утверждение неверно. Другие же утверждают, что дважды два равняется стеариновой свече, и это заявление бессмысленно»[33]. Сказано превосходно и применимо ко множеству заявлений наших господ.

Сегодня вечером (в воскресенье) по случаю 15-й годовщины основания партии перед партийными соратниками в Мюнхене неожиданно выступил Гитлер⁵. Все те же напыщенные лозунги[34] без каких-либо фактов. Несколько удачно подобранных фраз, громкие аплодисменты. Он пообещал своим людям достижение целей через несколько сотен лет, возложив надежды на будущее сторонникам. «Мы», мол, все еще носим в себе слишком много прошлого. Возможно, в этом он прав; вообще он прав во многом – когда бывает прав, хотя это обычно банальные истины.

Тем не менее очевидно, что он всеми силами пытается сдерживать любые социально-революционные порывы своих сторонников. В политике обещания и их выполнение – две разные вещи. Несмотря ни на что, в конце выступления прозвучали бурные возгласы «Хайль!», но вскоре они заметно поутихли.

«Весна идет». То есть до цветения еще далеко, но в феврале – начиная с 14-го числа – стало теплее.

Недавно разговаривал с матерью; она дала мне книгу Река-Маллечевена Acht Kapitel für Deutsche («Восемь глав для немцев»)⁶. В B. Т. (Berliner Tageblatt)[35] отказались ее рецензировать. Прочитав книгу, я тоже вынужден отказаться от нее, то есть от самой книги. Я бы охотно написал о ней, но в отрицательном ключе. Несмотря на множество важных прозрений, Рек не может избавиться от идеологии, корни которой уходят в юнкерство, а всякая – то есть комплекс представлений исторически отживших сословий – ведет в чистое ничто. Типичная идеология без идеи заканчивается апокалиптическим культом смерти. Это одно из самых удручающих явлений, что можно себе представить. Отсюда и недисциплинированность Река, грубоватый эстетицизм с пессимистическими выпадами, которые совершенно не к месту и излишни. Ганди он называет «гусекрадом». Что это, если не детская выходка?

Жизнь для него потеряла смысл, и он открыто об этом говорит. Поскольку он уравнивает человеческую жизнь с жизнью природы, что является проявлением завершенной инфантильности, недостатка ума и разума, естественно, здесь теряется всякий смысл. Несмотря на некоторую видимость апокалиптического сознания (или бессознательности), он абсолютно нерелигиозен. Или, скорее, дорелигиозен, то есть примитивен.

Политически он скатывается в худшую форму романтизма, чья личная честность ничего не меняет в его отчаянной бесплодности. Бесплодный и, как обычно в таких случаях, экзальтированный до состояния оргии. Как люди с больными легкими.

Начал заново писать статью о Стифтере – предыдущий вариант никуда не годился. В целом идея довольно посредственная, но я стараюсь выжать из нее все возможное, даже если это будет непросто.

Сегодня отмечается возвращение Саарской области¹. Наш молочник, которого зовут Лейнхерр, заметил, что вновь вывешены флаги, и выглядел довольным. Я сказал ему, словно искуситель в пустыне: «Теперь осталось лишь вернуть Эльзас»². Он тут же ответил, что мы тоже его вернем. Мне не хотелось напоминать ему, что Гитлер публично отказался от Эльзаса³. Этот молочник любит следить за порядком, однако у него самого есть надзиратель на ферме, как однажды рассказала его пожилая свекровь, милая старушка, которая обычно развозит молоко: «Ох, теперь у нас дома есть политический руководитель!» – сказала она. «И кто же это?» – спросил я. Она ответила: «Наш собственный работник! Надо быть крайне осторожными!» Мы до конца не понимаем, что такое «политический руководитель», но кажется странным, когда слуга занимает положение выше своего хозяина.

Гитлер говорил перед жителями Саарланда⁴ взволнованным голосом – он умеет мастерски манипулировать настроением толпы, и это, похоже, стало его жизненной стихией. «Будьте верны!» – почти умолял он, и казалось, будто при этом простирал руки вперед. Это у него получается; наш садовник как-то сказал мне, когда из громкоговорителей в лесу доносилась одна из речей Гитлера, а тот вновь кричал: «Разве так говорит государственный деятель? Это ведь не государственный деятель, а какой-то крикун!» И в самом деле, это не политик, а комедиант, сознательный или бессознательный. Но тем более страшно, если он делает это бессознательно.

Руководитель издательства S. Fischer[36], господин Зуркамп⁵, у которого я вчера был, чтобы справиться о своей статье⁶, жаловался на трудности, которые начнут возникать из-за введения Имперской палатой культуры арийского параграфа. Впрочем, он, кажется, заинтересовался. Обещал прочитать мою пьесу…

Газета сообщила сегодня, что Фуртвенглер отозвал статью о Хиндемите⁷. Приятно видеть, что Фуртвенглер нашел в себе смелость (в сущности, вполне естественную) открыто выступить в поддержку критикуемого властями Хиндемита. Интересно, какое давление заставило приличного человека пойти на попятную. Но почему старый Рихард Штраусс решил отправить поздравительную телеграмму Геббельсу⁸ в связи с делом Хиндемита? Этот человек, пресыщенный успехами, долгие годы сотрудничал с ныне подозреваемым в полуеврействе Гофмансталем, а недавно еще заказал либретто для оперы «Арабелла» у полнокровного еврея Стефана Цвейга. Кажется, этот виртуозный композитор просто не может достаточно быстро выразить свою преданность антисемитам. Отсутствие принципов, нравственная трусость…

Мы видим, как носители буржуазной культуры терпят крах с такой же очевидностью логического доказательства, а вместе с ними и сама культура. Это главная тема многих наших бесед с Гретой. Огромный комплекс проблем…

Это сильно напоминает тот плакат из оперы Брехта-Вайля «Махагонни», где было написано: «За справедливое распределение земных благ!» Но вопрос этих дотошных придир внезапно вскрывает вполне резонную проблему: в каком, собственно, государственном строе мы живем? Партия пришла к власти при помощи Веймарской конституции – пусть и с некоторой «поддержкой», уже никак не конституционной. Так действует ли эта конституция еще или нет?

Субботний полдень. Постепенно теплеет после нескольких холодных дней, последовавших за прекрасными днями Пасхи. До вчерашнего дня нам практически всегда приходилось топить печь.

Последние четыре-пять недель были полностью заняты делами Вальтера – материала хватило бы на два тома дневника.

В субботу, 6 апреля, Вальтер пришел рано утром, пока мы еще лежали в постели. Он выглядел как привидение и спросил про маму, которая как раз была здесь. Он принес грустную новость, о том что с фройляйн Ц.¹ приключилось несчастье. По его версии, он проводил ее домой и отправился гулять по ее просьбе, а через полчаса нашел ее лежащей в луже крови. Было видно, что виновник случившегося – он сам. Лично мне он сказал, что она мучила его, и жажда мести заставила его ударить ее молотком…

Июнь и июль выдались жаркими, а две недели назад дошло до тропической жары (до +32 °C), сопровождавшейся необычной засухой. В Берлине бывали редко. Грета чувствует себя утомленной: слишком много гостей, особенно в связи с делом Вальтера, которое все еще не завершено. Теперь ожидается процесс. Обвиняют в покушении на убийство. Вальтер получил заключение психиатра. Сам он на свободе и занимается парусным спортом. Фройляйн Ц. вернулась к своей работе. Потерян глаз, непоправимо повреждено веко, – все это, конечно же, привело к обезображиванию лица. Мы думаем, что решение будет принято в ближайшие дни, но ничего конкретного не знаем.

Вновь взялся за «Илиаду»; окончательная переработка.

Лето закончилось, но засуха осталась, недостаток осадков аномален.

Вальтера допрашивали четыре или пять недель назад, после чего поместили под арест, который, видимо, пошел ему на пользу: возможно, он немного придет в себя. Дело, кажется, складывается для него неплохо…

После дачи показаний у нас сложилось впечатление, что профессора пытаются всячески выгородить. Во всяком случае, сейчас его должны направить в «Шарите» для наблюдения. Он охотно пользуется явлением классовой юстиции, что, учитывая обстоятельства, нельзя слишком уж осуждать, особенно принимая во внимание его наивную уверенность в том, что все, что происходит, – правильно. Его противница, судя по всему, в своем гневе зашла слишком далеко. Говорят, она намерена «уничтожить» Вальтера, что с человеческой точки зрения вполне понятно, но неразумно. Оба виноваты, и, как двое детей, они увязли в своих проблемах, а взрослым остается лишь наблюдать, как они справятся с этим. По моему мнению, большая вина лежит на Вальтере. Отношения между мужчиной и женщиной в основном определяются поведением мужчины. Будь она такой, какой он ее описывает, он мог бы отступиться раньше, заметив ее неисправимость. Но со здоровой, благоразумной и нормальной женщиной этому человеку ничего не сделать, и одна из причин трагедии заключается в том, что его подруга весьма здорова и нормальна, несмотря на некоторые психические травмы, вызванные навалившимися на нее социальными проблемами.

Эта женщина, безусловно, способная на низость, представляется мне ярким примером порочности интеллектуально-буржуазного слоя, представители которого зачастую являются продуктом деградации. Даже пролетарский отец этой девушки, очевидно, был испорченным продуктом, возможно, именно благодаря своей «гениальности». Мать осталась мелкобуржуазной пролетаркой с ярко выраженным классово-сознательным мировоззрением, в остальном рассудительной, трудолюбивой, короче говоря, достойной уважения. Ее классовое сознание сопровождается определенной, бессознательной робостью или уважением к образованию и собственности; иногда проявляется небольшой недостаток гордости, что не мешает ей вести себя уверенно и совсем не робко. Этот маленький недостаток гордости легко превращается в недоверие. Дочь, к которой мать весьма привязана (что взаимно), благодаря своим талантам, привлекательной внешности и огромной энергии «вышла в люди»; ее профессия относится к буржуазно-интеллектуальной сфере. Ее натуре требуются от мужчин такие качества, которыми представители этого круга обладают крайне редко: великая, уравновешенная и уверенная в себе сила, не чурающаяся грубых методов.

Ей нужна сила физическая, но прежде всего – психологическое и духовное (не интеллектуальное) превосходство. Все это редко встречается среди этих полупризнанных середнячков, которые в ней, столь привлекательной в эротическом плане, видят лишь женщину, объект наслаждения. Она использует их, истощает, и, вероятно, именно этот опыт породил в ней презрение к мужчинам, разъедающее ее инстинкты и делающее ее «больной». Она также проходила лечение у психиатра, заслуживающего всяческого уважения, но и он не мужчина, а одна из тех образованных натур неопределенного пола. Психологическое лечение, естественно, оказалось бесполезным. Ей не хватало твердой руки, соединенной с добрым мужским разумом и способностью дать ей шестерых детей. Но таких людей в той среде, в которой она вращается, нет. А вернуться в рабоче-крестьянское окружение она уже не может. Тогда она окажется интеллектуально выше любого мужчины и вызовет катастрофу.

Вальтер, называвший ее «красавицей-дьяволицей», совершенно не соответствовал ее натуре, включая ту часть, которую можно назвать «злой». Он позволял ей пинать себя или, скорее, допускал это в своем буржуазном, абсолютно наивно-неосведомленном состоянии, с отсутствием мужского инстинкта, слабость которого внешне маскировалась подчеркнутой, почти диктаторской силой.

После холодной недели, когда мы уже начали отапливать дом, сегодня стоит великолепная погода позднего лета. Утро выдалось прекрасным и беззаботным, но немного омрачилось письмом от Х. Ц., которая хочет поговорить с Гретой, видимо, о деле Вальтера и мамы¹. Вся эта история страдает от ошибок, допущенных с самого начала. Позавчера мы встретились с Визенгрундом² вместе с Хеннеке. Последний снова пустился в литературную болтовню, которая ему так не к лицу. В перерывах Визенгрунд сетовал на судьбу Вальтера. Он считает его психически больным. Это уж слишком. Из Англии Визенгрунд мало о чем мог написать, либо просто не хотел. Затем он неожиданно перешел на мою сторону и спросил меня о «положении дел». Хеннеке сказал несколько слов Грете, сидящей напротив него, а затем подвинулся ближе ко мне, жадный до новостей, оставив Грету в одиночестве на краю стола. Невоспитанность Хеннеке может сильно раздражать, но приходится принимать его таким, какой он есть, что, впрочем, тоже не делает ему чести. Вскоре после этого мы ушли в кино, посмотрели фильм Рене Клера «Миллион»³ и очень повеселились.

Маму прооперировали. Как будто всего прочего мало, эта беда держала нас в напряжении всю последнюю неделю. Самое трудное, кажется, позади, хотя маме еще предстоит продолжить голодание. Она должна обладать невероятной стойкостью, чтобы выдержать все это. Перед операцией, когда мы ее навещали, она была слабая, худая, как лист бумаги, и сказала: «Голодные художники больше меня не впечатляют». На самом деле она уже голодала около десяти дней, но перенесла операцию с присущим ей бесстрашием.

Ило вдруг решила поехать в Голландию к своей сестре. Сначала все разволновались, а Грета похвалила ее за смелость. Но теперь я опять терзаюсь сомнениями. С ней ведь никогда не знаешь, что будет дальше.

Вчера навестил Вальтера в «Шарите» – впервые после его ареста. Он был бодр и свеж, хоть и немного похудел. Ило рисовала трогательные картины о нем и сама расплакалась от жалости, хотя до этого сильно его бранила. В течение часа в присутствии судебного чиновника сыпались вопросы, ответы на которые он едва мог дождаться, и поручения, которые мне пришлось записывать у него на глазах. По сути, он совсем не изменился и вообще был настроен весьма оптимистично. Справедливо ли это, пусть решают боги.

Его случай, «случай» в двойном смысле этого слова, настолько выходит за рамки привычного и общепринятого, что, например, хочется посочувствовать старшему врачу, который его «наблюдает», особенно если он действительно так глуп, каким кажется. Никогда еще правосудие, психология и вся система правосудия не казались мне такими надуманными и хлипкими, как в этом непростом деле. Что значит здесь вина? Истинная вина Вальтера, которая вовсе не заключается в самом факте преступления, юридически просто непостижима, так же как и ее вина не поддается правовой оценке. Скверная сторона в деле Вальтера состоит в том, что он верит, будто отстаивает свои «интересы» расчетливым и малоприятным способом, сводящимся лишь к спорам и отвлекающим обе стороны от главного. Суть же заключается в их легкомысленности, в колебаниях между пониманием и эмоциями; в его эгоцентричной натуре и неспособности доверять кому бы то ни было. Оба они гораздо больше являются объектами собственной природы, чем способны осознать границы своего существования.

Это вообще вопрос, насколько человек может следовать своей природе и насколько – нет. Если кто-то от природы ленив и любит безделье, но заставляет себя делать обратное, исходя из умственного, морального понимания, то не является ли такое «принуждение» тоже частью его природы? Могу ли я быть дисциплинированным и трудолюбивым, если я на самом деле диаметрально противоположен всему этому? Но что ты на самом деле? Ты здоров или болен. Но и этот расчет не сходится.

Уже несколько дней стоит неприятная дождливая погода. Сад выглядит запущенным.

У нас есть желание (мы оба открыто выражаем его) иметь здоровые, простые и ясные отношения и таких же людей вокруг. Но те, кого мы знаем, все имеют какой-то изъян, за исключением, возможно, моего старого друга Густава Корте, который недавно вновь проявил свою верность. Во всем остальном мир запутан, и все больше сомневаешься, что существует какая-то истина для целых народов и отдельных людей. То, что близко, реально, – общность двух людей, таких как мы; нужно сказать, что испытать эту благодать – настоящее счастье. Благодать. Потому что, видя, как скудно обстоят дела даже в этом отношении у большинства людей, исключение должно быть чем-то большим, чем просто удачей.

Когда замечаешь, насколько люди неспособны поддерживать порядок даже в своих личных отношениях, как можно ожидать того же от масс, государств, народов? Удивительно также, как мало требуется, чтобы внушить массам какую-нибудь веру или скорее иллюзию, какие мифы им можно навязать. Самое удивительное: какой откровенный абсурд они жадно поглощают, в то время как никто не стремится к разуму и правде. Горстка безумцев иногда способна помутить разум миллионов. А горстка мудрецов, похоже, тем менее способна управлять, чем мудрее они сами, поскольку управляемые массы в любом случае негативно реагируют на правду. И что тут понимать под «правдой»? Зиждется ли политика на правде? Может ли править тот, кто ожидает от масс разума, свободы, любви к правде, чувства справедливости и вообще способности желать чего-то позитивного? Любая философская система, исходящая из идеи, якобы присущей человеку, увязает в противоречиях. Что уж говорить о политических системах? Национал-социализм буквально изобилует противоречиями, словно австралийский колдун – разноцветными перьями. И власть основывается именно на внушительном эффекте этих украшений.

4 ноября мама умерла. Ее воля к жизни после всех этих ужасных событий окончательно угасла. Мы не могли винить ее за это. Последние ее часы прошли безболезненно и спокойно, и мы потеряли доброго, бескорыстного человека. Вальтер дважды навещал ее. Сначала она ничего не говорила о нем. Затем, когда Ило упомянула о нем, внезапно справилась о нем, и он пришел – точнее, его привели. Во второй раз, четвертого числа, за несколько часов до ее смерти, она узнала только его, смогла произнести несколько слов и, казалось, была счастлива увидеть его еще раз. В целом ее последние впечатления, несмотря на некоторую грусть расставания, были дружелюбными, порой даже блаженными.

Вальтер был сильно взволнован; его беспокойный характер, неспособность сосредоточиться вновь дали о себе знать. Особенно его мучило то, что он никак не может отвлечься от своего дела. Это беспокоило и его самого, и других. Ведь, по сути, его любовные проблемы совершенно никому не интересны, и каждый рад, когда избавлен от необходимости слушать о них, не потому, что у него каменное сердце, а потому, что все это бессмысленно и надуманно.

После того как неприятные события дня постепенно ушли, мама, не заметившая их, днем уснула. А в 19:15 все закончилось – безболезненно и спокойно. Тактичность ее сестры помогла нам все пережить, и мы удалились с чувством облегчения, прежде всего для самой мамы, чьи последние дни были наполнены добротой, любовью и нежнейшей заботой.

Итак, жизнь продолжается, но список потерь растет. Оставшееся, включая Вальтера и прочих, мало вдохновляет, и даже Хайнц приносит больше тревог, нежели облегчения, хотя он меньше всего виноват в этом. В Эйхкампе¹, где мы провели несколько дней, атмосфера еще относительно здоровая, но дети там рождены в смешанном браке, и их, вероятно, ждет варварская судьба. Когда задумываешься о том, что делается с хорошими, талантливыми детьми, охватывает ярость…

Доктор Лей², неустанно распространяющий радостные вести, вновь растолковал фундаментальные различия между нацизмом и марксизмом:

Знать бы только, в чем собственно заключается идея нацизма… Объединение расово однородных людей – это еще не идея.

Читали книгу Эмиля Людвига о Гёте³, отчасти в знак протеста и с определенной пользой. Немцы охвачены настоящей манией выбрасывать вместе с плохим и хорошее, что им предлагается. Так же, как они тратят огромные суммы на грандиозные постройки, они разрушают свое духовное наследие и делают вид, будто у них его предостаточно. Те, кто хочет спасти остатки несомненного духовного богатства, могут радоваться подозрению, что они считаются реакционерами среди этих мошенников, которые притворяются истинными немцами, но при ближайшем рассмотрении оказываются самыми никчемными. Все, что им не нравится, что они не понимают, объявляется недостойным Германии, например книга Людвига о Гёте, которая, конечно, не является вершиной творчества, но безусловно представляет собой нечто полезное. Уже одно то, что она изображает живого, реального Гёте, незнакомого или ненавистного многим современникам, делает ее значимой.

Нынешняя Германия уже напоминает внутреннее море, переполненное накопившимися предрассудками. Этот поток будет нарастать. Возможно, когда-нибудь самые решительные начнут хватать ртом воздух и освободятся. Но это может занять долгое время.

Нигде не обойтись без господствующего слоя, который интеллектуально и политически является носителем и двигателем целого. Этот слой, эта элита должны править с определенной независимостью. Вопрос в том, как формируется такая элита и как независимость проявляется на практике, но главное, чтобы наиболее способные, опытные и надежные благодаря своему чувству ответственности люди заняли ключевые позиции. Однако если у руля встанут невежество и бесцеремонность, не обремененные опытом или знаниями, то даже субъективно благие намерения не помогут, и правление превратится в примитивную диктатуру. Римляне знали, почему они допускали диктатуру только в исключительных случаях, да и то лишь на ограниченный срок…

Самое удручающее в такой ситуации – отсутствие силы, способной взять управление на себя. Эти властители слишком основательно разрушили все, что могло оспорить их положение, – и сделали это более скрупулезно, чем смог бы сделать большевизм, хотя внешне все выглядит намного безобиднее. Как выглядела бы ситуация, если бы немецким коммунистам удалось совершить революцию? Они, несомненно, наделали бы множество ошибок, но, по крайней мере, строительство нового общества оставалось бы возможным, основанным на принципе, ориентированном на реальную идею и требующем веры – веры в общество без классов. Именно это и есть настоящая идея, обладающая признаком вечности, трансцендентности. Но в чем заключается идея нацизма? В вечной Германии? Народам не свойственна вечность, никакие формы, возникающие в историческом процессе, не вечны, включая форму империи, которая в Средние века, по крайней мере, опиралась на подлинную идею христианского единства. Но именно этого нацизм и не желает, делая вид, что до него мир был мусорной свалкой. Он сознательно ограничивается этническими принципами. Даже это можно было бы понять как временную меру, но как мировоззрение оно содержит в себе противоречие. Поскольку мир устроен таким образом, подобная духовная и материальная автаркия невозможна, если только она не развивает динамику вовне, что в свою очередь противоречит «программе».

Погода теплая, работаем в саду, что, в общем-то, выше наших сил, потому что из-за этого несколько страдает моя писательская работа. Я бы предпочел ничего не делать, а только ухаживать за садом.

Что это за Бог? К нему вполне подходит имя Гиммлер.

Дождливое утро после многих сухих дней. Много работы по дому, нужно убрать мамины вещи. Вчера здесь были Хайнц и Илона, немного нас повеселили. Хайнц рассказал, что однажды в Панкове или Веддинге на стене появилась надпись: «Ротфронт жив». Под ним кто-то написал: «Приходите сегодня вечером». Утром следующего дня: «К сожалению, отменяется из-за службы в СА».

«Вера в Бога» создает впечатление, будто СС – библейское сообщество. Мы пытаемся разгадать умственное состояние людей, которые придумывают такие вещи, например, того же господина Гиммлера…

Продукты питания: масло и другие жиры, мясо и колбасные изделия – становятся все дефицитнее и дороже. Реальные зарплаты, и без того невысокие, продолжают падать. До сих пор руководители заявляли, что даже не помышляют о введении карточек на продукты. Ведь тогда они рискуют услышать насмешки со стороны Москвы. В народе уже сейчас царят крайне негативные настроения. Что же будет, когда ситуация станет еще серьезнее? Объяснения нехватки жиров, если вообще до них доходит, граничат с цинизмом. Например, повторяется такое: люди зарабатывают больше, едят больше, поэтому продуктов становится меньше.

На днях посетили Немецкий театр. Смотрели «Мера за меру» в постановке Роте⁴. Последний относится к Шекспиру так, будто лысый дуб пытается соперничать с пышным деревом. Все шутки огрублены, возвышенная речь сведена к обыденному разговору. В результате спектакль страдает от нарушенного стиля и выглядит как либретто без музыки. Актеры часто не знают, куда деть свои конечности. Впрочем, возможно, дело еще и в самих актерах, не говоря уж об актрисах. Для двух женских ролей выбрали каких-то анемичных пустышек с писклявыми голосами. Если они силятся передать шекспировские страсти, это выглядит истерично. Лишь Лоос⁵ выделяется в роли герцога.

Зато публике такой подход к Шекспиру, видимо, ближе. В пикантные моменты зал реагировал живо. Но чтобы эта публика, у которой вместо крови в жилах течет варенье, хоть что-то почувствовала, нужно подавать им только недвусмысленные вещи. Понимать намеки они давно разучились…

Удивительно, насколько открыто эти господа могут высказывать суть своей диктатуры, не опасаясь, что кто-нибудь возразит, да еще и будучи уверенными, что их поддержат аплодисментами.

Вчера прошла церемония захоронения праха мамы, на которую явился Вальтер. Он долго болтал с нами без умолку и диктаторским тоном вываливал на нас свои заботы. У него развилась настоящая мания применять по отношению к своей противнице самую скверную тактику, какую только можно себе представить. Он хочет вступить с ней в борьбу и сам подставляется под удар. С другой стороны, он угрожает «выдвинуть обвинения». И каждый раз на тебя накатывает серая безнадежность этой запутанной души…

Погода стоит пасмурная, но все еще мягкая. Удивительно, ведь в Восточной Померании сейчас сильные морозы. Пока есть возможность, продолжаю трудиться в саду.

Работаю над завершением третьего варианта «Илиона». Говорят, главный драматург уже интересовался этим.

Журнал Velhagen & Klasings Monatshefte⁶ купил рассказ Ballspiel von Mackina за 150 рейхсмарок. Никогда бы не подумал, что такое возможно. Сто пятьдесят марок за пустяковую вещь!

Очень мягкая погода, так что розы можно не накрывать. Когда сажаем и копаем, то предвкушаем будущее, весну. Уже собрали неплохой урожай, особенно помидоров.

Berliner Börsenzeitung поручила мне рецензирование английских книг, то есть тех, что вышли в переводах. Среди них была книга Хелен Уодделл⁷ «Абеляр», очень хорошая – роман, который наконец-то можно читать без скуки, а также отвратительно переведенные «Звезды смотрят вниз» А. Дж. Кронина⁸ и новеллы Харди⁹ о благородных дамах. Роман Кронина о шахтерах, тоже ужасно переведенный, вызвал некоторые сомнения относительно того, как вообще подходить к таким вещам. Национал-социализм настолько многозначен, несмотря на свою однозначную практику, что просто невозможно точно знать, как к нему относиться. В итоге я описал его таким, какой он есть, – интересным¹⁰.

Редактор отдела фельетонов Börsenzeitung – молодой человек, нацист по убеждениям, один из немногих искренних сторонников режима, лично достойный уважения¹¹. Он знает, что я не сторонник их движения. Но с ним можно говорить совершенно открыто. Правда, он такой простодушный, что иногда его даже жаль. По сравнению с коллегами из других газет он выгодно отличается тем, что действительно говорит то, что думает, ему можно доверять. Он дает мне полную свободу действий и не навязывает никаких идеологических ограничений, поэтому с ним легко сотрудничать.

«Народное единство» как средство террористического давления, парламентаризм как организованное брюзжание: на практике это означает, что любая обоснованная критика становится невозможной. Общие принципы таких мер, как регулирование рынка и тому подобное, возможно, и придуманы неплохо и выглядят целесообразно, – но как это все осуществляется в действительности, нетрудно себе представить.

Ноли Пфайффер рассказывал нам, что творилось у него в родной деревне: вдруг тон начали задавать никчемные крестьяне, ленивые и бездарные хозяева, и терроризировать тех, кто действительно умел работать. Обратная сторона медали особенно заметна там, где в партию ринулись те «фольксгеноссе», которые по тем или иным причинам в жизни ничего не добились и теперь пытаются таким образом устроиться. Это видно и в мелочах, и в большом. Наша община так и кишит сомнительными ремесленниками, о которых наш «кожаный чулок» мог бы многое порассказать, – а как насчет высшего руководства? Ведь многие из них, включая самого фюрера, никогда в жизни не занимались серьезным, разумным трудом.

Хайнц был здесь два дня, вчера (в воскресенье) и сегодня, один, потому что Илона сейчас в Мюнхене. Со вчерашнего дня довольно неожиданно ударил мороз, и мы едва успели укрыть розы. В воскресенье утром на полчаса заглянули Мюллеры. Теперь они могут официально вступать в брак, так как он, будучи «четвертным неарийцем», не имел права жениться даже на еврейке [неразборчиво].

Мамы нет больше месяца… Она наверняка бывала здесь много раз, торопливо распаковывая свои трогательные посылки и проявляя несравненную доброту. Так будет лучше, понимаешь ты. Иначе об этом нельзя даже думать.

Прочитал пьесу Хеббеля «Гигес», в постановке которой Вернер Краус¹, как говорят, просто блистал. Я-то думал, от Хеббеля мне уже нечего ожидать, но меня сильно впечатлила ледяная красота этого его творения. До этого читал «Валленштейна» Шиллера. Возможно, мой новый взгляд на многое объясняется опытом, накопленным за последнее время. Хотя кое-что я замечал и раньше. Критик Иеринг² и, вероятно, другие теперь отмечают современность великой сцены с Кандаулесом³. Но на самом деле почти весь XIX век был наполнен этой философией истории, о которой, казалось, забыли в кайзеровской Германии. Кто заметил, так сказать, естественный большевизм в «Принце Гомбургском» (Prinz von Homburg) Клейста? Такое решение проблемы свободы – на современной политической, то есть не буржуазно-либеральной основе, – было дано именно Клейстом. Но чтобы дорасти до этой ступени, немцам понадобятся века. И к тому времени Европа уже давно перейдет к совсем иным сплавам и смешениям.

Свобода: более гениального решения, чем у Клейста, не существует. Замечали ли вообще, что это, по сути, и есть христианское решение? «Золотые весы чувств» – то есть внутренний голос? Совесть?

Понятие, сам феномен политического занимает меня все больше – как раз в связи с так называемой художественной литературой. Мне ясно, насколько здесь все трудно. Потому что такие вещи нужно рассматривать в известной независимости от текущей политики – особенно у нас теперь, когда слово «политика» так же затаскано и искажено, как и слово «мировоззрение».

Опять потеплело. Читал «Дон Карлоса» Шиллера. Первая половина великолепна, но во второй части он запутался в интригах и уже не смог выбраться. Финал кажется довольно искусственным. Разрыв между борьбой идей и придворными интригами слишком велик, поэтому ни одна из многочисленных трагедий этой пьесы не получает должного разрешения. Хотя персонажи, отдельные из которых отлично продуманы и воплощены, и идеи сами по себе хороши, они не складываются в единое целое. То, что Поза участвует в столь безрассудной авантюре, делает его менее значительным, чем он мог бы быть. Его «жертвенная смерть» ради Карлоса частично вызвана собственной беспечностью, и то же самое можно сказать о других персонажах. Идеализм и реальность мешают друг другу настолько, что ни одно из них не достигает своего полного выражения. Кроме того, для драматической напряженности используется таинственность вокруг планов Позы, которая делает их непонятными. Когда он наконец раскрывает свои планы Карлосу, когда все уже потеряно, они едва могут вызвать интерес, и кто-то умнее принца мог бы сухо заметить ему: «Я мог бы тебе это предсказать». Тогда с трагическим было бы покончено. Но идеалист в поэте забыл, что в публике кто-то мог бы пробормотать себе этот ответ.

Роль короля тоже неудачна, как бы великолепны ни были отдельные ее элементы и хотя она самая последовательная из всех. Он не является противником. Он, по сути, позволяет себя нести любому ветру и не знает, как быть между деспотом и человеком. Он просто слаб и не справляется с ситуацией. Это могло бы выглядеть трагически-драматично, если бы он обладал умом, как Гамлет; но у него есть только запас человечности, чувства, который противоречит ему и его функции. Но на чувствах такого рода нельзя построить драматическое, если они не демоничны и не заполняют всего человека. Так же как из чувств отца, мужа, сына или любителя природы не возникает музыка, так и из них и их конфликта с так называемыми обязанностями нельзя построить прочное драматическое здание.

И тут сын еще настаивает на своих и отцовских человеческих чувствах! Это ни грандиозно, ни убедительно, поскольку невольно граничит с истерией. Что им, в конце концов, делать с этими чувствами в рамках драмы, особенно такой драмы? Старик вовсе не обязан поддаваться этим эмоциям, и все равно мало что изменится, либо трагедия начнется, но только тогда, когда оба станут настоящими противниками, борющимися не за состояния, а за цели и идеи. Однако именно отец и сын лишены как целей, так и идей, и Поза со всей своей мудростью сразу понял бы, что при таком дворе ничего нельзя добиться. То, что он этого не осознал, приводит к разочаровывающему финалу в пятом акте.

Вчера были у Э. Жиларди⁴ и Хеннеке. Многовато посещений за один раз. Забрал гонорар за две статьи в номере Kritischen Gänge («Критических прогулок»)⁵, посвященном Англии, в Börsenzeitung. Получил 50 марок. Сегодня пришли 150 марок от Velhagen & Klasing. Нужно позаботиться о том, чтобы так продолжалось и дальше, иначе снова окажемся в трудном положении. Все-таки это хоть какой-то способ прожить, занимаясь тем, к чему я действительно имею склонность, не предавая самого себя. С литературой, по-видимому, дело тоже обстоит не так просто: загнать ее в общий строй будет трудно – именно потому, что национал-социализм в идейном отношении так беден. Более того, он сам по себе привнес в литературу лишь «Миф» Розенберга, собрание сочинений Дитриха Эккарта и песню Хорста Весселя для СА, и ни одно из этих произведений не способно совершить революцию в литературе. Раз уж сами власти так много твердят о «нетленных ценностях» немецкого духа, можно придерживаться этих ценностей и не выть вместе с волками.

У Ганса Хеннеке царил настоящий переполох. Беднягу заподозрили в организации подпольной типографии. Поскольку он часто трудится по ночам и ведет довольно беспорядочный образ жизни, а днем ходит туда-сюда с двумя большими сумками, полными библиотечных книг, соседи решили, что он подпольный коммунист. Я застал его в полном отчаянии: женщина с нижнего этажа рано утром пришла предупредить его, сказав, что ее муж об этом знать не должен, иначе он ей все кости переломает. Этот мрачный супруг обратил внимание портье, который одновременно является руководителем отряда штурмовиков и политическим вожаком, на подозрительное поведение Хеннеке. Ганс рылся в кучах старых газет и журналов времен Веймарской республики; поскольку он привык собирать все подряд, накопились целые стопки изданий вроде Die Welt am Abend⁶, Tagebuch и Die Weltbühne, которые он умолял меня забрать, уверяя, что обыск неизбежен. Я посоветовал ему отказаться впускать полицию, если она придет, ведь он ничего плохого не сделал и т. д., и т. п. Но его было трудно успокоить.

Грета потом сказала, что, возможно, это была всего лишь попытка соседей снизу напугать его, чтобы наконец обеспечить себе ночной покой. Во всяком случае, мы так и не смогли воспринять всю эту историю до конца всерьез – и в итоге ничего и не произошло. Мы, кстати, каждый раз смеемся, когда у Хеннеке во время вечерних разговоров телефон прячут под подушки, чтобы ничего «не подслушали». Он уверяет, что это совершенно необходимо. Может, и так, но выглядит это все равно комично. В этом отношении нам за городом лучше: нас никто не может подслушать, ведь наша собака поднимет страшный шум при любом незваном вторжении.

Тем не менее прошли те времена, когда человек вроде Никиша долгое время мог позволить себе такие вещи, как следующий комментарий по поводу пожара в Рейхстаге: придворный проповедник там-то и там-то произнес проповедь в соборе на тему «Я пришел, чтобы сделать поджог – и что мне оставалось желать больше, чем чтобы огонь уже горел?» С редакционным дополнением: «Была ли в этом шутка, сатира, ирония или глубокий смысл?» Но вмешалась Widerstand, газета единственного по-настоящему политического ума в Германии, опубликовав перед самым своим концом критику «Немецкого социализма» Вернера Зомбарта⁷. После этого, конечно, все было кончено, чего и следовало ожидать. С тех пор и с 30 июня 1934 года⁸ практически вся прямая оппозиция была задушена.

Погода по-прежнему мягкая. Температура около нуля. Наконец розы укрыты.

Минус два градуса, небольшой снегопад. Заходил Хайнц, а в понедельник возвращается Илона. Однако особой радости у Хайнца, кажется, нет. Он рассказывал разные истории о лечебнице, где работает врачом. У них там держат одного из тех, кто участвовал в убийстве Розы Люксембург и Карла Либкнехта[38]. Этот бывший обер-лейтенант теперь – безобидный сумасшедший^9. На одном из тестов на сообразительность воспитанникам предложили составить осмысленную фразу из слов «солдат», «война» и «отечество». Один ответил: «Солдат ползет в отечество». Какое глубокомыслие!

Поселок затихает, молочник теперь приезжает только раз в два дня – это больше не стоит усилий. Тем удивительнее, что его конкурент бросил это дело еще несколько месяцев назад.

Господин доктор Лей теперь планирует организовать кампанию против плюшевой мебели. Все это больше напоминает карнавальное представление.

В ратуше Берлина, кстати, уже не правит господин Зам¹⁰, открылась художественная выставка¹¹, куда прохожих зазывает белобородый Дед Мороз. Вход стоит десять пфеннигов. Как нам рассказали, там можно увидеть следующее: в первых залах – безобидные вещи, представляющие некоторую художественную ценность, а дальше – антисемитские агиткартины такого рода, что люди молча и сму щенно стоят перед ними, словно перед ними порно графия.

Геббельс вновь выступил с речью о кино. Видимо, кинематограф вызывает у него особый интерес¹². Немецкое кино ему кажется слишком серьезным и одновременно недостаточно качественным. Последнее утверждение, вероятно, справедливо. Он выступает против высоких гонораров звезд, однако выдающиеся актеры должны получать достойную оплату за свои исключительные достижения. Сейчас в кинотеатрах UFA идет фильм «Король нянек» (Der Ammenkönig)¹³, который вызвал возмущение даже в нацистской прессе. Судя по содержанию картины, я бы назвал ее «Окаса»⁴.

А на Дворцовой площади в Берлине – рождественская ярмарка, которую господин Геббельс осматривал вместе с детьми, окруженный стеной эсэсовцев. Этот народный министр охраняется, как дорогая породистая собака, – чтобы, не дай бог, его кто-нибудь не украл.

Направление ветра изменилось. К вечеру небо прояснилось, и мы ожидали усиления мороза. Но ветер сменился и подул с запада, температура поднялась на один градус. Возможно, пойдет дождь.

Весь день трудился над «Илионом». Вечером еще читал пьесу Синджа¹⁵ The Playboy of the Western World («Плейбой западного мира»).

Обильный снегопад.

Говорят, итальянцы потерпели поражение. Единственный шанс Негуса¹⁶ (император Эфиопии) – затянуть войну, что может привести к внутренним трудностям в Италии и обострить отношения между великими державами, способными спровоцировать войну друг с другом. В противном случае великие державы договорятся за счет Негуса, не спрашивая его мнения. Уже сейчас видно, как эта колониальная война сотрясает правительства стран и Лигу Наций; Лавалю¹⁷ и Болдуину¹⁸ приходится частично идти против течения. Англия, как говорят, побаивается радикальной Италии, отсюда и такое неожиданное предложение¹⁹. Однако массы избирателей выступают против столь откровенного империализма. Все они оказались между двух огней. И то, что одно или другое либо оба эти огня охватят целые народы, несомненно. И каждый может легко представить себе, что произойдет потом…

В кинохронике показали господина Кондилиса²⁰, того самого, кто вернул греческого короля на трон. Он выглядит как мошенник. Странно, но большинство этих политиков напоминают аферистов.

Посмотрели фильм Vergiß mein nicht («Не забывай меня») с Джильи²¹. Мы пошли туда с оговорками, собственно говоря, только ради него, и приготовились к большой порции сентиментальности. Наши ожидания оправдались: пение Джильи действительно заслуживает внимания; даже если не воспринимать всерьез такие фильмы с оперными звездами, все же благодарен за такое удовольствие для слуха.

Было два удивительных момента: во-первых, абсолютная естественность Джильи, без каких-либо теноровских ужимок; и, несмотря на его уютную полноту, почти греческая величавость поведения, эта смесь скромности и гордости, которая, кажется, встречается лишь у народов Средиземноморья. С другой стороны, удивил серьезный финал, хотя и сентиментальный, но балансирующий между счастливым концом и трагедией. Он был именно таким, каким должен был быть, чтобы не ранить глубокое человеческое чувство – чувство верности. Здесь китч вдруг достиг вершины и тем самым самоуничтожился. Поразительно: фильм, выстроенный на вполне обычном уровне салонной роскоши, слащавых чувств и тенорового чувственного «обольщения», внезапно раскрывает глубокую нравственную проблему, подходит вплотную к той грани, где в дело уже с настоящим драматизмом вмешивается судьба, и приходит к этическому решению, которое приносит глубокое удовлетворение. Ни Грета, ни я не думали, что такое вообще возможно.

Многое, а может быть, и почти все здесь было заслугой этого итальянца, второго Карузо. Он держался так, что был прав во всем – не только голосом, но и по-человечески. Проще быть было невозможно. Он был симпатичен именно потому, что не старался казаться симпатичным – в отличие от некоторых актеров, которые как бы заранее предъявляют свою «симпатичность» и тем делают из нее позу; нет ничего нелепее. Случайно или нет, но его соперник, немецкий морской офицер²², выглядел крайне неприятным человеком, воплощением наглости, столь же дерзким, как письмо господина фон Риббентропа²³ лорду Аллену²⁴. Наглость бывает самых разных сортов; но когда ее воплощает немец, хочется просто размахивать руками и отчаиваться в способности человеческого рода к совершенствованию. Непостижимо, как этот человек вообще мог стать актером, если только не благодаря своему в высшей степени пустому и изысканно нахальному выражению лица.

Поэтому от одной мысли о том, что эта женщина может пожертвовать своим добрым и упитанным маэстро ради этого невыносимого прощелыги, сердце замирало в груди. Чувство примитивное – но именно такие чувства, как ни странно, являются чуткой реакцией на справедливость и несправедливость. В этом запутанном мире, где царит смешение не только полов, но и всех ценностных ориентиров, подобное явление – большая редкость…

Конечно, существует китч как пошлость в искусстве, но это ничто по сравнению с опошлением жизни. И потому даже художественный китч может – диалектическим путем самоупразднения – снова стать подлинным. Это очень странный процесс, странный и поразительный именно потому, что на жизнь он не переносим. Пошлая душа безвозвратно потеряна, это грех против Святого Духа, который, как мы знаем, единственный, который не может быть прощен.

Сегодня утром было плюс три, вечером прояснилось небо, и температура опустилась до двух-трех мороза. В последние дни выпало много снега, так что нам даже пришлось расчистить лопатами часть дороги. Воздух восхитительный. В городе об этом никто и не догадывается.

Получил для рецензии книгу Сомерсета Моэма «First Person Singular»[39] – сборник светских новелл. Если интеллектуальная, политическая и социальная элита действительно такова, то трудно подавить в душе тревогу за будущее Англии. Постоянно видишь огромные классовые различия, но при этом нет никаких признаков революции по восточному образцу. Революции в Англии, читал я у Уилкинсона²⁵, совершают степенные седобородые джентльмены. С другой стороны, Моэм вновь говорит о внутренней тревоге, которая живет в сердце каждого англичанина.

Сейчас десять минут первого ночи, значит, уже наступило 25-е. Мы зажгли свечи на елке около семи часов вечера и собирались выпить чаю после того, как посмотрели подарки, когда пришел Хуук. На самом деле он появился немного раньше, чем ожидалось, но мы все равно мирно и уютно сидели под горящей елкой. Хуук ушел около одиннадцати.

Холод (прошлой ночью должно было быть около десяти-одиннадцати градусов ниже нуля) начал ослабевать. Сегодня мы без особых сожалений попрощались с уходящим годом. Он принес мало хорошего…

Оттепель при ярком солнечном свете.

Вчера приходил Хайнц, он был один; Илона уехала в Будапешт по поводу какого-то «удостоверения личности»²⁶.

Эти праздничные дни для Греты означают в основном работу. От Паля Р. пришло письмо с фотографиями его жены – она выглядит как настоящая «девчонка», что, несомненно, идеально ему подходит.

Пьеса «Илион», теперь названная «Боги и люди» (Götter und Menschen), близится к завершению, точнее, к окончательной доработке. Если из нее что-нибудь получится, то у несчастного 1935 года все же была и светлая сторона.

Вчера днем и вечером были у тети Г., которая устроила настоящий ужин для нас и Роди и Труди из Эйхкампа. Последняя пришла поздно из «Плазы»²⁷, где она по приглашению смотрела «Веселую вдову». Она красочно описала выпученные глаза мужиков семейства Зухсдорф²⁸, которые пялились девицам под юбки. Они убежденные нацисты и находят все великолепным, особенно женские ноги.

В остальном же у тети Г. было довольно мило. Старые добрые времена – если только в них и правда было что-то доброе.

Оттепель позволила мне немного потрудиться в саду. Работа над пьесой утомляет; постоянная шлифовка каждой строки требует усилий, ведь изменения должны сразу вписываться и «сидеть» на своем месте. Сцена с Андромахой оказалась самой сложной из всех, слава богу, скоро закончу.

Вечерами с большим удовольствием читаю «Клавдия» Грейвза²⁹ – книгу, которую, как и многие другие английские произведения (например, Бернарда Шоу), нужно читать в оригинале, ведь на немецком она теряет всю свою прелесть³⁰. Книга Грейвза крайне любопытна благодаря своеобразному сочетанию: автор словно сливается с героем, а исторический сюжет переплетается с современностью. В конечном итоге произведение кажется гораздо менее «историческим», чем символичным для современного образованного английского общества, которое, по крайней мере в литературе, демонстрирует сходство с позднеримскими настроениями. Это ирония одновременно здоровая и крайне сомнительная: невольно задаешься вопросом, к чему это может привести.

Сегодня такая книга, как эта, в наше время практически невозможна. Не только потому, что немцы в ней выглядят плохо (они, как часто бывает у англичан или иностранцев вообще, изображены слишком карикатурно), но и из-за ее беспощадной иронии, которая сейчас причисляется к семи смертным грехам, ведь монополия на нее принадлежит Геббельсу.

Не знаю, что именно мне стоит написать. Два часа ночи. Прощание с уходящим годом далось нам легко. Мы пили пунш, а в полночь открыли дверь на террасу и молча наблюдали знакомое по прошлому году зрелище: иллюзию фронтового участка времен войны под далекий звон колоколов. За молчаливыми соснами и дубами, на горизонте, вспыхивали осветительные ракеты, слышались отдаленные выстрелы и взрывы. Временами сходство было настолько полным, что на этой границе между двумя эпохами на меня нахлынули воспоминания. Прошлая эпоха уже почти растворилась в легендах, а грядущая кажется такой же темной, как зимняя ночь с ее многозначительным молчанием.

Эльза Г. пришла вместо тети, которая страдала от головной боли. Ночь была мягкой, как предыдущие. Днем трудились в саду до изнеможения, даже забыли про обед, вступая в новый год с некоторой экономией. Так что уж точно не наша вина, если эти хорошие знаки – экономия и мягкая погода – окажутся обманчивыми.

День выдался досадным. Утром отправился в Берлин один: Грета из-за простуды вчера не вставала с постели и сегодня осталась дома. Сначала заехал к Хеннеке, чей ребенок тяжело болен бронхитом. Написал Г. Лату¹ и упомянул, чтобы он попытался связаться с Хайнцем. Конечно, он отправился к Илоне, которая как раз была здесь с Хайнцем, и поговорил с дворником. Хотя еще несколько недель назад я запретил ему видеться с Илоной.

Вторая неприятность – Вальтер, который разозлился на Хайнца и, поглощенный своими государственными делами, считает всю семью сборищем рабов. Хуже всего то, что он не имеет ни малейшего понятия о чужих заботах и распоряжается другими с такой самоуверенностью, будто они бездушные машины. В общем, эта поездка оказалась полной глупостью.

Зато Грету я застал бодрой и в хорошем настроении, слава богу, она снова в безопасности. На горизонте, однако, уже сгущаются тучи: Вальтер, вероятно, будет вынужден к нам приехать, как только освободится…

Тот, кто читает историю, может удивляться, что до сих пор находятся люди, пытающиеся ее творить. Опыт с неопровержимой ясностью доказывает, что даже лучшие начинания, величайшие усилия и самые продуманные расчеты разбиваются об инертность массы, вещей и краткость человеческой жизни. То, что оставляли после себя так называемые великие, всегда оказывалось лишь обрывками, которые быстро рассыпались в прах. И все же вновь и вновь появляется некто, кто верит, что сможет сделать то, что не удалось его предшественникам, кто думает, что с него история только начинается…

Погода по-прежнему необычайно мягкая. Во Франции и Англии – сильные наводнения. Тепло повсюду вызывает вспышки гриппа. Грета тоже кашляет и чихает. Сегодня вечером обсуждали возможность ее обучения игре на фортепиано. Но пришли к выводу, что на это нет времени.

С «Илионом» почти закончил. Сегодня бы и вовсе завершил, если бы не навалившаяся усталость.

Работа над «Илионом» завершена – чистовик готов, все детали учтены. Вечером Грета прочла текст, обнаружила несколько опечаток и высоко оценила мой труд, назвав теперь произведение «завершенным». Что ж, я сделал все, что мог. Вечером, вдохновленный «Этюдом» Греты из Шёнвальде, начал новеллу, но дальше пары набросков дело не продвинулось.

Ночь ясная, лунная, немного холоднее, чем обычно.

Погода по-прежнему мягкая, словно ранней весной. Вчера были в Берлине у Ганса Хеннеке. Долго спорили о профессиональной дилемме писателя, а если говорить прямо – о проблеме заработка. Для семьи Хеннеке, как и для нас, этот вопрос крайне актуален, для них он стоит более остро. У них ребенок – крепкий мальчишка. И нельзя не признать, что на эссеистике и рецензиях много не заработаешь. Ганс с завистью говорил об Англии, где подобная работа оплачивается гораздо лучше и ценится выше, чем у нас.

Я же стоял на том, что для писателя, если он не принадлежит к немногим уже состоявшимся, все-таки лучше всего иметь нормальную профессию, приносящую регулярный доход. Однако в наши дни это часто означает необходимость идти на компромисс с национал-социализмом, особенно на государственной службе, где от тебя требуют и «Хайль Гитлер», и посещения партийных собраний. Рассказы жены Хеннеке, которая сама столкнулась с подобным на муниципальной службе, лишь укрепили меня в решении держаться подальше от такой системы. Конечно, наблюдать за этим со стороны может быть даже забавно, но быть частью машины – совсем другое дело. То, что сотни тысяч произносят лозунги лишь для виду, не делает ситуацию лучше. Буду беречь свою свободу, пока это возможно.

Весь этот разговор, впрочем, надолго испортил нам настроение. Грета считает, что будь у меня связи Хеннеке (а их у него бесчисленное множество), мы бы жили совсем иначе. Но мне кажется правильнее по возможности как можно больше делать самому; «связи», как я вижу по Хеннеке, отнимают бесконечно много времени, а пользы приносят вдвое меньше, если из-за них забрасываешь работу.

Вечером заглянул старик Хуук, он принес атмосферу спокойствия и мудрости. Но я не знаю, кто из моих знакомых мог бы общаться с ним на равных, не теряя при этом своего лица. Мы случайно заговорили о прошлой войне и о нынешней манере пропагандистски эксплуатировать ее «добродетели», прежде всего пресловутое фронтовое товарищество. То, что для нас, как и для всех солдат, включая врагов, было естественным и не требовало слов, о чем даже говорить считалось бестактностью, теперь раздувают и тем самым обесценивают. То, что сегодня выдают за «общность», не заслуживает этого имени. А между тем дело идет к новой войне, словно это какая-то неизбежность. И в ней погибнут последние остатки благополучия, образования и культуры. И никто не сможет этот крах остановить, ведь к тому времени люди будут уже полностью ослеплены иллюзиями.

Ноли провел здесь полтора дня, и у нас состоялось несколько приятных бесед. Он много рассказывал о Лу Андреас-Саломе и о Гёттингене. Мы вспоминали былое, те прекрасные годы. Тогда все пребывало в состоянии духовного брожения; конечно, много времени тратилось на пустую болтовню, но это было время невероятной свободы и движения мысли. Даже политические противоречия не были столь догматичными, как впоследствии.

Постепенно холодает, хотя сегодня вечером все еще держится температура в 2–3 градуса тепла.

За плечами осталась напряженная неделя. В понедельник вечером Ило принесла тревожные новости о Хайнце, которому, вероятно из-за доноса, грозит серьезная опасность. После долгих обсуждений с доверенными людьми было решено, что ему лучше бежать за границу – ближайший путь лежит в Чехословакию.

Мы получили подробные инструкции, и в четверг днем мы с Хайнцем отправились в путь. К вечеру добрались до Хиршберга², где остановились на ночь в гостинице. Пока мы пили пиво в ресторане, туда неожиданно ввалилась целая группа эсэсовцев, которые, распевая песни, заполнили все помещение. На вид вполне обычные люди, но в своих безвкусных униформах, словно из какого-то дешевого цирка, они напоминали банду разбойников. Особенно громко и напористо пели шлезвигцы: «Мы – нижние саксонцы и скачем в бессмертие». Мы молча наблюдали за этим спектаклем.

На следующее утро мы сели в электричку, а затем пересели на автобус, который направлялся в горы. Чтобы не привлекать внимания, мы сказали водителю, что едем кататься на лыжах. В автобусе, кроме нас, сидел еще один пассажир – худощавый мужчина с чемоданом. К нашему неудовольствию, он присоединился к нам, когда мы начали подъем. Намекнул, что тоже в бегах, но оказался совершенно не готов к такому путешествию: на нем был городской костюм и туфли на тонкой подошве. На хребте дул резкий, почти штормовой ветер, а глубокий снег затруднял движение. Мы спешили, и вскоре незнакомец остался позади. К счастью, на вершине был густой туман, и мы незаметно пересекли границу. Где-то в стороне мелькнули силуэты горных хижин. Я проводил Хайнца еще немного, после чего мы попрощались, и я поспешил обратно. В Хиршберге я успел на скорый поезд до Берлина и к вечеру уже был дома.

Сегодня приходила Ило. Изначально планировали прийти тетя Г. и семейство Хеннеке, но мы, конечно, отказались, чтобы провести утро в тишине. Грета подарила мне «Письма из Мюзо»³ Рильке, что доставило мне огромную радость.

Какое время! Безумие нагромождается на безумие. Геббельс выступил с речью против «критиканов»⁴, на этот раз из рядов собственной партии. «Маслом нельзя стрелять, только пушками» – ради броской фразы, которая должна казаться остроумной (и кажется таковой неисправимым глупцам), этот пропагандист готов игнорировать факты. За границей все насторожились, справедливо задаваясь вопросом: что задумали эти типы?

Согласно экономической статистике, экспорт сократился до 30 % от уровня 1929 года. Это серьезно усугубляет проблему безработицы, особенно учитывая тот факт, что государство прекратило финансирование программ занятости.

Две недели назад вышел указ, обязывающий всех чиновников, включая военных, отдавать своих детей в гитлерюгенд⁵. Теперь же появилось заявление, что гитлерюгенд – не принудительная организация, туда отбирают из «государственной молодежи», под которой, видимо, подразумевается школьная молодежь в целом.

Впечатления от Шлезвига: красивые места, хотя пейзаж показался мне несколько тревожным, с оттенком чего-то фантастического. Горы с их облачными массами, которые то напоминают драконов, то обманчиво повторяют очертания хребтов, возвышая их до нереальности, создают ветры и туманы невероятной силы. Туман здесь обладает каким-то магическим свойством, искажающим пропорции. Возле одной из хижин стоял человек, который казался втрое выше обычного человека. Даже безобидные дымоходы на низких крышах выглядят как гигантские башни. Как же такие явления должны влиять на суеверных жителей глухих лесов? Это порождает фантазии, но они далеки от здоровых…

Дома здесь симпатичные, с приятными формами, безвкусные попадаются редко. Население, однако, довольно нацистоватое – никто не говорит «добрый день»[40]. Был рад вновь увидеть огни Берлина и вдвойне счастлив, когда Грета и Джеки встретили меня с удивлением и радостью.

Погода снова стала теплее. Типичный мартовский день: несмотря на ясное небо, заморозков нет.

Написал некролог для Börsenzeitung в память о недавно скончавшемся Редьярде Киплинге. Возможно, уже слишком поздно⁶. Продолжал работу над очерком об историческом романе⁷ и книгой о Конраде.

Получил открытку от Хайнца. Погода мягкая, удалось покопаться в саду. Работа над очерком об историческом романе продвигается быстро.

После легких заморозков (1–2° ниже нуля) вновь потеплело, днем температура поднялась до +5°.

Газета Börsenzeitung отказалась публиковать некролог о Киплинге, следуя указанию министерства пропаганды, которое предписало игнорировать писателя из-за его антигерманских настроений во время прошлой войны⁸. Однако журнал Deutsche Zukunft⁹ все же опубликовал подробный некролог, написанный Фехтером¹⁰. Даже Berliner Tageblatt уделила Киплингу небольшую статью. Запрещать подобное – подлинная глупость. Как будто в прошлой войне от Киплинга можно было ожидать симпатий к Германии. Несмотря на некоторые недостатки, он был поэтом первого ранга, равных которому не найти среди наших националистов – ни тогда, ни сейчас. И если он нас ненавидел, то это его право. Ненависть – это чаще всего нечто неразумное, своего рода психоз. Но мы рискуем вызвать куда более обоснованную ненависть к себе, когда наберет силу еврейская пропаганда.

Зашел в издательство Фишера к Зуркампу. В тот же момент туда прибыли двое мужчин, похожих на членов контрольной комиссии или что-то в этом роде. Было интересно наблюдать, как их встретила маленькая секретарша: всем своим видом она выражала инстинктивное отторжение, а ее взгляд был одновременно испуганным и дерзким.

Кстати, Зуркамп практически никогда не высказывается о своей позиции по отношению к нынешнему государству, хотя я подозреваю, а точнее, почти уверен, что он относится к числу решительных противников режима. Но, судя по всему, он крайне осторожен. И он прав. Как ему понять, что я думаю? Хотя, пожалуй, он догадывается. Но откуда ему знать, не проболтаюсь ли я где-нибудь по неосторожности, передав его слова, которые могут стоить ему жизни? Как руководитель одного из бывших ведущих еврейских издательств, он и так находится в уязвимом положении…

Старик Хуук пребывает в большом волнении из-за мошеннических махинаций Крауца¹¹ и непристойных маневров, которые поставили его в неловкое положение. Он выглядел совершенно разбитым.

Вчера, после неудачной поездки в Немецкий театр и к Зуркампу, зашел к Хеннеке, который высоко оценил мою пьесу и хочет показать ее Лерке¹².

Вчера, в воскресенье, к нам, возвращаясь с прогулки, зашли Мюллеры и доктор Рихтер. Это было очень приятно и внесло приятное разнообразие в наш день. Мюллер, которого я давно не видел, заметно пополнел; у него даже появился второй подбородок, что придает ему почти солидный вид.

Погода стояла пасмурная, но очень мягкая и теплая. Мы отправились в Д. Ш.¹³ по поводу паспорта для Греты, но безуспешно. Впрочем, Börsenzeitung наконец опубликовала очерк о Киплинге. Редактор изначально выступал за его публикацию, и тот болван из министерства пропаганды в конце концов уступил.

Погода по-прежнему теплая. Вчера был в Берлине: сперва зашел к Вальтеру – крайне неприятно. Затем навестил Зуркампа, что немного подняло настроение. Потом встретил Грету у тети – очень мило. Тетя подарила мне старую книгу – «Письмовник» (Briefsteller) К. Ф. Морица 1793 года¹⁴, большую редкость и диковинку. Весьма приятный подарок.

На нацистских митингах постоянно бросается в глаза эта странная смесь практического смысла и фразеологии, которая производит самый дикий вздор, как, например, замечание о марксизме. Конечно, это также рассчитано на дискредитацию марксизма вообще, независимо от того, что представляет собой настоящий марксизм. Создается фантастическая путаница понятий, но с осознанными пропагандистскими целями. Помимо доктора Лея, о котором говорят, что раньше его выгоняли с разных предприятий за некомпетентность, перед молодежью выступил Бальдур фон Ширах¹: против «романтизма» «довоенной молодежи», за «суровую реальность» – университеты, по его словам, не справились с жизненными задачами нации. Теперь лидеров будут отбирать по способностям и заслугам, а не по богатству и происхождению. Примечательно выступление об отпусках и свободном времени: они предназначены не для облегчения жизни, а для повышения производительности. Наконец, Ширах выступил против конфессиональных союзов. Гитлерюгенд, утверждает он, не настроен атеистически, но сквозь лоскуты плаща просвечивает некоторая враждебность к церкви. Очень красиво признание: «Кто любит Адольфа Гитлера, тот любит Германию, кто любит Германию, тот любит Бога». Характерна последовательность, в которой Гитлер фигурирует во главе всего и перемещается в божественную сферу.

Даже старая прусская идеология, несмотря на свой милитаризм и государственный абсолютизм, никогда не унижала человеческую личность так, как это происходит сегодня, когда праздники и свободное время рассматриваются лишь как средство для повышения производительности труда. Нацистам нравится выставлять себя преемниками пруссаков, однако между этими двумя явлениями мало общего. В классическом пруссачестве правитель был прежде всего слугой своего народа, а чиновники и офицеры черпали свое достоинство в служении государству, хотя такая служба требовала значительных усилий, она все же оставляла пространство для независимых мнений и даже действий, направленных против самого монарха, которого, даже в эпоху абсолютизма, никто не воспринимал как божественный объект поклонения. Более того, даже в феодальной Пруссии талантливые люди имели возможность достичь высоких постов независимо от происхождения и богатства – тот самый принцип, который нацисты пытаются выдать за собственное социалистическое новшество, хотя он вовсе не был чем-то новым для Германии.

В этом последнем аспекте кроется мощный стимул и нечто весьма позитивное, возможно, самое положительное и лучшее в нацизме. Ведь перспектива такого рода отбора может стать мощным стимулом, если ее реализовать на практике, и молодежь благодаря этому можно завоевать навсегда.

Эта серьезная проблема, связанная с социальными вопросами в целом, иногда вызывает и разумные комментарии. Так, на одном из собраний Немецкого трудового фронта в Эссене пресс-секретарь доктор Дитрих² отметил:

«Если рабочему просто сказать, что он существует для выполнения своих обязанностей перед народным сообществом, то такие речи со временем теряют свою убедительность. Это нужно признать. История человечества движется не только на основе долга и самоотверженности… Рабочего, который день за днем трудится под землей, в грязи и поту добывая уголь, подобными аргументами трудно убедить в высокой важности его миссии для народного хозяйства. На практике все выглядит немного иначе. Люди живут ради счастья, а не только для исполнения своего долга».

Это звучит разумно, но противоречит взглядам доктора Лея, который предпочел бы превратить предприятия в казармы. Лей еще в этом году обещал присвоить некоторым предприятиям статус образцовых, а их руководителям – статус «офицеров труда».

Погода остается довольно мягкой, сегодня легкий снегопад, но никаких признаков мороза.

От Хайнца из Праги пришли хорошие новости, если, конечно, отсутствие откровенно плохих новостей уже можно считать добрым знаком. Главная сложность в том, чтобы передать ему деньги, не раскрывая тайну его местоположения, особенно учитывая, что он, возможно, скоро вернется обратно. Илона была здесь в субботу – воскресенье и еще раз – вчера, а сегодня она отправляется в Прагу, в сущности, с намерением забрать Хайнца, на что тот, надеюсь, не согласится. В воскресенье вечером Бёнинг³ навестил нас по поводу Вальтера, который, похоже, потерял рассудок вследствие тюремного психоза, и также по поводу Хайнца. Вчера Илона утверждала, будто он велел ей срочно поехать и забрать Хайнца. Это явная ложь. Извечная ложь!

Сегодня впервые ночью были заморозки, около девяти вечера было два градуса ниже нуля. Ясный лунный свет. Грета хочет завтра посетить Вальтера – это как шествие к месту казни…

Вчера (в воскресенье) у нас были тетя Г., Эльза и София, а вечером вернулась из поездки Ило; она рассказала, что Генрих чувствует себя неплохо, но со своими ближайшими планами еще толком не определился. Они и не могут, поскольку, кажется, в самой Праге нет для этого возможности. – Грета пыталась получить паспорт, чтобы отправить деньги Генриху. Возникают большие трудности. Среди всей этой суеты мучаюсь над своей исторической статьей. К тому же постоянно простужен.

С пятницы сильно похолодало. В ночь с пятницы на субботу было минус двенадцать градусов, сегодня вечером в шесть часов – минус семь, а ночью, при абсолютно ясном небе, температура опустится до минус пятнадцати.

Наши финансовые дела вновь приближаются к критической точке…

Пфайффер вернул пьесу с весьма точными замечаниями. Его критика некоторых «мелочей» особенно ценна, учитывая его тонкое чувство языка и то, что часть из них – настоящие ошибки. Само то, что он открыто высказывает свое мнение, уже радует. Вчера вечером я прочитал три сцены, но они не вызвали особого отклика. Поняли только «комическое».

Немного потеплело. Сегодня вечером плюс два градуса.

С переменным успехом читаю «Спасение» Конрада. Произведение не стало полностью цельным. Видны усилия автора, а кое-что в мотивации осталось неясным; особенно женский персонаж недостаточно четко прописан. Иногда Конрад ступает слишком уж осторожно.

Получил городской выпуск Frankfurter Zeitung с моим «Допросом»⁴; кажется, они что-то вырезали, из-за чего одно предложение стало совершенно непонятным. У этих редакторов, похоже, нет ни ушей, ни глаз…

Наконец закончил исторический очерк, хотя бы в черновике. Я мог бы завершить его окончательно завтра, если бы мы не собирались ехать в Берлин.

Сегодня было чуть теплее, снег начал таять. Скоро придет пора первых посевов.

В журнале Innere Reich⁵ нашли описание Рима в авторстве фон Мехова под названием «Рим, беглый взгляд»⁶ (уже само название грамматически неверно). Это в основном глупое, манерное словесное искусство, к тому же полное ошибок и напыщенных выражений.

Так называемую литературу городских тротуаров (бульварную) сменила столь же бесплодная сельская литература. Мехов вошел в литературу с вполне хорошей книгой – «Приключениями»⁷. Но выйти из нее обратно уже не может, и теперь разыгрывает значительность, которой в нем нет. «Значительность» любой ценой – даже ценой просто приличного немецкого языка.

Пожалуй, я теперь начну собирать гербарий подобных цветков.

Суббота, конец рабочей недели. Чувствую удовлетворение от продуктивно проведенной недели. – Вчера вечером стояла чудесная погода, около нуля градусов, а сегодня утром поднялся резкий восточный ветер, и стало холоднее – примерно пять-шесть градусов мороза. Вечером вновь немного потеплело, небо затянуто облаками, но ветрено.

Вчера смотрели фильм «Паромщица Мария» (Fährmann Maria)⁸ – невероятная история. Неторопливый сюжет, дети, луга, народные танцы, любовь до самой смерти, которая пришла лично и утонула в болоте. См. следующую страницу.

(Меня мучает загадка: был ли фильм на сто процентов правильным, ни больше, ни меньше?)

Если бы только доходы соответствовали ожиданиям… Грета иногда думает, что мне следовало сначала стать журналистом, чтобы привыкнуть работать быстрее. Но сейчас я, вероятно, оказался бы в такой же или даже худшей ситуации, если бы стал журналистом до 1933 года. А сотрудничать сейчас в газете означало бы идти на уступки, на которые лично я пойти не могу. Мои отношения с газетой Börsenzeitung, точнее с ее литературным приложением «Критические заметки», до сих пор оставляли мне полную свободу благодаря либеральным взглядам ее редактора. Пока политические вопросы остаются вне обсуждения, строгого курса здесь нет. Путь узок, но проходим.

Салат из бессмыслицы, полуправды и детской наивности хорошо подходит этому вечному дебютанту, который начинал со Стриндберга[47] и Ведекинда[48], затем стал экспрессионистским экстатиком, а теперь возглавил Союз немецких писателей.

Оттепель, слякоть, дождь – и в саду уже показываются первые подснежники.

Сегодня трудился над рассказом о Мерике и начал очерк о чуде технического зрения, навеянный фильмом «Паромщица Мария»⁹. Однако завершить его не удалось: вечером неожиданно заглянул Хуук. Рихард Крейчек¹⁰ тем временем отправился в Высокие Татры – кататься на лыжах.

Закончил читать «Спасение» Конрада – пожалуй, самое сложное и не самое удачное его произведение. Хотя даже такая «неудача» под силу лишь настоящему мастеру.

В последние дни ударили сильные морозы: сначала столбик термометра опускался до –10°, сейчас держится на отметке –3–4°, а восточный ветер лишь усиливает холод. Зуркамп одобрил мой очерк, поставив оценку «очень хорошо». Похоже, на этот раз господин учитель остался доволен, как, впрочем, и я сам. Для Börsenzeitung написал небольшой очерк, посвященный фильму «Паромщица Мария», а также продолжил работу над новеллой.

Сегодня днем нас неожиданно навестили Бенинги с их маленькой дочкой.

Теплее. Вечером в 10 часов +1°.

День выдался спокойным и безмятежным. Вероятно, впереди нас ждет очередная напряженная неделя.

Сюда бы подошла какая-нибудь цитата из книги Готфрида Бенна об интеллектуалах¹¹. Вот только реклама компании Opel кажется куда интереснее. Она отражает реальные достижения труда, в то время как риторика Бенна – лишь отражение краха, замаскированного снобистской мишурой и украшенного блестками извращенных эмоциональных потребностей. Все это – за счет здравого смысла, рассудительности и подлинной человеческой позиции. Вместо них – напыщенная поза, неискренняя болтовня, прикрывающая пробелы в сознании мнимой образованностью, вместо того чтобы просто замолчать.

У каждого фашизма есть свои снобы. Маринетти и д’Аннунцио. Здесь – Готфрид Бенн. Это своего рода интеллектуальная оргия людей с довольно высокими способностями.

Погода нормальная, без сильных морозов. Температура чаще всего около +1°.

Письмо от Хайнца. Он изменился – или, скорее, вырос, сделался более открытым. Раньше он никогда так не писал.

Немного потеплело. Вчера был дождь с грозой, во время которого мы вечером волокли сюда радио…

Мягкая погода, воздух влажный. Начали готовить грядки в огороде. С понедельника у нас гостит Илона. Последнее пристанище, она очень тревожится за Хайнца. В остальном ведет себя вполне прилично, возможно, немного остепенилась.

В речах фюрера в последнее время все явственнее различим отзвук трудностей, с которыми они сталкиваются: подспудное сопротивление. «Народ» далеко не единодушен в своей поддержке режима. Иногда можно говорить даже о горечи. Но все это сопротивление пока скрыто, по крайней мере во внутренней политике, и его трудно оценить. Поскольку у него нет выхода, в этом кроется определенная опасность на будущее – не только для нацистов, но и для самой оппозиции. Хотелось бы, чтобы национал-социалистов[49] сменила диктатура, которая постепенно открыла бы определенные клапаны.

Действия Гитлера 7 марта (восстановление немецкого военного суверенитета в Рейнской области)¹ нависли, как грозовая туча, над и без того напряженной политической атмосферой. Какой будет исход, предсказать невозможно. Если он добьется успеха, то надолго. 29 марта состоятся «выборы», а «предвыборная кампания» уже началась с выступления Геббельса. Ожидается, что для достижения большинства потребуется лишь слегка приукрасить реальность…

Ситуация балансирует на острие ножа, особенно потому, что Гитлер оказался прав в своей интерпретации франко-советского военного союза². Его ход был стратегически выверен: он перенес проблему на новый уровень, оперируя «истиной» и тем самым запустив цепь событий. Теперь вопрос в том, кто первым сможет повлиять на Францию: Англия или Советский Союз.

Англия вряд ли заинтересована в военном конфликте между Францией и Германией. Напротив, она, вероятно, будет стремиться как можно дольше предотвращать такой конфликт. Европейская война стала бы серьезным испытанием для Британской империи, особенно в случае вероятной победы России, что поставило бы под угрозу ее восточные владения. Франция в свою очередь также вряд ли заинтересована в победе своего союзника, так как это привело бы к большевизации Германии (поражение плюс советское влияние), и русская граница оказалась бы не на востоке за Польшей, а на Рейне. Однако начинать войну, чтобы подставить союзника, – это лишено всякой логики. Политика Франции в этом отношении представляется крайне странной и противоречивой.

Для Советского Союза в свою очередь укрепление нацистской Германии на Западе также невыгодно. Германия могла бы стать плацдармом для большевизации Европы. Для СССР катастрофа в Центральной Европе, и без того нестабильной, могла сулить выгоду, так как это создало бы условия для революционного подъема в странах, уже готовых к переменам. Это могло бы привести к созданию мощного блока, а конфликт с Японией оказался бы для СССР менее рискованным, особенно если бы власть Англии на Востоке была подорвана, а революции в Индии и Китае стали бы следствием европейской войны, где успеха добилась бы Россия.

Однако против такой схемы говорит следующее: внутриполитическая слабость Франции делает ее скорее склонной к фашизму, нежели к коммунизму. Кроме того, Франция – колониальная держава, и коммунистическое переустройство ее сложной экономической системы было бы крайне трудным и длительным процессом, возможным лишь в виде постепенной трансформации – чтобы избежать полного краха.

Англия, в нынешней ситуации скрытый противник России, будет пытаться привлечь Францию на свою сторону. Внутриполитических изменений в Англии в ближайшее время ожидать не стоит, и фашизм вряд ли найдет там поддержку. Многое будет зависеть от того, как Англия использует Лигу Наций. До сих пор ее эффективность была низкой, что показал, например, случай с Италией³.

О борьбе против Версальского договора теперь говорить поздно, поскольку Россия, будучи членом Лиги Наций, фактически поддерживает его положения, чего не сделала бы пятнадцать лет назад. Упущения Германии в прошлом теперь оборачиваются горькими последствиями и в ближайшем будущем приведут Европу к краху. Однако в отличие от прежних времен, Европе, ослабленной национал-социализмом, потребуется гораздо больше времени для восстановления, и она столкнется с обнищанием, масштабы которого сегодня даже трудно представить.

Германия уже стоит на этом пути. Мы уже обеднели. Заявления Гитлера относительно его действий сводятся к тому, что он предпочитает ввергнуть Германию в полную изоляцию, нежели пойти на какие-то уступки. Такая «изоляция» будет иметь серьезные последствия, с войной или без нее. В долгосрочной перспективе война кажется неизбежной. Государственные деятели явно не контролируют ситуацию так, как должны были бы. Подлинных идей у них нет, особенно у французов. Их единственная идея, кажется, – это страх перед соседом.

По сути, Гитлер в своих высказываниях прав. Его меморандум выделяется логичностью на фоне европейской политики и двусмысленной риторики последних двадцати лет. Однако, как это часто бывает, тактика, возможно верная в своей основе, ставится под сомнение из-за грубых ошибок. Нельзя одновременно «протягивать руку мира», произносить трогательные речи и бряцать оружием. Пушки как аргумент – это одно, но наш обладатель этих пушек слишком уж эмоционально подчеркивает их звон, как и собственную «изоляцию». Также нельзя публично дискредитировать союзников той самой нации, с которой хочешь договориться, в надежде, что Франция охладеет к Советскому Союзу. Нельзя разъединить двух союзников глупым методом, объявив одному идеологическую войну, которую тот немедленно истолкует как реальную, что лишь усилит страх и сопротивление у и без того склонного к истерии друга.

Нельзя заявлять о готовности сесть за стол переговоров с противником, опасность, исходящую от которого, ты сам же подчеркиваешь патетическим тоном «предостерегающего» перед теми, в чей круг стремишься войти. Такое равносильно призыву исключить Россию из Лиги Наций, чтобы занять ее место и играть ее роль. Это отсутствие политической психологии, которое уже однажды нанесло нам огромный ущерб.

Холодно, всего +2 °C, выпал снег, но надолго не задержался.

Ило, которая недавно поселилась у нас, теперь надеется получить место гувернантки, но жалуется на свои перспективы. Ей хочется легкой жизни – минимум работы и максимум удовольствий. Чего эти создания действительно хотят от жизни, непонятно. Сама Илона считает себя слишком хорошей для роли гувернантки и заявляет, что «для этого не стоит жить». Но ради чего она вообще живет, остается загадкой…

Холодный западный ветер, из-за которого ухаживать за садом удается с трудом.

Германия приглашена на Лондонскую конференцию⁴.

Немецкое правительство ответило на приглашение, заявив, что примет участие в конференции лишь при условии, что Германия будет рассматриваться как равноправная держава, а предложения Гитлера о пакте не будут отделены от вопроса о Локарнском договоре и оккупированной зоне.

Подобная позиция едва ли способствует сближению изолированной страны с ее противниками. Похоже, расчет делается на то, чтобы еще больше озадачить оппонентов, вынудив их в конце концов умолять Германию о содействии в достижении соглашения.

Франция пока остается непреклонной в своей позиции, Москва продолжает подстрекать, а англичане, вероятно, все чаще мечтают о более сдержанных или менее проблемных партнерах.

Для сближения Германии с Англией существует множество причин. Лично я считаю, что коммунизм в английском исполнении был бы куда более приемлемым, чем в московском. Как бы то ни было, находясь между двумя мирами, как мы сейчас, необходимо выбрать одну сторону, если осуждаешь другую. И если действия Германии идут вразрез с интересами англичан, требуется проявить значительный такт, чтобы стать приемлемым партнером. Одной лишь опоры на силу в таких сложных обстоятельствах недостаточно.

Наконец-то наступила прекрасная весенняя погода. Казалось бы, сейчас вот-вот польет дождь, но солнечный свет все равно радует. Когда у тебя есть сад, за которым нужно ухаживать, то на погоду смотришь совсем другими глазами, нежели горожанин. Особенно если живешь в такой песчаной местности, как наша, где земля способна впитать огромное количество дождевой воды.

Переговорный процесс, как и следовало ожидать, зашел в тупик. Меморандум западных держав, на который Германия теперь должна представить встречное предложение, изначально рассчитан на неприемлемость. Это похоже на торг, где каждая из сторон стремится завысить цену, чтобы извлечь побольше выгоды. При таком подходе к дипломатии трудно ожидать положительных результатов.

Николсон был прав, отдавая предпочтение дипломатическим методам прошлого перед современными конференциями, где слишком многое зависит от личных настроений, которые мгновенно становятся достоянием общественности и тем самым теряют возможность быть нейтрализованными. Громоздкий бюрократический аппарат нервирует участников, и, если процесс затягивается, они стремятся поскорее его завершить, что часто приводит к решениям, лишенным как профессиональной компетенции, так и политической дальновидности.

Россия обладает значительным преимуществом: она трудноуязвима и поэтому ее сложно запугать. Таким странам невозможно вручить меморандумы, подобные тому, что подготовила Франция. Даже если это сделать, они окажутся совершенно бесполезными. Во-вторых, Россия имеет в своей армии не просто политический, но и политизированный инструмент. Это два важных актива, которых у Германии нет. Второй актив – соответствующая армия – может быть создан, но первый остается иллюзорным и должен диктовать внешнюю политику.

Армия, лишенная политической ориентации или нейтральная в политическом плане, – это абсурд. Во-первых, армия, или, точнее, те, кто обладает военной властью, все равно занимаются политикой, поскольку армия либо управляется представителями правящего класса, либо становится объектом борьбы между партиями. Ошибка социал-демократов и либералов, стремившихся нейтрализовать армию в политическом плане, была очевидной: в результате армия тяготела к тем, кто сулил ей больше преимуществ. Однако слишком часто оказывается, что политические взгляды даже способных генералов не так уж далеки от мнения моего соседа-садовника, и подобная безыдейность может привести к катастрофическим последствиям: это все равно, что слон, который забрел в посудную лавку…

В государстве с многопартийной системой армия в кризисные моменты рискует расколоться, а в авторитарном или фашистском государстве она сама по себе становится угрозой, если обращается против правящей власти. Нельзя забывать роль армии в республиканском и императорском Риме. Если армии действительно суждено стать политическим инструментом, она должна быть вдохновлена политической идеей. Ограничивать военную сферу лишь «обороной отечества» – абсурд. В этом отношении рейхсвер[50] был совершенно бесполезен, и Веймарская республика могла бы сэкономить на этом дорогостоящем инструменте. Было непонятно, для чего он вообще существовал: он стоил огромных денег и предоставил разрушителю этого государства основу для перевооружения, которое может обойтись нам еще дороже. Старый принцип «Хочешь мира – готовься к войне» в условиях конкуренции между национальными государствами легко превращается в свою противоположность, становясь стимулом к отказу от мира.

Внутренние противоречия современных вооружений лучше всего иллюстрирует пример Франции. Знаменитая линия Мажино⁵, гигантский оборонительный пояс на восточной границе, стоимостью в миллиарды, превратится в музейный экспонат в тот момент, когда Франция окончательно договорится с Германией. Неужели такие огромные затраты были сделаны впустую? Сам факт существования этого чисто оборонительного сооружения становится препятствием для достижения соглашения. Такие проекты создаются не на один день, а с расчетом на «вечную» вражду. Если бы соглашение все же было достигнуто, французы, обладай они чувством юмора, могли бы превратить свои казематы в гигантские грибные фермы. Это хотя бы окупило затраты. Но задело бы самолюбие Генерального штаба.

В политике нет места юмору. Она такова, какая есть.

Результаты прошедших выборов⁶ оказались «ошеломляющими», и общий итог, как и ожидалось, составил 95 % «действительных» голосов. В целом такой результат можно считать достоверным, даже если учитывать роль террора в этом процессе.

В день выборов – хотя слово «выборы» звучит здесь странно, ведь выбирать, по сути, было не из кого – по крайней мере, выдалась прекрасная погода, что добавило комедийности всему спектаклю. Наш старик Хуук неожиданно приволок парниковую раму, которую мы сразу же установили. Теперь у нас будет возможность выращивать ранние овощи и, кто знает, может, еще что-нибудь.

Вернулся Хайнц и сразу же с головой погрузился в работу в саду. После долгих раздумий, совета адвоката и переписки, которая велась с использованием вымышленных имен, было решено вернуть его обратно. Оставаться в Праге для него было нецелесообразно и бесполезно. Поскольку я должен был его встретить, мы договорились о встрече на границе, примерно в том же месте или даже на том же месте, где я провожал его три месяца назад. Я выехал утром, встретил Хайнца на конечной остановке трамвая и сразу же отправился с ним обратно, так что к вечеру мы уже были дома. Это была самая странная поездка в моей жизни, ведь мое пребывание в пункте назначения длилось всего около десяти минут.

Едва мы вернулись домой, уже в сумерках, Хайнц сразу же отправился в сад, чтобы оценить его состояние. С тех пор он трудится там как одержимый, успевая за день сделать больше, чем мы за две недели. Он сделался довольно молчаливым и подавленным. Его положение тоже нельзя назвать радужным. Хотя непосредственной опасности больше нет, попасть в клинику в Берлине для него будет непросто. Лучше всего было бы подыскать ему место где-нибудь в другом городе, где его никто не знает. Но поскольку он не хочет иметь ничего общего с партией, это довольно сложно и требует тщательного обдумывания.

Все это, конечно, абсурд: человек, доказавший свою исключительную компетентность и способности, врач, чье единственное «преступление» заключалось в том, что он не выбирал круг общения исключительно по расовому принципу, человек, который приносит обществу в сто раз больше пользы, чем все эти крикуны, вместе взятые, который скорее поможет другим, чем себе, – такой человек оказывается на грани краха. Из-за своих переживаний он стал настолько робким, что боится выйти за пределы сада. Зато в саду он трудится с утра до вечера, что значительно облегчает мою нагрузку и позволяет мне быстрее справляться с собственными делами. А мне это весьма на руку.

В апрельском номере Neue Rundschau опубликована моя статья об историческом романе, за которую я получил 150 рейхсмарок. Слава богу! В нашем нынешнем положении это просто царская сумма.

После периода теплой погоды, которая стояла на Пасху, резко похолодало. Сейчас похоже, что волна холода, достигшая катастрофических масштабов в Западной и Южной Германии, начинает ослабевать. Сегодня типичная апрельская погода – переменчивая и капризная.

Хайнц гостит у нас уже около двух недель. Он активно занялся садом, вложив в него немало труда. Ситуация с Ило остается напряженной. Она придерживается тактики выжидания, и, судя по всему, сама не до конца уверена в своих решениях, по крайней мере внешне.

Вальтер все еще под арестом. Он крайне зол на нас.

Нас охватывает невероятная тоска по нормальной жизни, хотя бы в узком кругу близких людей.

Погода остается холодной, продолжаем топить печь. Из-за нехватки пищи птицы начали уничтожать молодые посевы, выдергивая ростки.

Ило наконец приступила к работе. Вчера она была здесь, настроение у нее было мрачно-ироничное. Думаю, Хайнц будет рад, когда она уедет.

Англия наращивает вооружения и ужесточает налоговую политику. Даже Швеция начинает вооружаться. Европа напоминает курятник, где правят одни петухи.

Ганс Йост, государственный советник и президент Имперской палаты литературы, опубликовал книгу путевых заметок под названием «Маска и лицо» (Maske und Gesicht), в которой описывает свою встречу с фюрером. Такое ощущение, будто он побывал у какого-то уже не человеческого сверхсущества.

«Он встает. Он облегчает мне этот трудный путь к себе. Этот человек не знает масок. У него всегда только одно лицо… Его волосы… Ни одно изображение или скульптура не смогли передать их своенравия и внутренней воли. Эйхендорфская[51] легкость восстает против всякой доктрины… Каменная дистанция читается в его висках… Это самые одинокие виски, которые я когда-либо видел. От них веет неприступностью. (Фюрер разложил перед посетителем строительные планы.) С фантастической силой он оживляет голые чертежи, линии и геометрические формы, превращая их в осязаемую архитектуру. Мое лицо теряется в лихорадке этого момента. Фанатичное „Стань!“ благодатью исходит от этого человека, сидящего рядом со мной. Под моим взглядом чертежи превращаются в карту Германии. Спящее пробуждается. Поднимается, восстает и возрастает к груди невыразимо нежной заботы…»

Интересно, что думает сам фюрер, читая подобную чушь. Может быть, в нем все-таки шевелится что-то от южного немца, который на такое обычно отвечает: «хватит нести чепуху!»

Может быть. Но кто, кроме по-настоящему очень сильного ума, способен долго сопротивляться такому потоку лести – особенно если и сам склонен считать свою миссию чем-то сверхъестественным?

Сегодня прочитал Грете свою новеллу¹, предназначенную для Velhagen & Klasing. Осталось только придумать подходящее название. История ей очень понравилась, даже больше, чем я ожидал, что меня невероятно обрадовало. Ощущение, что перед тобой открытое поле возможностей, прекрасно и в то же время крайне необходимо, ведь в экономическом плане мы балансируем на грани.

С апреля в нашей жизни было мало радостного. В мае приехал Вальтер, временно освобожденный из-под стражи. Казалось, его дело закрыто. Он был в ужасном состоянии и бушевал несколько часов так, что я бы его выгнал, если бы Грета не выбрала правильную тактику – позволить ему выплеснуть все эмоции. После этого он исчез, ненадолго появившись в конце июня. И слава богу!

Июнь выдался жарким и засушливым, дождя не было неделями. Сад выглядит запущенным. Слишком много работы…

Отправили Хайнца во Франкфурт, чтобы мои друзья помогли ему там найти занятие. Кажется, это начинает приносить плоды.

В Берлин ездим редко. Постоянная жара этого лета не располагает к поездкам в город. К тому же здесь, за городом, мы живем спокойно и не сталкиваемся с партией и ее деятельностью, если сами не ищем этого.

Neue Rundschau заказал мне статью к 80-летию Бернарда Шоу, чему я весьма рад. Шоу, хотя и один из самых популярных драматургов в Германии, часто остается непонятым в своей истинной сути. Считаю его одним из своих духовных учителей, чьи произведения подарили мне множество ценных идей.

Кстати, в современной английской литературе, начиная с Первой мировой войны или по крайней мере с конца 20-х годов, я замечаю устойчивый пессимизм. Идейная основа этой литературы стала крайне хрупкой.

Мои работы продвигаются хорошо. Предложения поступают регулярно. Издательство Staackmann² даже хочет, чтобы я написал для них роман. Все бы прекрасно, если бы не постоянные финансовые трудности. Книга о Джозефе Конраде идет хорошо. У меня есть планы на годы вперед, только бы они приносили доход. Для начала писательской карьеры нужен капитал, как для куриной или лисьей фермы.

Что касается финансовой отдачи от моих работ, то я иногда задумываюсь о том, что вообще станет с некоторыми свободными профессиями – в том числе с профессией свободного писателя. Последняя всегда была сомнительным способом существования, и сейчас я на собственном опыте убеждаюсь, насколько она ненадежна. Однако примечательно, что даже мелкие ремесленники и предприниматели сталкиваются с серьезными трудностями. Национал-социализм особенно старался посулить этой сильно пострадавшей прослойке общества «золотое будущее». Но то, что я наблюдаю здесь, в нашем поселении, где полно мелких строителей, плотников, садовников и прочих ремесленников, совсем не производит впечатления, будто у свободного ремесла впереди золотое дно. Дело не в том, что людям не хватает работы – напротив, ее достаточно. Но эта работа не приносит достойного дохода. Они трудятся как каторжники, но у очень немногих есть хоть какая-то надежда выбиться в люди.

Иногда, после особенно жаркого дня, я навещаю моего старого друга, которого мы прозвали «кожаным чулком», в его хижине, и мы обсуждаем подобные темы. Сам он не стремится к богатству и довольствуется малым. Поскольку он использует только лучшие материалы и выполняет работу высочайшего качества, у него никогда нет недостатка в заказах, за которые он берет немалые деньги. Он говорит: «Либо ты работаешь за дешево, используя плохие материалы и выполняя посредственную работу, либо берешь дорого за качественные материалы и мастерство. Но в обоих случаях много не заработаешь, если не готов трудиться по шестнадцать часов в сутки». Он даже показал мне циркуляр от своей профессиональной ассоциации, в котором всем мелким предприятиям, работающим с одним или двумя подмастерьями, рекомендуется закрыть дело и перейти в крупные компании. Вот до чего дошло! Кстати, Хуук даже не в состоянии нанять себе помощника. Но он и не думает закрывать свою маленькую мастерскую, просто потому, что хочет сохранить свободу.

Уже случались ночные заморозки, топим печь и чувствуем себя обманутыми, словно лето прошло мимо нас, как это бывает каждую осень. Время летит пугающе быстро; возможно, это связано с тем, что жизнь словно утратила глубину, по крайней мере, мне так кажется. С другой стороны, жить становится все труднее, особенно если ты не разделяешь оптимизма простодушных нацистов, видящих повсюду светлое будущее, а, напротив, замечаешь обратное. Грета чувствует себя раздавленной, и я, в некотором смысле, тоже, поскольку больше не могу спокойно переносить такие ситуации, как недавний инцидент с Вальтером. Хайнц нашел место во Франкфурте, пока что в качестве стажера в рентгенологии¹, но и так пока неплохо. Это снимает с нас часть забот, и камень с души упал.

Недавно по радио обсуждали борьбу с порчей продуктов[52]. Если разобраться, такая борьба с гнилым картофелем и овощами могла бы стать эффективной лишь в условиях социалистической экономики; в частном секторе это может привести к странным последствиям, и в итоге сократится общий объем продовольствия. Но, возможно, это лишь теория…

Предложил рукопись своей книги о Конраде господину В. для его издательства¹. Посодействовал Э. М.², который с ним знаком. Что касается господина В., то здесь я столкнулся с тем, что часто встречается в этой сфере: трудно понять, что он думает про политические события. Мы не говорим об этом открыто, а лишь осторожно зондируем почву. Со временем, однако, становится ясно, что, как обычно, я имею дело с противником нацистов. Тем не менее прямых высказываний он избегает, лишь косвенно намекая на свое отношение к режиму. Это довольно неприятно, но становится понятным, если учесть, что даже среди друзей или, скажем так, деловых партнеров откровенность может стать опасной, если о ней, даже с самыми безобидными намерениями, сообщат еще кому-то. Чаще всего обходятся шутками – их рассказывает каждый. Но те, кто находится под более пристальным наблюдением пропагандистских органов, ведут себя крайне осторожно. Забавно наблюдать за перепиской: здесь можно лучше понять, что к чему. Не-нацисты пишут «С немецким приветом», а нацисты, или те, кто хочет казаться таковыми, – «Хайль Гитлер!» Не знаю, что звучит более глупо. Предпочитаю использовать более нейтральное, например «С наилучшими пожеланиями». Старое «С совершенным почтением» уже полностью вышло из употребления.

В газетах сообщалось, что музыкальные объединения, которые не исполняют «Песнь Германии»[53] и «Хорста Весселя», должны быть немедленно распущены. Во время уличного сбора одна такая группа, в репертуаре которой не было этих песен, была «немедленно распущена».

Погода необычно мягкая, как в марте. Снега нет, было всего несколько морозных дней.

С 1 января вводятся карточки на жиры. Вооружение, вооружение! Из масла пушек не отольешь. Геринг заявляет, что сбросил двадцать фунтов. В Испании уже разгорается новый мировой конфликт¹, пока что в миниатюре. Можно назвать это прелюдией, репетицией перед применением новых инструментов войны. Немецкие войска, тайно отправленные туда, сражаются на стороне иностранных легионеров, марокканцев и реакционных романтиков за интересы латифундистов. Ведь именно к этому все и сводится. Кроме того, у нас заключен союз с еще более «родственными» японцами против Коминтерна².

«Мир на земле», – фальшиво выводят радиоголоса.

Сегодня вечером температура опустилась до минус четырех – впервые за эту зиму, которая до сих пор была необычайно мягкой. Снег пока не выпал, и если холод продержится, это может стать проблемой. Находимся в крайнем безденежье: у нас в буквальном смысле нет ничего, кроме целой цепочки растущих долгов. С тех пор как мы здесь поселились, мы живем без какой-либо поддержки, полагаясь только на себя. Работы, конечно, хватает. Книга о Джозефе Конраде близка к завершению. С господином В. заключен договор на ее публикацию. У меня есть заказы на очерки, так что работы впереди достаточно, но денег по-прежнему нет. Ситуация, мягко говоря, не из приятных. А если добавить к этому небывалое положение Германии, постоянную угрозу войны из-за событий в Испании и полную неопределенность будущего, то голова идет кругом…

Сильный мороз с восточным ветром, тут его и называют «морозным ветром», и, судя по всему, потепления ждать не приходится. Наша насосная система, до сих пор единственный источник воды, плохо переносит морозы. Каждый вечер ее приходится укутывать, как капризную тетку: оборачивать соломой и одеялами, а в центр класть нагретый на печи кирпич. Несмотря на это, к утру она обычно промерзает, и приходится тратить время на то, чтобы размораживать ее, пока не пойдет вода. Все это следствие нашей бережливости: если строить дом сегодня, его сразу нужно оснащать всеми удобствами. Примитивный образ жизни, конечно, имеет свои прелести и даже полезен для здоровья, но отнимает много времени на выполнение работ, которых можно было бы избежать. Это напоминает подготовку на учебных судах торгового флота: молодые моряки сначала должны научиться управлять парусником, хотя эта технология давно устарела, чтобы потом командовать пароходами. Но в нашем случае кажется, что мне так и не суждено взойти на капитанский мостик удобного парохода – вместо этого мне придется вечно карабкаться по вантам.

Однако есть и хорошие новости: получил заказ на перевод. В Rowohlt[54], которым Зуркамп из издательства S. Fischer (как ему удается сохранять еврейское название фирмы в нынешних условиях?[55]) порекомендовал меня, предложили мне перевести «Авессалом, Авессалом!»¹ Уильяма Фолкнера. Мы договорились на гонорар в 600 рейхсмарок. Это, конечно, совсем крохи, но выбора у меня не было – пришлось согласиться.

В Москве идет процесс против Радека и его соратников². С 1933 года здесь о России узнаешь только из сильно приукрашенных сообщений, поэтому истинные причины происходящего остаются неясными. Возможно, они и сами по себе неоднозначны, если не считать очевидного факта, что революции имеют обыкновение пожирать своих детей…

Гитлер предпринял очередной шаг к освобождению от «оков» Версальского договора, отказавшись от признания статьи о военной вине³. С объективной точки зрения он прав: эта статья была несправедливой, не говоря уже о том, что вынуждать целый народ к такому признанию – крайне неразумно, ведь это лишь подпитывает националистические настроения. Другой вопрос, насколько уместен такой шаг с точки зрения политической стратегии. Договоры, особенно мирные соглашения подобного рода, которые даже у здравомыслящих людей вызывают сомнения, редко обладают вечной ценностью. Можно было бы подождать, пока подобные моральные статьи утратят актуальность сами собой. Мне кажется, наш «господин и повелитель» ведет внешнюю политику, которой недостает лишь одного – статуса великой державы, способной диктовать свои условия без каких-либо компромиссов. Он ведет себя так, будто само понятие компромисса в его лексиконе отсутствует. Однако достаточно взглянуть на партийную программу, чтобы понять: во внутренней политике, особенно в экономике, он охотно идет на уступки, когда это необходимо. Компромиссов он избегает только там, где считает, что может себе это позволить, – прежде всего, в вопросах мировоззрения, где он не терпит рядом с собой никаких других «богов».

Мне предложили участвовать в службе противовоздушной обороны в качестве инструктора. Лига воздушной защиты рейха проводит курсы и начинает распределять людей для выполнения различных функций. Я отказался. Ко мне обратились, потому что им не хватает людей, умеющих говорить, и они считают, что я справлюсь. Лестно, конечно, но у меня нет никакого желания этим заниматься.

Позавчера Rowohlt устроили непринужденный вечер в Немецком клубе в честь Питера Флеминга¹. Из-за неудобного автобусного сообщения я смог провести там всего два часа, но зато успел побеседовать с самим Флемингом. Наш разговор быстро перешел от литературы к политике. Было очевидно, что он искренне стремится понять суть и роль национал-социализма, и я старался отвечать на его в целом умные вопросы. Правда, мне мешал недостаток практики в английском языке, но еще больше – тот факт, что этот молодой, образованный и много путешествовавший англичанин знает о ситуации в Центральной Европе и ее политических предпосылках гораздо меньше, чем о делах в Центральной Азии. Мне чуть не пришлось прочитать ему лекцию по истории. Я занял позицию наблюдателя, который, хотя и отвергает режим, пытается объективно объяснить происходящее иностранцу.

Затем он заговорил о возможной войне, используя термин «чрезвычайная ситуация» (т. е. emergency), как здесь принято говорить вместо слова «война»[56]. Казалось, он ожидал, что я отвечу: в случае войны режим мгновенно рухнет. Он задал вопрос о том, как поведет себя оппозиция и что она предпримет. Я заверил его, что оппозиция ничего не сделает, просто потому, что не сможет. Кроме того, война, вероятно, высвободит огромные военные силы. Напряжение, накопленное внутри страны, вырвется наружу, словно граната, и сметет все на своем пути, особенно учитывая, что режим благодаря жесткой централизации власти сможет действовать очень быстро.

Он кивнул, хотя на его лице читались сомнения. «Хорошо, – сказал он, – но как тогда поведет себя оппозиция, например, вы?» Он улыбнулся и добавил: «Я, конечно, учитывая мой возраст, вероятно, буду среди тех кавалеристов, которые придерживают лошадей в тылу, пока атакует пехота. Но если ситуация станет критической, что тогда?» Я сказал, что на этот вопрос трудно ответить. Единственное, что можно утверждать с уверенностью, – это то, что о крахе режима в начале войны не может быть и речи. Его лицо выражало вежливое сомнение.

Я добавил, что в дальнейшем нас ждет бесконечный марш через туннель, конец которого не виден. Это, кажется, произвело на него впечатление.

Январь выдался морозным: температура опускалась до –10° и ниже, дул резкий восточный ветер. В конце февраля, после небольшой оттепели, снова ударили морозы, и выпало много снега. Сегодня, слава богу, потеплело: светит солнце, дует юго-западный ветер – это уже весна.

Вчера заходил Пауль с Рудольфом Фехером¹ и его женой. Пауль выглядел постаревшим: впалые глаза, огрубевшие черты лица. Больше не курит, но, кажется, настроение у него хорошее.

С моей книгой о Конраде не везет. Она уже давно готова, но издательство Obelisk-Verlag господина В. объявило о банкротстве. Причем при весьма туманных обстоятельствах. В. обещает подыскать другого издателя, но в любом случае это крайне неприятная задержка.

Недавно в издательстве Фишера меня представили приятному редактору из Rundschau, господину фон Эйнзиделю². Сначала мы сидели в кабинете Зуркампа, где фон Эйнзидель почти не проявлял интереса и молчал, пока Зуркамп рассказывал о работе в Neue Rundschau. Потом мы с фон Эйнзиделем отправились в редакцию – маленький, почти пустой кабинет с большим столом и несколькими полками. Здесь господин фон Эйнзидель внезапно оживился, и в течение трех минут мы пели арии ненависти к тому, что творят нацисты. Это было похоже на то, как если бы кто-то открыл бочку, и из нее хлынул нескончаемый поток слов – откровенный, безудержный, будто каждый из нас годами молчал и наконец получил возможность высказаться…

Мы ходили по комнате взад-вперед, высказывая друг другу все, что приходило в голову. Фон Эйнзидель говорил с невероятной страстью, его ненависть была настолько сильной, что, казалось, может таить для него опасность.

К счастью, можно сказать, что нам сразу представилась подходящая возможность дать отпор хотя бы одному гнусному выпаду. Вильгельм Штапель, редактор журнала Deutsches Volkstum, выступил с речью в Мюнхенском псевдонаучном институте по изучению еврейства, где затронул тему влияния евреев на литературу и назвал Джозефа Конрада «польским евреем», чьи произведения, переведенные в Германии еврейским издательством, до сих пор продвигаются «определенными кругами». Поскольку этот пасквиль был также издан отдельной брошюрой, можно представить последствия: книги Конрада у книготорговцев моментально были убраны под прилавок, а главное – это был удар по издательству Фишера³. В ответ мы публикуем в Neue Rundschau биографическую главу из моей книги, а также отрывок из письма самого Джозефа Конрада, который уже ранее отвергал подобные инсинуации – не потому, что сам был антисемитом, а потому, что не был евреем. Кроме того, издательство намерено вступить в борьбу с господином Штапелем, чтобы заставить его взять свои слова обратно.

При всей ограниченности Штапеля я все же ожидал от него большей порядочности. Интересно, чем все это закончится. Лично я настроен скептически: стрела уже попала в цель, и ее яд начал действовать…⁴

Мой проект наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Сегодня подписал контракт с издательством Die Runde¹ на публикацию книги о Конраде. Владелец издательства, доктор Бальзен, – необычайно худощавый молодой человек, который намерен активно продвигать эту работу. Тираж, конечно, будет небольшим, так как у книг Конрада сравнительно немного читателей, и на значительный финансовый успех рассчитывать не приходится, тем более что часть аванса уже получена. Однако Die Runde – это солидное небольшое издательство, которое, судя по всему, больше заботится о высоком уровне, чем о коммерческой выгоде. Так что, даже если я не заработаю состояния, то и ничего не потеряю. Кроме того, ко мне обратилось мюнхенское издательство Oldenbourg² с вопросом о моих дальнейших планах.

Перевод «Авессалома» Фолкнера заставляет выкладываться полностью. Это невозможно просто перевести, нужно воссоздать заново, причем так сосредоточиться, что после этого не остается почти никаких сил. К установленному сроку завершить работу просто нереально. И кто знает, может, все это снова закончится ничем.

Неделю назад меня вызвали на медицинский осмотр в Науэн. Никогда бы не подумал, что меня вновь затронет всеобщая воинская повинность. В Науэне собрали группу в основном из людей старшего возраста, уже служивших на прошлой войне. Настроение было мрачно-шутливым. Врач, проводивший осмотр, казался вполне нормальным, даже выглядел почти как еврей. Он прослушал мою грудную клетку, где у меня со времен нагноения челюсти остался небольшой дефект, и признал меня ограниченно годным, что звучит достаточно зловеще. Объявление о всеобщей воинской повинности в свое время (16 марта 1935 года, а с 24 августа 1936 года введена двухлетняя служба) сопровождалось привычным лязгом оружия и соответствующими речами – мол, только для обороны, конечно, только для обороны! Неужели эти господа не понимают, что другие истолкуют это вовсе не как оборону, а прямо наоборот? Мы уже давно заслужили репутацию воинственных тевтонских берсерков, хотя, если посмотреть на таких, как мы, собравшихся на освидетельствование, от тевтонцев мало что осталось. Скорее, это довольно жалкие фигуры, которые мечтают о чем угодно, только не о войне, и на их фоне я, со своим неприличным здоровьем, выгляжу чуть ли не Аполлоном.

Возвращаясь домой после осмотра, я много размышлял. Почему все считают нас такими воинственными? Народ, на самом деле, не такой – люди рады, когда их оставляют в покое. Но, видимо, люди, находящиеся у власти, охвачены каким-то безумием. Вильгельм II, в сущности, гораздо менее опасный театрал, чем казалось, нанес много вреда своими лоэнгриновскими[57] речами о «блистательном воинстве» и тому подобном. Но этот его наследник, который все больше производит впечатление настоящего сына отставного военачальника, – тоже театрал (и вообще, очень показательно, что в эту эпоху доминирует театр), – этот преемник, при всем своем громыхании, куда серьезнее, потому что за его речами могут скрываться намерения, которых у того другого, возможно, никогда всерьез и не было, а если и были, то лишь в воображении. Этот бывший ефрейтор куда меньше фантазер, чем может показаться; во многих отношениях он – безжалостный реалист.

Мой дневник почти забыт: так много работы – и литературной, и в саду, – что к вечеру нет желания что-либо писать. Политика сейчас меня мало волнует, хотя мир далек от спокойствия. Война в Испании, где впервые вступил в действие немецкий военный корабль в ответ на бомбардировку «Дойчланда»¹, и процесс против Тухачевского² и его соратников в Москве – можно предположить, что речь идет о наших тайных связях с Красной армией. Как бы то ни было, у меня сейчас более насущные заботы – финансовые, как всегда, и вдобавок куча работы. Перевод Фолкнера, от которого можно истечь кровавым потом, перевод сборника новелл Стивена Крейна для издательства Herbig³, а Rowohlt уже предлагает новый заказ – перевод объемной английской книги о кардинале Медичи⁴ в качестве компенсации за Фолкнера. Сегодня я отказался от этого заказа – это невозможно, тем более что я хочу договориться с издательством Oldenbourg по поводу одного литературного проекта. Их местный представитель, господин фон Ц., весьма приятен, мы хорошо понимаем друг друга. Так же приятен и доктор Бальзен из Die Runde. Да, все они – не нацисты, в глубине души противники режима. К счастью, последние ничего не смыслят в литературе, хотя, конечно, они пытаются контролировать и эту сферу с «национал-социалистической основательностью», как видно на примере господина Штапеля. Этот тип наконец сдался и согласился взять обратно свои слова о Джозефе Конраде, «польском еврее»…

Вот, кстати, сама по себе характерная глава. Когда Штапеля попросили доказать свои утверждения, он ответил, что получил эти сведения от одного английского друга, который якобы слышал, что Конрад – еврей. Когда же, приняв во внимание известные факты, его призвали отказаться от своих слов, господин Штапель вдруг уперся и заявил, что будет стоять на своем до тех пор, пока не будет доказано обратное, что уже само по себе несправедливо, поскольку бремя доказательства лежит на нем. В конце концов он сдался. Но что толку? Стрела уже вонзилась и останется там. Самое забавное произошло потом: Штапель попросил издательство предоставить ему томик Конрада, так как он еще не читал его произведений! И это выдает в нем типичного немецкого обывателя. Просто отвратительно.

Снова радуемся, что живем здесь, вдали от всего; и это служит противовесом тому самому отвращению…

Люди из RLB¹ все же продавили меня: я стал инструктором по противовоздушной обороне. Почти год я упирался. Но поскольку это дело не связано с партией, можно и поучаствовать – это ведь мера безопасности для населения на случай «чрезвычайной ситуации», если реальные силы нашего мрачного мира решат затеять военную игру за счет населения всех вовлеченных сторон, прикрываясь потоком фраз и заверений в невинности. Такая перспектива может отравить жизнь. Мое назначение вступает в силу в первый день мобилизации. Вот и сидишь, просто какой-то объект, песчинка в руках этих сил. Пока что они лишь бомбардируют тебя словами, но даже это тяжело выносить. Даже московское радио, которое раньше предлагало превосходный анализ, похоже, в последнее время переняло манеру пустословия. Сталин – «друг народов», «адмирал морей», и все в таком духе…

Хотя русские, безусловно, правы, видя в национал-социализме своего злейшего врага. Но наши господа обладают удивительным талантом превращать во врагов кого угодно. Кажется, они просто жить не могут без врагов. Те, кто по их расовой идеологии должны были бы стать их друзьями, отказываются от этой роли, а те, кто по их политической теории должны были бы стать союзниками, изо всех сил вооружаются, и это справедливо.

Наконец познакомился и с тем самым человеком, который меня окончательно уговорил. Это бывший фельдфебель старой армии, человек аккуратный, здравомыслящий и доброжелательный. В прошлом состоял в организации «Стальной шлем», которая позже вошла в состав штурмовых отрядов (СА). Таким образом, этот добросовестный служака автоматически оказался в рядах СА и теперь вынужден по особым случаям облачаться в их форму. Хотя он не высказывается открыто, заметно, что это ему претит…

Вчера в Берлине, в «Тельшове»², встретился с доктором Б.³ Доктор рассказал мне о своем знакомом, шведе, который, будучи ярким представителем «нордического» типа, удивлялся странной одержимости немцев, считающих себя нордической расой. Он признался, что нигде не видел столько непривлекательных людей, как в Берлине.

Конечно, большой город – не лучшее место для расовых исследований. Недавно мы сидели в ресторане универмага KdW, когда туда вошла группа туристов – мужчин и женщин, судя по всему, представителей среднего класса. Мы подумали: наверное, «Сила через радость»[58] из Герлица или Цвиккау. Однако, как пояснила официантка, это были англичане из Лондона. В целом группа ничем не отличалась от подобных туристических компаний из провинции или самого Берлина.

Если отбросить теории и говорить о расе практически, то Европу населяет более или менее однородная смешанная раса, варьирующаяся в зависимости от региона. С биологической и исторической точек зрения такой феномен крайне сложен и, за исключением отдельных случаев, особого интереса не представляет. Гораздо больше с ним можно сделать в социологическом и политическом смысле. Здесь, по-видимому, большую роль играет среда. Можно, если угодно, говорить о хорошей и плохой расе и даже, возможно, с помощью воспитания, определенного отбора и, при необходимости, профилактических мер стремиться к тому, чтобы появлялось как можно меньше людей плохой наследственности – то есть наследственно отягощенных, нездоровых, слабоумных и т. п., – и как можно больше здоровых, полноценно развитых людей.

Лично я считаю, что у здоровых людей инстинкт сам выбирает для брака подходящего партнера – тот тип, который действительно «подходит», то есть соответствует природной норме, – и снова и снова стремится смешивать расовые элементы. Более того, я считаю, что так называемая чистота расы, если она вообще встречается, очень быстро ведет к стерильности – по крайней мере умственной. И как раз тот тип, который здесь любят называть чисто нордическим, кажется мне особенно подверженным именно умственной бесплодности.

В целом весь этот комплекс идей представляется мне именно «комплексом» – навязчивой идеей, как и многие другие. Наша эпоха изобилует такими идеями, или, скорее, поверхностными суждениями, которые превращаются в навязчивые псевдоидеи. Это напоминает секты, возникшие после войны, такие как маздазнан, члены которых, порой вполне разумные люди, демонстрировали все признаки одержимости. Подобные суеверия основываются на вере в то, что найдено средство, способное раз и навсегда устранить все очевидные недостатки этого мира. В духе времени, которое слишком «просвещено», чтобы поддаваться мистике, такие идеи прикрываются наукой, что придает им видимость неопровержимости. Эта практика характерна не только для национал-социализма, но и для других движений.

В таких учениях, будь то маздазнан или национал-социализм, всегда есть доля истины, ведь даже в самом абсурдном утверждении можно отыскать зерно правды. Однако гораздо больше в них лжи, которая массово всплывает в подобных «спасительных» доктринах. Вопрос Понтия Пилата «Что есть истина?» в нашу эпоху пропаганды, где вера смешана с наукой, звучит острее, чем когда-либо, и ответить на него все сложнее…

Мне всегда казалось показательным, что англосаксы, на практике проводящие жесткую расовую политику (например, ограничивая иммиграцию португальцев в Австралию, поскольку те считаются «цветными»), теоретически отрицают это и всячески избегают превращения таких идей в принципы или мировоззрение. Это признак их здравомыслия…

Грета сломала ногу. Несмотря на мои протесты, больница, пребывание в которой оказалось крайне неуютным, выписала ее после наложения гипсового сапожка. Ей сказали, что с этим сапожком она сможет и даже должна ходить, но, судя по всему, гипс был наложен неудачно – он так сильно давит, что причиняет боль даже в положении лежа. К счастью, сегодня воскресенье, и мне удалось разыскать доктора Х-берга, у которого здесь, за городом, есть дача, где он проводит выходные. Он еврей, слывет прекрасным врачом, и я склонен этому верить: он снял неудобный гипсовый сапожок и наложил вместо него повязку, которая дает Грете гораздо больше свободы. У него уверенные движения и манера поведения, которая сразу же внушает доверие. Удивительно, что он до сих пор практикует. Он выглядит более арийцем, чем многие настоящие арийцы, участвовал в войне и преисполнен необъяснимого оптимизма.

Тишина и покой – мы рады снова быть вместе и, кроме того, счастливы, что нашли такого замечательного доктора Х-берга. Этой тишиной, которую наши редкие гости, выражая легкую зависть, называют «деревенской», мы можем наслаждаться теперь только по воскресеньям. С военного аэродрома⁴, недавно появившегося в Шёнвальде за Теффельсмором, в будние дни взлетают самолеты; гул, грохот и рев стоят с утра до вечера, так что окна приходится закрывать, чтобы не слышать шума. Если хотите обрести тишину в радиусе 30 км от центра Берлина, лучше поехать в Тиргартен. В сельской местности вокруг Берлина шума гораздо больше, чем на Ноллендорфплац…

Несчастный случай, произошедший с Гретой, имеет и свои положительные стороны. Во-первых, теперь она может отдохнуть – мы наняли помощницу на несколько часов в день, которая даже готовит. Впервые за четыре года, в течение которых Грета вела хозяйство совершенно одна, у нас появилась прислуга, и Грета наслаждается этим покоем. Она много читает, в основном Пруста, для чего, конечно, требуется свободное время. Во-вторых, знакомство с доктором Х-бергом оказалось весьма приятным, хотя мы и не разделяем его оптимизма. У него очаровательная молодая жена, светловолосая еврейка из Дании, и двое мальчиков, которые могли бы сойти за образцовых представителей немецкой молодежи. Когда мы беседовали о ситуации в Германии, то посоветовали ему уехать за границу, так как, по нашему мнению, положение евреев скорее ухудшится, чем улучшится. Однако он проявляет некую наивную беспечность, или, по крайней мере, делает вид, что она у него есть, – черта, часто встречающаяся у евреев: это внутреннее пожимание плечами, характерное для народа, закаленного многовековым, даже тысячелетним опытом…

Его старший сын, который каждый день ездит в город на частные уроки (ведь еврейским детям закрыт доступ в высшие школы), выглядит как маленький лорд Фаунтлерой¹ и стал любимцем шофера. Тот либо не догадывается, что гладит по светлым волосам «порождение дьявола», либо намеренно поддается обаянию доверчивого и оригинального мальчика. «Смелым помогает Бог!» – недавно сказал мне мальчик, когда шофер особенно лихо взял очередной поворот…

В издательстве Rowohlt, куда я зашел вчера, мне представилась возможность ознакомиться с так называемым «Букварем Штрайхера»². Это издание, оформленное в стиле детской учебной книги, посвящено исключительно «еврейскому вопросу». На первых страницах изображены различные расы мира, включая темнокожих, представленных как творения Бога. Единственное же создание дьявола – это еврей. Основная часть книги состоит из иллюстраций, сопровождаемых текстами, которые описывают «дьявольскую деятельность» этой «сатанинской расы».

Например, на одной из картинок изображена уютная гостиная, где пожилой мужчина в халате, с длинной трубкой в руках, явно рассержен на свою дочь – белокурую и голубоглазую девушку, которая, несмотря на его возражения, собирается на встречу со своим еврейским «другом». На следующей иллюстрации та же девушка, рука об руку с евреем, прогуливается по улицам небольшого городка. Текст поясняет юным арийским читателям, как евреи «планомерно» стремятся уничтожить арийскую расу, смешивая с ней свою «сатанинскую кровь».

Примечательно, что на всех иллюстрациях евреи изображены в карикатурном стиле, который не имеет ничего общего с реальностью: оливковые лица, кудрявые волосы, как у мавров, носы, похожие на огурцы, и губы, будто ужаленные осами. Единственный, кто хоть отдаленно напоминает еврея в этой книге, – это сам Юлиус Штрайхер[59], изображенный в окружении толпы белокурых членов гитлерюгенда с голубыми, по-гусиному глупыми глазами…

Поневоле приходит в голову мысль, не саботировала ли подсознательно художница, иллюстрировавшая эту книгу, замысел Штрайхера. Все персонажи выглядят настолько гротескно, что трудно поверить в серьезность подобного издания. Однако это действительно так: Штрайхер, как редактор, приложил руку к очередной идеологической поделке, созвучной своему «духовному отцу» и «Штурмовику» – газете, которая по воскресеньям вручалась молодежи для «воспитания» на порнографических картинках и статьях.

Самое страшное в этой истории то, что подобные проявления расовой истерии заставляют задуматься: не является ли такое специфической немецкой болезнью? Если это так, то сегодня немецкий народ тяжело болен. Штрайхер – словно раковая опухоль, разъедающая общество. И это, конечно, бросает тень на человека, называющего себя фюрером, который не только терпит подобное свинство, но и покровительствует ему.

Если диктатор вынужден терпеть в своем окружении сомнительные личности, потому что они ему нужны и потому что с тонко чувствующими людьми диктатуру не построишь, то выбор таких людей все же отражает его собственный дух. Штрайхер – порождение духа Адольфа Гитлера, и это, без сомнения, самая мрачная его сторона. Не могу представить, чтобы это хорошо закончилось. Это не может закончиться хорошо, даже если он заключит десяток морских соглашений с Англией³, которые ей ничего не будут стоить.

Тираж этой книги, как говорят, был в основном раскуплен иностранцами. Меня давно удивляет, почему державы, столь рьяно выступающие за справедливость и гуманность, не разорвали дипломатические отношения с Германией после принятия Нюрнбергских законов⁴, которые фактически уничтожили основы правового государства. Почему они вообще признали нынешнее правительство? Если какой-нибудь генерал в Южной Америке устанавливает в стране диктатуру, Соединенные Штаты долго размышляют, признавать его или нет. А наши господа, чьи опасные замыслы и коварство должны быть очевидны любому здравомыслящему человеку, пользуются всеобщим уважением, вместо того чтобы быть изгнанными из цивилизованного мира…

Сотни тысяч порядочных немцев от всего сердца проклинают этих мошенников, но ничего не могут сделать. А те, кто обладает властью – как внутри страны, так и за ее пределами, – даже не пошевелили пальцем, чтобы остановить их, пока не стало слишком поздно. Вместо этого они аплодируют им, закрывая глаза на такие вещи, как мерзости Штрайхера, видимо, полагая, что со временем эти господа станут более цивилизованными. Но, по крайней мере, в этом они никогда не изменятся…

Сегодня у нас в гостях были профессор Шардт⁵ и его супруга, с которыми мы познакомились этим летом (они владеют дачей, расположенной неподалеку). Профессор Шардт – искусствовед, автор книги о Франце Марке, которая, к слову, была запрещена по инициативе господина Циглера⁶, президента Имперской палаты изобразительных искусств. Циглер, украшающий своими этюдами обнаженной натуры здания, построенные по приказу фюрера, получил профессорское звание, хотя и не заслуживает его. Впрочем, он был совершенно прав, запретив книгу Шардта: ведь любой, у кого есть глаза, может увидеть, что Циглер – художник четвертого сорта, а рисовальщик – пятого. Берлинский иллюстрированный журнал недавно опубликовал его работу «Терпсихора» – изображение обнаженной дамы⁷, пытающейся принять танцевальную позу, которое вызвало всеобщее веселье.

Фюрер, который считает себя непогрешимым экспертом во всех вопросах, включая искусство, вероятно, отнес бы Франца Марка к числу тех «достойных сожаления» душевнобольных или страдающих дефектами зрения людей, поскольку тот писал синих лошадей, тогда как всякий здоровый человек знает, что синих лошадей не бывает. Впрочем, приговор Францу Марку, похоже, еще колеблется – возможно, лишь потому, что Марк погиб в прошлую войну. Остальные «душевнобольные» собраны на выставке дегенеративного искусства в Мюнхене⁸, которая открылась месяц назад среди пышных торжеств и высокопарных речей. В новом Доме немецкого искусства теперь выставляются те, кто не страдает расстройствами зрения и создает «истинно немецкое» искусство, гарантированно несущее в себе «вечные ценности»⁹. Между тем работы таких мастеров, как Коринт, Лембрук, Барлах, Нольде и Георг Гросс[60], причислены к дегенеративным…

Как обычно, речь Гитлера в Мюнхене вновь навела порядок в понятиях, заодно и в Геббельсе, который когда-то сидел у ног еврея Гундольфа¹⁰. Теперь, когда еврейство устранено из художественной критики и никто иной, как сам народ, будет судить, что есть искусство, а что нет, дело, конечно, пойдет вперед. Эти речи – тщательно рассчитанная (на массовое восприятие) смесь банальностей и грубейших ошибок, произносимых с напыщенной самоуверенностью на фоне показной макартовской пышности¹¹. Отвратительно здесь не столько примитивное и поверхностное суждение, сколько то, что все это выносится на публику, которая не способна такое переварить, а шарлатанство преподносится как высшая мудрость. А обыватель, конечно, восклицает: «Наконец-то кто-то высказал вслух то, о чем я всегда думал!»

Во всем этом царит безграничная путаница. Не могу полностью согласиться с профессором Шардтом, который по этому поводу лишь пожимает плечами. Нельзя упускать из виду, что «дегенеративное искусство» и его теоретики должны были остаться непонятными для народа – и не только для широких масс; что под вывеской экспрессионизма действительно выдавалось за искусство немало мазни и немало болезненного, чему лучше было бы оставаться в пределах собственных четырех стен; что вообще весь этот художественный быт, как и литература, страдал – и страдает – некой нездоровой гипертрофией, никак не соразмерной реальному месту искусства в жизни народа. Нет также сомнений, что в критике, как и в литературе, многое было гнило и остается гнилым; что весь этот комплекс после прошлой войны вообще вошел в кризис, который рано или поздно зашел бы в тупик. Тупик заключался не столько в самом искусстве, сколько в его предпосылках, а они, в свою очередь, сводятся к одному слову – политика, разумеется, в самом широком смысле.

Как раз на такой фигуре, как Франц Марк, это стало очевидным: он дошел до границ живописи, причем вполне закономерно, переступил их, и диалектика этого процесса в итоге ведет в ничто и должна была к этому привести. В его творчестве живопись начала сама себя уничтожать. То, что для дадаистов и им подобных было анархической игрой, у Марка происходило с глубокой серьезностью и последовательностью. Но нельзя не признать, что после этого писать картины уже невозможно, что здесь достигнут конец искусства как такового.

Именно поэтому «дегенераты» так глубоко раскрыли самые основания существования искусства. Возможно, даже правильно, что сейчас необходимо вернуться к более ремесленному подходу, к технической чистоте «умения», пусть даже ценой оригинальности и нервных, раздраженных чудаков. Посмотрим, что из этого выйдет. Безумие же заключается лишь в том, что подобное хотят регулировать, как четырехлетний план, под административным нажимом. Особенно когда диктатор-дилетант назначает профессорами таких китчевых художников, как Циглер и Рихард Кляйн¹². Террор в области, которая меньше всего его терпит…

Профессор Шардт испытал этот ужас на собственном опыте. Он, как и мы, был отстранен от дел. В разговоре (а о чем еще говорить, если не о политике) он упомянул о том, что еще несколько поколений назад Германия была раздроблена на сотни мелких государств, где правитель знал почти каждого подданного так же хорошо, как какой-нибудь восточноэльбийский помещик – своих крестьян. Неудивительно, что до сих пор так распространен дух лакейства. Я бы добавил: и что у этого народа так мало политического чутья, даже среди образованных слоев. Откуда ему взяться, если столетиями в духовной пище не хватало политических «витаминов»?

Достаточно почитать Жана Поля, и многое станет ясно. Зачастую это не худшие, а, напротив, в чем-то самые ценные представители немецкого народа, которые «читают Жана Поля», в то время как власть имущие могут делать с ними все что угодно. Хуже всего, когда такие, в сущности, достойные люди еще и испытывают страх перед насилием – я имею в виду страх внутренний, глубокий, сущностный.

Немец к такому не привык. Он всегда был послушен и преисполнен веры в авторитет власти – но при этом считал власть благородной и справедливой и, в общем-то, имел на это основания. Ему трудно представить, что власть может сознательно творить беззаконие, обманывать или быть способной на еще более ужасные вещи. Слухи о концлагерях проверить невозможно; откуда, например, господин Геринг берет или брал деньги для своей роскошной жизни, тоже остается загадкой для общественности. Но средний немец не в состоянии поверить, что это богатство нажито незаконным путем, просто потому, что раньше такого не бывало. Прусские короли жили проще, чем некоторые из их феодалов, и даже Вильгельм II держался в рамках закона, хотя его появление несколько омрачило то, к чему его предки питали доверие…

С появлением в нашем доме фрау Лизке, уборщицы, которая приходит на несколько часов каждый день, началась новая эра в нашей жизни. Сначала мы думали, что впустили в наш рай змею, так как через некоторое время она заявила, что считает своим долгом перед фюрером докладывать о каждом, кто скажет или сделает что-то «против него». Однако фрау Лизке оказалась простой, добродушной и весьма трудолюбивой. Поскольку она не затрагивает политических тем, мы решили оставить ее, даже когда нога Греты полностью заживет, если, конечно, позволят наши финансовые возможности. Найти помощницу нынче непросто, а так как мы ничего «против него» не делаем, фрау Лизке не представляет для нас опасности.

К тому же она невероятно суеверна и на каждом шагу видит какие-то знаки и предзнаменования, словно ходячая энциклопедия народных суеверий. И такая женщина имеет право голоса и может влиять на судьбы 70 миллионов людей. Между ее историческим сознанием и нашим лежит пропасть примерно в 500 лет. Это не высокомерие, а констатация факта, что не умаляет ее личных качеств. В этом, возможно, кроется одна из тайн нашей эпохи. Мне интересно, приходит ли когда-нибудь политикам в голову, что между сознанием, скажем, современного физика или психолога и сознанием бесчисленного множества их современников существует разрыв в несколько столетий? И что это явление, возможно, впервые в истории приобрело столь массовый характер.

Зачастую те, кто находится у истоков современных знаний, совершают ошибку, предполагая, что их мировоззрение, пусть и в упрощенной форме, разделяют все остальные. Во многих случаях это так, но гораздо чаще, чем можно представить, это не соответствует действительности. Мы имеем дело с «примитивами» в современном обличье. Основная проблема заключается в том, что попытки «просвещения», особенно в популярной форме, часто приводят к негативным результатам. Например, фрау Лизке вместо веры в Бога начинает верить в господина Гитлера. Это имеет гораздо более глубокое значение для понимания современной истории, чем может показаться на первый взгляд.

Вчера я был в библиотеке в Шпандау, чтобы найти материалы для своего сборника очерков, который я договорился выпустить в издательстве Oldenbourg. Я искал в основном произведения Флобера, Бальзака и Золя. Встретил своих бывших коллег, фройляйн Кёлер и Пробст, и сразу отправился в хранилище, чтобы отыскать нужные книги. Однако обнаружил, что произведения этих французских авторов отсутствуют. На мой вопрос дамы объяснили, что доктор Визер приказал убрать их, как и еврейскую и марксистскую литературу. Почему? Они пожали плечами и показали мне карточки множества новых романов, которые, по их словам, никто не читает. Вообще посещаемость библиотеки значительно снизилась, отчасти потому, что бывшие безработные теперь заняты, а отчасти потому, что массово закупленная нацистская литература не находит читателей. Я еще немного осмотрел фонды и понял, что доктор Визер, будь то по указанию свыше или по собственной инициативе, практически уничтожил одну из лучших библиотек, которые мы знали.

Кроме того, я узнал, что доктор Шустер, наш бывший сотрудник, теперь возглавляет новую библиотеку имени Хорста Весселя¹³ в Берлине – первую нацистскую народную библиотеку в столице рейха. Не хотелось в это верить, но это так. Шустер до 1933 года был убежденным католиком, и доктор Визер «боролся» с ним почти так же, как и со мной. Я никогда не слышал от Шустера ничего, кроме резко антинацистских и подчеркнуто католических взглядов. Он даже говорил, что из-за этого у него возникали конфликты с друзьями. И теперь этот человек, в котором я хоть и не видел большого ума, но хотя бы предполагал некоторую порядочность, стал руководителем нацистской библиотеки, вступив в СС. Единственное подходящее объяснение заключается в том, что его обманули насчет религиозной позиции СС, а перспектива улучшить свое положение, которое иначе оставалось бы недоступным, сделала свое дело. Так рождаются предатели. Его единственное оправдание, возможно, в том, что люди куда умнее него поступали не лучше…

В свою коллекцию курьезов, которая уже содержит несколько забавных вещей, включая странные размышления Бенно фон Мехова о Риме, я добавил заметку Вернера Финка¹⁴ из Berliner Tageblatt, которую он публикует еженедельно под заголовком «От меня – каждую неделю»:

И так далее, и тому подобное.

Этот косвенный способ письма Вернера Финка – двусмысленное жонглирование понятиями, при котором все всё понимают, – постоянно подводит его вплотную к концентрационному лагерю.

Так же, как, например, весеннее замечание: «Кто бы тут не был весел?» – с намеком на историю кинорежиссера Фрёлиха, якобы давшего пощечину Геббельсу¹⁵.

Эта миниатюра с окном точно пародирует новый немецкий способ разговаривать, когда люди собираются вместе.

«Немецкий взгляд» – это косоглазие: постоянное поглядывание направо и налево.

Поскольку Грета уже достаточно окрепла и может ходить, мы решили сегодня, в воскресенье, навестить доктора Х-берга и его супругу в их доме. Они сейчас живут здесь, в нашем поселке. Его жена с детьми постоянно проживает здесь, а сам он ведет практику в Берлине. Во время нашего посещения у них гостил коллега доктора, тоже еврей, мягкий и симпатичный человек. После кофе мы случайно услышали по радио Моцарта, его «Маленькую ночную серенаду», и на несколько минут погрузились в тишину. Коллега доктора задумчиво кивнул и произнес: «Вот это останется. А все остальное пройдет. Как вы думаете?» – обратился он ко мне. Мы оба вновь предостерегли их от легкомысленного отношения к политике властей в отношении евреев. Мы не верили, что это продлится вечно, но пока что конца не видно, и мы советовали каждому неарийцу покинуть страну, пока не станет слишком поздно. Однако оба они, казалось, не находили идею эмиграции привлекательной. Ограничения для доктора Х-берга пока вполне терпимы: его практика процветает, лишь его собаки (неприятного вида борзые с пружинистой походкой и злобными мордами) больше не могут участвовать в немецких собачьих бегах. Кроме того, он и его жена выглядели настолько по-арийски, что он, будучи к тому же воспитанным в протестантской вере, практически не ощущал себя евреем. Его друг выглядел куда более встревоженным и явно тяжело переносил давление со стороны властей…

20-го числа этого месяца мне предстоит на несколько дней отправиться на курсы в школу противовоздушной обороны в Биркенвердере, так как я окончательно согласился взять на себя местную подготовку. Чтобы отвлечься, по вечерам перечитываю «Мемуары охотника на лис» (Memoirs of a Fox-hunting Man) Зигфрида Сассуна¹. Прекрасное произведение. Книга, в которой почти ничего не происходит, но которая передает спокойствие детства и юности, английские пейзажи, – это настоящее наслаждение, как с точки зрения содержания, так и благодаря классической простоте и ясности языка.

Кстати, в S. Fischer-Verlag обнаружил апрельский номер журнала The Criterion² где в обзоре немецких изданий упоминался мой очерк о Шоу в Neue Rundschau. Рецензент отметил, что в вопросе протестантизма Шоу я «попал в самую точку». Это было весьма лестно, но также навело на меланхолические размышления, ведь это был единственный отклик на мою работу – и то из Англии! В Германии же – ни слова. У меня сложилось впечатление, что Шоу здесь так и не поняли, за исключением, пожалуй, Юлиуса Баба³. Фехтер в своей критике «Святой Иоанны» писал, что это не «поэзия». Это, конечно же, просто придирка.

С понедельника по субботу был на курсах в школе гражданской противовоздушной обороны в Биркенвердере. На занятиях собралось около 40 человек, в основном учителя из сельских районов, но также несколько ремесленников. Незадолго до этого здесь проходили обучение монахини из берлинского монастыря, и инструктор с восторгом отзывался об их усердии. Обучение носило полувоенный характер, но в целом проходило в непринужденной, товарищеской атмосфере. Мне все это пошло на пользу, хотя дома Грета переживала не лучшие времена. Сначала, едва я уехал, сбежал Джеки, а затем пришло известие о смерти моего шурина⁴. Наши соседи, молодая пара, поддержали Грету, которая не привыкла оставаться одна. Курсы были организованы с истинно немецкой тщательностью, и хотя многое казалось излишним, в целом они получились весьма информативными. Из всего сказанного стали очевидны две вещи: во-первых, война воспринимается как нечто неизбежное (хотя прямо об этом не говорилось), а во-вторых, столь же очевидной считается воздушная война против гражданского населения с использованием всех достижений дьявольской техники. Как объяснить это людям, не вызывая паники, для меня осталось загадкой. Нас постоянно убеждали, что при должных мерах защиты опасность можно свести к минимуму, а современная зенитная артиллерия с так называемым прибором управления огнем якобы обладает фантастической точностью. Один из молодых участников, служивший в зенитных войсках, рассказывал, что как только самолет попадает в прицел, он практически обречен.

Во время курсов вокруг Берлина проводились крупные маневры с полным затемнением. Это стало настоящей сенсацией: люди толпились на улицах, чтобы наблюдать жутковатое зрелище. В небе сходились лучи прожекторов, иногда выхватывая из темноты сверкающий самолет. Одним вечером наша группа отправилась в Берлин, чтобы посмотреть на происходящее. Поскольку маневры проводились в полнолуние, Фридрихштрассе и Унтер-ден-Линден представляли собой странное зрелище. Толпы людей заполнили улицы, освещенные голубоватым светом, словно все происходило на дне моря. Для народа это было наполовину пугающее, наполовину забавное зрелище: кафе были переполнены, автобусы с призрачной синей подсветкой тоже забиты до отказа. Все выглядело крайне жутко, чуждо и экзотично, словно все естественное вдруг умерло, и остались лишь фосфоресцирующие призраки.

Удивительно, как инструкторы обсуждали эти темы – деловито и даже с юмором, словно речь шла не о чем-то ужасном, а о чем-то совершенно обыденном. То ли людям не хватает воображения, то дело в чем-то другом – но они говорят о зажигательных бомбах и отравляющих газах, как о рецептах консервирования, словно это само собой разумеется, что каждая воюющая сторона будет безжалостно использовать авиацию просто потому, что техника позволяет это сделать. Мне это кажется безумием. Но что, если бы кто-то на курсах встал и заявил: «Убивайте каждого, кто пропагандирует воздушную войну, кто вообще говорит о войне!» И не только здесь, но и в других странах. Его сочли бы сумасшедшим и отправили в психиатрическую лечебницу – в любой стране. Это безумие, но так оно и есть. Ведь существует же эта вышедшая из-под контроля наука и техника, безудержно изобретающая, изощренная, умная и одновременно глупая, и никакой Бог не сможет ее остановить. Поэтому остается лишь как можно разумнее объяснять людям, как защитить себя от безумия, которое может разразиться в любой момент…

Гитлер заявил о своей готовности соблюдать нейтралитет Бельгии при любых обстоятельствах¹. В конце сентября Муссолини посетил Берлин², и в кинохронике его показали во время речи на Олимпийском стадионе. По сравнению с Гитлером он казался более человечным, непринужденным, здоровым – словом, нормальным. Во время речи, которую он произносил на немецком, он однажды, подняв плечи, с шумом выдохнул, словно говоря: «Фух, говорить по-немецки – это настоящая работа!» Это выглядело забавно и естественно. На стадионе – огромная масса людей, а на трибуне – один человек, стоящий перед ними, как перед инструментом, на котором он играет. Что общего у этой массы и у того, кто ею управляет? Он обращался к ним как к «товарищам». Но у человека не может быть сотен тысяч товарищей, собранных в такую плотную массу. При таком размахе понятия искажаются, и то, что он называл «товарищами» и подогревал остроумными репликами, на самом деле было лишь податливым материалом, который можно использовать для любых целей. На их месте можно представить любую массу, даже автоматов или роботов – ведь именно автоматизм массы, ее предсказуемость, придает таким мероприятиям их метод и характер. Уверен, что такие, как Муссолини, понимают это превосходно, как и Геббельс, возможно, даже лучше. Это создает циничное отношение к массам, на настроениях которых они играют. Остается вопрос, разделяет ли такое отношение Гитлер. Он – дух от духа массы, и создается впечатление, что он, по крайней мере, верит в то, что говорит, так же как и масса, которая ему рукоплещет. В то время как для Геббельса, вероятно, не имеет значения, верит ли он в свои собственные слова.

Мои курсы по противовоздушной обороне продолжаются и доставляют мне некоторое удовольствие, хотя не все так однозначно. Это своего рода замена моей прежней лекционной деятельности в народном университете. Мне очень не хватало контакта с людьми, с аудиторией. Одиночество за письменным столом порой переносится тяжело и требует какой-то компенсации. Но это жалкая замена. Занятия проходят в «Лебединой кружке», в здании, которое здесь служит чем-то вроде культурного центра, придавая всему происходящему уютный, деревенский колорит с атмосферой трактира, летнего отдыха и танцев по выходным. Слушатели – в основном женщины, которые трудятся добровольными помощниками, в пожарной команде и т. д. Поскольку курс состоит из пяти сдвоенных уроков, приходится растягивать материал. На самом деле его можно было бы изложить вдвое быстрее.

Приводя в порядок свой письменный стол и полки, я нашел экземпляр Berliner Tageblatt и иллюстрированный журнал, которые сохранил из-за двух изображений Гитлера. Первое – рисунок 16-летнего Адольфа Гитлера, выполненный неким Ф. Штурмлехнером из Штейра¹. Оно было опубликовано в книге Гуго Рабича «Воспоминания о юности современного ученика Линцской реальной школы из времен молодости Адольфа Гитлера» (Jugenderinnerungen eines zeitgenössischen Linzer Realschülers aus Adolf Hitlers Jugendzeit) (издательство Deutscher Volksverlag, Мюнхен). Интересно, насколько достоверен этот портрет. Он не слишком лестный: на нем изображен худощавый юноша с заметно удлиненным подбородком, чувственным ртом и небрежно причесанными волосами. Лицо кажется бледным, взгляд устремлен вдаль. В целом создается впечатление, что перед нами человек, возможно, студент-богослов, который отвергает все земное без тени юмора – то ли потому, что утратил его, то ли потому, что никогда им не обладал. Он не выглядит особенно умным, но кажется, он способен быть одержимым какой-либо идеей. Однако в целом образ производит впечатление человека болезненного, истощенного и голодного…

Второе изображение – фотография этого года, на которой Гитлер, подняв руку, приветствует Муссолини перед отъездом. Его поза напоминает императорскую, с выражением непоколебимой решимости на лице. Однако в этой маске отсутствует какая-либо естественность: все черты напряжены, а чрезмерная правильность осанки скорее разрушает впечатление величия, напоминая скорее начальника вокзала, особенно из-за фуражки, которая сидит на голове так, будто он надел ее специально для такого случая. И здесь нет ни следа юмора, да и интеллекта, пожалуй, тоже. Хотя лицо не выглядит глупым, оно явно принадлежит человеку, который не способен замечать нюансы реальности. Для него все просто: если дело сделано, значит, сделано, и поезд должен отправиться по расписанию…

В газете был приведен отрывок из биографии, в котором утверждалось, что в юности Адольф был «необычайно дерзким юношей, полным жизненной энергии и идей». Затем, конечно, следуют упоминания о деревьях, на которые он якобы взбирался, – типичный для биографий великих людей мотив, призванный доказать, что в детстве он был «настоящим мальчишкой». Это странно контрастирует с изображением на рисунке. Более правдоподобным кажется второе сообщение, которое Berliner Tageblatt, возможно намеренно, поместила ниже. Оно принадлежит перу советника Хюмера², у которого Гитлер учился в школе. Хюмер вспоминает лишь «неприметного, бледного мальчика», которого вскоре потерял из виду.

Мне кажется, рисунок все же подлинный.

Позавчера вечером к нам ворвался сосед, его глаза были полны ужаса. Он сообщил, что немецкие войска пересекли границу Австрии¹. Он услышал это по радио, когда хотел послушать музыку, но передачу прервали экстренным сообщением. У меня мороз пробежал по коже. Мы долго обсуждали произошедшее. Сосед, молодой инженер, работающий в Siemens, был убежден, что это означает войну. Он казался растерянным и напуганным. В тот момент и мне казалось, что война неизбежна…

Сосед – человек тихий и замкнутый, избегающий шумных собраний. Грета считает, что он нацист, возможно, даже агент нацистов. Я в этом сомневаюсь. Его поведение скорее говорит об обратном. Его жена, напротив, весьма открыта и дружелюбна. Они никогда не обсуждают политику, но в этот раз он признался, что боится войны.

То, что с Австрией что-то затевается, стало ясно после встречи Шушнига² с Гитлером. Однако оккупация за два дня до объявленного референдума стала настоящей бомбой. Даже голос Зейсс-Инкварта³, который несколько раз объявлял о случившемся по радио, звучал неуверенно и растерянно. Что будет дальше – одному дьяволу известно.

Нет желания заниматься чем-то, кроме как сидеть возле радио. Потом снова выключаешь его, потому что все это уже надоело до тошноты, и, охваченный беспокойством, включаешь снова. У нас теперь новое радио – хороший аппарат, купленный в рассрочку, и мы можем с комфортом слушать, например, как Гитлер въезжает в Линц. Все это звучит как народный праздник, и, похоже, именно поэтому никакой войны не случится.

Похоже, войны за Австрию и в самом деле не будет. Когда слушаешь репортажи о вступлении фюрера в Линц, создается впечатление, будто австрийцы только этого и ждали.

Конечно, у микрофона ставят «кого нужно», но многие, вероятно, вполне искренне приветствуют новый режим.

Меня на мгновение охватило некое подобие удовлетворения: вопрос, обсуждавшийся двадцать лет, наконец решен – аншлюс состоялся. Нацисты ведут себя так, будто это их заслуга, хотя Веймарская республика, которую они клеймят как «еврейско-марксистскую» (где, собственно, были эти евреи в правительствах 1918–1933 годов?), никогда не отказывалась от идеи объединения.

Один из участников событий в Линце рассказывал у микрофона, как они ждали «спасителя» на Бергхофе. Их сначала встретила сестра Гитлера, которая сказала, что Адольф спит, так как не спал всю ночь. В этот момент дверь открылась, и раздался голос: «Адольф не спит!» Тут появился и он сам.

Нельзя не признать, что Гитлер умеет использовать ситуации с невероятной решимостью и быстротой.

Но, боюсь, покоя нам теперь не видать…

Сегодня «день выборов»¹. Гитлер заявил, что намерен ежегодно подтверждать правильность своей политики через народное голосование. Хитрость проста: вопрос формулируется так («согласен ли ты с уже свершившимся?»), что сказать «нет» – значит либо отвергнуть законные немецкие интересы, либо сам факт свершившегося. Остальное делает партия – давлением на избирателей или подтасовками результатов.

Даже здесь, в Шёнвальде, ходят слухи, будто урна для голосования имеет двойное дно или еще какую-нибудь хитрость, позволяющую идентифицировать голоса. Я в это не верю. На самом избирательном участке ничего подозрительного я не заметил: поведение председателя комиссии и обстановка выглядели вполне обыденно. Все происходило так же, как и раньше, внешне – абсолютно корректно.

Тем не менее это всего лишь фарс. Ведь достаточно просто сфальсифицировать результаты: кто станет их проверять или осмелится возразить? Представьте, что в результате выборов люди выскажутся против политики Гитлера, что тогда? Кто поверит, что такие результаты объявят, а тем более – что из них извлекут выводы?

Это правда: власть Гитлера растет с невероятной силой, возможно, даже больше, чем он сам мог себе представить. И до сих пор ему невероятно везло. Правы ли мы, внутренне говоря нет и отвергая все это? Кто прав – сила или истина? Великие исторические перемены далеко не всегда совершались самыми нравственными людьми своего времени, чаще как раз наоборот. И даже если творящие историю люди лично были безупречны, то то, что они создавали, было сперва не правом, а насилием, властью со всей сопутствующей ей тьмой, да, с подлостью, и с гекатомбами жертв – пока из злодеяния, силы, насилия не возникало то, что потом называют правом, новым правом, если угодно.

Но что, если эти парни добьются успеха и, следовательно, окажутся правы? Что, если история их узаконит? Это вполне возможно. Именно сейчас, на пике своих достижений, мудрый государственный деятель, политик с настоящим чутьем, выдержать испытание – именно на вершине уже достигнутого. Для этого нужно было бы обладать тончайшим чутьем, чтобы уловить правильный момент не только для действия, но и для недеяния, способностью взвешивать невесомые величины, которые подчас весят больше всего.

Если же я верю, что добром это не кончится, верю в глубине души, хотя на поверхности порой могу думать и обратное, – то происходит ли это лишь оттого, что я не перевариваю нацистов, или все-таки из объективного понимания? Я не знаю. И именно это мучительно: не знать и не иметь возможности узнать.

Знаю только, что национал-социалисты как тип людей вызывают у меня глубокое отвращение. Они кажутся мне чужой, невыносимой расой. Моя неприязнь к ним почти физическая, инстинктивная. Если выразиться более прямо: я чувствую себя путешественником, попавшим в племя каннибалов, чьи обычаи, традиции и взгляды кажутся странными, непонятными и отчасти отталкивающими. Нужно только быть осторожным, чтобы не вызвать их подозрений, иначе тебя съедят. Если держаться в стороне, все более-менее терпимо, и при ближайшем рассмотрении отдельные представители этого племени могут и вовсе оказаться вполне добродушными. Но они становятся опасными, когда их охватывает «дух», который разжигает их великий шаман с барабанами, трещотками и криками.

Но, возможно, все это лишь представления устаревшего, изжившего себя индивидуалиста, и должен признать, что такая точка зрения имеет свои слабости. Где же правда? Во что верить?

Среди противников национал-социализма есть такие – и, я думаю, их даже много, – кто ненавидит его лишь потому, что потерял свое положение или пост, или потому, что испытывает непреодолимое отвращение к любым ограничениям личной свободы, даже если они оправданы. Редко встретишь человека, который мог бы привести по-настоящему веские аргументы против этой власти и имеет четкую политическую позицию. Большинство, особенно из буржуазной среды, не готово приносить личные жертвы даже ради лучшего режима. Для них государство в сущности не более чем учреждение по обеспечению и охране их потребностей: они ругали республику за то, что она была недостаточно сильна, и ругают Третий рейх за то, что он слишком силен.

Куда более оправданным выглядит неприятие национал-социализма со стороны рабочих: у них отняли все политические права. И надо признать, это был мастерский ход. Ведь Гитлер у многих вызывает ощущение, что он – один из них: бывший безработный, рабочий, пролетарий, простой солдат, который чудом стал их вождем.

Но это еще не все. Слуга может оказаться выше своего господина, если занимает руководящий пост в партии или СА, а его хозяин – нет. Жильцы берлинских домов могут дрожать перед дворником, если он – блокляйтер. Какой-нибудь человек, в своей профессии не представляющий ровным счетом ничего, в политической жизни может олицетворять собой власть – и какую власть! И эта власть в самом деле открыта любому, совершенно независимо от происхождения, положения, богатства и сословия. Имперский наместник Мекленбурга – бывший батрак Гильдебрандт². Такой «социализм» для многих с лихвой компенсирует остальных политических прав; он часто дает разрушительные плоды, но как техника господства над массами это колоссальный актив.

Если задуматься о том, что самый мощный приток сторонников партия получила после 1933 года, что эти приверженцы, скорее всего, окажутся ненадежными, как только перестанут видеть для себя выгоду, и что зачастую именно самые беспринципные элементы общества нашли в партии свои местечки, то становится ясно: режим может удержаться только в том случае, если сумеет обрести стабильность и время, чтобы перейти к более нормальному развитию. Однако шансов на это мало. Напротив, сама суть режима заключается в постоянном нагнетании, в стремлении к гигантомании. Его создатели одержимы идеей бесконечного роста, и эта мания может дорого им обой тись.

Значит, поддерживать себя эта система может только террором и пропагандой, а также за счет внешних успехов, которые, однако, быстро теряют свою эффективность. Это заложено в самой природе ее подхода, в ее механистическом понимании жизни и действительности.

Политических анекдотов ходит великое множество, и некоторые из них очень удачны, а некоторые весьма ядовиты – например, история о собаке, которую в одной деревне насмерть сбил автомобиль фюрера, где сидели Гитлер, Геббельс и прочие паладины режима. Машина останавливается у трактира, и Гитлер одного за другим посылает своих спутников внутрь – предложить хозяину компенсацию за пса, – и удивляется, почему никто из них не возвращается. В конце концов он отправляет туда Геббельса. Тот спустя некоторое время возвращается совершенно ошарашенный и сообщает, что застал остальных весело пьющими, а когда он прокричал глухому трактирщику в ухо: «Пёс подох!»[62], – ему тоже тут же предложили выпить за счет заведения…

Очень мил и при этом показателен, кстати, и другой анекдот: Гитлер осматривает крупный завод в Берлине и спрашивает директора, остались ли среди рабочих социал-демократы.

«Конечно, – отвечает тот, – процентов сорок. Но, – спешит он успокоить фюрера, – это незаменимые квалифицированные рабочие». Гитлер спрашивает: «Ну а от коммунистов-то предприятие, надеюсь, очищено?» «К сожалению, нет, – отвечает директор, – остальные шестьдесят процентов – члены КПГ». Фюрер в ярости: «А где же тогда национал-социалисты?» Директор удивляется: «Так они все национал-социалисты!».

Да, все именно так и выглядит. Если сегодня какой-нибудь иностранец путешествует по Германии и видит только то, что лежит на поверхности, не заглядывая за кулисы, то он и впрямь увидит народ, который неустанно трудится, демонстрирует абсолютную дисциплину, поддерживает порядок и чистоту. Повсюду кипит строительство, нищие исчезли с улиц, молодежь выглядит здоровой и сильной, в ее рядах чувствуется свежий дух. Даже если ему встретится человек, побывавший в концлагере, он ничего не узнает: тот не расскажет ничего даже собственной жене. Это, конечно, может показаться подозрительным, но иностранец может расспросить тысячи немцев, знают ли они что-нибудь конкретное о концлагерях, – и ничего не добьется, потому что они сами знают не больше него: только то, что концлагеря существуют и что пастор Нимёллер¹, говорят, все еще сидит в Дахау. Вот и всё.

И если же этот иностранец будет гостить в семьях, то и там могут пройти недели, прежде чем он что-то услышит или почувствует. У него сложится двойственное впечатление: либо все немцы – нацисты, либо настоящих нацистов так ничтожно мало, что встретить их – большая редкость.

В Лейпциге нас прекрасно приняли у Паулы К.¹. Это действительно стало настоящим отдыхом. Живем почти по-царски, нас балуют и окружают заботой. Паула стала набожной и всей душой ненавидит национал-социалистов, но при этом с теплотой и материнской заботой относится к своим маленьким племянникам, которые состоят в гитлерюгенде. Ну, с детьми это еще понятно; но как она уживается со своей сестрой, которая живет на том же этаже и искренне верит в идеи национал-социализма, – это ее секрет. Кстати, ее сестра великолепно готовит, и мы сполна наслаждаемся этими несколькими днями. Вчера слушали, как Томанер-хор[63] исполнял кантату Баха, – было неописуемо прекрасно.

Совместные трапезы проходят гладко, но только благодаря тому, что мы тщательно избегаем политических тем. Обычная картина! Верующие могут говорить что угодно, а инакомыслящие – ничего. В этом и заключается террористическая суть власти – в подавлении любого инакомыслия. Мысли задушить нельзя, но они не живут, если не могут сталкиваться друг с другом.

Это хорошо видно на примере господина фон Эйнзиделя, редактора Neue Rundschau, которому в начале этого года пришлось покинуть редакцию. Из скупых намеков Зуркампа мне стало совершенно ясно, что это произошло по политическим причинам: фон Эйнзидель стал «неудобным». Учитывая его пылкий характер, это неудивительно. Если он рано или поздно не хочет пасть жертвой господствующих сил, ему не остается ничего другого, кроме как уехать за границу. Но в этом случае он станет политическим трупом.

Растет напряженность в Чехословакии, что, конечно же, вызывает сильное беспокойство и в конечном итоге может предоставить нашему колдуну повод «с национал-социалистической решимостью и молниеносно» нанести удар². Часто повторяемый тезис о том, что национал-социализм не предназначен на экспорт и не имеет никаких интересов за пределами Германии, либо основан на самообмане, либо представляет собой не что иное, как камуфляж. Учитывая уникальное положение Германии, ее открытые границы, которые не совпадают с этническими, и тот факт, что немецкие общины рассеяны практически повсеместно, невозможно ограничить национал-социалистическую доктрину рамками государственного права: невозможно удержать такое давление в пределах одной лишь внутренней политики, даже если бы сами господа этого хотели. Внешняя политика живет по собственным законам.

Вообще теперь все устроено так, что нигде на земном шаре не может произойти сколько-нибудь значительное изменение без того, чтобы его последствия не разошлись по всему миру. Возможно, это еще можно было себе представить триста – нет, по меньшей мере пятьсот лет назад. Но сегодня? Если торговец хлопком в Новом Орлеане больше не в состоянии платить по долгам, китайский батрак в Шанхае вполне может почувствовать этот удар.

Таким образом, необходимо организовать весь мир как единое целое. Кроме того, важно понимать, что на самом деле скрывается за различными «системами». Обычные термины, такие как «фашизм», «большевизм», «демократия» и тому подобное, говорят очень мало или вообще ничего не значат и служат лишь партийными цветами, знаменами. Но так же мало, как свастика или любой другой флаг говорит о реальном устройстве корабля, который идет под этим флагом, так же мало и эти понятия отражают реальность. Они похожи на плоские лозунги, которыми живет улица: смысл у них почти исключительно несодержательный и эмоциональный, с познанием он имеет очень мало общего – скорее, наоборот, заслоняет его. Между тем такие вещи и процессы крайне необходимо исследовать в их фактическом содержании и понимать, что они собой представляют.

Однако большинство людей, включая и политиков, живут в водовороте слов, имеющих очень мало общего с действительностью и в высшей степени затуманивающих способность различать. То, что кажется простым, вовсе не обязательно яснее и точнее: на деле это часто не простота, а примитивность, а примитивное всегда в чем-то спутано. Известно ведь, что, например, представления так называемых первобытных народов о мире по отношению к действительности вовсе не просты, а, напротив, чрезвычайно сложны и запутанны. По-настоящему простое тоже может быть сложным, но оно содержит эту сложность в простой форме и, главное, выражает ее так, что она становится очевидной, самоочевидной. Самые наглядные примеры этого дает музыка. То, что верно для нее, должно быть верно и в других сферах.

Но трудность еще и в том, что мы имеем дело с такими формами жизни и такими возможностями, для которых нет исторических аналогий – а значит, и нет готовых понятий.

В эти дни можно было затаить дыхание. Позавчера здесь состоялось собрание по вопросам противовоздушной обороны, созванное местным окружным руководителем (или как он там себя называет – черт их разберет, эти звания). Он велел закрыть двери и окна в задней комнате закусочной «Лебединая кружка», так как инструкции, которые он собирался озвучить, не были предназначены для посторонних ушей. Оказалось, следует ожидать войны.

Руководитель, по профессии школьный учитель, плотный, довольный собой человек, любящий потирать руки и, судя по всему, прекрасно чувствующий себя в новенькой форме ПВО (нам тоже предлагали обзавестись такой формой, но я об этом и думать не собираюсь – да и остальные тоже), излагал инструкции на «случай чрезвычайного положения», причем с таким самодовольным оживлением, словно речь шла хоть и о серьезном деле, но примерно такого же порядка, как праздничный обед или рождественский сюрприз. Хотелось бы знать, он притворялся или ему и впрямь было так уютно? По его типу скорее должно было быть наоборот. Но, похоже, некоторые при фюрере Адольфе Гитлере чувствуют себя настолько комфортно, что утрачивают всякое чувство меры. Остальные присутствующие выглядели подавленными и молчаливыми. Мы еще некоторое время сидели, пили кофе или пиво, и в воздухе витало ощущение оцепенения, которое мешало всем разойтись, словно каждый боялся выйти из комнаты. Но вдруг, уже около десяти часов вечера, появился мужчина, тоже в форме, кажется, Управления заводских организаций и обучения¹ (кто их там разберет!), и с явными признаками радостного возбуждения воскликнул: «Чемберлен едет к фюреру!»²

Все выдохнули с заметным облегчением, расселись поудобнее, завязался оживленный разговор. Общее мнение – опасность войны миновала. Домой расходились уже явно успокоенные.

На улице этот самый учитель, ожидавший автобуса, сказал мне: «Война все равно начнется» – таким тоном, словно ему было бы жаль, если бы ее не случилось. Я едва удержался, чтобы не дать ему пощечину.

Ситуация с судетскими немцами представляется мне крайне запутанной. То, что чехи обращаются с ними не слишком дружелюбно, несомненно, хотя скандирующие лозунги перед добрым лордом Рансименом³ («Дорогой лорд, освободи нас от Чехословакии») производили слишком уж организованное впечатление. Мы слишком хорошо знаем, как это делается и как подобные «преследования» используются в пропаганде. На недавнем партийном съезде Гитлер уже основательно разработал эту тему, так что должно было сложиться впечатление, будто судетским немцам грозит почти уничтожение, если не вмешаться немедленно.

То, что подобные вопросы можно решать совершенно иначе, если этого требует политика, видно хотя бы по тому, как национал-социалисты обошлись с Южным Тиролем, которым без колебаний пожертвовали, или по официальному отказу от Эльзаса. Здесь же это им просто выгодно.

С точки зрения националистической идеологии у него, возможно, и есть аргументы, однако примеры Южного Тироля и Эльзаса доказывают, что для него вопрос национальной принадлежности далеко не всегда имеет значение. К тому же положение здесь особенно щекотливое: Эльзас еще имел естественную границу по Вогезам, тогда как судетские немцы географически отделены от рейха предельно ясно. «Вернуть» их без того, чтобы поставить Чехословакию в крайне уязвимое положение, невозможно – она окажется окончательно зажатой. Вероятно, изначальной ошибкой было создание этого государства в его нынешнем виде: это нежизнеспособное образование, как и урезанная Австрия. Все это – несостоятельные решения, придуманные господами в 1919 году в странной иллюзии, что подобное может иметь хоть какую-то политическую стабильность. Такие образования могут существовать лишь на основе федеративных отношений между государствами под общим управлением. Но попробуй-ка объединить этих фанатичных националистов под одной крышей!

Любопытно, как справится с этим Англия, или, точнее, Чемберлен. Война может привести к непредсказуемым последствиям…

Чемберлен прибыл во второй раз, на этот раз в Годесберг – что именно там происходит, не совсем ясно. Мне кажется, Гитлер, добившись своего, будет настаивать на новых требованиях. Атмосфера накалена до предела, как никогда раньше.

Гроза войны, кажется, вновь отступила после того, как Гитлер достиг соглашения с Муссолини, Даладье и Чемберленом в Мюнхене¹. Правительство Праги капитулировало. В столицах ликуют толпы, и их настроения ясно показывают, насколько мало желания у людей здесь и за границей ввязываться в бой. Все вздыхают с облегчением. Теперь главное – сохранить этот статус-кво, что, вероятно, возможно, поскольку Англия, а точнее, правительство Чемберлена, похоже, не стремится к войне. Все будет зависеть от поведения Гитлера – удержит ли он ситуацию или нет.

Несколько раз с недоверием я разглядывал свою мобилизационную повестку, которая вступает в силу в первый день мобилизации. Желания идти у меня нет никакого – точнее, меня это просто пугает. Не возможные опасности, а тот организованный праздный режим, которому там неизбежно подчиняешься, тем более что в моем возрасте я, вероятно, уже не подхожу для строевой службы. Стоять в карауле в гарнизоне или сидеть в канцелярии – вот от чего мне действительно не по себе.

Мне непонятно, как человек, который только что преодолел порог двенадцатилетнего или, скажем, пятнадцатилетнего возраста, может всерьез считать, что война – это способ преодоления политических трудностей. В сущности, это совершенно устаревшие, архаичные и абсурдные представления. Безусловно, бывают случаи, когда необходимо защищать свою жизнь. Если кто-то ворвется в мой дом, угрожая грабежом и убийством, лучшее, что я могу сделать, – это прикончить негодяя, если на то у меня хватит сил. Точно так же, если на какую-нибудь страну нападут, она имеет полное право защищаться. Но в политической жизни редко бывают все так просто. Обычно все настолько запутано, что без компромиссов не обойтись. Что же касается войны для страны в положении, в котором находится Германия, то любой, кто обладает хоть каплей здравого смысла, может легко понять, к чему все приведет.

Настоящая опасность кроется в вооружении. Дело не только в угрозе применения силы, которая находится в руках власть имущих и искушает их использовать эту мощь. Само по себе оружие, с его непрерывным техническим прогрессом, огромными затратами, сложными взаимосвязями интересов, проникающими даже в научную сферу, словно подталкивает к тому, чтобы его применить. В конце концов, ни одна из вооруженных наций – без исключения – не создает столь дорогостоящий аппарат, включающий людей, машины, подвижные и стационарные объекты, капиталы, запасы и непрерывное производство, лишь для того, чтобы никогда его не использовать.

Мысль о том, что десятки государств постоянно наращивают подобные вооружения, дабы предотвратить именно то, для чего эти вооружения предназначены, настолько абсурдна, что вызывает лишь недоумение. Применение древнеримского принципа «Si vis pacem, para bellum» («Хочешь мира – готовься к войне») в современных условиях выглядит нелепо и лишено логики. На самом деле, такая политика, независимо от того, кто в ней участвует, ведет к войне. Или, если точнее, стремление предотвратить войну и сохранить мир, даже если оно искренне, настолько слабо и условно, что его эффективность близка к нулю, а значение сводится лишь к тактическим маневрам.

К этому добавляется еще и смена поколений: постоянно вырастают и взрослеют люди, которые не знают войны из личного опыта, игнорируют опыт старших и склонны считать войну чем-то вроде освежающего приключения или даже возможностью проявить высокие добродетели. Не могу забыть один утренний разговор в библиотеке, когда мы с коллегой, занимаясь каталогом, заговорили о тогдашнем изобилии военных романов, большинство из которых, по сути, выражали антивоенную позицию. Мы оба, как бывшие участники войны, без лишнего пафоса сошлись во мнении, что война – это «свинство», и что одного раза хватит на всю жизнь. Тут вмешалась юная практикантка Ф. и смело заявила, что война, мол, имеет и нечто возвышенное. «Как это?» – спросил я. Девушка, хрупкая, симпатичная, немного сутулая, лет двадцати от роду, нас изрядно озадачила. «Как? – переспросила она. – Но ведь война пробуждает лучшие качества: самопожертвование, товарищество, мужество». Что тут ответишь? Коллега буркнул, что ей бы сначала самой испытать это «свинство» – но такими словами идеалистического цыпленка не проймешь; в ответ обычно следует презрительное выражение лица – возможно, даже не без оснований. Я попытался объяснить иначе: в прежние времена были эпидемии – чума, холера, – которые тоже давали повод проявлять человеческие добродетели: взаимопомощь, жертвенность. Следует ли из этого сожалеть, что эти эпидемии удалось искоренить?

Она промолчала, но, судя по всему, ее это не убедило. По крайней мере, она не прибегла к самому глупому аргументу, которым до сих пор любят размахивать: войны всегда были, значит, они всегда будут. Вся нелепость этой логики становится очевидной лишь тогда, когда милионы людей расплачиваются за нее своими жизнями…

Воскресный вечер. По радио слушали «Музыкальное приношение» Баха – музыку непостижимого совершенства. Непостижимого, потому что в самых важных аспектах жизни, которые мы называем политикой, человек, очевидно, не способен достичь даже отдаленного подобия такой гармонии, тогда как в искусстве ему это порой удается. Возможно, именно поэтому произведения искусства вызывают чувство, близкое к грусти. И все же политика – величайшая задача, стоящая перед человечеством, можно сказать, задача в чистом виде.

В воздухе, которым дышит современный человек, как будто уже витает зародыш полного распада, сознательного разложения. Это установка, которая, вроде бы исходя из чрезвычайно развитого разума, ставит под вопрос и саму себя, и последние основания человеческого существования – и, возможно, в самой глубине сознания прямо стремится их уничтожить. Полное отсутствие наивности, здоровья; гипертрофия того самого духа, который и создал нашу современную цивилизацию. Иногда, на мгновение, я с содроганием понимаю, как у Джеймса Джойса возник его «Улисс», и, возможно, это было необходимо. Но еще большее содрогание охватывает, когда осознаешь, что такая опасность существует не только как литературный эксперимент или мировоззрение, перед которым бунт Прометея конца XVIII века кажется ребячеством, но и таится в реальной жизни – в политической и социальной сферах. Порой мне кажется, что все это движется к точке, где исчезнет всякая уверенность, основанная на иллюзиях, всякая мысль, порядок и все, что сегодня обещает человеку нечто большее, чем простое выживание. Останется лишь суровая почва элементарных фактов, или как бы это ни назвали.

Даже не знаю, как назвать то, что я имею в виду. И не из любви к скучному шпенглерианству², хотя, вероятно, Шпенглер на три четверти все же прав: в решающем он терпит полный крах – там, где встает вопрос, что такое человек. Его прогнозы в целом верны, но то, что он предлагает в качестве человеческого, – это банкротство самого человеческого и предстанет столь же обнаженным, как и ценности, которые давно уже перестали быть ценностями.

Рано или поздно – и я замечаю, что эта мысль, промелькнувшая однажды, уже стала моим убеждением, – мы окажемся в состоянии, где у нас не останется ничего; в состоянии, при котором девять десятых всех вопросов и желаний, из которых сегодня состоит повседневная жизнь людей, станут просто смехотворными невозможностями, причем в таком масштабе, о котором большинство даже смутно не догадывается. И я сам не могу представить этого конкретно. Но есть в этом всем – в том, что еще кажется нам реальной тканью жизни, включая всю историю, традицию, идеи, – какая-то призрачная текучесть, какая-то неопределимая непрочность…

Нужно отгонять от себя такие мысли, иначе все начнет распадаться, и уже ничего нельзя будет делать – просто сойдешь с ума.

Сегодня днем в поисках чего-нибудь успокаивающего для чтения наткнулся на небольшую книгу, которую когда-то подарил нам Ноли Пфайффер, – Евангелие от Марка в переводе Романа Вернера¹. Вернер утверждает, что его перевод точнее передает формальные особенности оригинала, чем традиционный перевод Библии. Мне стало любопытно, как такое возможно, и я принялся листать книгу, но вскоре увлекся, ведь я не перечитывал ее еще со школьных лет. Хотя истории были мне знакомы, теперь я увидел в них нечто, доступное лишь взрослому пониманию, – неизмеримую значимость этой личности.

Мы долго беседовали – в основном о том, существовал ли этот человек на самом деле. Но если его не было, то автор, создавший этот образ, должен был обладать непостижимым, почти сверхчеловеческим гением. Это невозможно – такое не выдумаешь. А если история повествует о реальных событиях, то остается лишь одна альтернатива: либо этот человек был в высшей степени безумцем, и тогда все дискуссии бессмысленны, кроме той, что объясняет, как из этого могла возникнуть мировая религия. Либо же Назареянин воплотил в себе такое человеческое совершенство, которое делает все остальное человеческое несовершенным. Но на самом деле это не альтернатива. Либо ты видишь в этом реальность, либо нет. Если же видишь, то заглядываешь в самую суть вопроса: что есть человек? И одновременно находишь ответ на него.

Невероятно счастлив этой находке. У меня такое ощущение, что с этим знанием ничто не может случиться. Возможно, оно уйдет, но в худшем случае останется память о источнике, из которого я однажды пил. Но разве можно потерять то, что однажды разглядел как истину? Истину!

Вдруг мне стало ясно, что то, что называют верой, чаще всего есть не что иное, как «принятие за истину того, чего не видишь». Но что, если видишь? Credo quia absurdum[64] – что это значит, если не такое: я «верю» в то, что вижу как истину и реальность, даже если это выходит за пределы любого другого опыта? Об этом следовало бы написать. Но и это было бы ошибкой: нужно просто жить этим, без претензий на исключительность.

Меня часто поражает, насколько воздействие таких книг, как произведения Хьюза² или Фолкнера, не соответствует их истинному значению. Лишь спустя десятилетия некоторые литературоведы начинают понимать, что в этих книгах вещи описаны такими, какие они есть, и, по сути, книги содержат предостережения, на которые никто не обратил внимания. Ни одна книга, ни один писатель не в силах добиться, чтобы их предупреждения и прогнозы оказали решающее влияние. Они могут лишь видеть и высказывать то, что происходит с человеком: подобно врачу, который ставит диагноз у постели больного, с любопытством взирающего на него, после чего пациент оплачивает визит и продолжает жить как прежде, а то и хуже – отправляется за помощью к шарлатану.

Сегодня проезжал на «штадтбане» мимо сожженной синагоги. Погромы прошлой недели подаются как «спонтанный взрыв кипящей народной души»³. Хочется схватиться за голову и спросить себя: не лишились ли наши господа и властители рассудка? Антисемитский пункт программы НСДАП теперь, конечно, можно реализовать без каких-либо препятствий: закрытие еврейских предприятий, исключение евреев из университетов (хотя они уже и так были практически выдворены оттуда), запрет на участие в культурных мероприятиях… Кампания уничтожения начинается. Наш доктор Х-берг успел вовремя уехать во Францию, хотя ему следовало бы сразу отправиться в Америку. Жену и ребенка он оставил здесь; мы уговариваем ее как можно скорее уехать в Данию и не рисковать: лучше без гроша в Копенгагене, чем с деньгами – здесь. Но она никак не может решиться…

Во время выступления доктора Лея на совещании фюрера в Кобленце позавчера прозвучали следующие слова:

«С тактом и утонченностью благородных людей с этими паразитами не справиться… Не должно быть проблемы, за решение которой партия не готова взяться. Мы не знаем страха перед трудностями. Чем больше раскрывается природа человека, тем лучше для нашей идеи. Никому не позволим отрицать существование нашей расы!»

И в самом деле: с тактом и утонченностью благородных людей с нацистами не справиться…

Их «такт» заключается в том, чтобы заставить евреев оплачивать ущерб от погромов, устроенных их же бандитами. Они используют любую возможность, чтобы выжать из них миллиард рейхсмарок⁴, оправдывая это тем, что некий неразумный юноша в Париже по имени Гриншпан застрелил партайгеноссе фон Рата⁵. А господин Геббельс, самый «тактичный» из них, который когда-то удостоился «чести» сравнить евреев в человеческом обществе с блохами в животном мире, пишет в Völkischer Beobachter:

Этой фразой он, кстати, сам себя выдал. Если бы возмущение действительно исходило от всего народа, да еще и было бы выгодно правительству, даже самой диктаторской власти не удалось бы подавить его «за считаные часы». На самом деле в это никто не верит. Напротив, ходят слухи, будто даже некоторые члены партии внутренне дистанцируются от событий, а население в целом выражает скорее неодобрение, чем поддержку. Ходят слухи о таксистах, которые бесплатно подвозили спасающихся евреев, о штурмовиках СА, которые накануне предупреждали отдельных евреев об опасности. Правда это или нет, но сам факт, что такие истории распространяются, всеобщее осуждение и покачивания головами говорят сами за себя…

И самое удивительное в том, что эти безумные фанатики устраивают подобное в момент, когда наше внешнеполитическое положение выглядит крайне напряженным, а мир едва удается сохранить. У меня нет иного объяснения, кроме того, что они сознательно стремятся к катастрофе, хотят спровоцировать ее любой ценой. Или же эти господа настолько уверены в своей всесильности, что считают возможным позволить себе столь грубую демонстрацию, которая предоставляет зарубежным странам идеальный материал для антигерманской пропаганды? Просто непостижимо…

И все это ложится на наши плечи. Господин Геббельс собирает своих подхалимов на «скромный обед» в залах «Германии» и произносит очередные «золотые слова»:

Если это правда, то Гриншпан оказал господину Геббельсу неоценимую услугу, ведь ничто не может быть для него и его сообщников менее желанным, чем «улучшение атмосферы». Кроме того, господин министр пропаганды сделал примечательное заявление: немецкий народ «охвачен невиданным возмущением», которое, кстати, направлено не против людей, а только против их имущества. Геринг, по его словам, не стал медлить и «схватил проблему за рога».

«Эти указы были приняты потому, что, согласно национал-социалистическому пониманию государства, действия правительства всегда должны соответствовать воле народа». Теперь, добавил он, больше нет возможности нанести ущерб евреям через нападения на их магазины или предприятия, «поскольку их собственность в кратчайшие сроки перейдет в немецкие руки». Идеальная возможность для грабежа, не так ли? И «еврейский вопрос», провозгласил этот пророк нового порядка, «в ближайшее время будет решен таким образом, чтобы удовлетворить чувства немецкого народа. Этого хочет народ, а мы лишь исполняем его волю».

На все это можно ответить лишь одно: каждое из таких утверждений представляет собой полное искажение реального положения дел. Ни о каком «невиданном возмущении» народа в связи с убийством фон Рата не может быть и речи. Подобные реакции народа на отдельные события давно в прошлом. В дни Рурского конфликта еще случались спонтанные и единодушные отклики, пусть даже только в непосредственно вовлеченных регионах. Даже такие события, как убийство Ратенау, еще могли вызвать всеобщее волнение. Капповский путч провалился благодаря единодушному сопротивлению девяти десятых населения, особенно благодаря быстрым и решительным действиям рабочих масс. Это было, пожалуй, последнее спонтанное проявление народной воли без непосредственного участия министра пропаганды. С тех пор как пропагандисты взяли все в свои руки, а особенно после 1933 года, ничего подобного больше не происходило.

Власть предержащим удалось с помощью изощренного, а главное – монополизированного аппарата не только подавить любые самостоятельные проявления или выступления, но и уничтожить саму возможность их возникновения на психологическом уровне. Народ в целом уже давно дошел до состояния, когда может лишь пассивно реагировать на события, независимо от их характера, даже на эмоциональном уровне. Техника управления массами, доведенная до совершенства, привела к тому, что фраза «действия правительства должны всегда соответствовать воле народа» должна быть перевернута с ног на голову, чтобы отразить реальное положение вещей.

Более того, правильнее будет сказать, что ни о какой «воле народа» вообще не может быть и речи. Когда господин Геббельс заявляет, что лишь исполняет волю народа, это откровенная ложь. Скорее уж он пытается переложить ответственность на народ. Но этот народ уже давно лишен какой-либо ответственности, ведь он больше не является народом – это просто масса, эдакое тесто в руках власти, которая может вылепить из него все, что пожелает…

Вчера состоялся масштабный сбор пожертвований¹, уличная акция, которая в Берлине превратилась в настоящий спектакль. На улицы вышли знаменитости – не хватало лишь Гитлера собственной персоной. Спустя месяц после погрома берлинцы развлекались, опуская монетки в кружки министров, боксеров, актеров, руководителей СС и прочих «звезд», надеясь вызвать улыбку у сильных мира сего.

Особой популярностью, судя по всему, пользовалась супруга Геббельса:

Какой будет Пепельная среда этого карнавала? Мы сидим здесь, вдали от суеты, в нашей гостиной за чаем, среди дубов с голыми ветвями, а вокруг царит воскресная тишина, воздух туманный, зимний. И хочется пожелать сделаться столь же забывчивым, как толпа, вести себя так же по-детски, мечтать о том, чтобы поймать взгляд госпожи Магды Геббельс, танцевать на улице, бродить в образе восточного шейха и наслаждаться чувством, что можно сунуть монетку министру. Но от всего этого мы отрезаны.

Двадцать пять лет назад в Мюнхене и во Франкфурте меня влекло в толпы народа, на улицы и площади, потому что тогда существовала великая сплоченность, сильное чувство правоты и общности, которое объединяло народ, думавший действительно только о своей защите, шедший на войну не ради императора, а ради Отечества и впервые осознававший свое единство. А те немногие, кто оставался в стороне, были либо утопическими идеалистами, либо трусами. Это был подлинный энтузиазм, в старом смысле этого слова, еще не отягощенный истерией. И мы, молодые, смутно чувствовали, что такое должно было прийти, по причинам более глубоким, чем просто политика. Что мы тогда знали о политике? Почти ничего. Пропаганда? Почти неведомая вещь. Мы не любили войну ради самой войны. Перед нами стояла судьба, от которой многим втайне делалось жутко; мы ощущали дрожь перед чем-то огромным. Но мы принимали эту судьбу, потому что считали ее справедливой. С какой-то внезапностью, словно повязка упала с глаз, нам стало ясно, что мы – народ и что речь идет о нас, о народе; потому мы мало думали о «вождях» – их дело было вести, но полубогами они не были. То, что пришло потом, стало тяжелой школойм, стало суровой школой разочарований и уроков…

Тогда я и стал немцем – из американца, который по собственному опыту едва знал страну своего рождения, но все же во многом смотрел на вещи иначе, чем мои немецкие товарищи. Быть может, чуть более космополитично – или, по крайней мере, так, что у меня никогда не исчезало сознание: и за горой живут хорошие люди. Точнее говоря: я мог быть немцем с такой безоговорочностью, которая всегда оставалась недоступна всякому местечковому патриотизму и всякой партийности. Потому что рядом с множеством местных немецких патриотизмов – или, вернее, над ними – существует еще и общий дух, воображающий, будто «немецким духом» должен исцелиться мир, не замечая при этом, что мир к этому не питает ни малейшей склонности.

Но на войне я познакомился с немецким рабочим и крестьянином и знаю, чего они стоят. Я научился никого не идеализировать и относиться к идеалам с недоверием. Но я не разучился быть немцем. Хотя мне совершенно ясно, что именно это может изолировать, а то и поставить под угрозу любого немца. Мы уже давно изолированы здесь, в нашем домике, и часто это замечаем. Я не нахожу понимания для идеологии нынешних властителей, за исключением одного: они – властители и сохраняют свою власть любыми средствами, дозволенными и недозволенными. Какое это имеет отношение к народу? Никакого, если только народ не вырождается в простую толпу, в безликую массу, а он уже на пути к этому. Как он устоит, если начнется война?

Кольцо вокруг евреев сжимается все сильнее. В Берлине названы округа, которые евреям запрещено посещать². Им настоятельно рекомендовано освободить определенные квартиры в западной части города и переехать в районы, которые, судя по всему, предназначены исключительно для них. Это начало геттоизации. Удивляться такому может лишь тот, кто не видит, что нацистские власти реализуют свою программу лишь там, где уверены в отсутствии малейшего сопротивления, действуя в своей, уже хорошо известной манере: бьют там, где слабее всего ответный удар. Однако подход к еврейскому вопросу несколько противоречит их же собственной теории: если, по их мнению, евреи действительно представляют собой мировую силу, как утверждают нацисты, то они вступают в схватку с этой самой мировой силой. Но, как у них запутано почти всё, так запутано и это. Тактика – бить всякий раз самого слабого противника – идет рука об руку с, возможно, неосознанной тягой вызвать катастрофу большого масштаба.

Гитлер – самая противоречивая фигура в мировой истории, человек глубоко сумбурной натуры. Наиболее яркое впечатление о нем я получаю из его речей, – их надо именно слушать, а не читать. Его голос мне сильно неприятен – и не только тогда, когда он начинает срываться на визг. И все же нередко оказываешься захвачен, удивлен страстностью говорящего, которая, несомненно, подлинна.

Порой у него рождаются кое-какие идеи, остроумные формулировки, и в целом он обладает определенным даром искусно создавать контрасты. Кроме того, он, должно быть, многому научился с начала своей карьеры: его словарный запас не беден, и он использует значительный объем знаний и понятий, причем в такой форме, которая у менее искушенных слушателей создает иллюзию всесторонней образованности. Безусловно, у него естественная способность быстро схватывать и комбинировать идеи, своего рода актерский талант, характерный для его народа, но именно это и мешает ему углублять приобретенные знания.

Он обладает ровно тем объемом знаний, который талантливый человек, не утруждая себя изучением основ, может приобрести, так сказать, между делом; этого хватает, чтобы рассуждать обо всем на свете, не умея по-настоящему ничего. Отсюда и роковая власть полуправд – тех самых, которые всегда кажутся неопровержимыми именно потому, что так легко усваиваются. В сочетании с находчивостью Гитлера и его ораторской страстью даже для более критичного слушателя это придает его речам определенную убедительность, которая перекрывает даже отвратительно шаблонный немецкий язык, которым он пользуется. Этот язык берет свое начало из 80-х годов XIX века, эпохи, когда даже ученые, такие как Эрих Шмидт³ и Виламовиц-Меллендорф⁴, разучились писать на хорошем немецком. Особенно бросается в глаза склонность ставить определение с неопределенным артиклем после подлежащего (например, «это достижение является огромным»), что придает его стилю откровенно старомодный характер, несмотря на типичные модернизмы – например, постоянное использование субстантивированных глаголов. То, что эти языковые ошибки находят отражение в прессе и литературе, само собой разумеется, и язык продолжает стремительно обесцениваться.

В целом он производит впечатление человека чрезвычайно сложного, противоречивого, спутанного: огромная энергия и сила воли – при патологически неустойчивой внутренней жизни. Внешняя скромность – и болезненная жажда значимости. Наивность – и глубокая хитрость. Хороший тактик – и безнадежно невежественный стратег. И все это скреплено маниакальной одержимостью утвердить самого себя. Ведь его «идея» – это он сам, его способность увлечь за собой целый народ, преодолевая любые преграды. Порой кажется, что он не обычный человек, а демон. И в нем действительно есть что-то демоническое, что-то, что движет им – хотя он сам этого не осознает – и ведет его к роковому концу.

Однажды он произнес речь, особенно показательно это обнаружившую; не помню уже точно когда. Речь была обращена к Англии и должна была разъяснить наше положение и нашу точку зрения в вопросе взаимопонимания. Первая половина была убедительна: я невольно вслушивался. Разумные положения, вполне пригодная основа для серьезного разговора. Возможно, это было не совсем его, или же под влиянием более разумных советников он сумел на время взять себя в руки. Как бы то ни было, в основном с ним можно было согласиться. Но затем он вновь вернулся к своим собственным достижениям, а точнее, к достижениям национал-социализма, к тому «чуду», которое его никогда не отпускает, и тут все пошло наперекосяк: он заговорил о вещах, вообще не относящихся к делу, например, о немецком театре, который, по его словам, находится на недосягаемой «мировой высоте», и о том, как мы счастливы, что наконец избавились от проклятого парламентаризма, и так далее. Короче говоря: левой рукой он тут же разрушил все то, что только что выстроил правой. Оставалось вздохнуть с безнадежным чувством: ничего не поделаешь, этот мастер саморекламы не усвоил даже азов политического поведения. Это было для него типично.

Вот тут и проявляется тот демон, который внушает ему чувство собственной исключительности, чувство, что он – единственный, «неповторимый», тот, кто затмевает всех, кто был до него и будет после. Однажды я беседовал с господином фон Эйнзиделем, бывшим редактором Neue Rundschau, о загадочном феномене: почему так много людей, судя по всему, не понимают, с кем имеют дело, когда речь идет о таких властителях. Я сказал тогда, что достаточно посмотреть на юмористические журналы – на тот человеческий тип, который в них изображается: эти фигуры, которые, по сути, вовсе не смешны и уж тем более не комичны, а гротескны настолько, что спсобны отбить всякое чувство юмора. Эти круглоголовые кошмарные фигурки, конечно, карикатуры, но карикатуры на некий единый тип – тип подчеловеческого душевного склада: демонического, пусть и мещанского. Примечательно, что я никогда не видел, чтобы кто-нибудь в парикмахерской или кафе, листая такие журналы, смеялся или хотя бы улыбался над рубрикой «Юмор». Эйнзидель предложил мне написать об этом статью. Но это опасная тема.

Зуркамп предложил мне поработать в издательстве S. Fischer в качестве редактора англо-американской литературы. Сначала на пробный срок до конца марта 1939 года с фиксированным месячным окладом в 300 рейхсмарок⁵. Могу работать из дома и приходить в издательство только раз в неделю. Такое предложение кажется мне поистине щедрым. Во всяком случае, оно временно выводит меня из вечной финансовой неустойчивости – теперь я знаю, что в следующем месяце у нас будет какой-то доход, чего раньше я никогда не мог точно предвидеть. И, возможно, я смогу с большим спокойствием заниматься своими собственными проектами. Искренне благодарен Зуркампу за это.

Стоит ли мне продолжать дневник? Иногда буквально заставляешь себя остановиться и осмыслить поток событий, обрушивающихся на мою ничем не примечательную жизнь.

Гитлеру везде сопутствовал успех, но теперь он переступил роковую черту. Оккупация Чехословакии, всего через шесть месяцев после его торжественного заявления о том, что он и не помышляет о захвате чешских земель, стала переломным моментом в истории Третьего рейха. Если за границей еще оставались те, кто, несмотря ни на что, верил ему, то теперь они окончательно разочаровались. А те, кто желал ему краха, почувствовали первые признаки приближающейся бури. Когда 15 марта по радио передали сообщение о вступлении германских войск в Прагу, мы с Гретой переглянулись и без лишних слов поняли друг друга: это роковой поворот. Теперь маховик запущен. Гитлер, возможно, еще сможет как-то направлять его или замедлить, но остановить не в силах. Куда это приведет, предсказать невозможно, но последствий уже не избежать.

Что это за политика? Хотя это уже и не политика в привычном смысле. Что скрывается за этим: какие планы, намерения? Безумие, отчаяние, безвыходность, толкающая к катастрофе любой ценой, – кто знает? Кажется, будто этот демон, гонимый страхом, вынужден каждый месяц создавать новую сенсацию, словно в лихорадке, которая утихает лишь на мгновение. С пропагандистской точки зрения эффект от таких действий стирается уже через несколько дней.

Можно сказать одно: оккупация Чехословакии является явным нарушением даже самих национал-социалистических принципов и выглядит просто нелепо, когда пытаются оправдать «законность» аннексии Богемии с помощью всевозможных исторических аргументов. Такой шаг также представляет собой грубый разрыв с теми самыми принципами, ради которых велась борьба против Версальского договора. В этом заключается роковой поворот, который определит будущее.

Не перестаешь размышлять об этом человеке, который накапливает успех за успехом и, похоже, не замечает, что именно такие череды побед, такие полосы удачи таят в себе опасность – невидимую границу, за которой счастье имеет обыкновение оборачиваться трагедией. Греки знали, почему они так часто предостерегали от пересечения этой черты: они испытали все на себе. Роковое состоит в том, что увидеть эту черту заранее не дано никому. Ее можно только почувствовать, когда к ней приближаешься. Но такого чутья наш колдун, похоже, совершенно лишен. У него, кажется, просто нет соответствующего органа. А ведь именно у политика он должен быть. И если его нет – что тогда? Неужели 80-миллионный народ должен плестись за ним, шатаясь, «на авось»?

Если попытаться объективно разобраться в ситуации, насколько это возможно без углубления в дипломатические детали – а такого знания у нас почти нет, поскольку наша пресса заранее не имеет никакой ценности как источник, – то, пожалуй, приходится признать, что ключ, открывающий следующую дверь, находится у Англии. Правительство Чемберлена, во всяком случае, не хотело войны; вопрос в том, как оно теперь настроено по отношению к стране, глава которой привык давать не вызывающие доверия обещания. Гитлер доказал, что заключать с ним договоры бессмысленно, если нет возможности принудить его к их выполнению. Сам же он, вероятно, рассчитывает на то, что Англия, вооруженная недостаточно, и впредь не станет вмешиваться. Франция, так он, возможно, считает, без Англии, несмотря на свое соглашение с Россией, тоже ничего не предпримет.

Но что делать с Россией? По-видимому, все дело в том, чтобы не допустить образования старой коалиции времен мировой войны, возможность которой вполне реальна. Этого, однако, можно было бы добиться только путем сближения с Россией, раз дальнейшее взаимопонимание с Англией после последних событий представляется крайне сомнительным. Но как вообще такое представить после того, как непримиримая враждебность к Советскому государству годами подчеркивалась как основа основ политики национал-социализма – а советская сторона без устали предупреждала о завоевательных планах Гитлера на Востоке, открыто изложенных в «Майн кампф»?

Сближение с Россией стало бы еще более глубоким разрывом с национал-социалистической традицией, чем оккупация Чехословакии. До чего гротескно это политическое калейдоскопическое жонглирование комбинациями! По нему видно, до какой степени наш господин и повелитель не является настоящим политиком. Он зависит от череды случайностей, а точнее, вынужден постоянно маневрировать, чтобы компенсировать собственные стратегические ошибки. Какое-то время это может удаваться, и на его стороне большое преимущество: он действует с гораздо большей, сосредоточенной ударной силой и тем самым может использовать внезапность каждого отдельного шага. Пока другие успевают осознать случившееся, он уже может сделать новый неожиданный ход, к которому они не готовы. Но в долгую это чрезвычайно опасная игра.

В январе в издательстве Oldenbourg вышла моя книга «Немецкие трагики» (Deutsche Tragiker)². Большого дохода она мне не принесет – большая часть ушла на аванс, да и небольшой тираж вряд ли быстро раскупят. Однако Frankfurter Zeitung обратилась ко мне с предложением публиковать главы из книги, что для меня весьма ценно.

Ситуация напоминает прошлую войну: тогда невозможно было представить, как война закончится, а сейчас трудно понять, как сохранить этот так называемый мир. Грандиозные успехи последних бескровных завоеваний – аннексия Австрии в марте 1938 года, Судетской области в сентябре 1938 года, Чехии и Моравии, а также Словакии в марте 1939 года – несут в себе двойственность любого насильственного успеха: они порождают последствия, и самое очевидное из них – то, что динамика национал-социализма полностью обратилась вовне, что противоречит его собственным принципам. Присоединение протекторатов является прямым нарушением прав, которые Германия отстаивала в борьбе против Версальского договора. В связи с этим заявления Гитлера практически ничего не стоят, если не подкреплены явным принуждением. Однако попытки такого принуждения ведут к новой динамике и так далее – не ad infinitum (до бесконечности), а ad finitum (до предела). Гражданская война в Испании, правда, закончилась. Но Италия аннексировала Албанию².

Доктор Э. М.³, который иногда навещает нас с супругой, был в ярости и задался вопросом, не сошел ли Муссолини с ума. Раньше он был сравнительно высокого мнения о дуче, но с тех пор как тот пошел в кильватере Гитлера, только качает головой – и действительно, головой тут можно только качать. Эти узурпаторы, как и все узурпаторы до них, тяготеют к насильственным мерам, которые при известных обстоятельствах вызывают гигантские перемены, против которых остальной мир, что вполне естественно, восстает.

Нельзя, конечно, не видеть, что, если смотреть исторически, без узурпаторов – то есть без людей, которые вдруг выбиваются из строя, – со времен Адама и Евы ни в одной сфере не произошло бы ничего продуктивного. Достаточно взглянуть на Лигу Наций, которой надлежало открыть новую эру, нечто вроде Святого союза. Силы существующего порядка рано или поздно всегда оказываются исторически позади, а рецепта, как без трений развить из старого необходимое новое, до сих пор не найдено. Сопротивление слишком велико, и, похоже, именно оно в конце концов и выманивает из угла этих enfants terribles, которые затем все опрокидывают…

Новаторство Гитлера заключалось в том, что он, можно сказать, выступал в роли основателя новой религии – политической. Однако возникает вопрос: были ли провозглашаемые им принципы искренними, или же правы те, кто говорит о его стремлении к мировому господству? Вероятно, все устроено гораздо сложнее, чем готовы или способны признать вражеские пропагандисты, которые, как все пропагандисты, видят мир примерно таким, каким он выглядит в рекламных плакатах. Что Гитлер с самого начала имел в виду Германию как европейскую ведущую державу, едва ли можно ставить под сомнение; возможно, однако, при этом он воображал, что остальная Европа тоже однажды станет национал-социалистической по его образцу. При его полном отсутствии политической психологии – если не считать психологии масс, которую он понимает пугающе хорошо, – такое вполне можно себе представить.

Но еще вероятнее, что этот очень хитрый, многозначный и загадочный характер в глубоких слоях сознания носил в себе несколько наслаивающихся друг на друга концепций, несколько возможных замыслов, которые в зависимости от конъюнктуры то исчезали, то вновь всплывали – в беспрерывной игре взаимных сдвигов.

Самый внутренний его двигатель – чувство власти; это и есть демонически обостренная болезнь нашего времени, жажда значимости современного человека, без которой он почти уже не может жить. Эта воля к власти хватается за возможности почти вслепую, не задумываясь о последствиях, оставляя их на волю своего испытанного «счастья» или, выражаясь его собственным языком, провидения. При этом в данный момент он искренне верит в то, что говорит. Он всегда говорит по убеждению – пусть эти убеждения меняются сколько угодно часто. По-видимому, он принадлежит к тем нередким натурам, которые считают себя искренними даже тогда, когда лгут.

В этом заключается его примитивность, то, что в духовном отношении ставит его на довольно низкую ступень человеческого. Отсюда и эти трогательные ноты в его речах, когда он разыгрывает непонятого: это искренне, он и вправду не понимает, почему его намерения не вызывают доверия. Эти трогательные ноты – одно из сильнейших средств воздействия на массы, и каким-то образом он это тоже знает. Этот человек очень хитер. В этом есть что-то женственное: инстинктивная хитрость, умение использовать свою личность, напустив видимость невинности.

Население в целом апатично и истощено. Пропаганда со своими фокусами изнашивается чрезвычайно быстро, и потому работает на предельных оборотах. На всех лежит тяжелый гнет надвигающейся угрозы – даже на тех, кто не хочет этого признавать и старается вытеснить ее из сознания. Возможно, именно они первыми и сломаются в критический момент.

Вчера вечером в закусочной «Лебединая кружка» состоялась лекция пропагандиста, на которую партия пригласила жителей поселка. После некоторого колебания я решил пойти, чтобы посмотреть, что это за мероприятие. Как местный «дядюшка ПВО» (ответственный за противовоздушную оборону), я получил специальное приглашение. Честно говоря, сначала у меня не было особого желания идти, но в итоге это стоило того. Вообще, время от времени полезно наблюдать за этими людьми. Правда, от этого начинает подташнивать, но с этим приходится мириться.

Оратор – сравнительно еще молодой партийный товарищ, по-видимому, «старый боец», потому что теперь он бургомистр одного соседнего маленького городка. Но таких речей от этой публики я еще не слышал, и если учесть, что говорит он по указанию свыше, речь была весьма показательной в нескольких аспектах. Не то чтобы он сообщил хоть что-нибудь фактическое о положении дел – ни единого слова. В этом смысле его выступление было неинформативным. Он говорил почти исключительно о фюрере и об отношении народа к нему – и говорил так, что это меня прямо потрясло. Судя по всему, новая религия уже полностью сформирована. Оратор использовал библейские выражения, вроде: «Его мысли – не наши мысли, Его пути неисповедимы» и так далее. Но речь шла не о Боге, а об Адольфе Гитлере. В этой лекции Гитлер фигурировал не только метафорически, но и буквально как божество. Мне вспомнился детский молитвенник, о котором мне рассказывали в Берлине и который я тогда принял за шутку:

Ну что ж, эта шутка – вовсе не шутка. Аллах есть Аллах, а Геббельс – его пророк. Но помимо всего прочего, история примечательна тем, что теперь покончено с народными референдумами, на которых люди могли выразить свое согласие или несогласие с политикой этого «бога». Очевидно, что такими методами население готовят к чему-то, что потребует от него огромного нервного напряжения, а именно – к войне. И когда она начнется, народ уже не станут ни о чем спрашивать. От него потребуют абсолютного, слепого повиновения, без малейшего права на размышления, даже втайне.

Удастся ли добиться такого слепого повиновения? Сильно сомневаюсь. Уверен, я не единственный, кто не хочет отказываться от самостоятельного мышления ради этого «бога». Это невозможно. Да и вообще немцы, при всех своих недостатках, не нация фанатиков, и в этом как раз их достоинство. Дервишество нацистов не свойственно их природе, и это чувствуется даже на таких собраниях: нет того резонанса, который можно было бы ожидать. И все же этот яд действует по-своему – не подстегивает, а притупляет. Потому что перед лицом такого всевластия люди чувствуют себя освобожденными от ответственности.

Вернулся домой в подавленном состоянии и задался вопросом, который обсуждал с Гретой: как такой дух мог возникнуть именно у нас? Кто-то в Берлине – кажется, доктор К. К.¹ из Neue Rundschau – рассказывал мне, что в правительственных и партийных кругах оценивают число абсолютно надежных членов партии в Великой Германии, включая Австрию, примерно в 20 000 человек! Само по себе это неудивительно. При определенных условиях ничтожно малому меньшинству легко управлять миллионами. А как англичане правят Индией? Как маньчжуры управляли Китаем? И все же здесь случай иной, и в нем сохраняется что-то загадочное, необъяснимое противоречие.

В определенных тенденциях современной жизни динамический мотив, которому следует и национал-социализм, буквально жжет глаза: это мотив масс, «социалистический» мотив коллективного духа, механики, обобществления, террора, который коллектив способен оказывать на отдельную личность. Это мотив современной жизни, который в так называемых демократиях действует почти так же сильно, как и в авторитарных системах. Многое у нас кажется заимствованным из Америки, и кое-что из этого даже нельзя назвать худшим, если учитывать организационные способности, которыми обладает такая система. Но откуда берется этот странно чуждый немецкому духу элемент в национал-социализме, это дервишество, эта страсть бросаться к ногам деспотизма восточного толка? И даже если сами дервиши составляют относительно небольшую часть общества, как они смогли достичь такой власти, одурманить народ, который в прошлом демонстрировал столько здорового реализма? Из опыта прошлой войны я помню в немецком солдате, помимо почти неисчерпаемого терпения, трудолюбия и верности делу, именно этот непоколебимый реализм. Но, видимо, двадцать лет неразберихи, череда кризисов, многолетняя безработица, отсутствие настоящего руководства, тупой эгоизм интересов и классов определенных кругов потребовали от народа больше, чем он смог вынести. И вдобавок – последствия мирного урегулирования 1919 года, создавшего невыносимые условия.

Тем не менее все это не до конца объясняет ту бешеную скорость, с какой человек, у которого с немецкой культурой, по сути, ничего общего, кроме языка, достиг такой власти, какой в Германии, да и в Европе, почти никто – да, пожалуй, вообще никто – не обладал. Над ним и вне его попросту нет никакой инстанции. Он один – высшая и последняя мера права и неправоты, жизни и смерти. Его пути «неисповедимы». Однако именно здесь видно, что что-то во всем этом не так: эта власть, кажущаяся непоколебимой, на самом деле по сути своей пуста.

Такие собрания нужно посещать именно затем, чтобы еще крепче убедиться: эта власть на деле пуста рано или поздно должна будет рухнуть. В тебе поднимается совершенно элементарное чувство: это не может хорошо кончиться, и не может потому, что здесь нечто в самой основе человеческой жизни, человеческой реальности, изогнуто до полной лжи. Ведь не может быть, чтобы простой смертный стал высшей инстанцией в вопросах истины и лжи, права и бесправия, жизни и смерти. Это неправда, что смертный может «всегда» быть прав. Именно то, что лежит в основе его абсолютной власти, и есть источник грядущего несчастья. Эта власть одновременно массивна и пуста.

Однако не стоит обманываться: с этой властью сейчас, а возможно, и в течение долгого времени ничего не произойдет. Достаточно лишь задуматься о том, как можно было бы ее подорвать изнутри, чтобы быстро понять, что это невозможно. Может быть, на такое решился бы какой-нибудь твердый генерал, если бы за ним стояла достаточно большая часть вермахта. Но даже если такой человек существует, это маловероятно, учитывая, что генералы редко, если вообще когда-либо, обладают мужеством взять на себя такую ответственность и пойти на открытое неповиновение. А даже если бы и нашелся – откуда взяться тому, кто сразу имел бы достаточный авторитет, чтобы обуздать последующий хаос? Все должно идти своим чередом, и невозможно предсказать, куда все приведет…

К этому добавляется еще одно обстоятельство, которое, кстати говоря, мало кто осознает: сколько-нибудь нормальный мирный порядок под руководством этих господ просто немыслим. Это им не подходит – даже если бы они сами этого захотели. В них есть что-то анархичное, это типы, которые по большей части никогда не занимались честным трудом, никогда сами не зарабатывали себе на хлеб. Гитлер, бывший безработный «художник», с его вечным недовольством, свойственным деклассированным элементам, которых никуда нельзя нормально пристроить. Фотография времен его солдатской службы, где он запечатлен среди сослуживцев своей роты, однажды открыла мне глаза: это был точь-в-точь тот тип, который почти в каждом подразделении существовал в единственном экземпляре – хвастун, вечно сосредоточенный на самом себе одиночка, невыносимо болтливый, всегда правый, как-то нелепо заносчивый; товарищи его терпят, но любят не особенно. Геринг, бывший офицер без места, совершивший опереточный скачок от капитана к генералу, живущий в ворованном замке среди ворованных художественных сокровищ (достаточно посмотреть на список свадебных подарков, полученных им в 1935 году, когда он женился на Эмми²: количеством и роскошью они заставили бы покраснеть любого князя). Геббельс – типичный интеллектуальный интриган и авантюрист удачи, из тех, что появляются во всякой революции. Штрейхер – провалившийся школьный учитель. И кто там еще только не всплыл из мрака, потому что в строго деловой атмосфере не мог дышать…

Эти бывшие военные авантюристы знают только борьбу. Они сами это признают, и нормальное состояние мира стало бы для них всех без исключения невыносимым. Им постоянно нужен какой-нибудь враг, будь то евреи, масоны, церковь, большевики или кто-нибудь еще – они должны вечно сражаться, грести изо всех сил, чтобы не пойти ко дну. В нормальной жизни они никогда бы не достигли успеха, скорее наоборот. Даже на войне, которая в рамках армейской системы все же еще была «нормальной», они ничем особенно не выделялись. То, что Гитлер, несмотря на Железный крест I степени, так и не стал даже унтер-офицером, говорит не в пользу высокого мнения его начальства о его качествах как военачальника.

Они оказались во власти безумной идеи бесконечного прогресса: увеличения производительности, коллекционных достижений, спорта, искусства, фанатизма, архитектурных сооружений – кстати, характерная мания цезарей к строительству, почти как симптом того, что они хотят переплюнуть прошлое и на случай возможной гибели оставить после себя что-то, что не так легко будет стереть с лица земли. Бесконечная гигантомания. Даже созданную ими самими славу нужно постоянно раздувать, а пропаганде надо подбрасывать топлива в эту печь – и это лихорадочное состояние должно однажды перейти в нормальный, здоровый мир, во что-то долговечное? Это совершенно исключено, по крайней мере до тех пор, пока эти господа во главе с Гитлером остаются в живых.

Я давно потерял желание продолжать свои записи, да и вообще что-либо делать. Мы находимся в водовороте событий и неумолимо движемся к катастрофе: все признаки указывают на то, что ее уже не остановить, да и никто не хочет ее предотвращать. Население живет в апатичной подавленности, лишь на массовых собраниях оживляясь обычным шумом подстрекаемой толпы. Сенсацией стал пакт о ненападении с Россией¹, а также фотографии в иллюстрированных журналах: Риббентроп в Москве с Молотовым и Сталиным. На московском аэродроме развевались флаги со свастикой. Кажется, будто мир перевернулся с ног на голову. Изумление было огромным, ведь вся эта история месяцами хранилась в тайне. Возникает вопрос: может ли этот союз между двумя партнерами, которые годами неустанно лаяли друг на друга как заклятые враги, быть хотя бы отчасти искренним? Без сомнения, это успех, и на мгновение мне показалось, что он, возможно, сможет обеспечить мир. Однако то, что я слышу в Берлине, вселяет глубокий пессимизм.

С марта моя воинская повинность больше не привязана к первому дню мобилизации. Теперь я должен оставаться дома и ждать, пока меня не призовут. «Добровольные заявления бесполезны и не допускаются». Пусть ждут сколько угодно – добровольно на безумный шаг я не пойду. Уже был у меня такой опыт, и в ответ я получил лишь пинок под зад.

На улице стоит сухая, удушающая жара, воздух неподвижен, словно застыл. Сад выглядит заброшенным, и у меня больше нет сил что-либо делать…

[Из записей Греты]: Вчера пришло письмо от Софи. Хайнца в воскресенье вечером забрали в армию, он должен был явиться на своем мотоцикле… Мне до сих пор не верится, что Германия действительно собирается воевать. Люди этого точно не хотят. Настроение у всех ужасное… Слышны только жалобы и ругань – правда, в основном с глазу на глаз. Если появляются посторонние, все замолкают или переключаются на нейтральные темы. Мы слишком хорошо помним, что такое война…

С понедельника продукты начнут выдавать только по талонам. Картофель и мука пока в свободном доступе, как и хлеб с яйцами, но яиц нет. В Берлине и других городах уже выстраиваются длинные очереди. Герман был у своего издателя, который пока продолжает платить, но неизвестно, надолго ли это. Если издательство закроется, наши доходы прекратятся. Но думать об этом бессмысленно. Если начнется война, она будет настолько ужасной, что все остальное станет неважным.

В семь утра по радио сообщили: немецкие войска перешли польскую границу для «контрнаступления». В десять мы слушали речь Гитлера в рейхстаге (зачем вообще этот рейхстаг?). Затем пришло письмо из Франкфурта с известием, что Хайнца вновь освободили от службы. Его, видимо, призвали по ошибке.

Еще утром сирена возвестила о всеобщей светомаскировке. Вечером мне пришлось вместе с начальником управы объехать поселок и деревни, чтобы проверить соблюдение светомаскировки, которое кое-где было просто отвратительным. Смертельно устал…

[Из записей Греты]: В магазине поселка было много людей. Все женщины обсуждали своих родственников и возмущались продовольственными нормами. На человека в неделю полагается: 7 г кофейных зерен плюс ячменный кофе, 90 г масла, 125 г сыра, 125 г жира, 700 г мяса, немного стирального порошка или «Персила». Туалетное мыло – только по специальным талонам, так же как тряпки для уборки, одежда, обувь или кожа. Теперь мы будем жить еще более уединенно и экономно, чем раньше.

[Запись – перевернутая – в конце второй тетради дневника, позднее зачеркнута]

Курс по библиотечному делу (Художественная литература)

Летний семестр 1933 года

Среда, 10:00–12:30

На предыдущих занятиях (3.05, 10.05, 17.05) рассматривался роман становления. 10 мая были заслушаны два кратких доклада (фройляйн Шахт и фройляйн Михайли) об истории романа воспитания и становления личности, начиная с «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха и до современности. Была дана общая характеристика жанра, его особенностей как специфически немецкого явления, а также прослежена эволюция мотива «Индивид и общество» от Средневековья до наших дней.

Затем, 17 мая, состоялось предварительное обсуждение так называемого социального романа, в первую очередь с точки зрения его доступности в библиотеках. Были рассмотрены типичные черты китча и возможные альтернативы ему (например, произведения Фонтейна). После общего обсуждения романа воспитания были распределены индивидуальные доклады на следующие темы:

Билинджер: «Пепел чистилища» (фройляйн Хейе)

Каросса: «Доктор Гион» (фройляйн [имя неразборчиво])

Феликс Браун: «Невидимый гость» (фройляйн Нич)

Джозеф Конрад: «Теневая черта» (господин Вилькенс)

П. Эрнст: «Тягостный путь к счастью» (фройляйн Вайнберг)

Г. Гессе: «Нарцисс и Златоуст» (фройляйн Цернер)

Тисс: «Прощание с раем», «Врата в мир» (фройляйн Заммесраутер)

О. Эрнст: «Земпер-юноша» / «Земпер-мужчина» (фройляйн Шарре)

Френссен: «Глупый Ганс» (фройляйн Фойерхерд)

24 мая: Доклады

Фройляйн Вайнберг выступила с докладом о Тиссе. Формально доклад был выполнен на удовлетворительном уровне, однако содержание оказалось весьма качественным. После выступления состоялось обсуждение, в ходе которого фройляйн Вайнберг провела сравнение с творчеством Кароссы, а также указала на контрасты между авторами. В целом участники дискуссии выразили скептическое отношение к юношеской психологии, представленной Тиссом, посчитав ее искусственной. Претензии автора на универсальность и педагогическую значимость также были подвергнуты критике. Тисс был охарактеризован как литератор. Было отмечено его происхождение и связанная с этим проблема оторванности от корней. Одна из учениц прибалтийского происхождения (возможно, фройляйн Бендер?) дополнила и уточнила, что Тисс принадлежал к декадентским кругам Риги. По ее словам, такие эротические мотивы, как любовь между братом и сестрой в произведении «Проклятые», были бы невозможны в среде балтийских немцев, особенно в сельской местности.

Затем фройляйн Нич представила доклад о Феликсе Брауне и его произведении «Невидимый гость». Доклад был оценен как удовлетворительный. После выступления состоялась краткая дискуссия об австрийской идентичности с упоминанием романа Музиля «Человек без свойств». В целом обсуждение прошло оживленно, с активным участием аудитории. Нередко несколько человек стремились высказаться одновременно.

[Далее следуют заметки о распределении докладов.]

[В конце третьей тетради дневника – гонорары за статьи]

1936 год:

«Поэты Империи» (Киплинг), Börsenzeitung – 15 рейхсмарок 24.01.1936

«Допрос» (перепечатка), Frankfurter Zeitung (городское издание) – 9,20 рейхсмарки

«Исторический роман» (Neue Rundschau, апрель) – 150 рейхсмарок

«Народная книга и ее язык» (Deutsche Presse-Korrespondenz) – 20 рейхсмарок

«Чудо-глаза техники» (Berliner Börsenzeitung, 18.04.1936) – 20 рейхсмарок

«Встреча» (Deutsche Presse-Korrespondenz) – 35 рейхсмарок

«Поэзия и проза» (Berliner Börsenzeitung)

«Внутреннее беспокойство» (Английские книги: Berliner Börsenzeitung) – 70 рейхсмарок

«Б. Шоу» (Neue Rundschau) – 80 рейхсмарок

«Брат Густав» (Deutsche Presse-Korrespondenz) – 25 рейхсмарок

«Крупный план. Поцелуй» (Berliner Börsenzeitung)

«Во Франкфурте в пансионе» (Frankfurter Zeitung, городское издание) – 14,40 рейхсмарки

«Вопросы английской литературы» (Berliner Börsenzeitung)

«Во Франкфурте в пансионе» (Frankfurter Zeitung, городское издание) – 27 рейхсмарок

«Между жизнью и смертью» (Neue Rundschau) – 90 рейхсмарок

Аванс от издательства Obelisk – 70 рейхсмарок

Статьи 1934 года:

«Народная книга и ее язык» (Berliner Börsenzeitung, 09.09.1934) – 35 рейхсмарок

«Скучное приключение» (Deutsches Wollen, 07.09.1934) – 7,50 рейхсмарки

Итого: 42,50 рейхсмарки

1935 год:

«Пространство и время в эпосе» (Neue Rundschau, май) – 90 рейхсмарок

«Наташа» (рецензия на фильм, Deutsches Wollen) – 1,50 рейхсмарки

«Допрос» (рассказ, Deutsches Wollen, август) – 12 рейхсмарок

«Игра в мяч» (Velhagen & Klasing) – 150 рейхсмарок

«Английская лирика» – 25 рейхсмарок

«Современная Англия в романе» – 25 рейхсмарок

Итого: 303,50 рейхсмарки

Трудно точно сказать, сколько книг о периоде национал-социализма начиная с 8 мая 1945 года и до наших дней было опубликовано на немецком языке. Однако даже беглый взгляд на «Каталог доступных книг» (Verzeichnis lieferbarer Bücher, VlB), цифровой каталог немецкой книжной торговли, позволяет предположить, насколько велико это число. Один лишь ввод ключевого слова «национал-социализм» в настоящее время выдает 14 716 результатов. И это только те книги, которые доступны на рынке или издание которых запланировано в ближайшем будущем. Книги, вышедшие в прошлом, но больше не доступные для заказа, автоматически удаляются из этого каталога.

Итак, более 14 700 книг. И вот к ним добавляется еще одна – книга, которая, к слову, уже публиковалась, по крайней мере в значительной своей части, в 1948 году под названием Von Jahr zu Jahr («Из года в год»). Это записи писателя и переводчика Германа Штрезау, созданные в период с 1933 по 1945 год. Возникает вопрос: стоит ли их читать? Актуально ли это для нас сегодня? Рассказывает ли автор что-то принципиально новое о тех мрачных и судьбоносных годах немецкой истории? Что-то, чего мы уже давно не знаем или, по крайней мере, не должны были бы знать?

Удивительно, но ответ однозначен: да. Дневники Германа Штрезау, которые, как и его литературные произведения, сегодня практически забыты и даже в момент их публикации нашли лишь ограниченный круг читателей, впечатляюще раскрывают дух того времени. Они описывают повседневную жизнь людей в укрепляющейся нацистской диктатуре и сопровождают их в первом томе этого переиздания вплоть до начала войны. Проницательный взгляд Штрезау выхватывает мелочи и с сейсмической чуткостью фиксирует межличностные и общественные изменения, а также настроения эпохи. В то же время он способен интерпретировать цивилизационный разлом, затрагивающий все сферы жизни, с политической, культурно-исторической и философской точек зрения, пробиваясь сквозь пропагандистскую завесу к сути происходящего. Влияние происходящих событий на него и его супругу играет важную роль в его записях, и, хотя значительная часть его личной жизни осталась за кадром или затрагивается не так сильно, читатель узнает об условиях их жизни поразительно много. Но еще важнее тот откровенный взгляд, который Штрезау обращает на свои мысли, чувства и поступки. И – что делает его записи особенно ценными – он занимает позицию, которую в Германии между 1933 и 1945 годами могли себе позволить лишь немногие: как человек, отказавшийся подчиняться новой власти и сознательно принявший на себя последствия такого отказа.

Герман Штрезау был далек от активного противодействия нацистскому режиму. Возможно, он даже ни одной слезы не пролил по поводу краха Веймарской республики, несмотря на свое презрение к национал-социалистам. Он не был пацифистом и, как он сам выразился, таким фигурам, как Генрих Манн, Тухольский, Керр и им подобным, судя по всему, особо не симпатизировал. Читая его записи, можно предположить, что взгляды Штрезау иногда расходились с современным пониманием демократии. Он был воспитан в эпоху кайзеровской Германии, добровольно отправился на войну и считал себя патриотом. Многие авторы и книги, которые он читал и упоминал в своих дневниках начиная с 1933 года, относятся к национально-консервативному или даже национально-революционному направлению, ему близки, например, идеи Эрнста Никиша. Из ранних записей Штрезау не всегда ясно, изучал ли он подобные идеи из чистого интереса или вследствие искренней приверженности. Однако именно такие противоречия делают его свидетельства особенно ценными, поскольку они отражают опыт и наблюдения человека, жившего в обществе, которое уже после Первой мировой войны и вплоть до прихода нацистов к власти было глубоко радикализировано. Веймарская республика и ее институты сталкивались с множеством врагов. Штрезау всегда подвергал увиденное, услышанное и прочитанное аналитическому осмыслению, основанному на обширных знаниях интеллектуала, преданного рационализму и принципам гуманизма. Это придавало его мыслям и поступкам определенную устойчивость, хотя не означает, что он никогда не мыслил и не действовал в рамках иных категорий, чем мы, читающие его дневники сегодня и живущие в совершенно иных условиях.

Штрезау – человек твердых убеждений, непоколебимый, удивительно точный наблюдатель и, что особенно приятно, лишенный тщеславия. Чтение его дневников доставляет подлинное удовольствие, ведь их автор – великолепный стилист, а не эгоцентричный «объяснитель мира». Однако это не записки политически преследуемого, участника сопротивления или изгнанника, а свидетельства человека, на которого мы – справедливо или нет, это еще предстоит обсудить и будет затронуто в конце послесловия, – в подзаголовке этого издания навесили спорный ярлык «внутреннего эмигранта». Его мужество заключалось прежде всего в том, что он вел этот дневник, причем не только для себя, но и с целью осмыслить происходящее и сделать его понятным для тех, кто не пережил его или не был его непосредственным очевидцем.

Он жил и терпел в тени презираемой им власти не просто так, но при этом шел на огромный риск. Его оценка ситуации была точной: если бы кто-то обнаружил эти дневники, арест и в определенный момент, вероятно, казнь Штрезау стали бы неизбежными. Остается загадкой, как он скрывал свои скромные черные тетради. Возможно, он поступал как Эрих Кестнер, который прятал свои синие, без надписей военные дневники среди 4000 других книг в собственной библиотеке, делая их практически незаметными. Или же, подобно Виктору Клемперу, он хранил их за пределами своего дома. А может, в этом и не было необходимости. Вполне вероятно, что он никогда не попадал в поле зрения гестапо.

Хотя с конца 1920-х годов он зарекомендовал себя как литературный критик на радио и в Frankfurter Zeitung, как эссеист в Neue Rundschau и автор материалов для других журналов, а позже стал известен и как переводчик – то есть не был «неизвестной величиной», – после ухода из библиотечной службы он не подвергался дальнейшим профессиональным запретам. Его исторические романы – «Наследники меча», роман по мотивам «Песни о Нибелунгах» (Erben des Schwertes – ein Nibelungenroman, 1940) и «Орел над Галлией» (Adler über Gallien, 1942), публиковавшийся в Frankfurter Zeitung как роман с продолжением и вдохновленный «Записками о Галльской войне» Юлия Цезаря, – также не попали в перечень запрещенных книг. И даже если они подвергались тщательной проверке со стороны Имперской палаты литературы, Штрезау, судя по всему, ничего об этом не знал, иначе он упомянул бы об этом в своем дневнике.

При этом в обоих романах он использовал приемы камуфляжа и открыто критиковал существующий режим. В «Наследниках меча» он высмеивал культ германцев, навязанный нацистами, о чем также писал в своем дневнике. А в «Орле над Галлией» сама тематика и время публикации заставляют задуматься. Однако, возможно, эта критика была слишком тонкой, чтобы цензоры ее заметили или восприняли как угрозу.

Томас Манн в своей знаменитой речи, произнесенной 17 октября 1930 года в берлинском Бетховенском зале и вошедшей в историю как «Немецкая речь. Призыв к разуму», назвал национал-социализм «гигантской волной эксцентричного варварства и примитивно-массовой демократической ярмарочной грубости». Он описывал его как «массовый психоз, звон бубенцов, „аллилуйя“ и дервишеское повторение монотонных лозунгов, пока у всех не пойдет пена изо рта».

Штрезау, в свою очередь, испытывал отвращение к неуклюжей, пустой и саморазоблачительной риторике новых властителей, но при этом его завораживало, что она, тем не менее или именно благодаря этому, достигала своей цели. Он не стоял в оцепенении перед энтузиазмом масс, охваченных этой риторикой и ее главными апологетами, а пытался понять ее природу. Поэтому он постоянно задавался вопросами: что именно вызывает этот энтузиазм и в чем ключ к такому успеху?

Одновременно он видел ошибки, допущенные буржуазными элитами, которые в значительной степени способствовали этому процессу. В своем дневнике он отмечал, что буржуазная интеллигенция «до сих пор не осознала причинно-следственную связь, например, между собственным политическим провалом и стремительным подъемом национал-социализма». Этот провал, наряду с множеством других факторов, по его мнению, привел к тому, что процесс формирования воли значительной части населения еще до прихода нацистов к власти почти полностью определялся их повесткой и пропагандой.

Мастерство, с которым Гитлер не только предугадывал желания простого народа, но и умел представить себя единственным, кто способен их осуществить, было отмечено у Штрезау. «Полагаю, сегодня Гитлер должен рассматриваться как человек, который сумел выделить ту сторону действительности, из которой можно что-то вылепить. […] Гитлер действительно уловил многие потребности своего времени и выражает их самым доступным для масс языком». Однако полный крах социальной середины, который Штрезау с тревогой отмечал в первые месяцы после прихода Гитлера к власти, объясняется не только превосходством Гитлера и жесткостью его системы власти, но и добровольной покорностью, а также готовностью даже весьма влиятельных представителей буржуазной культуры, изначально не подвергавшихся серьезной угрозе, без необходимости отказываться от своих принципов.

В ближайшем окружении Штрезау этот процесс проходил удивительно гладко, в полном соответствии с интересами новой власти. Описание его увольнения с должности библиотекаря наглядно демонстрирует, как этому способствовали коллеги и начальство и как сочетание доносов, беспринципного карьеризма и искреннего восхищения целями и политикой нацистов приносило свои плоды.

Еще более масштабными и разрушительными оказались другие действия непосредственных начальников Штрезау, а также двух его коллег-библиотекарей. Эти действия привели к общенациональным сожжениям книг 10 мая 1933 года, которые, хотя и были организованы по инициативе Немецкого студенчества (DSt), активно поддерживались Союзом немецких книготорговцев и Ассоциацией немецких народных библиотекарей. Уже с середины февраля Прусская академия искусств подчинялась государственному комиссару по делам искусства, науки и народного образования Пруссии Бернхарду Русту, тем самым способствуя тому, что уже через несколько недель после прихода нацистов к власти о свободе искусства не могло быть и речи. Писатели и деятели искусства других направлений были вынуждены покинуть академию по расово-политическим мотивам, став изгоями. Это положило начало широкому преследованию деятелей искусства в Германии.

То, как взаимодействовали различные участники этих событий и какую роль в них играли сотрудники народных библиотек, подробно описано на сайте verbrannte-buecher.de, созданном Центром европейско-еврейских исследований имени Мозеса Мендельсона (MMZ) при университете Потсдама. Следующие факты основаны на этой документации, а также на материалах сайта buecherverbrennung33.de, в основу контента которого положен выставочный проект Берлинского университета имени Гумбольдта.

Инсценированные публичные сожжения книг 10 мая 1933 года стали кульминацией «Акции против негерманского духа», организованной Немецким студенческим союзом (DSt) и длившейся четыре недели. Акция началась 13 апреля с публикации двенадцати тезисов «против негерманского духа», которые подготовили почву для последующего уничтожения марксистской и «еврейской разлагающей» литературы. Практически одновременно, уже на следующий день в берлинской газете Börsen-Courier появилась статья под заголовком «Очищение городской библиотеки», в которой сообщалось, что обер-бургомистр Генрих Зам учредил комитет для реорганизации берлинских городских и народных библиотек. Целью комитета было продвижение «культурного обновления нации» и составление списка книг, подлежащих запрету и уничтожению.

В состав комитета вошли Макс Визер, непосредственный начальник Германа Штрезау, Ганс Энгельгардт, руководитель городской библиотеки Берлин-Кёпеник, и Вольфганг Херрман, глава Центрального управления немецкого библиотечного дела. Именно Вольфганг Херрман стал движущей силой этого процесса. Он не только составлял списки запрещенных книг для внутреннего использования, но и активно сотрудничал с Главным управлением по делам прессы и пропаганды Немецкого студенческого союза. Уже с 26 апреля 1933 года он предоставлял этому ведомству результаты своей работы. Начав со списка «Художественная литература», который в последующие дни был дополнен и переработан, Херрман включил в него 127 авторов, чьи произведения полностью или частично подлежали запрету и сожжению.

За этим последовали списки по темам: искусство, политика и государствоведение, история, религия, философия, педагогика, литература и книги для молодежи. Эти списки сопровождались указанием, что они будут объявлены обязательными для всех народных библиотек Пруссии министром культуры Рустом, что и произошло в мае того же года. Главное управление по делам прессы и пропаганды Немецкого студенческого союза рассылало эти списки местным студенческим организациям в университетских городах, дополняя их подробным планом действий и девятью так называемыми «огненными речами». Это было сделано для того, чтобы сожжения книг проходили по единому сценарию по всей стране. 10 мая 1933 года по всей Германии звучали, например, такие слова: «Против декаданса и морального разложения! За дисциплину и нравственность в семье и государстве! Предаю огню произведения Генриха Манна, Эрнста Глезера и Эриха Кестнера».

Девятнадцать из запланированных по всей стране акций сожжения книг состоялись 10 мая, другие, например в Кёльне или Фрайбурге, были перенесены из-за плохой погоды и проведены позже. Многие из них, как и в Берлине, проходили в непосредственной близости от университетов, но некоторые устраивались и в городских центрах, например в Бонне или Гёттингене. Часто эти акции сопровождались факельными шествиями и музыкой в исполнении оркестров СА, а в процессии участвовали ректоры университетов, обер-бургомистры, начальники полиции, а также крайсляйтеры и гауляйтеры НСДАП.

На перенесенной акции сожжения книг во Фрайбурге выступил с речью сам Мартин Хайдеггер, который, в частности, заявил: «Пламя, возвести нам, освети нам путь, укажи дорогу, с которой нет возврата! Зажгите огонь, зажгите сердца!» Кульминацией берлинского сожжения книг на Опернплац, в котором, как сообщается, участвовало до 70 000 человек, стала речь Йозефа Геббельса в конце этой варварской церемонии. Для акции только берлинские студенты собрали 20 000 книг из публичных библиотек, абонементов, книжных магазинов и частных домовладений. Библиотеки университетов и институтов в основном остались нетронутыми, за одним исключением: уже 6 мая около сотни студентов разграбили библиотеку Института сексуальных наук, основанного в 1919 году Магнусом Хиршфельдом в берлинском районе Тиргартен. Библиотека насчитывала около 20 000 книг, 35 000 фотографий и 40 000 отчетов и биографических писем.

Немецкий книготорговый союз также активно поддержал студенческую акцию. Уже 12 апреля 1933 года правление союза приняло программу немедленных действий, которая состояла из десяти пунктов и, в том числе, заявляла о солидарности с нацистским государством. Более того, лояльность режиму была объявлена обязательным условием членства в союзе. Правление также пообещало правительству рейха «безоговорочно выполнять все распоряжения, касающиеся “еврейского вопроса”». Эта программа была опубликована 3 мая в отраслевом издании Börsenblatt, а 10 мая появился список из двенадцати писателей, чьи работы «считаются наносящими ущерб немецкой репутации». В список вошли имена Лиона Фейхтвангера, Эрнста Глезера, Артура Холичера, Альфреда Керра, Эгона Эрвина Киша, Эмиля Людвига, Генриха Манна, Эрнста Оттвальта, Теодора Пливье, Эриха Марии Ремарка, Курта Тухольского и Арнольда Цвейга. 16 мая в Börsenblatt была опубликована статья Вольфганга Херрмана под названием «Основные принципы очищения публичных библиотек». Помимо разъяснений о методах отбора книг для запрета, статья содержала список Херрманна под названием «Художественная литература». 11 апреля Герман Штрезау записал в своем дневнике: «Эти господа» (имея в виду Визера, Херрмана и Энгельгардта) «назначены комиссарами для реорганизации берлинских библиотек; при этом как минимум двое из них обладают таким характером, что долго не уживутся друг с другом». А 26 апреля он написал о предстоящих сожжениях книг: «Итак, на площади перед Государственным театром предполагается несколько сотен экземпляров книг двух десятков авторов сжечь, пригвоздить их к позорному столбу и т. д. Среди авторов – Генрих Манн, Фейхтвангер, Глезер, Стефан и Арнольд Цвейги; в основном евреи…

Университетские власти не смогли предотвратить участие студенчества в “доске объявлений”, где, в частности, содержалось требование указать на изданиях еврейских авторов, что это “перевод с иврита”. Как студенческая проделка в пивной это выглядело бы безвкусно, а в качестве открытого митинга вообще не подходит, но как публичное заявление это вообще не поддается никакой оценке. Немцам вскоре предстоит столкнуться с куда более серьезными проблемами, чем подобные детские забавы.

Обратно в средневековье? С другой стороны, временами можно заметить и нечто обнадеживающее, проблески действительно новой эпохи. Однако почти никогда это не проявляется в том, что произносится вслух. Страсть ответственных лиц к публичным речам, судя по всему, не знает границ, как и их любовь к празднествам. Грандиозный фейерверк в Темпельхофе 1 мая […]».

Тон, которым Штрезау комментирует эти события, свидетельствует о его глубокой вовлеченности, но также и о свойственной ему лаконичной отстраненности и интеллектуальном превосходстве, которые он сохраняет вплоть до последних записей в апреле 1945 года. Он наблюдает за происходящим как бы со стороны, не оставаясь целиком безучастным, но и не чувствуя себя ни физически, ни эмоционально причастным к этим событиям. Тем не менее он всегда находит время, чтобы осмыслить происходящее, выстроить в логическую цепочку и не упускать из виду более широкие взаимосвязи. Таким образом, он становится хроникером и аналитиком неумолимо наступающего «гляйхшальтунга» и всех последующих событий.

В то же время он живет на окраине мировой метрополии, наслаждаясь уединением, сельской безмятежностью и окружающей природой. Вместе с супругой они обсуждают актуальные политические темы, но главным образом читают и делятся мыслями о прочитанном – будь то литература, научные труды или философские трактаты. Это важная часть их личной жизни, их жизненный эликсир, если можно так выразиться. Однако их увлечение книгами не исключает размышлений о мировых событиях и общечеловеческих проблемах, напротив, они постоянно осмысливают и обсуждают их. Их чтение – это не бегство от реальности, а способ углубить уже имеющиеся знания, применить их и расширить свой кругозор, даже на фоне общего упадка культуры, инициированного нацистами. Это завоеванное ими право, символ свободы – свободы духа, которая позволяет Штрезау и его супруге жить «внутри грандиозно раздутой системы власти, внутри интеллектуального террора и фантастической лживости, оставаясь внутренне независимыми, стремясь не поддаться ослеплению даже мнимыми преимуществами и успехами».

Потеря работы в библиотеке, а с 1934 года – и в библиотечной школе, компенсируется для Штрезау написанием критических статей и очерков, а также переводом романов с английского языка, первый из которых был опубликован в 1937 году. Он работает над пьесами и собственными романами, ведет дневник. Можно представить его как дисциплинированного труженика, который отправляется на прогулки, часто упоминаемые в дневнике, только после выполнения дневного плана работы. С середины 1930-х годов Штрезау начинает утверждаться как автор и переводчик, при этом, как он сам отмечает в дневнике, не делая «уступок нацистской идеологии». Однако были ли его романы о нибелунгах и войне или его книга «Немецкие трагики – Гёльдерлин, Клейст, Граббе, Хеббель», опубликованная в 1939 году, действительно написаны по велению сердца, были ли они созданы абсолютно свободно? И если да, то насколько сильной являлась самоцензура, чтобы эти книги вообще могли быть опубликованы? На эти вопросы нет однозначного ответа. С одной стороны, неизвестно, что еще Штрезау хотел бы написать в этих книгах или какие другие книги он задумывал. С другой стороны, граница между дозволенным и запретным не была настолько четкой, чтобы задним числом точно определить, что из написанного было чересчур смелым, а что не таило никакой опасности для автора. Однако очевидно, что обращение к историческому роману позволило ему косвенно критиковать существующие порядки. Удивительно, и это можно расценить как дерзкий акт сопротивления запретам на мышление и ограничениям, какие темы выбирал Штрезау – именно те, в отношении которых нацисты претендовали на право интерпретации или которые они пытались переосмыслить. Неуместным казалось и то, что он занимался творчеством Джозефа Конрада, писал о нем и переводил его тексты. Ведь в истории восприятия Конрада в Германии есть факт, что в период национал-социализма его читали авторы, «которые причисляли себя к внутренней эмиграции или больше не желали идти в ногу с режимом: Лотар Г. Буххайм, Эрнст Юнгер, Готфрид Бенн, Хаймито фон Додерер, Хайнц Пионтек, Людвиг Холь или Вольфганг Кёппен». Однако верно и то, что интеллектуальная история национал-социализма не нуждается в пересмотре из-за публикаций Штрезау, выходивших до 1945 года. Это касается подавляющего большинства произведений, написанных и опубликованных в Германии до 1945 года в рамках позиции внутренней эмиграции. Их влияние было крайне ограниченным; даже литература, содержащая критику, не представляла для власть имущих реальной угрозы.

Томас Манн, участвуя в ожесточенных и противоречивых дебатах о внешней и внутренней эмиграции, которые начались в 1946 году и были тесно связаны с его именем, а также с именами Франка Тисса и Вальтера фон Моло, позволил себе заявить: «Возможно, это предрассудок, но, на мой взгляд, книги, которые вообще могли быть напечатаны в Германии с 1933 по 1945 год, не просто бесполезны – их даже брать в руки не стоит. От них веет запахом крови и позора. Их все следует уничтожить». При этом он, с одной стороны, забыл, что его собственные книги издавались вплоть до лишения его гражданства в 1936 году, а с другой – с сегодняшней точки зрения его суждение о тех немногих писателях, которые не запятнали себя и, помимо, безусловно, часто слишком безобидных и незначительных книг, опубликованных ими в период нацизма, готовили другие, вышедшие после мая 1945 года, кажется чрезмерно суровым. Эти произведения были посвящены годам диктатуры, войне, преследованиям и убийствам евреев, цыган, гомосексуалистов и политических диссидентов, а также осмыслению собственной вины. Это значительный вклад в культурное и социальное возрождение Германии. Он не искупает упущений и не оправдывает тех, кто пытался задним числом обелить свои действия в период национал-социализма, но такая точка зрения отдает должное тем, кто оставался честным.

К концу войны Герману Штрезау было 49 лет. Его дневник, в котором он стремился запечатлеть время и переложить пережитое в слова, – не единственное письменное свидетельство, где Штрезау обращается к тому времени. За год до публикации дневников в издательстве Minerva вышел его впечатляющий роман «У станка» (An der Werkbank), в котором он художественно осмыслил свой опыт работы вынужденным подсобным рабочим на оптическом заводе Schneider & Co. в Венде под Гёттингеном. А в 1954 году появился роман «Рай заперт» (Paradies ist verriegelt), действие которого также разворачивается в Гёттингене. В этой книге через судьбы нескольких персонажей раскрываются долгосрочные последствия диктатуры и войны. В рецензии, опубликованной в Die Zeit, отмечалось, что диктатура и война привели к краху общих иллюзий буржуазного общества. Именно поэтому тяжесть пережитых событий и чувство неискупимой вины за несправедливость мира лежат на душах героев Штрезау, «хотя и не в сознании каждого, и это тем более угнетает, что отсутствует духовная ориентация, проистекающая из общего импульса». Роман, удостоенный литературной премии немецкой промышленности, получил множество восторженных отзывов. Литературный критик Вольфганг Грёцингер назвал его значительным романом эпохи и сравнил Штрезау с Фонтане, поскольку оба обладали даром быть романистами общества. Однако, как отмечал Грёцингер, в Германии больше не существовало общества в прежнем смысле, а потому связующее и общее начало стало чем-то запредельным, утраченным раем, доступ к которому можно обрести лишь через путешествие вокруг света, задуманное как сумма всех судеб.

Это хорошо передает идеи Германа Штрезау. В предисловии к своему дневнику он выразил схожую мысль. Он писал, что представление о том, будто лучшее или даже хорошее просто займет свое место, – это иллюзия. Напротив, он подчеркивал, что лучшее необходимо создавать заново, и такое возможно только при условии, что люди в это верят. Исцеление, предупреждал он, может прийти лишь через дух и истину, но никогда – через иллюзии. Своим творчеством Герман Штрезау стремился отразить реальность и, с присущей ему скромностью, попытаться начать процесс исцеления, к которому так стремился. При этом он осознавал, что раны останутся – в душах людей, в их взаимоотношениях, в самом языке…

Герман Фридрих Штрезау родился 19 января 1894 года в семье немецких родителей в Милуоки, штат Висконсин. В 1900 году семья переехала обратно в Германию и поселилась во Франкфурте-на-Майне. Там Штрезау окончил школу и получил аттестат зрелости. В 1912 году он начал изучать германистику, историю искусств, философию и историю, но в 1914 году прервал учебу, так как ушел добровольцем на военную службу. Он учился в университетах Берлина, Франкфурта, Мюнхена, Грайфсвальда и Гёттингена, но так и не окончил их. С 1928 года, а возможно, и раньше, он регулярно рецензировал книги для радиопрограммы Bücherstunde im Rundfunk. В 1929 году начал работать в библиотеке Шпандау, а в начале 1933 года был уволен по политическим мотивам. Недолго преподавал в библиотечных школах в Берлине и Штеттине, но и эту работу ему пришлось оставить в 1934 году. С тех пор он писал для Frankfurter Zeitung и Neue Rundschau, работал редактором в S. Fischer Verlag и начал переводить романы с английского на немецкий. Первый из них был опубликован издательством Herbig Verlag в Берлине в 1937 году. На первых же страницах своего дневника, который он начинает вести в 1933 году, Штрезау упоминает и о собственной литературной деятельности. Хотя его театральные пьесы остались неопубликованными и не были поставлены на сцене, в течение следующих нескольких лет он публикует несколько книг: «Джозеф Конрад – трагик Запада» (Joseph Conrad – Der Tragiker des Westens, 1937), «Немецкие трагики – Гёльдерлин, Клейст, Граббе, Хеббель» (Deutsche Tragiker – Hölderlin, Kleist, Grabbe, Hebbel, 1939), «Наследники меча – роман о нибелунгах» (Erben des Schwertes – Ein Nibelungenroman, 1940) и роман «Орел над Галлией» (Adler über Gallien, 1942). В конце 1939 года Герман Штрезау переехал из Берлина в Гёттинген, где с февраля 1943 года и вплоть до прихода американских войск был вынужден трудиться подсобным рабочим в компании Optischen Werken Schneider & Co. После войны он написал о своих переживаниях в романе «У станка» (An der Werkbank), который был опубликован издательством Minerva Verlag в 1947 году. В 1948 году то же издательство напечатало и его дневниковые записи «Из года в год» (Von Jahr zu Jahr). Помимо литературной и переводческой деятельности, которую он возобновил после войны и продолжал до самой смерти, в 1950-х и начале 1960-х годов Штрезау опубликовал ряд монографий об Эрнесте Хемингуэе, Джордже Бернарде Шоу, Томасе Манне, Генрихе Бёлле и других. Штрезау также работал в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung, для которой, в частности, писал театральные рецензии. С 1957 года являлся членом ПЕН-клуба и Немецкой академии языка и поэзии. После смерти жены в 1958 году он переехал к семье своего пасынка в Вальдакер, округ Гессен, где и умер 21 августа 1964 года.

1. Недатированная фотография, вероятно, во время проживания в Гёттингене.

2. Герман Штрезау около 1954 года.

3. С женой Гретой в гостиной.

4. В своей квартире в Гёттингене на Фридлендер Вег, 32.

¹ С 1929 года Герман Штрезау работал в библиотеке Шпандау, которая открылась на первом этаже универмага «Гранд» (на Маркт, 4) 25 октября 1920 года.

² 6 апреля 1933 года Штрезау начал свои записи, которые продолжал, хотя и весьма поверхностно, после 1945 года и закончил лишь в 1964 году. Первый блокнот, который он использовал для дневниковых записей, содержит также записи его жены Греты, которая с 1924 года время от времени заносила туда свои впечатления от прочитанного и от бесед с мужем.

Апрель 1933 года

¹ С 2003 года Шёнвальде-Глиен, включающий в себя общины Шёнвальде, Паарен-им-Глиен, Паузин, Первениц, Вансдорф и Грюнефельд.

² Недобросовестный строительный подрядчик, подставивший Штрезау. Несмотря на то, что Штрезау, судя по всему, совершенно прав, он не может ничего предпринять (даже по совету своего адвоката): Фольмана защищает его членство в НСДАП.

³ Дипломированный инженер Герхард Хельген. Архитектор-мошенник, в то время также специалист по жилищному строительству, градостроительству и региональному планированию в Кампфбунде немецкой культуры и гильдии свободных архитекторов. Возможно, также состоял в НСДАП.

⁴ Супруга Штрезау Маргарет (12 апреля 1885 – 7 июля 1958), урожденная Дубислав. Грета привезла с собой Хайнца Бойтина, своего сына от первого брака; его отец, офицер, погиб во время Первой мировой войны, о чем мы узнаем из дневниковой записи от 30 августа 1933 года. Герман и Грета поженились 4 апреля 1925 года.

⁵ Коллега Штрезау в библиотеке Шпандау.

⁶ Доктор Макс Визер (1890–1945), непосредственный начальник Штрезау. О его роли в реорганизации библиотек и книжного фонда после захвата власти (нацистами) см. в эпилоге.

⁷ Коллега Штрезау по библиотеке.

⁸ Вольфганг Херрман (1904–1944/1945?). Вместе с Визером и доктором Гансом Энгельгардтом был активным сторонником книжных «черных списков» для сжигания.

⁹ На университетской площади в Галле книги были сожжены только 12 мая – после «прелюдии» в 22 немецких университетских городах 10 мая 1933 года.

¹⁰ Предположительно, д-р Герхард Герман (1901–1946), директор публичной библиотеки Берлина-Фридрихсхайна, который также был уволен в 1933 году, а затем вместе с женой эмигрировал в Прагу.

¹¹ Вероятно, имеется в виду речь «Национализм и социализм» на митинге Национал-социалистической организации производственных ячеек (НСБО) в берлинском Дворце спорта 9 апреля 1933 года, которая также была включена в книжное издание речей и эссе Геринга в 1942 году.

¹² Сын Штрезау, умерший молодым, как видно из дневниковой записи за 9 апреля 1941 года, сделанной в годовщину его смерти.

¹³ Д-р Ганс Энгельгардт, заведующий городской библиотекой округа Берлин-Кёпеник, который вместе с начальником Штрезау Визером и Вольфгангом Херрманом учредил Центральный комитет по реорганизации городских и публичных библиотек Берлина. Хотя Энгельгардт был членом партии, в Комитете он практически не появлялся. В соответствующей литературе не известны даже даты его жизни.

¹⁴ Марк Эмилий Лепид (ок. 90–12 до н. э.), древнеримский политик и полководец. Сторонник Цезаря, после его убийства вошел во второй триумвират вместе с Октавианом (впоследствии император Август) и Марком Антонием. Считался мастером переговоров и миротворцем.

¹⁵ Закон о восстановлении профессиональной гражданской службы (BBG). Был принят 7 апреля 1933 года и служил не только для наведения порядка в государственной службе, но и для увольнения еврейских и политически «неблагонадежных» чиновников.

¹⁶ Английский писатель Д. Х. Лоуренс (1885–1930), самое известное литературное произведение которого, «Любовник леди Чаттерлей», было запрещено в Великобритании до 1960-х годов, в центр своих повествовательных и теоретических произведений ставил человеческую сексуальность.

¹⁷ Неопубликованная, никогда не поставленная на сцене пьеса Штрезау. Рукопись хранится в архиве Марбаха.

¹⁸ Адольф Хольцман (1810–1870). Немецкий ученый и индолог. Его индийские легенды были опубликованы в 1845 году и неоднократно переиздавались вплоть до 1950-х годов.

19 Ганс Хеннеке (1897–1977) – эссеист, литературный критик и переводчик, с 1930 года работал редактором в Берлине. Перевел множество произведений с английского на немецкий, особенно после Второй мировой войны. Среди них были такие авторы, как Уильям Фолкнер и Генри Джеймс.

20 Похороны состоялись 20 февраля 1927 года. В частности, Стефан Цвейг почтил память Рильке в длинной речи под названием Abschied von Rilke – eine Rede («Прощание с Рильке – речь»), опубликованной издательством Rainer Wunderlich Verlag в Тюбингене в 1928 году.

²¹ Цитата из «Первой элегии» из сборника Райнера Марии Рильке «Дуинские элегии», опубликованного издательством Insel Verlag в 1923 году.

²² Для сожжения на Бебельплац было собрано 20 000 книг 140 авторов только из района Берлина в публичных и частных библиотеках; университетские библиотеки и книжные фонды учреждений в основном не пострадали. В основу этой варварской процедуры легли «черные списки», составленные Вольфгангом Херрманом. Списки были разделены на следующие тематические области: художественная литература (сначала 71, затем 127 авторов и четыре антологии), история (51 автор и четыре антологии), искусство (восемь произведений и пять монографий), политика и политология (121 автор и пять произведений без указания авторов), история литературы (девять авторов) и религия, философия, образование (этот список был разослан только 10 мая и не был использован в Берлине). Несмотря на громогласные лозунги и многотысячные тиражи, большинство книг не сжигалось, а либо продавалось за границу по заниженным ценам, чтобы нанести ущерб авторам и издателям в изгнании, либо вывозилось на бумажные фабрики, которые охотно предоставляли грузовики для их перевозки. В 1935 году Имперская палата по делам печати впервые опубликовала в качестве самостоятельного издания «Список № 1 вредной и нежелательной литературы»; в 1938 году в список было внесено 4175 отдельных наименований книг 565 авторов.

Май 1933 года

¹ Празднование Национального дня труда на Темпельхофер-Фельд стало одним из крупнейших массовых мероприятий, организованных национал-социалистами. По официальным данным, в нем приняли участие более 1,5 миллиона человек; празднование продолжалось весь день и до позднего вечера. Около 20:00 Гитлер поднялся на трибуну под аккомпанемент песни «Der Gott, der Eisen wachsen ließ»[66]. Перед фейерверком, о котором упоминает Штрезау, Альберт Шпеер превратил Темпельхофер-Фельд в «купол света» с более чем 150 зенитными прожекторами – постановка, которую он повторил на Олимпийских играх 1936 года.

² Анна Штрезау, урожденная Коммруш (24 мая 1863 – 4 сентября 1935). Была родом из Бромберга в Познанском воеводстве. Хотя, по словам Штрезау, ее родители 20 или 30 лет прожили в Америке, ее мать так и не выучила английский язык. В 1900 году родители вместе с 14-летней старшей сестрой Штрезау переехали обратно в Германию, где отец стал генеральным представителем американской кожевенной компании во Франкфурте-на-Майне. 15-летний брат Штрезау остался в США и учился в Бостонском техническом колледже.

³ Песня «Wir treten zum Beten» («Мы приступаем к молитве») была переведена со староголландского на немецкий в 1877 году и стала частью «Торжественной зари» при Вильгельме II. Национал-социалисты хотели подчеркнуть преемственность Третьего рейха с Германским рейхом, исполняя эту песню на массовых мероприятиях – в том числе после речи Гитлера по поводу так называемого аншлюса Австрии 9 апреля 1938 года в Вене.

⁴ Предположительно, Штрезау имеет в виду широко обсуждаемую работу Юнгера «Рабочий. Господство и гештальт» (1932), в которой он стилизует рабочего как силу, разрушающую буржуазию.

⁵ Эта песня также в первую очередь была призвана вызвать в памяти преемственность и традицию. Известная со времен Семилетней войны и получившая распространение во время Освободительных войн, она звучала после битвы при Седане в 1870 году, мобилизации в 1914 году и после битвы при Танненберге. Национал-социалисты исполнили ее на торжествах по случаю открытия Рейхстага 21 марта 1933 года (День Потсдама). Это вдохновило Бертольта Брехта на создание шестипесенной пародии «Hitlerchoräle».

⁶ Не установлено.

⁷ Монархическая ассоциация, основанная в Галле в 1923 году, которая была одной из первых женских организаций, открыто поддержавших НСДАП, и упраздненная в 1934 году в рамках гляйхшальтунга.

⁸ Майор Рейнхард фон Риссельманн. С 1932 года тогдашний владелец поместья продал часть лесных угодий берлинской компании по продаже недвижимости «Шробсдорф». В основном землю покупали заинтересованные лица из Берлина. Теодор Фонтане уже был знаком с семьей фон Риссельманн, упомянув «Риссельманна из Шёнвальде» в своих «Странствиях» по Остхавельланду. Они происходили из бременской купеческой семьи. Шёнвальде было приобретено в качестве поместья Иоганном Конрадом Риссельманом в первой половине XVIII века.

⁹ Герман Вирт (1885–1981). Голландский ученый и нацистский функционер, работавший в Германии. Один из основателей исследовательской организации СС «Немецкое наследие»[67]. Он хотел переосмыслить христианство в националистическом смысле и пропагандировал «нордическое происхождение» первоначального монотеизма.

¹⁰ 25 июня 1930 года Государственное министерство Пруссии запретило государственным служащим любое «участие» – включая простое членство – в НСДАП и КПГ. В 1932 году это решение в отношении членства в НСДАП было признано неконституционным.

¹¹ Имена написаны неразборчивым почерком.

¹² После того как 1 мая было объявлено Национальным днем труда и стало государственным праздником, нацисты на следующий же день распустили профсоюзы. Профсоюзные центры были заняты СА и СС, профсоюзные активисты были арестованы, а профсоюзное имущество конфисковано. Национал-социалисты заменили профсоюзы Немецким трудовым фронтом (DAF), учрежденным 10 мая 1933 года.

¹³ Национал-социалистическая организация рабочих ячеек – организационная форма НСДАП, связанная с предприятиями. Она была создана по образцу организационной структуры КПГ.

¹⁴ Предположительно, Штрезау имеет в виду продление Договора 1926 года о дружбе между СССР и Веймарской республикой, ратифицированного в Москве 5 мая 1933 года по указанию Гитлера, которое на самом деле должно было состояться в 1931 году при рейхсканцлере Генрихе Брюнинге.

¹⁵ Вальтер Бауэр (1904–1976). Писатель. Огромный успех у критиков и публики имела его книга Stimme aus dem Leunawerk («Голос с завода Лойна», издательство Malik, 1930 год). Эта книга переиздается по сей день вновь и вновь. Ein Mann zog in die Stadt («Человек приехал в город»), его первый роман, отвергнутый издательством Malik, был опубликован Бруно Кассирером в 1931 году.

¹⁶ Имеется в виду Стефан, а не Арнольд Цвейг.

¹⁷ Франк Тисс (1890–1977). Писатель. После того как два его романа были публично сожжены, он написал новое предисловие к одному роману в 1933 году, чтобы зарекомендовать себя перед нацистами. Всегда считал себя представителем «внутренней эмиграции»; от полного забвения его спасло общение с Томасом Манном в послевоенный период.

¹⁸ Отто Флаке (1880–1963). Писатель, эссеист и переводчик. Постоянный автор Neue Rundschau, один из самых тиражируемых авторов Веймарской республики. Тухольский считал Флаке самым значительным эссеистом наряду с Генрихом Манном. В 1933 году он подписал обращение к Гитлеру о покорности, о чем его попросил еврейский издатель С. Фишер. Жена Флаке также была «наполовину еврейкой».

¹⁹ Эрнст Никиш (1889–1967). Политик (СДПГ, НСДПГ) и писатель. Был одним из ведущих деятелей национал-большевизма и оказал влияние на крыло Штрассера в НСДАП. Никиш публично выступал против Гитлера и организовывал сопротивление нацистскому режиму. В 1926 году он основал журнал Widerstand (запрещен в 1934 году), с которым сотрудничали, в частности, Эрнст Юнгер, Фридрих Георг Юнгер и Эрнст фон Саломон. В 1937 году он был арестован, а в 1939 году Народный суд приговорил его к пожизненному заключению. После окончания войны вступил в СЕПГ, из состава которой вышел в 1955 году. В 1963 году переехал в Западный Берлин.

²⁰ Отто Петрас (1886–1945). Бывший протестантский пастор и писатель. До выхода его самой известной работы Post Christum (1935) Эрнст Никиш уже опубликовал две его книги в издательстве Widerstand-Verlag.

²¹ Пасынок Хайнц Бойтин и его тогдашняя подруга Илона.

²² Шурином Штрезау был философ и математик Вальтер Дубислав (1895–1937), который с 1931 года занимал должность профессора в Берлинском университете и был одним из основателей Берлинского общества эмпирической философии. Среди его работ – «Определение» (1931), «Натурфилософия» (1933) и «Философия математики в современную эпоху» (1934). В 1936 году он эмигрировал в Прагу, где в 1937 году покончил с собой.

²³ Цитата из трагедии Шиллера «Мессинская невеста».

²⁴ Мартин Штритте (1877–1963). Окружной бургомистр Шпандау. После 1933 года, когда его сняли с должности, поддерживал тесные отношения с Вильгельмом Кюльцем, бывшим рейхсминистром внутренних дел и бургомистром Дрездена (1931–1933), который с 1935 года работал адвокатом в Берлине. В июле 1945 года Штритте и Кюльц стали соучредителями Либерально-демократической партии (ЛДП).

²⁵ Аббация (в настоящее время Опатия), по-немецки: Сант-Якоби – приморский курорт на полуострове Истрия (Хорватия), который был популярен еще во времена Дунайской монархии.

²⁶ Готлиб Фриц (1873–1934). Организатор и директор муниципальных библиотек в Шарлоттенбурге с 1900 года. Когда в 1901 году была построена библиотека с большим читальным залом, город возглавил движение «книжных залов». В 1922 году Фриц стал директором библиотек Большого Берлина, а в 1924 году он также взял на себя руководство научной городской библиотекой. В своих эссе Фриц дал обзор всех подходов к народному образованию того времени; затем они были опубликованы в виде книги: Jahrbuch der deutschen Volksbüchereien.

²⁷ Вильгельм Роберт Георг Шустер (1888–1971). Германист, библиотекарь и член ассоциации. В 1928 году возглавил Ассоциацию немецких публичных библиотек, а 1 апреля 1929 года стал заместителем директора Берлинской библиотеки – именно таким его знал Штрезау. Шустер также возглавлял Берлинскую библиотечную школу. Однако в Берлине он пробыл недолго: 1 апреля 1931 года стал директором Гамбургской библиотеки. Сразу же после захвата власти нацистами Шустер предоставил себя в распоряжение нового режима и обеспечил «чистку» фондов еще до появления «черных списков» – об этом он писал, в частности, в газете Hamburger Tageblatt. Шустер также выступал за то, чтобы публичные библиотеки были переданы в ведение министерства образования Бернхарда Руста. Будучи председателем ассоциации, он лично взялся за дело, когда до этого дошло в 1935 году. Готлиб Фриц не смог пережить обвинения в мошенничестве, которое предъявил ему Пауль Цех, и умер в 1934 году, освободив место для Шустера, который оставался на своем посту до 1945 года. После увольнения в 1945 году ему потребовалось всего пять лет, чтобы в 1950 году в качестве консультанта помочь в строительстве Центральной академической библиотеки в западной части Берлина. Он также снова преподавал в библиотечной школе.

²⁸ Газета Berliner Morgenpost сообщила о будущем памятнике 18 мая 1933 года: «На своем вчерашнем заседании Берлинский городской совет обсудил, среди прочего, вопрос о возведении в Берлине памятника труду. Памятник должен представлять собой массивное сооружение из камня и бронзы огромных размеров, высотой почти в три этажа и площадью основания 625 квадратных метров. Памятник должен изображать рабочего. Вокруг него будут группироваться ученый, фермер, солдат, ремесленник, художник, торговец, мать с ребенком и старик. Стоимость сооружения составит около миллиона марок и будет собрана из добровольных пожертвований. Заказчик – город Берлин».

²⁹ Компания, находившаяся в еврейской собственности A. Zuntz sel. wwe. («A. Zuntz, вдова покойного»), основанная в Бонне в 1837 году, превратилась в одну из крупнейших компаний по обжарке кофе в Германии. Первый филиал открылся в Берлине в 1879 году. В 1932 году компания имела, помимо отделений в Ганновере, Дрездене и Антверпене, 55 филиалов и 12 кофеен, в которых работало 800 человек. Когда к власти пришли национал-социалисты, компания подверглась ариизации. После войны перешла под контроль Dallmayr-Gruppe.

³⁰ Бернхард Руст (1883–1945). С 1933 по 1934 год возглавлял прусское министерство культуры, затем до 1945 года – рейхсминистерство науки, образования и народного просвещения. После Первой мировой войны обратился к националистическому движению. С 1930-х годов Руст интенсивно трудился над реформой орфографии, правила которой должны были быть введены по его инициативе в 1944/1945 учебном году, однако по приказу Гитлера она не была реализована, поскольку ее не сочли важной в условиях военного времени. Некоторые из предложений Руста были включены в реформу орфографии 1996 года. Упомянутую книгу отыскать не удалось.

³¹ Вильгельм Генрих Вакенродер (1773–1798). Юрист и писатель. Один из основателей немецкого романтизма.

³² Пауль Эрнст (1866–1933). Национальный писатель-консерватор. Автор многочисленных романов, рассказов и драм. Незадолго до своей смерти 13 мая 1933 года был назначен на одно из вакантных мест в Прусской академии художеств после того, как 41 член был исключен из нее по политическим или антисемитским причинам.

³³ Так называемая «Речь о мире», произнесенная в немецком рейхстаге в Кроль-опере 17 мая 1933 года, в которой Гитлер попытался ввести общественность в заблуждение относительно своих политических намерений. Хотя он критиковал Версальский договор, он подчеркнул, что его «революция» служила только для того, чтобы победить коммунизм и восстановить социальное и государственное благосостояние. Из этой речи The Times сделала вывод, что Гитлер впервые показал себя миру как государственный деятель.

³⁴ Статья 133 Уголовного кодекса Пруссии 1851 года уже предусматривала уголовную ответственность за «ложное обвинение». С 26 мая 1933 года эта уголовная норма была пересмотрена с целью пресечения широко распространенных доносов на неугодных сограждан. Преступникам, стремившимся получить выгоду для себя или другого лица в результате совершения преступления, грозило минимальное тюремное заключение сроком на три месяца. «Если ложное обвинение (п. 1, 2) совершено не вопреки здравому смыслу, а умышленно или по неосторожности, то наказанием является тюремное заключение на срок до одного года или штраф», – говорится в п. 5.

³⁵ В каталоге, составленном в 1932 году, Вольфганг Херрманн писал: «Автобиография Гитлера […] не содержит интеллектуально оригинальных и „теоретически“ продуманных идей». В 1936–1937 годах ему пришлось предстать перед партийным судом: его обвинили в систематических нападках на фюрера. Однако у Херрмана, похоже, был ангел-хранитель на высшем партийном уровне: в 1938 году дело было прекращено.

³⁶ Предположительно, библиотекари Вальтер Хофманн (1879–1952) и Йоханнес Беер (1901–1972). Оба примирились с нацистами.

³⁷ Асессор Гюнтер Легарт; был принят в Берлинский апелляционный суд в феврале 1933 года. После войны продолжил работать адвокатом.

³⁸ Ссылка на вступительную речь Альфреда Гугенберга на Берлинской сельскохозяйственной выставке 20 мая 1933 года. По мере роста производства молока сливочное масло «состязалось» с более дешевым маргарином, сырье для которого можно было ввозить беспошлинно. Одним из способов поддержания высокой цены на сливочное масло было принудительное добавление масла в маргарин. С марта 1933 года маргарин также подорожал за счет «уравнительного сбора».

³⁹ Как и в своей «мирной речи» в рейхстаге 17 мая 1933 года, Гитлер подчеркнул свои благие намерения: «Германское правительство желает мирно договариваться с народами по всем сложным вопросам».

⁴⁰ Соглашение между Италией, Францией, Великобританией и Германией, инициированное Муссолини, которое было подписано 15 июля 1933 года, но так и не ратифицировано. Пакт должен был обязать их совместно обсуждать все возникающие вопросы международного права и поддерживать мир.

⁴¹ Система союзов между Чехословакией, Югославией и Румынией, возникшая после Первой мировой войны, просуществовавшая до 1938 года и призванная противостоять требованиям Венгрии, Болгарии и Италии о пересмотре границ.

⁴² Песня «Puppchen, du bist mein Augenstern» была написана еврейским композитором и дирижером Максом Винтерфельдом, артистическое имя Жан Жильбер. В 1933 году он эмигрировал в Испанию и Францию, а в 1939 году – в Буэнос-Айрес.

⁴³ Ганс Гейнц Эверс (1871–1943). Писатель, автор скандальных бестселлеров о Германской империи и Веймарской республике. Вступил в НСДАП в 1931 году, был знаком с Геббельсом и Гитлером, но своей книгой Horst Wessel. Ein deutsches Schicksal, которую он написал по указанию национал-социалистов, вызвал скандал, поскольку книга оказалась «недостаточно» антисемитской для партии. В 1934 году Геббельс наложил общий запрет на его публикации. В том же году Эверс был внесен в смертный список СС в связи с путчем Рема, но ему удалось скрыться.

⁴⁴ Die Neue Literatur (до 1931 года Die schöne Literatur) был ведущим национал-социалистическим литературным журналом. Его редактором с 1923 по 1943 год был Вилль Веспер.

⁴⁵ Вальтер Блём (1868–1951). Миллионер и один из самых читаемых авторов своего времени. В 1931 году стал председателем Рабочей группы национальных писателей. Поскольку он отказался быть инструментом в вопросах антисемитизма, вскоре перестал играть какую-либо роль в нацистском литературном истеблишменте.

⁴⁶ Вилль Веспер (1882–1962). Вполне понятно, что Томас Манн считал его одним из злейших националистических глупцов. Член НСДАП с 1931 года, он стал членом Прусской академии художеств в 1933 году. В своем журнале Die schöne Literatur он правил как деспот: всех, кто не устраивал его (по расовым или политическим соображениям), сажали за решетку. После войны смог беспрепятственно работать на Bertelsmann.

⁴⁷ Вероятно, библиотекарь Эрик Вилькенс, который после войны заведовал библиотекой в Рендсбурге и с 1947 года опубликовал множество книг по библиотечному делу.

Июнь 1933 года

¹ Эрнст Вихерт (1887–1950). Писатель, один из ключевых представителей «внутренней эмиграции». В 1938 году был отправлен в концлагерь, после освобождения доставлен прямо к Геббельсу, который заставил его принять участие в организованном с пропагандистской целью Веймарском собрании поэтов. Несмотря на слежку гестапо, Вихерт был одним из самых читаемых авторов в Германии. Его роман «Каждый» (Jedermann), повествующий о безымянном человеке, был опубликован в 1931 году.

² Благодаря этому роману в 1932 году Вихерт совершил свой литературный прорыв.

³ Людвиг Розелиус (1874–1943). Торговец кофе и основатель бременской компании Kaffee HAG. Поддерживал Паулу Модерсон-Беккер и других членов колонии художников Ворпсведе в качестве мецената, благодаря чему в 1922–1931 годах в Бремене была построена улица Беттхерштрассе длиной около 110 метров – в стиле экспрессионизма. Он опубликовал работы о «1-й» (1933) и «2-й Северной вещи» (1934) в своем собственном издательстве Angelsachsen Verlag.

⁴ Популярный символ национал-социализма: венок из хвороста прикреплен к стволу дерева, по бокам венка – так называемые кисточки (пучки хвороста). Изначально устанавливались в отдельных регионах Германии к календарным и сельским праздникам.

⁵ В то время как Гитлер знал, что ему нужны буржуазные союзники, которые постепенно примут национал-социализм (именно поэтому 6 июля 1933 года он объявил о завершении «революции»), Эрнст Рем начал расширять СА в качестве третьей силы наряду с полицией и рейхсвером – и для того, чтобы обеспечить свое собственное положение. Его усилия закончились в 1934 году так называемым путчем Рема, в ходе которого около 100 членов СА и сам Рем были убиты эсэсовцами.

⁶ Судебный процесс начался 21 сентября 1933 года в Большом зале IV Уголовного сената Имперского суда в Лейпциге. Рейхстаг был подожжен в ночь с 27 на 28 февраля 1933 года, и нацисты воспользовались этой возможностью для проведения массовых акций против противников Гитлера и урезания основных гражданских прав. Судебный процесс завершился 23 декабря 1933 года вынесением обвинительного приговора Маринусу ван дер Люббе.

⁷ Не поддается расшифровке.

⁸ Озеро на юго-западе Берлина на окраине Грюнвальдского леса.

⁹ Судя по всему, Штрезау не работал над своей пьесой десятилетней давности Der Heilige Hain. 8 августа 1933 года он записал в своем дневнике: «Der Heilige Hain была слишком жалкой и пустой, это был жестокий язык, смесь Хеббеля и Стефана Георга». Вместо этого он трудился над «Илионом», текст которого сохранился в литературном архиве Марбаха. В конце 1935 года он меняет название на Götter und Menschen, но в начале 1936 года пьеса вновь называется «Илион».

¹⁰ Эта оценка была сделана писателем и помощником берлинского библиотекаря Паулем Цехом, который и сегодня известен своими вольными переводами поэзии Рэмбо и Франсуа Вийона. «Когда коллекция поступила в библиотеку, недосчитались более 8000 книг, в том числе ценнейших первых изданий, которые перевесили чашу весов при оценке», – пишет об этом случае Ганс-Альберт Вальтер в тт. 1, 2 своей книги «Литература немецкой эмиграции 1933–1950» (Metzler, 2017, p. 586 f.). Он продолжает: «Длительное расследование доказало невиновность директора библиотеки, которого сначала обвиняли в социал-демократизме и уже сняли с должности. Теперь подозрения были направлены на Цеха, помощника библиотекаря, отвечавшего за библиотеки фонда […] Когда экземпляры из коллекции появились в антикварных книжных магазинах Берлина в начале лета 1933 года, уволенный директор подал обвинение против Цеха, который был признан виновным 31 июля. В результате неожиданного обыска в его квартире было обнаружено 37 книг, все ценные, принадлежавшие библиотеке […]». В августе 1933 года Цех поспешно покинул Германию.

¹¹ Отто Пниовер (1859–1932). Литературовед, директор Бранденбургского музея в Берлине с 1918 по 1924 год. Дружил с сыновьями Фонтане, а в 1902 году приобрел для музея имение Фонтане, на основе которого был создан архив Фонтане. Закрытого личного наследия Пниовера не существует.

¹² В соответствии с «Законом о восстановлении профессиональной гражданской службы», принятым 7 апреля 1933 года, все служащие, имевшие статус государственных служащих, должны были предоставить так называемое арийское свидетельство и доказать, что у них нет еврейских предков. Для этого они должны были предъявить собственное свидетельство о рождении, свидетельства о рождении или крещении своих родителей, бабушек и дедушек, а также свидетельства о браке или венчании своих родителей, бабушек и дедушек.

¹³ Черно-желтый цвет был флагом австрийской императорской семьи, а также национальным флагом австрийской половины двуединой монархии.

¹⁴ Не определено. Данное имя также сокращено в рукописи.

¹⁵ Теодор Дюстерберг (1875–1950). Многолетний председатель военизированной организации «Стальной шлем». ДНВП выдвинула его кандидатом на выборах рейхспрезидента в 1932 году, но дела у него шли плохо, и он снял свою кандидатуру. Хотя его считали «евреем на четверть», или «еврейским полукровкой второй степени», в 1933 году ему предложили пост министра труда в кабинете Гитлера, но на это место был назначен Франц Зельдте. Дюстерберг отказался от председательства в связи с гляйхшальтунгом «Стального шлема».

¹⁶ Карта с 55 политическими рисунками, Malik-Verlag, 1921.

¹⁷ Имеется в виду пианист Вильгельм Бакхаус (1884–1969), который лично познакомился с Гитлером в 1933 году, а в 1936 году был назначен им профессором и в качестве почетного гостя приглашен на партийный съезд рейха. В журнале Die Musikwoche Бакхаус в марте 1936 года, имея в виду предстоящие выборы в рейхстаг, заявил: «Никто не любит немецкое искусство и особенно немецкую музыку так горячо, как Адольф Гитлер […]».

¹⁸ Нацистское руководство не одобряло курение. Были введены запреты на курение в трамваях, автобусах и пригородных поездах, а также увеличен налог на табак. Нацисты ввели ограничения на рекламу табака и курение в общественных местах и ресторанах. Кампания не увенчалась успехом: потребление табака выросло в период с 1933 по 1939 год.

¹⁹ 21 июня 1933 года Боевое кольцо юных немецких националистов (Der Kampfring junger Deutschnationaler) вместе с другими немецкими национальными союзами молодежи и самозащиты было распущено из-за предполагаемого проникновения в эти организации коммунистов и социал-демократов. Организация принадлежала Немецкой национальной народной партии (DNVP) Хугенберга. 27 июня Хугенберг подал в отставку. В тот же день ДНВП самораспустилась. Ее депутаты рейхстага присоединились к парламентской группе НСДАП.

²⁰ Имеется в виду План Янга, последний репарационный план, который должен был регулировать платежные обязательства Германского рейха на основе Версальского договора. Он вступил в силу 17 мая 1930 года и имел обратную силу с 1 сентября 1929 года. До 1988 года в иностранной валюте ежегодно должно было выплачиваться около двух миллиардов рейхсмарок.

²¹ Герман Раушнинг (1887–1982). Сенат под его руководством занимался формированием правительства города Данцига с 20 июня 1933 года по 23 ноября 1934 года. С 1934 года он стал критиком нацистского режима. Его книга «Беседы с Гитлером» (1939) произвела фурор, но впоследствии оказалось, что эти беседы были фальсификацией.

²² Штрезау ссылается здесь на труды Эрнста Никиша, опубликованные берлинским издательством Widerstands-Verlag. Вероятно, речь идет, в частности, об «Очерках умирающего Востока. Яд цивилизации» (1929) и «Политическом пространстве немецкого сопротивления» (1931).

²³ 21 июня 1933 года Геббельс выступил перед представителями прессы, подчеркнув «чисто национал-социалистический характер» «нынешней революции» и тем самым обозначив единственную претензию национал-социалистов на власть, даже над немецкими националистическими союзами. Через день, 22 июня, СДПГ была запрещена на всей территории рейха. В соответствии с Рейхсконкордатом, заключенным 20 июля 1933 года между Ватиканом и правительством Германского рейха, претензии на власть были предъявлены и к католической церкви. Параллельно производился гляйхшальтунг протестантской церкви.

Июль 1933 года

¹ Вильгельм Дибелиус (1876–1931). Английский ученый. Со своим трудом «Англия» (1923) стал основоположником современного англоведения в Германии.

² «Англия. Литература современности». В книге: Мировая литература современности. Под редакцией Вильгельма Шустера и Макса Визера. Sieben-Stäbe-Verlag, 1931.

³ Faute de mieux (фр.) – «за неимением лучшего».

⁴ Карл Людвиг Шлейх (1859–1922). Хирург и писатель. Его труд Besonnte Vergangenheit. Lebenserinnerungen eines Arztes («Солнечное прошлое. Мемуары врача») был опубликован издательством Rowohlt в 1920 году. Его отцом был офтальмолог и тайный санитетсрат Карл Людвиг Шлейх (1823–1907).

⁵ Доктор Адольф Ваас (1890–1973). Руководитель муниципальных публичных библиотек Франкфурта-на-Майне.

⁶ Доктор Эрнст Мёринг (1886–1973). Руководитель городских публичных библиотек и читальных залов в Бреслау до своего увольнения.

⁷ Бывшие коллеги, на прощание подарившие Штрезау труд Дибелиуса «Англия».

⁸ Речь Гитлера перед рейхсштатгальтерами (имперскими наместниками) 6 июля 1933 года, в которой говорилось следующее: «Поэтому нельзя увольнять экономиста, если это хороший экономист, но еще не национал-социалист; особенно если национал-социалист, которого ставят на его место, ничего не смыслит в экономике. В экономике решающее значение должны иметь только способности».

9 Герберт Бланк (1889–1958). Опубликовал иронический трактат Adolf Hitler, Wilhelm der Dritte (1931, Rowohlt) под псевдонимом Weigand von Miltenberg, хотя был давним членом НСДАП. Был арестован в 1933 году и до 1945 года содержался в различных концентрационных лагерях. После войны стал одним из первых сотрудников государственной радиокомпании Nordwestdeutscher Rundfunk (NWDR).

¹⁰ Гастхаус Любке в лесном домике «Цигенкруг» в лесу между Бетцовом и Вансдорфом был в то время популярным местом для экскурсий. Здание было снесено в 1970-х годах.

¹¹ 11 июня 1933 года министр внутренних дел рейха Вильгельм Фрик в циркулярном письме всем рейхсштатгальтерам и правительствам земель объявил «германскую революцию» «завершенной». «Законная работа по восстановлению» будет поставлена под угрозу, если «продолжатся разговоры о продолжении революции или о второй революции».

¹² Филипп Шейдеман (1865–1939). Политический деятель СДПГ, избран министром-президентом в 1919 году.

¹³ Не установлено.

¹⁴ Хаус Эшерде – район Гронау (Лейне) в округе Хильдесхайм в Нижней Саксонии.

15 «Закон против создания новых партий» от 14 июля 1933 года, согласно которому НСДАП считалась единственной политической партией.

¹⁶ На пресс-конференции 21 марта 1933 года Генрих Гиммлер объявил о создании политического концентрационного лагеря вблизи города Дахау. Газета Völkischer Beobachter писала: «В среду вблизи Дахау будет учрежден первый концентрационный лагерь, рассчитанный на 5000 человек. Здесь будут содержаться все функционеры коммунистов и, если понадобится, „Железного фронта“ и социал-демократов, которые ставят под угрозу безопасность государства».

¹⁷ В эпосе и театральном представлении тейхоскопия (также известная как настенное шоу) – это устный отчет персонажа, наблюдающего и точно пересказывающего события, которые невозможно изобразить на сцене.

¹⁸ 28 июля 1933 года был не только спилен вышеупомянутый дуб, но и застрелен (убегающими) преступниками полицейский. За поимку преступников гестапо предложило вознаграждение в 1000 марок.

¹⁹ Граф Эрнст цу Ревентлов (1869–1943). Немецкий морской офицер, писатель, журналист и немецкий национал-социалистский политик. Как последователь Грегора Штрассера был отстранен от дел. Фанни цу Ревентлов была его сестрой. Издавал журнал Reichswart. Wochenschrift für nationale Unabhängigkeit und deutschen Sozialismus, который выходил с 1920 по 1943 год. С 1937 года входил в консультативный совет исследовательского отдела «Еврейский вопрос» в Рейхсинституте истории новой Германии. Редактор антисемитского журнала Der Weltkampf.

²⁰ Иоганн фон Леерс (1902–1965). Нацистский публицист и юрист, также университетский профессор истории. Был ярым антисемитом.

Август 1933 года

¹ Вероятно, сестра Штрезау, которая будет упомянута чуть позже, хотя он больше никогда не называет ее «Митце». Имя и биографические данные не установлены.

² Речь может идти о Рихарде Штраусе, который был известен своими смехотворными требованиями к гонорарам. Государственный секретарь Вальтер Функ в одной из служебных записок назвал их «фантастическими». Не путать с рейхсминистром экономики и президентом Рейхсбанка Вальтером Функом.

³ Карл Бенно фон Мехов (1897–1960). Военный доброволец и писатель. Искатель приключений. Роман о Великой войне был опубликован издательством Langen-Müller в 1930 году и выдержал несколько изданий. Курт Тухольский дал рецензию на роман для Weltbühne: «Книга написана прекрасно; если бы она вышла как сказка, было бы совсем неплохо. Это эстетическая война; война сливово-голубой осени, с прогулками по залитым дождем аллеям Востока […]».

⁴ Отто Гмелин (1886–1940). Автор преимущественно исторических романов и рассказов. В 1936 году вступил в национал-социалистический Бамбергский кружок поэтов.

⁵ Регламент службы и исполнения наказаний от 1 августа 1933 года, в § 6 которого в качестве новых основных принципов названы «возмездие и искупление». Условия содержания в тюрьмах были ужесточены. 1 августа Бруно Теш, Вальтер Меллер, Карл Вольф и Август Лютгенс были обезглавлены топором в Альтоне за предполагаемое совместное убийство двух членов СА. Это были первые политические казни с момента захвата власти Гитлером. Арнольд Цвейг позже написал об этом инциденте в романе Das Beil von Wandsbek («Вандсбекский топор»).

⁶ Братья Франц и Эрих Засс были печально известными берлинскими грабителями банков. Когда после впечатляющего ограбления дисконтного банка на Виттенбергплац в 1929 году их освободили за отсутствием улик, они дали пресс-конференцию в шикарном ресторане Lutter & Wegner. До 1932 года против них не удавалось собрать достаточно улик. В 1940 году они были убиты в концлагере Заксенхаузен.

⁷ Предположительно, книги историка Карла Хампе, прославившегося своими дневниками времен Первой мировой войны, и литературоведа Вольфганга Гольтера, написавшего фундаментальные труды по германской мифологии и литературе Средневековья.

⁸ Неясно, кто имеется в виду. Шёнинг действительно принадлежит к «верным», Шустер был уволен. Упоминание о Ш. также не встречается в рукописи, а только в печатном варианте 1948 года.

⁹ Уже в марте 1933 года 40 муниципалитетов в районе Штарнберга присвоили Гитлеру почетное гражданство. Всего Гитлер получил около 4000 таких «почестей».

¹⁰ Роман в стихах Parzival: ein Versroman in drei Kreisen Альбрехта Шеффера (1885–1950), опубликованный издательством Insel-Verlag в 1922 году.

¹¹ В 1932 и 1933 годах в Советском Союзе наблюдался дефицит продовольствия; на Украине, в Казахстане, Поволжье, на Северном Кавказе и в других регионах из-за политики Сталина разразился голод, жертвами которого стали от пяти до семи миллионов человек. Большинство людей (3,3 миллиона) погибли на Украине, где до сих пор используется термин «голодомор». Голод стал прямым следствием принудительной коллективизации 1929 года. После хорошего урожая 1930 года московские плановики установили еще более высокие планки урожайности на 1932 год. Значительную часть собранного зерна предполагалось продать за границу. Кормовое зерно для скота и семена также были конфискованы.

¹² Вероятно, имеется в виду Ганс Юлиус Вольф (1898–1976). Ученый-административист и судья. Вольф работал в отделе высшего образования прусского министерства внутренних дел и в 1933 году получил назначение во Франкфурт, но вмешательство НСДАП не позволило ему занять профессорскую должность.

¹³ Не установлено.

¹⁴ Вероятно, Курт Ставенхаген (1884–1951). Германо-прибалтийский философ и преподаватель университета, учившийся в Гёттингене с 1904 по 1909 год. Представитель феноменологической философии, не вступивший в НСДАП.

¹⁵ В 1883 году Герман Мютце основал виноторговлю, открыв старонемецкую таверну (известную как «Старая кепка»). Город Гёттинген приобрел здание в 1930 году и предоставил его в распоряжение районного союза ремесленников в качестве ресторана.

¹⁶ Эрнст «Ноли» Пфайффер (1893–1986). Частный ученый, писатель. В 1931 году познакомился с Лу Андреас-Саломе, с которой собирался провести учебный анализ. С 1933 года их мимолетное знакомство переросло в многолетнюю дружбу; в 1934 году Андреас-Саломе передала ему все права на свое литературное наследство, о котором он позаботился после ее смерти.

¹⁷ Макс Хильдеберт Бём (1891–1968). Политик-националист, социолог и публицист. Книга Das eigenständige Volk. Volkstheoretische Grundlagen der Ethnopolitik und Geisteswissenschaften («Самостоятельный народ. Народно-теоретические основы этнополитики и гуманитарных наук») была опубликована в 1932 году.

¹⁸ Вильгельм Генрих Риль (1823–1897). Журналист, романист и историк культуры, получивший дворянство в 1883 году. Считается научным основателем этнологии.

¹⁹ Юстус Мёзер (1720–1794). Юрист, государственный деятель, писатель и историк. Считается родоначальником современной немецкой правовой системы.

²⁰ Курт Корринт (1894–1960). Писатель, сценарист. В 1933 году появилось множество публикаций о Хорсте Весселе – например Ганса Гейнца Эверса и Эрвина Ритмана; о книге Весселя, написанной Корринтом, никаких свидетельств нет. Нацисты запретили его произведения в 1933 году из-за его пьесы «Троянец» (1929), которая была направлена против антисемитизма. Он провел год под охранным арестом, прежде чем в 1934 году ему вновь разрешили публиковаться.

²¹ Пандар – греческий полководец в битве за Трою.

²² Генрих Брюнинг (1885–1970). Консервативный политик-националист, канцлер с 1930 по 1932 год. Был последним канцлером Веймарской республики, который управлял на конституционной основе, но уже опирался на многочисленные чрезвычайные декреты, которые заменяли нормальное законодательство в рейхстаге.

²³ Имеется в виду распространенная в Германии еще до Первой мировой войны идея «окружения» (Einkreisung): представление о том, что страну враждебно окружают внешние силы. После 1918 года этот мотив продолжал активно использоваться в правой и националистической риторике.

Сентябрь 1933 года

¹ С 30 августа по 3 сентября 1933 года в Нюрнберге проходил так называемый Съезд победы. Гитлер привел к присяге 160 000 чиновников НСДАП, которые должны были воспитать немцев как «народ с идеей и волеизъявлением».

² Фердинанд Кюрнбергер (1821–1879). Австрийский писатель, автор романа Der Amerikamüd («Уставший от Америки»).

³ «Хлеба и зрелищ» – цитата из произведения римского поэта Ювенала.

⁴ По праву наследования крестьянская усадьба передается одному наследнику, так что к новому владельцу она переходит целиком.

⁵ Эдгар Хеннеке (1865–1951). Протестантский пастор и теолог, учился, в частности, у Адольфа Харнака. Позже жил в Гёттингене.

⁶ Пасынок Хайнца Бойтина и Илоны. Позже женился на Софи Хенссиг и сначала работал окружным врачом во Франкфурте, а в 1950-х годах также радиологом во Франкфурте-Заксенхаузене.

⁷ Государственный совет был распущен 8 июля 1933 года. Новый Государственный совет Пруссии был торжественно учрежден 15 сентября 1933 года, в честь чего состоялся военный парад на Унтер-ден-Линден в Берлине. По этому случаю был представлен новый прусский герб – фридрихский орел со свастикой.

⁸ Эдвин Эрих Двингер (1898–1981). Писатель. В 1933 году вызвал переполох своей пацифистской пьесой, но вскоре вновь добился большого успеха благодаря романам, которые соответствовали требованиям режима. Долгое время являлся «прототипом националистического и фашистского писателя», но в 1943 году ему запретили писать, и он некоторое время находился под домашним арестом. Книга Wir rufen Deutschland («Мы зовем Германию») была опубликована в 1932 году и является последним томом трилогии, описывающей его возвращение из русского плена.

⁹ Вальтер Дарре (1895–1953). Политик-аграрий, писатель и функционер СС. Помимо должности рейхсбауэрнфюрера, был рейхсминистром продовольствия с 1933 по 1942 год.

¹⁰ Вероятно, имеется в виду его наследство, которое упоминается позже.

¹¹ Выступление 23 сентября 1933 года на церемонии закладки фундамента для строительства рейхсавтобана под Франкфуртом: «Сегодня мы находимся в начале выполнения огромной задачи. Ее значение – не только для немецкой транспортной системы, но и в самом широком смысле для немецкой экономики – будет полностью оценено только в последующие десятилетия». И: «Тогда вы убедитесь, что возросшая потребительская способность обеспечит работой сотни тысяч других людей на заводах и в мастерских. Наша цель – медленно, но верно повышать потребительскую способность масс».

¹² Женевская конференция по разоружению собиралась с перерывами с 2 февраля 1932 года (до 11 июня 1934 года). Германия грозилась покинуть конференцию, если ведущие державы не согласятся признать военное равенство германского рейха. В начале 1933 года англичане предложили создать для Германии армию численностью 200 000 человек и одновременно разоружить ее соседей, что Франция отвергла: по мнению французов, в течение следующих четырех лет Германия не может иметь армию численностью свыше 100 000 человек. Германия покинула конференцию 14 октября 1933 года.

¹³ Закон о восстановлении профессиональной гражданской службы от 7 апреля 1933 года в основном служил для увольнения еврейских и политически непопулярных государственных служащих. В законе от 22 сентября 1933 года теперь говорилось: «Увольнение с должности, перевод на другую должность и выход на пенсию производится верховными властями рейха или рейхсштатгальтером, в Пруссии – министром-президентом или верховными земельными властями, которые принимают окончательное решение без обращения в суд».

¹⁴ Неясно, кто имеется в виду. Очевидным выбором был бы библиотекарь Йоханнес Беер из Франкфурта, упомянутый 8 августа 1933 года. В печатной версии своего дневника в 1948 году Штрезау непонятным образом сделал из Беера «доктора Б.». Конечно, нельзя исключать оплошность со стороны Штрезау.

¹⁵ Судебный процесс по делу о поджоге Рейхстага открылся 21 сентября 1933 года в рейхсрате в Лейпциге. Председательствующим судьей был Вильгельм Бюнгер. Обвиняемый по делу деятель КПГ Эрнст Торглер (1893–1963) вопреки воле руководства компартии добровольно явился в полицию для опровержения обвинений в свой адрес. Поскольку ему не удалось найти политически близкого ему адвоката, он согласился, чтобы его защищал нацистский адвокат, за что в 1935 году КПГ исключила его из своих рядов. Торглер был оправдан за недостаточностью улик.

¹⁶ 25 сентября 1933 года Геббельс в дневнике с удовлетворением отмечал, что выступление вызвало «величайшее воодушевление» и имело большой успех. 25 сентября в Женеве открылась очередная сессия Лиги Наций. Помимо Геббельса, от имени Германии в ней участвовал министр иностранных дел Константин фон Нейрат (1873–1956), занимавший этот пост с 1932 года по 1938 год.

¹⁷ Выступив в Женеве 8 сентября 1926 года, Штреземан добился того, что через восемь лет после окончания Первой мировой войны Германия вновь стала полноправным членом международного сообщества.

¹⁸ Джон Саймон (1873–1954). Британский юрист и политик. Стал лидером национал-либералов в 1931 году, затем министром иностранных дел, министром внутренних дел в 1935 году и канцлером казначейства при Чемберлене в 1937 году (до 1940 года). Был непопулярен среди коллег по партии и политиков, его считали оппортунистом, который общается со всеми подряд.

¹⁹ Не идентифицирован.

²⁰ Издательство, основанное Вильгельмом Готлибом Корном (1739–1806) в Бреслау. В настоящее время – Bergstadtverlag Wilhelm Gottlieb Korn. По-видимому, в данном случае Макс Визер оставил это по объявлению. Однако до войны он являлся соредактором журнала Weltliteratur der Gegenwart, а также несколько раз выступал в качестве автора.

²¹ Проект общего уголовного кодекса (законопроект) был направлен в земельные управления юстиции 25 сентября 1933 года.

²² Приложения к викторинам и играм, которые прилагались к популярным сигаретам.

²³ Георг Шмидт-Рор (1890–1945, пропал без вести, объявлен умершим в 1949 году). Германист и социолог, руководивший отделом лингвистической социологии в составе исследовательского общества в СС «Аненербе». Книга Muttersprache. Vom Amt der Sprache bei der Volkwerdung («Родной язык. О роли языка в становлении народа») была опубликована издательством Diederichs в 1933 году.

Октябрь 1933 года

¹ Гитлер добился того, чтобы День благодарения отмечался в первое воскресенье октября. В 1933 году он был впервые отпразднован на склоне Бюккеберга близ Хамельна на специально оборудованной по проекту Альберта Шпеера территории площадью 120 000 кв. м, которая впоследствии стала Рейхстингплац. Считается, что в празднике приняли участие более 500 000 человек. Символическим событием стало вручение Адольфу Гитлеру женой одного фермера венка из колосьев, сопровождавшееся словами: «Мой фюрер! Вы сильной рукой защищаете нашу страну и наш народ! В знак благодарности дарим вам этот венок из колосьев».

² Герберт Бланк (1899–1958). Писатель под несколькими псевдонимами, в том числе Карстанс. Книга Die Bauern marschieren была опубликована издательством Stalling Verlag в 1931 году. Вступил в НСДАП в 1926 году, работал в издательстве Kampf-Verlag. Арестован в 1933 году за то, что вместе со Штрассером выступал против Гитлера. Затем работал цензором, был вновь арестован в 1934 году и осужден за государственную измену в 1935 году. Заключен в концентрационный лагерь Заксенхаузен, где содержался с 1939 по 1945 год. После войны работал журналистом.

³ Густав Ландауэр (1870–1919). Писатель, участвовавший в Мюнхенской советской республике во время Ноябрьской революции 1918–1919 годов. После ее подавления был убит в тюрьме солдатами фрайкора. Его лекции о Шекспире, которые Ландауэр читал во время войны, были опубликованы посмертно (1920, издательство Rütten & Loening, 2 тома). Штрезау также консультировался с ним по поводу лекций о творчестве Шекспира.

⁴ Возможно, речь идет об эссе о Германе Гессе, упомянутом 19 июня 1933 года.

⁵ Неясно, на что намекает Штрезау.

⁶ В этом дневнике Штрезау излагает свой библиотечный курс «Изящная словесность» в мае. Несмотря на то, что это, вероятно, лишь начальные заметки, они тесно связаны с дневником и публикуются в приложении.

⁷ 9 октября 1933 года Германия вышла из состава Лиги Наций, покинув Женевскую конференцию по разоружению всего несколькими днями ранее. Гитлер уже объявил о решении правительства рейха 14 октября 1933 года. Тогда же он объявил о роспуске рейхстага, «чтобы дать немецкому народу возможность высказаться по судьбоносным для немецкой нации вопросам». Новые выборы состоялись 12 ноября 1933 года. НСДАП получила 92 % голосов. 95 % избирателей высказались за выход Германии из Лиги Наций.

⁸ Аллюзия на римского полководца Квинта Фабия Максима Веррукоса, прозванного Кунктатором («Медлителем»), поскольку во время Второй Пунической войны (218 г. до н. э. – 202 г. до н. э.) он придерживался выжидательной тактики.

⁹ Публий Корнелий Сципион Африканский. Государственный деятель Римской республики и полководец во Второй Пунической войне. Вошел в историю как победитель Ганнибала, один из величайших полководцев древности.

¹⁰ Вернер Хегеманн (1881–1936). Градостроитель, архитектурный критик и политический писатель. Неоднократно писал о Фридрихе Великом.

¹¹ В номере от 26 октября 1933 года газета Vossische Zeitung объявила: «88 немецких писателей подписали следующее обещание верности рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру: “Мир, труд, честь и свобода – самые священные блага каждой нации и необходимое условие для искреннего сосуществования народов”». Список подписантов был длинным, в него входили Арнольт Броннен, Макс Хальбе, Ганс-Фридрих Блунк, Готфрид Бенн и Ганс Йост. Удивительно, что Штрезау не отметил этого в своем дневнике. Не осталось на этот счет никаких следов и в дневнике Виктора Клемперера.

¹² Д-р Вольфганг Херрман, как видно из записи Штрезау от 2 мая 1933 года, был небольшого роста.

Ноябрь 1933 года

¹ Роман «Старые истории из моих фермерских дней» (Ut mine Stromtid) писателя Фрица Ройтера (1810–1874), написанный на нижненемецком диалекте.

² «Рассказы Якоба», первый том тетралогии «Иосиф и его братья», был опубликован в 1933 году и стал одной из причин, по которой Томас Манн не выступил публично против фашизма раньше: он не хотел ставить под угрозу издание своих книг в Германии.

³ Андреас Рудольф фон Боденштейн, прозванный Карлштадтским (1486–1541). Реформатор. В 1512 году присудил Мартину Лютеру степень доктора богословия.

⁴ Иоганн Рейхлин (1455–1522). Философ и дипломат. Считается первым немецким гебраистом (специалистом по древнееврейскому языку).

⁵ Дитрих Эккарт (1868–1923). Публицист и издатель. После Первой мировой войны некоторое время был наставником Гитлера. Ввел термин «Третий рейх», стал главным редактором газеты Völkischen Beobachter в 1921 году, но никогда не был членом НСДАП.

⁶ Вартбургский кружок, или «Академия немецких поэтов», был основан в мае 1932 года Беррисом фон Мюнхгаузеном в противовес либеральной Прусской академии искусств. Националистические писатели и политики должны были встречаться в Вартбурге. В певческом зале вручалась так называемая Вартбургская роза.

⁷ Премьер-министр Герман Геринг (1893–1946) скомпрометировал себя после допроса на процессе по делу о поджоге Рейхстага 4 ноября 1933 года во время словесной перепалки с обвиняемым политиком Болгарской коммунистической партии Георгием Димитровым (1882–1949): «Полагаю, вы боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?» – усмехнулся напоследок Димитров, прежде чем был выведен из зала. Сначала суд в Лейпциге транслировался через громкоговорители на улицах. Однако, когда Димитров неоднократно подталкивал Геринга к роли обвиняемого, громкоговорители исчезли.

⁸ Речь Гитлера на электромашиностроительном заводе в округе Берлин-Сименсштадт была записана в виде кинофильма.

⁹ Йозеф Геббельс произнес речь на открытии Имперской палаты культуры (ИПК) в берлинской Кролль-опер. Он назначил президентов и президентских советников семи культурных палат: от «Шрифтума» это были Фридрих Блунк (президент), а также Ганс Гримм, Ганс Йост, Фридрих Ольденбург, Теодор Фрич и Генрих Висманн. ИПК была создана по инициативе Геббельса для стандартизации всех сфер культурной жизни и регулирования всех вопросов, связанных с творческими деятелями.

¹⁰ Ироническая отсылка к цитате Ульриха фон Хуттена, который 25 октября 1518 года писал нюрнбергскому патрицию Виллибальду Пиркхаймеру: «Бери веревку, варвар, и готовься к изгнанию!»

¹¹ На Рождество из различных концентрационных лагерей в рамках «акции помилования» предстояло освободить около 6000 заключенных.

¹² Хайнц Штегувайт (1897–1964). Писатель, подписавший клятву верности Гитлеру в октябре 1933 года вместе с 87 другими авторами. До самого конца оставался верен режиму.

¹³ Те, кто удостоен Вартбургской розы.

¹⁴ Несмотря на то, что имя встречается три раза подряд, его нельзя уверенно расшифровать. Это может быть и Релинг.

¹⁵ С октября начались десятидневные слушания в самом Рейхстаге; зал бюджетного комитета при пожаре не пострадал.

¹⁶ Постановка Джеймса Кляйна (1884–1943), театрального продюсера и директора берлинской Комише-опер, на сцене которой в 1920-е годы ставили оперетты. В 1928 году Кляйн поставил здесь вышеупомянутое эстрадное ревю.

¹⁷ Основанное как Общество эмпирической философии, с 1931 года оно действовало в Берлине под названием Общество научной философии. Его ядром был так называемый Венский кружок, основанный в 1924 году философом Морицем Шликом, математиком Хансом Ханом и социологом Отто Нейратом. Ведущими членами берлинской группы были Курт Греллинг, Ханс Райхенбах и шурин Штрезау Вальтер Дубислав. Обе группы сыграли важную роль в разработке современной философии науки, которая также стала интернациональной, поскольку многие ее члены были вынуждены эмигрировать и после 1933 года работали в США и других странах.

¹⁸ Иисус, сын Сирахов (Бен Сира, Сирацид, София Сирах) – назван по автору ветхозаветного писания (около 175 года до н. э.), относящегося к апокрифам.

Декабрь 1933 года

¹ Записи об этом дне отсутствуют.

² Рудольф Шильдкраут (1862–1930). Австрийский актер, эмигрировавший в США еще в 1920 году. Его «Шейлок» (1905 и 1913 годы с Максом Рейнхардтом) был отмечен коллегой-актером Фрицем Кортнером как «памятник актерского искусства».

³ А вот тайна местонахождения Ричарда III была раскрыта только через 528 лет после его смерти: 12 сентября 2012 года археологи обнаружили его скелет под общественной парковкой в Лестере.

⁴ Отсылка к высказыванию Терсита в пьесе Шекспира «Троил и Крессида» (V, 2): «Как этот дьявол Сластолюбие с жирным огузком и картофельным пальцем, щекочет этих к соединению. Жарь, похоть, жарь!» (перевод А. Л. Соколовского).

⁵ Аллюзия на утверждение, впервые выдвинутое Делией Бэкон в 1856 году, что Фрэнсис Бэкон написал произведения Шекспира – мнение, которого Общество Бэкона придерживается и по сей день. Согласно ей, группа авторов (Фрэнсис Бэкон, сэр Уолтер Рэли, Эдмунд Спенсер) считается автором шекспировских пьес.

⁶ Штрезау вел учет своих статей (см. приложение). Статья Das Volksbuch und seine Sprache появилась в Berliner Börsen-Zeitung 9 сентября 1934 года и принесла гонорар в 35 рейхсмарок.

⁷ Адольф фон Грольман (1888–1973). Писатель. С 1925 года писал многочисленные рецензии и эссе в журнале Die schöne Literatur (с 1931 года – Die neue Literatur), издаваемом Виллем Веспером, при этом не повторяя явного уклона Веспера в сторону национал-социализма. В 1944 году был арестован гестапо, но еще до краха Третьего рейха выпущен на свободу.

⁸ Вальтер Флекс (1887–1917). Писатель. Его автобиографическая повесть Der Wanderer zwischen beiden Welten (1916) («Странник между двумя мирами») стала самой успешной книгой немецкого писателя во время Первой мировой войны.

⁹ Ганс Йост (1890–1978). Писатель и с 1935 года президент Имперской палаты литературы. 29 декабря 1933 года газета Hamburger Nachrichten сообщила: «Нам стало известно, что художественный руководитель Прусского государственного театра Ганс Йост попросил о временном отпуске до окончательного решения общих вопросов, касающихся государственного театра». Из «отпуска» Йост не вернулся – его преемником стал Густаф Грюндгенс.

¹⁰ «Хроника Ура-Линды» – литературная фальшивка, впервые появившаяся в полном объеме и в переводе в 1872 году. В ней рассказывается о матриархальном рае под названием Альтланд, который ушел под воду во время постледникового наводнения. Вирт изучил ее в 1922 году и опубликовал свой собственный немецкий перевод в 1933 году. Некоторые эзотерики и сегодня считают его подлинником.

¹¹ Фридрих Ранке (1882–1950). Германский медиевист и фольклорист. Из-за своей «полуеврейской» жены в 1938 году принял профессорскую должность в Базеле.

¹² Предположительно Джайлс Литтон Стрэйчи (1880–1932). Британский биограф, критик и писатель, чьи тома эссе и портретов «Портреты в миниатюре и другие эссе» и «Книги и персонажи» были опубликованы в отрывках в 1931 году под названием Geist und Abenteuer. Семь портретов были опубликованы издательством С. Фишера.

Январь 1934 года

¹ Людвиг Ренн (1889–1979). Настоящее имя – Арнольд Фридрих Фит фон Гольсенау, писатель, происходивший из дворянства, но примкнувший к коммунистам. Участвовал в Первой мировой войне с 1914 по 1918 год (командир роты). Отказался стрелять в рабочих во время Капповского путча в 1920 году и уволился со службы. Его литературный прорыв произошел в 1928 году с романом «Война». Ренн участвовал в гражданской войне в Испании, эмигрировал в Мексику и вернулся в Германию в 1947 году в советскую оккупационную зону, где строго придерживался партийной линии.

² Профсоюз служащих, основанный в 1893 году, аббревиатура DHV, с частично националистическими и антисемитскими тенденциями, который в 1933 году был подвергнут гляйхшальтунгу и интегрирован в Немецкий трудовой фронт.

³ Йозеф Э. Дрексель (1896–1976) – немецкий публицист и журналист. С 1935 года издавал нелегальный информационный бюллетень, в 1937 году был арестован и в январе 1939 года приговорен к трем годам и шести месяцам тюрьмы за подготовку к государственному перевороту. После покушения 20 июля 1944 года был вновь арестован и переведен в концлагерь Маутхаузен с пометкой «возвращение нежелательно». В 1945 году Дрексель получил в Баварии лицензию на издание газет и учредил газету Nürnberger Nachrichten.

Март 1934 года

¹ Имя не поддается четкой расшифровке.

² Неясно, о каком проекте идет речь.

³ Журнал Die Bücherei. Zeitschrift der Reichsstelle für das Büchereiwesen издавался с 1934 по 1944 год. С течением времени Имперское управление меняло свое название на Reichsstelle Volkstümliches Büchereiwesen (Имперское управление народных библиотек) и Reichsstelle für das Volksbüchereiwesen (Имперское управление народного книжного дела).

⁴ Йозеф-Магнус Венер (1891–1973). Писатель и драматург. Наибольшего успеха Венер добился в 1930 году, написав роман «Семеро перед Верденом», в котором, в отличие от Ремарка, сознательно стремился изобразить войну с лучшей стороны. Член НСДАП с 1933 года; в мае 1933 года был назначен членом Прусской академии художеств. Вместе с 87 другими писателями подписал «Клятву верности» Гитлеру в октябре 1933 года.

Апрель 1934 года

¹ Фридрих Кайслер (1874–1945) – немецкий театральный и киноактер, писатель и композитор. В годы Третьего рейха был отнесен к категории «незаменимых художников» и включен в так называемый Gottbegnadeten-Liste – список деятелей культуры, считавшихся режимом «особо одаренными» и освобожденных от военной службы.

² «До греческих календ», то есть никогда, до самой смерти.

³ Луис Пол Лохнер (1887–1975). Американский журналист. Приехал в Берлин в 1921 году в качестве корреспондента в Германии, с 1924 года работал в берлинском отделении Associated Press, которое возглавлял в 1928–1942 годах. Дважды брал интервью у Гитлера: в 1930 и 1933 годах. Будучи критическим репортером, также имел контакты с представителями сопротивления.

⁴ Роман «Молодой Иосиф» Томаса Манна был опубликован издательством S. Fischer в 1934 году.

⁵ Гипнопедия, т. е. метод обучения во время сна, используется в романе Хаксли для обучения и влияния (доведения до кондиции) на людей.

⁶ Вероятно, имеется в виду «Нойе Вахе» на Унтер-ден-Линден, построенная в 1816–1818 годах по проектам Карла Фридриха Шинкеля и Саломо Сакса.

⁷ Маздазнан – эзотерическое учение о духовном «очищении», созданное Отто Ханишем и соединявшее элементы зороастризма, христианства и индуистских практик. Большое значение в нем придавалось дыхательным упражнениям, медитации и вегетарианству. Учение приобрело популярность в художественных кругах начала XX века, в том числе в среде Баухауза; его последователем был художник и педагог Йоханнес Иттен.

Август 1934 года

¹ 200-страничная монография Штрезау «Джозеф Конрад. Трагик запада» (Joseph Conrad: der Tragiker des Westens) была опубликована в издательстве при журнале Die Runde в 1937 году.

² 30 июня 1934 года Гитлер ликвидировал все руководство СА в ходе так называемого путча Рема. Таким образом, СА утратили свое политическое значение. Во многих случаях расправлялись также со старыми противниками, не имевшими отношения к Рему.

³ В 1920 году Саар стал подмандатной территорией Лиги Наций, чтобы компенсировать ущерб, нанесенный Франции войной. Версальский договор предусматривал три варианта голосования: 1) сохранение существующего правового порядка, 2) объединение с Францией, 3) объединение с Германией. За полгода до голосования, в июле 1934 года, КПГ в Сааре решила сформировать единый фронт с СДПГ, чтобы бороться за сохранение мандата Лиги Наций.

⁴ Гинденбург умер 2 августа 1934 года.

⁵ Референдум по вопросу о главе государства Германского рейха 19 августа 1934 года: Гитлер добился объединения постов рейхсканцлера и рейхспрезидента, утвердив себя в качестве фюрера и рейхсканцлера. Несмотря на явное одобрение, результат голосования не оправдал ожиданий.

⁶ Если в 1920-е годы Гитлер уже являлся поклонником Муссолини (и даже тщетно пытался получить автограф у итальянских властей), то в 1933–1934 годах дуче, который представлял себя обходительным государственным деятелем и имперским генералом, все еще не очень любил Гитлера. Он не хотел брать на себя никаких обязательств и видел себя скорее посредником между Англией, Францией и Германией. В 1934 году Муссолини оккупировал Ливию, в 1935 году начал завоевательную кампанию против Абиссинии (Эфиопии), но явно перестарался. Это был идеальный момент для Гитлера, чтобы теснее привязать к себе Муссолини. Он снабжал абиссинцев оружием, чтобы продлить войну. Уже в 1936 году Италия заключила несколько союзов с Германией. А 1 ноября 1936 года было объявлено о создании оси Рим – Берлин.

⁷ Канцлер Австрии Энгельберт Дольфус был убит в ходе неудачного июльского переворота австрийских национал-социалистов 25 июля 1934 года.

Сентябрь 1934 года

¹ Deutsches Wollen («Немецкая воля») (не путать с одноименным журналом, выходившим в 1939–1941 годах) – газета, основанная в 1933 году как Wochenzeitung für Preußentum und Sozialismus («Еженедельная газета за прусскость и социализм»). С № 161 от 5 июля подзаголовок издания был изменен на Wochenzeitung für das junge Reich («Еженедельная газета молодого рейха»), что свидетельствовало о переходе издания к более конформной риторике раннего Третьего рейха. (См. приложение.)

² «Берлинская газета» (Berliner Börsen-Zeitung, BBZ). Была учреждена Бисмарком в 1855 году и выходила до 1944 года дважды в неделю, как утренний и вечерний выпуск.

³ Очерк Штрезау «Народная книга и язык» («Das Volksbuch und die Sprache») был напечатан в Berliner Börsen-Zeitung 9 сентября 1934 года.

⁴ Кульминацией этих усилий в 1935 году стало основанное Генрихом Гиммлером общество Lebensborn.

⁵ Вероятно, Штрезау здесь иронически образует псевдолатинское выражение от unda («волна»), имея в виду покачивающиеся движения при ходьбе.

⁶ По-французски: «Раздавите гадину!» Крылатая формула Вольтера против фанатизма и мракобесия.

Февраль 1935 года

¹ Гертруда Дубислав, даты жизни не установлены. Вальтер Дубислав, вероятно, был совершенно выбит из колеи, что стало очевидным в течение следующих нескольких месяцев. Его жизнь оборвалась 17 сентября 1937 года.

² Сэр Гарольд Джордж Николсон (1886–1968) – британский дипломат, политик и публицист. Первоначально был сторонником движения Освальда Мосли, от которого дистанцировался в 1932 году, после основания Британского союза фашистов (BUF). В 1935 году вошел в Палату общин как член Национальной лейбористской партии. В годы Второй мировой войны был парламентским личным секретарем министра информации в правительстве Черчилля. Автор книги «Как делался мир в 1919 году» (Peacemaking 1919) – аналитического и мемуарного исследования Парижской мирной конференции, в котором Николсон, как участник переговоров, показывает механизм принятия решений и внутренние противоречия послевоенного устройства Европы.

³ Вероятно, в один прекрасный день непреднамеренно была сделана двойная запись.

⁴ Ганс Йоахим Флехтнер (1902–1980). Писатель, культурный корреспондент и автор. В 1934 году работал в газетах Stettiner Generalanzeiger и Berliner Tageblatt. В составленном Штрезау списке его статей (см. приложение) соответствующего упоминания нет.

⁵ 24 февраля 1920 года была публично провозглашена программа НСДАП из 25 пунктов: с требованиями отмены Версальского договора, лишения евреев гражданства и укрепления национальной общности. В тот же день состоялось официальное объявление о создании партии – путем переименования Немецкой рабочей партии (ДАП) в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП). Выступление Гитлера 1935 года приурочено именно к этой годовщине; в речи он подчеркивает, что первые годы у власти – лишь «предвкушение того, что еще предстоит».

⁶ Фридрих Персиваль Рек-Маллечевен (1884–1945). Врач и писатель. Поначалу возлагал некоторые надежды на на-ционал-социализм, но вскоре с отвращением отвернулся от него. Арестован в октябре 1944 года по доносу за подрыв боевого духа вооруженных сил (Wehrkraftzersetzung), временно освобожден, вновь арестован и в январе 1945 года отправлен в Дахау, где, по официальной версии, умер от тифа. «Восемь глав для немцев» опубликованы в 1934 году, а «Дневник отчаявшегося» (1936–1944) многократно переиздавался как классическое свидетельство неприятия нацизма.

Март 1935 года

¹ Совет Лиги Наций принял решение о воссоединении с 1 марта 1935 года. Более 90 % избирателей проголосовали за объединение с Германией, 0,4 % – за присоединение к Франции и 8,87 % – за статус-кво.

² Версальский договор предусматривал, что Эльзас, уступленный в 1871 году, будет присоединен к Франции. 14 мая 1940 года немецкий вермахт оккупировал Эльзас и объединил его с гау Баден, образовав гау Баден-Эльзас (также известное как гау Верхний Рейн).

³ Во время встречи Гитлера и Гинденбурга с французским послом Франсуа-Понсе 15 сентября 1933 года Гитлер заявил, что для Германии эльзас-лотарингского вопроса «не существует».

⁴ В своей речи в Саарбрюккене Гитлер назвал этот день «счастливым днем для всей нации».

⁵ Петер Зуркамп начал работать в издательстве S. Fischer в 1933 году, сначала в качестве редактора Neue Rundschau. Осенью 1933 года он стал членом совета директоров. После смерти Самуэля Фишера в 1934 году он продолжает руководить издательством, сначала вместе с зятем Фишера Готфридом Берманом-Фишером, пока последний в 1936 году вместе с частью сотрудников издательства не отправляется в изгнание.

⁶ Штрезау писал для литературного журнала Neue Rundschau, основанного в 1890 году. Журнал был запрещен лишь в 1944 году, незадолго до окончания войны, но в 1945 году был вновь учрежден. Согласно записям Штрезау (см. приложение), в 1935 году в Neue Rundschau была напечатана только одна его статья – «Raum und Zeit in der Epik» в майском номере.

⁷ В марте 1934 года Вильгельм Фуртвенглер вместе с Берлинским филармоническим оркестром исполнил симфонию Пауля Хиндемита «Художник Матис», что вызвало ожесточенную полемику. Она разгорелась, когда Фуртвенглер попытался защитить композитора в своей статье «Дело Хиндемита» («Der Fall Hindemith») в Deutsche Allgemeine Zeitung от 25 ноября 1934 года. Когда Фуртвенглер захотел исполнить оперу «Художник Матис» в сезоне 1934/35 года, Геринг по приказу Гитлера запретил премьеру (премьера в Цюрихе состоялась только в 1938 году). Получивший выговор Фуртвенглер подал в отставку с поста директора оперы и вице-президента Имперской музыкальной палаты. Однако 28 февраля 1935 года он был принят Геббельсом и заявил, что не намерен «вмешиваться в управление культурной политикой рейха». С апреля 1935 года смог вновь продолжить свою деятельность.

⁸ 6 декабря 1934 года Геббельс произнес зажигательную речь против композиторов атональной музыки (не упоминая Хиндемита по имени). После этого Рихард Штраус телеграфировал ему: «Шлю свои искренние поздравления и восторженное одобрение вашей великолепной речи. В знак уважения, хайль Гитлер, Рихард Штраус». Полемика происходила на фоне, не имевшем ничего общего с Хиндемитом и Фуртвенглером: Геббельс и Альфред Розенберг вели ожесточенную борьбу за главенство на немецкой культурной сцене.

¹ Невозможно определить, поскольку в рукописи встречается только аббревиатура.

¹ Имеется в виду госпожа Ц., шурину которой, Вальтеру Дубиславу, выбили глаз.

² Теодор Людвиг Визенгрунд/Теодор В. Адорно (1903–1969). Один из главных сторонников критической теории (Франкфуртская школа). Запрещенный национал-социалистами к преподаванию осенью 1933 года (его также считали «полуевреем»), он поначалу не осознавал серьезности ситуации. С 1934 года работал в Мертон-колледже в Оксфорде, но сохранил свою франкфуртскую резиденцию. В конце концов по совету Макса Хоркхаймера (1895–1973) перешел в Институт социальных исследований в США.

³ Французская кинокомедия 1931 года.

¹ Поселение Эйхкамп – жилой комплекс в берлинском районе Вестенд (округ Шарлоттенбург-Вильмерсдорф), спроектированный архитектором-модернистом Максом Таутом сразу после Первой мировой войны как социальное жилье для рабочих и низкооплачиваемых госслужащих. В разные годы здесь проживали сам Таут, философ и литературный критик Людвиг Маркузе и писатель-пацифист Арнольд Цвейг, представители леволиберальной интеллектуальной среды Веймарской республики.

² Роберт Лей (1890–1945). Член партии с 1923 года, сменил убитого Грегора Штрассера на посту рейхсляйтера НСДАП в 1934 году. Лей был ярым антисемитом и был известен тем, что впадал в такую ярость, что часто лишался здравомыслия. Например, он объявил о скором завоевании Луны. До 1945 года возглавлял Немецкий трудовой фронт (DAF), основанный в 1933 году. Также из-за своих проблем с алкоголем известен как «имперский пьяница». С 1939 года заметно утратил влияние.

³ Эмиль Людвиг (1881–1948) неоднократно писал о Гёте. Штрезау, вероятно, читал биографию Гёте, опубликованную Жолнаем в 1931 году (Biographie Goethe. Geschichte eines Menschen).

⁴ Ганс Людвиг Роте (1894–1977). Писатель и драматург. Перевел на немецкий язык все пьесы Шекспира. Был драматургом Макса Рейнхардта в Немецком театре Берлина, затем стал главным драматургом крупнейшей немецкой киностудии UFA. С 1934 года его переводы Шекспира подвергались идеологической критике и были лично запрещены Геббельсом в 1936 году, но позже запрет был снят. В 1936 году Роте эмигрировал в Испанию, а позже уехал в США.

⁵ Теодор Лоос (1883–1954). Актер театра и кино. В 1935 году Геббельс назначил его рейхсенатором по культуре, а Гитлер в 1937 году – государственным актером. В 1944 году был включен включен в список «особо одаренных» деятелей культуры рейха.

⁶ Иллюстрированный журнал, основанный в 1886 году.

⁷ Североирландская писательница и переводчица Хелен Уодделл (1889–1965). Книга Peter Abelard. A Novel была первоначально опубликована в 1933 году.

⁸ Арчибальд Джозеф Кронин (1896–1981). Шотландский писатель. Его роман «Звезды смотрят вниз» в переводе Ричарда Хоффмана (1892–1961) был опубликован на немецком языке в издательстве Zsolnay в 1935 году под названием Die Sterne blicken herab.

⁹ Томас Харди (1840–1928). Британский писатель. Его книга «Группа благородных дам» была опубликована на немецком языке (Ein Kranz edler Frauen. 10 Erzählungen) была издана Шюнеманом в 1935 году. Переводчики не указаны.

¹⁰ Возможно, в очерке Das moderne England im Roman, который Штрезау относит к 1935 году (см. приложение).

¹¹ Вильгельм Вестекер был редактором, которого Штрезау упоминает здесь в разделе фельетонов газеты Börsen-Zeitung. Он был членом НСДАП с 1933 года. Под его руководством литературный раздел был расширен и превратился в еженедельное приложение под названием «Критические статьи» (Kritische Gänge), которое также бесплатно рассылалось в книжные магазины.

Декабрь 1935 года

¹ Вернер Краус (1884–1959). Популярный актер, омрачивший карьеру сотрудничеством с нацистским режимом. Будучи антисемитом, сыграл несколько карикатурных еврейских ролей в пропагандистском фильме Jud Süß (1940).

² Герберт Иеринг (также Йеринг, 1888–1977). Драматург, режиссер, журналист и театральный критик. Последователь Брехта и антипод великого критика Альфреда Керра.

³ В легенде Гигес – друг детства Садьяттеса (Кандаулес). Он так гордился красотой своей жены, что представил ее Гигесу обнаженной. Оскорбленная царица приказала Гигесу либо покончить жизнь самоубийством, либо убить Кандаулеса, что тот и сделал с помощью невидимого кольца.

⁴ Имя не поддается четкой расшифровке.

⁵ Журнал ведет свою историю от Фридриха Теодора Вишера (1807–1887) и впервые был издан в 1844 году. С 1931 года он выходил как бесплатное литературное приложение к Berliner Börsen-Zeitung, которая распространялась в 1200 книжных магазинах за счет издательства Langen Müller Verlag.

⁶ Коммунистическая бульварная ежедневная газета, выходившая с августа 1922 по сентябрь 1933 года.

⁷ Вернер Зомбарт (1863–1941). Социолог и экономист. Хотя в предисловии он заявил о своей поддержке гитлеровского правительства и призвал к лишению евреев гражданских прав, т. е. определенно придерживался национал-социалистических взглядов, немецкий социализм был отвергнут нацистами. В 1938 году Зомбарт дистанцировался от нацистской расовой идеологии.

⁸ День так называемого путча Рема.

⁹ Возможно, это были старший лейтенант флота Ульрих фон Ритген (1894–1965) или лейтенант флота Бруно Шульце (1895–1957), биографии которых – в отличие от биографий других участников (которые не подвергались серьезному преследованию) – относительно неполны.

¹⁰ Генрих Зам (1877–1939). Политик и дипломат. С 1931 по 1935 год был обер-бургомистром Берлина. После прихода к власти нацистов сначала оставался на своем посту, но в помощь ему был назначен так называемый государственный комиссар Юлиус Липперт. Член НСДАП с ноября 1933 года. Подал в отставку 9 декабря 1935 года и впоследствии стал послом в Норвегии.

¹¹ Эта художественная ярмарка проводилась в берлинской ратуше в помощь организации «Зимняя помощь».

¹² Геббельс быстро осознал пропагандистский эффект кино. Он стал «министром кино», но в этой области постоянно соперничал с Герингом.

¹³ Кинокомедия 1935 года, режиссер Ганс Штайнхофф. Сценарий основан на исторической комедии Макса Дрейера «Долина жизни» 1902 года.

¹⁴ Средство повышения потенции, которое рекламировалось под девизом «Много раз копировали – но не превзошли!», производилось и распространялось в Берлине с 1926 года. Выпускались Okasa Silber для мужчин и Okasa Gold для женщин. Товар продавался настолько успешно, что быстро вошел в массовую культуру. Например, в сатирическом двустишии Фридриха Холлендера An allem sind die Juden schuld 1931 года, высмеивающем бытовой антисемитизм и практику поиска козла отпущения.

¹⁵ Джон Миллингтон Синдж (1871–1909) – ирландский драматург. В 1907 году премьера его пьесы «Плейбой западного мира» вызвала один из первых крупных театральных скандалов в Ирландии.

¹⁶ Хайле Селассие (1892–1975) – последний император Абиссинии, считавший себя 225-м преемником царя Соломона. Италия объявила войну Абиссинии (Эфиопии) 2 октября 1935 года и вторглась в страну днем позже. Война закончилась 9 мая 1936 года аннексией Абиссинии. После нападения Хайле Селассие бежал в Великобританию и оттуда возглавил сопротивление.

¹⁷ Пьер Лаваль (1883–1945) – французский политик. Был премьер-министром с 1935 по 1936 год и вел кампанию за уступки Италии в Абиссинии.

¹⁸ Стэнли Болдуин (1867–1947) – британский политик, 14 ноября 1935 года избранный премьер-министром в третий раз. Критиковал Гитлера и Сталина.

¹⁹ Министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден (1897–1977) уточнил план, который вынашивался с августа 1935 года, согласно которому Великобритания хотела отказаться от порта Зейла, даже если Италия не откажется от порта Ассаб.

²⁰ Георгиос Кондилис (1879–1936) – греческий генерал и политический деятель. Премьер-министр Греции с октября по ноябрь 1935 года. Сторонник монархии.

²¹ Бениамино Джильи (1890–1957) – итальянский оперный певец и киноактер. Фильм Vergiß mein nicht (1935) стал первым из целой серии художественных фильмов, в которых снялся Джильи.

²² Роль исполнил Зигфрид Шюренберг (1900–1993), один из последних учеников Макса Рейнхардта (1873–1943), ведущего режиссера европейского театра первой половины XX века.

²³ Йоахим Риббентроп (1893–1946), получил аристократический титул фон Риббентроп по усыновлении в 1925 году. Рейхсминистр иностранных дел с 1938 года. Подписал так называемый пакт Молотова – Риббентропа в 1939 году.

²⁴ Реджинальд Клиффорд Аллен, 1-й барон Аллен из Хертвуда (1889–1939). Британский политик и видный пацифист. Верил в стремление Гитлера к миру, несмотря на его риторику. Речь идет о письме, в котором Аллен ратовал за освобождение адвоката Ганса Литтена. Риббентроп ответил ему публично в Völkischer Beobachter, что он «не в состоянии рекомендовать предложенное решение».

²⁵ Спенсер Уилкинсон (1853–1937) – британский военный историк и журналист. Известный эксперт в области политики и военного дела.

²⁶ Документ, которым местная община подтверждает право гражданства (с печатью).

²⁷ С 1929 по 1944 год один из крупнейших берлинских театров эстрады, вмещавший 3000 зрителей (отсюда название «Театр 3000»), в бывшем здании Остбанхоф (сейчас Франц-Мёрингплац, 1).

²⁸ Название не поддается четкой расшифровке.

²⁹ Книга Роберта Грейвса, написанная в форме автобиографии стареющего римского императора Клавдия, была впервые опубликована в Англии в двух томах – «Я, Клавдий» (1934) и «Клавдий-бог» (1935). Первое немецкое издание было опубликовано в 1934 году (сокращенное до одного тома) издательством Paul List Verlag в Лейпциге под названием Ich, Claudius, Kaiser und Gott.

³⁰ Немецким «штатным переводчиком» Джорджа Бернарда Шоу был Зигфрид Требич (1868–1956); они были лично знакомы. Хотя переводы Требича подвергались резкой критике, Шоу поддерживал его. На 50-летие Требича Шоу даже перевел одну из его пьес. После войны Штрезау написал биографию Шоу для серии монографий издательства Rowolt и перевел его переписку со Стеллой Патрик Кэмпбелл.

Январь 1936 года

¹ Не установлено.

² В 1927–1945 годах Хиршберг в Крконошах (ныне Еленя-Гура). Город в Нижней Силезии.

³ Штрезау отмечает свой 42-й день рождения 19 января. Письма Рильке из Музо 1921–1926 годов были опубликованы издательством Insel-Verlag.

⁴ Речь на берлинском Гаутаге 17 января 1936 года, опубликована в Völkischer Beobachter 19 января. Термин «критикан» не является новым в лексиконе Геббельса: он также использовал его 11 мая 1934 года, когда, выступив в берлинском «Спортпаласте», открыл «кампанию против скептиков и критиков, против распространителей слухов и некомпетентных, против саботажников и агитаторов».

⁵ 1 декабря был принят закон о гитлерюгенде. Раздел 1 гласит: «Вся немецкая молодежь на территории рейха объединяется в гитлерюгенд». В § 2: «Вся немецкая молодежь должна физически, умственно и морально воспитываться в гитлерюгенде в духе национал-социализма, чтобы служить народу и национальному единству».

⁶ Редьярд Киплинг умер 18 января 1936 года.

⁷ «Исторический роман». Die neue Rundschau 47/1936, S. Fischer.

⁸ Поначалу Киплинг был ярым сторонником войны и настроен резко антигермански. Его отношение изменилось, когда в 1915 году в возрасте 18 лет был убит его старший сын Джон.

⁹ Еженедельный журнал Deutsche Zukunft. Первый номер вышел 15 октября 1933 года, одним из основателей журнала был Пауль Фехтер.

¹⁰ Пауль Фехтер (1880–1958). Критик, редактор и писатель. Стал известен в 1914 году благодаря своей книге «Экспрессионизм» (Der Expressionismus). После Первой мировой войны был главным редактором Deutsche Allgemeine Zeitung. Во времена Третьего рейха, сам не будучи нацистом, писал и вел себя в русле требований системы.

¹¹ Не поддается уверенной расшифровке.

¹² Оскар Лерке (1884–1941). Поэт и редактор издательства S. Fischer с 1917 года. В 1933 году был исключен из Прусской академии художеств, но подписал «Клятву верности», чтобы защитить своего издателя Самуэля Фишера, и вновь стал членом поэтической академии. До конца жизни оставался главным редактором издательства.

¹³ Не поддается расшифровке.

¹⁴ Allgemeiner deutscher Briefsteller – немецкий письмовник конца XVIII века: собрание образцовых писем для бытовой и официальной переписки.

Февраль 1936 года

¹ Бальдур фон Ширах (1907–1974). Руководитель рейхсвера НСДАП. Бросивший университет (германистика, история искусств), обладал более богатыми интеллектуальными способностями, чем Лей, и, в отличие от Лея, не подвергался неоднократным увольнениям за некомпетентность (или проблемы с алкоголем); с 17 лет был верным последователем Гитлера.

² Якоб Отто Дитрих (1897–1952). Рейхсминистр печати НСДАП с 1931 года, председатель Рейхсминистерства немецкой прессы (РДП) с апреля 1933 года. Обергруппенфюрер СС. Состязался с Геббельсом за первенство в прессе.

³ Не идентифицировано.

⁴ Список статей Штрезау см. в приложении.

⁵ Das Innere Reich – журнал, ставший в годы нацизма одним из немногих легальных пространств «внутренней эмиграции» и неполитической литературы. Издавался ежемесячно в Мюнхене издательским объединением Albert Langen / Georg Müller с 1934 по 1944 год под редакцией писателей Пауля Альвердеса (1897–1979) и Карла Бенно фон Мехова (1897–1960).

⁶ Статья К. Б. фон Мехова в выпуске 4 второго года издания.

⁷ Издано в 1930 году Albert Langen / Georg Müller; неоднократно переиздавалось до конца 1980-х годов.

⁸ Художественный фильм Франка Висбара (1936). Геббельсу фильм не очень понравился, Гиммлер счел его неадекватным с «точки зрения расовой гигиены» (отчасти потому, что ведущая актриса была темноволосой).

⁹ Опубликовано в Berliner Börsen-Zeitung 18 апреля 1936 года (см. приложение).

¹⁰ Один из двух художников, расписавших квартиру Штрезау.

¹¹ Готфрид Бенн, «Новое государство и интеллектуалы» (Der neue Staat und die Intellektuellen). Два радиовыступления, напечатанные готическим шрифтом и выпущенные в тканевом переплете издательством Deutsche Verlags-Anstalt в 1933 году.

Март 1936 года

¹ 7 марта 1936 года 30 000 солдат вермахта начали вторжение в демилитаризованную Рейнскую область. Гарнизоны были размещены в Аахене, Трире и Саарбрюккене.

² Гитлер оправдывал вторжение, ссылаясь на право Германии на самоопределение и пакт о взаимопомощи, заключенный между Францией и Советским Союзом в мае 1935 года, который он расценил как нарушение Локарнского пакта.

³ Несостоятельность Лиги Наций была подтверждена в 1935 году во время нападения Италии на Абиссинию. Наложенные санкции остались неэффективными.

⁴ 14 марта 1936 года в Лондоне состоялось заседание Совета Лиги Наций; Германия была приглашена принять участие в заседаниях Совета как страна, подписавшая Локарнский договор. Речь шла о резолюции по поводу вторжения Германии в Рейнскую область. Германия принимает приглашение в принципе, но требует переговоров по предложениям о всеобщем поддержании мира. Заседание закончилось безрезультатно 16 марта.

⁵ Система обороны, состоящая из бункеров вдоль французской границы с Бельгией, Люксембургом, Германией и Италией, построенная в 1930–1940 годах. К ноябрю 1936 года было построено около 1000 километров укреплений. Разумеется, она оказалась бесполезной.

⁶ Выборы в рейхстаг 29 марта 1936 года и последовавший за ними референдум о разрешении на оккупацию Рейнской области. Поскольку был допущен только один список НСДАП, результат был предрешен.

Июль 1936 года

¹ Неясно, о каком тексте идет речь.

² Основано Людвигом Штаакманом (1830–1896). Издавало, в частности, Фридриха Шпильхагена и Петера Розеггера. В этом издательстве Штрезау не публиковался.

Сентябрь 1936 года

¹ С Гансом Хольфельдером (1891–1944), одним из самых выдающихся радиологов своего времени. Однако он был ярым антисемитом и вступил в СС в качестве кандидата в 1933 году. Активно участвовал в «истреблении евреев» в Польше.

Октябрь 1936 года

¹ Издательское общество «Обелиск» (Obelisk-Verlag) – берлинское издательство русской эмиграции, основанное в 1922 году и прекратившее деятельность в 1940 году. В 1934–1935 годах сотрудничало с издательством Deutscher Verlagsanstalt. В первые годы существовало под названием Verlag A. S. Kagan – по имени директора, Абрама Самуиловича Кагана. Жена Набокова Вера, вероятно, также работала в этом издательстве. Личность обозначенного в дневнике «господина В.» не установлена; вероятно, это условное инициальное обозначение одного из представителей издательства.

² Предположительно, Эрих Мюллер, бывший коллега по библиотеке.

Декабрь 1936 года

¹ Гражданская война в Испании между правительством Второй Испанской республики и фалангистами под командованием генерала Франсиско Франко. Длилась с июля 1936 по апрель 1939 года. Фаланга победила, не в последнюю очередь благодаря военной поддержке Германии и Италии, и началась франкистская диктатура, которая продлилась до смерти Франко в 1975 году.

² Коммунистический интернационал, сокращенно Коминтерн или КИ (также Третий интернационал). Объединение коммунистических партий во всемирную организацию произошло в 1919 году по указанию Ленина. Сталин распустил КИ в 1943 году, чтобы включить в антигитлеровскую коалицию США и Великобританию.

Январь 1937 года

¹ Перевод был опубликован в 1938 году и неоднократно переиздавался вплоть до 1990-х годов – в том числе и в ГДР.

² В 1937 году на втором московском показательном процессе революционер Карл Радек (1885–1939) был как сторонник Троцкого приговорен к десяти годам лагерей (где, по слухам, был убит своими же товарищами по заключению). Одним из наблюдателей за процессом (и горячим сторонником его проведения) был Лион Фейхтвангер. Его Unbuch Moskau 1937. Ein Reisebericht für meine Freunde («Москва, 1937. Отчет о поездке для моих друзей») был опубликован в том же году (Querido, Амстердам).

³ Ст. 231 Версальского договора возлагала на Германию ответственность за войну; нацистское правительство публично отказалось признавать ее формулировку.

Февраль 1937 года

¹ Питер Флеминг (1907–1971) – британский путешественник и писатель, автор книг о поездках в Центральную Азию; в 1930-е годы его книги выходили в немецком переводе в издательстве Rowohlt Verlag. Старший брат Иэна Флеминга, автора романов о Джеймсе Бонде.

Март 1937 года

¹ Имя не поддается расшифровке.

² Вольфганг фон Эйнзидель (1903–1967) – редактор Neuer Rundschau, историк литературы, переводчик и композитор. В 1937 году был арестован по обвинению в гомосексуализме. Вмешался Петер Зуркамп, и фон Эйнзидель смог эмигрировать в Великобританию.

³ Вильгельм Штапель (1882–1954) – публицист и ярый антисемит. С 1919 года – главный редактор и издатель ежемесячного журнала Deutsches Volkstum, ведущего антисемитского органа Веймарской республики. В книге «Литературное наследие евреев в Германии в 1918–1933 годах» (Die literarische Vorherrschaft der Juden in Deutschland 1918 bis 1933) Штепель утверждал, что «англоязычный еврей Йозеф Конрад» стал широко читаемой фигурой в Германии и что немецкие литературные журналы якобы «скрывают его еврейство». После вмешательства издательства S. Fischer Штапель удалил это предложение во втором издании своей книги, но в № 4 своего Deutsches Volkstum объяснил, что имелись веские причины считать Конрада евреем: в частности, из-за того, как о нем писали и кто (а именно еврейские и левые авторы), а также из-за того, что он был польского происхождения. И у него хватает наглости требовать у Фишера книги Конрада, потому что он о них еще не слышал.

⁴ Начиная с этого момента, два выпуска рукописных дневников, вероятно, отсутствуют. Однако они должны были оказаться у Штрезау, когда были напечатаны в 1948 году, потому что в печатной книге нет временных пробелов. Можно совершенно исключить, что эти две брошюры были случайно утрачены или изъяты наследниками Штрезау. На передней стороне брошюры настоящего дневника читается запись, сделанная рукой Штрезау: «Август 1934 – апрель 1939». На последней странице имеется запись от 17 апреля 1939 года, за которой следует несколько вклеенных статей.

Апрель 1937 года

¹ Издательство Die Runde («Круг») – небольшое берлинское литературное издательство 1930-х годов, связанное с одноименным журналом. Ориентировалось на «высокую» элитарную культуру; в эстетическом отношении тяготело к поэтической традиции Стефана Георге, противопоставлявшей искусство массовой литературе. «Круг» продолжал выпуск книг до начала 1940-х годов, несмотря на усиливающееся давление и материальные ограничения; в 1943 году издательство было исключено из торгового реестра из-за нехватки бумаги.

² Oldenbourg Verlag, основанное в 1858 году, было книжным и журнальным издательством, которое специализировалось на научно-технической и школьной литературе.

Июнь 1937 года

¹ Тяжелый крейсер «Дойчланд», спущенный на воду в 1931 году, во время гражданской войны в Испании был атакован республиканской авиацией на рейде Ибицы 29 мая 1937 года. 31 человек погиб и 75 были ранены. Повреждение стало поводом для международного дипломатического напряжения.

² Михаил Николаевич Тухачевский (1893–1937), также известный как «красный Наполеон» – один из первых советских военачальников, ставших жертвами сталинских чисток.

³ Шесть рассказов под названием Das blaue Hotel (в соавторстве с Гансом Райзигером), опубликованные в 1937 году.

⁴ По-видимому, Штрезау все-таки принял заказ: «Кардинал Медичи. Мемуары неизвестной матери кардинала Ипполито де Медичи» (Ein Kardinal der Medici. Die Memoiren der unbekannten Mutter des Kardinals Ippolito de Medici) были опубликованы в 1938 году.

Июль 1937 года

¹ RLB (Reichsluftschutzbund) – Германский союз противовоздушной обороны.

² Кондитерская Telschow была берлинским учреждением с шестью филиалами. В 1930-е годы главная контора располагалась в так называемом доме Тельшоу на Потсдамерштрассе, 141, одном из самых современных зданий на этой улице, построенном в стиле «новой вещественности» в конце 1920-х годов.

3 Поскольку рукописный оригинал отсутствует, по печатному варианту эту аббревиатуру определить невозможно. Возможно, имеется в виду доктор Бальсен.

⁴ В 1934 году Рейхсминистерство авиации получило в собственность территорию площадью около 100 гектаров для строительства авиабазы Шёнвальде с аэродромом и летной школой. В 1939 году здесь размещалось до 3000 солдат. После войны территория базы перешла к Советскому Союзу.

Август 1937 года

¹ Лорд Фаунтлерой – главный герой романа Фрэнсиса Ходжсона Бернетта «Маленький лорд» (1886), имевшего международный успех и неоднократно экранизированного. Сравнение подчеркивает образ «идеального мальчика» и «открыто-сентиментальный» стиль.

² «Не доверяйте лисе на зеленых пастбищах и еврею в его клятве!» Книжка-картинка для детей и взрослых. Антисемитская детская книжка, проиллюстрированная Теодолиндой Эльвирой Бауэр, опубликованная в 1936 году издательством Stürmer Verlag («Штурмовик») под редакцией гауляйтера Юлиуса Штрейхера (1885–1946). Даже собственное издательство НСДАП Eher-Verlag относилось к подобным произведениям с большим подозрением.

³ Англо-германское морское соглашение от 18 июня 1935 года, установившее соотношение сил между германским и британским флотами как 35 к 100; для подводных лодок допускалось паритетное равенство. Размеры германского флота должны были соотноситься с мощью британского.

⁴ Нюрнбергские законы, изданные 15 сентября 1935 года; стали правовой основой систематического преследования евреев в Германии. С этого момента антисемитская политика приобрела силу закона.

⁵ Алоис Якоб Шардт (1889–1955) – искусствовед и музейный директор. В 1926 году возглавил Муниципальный музей Морицбурга в Галле (Заале), где создал одну из значительных коллекций современного искусства. В 1933 году был назначен директором Нового отдела в берлинском Кронпринценпале, однако уже в 1934 году вернулся в Галле. В 1936 году опубликовал монографию о Франце Марке (с первым тематическим каталогом), изданную Rembrandt-Verlag; его жена Мария была вдовой Марка. В том же году Шардт был арестован и отправлен на пенсию. В 1939 году, получив предложение организовать пропагандистскую выставку в Лос-Анджелесе, уехал в США и остался там с семьей.

⁶ Адольф Циглер (1892–1959) – художник и президент Рейхспалаты изящных искусств. Особенно активно участвовал в конфискации произведений современного искусства из немецких музеев.

⁷ Репродукцию этого произведения искусства Штрезау вклеил на обороте дневника за 1934–1939 годы.

⁸ Выставка «Дегенеративное искусство» в Мюнхене открылась 19 июля 1937 года и продлилась до ноября. За ней последовала одноименная передвижная выставка в двенадцати городах (до 1941 года). Организатором мюнхенской выставки был Адольф Циглер, который также руководил конфискацией картин. На выставке было представлено более 600 работ, снабженных оскорбительными подписями. Выставку посетили свыше двух миллионов человек, что делает ее одной из самых посещаемых выставок модернистского искусства.

⁹ За день до выставки «Дегенеративное искусство» начала работу «Первая большая немецкая художественная выставка». До 1944 года в специально построенном здании Дома немецкого искусства в Мюнхене прошло восемь выставок с таким названием. Выставку 1937 года посетило около 600 000 человек.

¹⁰ Фридрих Гундольф (1880–1931) – поэт и литературовед. Первоначально Геббельс хотел писать свою диссертацию у него, но тот направил его к Максу Фрайхерру фон Вальдбергу (1858–1938), тоже еврею, который поставил Геббельсу rite superato (лучшую оценку).

¹¹ Ганс Маркарт (1840–1884) – живописец и художник-декоратор. Как любитель пышности, удовлетворял вкусы венской бюргерской верхушки эпохи грюндерства.

¹² Рихард Кляйн (1890–1967) – живописец, скульптор, график и медальер; с 1935 года – директор Государственной школы прикладного искусства в Мюнхене.

¹³ Штрезау ошибается: как показал Ян-Питер Барбиан в своей книге Literaturpolitik im NS-Staat (S. Fischer, 2010, p. 437), речь идет не о «Библиотеке Хорста Весселя», а о Библиотеке Дитриха Эккарта, основанной в 1935 году в берлинском административном округе Хорст Вессель.

¹⁴ Вернер Финк (1902–1978) – артист кабаре и писатель. В 1935 году был отправлен в концентрационный лагерь Эстервеген, где также содержался публицист Карл фон Осецкий, лауреат Нобелевской премии мира. В июле того же года освобожден по распоряжению Геринга, отчасти из соперничества с Геббельсом. Финку запретили профессиональную деятельность, однако вскоре он возобновил публикацию колонки в Berliner Tageblatt. В 1939 году был исключен из Имперской палаты культуры и добровольно отправился на военную службу.

¹⁵ История с пощечиной имеет частный характер и передается источниками по-разному. По одной версии, Геббельс ухаживал за актрисой Лидой Бааровой, состоявшей в отношениях с актером Густавом Фрёлихом, и тот не сдержался. По другой – зафиксированной Эмилем Яннингсом и пересказанной Фридрихом Персивалем Рек-Маллечевеном в «Дневнике отчаявшегося», – Фрёлих ударил Баарову и, напротив, поблагодарил Геббельса за разоблачение ее неверности.

Сентябрь 1937 года

¹ Зигфрид Сассун (1886–1967) – британский поэт и прозаик, участник Первой мировой войны; автор мемуарной прозы о довоенном и военном поколении.

² The Criterion – британский литературный журнал (1922–1939), издававшийся в Лондоне под редакцией Т. С. Элиота; играл заметную роль в международной литературной критике межвоенного периода.

³ Юлиус Баб (1880–1955) – драматург и театральный критик. Был близким другом Зигфрида Якобсона и одним из ключевых авторов журнала Die Weltbühne.

⁴ Имеется в виду самоубийство Вальтера Дубислава в Праге 17 сентября 1937 года. Газета Prager Tagblatt от 18 сентября 1937 года сообщила об инциденте, приведшем к самоубийству Дубислава, под заголовком: «Трагедия в Праге: профессор университета зарезал художницу» («Tragödie in Prag: Hochschulprofessor ersticht Malerin»).

Октябрь 1937 года

¹ Не совсем так: между министром иностранных дел рейха и бельгийским послом в Берлине состоялся обмен нотами, в которых Германия гарантировала неприкосновенность Бельгии.

² 27 сентября 1937 года Гитлер и Муссолини посещают заводы Круппа в Эссене, после чего под радостные овации прибывают в Берлин. 29 сентября Муссолини возвращается в Рим.

Декабрь 1937 года

¹ Рисунок его школьного товарища 1905 года (годы учебы в средней школе в Штайре). Штрезау вклеил оба рисунка в конце своего дневника 1934–1939 годов.

² Доктор Эдуард Хюмер, учитель немецкого и французского языков и классный руководитель Гитлера. Стал фанатичным сторонником Гитлера.

Март 1938 года

¹ Аншлюс Австрии – ввод германских войск в Австрию 12 марта 1938 года и последующее присоединение страны к Германскому рейху. 13 марта 1938 года Артур Зейсс-Инкварт по приказу Адольфа Гитлера оформил аншлюс в административном порядке. Присоединение было задним числом легитимировано плебисцитом 10 апреля 1938 года и ознаменовало начало полной интеграции Австрии в состав рейха под названием Остмарк.

² Курт фон Шушниг (1897–1977) – федеральный канцлер Австрии (1934–1938); пытался сохранить независимость страны, но был вынужден уйти в отставку после давления со стороны Германии. До конца войны находился в нацистском заключении («охранный арест») в различных концентрационных лагерях.

³ Артур Зейсс-Инкварт (1892–1946) – австрийский политик, после аншлюса стал федеральным канцлером Австрии и рейхсканцлером. С 1940 года являлся рейхскомиссаром Нидерландов. Казнен Нюрнбергским трибуналом в 1946 году.

¹ 10 апреля 1938 года состоялись «выборы» в великогерманский рейхстаг и референдум об аншлюсе Австрии. По официальным данным, 99,73 % австрийцев и 99,01 % немцев в ответ на вопрос: «Согласны ли вы с воссоединением Австрии с Немецким рейхом, которое произошло 13 марта 1938 года, и поддерживаете ли вы партию нашего фюрера Адольфа Гитлера?» – выразили свое согласие.

² Фридрих Гильдебрандт (1898–1948) – рейхсштатгальтер Мекленбурга; один из примеров социального лифта внутри национал-социалистической системы. С 1933 года также являлся рейхспрезидентом НСДАП. Приговорен к смертной казни как военный преступник.

¹ Мартин Нимёллер (1892–1984) – протестанский пастор. В 1933 году приветствовал установление нацистского режимано вскоре выступил против вмешательства режима в дела церкви (против «арийского параграфа» и «немецких христиан»). Неоднократно арестовывался в 1935 и 1937 годах. 2 марта 1938 года его приговорили к семи месяцам тюрьмы, которые он уже отбыл в ходе предварительного заключения. Тем не менее свободы он не получил, а был отправлен в концлагерь Заксенхаузен как «личный узник фюрера». Смертный приговор удалось предотвратить благодаря международной известности: поскольку многие его работы были опубликованы в Великобритании и США, Нимёллер пользовался там большой популярностью и считался выдающимся представителем немецкого сопротивления. В Дахау он был переведен только в 1941 году.

¹ Персона не установлена.

² Это произойдет в ближайшее время. Мюнхенское соглашение между Германией, Великобританией, Францией и Италией от 29 сентября 1938 года предусматривало, что Чехословакия должна уступить Судетскую область Германскому рейху – ее предстояло освободить в течение десяти дней. Вермахт вторгся в страну 1 октября 1938 года.

¹ Amt Werkschar und Schulung («Управление заводских организаций и обучения») – подразделение Немецкого трудового фронта, единого союза работников и работодателей.

² Чемберлен прибыл 15 сентября 1938 года. 18 сентября немецкие войска подошли к границе Чехословакии. Следующая встреча с Чемберленом была назначена на 22 сентября в Бад-Годесберге, где Гитлер все настойчивее высказывался по поводу Судетской области. Президент Эдвард Бенеш отдает приказ о всеобщей мобилизации чехословацкой армии.

³ Уолтер Рансимен (1870–1949) – британский политик, занимавший пост министра в нескольких правительствах. С 3 августа по 5 сентября 1938 года был направлен в Чехословакию для посредничества в Судетском кризисе.

⁴ Конрад Генлейн (1898–1945) – нацистский политик. В 1933 году основал Судетский немецкий тыл, который позже превратился в Судетскую немецкую партию (SdP). По согласованию с Гитлером разжег Судетский кризис в 1938 году. С октября 1938 года был гауляйтером и рейхсштатгальтером в новом Судетенгау.

¹ После того как Гитлер открыто пригрозил войной, в Европе были предприняты дипломатические усилия для ее предотвращения. Мюнхенское соглашение, по которому Чехословакия капитулирует (и где ее же обвиняют в кризисе, навязанном Гитлером), окажется пирровой победой.

² Философский труд Освальда Шпенглера «Закат Европы» (Der Untergang des Abendlandes – Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte), написанный после Первой мировой войны и уже вызвавший много споров при публикации (первый том вышел в 1918 году, второй – в 1922 году), стал одной из самых успешных нехудожественных книг в Германии того времени, разойдясь тиражом более 200 000 экземпляров.

Ноябрь 1938 года

¹ Роман Вернер (1863–1945) – литературовед, переводчик и редактор. Переводил на немецкий труды Софокла; автор перевода Евангелия от Марка, стремившегося максимально точно передать структуру оригинального текста.

² Ричард Хьюз (1900–1976) – британский писатель. Штрезау писал о нем в 1938 году в Neue Rundschau («Ураган»).

³ Во время погромов с 7 по 13 ноября 1938 года было убито около 800 евреев, 400 – только за одну ночь с 9 на 10 ноября – так называемая Хрустальная ночь, или «Ночь разбитых витрин». Было разорено более 1400 синагог, тысячи магазинов, домов и еврейских кладбищ.

⁴ В начале 1938 года дефицит государственного бюджета составлял два миллиарда рейхсмарок. Это ставило под угрозу подготовку к войне. Геринг приказал выплатить один миллиард марок («еврейский штраф») в качестве «искупления»: каждый еврей, владевший капиталом более 5000 рейхсмарок, должен был отдать государству 20 % своего имущества.

⁵ Гершель Гриншпан (1921–1945) – польский гражданин, родился и вырос в Германии. Совершил покушение на немецкого дипломата Эрнста фон Рата (1909–1938) в Париже 7 ноября 1938 года, что послужило нацистам предлогом для ноябрьских погромов.

Декабрь 1938 года

¹ «День сбора пожертвований», или День национальной солидарности – массовая уличная акция по сбору средств, учрежденная нацистским режимом в 1934 году и проводившаяся с участием публичных фигур. 3 декабря 1938 года в ее рамках было собрано 15,5 млн рейхсмарок – на 75 % больше, чем годом ранее.

² С 28 ноября 1938 года административные округа получили право вводить так называемые Sperrbezirke – районы с ограниченным доступом, запрещенные для проживания или посещения евреями; в конце 1938 года такие зоны были введены, в частности, в Берлине. 3 декабря был издан «Указ об использовании еврейской собственности», согласно которому все евреи должны были продать свои предприятия и недвижимость; ценные бумаги подлежали сдаче на хранение в валютный банк. Ювелирные изделия, драгоценные металлы и произведения искусства больше не могли свободно продаваться. Геббельс ранее запретил участие евреев в культурной жизни (театр, кино и т. д.). 14 ноября был отдан приказ о немедленном отчислении еврейских учеников из немецких школ – им уже было запрещено посещать университеты.

³ Эрих Шмидт (1853–1913) – литературовед, директор архива Гёте в Веймаре с 1885 по 1887 год. В 1887 году стал профессором немецкого языка и литературы в Берлине.

⁴ Ульрих фон Виламовиц-Меллендорф (1848–1931) – филолог-классик. Преподавал в Грайфсвальде, Гёттингене и Берлине. Своей модернизацией текстовой критики и текстовой интерпретации сформировал классическую филологию в XX веке. Являлся президентом Прусской академии наук.

⁵ Штрезау, вероятно, выдержал это испытание. Он поддерживал дружеские отношения с Петером Зуркампом до конца войны. Однако вскоре он снова лишился редакторства, о чем писал в письме к Вольфу фон Нибельшютцу 4 февраля 1940 года: «Главная трудность заключалась в том, что с началом войны моя работа в S. Fischer в качестве англо-американского редактора стала неактуальной, что было известно уже заранее, учитывая напряженные отношения с Англией. Так что моя работа там подошла к концу».

Март 1939 года

¹ 15 марта 1939 года немецкие войска заняли так называемую «Остальную часть Чешской Республики»: был учрежден Протекторат Богемии и Моравии. С 1940 года Эдвард Бенеш формирует в Лондоне правительство в изгнании.

² Том содержит биографии Гёльдерлина, Клейста, Граббе и Хеббеля.

Апрель 1939 года

¹ Эта запись завершает третью брошюру дневника, за которой следует ряд газетных вырезок (некоторые из них, как уже отмечалось, он упоминает в других записях дневника; мы классифицировали их соответствующим образом) и пустых страниц. Остальные записи 1939 года сохранились только в печатном варианте. 5 января 1940 года Штрезау начал новую тетрадь – и с тех пор рукописные оригиналы сохранились без пробелов.

² В апреле 1939 года Италия оккупировала Королевство Албания. До 1944 года албанцы вели ожесточенную партизанскую войну против итальянских, а затем и немецких оккупантов. В 1944 году страна была освобождена, и Энвер Ходжа установил коммунистическую диктатуру.

³ Предположительно, бывший коллега Эрих Мюллер.

Май 1939 года

¹ Карл Корн (1908–1991) с 1934 года работал редактором в Berliner Tagblatt, в 1937 году перешел в Neue Rundschau. В 1940 году стал редактором литературного раздела недавно учрежденной еженедельной газеты Das Reich, но уже через шесть месяцев был уволен из-за критической статьи о крупной художественной выставке в Мюнхене и лишен права заниматься профессиональной деятельностью. С 1948 года являлся соредактором и художественным редактором газеты Frankfurter Allgemeine Zeitung.

² Эмми Геринг, урожденная Зоннеманн (1893–1973). Актриса, училась в Гамбурге у Леопольда Йесснера. 10 апреля 1935 года с большой помпой вышла замуж за Германа Геринга во втором браке, но в политике оставалась незаметной.

Август 1939 года

¹ Известен как пакт Молотова – Риббентропа. Был подписан в Москве 24 августа 1939 года (датирован 23 августа) Йоахимом фон Риббентропом и Вячеславом Молотовым в присутствии Сталина. В секретном дополнительном протоколе Восточная Польша, Финляндия, Эстония и Латвия были объявлены сферами советских интересов, а Западная Польша и Литва – германских.

¹ Frank Förster: Die literarische Rezeption Joseph Conrads im deutschsprachigen Raum, Leipzig 2005.

Berliner Illustrierte Zeitung (22 июля 1937 г.): S.296.

Berliner Tageblatt (30 октября 1934 г., август 1937 г.): S.206, S.303/304

Deutsches Literaturarchiv Marbach (DLA): S.2, S.11, S.165, S.195, S.235, S.277, S.313, S.347, S.434, S.438.

Данная книга – дневники довоенного периода, 1933–1939 годов. Второй том дневников автора, согласно последнему немецкому изданию, охватывает 1939–1945 годы. (См. также: Hermann Stresau, Von den Nazis trennt mich eine Welt: Tagebücher aus der inneren Emigration 1933–1939; Hermann Stresau, Als lebe man nur unter Vorbehalt: Tagebücher aus den Kriegsjahren 1939–1945). (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

Коалиция Гитлера – Папена – правительство, сформированное в январе 1933 года, в котором НСДАП пришла к власти в союзе с консервативными элитами. Вице-канцлер Франц фон Папен и его сторонники рассчитывали контролировать Гитлера, однако эта коалиция стала лишь переходным этапом к установлению нацистской диктатуры.

«Стальной шлем» – правоконсервативный союз фронтовиков, ветеранская организация Веймарского периода.

«Трудовая повинность» – имперская трудовая служба (Reichsarbeitsdienst, RAD), обязательная служба для молодежи в нацистской Германии; имела военизированную организацию, собственные подразделения и регулярно участвовала в парадах.

СА (Sturmabteilung) – массовая штурмовая организация НСДАП, состоявшая преимущественно из безработных, бывших фронтовиков и партийных активистов без строгого отбора.

«Гляйхшальтунг» (нем. Gleichschaltung – букв. «приведение к одному току, синхронизация») – ключевой термин нацистской эпохи, обозначавший насильственное «приведение в соответствие» всех сфер жизни – политики, культуры, образования, профсоюзов, общественных организаций – с идеологией национал-социализма. На практике гляйхшальтунг означал уничтожение плюрализма, автономии и самоуправления: независимые структуры либо распускались, либо подчинялись партийной линии. Процесс сопровождался давлением, запугиванием и постепенным вытеснением инакомыслия. Термин был узаконен весной 1933 года и быстро стал обозначать не отдельную реформу, а общее состояние общества, в котором «инаковость» воспринималась как угроза.

КПГ (KPD, Kommunistische Partei Deutschlands) – Коммунистическая партия Германии.

Курт Тухольский (1890–1935) – немецкий писатель, публицист и сатирик Веймарской республики, известный резкой критикой милитаризма, национализма и литературного пафоса. После 1933 года его произведения были запрещены в нацистской Германии.

Франк Тисс (1890–1974) – немецкий писатель и эссеист, популярный в 1920–1930-е годы, автор философствующей и публицистической прозы, оказавший заметное влияние на молодежную читательскую среду.

Штрезау иронически зеркалит логику времени, доводя ее до абсурда: если уж «запрещать», то не по расовым или политическим основаниям, а за литературный снобизм, вычурность и пренебрежение ремеслом. Его выпад направлен против эстетической моды и культурного самодовольства, а не в поддержку нацистской идеологии.

В русском переводе Н. Вильмонта «Мир совершенен, где нету людей, нет их раздоров, их мук и страстей» или в переводе Ф. Б. Миллера «И вездѣ, куда только не вноситъ страданья своего человѣкъ, совершенъ Божій міръ!» (Примеч. пер.)

«Картофельная погода» – разговорное выражение, означающее сырую, дождливую погоду, подходящую для посадки или уборки картофеля; здесь – ироничное обозначение унылого, промозглого воскресенья.

Kombinat – в нацистской и индустриальной лексике обозначало производственное объединение. Употребление этого термина по отношению к личным отношениям звучит нарочито канцелярски и абсурдно; автор высмеивает вторжение идеологического языка в частную жизнь.

Контраст между обязательным нацистским приветствием Sieg Heil и старомодной формулой mit vorzüglicher Hochachtung подчеркивает неловкую попытку автора письма соблюсти приличия старого мира в новой идеологической реальности.

С лат. – «что и требовалось доказать». (Примеч. пер.)

Старинное название хореи; в переносном смысле – беспорядочная, судорожная, почти истерическая активность.

К маю 1933 года Манн уже официально «враг рейха», его книги сжигают. Задание сравнить его с Гёте – стандартный прием дискредитации «негерманских» авторов через национальную классику. Штрезау дает ученику «Флориана Гейера» Гауптмана – пьесу о крестьянском бунте и трагедии идеалиста, крайне неудобную для режима. Этот выбор – форма незаметного противодействия пропаганде.

Отсылка к персонажам романа Томаса Манна «Волшебная гора» – Сеттембрини и Нафте, ведущим бесконечные и бесплодные идеологические споры.

Отсылка к «Пиквикскому клубу» Ч. Диккенса – комичным дилетантам с бесполезными спорами.

Герман Штрезау родился в Милуоки, США; немецкое гражданство получил после Первой мировой войны.

Этот фрагмент (как и другие рассуждения о евреях в тексте дневников) важен как свидетельство внутреннего противоречия эпохи: автор резко критичен к национал-социализму и его практике, однако продолжает мыслить категориями культурно-исторического и расового дискурса, характерного для образованной немецкой среды 1920–1930-х годов. Именно такие формы мышления позднее были радикализированы и превращены режимом в государственную идеологию.

Приток Эльбы. (Примеч. пер.)

Хорст Вессель (1907–1930) – активист СА и автор текста партийного гимна НСДАП. После гибели в 1930 году был превращен нацистской пропагандой в символ «мученика движения», а песня его имени стала обязательным ритуальным гимном партии.

Арнольт Броннен (1895–1959) – драматург; в начале 1930-х поддерживал праворадикальные культурные инициативы и пользовался вниманием нацистских литературных кругов (в дневнике упоминается как один из «активистов» новой культурной сцены).

Готфрид Бенн (1886–1956) – поэт-экспрессионист; весной – летом 1933 года выступал с заявлениями в поддержку нового режима, затем быстро разочаровался и оказался на периферии официальной культурной политики.

Альфред Розенберг (1893–1946) – один из ведущих идеологов национал-социализма, рейхсляйтер НСДАП, автор расово-идеологической доктрины партии. Его книга «Миф XX века» была одной из ключевых идеологических работ нацистского движения, уступая по значению лишь «Майн кампф» Адольфа Гитлера, и широко обсуждалась в партийной и околопартийной среде начала 1930-х годов.

Die Neue Rundschau – ведущий немецкий литературный журнал первой половины XX века, издававшийся издательством S. Fischer; важная площадка современной литературы и критики.

Аякс – герой древнегреческого эпоса, символ грубой физической силы, противопоставляемой разуму и красноречию; в немецкой культурной традиции имя Аякса нередко используется иронически для обозначения ограниченного, прямолинейного человека.

«…Und am deutschen Wesen wird die Welt genesen» – аллюзия на общеизвестную строку немецкого поэта Эмануэля Гейбеля (1815–1884): «Und es mag am deutschen Wesen / Noch einmal die Welt genesen…» («И, быть может, немецким духом / Еще раз исцелится мир…») – из стихотворения «Предназначение Германии» (Deutschlands Beruf, 1861). Во второй половине XIX – начале XX века эта формула была в Германии общенародно известной и часто цитировалась – с пафосом или иронически, подобно тому, как в русской культуре цитируют строку Тютчева «Умом Россию не понять». В данном тексте автор использует ее подчеркнуто саркастически, противопоставляя изначальный гуманистический пафос лозунга его вырождению в условиях 1933 года.

БДМ (BDM, Bund Deutscher Mädel) – «Союз немецких девушек», женская организация гитлерюгенда.

УФА (UFA, Universum Film AG) – крупнейшая немецкая кинокомпания и студийная система первой половины ХХ века; символ «массового» кино и индустрии развлечений.

Лу Андреас-Саломе (1861–1937) – немецко-русская писательница, философ и психоаналитик. Близкая подруга и собеседница Фридриха Ницше, Райнера Марии Рильке и Зигмунда Фрейда; одна из ключевых фигур интеллектуальной среды рубежа XIX–XX веков.

Вообще, так писал Тургенев в романе «Рудин»: «Мужчина может сказать, что дважды два не четыре, а пять или три с половиною, а женщина скажет, что дважды два – стеариновая свечка». (Примеч. пер.)

В оригинале: Die üblichen Herz-und Magentöne – устойчиво-ироническое выражение: «сердечные и желудочные тона», то есть дешевая эмоциональная риторика, рассчитанная «на сердце и живот».

Berliner Tageblatt – одна из крупнейших либеральных ежедневных газет Германии; в Веймарский период считалась влиятельным органом общественно-политической и культурной жизни.

S. Fischer – немецкое литературное издательство, основанное в 1886 году Самуэлем Фишером; в первой половине XX века – одна из ключевых институций литературной жизни Германии. В 1930-х его деятельность в Германии была ограничена, после войны издательство возобновило работу.

СС (Schutzstaffel) – элитная организация нацистской партии, первоначально созданная как личная охрана Гитлера; со временем превратилась в ключевой репрессивный аппарат режима, объединявший политическую полицию, лагерную систему и идеологический контроль.

Роза Люксембург и Карл Либкнехт – лидеры немецкого социалистического движения, убиты 15 января 1919 года в Берлине после подавления Спартакистского восстания. Часть участников преступления избежала наказания или понесла формальную ответственность.

«Шесть рассказов, написанных от первого лица» (Six Stories Written in the First Person Singular). (Примеч. пер.)

В провинции существовал обычай приветствовать каждого встречного; в 1930-е годы он был вытеснен нацистской формулой «Хайль Гитлер», что делало идеологический ритуал частью повседневного общения. В большом городе анонимность уличной жизни делала его необязательным.

Обергебитсфюрер – высшее региональное руководящее звание в нацистских массовых организациях, прежде всего в гитлерюгенде.

Рейхсюгендфюрер – высший руководитель гитлерюгенда. С 1931 по 1940 год этот пост занимал Бальдур фон Ширах.

Роберт Лей (1890–1945) – один из высших функционеров НСДАП, с 1933 года – руководитель Немецкого трудового фронта (Deutsche Arbeitsfront). Отвечал за ликвидацию профсоюзов и создание корпоративной системы труда в Третьем рейхе.

Отто Дитрих (1897–1952) – рейхспрессшеф, руководитель пресс-службы правительства нацистской Германии. Отвечал за координацию внутренней и внешней пропаганды, подчинялся непосредственно Йозефу Геббельсу.

Имперская палата литературы (нем. Reichsschrifttumskammer) – государственная организация Третьего рейха, созданная в 1933 году в составе Имперской палаты культуры. Контролировала литературную деятельность: членство было обязательным условием для публикаций, печати и профессиональной работы писателей и издателей.

Ганс Йост (1890–1978) – немецкий драматург и поэт, активный сторонник национал-социализма. С 1935 года – президент Имперской палаты литературы. Автор пьес и публицистических текстов, сыгравших значительную роль в формировании официальной нацистской культурной доктрины.

Август Стриндберг (1849–1912) – шведский драматург и писатель, известен своими психологическими драмами; оказал влияние на символизм и экспрессионизм.

Франк Ведекинд (1864–1918) – немецкий драматург, ранний модернист, автор провокационных пьес о сексуальности и морали.

В оригинале: насолисты (нем. Nasolisten); форма намеренно отличается от официального Nationalsozialisten. В дневнике Штрезау слово употребляется регулярно, включая производные прилагательные (nasolistisch, «нацистский / нацистски настроенный»), и представляет собой устойчивый элемент его авторского языка.

Рейхсвер – официальные вооруженные силы Германии в 1919–1935 годах, созданные после Первой мировой войны в рамках ограничений Версальского договора. Формально не являлся нацистской армией и существовал еще до прихода национал-социалистов к власти. В 1935 году рейхсвер был упразднен и преобразован в вермахт – новые вооруженные силы нацистской Германии.

Отсылка к поэтике Йозефа фон Эйхендорфа, одного из ключевых поэтов немецкого романтизма; подразумевает природную простоту, наивную поэтичность, ощущение естественности.

Kampf dem Verderb – государственная кампания по борьбе с пищевыми отходами, связанная с милитаризацией экономики и дефицитом продовольствия в нацистской Германии.

^«Песнь Германии» (Das Lied der Deutschen) – государственный гимн Германии. В нацистский период официально исполнялась только первая строфа («Deutschland über alles»); остальные строфы не использовались по идеологическим причинам.

Rowohlt – одно из заметных частных немецких издательств межвоенного времени; в 1930-е продолжало работать в условиях нацистского контроля над печатью.

Под «еврейским названием фирмы» автор имеет в виду сохранение бренда S. Fischer – по фамилии основателя издательства, Самуэля Фишера; в 1930-е годы в Германии названия и владельцы компаний подвергались давлению и «аризации».

Ernstfall (нем.) – эвфемизм «чрезвычайный случай», употреблявшийся вместо слова «война»; в разговорной речи звучал «технически» и менее пугающе.

«Лоэнгрин» – опера Рихарда Вагнера; упоминание используется как культурная метафора для характеристики торжественной и театрализованной риторики эпохи.

Kraft durch Freude (букв. «Сила через радость», KdF) – нацистская организация массового досуга и туризма при Немецком трудовом фронте; устраивала коллективные поездки и экскурсии для «широких слоев», формируя унифицированный образ отдыхающего.

Юлиус Штрайхер (1885–1946) – один из ведущих нацистских агитаторов, издатель и редактор антисемитской газеты Der Stürmer («Штурмовик»). Специализировался на радикальной расистской пропаганде; не занимая государственных постов, сыграл заметную роль в формировании антисемитского дискурса Третьего рейха. В 1946 году приговорен Нюрнбергским трибуналом к смертной казни за преступления против человечности.

Немецкие художники и скульпторы модернистского круга, чьи произведения в Третьем рейхе относили к так называемому «дегенеративному искусству».

IA – первый класс (группа «А») реального училища.

Hund («собака, пёс») в немецком может звучать и как ругательство; поэтому фраза «Der Hund ist tot» считывается не только буквально, но и как намек на смерть «этой сволочи», то есть Гитлера.

Знаменитый хор мальчиков основанной в 1212 школы при церкви Св. Фомы (Thomaskirche) в Лейпциге; участвует в церковных службах и светских концертах; кантором хора в 1723–1750 годах был И. С. Бах. (Примеч. пер.)

«Верю, ибо абсурдно» (лат.).

В оригинале: «Haendchen falten, Koepfchen senken / und an Adolf Hitler denken / der uns gibt das taeglich Brot / und uns fuehrt aus aller Not».

Vaterlandlied, Ernst Moritz Arndt, 1813 – «Оружье Богъ благословилъ…» в переводе А. Шабельникова. (Примеч. пер.)

Полное название «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков». (Примеч. пер.)