Но там действительно было одиноко, от этого никуда не деться. Тридцать ученых и техников – двадцать один мужчина и девять женщин – отбывали шестимесячную вахту в этом высокотехнологичном склепе из бетона и металла, вмурованном в поверхность Луны.

Когда мы впервые прибыли, чтобы заступить на дежурство на Трансурановой Станции, наш директор Каббисон разразился торжественным напутствием:

– Самое главное, – вещал он, – это не портить друг другу нервы.

Ирония заключалась в том, что сам Каббисон был единственным человеком, действовавшим на нервы абсолютно всем. Доктор Уолтер Каббисон – он всегда настаивал, чтобы его называли именно «доктором» – был эталонным образцом научного бюрократа, краше не придумаешь. В пятидесятых годах он провел неплохие исследования, но вовсе не это помогло ему умаслить Комиссию по атомной энергии и выбить себе должность начальника Трансурановой Станции. Все мы прекрасно знали, что дело тут исключительно в его хватке политикана.

– В нашей работе не должно быть места эмоциональным барьерам, – внушал он нам. – Со всеми подобными проблемами следует обращаться к нашему квалифицированному психологу, доктору Варезу.

Что ж, несмотря на все переживания Каббисона о нашем душевном покое, Вареза мы до сих пор не беспокоили. Для этого мы были слишком уравновешенной и дружной компанией. Но теперь Нильс Андерсен, похоже, и правда слегка тронулся умом.

И все же Андерсен заставил меня задуматься. Мне никогда прежде не приходило в голову, что Трансурановая Станция – это форпост беспрецедентного вызова, бросаемого самой природе вещей. А ведь в каком-то смысле так оно и было.

Объяснить это непосвященным непросто. Одно дело написать какую-нибудь «Азбуку атома», но сделать ядерную физику столь же понятной, как игра в мяч, просто невозможно. И все же я попробую объяснить, что Андерсен имел в виду.

Вплоть до начала 1940-х годов в природе существовало девяносто два элемента. Они шли от водорода до урана, от атомного номера один до номера девяносто два. Из этих элементов состояло всё в природе. Менделеев аккуратно расположил их в своей периодической таблице, и больше просто не было.

Затем ученые принялись бомбардировать уран нейтронами, чтобы вызвать расщепление ядра – процесс, на котором и основана вся атомная энергия. И выяснилось, что один из изотопов урана поглощает нейтрон, а затем испускает электрон. Это повышало его атомный номер – то есть число зарядов в ядре – с девяносто двух до девяносто трёх. А это значило, что перед нами уже не уран, а совершенно новый, искусственный элемент – нептуний.

В ходе того же процесса нептуний сам собой переходил на следующую ступень, к девяносто четвертому номеру, – так мы получили плутоний. А затем, в 1946 году, ученые из Калифорнийского университета взялись за задачу посложнее: попытались прибавить к урану углерод (номер шесть), чтобы создать еще один новый элемент – под номером девяносто восемь.

Понимаете, что произошло? Впервые в истории «нормальный» ряд из девяноста двух элементов был расширен. Были созданы новые, трансурановые элементы, в естественной природе вообще никогда не рождавшиеся. Это была полностью рукотворная, принципиально новая разновидность материи.

Само собой, физики-ядерщики на этом не остановились. Они продолжили процесс обогащения урана, создавая все новые и новые трансурановые элементы. К 1960 году они довели список трансурановых элементов до номера сто двадцать восемь. Конечно, многие из них были нестабильны и могли существовать лишь в особых условиях. А после Кембриджской катастрофы Комиссия слегка занервничала по поводу всего этого предприятия.

Вот почему они создали Трансурановую Станцию здесь, на Луне, где взрыв никому не причинил бы вреда – кроме самих учёных. Ракетчики добрались до Луны накануне 1951 года и обнаружили, и выяснили, что ни на что другое она, по сути, не годится. Так что Станцию построили прямо здесь, на плоской равнине Моря Дождей.

«Куполом» мы называли центральный жилой отсек. На случай аварии его защищали стены сорокафутовой толщины, способные сдержать любое известное человечеству излучение. Лаборатории располагались вокруг него, словно планеты вокруг Солнца, и соединялись герметичными подземными туннелями. Огромные атомные реакторы и разделительные «каньоны» уходили глубоко под землю и управлялись исключительно дистанционно.

Здесь были воссозданы земные условия, а магнитные полы в сочетании со специальной обувью на стальной подошве обеспечивали подобие нормальной гравитации. И все же люди не выдерживали здесь больше шести месяцев – начинались серьезные сбои в организме. Мы были уже второй сменой ученых, работавших на Станции.

Мне вдруг бросилось в глаза, до чего усталым и подавленным он выглядит.

– А как там Нильс? – спросил я. – Ему уже лучше?

– Не знаю, – пробормотал психолог.

Он отрешенно посмотрел в окно на линию терминатора, наползающую на жуткую лунную равнину, точно волна тьмы. В сиянии Земли далекие кратеры хищными клыками вонзались в усыпанное звездами небо.

– Ты можешь объяснить, что Андерсен имел в виду, когда говорил это в лаборатории? – серьезным тоном спросила Мари.

Варез медленно обернулся.

– Всё крайне загадочно. Сначала он твердил только о каком-то существе, которое называл «Оно». Мол, Оно родилось, Оно должно расти, и Ему нужны силы. – Он нахмурился. – Когда я попытался копнуть глубже, то уперся в глухую стену. Я пробовал гипноз, но ничего не вышло. Это меня просто поразило, ведь Андерсен всегда казался человеком внушаемым. В конце концов я дал ему успокоительное и оставил спать.

Мари немного помолчала.

– Как думаешь, может ли здесь быть связь…

Её прервал топот ног. Кто-то поднимался по узкой стальной лестнице. На смотровую площадку ворвался Кэрью – долговязый английский паренек, ассистент Зариаса. Вид у него был совершенно испуганный.

– Доктор Варез, я подумал, что должен вам сказать! Я только что видел, как доктор Андерсен зашел в Главную Физическую Лабораторию! Конечно, это не мое дело, но я слышал о том, что сегодня произошло, а он выглядел таким странным и отрешенным…

Мы втроём вздрогнули.

– Надо немедленно его остановить! – воскликнул Варез.

Мы бросились вниз по лестнице. Пока мы сломя голову неслись через весь Купол к главному туннелю, ведущему в лаборатории, к нам присоединились Беррис и Мэзерс, главный математик станции. Лицо бегущего Берриса было напряжено до предела.

– Его эта бредовая идея собрать вместе кучу трансурановых элементов… если он попытается это сделать…

– Сюда! – донесся спереди хриплый, сдавленный крик Зариаса. – Скорее!

Мы ворвались в просторную Главную Физическую. Первое, что нам бросилось в глаза – лежавший у дальней стены Зариас неуклюже пытался подняться на ноги. Лицо его было смертельно бледным, а по лбу текла кровь.

На другом конце лаборатории Андерсен с одержимостью безумца манипулировал пультами дистанционного управления, которые механически перемещали трансурановые элементы из защитных камер прямо в зал. Датчанин с пустым, невидящим взглядом дёргал один за другим переключатели конвейеров.

Беррис закричал, и мы бросились вперед. Я услышал лязг и скрежет шестеренок и краем глаза заметил, как из транспортных шахт на стеллажи выезжают свинцовые лотки – лотки, в которых лежал добрый десяток различных новых трансурановых элементов.

Когда выдвинулся лоток с овальным слитком Элемента Сто Сорок Четыре, я уже почти добежал до Андерсена. И в тот же миг рыжевато-бурый металлический овоид вспыхнул дрожащим сиянием, словно тянущимся к другим лоткам.

Позади меня хрипло крикнул Зариас:

– Остановите его, пока он не…

Сейчас мне нужно очень тщательно подбирать слова. Потому что то, что случилось в следующее мгновение, как -то путанно отложилось у меня в памяти. В воздухе внезапно возникло невероятное, буквально осязаемое напряжение. Знаете, это то самое предчувствие, шестое чувство, которое порой охватывает радиолога прямо перед аварией на установке.

– Берегись! – завопил Беррис, и по его крику я понял, что он тоже это почувствовал.

И тут нас накрыло. Я вовсе не пытаюсь говорить загадками. Просто всё это было настолько сверхъестественным, что описать произошедшее словами невероятно трудно. По всему моему телу разлилась покалывающая, вибрирующая волна энергии, и в то же мгновение что-то вонзилось мне в разум. Я имею в виду, что я почувствовал, как в мои мысли вторглось нечто чуждое.

Я хочу быть предельно точным. И понимаю, что написанное мной может напомнить фантазии о пришельцах, деликатно и осторожно проникающих в человеческий разум. Всё было совсем не так. Ближе всего к истине будет такое сравнение: если представить мой разум в виде сложнейшего часового механизма, то схватила его неуверенная, неловкая рука ребенка.

– Фрэнк! – растерянно окликнула меня Мари, ее лицо совершенно обескровело. И вдруг она истошно закричала: – Фрэнк!

Нас тогда спас Беррис.

Позже он рассказывал, что ощутил ту же тошнотворную, неуклюжую ментальную хватку, что и все мы, но первоначальное предчувствие аварии придало ему некий физический импульс, помогший ему выстоять.

Как бы то ни было, именно он вытолкнул нас в коридор. Сам я почти ничего не помню о тех секундах. Смутно припоминаю Мэзерса: с бесстрастным, чуждым лицом он одеревенело шагал к Андерсену, продолжавшему орудовать пультами управления камерами.

Больше я ничего не помню вплоть до того момента, когда обнаружил себя в коридоре вместе с Зариасом, Мари, Варезом и юным Кэрью – и услышал, как Беррис в спешке захлопывает дверь Главной Физической. Хватка невидимых пальцев в моем мозгу ослабла. Я обернулся, пошатываясь, и увидел, что молодого Кэрью выворачивает у стены коридора.

– Что это было? – воскликнула Мари, ее глаза округлились от ужаса. – Что-то коснулось нашего разума… это излучение…

Думаю, именно Зариас тогда не дал нам окончательно впасть в панику. Черные глаза грека снова пылали научной страстью.

– Андерсен был прав – он с самого начала это почувствовал! – закричал он. – Оно родилось! Совершенно новая, немыслимая форма жизни! Трансурановая жизнь!

– Ты сошел с ума! – хриплым от волнения голосом перебила его Мари. – Это не более чем странный психологический эффект от этого нового излучения!

– Это новое излучение и есть жизнь! – яростно выкрикнул Зариас. – Жизнь такого рода, какой никогда прежде не существовало в космосе, потому что самих трансурановых элементов никогда не было в природе! – Он увлеченно продолжал, пока мы слушали его в полном оцепенении: – Из чего состоит наша собственная жизнь? Разве из серы, фосфора, углерода и других элементов, из которых построены наши тела? Вы отлично знаете, что нет. Там есть искра, химическая искра, зажженная давным-давно на первобытной Земле; именно она соединяет эти инертные элементы в живой организм.

– Точно так же всё устроено и с Ним. Новое излучение Элемента Сто Сорок Четыре – это искра, искра, которой никогда раньше не бывало во Вселенной. Искра, прямо сейчас разгоревшаяся со сверхчеловеческой быстротой, связывая разрозненные трансурановые элементы в единое, рассредоточенное физическое тело, чьи нервные волокна сотканы из неосязаемого излучения! Тело – и разум! Пока еще только новорожденный разум, но уже достаточно сильный, чтобы подчинить себе Андерсена и заставить его помогать Его телу набирать силу, собирая эти элементы вместе! И теперь…

Зариасу не дали закончить. Кэрью, бледный и пошатывающийся, издал тонкий пронзительный крик.

– Оно снова здесь! – его лицо стало мертвенно-серым.

Мое собственное лицо, должно быть, выглядело не лучше, потому что в это мгновение я тоже Его почувствовал. Неуклюжее, ощупывающее прикосновение нематериальных пальцев к моему мозгу.

– В Купол! – хрипло крикнул Зариас. – Оно уже достаточно сильно, чтобы дотягиваться за пределы лабораторий, но стены Купола его не пропустят!

Все знали, что в Главной Физической произошла какая-то катастрофа, но правда всё еще казалась слишком невероятной. Мысль о рождении новой, трансурановой формы жизни – существа из радиации и неземных элементов, внезапно ставшего нашим смертельным врагом, – пока просто не укладывалась у них в головах. Им казалось, что у Андерсена просто случился нервный срыв.

– Возможно, они защитят нас достаточно долго, чтобы мы успели добраться до пультов управления камерами, – пробормотал Зариас, осматривая наши неуклюжие шлемы после того, как работа была закончена.

Когда мы вернулись к входу в лабораторный коридор, к нам быстрым шагом подошел Каббисон. Его очки тревожно поблескивали.

– Я связался с Нью-Йорком и согласовал с Комиссией меры на случай любых неприятностей, – объявил он.

– Что вы имеете в виду под неприятностями? – огрызнулся Зариас. – А то одна уже случилась.

– Я имею в виду, если мы не сумеем справиться с этим трансурановым Существом, – суетливо пояснил Каббисон. – Оно может подчинить нас всех так же, как подчинило Андерсена и Мэзерса. И тогда мы сами начнем помогать Ему расти. Комиссия уже отправила два корабля, чтобы эвакуировать персонал Станции, если положение станет безнадежным. Но если прежде, чем ракеты успеют прибыть, Существо захватит нас и мы перестанем поддерживать осмысленную телесвязь, корабли сбросят на Станцию плутониевые бомбы.

Мы уставились на него.

– Вы хотите сказать, что уничтожите Станцию? – спросил Беррис. – Уничтожите всех нас?

Каббисон кивнул, нахмурившись.

– Прискорбно, но это придется сделать, если нам не удастся справиться с Существом до прибытия ракет. Мы не можем допустить, чтобы Его могущество распространилось за пределы Луны.

Лицо Зариаса исказилось, он подошёл к Каббисону и взял его за руку.

– Я хочу попросить у вас прощения, сэр, – хрипло произнес грек.

– Прощения? – раздраженно переспросил Каббисон. – За что прощения? Послушайте, доктор Зариас, вы изъясняетесь на редкость туманно.

Но мы-то прекрасно понимали, что имел в виду Зариас, – все мы понимали, потому что каждый из нас испытывал тот же жгучий стыд за то, как несправедливо мы судили о человеке, стоявшем перед нами. Напыщенный, тщеславный, занудный – да, Каббисон был именно таким. Но чего мы никак не могли предположить, так это того, что он окажется лучшим ученым и лучшим человеком из всех нас.

Теперь-то мы знали! Мы знали, что вовсе не бюрократические интриги побудили Комиссию поставить его во главе Станции. Мы знали – и нам было стыдно.

Вряд ли Каббисон догадывался, о чём мы думали.

– Итак, доктор Зариас, – продолжил он деловито, – объясните, каким образом вы намерены справиться с этим Существом?

– Мы должны атаковать Его, пока Оно не стало сильнее, – сказал Зариас. – Беррис, Драммонд и я наденем эти экранированные бериллием шлемы. Возможно, они задержат излучение на время, достаточное для того, чтобы мы успели вернуть трансурановые элементы обратно в камеры и тем самым разрушили Его тело.

– А если шлемы не выдержат? – с тревогой спросила Мари.

Ей никто не ответил. Ответа просто не было.

Юный Кэрью занял место у двери лабораторного коридора, пока мы надевали шлемы и подгоняли их так, чтобы можно было смотреть через узкие прорези, прикрытые свинцовым стеклом. Потом мы пригнулись у двери, словно спринтеры перед стартом.

Мое сердце бешено колотилось, и я, не стыдясь, признаюсь, что был ужасно напуган. Что бы там ни было в Главной Физической Лаборатории, с этим еще не сталкивался ни один человек. И если мы потерпим неудачу…

Кэрью не дал мне додумать мысль до конца. Он распахнул тяжелую дверь, мы ворвались внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась за нашими спинами. Мы мчались по коридору к Главной Физической, и меня вдруг захлестнул дикий восторг: ведь кроме легкого покалывания во всем теле, я не чувствовал абсолютно ничего необычного.

– Существо не атакует нас! – приглушённо крикнул Беррис. – У нас всё получится!

Не знаю, что на меня подействовало – его крик или то, что мы ворвались в Главную Физическую как раз в этот момент. На самом деле в моей памяти почти не отложилось то, что происходило в следующие несколько минут. Помню только, что, когда мы влетели в зал, Мэзерс и Андерсен всё так же отрешенно и механически возились с пультами управления «каньонами».

И еще помню, что свинцовые лотки с кусками и слитками светящихся трансурановых элементов были расставлены странным кольцом вокруг транспортной стойки, на которой все еще покоился лоток с сияющим Элементом Сто Сорок Четыре. Между ним и остальными элементами мерцали и пульсировали лучистые нити энергии Его нервов.

– Сто Сорок Четвертый – это мозг! Сначала отправьте назад его! – крикнул Зариас, когда мы бросились вперед.

И тут Оно ударило по нам. В первый раз это были лишь шарящие пальцы излучения, ощупывающие наши мысли. Теперь же они стали куда сильнее – и больше не шарили вслепую.

Они схватили мой разум и зажали его в кулак. Я всё еще оставался в сознании, я всё еще был Фрэнком Драммондом, но своего тела я больше не чувствовал. Оно полностью подчинило себе мой мозг и мою плоть. Я ощутил воздействие Его разума. И в нем не было ни ненависти, ни страха, ни злобы. Там было только… изумление.

Оно подхватило нас, троих, подхватило за разумы – точно так же, как ребёнок может поднять щенка за шкирку и с любопытством его разглядывать. И в этом неосязаемом захвате моего мозга было что‑то удивительное и чужеродное, но чистое. Оно было таким же чистым и удивительным, как звёздный свет.

Я понял, что мы проиграли, и та часть меня, что всё еще оставалась Фрэнком Драммондом, мучилась от осознания этого. А потом раздался грохот.

Беррис так отчаянно рванулся вперед, в глубину лаборатории, что даже после того, как Оно схватило нас, он на полном ходу врезался в Мэзерса с его пустым, лишённым эмоций лицом.

Хватка на моем мозге внезапно ослабла. Столкновение с Мэзерсом то ли испугало Его, то ли на мгновение отвлекло Его внимание.

– Назад, Драммонд! – истошно закричал Зариас.

Он вцепился в меня, выволок обратно за дверь лаборатории и с силой захлопнул ее. В ту же секунду Его хватка снова вцепилась в мой мозг. Но сквозь эту тяжелую дверь и наши шлемы Его тиски были уже не такими крепкими. Здесь, в коридоре, мы могли с ними бороться.

– Беррис! – задыхаясь, выкрикнул я, но грек изо всех сил толкнул меня назад по коридору, по направлению к Куполу.

– Бесполезно! Его не вернуть! Еще секунда – и мы бы тоже пропали!

Он начал натягивать броню, когда Рамон Варез схватил его за руку.

– Зариас, подожди! – воскликнул костариканец. – У нас еще будет шанс… если ты позволишь мне попробовать! Психологическая уловка.

Зариас невесело рассмеялся.

– Верность науке – наша главная страсть, лелеемая до самой смерти. Спасибо, Рамон. Но твоя психология бессильна против Существа, живущего и мыслящего совершенно не так, как мы.

– Некоторые базовые принципы психологии применимы к любому виду жизни! – упрямо возразил Варез. – Позволь мне попробовать! Это займет всего несколько минут!

Он бегом бросился через Купол. Мы не стали смотреть ему вслед. Лишь устало переглянулись.

Мари подошла и встала совсем рядом со мной. То, что светилось в ее глазах, должно было принести мне облегчение, но этого не случилось. Мне было мучительно больно думать о том, чего мы оба вскорости лишимся.

Через несколько минут Варез вернулся. В руках у него был портативный лучевой проектор – один из компактных приборов, способных испускать излучение любого типа и обычно применявшихся для проверки защитных экранов.

– Когда мы ворвемся в лабораторию, – взволнованно заговорил он, – я с помощью этой штуки выпущу в Него быструю серию коротких импульсов всех возможных видов излучения.

– И что это даст? – воскликнул Зариас. – Эти слабые тестовые лучи не причинят Ему никакого вреда!

– Просто дай мне шанс опробовать мой план! – взмолился Варез. – Мы ведь ничего не теряем. Я пойду туда вместе с вами, и пока я буду обрабатывать Его этой штуковиной, вы с Драммондом попробуете отправить Сто Сорок Четвертый Элемент обратно в камеру.

Грек тяжело вздохнул.

– Я пойду туда в любом случае. Если хочешь – тащи с собой свою безумную игрушку.

Я начал облачаться в броню, стараясь не смотреть на Мари. Я знал: если я взгляну на нее, то уже не смогу заставить себя войти в лабораторию.

Варез и Зариас уже надели свои костюмы. Варез держал излучатель в сочленённой бериллиевой руке. Зариас неуклюже взмахнул рукой, подавая знак.

– Всё, готовы! – глухо пророкотал его голос из-под шлема.

Кэрью распахнул дверь, и мы втроем, лязгая бронёй, побежали по коридору.

Едва мы добрались до дверей Главной Физической, Его излучение обрушилось на нас сокрушительным ударом. Да, Оно выросло – и теперь Его радиоактивная воля намертво пригвоздила нас к месту.

Я снова ощутил эту чистую, чуждую хватку на своем разуме и понял, что мне уже никогда не освободиться. Я видел, как Мэзерс, Андерсен и Беррис обливались потом у пультов управления «каньонами», продолжая наращивать Его массу, и знал, что скоро буду вкалывать рядом с ними – пока плутониевая бомба не принесет всем избавление.

И вдруг Его хватка, сковавшая мой разум, невероятным образом ослабла. Я почувствовал, как Его ментальный настрой сменился: на место изумления пришёл интерес, а затем – чистый восторг. Восторг от того, что держал в руках Варез, от коробки, испускавшей невидимое многообразие лучей, складывающихся в постоянно меняющийся узор! На какое-то мгновение всё Его внимание оказалось полностью поглощено этой новой игрушкой.

– Сейчас! – заорал Зариас, и мы вдвоём бросились вперёд.

Моя рука ударила по переключателю конвейера Камеры «Н». Послышался скрежет механизмов, и лоток с Элементом Сто Сорок Четыре быстро заскользил с приемной стойки обратно в транспортную шахту.

Изумление, восторг – все эмоции Его разума мгновенно сменились одной: тревогой! Я ощутил Его мысль как внезапную волну болезненного страха. А затем Его сила начала слабеть и угасать, по мере того как элемент, служивший мыслительным центром Его странной жизни, уходил прочь, покидая структуру этого неземного тела, возвращаясь в далекую, упрятанную под землю камеру.

– Взорви его! – пронзительно закричал Варез, и рука Зариаса нащупала другой переключатель и замкнула цепь.

Раздался глухой, отдалённый грохот, и вся Станция содрогнулась: заряд тонита, заложенный под каждой камерой на случай чрезвычайных ситуаций, разнес в щепки Камеру «Н» и находившийся в ней Элемент Сто Сорок Четыре.

А затем в лаборатории воцарилась оглушительная тишина. Я видел, что Андерсен и Беррис лежат без сознания на полу, а Мэзерс стоит и тупо смотрит на свои руки. Покалывающая сила исчезла, давление Его разума исчезло, мерцающее сияние Его радиационных нервов погасло. Вокруг не осталось ничего, кроме обычных лотков с трансурановыми элементами – структуры, которая еще секунду назад была уникальным живым телом, а теперь превратилась в безжизненную материю.