Роман, который вы держите в руках, является второй частью диптиха, начатого с «Левиатемпса, - поэтому вы снова встретите знакомых персонажей и ситуации.

Я писал этот роман как путешествие во времени, и для этого я окружил себя пузырем, чтобы забыть о нашей реальности. Этот пузырь был музыкальным. Такой же, как и во время моего первого путешествия в «Левиатемпе, - поэтому, если вы хотите испытать это на себе, вот что составило эту оболочку:

— «Деревня» Джеймса Ньютона Говарда.

— «Парфюмер» Тома Тыквера, Джонни Климека и Рейнхольда Хейля.

— «Фрост/Никсон» Ганса Циммера.

— «Волк из Финляндии» Дэнни Эльфмана.

Желаю вам приятного путешествия в 1900 год. После индустриального мира городов перед нами открываются леса и все еще очень живой фольклор французской деревни... отбросьте свой скептицизм, свой рационализм, вы оказались в другой эпохе, когда все еще казалось возможным...

Париж, начало июля 1900 года

Луна соединилась с животной сущностью.

И из этого союза родилась дикость.

Косой луч света пронзил высокое окно и уложил сверкающий серебряный саван на зияющую пасть, вырывавшуюся из стены.

Блестящие клыки торчали из шерсти, хватая ночь, словно кусок мяса. Удлиненные зрачки поглощали всю комнату, веки раздвинуты, словно глаза вот-вот выскочат из глазниц, увлеченные яростью.

Полная луна проникала в длинный выставочный зал и освещала чучело головы волка, заставляя Жака содрогнуться.

Хранитель музея выдохнул глубокий вздох.

Ему не нравился этот трофей, он находил его жестоким.

Да и вообще ему не было места здесь, в благородном заведении.

Волк был жестоким животным. Хищником.

Кровожадным охотником, который с незапамятных времен преследовал народный фольклор, чтобы терроризировать людей.

Это было не просто дикое животное, это был монстр.

Жак совершенно не понимал, что он здесь делает, среди старинных гобеленов, доспехов, пропитаных историей, витрин со средневековым оружием и старых гримуаров с потрескавшимися обложками.

Да и эта луна, ласкавшая его, была непристойной.

Жак засунул большой палец под кожаный пояс, а другой рукой поднял масляную лампу чуть выше.

Ореол оранжевого пламени согревал витрины, его отражение танцевало на стекле шкафов, мимолетное и прозрачное, как призрак.

Как и воспоминания о жизнях, воплощенных во всех этих предметах.

Восемь лет он работал в музее Клюни, в основном ночами.

Охранял эти коллекции, эти воспоминания о цивилизации. Для интеллектуала они имели неоценимую ценность, для посетителя — вероятный интерес, но с чисто коммерческой точки зрения Жак, даже спустя восемь лет, все еще задавался вопросом, зачем нужен ночной сторож для всего этого пыльного и громоздкого хлама.

Никто бы никогда ничего не украл.

Здесь не Лувр, здесь не было произведений искусства, на которых какой-нибудь богатый эксцентрик мог бы нажиться, не было старинных драгоценностей, которые беспринципные скупщики могли бы переплавить и перепродать по цене золота. Ничего ценного.

Только время.

Фрагменты времени человечества.

Безымянные вехи истории.

Уставая от размышлений, в тени немного тревожного зала и увлеченный излишним воображением, Жак задался вопросом, не является ли его присутствие, в конце концов, обманом.

Он создавал иллюзию защиты этих сокровищ от пороков внешнего мира, тогда как, возможно, он был здесь для обратного...

Чтобы защитить внешний мир от этих древностей.

Чтобы не дать им выйти наружу.

В глубине ночи, в те мгновения невнимания, когда все общество дремало, бдительность ученых угасла, а картезианцы храпели, могло ли случиться так, что, воспользовавшись этим расслаблением мира, каким мы его знаем, эти вещи здесь пробуждаются и пытаются выбраться наружу?

Эта мысль, как ни странно, заставила сторожа застыть от ужаса, прежде чем он сам начал смеяться над ней.

Он, защитник спящих.

От чего именно? От персонажей, способных выйти из гобелена, чтобы завладеть этими тупыми мечами, этими копьями с шипами? От призрачных доспехов? Летающие ржавые ножницы для обрезания? Это было смешно.

И все же каждый раз, когда его взгляд пересекался с угрожающей пастью волка, Жак не мог сдержать дрожь.

Если музей когда-нибудь пробудится, все начнется с этой головы с острыми клыками.

Именно он станет лидером. Мозгом восстания.

Именно он станет двигателем призраков прошлого.

Ведь луна, это небесное светило с древними силами, которое человечество почитало с незапамятных времен, озаряла своим волшебным светом, ночь за ночью, эту фигуру агрессии, питала ее, пока однажды дикость не станет сильнее небытия; тогда волк пробудится...

— Если я так и продолжу, — вдруг услышал он свой голос, — я закончу в психушке! Это ночь! Ночь наводит на мысли, мрачные мысли!

Жак ускорил шаг, чтобы отойти от зала с волком, и прошел мимо другого, где хранились испано-мавританские фаянсовые изделия, но не стал туда заходить.

— О, ну, не стоит! — бросил он с оттенком лени.

Сюда никто никогда не заходил днем; посетители собирались в основном вокруг средневековых реликвий, особенно оружия и доспехов.

Он завершил обход и собирался спуститься на первый этаж, когда отдаленный скрип заставил его замерть.

Это было настолько невероятно, что на секунду охранник подумал, что ему приснилось. Это было очень старое каменное здание, каркас иногда скрипел в ветреные вечера, но паркетные полы давно уже не шевелились, они перестали «дышать, - их древесина больше не сжималась и не расширялась. И Жак никогда не слышал, чтобы они издавали звуки без того, чтобы на них лежал какой-то груз.

Однако скрип почти сразу же продолжился.

Кто-то шел в другом конце коридора.

Или, по крайней мере, кто-то прошел мимо, украдкой.

Кто мог быть там посреди ночи?

Ни хранитель, ни дневные охранники — это было точно, он видел их всех, слишком торопящихся вернуться домой, когда он вступал на смену в конце дня.

— Здесь никого не может быть, — прошептал он, словно пытаясь убедить в этом самого себя.

Ну вот. Проведя восемь лет в этих стенах, он все еще узнавал что-то новое о ночной жизни заведения.

Интенсивный гул, за которым сразу последовал резкий хлопок, похожий на звук ствола, расколотого молнией, разнесся по коридорам и залам первого этажа, заставив Жакка вздрогнуть; он отступил на шаг и ухватился за ручку окна.

Его маленький фонарик показался ему тогда совершенно смешным.

Ему хотелось яркого луча солнца, успокаивающего света, такого, который не терпит никакой тьмы.

Что происходило? Кто там был?

Жак глубоко вздохнул и бросился вперед. Мысль о том, что в его музее может быть посторонний, придала ему необходимую энергию. Если это был один из тех старьевщиков, готовых на все, чтобы утащить какую-нибудь безделушку, он покажет им, как здесь принимают таких!

Жак ускорил шаг, его фонарь подпрыгивал при каждом шаге, и он вошел в большой зал с французскими гобеленами и венецианским стеклом.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы убедиться, что там никого нет и ничего не повреждено.

Новый скрип.

В соседнем помещении, где проходили временные выставки.

Жак проскользнул как можно незаметнее между двумя створками, чтобы поднять фонарь над головой, надеясь поймать грабителя с поличным.

Никого.

На витринах в глубине зала стояли надгробия одно за другим, надписи частично стерты временем, имена нечитаемы, стертые из истории самой природой.

Внезапно мелкие вспышки света привлекли взгляд смотрителя к полу.

Осколки застывшего пламени.

Кусочки стекла всех форм, в которых отражался свет его фонаря.

Витрина центрального шкафа была частично разбита, опрокинувшись на старинный паркет.

Это был длинный прямоугольник, почти как стол.

Жак мало интересовался этим местом: временные выставки в большинстве случаев были лишь средством для музея привлечь новых посетителей и все меньше имели отношения к коллекциям, а скорее зависели от модных тенденций.

Жак тогда вспомнил, что здесь хранилось внутреннее убранство кельтского кургана, а также останки некрополя, найденного в болотах Шотландии или Ирландии — он уже не помнил точно.

Но он прекрасно помнил эту длинную раку в центре.

И ее содержимое.

Мумия.

Прекрасно сохранившийся кельтский военачальник.

Похожая на пергамент кожа, обтягивающая его острые кости, уже произвела на него некоторое впечатление в первые дни.

Жак подошел ближе, его сердце забилось еще сильнее, когда он увидел, что нанесен ущерб.

Он направил свет фонаря прямо на саркофаг. Пусто.

Мумию украли.

Осколки стекла хрустели под его подошвами.

Жак наклонился.

Сердце билось еще быстрее.

Здесь было что-то странное.

Расположение осколков стекла. Все за пределами прямоугольника. У его ног.

Как будто его разбили изнутри.

— Черт возьми! — выругался Жак, все поняв.

Он уже собирался выпрямиться, когда заметил движение в отблесках стекла.

Что-то приближалось к нему сзади.

Длинная фигура. Высохшая.

Запах донесся одновременно.

Едкий, резкий аромат, тяжелый, пропитанный гнилью.

Затем — легкий привкус специй.

Жак связал этот запах с запахом смерти.

Смерти, которая стояла у него за спиной.

И которая собиралась нанести удар.

Он увидел луну вдали, в одном из окон. Ему не хотелось сражаться, он знал, что это бесполезно.

И тогда фигура приблизилась, и запах стал невыносимым.

Круглая луна, казалось, смеялась над этим зрелищем.

Ее кратеры — словно циничный рот, обрамленный тысячей пустых глаз.

Жак подумал, что человечество заблудилось.

Как можно было верить в доброту небесного светила, давно умершего?

Каждую ночь над землей парил труп.

Труп, сиявший над нашими уснувшими совестями.

Жак смиренно закрыл глаза.

Печально.

Холодная и мощная ладонь легла ему на затылок.

Страх наполнил его разум.

И рука сжалась.

Объятие смерти.

Август 1900 года, французский Вексен

Кожа медленно отрывалась, сопровождаемая влажным шипением, обнажая дрожащую плоть.

Горячая кровь, сердце, бьющееся так, что, казалось, вот-вот разорвется.

Мозг в кипении, сознание, потерянное где-то в этой удушающей буре эмоций.

Каждое движение было мучением, потребностью покончить с этим, раствориться в небытии, забыть себя, задрожать в последний раз.

Пот на теле выступил жемчужинами, словно роса страдания, стук в голове не прекращался, мышцы казались готовыми разорваться.

Она была прекрасна, эта женщина с пышными изгибами, с бедрами, способными впитывать сок наслаждения; прекрасна и изнурительна.

Окончательное освобождение должно было наступить, когда вспышка света озарила всю сцену.

Ги открыл глаза, ослепленный полуденным солнцем.

Фаустина исчезла в тумане сна, а вместе с ней — и удовлетворение от обладания ею.

Ги де Тиме потер лицо, пока воробьи щебетали, буднично веселясь.

Фрустрация, а затем печаль, вполне реальные, заменили радость сна.

Ги ненавидел сны.

Писатель все еще чувствовал на языке вкус пота Фаустины.

Он привстал посреди луга с шелковистой травой. Пологий склон, спускающийся к темной долине с густыми деревьями и кустарниками, склон, прерванный посередине небольшим прудом под раскидистой кроной гигантского дуба. Ги стоял в нескольких метрах от этого массивного силуэта, с записной книжкой на животе.

В нескольких часах езды на известке от Парижа эта природа казалась ему бесконечной, защищающей, непроницаемым святилищем. Холмы с горбатыми вершинами, покрытые древними лесами, обрамляли его луг, без каких-либо других следов цивилизации, кроме замка позади него. > •

Широкое здание XVIII века с белыми каменными углами и красными кирпичными стенами, которые большие окна открывали солнцу. Замок и его постройки уютно расположились в стороне от деревни, укрытые полумесяцем травы посреди холма, над которым возвышались леса.

Поместье Эльсенера казалось затерянным в дикой оправе, забытым миром людей.

Ги сунул записную книжку в карман брюк и пошел по лугу среди стрекочущих кузнечиков и бабочек.

Главный корпус Эльсенера был построен еще при Старом режиме. Оборонительный и военный облик первоначального замка был принесен в жертву эстетике и комфорту. Лепнина заменила зубцы, кариатиды и атланты благопристойно возвышались на месте бойниц, а терраса, украшенная каменным балконом, опоясывала весь первый этаж вместо рва.

Три с половиной месяца назад Ги и Фаустина сбежали из Парижа.

Около ста дней в изгнании, вдали от преступлений столицы, от похищений, от чудовища, называвшего себя Хубрис, и от его ужасного изобретения.

Необходимое уединение, чтобы о них забыли.

И чтобы самим забыть.

Сначала нужно было найти пристанище, и для этого Ги на ум пришло одно имя — человека, который его не предаст и у которого есть уединенное поместье вдали от города. Он знал только одного такого человека: Максимилиан Хенкс.

Великий охотник.

После инцидента в Ле-Аль, где Хенкс познакомил Ги с людьми, которые оказались националистическими экстремистами, доверие между ними пошатнулось, однако в момент бегства именно он пришел на помощь писателю.

Максимилиан Хенкс был странной личностью, но он их защитит.

Человек слова, чье чувство морали стояло выше законов.

Фаустину убедить было сложнее всего. Ее отталкивали не столько сомнительные связи Хенкса, сколько сама идея общаться с провинциальной знатью — той падшей аристократией, от которой она сбежала. Лучше шлюха, чем пуританка.

Ги обещал жизнь отшельника, в анонимности, полное уединение на природе, и Фаустина последовала за ним.

То, что они пережили в Париже в тот апрель 1900 года, сплело между ними особую связь. Им нужен был друг друг, чтобы жить дальше. По крайней мере, пока они не восстановятся. Пока не преодолеют ужас. Они почти никогда не говорили об этом, но знали, что не одиноки. Этого было достаточно.

Сам Хенкс представил их своим нескольким слугам в своем поместье, прежде чем вернуться к своим парижским делам. Он возвращался время от времени, по выходным, чтобы убедиться, что все в порядке, и рассказать им последние слухи из столицы. В остальном Ги и Фаустина довольствовались несколькими письмами, которые они получали от Жюли, обильно снабженными примечаниями девушек из «Будуара себя, - редкими письмами от Луи Штайрна, который не переставал благодарить их за то, что они спасли ему жизнь, но при этом не позволял им ответить — он не давал им свой новый адрес, — и, наконец, от Мартиаля Перотти, молодого инспектора, который помогал им на протяжении всего дела из-за любви к умершей проститутке.

Дело о «Левиатенсе, - как и предсказывал Ги, не попало в прессу, не вызвало скандала. Никто об этом не говорил. Конечно, упоминался пожар на электростанции в подвалах Всемирной выставки, но ни слова о возможных мрачных находках.

Ничто не должно было запятнать репутацию Франции во время выставки, пока взоры всего мира были прикованы к Парижу и его разгулу гениального мастерства. Дипломаты должны были спокойно продолжать свои переговоры, журналисты — свои восторженные репортажи, а посетители — свое знакомство с гением человечества. Это был механизм, тщательно смазанный маслом, который ни одна песчинка не должна была заставить заклинить.

Так гласили слухи: двадцатый век открывался Всемирной выставкой в Париже, и именно там он должен был определиться и обрести очертания.

А для Ги преступления Хубриса и его ужасающее творение в недрах Выставки источали гнилостный запах, он рассеивался, как опасные испарения, окутывая эту поверхностную маскарадную вечеринку, окрашивая дипломатическое будущее ядовитыми туманами.

Уже три месяца писатель снова брал верх над человеком.

Он интерпретировал происходящее через призму возможной выдумки, воображения; дело Хубриса вновь разожгло пламя автора.

В его комнате скапливались тетради, исписанные заметками, и он чувствовал, как постепенно обретает очертания тело романа.

Криминальный роман. О жизни, смерти и непрерывном движении, связывающем одно с другим: о времени. Этот неосязаемый мостик, по которому идет каждое существо, этот односторонний коридор, уклон которого, казалось, усиливается с возрастом. Уклон, полный ловушек.

Ги подошел к подножию каменных ступеней, ведущих к большим воротам замка, когда из них быстрым шагом вышла Фаустина, ее длинное белое платье развевалось вокруг нее, словно обретя собственную жизнь, а в руке она держала плетеную корзину.

— Вот и ты! — воскликнула она с удовлетворением. — Опять прячешься, чтобы что-то нацарапать в своих тетрадях!

— Я пишу, Фаустина, а не царапаю.

— Тот, кто создает, пишет, а ты, с тех пор как я тебя знаю, только царапаешь! Ну же, пойдем, — добавила она, одновременно властная и улыбающаяся, — мы сорвем сливы, я испеку тебе пирог к чаю.

Ги пробормотал несколько протестов для вида, хотя и знал, что бесполезно противиться Фаустине, когда она что-то решила.

В Эльсенере молодая женщина преобразилась.

С течением недель ее тревога рассеялась, ее мрачный нрав сменился большей игривостью, Фаустина успокоилась. Она не говорила или почти не говорила о Милане и Розе, своих подругах, тех девушках из «Будуара себя, - убитых отцом Камиллом и Маркусом Лестером. Их смерть, вероятно, все еще занимала некоторые часы ее ночей, однако они больше не преследовали ее. Фаустина примирилась с чувством вины, гневом и разочарованием. Она смирилась.

Неделя за неделей ее характер смягчался, как и настроение. Даже черты ее лица смягчились: уголки ее полных губ теперь тянулись вверх, ее голубой взгляд стал менее пронзительным, менее суровым. Когда эти два опала останавливались на нем, Ги чувствовал, что его больше не изучают, не проникают в его сокровенное, а овевают благожелательным светом.

Только ее волосы оставались такими же темными под летним солнцем.

Фаустина была прекраснее, чем когда-либо.

И еще более желанной.

Ги чувствовал, что они кружат друг вокруг друга, что она играет с ним в кошки-мышки, и все же он был неспособен предпринять что-либо.

Что-то продолжало вставать между ними. Что-то, что Ги не мог определить.

Фаустина взяла его за руку и потянула к фруктовым садам, на опушке леса.

— Собирай только самые спелые! Из них получится более сладкий сок для моего пирога.

Ги послушался, и корзина уже начала хорошо наполняться, когда в зарослях внезапно что-то зашевелилось и оттуда вышла высокая стройная фигура.

Человек был столь же высок, сколь и худ, с впавшими щеками и глазами, выступающими скулами и надбровными дугами, седеющими волосами. И на этом контрасты не заканчивались: его взгляд был столь же пугающим, сколь белыми были его зубы. Мышцы под его челюстями напряглись, когда он подошел к паре. Вслед за ним выскочили две собаки — коричневые дворняги с белыми пятнами.

— Сегодня я хорошо поохотился, — бросил он с хищной улыбкой.

Он поднял перед собой веревку, на которой висели два зайца и один фазан.

Кивком подбородка он поздоровался с Фаустиной, затем окинул Ги взглядом, прежде чем направиться к замку, держа ружье на плече.

— Сегодня вечером у нас дичь! — добавил он, не оборачиваясь. — Розенкранц! Гильденстерн! Ко мне!

Он поднимался по пологому склону луга, и ни Ги, ни Фаустина не могли отвести взгляд от Максимилиана Хенкса и его собак.

— У меня мурашки по коже от твоего друга, — наконец призналась Фаустина.

— Он один из величайших охотников в цивилизованном мире.

Фаустина хихикнула.

— Не знаю, что цивилизованного в удовольствии выслеживать живых существ, чтобы убить их!

— Искусство. Именно этим занимается Хенкс. Он превращает низменный поступок в искусство.

— У нас разные представления об искусстве, — прошептала Фаустина, поднимая свой памер. — Хенкс вежлив, даже приятен в большинстве случаев, но он меня пугает. Это его взгляд, по-моему. Мне не нравится то, что в нем. Или, вернее, то, чего в нем нет: это полное отсутствие сочувствия, даже жизни. Ладно, я думаю, у нас есть все, что нужно, пойдем. Спасибо, Ги.

Писатель взял у нее корзину из рук, чтобы отнести ее на кухню замка.

Зазвонили колокола деревенской церкви. Менее чем в километре, на другом склоне холма, поселок вырос вокруг небольшой узкой церкви, и, несмотря на густой лес, отделявший колокольню от поместья Эльсенор, звон колоколов разносился так, словно они находились в конце аллеи.

— Что у них там в Сен-Сире? — удивилась Фаустина.

— Может, праздник...

Но колокола гремели больше минуты, прежде чем внезапно замолчали.

— Пожар? — пробормотал Ги вслух.

Фаустина пожала плечами и, присмотревшись к небу в сторону деревни, но ничего не обнаружив, вошла в здание.

Во второй половине дня Ги сидел за письменным столом в гостиной, погруженный в раздумья над раскрытым блокнотом, когда заметил человека, быстро пересекающего парк. Йорик, смотритель поместья, которого можно было узнать по шраму, разделявшему лицо пополам, перехватил его на полпути и, после короткой беседы, поспешил в замок. Максимилиан Хенкс вышел из замка и подошел поговорить со своим гостем.

К удивлению Ги, Хенкс не пригласил его войти; они обменялись несколькими словами, и, насколько он мог видеть, их лица выглядели серьезными. Гость нервничал, несколько раз закрывая лицо ладонями. В конце концов Хенкс взял его за плечи и заговорил, глядя ему прямо в глаза. Мужчина кивнул и направился обратно в деревню, а Хенкс долго стоял неподвижно, положив руки на бедра, в задумчивом выражении лица.

Заинтригованный, Ги решил пойти ему навстречу.

Хенкс уже собирался вернуться, когда писатель окликнул его:

— Все в порядке? Я видел, как вы разговаривали с этим человеком, он казался взволнованным.

Хенкс кивнул, сохраняя серьезное выражение лица.

— Сегодня утром пропала дочь одного фермера. Она должна была вернуться около восьми часов, как обычно, после того как обошла коров в хлеву, но с тех пор ее семья ее больше не видела. В деревне организуют поиски, боятся, что с ней случился несчастный случай с каким-нибудь животным. Может быть, с кабаном.

— Несчастный случай? Она должна быть где-то между коровником и фермой, неправильно?

Хенкс строго посмотрел на Ги.

— Простите, — исправился он, — романист во мне не может удержаться от поиска логического объяснения всему. Полагаю, вы возглавите поиски? Я пойду с вами, мы...

— Нет, — авторитетно перебил его Хенкс. — Оставайтесь здесь. Скорее всего, это просто любовная интрижка, скрываемая от родителей. Я разберусь с этим. Так будет проще между людьми, которые знакомы.

Ги не стал настаивать и вернулся, чтобы снова сесть в гостиной, где Фаустина оставила ему кусок горячего сливового пирога. Запах уже заполнил все помещение. , .

Когда Максимилиан Хенкс снова появился на дорожке, чтобы отправиться в деревню, Ги выпрямился на стуле, заинтригованный одной деталью.

Если это была сложная любовная история, как предполагал охотник, то почему он выходил с ружьем на плече?

Хенкс ускорил шаг и исчез за домом сторожа.

Самые нелепые гипотезы нахлынули на романиста.

Самые мрачные тоже.

И когда в тумане его воображения наметилось самое худшее, он тут же отбросил эту мысль.

Нет, в плане гнусных преступлений он уже набрался достаточно.

Его взгляд упал на руки, покрытые молочно-белыми шрамами. Ожоги, которые он получил во время пожара в квартире Луи Штайрна. Два синих ногтя постепенно отрастали с тех пор, как он вырвал их в канализации, борясь за выживание.

А молния, как известно, никогда не ударяет дважды в одно и то же место.

— Никогда дважды в одно и то же место, — повторил Ги вслух.

Большие часы в холле отсчитывали секунды, их неумолимый тик-так раздавался в прихожей, эхо вибрировало по этажам через огромную лестницу, словно замок мог умножать секунды, а время дробилось о камень.

Ги и Фаустина ужинали в маленьком салоне; молодая женщина рассказывала писателю о том, что читала днем — она только что закончила «Воскресение» Толстого. Несмотря на энтузиазм Фаустины, Ги слушал ее вполуха.

Он вглядывался в парк, тени в котором с каждым часом становились все длиннее.

Хенкс не вернулся.

Вечером все поместье преображалось. Эльсенер имел два лица. Лицо солнца и лицо луны. По мере того как первое скользило под покрывало горизонта, тьма вылезала из кустов, из углов каменных изгороди, из-за клумб, из изгибов садовых статуй; каждая впадина становилась бездонной ямой, каждый ствол изливал вокруг себя свою темную смолу. Ночь выходила отовсюду одновременно, постепенно, как черный прилив, вырывающийся из земли, словно темная кровь тьмы; даже живые существа несли в своем следе этот шлейф сумерек.

Луна была лишь ее проводником.

Все становилось двойственным. С одной стороны — конкретная часть, остаток дня, притупленный, а с другой — его тень, гуще, чем когда-либо, тяжелая и неотделимая.

Смерть.

Каждый вечер Ги любовался этой трансформацией и наблюдал, как тени всего сущего обретают очертания, напоминая ему о том, насколько тьма вездесуща в каждом из нас; не может быть белого без черного. И каждую ночь тьма напоминала о себе свету, словно смерть, выжидающая в стороне, улыбающаяся из-за кулис жизни на сцене, прекрасно зная, что рано или поздно представление закончится и придется присоединиться к ней.

Максимилиан Хенкс посвятил его в эту игру во время заката в начале июня, между двумя поездками в Париж по делам.

Они наблюдали, как тени выливались из каждой щели мира, словно земля была ими перенасыщена. Затем он увлек его внутрь; Ги прекрасно помнил слова, произнесенные Хенксом: - Возвращаемся. Эльсенер ночью столь же негостеприимен и непредсказуем, сколь может быть гостеприимным и теплым днем.

Это удивило романиста. Хенкс, обычно невозмутимый охотник, казался почти напуганным ночью.

Ночь просачивалась из каждой поры мира, а Хенкс все еще не вернулся.

— Садовник дал мне пятьдесят франков, чтобы я занималась с ним любовью весь день.

Ги моргнул и повернулся к Фаустине, которая смотрела на него с усмешкой.

— Прости? — сказал он.

— Ты меня не слушал. Литература тебя настолько утомляет?

— Нет, просто... Максимилиан недавно ушел, чтобы помочь фермерам найти сбежавшую девочку-подростка. Удивляюсь, что он еще не вернулся. Уже становится поздно.

— И что с того? Разве не он великий охотник?

Она с насмешкой сильно подчеркнула последние два слова.

— Он не любит выходить с наступлением темноты.

Фаустина фыркнуа.

— Он? Это просто нелепо!

— Сад становится опасным, когда ничего не видно. Да и дикие кабаны выходят, было бы жаль получить глупую травму.

Фаустина пристально смотрела на Ги, в ее глазах светился злой огонек.

— Скажие мне правду, Ги, почему ты такой напряженный? — спросила она после минутного молчания.

Писатель отодвинул тарелку, к которой едва прикоснулся.

— Да ничего, это глупо, просто эта история с побегом меня беспокоит.

— Ну же, возьми одну из своих сигар и пойдем, она тебя расслабит, пока я сыграю тебе на фортепиано одну из немногих мелодий, которые знаю.

Ги погладил коричневую оболочку своей сигары.

Сладковатая на запах, нежная на ощупь, хорошо скрученная, он отрезал кончик, прежде чем подогреть ее спичкой.

Почти синеватый дым вырывался густыми ароматными клубами.

Перечный вкус охватил небо Ги.

И раздались первые ноты фортепиано — гармоничные и веселые.

Писатель просидел полчаса, наслаждаясь сигарой, пока Фаустина репетировала на инструменте, с редкими остановками, которые заставляли ее ворчать.

Фаустина не могла полностью отдаться музыке, Ги это чувствовал. В ней все было под контролем и жесткостью.

Тем не менее она оставалась такой же красивой.

Дверь в прихожую хлопнула, и писатель вздрогнул.

Он поспешил навстречу хозяину дома, который выглядел серьезно.

— Вы ее нашли?

Хенкс кивнул, расстегивая свой шерстяной пальто.

Его ружье красовалось на серванте в прихожей.

— Ну? — настаивал Ги. — Как она? Это действительно был романтический побег?

Хенкс облизнул губы и взял Ги за руку, увлекая его в маленькую гостиную, дверь которой он закрыл.

— Нет, с ней не все в порядке, — сухо бросил он.

Сердце Ги забилось чаще.

— По правде говоря, с ней очень плохо.

Ги приложил ладонь ко рту.

— Она...

— Поиски длились более пяти часов. Мы дали охотничьим собакам понюхать вещи Люсиль. Они бегали кругами, ничего не найдя. Судя по обонянию собак, девчонка как будто испарилась. Тогда мы прочесали весь район небольшими группами. Мы нашли её в конце кукурузного поля, совершенно обнажённую, свернувшуюся калачиком на опушке леса. Она не проронила ни слова. Взгляд у неё пустой. Кататония, из которой никто не смог её вывести.

Хенкс налил себе стакан коньяка и выпил половину залпом.

— Нападение? — спросил Ги.

— Очевидно. Врач из Ветуи хотел осмотреть ее, когда мы вернулись на ферму, но она начала орать, как одержимая! Вы бы ее услышали, казалось, будто ей перерезают горло!

— Вы думаете, ее изнасиловали?

— Боюсь, что да!

Он допил остаток из стакана.

— Ее избили?

— Похоже на то, хотя это не очевидно. Она поползла неизвестно куда, была вся в грязи, и ее было невозможно помыть, пока она сопротивлялась. Место, где ее нашли, находится совсем рядом с фермой, и мы проходили мимо чуть раньше, но ее там не было! Все это столь же драматично, сколь и странно!

Ги вздохнул.

— Вы знакомы с ее семьей? — поинтересовался он.

— Да. Я знаю, по крайней мере в лицо, всех жителей Сен-Сира. Хорошие люди, честные и трудолюбивые.

— Если я могу чем-то помочь, дайте мне знать.

— Боюсь, что понадобится время и любовь, чтобы эта девушка смогла оправиться. Но тот ублюдок, который с ней так поступил, не уйдет безнаказанным. Завтра утром приедет жандармерия. Они его найдут.

— Вы думаете, это кто-то из деревни?

— Нет. Но я расспросил жителей, и ни вчера, ни сегодня никого не было.

— Это не значит, что никто не приходил. Просто его не видели. Парень вел себя незаметно.

Хенкс бросил косой взгляд на своего постояльца.

— Как тигр на охоте?

Ги пожал плечами, выглядя смущенным.

— Если вы уверены, что местные жители не способны на такое и что никто не видел постороннего, значит, он позаботился о том, чтобы остаться незамеченным. Такое поведение бывает только тогда, когда ожидается нечто плохое.

— Если он все еще рыщет по окрестностям, мы его найдем.

— У вас есть определенный авторитет в этом регионе, не так ли?

— Местные жители по-прежнему очень уважают старые традиции, а моя семья владеет Эльсенором уже несколько поколений. Они слушают не столько меня, сколько то, что я олицетворяю.

— Вам следует призвать их к максимальной бдительности, мало ли что.

— Я хорошо узнаю в этом ваши мрачные опасения, — без тени юмора сказал Хенкс. Тем не менее, вы, несомненно, правы, осторожности не бывает слишком много. Я являюсь представителем власти Сен-Сира, по крайней мере для этих немногих жителей, поэтому завтра утром я должен быть на ферме, чтобы встретить жандармерию. Вы пойдете со мной.

Ги мрачно кивнул головой.

Хенкс покачал головой, вглядываясь в ночь за большими окнами.

— Бедная девчонка.

Это были последние слова, которые Хенкс произнес за весь вечер.

После царства теней настала очередь тумана подниматься с земли.

Ночь отступала медленно, с трудом, словно день должен был бороться, чтобы возобладать. Упорный противник, тьма оставила после себя последний бастион: белые, липкие клубы, словно холодное дыхание, вырвавшееся из мертвого чрева. Они слились воедино, пока рассвет плел свою сеть из белых и золотистых лучей сквозь верхушки деревьев, пока не покрыл пустошь густой слизью, незаметно стекающей из недр мира в небытие небес.

Хенкс шел быстрым шагом, а за ним — Ги де Тайме, по грунтовой тропе, извивающейся по опушке леса, по бокам которой раскинулось поле кукурузы, превышавшее ростом обоих мужчин.

Природа казалась застигнутой врасплох, в полном пробуждении. Не было почти никакого шума, никакого заметного движения. Каждая веточка, которую они раздавливали, хлестала, как кнут, каждый камень, скатывавшийся под их ногами, казался кощунством.

Черные фигуры выныривали из тумана на тропе или рядом с ней, а затем исчезали быстрым движением — косули, олени и даже лисы; Ги полагался на комментарии своего провожатого, ибо, насколько он мог различить, это были лишь смутные силуэты, ускользавшие от него.

Ферма находилась в двух километрах от деревни — старинного поселка, построенного из камня и сланца и поддерживаемого столетними дубовыми балками. Два сарая, одноэтажное здание и длинный хлев, стоящий немного в стороне, обрамляли обширную площадку из утрамбованной земли, в центре которой располагалась старая, полуразрушенная голубятня.

Утренний туман, казалось, держался на расстоянии от фермы, опоясывая ее окрестности опалесцирующей стеной — широким кругом сохранившейся жизни.

Из коровника, расположенного чуть поодаль, доносилось несколько мычаний.

Мычаний, похожих на раздражение.

Хенкс направился к зданию с еще закрытыми ставнями и уже собирался постучать в дверь рукояткой трости, когда его движение замерло в воздухе. Дверь была приоткрыта.

— Похоже, семья Лорнан уже нас ждет, — сказал он.

Он отодвинул деревянную створку и вошел в узкий и темный коридор.

Ги ждал на пороге, не решаясь войти без приглашения хозяина, но, посчитав себя чрезмерно вежливым, тоже шагнул внутрь.

Хенкс стоял напротив него, и рукоятка его трости уперлась в грудину писателя.

— Уходите, — строго сказал он.

— Простите?

— Уходите немедленно.

— Но...

Хенкс оттолкнул его, и они тут же оказались на улице.

Хенкс отступил на несколько шагов, изучая вход с выражением лица, которого Ги у него раньше не видел.

Он казался растерянным.

— В чем дело? — удивился Ги. — У девчонки приступ?

Хенкс поднял указательный палец в кожаной перчатке и указал на коридор.

— Там внутри мертвецы. И, по-моему, их много.

Ги сидел на пне напротив главного здания фермы.

Он ждал уже пять минут.

Хенкс выбежал обратно, прижав к губам платок.

— Ну? — спросил Ги, теряя терпение.

Хенкс серьезно покачал головой.

— Я... я думаю, что на Сен-Сир обрушилось несчастье.

— Ну что же? Говори! Скажи мне! Что с ними? Они... . .

Хенкс устремил свои маленькие черные глазки на Ги.

— Я видел порой гнусные преступления в деревнях колоний, в Африке, иногда в Индии, но не такие, как это. Надо предупредить жандармов.

— Сколько человек в этой семье?

— Ришар, его жена и их двое детей: девочка-подросток и ее младший брат, Луи, кажется.

— И все... Они все мертвы?

— Не знаю, я не выходил за пределы главной комнаты, этого вполне достаточно, поверьте мне.

— Кого вы видели?

Хенкс замялся и сжал рукоятку трости так, что заскрипели перчатки.

— Не знаю.

— Вы не знаете?

Уже минуту в голове Ги витало неприятное ощущение дежавю.

— Да, я не знаю, их несколько, но я не знаю, кто они.

— Максимилиан, нужно убедиться, что никому не нужна наша помощь, жандармов здесь нет, возможно, это вопрос минут! А вдруг там внутри находится кто-то, кто едва дышит?

Хенкс вздохнул. Он пристально посмотрел на Ги, прежде чем кивнуть.

— В этом вы правы. Пойдемте. Но ни к чему не прикасайтесь!

Охотник прошел впереди, до конца небольшого коридора.

Комната освещалась лишь открытой входной дверью и щелями между закрытыми ставнями.

Ги первым почувствовал запах.

Запах свежего мяса, как от хорошо прожаренного говяжьего ребра, пахнущего буквально в нескольких сантиметрах от его ноздрей. Запах железа, пронзительный, холодный.

Это была гостиная с камином, кухонным уголком, занятым большой дровяной печью, и набором помятых кастрюль, прибитых гвоздями. Стол и скамейки валялись в перевернутом виде в глубине комнаты, возле двери.

А в центре кто-то лежал, раскинув руки и ноги, — знакомая фигура.

Хенкс отошел в сторону от прохода, чтобы дневной свет проник сюда.

На полу лежал не один человек. Казалось, их было несколько.

Несколько рук, несколько ног.

Одно туловище.

Одна голова.

Словно человеческое насекомое — голый мужчина с четырьмя ногами и четырьмя руками, с открытым ртом и пустым взглядом.

Кожа на лице полностью отслоилась, оставив лишь алый рельеф, без узнаваемых черт лица.

Отвратительное существо.

Витрувианский человек.

Гай сразу его узнал.

Это был Витрувианский человек, как его нарисовал Леонардо да Винчи.

Дополнительные пары рук и ног были пришиты к плечам и бедрам.

Ги сдержал рвотный позыв.

Опять! Убийство... Еще одно убийство...

У него закружилась голова.

Горло было раскрыто, красная бездна, окаймленная засохшей пеной.

Перед глазами Ги предстало пугающее, почти сверхъестественное тело Милен.

Затем — изуродованное тело Розы.

Незабываемое воспоминание об этих девушках, убитых несколькими месяцами ранее.

Больше не может быть... Это невозможно... Это не может повториться... .

Шум, поднятый Хенксом, сдвигавшим опрокинутый стол, заставил Ги вздрогнуть.

— Думаю, это Ричард, — сказал он гулким голосом, во всяком случае, отчасти. — Помогите мне расчистить проход.

Ги глубоко вздохнул и перешагнул через изуродованного мужчину.

Его лицо полностью отсутствовало.

Его кожа была тщательно содрана.

Ги схватил одну из скамеек и потянул ее, это позволило ему еще сильнее вернуться к реальности. Он отодвинул скамейку, одновременно отгоняя свои отвратительные воспоминания.

Хенкс открыл окно, отодвинув ставни, чтобы лучше видеть, что происходит во второй комнате.

Обернувшись внутрь комнаты, он тут же поднял руку перед собой, словно защищаясь. На его лице отразились отвращение и ошеломление.

Ги присоединился к нему в том, что служило кладовой — длинном помещении с бочками, тазами и полками, забитыми провизией.

Тот же запах мяса, только еще сильнее.

Старый пол исчезал под ковром из внутренних органов.

То тут, то там Ги узнавал колено на конце бедра, одну стопу, затем другую... Ноги были раздвинуты по обе стороны от большого куска с полостью внутри — остатков брюшной полости. Верхняя часть тела, начиная с плеч, была почти нетронута.

Это была женщина.

Она взорвалась изнутри.

Колоссальный заряд пороха разорвал ее от горла до лобка, отделив ноги от бедер, разбросав все ее органы в отвратительное пюре. Ги шел между сломанными ребрами, соединенными между собой нитями кожи, обрывками мышц, разорванным животом, раздавленными легкими...

Он шел по этой планете из плоти, с потрясенным видом, не в силах остановиться.

В самом конце подросток без рук и ног пристально смотрела на него из-под полуприкрытых век, прижавшись к стене.

Стеклянные глаза, в которых через открытое окно отражался Таубе.

Вдавленное горло, пересеченное пурпурной бороздкой.

Голое, ампутированное тело, обнаженные груди, странно выставленный на показ половой орган, лишенный бедер, которые могли бы его защитить, вызвали спазм, с которым Ги не смог бороться; он наклонился и выблевал кусок хлеба, который съел час назад.

Пока он приходил в себя, Хенкс исчез, оставив его одного посреди смерти.

Черные мухи начали наполнять комнату.

Они садились на человеческие останки и казалось, танцуют, купаясь во всей этой крови, устраивая зрелище во славу мрачного.

Пол наверху заскрипел, и Ги вышел, чтобы найти лестницу и догнать своего товарища.

Он не хотел оставаться наедине с этими трупами.

Ги прошел мимо комнат с разбросанными простынями и нашел Хенкса в последней, дверь которой была взломана.

На кровати лежал мальчик, с обмотанным вокруг шеи поношенным шарфом, лицом вниз на матрас, часть простыней была накинута на него, словно чтобы скрыть его.

— Это Луи, — сказал Хенкс, не оборачиваясь. — Он уже почти остыл.

Ги прислонился к косяку, чтобы дать передышку ногам, которые уже не несли его. У него было ощущение, будто в животе у него полчище муравьев, понемногу пожирающих его.

У изножья кровати лежала опрокинутая импровизированная тумбочка и стопка книг.

Луи был заядлым читателем.

Если присмотреться, книги валялись повсюду. Старые, плохо переплетённые, порванные тома, купленные за гроши или полученные в наследство. Более сотни.

Луи, тринадцатилетний подросток, сын фермера, обречённый на всю жизнь работать в поле, и увлечённый литературой.

Блуждающий взгляд Ги упал на небольшой, аккуратно убранный письменный стол.

Он подошел к нему, не заметив этого, и погладил дерево кончиками пальцев. Еще книги. Аккуратная стопка.

Ни чернильной ручки, ни бумаги для записей — Луи был читателем, потребителем, но еще не творцом.

И никогда им не станет.

Ги отогнал эту мысль и вернулся к названиям.

Старые романы забытых авторов. Луи читал то, что находил, у него, безусловно, не было средств, чтобы позволить себе роскошь выбора.

Он любил читать, все было так просто.

Читать ради чтения. И не обременять себя выбором.

Читать ради слов, чтобы погрузиться в чтение, путешествовать, искать смысл.

В этом заключалось все удовольствие, достаточное для его счастья.

Невинный читатель, столь же чистый, сколь и простодушный.

Читал ли он когда-нибудь одну из книг Ги? Это было маловероятно. Тем не менее, на мгновение писателю понравилось представить, что их пути пересеклись, когда он читал что-то; что мальчик познакомился с ним через его слова, а он сам узнал Луи среди своей плеяды читателей.

Он остановился на трех предметах, аккуратно разложенных посреди стола.

Три предмета, контрастировавшие с остальным.

Лежала едва начатая булочка, сложенный старый свитер, покрытый пылью и изъеденный молью, и осколок разбитого зеркала.

Ги сел на табуретку и пристально посмотрел на эту странную комбинацию.

Он повернулся, чтобы осмотреть комнату, и заметил комод с открытым последним ящиком.

Опрокинутый тумбочка, сдернутые на пол простыни и разбросанные книги не оставляли никаких сомнений в том, что здесь произошло.

Луи сопротивлялся.

Вероятно, недолго, но он защищался.

Дверь была взломана, крошечный замок валялся в дверном проеме.

Поскольку это было его ремеслом, Ги придавал смысл всему. Он хотел, чтобы у всего было свое объяснение.

А эта композиция на столе не поддавалась никакой логике.

Помимо повреждений, нанесенных в ходе борьбы, в комнате царил порядок. У Луи почти ничего не было, кроме книг.

Почему он разместил эти три предмета здесь, на видном месте?

Ги еще раз осмотрел комнату.

Он заметил маленький ржавый гвоздь, вбитый в стену. Под ним пыль образовала треугольник.

Та же форма, что и у обломанного куска зеркала. Именно там оно обычно висело.

Его сняли, чтобы положить на стол.

Не было никакой логичной причины собирать эти три предмета вместе.

Разве что хотели, чтобы их заметили.

Сообщение.

Ги поднял булочку.

Она не черствая. Вчерашняя.

Никаких особых следов. Тогда Ги прощупал свитер, но безрезультатно.

Он уже собирался взять кусок зеркала, когда его пальцы замерли над полированной поверхностью.

Под первыми двумя предметами не было никакого сообщения. Если это действительно был способ самовыражения, то он был гораздо более тонким.

Ги колебался, затем наклонился, чтобы подуть на зеркало.

На мгновение появился рисунок.

Сердце, перечеркнутое большим крестом.

Это действительно было сообщение.

Но вдруг Ги понял, что, возможно, оно было написано не рукой ребенка.

Тот, кто совершил эти зверства, оставил после себя записку.

На языке, столь же абсурдном, как тот, которым он высказался здесь, с этой семьей.

Абстрактный язык, отсылающий к тому, кем он был, к его инстинктам, к его поступкам.

Глядя на эти три предмета, Ги пронзила сильная дрожь.

Это было не обычное преступление.

Ужас повторялся.

Оба жандарма шатались под тяжестью своих кепи.

Их начальник, гордо носивший старую двууголку, пытался сохранять вид, но был бледен, как те мертвецы, на которых он только что смотрел.

— Это чудовищно, — прошептал он, прикрывая кулаком рот, который едва сдерживал дрожь.

Хенкс и Ги переглянулись.

Спустя почти час после того, как они вошли в ферму ужаса, им было не лучше.

— Это дело рук маньяка, — наконец сказал Хенкс. — Опасного маньяка. Девушка, Люсиль, подверглась нападению вчера. Затем он вернулся, чтобы расправиться со всей семьей.

— Нам понадобится больше людей, — ответил жандарм. — Рене! Возвращайся в Маньи и собери всех парней из отряда, кого найдешь! И возьми фотоаппарат.

Тот энергично кивнул и быстро удалился, поправляя накидку на плечах, не оглядываясь.

— Сообщите в соседние деревни, — попросил Хенкс, — пусть берегут себя, пусть будут осторожны. Чужак не останется незамеченным в этих краях надолго.

— Могу вас заверить, что этого я сам отведу на эшафот! — воскликнул жандарм.

Ги прочитал на этом напряженном от эмоций лице нечто большее, чем гнев.

Уныние.

Как будто его вера в человечество внезапно пошатнулась.

Словно ему хотелось плакать. Да, за этими гневными выражениями скрывались сдерживаемые слезы.

Другой жандарм робко подошел.

— Адъютант, — сказал он, — я могу поехать в Сен-Сир и расспросить жителей, не видели ли они или не слышали ли чего-нибудь. ..

— Нет, вы пойдите за доктором Фольсомом в Ветуй, он нам нужен. И скажите ему, чтобы взял с собой все свое оборудование. Месье Хенкс, могу я попросить вас обратиться к жителям вашего городка, чтобы сообщить им новость? И сказать им, что любая информация будет ценной? Спасибо.

Максимилиан Хенкс кивнул и жестом трости пригласил Ги отправиться в Сен-Сир.

Небольшая прогулка принесла облегчение обоим мужчинам, так же как и возможность удалиться от этого зловещего места.

Ги все еще находился в шоке.

Еще больше, чем в Париже в апреле, когда он столкнулся с преступлениями Хубриса и его ученика.

Потому что он снова оказался в эпицентре смерти.

Едва он оправился от парижских преступлений, как новые возникли здесь.

Был ли он проклят? Был ли прав Хубрис, процитировав «Мельмота»? Внезапно Ги почувствовал, что его что-то связывает с героем романа Матурина — трагическая судьба, проклятие... Стремясь противостоять преступлению, самой мрачной душе человека, чтобы написать свой роман, чтобы проанализировать преступный инстинкт, не стал ли он своего рода гнусным магнитом?

Ничего подобного не существует!

Тем не менее, очевидность была неоспорима. Молния никогда не ударяет дважды в одно и то же место. Никогда.

Тем не менее, нужно было смотреть правде в глаза.

Она только что обрушилась на него, во второй раз.

Как бы невероятно это ни казалось.

Но Ги не был Мельмотом.

Не совсем.

По крайней мере, он на это надеялся.

Ги оставил Хенкса в деревне Сен-Сир, чтобы вернуться в Эльсенор.

Когда он устроился в маленькой гостиной, его кости дрожали от утренней сырости.

И от того, что он видел.

Он бросил в камин два полена и разжег огонь, чтобы согреться.

Дрова потрескивали, а пламя поднималось, колыхаясь.

Тепло начало возвращать ему жизнь.

Но при этом не сжигало образы, которые крутились в его голове.

Витрувианский человек.

Взорванная женщина.

Расчлененная девушка.

Задушенный молодой читатель.

Если хорошенько подумать, женщина не взорвалась. Плоть не была обуглена, и тем более не разлетелась по стенам или потолку, а лишь по полу.

Брюшная полость, раскрытая, как ствол дерева, выдолбленный для изготовления каноэ. С безумной жестокостью.

Ее органы, разбросанные в виде раздробленных кусков.

И эта отвратительная конструкция в центральной комнате, человек, к которому пришили дополнительные конечности...

Хватит!

Ему не следовало подвергать себя этому.

Я это чувствовал. Еще вчера, когда тот человек из деревни пришел поговорить с Максимилианом, я это чувствовал.

Ги даже хотел последовать за Хенксом в эту охоту.

Это было сильнее его. Уже несколько месяцев Ги жил с этой страстью к зловещему внутри себя. Он пропускал мир и информацию через призму Зла, мрачного или зловещего.

Именно поэтому он так близко принял к сердцу смерть Милен.

Не только из-за их дружбы.

Именно поэтому он упрямо продолжал преследовать Хубриса.

Даже здесь, спустя более трех месяцев, он продолжал высматривать малейшую зацепку, самую незначительную деталь, которая подтвердила бы ему присутствие Зла в любой форме.

Появилась Фаустина в пастельно-голубом платье, с волосами, завязанными сзади в виде венка из широких кос.

— Ты сегодня рано встал, — удивилась она.

Гай ответил лишь кивком.

— Я узнаю это выражение лица, — ответила Фаустина с ноткой беспокойства. — Ты озабочен. (Она сменила тон, положив руку ему на плечо, и стала говорить мягче.) Это твой роман?

Ги глубоко вздохнул и предложил ей сесть напротив него.

— Я предпочитаю поговорить с тобой об этом, пока ты не узнала об этом от гувернантки или садовника. Сегодня ночью на одной из ферм поблизости произошло преступление.

Фаустина внезапно напряглась.

— Вся семья, — добавил Ги.

Огонь потрескивал, а в камине взметнулся шквал огненных искр.

— Их... убили? — с ужасом спросила молодая женщина.

Ги кивнул.

— А преступник? — хотела она знать.

— Пока что он все еще на свободе. Жандармерия Маньи-ан-Вексен занимается этим делом.

— Вся семья, боже мой, бедняги.

Эта фраза подействовала на писателя как удар кулаком в живот.

Он думал в первую очередь о своем собственном положении, о своем проклятии, даже не задумываясь о мучениях этих четырех несчастных. Каким человеком он был? Настолько ли он отрешился от своих эмоций, что больше не испытывал сочувствия ни к кому?

Сочувствие все еще было в нем, в извилинах его мозга, оно проявилось в комнате мальчика.

Он тут же изгнал его.

Чтобы не вовлекаться эмоционально. Чтобы не страдать, чтобы выносить только отвращение, ничего, что могло бы вывести его из равновесия слишком сильно.

Он защищал себя.

Я защищаю себя так долго, что утратил способность испытывать эмоции...

Было ли это правдой?

Фаустина наклонилась к нему и прикрыла его поврежденную руку своей теплой ладонью. Она поняла.

— Вы пошли туда, не так ли?

— Да. Максимилиан и я. Я видел их.

Давление на его руку усилилось.

— Как ты себя чувствуешь?

Ги взял паузу, чтобы искренне задать себе этот вопрос.

По правде говоря, он чувствовал себя неважно. Слишком много вопросов. Слишком много потрясений.

Слишком много образов в голове.

Крови. Насилия.

Он почувствовал, как комок поднимается из желудка.

Давно запечатанная пробка, которая выскочила.

И возвращалась со своим шлейфом погребенных эмоций.

Тогда он со всей силы закрыл глаза и заблокировал пробку.

Он не дал ей подняться дальше.

Не сломаться. Не дать себе погрузиться в это.

Он слишком боялся того, что ему придется пережить потом.

Слишком боялся посмотреть на себя в зеркало после этого.

Столкнуться с тем, кем он был.

Он подавил в себе чувствительную человеческую сторону и, приложив огромное усилие, смог снова открыть глаза и увидеть удивленное лицо Фаустины.

— Расскажи мне, — сказала она. — Высказать вещи — значит увидеть их в новом свете, иногда это освобождает. Они вызывают меньше страха, когда удается выпустить их из себя.

Ги покачал головой.

— Это было тяжело, но теперь все в порядке. Все хорошо.

Ги читал уже более двух часов.

Он не перевернул ни одной страницы.

Человек с четырьмя руками и четырьмя ногами накладывался на слова.

Опустошенная, измученная женщина скользила между строк.

Еще одна, молодая, с странно раскрытым половым отверстием, обрамленным кругами плоти, вырывалась из бумаги.

И за каждой фразой Ги казалось, что мужской голос шепчет ему сообщение.

Сообщение, лежащее на столе подростка.

Он ничего не мог поделать, не мог отделаться от этой мысли.

Вспомнив три предмета, аккуратно выстроенных в ряд.

Что же произошло в этом доме?

Насколько он помнил, Ги не заметил следов взлома на входной двери. Открыли ли дверь убийце, или это была одна из тех ферм, где двери никогда не закрывают на замок?

Четыре человека, обездвиженные за короткое время, прежде чем они смогли защититься или сбежать.

Если убийца действовал ночью, все было проще. Сильные удары по лицу, прежде чем они проснулись.

Луи же был в сознании.

Он запер свою дверь.

Он сопротивлялся.

Люсиль, подросток, все еще находящаяся в шоке от утреннего нападения, вероятно, ничего не смогла сделать.

Остались двое родителей.

Убийца начал с них.

Сначала он напал на Люсиль ранним утром, чтобы изнасиловать ее. Не смог ли он довести дело до конца, или же он напал на весь дом просто из удовольствия?

Почему целая семья?

Почему такая церемония с телом отца?

Он знал, где жила Люсиль. Он напал не на какую-нибудь семью, а на семью своей утренней жертвы.

Он наблюдал за фермой.

Никто в Сен-Сире не видел бродягу, он был осторожен.

Весь день он прятался в зарослях, чтобы наблюдать за фермой и изучать ее распорядок. Определить ее обитателей.

Он нашел себе укрытие рядом с постройками.

Ги выпрямился на стуле.

Он должен был сообщить об этом жандармам. Им нужно было обыскать окрестности, может быть, он еще там!

Ги встал под удивленным взглядом Фаустины, которая тоже читала у камина с его теплым углем.

— Что это с тобой

— Я размышляю.

— Над книгой?

Ги не ответил.

Он улавливал что-то, но не мог придать этому смысла.

В ходе этого нападения был один важный элемент, он догадывался об этом, но не мог его определить. Его подсознание работало за него.

Наблюдение... место? Насилие... порядок убийств...

Сломанный засов на полу в комнате Луи.

Разве он был единственным, кто спал с задвинутым задвигом?

Это удивляло Гия. Если у всей семьи были свои привычки, значит, они чувствовали себя в безопасности. Достаточно было бы закрыть дверь на первом этаже. А убийца пришел глубокой ночью, в этом Ги теперь был уверен. Он никогда не смог бы одолеть четверых человек, не застав их врасплох во сне.

Нет, Луи запер засов, потому что его разбудило что-то, что его напугало.

Если бы он только услышал, он бы вышел посмотреть. Убийце не пришлось бы выламывать его дверь.

Он видел.

И он испугался. Он заперся.

Убийца не случайно выбрал его комнату, чтобы оставить там свое сообщение.

Если, конечно, это действительно было сообщение.

Ги упрекнул себя за то, что не рассмотрел эти три предмета повнимательнее, пока у него была такая возможность.

А вдруг сообщение было внутри куска хлеба?

Так же, как сообщение на зеркале было нарисовано на нем, невидимое с первого взгляда.

В свитере ничего не было.

Это было скорее символично.

Ги предчувствовал: здесь было что-то многозначительное, что нужно проанализировать, чтобы понять мысли маньяка.

Ему казалось, что он почти может это уловить.

— Ги?

— Прости, я... погружен в свои мысли. Приношу свои извинения, я пойду, мне нужно сделать несколько заметок. Не жди меня на обед, я, пожалуй, пойду поработаю.

Он вышел и направился в холл.

Но вместо того, чтобы подняться в номера, он схватил шляпу, трость и вышел в сторону парка.

Он возвращался на ферму

Это было сильнее его.

Он должен был сделать хотя бы это.

Ради этой убитой семьи.

И ради себя.

От раннего утреннего тумана остался лишь прозрачный покров, который затуманивал горизонт на значительном расстоянии — тонкий, безвесомый занавес, весь истрепанный...

Около фермы суетились десяток жандармов.

Сбоку стояли телега и черный купе, их лошади тяжело дышали, словно только что бежали.

Адъютант Болларт был поглощен разговором с высоким блондином с усами, одетым в пальто длиной до колен, который прижимал к груди большую кожаную сумку.

Один из жандармов, заметив Ги, хотел его остановить, но писатель представился как тот, кто обнаружил тела, и заявил, что должен немедленно поговорить со своим адъютантом.

Унтер-офицер приветствовал его, прикоснувшись к своей двуухой шляпе в знак приветствия.

— Простите, месье, я не совсем понял, какую должность вы занимаете сегодня утром, — признался он.

— Я секретарь господина Хенкса, меня зовут Ги Тудрак-Матто.

Ги де Тайм пребывал в Эльсенере в условиях полной секретности, под вымышленным именем.

— Это доктор Фолсом, врач нашего района.

Чем мы можем вам помочь?

— Я... как бы это сказать? Я много думал обо всем этом с самого утра. Вы поймете, что эти видения не дают мне покоя... И я полагаю, что убийца вчера весь день скрывался где-то поблизости. Возможно, он даже устроил себе лагерь, укрытие, где вы могли бы его найти.

Адъютант нахмурился.

— Почему вы так думаете?

— Кажется очевидным, что нападавший на Люсиль — тот же, кто истребил всю семью; в этом районе не может быть двух разных бродяг в один и тот же день! А этот человек вернулся через несколько часов, чтобы напасть на семью своей утренней жертвы. Откуда он знал, что она живет там? Он следил за ней. И прежде чем напасть на четверых человек, я был бы удивлен, если бы он не понаблюдал за ними некоторое время, чтобы убедиться, что не будет неприятных сюрпризов. Он устроил себе укрытие с видом на ферму, откуда мог следить за приходом и уходом людей.

Жандарм скептически нахмурился.

— Вы приписываете ему хитрость умного человека. Вы видели, что он наделал, это маньяк. Кровавый сумасшедший. Но не умник! Умный человек так не поступает. Такого не бывает!

Ги нахмурился.

— Поверьте мне, есть извращенцы, способные на все.

Жандарм пристально посмотрел на врача, ожидая подтверждения.

Доктор Фолсом оказался еще выше, чем Ги полагал, приближаясь. Крепкий мужчина, которому было тесно в черном костюме.

— Все возможно, — ограничился он, чтобы никого не обидеть.

У него был чрезвычайно низкий, почти гулкий голос.

— Жители Сен-Сира вчера прочесали всю округу в поисках девочки, — продолжил жандарм, — если бы этот бродяга был здесь и следил за фермой, будьте уверены, они бы его заметили.

Не недооценивайте этих крестьян, месье Матто, это смелые и внимательные люди. Они знают свои земли, с них так просто не ускользнешь.

Он щелкнул средним пальцем и большим перед носом.

— А теперь, — продолжил он, — если вы не против, оставьте нас, нам есть чем заняться там. Спасибо за вашу помощь. Передайте мистеру Хенксу, что мы зайдем к нему как можно скорее.

Старшина поклонился ему, и Ги понял, что настаивать бесполезно.

Он медленно отошел, погрузившись в свои размышления.

Он не разделял точку зрения старшины Болларта. На подобные ужасы способны люди, осознающие свои поступки. Он знал это лучше всех, поскольку видел это собственными глазами и сталкивался с этим. Люди, внешне в здравом уме, хитрые и изобретательные, когда дело доходило до планирования своих преступлений.

Тем не менее, в одном Болларт был прав.

Облава.

Сельчане весь день прочесывали окрестности, они не могли не заметить импровизированный лагерь.

Убийца не мог оставаться здесь на месте, наблюдая за фермой, это было для него слишком рискованно.

Ги понял, что снова запускает механизм, позволяющий проникнуть в преступный ум. За несколько часов его рефлексы, сформированные в апреле, вновь всплыли на поверхность — незаметно, эффективно и с нетерпением вступить в действие. Как будто он ни на минуту не переставал вести расследование в глубине своей души в те месяцы бездействия.

Но он копировал модель, которую разработал вместе с Хубрисом для того дела, не имевшего никакого отношения к парижскому убийце.

Он начинал сначала.

Чувства настороже, мозг в напряжении, возбужденный до такой степени, что сердцебиение изменилось, а дыхание стало более прерывистым.

Что с ним происходило? Внезапно мысль о тошнотворной зависимости заставила его содрогнуться.

Ему здесь нечего было делать. Это не его место, не его роль.

Его это не касалось.

Витрувианский человек появился перед его глазами в виде вспышки, от которой у него закружилась голова.

Разорванный, разбросанный труп.

Расчлененная девочка-подросток.

Ги поднял руку перед собой в знак сдачи, прежде чем появился образ мальчика.

Его читатель.

Он не мог это объяснить, но чувствовал, что Луи его тронул. Этот книголюб. Даже больше, чем его близкие, хотя те были убиты с еще большей яростью.

Положение тел.

Как будто он его знал. Он сразу же упрекнул себя за то, что поддался такой сентиментальности: они не могли пересечься, Ги никогда раньше не бывал в этих краях, а мальчик наверняка никогда не открывал ни одного из его романов.

Почти дотошная жестокость.

Почему он был настолько одержим желанием понять? Зачем заставлять себя возвращаться сюда, подвергать свою душу смертельной опасности? Насилию?

Витрувианский человек.

Внезапно Ги замер.

Он повернулся к главному зданию фермы.

Инсценировка. Вот почему. Это не обычное преступление. Это кровавая инсценировка. Как в Париже. Человек, который не может по-настоящему выразить себя иначе, как кровью. И это его язык. Эти тела — его слова. Его разум, разложенный перед нами.

Это было редкое явление. Исключительное.

За прошедшие годы были, конечно, знаменитые дела Мартина Дюмоллара, Джека Потрошителя или Жозефа Вашера. Затем Хубрис и отец Камиль, чье существование останется тайной.

Но разве возможно, чтобы один и тот же человек дважды, по чистой случайности, сталкивался с подобным злодеянием? Чтобы один человек встретил в своей жизни двух гениев Зла?

Именно эта постановка не давала покоя Ги.

Доказательство того, что он имел дело с иным умом.

И, благодаря своему опыту, в глубине души он сразу это понял.

Как бы невероятно и безумно это ни было, его путь вновь пересекся с путем хищника.

Он знал, что полиция бессильна перед таким преступником, что она перегружена, не подготовлена. Что ему делать? Рассказать Хенксу.

Охотник не будет смеяться ему в лицо, он не сочтет его за высокомерного фанатика.

А что потом?

Ему не следовало в это вмешиваться. Это его не касалось.

Тем не менее он знал, что все его мысли обращены к этому дому.

Всего на несколько минут. Я загляну, прежде чем уйти. Если мне придет в голову что-то интересное, хорошая идея, я передам ее полиции.

Ги не стал бороться с собой, он знал, что это невозможно.

Он дал себе час, прежде чем вернуться домой и заставить себя забыть обо всем этом.

Поставить крест на Луи и его мучениях.

Час, ни минуты больше.

Ги начал с того, что сориентировался в ситуации.

Люсиль вышла рано утром, чтобы заглянуть в хлев и убедиться, что все в порядке. Поскольку она не возвращалась, родители забеспокоились, им пришлось позвать ее, осмотреть коровник, а затем окрестности. Через час или два они отправились за помощью в деревню. Поиски начались только в середине дня. Где они искали? В первую очередь — в окрестностях фермы. Затем — поля вокруг. Именно там ее и нашли: она молчала, находясь в шоке. Совершенно обнаженная.

Хенкс заверил, что незадолго до этого проходил мимо того места, где ее нашли, но ее там не было.

Уголок недалеко от фермы.

Куда же ее мог увезти насильник, чтобы остаться в уединении.

Закрытая повозка?

Маловероятно. Сельчане заметили бы ее легче, чем незнакомца пешком.

Ги скрестил руки и осмотрел окрестности.

С запада тянулись пшеничные поля, с востока и запада — кукурузные. Достаточно высокие, чтобы в них можно было потеряться или спрятаться.

Но он ничего не смог бы увидеть из-за этой живой стены.

На севере — лес.

Довольно редкий, с небольшими деревьями и несколькими зарослями.

Охота, вероятно, началась именно там.

Я должен поставить себя на место нападавшего, чтобы представить, что он мог сделать...

Люсиль не вернулась со своего дежурства в коровнике. Было очень рано утром.

Это длилось недолго, всего несколько минут.

Значит, мужчина был здесь с самого рассвета.

В двух километрах от деревни? На тропе, ведущей в никуда?

Что он там делал?

Мужчина не пришел бы так рано, на эту дорогу, ведущую только сюда, просто так.

Хенкс говорил о привычке: Люсиль каждое утро отправлялась в коровник.

Мужчина ждал молодую женщину.

Либо он жил поблизости и в конце концов заметил подростка, выходящего каждое утро, либо знал о ее привычках.

Он ждал ее, а что было потом?

Родители в конце концов пошли ее искать, звали ее. Они обошли весь коровник. Затем поисковая группа прочесала окрестности.

Где она была все это время?

Где спрятаться, чтобы спокойно надругаться над ней?

Какое место было бы безопасным для насильника в местности, которую он не обязательно знал?

Место, где его не потревожат, где его не заметят.

Ги крутился на месте, обдумывая ситуацию.

Он отбрасывал самые маловероятные гипотезы, такие как повозка — слишком броская — или импровизированный лагерь — который отряд в конце концов бы обнаружил.

Поля? Небольшой лесок?

Недалеко какая-нибудь канава?

Это был район, где много охотились.

Охотничье укрытие?

Где бы я спрятался со своей жертвой, если бы хотел уединиться?

Нужно было действовать просто.

Чтобы остаться незамеченным, нападавший не мог использовать транспорт.

У него не было много времени, чтобы унести жертву, прежде чем родители наконец начали ее поиски.

Охотничья облава не обнаружила никаких особых следов, собаки — а Ги был уверен, что у местных крестьян были отличные гончие для охоты — не уловили ни одного запаха. Люсиль испарилась.

Как будто ее похититель просто вырвал ее из мира на несколько часов.

Унеслась.

Похищенная ветром.

Чтобы потом вернуть ее сюда, измученную, травмированную.

Должно быть, решение лежало на поверхности.

Нападавший не мог усложнять себе задачу.

Простота и эффективность.

Ги остановился перед фермой.

Просто и эффективно.

Жилой дом. Затем два сарая и длинный хлев.

Полицейские наверняка начали с этих мест...

Голубятня прямо в центре.

Старая голубятня в плохом состоянии, возвышающаяся на четырех каменных опорах. Полностью заброшенная. Вероятно, опасная.

Руина, о которых никто не заботился.

Кому пришла бы в голову идея заглянуть туда?

Собаки не нашли никаких следов за пределами фермы, потому что Люсиль не покидала ее.

Родители, вероятно, быстро осмотрели сараи и окрестности фермы, но поднимались ли они в эту развалину?

Очень маловероятно.

Голубятню увенчивала остроконечная крыша, по бокам которой на каждом скате находились мансардные окна без стекол. Вид во всех сторонах света.

Идеальная обзорная площадка.

Ги бросился через площадку из утрамбованной земли. К дверце голубятни вела лестница, но она была вся изъедена червями и не могла выдержать вес взрослого человека.

Нижняя часть двери была не слишком высоко — метр шестьдесят не больше, оценил Ги.

Крепкий мужчина мог бы донести Люсиль на плечах до этого места, а потом сам залезть.

Ги слегка приоткрыл створку кончиками пальцев, чтобы заглянуть внутрь.

Там было темно.

Тогда писатель зажал трость горизонтально за косяком и, потянув за нее, проскользнул внутрь.

Его глаза привыкли к полумраку, и он обнаружил небольшую квадратную комнату, полную засохшего помета.

Сверху пробивался свет, освещавший несколько ступенек, ведущих наверх.

В бледном свете, проникающем через четыре мансардных окна, мелькала тень фигуры.

Ги сжал трость в ладони. Он предпочитал быть осторожным.

Готовясь ко всему.

Пол второго этажа был устлан старой соломой.

Ги поднялся наверх и сразу же увидел лежащую перед ним фигуру.

Длинное синее платье с белым фартуком поверх.

Две заляпанные грязью туфли, аккуратно выстроенные в ряд рядом.

Ги догадался, что это была одежда Люсиль в тот момент, когда ее похитили.

В ближайшем углу лежало широкое полено, служившее табуретом. Ги медленно подошел.

Двигающаяся фигура стояла на подоконнике, готовая прыгнуть.

Огромный ворон сделал шаг в сторону.

В клюве у него висел драгоценный подарок. Птица устремила свои черные глаза на Ги.

Он раскрыл клюв, чтобы издать мрачное карканье, и его дар упал к ногам писателя.

Лицо Ричарда Лорнана смотрело на Ги из пустых глазниц.

Тогда оно начало улыбаться.

Ги вздрогнул и резко отступил.

Он зажмурился, пытаясь избавиться от кошмарного видения.

Но лицо все еще улыбалось, его черты слегка напряглись, рот с трудом растягивался.

Движение давалось с трудом.

Маска из тонкой кожи и крови, растянутая на заплесневелой соломе, задрожала, когда ветерок проник сбоку и коснулся ее губ.

Ворон снова каркнул, напугав Ги, который ответил ему взмахом трости, от которого птица тут же улетела.

Тогда Ги сел на полено.

Главный корпус фермы был хорошо виден.

Убийца Лорнанов простоял здесь немало времени. Скрывшись в тени, он наблюдал за каждым движением на территории.

Он мог даже разглядеть внутреннюю часть дома, пока ставни оставались открытыми.

По карнизу мансардного окна, на котором мгновение назад сидел ворон, были видны следы долгого ожидания: сотни мелких царапин, нанесенных острым предметом. Это было совсем недавно: поцарапанное дерево еще не было испорчено ни животными экскрементами, ни мхом, ни плесенью. Древесина была желтой, а не сероватой, как везде.

Сколько времени он здесь терпеливо ждал?

Ги предположил, что именно из этой комнаты он высматривал свою жертву. Возможно, он даже спал здесь в канун преступления.

Когда Люсиль оказалась в его руках, продолжал ли он наблюдение в течение тех десяти часов, что длился ее ад?

И что он с ней делал все это время?

Ги встал, чтобы осмотреть комнату целиком.

Подойдя к платью, он заметил более утрамбованную, примятую солому. Почти в форме лежащего тела.

Он присел на корточки, чтобы рассмотреть ее очертания.

На полу были коричневые с красным оттенком следы — несомненно, кровь. Не слишком заметные, но многочисленные, вытянутые бороздки, образованные повторяющимся трением.

Чтобы она молчала, находясь так близко от родителей, Люсиль, должно быть, заткнули рот. И связали.

Он заставил ее раздеться, а затем заткнул ей рот, чтобы надругаться над ней.

Увидев множество кровавых следов, похожих на те, что остаются от неустанного трения колен, в нескольких местах, и то, как солома уплотнилась, снова и снова, пока не образовала плотную кучу у стены, Ги предположил, что изнасилования повторялись в течение всего дня. В любом случае, Люсиль подвергалась здесь жестокому обращению в течение длительного времени.

Там также витал едкий запах. Повернув голову, он определил его источник: солома, потемневшая от влаги.

Моча.

Прямо на стене перед его глазами появилась кровавая ладонь.

Рука с маленькими пальцами.

Рука Люсиль.

Ему на ум пришла картина, как подросток приседает, чтобы помочиться, держась за стену окровавленной рукой.

Неужели он изуродовал ее сильнее, чем Хенкс успел заметить?

Кровь из ее изнасилованного лона, понял тогда Ги с дрожью отвращения.

Ее похититель позволил ей помочиться.

Значит, она не сразу впала в кататонию. Помочиться.

Из страха.

От боли.

Чтобы избавиться от него, от его присутствия.

Разговаривали ли они?

Ги в этом сомневался, иначе почему бы она впала в кататонию? Травмирована, конечно, но чтобы впасть в кататонию, Люсиль, должно быть, пережила невыразимые мучения, не видя перед собой даже человеческого лица.

Постепенное мучение.

Сначала он изнасиловал ее.

И по мере того, как проходил день, он становился все более жестоким, пока разум Люсиль не выдержал, отказался принимать реальность и не погрузился глубоко в нее саму, чтобы выжить.

Но зачем потом бросать Люсиль на поле напротив?

Зачем рисковать, выходя с ней, когда окрестности кишели людьми, ищущими ее?

Она сбежала?

Нет, она была в кататонии.

Это ее насильник решил отнести ее туда.

Для него было бы гораздо проще выждать подходящий момент и сбежать одному.

Зачем же оставлять ее в другом месте?

Ги вдруг понял.

Чтобы оставить это место для себя.

Чтобы иметь возможность вернуться сюда.

Убийца прятался здесь весь вечер. Он наблюдал за возвращением поисковой группы, за возвращением Люсиль.

Чтобы убедиться, что потом все уйдут.

Было ли это преднамеренным? Убийство всей семьи?

Ги запутывал себя своими соображениями, одно безумнее другого. Дальше дело не за ним.

Он сделал достаточно.

Время почти истекло.

Он так себе сказал.

Он бросил последний взгляд на комнату и спустился вниз. Ему нужно было предупредить помощника Боарта Дальше дело за ним.

Для Ги все это грязное дело заканчивалось здесь.

Раз и навсегда.

Ему вновь представилась маска из окровавленной плоти.

Лицо без глаз.

Красная жидкость лилась в бокал большими потоками, разбрызгивая по хрусталю пурпурные волны, которые распространяли свой мощный аромат — смесь изюма и перца.

Ги поднес бокал вина к носу и долго вдыхал его аромат, закрыв глаза.

Изюм и перец, — подтвердил он.

— Помощник Боллар уверен в себе, — заявил Максимилиан Хенкс своим глубоким голосом. Другие бригады жандармерии предупреждены, бродягу быстро задержат, здесь или где-то дальше.

— Парижские журналисты тут же прибегут, такое гнусное преступление — для них находка! — язвительно заметила Фаустина. Четыре месяца они освещают Всемирную выставку, думаю, они уже сыты по горло!

Ги попробовал вино и сразу же почувствовал его силу; его захватывающие ароматы наполнили его рот.

— В ее пределах достаточно чудес, чтобы заполнить все газеты мира еще на год, — ответил Хенкс.

Здешние люди неболтливы, они не будут приглашать журналистов, и, насколько я знаю, Боллар сейчас слишком озабочен этим делом, чтобы держать своих людей в узде. Нет, я думаю, что мы не увидим прессу еще долгое время.

Ги снова открыл глаза, чтобы поставить бокал.

— А что, если это был не приезжий? — сказал он.

Хенкс, который собирался засунуть в рот кусочек моркови, приготовленной в соусе из его дичи, остановился. ,

— Убийца Лорнанов, местный парень? Хотите, чтобы вас повесили на городской площади? Ни в коем случае не говорите им этого, несчастный! С тех пор как вы сделали свое открытие сегодня днем, Болларт вас уважает, но если вы пойдете в этом направлении, он назовет вас сумасшедшим! По его мнению, это может быть только псих, сбежавший из лечебницы!

— Мы видели и более удивительное, — заметил Ги, ища поддержки в взгляде Фаустины.

Девушка пригвоздила его своим пламенным взглядом и отвернулась, чтобы взять кусок теплого хлеба.

Она злилась на него за то, что он солгал ей, за то, что отправился на ферму ужаса.

Интересоваться этим преступлением означало, в некотором смысле, вновь пробудить призрак «Хубриса, - их драматических приключений, которые они так старались забыть. Ги теперь знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать это.

Он также знал, что она быстро его простит.

— Потому что я туда больше не вернусь. Я сделал то, что должен был сделать.

Он пообещал ей это, когда вернулся и рассказал ей все.

— Максимилиан, — продолжила Фаустина, — как так получилось, что в эпоху электричества у вас в особняке даже газа нет?

В то время как снаружи спускалась ночь, столовая освещалась лишь большими канделябрами, расставленными на столе и на сервантах вокруг него.

— Газ не доходит до Сен-Сира, моя дорогая, такова реальность наших французских деревень! В 1900 году, как только солнце садится, мы по-прежнему вынуждены доставать свечи и масляные лампы! Но признаюсь, мне нравится эта архаичность, когда я приезжаю сюда. Это добавляет шарма Эльсенору!

— Для человека, который ездит на одном из этих автомобилей с двигателем, это довольно иронично!

Ги не отступал от темы разговора:

— Не думаю, что местные жандармы способны полностью понять, что произошло на этой ферме, Максимилиан.

Улыбка, которую высокий охотник ответил Фаустине, не исчезла, но его черты застыли в почти тревожном выражении, а глаза стали холоднее, когда он повернулся к писателю.

— Потому что ты более компетентен? — спросил он, четко произнося каждое слово.

— Я… Мы однажды сталкивались с подобными преступлениями. Это не делает нас экспертами, но этот опыт открывает глаза на совершенно иной тип преступника! И методы его поимки должны быть адаптированы к тому, кем он является. Его невозможно понять и арестовать традиционными средствами.

— Понять? С каких это пор нужно понимать убийцу, чтобы его арестовать?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю!

Хенкс кивнул с ледяной улыбкой.

— Конечно! Ты был похож на ребенка, заблудившегося в лесу, когда я открыл тебе дверь в тот день! Я играю роль адвоката дьявола, чтобы расспросить тебя, Ги. Почему ты снова это делаешь?

— Прости?

— Разве ты не можешь оставить эту мерзость там, где она есть? Это тебя не касается. Болларт разберется, считаешь ты его способным на это или нет.

— Мне нравится быть в курсе. И я мог пригодиться сейчас.

— Весной, когда ты пришел ко мне по поводу твоего хищника, я предупреждал тебя и твоего друга Перотти. Я предупреждал вас, что вы не в силах с ним справиться. Вам повезло, что вы выжили. Не играй с дьяволом, Ги. Твой интерес к этим гнусным вещам становится опасным. Не только для твоей физической неприкосновенности, но и для твоей души.

— « «Тот, кто сражается с чудовищами, должен в бою следить за тем, чтобы сам не превратиться в чудовище. А тот, кто вглядывается в бездну, — бездна вглядывается в него. - Я читал Ницше, Максимилиан, спасибо. И,

поразмыслив, позволь мне утверждать, что чудовищ не существует.

— А тот, кто убил семью Лорнан прошлой ночью? Разве это не чудовище?

— Нет, это человек, извращенный в своей структуре. И я пойду еще дальше: прежде всего, это ребенок, травмированный в момент своего формирования, построенный на усеченных, нестабильных основах, на которых выросла шаткая личность.

— Неважно, каковы причины, то, кем он стал, неприемлемо. Монстр — это тоже существо, которое когда-то было невинным маленьким ребенком, в какой бы форме он ни был. Но теперь это существо не что иное, как монстр.

— Термин «монстр» — не что иное, как ковер, под который мы зачищаем все, что нас беспокоит и чего мы не понимаем. Это общество создало монстров. Потому что, на мой взгляд, существуют только люди на разных уровнях формирования или деформации.

— Не дай себя поглотить, Ги, вот в чем суть моего послания.

— Я умею себя защитить.

— Речь не о том, чтобы защищаться, ведь когда ты склоняешься над бездной, уже слишком поздно! Речь о том, чтобы задаться вопросом, что заставляет тебя приходить и созерцать бездну чудовищ.

— Это бесценная возможность разобраться в темной стороне человека. Друзья мои, благодаря этой работе я чувствую, что приближаюсь к самому худшему в нас, я его распознаю! Я так близок к тому, чтобы дать определение Злу! И когда это будет сделано, я смогу написать свой роман. Единственный, который того стоит. Книгу всей жизни. Мое произведение.

Хенкс поднял бровь.

— Нельзя соприкасаться со злом людей, не заплатив за это. Будь уверен, что ты готов заплатить эту цену, Ги.

Ги бродил из зала в зал с бокалом коньяка в руке.

Он искал Фаустину, стараясь не выглядеть так, будто преследует ее.

Он нашел ее в маленьком салоне, сидящей перед камином с вышивкой на коленях.

Она даже не взглянула на него, когда он сел напротив нее на кресло, которое заскрипело под его весом.

— Почему ты меня игнорируешь, Фаустина? Я только что извинился перед тобой за то, что солгал. Я также сказал тебе, что все кончено, что я больше туда не вернусь.

Фаустина кивнула, надув губы, словно не веря ему.

— Ты знаешь, кто ты такой, Ги?

— Упрямый?

— Ты — полная противоположность комара. Эти существа настолько одержимы светом, что летят на него и сгорают, только тебя привлекает тьма! Результат будет тот же.

Она скорее бросила, чем положила, свою вышивку на журнальный столик и встала.

— Спокойной ночи, — бросила она, выходя из комнаты решительным шагом.

Ги смотрел, как она удаляется, а когда она оказалась вне досягаемости, он прислушался к ее шагам, стучащим по ступенькам лестницы.

Он не соглашался с ее определением, но не мог на нее обижаться.

До сих пор характер молодой женщины смягчался под влиянием природы, забвения. Боль утихала, покрываясь еще тонкими слоями времени — этого заживляющего материала; и под влиянием ее навязчивой идеи, Ги содрал пленку, защищавшую их хорошие воспоминания от плохих, он вновь перемешал жизнь, приятную и болезненную.

Фаустина имела право упрекнуть его в этой неосторожности, этой умышленной неловкости.

Он допил свой бокал, глядя на огонь, пожиравший поленья, — это зрелище разрушения, и все же опьяняющее своей красотой.

Затем он поднялся, чтобы лечь спать.

Он долго пролежал в постели, ожидая сна.

И когда он наконец заснул, он и ночь провели часы в разладе, в кошмарах и смутных снах, где все знакомые ему люди отдалялись от него, бросали его.

Затем он вспомнил о куске не доеденного хлеба.

Остаток в форме шарика, откушенный сбоку.

Затем он увидел крошечный свитер, испещренный дырками от моли, пробитыми, как кратеры на луне.

И, наконец, осколок зеркала, на котором было нарисовано сердце, перечеркнутое крестиком.

Один за другим они проплывали мимо него.

Один за другим они замирали перед ним, пока его подсознание внимательно их изучало.

Затем все три начали парить в порядке, идеально расположившись в эфире его снов.

Один. Два. Три.

Как буквы в слове.

Как слоги в предложении.

Как смысл страницы.

Ясное послание.

Внезапно Ги открыл глаза, зрачки расширились от сна.

Один. Два. Три.

Как буквы в слове.

Как слоги.

Как смысл послания...

Это не убийца семьи Лорнан оставил его там.

Это был Луи.

Он видел своего убийцу.

И ранее тем же вечером Ги ошибся.

Это действительно был монстр, который пришел, чтобы убить эту семью.

Это был монстр, которого Луи описывал в своем сообщении.

Монстр деревень. Иногда еще городов.

Монстр ночи.

Монстр кошмаров.

Луна искала его.

Казалось, она быстро передвигалась за облаками, чтобы заглянуть своим белым глазом в каждую просвет. И каждый раз она наблюдала своим серебряным взглядом за землей внизу.

Эжен Барси казалось, что именно его она пытается разглядеть.

Эта мысль вызывала у него чувство дискомфорта.

Да и до этого он был не в лучшем настроении...

В любом случае, ему никогда не везло. Никогда.

Ни в кости, ни в карты.

Не больше, чем во время военной подготовки.

Тем более с момента его назначения в жандармерию Маньи-ан-Вексен.

Ну, надо признать, в любви он не мог жаловаться. Он нашел настоящую жемчужину.

Ах, его маленькая Леонтина! Осталось только, чтобы она забеременела, и он стал бы самым несчастным везунчиком в казарме!

Он должен был признать, что, возможно, он не такой уж и неудачник.

За исключением этой миссии!

Когда Боллар попросил оставить кого-нибудь на всю ночь для охраны фермы, Деморант, как раз, обратил внимание на него!

На него! Здесь, всю ночь и в одиночестве!

Это место вызывало у него мурашки по коже. Глубокий страх, который далеко выходил за пределы здравого смысла.

Это было из-за резни.

Плоть говорила с плотью, в этом Эжен был уверен.

Неслышный язык клеток.

Хирурги и биологи, открывшие эти клетки, скоро найдут тому научное доказательство, это точно! Они общаются между собой!

Эжен не случайно почувствовал себя так плохо.

Его плоть уловила раны, нанесенные плоти этой бедной семьи. Она их прочувствовала.

Его плоть все еще содрогалась от этого.

Он выпрямился и сделал несколько шагов, чтобы размяться.

По крайней мере, не было холодно. Это был далеко не самый жаркий август из тех, что он знал, и далеко не самый холодный. Неопределенный, неудачный август.

Как и все остальное в последнее время.

С войны 1870 года ничего не работало, все шло наперекосяк, говорил ему отец. Виноваты немцы, повторял он без устали.

А он их любил, этих немцев. Именно им мы обязаны хорошей восточной кухней. И прекрасной музыкой тоже. И часто философией.

Ну, не только им, но все эти имена, которые Эжен уже не мог вспомнить и которые напоминали названия немецких или венских кондитерских изделий, во многом способствовали художественному, философскому и культурному прогрессу мира.

По правде говоря, он в этом не был уверен. Да и плевать ему было.

Старик, наверное, был прав.

Как всегда.

Луна осветила его.

— Ну вот, ты меня нашла? — громко сказал Эжен.

Она была столь же прекрасна, сколь и пугающа, эта полумесяц с выступающим центром.

Драгоценный камень ночи.

Эжен пошел по тропинке, чтобы размять ноги с затекшими мышцами.

Коровы нервно шевелились в хлеву.

Сегодня их никто не выводил. Бедные животные, наверное, проголодались. Завтра утром, когда он вернется в казарму, он сообщит об этом Деморану или Болларту, чтобы какой-нибудь крестьянин из Сен-Сира приехал и позаботился об этом.

Хлев представлял собой длинное деревянное строение. Большой темный прямоугольник в полумраке.

Именно здесь все и началось.

Девушку похитил здесь насильник, так объяснил помощник командира.

Внезапно у Эжена возникла догадка.

Он не всегда был очень сообразительным, в этом он сам осознавал, но когда у него появлялась догадка, она всегда оказывалась верной, всегда приносила результат.

Эжен считал себя одним из тех людей, не обладающих большой культурой, но способных своими чувствами улавливать то, что их окружает. И его чувства обращались к инстинктивной части его мозга, той самой, которая питала его мечты. И которая питала его интуицию.

Весь день он видел, как его коллеги входили и выходили из дома, иногда они делали быстрый обход других зданий, а затем окрестностей, но тщательного обыска не проводили.

Но самое главное — это отправная точка.

Хлев.

Именно там убийца напал в первый раз.

Может быть, он оставил след в грязи или какой-то предмет?

Шуршание отвлекло его внимание на стену из кукурузы в десяти метрах от него.

Ряд стеблей перекрывал пейзаж — двухкилометровое поле-лабиринт, отделявшее его от деревни.

Шуршание повторилось. Там внутри что-то шевелилось.

Эжен подошел поближе, желая выяснить, что вызвало шум, но остановился менее чем в трех метрах.

Неужели я столкнусь с бешеной лисой! Или хуже! С ланью, защищающей своих детенышей!

Листья и стебли зашевелились прямо перед ним, что-то двигалось.

Что-то большое.

Похоже, это движется ко мне!

Эжен отступил, вспомнив о куске дерева, который он заметил ранее вечером и не решился взять, подумав, что будет трусом, если вооружится дубиной.

Болларт всегда говорил: жандармам достаточно их внешнего вида и униформы, чтобы заставить себя уважать, именно поэтому они не носят оружие в повседневной жизни.

Но что же думают о униформе дикие кабаны?

Кукуруза все сильнее шевелилась, и вдруг Эжен увидел, как несколько колосьев прогибаются под тяжестью приближающегося объекта.

Наполовину парализованный страхом, он заставил себя посмотреть.

Последние колосья расступились, и на тропе появился великолепный олень.

Животное нюхало воздух перед собой, пристально глядя на ошеломленного жандарма.

Затем оно испустило испуганный рев и рванулось в сторону небольшого леса.

Эжен выдохнул весь воздух, который наполнял его грудь последние пятнадцать секунд.

— О, ну и ну! — выдохнул он, положив руки на бедра.

Ноги его больше не держали.

Луна все еще висела над ним, наблюдая за ним.

Она отбрасывала его тень на землю.

Что-то на земле привлекло его внимание.

И тогда он понял, что там была еще одна тень, похожая на его собственную.

Прямо рядом.

Человеческая тень.

Только внешне, потому что в этой тени было что-то не так, хотя он не мог четко определить, что именно.

Сердце забилось сильнее, и он уже хотел обернуться, когда холодный острие пронзило его прямо в живот.

Это было ужасно неприятно. Как если бы ужасная судорога схватила желудок. Его движение усилило боль, и он почувствовал, что что-то вонзилось в него.

Боль пронзила его спину, в области поясницы.

Он был ранен.

На него напали.

На этот раз его разум захлестнула единственная мысль.

Бежать.

Ведь с самого детства это было то, что он умел делать лучше всего.

Лучше, чем кто-либо.

Эжен поднялся на ноги и бросился бежать, отказываясь слышать боль, разрывавшую его живот.

Ему нужно было уйти как можно дальше.

Уйти подальше.

Чтобы сориентироваться.

Потом он оценит ситуацию и разберется со своим нападающим.

В первую очередь спасти свою жизнь.

Страх был настолько силен, что у него не было никаких сомнений: он бежал, чтобы спасти свою жизнь.

Он бросился в заросли кукурузы.

Как пуля из пистолета. Он промчался сквозь темную стену, листья хлестали по конечностям, он ударялся о торчащие початки.

Никто не мог догнать его в беге.

Вся жандармерия знала Эжена Барси именно за это.

Самый быстрый жандарм Франции.

По крайней мере.

Что-то выскочило в погоню за ним, но с небольшой задержкой.

Это придало ему новых сил.

У него была не только скорость, но и небольшое преимущество.

Кукуруза скрежетала на его пути, он рассекал ее, пронзая каждый ряд под грохот листьев, словно ржавых цимбал.

Кукуруза была посажена почти ровно, на равном расстоянии, в бесконечных бороздах, и Эжен, вместо того чтобы промчаться между двумя рядами, бежал по полю в обратном направлении, что замедляло его.

Он повернул направо, ухватившись за два стебля, чтобы попытаться развернуться, не теряя скорости. Кукуруза была настолько толстой, что удержала его.

На этот раз он видел перед собой дорогу, ему оставалось только следовать по этому растительному коридору.

От страха он почти не чувствовал боли в животе — это был хороший знак, возможно, все не так плохо. Он сможет продержаться.

Убежать достаточно далеко.

Из поля позади него раздался безумный вопль.

Звериный крик, полный ненависти и ярости.

Но больше всего Эжена напугала та нотка возбуждения, которую он в нем уловил.

Кто мог так вопить?

Ни один человек! Это было живо...

Нет, это не было и животным, которое он знал. Даже рык тигра или львов, насколько он слышал их в зоопарке Марселя, не походил на это.

В этом рычании было безумие.

Мрачный призыв.

К гнусному пиру.

Эжен снова сосредоточился на своем пути, он не должен был поддаваться своему воображению.

Кукуруза за его спиной колыхалась.

Ему казалось, что он почти видит, как она разлетается.

Это было невозможно.

Ничто не могло так вопить.

Ничто не могло его догнать.

И все же внезапно он почувствовал острую боль в бедре.

Это произошло мгновенно.

Ледяная хватка сжала его ногу и резко дернула назад.

Эжен оторвался от земли и лицом врезался в сухую землю.

Он был полуошеломлен ударом.

Дыхание застряло в груди, рот был открыт, зубы набиты щебнем, он пытался вдыхать этот драгоценный воздух, который ускользал от него.

Страх пробежал по его позвоночнику.

Он проник в его мозг и парализовал все его естественные рефлексы.

Эжен не понимал.

Ведь он был так быстр.

Когда кусты кукурузы расступились позади него, его мочевой пузырь не выдержал.

Луна смотрела на него, пробиваясь сквозь облака.

С самого начала она ждала только того, что должно было последовать.

Синяя шелковая лента зашипела, обхватывая черные волосы.

Фаустина посмотрела на себя в зеркало.

Ее зрачки сияли, как лазуриты посреди мозаики пастельных тонов.

Ее слегка накрашенные щеки напоминали лепестки розы.

Ее губы приоткрылись, и линия помады подчеркнула их контур.

Фаустина была полна контрастов.

Она была красива, и она всегда это осознавала.

Но как долго это продлится?

То, что дает природа, она рано или поздно забирает обратно.

Всему свое время.

У самой красоты есть своё время, своя продолжительность существования.

Фаустине скоро исполнится тридцать лет. Какой же она была женщиной, какова была её жизнь, какое у неё будущее?

Жизнь молодой девушки из хорошей семьи, бежавшей от аристократии из-за чувства вины за то, что она спровоцировала самоубийство будущего мужа, которого она не хотела?

С тех пор каждый день она заставляла себя за это расплачиваться.

Каждую ночь, при каждом занятии любовью.

У римлян было выражение для людей в ее положении: - От Капитолия до Тарпейской скалы рукой подать.

Для Фаустины это превратилось в: - Жизнь в замке никогда не бывает далеко от грязи.

Фаустина сухо рассмеялась.

По крайней мере, она не станет писательницей — у нее нет таланта придумывать такие фразы! Ги может спать спокойно, с ее стороны у него не будет конкуренции...

При мысли о писателе в груди молодой женщины сжался узел.

Она чувствовала себя разочарованной из-за него.

Разочарована тем, что не может ему помочь. В нем было столько жизни, но он отвергал ее, он задавливал ее, придавливал на самое дно своего существа.

И он систематически отвергал руку, которую она ему протягивала.

Во имя чего? Во имя его произведений?

Возможно ли, чтобы произведение превосходило личность человека? До такой степени, чтобы поработить его, заставить отрицать свою человечность, чтобы он стал лишь проводником, инструментом для распространения идеи?

Так ли рождались великие учения?

Идеи как самостоятельная энергия, способная подчинять людей, чтобы управлять ими, заставлять их воплощать и распространять эти идеи?

Идеи, философский материал, мысль как нечто внешнее, движущее людьми словно марионетками — разве это не безумие?

Фаустина видела, насколько Ги отрицал собственное существование.

Разве не так было со всеми великими мыслителями?

На мгновение Фаустина обрела уверенность, что человечество — лишь плод эксперимента, направленного на материализацию некой более абстрактной сущности: жизни, мысли, эфира космоса.

Бог?

Было ли это тем самым Богом? Абстрактной мыслью, нуждающейся в формах жизни, чтобы подчинить их себе и воплотиться в них?

Фаустина чувствовала, как ее уносит к странным концепциям.

Но они внезапно ускользнули от нее. Как рыба, едва вытащенная из воды, слизистая и сопротивляющаяся, стремящаяся вернуться обратно, они проскользнули сквозь сетку ее анализа и снова растворились в океане возможностей.

Чистая мысль не хотела попадать в ее сети.

Похоже, она не была хорошим проводником.

Фаустина надела тонкий серебряный браслет — подарок одного из поклонников — и спустилась в тишину особняка.

В это время не было никаких сомнений, что за завтраком она будет одна, не считая персонала Хенкса.

Однако, войдя в столовую, она с удивлением обнаружила там чашку дымящегося чая, тост с абрикосовым джемом — ее любимым — и что-то длинное, спрятанное под вышитой салфеткой.

Ги вошел из кухни, неся в одной руке банку меда, а в другой — тарелку с нарезанным хлебом.

— А, мне показалось, что я слышал, как ты готовилась, — сказал он. — Я заварил тебе чай с бергамотом, как ты любишь, и приготовил все, что ты ешь. Вот, садись. Скоро будут горячие маленькие мадленки.

Фаустина подчинилась, удивленная и в то же время польщенная таким вниманием. Она сразу же сдержала свою радость: она знала Ги, он был способен на все, и разочарование могло оказаться столь же сильным, как и удовольствие, если она слишком быстро увлечется.

Что он и подтвердил сразу же:

— Я знаю, что обещал завязать с этим делом, но сегодня ночью я кое-что понял и должен поделиться этим, возможно, это важно. Фаустина, прошу тебя проявить немного терпения, это, возможно, поможет спасти жизни.

Фаустина промолчала. Она пристально смотрела на него, ожидая, что будет дальше.

Ги потянул за салфетку и показал три предмета.

Кусок хлеба с откушенным кусочком, носовой платок с дырками и крошечное зеркальце. При ближайшем рассмотрении на поверхности зеркала острием было вырезано сердце, перечеркнутое крестом.

— Я не нашел того, что искал для платка, — объяснил Ги, — нужно представить, что это дырки от моли. Изучая их, о чем ты думаешь?

— О том, что ты одержимый, Ги. Серьезно больной человек.

Он не показал, что его задело это оскорбление, и покачал головой, указывая на три предмета.

— Это сообщение. Ты должна его прочитать. Дам тебе подсказку: его написал мальчик, запертый в своей комнате, не имея ничего, чем можно было бы писать. Мальчик, который много читал, изобретательный. Интеллектуал.

Фаустина вздохнула с раздражением.

— Ги, я не хочу играть.

Ответ был резким, сухим и агрессивным:

— Я тоже! Четыре человека погибли. Я видел их страдания, я ходил среди них, я знаю, на что способен тот, кто находится на свободе! Да и это уже второй раз, когда мой путь пересекается с человеком такого сорта! Я не могу это пропустить!

— Как будто это удача!

— Это исключительная судьба! Ты не понимаешь? Следователи, которые сталкивались с Уайтчепельским потрошителем, никогда не имели возможности работать над новым делом такого рода, применить свой первый опыт. А мне эта возможность дана здесь и сейчас! То, что я делаю, может пригодиться; открыть новые направления расследования! Это уникальный момент.

— Но почему ты чувствуешь себя причастным к этой миссии, Ги? Почему? Это не тебе его выслеживать!

— Потому что это преступление говорит со мной. Эти слова застыли в напряжении, лица замерли. Только часы в холле продолжали, невозмутимые, отсчитывать свое громкое тиканье.

Ги продолжил, уже более спокойным тоном, в котором сдерживалась неотложность:

— Все мое сознание уже несколько месяцев обращено к темной стороне человеческой натуры. Я исследую ее, составляю карту, изучаю. Убийства Хубриса и отца Камиля стали для меня откровением. У меня есть способность спускаться в бездну и подниматься оттуда невредимым, это позволяет мне следовать за теми, кто заблудился там. Полицейские из Маньи не способны на это, Фаустина. А тот, кто убил на ферме Лорнанов, бродит по этой бездне. Он даже живет там, это было записано повсюду в его преступлениях. Он больше не такой, как мы, внешне, возможно, еще, но на поверхности нашего мира осталась лишь его оболочка, а остальное — его личность — блуждает на самом дне, в холодной тьме.

— Опиши мне эту бездну.

— У всех нас есть теневая сторона, у всех. Она более или менее развита, более или менее осознана. Обычно человек формируется в свете, опираясь на эту теневую сторону, чтобы понять, что хорошо, а что плохо, он держится от нее подальше, как от границы, которую нельзя переступать. Но у некоторых людей в том возрасте, когда эта граница формируется — через социальные отношения, через привязанность, через ориентиры, которые устанавливает для нас общество, — граница оказывается плохо очерченной, или, что еще хуже: человек оказывается на неправильной стороне, в той теневой части! Именно это иногда происходит, когда ребенка бьют родители: он отождествляет насилие с любовью, оба понятия сливаются воедино, с последствиями, которые можно себе представить для будущего. К счастью, большинство таких людей со временем умудряются выбраться из тени, вернуться к свету, обремененные грузом прошлого, но они находят равновесие.

Фаустина кивнула, не теряя своего раздраженного вида.

— Хорошо, я понимаю, это то, что ты объяснял нам прошлой весной, чтобы понять Хубриса.

— Резня в семье Лорнанов — не дело рук «простого преступника, - это не было ни жаждой наживы, ни местью, ни даже нападением, которое плохо закончилось, это было гораздо больше!

Это человек, полностью заблудившийся в своей собственной бездне, у нее нет того же эмоционального языка, что у нас, у нее больше нет никакой эмпатии.

Его ценности — это ценности тьмы, те, что позволили ему выжить, и он верит только в эти ценности, которые для нас весьма странны и неприемлемы. Он сформировался именно так, и его источники удовольствия, движущие силы, заставляющие его жить каждый день, отличаются от наших. Лишенный нормального взаимодействия с другими, этот человек был вынужден выстроить целую фантазийную картину отношений с обществом. Благодаря повторению внутренних механизмов, которые помогали ему формироваться вдали от других — по крайней мере, эмоционально — и из-за того, что он чувствовал себя исключенным из мира, отвергнутым из-за своей инаковости, этот человек питал чувство ненависти к «нормальным» людям. И чем больше она взрослела, тем больше чувствовала себя иной, тем больше это ее изолировало, тем больше ей приходилось компенсировать это личными фантазиями, тем сильнее нарастала фрустрация, тем сильнее ее охватывал гнев. В результате получился человек, который ненавидит других, общество, который питал свои собственные фантазии, который не чувствует себя частью этого мира и не считает себя обязанным следовать его нормам и законам.

Фаустина смотрела на Ги, не в силах скрыть собственное беспокойство.

— Откуда у вас такое понимание, Ги? Как ты так легко находишь слова, ставишь точный диагноз по поводу такого поведения?

Ги, все еще увлеченный своим волнением, ответил с той же страстью:

— Потому что именно так я и пишу! Я создаю историю, вселенную, персонажей именно таким образом! Я ухожу из мира, фантазирую, изолируюсь, и это отличие — общество заставляет меня его ощущать, оно отбрасывает мне вещи, которые я использую для написания! Но в моем случае это эпизодично, я использую это по своему усмотрению. Но наступил момент, когда я захотел писать о преступлении. О человеческой душе и ее мраке. И вместо того, чтобы описывать это поверхностно, как сделал бы любой наблюдатель, я захотел исследовать ее. Я погрузился в нее. Я бродил по своему разуму, пока не нашел дверь в свою теневую сторону. Затем я открыл ее и посмотрел, что оттуда выйдет. И поскольку этого было недостаточно, я вошел. Именно дело «Хубрис» позволило мне по-настоящему осознать свою теневую сторону, свою тьму. Именно благодаря ему я смог созерцать свою бездну.

Фаустина сдержала вздох. Ги пугал ее. Из-за того зла, которое он причинял себе.

— И к чему это тебе? — спросила она, встревоженная.

— Зло — это концепция, которая всегда держала общество в своих тисках. Является ли Зло человеческим или оно выходит за пределы того, чем мы являемся? Из чего оно состоит? Я знаю, что близок к тому, чтобы определить его. Я совсем близко.

— И ты думаешь, что, копаясь в мыслях такого убийцы, как тот, что только что нанес удар, ты этого добьешься? Ты блестящий, Ги, в этом у меня никогда не было ни малейшего сомнения.

Но ты теряешься в своем гении. И это меня пугает.

Ги сжал кулаки и стиснул губы, явно опечаленный.

— Доверься мне, — сказал он после долгого молчания.

Фаустина продолжала наблюдать за ним, не произнося ни слова.

Затем, устав, она медленно кивнула, сдерживая грусть, подступавшую к горлу.

Ги был таким. Она не могла бороться с его натурой. Либо она отвергала его, либо шла с ним, но изменить его она не могла.

— Ты хотел мне что-то показать, — перехватила она, указывая на три предмета на столе, напротив своей чашки чая.

Ги еще мгновение изучал ее, не зная точно, искренна ли она, иронизирует или смирилась.

— Если бы нужно было прочитать в этом какое-то послание, что бы ты прочитала? — наконец спросил он. Это подросток, напоминаю тебе. Интеллектуальное послание. Немного причудливое. Но на самом деле ошеломляюще простое.

Фаустина отбросила свои чувства и втянулась в игру.

— Хлеб может символизировать мать, потому что он круглый, он дает жизнь, — предложила она.

— Гораздо проще. Без символики, только то, что ты видишь.

— Кусок съеденного хлеба.

— Откушенный.

— Да, если хочешь, это одно и то же.

— А дальше, платок?

— С дыркой?

— Не просто так!

— От износа.

— Нет, от моли! Он выбрал его не случайно. И, наконец, зеркало.

— Перечеркнутое сердце, полагаю, имеет значение?

— В этом и заключается весь смысл предмета, само зеркало не имеет значения, он использовал его, потому что у него не было чем писать. Я даже думаю, что если бы осколок зеркала был чуть-чуть больше, он написал бы свое сообщение прямо на нем, избавив себя таким образом от этой загадки.

— Перечеркнутое сердце..., — повторила Фаустина. Противоположность любви? Отсутствие сострадания: безразличие?

— Думаю, в сознании подростка-читателя противоположность любви — это нечто худшее, чем безразличие.

— Гнев?

— Ненависть.

— И что же?

Ги положил указательный палец на каждый из трех предметов, поочередно повторяя для каждого из них то, что они вывели:

— «Крок» для хлеба. - Мит» для носового платка. - Ненависть» для зеркала.

— Крок-митайн, — подытожила Фаустина. — И чем это полезно или даже интересно? Этот ребенок испугался, очень испугался. Вот и все.

— Нет, Крокмитен — это типичный детский злодей, персонаж, которого знают все, это монстр из кошмаров, ночное существо, тот, кто терроризирует людей, тот, кем прибегают, когда уже не понимают реальность.

— Хорошее определение. Но не очень полезное.

— Я, напротив, думаю, что оно говорит о многом. Почему Луи, оказавшись запертым в своей комнате, пока его родителей убивали, нашел время, чтобы оставить нам сообщение?

— Потому что он испугался.

— Испуганный ребенок сжимается в комок, он не пытается оставить после себя сообщение! А вот ребенок, который знает, что умрет, — возможно. Он боялся, но то, что он увидел в коридоре, то, что заставило его запереть дверь, дало ему понять, что он должен оставить сообщение тем, кто найдет его позже. Вероятно, он боялся, но прежде всего он был обречен. Что бы он ни увидел в том коридоре, он сразу понял, что нет смысла надеяться на выживание. Он сразу понял, что все кончено. Он увидел Бугимена.

Фаустина презрительно рассмеялась.

— Мы с тобой — два здравомыслящих взрослых, знающие, что такого существа не существует, так что же он на самом деле увидел?

— Кого-то, кто напомнил ему Буги-мэна. Кого-то, кто носил маску. И после того, что я там видел, я задаюсь вопросом, не была ли это маска из человеческой кожи. Ужасающее лицо для этого мальчика посреди ночи.

— Я все еще не понимаю, к чему это нас ведет, кроме как к мрачной реконструкции событий?

— Зачем носят маски?

— Чтобы защититься, чтобы напугать, чтобы облечься в другую кожу...

— И чтобы тебя не узнали!

— Какой в этом смысл, когда ты собираешься убить всех обитателей дома?

— Возможно, он не был уверен, что ему это удастся. В конце концов, сначала он изнасиловал девушку утром, потом отпустил ее, а уже потом пришел и убил всех. Это не очень логично, похоже на поведение человека, который колеблется, не зная, как поступить.

Фаустина скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула.

— Ты хочешь сказать, что это кто-то из деревни устроил все это?

— А иначе зачем бы ему скрывать лицо? Человек, которого Лорнаны могли бы узнать. Он знал их, у бродяги было бы мало шансов наткнуться на них случайно, они жили в двух километрах от деревни, в конце тропы, ведущей в никуда. Это обязательно был кто-то из местных. Он, наверное, уже давно приглядывался к маленькой Люсиль.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь, в твоих глазах горит огонь, который меня пугает.

Ги продолжил, не обращая внимания на замечание Фаустины:

— Это она заставила его выбрать их. Поэтому он сначала похитил ее. Он издевался над ней весь день, пока она не впала в кататонию.

— Раскаяние заставило его отпустить её?

— Нет, не думаю. Иначе он бы сбежал. Он предпочёл рискнуть быть обнаруженным вместе с ней, чтобы бросить её подальше и сохранить

в тайне своё укрытие. Он хотел остаться на месте. Он хотел продолжать шпионить за семьей.

Ги размышлял вслух. Он кивнул.

— Девушка привлекла его первой, но ему нравилась вся семья. Сначала он не смог напасть на всех. Он начал с Люсиль. Потом он отпустил ее, чтобы отвлечь внимание, чтобы охота прекратилась и в районе воцарилось спокойствие. И он не хотел ждать. Это была его цель с самого начала. Вся семья.

Фаустина с тревогой следила за выражением лица Ги.

Он становился пугающим, когда так увлекался своими мрачными догадками.

— Одинокий человек, любящий пугать, легко впадающий в ярость, посреди деревни с тремястами жителями — его, наверное, несложно вычислить, не так ли?

Фаустина не ответила.

На данный момент человек, который ее пугал, стоял прямо перед ней.

Ветер проносился по кукурузному полю длинной неровной волной, сгибая верхушки стеблей, которые прогибались под его силой, словно огромная невидимая птица.

С вершины холма, где не было тумана, Ги имел хороший обзор на ферму Лорнанов.

Там все еще находились несколько жандармов и их черный купе.

На этот раз они узнали в нем того, кто помог помощнику Болларту обнаружить укрытие убийцы, и вежливо поздоровались с ним.

Заместитель Болларта, некий Деморан, подошел к нему.

— Вы как раз вовремя, месье Матто, мы потеряли одного из наших, — сказал жандарм с усами, столь же круглыми, как и висящий на поясе живот. — Вы случайно не видели его в деревне?

— Потеряли?

— Да, его не было сегодня утром на смене. Если этот придурок Барси сбежал, чтобы нажраться в пекарне в Сен-Сире, могу вам сказать, что там он и останется раз и навсегда!

— Он провел здесь всю ночь?

— Должен был!

Ги нахмурился.

— Вы проверили внутри, ничего не пропало?

Деморант посмотрел на него так, будто тот только что сказал что-то непристойное.

— Учитывая их состояние, сомневаюсь, что они уедут!

— Потому что они все еще здесь? — удивился Ги.

— Врач хотел составить точный отчет. Они провели там день с старшиной. Мы заберем тела, как только приедет тележка огородника.

— Куда их отвезти?

— В склеп деревенской церкви, конечно! Это единственное достаточно прохладное место, где они смогут дождаться похорон, не пострадав от жары!

— Когда я спросил, не пропало ли чего-нибудь, я имел в виду вещи Лорнанов.

— Здешние люди честные, они не грабители. Барси был там, чтобы отгонять любопытных, это не одно и то же!

Ги кивнул, чтобы не обидеть жандарма.

— Я бы хотел вернуться внутрь, если вы не против, пока ждем телегу.

Деморант широко раскрыл глаза в возмущении.

— Туда? С таким запахом? Вы что, шут или как?

— Вчера я помог вам найти место, где прятался убийца. Думаю, я еще могу пригодиться, и для этого я хотел бы снова войти в дом.

— А кем вы, собственно, работаете?

— Я помощник мистера Хенкса, на этом мои обязанности заканчиваются. Но у меня очень хорошее наблюдательное чутье.

Деморант покачал головой, уже не скрывая своего недоумения.

— Я бы сказал вам, чтобы вы пошли побродить куда-нибудь в другое место, господин Матто, но вчера старшина был к вам благосклонен, так что воспользуйтесь этим! Однако предупреждаю: ничего не трогайте!

— Я только взгляну, — ответил писатель, входя в дом. — Просто взгляну.

Ричард Лорнан занимал центр комнаты.

Его восемь конечностей распростерты, словно лапы отвратительного паука.

Запах гнилого мяса пронизывал все здание, отвратительный кисловатый запах, похожий на запах раздавленной гигантской клопа.

Мухи сражались за труп, кружились и заселяли перерезанное горло и голову с обнаженной плотью, заражая эту жертву своими голодными яйцами.

Человек без лица.

Крокмитан украл его у него.

А потом бросил в его первом укрытии.

Зачем он это сделал? Он пошел на все, чтобы содрать с него кожу, лишить его лица, и в конце концов бросить его там, где он насиловал Люсиль весь день.

Ги знал, что в этом и заключалась вся суть его визита. Придать смысл фактам. Интерпретировать жесты.

Крокмитан не стал бы утруждаться такой инсценировкой, если бы она не имела для него первостепенного значения.

Всю свою жизнь Ги старался придать смысл словам, фразам, книгам. То же самое касалось и всех персонажей его романов. Их поступки были лишь отражением мысли, материальным отпечатком душевного состояния. Свидетельство души — вот чем было насилие Крокмитана.

Какие слова он произнес, когда сорвал лицо с лица отца семейства, а затем бросил его в голубятню?

Его тело нашли первым.

Он бросил его сразу за входом, в центральной комнате дома.

Ги перешагнул через отца и поспешил к лестнице, чтобы подняться в супружескую спальню. Он был не против покинуть облако мух и запах смерти, который здесь был менее выраженным.

Кровать была в беспорядке

Простыни были испачканы кровью.

Брызги крови испещряли стену вплоть до распятия над изголовьем кровати. Длинная пурпурная полоса обозначала изгиб.

Бука-бука напал на них именно там. Во время их сна.

Ги пытался найти смысл в том, что он обнаружил.

Он представлял себе призрак Буги-мэна, пробирающегося в комнату на цыпочках.

А потом? Почему ты спускаешь отца в большую комнату? Почему хочешь, чтобы его нашли первым?

Он также потрудился, чтобы отрезать ноги и руки Люсиль и пришить их, пусть и неуклюже, к телу отца.

Была ли это намеренная отсылка к Леонардо да Винчи?

Человек в центре геометрии, квадрат в круге.

Ги попытался вспомнить, что он знал о Витруви...

Архитектор и инженер римской эпохи, он искал своего рода совершенство в изображении человека. Думаю, это что-то в этом роде. Человек с расставленными ногами и руками

точно помещается в круг и в квадрат — две геометрические формы совершенства. Описание Витрувия часто вдохновляло художников эпохи Возрождения, пока да Винчи не исправил и не усовершенствовал теорию римлянина.

Выбрал ли Крокемет отца семейства за то, что он олицетворял, или потому, что это был единственный достаточно высокий мужчина в доме?

Судьба Люсиль оказалась еще более ужасной. Он ампутировал ей конечности, чтобы создать своего Витрувианского человека.

Что касается матери, то это было невыразимо словами.

Массовое убийство.

Ги не понимал, как Крокемтайн дошел до такого результата. Это не был взрыв черного пороха — не было ни следов ожогов, ни разлетевшихся осколков. Тем не менее она казалась разорванной на части, словно из ее недр вырвалось нечто огромное.

Ги колебался, спускаться ли ему вниз, чтобы осмотреть тела, но ему не хватило мужества. Это было такое зрелище, что он не мог его забыть, детали все еще были яркими, зачем же снова подвергать себя этому?

Вместо этого он переключил свое внимание на Луи.

На этот раз он вошел в комнату подростка.

Его тело лежало на матрасе, укутанное в простыни, горло сдавлено полотняным платком.

Это было единственное преступление, которое не было особо выставлено напоказ.

Если присмотреться, Луи, казалось, был брошен в том же состоянии, в каком умер.

Ги сел на край кровати.

Хрупкая рука мальчика торчала из-под одеяла, ладонь была обращена к потолку, словно он ждал, что ему что-то дадут.

От ребенка исходил едкий запах.

Мух здесь было гораздо меньше, чем на первом этаже.

Ги захотелось взять его за руку, чтобы утешить.

И похвалить за его идею с ребусом.

Этот Луи ему понравился. У него сложилось впечатление, что они могли бы поладить, что подросток был по-своему таким, каким он сам был в том же возрасте.

В более простоватой, менее привилегированной обстановке.

Ги захотелось разглядеть это лицо, пристально посмотреть на него.

Но он этого не сделал.

Возможно, так было лучше. Он не был уверен, что сможет выдержать то, что его ждет, если поднимет простыни.

Луи останется мальчиком, придуманным его воображением. Так было лучше.

Тогда его внимание привлек один элемент в расположении простыней.

Очевидно, что простыни были оттянуты после того, как его задушили, шарф был частично скрыт.

В этом не было вины жандарма, Ги прекрасно помнил это положение. Даже доктор Фолсом и помощник Боллар не сдвигали его.

Это Крокмитан уложил его так.

Хотя он и убил его, этот ребенок не вызвал ни малейшей инсценировки, напротив,

будто он хотел оттолкнуть его, спрятать. Преступление, которым он не гордился.

Позорное преступление.

Задушенный сзади, лицо прижато к матрасу, чтобы не встретиться с его взглядом, а тело частично прикрыто простынями.

Ги наклонился, чтобы осмотреть шарф.

Ткань врезалась в плоть, оставляя красную полосу по всей длине. Шарф был поношенным, немного грязным. Он был недлинным, едва хватало, чтобы обхватить шею мальчика.

Вероятно, его собственным. —

Его убийца нашел его там?

Ги чувствовал, что это преступление было самым непродуманным.

Бука не задержался, этот ребенок ему не понравился.

Он стал жертвой только потому, что оказался рядом.

Целями были отец, мать и сестра.

Раз здесь есть и отец, значит, дело не только в женщинах.

Отец в центральной комнате.

На видном месте. Женщины — в стороне.

Отец — чтобы обратиться ко всему миру. Женщины — для его удовольствия, для его личного удовлетворения.

Отец служил связующим звеном между Бугимэном и обществом, именно поэтому он поставил его на сцену, на видном месте, в то время как женщины были инструментами его фантазий, его жестокости. Мужчина олицетворял его совесть, то, что он хотел сказать. Женщины — его бессознательное, то, из чего он себя создал.

Они многое расскажут о его личности, о его мотивах.

Отец был не чем иным, как провокацией.

Послание.

Да, послание, вот оно. Просто послание. Человек без лица, олицетворяющий всех мужчин. Важен не этот конкретный человек, а мужчины в целом. Они находятся в центре стремления к совершенству.

Ги вновь вспомнил о витрувианском человеке. Ему пришло на ум еще кое-что: по Витрувию, человек с расставленными руками и ногами стоял посреди двух идеальных фигур — круга и квадрата, — и таким образом, центром человека в этой геометрии был пупок.

Пупок в центре идеальной фигуры.

Ги бросился к лестнице.

Пупок.

Ги окунулся в удушающее зловоние, словно в грязевую ванну, и опустился на колени рядом с Ричардом Лорнаном и его восемью гротескными конечностями.

Он положил руку на его холодный живот и сдержал дрожь от отвращения.

Жалюзи были открыты жандармами, и утренний свет падал на серую кожу мертвеца.

Если этот труп представлял собой скорее символический образ, чем объект, связанный с фантазиями Крокмитана, то именно здесь у Ги было больше всего шансов найти зацепку.

Все зависит от того, насколько Крокмитан хочет обратиться к другим!

Пальцы Ги коснулись пупка.

На этот раз дрожь пронзила его, поднимаясь по позвоночнику.

Его ногти наткнулись на твердый и холодный предмет.

Он схватил его кончиками пальцев и, безжалостно раздвигая окоченевшую плоть Ричарда Лорнана, сумел извлечь его из пупка.

Идеальный маленький прозрачный шарик.

За исключением осколка красного стекла в центре, имевшего удлиненную форму, как зрачок животного.

Это был шарик.

Детская игрушка.

Он напоминал глаз злобного существа.

Шарик в центре идеального мужчины.

Шарик или глаз, поправил себя Ги про себя.

Ему сразу пришел на ум стих Виктора Гюго:

- Глаз был в могиле и смотрел на Каина.

Стоило ли видеть в этом связь с человеком, который не может уйти от своего осознания? С Богом? С убийством брата?

Ги пощупал шарик, прежде чем положить его в карман пиджака.

У жандармерии и так было достаточно дел, они могли бы хотя бы это оставить ему.

Ему нужно было выйти. Голова начала кружиться.

Деревня Сен-Сир ждала его. Ему нужно было задать вопросы ее жителям.

Эти минуты, проведенные рядом с жертвами Крокемтана, уже рассказали ему достаточно.

Это был сложный человек.

Фантазии которого были тщательно продуманы. Фантазии, которые он обдумывал уже давно, у которых было время созреть.

Даже сгнить.

Наполниться абсурдными образами. Прогнить от ужасных мыслей.

Человек, который не всегда был уверен в себе, по крайней мере в своих выборах, еще не освоивший искусство убивать. Он пришел, чтобы напасть на семью, но поддался своим сексуальным порывам в отношении Люсиль.

Ему удалось удовлетворить свое первоначальное желание лишь ценой опасной уловки.

И, несмотря на свою неуклюжесть, свою небрежность, он осмелился бросить вызов целой семье.

Мог ли человек, столкнувшийся с фантазиями, слишком навязчивыми, чтобы сдерживать их дольше, начать свое зловещее дело с целой семьей? Разве в ужасе не существует градаций?

Одно было точно: он дошел до конца.

Отец превращенный в отвратительного паука, мать буквально выпотрошенная, разорванная на куски способами, которые ускользали от понимания Ги.

Была ли за этой столь необычной бойней какая-то конкретная цель?

Бугимен носил пугающую маску. Он играл роль.

И, судя по его творению, по тщательности его работы, можно было с большой долей вероятности предположить, что он получил от этого огромное удовольствие.

А значит, рано или поздно он начнет все сначала.

Писателя снова стошнило.

Слишком много крови. Слишком много насилия. Слишком много зловония.

Его дух, хотя и стойкий, был перенасыщен ужасом.

Жандарм Деморан обратился к нему:

— Эй, Матто, подойдите-ка сюда, поделитесь своим мнением!

Он стоял посреди троих жандармов возле кукурузного поля, осматривая стебли и початки.

Ги подчинился и подошел к ним.

— Это кровь, верно? — спросил Деморан.

— Да, похоже.

— Вы врач, не так ли? — поинтересовался один из жандармов.

— Ни в коем случае.

— Да ну? А ведь вчера, когда вы показывали помощнику начальника голубятню, вы говорили как те психиатры, которые распутывают человеческую психику!

— Впрочем, это в некоторой степени моя повседневная работа.

— Так вы тоже узнаете кровь? — настаивал Деморан. — Видите, господа! В любом случае, что еще это может быть?

— Животные экскременты, — сказал жандарм с тусклым взглядом.

— На такой высоте? — ответил его коллега. — У твоих животных задницы высоко!

— Морис, ты пойдешь за мной по этим следам в поле, приказал Деморан.

Жандарм с пустым взглядом поморщился.

— А вдруг я наткнусь на раненого кабана?

Деморант без церемоний толкнул его.

— А что, если это твой коллега Барси ранен и умирает там? Иди, или я тебя засажу в тюрьму!

Упомянутый Морис потянул за ремень, поправил желтый гвардейский шарф, перекрывавший ему грудь, а затем затянул кепку до самых ушей.

— Морис! — прогремел Деморан. — Ты же не наступаешь на вражеские позиции, так что беги, парень!

Человек исчез между рядами кукурузы.

Именно тогда Ги заметил несколько сломанных початков, обозначающих путь.

— Позволите мне пойти с ним?

Не дожидаясь ответа, Ги бросился вслед за жандармом.

Ему было любопытно, куда это их приведет. Обычно животные наносят меньше ущерба, перемещаясь, за исключением очень крупных кабанов. Все, что могло иметь какое-либо, прямое или косвенное, отношение к резне на ферме, интересовало его.

Вероятно, это было ничто.

Тем не менее, инстинкт Ги заставлял его сердце тревожно гудеть в глубине сознания.

Обстоятельства. Все дело в обстоятельствах.

Пятна засохшей крови испачкали торчащие листья и колосья, и отследить путь раненого было несложно.

Легкий ветерок ласкал верхушки поля, и этого хватило, чтобы вызвать целый оркестр трения.

Вместе с шумом в воображении писателя возник образ сотен школьников, перелистывающих страницы газеты.

Он чувствовал, что за ним наблюдают на этом поле.

Это глупо, кукуруза такая высокая, что меня не видно!

Но неприятное ощущение не уходило.

— Морис?

Он больше не слышал жандарма перед собой.

— Морис? Вы здесь?

Силуэт маленького человека вырисовывался чуть поодаль, он не шевелился.

— Ну что? Где это мертвое животное?

Ги подошел к Морису и пришлось толкнуть его, чтобы жандарм отошел в сторону.

Ангел разбился посреди поля.

Другого объяснения не было.

Стебли кукурузы были сломаны или раздавлены в радиусе почти десяти метров. Настоящее опустошение.

Как будто что-то упало с большой высоты, чтобы все уничтожить.

Темно-красная кровь обрызгала то, что осталось стоять, и даже землю. Брызги повсюду.

Широкие, узкие, короткие, длинные, изогнутые или прямые.

Литрами текла кровь.

Ужасающая бойня.

— Это шутка, правда? — пролепетал Морис.

Он тяжело дышал, держась за колосья.

В центре опустошенной зоны возвышалась жандармская кепка.

Дело принимало неожиданный оборот.

— Это Эжен Барси, верно? — настаивал Морис.

Ги взял его за руку, предлагая отойти.

— Иди за Демораном. Похоже, это действительно Барси. Но что касается шутки, я в этом сильно сомневаюсь.

Сен-Сир выглядел как какая-то ошибка.

Деревня из маленьких домиков из серого камня с шиферными крышами, окруженная густыми лесами и холмами с неровными склонами.

Ошибка людей, заблудившихся несколько веков назад и поселившихся в этой дикой местности из отчаяния, из безысходности.

Век за веком, несмотря на свою изолированность, растворяясь среди раскинувшихся лесов, Сен-Сир выжил.

Немного дальше открывались другие деревни.

Шерэнс, на плато, возвышающемся над всем Парижским бассейном, окруженном бесконечными полями.

Ветуй, уютно устроившийся у подножия утесов плато, на изгибе Сены.

Еще дальше: Ла-Рош-Гюйон и его замок, контролирующий единственную крупную дорогу в регионе и речное судоходство.

Но Сен-Сир, углубленный в сушу, поглощенный захватывающей растительностью, не предлагал никаких практических или стратегических позиций.

Построенный на склоне холма, он, напротив, казался медленно сползающим на дно долины полосой темных деревьев, защищающих крошечный черный ручей.

Он напоминал забытый аванпост древней военной кампании. Даже указатели на небольших местных дорогах в большинстве своем упускали упоминание о его существовании.

Деревня, которой не существовало.

Такое впечатление сложилось у Ги.

Деревня, о которой Республика предпочитала не упоминать.

Как старый семейный секрет, заброшенный на чердаке, где он пылится, ожидая, пока время его уничтожит.

Главная улица пересекала Сен-Сир по склону; маленькая церковь на вершине возвышалась над ней со своим кладбищем из покосившихся камней, а дальше шла дорога, ведущая к поместью Эльс-Нур; а на другой стороне — жилые дома.

Еще одна довольно широкая улица пересекала главную улицу внизу деревни перпендикулярно, соединяя две фермы, один буржуазный дом в плачевном состоянии и старую прачечную. Остальное представляло собой лишь извилистые улочки, по которым ни одна повозка не осмелилась бы проехать из страха застрять колесами по обе стороны дорожного полотна.

Ги спускался к перекрестку, нервному центру Сен-Сира, где завсегдатаи собирались перед пекарней, которая также выполняла функции продуктового магазина.

Он оставил позади паникующих жандармов и зловещее открытие на кукурузном поле.

Для Ги не было никаких сомнений: Эжен Барси мертв.

Убит Крокмитаном.

Иначе и быть не могло.

Он не знал, как именно.

Слишком много крови. Невероятное опустошение, как будто на него набросились несколько человек.

Ги не знал, почему.

Крокмитен оставался на месте всю ночь? Он выжидал прибытия жандармов?

Но это действительно был Эжен Барси, которого они нашли.

По крайней мере, то, что от него осталось.

Что он сделал с трупом? Бросил где-то подальше? Унесли ли его кабаны?

Пока что бесполезно было строить догадки. У него были дела поважнее.

За три с половиной месяца Ги вел себя в деревне как можно незаметнее.

Тем не менее, он не мог жить в изоляции. Поэтому он знал жителей в лицо, а некоторых — по имени. Для них он был господином Тудрак-Матто, помощником Максимилиана Хенкса.

И все относились к нему с трепетным уважением, словно семья Хенксов по-прежнему правила этими землями, а сам Хенкс был властным сеньором, которому они обязаны своей жизнью.

Подойдя к пекарне, Ги заметил группу из трех мужчин, сидящих на деревянных табуретах на трех ножках и обсуждающих вчерашнюю газету.

Ги узнал среди них господина Тайяра, пекаря из Сен-Сира, и поприветствовал его как можно более вежливо.

— Я ищу сельского стража, — спросил он, поздоровавшись с каждым кивком головы.

— Лебуэ? — уточнил Тайяр, глядя из-под своей рыжей, посыпанной мукой бороды. — Он был у Мартины, у швеи, иди посмотри туда, в конец улицы, второй дом направо в переулке, тот, что с голубыми ставнями.

Один из двух других обратился к Ги из-под своих густых усов, столь же пышных, сколь он сам был худым:

— Скажите, у Лорнанов действительно все погибли? Так это правда, эта история?

Ги кивнул в знак согласия.

— А нашим женам и дочерям что сказать? Чтобы больше не выходили на улицу? — спросил третий, которого Ги никогда не замечал в деревне.

— Чтобы были осторожны, — ответил писатель. — Не открывали незнакомцам, не выходили ночью. Пока жандармы не поймают преступника.

— Значит, надо закрывать двери на замок? — обеспокоился Тайяр.

— Так будет лучше.

Худой мужчина с усами наклонился к своим двум товарищам:

— Я вам скажу: если появится какой-нибудь незнакомец, один из этих бродяг, я сам повешу его у окна своей спальни! Чтобы отомстить за Лорнанов!

— А я отдам его свиньям! — ответил третий. — Пусть съедят его заживо!

— Они его не захотят! — заметил Тайяр.

Ги спокойно вмешался:

— Господа, было бы очень плохо, если бы вы сами вершили правосудие. Если в деревню забредет чужак, предупредите господина Хенкса, он знает, что делать.

— Граф не захотел рассказать, что случилось с маленькой Люсиль, — предположил Тайяр. — Может быть, ее исчезновение и их убийство связаны?

- «Граф. - Так жители Сен-Сира называли Хенкса.

— Больше я ничего не знаю, — соврал Ги. — Кстати, знаете ли вы, был ли у нее в деревне жених?

— Здесь это ни для кого не было секретом, — заметил худой мужчина с усами. — Она собиралась выйти замуж за маленького Моншиша из Шеренса. На балу 14 июля было очевидно, что свадьба состоится в ближайшее время!

— Моншиш?

— Сын горничной священника.

Ги не скрывал своего удивления.

— А его отец — священник из Шеренса?

Трое мужчин переглянулись, на их губах застыла усмешка.

— Никто вам этого не подтвердит, но все это знают, — бросил Тайяр. — Надо полагать, он больше человек, чем священник! Он знает не только проповеди! С ним Слово действительно воплотилось во плоть! И он любит всякую хорошую плоть! Он же жирный этот священник! По крайней мере, грехи он знает!

Трое друзей от души рассмеялись, словно нужно было этим насладиться. Смерть Ломанов уже давила на деревню.

— Все здешние люди идут к нему на исповедь, а не к нашему священнику или к священнику из Ветуиля, он менее строг! — признался худой усатый мужчина с насмешкой.

Смех почти сразу угас, сменившись озабоченными выражениями лиц. Ги ускользнул, чтобы найти сельского стража Лебуэ.

Он узнал его, когда тот выходил из дома, указанного Тайярдом.

Тридцатилетний мужчина с пухлым лицом, пытавшийся придать себе больше внушительности с помощью, увы, слишком редких усов.

Лебуэ носил кепку и сумку — единственные признаки его муниципальной должности. Ги перехватил его, прежде чем тот успел подняться по переулку, и представился, чтобы освежить ему память:

— Я помогаю жандармам после вчерашней трагедии, — добавил он. — У меня есть небольшой опыт в подобных делах.

— И чем я могу вам помочь? Ради Лорнанов я готов на все, пусть жандармерия знает. Днем и ночью! По правде говоря, я уже несколько прислушивался, не заметил ли кто-нибудь здесь подозрительных личностей, но ничего подобного! В деревню не приезжал ни один гость.

Голос Лебуэ был гораздо увереннее и мужественнее, чем можно было предположить, глядя на его внешность.

— Во-первых: мне нужна гарантия, что вы будете соблюдать осторожность в отношении меня. Сен-Сир и без того уже достаточно потрясен.

Лебуэ пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. . •

— Во-вторых, у меня к вам небольшой вопрос: вы знаете, что такое вакцина?

— Месье Тудрак-Матто, мы здесь, конечно, далеко от городов, но не так уж далеко от интеллигенции и культуры. Я прекрасно знаю, что это такое. В прошлом году повсюду висели плакаты о вакцинации против бешенства.

— Приношу свои извинения, если обидел вас, это не было моим намерением. Я хочу сказать, что в случае с вакцинами здоровым людям вводят небольшую дозу ослабленной болезни, чтобы их организм подготовился к борьбе с ней, если они столкнутся с ней позже в более агрессивной форме. Так вот, в деле, которое нас касается, мне нужно приготовить вакцину.

— Вакцину от чего? Против убийцы Лорнанов?

— Да. И для этого мне нужна помощь.

Лебуэ скрестил руки на груди и принял сомнительный вид.

— То есть?

— Мне нужно окружить себя людьми... скажем так, немного необычными людьми. Одиночками. Маргиналами. Почему бы даже не людей, у которых есть репутация жестоких. Которые смогут поделиться своим взглядом на мои вопросы.

Лебуэ нахмурился.

— Вы просите меня быть гидом по живописному Вексину, так?

— В некотором смысле. По крайней мере, по его самым… нетипичным обитателям.

Лебуэ наклонил голову.

— Вы странный человек, месье Тудрак-Матто.

— Зовите меня Ги.

Лебуэ протянул ему руку.

— Реми. Ну же, пойдемте, если вы ищете маргиналов, то вам повезет, потому что здесь их хватает.

Они начали с деревенского пьяницы Каметта, развалины, неспособной подняться с постели, и быстро отправились к Этьену Морену, фермеру, который жил один, молчаливому и ворчливому. Ги задавал им несколько вопросов о них самих, об их привычках, но никогда не затрагивал тему Лорнанов и их резни.

Прежде чем отправиться в Ветуй, где, по словам Реми Лебуэ, сосредоточилась значительная часть «местных чудаков, - он предложил Ги последовать за ним в крошечный тупик, заселенный десятками кошек.

Кошки дремали под солнцем позднего утра, устроившись на стенах, на подоконниках или прямо на утрамбованной земле.

— Предупреждаю, за этим я не ручаюсь, что вас встретят как можно радушнее. Эмиль-Мари Дюкеналь. Он здесь знаменитость.

— Из-за своего плохого характера?

— Это... это местный врач-абортер, — доверительно сказал Лебуэ, понизив голос.

— Разве доктор Фолсом не более компетентен в этом?

— Он против этой практики. А Эмиль занимается этим с самого начала. Его отец раньше тоже был в этом деле. Говорят, что по ночам к нему приезжают дамы даже из таких отдаленных мест, как Мант-ла-Жоли, Вернон или даже Жисор!

— В общем, верная клиентура, — иронизировал Ги.

Реми Лебуэ энергично постучал в дверь, и в щель появился старик.

Его седые и слишком длинные бакенбарды торчали перед ушами, как колючки. Алкоголь превратил его нос в перезрелый перец, а щеки — в листья дерева с хорошо заметными красными прожилками. С его челюстей и подбородка свисали гнойники, словно лесные орехи.

Он напоминал живую картину Арчимбольдо.

Все в этом лице дышало излишеством, злоупотреблением, пороком.

Даже его глаза — бледные, едва заметные голубые радужки — бегали за опухшими веками, готовыми разорваться.

Эмиль-Мари Дюкенал был страшнее персонажа Диккенса.

— Здравствуй, Эмиль. Я привел к тебе посетителя.

— Сегодня я не принимаю, — ответил старик дыханием, пропитанным запахом вина.

— Это совсем по другому поводу, — настаивал Реми, положив руку на дверь, чтобы она не закрылась.

— Что?

— Ты слышал, что случилось с Ломанами? Этому господину нужна помощь.

— Я ничего не видел, ничего не слышал, это не мое дело.

Хриплый голос даже не пытался звучать вежливо.

Ги устремил на старика пристальный взгляд.

— Я подозреваю, что вы ничего не знаете об этом деле, но меня интересуете вы, Дюкеналь. То, кем вы являетесь.

Эмиль-Мари бросил холодный взгляд на парижанина.

— Какое тебе до этого дело, малыш?

— Погибла целая семья. Я бы хотел, чтобы это не повторилось. Позвольте мне задать вам несколько вопросов, или приедет жандармерия, а они будут менее сдержанны, чем мы!

Дюкеналь бросил на него злобный взгляд, прежде чем открыть дверь, чтобы пропустить их.

Он жил в доме с низким потолком, и Ги сразу снял свою шляпу-котелок, чтобы не удариться о балки.

Запах пота смешивался с запахом вина и грязи.

Остатки еды гнили, сложенные в углу на серванте, рядом с бочкой, полной стоячей воды.

Грязь на окнах служила занавесками, пропуская дневной свет и придавая комнате полумрачную атмосферу.

Пол был усыпан мусором: куски дерева, осколки разбитых тарелок, кусочки черствого хлеба, скомканная газета и несколько пустых винных бутылок. Казалось нелепым, что женщины соглашаются на такое обращение в подобных условиях.

Дюкеналь сел на скамейку посреди комнаты и оперся локтями на стол, на котором стояли бокал вина и бутылка.

Лебуэ сел напротив него, а Ги предпочел остаться стоять.

— Вы живете один? — спросил он.

— Более одинок, чем нищета.

Не сомневаюсь, — подумал Ги, заметив антисанитарное состояние помещения. Судя по тому, что он видел в соседней комнате — плитка, когда-то белая, а теперь бежевая, — там было не лучше.

— У вас никогда не было жены и детей?

Дюкеналь злобно оскалил желтые зубы.

— Что касается детей, то их у меня было полно, — сказал он с гордостью. — Но все они умерли. А что касается женщин, то это никогда не бывает просто так. Не у всех есть ваши детские личики!

— Вы имеете в виду детей, которых вы заставили абортировать?

Дюкеналь кивнул, не отрывая от него взгляда.

— Это ваш отец научил вас этому ремеслу?

— От отца к сыну. Есть такие, у которых это благородное занятие по традиции. А мы освобождаем. Мы выскабливаем. Мы избавляемся от нежелательных. Это искусство, которое мы передаем. Мир его душе.

— А ваша мать?

Дюкенал взял свой бокал, но, когда уже подносил его ко рту, пристально посмотрел на Ги:

— Ну и что? — агрессивно спросил он.

— Ее больше нет?

— Ее уже добрых двадцать лет как нет!

— Простите, я не хотел затрагивать тему, которая, очевидно, близка вашему сердцу.

— Все скорбят о покойной матери, — заключил Дюкеналь, смягчившись.

Он выпил бокал вина залпом,

— Полагаю, вы занимаетесь своим делом в основном ночью?

— Мои клиенты действительно предпочитают ночную тишину.

— А чем вы занимаетесь днем?

— Я пью! — сказал он, наполняя свой бокал, который поднял за их здоровье, прежде чем опрокинуть его так же быстро, как и первый.

— Вы не выходите на улицу? — спросил Ги, продолжая осматривать помещение.

— За покупками. Почему вы задаете мне все эти вопросы? Какое мне дело до Лорнанов? Я их не знаю!

— Мы навещаем всех одиноких мужчин в деревне.

— То, что человек одинок, не значит, что он развратник и псих! — внезапно вспылил Дюкеналь, пытаясь встать.

Его бедра уперлись в столешницу, и он тут же рухнул обратно на скамью, опрокинув свой почти пустой бокал.

— Успокойтесь! — приказал Ги со всей авторитетностью, на которую он был способен. — Вы не более подозрительны, чем кто-либо другой, так что постарайтесь не стать таковым!

Ги подошел, положил обе руки на стол, наклонился к врачу и посмотрел ему прямо в глаза:

— Что вы делали позавчера, в воскресенье, весь день?

— Я был здесь. Я никуда не уходил.

— Есть кто-нибудь, кто может это подтвердить?

— Я же вам сказал, что живу один!

— Вы ни разу не выходили?

— Нет.

— Когда месье Лебуэ созвал всю деревню, — настаивал Ги, дуя в свою трубу, — вы не выходили?

Сельский стражник удивленно повернулся к писателю.

— При всем том шуме, который он поднял по всей деревне, вы же не можете сказать, что не пошли посмотреть, что происходит!

Дюкеналь прикусил нижнюю губу.

— Я забыл, — сказал он... Да, я выходил, я слышал.

— И что вы сделали?

— Ничего, это было для того, чтобы собрать добровольцев на поиски. Мне было все равно. Я вернулся домой.

— Девочка пропала, а вам все равно?

— Я подумал, что она сбежала из дома. Такая девчонка через два месяца однажды вечером постучит в мою дверь, чтобы я ее «опустошил.

Ги сдержал отвращение, которое вызывал в нем этот пьяница, и медленно спросил властным тоном:

— Почему вы мне лжете, Дюкеналь?

— Хватит уже! Не приходите ко мне домой и не называйте меня лжецом!

Не успел он встать, как Ги схватил его за запястье и прижал к столу.

— Реми не шел через деревню со своей трубой. Звонили церковные колокола. Вы мне солгали.

Дюкеналь пожал плечами и, не теряя ни самоуверенности, ни агрессивности, воскликнул:

— Труба, колокола, какая разница? Я отлеживался! Что бы это ни было, это меня разбудило! Я вышел посмотреть, что там, и вернулся спать, вот и все! А теперь убирайтесь от меня! Я больше не хочу вас видеть! Если хотите наслать на меня полицию, давайте! Я сам с ними разберусь! Вон! — зарычал он. — Вон!

Ги предпочел избежать скандала, отпустил Тавортера и знаком велел Лебуэ выйти.

Оказавшись в переулке, сельский стражник выдохнул с облегчением.

— Я вас предупреждал, этот Дюкеналь — не из легких.

— У вас часто бывают проблемы с ним?

— Нет, наоборот, он держится в стороне. Он громко орет, но только у себя дома.

— А кто тогда в деревне эти упрямые?

— Нельзя сказать, что есть на кого-то жаловаться. Это маленькая тихая деревня. Полная эксцентриков, однако они не злые.

— В деревне всегда найдутся крикуны, одни агрессивнее других, жестокие или проблемные люди. Не говорите мне, что Сен-Сир — это рай на земле!

Лебуэ кивнул головой, задумавшись.

— Каметт доставляет неприятности, когда пьян. Тайяр тоже иногда.

— Пекарь?

— Да. Редко, но бывает, что он набрасывается на свою жену. Злоязычные говорят, что их крики слышны аж в Ветуиле. И не говорите, что это я вам повторил, а то у меня будут неприятности!

— В такие моменты приезжают жандармы?

— Да вы что! Не за каждым разбором бегают за ними в Маньи-ан-Вексен. Вы знаете, сколько времени нужно, чтобы дойти туда пешком? Полтора часа! Жители Виль-де-Векс решают свои дела между собой, иногда обращаются ко мне. Скажите, я могу задать вам вопрос?

— Конечно.

Реми Лебуэ вдруг почувствовал себя неловко.

— С самого начала вы расспрашиваете этих людей о них самих, об их жизни, о расписании... Вы ведь на самом деле ищете не вакцину, верно? Скорее болезнь, не так ли?

Ги не смог сдержать улыбку.

Лебуэ был гораздо умнее, чем можно было предположить, глядя на его юное лицо.

— Верно. Простите, что не был с вами более откровенен. Не знаю, открыли бы вы мне двери, если бы я с ходу заявил, что ищу подозреваемого среди ваших сограждан.

— Я не сержусь на вас. Но почему здесь? Почему в Сен-Сире? Люди в этих краях довольно спокойные. Здесь нет... преступников.

Ги пристально посмотрел на сельского стража. Помимо хитрости, от него исходила сила, которая ему нравилась. Он совершил ошибку, недооценив его, как будто он, городской житель, обладал каким-то превосходством. Это было не только глупо, но и очень высокомерно.

— Реми, я думаю, что это кто-то из местных. Могу ошибаться, но мне кажется, что он не только отсюда, но и уже совершал преступления раньше.

— Вы странный полицейский.

Ги надул губы в знак недовольства.

— На самом деле я не совсем полицейский. Как я уже говорил, я помогаю жандармам. Я уже сталкивался с подобными, немного экстремальными делами.

— Поймать убийцу семьи Лорнан — это наша общая ответственность. И вы говорите, что он уже убивал раньше?

— Это объясняло бы, почему он имел наглость напасть сразу на целую семью. И сумел их обезвредить, не теряя самообладания, так что ни один не спасся и он сам не пострадал.

— Просто здесь никогда не было других убийств!

— Ни одной подозрительной смерти?

Лебуэ скривил лицо, погружаясь в глубины своей памяти.

— Насколько я помню, нет.

— А исчезновения?

— Тоже нет. Ах да, почтальон! Однажды он уехал с дамой из Мант-ла-Жоли, и с тех пор его больше никто не видел. Наверное, начал новую жизнь где-то в другом месте.

— Когда я говорю об исчезновении, я имею в виду человека, который исчезает без всякой причины. Например, похищение.

— Тогда нет, ничего подобного. У нас здесь очень спокойно.

— Может быть, убийца совершил свое первое преступление где-то в другом месте. Сколько новых жителей поселилось в регионе за последнее время?

— Никто. Кроме вас. И, конечно, новый почтальон, но это нормально. И он живет в Ветуиле... Подождите минутку! Под подозрительной смертью вы имеете в виду... Я думаю о Лубье, супружеской паре фермеров. Они оба умерли в один день. Раймонд неудачно упала, и считается, что у её мужа случился сердечный приступ, когда он обнаружил её в таком состоянии.

— Свидетелей происшествия не было?

— Ни одного. Доктор Фолсом восстановил картину событий, но он мог ошибиться.

— Когда это было?

— Менее месяца назад. В середине июля. Вы не слышали об этом?

— Не могу сказать, что я часто выезжаю из Эльсенера, чтобы поболтать. А у Лубиейлей были следы, которые могли бы выглядеть подозрительно, например, следы от ударов?

— Я не знаю.

— Крокмитан мог их задушить. Если он поступил правильно, это могло сойти за несчастный случай.

— Крокмитан?

— Так я называю убийцу Лорнанов. Где это произошло, дело Лубиель?

— У них дома, на ферме.

— Она изолирована?

— Да. Между Ветуилем и Шеренсом.

— И что с ней стало с тех пор?

— Ничего. Она просто стоит так, пустая.

Ги одобрительно кивнул с легким выражением удовлетворения.

— Отлично, отвезите меня туда. Может быть, там что-нибудь найдется.

— Это было три недели назад!

— Если это он, он оставит сообщение. Поверьте мне. Он любит поговорить. Он большой болтун.

Кошки дали сигнал.

Как только эти два назойливых гостя покинули переулок, кошки вновь захватили пространство, выскакивая с крыш, из-за стен, из щелей и даже из водосточной трубы.

Эмиль-Мари Дюкеналь отошел от засаленного окна с глубоким облегчением. Давление на груди ослабло.

Он был не против того, чтобы эти двое ушли.

Совсем не против.

Этот проныра-парижанин. У него был столичный акцент, в этом не было никаких сомнений.

Зачем Лебуэ привел его сюда? Что на него нашло? Он с ним поговорит. Как только представится возможность, он скажет ему пару слов.

В Сен-Сире нужно держаться вместе.

Чужакам здесь не место.

Дюкеналь взял бутылку вина и засомневался, наливать ли себе еще.

Злость испортила ему удовольствие.

Ярость заставляла вино крутиться в желудке.

Он поставил бутылку на полку, вставив пробку наполовину, и встал там, где парижанин простоял большую часть разговора.

Если он повернет голову — а эта свинья так и сделала, он это хорошо видел! — то сможет заглянуть в соседнюю комнату.

Конец стола. Две бочки. Кусок полки.

По правде говоря, ничего особенного.

Дюкеналь упрекнул себя за то, что не задернул занавеску, когда они вошли.

Он не предполагал, что они войдут.

Что они практически выломают дверь!

Ну, ущерба не было. Этот свинья-парижанин набросился на него, не суя носа в другие дела.

Дюкеналь был взвинчен.

Он успокоил себя, убедив себя, что, даже если бы он вошел в соседнюю комнату, он бы почти ничего не увидел.

Ничего, чего бы он уже не знал.

Эмиль-Мари подошел к грязной плитке.

Над столом с потолка свисали цепи, на концах которых висела изношенная кожаная лента. Пряжка ремня позволяла регулировать длину ремешков в соответствии с бедрами дам.

Это было, конечно, примитивно, но, по крайней мере, практично.

Принадлежности на полках лежали на полотенцах.

По крайней мере, его нельзя было упрекнуть в том, что он не прилагает усилий в плане гигиены!

Дюкеналь прошел вглубь комнаты и остановился перед столом, за которым он оперировал.

Деревянная люк закрывал пол.

Было глупо бояться этого парижанина.

Он бы никогда не зашел сюда.

Он бы никогда не осмелился спуститься.

С какого права он мог требовать, чтобы ему открыли?

Здесь был дом Эмиля-Мари Дюкеналя!

И никто не имел права ему что-либо приказывать.

Никто.

Эмиль-Мари провел рукой по лбу, чтобы вытереть пот, выступивший от волнения.

Ему не следовало так нервничать без причины, это было вредно, у него от этого учащалось сердцебиение.

Его святилище было надежно защищено.

Его коллекция тоже.

Его драгоценная коллекция.

От одной только мысли об этом Дюкеналь широко улыбнулся.

Ему очень хотелось спуститься и поговорить с ними.

Посмотреть на них в свете своего фонаря:

Увидеть, как они корчатся от боли под желтоватым светом.

Он любил свой погреб больше всего на свете.

Его слегка опьяняющий запах плесени, его прохладу.

И всех его обитателей.

Его милых гостей.

Дюкеналь взял себя в руки.

Он не мог.

Не днем. Таково было правило.

Никогда днем.

Только когда луна сторожила снаружи.

Тогда, испытывая разочарование, он направился к банке, стоящей на столике, и погрузил в нее свою руку с толстыми пальцами.

Он помял ее содержимое, которое зазвенело, наполнив комнату кристально чистой музыкой.

Это успокаивало его.

Звон стеклянных шариков.

Поля пшеницы и кукурузы покрывали плато Шеренс, уходя в бесконечность.

Океан золота и изумруда с островком серых крыш в центре.

И край света на самом юге.

Крутые утесы, обрывающиеся вниз к Сене и началу Парижского бассейна: пустошь из болотистых земель, холмов, лесов, испещренная тут и там деревнями и одним-единственным видимым городом — Мант-ла-Жоли с его величественным собором.

Ферма Лубьелей стояла в стороне от Шеренса, в конце бесконечной каменистой дороги, окруженной пшеничными полями.

Скромный одноэтажный дом, сарай, колодец и два загона.

— Животных отдали крестьянам из Шеренса, — сообщил Лебуэ, подойдя. У Лубиель не было детей.

Ги изучал окрестности. Ничего, кроме желтой земляной пыли, колыхающейся на ветру. Никаких соседей. Ни заброшенной мельницы, ни холма, и тем более деревьев.

— Это действительно сюда вы хотели прийти? — вдруг встревожился сельский страж. — Вы выглядите расстроенным!

— Это потому, что пейзаж очень открытый. У Ломанов Крокемтайн долго наблюдал за ними. Я думал, что это своего рода… привычка. Разведка. Но здесь нет ничего, что могло бы предоставить ему укрытие на несколько часов, чтобы его не заметили.

Лебуэ пожал плечами и указал на дом перед ними.

— Вот там их и нашли. Внутри.

— Вы уверены?

Лебуэ раздраженно нахмурился.

— Я был там, — решительно ответил он.

— Вы? И только сейчас вы мне об этом говорите?

— Эти три деревни слишком малы, чтобы у каждой был свой сельский страж, я отвечаю за Ветуй, Шеренс и Сен-Сир. Чтобы констатировать смерть пары крестьян, врач не стал бы вызывать жандармов аж из Маньи! Они позвонили мне, чтобы... чтобы все было по закону.

— Юридической? — повторил Ги с сомнением.

— Да и все их здесь хорошо знали.

— И что с того?

— Ну, разве можно было показывать их трупы жандарму, который ничего о них не знал! Зачем? Умирать — это унизительно, знаете ли!

— Вы хотите сказать, что жандармы так и не приехали?

— Врач подписал свидетельство о смерти, а я подписался в качестве законного свидетеля. Этого достаточно.

— Подождите-ка, почему вы это сказали? — спросил Ги, внезапно заинтересовавшись. — В чём же было унижение?

— Понимаете... Иногда, когда умираешь, ты падаешь и... и оказываешься в унизительном положении. Не стоило так их показывать всем.

Ги положил руку на плечо Лебуэ, чтобы остановить его.

— Что вы имеете в виду под «унизительным положением»?

— Раймонда поскользнулась на ступеньке, разделяющей две комнаты внутри, и, падая, задрала юбку.

— До какого места?

— А вам что до этого?

— До какого места? — настаивал Ги властным тоном.

Реми Лебуэ сконфуженно сглотнул слюну.

— Было видно ее нижнее белье.

Ги кивнул, как бы все понимая.

— Именно такие детали мне и нужны.

Сельский стражник поморщился:

— Это непристойно.

— Нет, это может означать, что кто-то задрал ей юбку. Какой-то извращенец. А значит, это не случайность.

— Падение тоже может вызвать такой эффект! — Кто их нашел?

— Мальчик из Шеренса. Он пришел купить у них курицу для своих родителей.

— Сколько ему лет?

— Симону? По-моему, семнадцать.

— Кто еще вошел после него?

— Отец Симона, потом доктор Фолсом и я. Втроем мы смогли вытащить их оттуда, а затем уложить на телегу отца Симона, чтобы отвезти их к доктору.

— Он провел тщательное медицинское обследование?

— Не знаю.

— Тогда откуда он знает, что у господина Лубьеля случился сердечный приступ, а его жена умерла от тяжелого падения?

— Это было очевидно.

— Очевидно? — недоверчиво повторил Ги.

— Да, у нее была разбита задняя часть черепа, на ступеньке и на плитке была кровь, а он стоял в стороне, возле кровати, сжав руку на груди. Доктор Фолсом казался довольно уверенным в себе.

— Он не проводил вскрытие?

— Вскрывать их? Как животных? Зачем?

Ги воздержался от дальнейших вопросов — бедняга явно чувствовал себя неловко при разговоре на эту тему. Он перевел внимание на маленький домик и указал пальцем на дверь.

— Дверь открыта, я полагаю?

— Э-э... Да. Вы действительно хотите войти?

— Мы же не зря шли три четверти часа, Реми.

— Дело в том, что... Это дом мертвых людей.

— Тем более, мы их не потревожим.

Ги потянул за старую примитивную ручку и вошел в крошечную ферму.

Две комнаты с узкими окнами, пахнущие затхлостью. Он прошел мимо редкой мебели, чтобы осмотреть ступеньку, отделявшую гостиную от спальни.

Темный ореол все еще окрашивал кирпичного цвета плитку.

Позади стояла расстеленная кровать, вероятно, в том же состоянии, что и утром, когда супруги скончались.

— В какой одежде они были?

— Она была в ночной рубашке и нижнем белье из ткани. Что касается Оноре, то он тоже был в ночной рубашке.

— Где он был, когда вы его нашли?

— Он? Здесь, у изножья кровати.

Ги подошел, чтобы осмотреть место, указанное сельским стражем. Он опустился на колени, чтобы заглянуть под кровать, а затем занялся простынями, пытаясь определить, не образуют ли складки какой-то силуэт или особую форму.

Безрезультатно.

Тогда он открыл шкаф и осмотрел несколько сложенных вещей, но ничего не заметил.

Ги не торопился, он осматривал каждый предмет мебели, каждое окно, каждый неаккуратно сложенный предмет в поисках улики, чего-то, что можно было бы зафиксировать в памяти, чтобы попытаться найти смысл в этих смертях.

Ничего не было.

— Ну, — сказал Лебуэ, — никаких сообщений?

— Нет. Возможно, я ошибся.

Пройдясь еще раз по комнате, он смирился с тем, что пора уходить.

Затем он указал на столб, стоящий в ста метрах от них посреди пшеничного поля.

— Что это?

— Это? Это для отпугивания птиц. К нему вешают пустые консервные банки или соломенное чучело.

— Ладно. Вы проверили сарай?

На лице сельского стража отразилось сомнение.

— Не помню. А что?

Ги направился к большому прямоугольному зданию из досок и толкнул створку, чтобы войти.

Инструменты и орудия крестьянина висели на стене.

У их ног стоял плуг.

Остальная часть здания была пуста, ожидая уборки урожая.

Ги бродил от стены к стене в поисках чего-нибудь, что привлекло бы его внимание.

Крокмитан мог затаиться здесь, чтобы выслеживать Лубье. Но это было слишком рискованно. И ему не было бы спокойно — это не было место, где он мог бы оставаться долго, невозможно было спать или чувствовать себя в безопасности.

Ги поднял голову в поисках пола, платформы, но не нашел ничего, кроме балок каркаса.

Он сомневался, что Крокмитан пришел сюда прятаться. Слишком незаметно. Лубильи, должно быть, приходили сюда каждый день.

— У них была лошадь или вол для плуга? — спросил он.

Ответ заставил себя ждать, видимо, Ги вырвал Лебуэ из его размышлений:

— Да, был старый мерин. Его доверили отцу Симона. Ги, мне кажется, чего-то не хватает.

Писатель подошел ближе.

— Чего же?

— Ну... у Оноре была коса для уборки урожая. А ее здесь больше нет.

— Вы уверены?

— Посмотрите: вот здесь, вверху, есть гвозди, чтобы ее прикрепить, но ее уже нет.

— Может, местные жители пришли и взяли ее?

— Сюда? К мертвым? Это значит плохо знать нравы этого региона!

Ги потер руки.

— Похоже, мне снова понадобится ваша помощь, Реми.

— Только скажите.

— Насколько вы красноречивы? Потому что вам придется помочь мне убедить доктора Фолсома дать нам разрешение, которое будет немного необычным.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Мы собираемся попросить эксгумировать Любилье. Реми. Мы собираемся навестить мертвых.

Тень доктора Фолсома заполняла почти всю стену.

Его руки заполняли потолок, а огромная голова закрывала картины в гостиной.

Огонь в камине бросал двойное отражение высокого усатого блондина, раскрывая всю сущность скрывающейся в нем теневой твари.

И эта тварь была недовольна.

— Вы сошли с ума? — возмутился он. Эксгумировать тела Лубиелей? И почему бы вам, раз уж на то пошло, не выставить их трупы на всеобщее обозрение перед всей деревней? Это подло!

— Еще одна резня, вот что было бы подло, — ответил Хенкс, — еще одно преступление, которое мы могли бы предотвратить. Мой помощник считает, что Лубиель не погибли случайно, и я полагаю, что нам следует довериться его инстинкту.

К большому удивлению Ги, Максимилиан Хенкс сразу же поддержал и ободрил его, когда услышал его версию. Он готовился всю дорогу домой, чтобы убедить его, оттачивал свои аргументы, подбирал слова, но Хенкс сразу же согласился. - Вы знаете, что я не одобряю вашу одержимость, — сказал он, — но когда дело доходит до вашего аналитического ума, я доверяю вам слепо, мой друг. И то, что вы мне здесь изложили, вполне уместно. Я дам знать помощнику Болларту.

Хенкс не скрывал своего беспокойства по поводу «мономании» Ги, как он это называл, но когда дело доходило до того, чтобы лишить преступника возможности причинять вред, он был готов на все. В том числе, казалось, следовать самым экстремальным бредням своего гостя.

Фаустина же ничего не сказала.

Она внимательно выслушала рассказ Ги, а затем и Хенкса. Теперь она наблюдала за происходящим из глубины гостиной, держа вышивку на коленях.

Фолсом проворчал:

— И к чему это привело? Осквернить могилы этих несчастных, чтобы изучать разложившиеся ткани с помощью какой-то науки?

— Мой ассистент считает, что вы, возможно, что-то упустили в первый раз.

— Ваш ассистент более компетентен в этом вопросе, чем я? Что это за врач такой? (Он повернулся к Ги.) Потому что вы из столицы, вы считаете себя более компетентным? Лучше обученным?

— Доктор, — перебил его Хенкс, — я не позволю вам нападать на него, не здесь, под моей крышей.

Это была схватка двух баритонов: их голоса были одинаково низкими, а в их позах чувствовалось некое противостояние, достойное богов Олимпа.

Хенкс повернулся к Болларту, который, уютно устроившись в кресле у камина, с задумчивым взглядом наслаждался коньяком.

— Старшина? Что вы об этом думаете?

Жандарм с неохотой вышел из своих размышлений, поглаживая усы одной рукой.

— Вы уверены, что на их телах можно найти улику? А какую улику, во-первых?

Ги взял слово:

— Прежде всего, нам нужно получить подтверждение. Подтверждение того, что в ваших краях действует опасный убийца и что это не его первое преступление. Затем, возможно, он что-то спрятал на них или в них. Ему нравится самовыражаться. А его жертвы — это связующее звено между его извращенным разумом и нашим обществом. Ценная улика могла бы пролить свет на него.

— Разве доктор не заметил эту улику, когда осматривал их?

Фолсом протянул руку к жандарму.

— Конечно! — зарычал он.

— Доктор поспешил сделать вывод о несчастном случае и велел увезти тела, не углубляясь в дело, — вмешался Ги, глядя прямо в глаза высокому врачу. — Откопайте их, и вы увидите, что они не были изуродованы.

Болларт поднял брови.

— Честное слово... Сначала Лорнаны, потом Эжен Барси... Здесь действует какой-то сумасшедший, которого нужно быстро арестовать. Если вы считаете, что эти два Лубиюля могут помочь нам в этом, я не против.

Жандарм был в растерянности.

Резня на ферме тяжело давила на плечи этого скромного, не любившего приключений старшины, нанесла удар по его убеждениям — ему, который выполнял свою работу, цитируя Руссо, воображая себя нравственным наставником людей и видя в каждом правонарушении, в каждом преступлении заблуждение доброго человека, испорченного сложным обществом. Но кровавое исчезновение Барси потрясло его.

Он не понимал.

Он не понимал, что с ним произошло, кроме того, что это было ужасно.

И тем более не понимал, кто за всем этим стоял.

Какой человек мог так себя вести?

Боллар был потрясен в самой глубине души: в своих убеждениях о добром и великодушном человечестве.

— Ничего не узнаешь, раскапывая мертвецов! — воскликнул Фолсом с меньшей злостью и решимостью, чем прежде.

Он чувствовал, что проигрывает битву. Однако его неприязнь к Ги не ослабевала.

— Тогда решено, — хотел заключить Хенкс.

— Все равно нужно разрешение священника из Шеренса, — объявил Боллар. — Я не открою могилу на его кладбище без его согласия!

Фолсом вновь обрел немного энергии.

— Я был бы удивлен, если бы он согласился!

— Наоборот, — вмешался Ги, — он даст свое согласие.

— Вы с нами всего три месяца, а уже думаете, что знаете все лучше нас? — раздраженно спросил Фолсом.

— Моя специальность, доктор, — это темная сторона каждого человека. А у священника из Шеренса она общеизвестна, насколько я понял. Он не сможет нам в чем-то отказать. Все дело в том, как попросить. Максимилиан, когда мы можем приступить к делу?

— Как можно скорее.

— Уже завтра?

Хенкс поднял перед собой властный указательный палец:

— Время не ждет. У нас мало времени, не так ли? Так зачем же ждать? К тому же, есть вещи, которые лучше делать за спиной общества, пока люди спят. Осквернение мертвых — одна из таких. Я заведу машину, мы поедем к господину священнику. Господа, берите теплую одежду и фонари.

Флюгер на колокольне медленно вращался, издавая скрип.

Шерэнс спал.

Небольшие каменные домики с покрытыми мхом сланцевыми крышами. Только ветер время от времени свистел в переулках, ударяясь о ставни, словно песочный человек, следящий за сном деревни.

Кладбище примыкало к церкви — это был прямоугольник запущенной травы, на котором надгробия со временем накренились.

Реми Лебуэ, Ги и Фаустина держали по фонарю, а пом­ощник Болларт поставил свой на монументе павшим и сам сел на могилу.

Доктор Фолсом и Максимилиан Хенкс ждали в стороне, пока двое жандармов копали, вздыхая.

Отец Горон наблюдал за эксгумацией, прижимая Библию к своему выпуклому животу.

Убедить его не потребовалось много времени: несколько слов, шепнутых Хенксом на ухо, — и он размяк. В следующие секунды он дал свое согласие, явно больше из любви к своему ежедневному покою, чем из соображений этики.

Ги не пришлось упоминать о внебрачном сыне священника — Хенкс знал всю историю лучше него.

Каждый удар лопаты заставлял священника вздрагивать и искажал его лицо выражением страдания, словно сталь вонзалась в его плоть, а не в землю.

Лопаты следовали одна за другой, воздвигая сбоку холмик — дополнительный вал между деревней и кощунством, совершавшимся в ее самом сердце.

Августовские дни не были особенно жаркими, но ночи становились холодными. Прохладный, коварный ветер пронизывал пустошь, хлестал поля и проникал между домами, как только поднималась луна.

Фаустина вдруг задрожала и прижалась к Ги.

— Прости, что я подошла так близко, — прошептала она, — но я здесь только из-за тебя.

Стараясь ответить в том же доверительном тоне, Ги прикоснулся губами к ее уху:

— Мне кажется, я тебя не заставлял

— Мое присутствие тебя беспокоит? Ты предпочитаешь, чтобы я отошла?

Пряди волос коснулись губ Ги. Нет.

Он помолчал мгновение, подбирая слова как можно лучше.

— Признай, что ты испытываешь некоторое возбуждение от того, что находишься здесь, в этот момент?

— От того, что раскапываем трупы? Конечно же, нет! — возмутилась она. — Я пришла, чтобы присмотреть за тобой.

— Присмотреть за мной?

— Совершенно верно.

— Я уже не ребенок, Фаустина, мне не нужно, чтобы за мной присматривали.

— Вы еще хуже: безответственный взрослый. Стоит только замахнуться погремушкой преступления, как ты уже бежишь играть с ней.

— Ты жестока со мной.

Фаустина незаметно просунула руку под пиджак писателя и ущипнула его за бок.

— Ай! Что с тобой?

— Это я жестока с тобой? Мы здесь, чтобы примириться с самими собой, я делаю все, чтобы создать между нами искреннюю и обогащающую связь, а ты говоришь, что я жестока? В то время как ты проводишь время, запершись в библиотеке, работая над своей книгой — книгой, ни одной страницы которой я никогда не удостоилась чести прочитать — не обращая на меня ни малейшего внимания! В то время как я готовлю тебе еду, приношу чай! Выношу твои вонючие сигары, не говоря ни слова! Соглашаюсь играть в карты, когда ты вылезаешь из своей берлоги с потребностью «развлечься»! И что я получаю в ответ? Я жестокая? Не знаю, что меня удерживает от того, чтобы дать тебе пощечину!

На этот раз шепот усилился, и Боллар поднял голову в их сторону. Фаустина одарила его широкой, но натянутой улыбкой, от чего жандарм замер в восторге и вернулся к наблюдению, выглядя задумчивым.

— Прошу прощения, Фаустина.

Она не ответила. Ги знал, что она обиделась.

Никогда раньше она не выражала свои чувства так искренне. Он догадывался, что это было нечто большее, чем просто чувство несправедливости.

Покидая Париж, Ги отправился в это изгнание с облегчением от того, что рядом с ним была женщина, которую он восхищался не меньше, чем желал.

Он перестал обманывать себя. Фаустина была самой красивой женщиной, которую он когда-либо встречал, самой утонченной и самой чарующей.

Он много раз мечтал поцеловать ее, обладать ею.

Прожить с ней дни и ночи в изгнании.

Восстановить себя и вместе забыться.

Но очень скоро молодая женщина дистанцировалась. Она избегала физического контакта, если он не исходил от нее, проявляла внимание, но при этом оставалась маловосприимчивой к его очарованию. Ги был этим озадачен.

Постепенно он погрузился в работу, в свою книгу.

Не осознавая, что отдаляется от нее.

Что она постепенно ускользает из изменчивой реальности в более фиксированное интеллектуальное измерение, в которое он поместил ее, надежно укрыв в своем сознании.

Ги сделал из нее и их отношений нечто застывшее в хорошо написанной фразе, неизменное, отнесенное к ряду концепций в истории, которую рассказывал себе романист в нем.

Ги просунул руку между ними и прощупал ткань ее платья в поисках ее пальцев, которые он схватил и сжал.

Через несколько секунд она в свою очередь сжала его руку.

Удар лопаты по твердой поверхности резко вывел всех из оцепенения.

— По-моему, мы на месте, — вздохнул один из жандармов, покрытый землей.

Они освободили гробы от тонких корней, которые начали их обхватывать, и с помощью Ги и Лебуэ подняли два деревянных ящика, которые были сложены друг на друга.

Отец Горон перекрестился над ними и умолял Господа о прощении.

— Накануне Успения, — простонал он, — это кощунство!

— А теперь что? — спросил доктор Фолсом, обращаясь к Ги.

— Мы отнесем их в ваш кабинет, где вы сможете провести вскрытие, как положено. В первую очередь ищите синяки. Нужно убедиться, что тела не подвергались жестокому обращению. А в случае с Оноре Лубьелем сердечный приступ может, по сути, скрывать удушение.

— Для этого нужно было бы сжать очень сильно, я бы заметил борозды на шее или, по крайней мере, синюшное окрашивание.

— Не обязательно, могло хватить и локального, быстрого давления. Проверьте, не сломана ли подъязычная кость, это было бы весомым доказательством убийства.

Ищите также переломы гортани или трахеи. Положение тела могло ввести вас в заблуждение.

— Могу я узнать, каким врачом вы являетесь, раз обладаете столь мрачными знаниями?

— Я не врач. Я писатель в свободное от работы время. И я тщательно изучаю литературу.

Он достал из кармана пиджака небольшую кожаную книжку и бросил ее доктору Фолсому.

— Все подробности такого рода вы найдете на странице 551.

Фолсом поднял книгу к свету фонаря и прочитал заголовок вслух:

— «Краткое руководство по судебной медицине» А. Лакассана. И вы действительно думаете, что я что-то найду с помощью этого руководства?

— Тот, кто убил Лорнанов, проявил удивительное хладнокровие. Думаю, у него уже есть некоторый опыт. Не упускайте ничего. Методы Лакассана — это передовые достижения криминалистики. Если это убийство, то, следуя этому протоколу, вы должны его раскрыть. Позвольте, я хотел бы уточнить один конкретный момент. Любой элемент, даже самый незначительный, может оказаться для нас ценным. Одной зацепки может хватить, чтобы указать направление, а то и конкретного человека.

Ги перешагнул через один из двух гробов и открыл его, приложив к этому огромные усилия. Ошеломленные его смелостью, никто из присутствующих не подошел ему на помощь.

У отца Горона отвисла челюсть.

На свет появился старик тревожно бледного цвета, одетый в поношенный костюм. Его кожа обвисала на костях, словно его плоть сгорела изнутри, и тогда Ги заметил крошечные отверстия, усеивавшие труп. Он был не просто иссушен, он был обитаем. Постепенно пожираемый колонией насекомых.

— Ги, — остановил его Хенкс, — это не место для этого.

Писатель проигнорировал замечание и начал расстегивать рубашку Оноре Лубьеля.

— Ну что вы делаете? — возмутился священник.

Ги не ответил и обнажил пупок мертвого старика.

Он был нетронут.

И пуст.

Он повторил операцию на женщине, находившейся в таком же состоянии разложения, как и ее муж, но без большего успеха, и, разочарованный, выпрямился.

— Вскрытие покажет нам больше. По крайней мере, на это он надеялся.

Дверь закрылась.

Она ушла.

Наконец-то!

Этьен Моль прижал ухо к замку двери своей маленькой квартирки в девятом округе Парижа, в которой он жил со времени смерти матери.

Каблуки стучали по ступенькам в медленном ритме — она спускалась вниз.

Хорошо, мадам Экстеберрия уходила навсегда.

Этьен не мог больше, он был измотан.

Он подошел к печке, чтобы поставить воду на огонь; ему нужен был кофе, но, открыв люк для дров, он обнаружил, что недостаточно просто положить туда поленье — угли погасли, и нужно было заново разжечь огонь.

У него не хватило на это сил. Ну и ладно, без кофе.

Он смирился с этим, налив каплю сливовой водки в крошечный стакан.

- Вечерняя слива, - как говорил папа, - вечерняя слива — самая лучшая.

Если бы она только помогла ему избавиться от головной боли, это было все, о чем он просил.

День был долгим. Двенадцать клиентов за тринадцать часов.

И толстая Экстеберрия в довершение всего.

Она была худшей из всех.

Самой требовательной.

Этьен вошел в комнату, служившую ему кабинетом.

Стол был покрыт воском от свечей, он даже попал на тумбочку, на которой он перемещал стаканы, и на карты Таро.

Ну и ладно, он был измотан, уборка могла подождать до завтра. Завтра он начнет с старика Марселя, в полдень.

А Марсель хотел поговорить со своей женой.

Это было не самое сложное.

Этьен подошел к окну, чтобы убедиться, что Экстеберрия действительно ушла. С ней можно было ожидать чего угодно.

Однажды ночью она была способна прийти и разбудить его в два часа ночи под предлогом того, что ее сын только что установил с ней контакт во время сна.

Настоящее явление, эта женщина.

Этьен вытянулся, пытаясь разглядеть брусчатку улицы внизу, но не мог увидеть тротуар.

Надеюсь, она найдет извозчика, который ее подвезет, — подумал он. Не хочу, чтобы она пришла ныть у меня на лестничной площадке

В конечном итоге ему придется перестать принимать ее.

Она просила слишком многого.

И была слишком скептична.

С остальными все-таки было проще. Достаточно было задать вопросы, они приходили, чтобы поговорить, чтобы их выслушали, и, как правило, не составляло труда заставить их рассказать о себе, прежде чем приступать к сеансу. Затем все искусство заключалось в том, чтобы дозировать мимику, подкинуть ниточку и позволить клиенту самому за ней потянуться. Как правило, именно они направляли его.

Он вспомнил Плантина: накануне достаточно было сказать «я вижу розовое, много розового, и немного белого тоже, - чтобы раздраженный клиент завелся.

— Да, это моя мать! Розовое и белое! Это моя мать! Она всегда носила розовое!

Какая женщина не имела одного-двух нарядов с розовым?

А Эстеберрия — это было совсем другое дело. Она ждала. Она не поддавалась опьянению от возбуждения, от приличий. Он должен был все делать, и, конечно же, в таких обстоятельствах трудно было попасть в точку.

Несмотря ни на что, она возвращалась.

И она хорошо платила.

Этьен вздохнул.

Он не знал, что делать. Она была из тех, кто возвращается, даже если он скажет ей, что у него с ней ничего не получается, что он ничего не «видит. - Однако продолжать означало рисковать тем, что она создаст ему репутацию шарлатана.

Иногда достаточно одного клиента, чтобы все перевернулось.

Ночь дает совет. Ночь и слива.

Пол в коридоре заскрипел.

О нет, только не она!

Этьен поставил едва прикоснувшийся к губам стакан и направился к входу.

Дверь была закрыта.

Но его карманные часы лежали на полу, прямо перед ним.

Что они здесь делают? Ведь я только что положил их в карман пальто, когда заметил, что цепочка порвалась. ..

Он уже собирался преодолеть расстояние, отделявшее его от часов, когда пол снова заскрипел.

Часы начали колебаться.

Этьен недоверчиво моргнул.

— Что это...

Они дрожали. Никто их не трогал, но часы слегка двигались по полу, вращаясь вокруг своей оси, а заводная головка двигалась по часовой стрелке

. Невидимая сила действовала прямо у него на глазах.

Внезапно часы прижались к двери, и дерево издало резкий скрип.

На лестничной площадке что-то было.

В этом не было никаких сомнений.

Присутствие.

Ему захотелось приоткрыть дверь, но зрелище его часов, прижатых к створке в двадцати сантиметрах от пола, заворожило его.

ЭТЬЕН.

Медиум вздрогнул. —

Его имя. Кто-то произнес его имя.

Он резко обернулся и оглядел все вокруг.

Откуда это доносилось? Там никого не было!

ЭТЬЕН.

На этот раз его грудь сжалась. Страх охватил все его существо.

Стены говорили с ним.

Голос доносился из стен.

Из его стен.

Он покачал головой, отказываясь верить в это.

ЭТЬЕН, ТЫ НАС РАЗОЧАРОВАЛ.

Голос доносится из стен! Он здесь! Вокруг! Вокруг!

Уже двадцать лет он вызывал духов по просьбе всех желающих за гроши. Никогда он не добивался ни малейшего результата.

Никогда.

Это он подтасовывал свои сеансы, он подстраивал реальность, манипулировал своими клиентами.

В духов он верил вначале, но с опытом все это превратилось в маскарад для старушек и легковерных одиночек.

Но сейчас... Сейчас стены говорили с ним.

ЭТИЕН, ТЫ НАС РАЗОЧАРОВАЛ. И ТЫ ЗА ЭТО ЗАПЛАТИШЬ.‘

Его ноги задрожали.

В руках не осталось сил, он чувствовал себя неспособным схватить трость, чтобы защититься.

Защищаться от чего?

Надо было бежать.

Это был единственный выход. Бежать.

Не через дверь. На пороге что-то было.

Он это чувствовал.

Слышал.

Что-то злое.

И тогда он развернулся, чтобы бежать в гостиную.

Там был балкон.

Да, балкон. Оттуда он попадет в квартиру соседей. Может быть, этого хватит, чтобы заставить замолчать голос в стенах.

Но, обернувшись, Этьен почувствовал, как смерть навалилась на него.

Невидимая.

Это была боль, которая заговорила с его телом.

С его разумом.

Сила только что пронзила его насквозь.

Колоссальная сила.

Он ничего не видел. Ни перед собой, ни позади.

И все же сотни красных точек появились на его коже, на одежде.

Его поры раскрылись одновременно.

И тогда его драгоценная жидкость начала покидать его.

Он иссяк за несколько минут, посреди коридора.

Плача.

И моля мертвых духов простить его. Потому что он собирался присоединиться к ним.

Эльсенер был телом.

С четко разделенными функциями.

Например, сердце — главный замок, где каждый день упорядочивалась жизнь.

Вспомогательные функции, органы, необходимые для выживания, воплощались в хлеву, сарае, старой мельнице, доме сторожа, где сосредоточивалось все, что служило для того, чтобы заставить биться сердце.

И была еще одна часть, построенная напротив замка: старинное здание с высокими и широкими окнами.

Дух Эльсенера.

Его библиотека.

Вход в нее вел через мрачный первый этаж, на котором находились лишь кладовые и сложная система дымоходов, обеспечивающих эффективное отопление, а затем по винтовой лестнице, выходящей в центр единственного огромного зала на втором этаже.

Деревянные полки, витрины и паркет постоянно сияли, будучи идеально натертыми воском. Тысячи книг, старинных и современных, заполняли стены на двух уровнях, соединенных узким балконом. Помимо очаровательного шарма столь эффектно представленных знаний, Ги каждый раз, приходя сюда, не переставал восхищаться запахом.

Ароматы кожи, чернил и воска.

С благословения Максимилиана Хенкса он устроил себе рабочее место на одном из столов — идеальный рай для зарождения его книги.

Он создавал свой роман в этой тишине, наполненной всем знанием мира, запись за записью, заполняя свои блокноты идеями для персонажей, для сюжета и структуры.

И, прежде всего, для того, что будет скрываться за криминальной историей.

Красная нить его мысли.

Сама причина, побуждавшая его писать столь дьявольски мрачную историю.

Все искусство заключалось в дозировке. Чтобы перипетии не заглушали подтекст, а подтекст не растворял первоначальные события.

Баланс детективного романа.

Именно этот ключевой момент беспокоил его больше всего. Нельзя было промахнуться.

С момента резни на ферме Ги не написал ни единой строчки.

Он был полностью поглощен этим делом.

Оно его ни в чем не касалось, и все же он чувствовал себя обремененным миссией.

Во имя своего творчества.

Истины.

Преступления.

И Зла.

Он почти мог очертить это понятие, определить его контуры, но это еще не было достаточно ясно, этого было недостаточно.

Нужно было продолжать. Более глубоко вникнуть в это.

Зло свирепствовало в Сен-Сире.

Зло витало над Эльсенером и окрестностями.

Воплощенное Зло. В человеке.

В порыве.

Было ли Зло только этим — порывом?

Нет, было что-то еще. Более сложное. Более обширное.

Порыв был лишь посланником Зла. Между его логовом и реальностью.

Порыв напоминал электричество Зла.

Это была его энергия.

Но не его источник. Не его определение.

Когда лестница заскрипела, Ги поднял голову от тетрадей.

Фаустина поднялась, держась за перила из оцинкованной стали, с подносом, накрытым салфеткой, в другой руке.

— Я испекла мадленки, они еще горячие.

Ги смотрел, как она входит в библиотеку, ее зеленое тафтяное платье, украшенное голубыми бантами, расправляется при движении, талия затянута, грудь скрыта целой армадой шнурков, а кружевная окантовка едва приоткрывает декольте. Ее черные как эбеновое дерево волосы развевались за спиной, искусно закрепленные заколками на затылке, за исключением нескольких длинных прядей, которые при каждом шаге танцевали на ее плечах.

Но ни синева ее шелковых нарядов, ни мраморный агат ее камеи не могли соперничать с интенсивностью ее сапфировых глаз.

Ги был очарован каждый раз, когда смотрел на нее.

Ему потребовались немалые усилия в последние недели, чтобы больше не теряться в этом взгляде. Чтобы не испытывать яростного желания обнять ее. Поцеловать. Изучить до изнеможения.

Нет, поправил он себя тут же, достаточно просто снова погрузиться в книгу. Сбежать от реальности.

Фаустина поставила поднос на стол перед ним и приподняла салфетку, под которой оказались четыре золотистых пирожного с ароматом масла и меда.

— Что бы я делал без тебя? — сказал он, взяв ее за руку.

— Ты был бы стариком, которому еще нет и тридцати, совсем иссохшим, умирающим от писательства, здесь, вдали от настоящих ощущений мира.

— Ты права. Ты — та цепь, которая связывает меня с реальным миром, Фаустина. Без тебя я в конце концов заблудился бы в небесах мысли.

Она засунула руку в платье и, не показав Ги ни единого кармана, вытащила письмо.

— У нас почта. Мартиаль Перотти.

Перотти.

Молодой инспектор, с которым они познакомились после убийства Милен. Любовник Милен. Который сопровождал их на протяжении всего расследования, чтобы отомстить за смерть своей возлюбленной.

Мартиаль Перотти с его неуверенностью, его нетактичностью, его неловкостью. Его трогательной человечностью, короче говоря.

После смерти «Хубриса» Перотти и Ги расстались.

Перотти вел все расследование в тайне, он вложил много лет труда, чтобы подняться по служебной лестнице, чтобы однажды стать кем-то в парижской полиции. Он не смог решиться пожертвовать всем. Он сбежал из недр Всемирной выставки.

Он бросил их.

Когда Ги снова связался с ним, несколько недель спустя, уже обосновавшись в Эльсенере, Перотти долго не отвечал. Его первое письмо было полно угрызений совести.

Установить контакт было трудно.

Ги упрекал младшего инспектора в трусости.

Милен отомщена, но это не он добился этого.

А смерть Губриса не вернула куртизанку.

Он закончил свое первое письмо фразой, которую Ги запомнил: - Сейчас я чувствую себя как Орфей, поднявшийся из Ада, потерявший свою Эвридику из-за того, что обернулся; я буду вечно расплачиваться за свое бегство; даже если в глубине души я знаю, что мою Эвридику мне бы никогда не вернули; я хотел бы хотя бы верить, что это возможно, верить, что я способен на это.

Ги прочитал в этом письме тяжесть вины и не стал настаивать. Он не хотел мучить этого человека, который ему помог, без которого ничего бы не было возможно. И он смирился с утратой их зарождающейся дружбы.

Но Перотти написал снова вскоре после этого.

Короткое письмо, чтобы сообщить новости. Его собирались повысить.

Ги и Фаустина ответили, и переписка, наконец, смогла продолжиться.

— А давай прочитаем его вместе, с твоими мадленками, в тени большого дуба? — предложил Ги. — Чтобы вдохнуть в легкие немного этой внешней реальности.

Фаустина провела рукой по волосам писателя, с нежным взглядом и гордой улыбкой.

Ги задрожал от удивления.

— Я не ожидал столького.

Солнце 15 августа пробивалось сквозь крону дуба, рассыпая на траве вокруг его толстых корней калейдоскоп теней и света.

Ги, сидя и прислонившись к стволу, а Фаустина — к нему, прочитал письмо вслух:

Мои дорогие товарищи,

Как же я скучаю по вам! Париж с каждым днем оживает благодаря толпам, обновляющимся из недели в неделю, высыпающимся из все более многочисленных поездов, чтобы посетить ТУ самую Великую выставку, о которой говорит весь мир.

По-моему, я никогда не видел столько людей на улицах!

Наконец открылись последние аттракционы, уже пора было! Метрополитен работает, он обслуживает Париж по осям север-северо-запад и юго-восток. Об этом уже много говорят! Ходят слухи, что на своем пути он пересекает кладбище, хотя мне кажется маловероятным, чтобы мертвые были похоронены так глубоко!

Я сам вернулся, чтобы посетить зарубежные павильоны, с легкой ноткой ностальгии в сердце.

- Если бы они знали, — не мог я не подумать. - Если бы они только знали, что здесь, под их ногами.

Воспоминания о наших опасных путешествиях часто преследуют меня. В основном ночью. В эту ночь, столь благоприятную для преступлений. Можно подумать, что луна имеет к этому какое-то отношение, одинокое светило нашего неба, возможно, она отражает человеку его собственное, столь же отчаянно одинокое состояние. Я не знаю.

Но я перебираю в голове старые вещи, которые нам нужно забыть, я порчу наши воссоединение через письма!

Надеюсь, что вы скоро сможете вернуться в Париж. Могу вас заверить, что дело похоронено, к всеобщему удовлетворению! Даже если бы вы снова встретили Пернетти и его толстого приятеля, я почти уверен, что эти два инспектора не стали бы к вам придираться: указания приходят сверху, и никто не хочет, чтобы Левиафан вновь вылез из земли, куда он исчез.

Признаюсь, я не возвращался в «Будуар де со, - мне там было бы не по себе без вас. Это был наш штаб, а теперь — всего лишь публичный дом, пробуждающий теперь смутные воспоминания. Поэтому у меня нет новостей о ваших бывших соседях.

В Париже все спокойно, будьте уверены, я слежу за этим, и пока не смогу обнять вас, желаю вам прекрасных часов созерцания на природе,

Берегите себя,

Ваш друг, Мартиаль Перотти.

Ги на мгновение оставил письмо раскрытым перед собой, прежде чем сложить его.

Упоминание о Перотти в этот жаркий конец дня вызвало у него странное чувство меланхолии и неловкости.

Дыхание Фаустины на его шее сразу же его успокоило.

— Думаю, я знаю, о чем ты думаешь, Ги.

— В таком случае ты знаешь меня лучше, чем я сам!

Она положила указательный палец на конверт.

— Ты помнишь наше соглашение, нашу святую Троицу. Признай, что ты думал о том, чтобы пригласить Перотти. О том, чтобы восстановить нашу команду.

Ги открыл рот, чтобы возмущенно все отрицать, но тут понял, что его неловкость сводилась именно к этому. Он скучал по тому апрельскому месяцу, когда они были втроем, сильные своими навыками, каждый обогащенный этим столь уместным сотрудничеством.

Он глубоко вздохнул.

— Да, мне это приходило в голову, — признался он, восхищаясь прозорливостью Фаустины.

— Ты не окажешь ему услугу, ты это знаешь. Мартиалу нужно переключиться на что-то другое. В любом случае, он занят в Париже. То, что происходит здесь, — это твоя одержимость, твой выбор — интересоваться этим. Не втягивай его в это.

Ги согласился.

— Ты права. А давай вместе напишем ответ, чтобы рассказать ему о жизни в деревне и о том, как ты помогаешь мне оставаться на связи с миром, чтобы я не затерялся в своих страницах?

Он взял мадленку и с аппетитом откусил кусочек.

— И ни слова об этой грязной истории, понятно?

Вкус пирожного с медовым ароматом наполнил его рот.

Ги снова кивнул с улыбкой.

Он оставит свои навязчивые идеи при себе.

Они не выплеснутся наружу.

Ни на Перотти, ни на Фаустину.

То, что он чувствовал к ней в этот момент, диктовало ему это.

Максимилиан Хенкс вернулся в замок незадолго до ужина.

Его закрытое, как обычно, лицо не выдавало ни одной эмоции.

Ги встал из-за стола, за которым играл в карты с Фаустиной, чтобы посмотреть, как он выходит из сарая, где только что припарковал свой автомобиль.

Хенкс провел день в Ветуиле с доктором Фолсомом.

Охотник настаивал на этом.

Он принял теорию Ги за свою и задействовал весь свой авторитет, чтобы добиться эксгумации и вскрытия тел Лубьелей.

Нужно было получить убедительный результат.

Ги встретил его в холле.

— Ну как? — спросил он с нетерпением.

Хенкс повесил шляпу на крючок под чучелом головы кабана.

— Мы ничего не нашли, — признался он холодно, находясь между разочарованием и гневом. Ничего, что могло бы опровергнуть версию о несчастном случае. Никаких аномальных повреждений, никаких подозрительных ран. В течение шести часов я наблюдал за медленным и тщательным вскрытием их тел, но ничего, что могло бы подтвердить ваши догадки, обнаружено не было. Мне очень жаль.

Плечи Ги опустились.

— Как это возможно? — выдохнул он.

— Потому что их не убивали, — сухо ответил Максимилиан.

— Но ведь...

— Я потерял доверие у Фолсома и Болларта в этом деле, у нас не будет второго шанса, Ги. Теперь вы должны позволить жандармерии продолжить по-своему. Ваш подход привел лишь к эксгумации и расчленению пары стариков, которые не имели к этому никакого отношения. Все кончено.

— Я еще могу им помочь, я могу...

— Я прошу вас больше не вмешиваться, — авторитетно прервал его Хенкс. — Мы больше не можем позволить себе такого рода ошибки, дело зашло слишком далеко. Если в деревнях узнают, что я настоял на том, чтобы выкопать Лубиелей и вскрыть их, как простых свиней, я потеряю всякое уважение. А этого нельзя допустить.

Ги покачал головой.

Тем не менее он был уверен, что Крокмитан порепетировал, прежде чем напасть на целую семью.

Все указывало на Лубье.

Не поспешил ли я с выводами? Не упустил ли я какую-то деталь? Не пытался ли я слишком сильно приспособить реальность к своим выводам, до такой степени, что это ослепило меня?

Ги был огорчен.

— Это я извиняюсь, — тихо сказал он.

— Нам повезло, сегодня Успение Пресвятой Богородицы, люди дома, они не заметят, что сегодня вечером на кладбище будут перезахоронять трупы. Фолсом и отец Горон дали слово, что все это останется между нами. Но вы больше не должны в это вмешиваться. -

— Это помощник Болларт попросил?

— Нет, доктор Фолсом. Он как бы интеллектуал этого края, тот, кто обладает знанием. Вы подвергли его сомнению, вы его обидели. Его эго соответствует его габаритам. В любом случае, я вам говорил: нехорошо так увлекаться делами мертвых. Я последовал за вами к Лубиелям, потому что думал, что вы, возможно, правы и поможете Болларту раскрыть преступления раз и навсегда. Мы оба ошиблись. Конец истории.

Хенкс повернулся к нему спиной и скрылся в сторону кухни.

Ги несколько минут простоял в холле, прислушиваясь к неумолимому тиканью маятника часов.

Равномерность движения была почти ошеломляющей.

Каждый «тик» был эхом секунды, навсегда ушедшей в прошлое.

Звук, напоминавший Ги, что бьется его собственное сердце, что он жив.

И каждая секунда означала для него, что он становится чуть ближе к своей собственной смерти.

Было просто немыслимо, чтобы он сдался сейчас.

Он мог помочь, он это знал.

Даже если он ошибался насчет Лубьелей.

У него была своя роль.

Ги вернулся в гостиную, чтобы извиниться перед Фаустиной, и они доиграли партию в карты, хотя он был не в себе.

Он молча поблагодарил Фаустину за то, что она не задавала ему вопросов; по ее выражению лица он видел, что она читает в нем, как в открытой книге. Она догадывалась, что новости от Хенкса были плохими.

Что Ги совершил ошибку.

Она не заговорила, ничего не спросила, довольствуясь тем, что разыгрывала свои карты и выиграла партию, притворяясь, что получает от этого удовольствие. Затем она поцеловала его в щеку и поднялась спать.

Ги встал перед камином.

Он бросил в топку еще одно полено и подул, чтобы пламя разгорелось.

Он пошел за одной из своих сигар, одной из последних в его запасе, и медленно зажег ее, стараясь хорошо разогреть кончик спичками, прежде чем прикоснуться губами к сигаре и затянуться, чтобы она загорелась.

Его окутало густое облако синеватого дыма.

Табак помогал ему думать.

Сила ароматов взорвалась на его языке, затем на небе и в горле с первых же затяжек, поднялась к мозгу, опьяняя его и заставляя работать на полную мощность.

Что он упустил?

Где он ошибся? В какой момент?

Могло ли быть так, что Крокмитан не совершил ни одной ошибки, что он не оставил ни одного следа своей истинной личности? Что резня на ферме была его первым преступлением?

Или просто это дело рук кого-то, кто был здесь мимоходом, и Ги слишком поспешно убедил себя, что это был человек из окрестных деревень?

Нет. Убийство с умыслом — это крайний акт. Кульминация особого душевного состояния, отклонения, сложной конструкции. Особенно в случае с Лорнанами. Целая семья. Он одолел их одного за другим. Он убил их всех без труда. Иногда с помощью сложной инсценировки.

Инсценировка.

Ни один человек не пошел бы на такие хлопоты, чтобы расчленить Люсиль и инсценировать ее отца в подобной позе. А что сказать о жестоком уничтожении матери?

Крокмитан сделал это, потому что для него это было важно.

Так же важно, как сам акт убийства.

- Божественный оргазм, - как назвал это Хенкс, великий охотник, когда они столкнулись с преступлениями Хубриса.

Власть над жизнью и смертью. Наслаждение от того, что в твоих руках находится существование человека и ты можешь положить ему конец.

Крокмитан испытал божественный оргазм. Убийство, вероятно, опьяняло его.

Но он пошел еще дальше. С инсценировкой.

Она была неотъемлемой частью его потребности убивать.

Убить всю семью было недостаточно. Нужно было поиграть с трупами.

Приложить для этого огромные усилия.

Потому что эта инсценировка соответствовала части его фантазии, его одержимости.

Возможно, она даже была конечной целью этой бойни.

А наши поступки — это отражение наших мыслей.

Тем более, когда речь идет о том, чтобы воплотить наши желания, реализовать наши фантазии.

Инсценировка на ферме отражала внутренний мир Крокмитана.

Изнасилование Люсиль тем же утром было лишь заклинившимся винтиком в его плане.

Он не смог устоять.

И потом пришлось импровизировать. Освободить её, чтобы положить конец облавам, вернуть ферме спокойствие.

Первоначальной целью была резня всей семьи.

С самого начала.

Чтобы выставить отца на всеобщее обозрение.

В центре дома. Тот самый уравновешенный витрувианский человек.

С идеальными пропорциями.

Ги кивнул.

Крокмитан хотел, чтобы его нашли сразу. Чтобы мы созерцали образцового человека.

Без лица.

Потому что его интересовал не Ричард Лорнан. Не его черты нужно было видеть.

Это было лицо людей в целом.

Крокмитан хотел создать идеального человека.

Другой мужчина в доме, Луи, не был выставлен напоказ. Он даже почти спрятал его, как будто стыдился.

Он убил Луи только потому, что это было необходимо. Но он не испытал от этого никакого удовольствия. Потому что Луи был слишком молод?

Потому что он увидел его лицо-чудовище?

А вот обе женщины подверглись самым ужасным издевательствам.

Люсиль служила лишь для того, чтобы доставлять удовольствие днем.

Вечером он расчленил ее, чтобы создать идеального человека.

Она была лишь плотью, материалом.

Что же касается матери семейства, то с ней было совсем иначе.

Разорванная, разбросанная, растоптанная, разлетевшаяся.

От верха бедер до плеч у нее не осталось ничего целого.

Он разгромил ее.

Распылил.

Невыразимая ненависть.

Оба родителя были в центре фантазии.

Идеальный мужчина и разрушенная женщина.

Стеклянный шарик, лежащий в пупке отца семейства.

Ги видел, как вырисовывается история, личность.

История ребенка, мечтающего о замечательном отце. В центре его внимания.

Шарик, детская игрушка, находился в центре идеального мужчины!

Значит, ребенок был центром идеального мужчины.

Напротив — мать, которую нужно было раздавить в лепешку.

Мать жестокая, по крайней мере, агрессивная.

Смысл прояснялся.

Поступки раскрывали свою правду. Они постепенно обрисовывали душу того, кто их совершил.

Крокмитан испытывал угрызения совести за убийство Луи, потому что ребенок символизировал его самого. Именно его он видел.

Крокмитан воссоздавал свою собственную семью.

Он мстил за отца и заставлял мать заплатить за свое поведение.

Лорнаны очаровали Крокмитана.

Именно поэтому он наблюдал за ними весь день.

Этого недостаточно. Ему потребовалось время, чтобы решиться. Время, чтобы увидеть в них свою семью.

Крокмитан уже знал их.

Он знал их и, должно быть, был одержим ими. Тем, что они олицетворяли.

Он долго за ними следил, пока его фантазия не сложилась.

Этот интерес не ограничивался тем, чтобы просто наблюдать за ними на улице при случайных встречах.

Он выслеживал их.

Он пришел, чтобы наблюдать за их жизнью.

Чтобы присвоить себе их повседневность.

Он уже давно укрывался в голубятне. Словно глаз, наблюдающий за этой семьей, которую он изучал извне.

Он выбрал эту ферму не случайно, потому что она была изолированной.

А ради них.

Как долго длилась его игра?

Достаточно долго, чтобы он выявил их привычки. Чтобы желание завладеть этой семьей стало навязчивым. Чтобы он больше не мог бороться со своей потребностью покормить своих старых демонов.

Тогда он перешел к делу.

Крокмитан нашел Лорнанов здесь, в этом регионе.

Они знали друг друга.

Мальчик, который крутился вокруг них, мужчина, связанный с ними.

Сельский стражник наверняка знал об этом.

Реми Лебуэ все время проводил на улице, переходя от одних к другим, он знал распорядок дня каждого, конфликты, подозрительные истории.

Ги больше не мог действовать открыто, но Лебуэ ему поможет.

Он чувствовал в себе потребность поступать правильно.

И писатель продолжал наслаждаться сигарой перед пламенем камина, размышляя о сельском страже, когда в дверь постучали.

Ги выпрямился, насторожив чувства.

Было поздно для визита. На каминной полке часы показывали четверть первого.

Фаустина лежала, Хенкс, вероятно, скрылся в своих апартаментах, так что это не могло быть свиданием, даже запоздалым.

Ги поспешил в прихожую, пока стук не разбудил всех.

Лицо Лебуэ заглядывало внутрь через верхнюю часть двери.

— Я как раз о вас и думал, — начал Ги, открывая ему. — В чем дело?

Лебуэ был напряжен, лицо его исказила тревога.

— Еще одна ужасная новость, Ги, как будто этого было мало!

Ги вышел, прикрыв дверь, чтобы их разговор не донесся на верхние этажи по широкой лестнице в холле.

— Не кричите, — приказал он. — Расскажите, что случилось.

— Надо предупредить месье Хенкса, надо знать, что делать!

Ги взял его за плечи, чтобы заставить перестать нервничать.

— Говори, Реми! Что случилось?

— Это церковь. Крипту взломали.

Упоминание о крипте вызвало электрический разряд в груди Ги. Он помнил, что там было.

— Надо предупредить господина Хенкса!

— Не уверен, что это хорошая идея. Сначала расскажи мне, что там с криптой.

— Это молодой Луи Лорнан. Он ожил!

Церковь Сен-Сир возвышалась над главной улицей с холма. Неровная каменная лестница вела к приоткрытым дверям.

Витражи дрожали.

Оживляемые мерцающим внутренним огнем.

Почти лысый мужчина, закутанный в черный плащ, высматривал с церковных ступеней Ги и Реми Лебуе, которые поднимались по лестнице бегом.

— Отец Таллек, представляю вам Ги Тудрака-Матто, помощника господина Хенкса. Он оказывает поддержку жандармерии в уголовном расследовании по... ... вы знаете что.

Священник нервно кивнул и долго разглядывал Ги.

— Это вы заметили, что что-то не так? — спросил Ги.

— Да, я собирался ложиться спать, когда заметил, что в церкви горят свечи. Я живу напротив, в том маленьком домике на другой стороне улицы. Я сразу же прибежал, чтобы проверить. Я знал, что это ненормально, я уверен, в конце дня все было погашено. Сегодня я отслужил мессу вместе со всеми прихожанами, и я...

Мужчина говорил быстро, с испуганной интонацией.

— Покажите мне, — прервал его Ги.

Отец Таллек сглотнул, уставившись на писателя.

— Это дьявольское дело, — предупредил он, прежде чем распахнуть дверь церкви.

Десятки свечей горели по обеим сторонам центрального прохода, в тишине и прохладе, от которых по коже Ги пробежал холодок.

— Он... Он здесь, — тихо сказал священник, указывая пальцем на неф.

Ги обошел его и обнаружил тело маленького Луи, лежащее на алтаре.

Он был одет в свою белую ночную рубашку, ту самую, в которой его нашли мертвым.

Руки были скрещены на животе.

— Реми, — позвал Ги. — Что заставило вас сказать, что он ожил?

Реми обошел его справа и, оставаясь на приличном расстоянии, указал на ноги подростка.

Они были грязные, подошвы покрыты землей.

Тогда Ги заметил на мостовой нефа небольшой отпечаток стопы со следами земли. Чуть дальше был еще один.

На первый взгляд, такого же размера, как у Луи.

Они вели к алтарю.

Реми опередил вопрос писателя:

— Следы идут из крипты.

Новый озноб пробежал по Ги.

Он снова сосредоточился на теле. Ему нужно было постараться сохранить ясность ума. Не дать волю воображению.

Оставаться прагматичным. Декартовским.

Должно быть, существовало более приемлемое объяснение, чем то, которое сразу пришло ему в голову.

Люди не возвращаются к жизни. Дух не может вернуться в тело. Это невозможно.

Ги отгонял свои эмоции, среди которых страх возглавлял атаку на его разумные убеждения.

Невозможно.

Ребенок казался полудремлющим.

За исключением пурпурной борозды, прорезавшей его горло и шею.

С него сняли шарф, которым его задушили.

— Тело привезли в таком виде? Без платка на шее?

Реми пожал плечами.

— Да, — подтвердил отец Таллек. — Так он и был. Но его ноги были чистыми.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Я помню, как жандармы переносили его из тележки в склеп. Я помню его маленькие руки и ноги.

— Пол… пол крипты, — начал Реми Лебуэ, — он земляной.

— Я не могу представить, чтобы этот мальчик в таком состоянии встал, прошел по крипте и поднялся сюда. Это невозможно.

Уголок бумаги под сложенными руками подростка заинтриговал Ги. Он схватил несколько пальцев, неприятно холодных и окоченевших, и поднял руки, обнажив страницу книги и карманные часы, которые писатель взял, сдерживая чувство отвращения.

Он поднял часы перед собой, держа их за цепочку.

Серебряный круг покачивался в воздухе посреди нефа.

Часы шли. Секундная стрелка двигалась.

— Кто-нибудь их узнает?

— На них нет инициалов? — спросил Лебуе. — У нас здесь те, у кого есть часы, любят гравировать на них свои инициалы, чтобы передать их сыну.

Ги внимательно осмотрел часы и обнаружил имя, выгравированное на задней крышке.

— «Лорнан, — прочитал он.

— И вы говорите, что они еще идут? Сколько времени такие часы работают без обычного завода?

— Запас хода обычно составляет двадцать четыре часа. Сорок — у дорогих моделей.

— Лорнаны умерли три дня назад.

— Кто-то позаботился о том, чтобы завести эти часы, прежде чем оставить их здесь.

— Черт возьми! — прошептал отец Таллек у них за спиной.

Ги подошел к зажженной свече, чтобы прочитать напечатанную страницу.

— По-моему, ее вырвали из Библии, — сказал он, узнав стиль первых предложений.

Сельский страж, который, тем не менее, находился в нескольких метрах, подтвердил:

— Я тоже так думаю.

Ги обернулся и увидел, как тот опустился на одно колено за алтарем, чтобы поднять маленькую книжку с потрепанной обложкой.

— Это молитвенник, — сообщил отец Таллек. — Они все хранятся там, возле купели.

Ги догадался, что черный кружок, начертанный дымом свечи, обводил отрывок текста. Он прочитал его вслух:

— «Уйдите от меня, проклятые, в вечный огонь, уготованный дьяволу и его ангелам. Ибо я был голоден, и вы не накормили меня, я был жаждущим, и вы не напоили меня; я был странником, и вы не приняли меня; я был нагим, и вы не одели меня; я был болен и в тюрьме, и вы не навестили меня.

— Судный день! — встревожился священник.

— Есть еще кусочек страницы. - Многие из тех, кто спит в стране праха, пробудятся: одни для вечной жизни, другие для позора, для вечного ужаса.

— Матфей и Даниил! Страшный суд и возвращение мертвых!

Ги бросил на него холодный взгляд.

— Успокойтесь. Это всего лишь постановка, не более того. Цель которой — именно напугать вас.

Писатель снова внимательно посмотрел на мальчика, лежащего на алтаре.

Затем на часы.

Что произошло? Зачем этот спектакль? Зачем часы?

Понятие времени.

У них оставалось не так много времени до возвращения мертвых, до Страшного суда.

— Кто знал, что тела покоятся здесь? — поинтересовался он.

— Все. Вся деревня в курсе, — ответил сельский страж.

Это мог быть кто угодно.

Нет, не кто угодно. С трупами не шутят.

Глубоко в душе Ги прекрасно знал, кто стоял за всем этим, хотя и смотрел на следы с легким чувством беспокойства.

Крокомэйн.

Это был он. Это было его послание.

Страшный суд приближался.

— Я хотел бы посмотреть склеп. Вы спускались туда после того, как на алтаре нашли мальчика?

— Я только проверил, не пропал ли кто-нибудь, — признался Реми. — Пойдемте, это здесь.

Сельский стражник повел его вглубь нефа. На пути то и дело появлялся след — отпечаток босой ноги на небольшом клочке земли.

Они переступили через перила с открытой створкой, и Лебуэ остановился перед деревянным люком, открывавшим прямоугольник тьмы.

Ги пошел за свечой и спустился по ступенькам, стараясь не поскользнуться.

Ему это не нравилось.

Эта атмосфера.

Эта мрачная постановка.

Этот обратный отсчет.

Он быстро исчез в недрах церкви, оставив за собой лишь желтый ореол, ставший все более прозрачным.

Он пробыл внизу несколько долгих минут.

Под землей.

Среди мертвых.

Но когда он поднялся, Реми Лебуэ сделал шаг назад.

Ги был бледен как полотно.

Он опустился на верхнюю ступеньку и, потрясенный, помассировал лоб.

— Крокмитан вернулся, — сказал он. — Он вернулся, чтобы предупредить нас. Он непрерывно смачивал губы в течение десятка секунд, словно пытаясь проглотить слова, наполнявшие его рот.

Затем он добавил:

— Он убьет еще многих. Он не может сдержаться. Скоро он начнет снова.

Серый рассвет.

Тонкая полоска белого света на горизонте, на востоке, слегка окрашивала небо.

Туман в глубине долин, между холмами этого края, удерживал часть этого света.

Ги шел быстрым шагом, столько же для того, чтобы согреться, сколько и для того, чтобы не терять времени.

Он почти не спал.

Его грызло чувство срочности.

Лес, обрамлявший тропу, по которой он шел, казался еще спящим, неподвижным, безмолвным.

Ги поднял воротник, чтобы защитить шею от влаги, и еще больше ускорил шаг.

Они не могли больше ждать. Крокмитана нужно было быстро разоблачить.

Его фантазии, должно быть, одурманивали его, раз он так поступил с деревней.

Чтобы осмелиться проникнуть в церковь и найти время, чтобы поработать с телом маленького Луи. Заставить поверить в его воскрешение.

Заведенные часы отсчитывали каждую минуту, отделявшую мир от Страшного суда.

От возвращения мертвых.

Прежде чем он взорвется. Крокмитан чувствовал, как в нем нарастает феноменальный гнев.

Ги отказался рассказать Реми, что он видел в крипте.

Это было подло.

Но также и доказательство того, что Крокмитан не мог бороться со своими порывами.

Он вернулся, чтобы их удовлетворить.

Ги при свете свечи осмотрел каждый труп семьи Лорнан, чтобы убедиться, что там больше ничего нет, что Крокмитан не продолжил свою инсценировку с ними.

Торс Люсиль лежал на камне в поперечном положении. Накрытый импровизированным саваном из простыни. Ги приподнял его.

Пламя свечи отразило блеск жирной жидкости совсем рядом с расчлененным телом.

Сперма.

Еще зияющий половой орган бедной девушки.

Ги сдержал желание выблевать свой последний ужин.

Крокмитан не смог удержаться.

Он хотел еще раз насладиться своей жертвой.

Даже если она уже была мертва.

Он был одержим своей фантазией.

До такой степени, что совершил самое страшное.

Некрофилию.

Ги не сомневался. Человек, настолько ведомый своим мрачным удовольствием, своей потребностью удовлетворить свои навязчивые идеи, не мог бороться с желанием убивать.

Он собирался повторить это. Это было его посланием.

Время шло, и он был готов снова устроить кровавую бойню.

Еще одна семья?

Он потратил время на то, чтобы тщательно изучить повседневную жизнь Лорнанов. Наблюдать за ними. Ему нужно было проникнуть в жизнь семьи, прежде чем действовать.

Может быть, он просто убьет первого встречного, ради самого удовольствия убить, ради божественного оргазма...

Нет. Есть постановка. Она — часть фантазии. Если последняя станет слишком сильной, слишком всепроникающей в его мыслях, тогда он убьет не просто для того, чтобы отнять жизнь, но и для того, чтобы совершить свой ритуал; ему понадобится постановка.

И целая семья.

Ритуал. Это было то слово. Ритуал, который позволял ему умиротворить своих демонов, заставить замолчать, по крайней мере временно, детские фрустрации, пожиравшие его больной разум. Ритуал, который давал ему иллюзию исцеления, исправления несправедливостей, восстановления равновесия.

Чтобы стать нормальным.

Чтобы занять то место, которое должно быть у каждого в обществе.

Но каждое преступление отталкивало его еще чуть-чуть дальше.

Каждое преступление доставляло ему удовольствие, которое он не мог найти в обычной, заурядной жизни.

Для этого было уже слишком поздно. Все его существо развилось по неверному пути, его источники радости, удовлетворения и счастья находились совсем не там, где у других. Его ориентиры были искажены.

Он не мог исправить себя, убивая.

Только облегчить себя.

И испытать разрядку эмоций, которую его мозг, неправильно сформированный травматическим детством, не мог вызвать иначе.

Насилие и любовь слились воедино.

Жизнь и смерть.

Жизнь и месть. И страдание. Сначала его собственное, а затем чужое, чтобы выжить.

Заставлять страдать других, чтобы успокоить себя.

И вернуть смысл жизни.

Восстанавливая то, что должно было быть.

Хороший отец, в центре которого — его сын.

В то время как мать заслуживала лишь уничтожения.

Крокмитан будет повторять эту схему снова и снова, пока не устанет от нее, пока не поймет, что она его больше не успокаивает. Тогда он постарается сделать еще больше. Изменить свой ритуал, развить его.

Ги не мог больше ждать.

Он должен был любой ценой найти способ его идентифицировать.

Ферма Лорнанов появилась сквозь просвет тумана.

Теперь, когда трупов там уже не было, не было бы жандармов, охраняющих место.

Но, может быть, он там, он сам.

Он вернулся на следующую ночь.

Именно он обескровлил жандарма Барси.

Зачем рисковать?

Ги задавался этим вопросом на протяжении большей части пути.

Он видел только два возможных ответа.

Либо он забыл что-то, что ему нужно было обязательно найти.

Либо ему доставляло удовольствие возвращаться на место своих преступлений.

Люди возвращаются туда, где с ними произошло что-то важное, чтобы вспомнить, чтобы вновь прикоснуться к тому хорошему моменту, ушедшему в прошлое, как будто это место обладает памятью, готовой поделиться ею, вновь подарить своим посетителям частичку тех прошлых эмоций.

Ги корил себя. Ему следовало догадаться об этом раньше.

Попросить старшину Болларта незаметно устроить наблюдение за фермой.

Но теперь было уже слишком поздно.

Крокмитан не вернется. Он уже был обращен в будущее, к своему следующему преступлению, его послание в церкви было ясным в этом отношении.

Но Ги оставался убежден, что ферма не раскрыла всех своих секретов.

Ни один человек не мог провести ночь, убивая семью в ее собственном доме, не оставив там значительной части себя. Не оставив после себя следов, указывающих на его поведение, его потребности, его образ мышления.

Ги не сумел внимательно их прочитать в предыдущие два раза.

Теперь он должен был их найти.

От этого зависела жизнь нескольких человек.

Целой семьи.

Сколько времени у него осталось?

Сколько времени пройдет, прежде чем Крокмитан найдет других потенциальных жертв? Сколько времени, чтобы он их обрел? Прежде чем он почувствует непреодолимую потребность сделать их своими, вывести их на сцену театра своих фантазий?

Несколько дней? Неделю? Месяц?

Ги замер перед домом.

Туман начал рассеиваться, открывая крышу, дымоход и окна.

Рядом с дверью стоял табурет.

Тот самый, на котором сидел жандарм Барси, чтобы следить за местом преступления.

Пока Крокмитан не пришел и не убил его.

Как он это сделал? Как он заманил его в кукурузное поле?

И что он сделал с телом?

Болларт велел прочесать поле целый день, но безрезультатно.

Какая часть этого была фантазией? Зачем возвращаться, чтобы убить жандарма?

Это напоминало поведение животного, существа, стремящегося защитить свою территорию.

Ги охватило дурное предчувствие.

Если это так, то я здесь не в безопасности...

Нет. Крокмитан уже перешел к следующему преступлению.

Он оставил Ломанов позади.

Их трупов больше не было, и не было никаких оснований предполагать, что он бродит по окрестностям.

Ги повторял это себе, чтобы убедить себя.

Чтобы успокоиться.

Он никого не предупредил. Он встал в половине шестого, не в силах заснуть, с уверенностью, что должен вернуться сюда, и никого не встретил в замке.

Со мной ничего не случится.

Ги вгляделся в кукурузное поле позади себя.

Бесконечный ряд черных силуэтов, которые туман превращал в армию покачивающихся скелетов.

У меня слишком богатое воображение. Слишком богатое

Ги решил войти в дом.

Именно здесь все и решилось.

В этих стенах.

Жизнь и смерть четырех человек.

Ги был уверен, что этот холодный камень знал гораздо больше, чем рассказал ему до сих пор.

Свет должен был прогнать тьму.

Пришло время.

Ги зажег принесенную с собой керосиновую лампу. Едкий запах керосина проник в его ноздри и дошел до горла.

Он поднял лампу перед собой, озарив вокруг теплым кругом.

Пора, повторил он себе торжественно.

Его разум был готов. Начеку.

Он толкнул дверь и вошел.

А за его спиной, затерявшись среди стеблей кукурузы,его очертания растворялись в тумане, один из скелетов отступил в поле.

Он прошел вдоль первого ряда, чтобы встать лицом к дому.

Его уродливое лицо вырисовалось между двумя колосьями.

Он вглядывался в то место, где мгновение назад стоял Ги.

Недовольное рычание поднялось в его горле—

Призрак Ричарда Лорнана отпечатался в центре комнаты, в засохшей крови.

В доме по-прежнему стоял ужасный запах — смесь протухшего мяса и навозной ямы.

Пол был усыпан десятками мертвых мух.

Керосиновая лампа источала тяжелый запах и жирный дым, который, казалось, при вдыхании прилипал к стенкам пищевода. Тем не менее Ги предпочитал этот запах запаху смерти и поднес фонарь ближе к носу.

Стены казались более серыми, тени — более глубокими; весь дом в этом утреннем свете выглядел еще печальнее, чем в воспоминаниях Ги.

Как только он делал шаг, тени двигались вместе с ним.

Целый загадочный и пугающий мир оживал на окраине его поля зрения.

У Ги создавалось впечатление, будто он движется в призрачном видения дома.

Только желтый круг его фонаря защищал его от царства смерти.

Его ореол и запах.

Она была его лодкой для исследования этой мрачной территории.

Он сжал ручку так, что суставы на пальцах побелели.

Эта комната была сердцем фермы; столовая, кухня — здесь Лорнаны делали все. Бугимен выбрал ее, чтобы оставить тело главы семьи, так как здесь оно будет хорошо видно.

Тем не менее, комната казалась относительно нетронутой: опрокинутый стол и скамейки были перевернуты лишь для того, чтобы освободить место для Витрувианского человека. Не было никаких следов борьбы, никаких других пятен крови, кроме тех, что остались на трупе.

Нападение произошло, пока они спали.

В спальнях.

Он перерезал горло Ричарду Лорнану, пока тот спал.

Что касается его жены, то, учитывая ее состояние, было невозможно составить какой-либо сценарий, кроме того, что ее лицо было деформировано синяками. Он ударил ее. Прежде чем вскрыть ее, как курицу, которую потрошат?

Вся эта суматоха разбудила Луи, который вышел посмотреть, а потом побежал запереться в свою комнату, чтобы дождаться Бугимена, Смерти.

А Люсиль? Была ли она вырвана из кататонии нападением на родителей? Стала ли она первой жертвой Бугимена?

Задушена.

Мысли Ги ускорились. Он инсценировал убийства. Он представлял себе каждое движение. Чувства, которые это могло вызвать у нормального человека. А затем у деконструированного индивидуума, такого как Крокмитан.

В этом он преуспевал. В воображении. Присваивая себе чужую реальность, восполняя все, чего он не знал, логическими элементами, романист должен был быть способен поставить себя на место любого человека. Полная эмпатия.

Эмпатическая проекция, как любил называть это Ги.

Из своего опыта, из прочитанного он плел основу, к которой его эмпатия добавляла элементарные мотивы. Затем он добавлял цвет и детали, проецируя то, что мог представить, почувствовать на месте другого.

И в этой эмпатической проекции ему казалось очевидным, что удушение — это совсем не то же самое, что удар ножом.

Это был особый способ убийства.

В отличие от ножа, который действовал быстро, каждый удар которого ослаблял жертву, но сопровождался большим количеством крови, суматохой и, вероятно, криками, удушение предполагало совершенно иное отношение к жертве.

Соотношение сил.

Длительное и жестокое.

Интенсивное.

Все мышцы напряжены, тело прижато к телу жертвы.

Ги представил себе Бугимена, прижавшегося к молодой женщине, с выпячивающимися сухожилиями и сжатой челюстью.

Люсиль олицетворяла сексуальное освобождение. Она была его инструментом излияния.

Была ли у него эрекция, пока он ее душил?

Он даже кончил?

Ги изгнал эти отвратительные мысли из головы, они не приводили его ни к чему конструктивному, полезному.

Вся семья погибла наверху.

Но большинство тел было снесено вниз.

А что, если он не убил их сразу?

Если он сначала поиграл с ними?

Нет, это маловероятно. Он не мог справиться с четырьмя людьми одновременно.

Даже если бы он убил Луи первым, трое взрослых — это слишком. Отец мог бы сопротивляться. Ситуация наверняка вышла бы из-под контроля.

Тем не менее он снес тела вниз.

Чтобы расчленить Люсиль и пришить ее руки и ноги к отцу.

И чтобы зарезать мать.

Почему внизу?

Верхний этаж ему не подходил, но по какой причине?

Кровати были неустойчивы для расчленения.

И в комнатах было мало места.

Ему нужно было пространство.

Ги направился в другую комнату на первом этаже, ту, где были брошены обе женщины.

Длинная кладовая, заставленная бочками, тазами, полками, забитыми коробками, и несколькими шкафами.

Призрак мадам Лорнан пронизывал это место сильнее, чем призрак ее мужа.

Темно-красный, вязкий ореол, который ненормально растягивался.

Что он с ней, собственно, сделал?

В этом месте пол издавал странный звук. Прерывистое жужжание.

Мухи! Там десятки, если не сотни мух, под полом!

Это было из-за крови. Она стекла вниз, и двукрылые наслаждались ею, откладывая яйца.

Ги предчувствовал, что судьба этой женщины не была случайной, что этот разгул ужаса и эта жестокость означали гораздо больше, чем просто ненависть к той, кто символизировал мать семейства.

Это была не просто ненависть к женщинам. Люсиль, хотя и была изуродована, не постигла та же участь. Он задушил её, прежде чем расчленил с конкретной целью — созданием Витрувианского человека, без каких-либо других признаков особой ярости.

Рачленить кого-то — это уже достаточно...

Тем не менее, Ги знал, что это не был акт ненависти.

Мать семейства забрала все.

Он бродил по полу, изучая каждую деталь, в поисках того, что он мог упустить в прошлый раз.

Мешки с зерном были завязаны веревкой. На коробках на полках не было никаких следов. Бочки. Бутылки вина без этикеток. Ведро, полное воды. Грязные деревянные башмаки. Пустые ящики. Керосиновая лампа. Стопка старых газет, накрытая сухими поленьями.

Жандармы все обыскали?

Ги в этом не был до конца уверен.

Все были в шоке. Даже Боллар.

Они осмотрели дом, внимательно изучили тела вместе с доктором Фолсомом, прежде чем вынести их оттуда. Никто не хотел задерживаться в этих стенах дольше, чем было необходимо.

Они, конечно, искали что-нибудь необычное, какую-нибудь зацепку, след крови, пуговицу, оторванную во время убийств...

Ничего. Здесь ничего не было.

Ги моргнул, раздраженный какой-то мелочью, которую не мог вытащить из подсознания.

Он видел что-то странное.

Крошечные черные фигурки.

Плавающие.

Ведро, полное воды.

Зачем Лорнанам держать ведро, в котором может застояться вода, если колодец находится прямо за домом?

Ги подошел к ведру, стоящему в темном углу.

Им следовало бы его опустошить. Зачем держать его таким?

Действительно, на поверхности плавало несколько мух.

Желтый ореол фонаря прорезал полумрак.

Свет осветил таз.

Это была не вода.

Не только вода.

Она была оранжевой, с красным оттенком.

В нее вылили кровь. Много крови.

У Ги возникла внезапная мысль. Он вновь увидел все тела. Кровавую бойню.

Ему нужно было вымыть руки. Очистить свои вещи.

Однако одна деталь беспокоила Ги.

Почему Бугимен оставил таз в стороне? Если он использовал его, чтобы вымыть руки и нож, пока разделывал женщин, почему же оставил его так далеко от места, где лежали трупы?

Там было много воды. Очень окрашенной. Крокмитан не ограничился тем, что просто вымыл руки. Он добавил туда кровь. В большом количестве.

Ги не понимал этого шага.

Зачем?

Зачем продолжать свой ритуал, если это было сделано для того, чтобы оставить эту часть в стороне, почти скрытой, как будто забытой?

— Нет, это не инсценировка, — размышлял он вслух, — это не часть его ритуала.

Это было полезно.

Ему это было нужно.

Чтобы помыться.

После такой бойни Бугимен был весь в брызгах крови, не только руки. Все его тело.

Ги начал осматривать пространство вокруг умывальника, отодвинул пустой ящик, и его взгляд наконец остановился на плетеной корзине.

Там в комок была скатана тряпка с красными пятнами.

Он там помылся. Конечно! Он был весь в крови! Он помылся и вытерся там, прежде чем покинуть ферму.

Логический ум романиста не согласился с этой гипотезой. -

Учитывая то, что он сделал с двумя женщинами, он, должно быть, был весь в крови с головы до ног! Зачем ему было мыть тело, если он собирался уйти в окровавленной одежде?

Ги понял очевидное.

Потому что он был голым. Он позаботился о том, чтобы раздеться.

Ему просто нужно было помыться, чтобы уйти чистым!

Ему нравился контакт его кожи с кожей жертв, это было неотъемлемой частью его фантазии.

Он был наслаждающимся, он доказал это, насилуя маленькую Люсиль без перерыва. И возвращаясь, чтобы обладать ею, даже расчлененной и мертвой.

Наслаждающийся. Потребность в физическом контакте. Чувствовать другого.

Обнаженный против плоти.

Обнаженный перед смертью.

Н воплощает смерть.

— Обнаженная смерть, поправил Ги. H — это обнаженная смерть.

Ги наклонил лампу над корзиной и кончиками пальцев начал медленно вытаскивать белье.

Он осматривал каждый его сантиметр.

Он вытирался этим!

Ги про себя молился о том, чтобы ему немного повезло.

Там обязательно должны были быть следы того, что он искал.

Его желание исполнилось.

Появился волосок, а затем и волос, застрявшие в складках белья.

Черные.

Ги пошарил в кармане своего пальто и вытащил кожаный сигарный футляр, в который положил свои две находки.

Конечно, это не было Эльдорадо, но он испытывал глубокую радость.

У него наконец-то что-то было.

Он выпрямился, чтобы осмотреть всю зону.

Крокмитан стоял здесь, чтобы помыться, а затем вытереться, в этом крошечном пространстве.

Он обязательно положил свою одежду куда-то, чтобы потом одеться.

Это могло быть только на пустом ящике.

Он долго разглядывал ящик, прежде чем опуститься на колени, чтобы осмотреть каждый его уголок.

Но ничего не заметил.

Он чуть не наступил рукой на след прямо на паркете.

Несколько параллельных линий.

Отпечатки обуви.

Поставив фонарь на пол, Ги попытался разглядеть больше.

Подошвы были пропитаны кровью. Увы, следы были довольно скудными и охватывали не всю стопу, а только переднюю часть. Довольно широкие. С глубокими бороздками. Это были не деревянные башмаки — массивные и без бороздок — и не городские туфли. Скорее, это были те тяжелые ботинки с толстыми подошвами, как у солдат или шахтеров.

Это была важная зацепка.

Ги поднялся.

Не заметив присутствия за своей спиной.

Он продолжал смотреть на таз с кровавой водой, пока фигура за его спиной выпрямлялась.

Огромное и пугающее лицо.

Нечеловеческое.

Бугимен сжался, как лев, готовящийся прыгнуть на добычу.

И он набросился на Ги.

Не оставив ему ни единого шанса на сопротивление.

На дом опустилась ночь.

Внезапно.

С силой.

Она обрушилась на Ги, ослепив его и мгновенно заглушив его чувства.

Ему потребовалась целая вечность, чтобы понять, что ему только что натянули на лицо мешок из парусины.

Вся его голова оказалась поглощена.

Давление усилилось.

Ужасная, болезненная хватка.

Его горло мгновенно оказалось в тисках.

На него обрушился тяжелый груз, раздавивший ему плечи и прижавший живот к бочке.

Ги начал паниковать.

Воздух едва проникал сквозь полотно.

Веревка затянулась вокруг его шеи.

Его душили.

Его убивали.

Он попытался схватить нападавшего, но его пальцы коснулись шершавой кожи там, где должно было быть лицо его обидчика.

Крокмитан.

Кожа, не имевшая ничего общего с человеческой.

Это было невозможно.

Воздух становился все реже.

Сила чудовища душила его.

Тот впивался чем-то ему в спину. Коленкой.

Его лопатки вот-вот сломаются под давлением, расколются, как стекло под огнем.

Он схватил веревку вокруг шеи и попытался просунуть пальцы под нее, сдирая кожу до крови, чтобы освободить место для пальцев.

Он уже почти не мог дышать.

Паника захлестнула его.

Ноги подняли его в спазме ужаса.

Все его тело билось в судорогах.

Локти пытались нанести удар.

Пятки поднялись, чтобы ударить колено, лодыжку, но тщетно.

Воздух свистел, ускользая из его трахеи.

Ги изо всех сил тянул за веревку, пытаясь освободить горло.

Крокмитан дал ему мгновение передышки, ослабив хватку, и в это же время ударил рукой Ги в бок.

Боль заставила его выгнуть спину, пропустив электрическую дугу прямо в мозг.

Ги ослабил давление веревки на горло.

И сдавливание возобновилось с новой силой.

Он слышал хриплое дыхание Крокмитана за спиной.

Жестокое возбуждение.

Ги попытался несколько раз ударить ногами, но безрезультатно.

Он больше не мог.

Мешок вокруг его лица обрел форму, он стал теплым, липким и прилип к его рту, к ноздрям.

Он больше не мог.

Он уйдет вот так.

В серый рассвет.

Из-за неосторожности.

За то, что захотел познать Зло.

За то, что заглянул в него, исследуя его.

И Зло пришло за его душой.

В последнем порыве Ги с последних сил занес кулак назад, наобум.

Он ударился о что-то твердое.

Хватка ослабла.

Воздух снова проник в его легкие — болезненная струйка кислорода.

Он понял, что у него есть лишь мгновение, чтобы выбраться из этого положения, чтобы перехватить инициативу.

Он приготовился развернуться, чтобы, подняв локоть, ударить врага всем своим весом. Нужно было попасть точно, разбить ему висок или, по крайней мере, челюсть.

Однако в тот момент, когда он собирался нанести удар, на него обрушилась сокрушительная сила.

Невероятная сила схватила его за череп над ушами и с силой швырнула головой вперед, об деревянный ящик.

Раздался зловещий хруст.

Еще до того, как Ги успел среагировать, Бугимен снова ударил его головой о ящик.

Потом еще раз.

И снова, и снова.

До тех пор, пока разум Ги не начал разбиваться на осколки, пока его мысли не превратились в кашу.

Удары повторялись, уничтожая то, чем когда-то был Ги.

Когда горячая жидкость начала заливать его глаза, Ги уже ничего не видел.

Он больше не думал.

Его разум растворился в небытии.

Гудение.

Потом жажда.

Боль.

Виски в огне, сдавленные.

Пронзительная боль, пульсация, исходящая изнутри, из-за лба.

Кем он был?

Умирающим существом.

Горло и затылок были настолько чувствительны, что малейшее движение вбивало в них острый шип, парализуя его мозг.

Несколько раз он терял сознание.

Пробуждения были одними лишь мучениями.

Смятение.

Ги шевелился. Его тело шевелилось.

Он лежал во тьме.

Окружение двигалось.

Он летел.

Или, может быть, скользил.

Все ниже и ниже, к Аду.

Во рту сухо. Ужасная жажда.

Каждый глоток вызывал разряд, словно его пищевод был обнажен, а слюна — кислотой.

По мере того как он приходил в себя, фазы сознания длились все дольше. К нему возвращались фрагменты его личности.

Он был творцом.

И он страдал.

Творцом фраз.

Я — Ги.

И я пишу.

Потом наступил момент, когда он открыл глаза, и весь его разум всплыл на поверхность вместе с ним.

Не отрываясь от оглушающей пульсирующей боли, которая раздавила ему голову.

Он вспомнил ферму Лорнанов.

И нападение.

Бугимен позади него, душивший его, убивавший.

Он умер?

Он ничего не видел.

Полная тьма.

Лежал. Я лежу на твердой поверхности.

Запястья болели, меньше, чем горло или виски, но излучали постоянную боль.

Он был связан. Руки и лодыжки.

Второй слой кожи обтягивал его лицо.

Колючий и неприятный на ощупь.

Мешок. У меня все еще на голове этот мешок из брезента!

Он не был в аду, пока еще нет.

Бугимен оставил его умирать, но он не умер.

Сколько времени прошло с момента нападения убийцы?

Он все еще здесь?

Ги должен был сосредоточиться, бороться с головокружительным туманом, кружащимся в его голове.

Возможно, на кону стояла его жизнь.

Крокмитан мог быть еще где-то поблизости, готовый довести дело до конца.

Он подумал, что убил меня, он уже ушел. Он далеко.

Но Ги не был в этом уверен. Он не мог рисковать.

Несмотря на желание снова закрыть глаза, хотя бы на минутку, чтобы боль утихла, писатель попытался медленно подняться.

Как только он пошевелил шеей, его пронзила молния, и, даже не успев понять, что с ним происходит, Ги потерял сознание.

Он медленно приходил в себя.

Все онемело. Мурашки по ногам и рукам.

Пульсация в висках уже была не такой сильной.

Он больше не находился в той же позе.

Он сидел.

Внезапно, охваченный паникой, он попытался поднять руки, но они остались прикованными к подлокотникам. Его ноги тоже были привязаны к ножкам стула.

Голова заперта в его холщовом мешке.

Бугимен не забыл об этом.

Он не оставил его без присмотра.

Что-то новое удивило Ги.

Ему заклеили рот.

Почему он не хочет, чтобы я говорил?

- Скорее, чтобы ты не кричал, — прозвучал в нем голос логики.

Они все еще у Лорнанов?

Чего он от меня хочет? Почему он меня не убил?

Заскрипела ступенька.

Недалеко от Ги.

Веки болели, но ему удалось их приоткрыть.

Ги видел все расплывчато.

Его взгляд быстро привык к темноте внутри мешка.

Вдали мерцал странный свет.

Свеча. Нет, лампа!

Где-то перед ним горела лампа, он мог разглядеть ее мерцающий ореол сквозь полотно.

Сколько времени прошло с момента нападения?

Ги чувствовал себя намного лучше. Все тело болело. Больше всего голова, но также и горло. Тем не менее, это было гораздо терпимее, чем в предыдущие разы, когда он просыпался.

Он, как он догадывался, провалился в беспамятство надолго.

Несколько часов.

Возможно, целый день.

Он очень хотел пить. Очень сильно хотел пить.

Его вынужденный отдых длился долго.

Лампа. Она горит, потому что на улице ночь. Я был без сознания весь день.

Бугимен не оставил его у Лорнанов, не на все утро и весь день — это было слишком рискованно. Жандармы могли вернуться в любой момент, чтобы возобновить обыск.

Я где-то в другом месте. Там, куда он чувствует себя в безопасности.

У себя дома?

Значит, я мертв. Он убьет меня.

Зачем связывать и затыкать рот человеку, лишать его зрения, если потом собираешься убить?

Нет, у Крокмитана были другие планы на Ги.

Иначе он не стал бы со мной возиться.

Что же он от него хотел? Пытать его? Поиграть с ним, как он играл с жандармом Барси?

Зачем тогда ждать? Он мог попытаться меня разбудить!

Заскрипела еще одна ступенька.

Я у него дома, в его погребе, откуда и лампа!

Кто-то осторожно поднимался по лестнице.

Стараясь не шуметь.

Все чувства Ги насторожились.

Дело было плохо.

Он не идет ко мне, а удаляется. Он поднимается наверх. Почему медленно, почему тихо?

Внезапно он понял.

Он не был в погребе Крокмитана.

Мурашки по коже заставили его содрогнуться.

Была ночь, и Крокмитан передвигался бесшумно, а Ги был вынужден молчать, потому что они находились в чужом доме.

В доме семьи.

Крокмитан хотел сделать его своим свидетелем.

Свидетелем своего искусства.

Ги дернул руками и попытался вырвать запястья из объятий веревок, но безрезультатно — веревка лишь еще глубже врезалась в плоть.

Он хотел закричать, предупредить всех, разбудить их своим воем, но то, что подступило к горлу, вызвало болезненный узел на голосовых связках, и из-под мешка вырвался лишь приглушенный стон, едва слышный стон, вырвался из-под мешка.

Ги наклонился вперед, пытаясь опрокинуть стул, но не смог оторвать ноги от пола. У него не было сил. Все его тело казалось погруженным в долгий сон, из которого он едва пробуждался.

Наверху раздались два глухих удара.

Бугимен приступил к своему зловещему делу.

Ги снова потянул за руки; боль ускорила его сердцебиение и послала разряды боли аж в затылок.

Он зарычал от напряжения и боли.

Узы не сдвинулись с места.

Он задыхался, в отчаянии.

Над ним убивали невинных людей, а он был не в силах это предотвратить.

Он снова попытался крикнуть, затем начал метаться по креслу как сумасшедший, но все было тщетно.

Быстрые, легкие шаги пронеслись по всему этажу.

Затем тяжелые, мощные шаги застучали по полу в их погоне.

Детский вопль.

Крик ужаса.

Громкий удар об одну из стен дома.

Ребенок начал вопить. Животный страх.

Снова задрожали стены, и детские крики усилились, став еще слышнее.

Они внезапно прекратились.

Ги больше не мог этого выносить.

Он не мог больше это терпеть.

Это должно было прекратиться.

Но наказание продолжалось.

Долго.

Глухие звуки. Скрежет. Весь этаж был ареной бесконечной возни.

Пока Бугимен, наконец, не спустился вниз, шагая неуверенно, таща за собой что-то, что-то тяжелое, что стучало о каждую ступеньку.

Мягкий удар.

Бугимен повторил это четыре раза.

Иногда Ги видел, как он проходит между ним и лампой, тень.

Тем не менее его очертания вырисовывали аномальную голову.

Усыпанную шипами. Как рога.

Ги был в ужасе.

Он тяжело дышал, стараясь задержать дыхание, когда Крокмитан проходил рядом.

Убийца прекрасно знал, что он здесь, и что он жив, в этом не было никаких сомнений, но Ги не мог совладать с собой.

Ужас перед этой странной фигурой заставлял его сжаться в комок.

Слезы текли по его щекам.

Он почти мог почувствовать сквозь свою маску из ткани запах крови людей вокруг него.

Ведь Крокмитан размещал их перед Ги.

Он мог слышать это, догадываться.

Внезапно кто-то издал жалобный стон с пола, и Ги задрожал.

Они не все были мертвы.

Крокмитан, казалось, не обратил на это внимания.

Тем не менее он не мог не услышать этого.

Он продолжал суетиться перед Ги, перетаскивая тела и делая с ними что-то, что писатель не мог понять.

Это продолжалось долгие минуты.

Крокмитайн кружил вокруг него и чего-то, что Ги не мог разглядеть.

Тени перед светом лампы были не очень отчетливыми. Тем не менее, Ги в конце концов задался вопросом, не были ли это силуэты, сидящие лицом к лицу. Как будто за ужином.

Убийца начал тащить одну из своих жертв по полу и оттащил ее в сторону, в другую комнату.

Жертва снова застонала — стон полусознательного существа, неспособного говорить, но чувствующего боль. Ги знал этот крик, он уже слышал его во время несчастного случая в Париже между прохожим и извозчиком. Несчастный был сбит, растоптан лошадьми, и копыто вонзилось ему в череп. Ги и другие свидетели оказали ему помощь и ждали вместе с ним прибытия скорой. Тот человек стонал точно так же. Неспособный говорить, нормально двигаться, но чувствуя боль, и он страдал так более двадцати минут.

Затем наступила долгая тишина.

Ги чувствовал, что он не один.

У него даже было неприятное ощущение, что за ним наблюдают.

Он почти ощущал присутствие других людей вокруг себя.

Они здесь, прямо передо мной. Вероятно, мертвые.

Время от времени он слышал, как стекает жидкость, или капает, словно вода из протечки в крыше постепенно стекает в стакан или миску.

Ужасный вопль разорвал относительную тишину.

Женщина начала задыхаться, а затем снова закричала так, как Ги никогда не слышал.

Это было невыносимо.

За пределами страдания.

Адское мучение. Дело рук самого Дьявола.

Она кричала снова и снова, многократно задыхаясь, и восстанавливая дыхание лишь в спазмах агонии.

Ги хотел снова потерять сознание, он хотел исчезнуть.

Когда пытки стали настолько жестокими, что женщина издавала лишь кучу булькающих звуков, перемежающихся влажными хрипами, словно она задыхалась, Ги захотел умереть.

Он надеялся, что Бугимен придет и убьет его.

Чтобы это было быстро. Чтобы ему никогда не пришлось вспоминать эти вопли.

Женщина издала серию тихих стонов, заглушенных жидкостью во рту, а затем замолчала.

Все закончилось.

Ги уловил несколько зловещих хрустов, влажные движения и услышал, как падают предметы, словно кто-то бросает камушки в лужи.

Кто-то тяжело дышал вдали.

Крокемитен.

Он издавал небольшие крики от напряжения и, возможно, от удовлетворения, догадался Ги.

Минуты шли, и Ги перестал плакать.

Силуэт Крокемитена вновь появился между ним и лампой.

Он медленно приблизился к Ги и наклонился над ним.

Его дыхание свистело и наполняло мешок теплым дыханием.

Он смотрел на Ги.

Его рука легла на щеку писателя.

Он погладил ее сквозь ткань.

Медленно, как животное, которого гладят.

Затем он обошел Ги сзади и отодвинул стул вперед, пока пленник не почувствовал горизонтальный предмет перед своим животом.

Стол, понял он.

Бугимен передвигался по комнате тяжелой и шумной походкой, которой у него до сих пор не было.

Он долго стоял в углу комнаты.

Время от времени Ги мог уловить обрывки разговора.

Тем не менее у него не было ощущения, что там находятся два человека.

Это он, он сам с собой разговаривает, он шепчет в одиночестве!

Он комментировал происходящее. Оживлял сцену в своем воображении.

Затем раздалось фырканье, и шумная походка удалилась.

Потом хлопнула дверь.

Через несколько минут Ги понял, что остался один.

С тем, что осталось от семьи.

Он так и пролежал, не шевелясь, долгое время.

До тех пор, пока соль его слёз не впиталась в щеки.

Пока эхо криков не затухло в его памяти.

Затем жизнь медленно вернулась в него.

Тогда он снова попытался потянуть за веревки, но безрезультатно.

Он не хотел больше оставаться здесь, в окружении трупов. Это было невыносимо.

Бугимен вернется.

Он с ним еще не закончил.

И Ги не хотел умирать так. Не здесь. Не так.

Кончики его пальцев коснулись края стола. Ценой повторяющихся и скоординированных усилий рук ему удалось откинуться назад и тяжело упасть, задыхаясь. .

Когда он снова смог вдохнуть, он зажал кусок стола между лодыжкой и ножкой стула, чтобы удержать равновесие, и другой ногой потянул изо всех сил.

После нескольких попыток ножка поддалась.

Постепенно ему удалось разобрать стул.

Пока он не освободился полностью.

Когда он снял маску, он задыхался, был красным и весь в поту.

То, что он увидел тогда, заставило его пошатнуться.

При прикосновения расчёски между прядями возникали дуги статического электричества.

Фаустина скорее швырнула расчёску на туалетный столик в своей комнате, чем аккуратно положила её.

За ночь она двадцать раз приглаживала волосы.

Ей не удавалось заснуть.

Она даже не ложилась в постель.

Слишком много страхов. И тревог.

К ужину Хенкс вернулся с мрачным выражением лица. Они не нашли Ги. Весь день никаких новостей. Ни в деревне, ни на ферме Лорнанов. Никто не видел его ни в Шеренсе, ни в Ветуиле.

Хенкс сообщил об этом помощнику Болларту, который пришел в отчаяние.

Жандарм сразу же предположил, что появилась новая жертва.

Фаустина не могла с этим смириться.

Ги не мог так просто пропасть. Он был занят где-то в другом месте, поглощенный своей работой, забыв о времени и о приличиях…

Фаустина представляла его сидящим под деревом или на берегу реки, пишущим.

Но наступила ночь.

Он не вернулся.

Молодая женщина устроилась в гостиной, на стуле у окна, и ждала. Около трех часов ночи она наконец поднялась наверх. Сначала она постучала в дверь своей спальни, на случай, если писатель вошел с задней стороны и не позаботился предупредить их о своем позднем возвращении.

Кровать была пуста.

Фаустина села на кровать, а потом легла.

Подушка пахла Ги.

Теплый, почти мускусный аромат.

Она прижала его к груди, а платье накрыла кровать.

И она тихо плакала.

Как в те ночи в публичном доме.

Когда она ждала клиента.

Когда она готовилась заплатить цену за свою вину.

Она, избалованная девочка из провинциальной аристократии, которая отказалась от брака по расчету. Кем она была, чтобы подвергать сомнению устоявшийся порядок? Чтобы противостоять традициям, власти могущественных и древних семей? С какого права? Во имя возможной любви? Во имя поиска настоящей любви?

Любовь.

Эта безумная утопия, которая давала пищу мечтам и воплощала боль, — она верила в неё, никогда не сталкиваясь с ней. Но её жених не смог вынести этого оскорбления. Он покончил с собой.

С тех пор, каждый раз, когда мужчина обладал её телом, Фаустина заставляла себя принимать это в знак искупления.

Потому что она это заслуживала.

Доставить удовольствие тысяче тем, в котором я отказала одному.

Это была ее новая жизнь, ее теневая сторона, как сказал бы Ги.

Так она и выбрала себе новое имя.

Фаустина. Чтобы никогда не забыть о договоре о новой жизни, который она наложила на себя. Договоре с тем, что было в ней самого худшего.

Она продала себя, как будто единственная любовь, которую она заслуживала, заключалась лишь в удовольствии, за которое платили, чтобы получить ее.

И Ги появился в «Будуаре», публичном доме Джули.

Ги и его аура призрачного человека.

Первые недели он даже не существовал, он был лишь оболочкой из плоти, которая платила за то, чтобы пить и трахать шлюх этого заведения. Он спал на месте, вставал после обеда и снова погружался в разврат и излишества, чтобы убедиться, что убегает от реальности.

С течением недель постепенно проявилась его личность. Медленно.

Затем он перестал быть простым потребителем и переехал на чердак. Он достал тетради. И начал писать.

Попытки писать.

Он, конечно, пытался воспользоваться услугами Фаустины, но она отказала.

Со временем она приобрела небольшую репутацию и, главное, позволила себе роскошь выбирать клиентов.

Ги не удостоился этой чести.

Напротив, она всегда старалась держаться от него подальше.

Потому что он был красив.

Привлекателен.

Потому что от него исходило нечто, что нравилось Фаустине.

Она не могла рисковать влюбиться. Теперь уже нет.

Она вспоминала об этом каждый раз, когда произносили его имя.

Ее договор. Ее вину.

Цена, которую пришлось заплатить.

До убийства Милен.

До того момента, когда они вместе противостояли Хубрису.

А затем это изгнание.

Новое начало.

Еще одна новая жизнь.

Фаустина восприняла это как второй шанс. Тот, который нельзя было упустить. Она уже достаточно заплатила. Ей нужно было простить себя. Забыть.

И это место позволяло ей это сделать.

Ги помогал ей в этом. По-своему.

Но его самого все еще преследовали собственные демоны.

У него не все было улажено.

Успешный романист, который однажды утром сбежал от успеха, славы и семьи.

Бросил свою любящую жену.

Бросил свою невинную дочь.

Каждое утро Фаустина наблюдала, как Ги вдыхает лесной туман, гладит росу на цветах и мечтательным шагом направляется к библиотеке, чтобы запереться там и писать, и каждое утро ее сердце билось в чуть ином ритме.

Она знала, что он сам неравнодушен к ее очарованию.

Однако он должен был прежде всего избавиться от своих призраков.

Примириться со своим прошлым.

Фаустина испытывала гнев как к Ги, так и к себе самой: они не сумели воспользоваться этим временем, чтобы двигаться вперед.

Чтобы наконец полюбить друг друга.

Если бы с ним что-нибудь случилось, она никогда бы себе этого не простила.

Она вернулась в свою комнату и уже собиралась снова взять расческу, но остановила руку и направилась в ванную, распуская узелки на платье.

Приведя себя в порядок, Фаустина надела свое любимое платье — белое, подчеркивающее ее сапфировые глаза, с декольте и кружевными рукавами, — а затем спустилась готовить завтрак.

Он должен был вернуться.

Иначе и быть не могло.

Ги придет позавтракать с ней и извинится за то, что так исчез, а потом расскажет ей о своих странствиях и всех хороших идеях, которые он почерпнул для своей книги.

Она встретила Офелию, повариху, которая помогла ей поджарить ломтики хлеба в духовке и накрыть на стол.

Ги появился с рассветом, шатающейся фигурой, вынырнувшей из луча солнца между двумя кленами.

Фаустина бросилась ему навстречу.

Он шел с видом измученного человека.

Его лицо изменилось.

Лоб опухший, красно-синий. Еще свежая рана, яркая кровь, капающая у линии роста волос.

На его лице была маска из засохшей крови.

Взгляд жесткий. Сжатые челюсти.

Довольно широкая, нечеткая синяя полоса окружала его поцарапанную шею.

Фаустина поняла, что он на пределе сил, и, когда она бросилась его удержать, он упал ей в объятия.

Фаустина стояла на краю кровати, сжимая руку Ги в своих.

Доктор Фолсом зашил рану на его лбу, и они помыли его, чтобы придать ему более человеческий вид.

Он пришел в себя в середине утра.

Хенкс и Фолсом, сидевшие в комнате, бросились к нему.

– Что с вами случилось, мой друг? – спросил Хенкс с выражением глубокого беспокойства.

Ги несколько раз моргнул, прежде чем приподняться на локтях.

Он походил на одного из тех людей, которых ведут на эшафот, смирившись с судьбой, уже зная, что он мертв.

– Который час? — спросил он хриплым, безжизненным голосом. — Я долго спал?

— Сейчас половина одиннадцатого утра, — ответил Фолсом, бросив взгляд на часы, которые он быстрым движением достал из жилета.

— Надо торопиться.

— Ги, — с тревогой произнес Хенкс, — что случилось?

— Он снова это сделал, — сказал писатель безжизненным голосом. — Целая семья.

— Ублюдок! — прорычал доктор, стиснув зубы от ярости.

— А вы? Объясните нам! — взмолился Хенкс. — Вы с ним столкнулись?

Ги отпустил руку Фаустины и откинул простыни, которые его прикрывали, чтобы сесть на край кровати рядом с молодой женщиной.

– Он обманул меня. Я ничего не смог сделать, – сказал он, подавленный. – Он ловкий, хитрый и обладает поразительной силой.

Его голосовые связки, казалось, были повреждены, в каждом произносимом им слове слышался тяжелый оттенок.

– Как вы выбрались из этой ситуации? – удивился Фолсом.

— Это он так решил. Он не хотел моей смерти.

— Это чертовски повезло, — заметил Фолсом.

Фаустина, более наблюдательная и одаренная аналитическим умом, продолжила:

— У него были на вас планы, не так ли? Он сделал вас своим посланником…

— Ему нужен был свидетель, — выпалил Ги. — Он хотел, чтобы я увидел его творение.

Романист подул на свои ладони, сложенные на лице. Он медленно сдвинул их, натягивая кожу, словно снимая болезненную маску. Его зрачки блуждали в пустоте в поисках ответов.

– Это извращенец! – гневно зарычал Фолсом. – Но, к счастью, его тщеславие спасло вам жизнь!

— Он хочет семью, — продолжил Гай. — Он хочет быть человеком, как и все мы.

— Его поведение отдаляет его от того, кем мы обычно являемся! Он виноват только сам! Раньше он был человеком, как и все остальные!

Ги мягко покачал головой. Без эмоций.

– Я так не думаю. Он – нечто иное.

Врач стал сглаживать ситуацию:

– Да ладно, вы же не серьезно!

– Он – нечто нечеловеческое. Но он хочет стать человеком. Пойдемте, нам нужно идти. Нам предстоит многое узнать. У нас нет ни минуты в запасе.

– Они мертвы, не так ли? – с трудом спросил Хенкс. – Так зачем же такая спешка?

Ги замялся, Фаустине показалось, что перед глазами писателя проносятся образы. Он открыл рот, но прошло несколько секунд, прежде чем из него вышли слова, словно ему пришлось перебирать свои воспоминания:

– Он не человек, но хочет им стать, – наконец повторил Ги.

Стол был накрыт на шестерых.

Гостей было всего трое.

Мужчина, девушка-подросток и мальчик.

Глубокая тарелка перед каждым из них наполнилась их собственной кровью, капавшей с их наклоненных над ней голов.

Их тела опирались на стол.

У всех были перерезанные горла.

Мерзкая пурпурная улыбка.

Максимилиан Хенкс, Реми Лебуэ, помощник Боллар, доктор Фолсом, Ги и Фаустина, которая, должно быть, настояла на том, чтобы прийти, стояли вокруг.

Ставни по-прежнему были закрыты, несколько керосиновых ламп излучали желтоватый свет.

— Я был там, в конце стола, — пояснил Ги. — Там, где нет столовых приборов. Очевидно, он не хотел включать меня в их трапезу, а лишь хотел, чтобы я был ее свидетелем.

— Это семья Лемер, — прокомментировал сельский стражник с испуганным видом.

— Сколько их обычно? — спросил Ги.

С тех пор как он проснулся, у него был только один-единственный тон: монотонный, без эмоций, как будто его душа отделилась от тела.

– Пятеро. Я хорошо знаю Отона и Люс, они часто бывают в лесу за грибами.

– Это родители?

– Да.

Реми Лебуэ снял кепку и приложил ее к сердцу. Его глаза блестели от сдерживаемых слез.

– А их дети? – спросил Ги.

– Есть Пелагия, старшая, Алиса, младшая, и… Медерик, – ответил он, протягивая руку в сторону мальчика.

– Сколько лет Пелагии?

– Шестнадцать, может, семнадцать.

На этот раз слезы текли по щекам сельского стража, который, несмотря ни на что, пытался сохранять как можно больше достоинства.

– Вам лучше выйти, – сказал ему Ги.

Лебуэ глубоко вздохнул, выпрямился и покачал головой.

Ги пристально посмотрел на него, как бы строго упрекая взглядом, а затем подошел к подростку.

– Этой едва ли тринадцать или четырнадцать лет, – сказал он, осторожно поднимая ее лицо.

Из перерезанного горла подростка хлынула струйка крови, от которой вздрогнули большинство свидетелей этой сцены. Три мухи улетели из зияющей раны.

Веки не были полностью закрыты.

Она была настолько бледной, что казалась припудренной, как при дворе Короля-Солнца.

Она выглядела изможденной. Как будто не понимала, что с ней происходит. Ее губы обнажали слегка желтоватые, не очень ровные зубы.

— Она еще теплая, — добавил Ги.

Лебуэ сжал кулаки, и его суставы хрустнули.

— Вы уже обошли все комнаты? — спросил доктор Фолсом.

— Да. Когда я освободился, я обошел дом, чтобы проверить, нет ли раненых или кого-то, кто мог выжить после полученных ранений.

Он мрачно покачал головой.

– Мать и другая дочь наверху? – спросил Хенкс.

– Нет. Мать в соседней комнате. Старшая дочь исчезла.

– Если повезет, ее не было здесь прошлой ночью, – бросил Хенкс.

— Он ушел с ней, — без эмоций произнес Ги.

Фаустина скрестила руки на груди, выглядя ошеломленной ужасом от этой мысли.

— Мадам, — сказал доктор, — я думаю, что сейчас вам пора уйти, это не место для вас.

Фаустина бросила на него злобный взгляд.

— Мы об этом говорили, прежде чем прийти. То, что касается Ги, касается и меня. Ничего от меня не скроют.

— Думаю, доктор прав, — настаивал Лебуэ. — Если хотите, я подожду с вами снаружи.

— Женский взгляд на эти события может вам пригодиться. Я способна выдержать. Я уже делала это.

Услышав эти слова, Боллар и Фолсом странно посмотрели на нее.

— Некоторое время назад мы вместе помогали парижской полиции в расследовании преступления, связанного с людьми, которых мы знали, — уточнил Ги. — Доверьтесь ей.

Хенкс ждал решения старшины Боллар.

Тот не мог отвести взгляд от этой молодой женщины, безусловно, весьма необычной как своей красотой, так и характером.

— Как хотите, — сказал он наконец. — Я приму любую помощь, которую мне предложат. Но если вам станет плохо, не стесняйтесь выйти.

Хенкс подошел к Гаю.

— Вы успели разглядеть его лицо?

— Ни разу. Я видел только его силуэт. Он был ненормальным. У него были рога, кажется.

— Рога? Маска быка или барана?

— Не знаю. У меня не сложилось такого впечатления.

— Он обращался к вам?

— Нет. После своей сцены он долго стоял у двери. Я слышал, как он говорил сам с собой, но слишком тихо, неразборчиво, я не смог бы узнать его голос. Это мог быть кто-то из вас, я не могу сказать.

Эти слова вызвали невольное напряжение среди собравшихся.

– Вы могли бы рассказать о хронологии событий? – спросил жандарм.

– Мы уже были внутри, когда я пришел в себя. Он поднимался наверх. Я был связан и лишен возможности говорить, я ничего не мог сделать. (Ги сжал челюсти при этих словах и с трудом сглотнул слюну.) Он довольно быстро обезвредил их, по-моему. Там, наверху, была короткая погоня с мальчиком, Медерик, но она длилась недолго. Он быстр, эффективен. Он знает свое дело. Затем он начал бегать туда-сюда между этой комнатой и верхним этажом, он спустил четыре тела, тащил их за собой.

– Четыре? – повторил Боллар. Мать семейства?

– Да. Что касается Пелагии, возможно, он нес ее на плечах, я не знаю. В любом случае, я думаю, что все они уже были мертвы, кроме матери.

– Почему вы так думаете?

Ги пристально посмотрел в глаза жандарму. Его взгляд стал диким. Тревожным.

— Она умирала.

Боллар поднял брови и указал на дверь чуть поодаль.

— Она там, да?

— Предупреждаю: то, что находится за этой дверью, нечеловечно.

Боллар потянул за ремень, чтобы поправить жилет жандарма, и бросился вперед, размахивая фонариком.

Он вошел в комнату, и все услышали, как он сдерживает рвотный позыв, затем скрежет подошв, а затем громкую рвоту.

Когда он вернулся, он был почти так же бледен, как маленькая Элис.

Он шатался.

Фолсом придвинул стул к стене, и Болларт рухнул на него, заложив голову в ладони, а двууголка лежала у его ног.

— Как можно такое сделать? — проговорил он сквозь ладони. — Какой человек может зайти так далеко?

— Крокмитан, — ответил Ги. — То же самое, что и с мадам Лорнан.

— Хуже! — вдруг воскликнул жандарм, поднимая лицо. — Здесь повсюду кровь!

— Потому что здесь плитка, — холодно ответил Гай. — У Лорнанов пол впитал в себя большую часть крови, отчего мухи и жужжали под ним. Он повторил то же самое здесь. Он входит в привычную рутину.

– Эта женщина… она взорвалась изнутри!

Ги покачал головой.

– Он голый, когда делает это, – раскрыл он. – Я слышал, как он работал, это длилось долго. Думаю, он сливается с ней. Он жестоко выпотрошил ее, раздробил на куски и обмазался ими. Не знаю, зачем.

– Боже мой, – простонал Лебуэ.

– И она была жива, когда он начал, – добавил Ги. – Значит, она сопротивлялась. Если он предпочел сражаться с ней, пока вскрывал ее, то это часть его фантазии. Ему нужно, чтобы она сопротивлялась. Чтобы она двигалась. Доктор, вы внимательно осмотрели Лорнанов, не так ли?

– Да.

– Вы заметили следы связывания на запястьях миссис Лорнан?

– Да. Фиолетовые полосы. Но на месте преступления связывающих предметов не было.

– Судя по тому, что я заметил сегодня утром, перед тем как уйти, у Люс Лемер такие же. Он связывает им запястья, но не ноги. Из-за боли, которую он им причиняет, они, должно быть, бьются как одержимые. Но он все равно их удерживает. Ему удается довести дело до конца.

– Он крепкий, вы нам об этом говорили, – вступил Хенкс.

– Да. Его сила была намного выше моей. Ему не составило бы труда сломать мне шею.

Фолсом осторожно развернул носовой платок, вынутый из кармана пиджака, и, слегка смочив его водой из кувшина, прикрыл им нос и прошел в соседнюю комнату.

– И вы говорите, что искали везде, – продолжил старшина Боллар, – но не нашли старшую? Как ее зовут?

— Пелагия, — сказали Фаустина и Лебуе в унисон.

— Нет, её здесь нет.

— Даже спрятанной в шкафу, под кроватью?

Ги протянул руку в сторону лестницы.

— Идите проверьте. Возможно, я что-то упустил, но, по-моему, вы ничего не найдёте.

– Почему у меня такое ощущение, что вы знаете больше, чем хотите сказать?

– Наверху у каждого есть своя кровать. И все они не застелены. Пелагия была рядом, когда Бугимен напал на них. Он ушел с ней.

– Она могла сбежать!

– Его походка была гораздо тяжелее. Он надел обувь, но даже несмотря на это, я думаю, что он был обременен. Тяжело обременен.

– Надел обувь? – удивленно спросил Боллар.

– Я же вам говорил: он голый, когда нападает на них.

– Голый? Определенно, это животное.

– Быть голым – значит раскрыться, – вступила Фаустина. Показать себя без прикрас, таким, каким ты есть. Это может быть уязвимое положение, на это не решаются без веской причины.

– Верно, – подхватил Ги, – я думаю, что он предпочитает быть голым ради контакта. Чтобы чувствовать их кожу на своей. Он также хочет, чтобы они видели его таким, каким он на самом деле.

– Почему? Чем он отличается в одежде? – спросил Лебуэ.

— Его одежда — это убранство, навязанное обществом. Это его маска, чтобы играть в комедию. Чтобы показать себя таким, каким его хочет видеть мир. Голым он остается самим собой.

— Вы хотите сказать, что он ведет себя как все, за исключением… этого? — сказал Боллар, указывая на стол и его жертв. — Что это мог быть кто угодно?

— Именно. Он из тех преступников, которые отлично скрывают свои намерения. Он научился сливаться с окружающей средой. Впрочем, это все же сложная личность. (Ги замолчал на секунду, когда рой черных мух опустился на раскрытые горла трех жертв.) Вероятно, это какой-то необычный парень из деревни, — продолжил он, — скорее всего, холостяк, раз у него столько свободного времени. Его работа довольно гибкая в плане графика.

– Почему? – спросил сельский страж.

– Потому что он проводит часть ночи у своих жертв накануне рабочих дней, поэтому ему нужно немного отдохнуть, прежде чем идти на работу.

– Холостяк? – снова спросил жандарм.

– А почему бы не алкоголик? – предложил Реми. – Влияние алкоголя могло бы объяснить, почему он не осознает, что делает; именно из-за опьянения он заходит так далеко в… в ужас.

— Нет. Наоборот, он методичен. Он тщателен. В такие моменты он не пьян. Еще одно: он носит походную или рабочую обувь. Эти тяжелые ботинки с толстыми подошвами, предназначенные для того, чтобы не поскользнуться.

— Вы делаете такой вывод по его походке? — удивился жандарм.

– Нет, по отпечатку в крови, который я нашел у Лорнанов.

Болларт тут же нахмурился, обидевшись, что его люди упустили столь важную улику.

– В вашу защиту скажу, – ответил ему Ги, – что ее было нелегко обнаружить. Крокмитан помылся у Лорнанов после своего преступления. И могу вам сказать, что он брюнет. Я нашел волос и щетину, которые, несомненно, принадлежат ему.

– Он здесь тоже мылся, – вступил в разговор доктор Фолсом, вернувшись бледным как полотно от постели Люс Лемэр. В глубине комнаты стоит таз, наполненный водой, загрязненной кровью. Много крови.

— Он… Он моется в крови своих жертв? — встревожился Лебуэ.

— Графиня Батори так делала, — раскрыл Хенкс. — Купалась в крови девственниц, чтобы сохранить молодость. Но это было триста лет назад.

— Нет, это кровь, разбавленная водой. Однако должен признать, что речь идет о большом количестве крови

.

– И что? Как он мог сделать такое? – настаивал Боллар.

– Он не может, по крайней мере, в нормальном состоянии, – вмешался Ги. – Но он может их заставить.

— Не убивать их?

— Не сразу, хотя это неизбежно. Ему это нужно. Освобождение, которое дает ему убийство. (Обратившись к Хенксу, Ги уточнил:) Божественный оргазм. И потому что его выдуманная семейная жизнь никогда не сможет соответствовать реальности. Он убьет их всех. А пока это, возможно, оставляет нам надежду.

– А, вы так думаете? – скептически спросил Боллар.

– Если он начнет инсценировать и разрабатывать свое вхождение в семью, как говорит Фаустина, то, возможно, он похитил Пелагию именно для этого. Чтобы поиграть в младшего брата.

Реми Лебуэ вздрогнул:

– Вы значит думаете, что она жива?

– Возможно. Либо ради этой жестокой ролевой игры, которая продлится лишь мгновение, но станет для нас хорошим знаком. Пока он верит в то, что делает, пока Пелагия более или менее правильно реагирует на эту комедию, он может оставить ее в живых, пока мы ее определим.

Поскольку он не заканчивал фразу, Лебуэ подошел ближе:

– Либо эта комедия,либо что?

Ги указал на обескровленные тела вокруг стола.

– Либо он взял ее, чтобы иметь сексуальную игрушку. Как Люсиль у Лорнанов. И тогда она будет лишь объектом для удовлетворения его желания.

Как только он насытится, он уничтожит ее. А сексуальное желание очень быстро утоляется.

Увидев мрачное выражение его лица, все поняли, что Ги думал прежде всего об этой последней гипотезе.

Лицо убийцы постепенно обрисовывалось.

Лучи света косо проникали через высокие окна библиотеки в Эльсенере, пока солнце поднималось к зениту.

Помощник Болларт присоединился к Ги и Фаустине среди тысяч книг и с благоговейным вниманием слушал писателя. Он попросил того изложить ему свои соображения об этом нетипичном убийце.

– Он силен, поэтому можно предположить, что он работает на улице, в полях или лесах, например, фермер или лесоруб. Но это не следует рассматривать как исчерпывающий список.

Болларт взял слово:

– Если подытожить, то это брюнет, одиночка, наверняка живущий один, во всяком случае без оков, что позволяет ему совершать свои преступления ночью; он ненавидит женщин, носит обувь на широкой подошве, крепкий и занимается самостоятельной деятельностью или имеет гибкий график.

– Он работает на улице, – напомнил Ги. – Его обувь и телосложение могут это подтвердить.

– Если я расширю поиски до Маньи-ан-Вексен и Мант, то кандидатов может быть сотни!

– Он очень хорошо знает этот район, он знал, где наносить удар. Это местный парень. Лорнаны жили в двух километрах от Сен-Сира, а Лемары – в Ла-Гуле, недалеко от Ветуиля, это тоже совсем рядом.

Нападать дважды на таком небольшом расстоянии – это огромный риск. После резни в семье Лорнанов люди здесь стали настороженными, они стали более осторожными. Если бы он пересек Сену, чтобы напасть на какую-нибудь семью там, мы бы даже не узнали об этом. Он мог бы продолжать так долго. Однако он сосредоточивает свои преступления в ограниченной зоне. Потому что это его успокаивает. Потому что ему это нужно, чтобы действовать быстро. Потому что он живет в этом регионе. Именно так он выслеживает свои жертвы. Именно поэтому он знает, куда идти. Сначала ищите в Сен-Сире, Ветуиле и Шеренсе, а также в деревнях вокруг этих трех населенных пунктов.

Старшина Боллар записывал эту ценную информацию в маленький мягкий блокнот. Он энергично кивнул головой.

– Скажите, вы сами по себе довольно странный человек! — удивился он. Как… как вам удается так быстро все это вычислить?

— А вы, помощник, как обычно действуете, чтобы поймать преступника?

— Меня этому учили! Я ищу свидетельские показания, улики. И главное — кому преступление выгодно больше всего! Потом я допрашиваю, сверяю, сопоставляю, провожу очную ставку и получаю признание. Допросы — моя специальность. Но обычно в преступлении есть прямая связь между жертвой и преступником! Даже самые отвратительные убийства не такие… гнусные, как те, что совершает… как вы его там называете?

– Крокмитан.

– Да. Это к нему подходит. А в этом деле все так, как будто… он нападает наугад! По-моему, он сумасшедший!

– Совсем наоборот. Он умен. По крайней мере в том, что он делает: убивает. Ему это нужно, чтобы выжить, чтобы восстановить себя. Не забывайте, что вы преследуете человека, который думает не так, как вы, у которого нет тех же удовольствий, что и у вас, и тех же страхов. Ребенок, которым он был, был испорчен во время своего базового обучения. И его ценности не имеют ничего общего с нашими.

– Я по-прежнему озадачен вашим подходом.

– Факты говорят со мной. Поступки всегда имеют смысл. Моя работа – выслеживать его, выявлять смысл фактов и, таким образом, понимать, постепенно восстанавливать личность автора этих фактов. Хороший романист должен уметь анализировать личность, проникать в сознание другого человека. Иначе как писать о моряке, если сам никогда не был моряком, или о политике, или о женщине, если ты мужчина, или об убийце? Романист должен быть как губка, впитывать все, что происходит между людьми, обладать огромной эмпатией, хорошим аналитическим умом и логическим воображением, которое умело заполняет пробелы.

Болларт присвистнул от восхищения.

– А я-то думал, что романисту нужно только обладать талантом к стилю! В любом случае, спасибо, это мне помогает. Признаюсь, что если я обращусь к другой бригаде или даже к своим начальникам, это будет расценено как признание слабости! А ведь есть жизнь и выше звания старшины!

Жандарм схватил свою двууголку и сунул блокнот в карман пиджака.

– В любом случае, спасибо за помощь, – повторил он. – И не забудьте: никому ни слова! Последнее, чего я хочу, – это увидеть здесь журналистов из Манта, или, что еще хуже, из Парижа, пока я не поймаю Крокем… Этого убийцу! До скорого!

Ги заметил некое отвращение, если не суеверие, с которым произносилось имя Крокмитана.

Жандарм быстрым шагом бросился по винтовой лестнице, уходящей вниз к первому этажу, в центре огромной комнаты с деревянными панелями.

Оставшись наедине, Фаустина и Ги пристально посмотрели друг на друга.

Первой молчание нарушила она:

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

— У меня кожа толстая. Мое сердце так просто не пронзить! — ответил Ги с оттенком эмоции впервые с момента своего возвращения.

— Я это поняла, — задумчиво ответила Фаустина.

Новая тишина.

— Мне жаль, если я причинил тебе боль, — сказал он чуть более мягким тоном.

Писатель встал и опустился на колени перед Фаустиной.

– Я был свидетелем гибели всех этих людей прошлой ночью, – прошептал он. – И я ничего не смог сделать. Слишком много смертей. Мне нужно заново обрести жизнь. Мне нужно вытащить свое сердце из той грязи, в которую оно погрузилось, пока они умирали.

– Ты туни при чем.

– Но, будучи умнее его, я, возможно, смогу остановить его, прежде чем он начнет снова.

Ги схватил Фаустину за руку.

– Я не могу допустить, чтобы он убил еще одну семью.

Его челюсти подергивались под кожей щек, нервно сжимаясь.

– В этом я не знаю, смогу ли я тебе помочь, но что касается ощущения жизни…

Она наклонилась и прикоснулась теплым поцелуем к его губам.

Она высматривала реакцию в взгляде Ги, который оставался бесстрастным, словно завороженным. Тогда она вновь обратилась к его губам в поисках ответа.

Ее теплый язык проник в рот Гая и ласково коснулся его языка.

Рука писателя сжала руку молодой женщины, которая продолжила поцелуй, медленно. Ее другая рука затерялась в волосах этого столь необычного мужчины.

Затем она отстранилась и откинулась в кресле.

Ги поднялся и снова сел.

Глубокий вздох поднял его грудь, словно дыхание жизни наконец вернулось в него.

Он поднял глаза на Фаустину.

– Вдвоем мы сможем его найти, – сказал он.

– Тогда веди меня. Как сегодня утром, направь меня по правильному пути, и я скажу тебе, что он мне внушает.

Ги бегло пробежал глазами по своим заметкам, беспорядочно разбросанным на листах, лежащих прямо на столе. Он также достал из кармана сигарную коробочку, в которой лежали волос и щетина, а также шарик, похожий на чудовищный глаз, и положил их посреди бумаг.

– Шарик важен? – спросила Фаустина.

– Символичен. У Лемеров его не было. Его успокаивает не уловка и не ритуал, а просто способ привлечь все внимание к центру человека. Вчера шарик, сегодня тарелки, полные крови. Он живет в символике.

– Понимаю.

– Что касается его общего портрета, я думаю, мы уже все обговорили с помощником Боллартом. Теперь есть что-то еще. Слишком много всего, у меня ощущение, что я что-то упускаю. Нужно распутать все, что имеет смысл, чтобы выделить ключевые элементы, которые приведут нас к тому, кем он является на самом деле. К его личности.

– С чего ты хочешь начать?

– С самого важного: с жертв. Почему именно они?

– Потому что это семьи, и им не повезло, – сказала Фаустина, пожимая плечами.

– В регионе сотни семей. Сомневаюсь, что он выбрал первую попавшуюся, чтобы воплотить свою идею; для него, уделяющего внимание деталям, это было бы недоработкой. Его фантазия созревала годами, и когда он приступает к делу, он должен делать это с целями, которые ему нравятся; я даже думаю, что он хорошо их знает, что долго за ними наблюдал.

– Обе фермы находятся в уединении.

– Первый момент. Ему нужна тишина. Но это всего лишь практический аспект. Уединение позволяет ему действовать легче, но оно не касается самих этих семей. Что еще?

– Они похожи: несколько детей, в том числе старшая девочка-подросток.

– Действительно. И в обоих случаях есть младший мальчик. Это может быть интересно. Мальчик символизирует его самого, так явно было с Луи Лорнаном; убийца не смог инсценировать его смерть, она даже его беспокоила, судя по тому, как он наполовину спрятал тело под простынями.

– Однако Медерик Лемэр был зарезан, как и остальные. И его труп был выставлен напоказ.

Ги задумчиво кивнул.

– Потому что на этот раз «Крокмитан» непосредственно входит в картину, – предположил он через мгновение. – Он устроил себе трапезу. Значит, мальчик больше не олицетворяет его, он уже присутствует.

– Это может означать, что его следующая жертва не обязательно будет младшим мальчиком.

– За исключением того, что он сначала выявил несколько потенциальных семей и его фантазии развиваются вместе с его преступлениями. Есть еще кое-что, более конкретное. Меня только что зацепила одна деталь. Спальни.

– Я их не видела, что в них особенного?

– Ну, само их наличие! Мы не в буржуазных домах, и не в новых. Это две старые фермы. Традиция, когда у каждого своя личная комната, где сохраняется уединение, появилась совсем недавно, не так ли?

– В книгах и газетах об этом пишут уже… все-таки двадцать лет!

– Да, но в более скромных жилищах, особенно в деревне, это вошло в обычай лишь недавно. Я знаю, что все новые шахтерские поселки, которые теперь строят на Севере, оснащены ими; для горнодобывающих компаний это стало средством рекламы, чтобы хорошо себя показать. Но здесь не все фермеры, наверное, успели провести ремонтные работы. Привычки сильны, особенно в деревне, чем в городах. Тем не менее, и у Лорнанов, и у Лемаров были отдельные спальни. И это важный элемент в технике Крокмитана. Он действует ночью, обезвреживает своих жертв одну за другой, пользуясь тем, что они изолированы в своих комнатах, чтобы не разбудить остальных. Я не уверен, что он смог бы одолеть всех, если бы они спали в общей комнате.

– Ты думаешь, он выбрал эти две семьи потому, что у них отдельные спальни? – скептически спросила Фаустина.

– Мне это совпадение кажется тревожным. Однако это означало бы, что он знает эти места. Кого бы ты пустила наверх в своем доме?

– Никого! Если только не по необходимости.

— Домашний персонал, но у этих двух семей его не было.

— А что, если он проникал в дома ночью, чтобы осмотреть помещения, пока жильцы спали?

Ги скрестил руки и поморщился. Действительно, это правдоподобный вариант. Но очень рискованный. Его могли бы застать врасплох, — наконец сказал он.

– Или у старшей дочери могла быть веская причина поднять кого-то наверх без ведома родителей.

Ги нахмурился.

– Ухажер?

– Люсиль и Пелагия примерно одного возраста. Возраст, когда начинают думать о любви и будущем муже! Бугимен мог быть парнем, который их желал.

Ги не был убежден.

– Если он с ними общается и они пускают его в свою комнату, – ответил он, – у него не было бы никаких причин потом их убивать. Наоборот, таким образом они избавили бы его от расстройства, по крайней мере, я так думаю.

– Ги, мальчики – это неискушенные и нетерпеливые существа, возможно, они подняли его наверх, чтобы поиграть, чтобы познакомиться, но для него этого было недостаточно. И поэтому он вернулся, чтобы полностью овладеть ими.

– Возможно, – признал Ги, не веря в это. (Он был на другом следе.) Это старые фермы, – сказал я. – А спальни были созданы недавно. Кем?

– Отец семейства, наверное, потратил на это время. Фермеры – мастера на все руки, они обычно все делают сами.

– А что, если именно в этот раз они пригласили мастера? Ради удобства своей семьи.

Фаустина поняла.

– Крокмитан мог быть каменщиком, ремесленником или разнорабочим.

– Профессия, которая открывает двери домов, позволяет встречаться со всеми, требует быть крепким, работать в тяжелых ботинках. Профессия одиночки, где можно организовывать свой график так, как хочется. Которая позволяет иногда находиться среди семей, пока ты работаешь, быть свидетелем их повседневной жизни, наблюдать за ними.

– А что, если он был одним из тех монтажников, которые устанавливают электричество или газ?

– Ни того, ни другого в обеих семьях не было.

– Значит, можно сделать вывод, что Бугимен выбирает эти семьи из-за их отдельных комнат.

– «Выбирает» — это правильный термин. Есть еще одна деталь, которая меня заинтересовала: отсутствие домашних животных.

– Кошки или собаки?

– В основном собаки. Дети их обожают, у этих двух семей было достаточно места для собак, и это тот вид животных, который есть у всех фермеров. Хорошие компаньоны и верные стражи. Крокмитан выбирает семьи с несколькими детьми, девочкой-подростком и маленьким мальчиком, отдельными спальнями и без собак, которые могли бы помешать ему в его замысле. Имея все это, мы должны смочь сопоставить наши выводы с фактами.

Ги взял трость и шляпу.

– Куда ты идешь?

— Мы пойдем задать несколько вопросов, Фаустина, пойдем. Мне было бы интересно узнать, кто делал ремонт у Лорнанов и Лемаров. Мы сможем продолжить то, что я начал с сельским стражем: сопоставить лицо со всеми этими фактами.

Фаустина тут же подбежала.

– Разве не опрометчиво бродить по улицам, где бродит Крокмитан, и задавать вопросы всем подряд?

– Он объявил мне войну, Фаустина.

– Именно!

– Возможно, у него больше силы удара, но я лучший стратег, чем он.

– Ги, – сказала она, взяв его за руку, чтобы задержать, – у него преимущество местности и элемента неожиданности, разве это не слишком рискованно — атаковать в лоб?

Писатель засомневался.

– Вспомни, – настаивала молодая женщина, он носит маску, это может быть кто угодно. Мы не можем доверять никому.

Ги указал на свое опухшее и посиневшее лицо.

– Он сделал мне мою собственную маску. Теперь это равная схватка.

С этими словами он помчался вниз по лестнице на полной скорости.

Ги был неудержим. Он мчался, воплощение чистой энергии.

Энергия, борющаяся с тем, что он считал воплощением Зла.

Фаустина замерла в нерешительности на вершине винтовой лестницы.

Она задавалась вопросом, разумно ли появляться посреди поля битвы.

Однако, услышав, как хлопнула дверь, она бросилась вслед за своим другом.

Сердцем деревни Сен-Сир была ее пекарня.

Фердинанд Тайяр, мастер-пекарь, собирал вокруг себя почти всех жителей деревни, и каждый день, сразу после полудня, можно было устроиться на одном из табуретов перед лавкой и поболтать с ним, пока он наслаждался свежим воздухом с бокалом вина в руке.

Тайяр с его рыжей бородой, а также пятнами муки на брюках и в волосах на предплечьях.

Крепкий мужик. В курсе всех сплетен.

По дороге Ги настаивал на одном: в войне с Крокмитаном нужно задавать точные вопросы, раскрывать свою позицию, но ни в коем случае не свои силы. Не делать ничего, что могло бы его насторожить, пока он не будет четко идентифицирован. Каждый важный вопрос должен был быть окружен невинными вопросами.

Проще говоря: им нужно было запудрить глаза.

Ги и Фаустина шли по улице как пара, держась за руки, прижавшись друг к другу.

Увидев Тайяра, Ги поздоровался с ним и остановился, но не сел на один из табуретов.

— Здравствуйте, месье Тайяр.

— Ну и ну! Что с вами случилось? Это лошадь так вам голову разбила?

— Я упал во время охоты с месье Хенксом. Дела идут?

— Как и в другие дни. Я жду этого проклятого почтальона, он всегда опаздывает! Я считал прежнего лучше!

— Важное письмо?

— Мой сын! Он вздумал уехать в Руан учиться! Обычно он сам доставляет мне почту. Он должен сказать, когда вернется, потому что его заместитель — это не радость!

— Трудно найти честного работника, — согласился Ги, чтобы наладить контакт.

— Честный он, а вот о ответственности и речи не может быть! Каждый день опаздывает, якобы не может встать вовремя! Это сын Мишо, с такой матерью, что тут удивляться, скажете вы!

— С чего это? — спросила Фаустина.

Тайяр бросил на нее косой взгляд, словно только что заметил ее присутствие.

— Алкоголичка. Она все время пьет. Если сынок пошел в мать, я его долго не продержу! Жду не дождусь, когда мой вернется, тогда у меня будет время все перестроить!

— Он молодой, этот Мишо?

— Четырнадцать лет. Возраст, когда пора работать! И вставать каждое утро.

Услышав этот ответ, Ги, казалось, разочаровался.

— Ваших товарищей сегодня с вами нет? — спросил Ги.

— Нет. Они готовят похороны Лорнанов. Скажите, мы видели, как сегодня утром довольно часто появлялись жандармы, они случайно не задержали этого проклятого бродягу? Потому что здесь мы не были бы против повесить его, прежде чем похоронить Лорнанов!

— Нет, не думаю, — уклонился от ответа Ги. — Когда похороны?

— В воскресенье утром.

— Хорошо. Мы придем выразить свою скорбь.

— О, я думаю, что придет вся деревня и даже жители Ветуиля и Шеренса.

Наступила неловкая тишина. Ги первым ее нарушил:

— Я тут подумал: что станет с животными Лорнанов?

— Учитывая, что наследники тоже умерли, решать будет граф.

— Мистер Хенкс?

Тайяр кивнул.

— Там были в основном коровы, я полагаю, — настаивал Ги. Возможно, он продаст их на нужды деревни. У Лорнанов не было собаки?

— Она умерла раньше них. У этой дворняжки был нюх.

— Старая собака?

— Не знаю. Я помню только маленького Луи, который был так несчастен.

— Когда это было?

— Не помню, на прошлой неделе.

— Прямо перед их смертью?

— Я же говорю: у того пса был нюх. Он предпочел уйти раньше своих хозяев.

— Собаки удивительные, — заключил Ги.

Тайяр указал на табуретки перед собой:

— Хотите отдохнуть? Разговаривать удобнее, когда все находятся на одном уровне.

— Спасибо, но мы не будем вас долго утомлять. Ах, еще одно: мне нужно заказать небольшие каменные работы у господина Хенкса, к кому мне обратиться?

— Гаэтан Лаваль. Он живет в Ветуиле, каменщик, каменотес, он умеет все починить, все уладить.

— Чтобы поставить перегородку, к нему здесь обращаются?

— Только к нему. Честный и надежный.

— Если я зайду без предупреждения, есть ли шанс, что я найду кого-нибудь, кто примет мою заявку? Он женат?

— Его жена Бенуа ведет хозяйство. А если нет, пойдите к прачечной, она будет болтать с другими. Она сможет записать вас на прием.

Отходя, Фаустина наклонилась к Ги и прошептала:

— Вы вычеркнете из своего списка этого Гаэтана Лаваля, потому что он женат?

— Нет, но он опустится в самый конец списка, — признался Ги с недовольством. Я не представляю, чтобы Крокмитан вел семейную жизнь за пределами своих фантазий, я уже говорил тебе. К тому же его жена забеспокоится, увидев, что он уходит надолго ночью. Особенно когда совершено отвратительное убийство. Она не сможет не заподозрить неладное.

— Тогда пойдем к ней, по ее поведению я, может быть, почувствую ее беспокойство, как женщина женщине.

Ги согласился, и они шли по главной улице, когда из перпендикулярного переулка вышла знакомая фигура.

Невысокий старик с слишком длинными седыми бакенбардами, красным носом и заметными узелками на подбородке и нижней части щек.

Эмиль-Мари Дюкеналь.

Как только он заметил Ги, абортник напрягся и замедлил шаг. Он внимательно оглядел писателя, а затем женщину, сопровождавшую его, с недобрым видом.

У него были широкие плечи, заметил Ги.

И на ногах — большие ботинки.

Рука Фаустины сжалась на его руке, когда она заметила Дюкеналя.

Ги поздоровался с ним, когда они миновали друг друга, а абортник лишь бросил на него гневный взгляд.

Когда они прошли мимо него, по звуку шагов старика Ги догадался, что тот обернулся, чтобы еще раз посмотреть на них.

— От этого человека у меня мурашки по коже! — тихо призналась Фаустина.

— Эмиль-Мари Дюкеналь. Идеальный подозреваемый.

— Тогда почему в твоем голосе так мало убедительности?

— Его возраст. Во-первых, я не уверен, что он физически еще способен справиться со всей семьей...

— Не доверяй внешнему виду, ты удивишься тому, на что способны некоторые пожилые мужчины!

Эта нескрываемая аллюзия на ее жизнь проститутки вонзила маленький шип в сердце Ги, который предпочел сразу же продолжить, чтобы не испытывать еще большей боли:

— И в любом случае, он слишком стар. Фантазии Буги-мэна сложны, но я не могу представить, что он смог сдерживать их в течение пятидесяти лет! Он бы давно взорвался изнутри. Чтобы его порывы подтолкнули его к убийству, они должны быть дьявольски навязчивыми, он не смог бы подавлять их так долго. А такие фантазии не появляются внезапно в зрелом возрасте, они являются результатом детского, а затем подросткового созревания. Начало взрослой жизни только усилило их. Поэтому на данный момент я ставлю Дюкеналя внизу списка, вместе с Лавалем.

— Ги, ты много читаешь книг о формировании влечений и фантазий?

— Я делаю свою работу: изучаю материал. Так что да, я много читаю. Особенно с тех пор, как мы в Эльсенере. Библиотека Максимилиана очень богата по этой теме.

— Хенкс интересуется этим?

— Он скромный, но ему интересно почти все.

Фаустина нахмурилась.

— Все-таки. Фантазии и влечения — это тема… редкая! Это не то, чтобы мы говорили о популярной дисциплине или…

— Не забывай, что Максимилиан не только сам романист, но и один из величайших охотников в мире. У него очень особое отношение к смерти. Думаю, с появлением исследований о психике он, наверное, задается вопросами о себе, о том, что заставляет его рисковать жизнью на другом конце света ради удовольствия убить дикое животное.

Фаустина без особого убеждения кивнула головой, погруженная в свои мысли.

Они вернулись в Эльсенеур, чтобы оседлать двух лошадей в замковой конюшне с помощью смотрителя Йорика, которого они отвлекли от работы, когда он копал землю с помощью большой лопаты. Расстояния между деревнями были не очень большими, но Ги не хотел каждый раз терять час ходьбы.

Он ехал впереди, Фаустина следовала чуть позади, сидя по-амазонски на гнедой кобыле. Поднимаясь по грунтовой дороге на холм, Ги свернул на узкую тропинку.

— Мы же не едем в Ветуй? — удивленно спросила Фаустина.

— Я хотел бы проверить одно предчувствие, если ты не против. У Лемеров.

Фаустина не ответила, она лишь чуть сильнее затянула поводья.

Ферма Лемеров состояла из большого каменного дома в форме буквы U, обрамляющего мощеный двор. Большая часть здания использовалась для хранения снопов сена. Она стояла на выезде из Ла-Гуле, деревушки из маленьких домиков, окруженных примитивными оградами, служащими для выпаса коз и нескольких коров посреди аллей, окаймленных фруктовыми садами. Ла-Гуле была затеряна в крошечной долине между двумя холмами, над Ветей, полностью скрытая от остального мира густыми лесами.

Несмотря на крики ужаса Медерика или стоны боли Люс Лемер, ферма находилась достаточно далеко от других домов, чтобы Крокемтен мог действовать в тишине.

По дороге они никого не встретили и не увидели ни души ни во дворах, ни в садах, хотя столб дыма, поднимавшийся из камина, свидетельствовал о том, что деревня не была пустынна.

Когда они добрались до фермы Лемеров, над ними стучал по стволу дятел. Это было единственное явное проявление жизни в Ла-Гуле.

Ги привязал лошадей к балке, поддерживающей балкон, с которого с помощью блока поднимали сено, и оглядел двор.

— Что такое? — спросила Фаустина, почувствовав беспокойство своего спутника.

— Я удивлен, что здесь нет ни одного жандарма.

— Они увезли тела утром, зачем же потом охранять дом?

— Из-за Эжена Барси.

— Это тот пропавший жандарм? Какое это имеет отношение?

— Крокмитан вернулся на место убийства. Он пошел на большой риск. Должна быть какая-то причина. Сначала я подумал, что он что-то забыл, но в таком случае он не стал бы следить за фермой Лорнанов.

— Следить за ней? С чего ты взял, что он за ней следит?

— Сначала он поймал Барси. Потом поймал меня. Я не верю в совокупность случайностей. Я не могу поверить, что вчера я прибыл на ферму одновременно с ним. Он меня увидел, потому что уже был там.

— Но зачем? Какой в этом смысл? Это глупо, его могут поймать!

— У меня нет уверенности.

— Тогда поделись своими сомнениями.

— Полагаю, то, что он пережил там, было очень сильным. И вернуться туда — это в некотором смысле заново пережить часть тех эмоций. Ему это было нужно. Это было опьяняюще. Его фантазия развернулась в этих стенах. Я даже думаю, что он присвоил их себе, теперь это его ферма, его семья. Ему там хорошо. Когда он меня увидел, я вторгся в его владения, совершил святотатство. Думаю, именно поэтому он меня похитил.

— А что, если с самого начала он следил именно за тобой?

Ги поморщился.

— Нет, нет причин.

— Тогда почему он убил Барчи, а не тебя?

— Ему нужен был свидетель. Он был у Лорнанов, чтобы попрощаться с ними или согласиться перейти к чему-то другому, потому что знал, что вечером же он начнет все сначала в другом месте. Мне просто не повезло. Он, должно быть, понял, что я — один из следователей, и ему было забавно устроить мне эту… резню. (Черты лица писателя напряглись.) Это был его способ сказать нам, что он — босс, что он руководит операцией. Мы бессильны перед ним. Он любит контролировать.

Фаустина указала на засыпанный грязью мощеный двор:

— И что мы здесь делаем?

— Это интуиция, которая посетила меня когда Тайяр упомянул о собаке Лорнанов.

— Дай угадаю: ты не веришь, что он погиб случайно, верно?

Ги оглядел окрестности своим проницательным взглядом.

— Именно. И, как я тебе уже говорил: у всех фермеров есть собаки. Особенно если у них есть дети. Друг семьи и лучший страж... пока он жив. Пойдем, обойдем дом, я думаю, сзади есть небольшой сад.

Дятел продолжал стучать вверху.

— И что мы ищем?

— Будку или, если ее нет, старое грязное одеяло в углу, или еще колышек с длинной веревкой, что угодно, что доказало бы, что у Лемеров была собака.

— А потом? — спросила молодая женщина, следуя за Ги. — Что это нам даст?

Писатель промолчал и обошел закрытое укрытие, похожее на туалет, и вышел на ухоженный огород.

Через несколько недель сорняки заполонят грядки, слизни доедят салат, а помидоры вырвутся из опор и заселят остальную часть огорода.

В первую очередь, подумал Ги, Лемаров больше всего не хватит именно на огороде. Это будет первым признаком их отсутствия.

Не увидев ни будки, ни других признаков существования собаки, Ги начал прощупывать землю. В отсутствие следов живой собаки, возможно, там была свежая могила. Если Лемары обнаружили своего мертвого питомца за несколько дней до собственного убийства, можно было с большой долей вероятности предположить, что они похоронили его в своем саду.

Куча свежевскопанной земли — вот что он должен был найти.

Однако, обойдя место дважды, он был вынужден признать: ничего не было.

Внезапно он поднял голову, чтобы осмотреть окрестности.

Крокмитану нужно изучить семью, которую он собирается присвоить себе. У него была обзорная площадка у Лорнанов, я уверен, что здесь у него тоже была такая.

Стена была слишком высокой, чтобы устроиться за пределами сада.

Разве что залезть на дерево.

Ги искал дятла, ориентируясь по сериям ударов, которые тот наносил по коре. Он заметил его на березе. Птица прервала работу. Один из маленьких черных шариков, служивших ему глазами, казалось, следил за писателем, находившимся внизу.

Слишком низко. Человек не поместился бы на таких деревьях.

Он сделал полный поворот вокруг своей оси, пытаясь заглянуть дальше.

Поле кукурузы возвышалось над крутым склоном, а посреди него торчал столб.

Человек посреди этого поля был бы так же заметен, как масляное пятно на ковре из золотых нитей!

Оставался только мансардный люк, торчащий из крыши дома примерно в трехстах метрах.

Там живут люди. Он не стал бы устраиваться у них только для того, чтобы высматривать свою будущую добычу!

Ги был разочарован. Ведь его теория основывалась на логичном и последовательном анализе.

Он собирался обратиться к Фаустине, когда понял, что ее с ним нет.

Его сердце забилось чаще.

Куда она делась?

Он быстро пробежал по саду, чтобы убедиться, что ее там нет, и вернулся во двор.

Фаустины там тоже не было.

Дятел возобновил свой громкий стук.

Дверь дома была приоткрыта, чего не было при их приезде.

— Фаустина?

Ги вошел. Запах протухшего мяса по-прежнему висел в воздухе. Жандармы открыли несколько ставен, впустив солнечный свет раннего дня — теплый и ласковый свет, освещавший главную комнату, посреди которой стоял стол с шестью приборами.

Три глубоких тарелки, наполненные кровью, все еще стояли на своих местах, покрытые гудящим черным облаком: это были крупные навозные мухи.

— Фаустина?

Наверху заскрипел пол.

Ги быстро поднялся по лестнице и обнаружил молодую женщину на лестничной площадке перед родительской спальней. Она не мигая смотрела в дальний угол комнаты.

Сложенная на стуле одежда напоминала о том, что Лемаров застали врасплох во сне.

У изножья кровати стояли банка с скипидаром и перо.

Они собирались или только что обмазали кровать, чтобы избавиться от клопов.

Очень конкретные элементы жизни, которая внезапно оборвалась.

Красные брызги оставляли следы, похожие на хвосты комет, на стенах над изголовьем кровати.

Кометы смерти.

Капли всех размеров, в основном разлетевшиеся в одном направлении, словно в последнем отчаянном усилии, прежде чем разбиться о стену, они пытались бороться со своим импульсом, чтобы вернуться туда, откуда прилетели.

Жизнь, в мельчайших деталях, всегда боролась до последнего мгновения, чтобы не угаснуть.

Ги положил руки на плечи Фаустины.

— Это не нужно, нам здесь нечего делать, спускаемся вниз, — прошептал он, как будто они были в церкви.

Фаустина казалась загипнотизированной.

Кровавые узоры напоминали ей о Милен и Розе, догадался Ги, — о ее подругах, убитых несколькими месяцами ранее отцом Камилем и тем, кого они называли Губрис.

— Ты, который не веришь ни в случай, ни в судьбу, ни в проклятия, — сказала она, сдерживая эмоции, — как ты можешь оправдать то, что это снова с нами происходит? Что мы в очередной раз сталкиваемся с тем, что есть худшего в человеке.

— Жизнь порой абсурдна. Она крутится на месте, как поцарапанная грампластинка, и мы застряли в этой борозде, вот и все. Рано или поздно мы из нее выберемся.

Два голубых солнца скользнули вниз, ослепив Гая своей красотой. Облако слез окаймляло их, готовое разверзнуться, чтобы излить свой кристальный дождь.

— А что, если мы прокляты, Ги? — спросила Фаустина почти неслышным голосом. - А что, если мы уже мертвы, убиты Хубрисом, не зная об этом, и теперь блуждаем в лимбе, проклятые за то, что заключили сделку с Дьяволом ради второй жизни, которую мы испортили так же, как и первую? Осужденные на эфемерное существование, где нам придется постоянно видеть, как люди вокруг нас исчезают самым ужасающим образом.

Ги положил руку на затылок девушки и притянул ее к себе.

То, что должно было быть утешительным жестом, чтобы успокоить ее своим теплом, своим присутствием, превратилось в поцелуй.

Страстное объятие.

Разгоряченное жаждой жизни, надежды.

Все время, пока длился поцелуй, Ги и Фаустина чувствовали, что отрываются от этой удушающей реальности, уносятся друг в друга, сливаются воедино, приводя свои сердца в унисон.

Пока они не открыли глаза и на них не обрушился весь груз этого места со всем его шлейфом подтекстов, в котором смерть и страдание тяготели больше всего.

И вероятность того, что других людей может постигнуть та же участь, в скором времени.

Еще одна семья.

Дети.

Ги взял Фаустину за руку, чтобы отвести ее на первый этаж.

Они пересекали главный зал в направлении выхода, когда Фаустина вырвалась из его руки, чтобы поднять поношенную и грязную миску, лежавшую в углу на кафельном полу.

— Я зашла сюда, чтобы найти это, — сказала она. — У них действительно была собака. А теперь ответь мне: зачем нам это знать?

Глядя на помятую железную миску, Ги кивнул.

— У них была собака, и, очевидно, ее уже не было, когда появился Крокмитан. Мы только что обнаружили, что он предупреждает о своих преступлениях, Фаустина. Вот почему важно проверить, была ли здесь собака. Прежде чем напасть на семью, он избавляется от сторожа. Это его метод. Ты понимаешь что это значит?

Ги снова ожил, впервые с утра он пришел в себя. Фаустина, сбитая с толку, покачала головой.

— Давай найдем следующую мертвую собаку, — добавил Ги, — и поймаем его, пока он не нанес новый удар. Все очень просто.

Для семьи Лемаров пробил последний час.

Колокола церкви в Ветуиле звонили в унисон, не умолкая ни на мгновение, наполняя маленькую долину, в которой уютно устроилась деревня, зловещим эхом, доносившимся до самой Сены, серебристая рука которой изгибалась, словно пытаясь скрыться от этой печальной вести.

Не найдя никого в доме Лавалей, Ги и Фаустина ускорили шаг и дошли до прачечной — небольшого каменного здания в форме параллелепипеда на берегу ручья. Пять женщин стирали белье на коленях, сидя рядом с большими деревянными корытами.

Услышав звон колоколов, они все поднялись, а Ги и Фаустина поздоровались с ними.

— Вы знаете, что это? — спросила рыжеволосая женщина с большими выпуклыми глазами.

— Нет, — соврал Ги.

— Я пойду посмотрю, — сказала самая пожилая, — подержите мою таз, я сейчас вернусь!

Ги дождался, пока она удалилась, и спросил:

— Бенуа Лаваль среди вас?

Немного полноватая блондинка нахмурилась и подняла руку.

— Это я, а вы кто? — ответила она без церемоний.

Рыжая толкнула ее локтем в бок:

— Это люди графа д'Эльсенера!

Услышав это, Бенуа Лаваль покраснела.

— Прошу прощения, я вас не узнала.

Ги почувствовал себя неловко. Ему не нравилось это чувство различия между сословиями, которое все еще царило в регионе. Максимилиан Хенкс был мэром трех коммун, и с ним обращались так, будто он был императором Вексина. Только три священника, как заметил Ги, казалось, пользовались таким же авторитетом, за исключением отца Горона из Шеренса, которому его страсть ко всякого рода плотским удовольствиям стоила части его авторитета.

Жажда, если не одержимость, республиканских и демократических ценностей, а также известный антиклерикализм, захлестнувшие Париж, не охватили все сельские районы Франции, даже те, что находились ближе всего к столице.

— Можно с вами поговорить на минутку? — спросил Ги.

Они отошли от трех других женщин, которые пытались услышать продолжение разговора, оставаясь на месте.

— Дело касается вашего мужа, Гаэтана, его нам порекомендовали для работы у господина Хенкса. Когда он будет свободен?

— Если это для господина графа, то очень скоро, будьте уверены!

— А у вас есть какие-нибудь рекомендации?

— Что вы имеете в виду? — спросила она с подозрением.

— Люди, у которых ваш муж работал и которые могли бы показать нам его работу.

— О, да, конечно, он здесь делает всю каменную кладку!

— Мы недавно были у Тайярдов в Сен-Сире, — соврал Ги, — у них в саду новая стена, это ваш муж ее построил?

— У Тайярдов? Нет. Я не знала, что у них были ремонтные работы.

— Тогда, может быть, у Лемеров, перегородки в комнатах?

— Лемеры из Ла-Гуле? Нет, Отон никому, кроме себя, не позволил бы делать свою работу! Зато я могу показать вам несколько домов в Ветуиле, которые мой муж помогал строить!

Ги бросил взгляд на Фаустину. Они могли окончательно вычеркнуть Гаэтана Лаваля из списка подозреваемых. Женат и не работал у Лемаров. Ги ошибся.

Тем не менее Фаустина спросила:

— Он серьезный человек?

Вопрос сбил с толку Бенуату Лаваль, которая начала заикаться:

— Ну... то есть... конечно! Почему вы думаете, что он не такой?

— Последний, кого нам рекомендовали, проводил вечера за выпивкой с друзьями, возвращался домой в неурочное время и никогда не появлялся у господина Хенкса до полудня!

— Это не в стиле моего мужа! — уверенно ответила Бенуа.

Фаустина бросила на нее вызывающий взгляд, а затем кивнула.

— Хорошо, мы обсудим ситуацию с мистером Хенксом и мы...

Ги перестал их слушать. Он смотрел на трех женщин, которые снова начали энергично тереть свою одежду в воде у прачечной.

Ему внезапно пришла в голову идея.

- Крокмитан» убивал своих жертв, стараясь быть обнаженным во время преступления, чтобы чувствовать прикосновение их кожи к своей и, вероятно, теплые жидкости. Это позволяло ему потом возвращаться домой, не опасаясь, что его одежда будет вся в кровавых пятнах. Едва совершив преступление, он мог бродить по улицам деревень, не боясь быть замеченным.

С Эженом Барси все было иначе.

Это преступление было импульсом. Чтобы защитить свою территорию. Чтобы подразнить жандармерию. Это было преступление эго.

Отличающееся от других.

Крокмитан поиграл с Барси. Он заставил его истечь кровью и размазал его на несколько метров посреди кукурузного поля. Прежде чем унести его останки.

Он не мог сделать это голым. Он не мог вернуться домой таким образом, с трупом на плечах, и, в любом случае, сломанные стебли кукурузы разорвали бы ему подошву, если бы он бежал по полю без своих ботинок.

— Простите, мадам Лаваль, — внезапно вступил в разговор Ги, — может быть, вы сможете мне помочь: я порезался и запачкал одежду кровью. У вас есть средство, чтобы отмыть эти ужасные пятна?

— Кровь? Попробуйте нанести слой мыльного раствора. Пятна не уйдут полностью, но вы сможете спасти часть одежды.

Ги поблагодарил ее и отвел Фаустину в сторону.

— Что это за история с кровью? — поинтересовалась Фаустина.

— Думаю, что Крокмитан был одет, когда убил жандарма Барси. Учитывая цену белья, и если только он не был богатым буржуа, он не выбросил бы свою одежду, а попытался бы очистить ее самостоятельно. Бакалея в Ветуиле и склад пекарни Тайяра — единственные места, где можно достать стиральный порошок, не отправляясь в Мант или Маньи-ан-Вексин. Если повезет, то какой-нибудь холостяк с темными волосами придет купить его вместо того, чтобы отдать белье в прачечную, как он обычно делал бы.

— Тогда забудь о мыльном растворе. Слабый раствор кристаллов соды, на который затем выльют раствор квасцов, отлично подойдет.

— Ты уверена?

— Любая женщина в борделе, по причинам, которые ты себе представляешь, знает об этом. Так отстирывают любое белье, запачканное кровью.

— Женщина в борделе, может быть, но знает ли об этом Крокмитан?

— Твой парень, как ты думаешь, холостяк, да? Значит, ему наверняка доводилось бывать в провинциальном борделе, чтобы развлечься! Он мог задавать вопросы! Или даже прочитать об этом в альманахе, в этой книге всегда полно подобных практических советов! И у каждого дома есть хотя бы один экземпляр!

— Ах! Мне показалось, что я видел вас издалека на улице! — воскликнул чрезвычайно глубокий голос.

На вершине каменных ступеней, спускавшихся к прачечной, мощная фигура доктора Фолсома отбрасывала тень на двух друзей.

— Что вы еще сказали этому храброму Болларту? — возмутился он, быстро спускаясь к ним.

— С чего это? — спросил Ги. — Что у него на уме?

— Он проводит обыски в каждой деревне, у мужчин, живущих в одиночестве! С известием об убийстве Лемэров паника захлестнет наши общины! Можете гордиться!

— Идиот! — выпалил Ги.

— Не мне об этом говорить!

Ги уже собирался броситься вниз по ступенькам к своей лошади, когда врач встал у него на пути:

— Думаю, вы и так наделали достаточно бед, — сказал он угрожающим тоном.

Ги устремил в глаза врачу два орехово-коричневых кинжала. Он выглядел настолько решительным, что доктор сделал шаг назад. Ги окончательно оттолкнул его, сильно нажав на руку, которая мешала ему пройти.

— Вы что, не понимаете? — холодно раздраженно спросил он. — Боллар только что приговорил Пелажию Лемар к смерти.

Взволнованный словами писателя, Фолсом отошел в сторону, пропуская Фаустину.

— «Крокмитан» почувствует себя загнанным в угол, — продолжил Ги, — он избавится от нее как можно скорее, если узнает, что жандармы обыскивают все дома! А потом, если ему удастся контролировать свои порывы, он станет осторожнее, чем когда-либо! В противном случае он вступит на путь безумной преступной эскалации; зная, что его вот-вот арестуют, он захочет насытиться эмоциями, наесться сладострастием. И тогда на наших руках будет кровь многих невинных людей!

Доктор Фолсом бросил на Ги злобный взгляд.

Один из тех, в которых легко прочитать ненависть.

С оттенком чего-то гораздо более мрачного.

Он вновь взял ситуацию под контроль.

Он восстановил свой авторитет. Осуществив свою власть.

Он возобновил расследование, оправдался перед своими подчиненными, перед самим собой и, позже, когда придётся отчитываться перед начальством, перед своими начальниками. Его карьера жандарма будет безупречной.

Именно так Ги оценил дело Болларта.

Старшина принял решение.

Он думал, что поступает правильно.

Когда Ги прискакал в Шеренс, Болларт с триумфальным видом наблюдал за операцией. Каждая пара жандармов приходила к нему, чтобы отчитаться о проделанной работе. Девять имен только для деревни Шеренс. Пять в Сен-Сире и одиннадцать в Ветуиле.

Мужчины, живущие одни. Брюнеты или седые, когда-то бывшие брюнетами, — Болларт прочесал все широко, молодых и не очень, исключив из списка лишь самых пожилых.

Болларт не углублялся в детали. Он посылал своих военных стучать в двери и заставлять открывать жилища каждого.

Чтобы проверить, не удерживает ли маленькую Пелагию кто-то из этих парней.

Какой-нибудь псих, способный хорошо скрывать свои намерения.

Вот в этом Болларт был бессилен.

То, что какой-то псих мог убить сначала Лорнанов, а потом Лемеров, при этом оставаясь безупречным жителем деревни, казалось ему маловероятным.

Он отказался прерывать свою операцию. Несмотря на все аргументы Ги, он резко отверг их. Сегодня вечером будет проверен весь Шеренс. Завтра — Ветуй, а затем Сен-Сир до воскресенья.

Убийца не сможет больше скрываться.

Ги настаивал, утверждая, что Пелагия может стать первой жертвой этой безумной затеи, но Боллар в конце концов заставил двух жандармов выпроводить его. Он хотел контролировать свое расследование. Он хотел результата.

Вечером, сидя перед тарелкой, Ги сидел неподвижно, не в силах проглотить ни кусочка.

Фрустрация бурлила в нем, ее волны будоражили его разум, он тихо гудел у него в ушах, словно напоминая, что он ничего не может сделать.

Фрустрация от того, что он не может действовать, но также и от осознания, что он совсем близок к разгадке загадок, поставленных Крокмитаном.

Ги чувствовал это внутри себя: решение о том, чем было это чудовище, находилось прямо перед ними, но он не мог его распознать.

Это было записано в преступлениях. В поступках убийцы.

Ги испытывал такое же раздражение, как и тогда, когда чувствовал, что правильная фраза вертится у него на кончике пера, но не может правильно воплотить её на бумаге.

Только на кону стояли человеческие жизни.

Он отодвинул тарелку и встал перед камином в гостиной, чтобы очистить ум, созерцая пламя.

В результате он получил лишь гипнотическое убаюкивание, которое только усилило его усталость. На третьем зевке он решил подняться в спальню, не попрощавшись с Фаустиной и Хенксом, которые заканчивали ужин.

Он обрызгал лицо прохладной водой и посмотрел на себя в зеркало.

Мокрые пряди волос медленно рассыпались по его пораненному лбу, словно лапки черной паучихи, вылезающей из своего укрытия.

Ямочка между бровями показалась ему глубже, чем обычно.

Он похудел. Щеки впали, подчеркнув углы челюстей и подбородка.

Темные круги под глазами увеличили веки, синяки на висках стали темнее.

Ему нужен был отдых. Нужно было отдохнуть.

Не после того, что я пережил этой ночью.

Он все еще слышал крики Люс Лемэр, бесконечную агонию.

Ги тут же заблокировал свои мысли.

Хотя бы на несколько часов перестать думать обо всем этом, перестать предполагать, перестать делать выводы, перестать анализировать.

Просто забыть.

Погрузиться в пустоту отдыха. Без посторонних мыслей.

Он потянулся, и его позвонки хрустнули один за другим.

Три едва слышных стука раздались у двери.

Просто отдохнуть пару часов.

Ги приоткрыл дверь, гадая, что его ждет: нотации Хенкса или...

Два сапфира Фаустины пристально смотрели на него.

Не спрашивая его мнения, она толкнула дверь и вошла в комнату, сопровождаемая шуршанием атласа ее платья.

Она внимательно посмотрела на танцующий отблеск керосиновой лампы, стоящей на комоде, и, не найдя, где сесть, опустилась на кровать.

Поскольку она ничего не говорила, осматривая комнату, Ги указал на свой обнаженный торс:

— Я собирался ложиться спать, и, как ты заметишь, я не одет, чтобы принимать гостей.

Фаустина не ответила, пробегая взглядом по нескольким книгам, разбросанным тут и там, рассматривая сложенную одежду в открытом ящике или сапоги Ги, забытые в углу комнаты.

— Фаустина? — вдруг обеспокоился Ги. — В чем дело?

Она подняла на него свои большие глаза, глубокие, как бездна океана.

— Я чувствую себя ужасно одинокой, — тихо сказала она.

Ги медленно кивнул.

— Это из-за того, что видела сегодня днем, да?

— Не знаю. Ги, я не хочу спать сегодня ночью одна.

Писатель почувствовал, будто получил удар в живот.

Фаустина встала и повернулась к нему спиной.

— Помоги мне развязать шнурки, — попросила она тем же печальным тоном.

Ги несколько секунд стоял, не шевелясь, прежде чем его пальцы схватили ремешки и развязали узлы.

Корсет перестал давить, и Фаустина вздохнула с облегчением.

Ги позволил ей закончить раздеваться, а сам прошел в соседнюю маленькую уборную, где доделал свои приготовления ко сну и надел льняную ночную рубашку.

Он застал Фаустину уже лежащей в постели.

Как только он скользнул к ней, он почувствовал ее наготу.

Она прижалась к нему, прижав лицо к его шее.

Ее нога обхватила его, коснулась его бедра, на которое она опустилась.

Постепенно все ее тело прижалось к его. Он почувствовал ее грудь у себя на руке, ее таз у своего бедра.

Рука Фаустины погладила его грудь, живот.

Ее дыхание стало чаще, горячее.

Затем она схватила его за подбородок и заставила повернуть лицо к себе, чтобы поцеловать.

Ее язык захватил его рот целиком, она прижалась к языку Ги и обняла его, наслаждаясь его вкусом.

Поцелуй стал страстнее, их губы расходились, чтобы тут же с грохотом соединиться снова, их дыхание стало прерывистым, и Ги начал проводить руками по изгибам молодой женщины.

Затем она заставила его снять ночную рубашку и скользнула на него.

Ее бедра прижались к его, грудь прижалась к груди Ги, который задрожал от этой восхитительной ласки.

Их руки переплелись, их руки обнялись, и таз Фаустины несколько раз выгнулся, словно призыв, в то время как Ги чувствовал, что его полностью втягивает.

Он схватил ее грудь, прижав к себе, а затем кончиками пальцев проследил изгиб ее поясницы до ягодиц, которые он возбужденно погладил.

Одним движением таза Фаустина притянула его к себе, и, проникая в нее, он почувствовал столь сладкое тепло, что оно поднялось вверх, наполнив его мозг своей влажной маслянистостью.

Ему захотелось кончить немедленно, но он сдержался.

Нужно было продлить этот момент.

Их мирок вне мира.

Обмениваться своими вкусами, своим удовольствием.

Делиться друг с другом.

Не торопиться.

Среди окружающего хаоса это слияние тел было единственной эмоцией, которую они могли контролировать, которую они имели право продлить или прервать. Нужно было этим насладиться.

Этот миг был как спелый плод на необитаемом острове.

Они не могли его испортить.

Выпить весь сок. Насладиться в полной мере каждой секундой, каждой вибрацией, каждым дрожью; трепетать от другого, от себя, растворяться в усилии, в своих ощущениях и в своем восприятии.

Ги испытывал такое возбуждение, что ему казалось, будто он пронзает Фаустину при каждом толчке. Он чувствовал себя сильным, могущественным.

Их кожа слипалась, отрывалась, обменивалась потом, и вскоре они уже не могли понять, кто стонет, кто кричит, и какая часть этого горячего тела принадлежит им, а какая — другому.

Их оргазм взорвался, словно освобождение.

Букет затяжных содроганий, спазмы, притягивавшие их тазы друг к другу.

Волна блаженства, поднявшаяся так высоко, что убаюкала их уставшие души.

Фаустина позволила себе опуститься на Ги, в ней проснулась женщина.

Они долго оставались так, приходя в себя.

Затем она сползла на бок.

Когда их дыхание снова успокоилось, Ги прижался к спине Фаустины, просунув руку под руку молодой женщины, чтобы положить ее на грудь и почувствовать биение ее сердца.

— Ты не будешь одна, — прошептал Ги ей на ухо.

Она сжала эту руку в своих ладонях.

— Я знаю.

Ги наслаждался этим моментом, этой тишиной, желая, чтобы она никогда не заканчивалась.

— Почему мы так долго ждали? — прошептал он после нерешительного паузы.

— Потому что наши призраки мешали нам, — ответила она тем же тихим голосом, с оттенком меланхолии.

— Ты победила своих?

— Я их приняла.

Поскольку Ги молчал, Фаустина добавила:

— А твои? Что ты с ними сделал?

— Я держу их на расстоянии.

— В Париже? Однажды мы вернемся, и однажды они тебя настигнут. Я просто боюсь того, что с нами станет в тот момент. Вот почему мы так долго ждали.

Ги промолчал. Он прижал к себе это тело, которое так любил, этот сосуд такой прекрасной души, которая пленила его с самого первого дня.

Засыпая, Ги подумал, что легенда, безусловно, верна.

Глаза — зеркало души.

А глаза Фаустины сияли волшебным огнем, который его завораживал.

Когда Ги ослабил давление своей руки и его дыхание стало лишь нежным теплым прикосновением к шее Фаустины, она прошептала:

— Когда мы вместе бежали из Парижа, ты спросил меня, открою ли я тебе когда-нибудь свое настоящее имя.

Она нерешительно сглотнула.

Затем она тихо добавила:

— Жюльетта. Меня зовут Жюльетта.

Исидор Лазар выходил из Театра Новинок в компании своей жены Виктории, которая была в восторге от этой пьесы, от которой весь парижский бомонд был без ума: - Дама из Максима.

Критики не ошиблись: в ней было все, о чем мог мечтать зритель, и они остались в восторге.

Исидору особенно понравилась мадам Кассив, эта актриса с потрясающим шармом. При удобном случае ему нужно будет зайти к ней в гримерную с букетом цветов, чтобы с ней познакомиться. В конце концов, у Исидора не было любовницы, а его материальное положение за последние годы значительно улучшилось, он мог себе это позволить. Оноре и Гаспар уже давно жили в достатке, у каждого из них была по одной, а у Александра — две!

Конечно, это доставило бы ему дополнительные хлопоты, но наслаждение от того, чтобы укрыться на вечер или два каждую неделю в гнездышке, более страстном, чем семейный очаг, стоило того.

При условии, что это не угрожает равновесию его семьи, — тут же поправил он себя. Прежде всего он должен был убедиться, что его близким ничего не нужно, прежде чем думать о себе.

Это было золотое правило.

Мужчина вполне мог выставлять напоказ свое богатство под руку с любовницами, которых он содержал, при условии, что само сердце его супружеской пары от этого нисколько не страдает. В материальном смысле, разумеется.

Виктория поправила шляпку, поскольку в театре от дам требовалось оставаться «с открытой прической» на протяжении всего представления, чтобы не мешать другим зрителям.

— Моя милая, — сказал Исидор, — что вы скажете о том, чтобы выпить горячий шоколад в «Кафе Американе» и обсудить там то, что мы видели?

— Я немного устала, если вы не против, я бы предпочла, чтобы мы вернулись домой.

— Хорошо.

Исидор был разочарован, он не был настроен ложиться спать со своей газетой.

Тем не менее, он направился к бульвару, чтобы попытаться поймать там свободную карету.

Его внимание привлекло волнение среди небольшой толпы, выходившей из театра.

Несколько женщин кричали, а мужчины яростно протестовали.

Одна фигура перебегала через толпу зрителей, толкая всех на своем пути. Мужчина.

Он казался очень взволнованным.

Внезапно он появился во всей полноте, с лицом, искаженным от страха, красным и потным.

Он без церемоний отталкивал всех, кто попадался ему на пути, и, судя по всему, выбежал из соседнего переулка.

Исидор Лазар наклонился вперед, резко удивленный.

Он знал этого грубияна.

Месье Раблоа, величайший часовщик Парижа. Исидор купил у него часы и каждые два года приносил их ему на обслуживание.

Раблоа был в панике.

— Нет, нет, нет! — кричал он, бежав.

Он резко свернул и бросился к Исидору и Виктории.

У Исидора не было ни времени, ни возможности сделать хоть какое-то движение, как часовой мастер промчался между ними и устремился к бульвару.

— У меня нет времени! — кричал он в панике. — У меня нет времени! Нет, нет, у меня его нет!

Все последовали за этой безумной кометой, которая мчалась по тротуару и перебегала на мостовую.

Он бежал, и бежал быстро, спасаясь от угрозы, которую никто не видел.

Внезапно из ночи раздался топот двух лошадей, вздымающие пыль фигуры в мгновение ока пронзили пейзаж, и столкновение было жестоким.

Глухой звук, а затем стук подкованных копыт изменил тембр, когда они вонзились в плоть и раздробили кости.

Раблоа был сметен мчащейся каретой, и когда она пронеслась мимо, от него осталась лишь сжавшаяся в комок фигура.

Виктория закричала и бросилась в объятия мужа.

Исидор Лазар был ошеломлен.

Он не понимал, чему только что стал свидетелем.

Чего же так боялся Раблоа, что бросился под копыта лошадей?

Время? У меня нет времени?

Это была ужасная смерть для такого милого человека.

И весьма странная смерть для часовщика.

Сердце Фаустины колотилось в груди.

Каждый удар звучал так громко, что казалось, будто стены комнаты дрожат.

Они были неровными.

Испуганными.

Ги почувствовал, будто его вырвали из уютной пуховой перины, в которой он плавал телом и душой.

Он с трудом открыл глаза, растерянный, ошеломленный от сна и усталости.

Удары продолжались, быстрые, как продолжение поспешных мыслей. Это было не сердце, которое он прикрывал рукой.

В дверь его комнаты стучали.

Фаустина отстранилась от него, и холод проник к его теплой коже.

— Который час? — прошептала она.

Ги встал и взял часы, лежавшие на комоде, с цепочкой, аккуратно намотанной вокруг корпуса.

— Пять минут первого.

Ги накинул на себя ночную рубашку и приоткрыл дверь, ровно настолько, чтобы просунуть туда лицо.

В свете керосиновой лампы появился стражник Эльсенера, Йорик, с лицом, скрившимся от беспокойства, с кепкой в руке.

Игра света и тени подчеркивала его шрам — черную полосу, пересекающую лицо, словно сама жизнь хотела зачеркнуть это существо, отрицать его личность.

— Мистер Хенкс попросил меня разбудить вас, он уезжает в деревню.

— В такое время?

Ги заметил, что Йорик был одет в ту же одежду, что и днем.

— Вы не ложились спать? — спросил он. — Что происходит?

— Дело в том... Сегодня вечером люди слышали крики у входа в пустошь... Они видели Пелажию Лемар! Она бежала и кричала!

Ги почувствовал, будто ему в лицо вылили ведро ледяной воды.

Он окончательно проснулся.

— Куда она бежала?

— Она скрылась в кукурузных полях, в тех, что тянутся к Ветуйю.

Ги собирался резко закрыть дверь, чтобы одеться, но сторож удержал створку твердой рукой:

— Это еще не все, месье Ги! Они также видели, что она была не одна. За ней что-то следовало. Огромное чудовище. Тело человека с лицом монстра. И большие рога на голове. Оно преследовало ее.

На этот раз Ги бросился к своей одежде.

— Я пойду с тобой, — сказала Фаустина.

— Нет, ты останешься здесь, Бугимен появился, тебе здесь будет безопаснее. Достаточно эмоций для тебя на сегодня.

Фаустина открыла рот, чтобы ответить, но Ги поднял голову с пуговиц рубашки и пригвоздил ее на месте властным взглядом.

— Я не буду рисковать тобой, — тихо добавил он. — Ни в коем случае. Я иногда подвергал нашу жизнь опасности, не должен был этого делать. Это закончится. Скоро. Очень скоро.

Молодая женщина осталась сидеть на кровати, прижав простыню к груди, а ее спина и изящные изгибы тела идеально вписывались в полумрак, который далекая луна окутывала серебряным вуалем.

Сначала Ги прочитал в взгляде Фаустины сдерживаемое волнение, которое тут же сменилось тем, что он принял за надежду.

Надежду на исполнение обещания.

Фаустина отодвинула простыни, чтобы встать, взяла его за кончики пальцев и положила их себе на бедра, а затем прижалась к нему, чтобы поцеловать его почти сладким по вкусу поцелуем.

Страстный, электризующий, насыщенный ароматами поцелуй, животное объятие, словно это было последнее.

Затем Ги закончил одеваться и, не сказав ни слова, вышел из комнаты.

Хенкс и Йорик ждали писателя перед замком, сидя на лошадях: охотник с ружьем на плече, а у них на седлах висели фонари.

Ги взобрался на третьего мериноса, и они помчались в ночь, над которой бдительно светила луна, испещренная темными кратерами, словно водопад.

— Ее увидел Ансельм Рубон, — воскликнул Хенкс во время скачки, — он и его жена услышали вдали крики и узнали Пелажию. По словам Ансельма, она была в ужасе.

Увидев, что ее преследует, он побежал предупредить других мужчин в деревне, чтобы устроить облаву.

— Когда это было? — поинтересовался Ги.

— Всего полчаса назад.

— Почему она бросилась в кукурузные поля? Почему не к Рубонам?

— Потому что в самом конце полей стоит ее ферма. Она возвращалась домой. В панике она спешила найти защиту у своей семьи.

Ги удержался от того, чтобы уточнить: - ее мертвую семью.

Они помчались на скаку к вершине холма напротив Сен-Сира, на плато которого раскинулись огромные кукурузные поля, местами пересеченные небольшими лесами непроглядной черноты.

Десятки светящихся точек пересекали эту равнину, словно армада гигантских светлячков, движущихся в такт, сжимая ячейки огромной воображаемой сети.

Около десяти женщин, подростков и четырех пожилых мужчин собрались вокруг двух фонарей, выглядя потрясенными.

— Вы ее видели? — сразу же спросил Хенкс, не спешиваясь с лошади.

К нему подошел старик и указал тростью на поля:

— Окружение сжимается вокруг криков Пелагии. Но ее уже не слышно около десяти минут. Она где-то там, посреди, где-то в этом хаосе! Мы ее найдем! И наши ребята поймают Дьявола! Здесь даже отец Таллек! Чтобы изгнать демона!

С лошади Ги мог видеть свет всех фонарей, которые постепенно образовывали огромные тиски.

— Ансельм Рубон видел его, знаете ли! — продолжил старик. — Это рогатое чудовище, почти человеческое тело с лицом монстра!

Вдруг раздался человеческий вопль — крик, в равной мере выражавший боль и удивление. Вопль был коротким и тут же оборвался.

Хенкс вгляделся в море стеблей, которые вяло колыхались на полуночном ветерке. Он потянул за ремень винтовки, чтобы перекинуть ее через плечо.

Еще один человеческий крик, гораздо дальше, раздался, более длинный, за которым последовали предсмертные стоны.

— Их несколько! — выругался Хенкс. — Это слишком быстро, чтобы это был один и тот же нападающий!

— У Дьявола много уловок в запасе! — простонал старик с выпученными от страха глазами.

Затем настала очередь женщины пронзить ночь. Испуганный, прерывистый вопль.

— Пелагия! — воскликнул Хенкс.

Он щелкнул поводьями, пришпорил лошадь и помчался по полю между двумя рядами кукурузы.

Ги и Йорик громко окликнули его, чтобы немедленно последовать за ним.

Лошади мчались по этому коридору, обдуваемые листьями, которые от скорости становились острыми; каждый початок кукурузы во время галопа превращался в разрушительное лезвие для колен или лодыжек, и Ги вскоре задумался о том, чтобы притормозить своего скакуна.

Но мысль о выживании Пелагии заставила его не делать этого. Он сжал ноги и про себя помолился, чтобы не закончить с порезами.

Он видел, как гигантские светлячки постепенно собираются в большой круг, в центре которого кричала Пелагия. Еще две небольшие группы сформировались вокруг напавших на мужчин.

Ги оставался в сомнении. Что могло так быстро напасть на этих двух деревенских жителей? Он ни на секунду не верил в версию о двух нападающих.

Пелагию похитил Крокмитан. Именно он гнался за ней. А у Крокмитана не было сообщников, он не делился своим делом — это был слишком продуманный, слишком сложный кошмар, чтобы в нем мог участвовать кто-то еще.

Ты тоже в этом так уверен? Ты думал то же самое о Хубрисе, и тем не менее ему удалось манипулировать умом, более слабым, чем его собственный: отец Камиль был его верным слугой, он почти подчинялся ему, по крайней мере, доверялся Хубрису, который затем влиял на него...

Но фантазии Крокмитана были слишком личными. Он не мог быть ни с кем, кроме себя.

Так что же напало на этих двух мужчин и Пелагию менее чем за тридцать секунд?

Даже если бы он был верхом — а это было невозможно, чтобы его сразу не заметили, — он не смог бы так быстро добраться из одной точки в другую.

Перед Ги внезапно вырос шест от пугала; он дернул вожжи, чтобы свернуть вправо, в то время как испуганная лошадь бросилась влево.

Шест задел голову мериноса, придавил ногу писателя и с полной скоростью ударил его по локтю.

Ги согнулся пополам, выпустил поводья и схватился за локоть, которого уже не чувствовал.

Чуть дальше заржала другая лошадь — яростный крик, за которым последовал грохот вырываемых стеблей и тел, катящихся по земле.

Йорика только что атаковали.

Он был здесь. Бугимен окружил их.

Он двигался с невероятной скоростью, набрасывался на добычу, отрывал ей конечность и исчезал так же быстро, как и появился.

Ги начал верить в бред старика.

А что, если Крокмитан — это сам Дьявол?

Существо, всегда одинокое, отчаявшееся, и которое в то время, когда государство подумывало о отделении от Церкви, что, как утверждали некоторые, повлечет за собой гибель христианства, слишком серьезно восприняло свое стремление к человечности.

Сатана желал иметь семью.

Сатана мечтал о человеческом существовании.

Ги схватил поводья, болтавшиеся на шее его коня, и дернул их изо всех сил, чтобы остановить его.

Правый локоть болел, но он мог двигать рукой — это был всего лишь удар, большой синяк, ничего серьезного.

Но это не относилось к другой лошади, стоявшей поодаль.

Она ржала так, будто земля раскрылась, поглощая ее, чтобы сожрать, а разрушительные рывки подбрасывали колосья на несколько метров ввысь.

Эта лошадь умирала.

Йорик или Хенкс, подумал Ги.

- Крокмитан» был одним из них.

Ги спрыгнул на землю, оставив лошадь позади, чтобы не привлечь внимания, и пошел в полумраке.

Луна едва пробивалась сквозь занавес кукурузы, он едва видел, куда наступает.

Ревущее животное находилось примерно в пятидесяти метрах, предположил Ги. Столкновение с шестом заставило его и потерять время, и свернуть не в ту сторону.

Листья шуршали, Ги показалось, будто его окружили гигантские кузнечики. Это был ветер или быстрые движения?

А вдруг он умрет этой ночью?

Фаустина.

Не сейчас. Не после того, что им пришлось пережить.

Повернуть назад было столь же невозможно.

Кто-то закричал — крик, тут же заглушенный влажным хрипом в горле.

Совсем рядом.

Он здесь! Он нас уничтожает! Он играет с нами!

Стебли покачивались, словно увлеченные прибоем невидимого прилива.

Внезапно мощный порыв ветра обрушился на поле; по четкой, очень локализованной траектории он пронзил его насквозь, словно след огромной птицы, летящей в низком полете, сгибая верхушки стеблей.

Порыв ветра несся прямо на Ги.

Он мчался на полной скорости, а сухие листья, ударяясь друг о друга, издавали треск, словно оркестр примитивных инструментов.

Ги встал ему на пути.

У него не было оружия.

Только его решимость.

Если Бугимен был действительно сверх­естественным существом, то ничего не оставалось делать.

Если он был в этом порыве ветра, если он и был этим порывом, то все произойдет очень быстро.

Как и с другими кричащими людьми.

Но если это существо из плоти и крови, то оно не пройдет.

Внезапно стебли расступились, ветер обдул лицо писателя — свежий, свирепый ветерок. Он оказался в центре шума.

Ги не закрывал глаз, пытаясь разглядеть набрасывающееся на него чудовище.

Ему казалось, что он оказался в эпицентре адского водоворота, торнадо, предназначенного именно ему, поднимающего пыль с поля, чтобы ослепить его, сбивающего с ног густую растительность, чтобы оглушить его, словно Бугимен повелевал самой природой.

Существо, обладающее древними силами.

Доисторический хищник.

Но порыв ветра пронесся мимо Ги, не сбив его с ног.

Восстановилось спокойствие. Бесконечные ряды кукурузы по обе стороны, спереди и сзади.

Ги чувствовал на себе чьи-то взгляды.

Лошадь продолжала ржать где-то вдали, а человек плакал от боли.

Но Ги никого не видел.

Тем не менее, он улавливал чье-то присутствие.

Он прямо здесь. В одном из рядов, справа или слева. Его голова скрыта среди початков, тень среди теней. И он смотрит.

Ги медленно повернулся, пытаясь разглядеть мельчайшие детали, уловить какую-то аномалию в стенах кукурузы, окружавших его.

И снова ветер заставил листья затрепетать.

Бугимен шевелился.

Прямо рядом с Ги. Он чувствовал это, он был в этом уверен.

Вдруг он уловил кончик палки, скользящей между двумя стеблями; ловким движением он отскочил назад и выбросил ногу в сторону нападающего, услышав резкий хруст в тот же момент, когда ударился о что-то.

Кукурузный стебель согнулся от удара и упал, сломанный пополам.

Я схожу с ума!

Там никого не было.

Каждый рельеф вызывал сомнения, Ги подозревал все тени, все движения в ветерке.

Он проскользнул между двумя стеблями, чтобы добраться до параллельного ряда, а затем до следующего.

Никого. Он снова сменил борозду, пока не заметил свет.

Йорик стоял на коленях, метров в двадцати от него.

Его лошадь ржала, махая задними ногами, лежа на боку, мучимая невыносимой агонией.

Охранник, с измученным видом, оглядывался по сторонам, не понимая, что произошло.

Хенкс бесшумно появился над своим подчиненным.

Ги все еще находился на значительном расстоянии, но идеально ровный ряд колосьев позволял ему хорошо видеть обоих мужчин, а фонарь Йорика валялся у его ног.

И писатель увидел, как Хенкс проверяет, нет ли поблизости никого.

Затем он направил ружье на своего охранника.

И выстрелил.

Огненный язык вырвался из ствола, словно сам дьявол выплеснул всю свою ярость за один раз.

Блеск желтого света, грохот, резкий и жестокий.

Рев смерти.

Ги был ошеломлен.

Он смотрел на своего друга, своего доверенного человека, стоявшего вдали на коне с неизменно серьезным выражением лица. Ружье стало дымиться.

Йорик, у ног Хенкса, держался за голову.

Руки прижаты к ушам.

Он смотрел на свою лошадь, внезапно замолчавшую, неподвижную.

Хенкс застрелил ее.

— Больше ничего не оставалось, — оправдался он без тени эмоции в голосе.

Йорик медленно кивнул, все еще находясь в шоке.

Ги подошел поближе и увидел животное с разорванным черепом: обломки костей и тканей шейного отдела смешались с землей.

Копыто на правой передней ноге исчезло, остались лишь клочки плоти и сухожилий. Пасть, откусившая конец ноги, должна была быть огромной и невероятно сильной.

Ни одно животное в кукурузном поле не способно на такое.

— Какое существо может нанести такой укус! — воскликнул писатель, находясь между оцепенением и страхом.

— Не существо, — ответил Хенкс, — а ловушка!

Он направил ствол на закрепленное в земле устройство с зубцами, из которого торчала кровавая груда.

Ги почувствовал облегчение.

— Их не много!

— Может быть, и нет, но он хитрый.

Пелагия снова закричала, и Ги уловил в этом крике нечто большее, чем боль, — почти испуганную покорность.

Хенкс осмотрел окрестности.

— Сельчане затягивают сети, он не сможет сбежать, пойдемте! Еще есть время спасти девчонку!

Ги бросился за своей лошадью и догнал своих двух товарищей рысью.

Йорик шел впереди ровным шагом, проверяя фонарем, нет ли других ловушек, прежде чем лошади Хенкса и Гая последовали за ним; они не могли ускориться, не рискуя попасть в неприятности.

Шелест листьев кукурузы на ветру вызывал у Ги настороженность. Опасность могла возникнуть отовсюду одновременно, было невозможно услышать, кто приближается. Со своего возвышения он имел обзор, но густота поля мешала ему точно видеть за пределами ряда, по которому он двигался.

Крокмитан мог стоять прямо рядом, присев на корточки, и Ги этого бы не заметил.

Вдали было гораздо больше деревенских жителей, и они были организованы. Ги начал различать длинные предметы, которые они держали в руках: палки, кирки, вилы, ножи...

Они ничего не оставляли на волю случая: каждый шел в колонне и следил за соседними, на расстоянии шага-другого.

Все вместе они составляли грозную группу.

Это были их земли. Их друзья, их семьи — которым угрожали.

Они не оставят ему ни единого шанса.

Ги начал надеяться только на одно: чтобы Пелагия не попала в одну из этих ловушек. Иначе Крокмитан мог быть где угодно, за их спинами...

Может, я бы предпочел, чтобы она была атакована им, чтобы не быть атакованным сам?

Ги сразу же упрекнул себя. Он не подумал...

Круг сверкающих огней почти замкнулся.

Десятки круглых, мерцающих огоньков собирались в центре поля, отбрасывая колеблющиеся тени этих обеспокоенных и разгневанных мужчин.

Хенкс и Ги прорвались сквозь живой заслон и преодолели последние метры, чтобы добраться до центра круга.

Хенкс резко остановил лошадь.

Стебли были повалены в радиусе пяти-шести метров.

Как у Эжена Барси.

Арена кровавого боя.

Ужасающе.

Стебли срублены на высоте пятидесяти сантиметров, и повсюду длинные кровавые полосы. Брызги. Пятна. Лужи.

И Пелагия Лемаре посредине.

Платье разорвано. Отрезанная рука лежала чуть поодаль.

Грудь обнажена, грудь проткнута до самого сердца.

Горло перерезано.

Лицо неузнаваемо, нос исчез, губы свисают, щеки изрезаны, даже волосы превратились в липкую кляксу.

Крокмитан разорвал ее на куски.

С неистовой яростью.

Вероятно, огромным ножом, может быть, косой.

Такой же, как у Лубиелей, украденной...

Хенкс слез с лошади и подошел к девушке.

С таким обезображенным лицом было невозможно определить ее возраст.

Или красоту, кроме той, что в Аду.

Хенкс опустился на колени и осторожно приподнял ее за затылок, прижав к себе.

— Мое бедное дитя, — прошептал он.

Зрачки Пелагии повернулись к нему.

Ги вздрогнул и чуть не упал с лошади.

Она еще была жива.

Из ее перерезанного горла раздалось бульканье, среди крови возникли пузырьки, и из ее рта с выбитыми зубами вырвался длинный пронзительный вздох.

Веки полузакрылись, и все тело девушки безвольно обмякло в объятиях Хенкса.

Тогда все поняли, что она только что испустила дух.

Немногие сняли шляпы в знак скорби, и несколько деревенских жителей устремили взгляд на звездное небо и луну, и Ги не знал, было ли это для того, чтобы отдать девушке последний привет или чтобы увидеть, как уходит ее душа.

Никаких следов Крокмитана.

Ведь они организовали плотную сеть, тщательно подготовили засаду, и сеть сомкнулась идеально.

Как только она закричала, охотники перегруппировались вокруг криков; у Крокмитана не могло быть времени, чтобы так ее зарезать и сбежать сквозь окружение. Это было невозможно.

Невозможно.

Ги боролся с самыми безумными мыслями, с желанием иррационального, которое пыталось взять верх.

Невозможно.

Крокмитан не мог не быть все еще здесь. Среди них.

Писатель внимательно вглядывался в лицо каждого.

Были те, кто осмелился войти в ужасный круг смерти, и те, кто остался в стороне, среди стеблей кукурузы.

Одни держали фонари, другие — импровизированное оружие.

Большинство было едва одето: свитер поверх холщовых штанов, деревянные башмаки, комбинезоны на обнаженных торсах, сандалии... Они вышли в спешке, пробужденные потребностью спасти одну из них. Отомстить за остальных.

Каждый присматривал за своим соседом во время облавы.

Они все знали друг друга.

Ошибки быть не могло. Крокметан не мог внезапно смешаться с ними, появившись с противоположной стороны...

Однако он не мог сбежать!

— Господа! — воскликнул Ги. — Господа, мне нужна ваша помощь! Вы, наверное, заметили: эти поля полны ловушек. Поэтому мне нужно знать, не пропал ли кто-нибудь из тех, кого вы видели на старте? Или, наоборот, видели ли вы, как кто-то присоединился к вам во время охоты? Это важно!

— Мы следили за каждым! — ответил маленький небритый блондин. Чтобы никто не прошел между группами! Никто не вошел, а вышли только трое раненых!

Это не могли быть раненые. Крокмитан напал на Пелагию сразу после этого. Он не мог выдать себя за одну из своих жертв.

Невозможно.

Ги больше ничего не понимал. Он не мог ускользнуть от всеобщего внимания. Разве что взлетел!

Хенкс уложил Пелагею и долго смотрел на нее, прежде чем заговорить:

— Ее убийца должен быть здесь, — сказал он спокойно, не отрывая от нее взгляда. — Иначе быть не может. Он, наверное, весь в крови, но достаточно умен, чтобы приготовить сменную одежду, которую можно быстро надеть, оставив кровавый мешок где-то рядом с нами.

Поднялся шепот.

Хенкс поднял руки, чтобы заставить их замолчать:

— Господа, я попрошу вас выполнить странное задание, но вы должны подчиниться немедленно, без возражений, чтобы развеять всякие сомнения. Каждый из вас сейчас посмотрит на своего соседа справа и внимательно осмотрит его: руки, предплечья, шею, лицо, обувь, в поисках следов крови. Начинайте!

Некоторые начали возмущаться, в то время как остальные подчинились, не моргнув глазом. Подозрительные взгляды заставили сдаться самых непокорных, а также труп Пелагии Лемар, лежавший прямо у них на глазах.

Ги наблюдал за происходящим со своей лошади, не спуская глаз с черной волны, которая бушевала по полям вокруг них.

Он боялся как увидеть силуэт какого-нибудь существа, всплывающего на поверхность этого зловещего моря в поисках добычи, так и разглядеть человека, убегающего вдаль.

Если Крокмитан уже вырвался в этот растительный лабиринт, у них не было ни малейшего шанса его догнать.

Он не мог сбежать!

Осмотр подходил к концу. Все поочередно энергично качали головой в знак отрицания.

— Ничего нет! Это не один из наших! — нервно прозвучал голос в темноте.

— И все же он не прошел между нами! — ответил небритый блондин. — Мы бы его заметили! Разве что вы плохо выполнили свою работу!

— Ты нас обвиняешь, Робин? — спросил другой. — Смотри, что говоришь!

— Я знаю некоторых из вас, я охотился с вами, и не все вы компетентны, вот что я говорю! Если бы вы плотно сомкнули кольцо, он бы не прошел!

— Он не прошел!

— Так где же он? Ты видишь здесь бродягу?

Крики усилились, последовали ругательства, и кукурузные заросли быстро затрепетали от толчеи.

Взрыв наложил мгновенную тишину.

Женщины, которые ждали у входа в поле, вскрикнули от удивления.

Хенкс держал ружье, направленное в небо.

— Замолчите, — приказал он властным тоном.

В полумраке впалые щеки, глубоко посаженные глазницы и удлиненное лицо выглядели устрашающе. Максимилиан Хенкс излучал внушительную харизму, внушая столько же страха, сколько и уважения.

— Он сбежал, — добавил он. Как бы это ни было безумно, ему удалось сбежать, прежде чем мы наткнулись на него здесь. Причины мы выясним позже, вместе с жандармерией. А пока этой девушке нужна одеяло и носилки для переноски. И вашим женам нужно успокоиться. Вперед, господа, мы достаточно долго бодрствовали в этом ужасном месте. Я останусь здесь со своими, остальные идите принесите мне все необходимое, а вы возвращайтесь домой. Уже не время бродить на улице.

Ги не мог принять невозможное. Он же сам видел, как была организована облава — идеально спланированная и без пробелов. Как же Крокмитану удалось сбежать?

Они все прочесали!

Ловушки? Они смогли отвлечь людей?

Нет. Пелагия снова закричала после того, как трое были ранены. Крокмитан забил ее только после этого.

Ловушки...

Ги нахмурился.

Крокмитан установил эти ловушки с зажимами. Он засыпал поле этими устройствами уничтожения с целью нанести ущерб.

Как он мог предвидеть, что мы придем сюда?

Чтобы они унесли три жизни, плюс лошадь, значит, ловушек должно было быть несколько, разбросанных повсюду.

Он не мог их переносить, одновременно преследуя Пелагию.

Он знал, что мы придем сюда. Он хотел, чтобы мы его выследили.

Крокмитан все спланировал.

Заранее.

Он не стал бы играть в кошки-мышки с Пелагией здесь, так близко от фермы, ведь знал, что крики девушки поднимут тревогу.

В голове Ги зажглась красная лампочка.

Он чувствовал, что приближается к истине. Его подсознание, с другой стороны, располагало всеми деталями, и ему удалось их сложить воедино. Истина была совсем рядом, прямо у него перед глазами.

Он сделал это, чтобы заманить нас сюда. Чтобы мы стали свидетелями смерти девушки. Чтобы насмеяться над нами. Доказать нам свое превосходство. Он точно знал, как поступит. Ловушки, чтобы нас задержать. Возможно, также чтобы остановить Пелагию.

Значит, он уже подготовил свое бегство.

Ги вгляделся в колышущуюся гладь, окружавшую их.

Огромный океан, оживленный волнами невидимого, таинственного течения.

В чьих безднах укрылся Крокмитан.

Как он это сделал?

Как ему удалось слиться с этими полями, так что никто его не заметил?

Капля пота потекла по его спине.

По мере того как она скатывалась по каждому позвонку, в уме Ги вырисовывался образ.

Он становился все более отчетливым, точным.

Образ одной детали, которую он видел. Много раз.

Внезапно он понял.

Капля упала на низ его рубашки и впиталась в ткань.

Крокмитан был прямо у них под носом.

Они прошли мимо, не заметив его.

Он никогда не менял свою методику.

Он использовал одну и ту же с самого начала.

Ноздри лошади дважды сильно вздохнули, и она нервно заерзала, словно разделяя с Ги эту ужасную правду.

Писатель удержал своего скакуна, который пытался уйти из круга крови.

— Подождите! — крикнул он жителям деревни. — Подождите!

Силуэты, согнувшиеся под тяжестью ужаса, замедлили шаг или остановились, обратившись к этому человеку, который пытался успокоить свою лошадь. Всадник с опухшим лицом, со швами на лбу, с руками, покрытыми шрамами от ожогов.

В конце концов жеребец послушался и перестал отступать, стуча копытами по земле.

— По всему полю разбросаны столбы, — продолжил Ги. — Мы проезжали мимо них по ходу дела; это столбы, на которые вешают все, что может отпугнуть птиц. Кто-нибудь из вас видел пугало на одном из этих столбов?

После мгновения колебаний и шепота бородатый мужчина поднял руку.

— Я видел это, — сказал он. — Чуть дальше, вон там.

Он указал на поля к северу.

— Я тоже, — сказал другой. — Я был с ним, я видел. Большой пугало.

Ги дернул за поводья и направил лошадь в указанном направлении. Йорик все понял и побежал впереди него, чтобы проверить, нет ли ловушки, заставляя писателя ехать медленнее.

Как только столб появился в ночи, Ги понял, что не ошибся. Пугала не было. Столб был совершенно гладким, пустым.

Тот же столб, что он уже видел в этих краях, на поле напротив дома Лемеров или перед домом Лубье.

Потому что Страшила хотел видеть своих жертв.

Ему нужно было наблюдать за ними, долго.

Узнать их распорядок дня, освоить их коды.

У Лорнанов он смог воспользоваться заброшенной голубятней, но в остальных случаях ему не повезло. Он использовал то, чем был: человеком в костюме. Эту кожу, которую он надевал для охоты. Это лицо в тени, которое Ги едва разглядел благодаря отсвечующему свету фонаря из-за мешка из брезента, в котором была заключена его голова. Этот костюм заставил Ансельма Рубона сказать, что то, что преследовало Пелагею, было чудовищем.

Крокмитан маскировался под пугало.

Он привязывался к столбам, и никто его не замечал, в то время как он мог видеть все.

Это было общим для всех этих преступлений. Наблюдательный пункт. Часто один и тот же.

Крокмитан убивал семьи, обнаженный, чтобы почувствовать их кровь, их органы, чтобы слиться с ними, разделить их плоть, стать частью их. В случае с убийствами Эжена Барси и Пелагии Лемар он действовал под влиянием провокации. Барси был на его территории, он олицетворял власть, ограничение, которое ему не нравилось, которое он не принимал, поэтому он его устранил. А вот преследование подростка было игрой с его преследователями. Чтобы дразнить их.

Убить ее на их глазах и исчезнуть.

В обоих случаях он не был голым, он был в костюме.

Его одежда хищника. Вторая кожа. Которая делала его другим. Которая скрывала его, защищала. Которая пугала.

И делала его сильнее.

Его костюм олицетворял все, чего у него не было в реальности, все, чем он не был, поэтому он его создал. Когда он надевал этот костюм, он обретал уверенность в себе, становился другим человеком, способным на все.

Ги вернулся к жителям деревни, которые уже не знали, что делать, и обратился к бородачу:

— Когда вы проходили мимо этого столба? Когда вы увидели чучело на нем?

— Наверное, минут десять назад, или четверть часа. Это было чуть позже криков… той женщины.

Он все еще был весь в ее крови! — подумал Ги. Достаточно было бы, чтобы один из этих двух мужчин поднял голову и по-настоящему посмотрел на чучело, чтобы это понять. - Крокмитан» растерзал Пелагию, прежде чем броситься на столб, буквально перед прохождением облавы; менее ста пятидесяти метров разделяли эти два места.

Прямо здесь, у них под носом.

Ги охватила ярость.

Хенкс остановил свою лошадь рядом с лошадью писателя.

— Это был он? — спросил он, не повышая голоса.

Ги кивнул.

— Он нас обманул, — ответил он. — Он все спланировал.

— Я тоже об этом подумал из-за ловушек. Он не заложил ловушки на всех полях в округе. Его интересовало именно это поле, потому что он хотел заманить нас сюда. Бедная девчонка была всего лишь приманкой. Остается один важный вопрос: зачем он заманил нас сюда?

— Чтобы доказать нам свое превосходство, думаю. Мы олицетворяем власть, которую он отвергает, ради этого он убил жандарма. Он продолжает. Это стало для него игрой. Он убивает семьи из-за своей потребности, чтобы облегчить душу, чтобы получить удовольствие, и он высмеивает тех, кто пытается ему помешать, чтобы потешить свое самолюбие. Гордость человека, разочарованного жизнью до сих пор, но недавно обретшего уверенность в себе. Надо быть осторожными: теперь, когда он снова успешно провёл свою махинацию, он почувствует себя способным на что угодно. И, чтобы испытать новое удовлетворение, ему придётся ставить ещё более высокие цели. Надо ожидать худшего. Чего-то ещё более безумного.

Хенкс косо посмотрел на своего друга, лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым.

— Чем дальше мы продвигаемся в этом деле, тем ближе ты к нему становишься, — сказал он серьезно. — Ты почти внутри его сознания. Будь осторожен, Ги, не вживайся слишком сильно: будь ты прав или нет, ты рискуешь потерять способность вернуться в свое собственное сознание.

Ги посмотрел на звезды и на липу над ними.

— Это свойственно романисту, — пробормотал он тихо. — Сливаться со своими персонажами. Писать — это контролируемое безумие. Погружаться в это без меры, а когда последняя страница написана, суметь вернуться в реальность. По крайней мере, к тому, что от нас осталось, или к тому, кем мы стали.

Вдали фонари возвращались к входу в поле, раненых эвакуировали.

Крокмитан, возможно, все еще был где-то рядом, наблюдая за ними и насмехаясь, наслаждаясь своим триумфом.

Спрятанный в дереве. На опушке леса. В кустах.

— Он наверняка недалеко, — сказал Ги. — Это слишком воодушевляющее зрелище, чтобы он лишил себя его. Он смотрит на нас прямо сейчас. Он уже знает, каким будет его следующий шаг. Надо его разоблачить, Хенкс. Надо его очень быстро арестовать.

— Здесь коса! — заорал один из мужчин. — Она… она вся в крови!

Крокмитан бросил свое оружие, чтобы выйти на сцену на столбе.

Ги подъехал на лошади к орудию преступления. Оно было воткнуто в землю. Мальчик лет двадцати протянул кусок разорванной ткани.

— Это было рядом.

— Что это? — спросил Хенкс.

— Это не часть платья Пелагии, — заметил Ги. — Похоже, это кусок костюма Крокмитана. Она, наверное, оторвала его, пока он ее убивал...

Видя, что Ги погрузился в раздумья, Хенкс взял у него из рук кусок ткани и сам осмотрел его.

— На нем кровь.

— Не трогайте его больше! — приказал писатель. — Позовите своих собак! Они его обнюхают, и, кто знает? Может, найдут след, если он все еще где-то поблизости, мы еще сможем его поймать!

Йорик принял озабоченный вид и посмотрел на Хенкса.

Тот положил руку на плечо Ги.

— Ты не видел Йорика сегодня? — удивился он. — Ты не видел его в парке?

Ги порылся в памяти и вспомнил, как смотритель перекапывал землю лопатой.

— А зачем? — спросил он, чувствуя, как в нем поднимается комок ужаса.

— Он их похоронил. Обоих, сегодня же днем. Они съели ядовитую ягоду или отравились трупом, я не знаю.

Ги вспомнил свои собственные слова, сказанные днем.

- Найдем следующую мертвую собаку и поймаем его, пока он не начал снова.

Следующая мертвая собака.

Писателя облил ледяной пот.

— О нет...

Хенкс напрягся.

— Ну? Что с тобой?

Ги покачал головой.

— Крокмитан привёл нас сюда не только для того, чтобы убить Пелагию! Это для отвлечения внимания!

Он заранее выбрал свой следующий ход и искусно его спланировал.

Эльзенер.

В замке, однако, не было семьи в прямом смысле этого слова.

Но там был тот, кто его преследовал.

И то, что было ему дороже всего.

Фаустина!

Стук копыт в галопе разносился по лесу, по деревне, а затем под мрачными фасадами замка Эльсенор.

Ги спрыгнул с лошади, едва она остановилась, и бросился внутрь.

Дверь была открыта.

Это был не персонал — он спал отдельно, в другом здании.

Ги вошел, не сбавляя шага; к черту осторожность, он должен был выяснить.

Он схватил трость из подставки в холле и взбежал по лестнице, перескакивая через ступеньки, на второй этаж, где находилась его комната.

Он толкнул дверь ногой. Дверь медленно распахнулась, открыв вид на пустую постель.

Возможно, она вернулась в свою постель.

Сердце писателя быстро колотилось в груди, каждый удар казался ударом по его коже, словно оно хотело вырваться наружу, чтобы само вмешаться.

Она все еще спит там, все в порядке, — успокоил он себя, задыхаясь.

Ги не понадобилось доходить до комнаты Фаустины, чтобы понять.

В коридоре стоял опрокинутый стул. Картина висела криво.

Здесь было движение, борьба.

Ги бросился на пол, чтобы осмотреть его, задыхаясь.

На длинном ковре, покрывавшем старинный паркет, не было следов крови. Ковер был смятый, местами скомканный — свидетельство бурной борьбы.

Ги не мог больше терпеть. Бросив всякую осторожность, он закричал:

— ФАУСТИНА! ФАУСТИНА!

Он мчался по обшитым деревом коридорам, распахивая двери, окидывая каждую комнату беглым взглядом.

Затем он побежал на первый этаж, промчался через гостиные, мимо кухонь и выбежал на улицу под луну.

Она ушла.

Ее похитил Бугимен.

Он играл с ними до самого конца.

Ги понял, почему тот не убил его, когда у него была такая возможность. Ему нужен был свидетель.

Но он также хотел заставить страдать того, кто осмелился бросить ему вызов.

Уничтожить его, отняв у него самое дорогое.

Я должен найти ее! Я должен найти ее сейчас же!

Ум Ги был в панике. Он посылал ему противоречивые сигналы, он кипел, то приказывал действовать, потом — думать, утверждая, что у него в руках все козыри, чтобы вычислить убийцу, а потом он чувствовал себя подавленным, не имея ни малейшего шанса добиться успеха.

Думай! Думай, черт возьми!

Это обязательно был кто-то из окрестностей, человек, который наблюдал за ними, знал, что Ги и Фаустина близки.

Мы гуляли вместе весь день! В Сен-Сире и в Ветуи

Фаустина была похищена.

Ги только теперь осознавал, что это означает.

Это был не просто иррациональный страх и не недоразумение.

Крокмитан удерживал молодую женщину.

Ей угрожала смертельная опасность.

В глубине души Ги не мог представить себе худшего.

Она не умерла. Фаустину нельзя было убить. Это было абсурдно. Невообразимо.

Он ждет от нее чего-то другого, иначе зачем бы он ее похищал? Почему бы не оставить ее труп здесь?

Люсиль Лорнан и Пелагия Лемаре тоже были похищены.

Ги предпочел уклониться от ответа. Он знал, почему и как все это закончилось.

Он не мог представить, что Фаустина оказалась в такой ситуации.

Он похитил ее, чтобы мучить меня. Чтобы заставить меня заплатить за мой вызов. Он хочет, чтобы я страдал...

Ги покачивался в парке.

Он упал на колени и спрятал голову в ладонях.

Он ничего не предвидел.

— Фаустина... прости меня, — простонал он.

Внезапно гигантская тень промелькнула над его сердцем, скользнула к его душе.

Бешенная тварь, вырвавшаяся из недр его разума, чтобы защитить его.

Существо из его личных бездн.

Его Левиафан.

Этот монстр нашего бессознательного, защитник, испивающий травмы, прибежище выживания любой ценой.

Он покрыл свое существо непроницаемым покровом тьмы, и его эмоции отступили, парализованные, отрезанные от внешнего мира.

Печаль, отчаяние, вина — все они были сведены к простым информативным понятиям, которые его мозг отложил в сторону.

Ги выпрямился и вернулся к ровному, более тяжелому дыханию.

Он видел траву вокруг себя с точностью, о которой уже успел забыть, без размытости чувств, без ускорения эмоций.

Его сердце теперь билось в нормальном, спокойном ритме.

Ги чувствовал себя защищенным. Он находился на успокаивающем расстоянии от реальности.

Его защитные механизмы работали эффективно. Его теневая сторона проявилась в нужный момент, чтобы заблокировать его, спасти от срыва.

Ги часто задумывался о влиянии подсознания на человека, о неопровержимом существовании теневой стороны в каждом. Обе эти стороны были неразрывно связаны.

Тень и подсознание. Они составляли нечто неподконтрольное, что жило в глубине, скрыто в каждом. Влиятельное существо, о котором чаще всего и не подозревают, и все же способное играть с инстинктами всех, способное придать повседневности оттенок иррационального, очаг фантазий, логово порывов. Оно было Левиафаном людей.

И Ги впервые открыл для себя своего.

С открытым лицом. Оно парило в его сознании, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, спасая от безумия.

Ги чувствовал себя сильнее. Неприкосновенным.

Решительным.

Он встал и пошел к своей лошади.

У него была ночь, чтобы найти Фаустину.

И ничто не должно было встать у него на пути.

Старшина Боллар зажег тонкую длинную сигару, прежде чем отдать приказ своим людям погрузить тело Пелагии Лемар на телегу.

Хенкс, доктор Фолсом, отец Таллек и пекарь Тайяр также окружали носилки с их зловещим содержимым.

Ги стоял в стороне, глядя на кукурузное поле, которое казалось бесконечным в ночи.

— Вы же не собираетесь посылать своих людей, верно? — сказал он с ноткой гнева.

— Стучать во все двери трех деревень и обыскивать каждый дом? Нет, конечно же, нет! Разве при каждом преступлении в Париже префектура проводит обыск в каждой квартире? Да ладно! Давайте будем разумными! У меня есть план! И я его выполню. Завтра с самого утра мы продолжим посещать всех подозреваемых, которых вы помогли нам выявить. Он не сможет скрываться еще долго.

А пока я отправил шестерых людей на дороги между деревнями, чтобы перехватить любое движение; если он все еще на свободе, то вместе с вашей подругой мы его поймаем!

Ги вздохнул с покорностью.

— Хорошо, — сказал он, возвращаясь к своей лошади.

Хенкс подошел к нему, прежде чем тот успел взобраться в седло.

— Что ты собираешься делать? — спросил он, положив руку на одно из стремян.

— То, чего не делают жандармы: сделать все возможное, чтобы вмешаться, пока Фаустина жива.

— Не глупи, в деревне сегодня ночью неспокойно, люди нервничают, это может плохо кончиться.

— Я не оставлю ее там, где она лежит, — ответил Ги, оттолкнув руку Хенкса.

— Мы тоже! Но на все есть свой час! И найти Фаустину не получится, мчась сломя голову по случайным дорогам!

Ги вскочил на лошадь и взял поводья в руки.

— Я не мчусь наобум, — сказал он, — я иду по следам Крокмитана. Я следую за ним.

С этими словами он щелкнул поводьями и направил лошадь на грунтовую тропу.

Он пересек сельскую местность в направлении Ветей и пробрался между фермами Ла-Гуле до фермы Лемаров.

В темноте, в серебристом свете луны, каждое темное пятно во дворе напоминало лужу крови.

Ги устроился в главной комнате, той, где был накрыт стол и где подавали скромный ужин в глубоких тарелках.

Мух больше не было.

Как будто двукрылые боятся луны. Насекомые, которых часто ассоциируют с тьмой, вылезают, однако, только под защитой солнца.

Потому что мир перевернут, наше восприятие перевернуто. Потому что мы всегда ошибались. Существа тьмы — это люди. Это мы. Мы — разрушители, мы — убийцы, мы — паразиты. Грызуны, выгодоприобретатели, потребители, неуважительные. Разрушители. Убийцы. Мы.

Ги почти ничего не видел, но предпочел ничего не зажигать. Тьма могла способствовать размышлениям.

Из тьмы вырывается свет.

Он подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и, когда разглядел мебель, сел на край стола, на место Бугимена.

Он сам пригласил себя в эту семью.

Как и в семью Лорнанов.

Ги знал, что не раскрыл всех этих преступлений. Портрет Крокмитана был неполным. В этих стенах теперь было слишком много следов его присутствия, чтобы Ги ушел, имея лишь размытое представление об убийце. Это место преступления стало проекцией его интимности, того, что было самым личным в его голове.

Фантазии, порывы.

То, что созерцал Ги, было отпечатком Левиафана Крокмитана.

Арабеска мыслей, рисующая душу, жизнь.

Человек, пришедший забрать то, чего у него не было. То, чем он не был.

Это очень одинокий человек. Когда-то отвергнутый своими. Или принадлежащий к жестокой, опасной семье. В которой он не смог раскрыться.

Он ставит отца в центр внимания. Отец важен. Он не набрасывается на него. У него нет особой ненависти к нему. Именно мать кристаллизует его гнев. Жестокая мать. Агрессивная. Кастрирующая. Вот почему он выпотрошил ее, разрушил изнутри. Потому что она ужасна внутри.

Братья и сестры — лишь побочные жертвы.

Кровь на тарелках, как последний ужин приговоренных.

Их собственная кровь. Они едят свою жизнь, свою смерть.

Они питаются самими собой.

Они получают только то, что заслуживают.

Крокмитан вырос в покорной семье, где матери позволили все разрушить — несправедливой и жестокой царице, хозяйке дома до мельчайших деталей. Удушающей, отвратительной.

Крокмитан был скрупулезен в своих преступлениях. Он тщательно их готовил, организовывал, планировал. Это был умный молодой человек. В детстве он был хорошим мальчиком.

По крайней мере, вначале. До того, как его постепенно разъело детство.

Испорченное, разорённое.

До тех пор, пока он не смешал любовь и насилие.

До тех пор, пока его ориентиры, образцы для подражания, границы не смешались, а затем не распались.

Чтобы выжить, его разум приспособился, его личность нашла способы переосмыслить то, что он переживал, чтобы не сойти с ума.

Мальчик построил свою личность на разрушительном поведении, перенес свое неблагополучие в реакции насилия.

И его фантазии постепенно развивались, усиливаясь его одиночеством.

Его образ мышления, его шкала эмоций, его степень эмпатии — все это также было полностью извращено. Он отгородился от других, замкнулся в себе, чтобы выдержать, чтобы выжить.

Теперь окружающие могли служить лишь его удовольствию. Удовлетворять его желания, его фантазии.

Его жажду мести. Разрушения.

Потому что насилие было языком, которому он научился. Его ориентиром.

И потому что каждый раз, когда он нападал на эти семьи, на этих женщин, он уничтожал свою мать.

Убивать этих женщин — значит защищать того ребенка, которым он когда-то был.

Ги кивнул в темноте.

Да, он убивал целые семьи, чтобы заставить свою собственную заплатить за то, что она с ним сделала. За ее бездействие. Она не защитила его.

Но в центре его убийств были матери.

Он обнажен, когда делает это.

Чтобы почувствовать их кожу, их выделения…

Но дело не только в этом. Это было нечто большее, чем эротическое ощущение тепла, теплых жидкостей на его теле, нечто большее, чем просто прижатие жертв к себе. Ведь он оставался обнаженным на протяжении всего процесса, даже когда дело касалось отцов или братьев и сестер.

Имело ли это отношение к инцесту?

Ги не был в этом уверен. Инцест — это нечто чрезвычайно сильное, и ничто в постановке не позволяло это предположить. Ничто в положении тел, в том, чему он их подвергал, не связывало Бугимена с инцестом.

Он обнажен ради контакта, да, но не только...

Это было удобнее: потом достаточно было просто помыться водой, одеться и скрыться, так что никто ничего не заметил.

Не только... У него есть костюм для этого. Он мог бы носить его на протяжении всей бойни, сохраняя ощущение силы, которое, должно быть, он ему давал, а потом снять его, чтобы нормально вернуться домой. Нет, дело в другом. ..Он обнажает...

Это было общим моментом для общих двух массовых убийств.

Матери в отдельной комнате, отделенные от отцов, чтобы их выпотрошили, разорвали. Полностью раскрытые и опустошенные, как будто из их чрева вышел бык...

Ги сжал кулаки.

У Люс Лемер были связаны запястья. Но не ноги.

Крокмитан хотел, чтобы она сопротивлялась, но только нижней частью тела.

И она пережила ад, это он не мог забыть.

Как будто из ее чрева вырвался бык..., повторил про себя Ги.

Распылена...

Ги схватился за край стола и начал сжимать дерево.

Крокмитан распахивал им живот и оставлял ноги свободными, чтобы они могли их раздвинуть.

Не инцест, нет...

Он вскрывал им живот. И он не убивал их одним ударом, нет, он не торопился.

Потому что он входил в них.

Он погружал руки в зияющую рану, затем руки, голову и плечи.

Он входил в этих матерей.

Разорванных. Разбросанных. —

Чтобы выйти наружу.

Он стремился возродиться.

Стол издал мрачный скрип.

Крокмитан хотел вернуться в мир. Второй шанс.

В семье, которую он выбирал.

Семье, которую он присваивал себе, убивая ее.

Крокмитан был голым, потому что символизировал новорожденного; он показывал себя таким, каким был, без прикрас, и так мог возродиться из этих матерей.

Это видение объясняло масштаб повреждений на этих женщинах.

И ужас вернулся к нему в память. Безумные вопли Люс Лемэр. Тот кусок мяса, которым стала мадам Лорнан. Они рожали чудовище. Чудовище, которое выпотрошало их в надежде на новую, лучшую жизнь, на новую семью. Оно насыщалось их кровью, их внутренностями, чтобы очиститься, чтобы обрести невинность новорожденного.

Тогда Ги понял, что перед ним человек, кого никто не сможет уговорить. Свой воображаемый мир, страну фантазий он пытался спутать с реальностью. И когда он в конце концов перестанет испытывать облегчение и улучшение самочувствия от убийства всех этих семей, он потеряет контроль.

Он сойдет с ума. Убийственное безумие, гораздо худшее, чем то, которое он демонстрировал сейчас.

Эти семьи были для него средством излечения.

А Люсиль, Эжен, Пелагия и Фаустина были лишь сексуальными инструментами мести, чтобы выразить свой гнев или подчеркнуть свое превосходство, но это были всего лишь инструменты.

Ги понял, что Фаустина уже мертва.

Крокмитан не стал обременять себя тягостью, он убил молодую женщину и теперь ждал лишь лучшего способа инсценировать это. Чтобы наказать того, кто осмелился бросить ему вызов.

Фаустина мертва.

Ги вскочил и начал ходить по комнате из угла в угол.

Нет, она жива!

Так и должно было быть.

Но ее часы были сочтены. Крокмитан был коварным, он готовил что-то гнусное.

Нужно было найти его раньше.

Расчлененное тело Фаустины предстало перед глазами Гая.

Он ускорил шаг, чтобы заглушить свое воображение.

— Что я о нем знаю? — сказал он вслух. Одинокий парень, не очень старый, потому что его фантазии сильны, и он не смог бы сдерживать их годами, но и не слишком молодой, потому что они успели сформироваться. По крайней мере, лет двадцать, может быть, тридцать... Что еще? Он местный. Он знает людей. У него есть время наблюдать.

Ему это нравится. Он изучает других. Он этим занимается постоянно. Может, это его профессия? Да... Он сделал бы все, чтобы заниматься делом, позволяющим ему встречаться с людьми, слушать их, может быть, даже заходить к ним домой... Но это должна быть одинокая профессия. Чтобы его самого не контролировали, не беспокоили. Ремесленник? Кузнец?

И он любит выходить ночью! Днем он, наверное, сильно устает.

Ги теперь видел совершенно ясно. Он различал белые тарелки, их черное содержимое и даже столовые приборы.

Он стремится к возрождению... Ко второй жизни.

— Ему нравится наблюдать за детьми... в семьях. За детьми и, возможно, даже за...

Ги замолчал, сердце у него замерло.

С самого начала он знал, что все должно было обрести смысл. Крокмитан и его преступления станут очевидными, как только он назовет его деяния, как только сможет его идентифицировать. Идеальная гармония, очевидная связь.

Он нашел ее.

Эту очевидную связь он нашел.

Теперь все обрело логический смысл.

Крокмитан был не кем-нибудь. А ведь это было так просто.

Ги выбежал на улицу, оставив дом со скрипом его призраков.

Призраки целой семьи.

Глаза кошки отражали лунный свет.

За исключением ее вертикальных зрачков, которые напоминали две щели, готовые поглотить Ги.

Кошка сидела, свернувшись калачиком под водосточной трубой, на деревянной балке, а хвост обвивал ее тело, словно охранная змея.

Она не упускала ни мелочи из того, что делал этот поздний гость.

Ги колебался между дверью и окном.

Крокмитан не был из тех, кто оставляет входы в свой дом открытыми.

Все в Ги приказывало ему развернуться, пойти предупредить старшину Болларта и позволить ему вмешаться со своими людьми.

Но Ги знал, что его не воспримут всерьез. Жандарм был потрясен всем этим кровопролитием, окаменел от осознания своей ответственности, от тяжести, которую преступления возлагали на его плечи, на его карьеру. Он решил взять расследование на себя. Он не станет слушать Ги, он никогда не согласится выломать дверь у какого-то деревенского жителя только из-за его бредней. Какими бы точными они ни были, они имели смысл только для писателя.

Жандарм не предпримет ничего до утра.

Ги не мог ждать.

Фаустина не могла ждать.

Пойти за Хенксом?

Я слишком долго ждал!

Ги охватило чувство неотложности. Потребность действовать немедленно, прийти на помощь Фаустине.

Сначала он выбрал дверь, которая, как он и опасался, оказалась запертой. Тогда он попробовал каждое окно, нажимал на маленькие мансардные окна, надеясь, что одно из них плохо закрывается, но безрезультатно.

Однако одно стекло было неплотно закреплено. Ги упорно работал над ним, пока не удалось сломать крошечный кусочек дерева, который его удерживал, и, потерев стальной крышкой своих часов, ему удалось вытащить стекло и притянуть его к себе.

Он просунул руку внутрь и потянул за ручку, чтобы открыть окно.

Его охватила смесь страха, опасения, нетерпения и возбуждения.

На мгновение ему показалось, что он почувствовал то же, что испытывал Бугимен, проникая в дома своих жертв.

Ги отбросил это неприятное ощущение и сосредоточился на маленькой комнате, в которую он пробрался.

Здесь было так же грязно, как и три дня назад, когда он бывал здесь.

И повсюду валялся мусор, который ему приходилось осторожно обходить в темноте. Ги не мог рисковать опрокинуть бутылку или наступить на тарелку — ему нужен был хоть какой-то свет.

С неохотой он вытащил свечу из кармана и зажег спичку.

Пламя с трудом пробивалось сквозь полумрак, словно грязь его душила.

Там была лестница, ведущая на чердак, который, судя по высоте здания, Ги предполагал крошечным. Он предпочел сначала осмотреть нижний этаж, чтобы убедиться, что Фаустина не удерживают там в плену.

Он осторожно пробирался между обломками дерева, газетными листами и гниющими ящиками с грибами или фруктами и добрался до самой дальней комнаты с грязной плиткой.

С потолка над столом свисали цепи, заканчивающиеся кожаными ремнями с пряжками, позволяющими регулировать их длину.

Именно здесь практиковал Эмиль-Мари Дюкеналь.

Сельский абортник.

Тот, кто присваивал себе жизнь каждого плода, извлекаемого им из чрева этих женщин.

С самого начала Ги знал, что Kрокмитан не мог быть обычным человеком. Он был личностью. Незаметный или яркий, но в любом случае особый человек. Не такой, как все.

Он был одержим темой рождения, семьей и выбрал профессию своего отца.

С самого детства он видел, как женщины раздвигают ноги на этом столе, а его отец вырывает из них плод.

Это питало его фантазии и страхи.

Дюкеналь знал о местных жителях гораздо больше, чем хотелось бы верить. К нему приходили ночные гости, которые не терпели никакой огласки. Он знал о всех и каждом: что говорится, что делается. Скандальные интрижки. Инцест и прелюбодеяния.

Неужели именно так он выбирал свои жертвы?

Приходилось ли ему делать аборт мадам Лорнан или мадам Лемар?

Возможно, Люсиль, если бы ее роман с маленьким Моншишем, внебрачным сыном отца Горона, зашел дальше, чем просто кокетливые взгляды?

Ги пробежал глазами по инструментам, лежавшим на полотенце на полке, и остановился перед большой банкой.

Пламя свечи отражалось в его содержимом, оно улавливалось и отражалось десятками стеклянных шариков.

Шарики!

Как тот, что нашли в пупке Витрувианского человека.

Ричард Лорнан.

Ги схватил скальпель и прижал его к себе.

На этот раз нельзя было идти ни на малейший риск, у него не осталось никаких сомнений: он действительно проник в дом Буги-мэна.

Он рылся в его логове.

Где тот спал? Наверху? В другой комнате на первом этаже?

А спал ли он вообще? Прошло уже около трех часов с тех пор, как исчезла Фаустина. Не был ли он еще весь возбужден своим триумфальным ходом?

Ги был начеку. В доме царила тишина.

Ему не пришлось далеко идти, чтобы наткнуться на то, на что он надеялся с самого начала своего визита: вход в подвал.

В углу в узком пространстве находился деревянный люк. , .

Если она здесь, то в погребе! Там, где ее меньше всего могут увидеть или услышать соседи.

Ги бросился, чтобы поднять крышку.

Дерево заскрипело, заставляя его действовать осторожно.

Внизу не было света.

Ги поставил ногу на первую ступеньку, которая заскрипела под его весом.

Лестница была в плохом состоянии, она прогибалась при каждом его движении, издавая тихие скрипы, пока писатель не спустился на утрамбованную землю погреба.

Он поднял свечу перед собой.

Ряды высоких стеллажей заполняли все пространство — подвал оказался гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на крошечный домик.

Ги оказался в самом сердце старинной библиотеки.

Секретной библиотеки с проклятыми книгами. Ада целого региона, целого столетия.

Запах плесени сменился более едким запахом пьянящего химического вещества.

Ги подошел к стеллажам, и пламя его свечи отразилось в янтарных зеркалах. Повсюду на полках фрагменты жидкого золота ловили свет, чтобы отразить его, более загадочным, искаженным, в продолжении стеллажей.

Сотни банок.

Наполненных желтой жидкостью.

Ги ошибся. Это была не библиотека, не совсем, а скорее музей.

Ужасный музей.

Коллекция маленьких тел с крупными головами, существ всех размеров.

Плоды.

Сотнями.

Повсюду в этой библиотеке мертворожденных остатки драматических историй хранились вдали от дневного света.

Эмиль-Мари Дюкенал сказал, что занимается абортами по традиции, от отца к сыну.

Как долго они этим занимались?

Сколько плодов они хранили здесь?

Сотни... Может быть, тысяча или даже больше.

Ги бродил по проходам и изучал этикетки с датами, ошеломленный тем, что читал.

1896 год.

1885 год.

1867 год.

1859 год.

1841 год.

Здесь были останки всех эпох, всех месяцев, всех дней.

Они составляли хронологию столетия, свидетели ушедших лет.

Хрупкие маленькие трупы, сложенные друг за другом, словно годичные кольца дерева, впитывающие в свои волокна дух времени, впитывающие настроения эпохи, грандиозный банк, чья размягченная плоть впитала, как губка, эмоции своих лет небытия.

С какой стати они хранили эти ужасы?

Это многое говорило о Крокмитане.

Какой ребенок, выросший в этом месте, мог претендовать на душевное равновесие?

Ги поспешил обойти весь подвал в поисках Фаустины или двери в камеру, горячий воск свечи стекал ему на руку, прежде чем ему пришлось смириться с очевидным.

Ее здесь не было.

Наверху. Может быть, на чердаке.

Ги сделал шаг к выходу, когда заметил движение в банке рядом со своим лицом.

Плод шевельнулся.

Нет, это невозможно.

И все же он был уверен: маленькое тельце шевельнулось в растворе формалина.

Они мертвы уже много лет, мне просто приснилось, вот и все!

Ги был в ярости на самого себя, он дал волю своему воображению и пугающей атмосфере этого места.

Он продолжил свой путь и, снова, краем глаза заметил, как шевельнулись зародыши. Ничего особо заметного, но все же движения, достаточные, чтобы взбудоражить тени.

На этот раз Ги резко обернулся, чтобы застать их врасплох.

Он ожидал увидеть, как они все вместе, как один, повернутся в его сторону, приподняв свои крошечные веки, чтобы устремить на него сотни маленьких черных шариков, в то время как из их раскрытых ртов будут вырываться пузырьки.

Они собирались заговорить с ним. Забытые серафимы между двумя мирами.

Мертвые зародыши хотели передать ему сообщение.

От имени Фаустины.

Потому что она умерла здесь, и теперь ее душа парила среди них.

Ги вдохнул полной грудью.

Они были совершенно неподвижны, плавая в различных консервирующих растворах, в зависимости от эпохи. Воды с оттенками, то более, то менее янтарными, оранжевыми, иногда почти красными.

Я схожу с ума!

Что-то шевельнулось в темноте, за банками.

Объемная тень.

Ги напрягся.

Это были не плоды. Они здесь ни при чем.

Он был не один.

С ним был кто-то еще.

Тогда он сжал скальпель в руке.

Свеча освещала банки с плодами, прокладывая сверкающий путь, пока Ги приближался к лестнице, чтобы подняться на поверхность.

Осторожными, спокойными, но быстрыми шагами он приближался к концу стеллажей.

Ни в коем случае нельзя вызывать подозрения у Бугимэна.

Пусть он продолжает верить, что его не заметили.

Он нападет либо у конца стеллажей, либо когда я буду на ступеньках.

Ги выбрал лестницу. Бугимен был эффективен, но никогда не шел на ненужный риск. Он решит атаковать сзади.

Застать его врасплох. Это мой единственный шанс. Опередить его.

Ги приготовился к удару.

Он догадывался о присутствии врага прямо рядом, который бесшумно следовал за ним по параллельному проходу.

Ги был почти на месте.

Не время сдаваться.

Но ноги подкашивались под ним. У Ги не осталось сил. Сердце билось слишком быстро. Он задерживал дыхание, чтобы не насторожить убийцу, до такой степени, что у него закружилась голова.

Дело было плохо. Очень плохо.

Взять себя в руки. Сконцентрировать всю свою энергию на ударе, который он собирался нанести.

У Ги будет только один шанс, он это знал. Если он даст Крокмитану возможность ответить, он погибнет. У того было непревзойденное мастерство в поединках, Ги понял это, когда на него напали в доме у Лорнанов.

Он был почти готов.

Он сосредоточился. Сначала на своем сердцебиении. Затем на дыхании. На походке.

Он подумал о Фаустине.

О своей возможной смерти.

Левиафан вышел из своего укрытия, Ги всплыл на поверхность своего сознания, и вдруг огромная черная пелена успокоила Ги.

Тьма поглотила все его опасения.

Оставив лишь кокон уверенности.

Ги почувствовал себя сильным. Мощным.

Он дошел до конца стеллажей и, когда уже бросился к лестнице, резко развернулся, оттолкнувшись бедрами, и ринулся назад, чтобы наброситься на преследователя.

Пламя свечи не выдержало такой скорости и погасло в мгновение ока.

Ги успел разглядеть коренастую фигуру, которая шла за ним.

Широкие плечи, лицо, опухшее от алкоголя, лукавый взгляд.

Дукеналь, без всякого сомнения.

Ги набросился на него, прежде чем старик успел среагировать, врезался в него со всей силой и, в темноте, выпустил свечу из рук, чтобы схватить его за шею, одновременно врезав колено в выпуклый живот абортного врача.

Увлеченные скоростью, оба мужчины упали на спину, и Дюкеналь заскулил, как раненое животное.

Ги не давал ему ни секунды передышки — на кону стояли его жизнь и жизнь Фаустины.

Он усилил хватку на шее старика и приставил лезвие скальпеля к его сонной артерии.

— Не шевелись! — воскликнул он. — Не шевелись, или я перережу тебе горло!

Дюкеналь выдал небольшой крик ужаса, сопровождаемый сильным запахом алкоголя.

— Я... Я дам вам то, что вы хотите..., — простонал он. — Не убивайте меня!

Ги растерялся. Он не ожидал такого. Он предполагал ожесточенное сопротивление, эпический бой с агрессивной личностью, с кровожадным чудовищем.

А Дукеналь оказался всего лишь жалким трусом.

- Крокмитан, - лишившись своего костюма убийцы и своей боевой подготовки, терял свое ужасающее величие.

Он снова превращался в жалкого нищеброда. В несчастного, обреченного убивать, чтобы выжить, чтобы утвердиться. В трусливого преступника, нападающего во сне или врасплох, только тогда, когда был уверен в своем превосходстве.

— Пощади..., прошептал он.

От него несло вином.

— Где она? — холодно спросил Ги. Дюкеналь задрожал от страха.

— К... Кто?

Ги поднял его, чтобы снова с силой прижать к полу, перекрыв ему дыхание, а лезвие скальпеля надрезало полоску кожи до крови.

— Не играй со мной в эти игры! Где она? — зарычал Ги.

— Я... я не знаю... о ком вы говорите!

Его дыхание было настолько тяжелым, что казалось маловероятным, что он еще в полном рассудке.

Но он же здесь, проснулся, он слышал, как я приближался. И он был в кукурузных полях совсем недавно!

Может, Бугимен напился перед тем, как приступить к делу? Чтобы набраться смелости?

Ги начал сомневаться. Это был старик. Он не был таким уж крепким.

Старик.

Возможно, он ошибся, Бугимен, может быть, был гораздо старше, чем он предполагал.

И пьяный в момент убийства?

Он выпил, когда вернулся. Это он! Это может быть только он!

— Я... не знаю, кого вы хотите увидеть, — пробормотал Дюкеналь дрожащим голосом, — но если вы мне скажете, я, вероятно, смогу вам помочь. Я знаю всех в деревне. Всех.

Ги не знал, что делать. Он чувствовал себя подавленным.

После долгого колебания он твердо сказал:

— Я зажгу свечу. Если ты попытаешься что-нибудь сделать, я тебя прикончу, ясно?

— Да! — выдохнул полностью покорный Дюкеналь.

Ги пошарил в кармане пиджака в поисках коробки спичек, прижав другую руку к горлу жертвы.

Чтобы зажечь фитиль, ему пришлось отпустить пленника.

Ну и ладно, у меня нет выбора.

Ги убрал скальпель и поспешил зажечь спичку.

Между двумя мужчинами вспыхнула сера.

До этого момента Дюкеналь не шевелился.

Когда пламя разгорелось, Ги увидел испуганного абортника с дрожащими губами.

Тот едва осмеливался дышать и весь покраснел.

Ги приставил острие скальпеля к кадыку старика.

— Я задам тебе вопрос и жду четкого ответа. Если он будет неверным, я перережу тебе горло здесь и сейчас. Ты меня понял?

Дюкеналь моргнул в знак согласия.

— Где Фаустина? — медленно спросил Ги, не торопясь произносить каждое слово.

Глаза Дюкеналя расширились от ужаса. Его виски пульсировали, как и горло над артериями. На лбу, у корней слишком длинных седых волос, выступили капли пота.

Этот вопрос привел его в панику.

Сомнение в уме Ги усилилось. Его реакция казалась ему настолько сильной, что не могла быть притворной.

Он боялся Ги. И его вопроса — еще больше.

— Я... Я умоляю вас поверить мне..., — сумел он пролепетать, — я не знаю... Я ее даже не знаю.

Даже его зрение казалось затуманенным алкоголем.

Он не мог выйти в ту ночь, не в таком состоянии. Он пил уже несколько часов!

Тем не менее, все сходилось. Увлечение зародышами, жизнью и смертью, портрет того человека, его положение в деревне, его душевное одиночество... Даже шарики!

Ги решил попробовать другой подход:

— Те шарики там, наверху, зачем они тебе нужны?

Дюкеналь, казалось, был еще больше сбит с толку этим вопросом.

— Мои... Мои шарики? Это моя коллекция. Они меня успокаивают!

— И ты часто втыкаешь их в пупок мертвецов?

На этот раз Дюкеналь замер, и по его выражению лица Гай понял, что тот считает его сумасшедшим.

Он все больше и больше походил на невиновного.

— Ну? Что ты делаешь с этими шариками? — настаивал Ги.

— Я их трогаю! Я их перебираю! Мне нравится их звук! Вот и все!

— Их звук?

— Да, я погружаю в них руку, они стеклянные, и они… они скрипят и звенят! Вот и все! Клянусь, это все!

Однако совпадение было слишком большим.

— Кто знает, что у тебя есть эти шарики?

— Кто?

— Да, кто, в деревне или где-то еще, в курсе?

— Я не знаю... никто. Это... это мое маленькое удовольствие. Никто не знает.

— Где ты их нашел?

— Я покупаю их по почте! В ежегодном альманахе, на бланках в конце книги или в каталогах, когда я езжу в Маньи, я заполняю бланки, плачу — и все! Никто не знает!

Ги ослабил хватку, и старик откинулся назад.

Ги не знал, что делать.

Дюкеналь не был Бугимэном.

Теперь он был в этом уверен.

Слишком стар. Слишком пьян. Слишком слаб.

Он ошибся. Он заблудился на этом ложном следе, бросившись, как голодная собака, на кость, брошенную далеко в песчаную лужу.

Его грудь внезапно просела, он выдохнул весь воздух, который задерживал в легких в течение нескольких минут, с напряженными мышцами.

— Простите, — пробормотал он изнеможенным шепотом.

Дюкеналь с трудом сглотнул слюну, оценивая своего обидчика.

— Вы... верите мне?

Ги медленно кивнул.

— Не знаю, что с вами происходит, — сочувственно сказал Дюкеналь, — но вы выглядите потерянным.

Поскольку писатель ничего не отвечал, старик спросил:

— Могу я встать?

Ги поднялся на ноги и протянул руку абортору, чтобы помочь ему.

— Вы... вы же не хотели украсть мою коллекцию, правда? — с беспокойством спросил Дюкенал.

— Нет.

— Я говорю об этой, — уточнил он, указывая на все банки. — Мы собирали ее шестьдесят девять лет, от отца к сыну. Это наше сокровище. Наше наследие. Вы не должны никому ничего говорить.

Ги, удивленный, уставился на абортника. Тот только что напал на него, угрожал смертью, а думал только о своих мертвых зародышах!

— Это все, что вас беспокоит? Не говорите никому о нашей ссоре, и я никому не расскажу о вашем подвале.

Дюкеналь поспешил энергично кивнуть головой. Он ценил свое сокровище больше всего на свете.

— Вы… Вы подумали, что я… убийца, да?

Ги кивнул, опустив глаза.

— Но… почему? — спросил абортник.

— У меня нет времени объяснять. А вот насчет шариков — у вас остался какой-нибудь каталог или альманах?

Дюкеналь посмотрел ему прямо в глаза, чтобы убедиться в его искренности, а затем указал пальцем на лестницу.

— Наверху. У меня есть последнее письмо с заказом. С подпиской. Там есть адреса производителей. Если это вам поможет.

Ги не знал, за что он цепляется, но он не мог отбросить идею с шариками — это было слишком важное совпадение.

Когда он снова оказался в полумраке ночи, прорезанной отдаленным светом, ему сразу стало лучше, как будто воздух внизу был спертым.

Потом он понял, что ему не хватало кислорода.

Эмбрионы его высосали. Они выпили то, чем он был, то, что он излучал. Для своего хранилища. Для своего архива эмоций.

Они его опустошили, задушили.

Эти маленькие стражи времени.

Ги вернулся в Эльсенор на рассвете.

Вдали над деревьями пробивалась белесая полоса — робкий свет, приглушенный туманом.

Хенкс не спал; он сидел у остывших углей, выглядя изможденным, и погруженный в раздумья.

— Она не вернулась? — без особого убеждения спросил Ги.

Хенкс мрачно покачал головой.

— Зайдите на кухню, — сказал он, — Офелия приготовит вам перекус. Вам нужно поесть.

— Я не останусь, я не могу сидеть здесь без дела. Я просто зашел проверить, нет ли у вас новостей. Переоденусь и ухожу, поброжу по улицам деревень, мне нужно выйти на улицу, я не могу сидеть без дела.

— Я знаю. Поэтому вы сначала перекусите, а потом мы выйдем. (Он взял лист бумаги, лежавший перед ним, и помахал им у него перед носом.) Я раздобыл список одиноких холостяков из этого района, который составил помощник Боллар. Если у вас есть желание, я подумал, что мы могли бы опередить жандармерию.

Ги пристально посмотрел на своего друга.

Высокий охотник его успокоил.

— Отправляемся через пять минут, — ответил он, пересекая холл.

Обе лошади замедлили шаг, въезжая в Сен-Сир, и остановились перед церковью. Хенкс достал список из кармана.

— В этой деревне пять имен. Начнем с Дюкеналя, это подозрительный тип, который мог бы подойти...

— Бесполезно, — перебил его Ги. — Я его знаю, это не он.

— Готовы ли вы поставить на кон жизнь Фаустины ради своей уверенности?

— Не настаивайте, Эмиль-Мари Дюкеналь — не Крокмитан. Кто остальные?

— Два маргинальных типа, которых я знаю в лицо: Каметт — пьяница, а другой — местный парень, который предлагает свои услуги повсюду в обмен на сарай, где можно переночевать.

— Я встречал Каметта, он был слишком пьян, чтобы нас заинтересовать. А вот о другом мне никто никогда не рассказывал, — удивился он.

— Ты же не выходил смешиваться с простым народом!

— Как его зовут?

— Ронан Лебу.

— Как тот сельский стражник?

— Это его брат.

Ги кивнул.

— Теперь я понимаю, почему я о нем не слышал. Где его можно найти?

— В этом-то и проблема. Он и Реми не всегда ладят, особенно с женой Реми, как мне рассказывали. А Ронан спит где придется. Там, где его примут.

Ги подъехал ближе, чтобы прочитать список через плечо Хенкса.

— Покажите остальные имена? Этьен Морен, фермер, я с ним уже встречался, вряд ли это он, у него не такой вид. А вот последнее имя мне незнакомо.

— Морис Беарнис, он вдовец, его жена умерла от болезни в прошлом году.

— Не думаю, что Крокмитан мог жить в паре, он слишком... своеобразен в личной жизни для этого. (Ги наклонился, чтобы указать пальцем на имя Ронана Лебуэ.) Именно его нам и нужно найти. И побыстрее!

Оба мужчины отправились к Тайярду, пекарю. Никто не знал привычек всех и каждого лучше, чем он.

Бородач открыл им дверь в рабочей одежде, а за ним тянулся запах свежего хлеба.

— Ронан уехал в Маньи-ан-Вексен, — ответил он им. — Уже добрых десять дней как. Ему нечего было делать здесь.

— А вы уверены, что он все еще там? — настаивал Хенкс.

— Откуда мне знать? Я же не гадалка! Во всяком случае, в Сен-Сире его никто не видел. Даже его брат.

Ги засунул руку в карман и развернул бланки заказа на шарики, заполненные Эмилем-Мари Дюкеналем.

Адрес был в Маньи-ан-Вексен.

Когда они попрощались с пекарем, Ги протянул листок охотнику.

— Я знаю это место, — сказал он, — это аптека, которая централизует все местные заказы. Когда у них набирается достаточно заказов, они делают оптовый заказ и таким образом перепродают дешевле. Это обычная практика, позволяющая сельским жителям приобретать городские товары на свои скудные средства. Почему вас это интересует?

— Через них были куплены стеклянные шарики. Такие же, как тот, что нашли в пупке Ричарда Лорнана.

— И что с того? Вероятно, все дети из Вексина покупали у них шарики!

— Это стеклянные шарики, очень красивые шарики, похожие на глаза, они, безусловно, дорогие, а значит, более редкие. Крокмитан использовал один из них с Ричардом Лорнаном, но после этого больше не использовал. Это был способ оказаться в центре человека, привлечь наш взгляд к его пупку, очевидному символу личности, эгоцентризма. Но это было не так важно, как я думал. Шарик был просто следствием обстоятельств. Ему понравилось им пользоваться, но он не является неотъемлемой частью его фантазии, иначе он бы повторил это у Лемеров.

— И что это нам дает?

— Крокмитан общался с кем-то, у кого были такие шарики. У Дюкеналя они есть, но он поклялся мне, что никому их не давал. Возможно, убийца ездил в Маньи, он часто бывает в тех краях.

— Если вы думаете о Ронане Лебуэ, Тайяр только что подтвердил нам, что тот не вернулся. Он нищий, у него нет лошади, даже осла, он путешествует пешком, его бы заметили на дороге в Маньи, и ему негде ночевать, его брат или какой-нибудь крестьянин увидели бы его, если бы он был в Сен-Сире, поверьте мне.

Ги неохотно согласился.

— Ну, пошли, — продолжил Хенкс, — нам еще с кем-то нужно поговорить.

Ги вздохнул с раздражением.

— Забудьте о них. Это не они, они не подходят. Мы не можем больше терять время на ложные следы. Отправляемся в Ветуй, там больше всего потенциальных подозреваемых, которых я не знаю. Давайте, не будем больше терять время!

С этими словами он пришпорил лошадь и помчался в сторону леса.

Ветуй был построен на трех близко расположенных друг к другу холмах, в ложбине у берега Сены. Церковь занимала склон первого холма, мэрия — противоположный, а целая сеть старых домов соединяла их все вместе.

В восемь утра улицы деревни уже были заполнены крестьянами, пришедшими за покупками в продуктовый магазин на главной площади, под мэрией, несколькими стариками, сидящими на скамейке, и горсткой детей, наслаждавшихся первыми днями больших школьных каникул, но все еще привыкших вставать рано.

Ги взял список имен и внимательно его прочитал.

Одиннадцать человек.

— Почему вверху зачеркнута цифра двенадцать? — спросил он.

— В списке Болларта изначально было двенадцать имен.

— Но у вас их только одиннадцать?

— У него тоже теперь одиннадцать. Он сам зачеркнул одно имя.

— Какое?

Хенкс сухо хмыкнул.

— Имя доброго доктора Фолсома.

— И почему он его удалил?

— Во-первых, потому что это почтенный человек, мой дорогой. Во-вторых, потому что, хотя он и живет один, и крепкий, он блондин, а не брюнет.

Ги задумчиво кивнул.

— Действительно, — пробормотал он про себя.

— С кого хотите начать? С самых необычных? Я не всех их знаю, но при необходимости мы сможем обратиться за помощью к Лебуэ.

Ги разорвал лист бумаги пополам.

— Что с вами?

— Нет, у нас больше нет времени ходить от двери к двери весь день, надо ускориться. Вот, возьмите первых шестерых, я займусь остальными. Помните, он должен быть одиночкой, смуглым, сильным, с работой, которая заставляет его сталкиваться с людьми или, во всяком случае, видеть их. Но, главное, обратите внимание на его руки: они будут поцарапаны. Он не мог убить десять человек холодным оружием или голыми руками за пять дней, не поранив себя. У него могут быть даже синяки на руках или на лице, будьте внимательны. Если у вас возникнут малейшие сомнения, придумайте любой повод и выйдите, чтобы предупредить жандармов. Он держит Фаустину где-то, нужно заставить его говорить, прежде чем обезвредить.

Хенкс погладил свою охотничью винтовку, привязанную к седлу.

— Я знаю, что делать. А вы? Вы же не вооружены.

Ги указал на свою трость, наспех обмотанную кожаными ремешками.

— У меня есть все, что нужно. Удачи.

Ги почувствовал, будто слышит огромные часы, стук человеческих шестеренок, отсчитывающих минуты, Левиафан-времени, подобный тому, что был у Губриса. Эти безумные часы из плоти и крови, которые убийца соорудил, пытаясь вдохнуть жизнь во время.

Время, оставшееся Фаустине до смерти.

Два часа впустую.

Ги удалось найти и встретиться с тремя из пяти человек из его списка. Он быстро вышел оттуда с ощущением, что они не имели никакого отношения к Крокмитану.

Ему оставались ещё Жиль Мортен, молодой парень, чьи родители умерли, который жил за счёт охоты и подработок, и Леон Фистул, почтальон. Последний находился внизу списка Ги, в основном потому, что он недавно переехал в этот район, у него было всего два-три месяца, чтобы освоиться, и Ги было трудно представить, что Крокмитан смог бы приступить к делу так быстро, не зная по-настоящему привычек и нравов каждого.

Но два имени беспокоили его больше всего.

Во-первых, имя Ронана Лебуэ, которое он никак не мог выкинуть из головы. Бродяга, подвижный, привыкший к тяжелым условиям, с закаленным характером, несомненно испытывающий глубокое чувство несправедливости, отверженности. К тому же он знал всех, а его брат внушал доверие. И сам он мог этим похвастаться. К тому же он смог раздобыть стеклянный шарик в аптеке в Маньи.

Другое имя было тем, которое адъютант Боллар зачеркнул собственноручно.

Доктор Фолсом.

Его поведение, довольно враждебное по отношению к Ги, часто беспокоило писателя. Хенкс списывал это на уязвленное самолюбие, на интеллектуальную угрозу со стороны человека, которого все здесь считали ученым, самым образованным человеком в регионе. Но Ги его агрессивность всегда казалась подозрительной. Как будто он чувствовал себя в опасности, обвиняемым теориями Ги.

Тем не менее, волосы, найденные в доме Лорнанов, не оставляли никаких сомнений: Крокмитан был брюнетом.

Если только он не обладает поразительным умом...

Если только он не понял, что присутствие Ги в расследовании может его разоблачить.

И, предвидя мои поиски, он опередил их...

До сих пор Ги считал, что в ночь убийства Эжена Барси Крокмитан был на месте лишь для того, чтобы вновь насладиться зрелищем своих убийств, что он следил за своей охотничьей территорией. Но что, если он вернулся именно для этого? Чтобы подкинуть ложные улики.

Барси был устранен, чтобы расчистить путь.

Это подразумевало две вещи: во-первых, что убийца обладал ужасающим макиавеллизмом и, главное, что он предвидел более тщательный обыск фермы.

Значит, он был в курсе того, что уже было сделано. И того, что готовилось. Близкий к расследованию человек. Он видел Ги и понял, что писатель ничего не оставит на волю случая.

Фолсом был у Лорнанов с самого утра. Он меня видел.

Он был крепкого телосложения, мог предвидеть все движения жандармов. Только Ги ускользал от него. Это был заклинивший винтик в его прекрасной механике, тот, кого нужно было убрать с дороги или устранить. Напасть на Фаустину, чтобы отстранить её. Чтобы вновь обрести полный контроль. А как врач, он мог выдержать вид всей этой крови...

Только вот раны на Люсиль были грубо нанесены, конечно, не работа врача, умеющего обращаться со скальпелем и способного наложить аккуратный шов.

Нужно было встретиться с Фолсомом. Задать ему вопросы, загнать его в угол, чтобы посмотреть, как он отреагирует.

Он также осмотрит его руки.

Он придумает, что порезался во время приёмов...

Ги обыщет его дом. Ему было наплевать на то, что он ведёт себя как вор, жизнь Фаустины велела ему не испытывать никаких угрызений совести. Он был готов к этому и к гораздо большему.

Если понадобится прибегнуть к угрозам, чтобы заставить Фолсома говорить, это не составит для него никакой проблемы.

Он будет с ним грубо обращаться, если понадобится.

Ради Фаустины.

Ги быстро шел по главной улице, когда узнал небольшую каменную лестницу, ведущую к прачечной.

Он вспомнил тот прекрасный летний день, накануне, когда он был здесь с Фаустиной.

Гаэтан Лаваль.

Ремесленник, которому легко было попасть в дома людей, который мог без труда выбирать своих будущих жертв, работая у них дома.

Он исключил его из числа подозреваемых. Потому что тот был женат и не выполнял никаких работ у Лемеров.

А что, если Ги ошибался с самого начала? Если «Крокмитан» способен вести двойную жизнь? Женат, с детьми, под маской нормального человека, и кровожадный убийца, когда давал волю своим фантазиям?

Нет, не он. Он не может. Вся его личность — это семья, желание начать жизнь заново, он не может притворяться до такой степени. Не он.

Вода из ручья под прачечной пробудила воспоминания.

Пятна крови на одежде.

Их нужно было отмыть. Даже свой костюм пугала он не мог позволить себе оставить испачканным, чтобы не привлекать мух, не пахнуть, не гнить...

Сода и раствор квасцов, сказала Фаустина. Лучший способ, если не единственный, чтобы удалить пятна крови.

Речь шла не о обычных товарах.

Ги ускорил шаг, дошел до небольшой площадки и вошел в продуктовый магазин.

— Мне нужна информация, — сказал он седой даме, стоявшей за прилавком. — У вас есть слабый раствор кристаллов соды и раствор квасцов?

Продавщица приняла удивленный вид.

— О, что вы меня просите! Я посмотрю, но вряд ли у меня это найдется! В противном случае я могу заказать это в Маньи. Получу на следующей неделе. Подождите, я посмотрю на складе.

Ги ждал. Его нога дрожала от нервного напряжения и беспокойства.

Каждая проходящая минута сжимала ему сердце.

— Вам повезло! У меня осталось немного от предыдущего заказа!

Ги резко обернулся, волоски на руках у него вдруг встали дыбом.

— Кто-то из деревни заказывал у вас это?

Продавщица заглянула в записку, которую принесла из подсобки.

— Да.

— Могу я узнать, кто это был?

Продавщица нахмурилась.

— То есть...

Ги вырвал у нее клочок бумаги, который она держала между пальцами.

Кристаллы соды и раствор квасцов. Довольно большое количество. Заказ был сделан три недели назад. Крокмитан долго готовился к своему деянию.

Когда он прочитал имя покупателя, его кровь превратилась в густой сок, который парализовал его.

Ги стоял перед небольшим одноэтажным домиком, в конце пустынного двора, между двумя заброшенными сараями.

Идеальный уединенный домик с соломенной крышей на окраине Ветуя.

Идеальное место для деятельности кровожадного убийцы.

Прочитав имя на бланке заказа, Ги почувствовал, будто земля вдруг ушла из-под ног.

Каковы были шансы, что это имя принадлежало человеку, которого он уже вычислил?

Узнав это имя, он почувствовал, что все подходит к концу.

Что они пишут эпилог своей грязной истории.

Однако, выйдя из продуктового магазина, сомнения вернулись.

Он слишком поспешно увлекся Дукеналем.

Слишком быстро убедился, что доктор Фолсом не может быть невиновен.

Он так сильно искал правду, что сумел замаскировать её, чтобы она походила на то, что он видел перед глазами.

Ведь была только одна цель: спасти Фаустину.

Теперь, стоя на крыльце, он должен был принять решение.

Взломать дверь, чтобы обыскать дом, или вернуться позже, чтобы сначала допросить жильца, прежде чем вызвать у него подозрения.

Ведь в субботу утром, когда уже пробило десять, Леон Фистул не будет дома, а будет в пути, пешком или на велосипеде, развозя почту.

Ги все же постучал в дверь, чтобы проверить, живет ли почтальон один.

Постучав во второй раз, он услышал шум внутри.

Шторка сбоку на мгновение приподнялась, Ги успел лишь заметить, как колыхнулась ткань, и тут задвинулись две задвижки.

В приоткрытой дверке показался мужчина лет тридцати, с растрепанными черными волосами, веками, застывшими от усталости, и впавшими щеками.

— Месье Фистул? — удивился Ги.

— Да.

— Я... Я удивлен, что застал вас дома сегодня утром. Вы в порядке?

— Нет. Я плохо себя чувствую.

Мужчина действительно выглядел очень уставшим, и у Ги возникло ощущение, будто он вытащил его из постели.

— Могу я с вами поговорить?

— На какую тему?

— Это касается преступлений в регионе.

— А.

Почтальон не проявил больше эмоций, как будто лихорадка отстраняла его от происходящего.

— Могу я войти?

— Дело в том... что сегодня не лучший день для меня, как вы можете видеть. Зайдите завтра, или лучше в понедельник вечером.

Поняв, что его собираются прогнать, Ги придержал дверь ногой и устремил свой решительный взгляд на почтальона.

— Это важно, месье. Люди погибли. Другие могут последовать за ними.

Леон Фистул выдержал взгляд писателя, словно пытаясь прочитать в нем искренность.

— Я живу в Эльсенере, — счел нужным добавить Ги. — Я помощник господина Хенкса.

Фистул медленно кивнул.

— Я знаю, я уже приносил вам почту. Хорошо, заходите, но не надолго, мне нужно вернуться и прилечь.

Фистул отошел в сторону, чтобы пропустить его, и Ги воспользовался моментом, чтобы присмотреться к нему.

Он был не очень высоким и не слишком мускулистым, но спортивным.

Небрежно выбритым.

С густыми, кустистыми бровями.

Он указал пальцем на соседнюю комнату, приглашая Ги пройти вперед.

Писатель остался на месте, ожидая, пока хозяин пропустит его.

Оба мужчины пристально разглядывали друг друга в полумраке прихожей.

Оба тяжело дышали.

Ги заметил за почтальоном большую кожаную сумку и две холщовые сумки, висящие на вешалке.

А также пару больших высоких ботинок, похожих на солдатские, покрытых грязью, висящих за шнурки.

С толстыми подошвами. С характерным рисунком.

Фистул не спускал с него глаз.

Он знал.

Это был он.

И он знал, что Ги только что догадался.

Их хриплое дыхание эхом разносилось по прихожей. Воздух уже не был таким, как везде, он внезапно стал гуще, нагрелся и стал обжигающим.

Сомнений больше не осталось.

Почтальон, потому что он мог наблюдать за повседневными привычками каждого. Заходить в дома, чтобы поболтать, доставить почту больным — каждый день на своем маршруте. Его присутствие либо оставалось незамеченным, либо воспринималось дружелюбно. Ему были известны мелкие причуды всех. Их присутствие, их отсутствие. Так он вычислял семьи. Доверенное лицо одиноких людей или тех, кто рад передышке, порой единственный посетитель, которого впускали, с кем разговаривали. Тайяр жаловался на его регулярные опоздания. Потому что у него была слишком насыщенная ночная жизнь! И именно он доставлял драгоценные посылки с шариками Дюкеналю. Открыл ли он хоть одну? Заходил ли он однажды к абортнику, чтобы посмотреть на его коллекцию? Неважно. У него была возможность каждый день быть рядом со всеми. Прикоснуться к счастью семей. Вдохнуть его тонкий аромат.

Ги громко сглотнул.

Он крепко сжимал трость; стальной набалдашник в форме земного шара мог оглушить, а то и вовсе расколоть череп.

— Давайте, входите, — сказал Фистул более бодрым голосом, более резким тоном.

Его поведение не оставляло никаких сомнений. Он читал мысли Ги.

Оба мужчины раскрыли свои карты и играли в игру обмана.

— После вас, — настаивал Ги.

Он заметил, как губы Фистула слегка приподнялись в жестокой усмешке.

Он понял, что это был сигнал.

Что Фистул собирался действовать.

Тогда он сделал вид, что собирается уходить, повернулся, чтобы войти в кухню, но воспользовался своим импульсом, чтобы поднять трость, и ускорил движение.

Ударить сильно.

Не промахнуться.

В полумраке Ги не следил за руками убийцы. Он не заметил, что тот держал железный прут. Оружия сошлись, и от удара у писателя задрожали плечи, и тут же Фистул снова замахнулся, чтобы нанести удар.

Ги смог лишь отступить.

Все произошло слишком быстро, чтобы он успел среагировать и сам отразить удар.

Тупая боль пронзила его живот, затуманив зрение мелкими черными пятнами. Он пошатнулся и упал назад на стол. Он зажмурился, задыхаясь, с открытым ртом в поисках того драгоценного воздуха, который ускользал от него.

Он увидел Фистула, с выпуклыми венами на шее, сжатыми челюстями и выпученными глазами, устремляющегося на него.

Вот как выглядел Бугимен, когда набрасывался на своих жертв. Это лицо, искаженное ненавистью, жестокостью и даже оттенком возбуждения, было последним, что видели все эти люди перед смертью.

Маска чудовища.

С пустым взглядом.

Совершенно пустым.

Как будто этим остовом управляла только ярость, без всякой души.

В этом существе не было ни капли милосердия.

Любое столкновение могло закончиться только одним образом.

Смертью.

Железный прут снова обрушился на грудь Ги, согнув его пополам.

Затем он коснулся его виска, и на этот раз пустота овладела им.

Он упал на пол, неподвижный, как бревно, застывший в небытии.

Ужасающий голос.

Нечеловеческий.

Искаженный фильтрами и расстоянием.

Существо говорило с ним, но Ги не понимал его.

Оно приблизилось. Его странная фигура скользила к нему.

Его уродливая голова.

На этот раз слова показались более понятными, несмотря на туман, окружавший Ги.

- ... слишком быстро! Много... уладить. Да, да. Мы все равно справимся.

Ги несколько раз моргнул, пытаясь вернуть зрение более стабильным, а также более четким.

У него был странный привкус во рту, губы были сдавлены...

Его связали.

Голова болела, она сдавливала мозг, словно тот вытекал изнутри, пытаясь выбраться наружу.

Было темно.

Запах грибов, сырости.

Погреб.

Очертания становились менее размытыми, он постепенно приходил в себя.

Боль.

Но, прежде всего, звуки снова становились все более привычными.

И Бугимен, который суетился перед ним. Он ходил туда-сюда, одетый в грубую льняную одежду, с веревочным поясом на талии, в больших поношенных перчатках и, главное, в маске.

Из полотна, увенчанного парой закрученных рогов, бараньих рогов, с пуговицами, пришитыми вместо глаз, и толстой черной нитью, очерчивающей рот.

Это был наряд смерти.

Ги удалось преодолеть чувство давления, давившее на его череп, и он освоился в комнате.

На земле горело несколько свечей.

Я сижу. На стуле. Мои ноги скованы. Так же, как и руки за спиной.

Здесь были только деревянные ящики и две бочки.

Никаких следов Фаустины.

Арбалет висел на гвозде, рядом лежал колчан с болтами. Оружие, позволявшее Крокмитану догнать любого, даже самых быстрых из своих жертв.

Если ему суждено было умереть здесь, Ги хотел увидеть молодую женщину в последний раз.

Всего лишь в последний раз.

Его сердце не билось быстро, это уже было чем-то.

Если хорошенько подумать, он был странно спокоен для человека в его положении.

Крокмитан перестал кружиться и встал перед Ги.

— Он очнулся, — сказал он, как будто обращался к кому-то другому. — Он смотрит на нас.

Ги схватился за веревки и попытался потянуть их, чтобы проверить их прочность.

Узел не сдвинулся с места.

У тебя есть опыт, не так ли? Ты теперь знаешь, как нужно поступать, чтобы никто не выскользнул!

— Он все испортил, и он это знает, — продолжил Леон Фистул из-под маски, которая приглушала его голос. — Он это знает.

Ги попытался заговорить, но слова застряли в его связанном рту, и из него вырвались непонятные стоны.

Крокмитан, наклонившийся, чтобы лучше его рассмотреть, резко выпрямился, словно удивленный тем, что Ги способен издавать звуки.

Он так и стоял, глядя на него целую минуту, склонив голову набок.

Затем он схватил ткань своей маски и потянул за нее, чтобы освободить лицо, с растрепанными волосами.

Он потел.

На его лице не было никакого выражения.

Взгляд по-прежнему пустой.

Более отсутствующий, чем у мертвеца, подумал Ги.

— Он хочет говорить? — спросил тогда почтальон монотонным голосом.

Ги кивнул в знак согласия.

Фистул скептически надул губы, а затем пожал плечами.

— Хорошо.

Он подошел, взял ржавую кирку и приставил ее острие к лбу Гая. Он поднимал и опускал ее несколько раз, имитируя движение в замедленном темпе, как будто готовился и ни за что не хотел промахнуться.

— Если он будет говорить слишком громко, мы вскроем ему череп, чтобы посмотреть, что там внутри, договорились?

Ги снова кивнул.

Толстая перчатка вошла между кляпом и щекой и потянула, чтобы опустить ткань с едким привкусом.

— Фаустина..., — произнес Ги, глубоко вздохнув. — Где она?

— Ах, да, девушка! Конечно! Ему нужна она, конечно!

Фистул казался в полном бреду, он сделал несколько гримас, чтобы показать, что понимает.

— Я хочу ее увидеть, — прошептал Ги хриплым голосом.

Фистул покачал головой с почти печальным выражением лица.

— Слишком поздно. Время унесло ее.

Ги резко дернулся бедрами и плечами, пронзенный волной ярости.

Кирка опустилась ему на лоб, острие осторожно коснулось кожи.

— Успокойся! — приказал Фистул. — Замолчи, да? Или мы ему мозги выбьем!

Ги с поникшей головой опустился обратно на стул.

— Так не должно было случиться, — сожалел Фистул. Нет. Он слишком быстро начал расследование, слишком быстро нас нашел. Так не должно было быть.

Крокмитан убрал угрожающую кирку, которую он бросил, и наклонился над Ги, чтобы осмотреть его глаза с пугающей внимательностью. Он потел так сильно, что капля упала на щеку Гая — горячая капля.

Романист также мог почувствовать его зловонное дыхание, насыщенное тошнотворной кислотностью, дыхание человека, изъеденного тревогой, с желудком, столь же кислым, как и мысли.

Тем не менее, он был обычного, ничем не примечательного вида. Ничто в нем не предрасполагало к этой уединенности, он мог бы очень легко найти себе женщину и создать ту семью, о которой мечтал, подумал Ги.

Но он был на это не способен. Он это знал. Он стремился к слишком большому насилию, к слишком сильному контролю над другим. Он знал, что он испорчен, что он другой.

Чудовищный.

И прежде чем завести собственную семью, ему нужно было заново родиться.

Лучшим.

С другими родителями. Более заботливыми. Более любящими. В лучших условиях.

Только после этого он смог бы позволить себе нормальную жизнь.

— Где моя жена? — спросил Ги более мягким тоном. — Что вы с ней сделали?

— Она... Она красивая, правда?

Мышцы Ги напряглись, его охватил порыв насилия, который он с большим трудом сдержал.

— Что значит «время унесло ее»? Скажи мне!

Фистул выпрямился и отступил на шаг.

— Время — это оно решает все. Против времени ничего не поделаешь. Оно отмеряет жизнь, оно дарует смерть, а мы можем только подчиняться ему. Это же правда, не так ли?

— Где она? — взмолился Гай.

— Ушла. А ты все испортил.

Ги напрягся. Это был первый раз с тех пор, как они оказались в погребе, когда он обратился к нему напрямую. Что-то только что изменилось.

Он казался более ясным.

И более печальным тоже. —

— План не будет выполнен. Это не моя вина. Это из-за тебя. Тебе не следовало сюда приходить.

— Какой план?

— Я все много раз прокручивал в голове. Все подготовил. Прекрасный, великолепный план. А ты, ты все испортил.

— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОЕЙ ФАУСТИНОЙ? — заорал Ги.

Мурашки пробежали по шее Крокемтана, и выражение ярости исказило его черты. Он три раза подряд ударил Ги одной и той же рукой, пока из носа писателя не потекла кровь.

— Не кричи у меня дома! Понял? Она ушла, говорю тебе, ушла отсюда. Это твоя вина! Не должно было так получиться! А я теперь что делаю, а? Ты испортил весь прекрасный план, придя сюда!

Ги выплюнул кровь, заливавшую его рот. Он увидел, как Крокметан снова начал ходить взад-вперед, грызя нижнюю губу.

— Ты знаешь, кто я. Ты меня видел, — говорил он в своем углу. — Ты видел, кто живет под Великой Маской.

Ги догадывался, что они скатываются по опасному склону. Фистул тщательно спланировал свое дело, а Ги пренебрег своей ролью, подойдя к нему, — он нарушил его тщательную подготовку.

Крокмитан собирался решить его проблему так же, как он поступал с другими. Он знал только один способ для этого.

Ги должен был быстро найти выход из положения, иначе ему не миновать смерти.

Ему на ум пришло лицо Фаустины, когда они занимались любовью.

Ее огромные голубые глаза, которые наблюдали за ним.

Если Фистул убил ее, какая разница, выберется ли он из этого?

Убить его.

Своими собственными руками Ги вырвет из него правду. Он заставит его раскрыть, где находится Фаустина. Жива она или мертва. Он найдет ее.

Он снова начал дергать узел, сковывавший его руки.

Может быть, если у него будет немного времени...

— Я знаю, что ты хочешь семью, — сказал Ги, делая последнюю попытку. — Семью, которая поможет тебе, чтобы ты мог заново родиться лучшим человеком. Я знаю, что в глубине души все, что ты делаешь, — это потому, что ты страдаешь, это твое несчастье заставляет тебя так поступать, я это знаю.

Фистул замер и посмотрел на Ги свысока.

— Ты ничего не знаешь.

— Позволь мне помочь тебе, я могу предложить тебе решение.

— Заткнись.

Веревка врезалась ему в запястья, но Ги показалось, что узел постепенно ослабевает.

— Ты не так одинок, как тебе кажется.

— Заткнись!

— Еще не поздно измениться, послушай меня! Ты еще можешь выбраться из этого, стать частью мира, частью других, смешаться с ними, стать похожим на них, это еще возможно!

— Я сказал, заткнись!

И он снова ударил Ги, несколько раз, резкими, повторяющимися, жгучими ударами.

— Понимаешь? — зарычал он. — Заткнись! Не разговаривай со мной!

Ги терпел без единого звука, сосредоточившись на своих оковах больше, чем на боли. Узел соскользнул в нужную сторону, он мог дотянуться до него кончиками пальцев.

Крокмитан кружился по кругу, быстрым шагом, он был на грани принятия решения.

Скорее!

Веревка была слишком туго затянута. Как бы он ни тянул за нее, на самом деле он лишь затягивал петли.

Он уловил блеск в глазах убийцы.

Он решился. Он выбрал. Он собирается действовать!

Выиграть время.

— Я могу помочь тебе облегчить эту боль, — сказал он. — Ты можешь снова стать таким же, как все.

Гнев вновь исказил черты лица Фистула, который набросился на Ги, обрушив на него град ударов.

Как только тот остановился, задыхаясь, Ги поднял голову на него, а его лицо пронзали острые уколы боли, доходящие до самого затылка.

Он ничего не мог поделать с узлом. Тогда он осознал реальность: он не мог освободиться. Только его способность успокоить впавшего в истерику убийцу могла спасти ему жизнь.

У Ги остались только слова, чтобы выжить.

— Ты можешь... измениться, — сказал он. — Я могу тебе помочь... У тебя еще... есть время.

Тогда Леон Фистул с безумным выражением лица бросился к своей кирке. Он поднял ее и, с яростным криком, приготовился вонзить ее в мозг Ги де Тимея.

И Леон Фистул исчез.

Вся его голова испарилась.

В одно мгновение.

Кожа, плоть, кости и даже мозговая ткань — всё это разлетелось за долю секунды, разлетевшись на крошечные кусочки и капельки, которые осели на противоположной стене.

Ги оглох.

В ушах у него зазвенело.

Он не поверил своим глазам и зажмурился.

Тело Леона Фистула пошатнулось, а затем рухнуло вслед за его разнесенной в клочья головой.

Острый запах пороха окутал писателя.

На ступеньках шевельнулась тень.

Максимилиан Хенкс спускался вниз с ружьем в руке. Из дула его ствола валил белый дым, словно остатки смертельного семени, которое только что оплодотворило его добычу.

Его губы приоткрылись, они шевелились, сопровождаемые краткими взглядами в его сторону.

До него доносились грубые звуки, синкопированная и уродливая мелодия. Ги почувствовал, будто Хенкс говорит с ним под водой, с затаенным ртом, слова уносит течение, поглощает давление.

Хенкс быстро осмотрел комнату, чтобы убедиться, что они одни, и встал лицом к Гаю.

— Где... ты... ты...?

Писатель покачал головой, и кровь потекла из его носа и из порезанных десен.

Хенкс обхватил его лицо обеими руками, зажав ружье между ног.

— Ты! Ты! Жи...в...е...ш?

Ги с трудом удавалось держать голову прямо, она падала то в одну, то в другую сторону, удерживаемая охотником.

Свист постепенно стихал, и одна из его барабанных перепонок прочистилась, оставив лишь медленную непрерывную пронзительную звуковую волну.

— Ги? Ты. . . . . . мне. . . . . . ответишь?

Голос звучал отдаленно, слоги были не совсем отчетливы.

— Мне. . . у меня болят уши.

— Все. . . в порядке. Ты. . . он сказал, где. . . Фаустина?

— Фаустина? . .

— Да! Где она?

Ги сплюнул немного крови. Слух к нему возвращался. Болезненно, но звуки становились более нормальными.

— Он... ничего не сказал.

— Ничего? Ты. . . уверен?

— Он... бредил.

Хенкс заставил его посмотреть на себя, взяв за подбородок, и пристально посмотрел на него.

— Ты в порядке?

— Отпустите меня, прошептал Ги.

Охотник освободил его от пут и помог подняться наверх.

Ги облился водой из большого таза; прохлада пробудила его и его многочисленные боли.

— Ты обыскал остальные комнаты? — спросил он, когда к нему подошел Хенкс.

— Только что. Ничего и никого.

Ги опустился на кухонную скамейку.

— Как ты меня нашел?

— Я закончил свои визиты и искал тебя в Ветуиле, чтобы помочь тебе. Это бакалейщица сказала мне, что ты сошел с ума, когда она назвала тебе имя молодого почтальона. Я мчался сюда и услышал что-то вдали, похожее на ссору. Думаю, это были вы. Дверь не была заперта, поэтому я вошел и пошел на звук криков вниз.

Ги обхватил голову руками.

— Фаустина, — тихо сказал он. — Надо ее найти.

— Он ничего не проговорился, никаких намеков, никаких подтекстов, которые могли бы нам помочь?

— Он сказал, что она уже ушла. Унесена временем.

Хенкс вздохнул.

— Ты знаешь, что это значит из его уст, не так ли?

— Нет. Я не согласен. Она не умерла.

Хенкс положил одну из своих огромных рук ему на плечо.

— Ги, не надо себя больше мучить.

— Я говорю, что она не умерла.

— Унесена временем, Ги, это его способ сказать тебе правду. Он убил ее. Она где-то там, где он ее бросил.

— Нет, нет. Я говорю, что она не умерла. Я это знаю.

Ги встал, чтобы снова облить себя холодной водой.

— Он не был категоричен. Я это почувствовал. Это что-то другое.

Хенкс пристально наблюдал за ним. Он изучал его реакции, как будто тот был одной из его добыч, следя за его поведением, чтобы не оставить ему ни единого шанса в нужный момент.

Когда вода стекла по небритым щекам Ги, тот смог выдержать его взгляд.

И впервые с тех пор, как он его знал, Ги прочитал в этом взгляде сострадание.

По настоятельной просьбе Ги жандармерия мобилизовала более тридцати военнослужащих из двух бригад для организации поисков. Хенкс разнес весть по трем деревням, и триста человек присоединились к ним, чтобы прочесать поля, леса, берега ручьев, а также придорожные канавы и заброшенные здания

Два дня подряд они прочесывали каждый участок, пешком или верхом, с охотничьими собаками или просто с палками, делая перерыв только в воскресенье утром на похороны Лорнанов, а затем Лемаров. Ги же продолжал свои поиски без отдыха, на полной скорости, он переворачивал каждый куст, обыскивал каждую охотничью хижину и обходил все тропы в этом районе.

Они не нашли ни единого следа Фаустины.

Даже ни одного клочка разорванной одежды.

В понедельник вечером, сидя перед потрескивающим огнем в камине гостиной в Эльсенере, Хенкс предложил Ги стакан коньяка.

Писатель был уже не более чем призраком. Изможденным существом, прозрачным от изнеможения и отчаяния.

— Завтра поиски не возобновятся, — сказал Хенкс. — Мне очень жаль. Они решили их прекратить. Они требуют больших затрат на людей и снаряжение, и, по словам Болларта, они ни к чему не приведут.

— Потому что Фаустина таинственным образом испарилась?

Хенкс посмотрел на янтарный цвет своего коньяка, прежде чем ответить:

— Потому что уже слишком поздно.

— Говорят, что однажды какой-нибудь охотник наткнется на ее скелет, так? Или что Сена выбросит ее труп где-то дальше! На самом деле он очень рад, что мы избавили нас от Фистула!

— Я понимаю твой гнев, Ги, — очень спокойно сказал Хенкс.

Его хладнокровие контрастировало с жестикуляцией и криками романиста.

— Боллар — идиот!

— Ги, пожалуйста, садитесь.

Писатель наконец подчинился и сел напротив своего хозяина.

— Ее нигде нет, — сказал он, — значит, она не умерла!

Хенкс сделал глоток коньяка и подождал, пока его губы, увлажненные слюной, высохнут, прежде чем ответить:

— Надо смотреть правде в глаза, Ги.

Романист раздраженно покачал головой.

— Не замыкайтесь в мрачном упрямстве, — настаивал Хенкс. — Мы больше ничего не можем сделать. Все кончено.

Ги поднял указательный палец и покачал им в знак отрицания.

— Конечно же, нет.

— Ги, ну же, будьте разумны! Вы сами не участвовали в сегодняшних обысках, и в глубине души вы знаете: мы ее не найдем!

— Я отсутствовал, потому что обыскивал дом Фистула.

— Мы это делали в субботу, вместе с жандармами, три раза! Там нет никаких потайных ходов, никаких тайных комнат, забудьте об этой чепухе!

— Я заинтересовался делами Фистула. Чтобы понять этого парня, прибывшего в регион в самом начале июня. По-видимому, по его просьбе. Сегодня днем я получил в Маньи телеграмму в ответ на мои вопросы. Фистул стал почтальоном в Париже в мае. Он более чем настаивал на том, чтобы оказаться здесь. Это было его желанием. Я даже думаю, что он подмазал кому-то, чтобы гарантировать себе должность в этом районе. А знаете, что самое интересное? Бывший почтальон, месье Лубье, исчез в конце мая. Он ушел на прогулку в воскресенье в полдень, и никто его больше не видел. Сельский стражник мне об этом рассказывал, но я тогда не придал этому значения.

— Я в курсе. Все говорят, что он сбежал со своей любовницей, это ни для кого не было секретом, у него была любовница где-то в окрестностях Манта.

— Как удобно, не правда ли?

— И что с того? Совпадения бывают! В этом и заключается вся разница между жизнью и вымыслом, Ги, вам как никому другому это известно!

— Неважно, сбежал ли Лубье со своей возлюбленной, потому что ему предложили за это хорошую сумму, или это Фистул устранил его, чтобы освободить место, на которое он сам претендовал, главное в том, что этот парень сделал все, чтобы оказаться в регионе, из которого он явно не был родом и в котором, по словам всех, он даже никогда раньше не бывал!

— Если он планировал свои преступления, если он заранее продумал их совершение, я могу понять, что он сделал все, чтобы получить назначение в тихую сельскую местность, вдали от любого города и любой суеты, мешающей его зловещему занятию! В конце концов, Ги, к чему вы вообще клоните?

— Фистул — это не его настоящее имя. По-видимому, это девичья фамилия его матери. Я нашел семейные документы, спрятанные в коробке под его кроватью. Его зовут Леон Марбек.

Ему не составило бы никакого труда сменить имя: в наши дни достаточно поймать двух бродяг на скамейке у ратуши — этих мусорщиков, которые специально ждут за гроши и которых называют «свидетелями встречи. - Присутствие двух человек, которые под честным словом подтверждают, что знают вас, позволяет оформить удостоверение личности.

— Неважно, кто он на самом деле, он не местный, говорю вам!

— Я телеграфировал своему другу-полицейскому, чтобы он разведал.

— Перотти? Ваш напарник по расследованию дела «Левиафан, - это он, не так ли?

Ги не стал задумываться над ответом, а продолжил в том же духе:

— Он подготовит мне досье на этого Марбека. Чувствую, что что-то ускользает от нас. Здесь не хватает связности, объяснений.

— Черт возьми, Ги, перестань все сводить к литературе! Такова жизнь!

Неполная, порой бессвязная, безусловно несправедливая! Не все имеет объяснение, и нужно быть смиренным и терпеливо смириться с тем, что в огромном небе знаний мы лишь изредка ловим бабочек познания, а наши сети чаще всего затягиваются на обычных мухах! И с этим нужно смириться! Уже большая удача — быть свидетелями такого зрелища.

Ги встал.

— В таком случае, я оставляю вас с вашими тщетными попытками, мой дорогой.

— Куда вы идете?

— Собирать вещи. Завтра утром я уезжаю в Париж. Не все ясно, и я отказываюсь сидеть сложа руки и забывать Фаустину. Спокойной ночи

Ги промчался по холу и исчез на большой лестнице, оставив Хенкса наедине с потрескиванием камина и тиканьем часов вдали.

Они разносили свои гипнотические тиканья по всему замку.

Отсчитывая время.

Драгоценное время.

Плод проклятого дерева, смертоносную мякоть которого вкусила человечество.

Время утекало, как кровь людей по венам их смертности.

Париж заключил их обоих в свои стены.

Под огромными стальными куполами человеку удалось возвести искусственное небо с белыми и серыми облаками, плывущими по невидимым течениям.

Пар от локомотивов наполнял металлический купол вокзала Сен-Лазар, как только те проносились через огромный ангар, возвышавшийся над путями.

Ги шел по платформе под грохот скрипящих тормозов и ревущих клапанов, посреди шумной и возбужденной толпы.

Новые приезжие прибывали в Париж с тревогой, окрашенной мечтами, с иллюзией, построенной на словах из журналов, газет или книг, и которая обретала очертания здесь, среди шума прохожих, посетителей, кучеров и носильщиков, ожидающих клиентов, гидов, таможенников и сборщиков городского налога Парижа, а также деловых людей.

Во время короткой поездки Ги наблюдал за балетом пассажиров на каждой остановке крупного вокзала: они направлялись к буфету, чтобы взять корзинку с едой, которую поглощали, любуясь пейзажем, прежде чем спуститься на следующей остановке, чтобы вернуть пустую корзинку.

Пока не раздался крик «Париж! Париж! Всем выходить! - от кондуктора, отвечавшего за каждый вагон. Он тут же бросился вперед, нетерпеливый, толкая контролера в его униформе Западной компании, который, по его мнению, не открывал дверь достаточно быстро.

Ги надеялся на Париж.

Что он станет святилищем истины.

Чтобы он освободил его и привел к Фаустине.

Небольшая фигура с усами пробиралась сквозь толпу в противоположном направлении, пытаясь разглядеть Ги.

Мартиаль Перотти помахал Ги рукой и смог до него добраться. Он на мгновение замер перед ним, колеблясь, прежде чем наконец схватить его и обнять.

— Я рад тебя видеть!

Я был потрясен вашей телепередаче!

! Есть ли у вас новости о Фаустине?

— Увы, нет.

— Черт возьми, у вас лицо в синяках, вы опять влипли в неприятности!

— Удалось ли вам что-нибудь узнать о человеке, о котором я вам говорил?

— Пойдемте, это место не подходит для такого разговора. Я приглашаю вас напротив, там есть кондитерские, которые накормят ваш желудок до вечера.

Мартиаль Перотти нервно погладил усы. Маленький инспектор положил свою шляпу на столик в кафе, поверх тонкого картонного конверта.

Он дождался, пока принесут их горячий шоколад, и сел на край скамейки, как можно ближе к Ги.

— Этого парня, Леона Марбека, вы встречали?

— Да.

Перотти удивленно поморщился.

— К тому времени, как я собрал эту информацию, было уже слишком поздно вас предупредить, вы уже уехали, сегодня утром.

— Предупредить о чем?

— Вы еще можете его найти?

— Он мертв. Мы его убили. Его тело у жандармов.

— Ах. Это, по крайней мере, обнадеживает.

— Почему?

Перотти вздохнул, хватая свою картонную папку.

— Потому что Леон Марбек был опасным преступником. Ужасным убийцей. Вот, посмотрите, это газеты, которые я смог раздобыть сегодня утром.

Он разложил перед Ги несколько аккуратно вырезанных страниц. Все они были датированы декабрем и упоминали об аресте невменяемого, - мерзкого убийцы» или «мясника из Вьенны.

— Он убил как минимум пять человек, — заметил Перотти. — Женщину в деревне недалеко от Пуатье и четверых членов одной семьи на ферме.

— Когда это было?

— В прошлом году. Его арестовали на следующий день после последнего преступления, потому что младший сын убитой семьи его узнал.

— Он ускользнулот него?

— Нет, по правде говоря, он его просто не убил. Он запер его в комнате, пока занимался всеми остальными.

— Мать семьи была… замучена?

— Перерезано горло, как и всей ее семье, ну, так там написано.

— Это был его первый раз, — размышлял Ги вслух. Либо пресса не осмелилась написать правду, либо он еще не был готов к новому рождению. И он не смог убить этого ребенка, который был его отражением. Но поскольку он попался из-за него, этот первый раз научил его не оставлять никаких свидетелей. Даже если ему стоило больших усилий убить маленького мальчика, который был похож на него.

Перотти надул губы.

— Он… Он снова начал, да?

— Да. А та женщина, которая была до этого, кто она была?

Перотти пролистал свои вырезки из газет в поисках нужной статьи и, как только нашел ее, воскликнул:

— Ах да, это была его хозяйка. Он выпотрошил ее. Кровавая бойня.

Конечно, подумал Ги. Самая первая. Он начал с того, что дразнило его каждый день. С того, что возвращало его к его истории, к его навязчивым идеям. Его хозяйка, должно быть, была властной. И иногда похожей на мать. Она повысила голос на один раз больше, чем следовало, и он потерял рассудок. Он убил ее. Это стало спусковым крючком.

— Скажите, Мартиаль, как так получилось, что он был в Вексине, если его арестовали в прошлом году?

— Он сбежал. По дороге из тюрьмы в суд ему удалось ускользнуть от охранников.

— Когда это было?

— Во время его суда, 7 мая этого года.

Ги нахмурился.

Леон Марбек не терял времени. В начале мая он сбежал и сразу же отправился в Париж, чтобы записаться на конкурс почтовых служащих. Едва его приняли и обучили, он получил постоянную должность вдали от крупных городов, в тихом, изолированном районе, где о нем никто и не слышал.

Он выбрал это место службы, чтобы не рисковать оказаться слишком близко к Пуатье.

— Не могли бы вы рассказать мне, что произошло? — спросил Перотти. — Признаюсь, я в этом ничего не понимаю, а вы все время играете с моим любопытством. Что случилось с Фаустиной?

Тогда Ги приступил к тому, чтобы изложить ему полную историю своего изгнания; за пределами умиротворенной повседневности писем, которые они посылали друг другу. От его медленной подготовки к написанию до выстрела, который смел Леона Марбека с лица земли, и последовавших за этим поисков.

— Я знаю, что Фаустина жива. Вам это покажется безумием, но я это чувствую. Если он не оставил ее тело на виду, чтобы сломить меня, значит, он ее не убил.

— Но он же ответил вам, что она исчезла...

— Нет, он сказал: - унесла. - Унесена временем — это не одно и то же.

— Я... Признаю, что из уст такого человека это звучит не более обнадеживающе.

— Она жива, говорю вам. Я это знаю.

— Так где же она?

Ги скрестил руки на груди.

— Вот в этом мне и нужно разобраться, и нужна ваша помощь.

— Говорите! Где, по-вашему, может быть Фаустина?

— С сообщником.

Перотти замер перед чашкой горячего шоколада.

— Вы серьезно?

— «Ее унесло временем, — сказал Марбек. А что, если «Время» — это человек? Например, имя собственное?

— Ой, я не уверен, что понимаю вас, Ги, это немного...

— Смело? Это все, что у меня есть, чтобы найти ее, понимаете?

Перотти почувствовал всю отчаянность писателя. В конце концов он кивнул.

— Можете на меня рассчитывать. Я проверю, считал ли Тон, что у Марбека был сообщник, или мог ли он встретить кого-то с таким именем. Я разберусь с ним, выясню, где он жил в столице, каковы были его привычки, с кем он общался. А где вы будете жить?

— У меня были свои привычки раньше.

— В противном случае я могу предложить вам старую скамейку.

— Спасибо, но мне интересно снова увидеть девушек из «Будуара де сои. - Расследование по делу «Хубрис» и Всемирной выставки завершено, не так ли?

— Оно глубоко похоронено и никому не доставит беспокойства. Вы свободны в своих действиях. Два инспектора, Легранье и Пернетти, больше не причинят вам никакого вреда.

Ги взял свой плащ, шляпу, трость и кожаную сумку.

— Мартиаль, хорошо знать, что вы рядом.

Перотти махнул ему рукой, не сумев полностью скрыть своего скептицизма.

Он смотрел, как Ги выходит на улицу и пробирается сквозь прохожих в сторону бульвара, где теряется в толпе.

Марсьяль Перотти долго стоял так, вглядываясь в пустоту.

Затем он допил теплый шоколад, собрал вырезки из газет и потер руки.

Ему предстояла нелегкая работа.

Ги был рад снова оказаться на улице Нотр-Дам-де-Лорет.

Торговки с рынка «Четыре сезона» на площади Сен-Жорж по-прежнему приходили сюда, чтобы привлечь покупателей, стуча молотком по деревянному цилиндру, привязанному к их поясу, служанки прогуливались с корзинами, наполненными овощами, фруктами и мясом, разносчицы хлеба тянули свои тележки, доставляя свежие буханки и еще теплые булочки, а горожанки мирно бродили под защитой своих зонтиков.

Увидев две красные лампы «Будуара де со, - Ги почувствовал умиротворение.

Какой мужчина чувствует себя как дома, оказавшись в публичном доме?

Марта взвизгнула от радости, как только его увидела, а Маргерит уронила блюдо с мадленками, которое держала, и бросилась ему в объятия.

Одна за другой девушки подходили, чтобы поцеловать его и засыпать вопросами, на которые он не отвечал.

Жюли ждала его у подножия лестницы, величественная повелительница своей маленькой империи, всегда достойная и спокойная в строгом платье; на ее лице не было ни улыбки, только суровый вид. Седые пряди пробивались в ее темных волосах, убранных в тугой пучок; щеки у нее были розовые, как всегда, а пальцы, сцепленные вместе, были деформированы артритом.

— Поговорим, — было ее единственным приветствием.

И она потащила его на кухню, где Гикайбо, огромный тучный японец, тихо храпел, сидя на табурете.

— Вижу, у вас по-прежнему есть талант навлекать на себя неприятности, — сказала она, указывая подбородком на его все еще опухшие черты лица.

— Джули, мне нужна ваша помощь.

— Что вам нужно? — сухо спросила она.

— Крыша над головой, чтобы я мог присмотреть за собой.

— Вы должны были предупредить меня, что вернетесь. Фаустина с вами?

Ги помассировал виски, пытаясь успокоить грызущее его нетерпение и разочарование.

— Нет. Она исчезла.

— Исчезла? — осторожно повторила Джули.

— Да. Это сложно. Я здесь, чтобы найти ее.

— Она в опасности?

Ги бросил взгляд на Гикайбо, прежде чем снова обратить внимание на хозяйку заведения.

— Да.

— Я знала вас более разговорчивым!

— Расследование того, что произошло весной, закрыто, у вас не будет неприятностей. Все, что мне нужно, это...

— Хорошая ванна! И чтобы кто-нибудь осмотрел ваши раны, я уверена, что вы их не показывали врачу, верно?

— Джули, это важно.

— Я все поняла. Я не трогала ваши вещи на чердаке. Ваш роскошный номер остался таким, каким вы его оставили. Гикайбо поднимет ваш багаж, а пока вы пойдете со мной, чтобы я поближе осмотрела ваше ранение, и вы мне все расскажете. Все.

Она пнула японца по икре, и тот вздрогнул от пробуждения, а затем она подтолкнула Ги к служебной двери.

В четырнадцать часов для Ги пришла телеграмма от Перотти.

- Одинокий Марбек. Никаких знакомых в Париже. Редко выходит. Хозяйка всегда говорит, что он один. Никаких следов некого М. Ле Темпа. Ожидается, иначе Район.

Ги узнал последнюю фразу, взятую из французского телеграфного кода, в котором определенные слова заменяли целые выражения. - Ожидаю» было кратким и, следовательно, более дешевым способом сказать, что он ждет инструкций, а «Район» — что он присоединится к нему на постоянной основе.

Перотти оставил свой личный адрес для ответа. Ги сделал вывод, что тот не желает, чтобы с ним связывались в полицейском участке. Молодому инспектору предстояло вновь работать в тайне.

Ги предпочел не отвечать, они обсудят ситуацию вечером.

Ему уже удалось узнать имя полицейского инспектора из Пуатье, способного проинформировать его о побеге Марбека. Тот отсутствовал, и ему предложили перезвонить в половине пятого.

Ги взглянул на часы, лежавшие в кармане жилета, и направился к почтовому отделению на вокзале Сен-Лазар — это было единственное место, где можно было позвонить за город. Он купил талон на пять минут разговора и ждал, пока телефонист сможет соединить его с абонентом и наконец протянет ему трубку.

— Инспектор, ваши коллеги рассказали вам о моей просьбе?

— Вы действительно нашли Марбека?

— Да, вместе с жандармами из Маньи-ан-Вексен, в департаменте Сен-э-Уаз. Вам будет легче, если вы узнаете, что он мертв.

— Это то, что мне повторяли товарищи. Это облегчит работу палачу. Что вы хотели?

— Я хотел узнать, остались ли у Марбека родственники в Пуатье?

— Нет, у него никого нет. Он был сиротой. Его приемные родители умерли уже лет десять назад. У него была тяжелая жизнь, но заметьте, это ни в коем случае его не оправдывает, а!

Почему это?

Связь была не очень хорошей, Ги пришлось прижать ухо к трубке, чтобы отчетливо слышать слова полицейского.

— Он, наверное, тусовался с другими людьми?

— Нет. Настоящий одиночка. Те редкие маргиналы, которые с ним сталкивались, боялись его, вот и все! Послушайте, если он мертв, это хорошая новость, благодаря которой мы все будем спать спокойнее сегодня ночью!

— Вы хотите сказать, что он был полностью изолирован? Ни брата, ни друга? Даже напарника по кражам?

— Никого, говорю вам, поверьте, мы все проверили!

Ги почувствовал раздражение на другом конце провода.

— Вы же допускали, что у него мог быть сообщник, не так ли?

— После того, что произошло, это очевидно!

— То есть?

— Ну, побег, конечно!

— Он сбежал по дороге в суд, так? Были проблемы с охраной?

— А в здании нет, нет! У мошенника были кандалы, и два копа следили за ним. Проблема возникла снаружи. Подумать только! Никто не предполагал, что кто-то захочет помочь сбежать такому негодяю!

— Вмешался кто-то со стороны?

— Саботаж! На дороге. Убийство кучера и двух жандармов, обеспечивавших перевозку. Среди бела дня.

На окраине города никто ничего не видел. Все было тщательно спланировано! Можете себе представить, как мы проверяли его историю, чтобы выйти на сообщника. Но мы ничего не нашли. Совсем ничего, у этого парня не было никого. Для меня это до сих пор загадка. У него был сообщник, когда вы его застрелили?

Поскольку Ги не отвечал, полицейский настаивал:

— Алло? Алло? Вы еще там?

Ги прижимал трубку к уху так сильно, что ухо ужасно болело.

Леон Марбек не сбежал.

Кто-то за ним пришел.

Фаустина дышала.

Куда-то красивая молодая женщина все еще была жива.

Иначе и быть не могло.

Марбек доверил ее своему сообщнику. Это было единственным объяснением отсутствия тела возле Эльсенера.

Ги теперь был в этом уверен. Более чем когда-либо он вновь обрел надежду, и в то же время чувство срочности становилось для него невыносимым.

Каждая минута, потраченная на раздумья и расследование, была для нее еще одной минутой мучений.

Когда Ги вернулся в «Будуар де со, - Маргерит и Диана засыпали его вопросами о его исчезновении, об отсутствии Фаустины, и он мог только решительно оттолкнуть их, чтобы подняться и запереться на чердаке.

Просторная комната не изменилась. Старая, подремонтированная мебель, старинные кресла с потрескавшейся кожей, ковер с пятнами и целый хлам забытых вещей, нагроможденных в сундуках в глубине комнаты, между разбитыми матрасами.

Здесь он чувствовал себя хорошо, между двумя скатами крыши, головой в звездах, которые с наступлением ночи пробивались сквозь мансардные окна. В этом особом запахе пыли и, прежде всего, выкуренных сигар, аромате высохших листьев с нотками дерева, перца или жареного ореха, пропитывавшим стены. Маслянистый запах керосиновых ламп тоже оставил свой отпечаток. Эта смесь — это был он, его владения, его заповедник.

Его святилище, где он долгое время укрывался, где он постепенно восстанавливал себя после того, как сбежал от своей личности, своего успеха, своего издателя, своих читателей и… своей семьи.

Его жены и дочери.

Именно здесь он обрел свое сознание. Здесь он принял то, кем был. Ту трусость, которую искупил иным образом. Исследуя Зло. Разоблачая Губриса и его зловещий замысел.

Создать часы из плоти, вдохнуть жизнь во время, материализовать его.

Последние слова Леона Марбека вызывали у Ги чувство неловкости. Время унесло Фаустину. Время. Снова. Может, это он сам сделал из этого навязчивую идею, неверно все истолковал?

Ги снял пиджак и шляпу и прилег на свежезастеленную постель.

Джули была рада его видеть, она ничего не говорила, но он это чувствовал.

И ужасно переживала за Фаустину.

Она была его приемной дочерью, его ученицей, его самым большим достижением в более чем неоднозначных отношениях.

Ги мог оставаться здесь столько, сколько захочет, он это знал. До тех пор, пока не найдет Фаустину. Пока не спасет ее. А потом он решит, что делать дальше.

Будущее не простиралось дальше этого.

Найти ту, которая заставляла его сердце биться по-другому.

Он ничего не знал о любви, он поклялся себе больше не писать на эту тему, уходя от жены, но теперь у него была уверенность: Фаустина ускоряла его сердцебиение своим присутствием и даже своим воспоминанием — в этом заключалось все определение любви, которое ему было нужно.

В его дверь постучали, и он вздрогнул.

Он не слышал, как скрипели ступеньки.

— Кто там?

— Луиза, — ответил тихий голосок.

Он вскочил.

Девочка, которую он спас в доме отца Камиля. Этого священника-убийцы, манипулируемого Хубрисом, который похитил её, узнав, что она его дочь. Он удерживал ее в плену, не в силах уничтожить, как делал с другими девушками, проститутками — своими любимыми жертвами.

Он открыл ей и отступил, чтобы полюбоваться ею.

Она была еще милее, чем в его воспоминаниях. Эта бедная девочка, которую он нашел полулысой, грязной и травмированной.

Джули и девочки купили ей красивую одежду: платье из желтого шелкового крепа, лиф и рукава из гипюра, все украшенное черными бархатными бантами. Красиво завязанный на голове платок позволял увидеть короткую шевелюру. Через год у нее снова будет шевелюра, которой она сможет гордиться, успокоил себя Ги.

Так наряженная, она уже не походила на ту маленькую девочку, которую он знал несколько месяцев назад, а гордо демонстрировала свои пятнадцать лет.

Она смотрела на него с таким любопытством, что ему вдруг стало не по себе.

— Я узнала, что вы вернулись, — сказала она. — Я хотела поблагодарить вас за то, что вы сделали. За то, что спасли меня.

Ги протянул перед собой свои обожженные ладони, словно отказываясь от подарка:

— Не стоит, не за что благодарить. Я просто привез вас сюда.

— Без вас меня бы уже не было.

Ги хотел ее остановить, но слова не шли. Он не знал, как ей это сказать.

— А вы нашли мне дом, мне здесь хорошо, — призналась она.

— Это временное решение.

— Джули так не считает. Она сказала, что я буду здесь желанной гостьей столько, сколько захочу.

На этот раз Ги подошел к ней и взял ее за руки.

— Луиза, я не сомневаюсь, что вы будете очень счастливы с этими женщинами, вы многому научитесь и, возможно, сами станете мастером в их искусстве, но этот выбор вам предстоит сделать в более зрелом возрасте. Думаю, рано или поздно вам придется подумать о том, чтобы покинуть это заведение и расти в настоящей семье.

— У меня ее больше нет, — сказала она без видимой печали. — А здесь я нужна, я хожу за покупками, шью, готовлю, помогаю им!

Ги кивнул, не избавляясь от глубокой меланхолии, которую его черты лица не могли скрыть.

— Мы поговорим об этом с Джули, — заключил он. Как бы то ни было, я благодарю вас за этот любезный визит.

Луиза отступила, расстроенная.

— Я не уйду, — сказала она. — Мне здесь еще слишком многому нужно научиться. Они сделают из меня элегантную женщину, и благодаря им я найду хорошего мужа!

Луиза бросилась вниз по лестнице, разгневанная и опечаленная.

Ги вздохнул.

— В этом-то и вся проблема, пробормотал он. Здесь ты найдешь много мужей. Но ни одного, который полюбит тебя так, как ты мечтаешь.

Мартиаль Перотти явился в публичный дом чуть позже восьми часов вечера.

Он вошел на чердак с шляпой в руке и быстрым шагом остановился перед маленьким цилиндрическим столом, за которым сидел Ги.

Лоб романиста блестел от капель пота, а его зрачки, постоянно двигаясь и не способные остановиться ни на мгновение, свидетельствовали о долгом раздумье, почти о трансе.

— Какой черт вас преследует? — обеспокоился Ги.

— Хотите услышать хорошую новость насчет Леона Марбека?

— Он не сбежал один!

Перотти потерял свою надменность.

— Я… Я не знал, — признался он, смущенно.

— И вы понимаете, что это означает? Что у него есть сообщник! Что Фаустина жива!

Внезапно роли поменялись: Перотти, ворвавшийся в комнату, готовый застать его врасплох, теперь с замиранием сердца слушал каждое слово Ги.

— Вы... Вы немного торопитесь с выводами, не так ли?

— Марбека освободил его сообщник. Я пока не знаю, кто именно, но уверен, что именно ему он доверил Фаустину. Послушайте: Марбек — преступник с полностью разрушенной личностью, ему нужно убивать, чтобы испытывать удовольствие, в котором смешиваются насилие и любовь, и, прежде всего, он испытывает постоянное недовольство собой, которое толкает его к желанию измениться, заново родиться. Я даже думаю, что он глубоко депрессивен. Если бы он не убил, то покончил бы с собой. Но его разум нашел способ выжить, он постепенно придумал себе решение, в котором соединились все ингредиенты его детских и подростковых фантазий. Это стало наваждением. Но он хранил его в тайне, глубоко в себе. До того дня, когда его хозяйка, недалеко от Пуатье, переборщила. Ее авторитет, возможно, даже смешанный с материнским инстинктом, свойственным ее профессии, довел его до предела. Этот постоянный перепад настроения, обрушивающийся на неустойчивую личность, оказался роковым. Он убил ее. Вероятно, без умысла, в приступе ярости, из-за лишней фразы или жеста, возможно, мимики, напомнившей ему о собственной матери, и тут он вышел из себя.

Перотти пододвинул стул, чтобы сесть, скрестил руки на пиджаке и прислушался.

— Это и стало спусковым механизмом, — продолжил Ги, полностью поглощенный своими рассуждениями. С этого момента он испытывает чувство, которое ему было незнакомо, по крайней мере, в реальности. Он чувствует себя сильным, могущественным, он лишил кого-то жизни, его личность — обычно всегда подавленная — теперь освобождена, полна гордости, ведь он способен взять верх над другим самым радикальным и демонстративным образом, какой

бывает. Отныне это чувство всемогущества не дает ему покоя. Оно сливается с его фантазиями о новой жизни. И он начинает вынашивать свой план. Он переходит к действию. Убийство семьи — его первое преступление такого масштаба.

Он прислушивается к своим потребностям и щадит маленького мальчика из этой семьи. Именно он впоследствии даст показания полиции и опознает Марбека. С этого момента, как он понимает, он не должен оставлять ни одного свидетеля. Он сбегает с помощью сообщника, скрывается в Париже, пока не сменит профессию, и умудряется получить назначение в сельскую местность, где тихо и спокойно.

И вот к чему я веду: Марбек возобновил свои преступления, следуя той же схеме, он удовлетворил свои фантазии.

— Да, я понимаю, но к чему это нас приведет?

— Марбек был один в Ветуиле. В его маленьком домике жил только он. Даже его убийства — дело рук одиночки, убивающего ради собственных потребностей. И тем не менее Фаустина исчезла! Я не переставал об этом думать с тех пор, как вернулся, и я думаю, что Марбек избавился от Фаустины, потому что у него не было выбора.

— Не было выбора? И почему же?

— Марбек уже похищал женщин, чтобы изнасиловать их. Затем он убивал их. Они были лишь инструментами для удовлетворения его удовольствия. Он должен был поступить так же с Фаустиной, но она не была у него дома. Он напал на нее, потому что она была мне близка, и он знал, что я наступаю ему на пятки, поэтому его целью было заставить меня страдать. Для этого достаточно было просто оставить ее труп в замке Эльсенор, где он был уверен, что я ее найду. Вместо этого он похищает ее, и она исчезает без следа. Это нелогично.

— Боюсь, я все еще не понимаю вас.

— Это вопрос логики! Если он не похитил ее, чтобы сделать сексуальным объектом или убить почти на моих глазах, то это уже не имеет никакого смысла. Разве что он выполняет какой-то договор, например. Если он похитил ее, чтобы отдать своему сообщнику.

В конце концов, тот человек помог ему сбежать, у Марбека перед ним долг. А такой человек может общаться и ладить в преступном мире только с тем, кто из того же теста, что и он сам! Марбек был умным парнем, во всяком случае, очень хитрым, когда дело касалось убийств. Он поставил свой гений на службу своему другу.

Таков мой вывод! А таких персонажей не встретишь на каждом углу. Единственное место, где садист-преступник может найти себе подобного, — это тюрьма! Марбек уже сидел за решеткой до убийства своей хозяйки, теперь я в этом убежден! Надо выяснить, где и с кем.

Перотти недовольно поморщился.

— Думаю, мы избавим себя от этих утомительных поисков, — сказал он. — Но то, что я вам скажу, вам не понравится.

На этот раз на лице Ги потемнело.

— Говорите.

— Готовы к удару по голове? Марбек — не единственный убийца, сбежавший с весны. Еще трое парней, не менее подозрительных, чем он, сбежали в период с мая по июнь. Все при одинаковых обстоятельствах или почти. Четверо убийц сбежали. И, если хотите знать мое мнение, это не случайно. Их что-то связывает. Поскольку Марбек был первым по времени, и поскольку, судя по всему, ему помог кто-то со стороны, я бы даже сказал, что есть кто-то, кто их связывает!

На этот раз Ги почувствовал, что теряет сознание.

Фаустина оказалась не в руках простого сообщника.

А целой банды извращенцев.

У Ги по коже побежали мурашки.

— Я искал информацию о Марбеке в Париже и о его возможных знакомых, — пояснил Перотти, — но ничего убедительного найти не удалось. Он почти не выходил из дома, к нему никто не приходил, он, судя по всему, не посещал какие-то заведения регулярно, короче говоря, ничего, что свидетельствовало бы о его общественной жизни. Я также не нашел ни малейшего упоминания о неком месье Ле Темпе или Темпе, в каком бы написании это ни было, ни среди прозвищ, известных нашим службам. Зато эта история с сбежавшим убийцей в конце концов привлекла внимание одного коллеги. Он направил меня к двум другим делам, о существовании которых ему было известно. После расследования три опасных типа, помимо Марбека, сбежали в период с мая по июнь прошлого года! Двое — во время перевода, а последний — при выходе из суда. Итого у нас четыре убийцы на свободе!

— Подождите, чтобы организовать побег убийцы, нужны же немалые средства!

— Видимо, не такие уж и большие, раз никто не предполагал, что угроза может исходить извне. Жандармы заковали парней в кандалы, и, сделав это, не ожидали, что кто-то придет их освободить! Кто бы захотел сделать нечто подобное? Члены банды грабителей — в крайнем случае, но убийцы, которых многие считали невменяемыми? Никто не подумал об этом. А к тому времени, как новость разлетелась по различным полицейским и жандармским участкам Франции, было уже слишком поздно.

— Значит, за первым побегом мог стоять один человек.

— Если между ними действительно есть связь, то да.

— Вы говорите, что Марбек сбежал первым. Значит, это обязательно кто-то, кого он знал.

— Не обязательно, — возразил Перотти.

— Зачем же тогда помогать сбежать такому преступнику, как Марбек? В чьих интересах? Рисковать жизнью, чтобы выпустить убийцу на свободу? Для этого нужна чертовски веская причина!

— Ради его навыков.

— Убийцы? Зачем? Если дело в том, чтобы устранить конкурента, изменника или любого врага, проще пойти в пригородную забегаловку и предложить деньги самому подозрительному из посетителей! В любом случае это проще и безопаснее!

— Очевидно, и если эти четыре дела действительно связаны, то кто-то находит выгоду в том, чтобы окружать себя безжалостными убийцами.

Ги покачал головой.

— У меня есть сомнения насчет связи между побегами. Иначе зачем Марбеку было уезжать в Вексин, в одиночку, чтобы возобновить свои мрачные личные дела?

— Он никогда не был в компании? Никогда не принимал гостей?

— Я не знаю, парень был скрытен, и он мог принимать гостей у себя ночью, но его преступления служили только ему, только его собственным навязчивым идеям, я вам гарантирую.

— У вас никогда не было ни малейшего доказательства, что у него мог быть сообщник?

— Никогда. Он убивал в одиночку, я в этом уверен. Зато...

Ги нахмурился и скрыл нижнюю часть лица за рукой, чтобы подумать. По мере того как детали преступлений возвращались к нему в память, его охватывало неприятное чувство, будто он что-то забыл.

— О чём вы думаете?

— Есть одно преступление, которое так и осталось нераскрытым, — признался Ги после минутного раздумья. По крайней мере, один труп мы так и не нашли. Труп жандарма, Эжена Барси. Его забили до смерти, в этом нет никаких сомнений. Марбек поиграл с ним, укрепившись в своем костюме Буги-мэна и, без сомнения, вооружившись косой, он его зверски убил

Однако, мы так и не нашли его тело. Ни в том районе, ни у Марбека.

— Коллекционер трупов? Это немного странно, не так ли?

— Я видел других коллекционеров, не менее странных, — признался Ги, думая об Эмиле-Мари Дюкенале.

— По крайней мере, это зацепка, которую стоит проверить. Завтра утром я проверю, не исчезали ли тела в Париже, мало ли что.

— Кто знает? Некрофил, у которого нет сил убивать самому и который пополняет свои запасы за счет своих подчиненных? (Ги вздохнул.) Это слишком надуманно.

— Я все равно проверю.

Перотти встал и надвинул шляпу на уши.

— Вы уходите?

— Увы, да, ваше непредвиденное прибытие не позволило мне принять все меры, чтобы полностью посвятить себя вам, а у меня сегодня вечером назначена встреча, которую я не мог отменить.

— Для расследования? — спросил Ги, забыв о вежливости.

— Нет.

— Любовница?

— Я предпочитаю считать ее претенденткой на мое кольцо.

— Мартиаль, закоренелый скромник, вы не все нам рассказали! Могу я хотя бы узнать ее имя?

— Лучше я сделаю так: я вас с ней познакомлю!

Комок гнева и нетерпения, на мгновение рассеявшийся, вновь подступил к желудку писателя.

— Как только мы найдем Фаустину, мы устроим ужин вчетвером, — сказал он, хотя его радость уже улетучилась. — А пока — хорошего вечера, и дайте мне знать завтра, если что-нибудь найдете.

— А вы что будете делать?

— Я свяжусь с одним из этих трех беглецов, — уверенно ответил Ги.

Перотти удержался за стол, чтобы не упасть. Ги сошел с ума.

Обещания имеют значение только в свете правды.

А Ги не собирался рассказывать Перотти обо всём.

Накануне вечером, перед тем как они расстались, инспектор заставил его пообещать, что он не будет рисковать без него, ни в коем случае не будет в одиночку погружаться в трущобы Парижа и не будет обращаться в полицию без его помощи.

Одним словом, Перотти заставил его пообещать, что он ничего не будет делать.

Но Ги не мог ждать. На карту была поставлена жизнь Фаустины.

Тем же утром Ги отправил телеграмму в жандармерию Маньи-ан-Вексен, чтобы заручиться поддержкой помощника Болларта в расследовании, призванном пролить свет на побег Марбека.

Ги уже достаточно хорошо знал старшину, чтобы понимать, что тот не будет против, если ему на блюдечке подадут любую информацию, которая поможет составить хороший и полный отчет для начальства по делу Марбека.

Затем он позвонил в префектуру Парижа, а затем в Генеральную полицию, чтобы выяснить, кто из них ведет расследование побегов заключенных. Перед отъездом Перотти дал ему имена трех беглецов, а также даты и места их побега, пообещав вскоре предоставить больше информации об их криминальном прошлом.

Самое свежее дело произошло в самом Париже — побег Шарля Мондука, прозванного «Порезанным» из-за большой шрамы на горле. Благодаря настойчивости, хитрости и наглости Ги удалось узнать имена двух инспекторов, работающих над этим делом: Лафарга из второй следственной бригады и Приксона из первого отдела префектуры. Первый координировал работу группы следователей, а второй занимался тюремным управлением при префектуре.

Ги отправил телеграмму Болларту, чтобы тот лично связался с этими людьми и убедил их принять его.

Незадолго до полудня курьер из ближайшего телеграфного бюро явился, чтобы передать писателю ответ от жандарма.

Он сделал все необходимое, и Ги мог связаться с Лафаргом.

В три часа дня он вышел из фиакра на Острове Сите, перед казармой, прямо напротив Цветочного рынка, и, следуя указаниям, полученным по телефону, наконец нашел небольшой кабинет на втором этаже, в узком и темном коридоре.

Ги был взволнован.

Хотя Перотти и утверждал, что расследование по делу «Левиафан» закрыто, он боялся встретить инспекторов Пернетти и Легранитие. Если это произойдет, он не знал, к каким последствиям это может привести. Будут ли они делать вид, что не узнают его? Будут ли они допрашивать его неофициально? Или арестуют, чтобы прояснить все неясные моменты, касающиеся его роли в этом деле?

Ги дважды коротко постучал в приоткрытую дверь, и его встретил пронзительным взглядом лысеющий мужчина лет сорока, но с очень спортивным телосложением.

— Здравствуйте, я Ги Тудрак-Матто, помощник жандарма из Маньи связывался с вами по поводу меня...

— Да, входите, — довольно сухо ответил мужчина. — Инспектор Лафарг. Прошу, присаживайтесь.

Оба мужчины сели по обе стороны от большого, очень широкого стола, на котором громоздились стопки дел и множество предметов, таких как ножи, лупы различной силы, чернильница, патроны для огнестрельного оружия и даже два пистолета в не самом лучшем состоянии.

— Честно говоря, я не совсем понял, кто вы такой, месье Тудрак-Матто.

— Я помогал жандармерии во время расследования по делу Марбека.

— Однако вы не полицейский, верно?

— Верно. Тем не менее, у меня довольно точное представление о преступной натуре.

— Ах. И как это так?

— Ну... Я изучаю убийц.

Это было упрощением, а не ложью, успокоил себя Ги, не желавший упоминать свою настоящую профессию, которая могла бы напугать Лафарга. Побег был деликатной темой, о которой полицейские службы Парижской префектуры, безусловно, не хотели, чтобы слишком широко разглашалось. Пока что пресса держалась в стороне от этой темы, и никто не хотел вытаскивать ее на свет.

— Вы врач или криминалист?

— Самоучка.

Лафарг не скрывал своего удивления.

— Вы, по крайней мере, не журналист?

— Если бы это было так, вы бы уже прочитали весь отчет о расследовании дела Марбека! Нет, можете расслабиться, я здесь только из личного интереса. Как, возможно, сказал вам старшина Боллар, я помогал его службам вычислить преступника, который орудовал в нашем регионе.

— Он действительно так и сказал. И он уточнил, что вы чертовски талантливы. Именно это выражение он и использовал: - чертовски талантливы. - И чем я могу вам помочь? Почему вас интересует побег Мондука?

Ги чувствовал, что его прощупывают. Лафарг был гораздо более настороженным и компетентным, чем Боллар.

— Женщина, которую я люблю, исчезла, — признался Ги со всей честностью. Марбек похитил ее, и мы не смогли ее найти. Я единственный, кто верит, что она не умерла где-то в канаве, а что Марбек передал ее в руки сообщника, прежде чем мы на него натолкнулись. У меня есть все основания полагать, что это мог быть один из сбежавших.

— Один из сбежавших? — удивленно повторил Лафарг. — Вы об этом тоже знаете? Похоже, вы хорошо осведомлены!

— У меня есть свои источники, — усмехнулся Ги, — но они ограничены. За три месяца сбежали четыре опасных убийцы. Это слишком, чтобы быть простым совпадением.

Лафарг пристально смотрел на него.

— И Марбек — один из них, — продолжил писатель. — Если Фаустина, моя спутница, еще жива, то у меня есть все основания полагать, что она в их лапах.

Лафарг тихо кивнул.

— Действительно, это возможно. Что вы знаете об этих побегах?

— Ничего больше. Ни одной детали.

Лафарг еще несколько секунд изучал Ги, его назойливые зрачки впивались в него, словно он был школьным учителем перед юным учеником.

— Хорошо, — вздохнул он, — Боллар не скупился на похвалы в ваш адрес, и я с симпатией отношусь к вашей истории. За то, что вы уладили дело Марбека, я готов рассказать вам о нашей ситуации, но предупреждаю: если хоть одно слово об этом попадет в прессу, я запру вас в тюрьмах Сите на три месяца!

— Еще раз говорю вам: я здесь только для того, чтобы удовлетворить свое любопытство и, простите мою самонадеянность, возможно, благодаря своему иному взгляду на вещи, помочь найти мою Фаустину.

Лафарг взял трубку, лежавшую на фарфоровой пепельнице, и затянулся ею, выпуская небольшие клубы ароматного дыма.

— Дело Мондука — то, которое я знаю лучше всего, — начал он. — Оно самое свежее, и я лично знаком с этим шутником. Именно в этом деле мы все принимали участие.

— Все?

— Я сформировал специальную группу для расследования. Как вы сказали: четыре побега за три месяца — это много. И за всем этим стоит умный мозг. Но давайте сначала вернемся к началу: Шарль Мондук, уже известный нашим службам по делам об изнасилованиях, поджогах и подозреваемый в нескольких делах о нарушении общественной нравственности...

— Изнасилования? — обеспокоился Ги.

Лафарг посмотрел ему в глаза и с неохотой признался:

— Да, изнасилования.

— Месье Лафарг, прошу вас не упускать ни одной детали. Они могут оказаться важными.

— Хорошо. Мондук жестокий, настоящий изверг. Он попал на первые страницы газет прошлой зимой, изнасиловав шестидесятилетнюю женщину на глазах у ее мужа, которому он заботливо прибил руки гвоздями к паркету, чтобы тот наблюдал за происходящим. Бедный старик все перенес, он выжил, а его жена — нет. Мондук был арестован вскоре после этого в двенадцатом округе , где он и проводил время. Его суд был в самом разгаре, когда он сбежал.

— Как это произошло?

— Побег? Очень просто. Помимо кучера было всего два охранника. Чтобы следить за одним заключенным в цепях во время поездки из тюрьмы «Санте» в суд, этого было достаточно. Вечером, незадолго до прибытия к тюрьме, карета попала в засаду. Автомобиль, перегородивший улицу, чтобы остановить карету, и трое вооруженных мужчин, выскочивших из него. Все произошло очень быстро: кучер погиб, как и один из двух охранников; третий выжил и рассказал нам, что не успел ничего понять. Они были организованы и решительны. И в масках! Никто не смог разглядеть их лиц, ни даже услышать их голосов, кроме голоса главаря, который нам ничего не дал. Однако выживший смог подтвердить нам, что даже Мондук казался сбитым с толку, даже испуганным, как будто он тоже не знал, что все это значит.

— Как вы думаете, он не знал, что его собирались заставить бежать?

— Несколько свидетелей происшествия сообщили, что пленник сначала отказался выходить из кареты, пока один из мужчин не заговорил с ним. Мы, конечно, не знаем, о чем они говорили. Затем Мондук последовал за ним без возражений.

— Автомобиль? Они уехали на нем?

— Нет, слишком шумно и броско. Его угнали тем же утром.

— Есть предположения о личности тех троих? Лафарг затянулся трубкой, размышляя.

— Пойдемте, — сказал он, вставая, — я представлю вам своих сотрудников.

Он повел Ги по коридору в длинную комнату в самом конце, комнату, заваленную переплетёнными книгами, заставленную столами, с витринами, в которых лежали кости, фотографии и старые газетные вырезки. Августовское солнце косо проникало через три окна, освещая белые стены и подчеркивая медовый оттенок паркета.

Мужчина лет пятидесяти, нижняя часть лица которого была полностью скрыта за острой бородой, с довольно коротко подстриженными вьющимися волосами, затянутый в костюм, слишком узкий для его телосложения, с особенно лукавым взглядом, встретил их дружелюбной улыбкой.

— Позвольте представить вам Альфонса Бертильона, криминолога по профессии и...

Ги почти с благоговением пожал ему руку.

— Не нужно, господина Бертильона не представляют, он — знаменитый изобретатель судебной антропометрии, которую переняли все полиции Европы и даже Америки, как я слышал.

— Будем скромнее, это всего лишь Земля, — пошутил Бертильон, — я бы выглядел так же, если бы моя система достигла космоса.

Лафарг кратко представил Ги, и к ним подошел четвертый мужчина, до сих пор державшийся в стороне. Ему было едва за двадцать, у него были такие же каштановые кудри, как у Бертильона, но гораздо длиннее; непослушные пряди, спутанные в воздушной битве, спадали на бок его головы, а усы были густыми для его юного возраста. Он казался почти хрупким среди своих двух коллег.

— А это Эдмон Локар, ассистент профессора Лакассана.

— Я знаком с доктором Лакассаном, его справочник по судебной медицине — это Библия для меня. Очень рад.

— Человек, который читает правильные книги, не может не быть хорошим человеком! — поспешил ответить Бертильон.

— Эдмон сейчас заканчивает диссертацию по судебной медицине и делится с нами своими медицинскими знаниями в рамках расследования. Я как раз рассказывал месье Тудраку-Матто о том, что нам известно о побеге Мондука, и предпочел обсудить технические аспекты с вами, Альфонс.

— О чем именно?

Лафарг повернулся к Ги.

— Мы опознали двух нападавших.

— Однозначно?

— Безусловно.

— Я думал, они были в масках!

— И они оставались в них на протяжении всей операции. Зато один из них потерял шляпу.

— И он наступил в коровью лепешку! — добавил Бертильон, как будто эта деталь была жизненно важной.

— Отпечатка стопы и шляпы вам хватило, чтобы с уверенностью опознать человека? — скептически подытожил Ги.

— Скажем так, они вывели нас на верный след, — продолжил Бертильон. — Позвольте мне объяснить.

Я измерил внутреннюю часть шляпы, чтобы определить окружность головы ее владельца, и при этом заметил полоски бумаги за внутренней кожей — признак того, что шляпу подгоняли под нужный размер, — и поэтому я вычел шесть миллиметров на бумагу, чтобы получить вероятную окружность головы нашего человека. Далее, что касается ботинка, помимо показаний, собранных на месте, отпечаток позволил нам сделать вывод, что это был крупный ботинок типа ботинок-челси, идеально сидевший на ноге владельца, поскольку отпечаток был совершенно ровным, без приподнятого каблука или носка, с равномерным углублением. Поскольку разница между размером обутого человека и его босой стопы составляет двадцать восемь миллиметров для обуви на обычном каблуке, мне было легко определить размер стопы этого человека. Затем, зная, что размер обуви по швейному стандарту равен шести миллиметрам три четверти, достаточно преобразовать измеренную длину стопы, прибавив к этому измерению половину, чтобы получить размер обуви! В нашем случае — 39. Таким образом, у нас были окружность головы и размер обуви преступника!

— А как вам удалось установить его личность?

— С помощью бертильонской системы, черт возьми! Идите!

Альфонс Бертильон повел Ги в соседнюю комнату, где стены были заставлены огромными шкафами с маленькими квадратными ящичками. Локар и Лафарг последовали за ними.

— Вот старые карточки, — прокомментировал криминолог, — действующие заполняют шесть таких же залов, как этот. Поскольку вы не чуждый моей работе, я сумел навязать полиции одинаковые карточки, которые необходимо заполнять для всех преступников нашей страны. Они содержат классические данные о гражданском состоянии, отличительные признаки, физическое описание

и, прежде всего, антропометрические данные человека. Здесь зарегистрировано все: рост, обхват груди, размах рук, точные измерения головы по всем осям, детали ушей, размеры предплечий, рук, ног, размер обуви, отпечатки пальцев, короче, все!

Таким образом, невозможно, чтобы у двух человек были одинаковые карточки, невозможно! Папки в этих шкафах подразделены по категориям, росту, размерам головы и т. д. Достаточно было поискать в ящиках по размеру головы — я включил погрешность плюс-минус два миллиметра, — а затем проверить подходящие размеры обуви, и мы нашли всего восемь человек, соответствующих лишь двум критериям! Одним из этих восьми был Жозеф Ландирон, второй беглец!

Лафарг продолжил доклад:

— Чего Альфонс вам еще не сказал, так это того, что он обнаружил отпечатки пальцев на месте побега.

— Да, — с гордостью подтвердил Бертильон, — отличные дактилоскопические следы.

С помощью 8-процентного раствора нитрата серебра отпечатки на дверце экипажа для перевозки прекрасно проявились! И я даже обнаружил отличный отпечаток ладони с целыми пальцами на стеклянной раме, с помощью небольшого количества фтористоводородной кислоты! Фотографии получились идеальными! Видны мельчайшие детали ладонных отпечатков!

Затем, и здесь Эдмон оказал нам неоценимую помощь, пришлось отсортировать отпечатки, отбросить отпечатки полицейских и классифицировать оставшиеся по методу Вуцетича.

— Я не знаю, что это за метод, — признался Ги.

— Давайте, Эдмон, объясните ему, — попросил Бертильон.

Эдмон Локар громко прочистил горло и начал:

— Надо знать, что все возможные отпечатки пальцев можно свести к четырем категориям, в зависимости от расположения петель и дуг, из которых они состоят. Посмотрите на свои пальцы, месье, давайте! Посмотрите, как в центре петли располагаются вокруг треугольной зоны. Именно эту зону мы изучаем, чтобы определить, о какой из четырех комбинаций идет речь. Для больших пальцев у нас есть буква для каждой из четырех возможных категорий, а затем цифра для остальных пальцев. Во-первых, если у вас только дуги без треугольника, мы называем это A для большого пальца, а если так устроен другой палец, это категория 1. Затем треугольник с общей петлей на внутренней стороне, называемый I для большого пальца, 2 для остальных пальцев. Третий вариант — треугольник с петлей на внешней стороне, это E или 3. И, наконец, два треугольника, петля находится посередине, мы называем это вертициллом, V или 4. Затем вы поймете, что каждый человек классифицируется сначала по категории своего правого большого пальца: A, I, E или V, затем по цифрам каждого из пальцев той же руки, и для левой руки это та же операция. Например, вы, если позволите мне осмотреть вашу правую руку, будете... E2342. На вашем большом пальце — внешняя петля, на указательном — треугольник с внутренней петлей, на среднем — внешняя петля, на безымянном — средняя, а на мизинце — внутренняя петля.— Это почти детская забава.— И, главное, очень практично. Когда мы находим отпечатки, достаточно расшифровать их по методу Вуцетича, и тогда наши отпечатки также классифицируются по буквам большого пальца, а затем подразделяются по цифрам остальных пальцев.— Менее чем за час, — добавил Бертильон, — вы можете найти человека среди этих тысяч карточек, используя только его отпечатки пальцев! Чудо!— А отпечатки, найденные на экипаже, что-нибудь дали?

Бертильон затянул интригу, с удовольствием окидывая его взглядом. За бородой промелькнула лукавая улыбка.

— Да, дали! Это отпечатки Гаспара Меркса, третьего беглеца!

— Значит, нам удалось доказать, что Ландирон и Меркс участвовали в побеге Мондука! — торжествующе заявил Лафарг. — Кто-то помог сбежать первым двум, которые объединились, чтобы освободить четвертого.

— Потому что вы считаете, что Марбек действительно был первым?

— У нас нет доказательств, что он входит в их группу, но это тот же метод, те же обстоятельства! Сначала Марбек, затем Ландирон, Меркс и, наконец, Мондук. Четыре убийцы, четыре кандидата на гильотину на свободе.

— И кто-то, кто изначально затеял этот план, чтобы освободить первого, — напомнил Ги.

Лафарг мрачно кивнул.

— Действительно. И мы имеем дело не с дилетантом. Это хитрец. Коварный человек.

— Почему вы так говорите?

— Что касается Меркса, он отправил поддельное письмо от судьи в тюрьму, где тот содержался в ожидании казни, ведь Меркс уже был судим и приговорен. Судья просил встретиться с ним специально по другому делу, в котором упоминалось его имя. Тюремщики все подготовили, а затем уехали на машине к канцелярии судьи. Излишне уточнять, что они так и не добрались туда.

— Письмо было убедительным?

— Да. Печать и подпись были идеальны. И это еще не все. Во время этого побега, который произошел на дороге на выходе из леса, жандармы вмешались довольно быстро, но сразу же уехали в неправильном направлении!

— И почему же?

— Они пошли по еще свежим следам лошадей.

— Я не понимаю, почему это было неправильное направление, если следы были свежими.

— На жаргоне мы называем это «гиппосандалиями. - Лошади были подкованы задом наперед, так что следы на земле были перевернуты. Вы приезжаете с одной стороны, уезжаете с другой, а ваши следы создают впечатление, что все наоборот. К тому времени, как жандармы это поняли, беглецы уже были далеко.

Этот умник, я вам так скажу!

Ги созерцал бесконечные ряды шкафов с выдвижными ящиками.

Сколько преступников было зарегистрировано здесь? Наверняка десятки тысяч.

И это были только старые карточки, как уточнил Бертильон.

Как они могли надеяться найти сообщников Марбека, отталкиваясь отсюда? Ги надеялся получить конкретные улики, след, по которому можно было бы пойти, а не научный доклад, доказывающий связь между беглецами, о которой он и так уже подозревал.

— Должна быть какая-то связь между этими парнями и их щедрым благодетелем. Кто-то, с кем они могли общаться в тюрьме, — предложил он, пытаясь выяснить, чего они ему еще не сказали.

— Меркс раньше никогда не сидел, а остальные никогда не были в одной тюрьме, — возразил Лафарг.

— Значит, они бывали в одном месте, они встречались, между ними должна быть какая-то связь.

— Можете искать, мы не нашли ни одной. Марбек до побега никогда не выезжал за пределы региона Пуатье, а Ландирон — Лиона. Мы все тщательно проверили, ничего нет, по крайней мере, ничего видимого.

Ги поднял руки к небу:

— Так что же? Их высокий потенциал опасности привлек какого-то макиавеллического гения, который их соединил? Если это так, то можно сказать, что мы их не найдем, пока они не убьют, и даже тогда это должно быть чем-то исключительным, чтобы привлечь наше внимание!

Лафарг и Бертильон переглянулись, после чего инспектор серьезно сказал:

— На самом деле, они уже начали действовать.

Большие лодки-прачечные теснились друг к другу, занимая значительную часть набережной Сены. Из них выходили несколько прачек с плетеными корзинами на головах. Это скопление барж без рулевой рубки и механизмов, не предназначенных для плавания, было тихим местом, вдали от суматохи раннего утра, когда толпы прачек спешили занять лучшее место, чтобы заняться бельем всего Парижа.

Ги шел по набережной Межиссери, прокладывая себе путь ритмичными взмахами трости.

Писатель придумал название для беглых преступников. - Банда Мориарти. - Кто лучше, чем мозг, стоящий за этими грандиозными побегами, мог бы носить имя этого гения литературного криминала? Человек, стоявший за всем этим, кем бы он ни был на самом деле, руководствовался весьма конкретным замыслом, чтобы осмелиться на такое предприятие. Хитрость, достойная Мориарти.

И они уже приступили к делу.

Насколько он мог судить, Ги предполагал, что Марбек не принял предложение Мориарти. Он предпочел уединиться в деревне и вернуться к своему мрачному делу. Из всех он был, без сомнения, самым одиноким, тем, чьи фантазии были самыми сложными и сильными.

Он не был из тех, кто работает в команде. У него была только одна навязчивая идея, и он уехал, чтобы ее удовлетворить. До того момента, как его навестили его временные товарищи? Избавился ли он от них в обмен на Фаустину?

Что касается остальных, то Мориарти сумел их заманить.

Лафарг высказался ясно. Банда приступила к действию не позднее июля.

Однажды ночью в одиннадцатом округе они проникли в квартиру Ромуальда Франчески и убили его. Судя по состоянию квартиры, они провели там немало времени. Лафарг был категоричен: они не обыскивали, а только «перевернули» квартиру. Многие места остались нетронутыми, они ограничились тем, что разбили предметы, опрокинули полки, короче говоря, оказали давление на Ромуальда Франчески. Они допрашивали его. Прежде чем в конце концов задушить.

Шум их шагов на лестнице разбудил консьержку, которой через дырку в занавеске ее будки удалось разглядеть лицо.

Она безошибочно опознала Мондука по его шраму.

Прибывший на место полицейский узнал описанного человека и сообщил об этом в отдел инспектора Лафарга.

Франчески не был богатым человеком, далеко не так, он не вращался в высших кругах и не имел влиятельной семьи.

Он был всего лишь простым медиумом.

Одни называли его компетентным, другие — шарлатаном.

Лафарг не стал бы уделять особого внимания его профессии, если бы не еще один важный момент в криминальной хронике Парижа того лета: за полтора месяца были убиты три медиума или психопомпа, а двое числились пропавшими без вести. Вся профессиональная среда была в смятении.

Единственной уликой, обнаруженной в доме Франчески, были следы коричневой пыли в нескольких местах, в том числе на стуле, стоящем лицом к трупу медиума.

Полицейские химики пока смогли идентифицировать лишь два компонента, из которых она состояла: кристаллизованный карбонат натрия и гнилую древесную смолу.

Ничего убедительного.

Банда Мориарти нападала на мир спиритуалистов.

Лафарг не смог или не захотел рассказать ему больше. Судя по его словам, расследование зашло именно до этого этапа.

Мир спиритуалистов.

Что же в этой профессии могло заинтересовать человека настолько хитрого, что ему понадобилось помочь сбежать четырем опасным убийцам?

Ги сразу понял, каким будет его следующий шаг.

Луи Стейрн.

Богатый основатель «Сенакла Серафимов» — того весьма закрытого клуба, где влиятельные люди собирались вокруг известной медиума: графини Болоски. Полдюжины «Серафимов» погибли в пожаре, устроенном отцом Камилем. Безумие против тех, кого он считал приспешниками Сатаны. Но Стейрн не был там в тот вечер, и Ги спас графиню из пламени.

Если и был кто-то, кто мог ему помочь в этом странном мире, то это был Стейрн.

После пожара в своей квартире Стейрн был вынужден переехать, и теперь Ги должен был его найти. У него был план. Сначала начать с самого простого: консьержка его дома. Если это не сработает, он свяжется со страховыми компаниями; если Стейрн застрахован, ему предоставят информацию. В крайнем случае, он мог бы обратиться к ближайшим грузчикам, чтобы расспросить их. А в отчаянии — дать объявление в газетах, чтобы Стейрн связался с ним.

Он подошел к консьержке, протянув ей визитную карточку, как это принято в высшем обществе; это должно было ее успокоить. На визитке было указано его настоящее имя — у него с собой была только эта, но он чувствовал, что важно произвести хорошее первое впечатление.

— Я ищу своего друга Луи Стейрна, мне пришлось на время уехать из города, и мы потеряли связь.

— О, но его уже нет!

— Я так и думал, после пожара.

— А, вы знаете о пожаре!

— Я даже был там, мадам. Это я вытащил из пламени бедную графиню!

— Вы? Она, наверное, вам благодарна!

— Именно, я бы хотел снова увидеть Луи, не знаете ли вы, куда он уехал?

Консьержка, гордясь тем, что может продемонстрировать свои знания, подняла указательный палец:

— Подождите меня здесь, я пойду найду адрес.

Она вернулась на лестничную площадку своей будки с карточкой, исписанной мелким почерком.

— Вот, туда я пересылаю его почту. Держите.

Ги горячо поблагодарил ее и вскочил в первую же проезжавшую мимо повозку.

Стейрн поселился в седьмом округе, недалеко от Эйфелевой башни и Всемирной выставки.

Когда он сам открыл дверь своей квартиры, его лицо застыло, увидев посетителя.

— Ги? Черт возьми! Как давно мы не виделись! После всего, что нас связывало! Письма не всегда достаточны для поддержания дружбы, вы же знаете!

— Вынужденное изгнание, надеюсь, вы меня простите.

— Да, я знаю, вы не хотели, чтобы о вас узнала полиция. Будьте уверены, я не буду задавать сегодня больше вопросов, чем задал в тот апрельский вечер прошлого года, когда мы расстались. После всего, что вы сделали для меня и для графини...

Стейрн не изменился ни на йоту. Невысокий бородатый мужчина лет сорока, элегантный и привлекательный, с живым взглядом.

— Вы дрались? — с беспокойством спросил он, указывая на избитое лицо Ги.

— Долгая история.

— Заходите! Вы же знаете, как я люблю истории. Вы выпьете со мной хотя бы ликёр!

Стейрн снова устроился в комфортной обстановке, которая не позволяла догадаться, что он только что всё потерял.

Картины на стенах, мягкие диваны, начищенная мебель, плотные атласные занавеси и большие ковры бордовых оттенков — гостиная свидетельствовала о его благосостоянии. Панорамное окно выходило на огромное здание Всемирной выставки, своего рода титанический ангар в духе парижских вокзалов, со стальными балками, куполами и стеклянными крышами. Над всем этим возвышалась Эйфелева башня, словно маяк цивилизации.

— Иногда здесь бывает немного шумно, но через три месяца все это снесут, и я буду жить в тишине, — пояснил Стейрн. — Ну же, по вашему виду видно, что вы пришли не просто с визитом вежливости.

— Действительно, — без стеснения признался Ги. — Фаустина исчезла.

Стейрн, который собирался налить два бокала, остановил движение и повернулся к писателю.

— Она ушла от вас?

— Ее похитили.

Стейрн отставил хрустальную графин.

— Черт. Кем? Когда?

Ги кратко изложил, что с ними произошло в Эльсенере.

— У этого Марбека есть сообщники, теперь я в этом уверен. И все указывает на то, что прямо сейчас они нападают на спиритуалистов в столице, вы слышали об этом?

Стейрн словно в одно мгновение постарел. Он некоторое время смотрел в пустоту, затем собрался с силами, наполнил два бокала и сел напротив Ги.

— Его ждут страшные часы, — сказал он заговорщическим тоном, — мир мертвых что-то замышляет.

— Что вам известно?

— Слухи.

— Вы все еще собираете свой «Кружок Серафимов»?

— Нет. Признаюсь, что открытие того, что он позволил встретиться Люсьену Камиллу и Маркусу Лей-сестеру, двум гнусным убийцам, глубоко потрясло меня.

Имя Лестера сдавило Ги в животе. Демонический часовщик, Хубрис, настолько одержимый временем, что материализовывал его из плоти и крови своих жертв.

— Смерть моих остальных товарищей стала последней каплей, — продолжил Стейрн. Сначала я подумал, что эзотерические кружки, в конце концов, притягивают к себе необычных личностей, потенциально опасных, пока время не заставило меня опомниться. Когда такая страсть течет в твоих венах, трудно от нее отказаться. Я снова стал время от времени посещать несколько кружков, но своего у меня больше нет.

— А эти слухи, что это за слухи?

Стейрн пригубил крепкий напиток, бросив взгляд на панорамное окно.

— Они начались в июле. Несколько собраний сорвались, духи, казалось, были взбудоражены.

— Духи?

— Да. Я знаю, что вы скептик, Ги, но это, тем не менее, правда. Все началось с одного известного кружка, недалеко от Пантеона, и очень скоро новость подтвердилась: в потустороннем мире что-то происходило. Он казался… взволнованным!

— Простите мое недоверие, но как это конкретно проявляется?

— Сеансы, на которых не удается установить контакт, или другие, где приходится иметь дело с беспокойным, а то и агрессивным духом. Духи, которые приходят, чтобы мешать «беседам, - своего рода хаос, полное нарушение нашей связи с мертвыми — вот как это проявляется на деле!

— Признаюсь, мне нужно понять: что такое мир загробный, по-вашему?

— Графиня Болоски объяснила бы вам это лучше, чем я, у меня нет ни ее знаний, ни ее искусства доносить информацию до широкой публики. Скажем просто, что сознание и подсознание связаны друг с другом жизнью. После смерти человека его сознание растворяется во вселенной и освобождает бессознательное, которое затем начинает дрейфовать на другом, параллельном нашему, плане. Спиритизм заключается в том, чтобы с помощью медиума проложить проход между нашими двумя планами и вступить в контакт с этими блуждающими бессознательными.

— Я буду очень откровенен, и, возможно, жесток: но я считаю, что все это — прежде всего самовнушение. Вы все чего-то желаете, и вместе, подстегнутые энергией группы, в конце концов убеждаете себя, что все это правда.

— Это случается очень часто, когда люди находятся в присутствии плохого медиума, то есть, можно сказать, большинства из них! Также возможно что они вступают в контакт со своим собственным бессознательным, которое затем направляет сеанс. Но истинный спиритизм не допускает двусмысленности: с нами разговаривают мертвые. По крайней мере, то, что от них осталось: их бессознательное.

— Ладно. Итак, вы говорили, что все сеансы в Париже подверглись сбоям.

— Именно. Как будто план подсознания перенес сильную травму.

— У вас есть теория на этот счет?

Стейрн поднял бокал перед собой и любовался светом, проникающим сквозь хрусталь и янтарную жидкость

— Что-то прошло через мир духов. Парализующая сила.

— То есть? Дьявол? Человеческая уловка?

— Пока мы ничего не знаем. Но духи одновременно разъярены, растеряны и напуганы.

Ги вздохнул, они никуда не двигались.— А в мире живых людей, — нетерпеливо спросил он, — какое влияние это может оказать?

— Мы не знаем. Возможно, на уровне нашего коллективного бессознательного это заведет нас на плохой путь, кто знает?

— А эти похищения и убийства психопомпов, вы об этом говорите? Что об этом говорят?

Стейрн одним глотком опустошил стакан и пристально посмотрел на Ги.

— Я предпочитаю термин «спиритуалист» или «медиум, - если хотите.

— Ваша среда, наверное, в курсе этих преступлений?

— Абсолютно. Все знают, что все взаимосвязано. Нападения на спиритуалистов и то, что происходит там, наверху, в Тау-запределье. На улицах Парижа кто-то пытается изменить устоявшийся порядок. Кто-то совершает самое страшное из возможных кощунств, Ги.

— Ну и что? Он пытается завладеть коллективным бессознательным?

Стейрн пожал плечами.

— Откуда знать? Но точно то, что он в это верит. Он методичен, безжалостен и, верьте или нет, он не шарлатан.

— Почему?

— Потому что медиумы, которых он убил, нам известны. Это были несерьезные люди. Мошенники, бабники. Не компетентные спиритуалисты! Зато те двое, которых похитили, в кругах известны тем, что добиваются результатов. Если хотите знать мое мнение, ваш человек проверил всех медиумов, кого мог, и тех, кто его не устроил, он устранил.

— Ромуальда Франчески допрашивали, по-видимому, пытали.

— Он только что приехал в Париж. Он провел три или четыре сеанса с впечатляющими результатами, вот что, должно быть, привлекло его убийцу. Но на самом деле он был мошенником. Настоящие посвященные об этом знали.

— Вы в этом уверены?

— Да. Франчески уже успел заработать плохую репутацию в Ницце и Марселе. Тот, кто похищает медиумов, не вращается — или уже не вращается — в лучших кругах, иначе он бы об этом знал. Полагаю, он пытал его, чтобы заставить признаться в мошенничестве; поняв, что перед ним лжец, он его устранил.

— Значит, он не вращается в тех же кругах, что и вы.

— Для этого нужно быть знакомыми давно, доказать свою лояльность. Такое не импровизируется за несколько месяцев. Однако этот парень немного знаком с этой средой. Он стучался в двери самых известных парижских медиумов. Он просто не знал, кто из них компетентен, а кто выдумывает. Есть еще кое-что, что вы должны знать, Ги. Несколько из этих медиумов умерли… при странных обстоятельствах. Сотни крошечных отверстий по всему телу. Пробиты насквозь. Это совершенно необъяснимо. Ни одного оружия не найдено. Настоящая загадка.

— Откуда вы это знаете?

— У нас в рядах есть префект.

— Думаю, Мориарти (так я прозвал убийцу) просто любит окружать себя церемониалом, вот и все.

— Даже если вы найдете этому объяснение, зачем ему так усложнять себе жизнь? Это бессмысленно!

— За исключением того, что он хочет произвести впечатление, если можно так сказать. Он знает, что вы — люди, чувствительные к подобным вещам, он передает сообщение, он хочет вас напугать. Вероятно, чтобы быстрее добиться того, чего он хочет.

— Однако он сменил метод, именно в случае с Франчески.

— Да, его задушили.

— Не только. К тому же этот Мориарти допрашивал его. В то время как ничто не позволяет предположить, что так было с остальными.

— Он теряет терпение. Он, безусловно, потратил время на то, чтобы проверить остальных, встретиться с ними на сеансах спиритизма, чтобы убрать тех, кто его интересовал, и заставить дорого заплатить тех, кто заставил его тратить время. Но теперь он теряет терпение. Он ускоряет темп. Очевидно, он не нашел того, что хотел, у своих двух пленников.

— А ведь они признанные специалисты. Не лучшие, но талантливые.

Ги боролся между своим природным скептицизмом и интересной логикой, которую излагал Луи Стейрн. Мориарти искал медиумов, способных действительно вступать в контакт с мертвыми.

Это казалось бессмысленным. Безумным.

Может быть, эзотерическое сообщество Парижа договорилось между собой и, в порыве всеобщей паники, убедило себя, что среди духов умерших происходят сбои, или же в потустороннем мире действительно царит хаос?

Мориарти хочет мастеров оккультизма, он окружает себя лучшими в этой профессии.

Внезапно Ги понял, что в одиночку он не сможет добраться до преступника, но что у него появился идеальный шанс.

— Луи, вы все еще поддерживаете контакты с графиней?

— Конечно.

— Как она себя чувствует после пожара?

— Она страдает. И будет страдать до конца своих дней.

— Я помню, что она была очень известной спиритуалисткой, не так ли?

— Лучшей в Париже, вы имеете в виду!

— Она все еще практикует?

— Нет, с тех пор как произошла трагедия. Она уединилась, чтобы отдохнуть.

— Значит, она ведет себя незаметно?

— Да. По правде говоря, большинство считает, что она уехала на Восток. Но она в Шарантоне, лечит нервы и кожу.

— Надо с ней связаться. Мы все вместе попробуем прорваться в потусторонний мир и сделаем ей всю возможную рекламу.

— Простите?

— Это должно быть зрелищно, чтобы не осталось никаких сомнений в ее способностях.

— Вы думаете, это так просто? Очень часто наши сеансы ни к чему не приводят!

— Ну, придется рассчитывать на ее способности. От этого, несомненно, зависит жизнь Фаустины.

— Могу я спросить, что у вас на уме?

— Мышеловка. Вот о чем я думаю. Чтобы заманить к нам этих охотников за спиритуалистами. Если они все еще ищут медиума, то не смогут устоять перед лучшей из них.

Стейрн опустился в кресло.

Выглядя озабоченным.

В тот же вечер, когда Ги и Стейрн встретились, последний принимал у себя в гостиной нескольких знакомых, посвященных в тайны оккультизма. Двое из них были членами бывшего «Сенакла Серафимов, - двое — эзотерического ордена, о котором Ги никогда не слышал, а двое гостей были заядлыми поклонниками этого учения и бывшими учениками самого Аллана Кардека. Журналист из ежедневной газеты «Le Temps» — крупнейшей вечерней газеты —, с которым Ги связался в самом конце дня, присоединился к ним сразу после ужина. Чтобы Стейрн согласился, пришлось убедить его, что его присутствие было обязательным для спасения Фаустины.

Что касается Перотти, то телеграмма, отправленная к нему домой, осталась без ответа, поскольку инспектор был либо на работе, либо со своей новой знакомой.

Луи Стейрн велел прислать за графиней Болоски изящную карету после короткого обмена телеграммами, доставленными курьером.

Старушка прибыла ровно в двадцать один час.

Ги ее не узнал.

Синий шелковый платок скрывал ее лысую голову. У нее не было ни носа, ни губ, ни бровей, а черты лица представляли собой лишь сгусток расплавленной кожи. Она шла медленно, опираясь на трость.

— Мадам графиня, — представил Стейрн, наклонившись при ее прохождении.

Она направилась прямо к Ги и протянула ему руку, обожженную, как и ее лицо, которую Ги поспешил слегка коснуться в знак приветствия.

— Молодой человек, я обязана вам своей жизнью, — сказала она со своим восточным акцентом. — Не знаю, хорошо это или плохо, но без вас я бы даже не задавалась этим вопросом. Будьте уверены в моем полном содействии вашему делу. Луи мне все объяснил.

— Благодарю вас от себя и от имени Фаустины.

— Ну же, не будем больше медлить.

Ги помог ей сесть за большой стол, занимавший почти все пространство столовой с задернутыми шторами.

Она предложила девяти людям, сидящим рядом с ней, избавиться от всех негативных мыслей, всех посторонних образов, чтобы оставить в уме только идею пустоты. Затем она протянула свои хрупкие руки Ги и Луи Стейрну, сидящим по соседству, чтобы они замкнули круг. Один за другим они присоединились к начинающемуся сеансу.

В течение пяти долгих минут графиня повторяла им, чтобы они очистили сознание, сосредоточились на ее голосе, забыли, кем они были, чем занимались, и сбросили все маски. Ги подозревал, что она настаивала на этом прежде всего для того, чтобы создать защитный барьер и способствовать предстоящей концентрации. Он догадывался, что это была подготовка перед коллективной самогипнозом.

— А теперь, — продолжила она, — мы все сосредоточимся на пламени этой свечи, стоящей посреди стола. Наши взоры будут прикованы к его едва заметным колебаниям, пока вы не сможете их почувствовать, уловить. Пламя. Только пламя. Оно едва шевелится. И все же мы видим, как оно танцует. Сосредоточьтесь на ней, на ее теплой форме. Она танцует. Вы должны видеть только ее. И слышать ее тоже. Послушайте, ваши глаза усиливают и ваш слух. Ваши чувства распространяются туда, куда вы направляете все свое внимание. Потому что вы полностью сосредоточены на пламени. Его потрескивание, шелест горения, непрерывный шепот. Вы это чувствуете. Это пламя становится продолжением ваших чувств.

Она говорила медленно, отчетливо произнося каждое слово, чтобы оно проникло в сознание каждого.

Ги входил в игру, он был полностью прикован к этому вытянутому свечению, почти неподвижному в полумраке комнаты. И слова графини Болоски действовали: теперь он чувствовал себя ближе к свече, у него почти создалось впечатление, что он слышит, как она горит.

Автосуггестия, — подумал он.

И его концентрация нарушилась.

Ему пришлось вернуться к делу, отбросить скептицизм и полностью отдаться голосу спиритуалистки.

— А теперь, не отрывая взгляда от свечи, — продолжила она, — мы почувствуем тепло наших рук в руках наших соседей. Эту пленку, которая существует между нашей кожей, этот теплый поток, который циркулирует. Почувствуйте свои ладони, пальцы, их кончики, куда приливает кровь, где бьется ваше сердце, вы можете почувствовать это в мякоти своих пальцев. В вас есть энергия, которая переходит от одного к другому, вы можете уловить её между своими руками — всепроникающее тепло. Я принимаю её, я направляю её. И вместе, сосредоточившись, мы откроем проход в потусторонний мир, продолжайте сосредоточиваться на свече, на своих руках, на своём сердце. Ваше дыхание медленное, постарайтесь до конца выдыхать, оно должно быть ровным, ритмичным. Каждый вдох наполняет вас энергией космоса, это эфир, который вас наполняет, примите его, насытитесь им, и он пойдет от ваших рук к вашему соседу, ко мне. Продолжайте...

Ги с трудом удерживал внимание на голосе старушки; он был, впрочем, завораживающим, но он улавливал шипящие согласные, которые поднимались из этого лица без носа, заставляя их звучать почти как шипящие. И тогда он не мог удержаться от того, чтобы представить себе это уродливое лицо за пламенем свечи. Это печальное и тревожное лицо, которое возвращало его к пожару, в котором пожертвовал собой отец Камиль.

Она продолжала свой монолог таким образом в течение нескольких минут, до состояния одурманенности или коллективного гипноза, как полагал Ги.

Затем, после минутного молчания, она торжественно сказала:

— Вот и все, врата открыты. Эфир духов окружает нас. Вы можете отвести взгляд от пламени, но держите руки сложенными, они — и наше питание, и наша защита.

Угроза усиливала эффект возбуждения, — подумал Ги.

— Бокалы, смотрите на бокалы, — приказала графиня.

Перед каждым из десяти участников на скатерти стоял перевернутый бокал, ножкой вверх. Ги посмотрел на свой с недоверием. Это был самый обычный бокал.

— Они приближаются, — тихо добавила графиня. — Я их чувствую, я их слышу. Они почувствовали брешь. Духи идут к нам.

Стол слегка задрожал — мгновенно, почти незаметно, словно от озноба. Ги на мгновение засомневался, не приснилось ли ему это, но испуганное лицо одной из соседних по столу дам подтвердило, что она тоже почувствовала это движение.

Удар по одной из ножек стола! Это просто удар из-за нервозности!

Если только Стейрн и Болоски не придумали хитроумный трюк с кодовыми словами, вызывающими реакции. Графиня управляет, чтобы привлечь внимание, а Стейрн приводит в действие.

— Вот они! — воскликнула графиня, явно удивленная.

На этот раз задрожал весь стол — резкая вибрация, заставившая сдвинуться десять бокалов и вызвавшая у участников несколько криков страха и изумления.

Даже сам Ги вздрогнул. Удар был сильным, мощным. На этот раз было невозможно, чтобы один только Стейрн смог произвести такой эффект своими ногами, разве что разбил себе колени.

Соучастники. Именно он составляет список гостей. У него может быть один или два пособника среди нас.

Рука графини сжалась сильнее, удивив писателя, который не ожидал, что она сможет сжать так сильно.

— Они... Они не... довольны! — воскликнула она

с чем-то, похожим на панику. — Они злятся! Почему? Почему?

Ги почувствовал, что она теряет контроль над ситуацией. Участники занервничали на своих стульях, их взгляды встретились в тревоге.

— Что мы наделали? — спросила графиня сдавленным голосом.

Внезапно стекла раскололись, все одновременно, молния пронзила шары, издавая тихий хруст.

— Они... они хотят нам зла, — испугалась графиня. — Они в ярости!

Женщина напротив Ги испуганно вскрикнула и вырвала руки из рук соседей.

В следующую секунду все бокалы разбились, и пламя было задуто невидимым потоком воздуха, от которого Ги почувствовал холодный ветер на затылке.

Крики замерли в горле у всех, как только они погрузились в темноту.

Шампанское развязывало напряженные сердца.

Гости Луи Стейрна расслаблялись и обсуждали свой короткий, но безумный сеанс спиритизма, держа в руках бокалы и собравшись вокруг журналиста, который записывал комментарии всех присутствующих.

Улыбки по-прежнему были натянутыми, и все с некоторой тревогой смотрели в сторону столовой.

Острые осколки разбитых бокалов отражали свет газовых шаров, освещавших гостиную. Они сияли, словно множество мерцающих душ в полумраке, как будто мертвые подмигивали живым.

— Вы когда-нибудь испытывали такую панику во время своих предыдущих экспериментов? — спросил журналист.

Женщина, сидевшая напротив Ги во время сеанса, очень элегантная тридцатилетняя дама в черно-темно-зеленом платье, поспешила ответить:

— Вам повезло! Сегодня вечером был настоящий фейерверк! Иногда нам удается установить длительный и очень живой контакт с помощью чашек, которые перемещаются по буквам алфавита, образуя слова; в редких случаях дух вселялся в кого-то из нас, чтобы высказаться напрямую, но вот эта агрессивность, эта ярость — это было потрясающе!

— Потрясающе, говорите? — повторил журналист, делая записи.

— Кто еще может оставаться скептиком после подобной демонстрации?

— Именно, как вы объясняете, что вам удается добиться столь... интенсивного результата там, где сотни других терпят неудачу, несмотря на тщательно подготовленные попытки?

Луи Стейрн вступил в разговор:

— Благодаря таланту графини Болоски, вот и все просто. Знайте, дорогой господин, что успех сеанса спиритизма зависит не только от глубокой мотивации его участников, но прежде всего от качества медиума. А у нас лучшая!

Ги отошел в сторону и позволил остальным поделиться своими впечатлениями с журналистом. Все они, казалось, были польщены его присутствием, что успокоило романиста, опасавшегося их недоверия к представителю прессы. После статьи, которую он собирался написать, несомненно, их небольшое собрание завоюет беспрецедентную репутацию в эзотерических кругах Парижа.

Тем не менее Ги чувствовал скептицизм журналиста. Как только произошел тот последний инцидент, Стейрн распахнул широкие двери столовой, чтобы впустить свет из гостиной и проветрить комнату под настороженным взглядом репортера.

Этот человек был такого же склада, как и Ги. Он рассматривал все возможные объяснения и, вероятно, думал, что все здесь сговорились, чтобы заставить его поверить в сверхъестественное.

Тем не менее, Ги должен был признать, что трюк с бокалами и свечой был ошеломляющим. У него задрожали ноги, когда он поднимался. Под впечатлением, как и все остальные, он последовал за общей толпой, не задавая вопросов.

Теперь, когда он пришел в себя, его рационализм снова взял верх.

Он оставил своих товарищей пытаться убедить журналиста, что то, что они пережили, было правдой, и зажег сигару с помощью длинной спички.

Первые затяжки обжигали его нёбо, наполняя его вкусом древесины и трав, а затем вторая треть сигары раскрылась более резким вкусом, с нотками дубленой кожи и темного шоколада.

Он наслаждался ими, анализируя то, что с ним произошло.

Словно для того, чтобы изгнать дух сеанса.

Он не ожидал от него ничего особенного, он просто осознавал, что это было лишь предлогом, чтобы заманить Мориарти к нему, и теперь ему предстояло столкнуться со своими собственными сомнениями. Как Стейрну удавались эти потрясающие эффекты? Какая сложная механика могла скрываться в центре большого стола? Может, именно поэтому скатерть была такой длинной и свисала почти до пола?

А что, если все это правда?

Из губ Ги вырвался клубок густого дыма — молочно-белое облако, в котором на мгновение прорисовались ужасающие лица.

Вот именно! Мы видим только то, что хотим видеть. Болоски долго нас настраивала, она подготовила нечто, похожее на транс, чтобы малейший странный знак можно было интерпретировать со всей необходимой эзотерической субъективностью.

Тем не менее, разбитые бокалы.

Ги созерцал пылающий огонь своей сигары и пытался расслабиться, относиться к тому, что он видел, с долей скептицизма. Это была всего лишь инсценировка, — повторил он себе несколько раз.

Журналист, перенасыщенный информацией, потратил полчаса на то, чтобы разложить свое фотооборудование и окутать пустой стол вспышкой едкого дыма

. Сцена была увековечена, и Ги не пришлось притворяться, что ему плохо, чтобы не попасть на фото.

Как только журналист переступил порог квартиры, Ги подошел к собравшимся страстным поклонникам и спросил:

— Теперь, когда он ушел, вы можете мне сказать: это была подстава, не так ли?

Смущенные гримасы смешались с осуждающими нахмуренными бровями.

— Вы все еще сомневаетесь? — удивилась графиня.

— Я всегда сомневался. Не уверен, что хочу разделять ваши убеждения, — признался он.

— Тогда зачем вы пришли? — возмутился один из гостей.

Ги предпочел проигнорировать его и продолжил разговор с графиней:

— Вы хотите сказать, что все это было по-настоящему? Что действительно существует параллельный мир с… парящими мертвыми без сознания? Да ладно! Это нелепо.

— Не только мертвые бессознательные, но и наши тоже. Это слой, параллельный тому, в котором мы живем, а не другой мир, все взаимосвязано. Жизнь и смерть разделены лишь силой, которую первая оказывает на оболочку из плоти и эфира, чтобы удерживать нас в единстве. Как только жизнь прекращается, наше сознание растворяется в космосе. Мы возвращаемся к Великому Целому. Как я объяснял вашей подруге прошлой весной, слой, разделяющий сознание и бессознательное, подобен листу бумаги, разделяющему два магнита. И как только один из магнитов падает, другой начинает свободно скользить по листу, он блуждает.

Жизнь — это лишь связь нашего сознания с бессознательным благодаря действию физического тела, удерживающего материю и энергию. С гибелью плоти материя распределяется, а энергия рассеивается, освобождая сознание, которое распадается. Остается только бессознательное, на другой стороне, которое начинает скользить в одиночестве.

Ги было трудно смотреть ей в глаза. Ее волдыри, увядшие участки кожи и две пустые впадины на месте носа вызывали у него дискомфорт.

Не столько из-за пугающего внешнего вида, который она демонстрировала, сколько из-за того, что он означал.

Это страдание, которое причинил ей Люсьен Камиль. Ги, конечно, спас ее от смерти, но он способствовал сохранению живой раны.

Она стала, в некотором смысле, живым памятником в честь убийцы. Монстр, которого он сумел скрыть внутри под маской доброжелательности, обрел форму в своей последней жертве.

Она была продолжением Люсьена Камиля.

— Вы меня больше не слушаете, — сказала она.

— Простите, я… погрузился в свои мысли.

— Вы боретесь со своими убеждениями. Ваш разум хочет заглушить ваши чувства, приобретенный опыт хочет заставить замолчать инстинкт. Но в глубине души вы знаете, как и все мы, что то, что вы пережили сегодня вечером, — правда.

Ги предпочел сменить тему; он не мог просить графиню поставить себя в опасное положение и одновременно поставить под сомнение все, чем она была.

— Кто-нибудь из вас лично знаком с одним из спиритуалистов, на которых недавно напали? — спросил он.

После неловкого молчания и тихого перешептывания между собой элегантная женщина объяснила:

— Все здесь знали их по имени, но не общались с ними. Зачем есть плевелы, когда вокруг полно доброго зерна? — сказала она с заговорщицкой улыбкой в адрес своих соратников.

— Существуют ли разные уровни посвященных в области оккультизма? От любителей до истинных знатоков, с ритуалами, секретами, собраниями...

— Естественно, — ответил высокий бородач с круглыми очками. — Ничего строго регламентированного, но между нами мы знаем, кто есть кто.

— Настоящие энтузиасты, — продолжила полная женщина, бывшая член «Сенакла Серафимов, — собираются в кругу своих.

— А те пять медиумов, которых убили или похитили, не входили в этот круг?

— Нет, не совсем. - Я осмелюсь сказать, что если и существует элита, то часть ее сегодня вечером перед вами, — ответила полная женщина. — А эти люди к ней не принадлежали. Иногда нужно немного времени, чтобы определить хороших медиумов, но как только это сделано, мы знаем, что не стоит окружать себя кем попало.

Значит, Мориарти недавно заинтересовался оккультизмом, иначе он не стал бы тратить время на второсортных представителей этой среды. Он не мог быть одним из них, ни входить в их круг общения.

— Те двое, кого похитили, — это совсем другое дело, — вступил в разговор Стейрн.

— Они не доказали своих способностей! — возразила полная женщина.

— Они добились результатов, насколько я слышал у полковника Дюшуа.

— Нас там не было!

Ги не хотел ничего упустить, он рассматривал дело со всех возможных сторон. Однако у него создавалось впечатление, что ничего нового не появляется. Он раскрыл все свои карты.

Прежде чем сдаться, он спросил, скорее из злости, чем из реальной надежды:

— Кто-нибудь из вас знает, что кристаллизованный карбонат натрия и прогнившая древесная смола могут делать друг с другом у медиума? Используются ли они для какой-то конкретной практики?

— Древесная смола — это ладан, не так ли? — предположил бородач в очках.

— Да, полагаю, — ответил Стейрн.

— Карбонат натрия используется при изготовлении глазури для керамики, — пояснил мужчина, сидевший в глубине салона.

— Глазурь для керамики и ладан? — произнес Ги. — Это меня не сильно продвигает вперед...

Графиня Болоски наклонила голову и наклонилась к писателю, улыбаясь так, как улыбаются те, кто знает.

— Я дам вам подсказку: в древности египтяне натирали себя карбонатом натрия, они использовали его как мыло.

— Мыло?

— По правде говоря, нам следует говорить о натроне.

И, если я не говорю глупости, клейкая смола могла быть миррой.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что, насколько я знаю, натрон и мирра часто ассоциируются друг с другом.

— О чем вы думаете?

— О мумиях.

— Простите? О египетских мумиях?

— Да. Их наполняли натроном, который высушивал тело, а мирра способствовала консервации и одновременно придавала аромат. Вы сказали, что смола была в состоянии гниения. Как будто она была очень старой. Значит, мумии. Насколько я знаю, это единственное объяснение, которое объединяет ваши два ингредиента.

Ги покачал головой.

— Не думаю, что это так. Но спасибо за эту познавательную реплику.

— Почему вы нас об этом спрашиваете?

Ги помедлил, прежде чем раскрыть карты:

— У одного из этих мертвых медиумов нашли порошок. Очевидно, его оставил тот, кто убил его, сидя напротив него на стуле. Порошок из кристаллизованного карбоната натрия и гнилой растительной смолы.

— Муммия, — мрачно произнесла графиня.

— Муммия?

— Это порошок из мумии! Его получают, измельчая на мелкие кусочки фрагменты мумии. Мощный ингредиент для колдовства!

— Для чего нужен этот порошок? — спросил Ги, вновь пробудив в себе любопытство.

— У него множество свойств, он чрезвычайно ценится! Для заклинаний смерти, проклятий, но также и за его афродизиаческие свойства.

— А как его достать?

— Вот в этом-то и заключается проблема! Это невозможно. Она очень редкая, исключительная! Нужно ехать в Египет, и даже там найти ее стало почти невозможно.

Мужчина, который до сих пор вел себя очень сдержанно в глубине салона, поднял руку.

— Э-э... ну, то есть, у меня, возможно, есть объяснение. Однако я предпочитаю предупредить: оно вам не понравится.

— Давайте, — подбодрил его Гай, готовый ко всему.

— Я работаю в мэрии Парижа, в Историческом архиве; мы пытаемся восстановить старые архивы, которые исчезли во время пожара в мэрии в 1871 году. И мы часто сталкиваемся с историками, а также с кураторами музеев...

Он, казалось, чувствовал себя неловко при мысли о том, чтобы раскрыть то, что ему было известно.

— К чему вы клоните?

Мужчина глубоко вздохнул, чтобы начать:

— Я узнал, что в прошлом месяце в нескольких парижских музеях исчезли мумии.

— Кражи мумий? — удивился Ги.

Мужчина покачал головой с досадой и сожалением:

— Нет, не совсем. Судя по свидетельствам, которые я слышал, они... они вышли сами по себе. По крайней мере, так шепчут. Витрины каждый раз были разбиты из...нутри! Если хотите знать мое мнение, вам... вам стоит учесть, что этих медиумов могли убить мумии.

В большом салоне воцарилась тишина.

Слышалось даже шипение пузырьков шампанского в бокалах.

Элегантная женщина рассмеялась.

Смех был чрезмерным, натянутым.

— Арманд, вы шутите?

— Нет, ни в коем случае. Насколько я понял, там даже были погибшие.

— Погибшие?

— Да, охранники! С переломом шейного позвонка.

Ги не знал, что и думать.

Убитые или похищенные медиумы, мир духов, сходящий с ума, а теперь еще и мумии, возвращающиеся к жизни, — это уже было слишком.

— Вы говорите, что там, где был убит один из медиумов, была пыль мумии, — настаивал Арман, обращаясь к Ги. — Возможно, у него дома была мумия.

— Вы серьезно? Вы хотите сказать, что мумия могла убить человека, прямо в Париже, в 1900 году?

Арман, чувствуя себя еще более неловко, пожал плечами и под давлением насмешек отступил:

— Может, и нет, я имею в виду, что это мог быть человек, который прикоснулся к мумии.

— Чтобы повсюду была пыль, он не просто прикоснулся к ней! Он с ней ходил!

Арман развел руками перед собой, как бы давая понять, что они наконец-то подошли к его теории.

— Значит, мумия у медиума!

Ги вздохнул.

— Это нелепо.

Он посмотрел на свою погасшую сигару.

Это уже начинало надоедать. Ему нужно было выйти на свежий воздух, докурить сигару, наслаждаясь спокойствием ночных улиц Парижа. Но перед этим ему нужно было поговорить с Луи Стейрном и графиней.

— Вы могли бы назвать мне имена, — спросил он, — касающиеся этих исчезновений? Куратор, гид, археолог?

— Да, я вам их назову.

Получив эту информацию, Ги поблагодарил всех, и Стейрн проводил их до двери.

Когда они остались втроем, Ги направил сигару в сторону входа.

— Чертовски необычный человек, этот Арман.

— Возможно, вам не стоит слишком легкомысленно относиться к тому, что он вам сказал, — бросила графиня.

— А пока нас интересует ваша безопасность, мадам графиня.

Завтра, в вечернем выпуске, наш друг-журналист напишет великолепный репортаж о том, как он присутствовал на сеансе спиритизма. Будьте уверены, он будет утверждать, что нам удалось связаться с мертвыми!

Это будет отличным рекламным ходом для газеты. Там будут указаны ваше имя и имя нашего хозяина, Луи. А это значит, что начиная с завтрашнего вечера вы потенциально окажетесь в опасности.

— Как я уже сказал, — ответил Стейрн, — я приму необходимые меры уже завтра утром. Я знаю одно детективное агентство, это не «Пинкертон, - но они грозные. Думаю, смогу нанять как минимум двух, а то и трех из них для наблюдения.

— Отлично. Нужно действовать осторожно, дать нашей цели приблизиться, прежде чем защелкнуть на ней ловушку.

Графиня схватила Ги за запястье. Ее рука была ледяной.

— Мой дорогой друг, вы хоть на минуту задумывались, что наш враг может быть не из плоти и крови?

— При всем уважении, я не верю в эту чепуху.

У меня пока нет объяснения, но я не сомневаюсь, что оно гораздо более рационально, чем воскресшие мумии.

— Здесь задействован коварный дух, Ги, — настаивала старая женщина с ожогами. — И он перевернул мир духов! Вы почувствовали это сегодня вечером! Не отрицайте! Он пробудил древние силы!

Ги отстранился, чувствуя себя неловко.

— Надеюсь, мы это очень скоро увидим! Простите меня, но я должен уйти. На сегодня мне хватит эмоций.

Он взял свою шляпу-меллон и трость и уже собирался уйти, когда сомнения в нем стали слишком сильны, чтобы он мог сопротивляться дальше.

Он бросился в столовую и отодвинул стул, чтобы поднять скатерть.

Когда он уже собирался приподнять ее, чтобы заглянуть под большой стол, его остановила рука Луи Стейрна.

— Не делайте этого, — сказал он мрачным тоном. — Что бы вы там ни увидели, вы будете только разочарованы. Найдёте ли вы там хитроумный механизм или ничего не найдёте, в обоих случаях, признайтесь, вы будете глубоко разочарованы. В этом и заключается суть того, что вы испытали сегодня вечером. Важна не сама правда, а то, что она ускользает от нас, — вот что возбуждает нас больше всего. И вы же не хотите лишиться этого волнения, не так ли?

Ги выпрямился перед Луи Стейрном. Тот выглядел совершенно уверенным в себе. Ги потянуло прорваться вперед, чтобы раз и навсегда выяснить дело, но он не стал этого делать. Он и так уже достаточно наговорил всем неприятностей.

Он в последний раз оглядел стол, затем зажал остаток сигары между губами и вышел на улицы Парижа.

Возможно, Стейрн был прав.

Знать вещи — это не самое главное.

Гораздо важнее — прожить их.

И на данный момент он всем сердцем надеялся, что Фаустина еще жива. Вот в чем суть.

Три резких удара.

Дверь снова загрохотала, а затем открылась, и на пороге появилась очаровательная Марта.

Ги едва пришел в себя.

Он бродил большую часть ночи в окрестностях Всемирной выставки с ее мириадами электрических огней — созвездием, выброшенным на берег Сены. Ошеломленный отчаянием от того, что не может мчаться куда-нибудь, куда угодно, и вырвать Фаустину от ее судьбы.

Он вернулся так поздно, что красные фонари публичного дома были уже погашены, а девушки спали.

— Уже десять часов, — сказала молодая женщина, ставя поднос на письменный стол писателя. — Я приготовила вам тост с медом и горячий чай.

Она подошла к кровати странно покачивающейся походкой.

— Вы ранены? — обеспокоился Ги, потирая глаза.

— О, это ерунда. Вчера вечером ко мне приходил доктор Эсперандье, вы его знаете, такой он крепкий парень, он разбил мне спину, этот негодяй!

Марта ничуть не утратила своей прямолинейности.

Она села на край кровати, не стесняясь ничуть.

— Вы же найдете ее, правда? — спросила она вдруг более притворным тоном.

— Да. Жюли вам рассказала?

Марта кивнула.

— Она сказала, что мы не должны вас беспокоить. Что Фаустину похитили и что вы собираетесь вернуть ее как можно скорее. С ней хотя бы все в порядке?

Ги опустил глаза.

— Я не знаю.

Марта ласково погладила Ги по щеке.

— Я уверена, что она не падает духом. Она боец!

— Это правда.

Ги потянул за простыню, чтобы встать, и спросил:

— Гикайбо здесь?

— На кухне, как всегда. Хотите, я попрошу его подняться?

— Нет. Я загляну к нему, когда буду спускаться. Мне нужно выйти.

— Если тебе предстоит отправиться в опасный район, тебе лучше взять его с собой, Ги.

— Его сила — преимущество, но его телосложение — помеха, когда нужно остаться незамеченным.

Увидев разочарованное выражение лица молодой проститутки, Ги поспешил добавить:

— Впрочем, я подумаю об этом, если понадобится. Я попрошу у Джули разрешения взять его.

Он нашел хозяйку заведения в музыкальном салоне, сидящую за секретером с бухгалтерской книгой в руках. Жизнь в «Будуаре де со» оставалась прежней. С апреля ничего не изменилось. Запах роз, которыми утром опрыскивали коридоры после проветривания комнат, полуденный отдых девушек, затем ароматы сладостей, которые готовили днем в предвкушении вечера, и, наконец, смех, музыка, абсент и крики наслаждения, раздающиеся с наступлением ночи. Эта постоянство успокаивало Ги.

— Джули, мне понадобится твоя помощь. Или, вернее, твое разрешение. Мне нужно одолжить у тебя Гикайбо на день или два, начиная с сегодняшнего вечера.

— Если это для Фаустины, ты знаешь, что я не могу отказать. Есть обнадеживающие новости?

— Сегодня в полдень, возможно. По крайней мере, я на это надеюсь.

Арман, архивариус мэрии, направил Ги к одному конкретному человеку. Алексису Гуге, хранителю музея Клюни. По его мнению, именно он был наиболее подходящим источником информации. Давний друг Армана, сам любитель оккультных наук, вечно веселый и болтливый как никто другой.

У Ги была назначена встреча в обеденное время, и его приняли в прихожей, рядом с башенкой этого средневекового здания.

Гюге был высоким и стройным, черная борода покрывала его подбородок, а усы с закрученными кончиками образовывали два «рога» у его рта. Его глаза были слишком близко посажены, едва разделенные носом необычной утонченности, а его волосы были немного длинноваты.

— Вы друг Армана? — спросил он. — Я получил вашу телеграмму немного поздно, поэтому прошу прощения, что могу уделить вам всего несколько минут. Чем могу помочь?

Ги осмотрел небольшой холл, в котором в витрине был выставлен свинцовый ларец, содержащий сердце Луи де Люксембург. Перед небольшой табличкой тихо беседовала пара.

— Могли бы мы найти место поуединеннее?

— Конечно, проходите.

Гюге провел его под сводом, и они вышли в сад Клюни, где были выставлены различные скульптуры и слепки древних церквей и средневековых зданий.

Они шли по аллее из гравия, и Ги заговорил:

— Я разделяю с Арманом любовь к странным вещам, — соврал писатель, — и недавно он рассказал мне эту удивительную историю об исчезнувших мумиях. Признаюсь, это пробудило мое любопытство.

Шаг Гюге внезапно замедлился.

— Мумии..., — повторил он.

— Да, не могли бы вы рассказать мне об этом подробнее?

— Вы, случайно, не журналист? Ах, нет, простите меня, Арман не послал бы мне журналиста.

— Нет, но я хотел бы понять, что могло произойти.

Гюге остановился и положил руку на предплечье Ги.

— В этом деле погибли два человека. Это не просто анекдот, — поправил куратор.

— Два погибших?

— Ночные сторожа.

— Здесь, в музее Клюни?

— Второй — да. Жак. В начале июля. Исчезла кельтская мумия. Мы нашли тело бедняги у ножек витрины, с переломанной шеей. На коже была пыль.

— Коричневая пыль?

— Да. Откуда вы знаете?

— Как будто сама мумия... задушила охранника?

Алексис Гюге показал глубоко взволнованный вид.

— Действительно. И это еще не все! Витрина... Она была разбита изнутри. Осколки были разбросаны вокруг стола, почти ни одного не оказалось в стеклянном ящике, где лежала мумия!

— И вы не нашли этому никакого объяснения?

— О, я этим не занимался! Этим занималась полиция. Но могу сказать вам, что это был не первый случай! В Этнографическом музее у них была старая египетская мумия, немного затерянная в их коллекции, в углу. Она тоже исчезла! За несколько ночей до нашей и при тех же обстоятельствах! Я поговорил со своим коллегой, который подтвердил, что осколки витрины тоже были найдены снаружи. Охранник ничего не видел. Ничего не слышал. Служебная дверь была взломана... тоже изнутри! Никто не проник внутрь, но что-то вынесли наружу!

— А второй погибший?

— Музей Карнавале. Обычно у них нет мумий, но в порядке исключения они приняли одну из недавнего завещания, чтобы украсить вход в свою галерею гробниц. Египетская мумия. И на этот раз ночной сторож погиб, его шея была сломана. Ужасная трагедия!

— Когда это было?

— В середине июля.

— И следов взлома тоже не было?

— Насколько я знаю, и там тоже проломили выход, изнутри, чтобы выбраться.

Ги не понимал. Кому была выгодна такая инсценировка? Какой чудаковатый вор стал бы утруждаться, чтобы заставить поверить в пробуждение мумии?

— Скажите, место, где в Париже больше всего мумий, — это, конечно, Лувр?

— И еще каких! У них огромная коллекция.

— А там ничего не произошло?

— Нет. Совсем ничего.

— При всем уважении, значит, ограбили только небольшие музеи.

— Если можно так сказать.

— Ваши меры безопасности, полагаю, ограничены?

— Вы шутите? Даже витрина с этой мумией была подключена к электрической сигнализации! Мы не шутим с безопасностью! Правительство попросило нас заключить страховку, а она требует современных средств наблюдения.

— И сигнализация не сработала?

— Нет.

— Вы знаете, почему?

— Ее оторвали.

— Оторвали? Это возможно?

Гюге надул губы.

— Дело в том, что… изнутри витрины — да, это возможно. По-видимому, именно это и произошло. Мы нашли блок на полу. Если бы витрина была разбита первой, сигнализация сработала бы.

Все идет от плохого к худшему.

— Кто-нибудь приходил к вам с вопросами об этой мумии в предыдущие недели?

— Вы же понимаете, что если бы это было так, мы бы сообщили об этом полиции после... после кражи.

— У вас есть журнал посетителей?

— Нет, достаточно взять билет на входе. И то же самое в двух других музеях, о которых идет речь.

— Значит, банда сумасшедших решила завладеть мумиями! Существует ли торговля антиквариатом?

— Антиквариатом — да, такое бывает, но не мумиями! Скорее драгоценностями!

— Значит, первым ограбленным был Этнографический музей?

— Если говорить о мумиях, то да.

— Почему? Есть что-то еще?

Алексис Гюге нервно потеребил кончик одного из своих усов.

— В плане необычных краж, которые могли бы иметь отношение к исчезновению мумий, есть прецедент: в Национальной библиотеке, в конце июня.

— Книга?

— Лучше: в отдел реставрации Лувр передал древний египетский документ, чтобы он был лучше защищен от разрушительного воздействия времени. Однажды ночью он испарился.

— Что же? Какой документ?

Гюге с трудом сглотнул.

Он оглянулся то вправо, то влево, словно заговорщик, боящийся быть пойманным на месте преступления.

— Египетская «Книга мертвых.

Замыслы Мориарти постепенно прояснялись.

Человек с безумными желаниями.

С безмерной амбицией.

Покорить человеческую природу.

Организовать побег четырёх самых опасных убийц Франции, чтобы окружить себя отборной командой, затем завладеть египетской «Книгой мёртвых» и похитить мумии, чтобы испытать это драгоценное знание.

Мориарти был сумасшедшим.

Оставался один момент, который беспокоил Ги больше всего.

Смута, о которой сообщали парижские спиритуалисты. Мир духов, впавший в панику, сами мертвые, охваченные яростью против живых.

Это могла быть только коллективная истерия.

Достаточно было бреда одного медиума, чтобы остальные последовали его примеру и вступили в игру.

Так Ги успокаивал себя.

Тем не менее, в этом безумном плане оставалось несколько неясных моментов. Зачем вытаскивать на свободу убийц — одиночек, которых невозможно контролировать? Почему бы вместо них не выбрать воров?

Потому что последние часто входят в сеть, у них есть связи, сообщники, и в итоге они находятся под большей защитой и наблюдением, чем убийца, которого никто не станет вытаскивать из камеры.

Мориарти ценил убийц. Он их понимал. Был ли он сам одним из них?

Кроме того, с убийцей Мориарти знал, что его сообщники могут пойти до конца. До самого убийства, если понадобится.

До самопожертвования.

У Ги побежали мурашки по коже.

Фаустина!

А что, если это и был тот самый договор, заключенный между Мориарти и Леоном Марбеком? Убийца мог бы вернуться к своей жизни в обмен на женщину?

Женщину, которую Мориарти мог бы принести в жертву, чтобы вернуть к жизни своих мумий.

Ги нажал на тревожную кнопку, чтобы остановить свое буйное воображение. Он ничего не знал о точном ритуале из «Книги мертвых. - Алексис Гюге говорил о точном протоколе мумификации, о подготовке пути души умершего в загробный мир, но он никогда не упоминал ни о каком-либо ритуале воскрешения, ни о человеческом жертвоприношении. Если верить хранителю, речь шла в основном о методе, гарантирующем мертвым вечную жизнь.

Ги успокоился.

Ему нужно было сосредоточиться на том, что было реально, а не теряться в безумных догадках.

Не упускать из виду ловушку, устроенную для Мориарти.

Ему нужно было вернуться домой и отдохнуть, чтобы встретить ночь в полной боевой готовности.

Вернувшись в «Будуар де со, - Жанна схватила его за рукав, прежде чем он исчез на лестнице, ведущей на чердак.

— Ваш друг заходил.

— Кто? Перотти?

— Тот симпатичный маленький усатый.

Мартиаль Перотти. Это мог быть только он.

— Вас не было, так что он сказал, что зайдет сегодня вечером. Он просил передать вам, что у него нет ничего нового.

Перотти мог бы стать дополнительным козырем для наблюдения. В случае проблем присутствие полицейского было бы кстати. Ги хотел любой ценой избежать беспорядков, тем более публичного участия в них. Нужно было поймать Мориарти и заставить его привести их к Фаустине, и ничто больше. Он не мог позволить себе, чтобы его настоящая личность была раскрыта, или, что еще хуже: чтобы его фотография появилась в газете. Его тесть, влиятельный и упорный адвокат, непременно бы его разыскал.

И последнее, чего Ги боялся, — это оказаться лицом к лицу со своей женой и дочерью.

У него не хватило бы на это мужества.

Как сказать им, что ему пришлось сбежать от них, чтобы выжить? Как заставить их понять, что эта жизнь с ними, которая не была его собственной, делала его пленником, что их повседневная рутина убивала его понемногу? Он был на это не способен.

Какой мужчина мог бы бросить жену и ребенка, а потом признаться им, глядя прямо в глаза, что это было необходимо для его выживания? Что они олицетворяли то, что душило его, что пожирало его изнутри?

Его милая Клара всплыла в его памяти, и сердце сжалось. Он скучал по дочери, это было правдой. Но он не мог быть отцом, появляющимся время от времени, и даже отцом, поддерживающим связь только по письмам. Ребенку нужна была стабильность, а уж точно не непостоянство такого человека, как он.

И Жозефина снова возьмет над ним верх.

Она была такой. Поглощающей, авторитарной и даже кастрирующей.

Она способствовала тому, что Ги оказался заперт в своей золотой клетке, подталкивая его, после успеха его первых рассказов, продолжать идти по этому пути, даже когда он делился с ней своими сомнениями, своим желанием писать другую литературу — не столько сатиру на реальность, сколько воображаемое.

Именно она контролировала его жизнь. Именно она навязала ему поспешный брак после нескольких недель знакомства. Когда ему стать отцом, что он должен писать, как одеваться, как держаться, с кем встречаться, кого игнорировать.

И марионетка взбунтовалась. Она перерезала нити в один прекрасный день.

Девять месяцев он их не видел. Девять месяцев без вестей.

Ищут ли его они и его семья до сих пор?

Его отец? Безусловно. Он из тех, кто будет упорно искать, пока не найдет меня или не увидит мой труп.

Когда он найдет Фаустину, им придется уехать из Парижа. Навсегда. Так будет безопаснее.

Вспоминание о его возлюбленной скрутило ему живот.

Она просила его победить своих демонов. Она их боялась.

Но сможет ли он выдержать это испытание?

Лицом к лицу с Жозефиной. С Кларой. Чтобы все рассказать. И уехать.

Это было жестоко.

И у него не хватало на это мужества. У него не хватало на это духа.

Ради Фаустины...

Возможно. Ради нее все казалось ему возможным.

И ради дочери. Потому что она этого не заслуживала. Ни один ребенок этого не заслуживал.

Ги был в ужасе от самого себя. Он сжал кулаки.

Фаустина открывала ему новые горизонты. С ней он чувствовал себя сильнее. Его душа перестала блуждать и наконец обрела покой. Да, с Фаустиной он найдет в себе смелость поговорить с дочерью.

Возможно, даже с Жозефиной. Несмотря на ее тиранию, он был ей это должен.

Ги думал о Фаустине.

Ему казалось, что он влюбился впервые.

Разве не так?

Более чем когда-либо ее отсутствие казалось ему невыносимым.

- Мышеловка» была безупречна.

Как только вышла газета «Le Temps, - Ги, в сопровождении Гикайбо, поспешил к Луи Стейрну. Поскольку Перотти задерживался, он оставил ему записку в «Будуаре, - чтобы тот присоединился к ним, если захочет.

Трое детективов из частного агентства ждали в гостиной.

— Графиня в гостевой комнате, в конце коридора, — сообщил им Стейрн. — Она отдыхает. Мы находимся на последнем этаже, и в ее комнате нет балкона. Ставни закрыты. Поэтому есть только один способ добраться до нее: через эту входную дверь и по длинному коридору, который за ней следует. Наблюдая одновременно изнутри и с лестницы, мне кажется маловероятным, что кто-то сможет проскользнуть мимо нас.

— Мы устроимся в комнате рядом с комнатой мадам Болоски, — пояснил старший детектив. — Дверь будет приоткрыта, и мы будем сидеть в темноте. Как только появится движение, мы выскочим.

— Прекрасно! — воскликнул Ги. — Я буду с Гикайбо внизу лестницы, я нашел укромное место, где нас не будет видно.

— А я? — спросил Стейрн.

— Вам не нужно подвергать себя опасности. Вы и так уже достаточно сделали.

— Ни один джентльмен не будет рисковать жизнью под моей крышей, пока я буду спокойно спать! Я настаиваю на том, чтобы присоединиться к вам! Наверху лестницы есть люк, ведущий на чердак, я займу там позицию, если никто не против.

— Как пожелаете. Как только мы обнаружим злоумышленников, давайте сначала впустим их в квартиру, мы должны убедиться, что это действительно наши люди, а потом все вместе набросимся на них. Вы вооружены?

— У меня есть служебное оружие! — подтвердил один из детективов, похлопав себя по куртке.

— У меня тоже, — сказал его начальник. — Эти люди опасны, судя по тому, что нам рассказал мистер Стейрн.

— Очень опасны, не рискуйте. Главное, не дайте им добраться до спальни графини.

Японец наклонился к Гаю:

— Как мы узнаем, кто из них злодеи? Здесь же полно людей!

— Не волнуйся, когда посреди ночи мы увидим две-три подозрительные фигуры, незаметно поднимающиеся по лестнице, мы сразу поймем! Давайте, на позиции, нам предстоит работа до самого рассвета!

— А если они не появятся? — спросил Стейрн.

— До сих пор каждый раз, когда они совершали преступление, это было ночью, я не вижу причин, почему они должны изменить план. Мы будем вести дневное наблюдение через агентство, но я не считаю это действительно необходимым. Это произойдет сегодня ночью или завтра.

Мориарти не из тех, кто ждет, чтобы взять то, что хочет. И поверьте мне, после статьи, которая вышла сегодня днем, он не сможет устоять.

Крупный японец занимал почти все место в маленькой комнате, которую он делил с Ги. Прижавшись друг к другу, они терпеливо ждали в темноте, замирая, как только кто-то входил в холл и зажигал газовые лампы на лестничной площадке. Каждый раз оба мужчины вытягивали шеи, пытаясь разглядеть силуэт посетителя через крошечную щель, которую они оставили, закрывая дверь.

Когда третий прохожий заставил их вздрогнуть, Ги прошептал:

— Мы узнаем, что это они, потому что они не включат свет. Эти люди предпочитают оставаться в тени, чтобы никто не мог разглядеть их лица.

— Хорошо, — безразлично ответил Гикайбо.

Часы летели. Муравьи начали отсчитывать каждую минуту, бегая по ногам обоих охранников, пока не заставили их напрячь мышцы. Вскоре последовала боль в спине.

С определенного часа в холле и на лестничной площадке не было больше никаких движений.

Ги становилось все труднее и труднее оставаться на месте.

— Ты в порядке? — спросил он у сумоиста. — Ты держишься?

— Да.

— Интересно, как ты это делаешь! Я в четыре раза меньше тебя, а уже не могу!

— У меня есть задача, которую нужно выполнить.

— Задача, которую нужно выполнить.

— Да.

— Ты мне никогда не рассказывал, как ты провалился в Париже.

— Киты терпят неудачу, а не люди. Люди идут туда специально.

— Это был твой выбор?

Японец пожал плечами с фаталистическим видом.

— Не хватило мужества поступить лучше. Как и тебе.

Ги наблюдал за японцем в темноте. Он едва разглядел блестящий отблеск в его глазах.

— Что это значит? Не говори мне, что ты бросил свою семью?

— Почти.

— Ну так! Скажи мне!

— Зачем?

Ги был озадачен.

— Потому что... друзья рассказывают друг другу, кто они, чем занимаются и откуда они!

— Мы не друзья.

Ги воспринял этот ответ как пощечину.

— Я — твой самый близкий друг!

Не говори, что это не так!

— Ты и я? Едим вместе, пьем вместе и иногда смеемся, вот и все.

— Разве это не определение друга? Что еще ты мог бы делать с другом?

— Рассказывать о своей жизни.

На этот раз Ги получил прямой удар по самолюбию и сдался. Он снова ушел в себя и замолчал.

Они подождали еще десять минут, и Гикайбо заговорил:

— Я опозорил своих.

Ги был настолько удивлен, что не смог ответить. Он в полной мере осознавал честь, оказанную ему этим долго вынашиваемым признанием.

— Меня долго тренировали на сумо, чтобы я побеждал. Я много выигрывал. А потом однажды я проиграл.

— Рано или поздно поражение должно наступить, — прошептал Ги, — в этом нет позора.

— Я проиграл из-за денег. После этого я потерял честь. Я должен был умереть.

Высокий японец глубоко вздохнул, и Ги показалось, что он сдерживает рыдание.

— Не хватило мужества, — признался он. — Тогда сбежал на корабле. Марсель. Зарабатывал деньги на вечерних боях, потом Париж. И там мадам Жюли меня наняла. Гикайбо — позор. Трус.

— Не говори так, друг. Не суди себя слишком быстро. Человека нужно судить по всем его поступкам, а не по самому безумному проявлению трусости. Ты был женат?

— Нет. Меня ждала женщина.

— Невеста?

— Да.

— По крайней мере, ты разбил ей только сердце, которое потом забрал кто-то другой.

Боюсь, я поступил гораздо хуже.— Ты, жена и дочь, так?— Верно. У тебя в Японии еще живы родители?— Были. Я опозорился. Теперь я мертв в их глазах.— Не говори так.— В Японии честь — это самое важное. Все — честь. Не то что здесь, где все прогнило!

— Нам, правда, немного не хватает чести, это вина денег, они затуманили нам голову, но именно для того, чтобы компенсировать эту небольшую утрату искренности, у нас и есть дуэли!

Гикайбо, казалось, одобрительно кивнул в темноте.

— Ты не скучаешь по своей стране? — спросил Ги.

— Все время.

— Ты никогда не задумывался, не лучше ли быть опозоренным человеком у себя дома, чем потерянным чужаком здесь?

— У себя дома я призрак. А здесь у меня есть жизнь.

— В рисовом вине каждый вечер?

— Справедливое наказание.

Ги обнял его.

— Ты слишком строг к себе. И закончишь жизнь старым алкоголиком, одиноким, без жены, в борделе! Настоящее чистилище!

— Моя жизнь — печальная история. Хороший друг не рассказывает такое своему другу.

— Наоборот, Гикайбо, это прекрасное доказательство дружбы.

— Нет. Хороший друг не хочет огорчать своего друга.

— В конце концов, мы похожи. Бегство от своих до «Будуара.

Ги дружески хлопнул его по плечу, а японец ответил ему гораздо сильнее, сгибая писателя пополам.

— О! Ты только что дал мне по шее...

Сумоист только что прижал к его рту свою огромную ладонь. Он медленно повернул ему голову к щели.

Две фигуры только что бесшумно проникли в холл, не включив свет.

Первая приблизилась к концу коридора, совсем рядом с лестницей и Ги, а вторая осматривала вход.

— Псссссс! Иди сюда! — сказал первый мужчина.

— Нет, подожди, Моран что-то нашел напротив!

— Может, здесь есть погреба! Буржуа хранят там свое вино и бочки!

— Ты опять выдумываешь! Иди сюда! Я говорю, он нас зовет!

Человек, находившийся недалеко от Ги и Гикайбо, ругнулся, развернулся, и они вышли обратно.

— Воры! — возмутился японец.

— Похитители сорго или, может быть, просто тряпичники, — проанализировал Ги. — Зря так взбудоражился.

Разочарованные, они снова стали бодрствовать, час за часом, не давая друг другу уснуть. Ги подумал о Стейрне, который был там, наверху, в одиночестве, и ему стало его жалко.

Ровно в четыре часа утра они услышали шум на улице — повозка, которая замедлила ход, но не остановилась. Этого хватило, чтобы придать им сил еще на час, пока на лестнице не появились первые горничные с корзинами белья в руках, которые они спускали, чтобы передать прачкам, ходившим от подъезда к подъезду, чтобы принять заказ.

Затем настала очередь молочников, доставлявших молоко прислуге, а продавцы хлеба завершили свой первый дневной круг.

В половине шестого улица оживала, как и дом; первые запахи горячих печей и раскаленных плит наполнили лестничную клетку, и Ги решил прекратить дежурство. Было слишком поздно, Мориарти больше не вмешался бы, не при таком количестве потенциальных свидетелей.

Он поднялся наверх, весь разбитый, и сообщил всем, что на сегодня все закончено. Детективное агентство согласилось предоставить двух человек для дневного наблюдения, и Ги уже собирался вернуться в бордель, когда Луи Стейрн окликнул его:

— К счастью, графиня мало передвигается и почти никогда не выходит из-за своей...инвалидности. Но мы все равно не сможем держать ее так бесконечно. Вы уверены, что газетной статьи хватит, чтобы заставить его прийти?

— Если он все еще ищет медиума, то да. Но завтра утром мы узнаем, не ошибся ли я. Он не будет ждать, у него нет причин ждать. Он всегда действовал быстро. Если он не придет завтра ночью, значит, мой план провалился.

— А что потом? Что мы будем делать с Фаустиной?

Ги напрягся.

— Не знаю, — пробормотал он сквозь зубы. — Пойдем, Гикайбо, возвращаемся. Мы вернемся чуть позже ужина.

Выйдя на улицу, Ги отказался от предложения большого сумоиста взять фиакр. Ему нужно было размять ноги, прежде чем лечь отдохнуть на несколько часов.

Они шли по бульвару в сторону Сены, пока солнце поднималось и разливало свой ослепительный свет между фасадами домов в стиле Османа.

Они шли быстрым шагом, не обмениваясь ни словом, измученные и уставшие, Ги дважды останавливался, чтобы завязать шнурок.

Когда он поднялся, он незаметно схватил японца и, не глядя на него, предупредил:

— Ни в коем случае не оборачивайся, но за нами следят. Из здания Стейрна. Два человека, в которых нет ничего симпатичного.

Прохожие пристально разглядывали японского гиганта в его национальном костюме.

— Хочешь, я им надеру уши? — спросил он Гая.

— Нет, надо разделиться и посмотреть, за кем они идут. В идеале даже стоило бы уйти от них, чтобы потом самому за ними проследить!

— Я понятия не имею, как это сделать.

— Я тоже, — признался Ги. — Начни с того, что сверни на следующей улице направо, если они разбегутся, жди меня в кафе напротив дома Стейрна, я присоединюсь к тебе, как только смогу. Если они не начнут за тобой следить, мчись к Стейрну, забери двух детективов, чтобы они пошли за ними, а я попробую выиграть время в этом районе.

— А если не получится? Что ты будешь делать?

— Импровизировать.

Ги воспользовался проезжающей мимо машиной, чтобы обернуться и сделать вид, что любуется ею.

Один из двух преследователей поднял руку, и карета начала ускоряться, чтобы догнать их. Человеку стоило лишь протянуть руку в сторону Ги, как машина снова рванула к писателю.

Что это означало? Собирались ли они напасть на него здесь, прямо на улице?

Он приготовился к ответному удару, крепко сжимая трость.

Карета замедлила ход, приблизившись к нему, и дверь открылась.

Рука в кожаной перчатке протянулась, приглашая его залезть внутрь.

Ги уже ни в чем не был уверен. Он колебался.

Мориарти предлагал ему встречу под открытым небом?

Обмен?

Ги не мог разглядеть салон автомобиля, только мужчину, приглашавшего его войти; с сухим лицом и щеками, покрытыми серой щетиной, он походил на бухгалтера — строгого и скучного.

Гикайбо удержал его за рукав.

— Нет. Не стоит, — сказал он.

В другой руке бухгалтера появился пистолет.

— Залезайте, месье де Тайм.

Ги почувствовал, как вся кровь резко отхлынула от лица.

Они знали его настоящее имя.

— Залезайте, я не оставляю вам выбора.

Ги подчинился, но в тот момент, когда Гикайбо собирался последовать за ним, пистолет был направлен на него:

— Не японец! Только вы.

— Все в порядке, Гикайбо, — успокоил его Ги, стоя на подножке, — иди домой.

— Но...

— Делай, что я говорю, пожалуйста. Это твой друг тебя просит.

Как обычно, японец не давал понять своих эмоций, но Ги услышал, как тот ворчал, отступая на тротуар.

Когда он оказался внутри, карета дернулась, когда лошади тронулись, и Ги упал на сиденье напротив фигуры, занимавшей большую часть салона.

Он сразу же узнал его черты.

На этот раз он был уверен: кровь полностью покинула его тело. До последней капли.

Ипполит де Рамбе.

Отец его жены.

Адвокат сбрил усы, но у него по-прежнему были короткие волосы, белые, как невинность, которую он утратил давным-давно, сильно развитые скулы и тонкие, вечно влажные губы.

Более всего в Ипполите де Рамбе собеседников поражали его глаза. Такого бледного голубого цвета, что казались белыми. Зрачки, которые поглощали того, кто осмеливался смотреть на него, и которые заработали ему прозвище в адвокатском сообществе: Василиск.

— Я знал, что снова вас найду, — сказал он. — Это был лишь вопрос времени.

Ги сразу же проверил дверь. Закрыта.

Карета набирала скорость.

— Даже не думайте об этом. Вульфран без колебаний выстрелит вам в ноги, мы не ждали так долго, чтобы увидеть, как вы сейчас убегаете.

Ги оказался в ловушке. Он откинулся на сиденье.

— Как вы меня нашли?

— Вы оставили свою визитную карточку у консьержки. С прошлого ноября я регулярно даю объявления в газетах с просьбой о любой информации о вашем исчезновении. Она узнала имя и позвонила детективам, которых я нанял, чтобы сказать, что вы приходили и искали кого-то. Она дала им адрес этого мистера Стейрна, можете себе представить, что было дальше.

Ги сразу же пожалел о своей неосторожности.

— Ну и? — спросил Василиск. — Вы, конечно, объясните мне, что вызвало столько переполоха в нашей семье, причину вашего внезапного исчезновения.

Ги окинул его взглядом и, впервые с тех пор, как они познакомились, выдержал его мощный взгляд.

— Должен признать, что вы упрямы, — бросил он. — Вы все это время не верили, что я мертв?

— Моя дочь так думает, Жозефина не может представить, что вы уехали добровольно, не дав знать ни ей, ни вашей дочери. Что касается меня, то я меньше верю в человеческую природу. Я всегда видел в вас бунтарский дух, бунтаря.

Ги созерцал пейзаж, проносящийся мимо с огромной скоростью.

— Я чувствовал это, — добавил адвокат. — Я чувствовал, что вы замышляете что-то недоброе. За несколько недель до вашего побега я уловил в вас эту искру безумия.

— Браво. Вы догадались об этом раньше меня.

— Черт возьми! — прогремел Ипполит де Рамбе. — Чего же вам еще хотелось? У вас было все! Деньги! Прекрасная жена, любящая дочь, слава, признание, власть — все!

— Все, что вы хотели для меня. Но это не был мой мир.

Адвокат взорвался:

— Ваш мир? Вы с ума сошли? Надо быть сумасшедшим, чтобы жаловаться на свою жизнь! Поэт! Вы, со своей литературой, — просто непослушный ребенок! Жаловаться на свое положение! Ах! Я предупреждал ее, чтобы она не выходила за вас замуж!

Ги указал на Вульфрана и его пистолет.

— Зачем весь этот цирк? Вы и я прекрасно знаем, что я не вернусь назад. Вы не можете заставить меня.

Ипполит набросился на него, схватив за воротник, чтобы прижать к спинке сиденья:

— Вы должны уважать ее! — прорычал он в ярости. Моя дочь не заслуживает того, что вы с ней делаете!

Ги не чувствовал никакой опасности, по крайней мере, он не испытывал страха. Он заслуживал того, что с ним происходило. В стократ.

Его трусость не позволяла ему сопротивляться.

— Это правда, — сказал он. — Она не заслуживает этих страданий. Но я думаю, могу утверждать, что она еще меньше заслуживает того, что я должен был бы ей сказать, если бы мне пришлось объясняться. Я не был создан для нее. Я был игрушкой Жозефины в течение нескольких лет, и игрушка предпочла перейти в другие руки, чем быть разбитой.

Ипполит де Рамбе оттолкнул его, глаза его блестели от гнева. Он привык добиваться того, чего хотел. С помощью сильной настойчивости, которой невозможно было противостоять, с помощью принуждения со стороны различных сфер влияния, в которых он вращался, если это было необходимо — политические дела, финансовые интересы, судебные скандалы — он умел манипулировать практически всем.

Кроме эмоций.

Он восхищался лишь строгостью разума, и теперь Ги видел его насквозь; он полагал, что сможет вернуть маленького беспокойного писателя на путь истинный, просто найдя его и отчитав, как ребенка. По крайней мере, он на это надеялся, ведь не было никакого способа оказать на него давление. Ги был свободен.

— Поверьте мне, — добавил Ги, — и она, и Клара предпочтут считать меня мертвым, чем беглецом, убегающим от них. Не питайте надежды. Пожалуйста. Ради них.

Адвокат покачал головой.

— Из какого теста вы сделаны, что не хотите взять на себя роль мужчины? Разве моя Жозефина не заслуживает жертвы ради сумасшедшего романтического идеала? Разве она не заслуживает того, чтобы мы отложили в цинизм взрослой жизни наши юношеские страсти? В конце концов, что вы за мужчина?

Ги посмотрел ему в глаза, не опуская взгляда.

— Мужчина, который не боится посмотреть на ребенка, которым он был, и спросить его, гордится ли он тем, кем стал. Мужчина, который все еще верит в некую форму идеализма. Я мечтатель. И такие, как я, нужны, чтобы сохранить немного иллюзий среди таких людей, как вы.

Ипполит де Рамбе успокоился. На его лице отразилось лишь ледяное непонимание.

— Отвезите меня туда, где я теперь живу, — сказал Ги. — Я не собираюсь менять место жительства в ближайшее время. Так вы будете знать, где меня найти. Но подумайте об этом: иногда лучше считаться мертвым в глазах тех, кто нас любит, чем раскрывать им нашу истинную сущность.

Внутренние демоны человека питаются его грёзами.

А Ги не мог заснуть. Он не мог смириться с тем, чтобы отдать себя в их лапы.

Ипполит де Рамбе вновь разжег голод, который терзал их.

Ги сделал утреннее омовение в публичном доме Жюли, но тут же вышел обратно в Париж, кишащий теми, кто день за днем плел его сеть.

Как найти покой после столкновения со своим тестем?

Он дал ему отпор. И впервые ему удалось выразить словами то, что он чувствовал. Он не мог увидеть свою жену и дочь, не разрушив их своей правдой.

Было ли это проявлением трусости?

Не мог ли он, как того хотел Ипполит де Рамбе, заставить себя, обуздать свои идеалы свободы, согласиться подчиниться воле жены, хотя бы ради счастья дочери?

Ги был не из таких. Он был подобен тем птицам, которые умирают, как только их помещают в клетку.

Хотя бы солгать им. Не признаваться, что они сами были решетками его тюрьмы. Придумать предлог, болезнь...

Он был на это не способен.

Пустота. Отсутствие. Исчезновение. Это было все, что он мог им дать вместо разрушительной правды. Признания в отсутствии любви, в несовместимости, в ошибке. В чувстве угнетения. В заточении.

Правда была ужасна, безжалостна, она убила бы их.

Ги дошел до окраины Тринити, где сел в конную повозку.

Быть в движении. В действии. Ему это было нужно, чтобы не поддаться чувству вины. Воспоминаниям о Кларе.

Кто я такой, чтобы так просто отмахнуться от своего ребенка?

Это для его же блага, — попытался он себя оправдать.

Он чувствовал себя как один из тех неуправляемых американских мустангов.

Он читал, что некоторые из них полностью отказываются подчиняться; однажды пойманные, их невозможно было укротить, они предпочитали умереть. Таких было мало, но индейцы умели их распознавать и предпочитали смотреть, как они убегают, чем становиться свидетелями их самоубийства. Ги был похож на этих диких лошадей. Его бесконечные равнины — это были чистые страницы его тетрадей.

Ветер его скачек он находил в словах. Это было сильнее его. Сильнее любой уздечки, любого повода.

Ги пересел на другой автобус у Халль, чтобы добраться до острова Сите.

Он надеялся, что Лафарг будет на месте и готов принять его; ему нужно было сосредоточить весь свой интеллект на чем-то, кроме самого себя.

Инспектор с залысинами принял его не без удивления. Сначала он попытался отпустить его, но Ги настоял:

— Я знаю, что это за порошок, найденный у Ромуальда Франчески.

Лафарг, заинтригованный, в конце концов впустил его в свой кабинет.

— Слушаю.

— Это фрагменты мумии. Или порошок, полученный при ее измельчении, мумия.

— И как вы можете быть в этом так уверены?

— Потому что кристаллизованный карбонат натрия и клейкая смола — мирра — использовались в очень больших количествах для бальзамирования египетских мумий.

— Кроме того, если смола подверглась гниению, это доказывает, что она очень древняя; и потому что в прошлом месяце были похищены три мумии. Мумии и медиумы — эти дела связаны, в этом нет никаких сомнений.

— Что вы мне тут рассказываете? Что это за история с кражей мумий?

Ги замялся.

— Судя по первым выводам, дело обстоит не совсем так. Мумии, похоже... ну, их украли изнутри.

— Я не понимаю: что это значит, изнутри? Кто-то из персонала?

— Все было сделано так, чтобы мы подумали, что они ушли по собственной воле.

Лафарг громко рассмеялся, но его веселье быстро сменилось на забавную гримасу.

— Вы… вы серьезно?

— Я просто излагаю факты. Системы сигнализации были вырваны изнутри витрины, а затем витрина была разбита, тоже изнутри. И никаких следов взлома, кроме выбитой двери или окна, причем и это — изнутри музея.

— Да это же смешно!

— Уточните у своих коллег, которые начали расследование.

Лафарг взял свою еще дымящуюся трубку и нервно затянулся.

— Три мумии, говорите?

— И два охранника, погибших во время операции. Муммии, медиумы, мумия — здесь есть связь, по крайней мере тематическая: оккультизм.

— Хорошо, я разберусь.

Лафарг казался действительно впечатленным. Ги воспользовался моментом, чтобы спросить:

— Я же говорил вам, что смогу помочь. По-своему я добиваюсь результатов. Есть новости о наших трех беглецах и их покровителе?

Лафарг застыл в кресле, изучая Ги сквозь клубы дыма своей душистой трубки. Он моргнул и едва заметно кивнул.

— Да. Буквально позавчера, пока мы беседовали, — признался он. — Они проникли в ювелирный магазин возле Оперы, чтобы украсть оборудование. Житель дома напротив узнал Шарля Мондука, а Альфонс Та подтвердил это сегодня утром с помощью отпечатков пальцев.

— Оборудование? Драгоценные камни?

— Нет. И в этом самое странное! Они не тронули ценные вещи, даже не пытались взломать сейф. Они забрали только часовое оборудование.

У Ги сжалось сердце.

— То есть?

— Подшипники, механизмы, пружины, короче говоря, все, что позволяет отремонтировать или изготовить часы.

Ги вдруг почувствовал прилив жара. Ему стало душно в этой маленькой комнате.

— Никаких уже собранных часов?

— По-видимому, нет. Они забрали большие количества, возможно, для незаконной торговли, как полагает упомянутый ювелир.

— Вы так не думаете?

— Нет. Для этого нет рынка. А если бы это было ради наживы, они бы заодно унесли драгоценности. Мы склоняемся к другой версии, которая многое объясняет.

Поскольку Лафарг не продолжал, Ги пришлось настаивать:

— Ну? О чем вы думаете?

Лафарг наклонился над своим столом.

— Вы мне нравитесь, месье Тудрак-Матто, вы мне симпатичны, признаюсь, и вы поступили честно, вернувшись, чтобы рассказать мне эту историю о мумиях. Ваша женщина исчезла, и я понимаю, что вы вовлечены в это, но сейчас, по-моему, было бы лучше позволить полиции действовать.

— Я… Я пришел поделиться с вами информацией!

— И я вам за это благодарен. Дальше оставьте это нам. Уверяю вас, у нас лучшие специалисты. Вы встречались с Бертильоном и Локаром, они компетентны, мы найдем виновных. Будьте уверены. И мы найдем вашу женщину, если она с ними.

Ги покачал головой.

— Я могу вам помочь, я смотрю на вещи по-другому, я не полицейский, у меня свой взгляд на вещи, и он может вам пригодиться!

Лафарг остановил его, подняв перед собой руки с открытыми ладонями.

— На этом наше сотрудничество заканчивается. Я вам и так уже достаточно рассказал. Теперь это государственное дело.

Ги наклонил голову, удивленный.

— Дело государственной важности?

— Стоп! На этом разговор закончен. А теперь, если вы не против, оставьте меня, у меня много работы.

Ги понял, что ничего больше не поделать, он больше не получит помощи от Лафарга. Прежде чем встать, он быстро оглядел по-прежнему заваленный бумагами кабинет инспектора в поисках какой-нибудь информации.

Он заметил несколько маленьких пружин и крошечных зубчатых колесиков.

Лафарг решительным движением руки толкнул его в спину в сторону выхода.

Краем глаза он заметил кресло для чтения в углу у окна, на подушке лежала раскрытая книга. Ги кашлянул, чтобы сделать вид, будто остановился, и прочитал заголовок: - Взрывчатые вещества: от пороха до механизированного взрыва с задержкой.

И в его голове возникла одна мысль:

- Терроризм»,

Это могли быть только анархисты, которые шесть лет назад убили президента Республики, а также взорвали бомбу в Палате депутатов. Эти террористы нации, называющие себя индивидуалистическими анархистами, идеологические дети Пьера Жозефа Прудона.

Вот почему Лафарг говорил о государственном деле.

Они подозревали Мориарти и его банду в краже часовых механизмов для изготовления бомбы. С механическим взрывателем с задержкой. В конце концов, это объясняло, почему их освобождали одного за другим: если они ранее входили в подпольную анархистскую сеть, то Мориарти был не лидером, а простым товарищем по борьбе. Другие анархисты, известные своими действиями, начинали с криминальной карьеры, как, например, Равашоль, который убил по крайней мере одного старика, чтобы ограбить его.

Террористы.

Ги предусмотрел всё, кроме политической версии.

Она застала его врасплох.

Какая связь могла быть между анархистами, готовящими взрыв, и похищениями мумий или спиритуалистов?

Всё это уже не имело никакого смысла.

Ги был не просто сбит с толку: он полностью растерялся.

Медиумы не были привычными символическими мишенями, это не мелкобуржуа, наживающиеся за счет рабочих, и даже не близкие политиков; и какое отношение к этому имели мумии? Разве их собирались наполнить взрывчаткой, а затем взорвать посреди толпы любопытных посетителей в музее? Абсурд. Анархисты никогда не выбирали цели наугад, их цели всегда были связаны с их политическими требованиями.

Нет, чем больше он об этом думал, тем менее вероятной ему казалась эта версия.

Тогда почему Лафорг и его команда сосредоточились именно на этом?

Из-за часовых механизмов.

Зачем красть их, игнорируя драгоценности?

Почему бы не украсть уже собранные часы?

При воспоминании об этих преступлениях Ги почувствовал нарастающее беспокойство.

Маркус Лестер.

Английский часовщик, изготовивший «Левиа-темп» несколькими месяцами ранее.

И снова он возвращался к теме времени.

Обретали ли убийцы благодаря своим зловещим преступлениям интуитивное понимание самой сущности жизни?

Кровь — это жидкость, которая оживляет время, она отмеряет секунды и кристаллизует самую суть времени: ручей, неизбежно уносящийся к смерти.

Ги был обеспокоен.

Однако у него было много дел. Он не мог подчиниться Лафаргу и ждать. Фаустина тоже не могла.

Он остановил первую же проходящую мимо свободную повозку и попросил отвезти его к Опере.

Он не собирался на этом останавливаться. Если Лафарг считал версию с анархистами само собой разумеющейся, то он предпочитал исследовать другую.

Он начал с обхода квартала и заметил несколько ювелирных магазинов, многие из которых находились на улице Мира. Ни одна витрина или дверь не была повреждена. Либо проникновение произошло незаметно, либо ремонт уже был сделан. Ги остановился на магазине, где работали две продавщицы, и представился журналистом из «GU Bias, - известного издания, освещающего любовные слухи всего Парижа, светские сплетни и скандалы. Он надеялся таким образом расположить их к себе и получить от них несколько доверительных сведений о ювелирах в окрестностях. Но обе женщины оставались весьма сдержанными, они выслушивали его бредни, его шутки, и когда он заговорил о сплетнях насчет ограбленного ювелирного магазина, они даже глазом не моргнули. Осторожные и сдержанные — это как раз в его духе.

Ги снова попытал счастья в магазине, где в витрине было представлено больше всего моделей часов, и на этот раз представился журналистом газеты «Гаулоа» — консервативного издания, широко читаемого в аристократических кругах, к которым, судя по всему, принадлежал ювелир, сидящий напротив него, с его гордой осанкой, фраком с золотыми швами и белой кокардой — знаком убежденных роялистов. Он задал ему вопросы о нападении на ювелирный магазин со стороны грозных анархистов, и тот поспешил резко раскритиковать действия парижских политиков, которым не хватало твердости в борьбе с преступниками и которые не предоставляли полиции необходимых средств для работы.

Через несколько минут Ги узнал название ограбленного ювелирного магазина, имя его владельца, его опасения по поводу того, что страховая компания не возместит ущерб в полном объеме, и практически все, что нужно было знать о трусливой демагогии республиканцев у власти.

Еще до полудня он открыл дверь скромного магазина со сдержанными витринами и подошел к почти лысому мужчине лет пятидесяти, у которого, зато, усы буйно разрастались над губами, словно плющ на стене.

— Месье Талько, я Фердинанд Мор из вашей страховой компании! — представился Ги, стараясь выглядеть как можно смелее.

— А, здравствуйте! Очень рад! Я уже начал переживать, что долго не увижу своего страховщика!

— К сожалению, я не тот, кто решит вашу проблему, у меня совсем другая роль в нашей компании — я занимаюсь расчетом и прогнозированием рисков. Именно поэтому я пришел задать вам несколько вопросов о вашем ограблении, если вы не против.

Разочарованный, Талко вяло кивнул. Ги продолжил, чтобы не дать ему слишком долго думать:

— Необычный характер похищенных вещей побуждает нас лучше понять, что могло произойти, ведь вы не единственный наш клиент-часовщик, и мы не хотели бы, чтобы зародилась новая форма преступности, которую мы не смогли предвидеть, и таким образом предупредить наших клиентов, чтобы они приняли соответствующие меры. Итак, вы заявили, что у вас были украдены только часовые механизмы? Никаких часов?

— Нет, — ответил Талко, все еще удивляясь этому факту. — Хотя они лежали вместе с ними.

— Чтобы я мог лучше представить себе, чего вам не хватает, не могли бы вы объяснить, о чем именно идет речь?

Талько снял с витрины часы, висевшие на цепочке, и с помощью маленькой отвертки снял внутреннюю крышку часового механизма, чтобы продемонстрировать его внутреннее устройство.

Тонкие стальные детали пульсировали. Маленькое серебряное сердце качалось с огромной скоростью в идеально ровном ритме, увлекая за собой всю сложную систему, которая давала жизнь времени.

— Видите все эти детали? Эти шестеренки? Вот это у меня и украли!

— Запасные части?

— В основном детали, которые я использую для изготовления своих творений.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но эти детали не стоят баснословных сумм, верно?

— Нет. Они относительно дороги при покупке, потому что их нужно заказывать у специализированных мастеров, и приходится долго ждать, но пока их не соберет настоящий часовщик, они не представляют большой ценности. Вот это и непонятно!

— И они забрали весь ваш запас?

Талько покачал головой, еще больше недоумевая.

— Нет, даже не это. Они забрали только определенный калибр. Самый крупный, который у меня был!

— Калибр — это размер часов?

— Да, их корпуса. Они забрали шесть штук, которые у меня остались. Они большие, знаете ли! Они были для настенных или декоративных часов!

— И какого они примерно размера?

Талько раскрыл ладонь.

— Немного меньше этого. Настолько, чтобы покрыть мою ладонь.

— А, все-таки.

Ги оставался настороженным. Он не видел, какая польза могла быть от этих механизмов.

— Почему у вас их украли? Кто мог знать, что вы храните эти механизмы здесь? Есть какие-то соображения?

Талько принял опечаленное выражение лица.

— У меня стенд на Всемирной выставке, я единственный в Париже, кто делает именно такой формат — ни слишком большой, ни слишком маленький. Идеально подходит для каминных полок, секретеров или библиотечных стеллажей! Я делаю все на заказ, вплоть до ручной росписи! Представьте себе, все мои конкуренты — швейцарцы! Все посетители хорошо видели, как обстоят дела! И мой помощник на месте не скупится на отзывы! Дело в том, что мы получаем там отличные заказы!

— Понимаю. Итак, если воры нацелились именно на вас, то это потому, что они искали именно этот формат, а не какой-то другой.

— Вероятно. И потому что я сейчас лучший в Париже в сборке таких размеров. Здесь можно найти только качество.

— «Сейчас»? — повторил Ги, заинтригованный этой точностью.

— Да, со смерти Раблоа.

— Кто это был? Великий часовщик?

— Не один из них, а самый великий! Летом он бросился под повозку. Его растоптали лошади. Трагедия.

— Самоубийство?

— Похоже на то. Он был слаб духом, такова цена гениальности. Но теперь моя мастерская — самая известная, качество и мастерство!

— Вы делаете самое лучшее и самое сложное, я понял.

Талко нервно фыркнул и в конце концов, немного смутившись, покачал головой.

— Сложно — это не совсем верно. Есть турбийоны, которые я не могу освоить. Кстати, таких часовщиков, которые могут это сделать, очень мало.

— Что такое турбийон?

— Изобретение Бреге, сделанное несколько веков назад. Он понял, что создать идеальный механизм невозможно из-за силы, оказываемой земной гравитацией. Дело в том, что наши шестеренки настолько малы и чувствительны, что при вращении сам факт завода, то есть отрыва от притяжения, неизбежно приводит к крошечной потере энергии, а значит, и к последствиям для показания времени! Конечно, это минимально — несколько секунд отставания после нескольких месяцев работы, но все же! Это не идеально! И тогда Бреге проявил гениальность, разработав систему, которая позволила бы механизмам избежать земног притяжения! Разве это не потрясающе?

— И ему это удалось?

— Да! Это и есть знаменитый турбийон!

Клетка, вращающаяся вокруг своей оси и которая благодаря своему непрерывному движению, вращению во вращении, компенсирует силу, оказываемую гравитацией! Это очень сложно изготовить! Требуются мастерство и скрупулезность, чтобы выковать, собрать и идеально отбалансировать турбийон, которыми обладают лишь немногие.

— А вы нет?

— Нет, — признался усатый мужчина. — Раблоа, он, умел все, но лично я сосредоточен на калибре. Когда у меня появляется заказ с турбийоном, и заметьте, что это довольно редко, учитывая связанную с этим цену, я обращаюсь к коллеге.

— А отсутствие турбийона в ваших крупных калибрах действительно делает их менее надежными?

— Конечно же, нет! Я делаю все, что только можно в этой области! Мое воспроизведение времени приближается к божественному, месье Мор! Такое же ровное, как метроном. Мои творения являются эталоном для отсчета секунд, у меня идеальное земное время! Скажем так, добавление турбийона — это... квинтэссенция. Космическое время. Совершенство, если хотите. Вечное движение без каких-либо отклонений, что, надо признать, иначе невозможно.

— Ваш поставщик, он из Парижа?

— Да.

— А эти знаменитые турбийоны, он, наверное, изготавливает их только по заказу, у него нет запасов такого рода?

— У него нет выбора, создание турбийона требует столько работы, что он не может рисковать перегрузкой, у него всегда есть несколько заранее изготовленных, которые он создает в более спокойные периоды.

— Где я могу его найти?

— Вы хотите предложить ему страховой контракт?

— Я боюсь, что он может стать следующей жертвой ваших грабителей. Они ищут самое лучшее, так что, если дойдут до конца, то набросятся на вашего коллегу и его драгоценные турбийоны.

Мориарти не удовлетворился бы земным временем.

Амбициозный и безумный, каким он был, этого было недостаточно

Он хотел украсть космическое время.

Человек осквернил землю.

Он пробурил её, чтобы проложить под её кожей артерии цивилизации. Сначала свои отходы, а теперь и нервную систему.

После канализации — метро.

Ги впервые решился прокатиться на нём. И если станции, отделанные глазурованной плиткой, излучали некую успокаивающую красоту, то с туннелем, соединявшим их, дело обстояло совсем иначе. Бесконечный мрачный подземный проход, душный, с тусклым освещением, словно человек предпочитал оставаться незаметным на время поездки, словно он боялся чего-то в этой тьме, которую сам же и открыл.

Вагоны были красивыми, блестящими, деревянные сиденья идеально повторяли форму спины и поясницы, но запах, усиленный жарой, делал поездку еще более неприятной. Запах горячих тормозов, пота и свежих строительных работ, при отсутствии сквозняка, давил на горло.

Посетители устремлялись к каждому входу в метро, чтобы сесть в поезд, переполняя платформы и, главное, вагоны, где мужчины прижимались к окнам, чтобы ни в коем случае не досадить дамам.

Кстати, Ги задался вопросом о выборе слова «забитый. - Следовало ли видеть в этом метафору земли, поглощающей людей, или же метафору вонючего стального чудовища, извергающего женщин и мужчин при каждом продвижении?

Ги вышел из этого опыта на Трокадеро, по одному из ответвлений единственной линии, с весьма смешанными чувствами.

Между признанием человеческого прогресса и ощущением угнетения и глубокой меланхолии, как будто человек не только выкопал здесь обещание славного будущего, но и похоронил часть той естественной простоты, которая еще делала его ребенком этой земли, а не колонизатором мира, который, тем не менее, видел его рождение. Метрополитен был лишь началом сложной сети, предназначенной для перевозки тел, мозгов, информации; сети, которая принимала бы множество форм, поддерживаемых наукой для ускорения цивилизации. Внезапно он обрел уверенность, что ступал по первым галереям того, что однажды предстанет как некрополь, где человечество похоронило воспоминания о своей природе, о своей гармонии с жизнью. Оно только что оставило там последние следы своей эволюции.

Здесь скоро будут покоиться остатки нашей невинности, — подумал он, поднимаясь по ступенькам к свежему воздуху.

Башни дворца Трокадеро, этой неоготической соборной церкви прогресса, простирали свои гигантские тени на писателя.

Его пронзила неодолимая дрожь, когда он созерцал их в свете заката.

Там, наверху, погибла женщина, выслеженная и убитая Хубрисом.

Маркусом Лестером. Часовщиком.

Параллель с тем, что он переживал сейчас, беспокоила Ги. Она возвращала его к его убеждениям о свободной воле, об отсутствии судьбы.

Как он мог теперь быть в этом так уверен?

За четыре месяца он дважды погружался в тайну преступления.

И не в классическое убийство из-за любви или алчности, а в более экстремальное, исключительное, повторяющееся — из-за извращения.

И оба раза это было связано со временем.

Какое безумие обитало в умах людей на заре этого двадцатого века?

Ги купил входной билет и поспешил спуститься по набережной к Сене, пробираясь сквозь плотную толпу, которая наслаждалась как каникулами, так и голубым небом, придя на то, что было завершением самой грандиозной Всемирной выставки за всю историю человечества.

Он узнал эти впечатляющие здания с их столь разнообразной архитектурой — миниатюру мира, растянувшуюся всего на несколько километров, эти леса из редких пород деревьев, посаженные за несколько недель, эти прогуливающиеся, глаза которых все еще были ошеломлены волнами великолепия, которое они только что открыли для себя, под Парижем были вырыты пещеры, воссозданы подземные шахты, народы со всех концов света, всех культур, посреди диорам поразительного реализма. Восхищение, казалось, не имело конца.

На другом берегу реки огромные выставочные залы почти заставляли Эйфелеву башню казаться маленькой; в них был представлен полный спектр того, что промышленность и наука сделали возможным за последние пятьдесят лет, к чему добавлялись все новые изобретения и проекты будущего.

Здесь также были представлены ремесла со всего мира, мастерство каждого народа и, в частности, Франции.

Именно туда, под один из этих титанических храмов, воспевающих славу Человека, должен был отправиться Ги.

Встретиться с Огюстом Рангором, часовым мастером, создателем турбийонов.

Обойдя белые стены, украшенные мозаичной плиткой, дворца Алжира, Ги увидел чуть дальше высокие статуи, которые заставили его замедлить шаг.

Египетский павильон.

Там выставляли мумии?

Ги свернул с пути и, постояв в очереди несколько минут, вошел в павильон. Он предпочитал все проверять.

Хотя это место и удивляло репродукцией древнего храма времен фараонов, а затем типичного арабского базара, оно почти ничего не пролило свет на его дело. Он ненадолго попытался поговорить с группой кураторов выставки о возможных пропавших мумиях, но предпочел уйти, увидев их недоуменные лица.

Он вышел на площадь Эспланаде-де-л'Инвалид и, несколько раз спрашивая дорогу в этом лабиринте аркад, лестниц, куполов и башенок, наконец нашел секцию часового искусства.

Это было ни то же здание, ни тот же сектор, что занимал Маркус Лестер.

Он еще несколько минут бродил, пока не заметил стенд Огюста Рейнджера, где два молодых подмастерья отвечали на вопросы, время от времени доставая из витрины отдельные часовые механизмы для самых любопытных любителей.

Толпа успокаивала Ги. Мориарти не смог бы вмешаться при таком скоплении людей.

Он не опоздал.

За служебной дверью появился атлетически сложенный блондин без бороды и усов, выглядящий озабоченным. Точная копия того, как ювелир из Оперы описал ему Огюста Рангора. Увидев его хромающую походку, Ги окончательно убедился: у Рангора была косолапость.

— Месье Рангор, меня зовут Ги Тудрак-Матто, я работаю в полицейском управлении, — сказал он. — Я только что разговаривал с вашим коллегой, месье Талко, и наши службы обеспокоены вашей безопасностью.

Огюст Рангор хрустнул пальцами. Он превосходил Ги ростом на полторы головы, и казалось, что его трудно чем-то впечатлить.

— Моя безопасность, говорите? Почему же?

— Это из-за ограбления, совершенного в доме господина Талко. У нас есть все основания опасаться, что вы можете стать следующей жертвой этих преступников. Вы изготавливаете турбийоны, не так ли?

— Это верно, — сказал он с оттенком гордости, несмотря на беспокойство, вызванное присутствием Ги.

— Крупные турбийоны, предназначенные для механизмов большого калибра, собираемых господином Талко?

— Да.

— И где вы храните эти турбийоны?

— Прямо здесь, в подсобке.

— В сейфе?

— Нет. (Он пожал плечами.) Кому они нужны? Ни один вор не умеет встраивать их в механизм!

— Во сколько вечером вы и ваш персонал уходите с работы?

— Двери выставки закрываются в одиннадцать, но не все посетители уходят до полуночи, и мы уходим вместе с последними. А потом ночью здесь патрулируют охранники! Зачем кому-то красть мои турбийоны? Кто бы это сделал?

— Именно этот вопрос мы и задаем себе. Зачем нужен турбийон, кроме как для более точного измерения времени?

— Не знаю! Они существуют только для этого, и исключительно для этого.

— Вы не догадываетесь, что с ними можно сделать? Например, детонатор для бомбы?

— Нет, в этом нет смысла, для этого, полагаю, хватило бы обычных часов.

— Но ведь есть много функций, которые можно использовать не по назначению? Я встретил одного часовщика, прямо здесь, на выставке, в апреле прошлого года, некоего Маркуса Лестера, и он просто кипел от нелепых идей, как использовать часовые механизмы не по их первоначальному назначению! — воскликнул Ги, надеясь пробудить у Рангора чуть больше интереса, упомянув об этом необычном часовщике.

— Да, я знаком с Лестером. Однако я бы не сказал, что он был одним из самых новаторских!

Ги задался вопросом, сохранил бы Рангор свое мнение, если бы увидел «Левиатемпс.

Огюст Рангор продолжил:

— Кстати, Лестер и его помощник Гюстав оба исчезли, вот что вам следует расследовать! В одночасье!

Ги вновь представил себе английского часовщика, поглощенного ужасающими челюстями крокодила, а затем вспомнил о полностью ошпаренном теле его помощника. Расследование закончилось так же, как и началось: в крови.

— Что дает турбийон, кроме отсутствия отклонения? — настаивал Ги.

Огюст Рангор потер лицо, пытаясь сосредоточиться.

— Честно говоря, это сложный вопрос... Турбийон — это турбийон и ничего больше. Это все равно что пытаться исказить назначение лупы! Она служит для увеличения, и все!

— Ее можно использовать и для розжига огня. Именно это мы и ищем, понимаете?

— Но в данном случае у нас механизм, который граничит с искусством! Непогрешимая регулярность и точность, близкие к совершенству! Это как сердце, у которого больше никогда не будет неровных ударов, как двигатель автомобиля, у которого больше не будет пропусков, как идеальный галоп лошади или как картина, которая делает реальным и живым пейзаж, который она хотела запечатлеть! Там, где все эти безумства невозможны, мы, часовые мастера, добились успеха! Турбийон — это именно это: решенная невозможная задача часового дела! И его нельзя отклонить от его назначения, потому что у него может быть только одно: идеальное отображение времени. Его воплощение. Часы с турбийоном дают жизнь тому, чего не существует: времени!

Рангор увлекся; как настоящий энтузиаст, он дал волю своим словам и вытер платком потный от волнения лоб.

— Я хочу, чтобы вы поняли: турбийон не может служить ни для чего другого. Его функция слишком точна, чтобы ее можно было исказить.

— Хорошо. Вы ясно выразили свою точку зрения, за что я вам благодарен. На всякий случай я вернусь вечером, когда здесь будет меньше людей, чтобы присмотреть за вашими произведениями искусства, мало ли что.

Ги поклонился часовщику и вышел из большого здания.

Он почти не продвинулся вперед.

Тем не менее, в его уме, подталкиваемом воображением, медленно зарождалась безумная идея.

Ги прошел сквозь толпу, пока не дошел до берега Сены.

Он уже бывал здесь с Фаустиной. Ему на память всплыли улыбки молодой женщины. И ее сладкий запах тоже. Глубина ее глаз, тепло ее губ, нежность ее груди и бесконечность ее тела наполнили его.

На мгновение он почувствовал вкус ее пота на языке.

Она скользнула по его шее, погладила ее своими тонкими руками.

Призрак Фаустины коснулся его.

Она смотрела на него, прозрачная, только сверкающий синий цвет ее зрачков казался действительно реальным.

Я найду тебя. Я вытащу тебя из их лап. А потом я подарю тебе весь мир. Мы пойдем, куда захотим. Мы будем делать то, что ты захочешь. Вместе.

Ему показалось, что он слышит ее смех, с той детской беспечностью, которую он обнаруживал, когда она полностью отдавалась своим эмоциям.

Все, чем Ги не был, было в ней.

Пара толкнула его, и Ги вернулся к реальности, стоя перед зеленоватыми водами Сены. Лазурное небо, испещренное пушистыми облаками, скользило по ее поверхности, в оттенках, более печальных, чем реальность, возвышавшаяся над ней.

Нужно было предупредить Гикайбо. Он не мог рассчитывать на Перотти, который в данный момент, погруженный в свои дела в полицейском участке, не смог бы оказать ему большую помощь.

Он хотел снова тронуться с места, но ноги не слушались его.

Вода текла посреди Парижа, Сена рассекала Францию, артерия страны, вена земли.

Она несла жизнь от первых дождей до самого океана. Она была вечным круговоротом природной системы, еще одним измерением времени, геологическими и биологическими часами в кармане планеты.

Ги устремил взгляд в это зеркало, испещренное илом и грязью, в это потемневшее отражение неба и его вечности.

Он внезапно понял, в чем заключался план Мориарти.

Его сокровенная амбиция.

Всё сложилось в одно мгновение.

Мурашки пробежали по его коже.

Мориарти был сумасшедшим.

И ещё более безумная правда промелькнула в уме Ги, но он не был готов её принять.

Поэтому он отбросил её.

Фаустина.

Париж много говорил. И быстро.

Когда почтовые открытки, отправляемые и получаемые в течение двух часов, пневматическая почта и телеграммы перестали быть достаточными, а телефон, не успевший достаточно быстро стать доступным из-за отсутствия необходимых линий, показал свои ограничения, почти во всех кафе столицы появились «Быстрые гонцы.

Эти мальчики на велосипедах ждали перед террасами беседующих или спешащих и, за десять–двадцать су за раз, уносились доставлять сообщение и, при необходимости, возвращались с ответом со скоростью, бросающей вызов самым элементарным законам безопасности на перегруженной улице.

Так обстоят дела в Париже. Каждый день появлялись новые профессии, что, по крайней мере, успокаивало самых ярых противников промышленной революции, которая, по их мнению, отнимала у людей их должности и работу, чтобы отдать их машинам. По их мнению, - в тот день, когда нуждающиеся не смогут больше придумывать новые ремесла, чтобы прокормиться, тогда индустриализация победит и уничтожит всю человечность.

Но пока Париж кишел идеями, и каждый находил в нем свое место.

Ги нашел Туна из «Быстрых охотников» в кафе рядом с одним из входов на Выставку и послал его оставить записку в «Будуар сои.

Гикайбо прибыл менее чем через двадцать минут, наряженный в свой вечный традиционный костюм, который напоминал одну из тех современных пижам.

— Зачем я тебе нужен?

— Мы собираемся устроить засаду на моего друга. И на этот раз мы не уйдем с пустыми руками, можешь мне довериться.

Ги казался настолько уверенным в себе, что японец засыпал его вопросами, пытаясь выяснить, в чем дело, но Ги не ответил.

Он провел своего товарища в зал ювелиров и золотых дел мастеров и нашел ему удобное место, где тот сел под большой альбастровой статуей.

— Отсюда у тебя вид на стенд Огюста Рангора, ты должен следить, чтобы никто, кроме того человека там и его двух подмастерьев, не зашел в заднюю комнату. Сомневаюсь, что это произойдет до ночи, но если тебе придется вмешаться, не дай им ничего унести. От этого зависит жизнь Фаустины.

— Она еще жива? Ты ее видел?

— Пока Мориарти и его банда не доберутся до того, что находится за этой дверью, она будет жива. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Откуда ты знаешь?

— Рангор сказал что-то про идеальное сердце.

— А ты куда идешь?

— Убедить лучших следователей Франции, что моя безумная теория — это правда. Нам нужна их помощь.

Лафарг был раздражен.

— Хорошо, — раздраженно сказал он, — у вас есть две минуты, чтобы изложить мне свои идеи, месье Тудрак-Матто, после чего вы уйдете и больше не будете меня беспокоить, пока я не верну вам вашу возлюбленную.

— Это не анархисты.

— Откуда вы знаете...

— Вы на неправильном пути, — перебил его Ги. — Воры не хотят изготовить бомбу, а совершенные часовые механизмы, достаточно крупные, чтобы быть мощными, и им нужны самые надежные из существующих.

— И что они собираются делать со своими часами?

— Они примерно такого размера, — сказал Ги, сжимая кулак перед лицом. — А если я скажу вам, что они похитили лучших медиумов Парижа, которых смогли найти, что они украли египетскую «Книгу мертвых» и несколько мумий, то станет ли вам понятна общая картина?

— Ни в коем случае. Я все еще не понимаю, к чему вы клоните.

— Медиумы установят связь с духами мертвых, часовые механизмы послужат сердцами для мумий, у которых их больше нет, и я боюсь, что они принесут в жертву мою Фаустину ради ее крови или чего-то в этом роде.

Лафарг чуть не подавился дымом из своей трубки.

— Вы… вы издеваетесь надо мной?

— Я никогда в жизни не был так серьезен.

— Возродить мумии? С помощью механических сердец и «Книги мертвых» в качестве их души?

— И медиумов, чтобы их вызвать.

— Чепуха! Вы тратите мое время на глупости!

— Я не говорил, что верю в их безумие, но именно это они и собираются сделать.

— Это идиотизм! Мы говорим об убийцах, а не о сатанистских одержимых!

— Это не более безумно, чем заставлять верить в воскрешение мумий, чтобы их украсть!

— Именно, я получил отчет следователей, которые побывали в этих музеях, и там нет ничего сверх­естественного! Накануне каждой кражи прямо перед закрытием доставляли большой ящик. Каждый раз кураторы или исследователи уже уходили, и ящик оставался закрытым за кулисами музея. И, как по случайности, этот ящик находили открытым и пустым ранним утром. Ваши «стражи мумий» просто хитростью проникали внутрь, ждали ночи, чтобы выйти из укрытия и уйти со своей добычей!

— А как же сигнализация и разбитое стекло изнутри?

— Очевидно, они используют мощный, очень мощный электромагнит, который, включившись, притягивает металлический корпус сигнализации, вот почему его вырвали изнутри; он проходит сквозь витрину и разбивает ее на лету, заставляя нас поверить, что это ее обитательница захотела сбежать!

Мошенники, одни мошенники! А не колдуны!

Ги глубоко вздохнул и заговорил:

— Я знаю, что прав, я это знаю! Прошу вас, пойдемте с несколькими людьми, только на ночь. Эти сумасшедшие хотят дать мумиям идеальное сердце, и для этого им нужно добавить в механизмы турбийон.

— Нет, вы с ума сошли? И скажите мне только, зачем им вообще затевать такое предприятие? Зачем пытаться оживить мумии, умершие тысячи лет назад? А? Зачем?

Ги отмахнулся от вопроса широким жестом:

— Я не знаю, но я даю вам шанс перехватить их. Сегодня ночью они будут на Всемирной выставке.

Они не будут больше ждать, чтобы завладеть тем, чего им не хватает.

— Забудьте об этом, выставка — это прерогатива правительства. Никаких чрезвычайных полицейских операций без исключительного разрешения, господа из Ассамблеи и министерств не хотят никаких волнений вокруг выставки, тем более за месяц до ее закрытия.

— Открытие, закрытие, к черту политиков с их выставкой! — закричал тогда Ги, доведенный до предела. — Хватит уже! Мы говорим о жизни моей возлюбленной!

Лафарг откинулся на спинку стула и посмотрел на Ги с неодобрением.

— Две минуты истекли, — сказал он спокойно.

Ги сменил тон, стал умоляющим:

— У меня есть хороший друг в полиции, инспектор Мартиаль Перотти, спросите его!

— Я знаю инспектора Перотти, это бюрократ первой руки, карьерист, я точно не доверюсь такому парню! А теперь уходите. Вы исчерпали весь кредит доверия, который я вам оказывал.

Он не мог рассчитывать ни на кого.

Ги на мгновение подумал о том, чтобы привлечь к делу Стейрна и его детективов, но не мог продолжать подвергать графиню опасности. Мориарти собирался действовать уже этой ночью. У него не было никаких причин ждать дольше.

Нужно было удвоить бдительность. У Стейрна и на Всемирной выставке.

Ги отправил еще одного «Велос Шассе» к Луи Стейрну, чтобы призвать его к максимальной осторожности. Он засомневался, стоит ли предупреждать Перотти и попытать счастья у Максимилиана Хенкса, но первый наверняка вернется с работы слишком поздно, а второй, судя по всему, еще не покинул Эльсенор

Будем мы с Гикайбо. Только мы против Мориарти и его банды.

Он зашел в «Будуар, - чтобы убедить Жюли отдать ему оружие, которое та хранила в своей комнате и о существовании которого знали все девушки на случай реальных проблем с клиентом.

Некоторое время он подумывал посвятить в секрет Марту, Жанну, Маргариту и Эжени и взять их с собой, чтобы усилить охрану, но отказался от этой идеи. Он не мог подвергать опасности еще больше жизней. Он и так зашел слишком далеко с графиней Болоски.

С неохотой Жюли отдала ему свой маленький пистолет и те несколько патронов, что у нее были, только после того, как он настойчиво объяснил, что это нужно, чтобы найти Фаустину.

Гикайбо не сдвинулся с места под статуей. Вплоть до рук, лежащих на коленях в одном и том же положении, он был настоящим продолжением изваяния из алебастра, возвышавшегося над ним.

— Никто не входил через дверь, — сказал он. — Но на стенде много посетителей. Полиция с тобой?

— Нет. Мы одни.

Японец не показал, что это его расстроило.

— Надеюсь, с госпожой Фаустиной у нас все получится, — добавил он после долгого молчания.

Ги дружески похлопал его по плечу.

— Я знаю.

Он оставил сумоиста на страже и долго изучал обстановку.

Либо Мориарти позволил бы себя запереть, уклонившись от вечерних зазывал, которые выталкивали последних посетителей к выходу, либо он задумал перелезть через одну из многочисленных оград, очерчивавших выставку, чтобы незаметно проникнуть сюда.

Первая гипотеза казалась самой простой. И менее рискованной.

И насколько он знал Мориарти, помимо ярко выраженной склонности к театрализации своих преступлений, тот был хитрым и осторожным.

Он уже здесь.

Где-то в этих аллеях.

Он пришел еще раз осмотреть место своего выступления. Он знает местность, он уже все спланировал. Он где-то среди нас и ждет своего часа.

У Мориарти больше не было выбора. После самоубийства Раблоа, чтобы получить турбийоны крупного калибра, ему нужно было пройти через Талько, а затем и через Рангора.

А что, если Раблоа не покончил с собой? Если его довел до крайности Мориарти? Слишком сильное давление на слабый ум, чтобы получить точный механизм, металлическое сердце...

Он придет.

Разве он не рисковал обнаружить Гикайбо?

Крупный японец не отличался особой осторожностью в вопросах наблюдения.

Но он находится на другом конце.

Ги это не нравилось. Ему следовало подумать об этом раньше.

Он вернулся к своему другу и знаком велел ему встать.

— Больше никакого наблюдения?

— Нет, они не вмешаются до ночи. - Пойдем, пока они не заметили твоего присутствия.

— Куда мы пойдем?

— Нас запрут. И я знаю хорошее место, где можно спрятаться, пока ждем. Пойдем.

Ги вывел Гикайбо на улицу, затем под Эйфелеву башню, к Марсовому полю и к огромному дворцу, возвышавшемуся над ним. Они проскользнули под водопадами водонапорной башни и вошли в металлургический цех.

Все было настолько огромно, что у них создалось ощущение, будто они — насекомые, заблудившиеся среди людей, в мире, слишком большом, где ничто не было им по силам.

Ги дождался движения толпы, чтобы затолкнуть японского великана за служебную дверь.

— Куда мы идем? — с беспокойством спросил он.

— Укрываемся в воспоминаниях о преступлении, — мрачно ответил писатель.

Они шли по служебному коридору с трубами на потолке и вдоль стен, и, пройдя несколько поворотов, Ги открыл еще одну дверь, пока не вышли в большой круглый зал, от которого несло зловонием. Едкий запах бензина, смешанный с привкусом гнили, как от протухшего мяса.

Служебные лампы здесь больше не работали.

Ему пришлось зажечь свою старую кремневую зажигалку, чтобы что-то разглядеть.

Когда зажглось маленькое пламя, они поняли, почему.

Стены были черные от копоти, а центр комнаты завален нагроможденным мусором.

— Боже мой, — выдохнул Ги, — они не вычистили.

— Что это?

— Это... это здесь родился Левиафан.

— Кто он?

— Кто или что — никто никогда не узнает. Это было творение Хубриса. Машина, сложенная из человеческих органов, чтобы бросить вызов времени, чтобы олицетворить саму суть жизни. Безумие, Гикайбо, безумие.

— Время? Как тот человек наверху с часами?

— Именно.

— Так что, здесь тогда было то же самое, что и сейчас?

Ги поднял зажигалку перед собой, чтобы лучше разглядеть остатки кошмара, созданного Хубрисом.

— Нет, — сказал он, отвлекшись. — Хубрис мертв. Но с временем действительно что-то не так. Не знаю, почему, однако, оно вездесуще в умах преступников. В тени нашего общества разворачивается трагедия, о которой здравомыслящие люди, держащиеся на поверхности, и не подозревают.

— Здесь много следов, — сказал японец, указывая на многочисленные отпечатки ног в саже.

— Люди с Выставки, вероятно, долго думали, что им делать с этим местом, прежде чем окончательно его забросить. Чтобы История не обратила на него внимания; чтобы он не смог запятнать великолепный успех этих господ.

— Нет, это недавние следы, смотри.

Ги опустился на колени и заметил, что влага размыла значительную часть следов. Стены сочились, и ни один отпечаток не мог сохраниться дольше нескольких дней, не растворившись постепенно. Тем не менее, несколько подошв оставили свои следы на досках, стальных пластинах или даже в грязи.

— Ты прав. Мы не первые, кто ждет здесь.

Что-то не нравилось Ги. Он не чувствовал себя на месте.

Хубрис мертв. На моих глазах.

Он видел, как тот изрыгал поток крови, когда крокодил схватил его.

Перотти выстрелил из пистолета в голову хищнику.

Он до сих пор помнил оглушительный выстрел. После этого крокодил нырнул, утащив тело Маркуса Лестера.

Он мертв!

Ни один человек не смог бы это пережить.

Ги кивнул.

Техники или инженеры, наверное, приезжали сюда время от времени, чтобы убедиться, что повреждения от пожара не ослабили конструкцию — в конце концов, они находились прямо под залом.

Ги расслабился.

И тогда он понял, что это было похоже на то, как он гулял по набережной Сены несколькими часами ранее. Призраки не существовали сами по себе. Они были привязаны к месту. К воспоминаниям.

Призраки — это всего лишь воспоминания, которые мы не можем контролировать.

И Левиафан не поддавался контролю. Он навсегда останется блуждающим чудовищем в памяти тех, кто его видел.

Зажигалка накалилась.

Ги погасил ее, чтобы не обжечься.

— И что теперь? — спросил японец.

— Мы миримся со своими воспоминаниями.

Луна проникала сквозь огромные стеклянные окна, заливая своим призрачным светом теперь пустынные проходы здания.

Она усиливала тени.

Ги и Гикайбо заняли наблюдательные позиции на значительном расстоянии от стенда Огюста Рангора. Расположившись так, они не могли упустить ни одной детали.

Ожидание было невыносимым.

Каждый проходящий час казался потерянным в попытке найти Фаустину. Ги было невыносимо.

Чем больше время ускользало, тем больше его уверенность в том, что он знал днем, рассыпалась.

А вдруг он ошибался во всем?

У него руки становились то влажными, то ледяными, и он не мог усидеть на месте.

Он поспал два часа в зале «Левиафан, - дожидаясь закрытия Всемирной выставки, но все еще был измотан бессонной ночью, проведенной на страже у Луи Стейрна. И как только ему удавалось подавить свое нетерпение, усталость наваливалась на него. Тогда начиналась новая борьба за то, чтобы не заснуть.

Его укрытие под занавесом витрины не позволяло никому догадаться о его присутствии, при условии, что он сможет сдержаться и не шевелиться.

Вес его оружия в кармане пиджака успокаивал его столько же, сколько и нервировал. Ему хотелось взмахнуть им, чтобы решить все свои проблемы, как будто оно обладало силой вызвать Мориарти.

Было уже за два часа ночи.

Чем они занимались? Почему так долго тянут с действиями?

В пять часов Париж начнет пробуждаться, на рассвете выйдут люди, чтобы подготовиться к новому дню — потенциальные свидетели, помеха в случае побега, короче говоря, Мориарти должен был действовать раньше.

Ги вздохнул.

Прошел еще час, и его веки то и дело закрывались; он спал отрывками по одной-две минуты, прежде чем просыпаться в напряжении, борясь с призывом более глубокого сна.

Именно скрип кожаных туфель вывел его из этого состояния.

Охранники обходили здание с интервалом в два часа. Вооружившись фонариками, они шли по коридорам, быстро оглядываясь по сторонам. Сколько времени прошло с момента прохождения предыдущего?

Менее часа.

Ги опустился на колени, чтобы приблизить лицо к краю занавеса.

Кто-то действительно приближался.

Один.

И без света.

Ги пронзила волна возбуждения. На этот раз он проснулся окончательно.

Пусть подходит. Убедиться в его намерениях.

Силуэт был массивным, шел быстрым шагом, без колебаний.

Бросив быстрый взгляд через плечо, она свернула к стенду Огюста Рангора и наклонилась к замку в задней части магазина.

Сомнений больше не оставалось.

Ги выполз из укрытия и медленно сделал несколько шагов, чтобы кровь снова затекла в ноги. Оттуда, где он стоял, он не мог разглядеть Гикайбо, нужно было подойти ближе к ларьку.

Он внимательный, он обязательно его заметил.

Зажать его в клещи.

Ги очень быстро отказался от идеи позволить Мориарти совершить преступление, чтобы потом преследовать его и надеяться, что тот приведет его туда, где удерживают Фаустину. Ни за что бы им не удалось вести слежку в таких условиях, не дав себя рано или поздно обнаружить. Самым надежным все-таки оставалось прямое столкновение.

Оставить ему выбор только между Фаустиной и гильотиной.

До Гикайбо оставалось всего метров пятнадцать.

Тот возился с замком.

Десять метров. И лунный свет прямо над ним, сквозь стеклянный купол.

Ги поспешил пересечь серебристый круг, чтобы скрыться в тени, но это привлекло внимание грабителя, который в тот же момент повернул голову в его сторону.

С быстротой человека, которого не парализует удивление, мужчина отскочил назад и, не дав Ги даже броситься вслед за ним, уже бежал к большой лестнице неподалеку.

В этот момент выскочил Гикайбо: мужчина врезался в массивную фигуру сумоиста, который даже не моргнул.

Вор удержался за витрину и тут же нанес прямой удар правой рукой прямо в живот японцу. Гикайбо не сдвинулся с места. Он дал мужчине две сильные пощечины, тот пошатнулся, и Гикайбо схватил его за плечи, пытаясь обездвижить.

Ударив коленом в живот, злоумышленник заставил сумоиста отпустить одну из рук. В этот же момент подошел Ги. Он хотел обхватить шею безумца рукой, чтобы обездвижить его, но получил удар локтем в ребра, от которого согнулся пополам.

Второй удар пришелся ему в челюсть и сбил с ног.

Этот человек был не простым вором. Он превосходно владел рукопашным боем — это был парень с улицы, который дрался всю свою жизнь и вынес из этого лучшее: всегда в движении, бьет сильно и быстро, вынослив.

Несмотря на то, что Ги занимался сават, он на мгновение потерял сознание. Пока он приходит в себя, задыхаясь и полностью растерявшись, его противник достал нож и вонзил его в живот Гикайбо.

Японец не отпустил плечо, которое держал. Он нанес мужчине еще две такие сильные пощечины, что они могли бы свалить с ног лошадь.

Пощечины против ударов ножом.

И ни один из них не сдавался.

Внезапно другой вырвал свою куртку, оставив лишь широко разорванный лоскут ткани в ладони японца, которая обильно кровоточила.

Ги моргал, все еще ошеломленный, и, пошатываясь, бросился к Гикайбо.

Сумоист прикоснулся к животу и поднял перед собой окровавленную руку.

— Ты, беги, — сказал он.

Ги не знал, что делать: его друг рисковал получить разрыв брюшной полости в любой момент — как только разорванные куски мышц окончательно распадутся, все его кишки высыплются к его ногам.

— Иди! — приказал японец.

— Поезжай в больницу, побыстрее!

Японец кивнул и толкнул Ги вслед за убегающим.

— Беги! — приказал он.

Мужчина мчался по ступенькам, перепрыгивая с лестничной площадки на площадку. Ги не должен был отставать.

Это был его последний шанс найти Фаустину.

Писатель сосредоточился на дыхании, отгоняя боль подальше в глубину сознания, как нечто второстепенное. Ему вспомнились уроки сават. Все дело было в управлении дыханием. Человек, теряющий контроль над дыханием, проигрывал в физическом противостоянии.

Ги в свою очередь промчался по ступенькам, а затем мимо него пронеслись витрины по обе стороны.

Вор был прямо впереди, менее чем в пятидесяти метрах.

Он мчался прямо к тупику. Отдел ювелирных изделий из-за слишком большого количества ценных украшений каждый вечер закрывал свои двери — огромные стальные створки, которые невозможно было преодолеть.

Но в последний момент мужчина замедлился, чтобы повернуть, и уперся в выставленный для демонстрации двигатель, который он опрокинул на паркет, прежде чем броситься к выходу, который Ги не заметил.

Он перешагнул через обломки и обошел шарикоподшипники, прежде чем сам выбежал на улицу.

Свежий ночной воздух придал ему дополнительную энергию, и он ускорил бег, увидев, как вор уносится в сторону иностранных павильонов.

Он бежал быстро.

Внезапно желтый луч прорезал полоски света перед киоском и на мгновение запечатлел мужчину в одном из своих неистовых отблесков.

— Стоять! — крикнул охранник. — Вы там! Остановитесь немедленно!

У Ги не было другого выбора, кроме как выйти в свет.

И охранник начал дуть изо всех сил в свой свисток.

У Ги ноги уже горели, и ему с трудом удавалось дышать ровно. Расстояние до другого человека теперь составляло более шестидесяти метров.

Однако поражение не входило в число возможных вариантов.

Ги представил себе Фаустину, чтобы набраться мужества и сил, и продолжил свой безумный бег.

Мужчина, казалось, колебался, но в конце концов решился в конце концов направился к мосту Инвалидов. Уличные фонари освещали его силуэт, мчащийся на полной скорости, его руки отбивали ритм, и он вдруг стал похож на персонажа из тех спектаклей, запечатленных кинематографом, — череду анимированных и синкопированных образов, играющих светом и тенью.

Ги изо всех сил старался не отстать.

Он даже догонял его.

Позади них раздались новые свистки, а затем, внезапно, и спереди.

Два охранника бросились к вору, чтобы перегородить ему путь:

Это был шанс для Ги.

Охранники подняли руки, и один из них достал черную деревянную дубинку. Он не успел опустить дубинку, как на него с полной силой налетел злоумышленник, который даже не сбавил скорости.

Они покатились по земле, и, прежде чем он успел помочь товарищу, второй охранник перевернулся на спину, получив мощный удар кулаком.

Вор уже убежал, но Ги был всего в двадцати метрах от него.

Мужчина запыхался, на мгновение окинул Ги взглядом и, добравшись до другого берега, бросился в темноту неосвещенной аллеи.

Он набросится на меня, как только сможет, понял писатель.

Тогда он схватил пистолет и положил указательный палец на курок, готовый применить его. Инстинктивно он замедлил шаг.

Он прошел вдоль большого здания, чья крыша с высокими фронтонами напоминала крышу ратуши, и продолжил путь, лавируя между скамейками и цветочными горшками, а затем остановился у лестницы, спускавшейся в крытую галерею на уровне Сены.

Ги больше не видел вора. Он потерял его из виду в темном переулке. Он развернулся на месте. Тот не мог быть далеко.

Либо внизу, либо за одним из этих зданий, либо спрятавшись за одной из этих скамеек...

Скрип закрывающейся двери насторожил его.

Гигантские оранжереи. Длинные, как поезд, и высокие, как дом в стиле Османа. Стеклянные сооружения на металлическом каркасе.

Ги бросился к двери и вошел, держа оружие наготове, с кровью, стучащей в висках, и тяжелым дыханием.

Кокосовые и финиковые пальмы окаймляли аллею, извивающуюся между цветущими лужайками и пышными клумбами папоротников, орхидей и гигантских рододендронов. И здесь лунный свет пробивался сквозь огромный прозрачный купол, покрывая природу пепельным покровом.

Он был прямо здесь. Спрятанный среди растительности, Ги был в этом уверен, он не мог пересечь всю оранжерею за десять секунд.

Рукоятка его оружия тяжело давила, и у него было ощущение, что она плохо держится в его влажной ладони.

Ги сжал рукоятку изо всех сил.

Не время сдаваться.

Он сосредоточился на листьях, стеблях и лепестках, высматривая любое движение.

Рододендроны превышали три метра в диаметре — настоящие разноцветные чудовища.

Ги затаил дыхание, чтобы не выдать себя.

Один цветок шевелился, он покачивался.

Писатель уже собирался направить оружие в эту сторону, когда из куста выскочила фигура и повалила его на землю.

Раздался выстрел.

Затем Ги почувствовал, как его придавили, и на мгновение ему показалось, что он только что застрелил нападавшего, но тот успел нанести ему удар кулаком в бок.

На него обрушилась серия ударов кулаками, переворачивая все вокруг, перегружая его чувства, и Ги изо всех сил пытался поднять оружие.

Нападавший отбросил пистолет обратным движением руки, и оружие отскочило чуть дальше, посреди гравия.

Удар коленом в ребра, и весь воздух вышел из легких писателя.

Он должен был что-то сделать немедленно.

Тот собирался убить его.

Ги поднял руки перед собой, чтобы парировать часть ударов, и толкнул то, что, должно быть, было грудью мужчины. Он нащупал кончиками пальцев его небритую шею и впился в нее ногтями.

Тот выдал стон ярости и боли и нанес новую серию ударов кулаками, которые Ги отбивал как мог. Он разглядел опорную ногу нападавшего и схватил ее: они перевернулись вместе, и Ги оказался сверху. Не раздумывая, он ударил костяшками пальцев по носу противника, так быстро и сильно, как только мог, и повторил это движение четыре раза подряд.

Тот оттолкнул его обеими ногами, и Ги приземлился на лиану которая помогла ему не потерять равновесие. Ему почти не удавалось дышать.

Вор полз, пытаясь убежать.

Он истекал кровью, за ним тянулся длинный черный след.

Вдруг Ги увидел, как тот поднял что-то с гравия, и, поняв, что это его пистолет, набросился на мужчину, пытаясь схватить его за руки, пока тот не успел повернуться.

Четыре руки сражались вокруг холодного стального ствола револьвера. С яростью.

Жажда жизни против инстинкта смерти.

Смертоносный ствол оружия начал опасную траекторию движения под Ги.

Он вкладывал в это все, что у него было: свою волю, ярость и всю любовь, которую испытывал к Фаустине.

Он знал, что если отпустит оружие одной рукой, чтобы ударить противника, то не сможет помешать стволу направиться в его сторону.

И тогда у него не будет времени услышать выстрел, как его мозги разлетятся вместе с душой по космосу.

Ги был слабее своего врага.

Он стиснул челюсти. Он закрыл глаза и закричал, чтобы выпустить всю свою ненависть.

Свою потребность победить.

И вдруг его руки упали на землю, а ладони схватили оружие. Другой больше не давил на него.

Он моргнул.

Впервые Ги смог разглядеть его тонкие черты лица, обрамленные грязными, слишком длинными прядями волос. Он не выглядел особо злобным или злым.

Напротив, он вызывал жалость и искал помощи, с широко раскрытым ртом, испуганным взглядом и сжатыми на груди руками.

Ги заметил кровавое пятно посередине груди.

Он попал с первого выстрела.

Он попал в цель с самого начала.

Снаружи охранники свистели так, что щеки у них лопались, он мог видеть, как круги света от их фонарей бегают во всех направлениях.

Ги встал над раненым. Тот задыхался.

Пуля застряла высоко в груди — в сердце или в легких, Ги не знал точно. Дело было плохо.

— Где Фаустина? — спросил он.

Мужчина повернул к нему глаза, но из его губ вырвались лишь влажные рыдания.

— Я должен знать! — воскликнул Ги, приподняв ему затылок. — Где она?

Мужчина не ответил; Ги не знал, не мог ли он или не хотел, он задыхался минуту с отчаянным взглядом умирающего, а потом резко расслабился.

Он был мертв.

Ги рухнул рядом с ним.

Охранники бежали вокруг теплицы, даже не бросая на них взгляда, они устремились по дорожкам.

Ги был ошеломлен.

Он впился пальцами в гравий, охваченный яростью и отчаянием.

Ему не следовало задерживаться, рано или поздно охранники начнут обыскивать это место. Если его отправят гнить в камере, то надежды не останется.

Какая надежда у меня теперь осталась?

У него больше ничего не было.

Он сел рядом с трупом и обыскал его карманы.

Ощупывая каждую вещь, он молился, чтобы там оказался адрес, смятая телеграмма или что-нибудь еще, что могло бы привести его к Фаустине.

Он нашел лишь несколько монет, среди которых был свернутый листок бумаги.

Он поспешил развернуть его, пальцы дрожали.

Там было всего три слова и цифры.

- Турбийон для калибра 145.

Но этого хватило, чтобы пошатнуть уверенность Ги.

В одно мгновение все его уверенности испарились.

Он понял, что его обманули.

С самого начала.

Ги тащил труп на плечах.

Он в полной мере ощутил его тяжесть.

Сначала — чтобы выбраться с территории Всемирной выставки, не будучи замеченным начеку стоящими охранниками, а затем — чтобы найти извозчика, сославшись на то, что человек, которого он нес, был пьян и ранен.

Он дотащил тело вора до борделя Джулии. Воспользовавшись тем, что девушки в основном спали или были заняты с клиентами, он затащил труп на чердак и уложил его на стол.

Гикайбо, судя по всему, не вернулся, и Ги надеялся, что высокий японец выжил, что он находится в какой-нибудь парижской больнице и получает медицинскую помощь.

Теперь нужно было найти способ заставить мертвеца заговорить.

У Ги было для этого только два варианта, второй из которых казался ему совершенно безумным.

Он должен был начать с того, во что верил. С прагматизма, с конкретики. Осмотреть тело, одежду и составить список всех улик, которые, сложенные вместе, могли бы вывести его на след.

Другой вариант можно было рассматривать только в крайнем случае.

Ги не мог поверить, что он об этом думает.

Призвать дух мертвого.

Он пойдет на рассвете к Луи Стейрну, чтобы убедиться, что все в порядке, и если эта ночь не принесет ему никакой другой информации, тогда, возможно, он решится на этот эксперимент.

Ради Фаустины.

Ги не получил ни одного сообщения во время своего отсутствия, а это означало, что Мориарти не вмешивался в дела у Стейрна.

Ги потер руки.

Он должен был действовать методично.

Во-первых, обувь.

Он внимательно осмотрел её, просвечивая лампой изношенную кожу.

В плохом состоянии, но при этом относительно чистые. Он ходил по воде. Подошвы с гвоздями. Низ брюк сильно запачкан, влажный.

Он наклонился, чтобы понюхать их.

Тошнотворный запах. Похоже, он валялся в грязной воде. Пятна.

До середины икры ткань была испещрена темными пятнами.

Остальное: на бедрах — много белой пыли.

Ги заметил значительное количество пыли и в волосах, а также крошечные фрагменты, похожие на камень. Затем он обратил внимание на его руки.

Черные, как будто он прислонился к саже!

Приглядевшись, он обнаружил эту пленку в разных местах трупа, и она вовсе не была жирной, как могла бы быть сажа, а, напротив, очень сухой и без особого запаха.

Человек прошел через грязное место и пошел по жидкой субстанции, которая его запачкала.

Ги подавил глубокое чувство отчаяния; это ни к чему его не привело. Насколько он знал, приспешник Мориарти мог пройти по сточной канаве где угодно в Париже и его пригородах!

И это мог быть даже сам Мориарти, ведь, насколько он знал Леона Марбека, он никогда не видел ни одной фотографии или портрета сбежавших убийц.

Ги ходил кругами вокруг стола.

Он вытащил сложенную записку из кармана и снова посмотрел на нее.

В этом не было никаких сомнений.

Я ошибался с самого начала.

Он узнал этот почерк. Угловатые нижние штрихи, вытянутые верхние.

Он долго его изучал.

Хубрис.

Маркус Лестер.

Во время расследования часовщик прислал ему несколько писем — из провокации, ради забавы, — и Ги занялся тем, что умел лучше всего: придавал смысл словам. Он тщательно изучал эти письма с помощью графологического анализа, чтобы определить личность убийцы.

Все эти письма, которые Ги тщательно расшифровал и проанализировал, помогли ему понять их автора — по крайней мере, так он полагал.

Это было одновременно невозможно и, тем не менее, прямо у него на глазах.

Человек, которого он убил выстрелом в грудь, имел при себе записку, написанную собственноручно Маркусом Лестером.

Я видел, как он умирал! Крокодил проглотил его!

Никто не мог выжить после этого, повторял он себе. Он видел, как тот кашлял кровью и погружался в черные воды канализации.

Тем не менее, именно эта одержимость временем связывала два дела.

Тот факт, что он смог предвидеть кражу турбинов, был доказательством того, что его теория не была ошибочной. Мориарти хотел самое лучшее в часовом механизме определенного калибра.

Размером с сердце.

Похищенные медиумы, мумии, Книга мертвых...

Ги оставался при своем первоначальном выводе: это могло быть только это. Бросить вызов смерти.

Как это сделал, по-своему, Хубрис со своим Левиафаном.

Тот же почерк. Тот же человек.

Это безумие!

Ги сходил с ума.

Все это было лишь долгой игрой его больного мозга. Ничего не было правдой.

Ги посмотрел на труп перед собой.

Кровь почти перестала течь из маленькой дырки посреди рубашки, которая стала красной. Ги закрыл ему веки. Он почти походил на спящего, но это была иллюзия, которая исчезнет через несколько часов, когда вся кровь постепенно стечет под действием силы тяжести к нижней части тела. Тогда он приобретет белесый оттенок, его кожа станет восковой, и под воздействием быстрого обезвоживания веки слегка приоткроются, открыв взору наиболее внимательных стеклянные глаза.

Это не было плодом его расстроенного воображения, человек действительно был мертв. Его сознание рассеялось.

Ги… снова подумал о втором варианте. Это было нелепо.

Этот человек был единственным…

Ги замер.

Почему он пришел один? В банде их как минимум трое, а они посылают всего одного человека, чтобы украсть важную часть их плана…

Ги не нравилось то, что пришло ему в голову.

А что, если они собирались приступить к делу, провести свой эксперимент и не хотели больше ждать? Забрать турбулеры с помощью одного человека, потому что остальные должны были сосредоточиться на другой миссии, требующей большего количества людей...

Ги не получал известий от Стейрма и понимал, что, в конце концов, это не означало, что все в порядке.

Он схватил шляпу и куртку и бросился вниз по лестнице.

В сердце у него было ужасное предчувствие.

Дверь квартиры была приоткрыта.

В прихожей валялись несколько пар ключей, две трости, три револьвера, зажигалка, множество монет и двое часов — их оттолкнуло в угол открывающейся дверью.

Чуть дальше лежали два мужчины.

Неузнаваемые. Лица, изуродованные десятками мелких ран. Ги вспомнил о медиумах, погибших при схожих обстоятельствах.

Он опоздал.

С оружием в руке он осмотрел гостиную, а затем обнаружил в коридоре третье тело, задушенное. Ги узнал начальника частных детективов, нанятых Луи Стеймом. В комнатах никого не было.

Ни Стейрна, ни графини Болоски там не было.

Что произошло? Как вас застали врасплох? ‘ ‘

Ги был в ярости. Из-за их некомпетентности, и прежде всего из-за себя самого.

Во что я вас втянул?

Он быстро обыскал всю квартиру в надежде найти какую-нибудь зацепку, упущенную похитителями, но пришлось признать очевидное: Мориарти забрал то, что искал — самого лучшего медиума Парижа — и не оставил после себя никаких следов.

Ги вернулся в прихожую, к двум трупам.

Почему они оказались здесь, а не в комнате, соседствующей с комнатой графини?

Кто-то постучал в дверь, и они подошли посмотреть, настороженно.

Именно в этот момент их пронзило... Ги остановился над телами. Он никогда не видел и не читал ничего о подобной практике.

Он заметил, что они лежали не по оси коридора, а сбоку, у стены, оба.

Что они здесь делали?

Люк вентиляционной шахты лежал на паркете.

Они его сняли?

Предметы за дверью еще больше разжигали его любопытство.

Он осмотрел их и понял, что это всего лишь металл.

- Мощный электромагнит, — сказал Лафарг!

У Мориарти, должно быть, был портативный.

Ги поднял глаза и замер перед закрытой дверью.

В дерево были воткнуты сотни игл.

На этот раз у Мориарти не было времени терять, он не забрал орудие преступления. Достаточно было проверить дома других убитых медиумов, Ги был в этом уверен: на их дверях найдутся сотни маленьких дырочек.

Ощупав створку еще внимательнее, он обнаружил отверстие побольше, а вокруг — опилки.

Ты пробиваешь дырку шпинделем, чтобы видеть, как они приближаются!

И как он вставлял все эти иглы? Забирался ли он заранее в дома своих жертв, чтобы их там оставить? Или, с помощью духового ружья, мог ли он запускать их десятками через одно и то же отверстие?

Ги точно представлял себе эту сцену.

Два трупа возле вентиляционного люка окончательно дали ему ключ к разгадке.

Сообщник говорит в вентиляционных каналах, чтобы привлечь их внимание. Они подходят посмотреть, и именно в этот момент Мориарти запускает свою дьявольскую машину. Металл резко притягивается, и все иглы, находящиеся в глубине коридора, поднимаются и с огромной скоростью выстреливают в воздух, чтобы ответить на феноменальное притяжение, пронзая все, что попадается на их пути .

Какой больной ум мог придумать такую коварную уловку?

Избавившись от первых двух охранников, Мориарти и его сообщники без труда застали последнего врасплох.

Зачем похищать Стейрна? Ведь он сам не медиум!

Он вспомнил о «Хубрисе. - Когда он хотел запустить свой «Левиафан, - он приложил все усилия, чтобы привлечь Стейрна и всех главных действующих лиц из его окружения, чтобы они своей смертью участвовали в его славе.

История повторялась.

Ги покачал головой. Он не мог с этим смириться.

Ему нужно было вернуться, предупредить полицию, собрать Лафарга и его людей, рассказать все Перотти и выследить Мориарти, или Хубриса, каким бы ни было его имя.

У него не было больше времени на раздумья.

Улицы Парижа проносились с странной скоростью, то в ускоренном темпе, то в замедленном.

Ги временами испытывал ощущение, будто его собственный разум находится не совсем в теле, а над ним. Он чувствовал себя одновременно опустошенным тем, что переживал, и совершенно отстраненным. Даже боль от ударов, которые он получил чуть ранее, не доходила до него.

Придя на улицу Нотр-Дам-де-Лоретт, он осознал, что с утра четверга спал всего два часа.

На востоке забрезжил рассвет субботы.

Ему нужно было прилечь, хотя бы на два часа. Прийти в себя.

Пока безумие не одолело его.

Вернувшись на чердак, он увидел труп на столе. Кровь капала на пол и просачивалась между досками паркета.

Ги подошел, чтобы пристально посмотреть на мертвеца, и для этого пододвинул кресло на уровень его головы.

Он вглядывался в его ухо, когда заметил, что хрящи начали шевелиться.

Они образовали вихревую спираль вокруг черной дыры, втягивая Ги к душе мертвеца.

И, не успел он даже закричать, как рука легла ему на плечо.

Дневной свет ослепил его, полуденное солнце проникало через мансардные окна.

— Ги? Ги? — с беспокойством звал его знакомый голос.

В свете появился Мартиаль Перотти.

— Мартиаль? — пролепетал писатель, язык у него заплетался.

Ги сидел в кресле, у него все болело: ломота, синяки, и даже внутренние органы казались ему чувствительными, когда он потянулся.

— Можете ли вы объяснить мне, что вы делаете с телом этого несчастного?

Ги встал и умылся холодной водой из фаянсовой чаши.

— Это один из тех, кто удерживает Фаустину, — сказал он.

— В таком состоянии он нам не пригодится! Вы смогли что-нибудь из него вытянуть?

— Он не говорил, но это было при нем.

Ги протянул ему клочок бумаги.

— И вы знаете, что это значит?

— Что я с самого начала ошибался. Меня обманули.

— Как это?

Капли воды по одной скатывались с лица писателя.

— Разве вы не узнаете почерк? Хубрис не умер. Он никогда не умирал.

— Не говорите глупостей, я был с вами, я даже стрелял в крокодила! Я видел, как Маркус Лестер умирал и извергал кровь, когда чудовище пожирало его!

— Значит, если Лестер действительно мертв, у нас остается только одно объяснение: он не был Хубрисом.

Перотти выглядел озабоченным, явно обеспокоенным психическим состоянием своего товарища.

— Ги, это он меня оглушил и связал в подвалах Выставки, помните? Вы меня освободили! Так же, как Фаустину и Стейрна!

— Но ни вы, ни они не видели его лица, он застал вас всех врасплох!

— Тем не менее, именно Лестер был среди нас в том убогом подвале. Лестер, который пытался сбежать! Не какой-то другой человек, а именно Маркус Лестер, часовщик по профессии! Только профессионал мог взяться за создание своего жестокого изобретения! Его часы из плоти.

— Почерк, Мартиал, тот же самый! И не только это, но и одержимость временем, и макиавеллизм! Это он, я знаю!

— Хорошо, хорошо, не волнуйтесь. Я вам верю. Это кажется безумием, но раз вы так говорите, я готов это принять. И что же, как теперь поступить?

Перотти не очень хорошо играл в комедию, он прежде всего хотел успокоить Ги, согласившись с ним.

Писатель указал пальцем на труп.

— Я внимательно его осмотрел, он покрыт какой-то пылью, он ходил по грязной воде и... Нужны профессионалы, Мартиаль. Я исчерпал все свои возможности, — признался Ги, внезапно впав в отчаяние.

Перотти внимательно осмотрел тело.

— Это правда, он весь покрыт мелкими частицами. Стоит попробовать.

— Попробую связаться с Лафаргом, у него лучшие специалисты, если он на этот раз мне поверит и не засадит меня за решетку за то, что я притащил труп, который сам же и убил.

Перотти остановил его, когда тот направился к двери.

— В субботу? Удивлюсь, если ваши маленькие гении будут на месте; наши начальники все реже появляются в полиции по субботам. У меня, возможно, есть идея, которая избавит вас от необходимости убеждать Лафарга и по крайней мере убережет вас от временного пребывания в тюрьме. Но для этого вам придется помочь мне погрузить тело в повозку и отвезти в мой участок.

— О чем вы думаете?

— О новом инспекторе, по профессии химике. Он несколько раз помогал нам в расследовании преступлений и краж, просто анализируя частицы!

— Он сегодня работает?

— Он дежурит до вечера. Найдите мне простыню, чтобы накрыть труп, и спускаемся. А потом, если я могу хоть раз отдать вам приказ, оставайтесь здесь и отдохните до моего возвращения. Вы выглядите ужасно, как один из этих убийц.

Поезд покачивался от скорости.

Затем он начал замедляться, приближаясь к станции.

Ги отошел от окна, из которого он наблюдал за городским пейзажем, когда кольцевая железная дорога не пролегала просто по выкопанным людьми оврагам или прямо по туннелям, чтобы не мешать жизни на поверхности.

Кольцевая железная дорога опоясывала Париж, обозначая периферийную границу, за пределами которой настоящий горожанин не хотел жить, а порой даже не хотел бывать. У нее было то преимущество, что она ходила регулярно, была недорога и быстра.

А у Ги было мало времени.

Вскоре после отъезда Перотти он получил телеграмму от Максимилиана Хенкса, в которой тот сообщал, что вернется в Париж уже сегодня в полдень.

Присутствие охотника вселило в него надежду.

Оно успокаивало его. С Хенксом поблизости он чувствовал себя сильнее.

И Ги не пытался интерпретировать это детское чувство, которое может испытывать ребенок при возвращении отца: Хенкс был грозным хищником, лучшим охотником из всех, и в борьбе с Хубрисом он не будет лишним.

В первую очередь важно было найти Гикайбо.

В ожидании известий от Перотти — и Ги из глубины души молился, чтобы они

были хорошими, — он развернул карту Парижа, чтобы отметить на ней больницы, расположенные ближе всего к Всемирной выставке.

Первой была больница «Дам-Франсез, - на юге шестнадцатого округа. Бусико была слишком далеко, утопая на другом берегу в пятнадцатом, а Лаэннек — посреди района, слишком военного, чтобы Гикайбо туда забрел.

Он сошел на станции «Пон-дю-Жур, - прямо перед большим акведуком, по которому мчались поезда, оставляя за собой белоснежный шлейф над Сеной.

Физика сумоиста не могла остаться незамеченной, и Ги поинтересовался на стойке регистрации, чтобы убедиться в его присутствии. Он ничего не выудил.

В конце концов он выследил этого колосса в Божоне, недалеко от Сен-Филипп-дю-Руль, в начале дня. Японец, воспользовавшись отвлекающим маневром Ги и его вора, чтобы сбежать с территории выставки, затем дотащился до экипажа, который быстро доставил его сюда.

Его огромный живот был покрыт белыми полосами, местами испачканными пурпурными кругами.

— Доктор говорит, что мне повезло, — сообщил он с полуулыбкой, едва скрывающей его страдания. — Внутренние органы не задеты, слишком глубоко внутри, хорошо спрятаны!

Гримаса боли исказила его черты, когда он попытался улыбнуться.

— Мне очень жаль, — сказал Ги. — Жаль, что втянул тебя в это.

Японец покачал головой.

— За госпожу Фаустину, — ответил он.

Ги чувствовал себя неловко. Половина дюжины ножевых ранений пронзила живот его друга, и хотя ни одно из них не угрожало его жизни, он прекрасно понимал, что риск заражения оставался высоким.

— Ты поймал того человека? — наконец осмелился спросить Гикайбо.

Ги сжал губы.

— Он мертв.

Гикайбо бросил на него дружеский взгляд.

— Ты умный, ты все равно ее найдешь. Ги сел рядом с кроватью на деревянный табурет.

— Не знаю, — вздохнул он. — Я обнаружил, что все, что я считал правдой в течение нескольких месяцев, было ложью. Тот убийца, за которым мы с Фаустиной гнались в апреле, оказался не тем, кем мы его считали. Все мои анализы, все мои выводы были ложными. С самого начала я указал не на тот путь.

Гикайбо вытянул свою огромную руку и положил ладонь на колено Ги, чтобы утешить его.

— Я ошибся, — продолжил Ги, — настолько, что уже не знаю, что правда, а что плод моего воображения. Потому что именно это я и делал: придумывал ответы!

Сумоист вызвал у Ги улыбку:

— Один китаец как-то сказал мне, что никто никогда не бывает полностью неправ. Даже остановившиеся часы два раза в день показывают правильное время.

— Я знаю, — сказал Ги, — но сейчас во мне все смешалось, и я даже не знаю, какая из стрелок маленькая, а какая большая.

— Все наладится. Смятение всегда проходит.

— Это я должен тебя утешать, друг, а тут я пришел плакаться о своей судьбе! Нет, да какой же я человек? Хочешь, я принесу тебе что-нибудь поесть?

Японец указал на свои раны.

— Нет, болит живот.

— Тогда вот тебе шанс вернуть себе более привычный объем талии!

— Мне нравится так, как я есть. Это моя сила.

— Понимаю.

— А если ты расскажешь всю историю с самого начала? Чтобы снова разобраться в стрелках?

Ги улыбнулся.

— Полагаю, Перотти не вернется домой раньше вечера, в лучшем случае. У меня должно быть немного времени.

И писатель приступил к рассказу о всех своих предыдущих приключениях японцу, постепенно осознавая по ходу повествования, что в одном конкретном моменте не было никаких сомнений.

Он пересекся с Хубрисом.

Ведь именно тот связался с ними через те письма.

Во время расследования Ги обратил внимание на свою небольшую группу.

От улицы Монжоль и ее «короля Пюйе» до «Сенакла Серафимов» под руководством Луи Стейрна, через мясников на Ринке, доктора Эфраима в морге, Мегнина в Музее естественной истории, опиумную курильню отца Камиля и даже инспекторов Пернетти и Легранитие — Хубрис обязательно был одним из них.

Все началось с Милен. Непристойная Милен и ее стремление бросить профессию, чтобы найти себе богатого любовника. Она была отправной точкой.

Ги также подумал о других жертвах Хубриса и отца Камиля. Анна Зебовиц, Вивиан Лонжумо и, косвенно, его дочь Луиза, и все остальные. Те расчлененные тела, найденные под Эйфелевой башней. Помощник часовщика, расчлененный, конголезец Боменго, который воссоединился со своей женой, и, наконец, милая Роза.

Кто скрывался за «Хубрисом»?

Это мог быть только кто-то, с кем он пересекся, кого он привлек, чтобы тот начал ему писать.

Ему нужно было пересмотреть список своих подозреваемых.

Я подозревал их всех!

Даже Луи Стейрн был идеальным подозреваемым. Фаустина уже рассказала Ги, что этот маленький человечек с 1887 года некоторое время жил в Лондоне, в районе Уайтчепел, как некий Джек Потрошитель...

Не он. Он помогал нам с самого начала...

Это было не совсем верно. Его отношение изменилось после того, как Ги спас его из лап Хубриса, вместе с Фаустиной и Перотти. Вероятно, будучи очень благодарным, он с тех пор вел себя особенно дружелюбно и не колебался подвергать себя опасности, чтобы помочь Ги найти Фаустину.

Так кто же? Осталось так много...

— Ты остановился на полуслове, — сказал Гикайбо.

— Прости, я об этом все думал.

— Ты не рассказал, как похитили Фаустину.

— Это правда. Я...

Ги наклонился, положив локти на колени, а руки на щеки.

— Подожди секунду, — сказал он, — как... Как я мог упустить этот момент с самого начала?

— Что ты хочешь сказать?

Начало каждой из этих двух историй. Если Хубрис был еще жив, похищение Фаустины не было случайным, оно было заранее спланировано.

Хубрис помог сбежать четырем опасным людям.

А Леон Марбек не отклонил предложение, которое ему сделали, — он добровольно устроился почтальоном в Вексине. Исчезновение его предшественника не было случайным: он сам позаботился о том, чтобы освободить это место. Чтобы быть уверенным, что будет как можно ближе к Ги и Фаустине.

Хубрис хотел вернуть к жизни мумии? Возможно... но он убедил Марбека, что второй шанс возможен. Именно Хубрис направил Марбека к этому безумному самоубийству ради возрождения, или, по крайней мере, именно он поддержал его в этих фантазиях.

Как настоящий маэстро преступных порывов, Хубрис дирижировал симфонией крови и времени. Реквием по цивилизации. Он сумел проникнуть в самые глубокие бездны каждого и сыграл на них как виртуоз. Он, воплощение излишеств, повелитель бездн.

И Хубрис подтолкнул Марбека в сторону Ги и Фаустины, чтобы служить своим планам.

Чтобы заставить их заплатить за то, что они уничтожили его Левиафан.

Его творение.

Все было заранее спланировано!

Убийства Марбека, чтобы привлечь внимание Ги, чтобы поиграть с ним, одновременно удовлетворяя свои порывы, соединив полезное с приятным...

Хубрис знал Ги, он знал, где его найти.

Кто знал о ссылке в Эльсенор?

Перотти, Луи Стейрн и Джули.

Ги не мог себе этого представить. Ни один из троих не мог быть Хубрисом.

Двоих первых даже похитил убийца, и Ги спас их в последний момент.

Джули.

Ги отказывался в это верить. У нее не было на то никаких причин. Он знал ее, это была женщина, порой жесткая, но любящая.

И это женщина! Женщина никогда не совершила бы таких злодеяний!

Но был ли он в этом уверен? А что, если, напротив, она была способна на самое страшное...

Почему?

Это было абсурдно. Какие знания в часовом деле ей понадобились, чтобы создать Левиафан?

Никаких знаний не потребовалось, только безумное и извращенное воображение...

Однако одержимость временем, часовыми механизмами, турбионами — он убедился в этом, общаясь с Талко и Огюстом Рангором, — все это не придумывается на ходу...

Ги резко выпрямился.

— Ты меня беспокоишь! — сказал Гикайбо.

— Я должен уйти.

— О чем ты думаешь?

Ги надел пиджак, взял трость и шляпу и направился к выходу.

— Я должен покопаться в прошлом, — воскликнул он, выходя.

Несколько часов тикали, в одном и том же ритме, но не одновременно, каждый в своей собственной тональности, и все вместе они создавали бесконечный разговор. Время во всей своей парадоксальности. Единое и множественное одновременно. Параллельные времена.

Вот чем был «Хубрис.

Множественный. Два существа, идущие параллельно, и все же одной сущности.

Два плода одного дерева, одной ветви, одного сучка.

Одно существо, два лица.

Ги остановил Огюста Рангора:

— А, это вы? — удивился он. — Вы в курсе, что ночью было вторжение? Там повсюду нашли кровь!

Ги отмахнулся от вопроса.

— У меня к вам вопрос, он касается Маркуса Лестера. Вчера вы сказали, что знаете его, верно?

— Английский часовщик? Да, он все-таки был небольшой знаменитостью. Я говорю о нем в прошедшем времени, потому что все говорят, что он больше не появится. Я знаю, что говорят о слухах, но в данном случае это...

— Прошу вас быть очень точным, — перебил его Ги. — Это вопрос физики.

Ги беседовал с часовщиком несколько минут, требуя точных ответов, пока не рассеялись мучавшие его сомнения.

Гикайбо был прав. Даже остановившиеся часы показывают правильное время два раза в день.

Ги не ошибался.

Не совсем.

Тогда он поспешил к ближайшему почтовому отделению, чтобы отправить телеграмму по адресу Перотти, с просьбой о помощи как можно скорее.

Затем он отошел от толпы на выставке и вернулся на площадь Конкордия, чтобы найти кучера.

Увидев двух «Быстрых охотников, - беседующих перед киоском с газетами и сигарами, он остановил одного из них:

— У вас есть конверт?

— Все, что вам нужно, чтобы написать записку, месье!

Ги взял все необходимое для записи и вернул юноше конверт, который тот заботливо запечатал.

— Вот, отнесите это на Виллу Монморанси, точный адрес указан на конверте. Для Максимилиана Хенкса, это очень срочно и очень важно.

Он должен был убедиться, что курьер не берет никаких других обязательств на вечер. Что он останется дома.

— Требуется ответ?

Ги замялся.

— Нет. Вот двадцать су, и не заблудись по дороге! Это вопрос жизни и смерти.

Ги не мог усидеть на месте.

Он ждал известий от Перотти.

Без него он ничего не мог сделать.

Молодой инспектор прибежал только в самом конце дня, с заваленными руками планами и щеками, покрасневшими от волнения.

— Мартиаль! Наконец-то, где вы были? Вы не получили мою телеграмму?

— В полицейском участке! — поспешно ответил Перотти, сбрасывая документы на стол. — С лучшими сыщиками с правого берега! Поверьте мне!

— Я жду вас уже три часа! Надо...

— Я знаю, где прячется Хубрис, — перебил его Перотти с гордостью и воодушевлением. — Одежда покойного рассказала все!

Ги скрестил руки.

— Я слушаю, — сказал он, удивленный.

— Во-первых, эта белая каменистая пыль, немного пористая, легко крошится, и несколько более крупных кусочков, найденных в волосах покойного, показывают, что это необычный камень, даже с дырками, вероятно, мельничный камень или бут! У вашего человека было достаточно этого, чтобы свидетельствовать о длительном пребывании в окружении, построенном из этого материала. Затем, черные частицы — это углерод исключительной степенью сухости! Вы знаете, что это означает?

— На ощупь я подумал об угле?

— В таком большом количестве и настолько высохшем — нет, скорее всего, кокс.

— Те брикеты, которые мы кладем в печи или камины, чтобы огонь долго горел?

— Именно! Но в виде порошка! И он был им весь покрыт!

Мартиаль ликовал от своих находок.

— Коксовый завод?

— А знаете ли вы, кто поставляет брикеты для всего Парижа? Газовые заводы! Им ежедневно доставляют от трехсот до тысячи тонн каменного угля! Этот уголь сразу же сжигается для получения газа, который питает наши лампы и уличные фонари! В результате получается этот плотный кокс, который они сразу же перепродают уличным торговцам! Но во время всего процесса остывания выделяется огромное количество пыли!

— Газовых заводов в Париже несколько!

— Подождите! А вот следы на брюках — это кровь! Среди прочего. Этот человек шел по жидкости по колено, воде, смешанной с кровью, ведь кровь все-таки была разбавлена! И мы также заметили пятна экскрементов.

— Канализация? — предположил Ги, основываясь на последней заметке.

— И не просто какая-нибудь! Канализация рядом с скотобойнями! Это единственное объяснение всему этому количеству крови! Ведь, как мы знаем, парижские скотобойни сбрасывают в канализацию тысячи литров крови каждый день, чтобы обеспечить пятьсот тонн мяса, которые город потребляет ежедневно!

— Канализация рядом с газовым заводом и скотобойней... Квартал Сен-Ламбер в пятнадцатом округе!

— Нет, — успокоил его Перотти, сам не теряя при этом своего энтузиазма. — Посмотрите.

Он развернул план Парижа, а затем оттолкнул его, чтобы взять план канализационной системы.

— Три большие артерии здесь — это коллекторы, реки подземного мира, если хотите, а все ответвления — это канализационные трубы, впадающие в них, то есть, по сути, притоки.

Если присмотреться, то на левом берегу всего один коллектор, который принимает воды Биевра, проходит под бульваром Сен-Мишель, и посмотрите, как он держится вдали от южной части Парижа.

Если проследить трассу сточных труб, проходящих под скотобойнями левого берега, то они соединяются с теми, что находятся под газовым заводом Сен-Ламбер, лишь очень позднее, кровь успевает в значительной степени раствориться в потоке!

Зато на самом севере у нас есть сеть прямо под скотным рынком и скотобойнями Ла-Виллет, которая проходит под газовым заводом, расположенным прямо рядом!

Тогда Перотти развернул третий, более старый план с гораздо менее разветвленной сетью.

— Вот первая канализационная сеть, четко зафиксированная в 1631 году до крупных работ 1855 года. В то время сводчатые участки, то есть подземные, строились из мелиоративной плиты. С тех пор мы изготавливаем их из цемента, благодаря его прочности и гораздо большей устойчивости к влаге. А теперь сравните этот план с новым. И посмотрите: под газовым заводом Ла-Виллет отсутствует значительный участок. Многие старые канализационные трубы были заброшены. Я полагаю, что эта забытая клоака, в которой ваша жертва, возможно, была погребена под слоем мельничного камня, — это логово Хубриса. Именно там он держит Фаустину.

Ги восхищенно присвистнул.

— Вы маленький гений, Мартиаль.

— Должен признаться, что я взял на себя задачу добыть эти планы и сопутствующие данные для их изучения, но основной научный анализ принадлежит моему коллеге-химику.

Ги схватил Перотти за руки, чтобы тот стоял перед ним.

— У меня тоже есть важное откровение для вас, Мартиаль.

— Что же?

— Я знаю, кто такой Хубрис.

Ошеломленный, Перотти медленно открыл рот и оставил его широко раскрытым.

— Вы… вы серьезно?

— Однако ваше ценное открытие меняет мои планы. Сначала мы спасем Фаустину, а потом разоблачим его.

— Но кто это? Кто-то из наших знакомых?

— Максимилиан Хенкс — это Хубрис.

Мир словно обрушился на плечи маленького инспектора.

— Охотник?

— Сам он.

— Но... как... как вы можете быть в этом так уверены?

— Я вам объясню. А пока Фаустина в наших руках. Мартиаль, беги на почту и телеграфируй Хенксу, что нам нужно срочно встретиться. Он будет дома, я только что убедился в этом. Назначь ему встречу у входа в газовый завод в Ла-Виллет и как можно скорее присоединяйся ко мне.

— Но он поймет, что вы его раскусили!

— Поскольку полиция не арестовала его у него дома, он поймет, что я хочу сделать это личным делом. Тем скорее он прибежит. Возьмите свое оружие и нескольких человек, которым доверяете. К тому времени я уже заберу Фаустину.

Все дело было в времени.

А у Ги его оставалось совсем немного.

Генеральная газовая компания занимала несколько гектаров вдоль парижских крепостных валов: огромные круглые газовые резервуары, небольшие административные здания, железнодорожные пути, столь многочисленные и идущие параллельно, что напоминали под луной пряди серебристых волос, забытой титаном, головокружительные ангары, где сушились отвалы угля, и, наконец, перерабатывающий завод.

Никто не охранял вход — широкий проход, открытый ветрам, выходящий на мощеный двор, с одной стороны — старые здания, а с другой — дорога, ведущая к заводу. Ни души, которая могла бы помешать Ги перейти железнодорожные пути по мостику из шпал, уложенных между рельсами и на щебне.

Поезд разгружал свой груз — драгоценное черное золото, которое и в эту ночь должно было избавить Париж от тьмы; локомотив свистел, струи пара вырывались из его стальных ноздрей. Рабочие были лишь безликими силуэтами, их движения были механическими, ровными и точными; лопата за лопатой они наполняли желудок города, жаждущего света настолько, что опустошали его недра и порабощали его детей.

Согласно планам, собранным Перотти, в заброшенные канализационные коллекторы можно было попасть через служебный колодец рядом с печами завода.

Ги прошел вдоль жестяных стен, высоких, как подножия горы, и мимо больших отверстий, из которых валила волна удушающего жара. Ряды печей и котлов извергали из своих раскаленных пастей обжигающее дыхание, которое наполняло атмосферу огнем. Язык расплавленной лавы кружился среди гейзеров ярко-желтого цвета, словно слюна самого Дьявола. И перед этим адом сгорбившиеся, сжатые лихорадкой люди пеклись, чтобы обеспечить непрерывное питание этих голодных обжор. Другие очищали тигли от остатков материала; как только уголь был дегидрирован, они извлекали розовые слитки, испещрённые кусочками камня, пульсирующие от жара, которые разгрузчики спешили выносить наружу, вытянув руки, покрытые жирным чёрным потом, и опрокидывали их среди других куч остывшего графита. Тогда один человек обливал водой адские языки пламени, которые рычали едким дымом, прежде чем быстро погаснуть.

Ги поспешил пройти мимо этой печи и, как только он прошел сквозь теплые облака дыма, понял, что его окутала тонкая пленка черной пыли.

Как же Хубрис привел Фаустину сюда? Среди этого непрекращающегося кипения, каким образом ему удалось привести женщину против ее воли, так что никто этого не заметил?

Потому что никто не отрывает глаз от своей работы.

Здесь все было идеально механизировано: у каждого своя работа, свой ритм, и этот ритуал не терпел никаких отвлечений. Никто не обращал внимания на его присутствие, заметил Ги. Достаточно было перенести большой мешок или даже найти проход на другую сторону, проходимый для тележки, и отвезти туда несколько хорошо наполненных ящиков.

Ги замедлил шаг. Он почти дошел. Он видел резервуары, служебный колодец, должно быть, был уже недалеко.

Он держал керосиновую лампу и оставил одну руку свободной для оружия, которое хранил в кармане куртки.

Ведь освободить Фаустину будет не так просто.

Для него было бы менее рискованно для собственной жизни обратиться в полицию, попытаться убедить полицейского, что вся его история правдива, и ворваться в подземелья с несколькими вооруженными полицейскими.

Менее рискованно для его собственной жизни, но не для жизни Фаустины. Эти грубые, взбудораженные и нервные от мысли найти двух сбежавших убийц, ринулись бы вперед, готовые застрелить первого встречного. Полиция не славилась тем, что действовала в перчатках.

Что касается возвращения к Лафаргу, Ги не мог терять столько времени.

Ему приходилось обходиться тем, что было под рукой.

В первую очередь освободить Фаустину. А дальше он будет импровизировать.

Все будет зависеть от оперативности Перотти.

Ги пробирался между небольшими чанами и, заметив многочисленные следы на земле, пошел по ним до люка, снабженного рычагом.

Вот оно.

Сердце у него билось быстро.

Фаустина была там, внизу.

Писатель потянул за рычаг, чтобы открыть железный люк и выдвинуть лестницу из перекладин. Он включил фонарь и осторожно спустился вниз.

Проход внизу оказался уже, чем он ожидал. Свод был покрыт мельничным камнем.

Пора было достать оружие.

Ги был начеку. Хубриса здесь не было, но двое оставшихся приспешников могли дежурить — они не оставили бы Фаустину, Луи Стейрна, графиню Болоски и двух медиумов без присмотра.

Он шел по влажной земле, усыпанной маленькими скелетами — кошек, крыс, иногда даже собак. Ги тут же почувствовал на шее дыхание зловония. Гниющая падаль, в этом не было никаких сомнений.

И он приближался к ней.

Он положил руку на стену, чтобы удержаться, когда поворачивал за угол, и не заметил приближающейся гигантской пасти чудовища.

Длинная челюсть, покрытая острыми зубами, достаточно большая, чтобы захватить целую человеческую конечность, увенчанная двумя маленькими желтыми глазами — чудовище появилось внезапно, вытянув клыки в воздух, чтобы разорвать ногу Ги.

Дальше все произошло очень быстро, слишком быстро. Ги заметил лишь быстрое движение, и, прежде чем его внимание переключилось на огромное существо, оно уже было на нем. У него не было ни времени, ни рефлекса, чтобы нажать на курок револьвера.

Он понял, что ему вот-вот оторвут ногу одним ударом, и все, что он мог сделать, — это приготовиться к сильной боли.

Чтобы не потерять сознание. Чтобы выжить, если это возможно.

Зубы щелкнули в пустоту, а в воздухе раздался звон стали.

Крокодила сдерживала цепь, и она только что натянулась.

Челюсти яростно открывались и закрывались.

Ги тут же отшатнулся, пошатываясь от страха.

Крокодил, который находился под Эйфелевой башней.

Тот самый, что пожрал Боменго и Маркуса Лестера.

Страж Хубриса. Верный тому, кто снабжал его пищей... Крокодил, украденный весной из цирка у Порт-де-Витри, — Ги наконец узнал об этом, просматривая газеты во время своего изгнания. Он ухватился за эту идею — украденное животное — чтобы избавиться от ужаса перед сверхъестественным существом.

Ги поднял фонарь, чтобы осветить как можно больше пространства и убедиться, что крокодил не сможет за ним последовать, и продолжил свой путь, задыхаясь и теряя ориентацию от того, что только что пережил.

Затем он вышел в поперечный проход — современный канализационный туннель, расположенный немного ниже, полностью выложенный цементом, неширокий, с низким потолком, но наполненный водой, в которой запах аммиака смешивался с более металлическим ароматом.

Кровь. Кровь с скотобоен.

Старый канал продолжался прямо. У Ги не было выбора, он спустился и ступил в холодную жидкость. Дрожь пробежала по его спине.

Оказавшись на другой стороне, ему пришлось наклониться, чтобы пройти через два очень низких прохода, прежде чем за поворотом появился мерцающий свет.

Он тут же выключил фонарь и опустил его на землю.

Он был на месте. Фаустина находилась в нескольких метрах, как и спасение.

Не шуметь, не выдать себя, воспользоваться эффектом неожиданности, на который он так рассчитывал.

Ги был готов на все, чтобы найти свою возлюбленную, он не колебался применить оружие.

Убить, если понадобится.

Он преодолел последний отрезок очень медленно, стараясь не наступить куда попало, держась за стену свободной рукой.

Мужчина напевал:

Что вы сделали? О, не много,

Бедность и детей.

Пора мне отдохнуть, Мне семьдесят лет.

Давайте пойдем прямо сейчас

И быстро расстреляйте меня.

Ги узнал старую песню времен Коммуны.

Человек был совсем рядом. Ги еще немного прополз, пытаясь разглядеть, что там происходит.

Он поднял голову и увидел, что проход расширяется, почти превращаясь в небольшую комнату. В конце его закрывала старая, изъеденная червями деревянная дверь.

Певец стоял менее чем в трех метрах, спиной к нему, сидя на земле, обхватив руками ноги, подтянутые к груди. Лампа висела на старом гвозде и освещала человека в самом конце.

Ги узнал графиню Болоски, с кляпом во рту и связанную.

Ни Фаустины, ни Стейрна, ни даже двух похищенных медиумов.

Леон Марбек больше не представлял угрозы, а учитывая человека, убитого Ги в оранжерее Всемирной выставки, у Хубриса осталось всего два сообщника. Если, конечно, полиция не упустила из виду еще один побег.

А Ги видел только одного. Где был второй?

С Хубрисом? Или за этой дверью?

Он не мог использовать свое оружие, не обнаружив сначала другого убийцу и Фаустину. Он не хотел рисковать захватом заложников и кровавой бойней.

Однако Ги сомневался. Если ему удастся подойти к этому типу достаточно близко, ему придется его оглушить; вчерашний опыт отговаривал его от рукопашной. Эти люди — настоящие звери, способные разорвать его на куски голыми руками.

Он не мог ждать, он и так слишком задержался, тихо шагая по коридорам.

Хубрис вот-вот должен был появиться.

Ги почувствовал внезапный прилив крови к голове, и накопившаяся с момента исчезновения Фаустины напряженность взорвалась. Он выпрямился и одним прыжком приземлился на спину певца, который успел лишь повернуть голову, прежде чем ужасный удар прикладом сразил его в висок.

Мужчина рухнул в обломки камня, потеряв сознание от удара.

Сердце Ги билось так, что, казалось, вот-вот разорвется.

Он колебался. Графиня или дверь?

Безопасность Фаустины превыше всего.

Он бросился к глубине небольшого зала и оттолкнул хрупкую створку. Отвратительный запах сразу же ошеломил его.

Снова этот привкус гниения, едкий и тошнотворный.

Одежда валялась беспорядочной кучей, несколько десятков вещей.

Что вы здесь делаете?

И когда он поднял голову, он понял, что Хубрис вернулся, без всякого сомнения.

Коридор сужался, а камень исчезал.

Вместо него стены из кожи, сухожилий и мышц сгущались, образуя все более узкий проход.

Звуковой щелчок позади него заставил его застыть.

Это было невозможно. Охранник получил такой удар, что Ги даже подумал, будто пробил ему череп. А второго убийцу он нигде не видел.

— Вижу, вы нашли мою маленькую берлогу, — сказал очень знакомый голос.

И это был не голос Максимилиана Хенкса.

Ги дал волю своему гневу на самого себя, выдохнув длинный вздох смирения.

Ему следовало действовать быстрее. Он это знал. Время было залогом его успеха с самого начала.

Он поднял руки и повернулся лицом к Хубрису.

— Потише! — приказал тот. — Покажите мне свои руки, не играйте со мной.

Ги стоял перед ним. Свет лампы освещал его в контровом свете, и он не мог хорошо разглядеть его черты, но замечал отблески на пистолете, который тот направил на него.

— Бросьте оружие к своим ногам, — приказал Хубрис.

Ги подчинился.

— Где Фаустина? — спросил он.

— Вы скоро ее увидите.

Хубрис сделал шаг к нему, вышел из круга света, и его лицо стало видно.

Мартиаль Перотти выглядел суровым. В маленьком инспекторе не осталось и следа того почти юношеского возбуждения, которое он еще час назад демонстрировал.

— Я хочу ее увидеть. Вы мне это должны, Мартиаль.

— Я вам ничего не должен. Это вы подставили меня! Помните мое творение? Вы его сожгли!

На этот раз он утратил самообладание, гнев на мгновение овладел им.

— Это было дело всей моей жизни! — настаивал он.

— Вы сбежали в тот день.

— У меня не было выбора! Вы зашли слишком далеко! Я знал, что если не предоставлю вам правдоподобного виновника, вы никогда не отступите! Ни вы, ни Фаустина. Я пытался вас напугать, отговорить, но нет! Вы с каждым разом становились все более упрямыми! У меня не осталось выбора.

— Вы участвовали в нашем расследовании!

— Да, и я играл с вами.

Последнюю фразу он произнес с оттенком удовольствия.

— Играть с жизнями других — это ваша потребность, не так ли?

— Романист, который мечтает поймать меня, как тут устоять? Я видел вас в тот

вечер, с полицейскими, у постели Милен, я наблюдал, я слушал. Когда я потом подошел к вам, моей целью было забрать дневник Милен. Я знал, что у нее был дневник, и мне нужно было убедиться, что она не упоминает в нем ни меня, ни отца Камиля.

— Вы придумали эту историю с беременностью.

— Именно. Кто мог утверждать, что я лгу? Не она! — хохотнул Перотти.

Ги вспомнил выводы врача из морга: Милен не ждала ребенка. Вместе с Фаустиной они наивно полагали, что она солгала Перотти, чтобы манипулировать им и завоевать его привязанность, с тем чтобы вырваться из своей жизни куртизанки.

— Я просто не предвидел, что вы решите начать свой личный крестовый поход, — добавил Перотти. — Я увлекся этими сеансами, когда мы все вместе обсуждали меня! Да, признаю, я поддался вашему влиянию из-за гордости. Ваш выбор прозвать меня «Хубрис» был весьма ироничен в этой ситуации. Иногда я пытался сбить вас с пути, подтолкнуть к тому, чтобы все прекратить, но нельзя резко остановить поезд, мчащийся на полной скорости!

— Вы же не полицейский, верно?

— Не больше, чем вы. Я просто увидел Легранье и Пернетти на месте моих... действий. Я поступил с ними так же, как и с вами: следил за ними, пытался понять, кто они. Мартиаль Перотти — настоящий инспектор, с которым я никогда не встречался, я лишь присвоил себе личность человека, о котором слышал.

— Вот почему тот Перотти, о котором мне рассказывал Лафарг, был бюрократом, и почему я никогда не мог дозвониться до вас в участок, а всегда только домой. А полицейские архивы, которые мы вместе просматривали?

— Я не лгал вам в тот вечер: я подкупил охранника. Любой человек поддается коррупции, нужно только знать его цену.

— Должен признать, что вы поступили ловко.

— Вы себе не представляете, сколько раз вы ставили меня в неловкое положение! И когда вы раскрыли мой маленький запас трупов под Эйфелевой башней, я сначала был действительно очень, очень расстроен. И тогда мне пришла в голову идея сыграть и придумать письма. Ах, ваши бесконечные сеансы графологии! Я до сих пор смеюсь над этим!

— Ведь все указывало на вас. Жизнь, о которой вы мне рассказывали, была настоящей, не так ли?

— Да, вплоть до моего мнимого поступления на службу в полицию. Но что касается вашего анализа, то он был смехотворен!

— Потому что это был именно вы, такой, какой вы есть, а не такой, каким вы себя видите.

— Вы не понимаете? С самого начала я следил за каждым вашим шагом! Вы были настолько убеждены, что можете понять правду с помощью ваших романических методов, что это становилось просто жалко! Вы так хотели быть правы, так хотели в это верить, что сделали все, чтобы подтолкнуть меня к тому, чтобы я подал вам Лестера на блюдечке!

— Я вас раскусил.

— Нет, если бы я не послал Марбека в ваши лапы этим летом, вы бы всю жизнь верили в свою правду! Ту, которую вы сфабриковали, смешав реальность и вымысел! Все, что мне оставалось сделать, — это отвечать на ваши бредни, инсценировать реальность так, чтобы она соответствовала вашим фантазиям. Признай, друг мой, ты попал в собственную ловушку! Ты поверил в свое собственное творение. Ты перенес свою выдумку в реальность, а я просто подстроил последнюю, чтобы не разочаровать тебя.

Ги покачал головой.

— Я хочу увидеть Фаустину.

Хубрис кивнул с садистской усмешкой.

— Ах да, Фаустина! Знаете, когда я понял, что никогда не смогу помешать вам довести свои идеи до конца, я сразу же понял, что мне нужно ускорить свое творение, чтобы представить его миру, пока вы не вмешались. Возможно, вы путали реальность с вымыслом, но рано или поздно вы бы помешали мне.

В тот день я заманил Луи Стейрна, этого напыщенного хвастуна, чтобы с ним разобраться. Мы совершенно не сходились во мнениях о сущности мира духов. Пришла и Фаустина. Это было больше, чем я мог надеяться. И тут появились вы. Мне пришлось импровизировать.

Я перерезал Лестеру веревки и ушел прятаться в угол, ожидая, пока ваша одержимость сделает остальное. И я не прогадал!

— Лестер был невиновен, — тихо сказал Ги.

— Этот испуганный мальчик, бежавший, спасал свою жизнь, с ужасом в душе, а вы увидели в нем преступника, стремящегося ускользнуть от вас.

— Если бы крокодил не убил Маркуса Лестера, вы бы застрелили его, не так ли?

— О, мне стоило лишь притвориться, что я видел, как он достает оружие, и дело было бы сделано. Но, как в хорошем романе, вы, автор этой истории, подарили нам зрелищный финал, достойный величайших! Схватка в грязи и монстр, пожирающий монстра, мне это нравится! Это было непредсказуемо!

— Вы отвратительны, — пробормотал Ги.

— А знаете, что было самым сложным во всем этом? Удалось ли мне достаточно сильно потянуть зубами за веревку, чтобы связать себе руки, и чтобы это выглядело правдоподобно!

— Хватит болтать, я хочу увидеть Фаустину.

Хубрис внезапно помрачнел.

— Вы сожгли мое творение, прежде чем мир его открыл, — упрекнул он бесстрастным тоном. — Прежде чем я смог бы изменить восприятие времени. И жизни. Я рассчитывал на это, чтобы потрясти научное сообщество, понимаете? Они бы мне помогли. Вместо этого мне пришлось все делать самому.

— О чем вы говорите?

Хубрис то приходил в себя, то впадал в бред.

— Почему, по-вашему, я все это сделал, а? Ради себя? Нет, конечно же нет. Это ради нее!

— Она? Кто она?

— Единственная, кто когда-либо любил меня. Единственная, кто заслуживал моей любви. Это для нее.

Внезапно нервные тики исказили лицо Перотти.

Ги больше ничего не понимал.

Хубрис указал стволом своего оружия на трубу из крови и плоти.

— Залезай туда.

— Вы же не серьезно? Я не...

— Ползи! — внезапно заорал Перотти. — Твоя Фаустина на другой стороне!

Тогда Ги опустился на колени и положил руки на холодное мясо.

— Это очищение, — воскликнул Хубрис у него за спиной. — Возрождение.

Ги пробрался внутрь этой сшитой кишки, подавил желание блевать, не подчиняться Хубрису, и шаг за шагом прошел через мембрану из плоти.

Когда он приподнял кожу, скрывавшую вход, его встретил гораздо более просторный зал.

Его ждал мужчина с ножом в руке, выглядящий испуганно.

На его горле виднелся большой шрам.

— Успокойся, Шарль, — приказал Хубрис, появляясь в свою очередь. — Позволь представить тебе Ги из «Тимея, - нашего… Немезиду!

Ги проигнорировал убийцу и стал искать взглядом Фаустину.

Фонари рассеивали ровный свет, освещая каменный алтарь, уставленный флаконами и сверкающими механизмами, на котором лежал длинный свиток пергамента: египетская «Книга мертвых.

В самом конце он заметил два деревянных ящика, похожих на саркофаги.

Несколько мумий были безжалостно опрокинуты посреди помещения Полотно

прикрывало фигуры в другом углу, и Ги догадался, что под ним что-то шевелится.

Фаустина.

— Я хочу её увидеть! — раздражённо воскликнул Ги.

— Ты веришь в меня, Ги?

Писателя беспокоил не столько внезапный переход на «ты, - сколько шутливый тон.

— Ты веришь в то, кем я являюсь? — продолжил Хубрис. На пути Хубриса?

— О чем ты говоришь?

— О том, что я делаю! Ты веришь в это?

— Ты убиваешь живых существ, как я могу с этим согласиться?

Хубрис, казалось, опечалился. Он прошел вглубь зала и опустился на колени перед одним из длинных ящиков.

— Я не сумасшедший, Ги, у меня есть цель! Я вот-вот докажу свою теорию. Когда ты сжег мое творение, ты уничтожил произведение искусства и утверждение, что истинное человеческое время — это человек! Это жизнь, текущая в нем, вот единственное время, которое существует! Кровь! И душа, которая ее несет.

Хубрис погладил верх ящика, затем выпрямился и указал на мумии у своих ног:

— Я многому научился в Египте! В плане сохранения тел, это правда, но прежде всего о путешествии духа в загробный мир. И знаешь ли ты, чего не хватает мертвому существу, чтобы вернуться к жизни?

— Его душа и сердце? — спросил Ги, надеясь, что, пойдя ему на встречу, он быстрее доберется до Фаустины.

— Именно! Что касается сердца, то мы уже умеем их делать! Эти идеальные маленькие механизмы с ровным ходом! — ответил Хубрис, хватая часовой механизм с алтаря. Конечно, из-за твоих проделок прошлой ночью это не идеальные сердца, но сойдут, по крайней мере для начала.

— Ты действительно собираешься воскресить этих мумий?

Хубрис отмахнулся от них.

— Не получилось, — признался он, — они, думаю, слишком старые. Их душа уже слишком далеко.

Даже с тем жандармом, которого Леон нам предложил, ничего не вышло, даже с мумией в его венах, которая должна была сделать его сильнее, у нас не было сердца! Этот трус Раблоа ускользнул из наших лап, прежде чем мы успели их изготовить! Думаю, он не выдержал гениальности моего видения.

Хубрис вернулся к длинному ящику и осторожно приподнял крышку.

Янтарный свет осветил тело пожилой женщины с восковой кожей, сложенными на животе руками.

Хубрис нежно посмотрел на нее.

— Я действовал с невероятной точностью, — сказал он, — чтобы придать ей такой вид. Я в точности следовал инструкциям египтян. Уверен, они бы мной гордились.

Хубрис кончиками пальцев коснулся лба покойной.

— Мама мной гордится, — добавил он.

У Ги закружилась голова.

С самого начала все это было делом рук фанатика, одержимого своей матерью. Неуравновешенный ум, который из-за нее скатился в одержимость, а затем и в преступление. Ги вспомнил весь тот графологический анализ, который он провел в отношении Хубриса несколько месяцев назад. Гикайбо был прав: человек не может ошибаться постоянно.

И первым человеком, о котором он подумал в тот момент, был милый Мартиаль Перотти.

Этот маленький инспектор-интроверт, который очень рано взял на себя заботу о семье после смерти отца, который заботился о своих близких и о матери.

До какой степени? Какие отношения у него были с матерью?

— Вы сумасшедший, — тихо произнес Ги, не осознавая этого.

— О, вы действительно так думаете? Сердце — это всего лишь насос, приводимый в действие слабым током, его можно заменить. Тело и часть его жидкостей могут сохраниться, если их сохранить по старинным египетским методам. Когда я работал над своим творением в недрах Парижа, я много переписывался с венским врачом Карлом Ландштейнером, он проводит потрясающие исследования по совместимости крови между людьми.

Он утверждает, что вскоре сможет представить выводы своих исследований, объясняющие неудачи и успехи переливания крови, но я сам достиг результатов, порой убедительных! Это возможно! Даже если существует риск отторжения, это может сработать. Остается душа! Она здесь, вокруг нас, на другом плане, и ей нужен лишь хороший проводник, чтобы вернуться в свою оболочку! Кстати, спасибо, что подали мне графиню на блюдечке, те два медиума, что у меня были, не годились. Мне нужна лучшая!

— Мы не имеем никакого отношения к вашему делу, — попытался его уговорить Ги, — ни Фаустина, ни даже Стейрн, оставьте...

— Ах, этот добрый Луи Стейрн! Мы поссорились, вы знали? По поводу загробного мира. Он убежден, что при смерти сознание распадается, и остается только бессознательное.

И поэтому мертвого нельзя воскресить, иначе он будет пустым, да и вовсе чудовищным. Я решил доказать ему, что он ошибается.

Одним жестом Хубрис приказал Шарлю Мондуку подойти к занавесу, и убийца отдернул его, обнажив два трупа, которые, как догадался Ги, принадлежали медиумам, и Луи Стейрна, скованного и испуганного.

— Луи отдаст свою кровь за возвращение моей матери, — жестоко сказал Хабрис.

У Стейрна глаза выпучились, он тряс головой во все стороны.

Ги понял, что невозможно вразумить Хубриса. Хубрис был безумием, крайностью. Он дойдет до конца своего безумия.

— Не делайте этого, — сказал Ги.

Хубрис пристально посмотрел на Ги своими пустыми глазами.

— Вы не верите в меня, я это чувствую.

— Это безумие...

— О, вы не должны так говорить! (Он протянул указательный палец в сторону Ги.) Все ваши надежды теперь лежат в моих руках!

И, ударив ногой по второму деревянному ящику, он обнажил тело Фаустины.

Кожа, похожая на воск.

Руки сложены на животе.

— НЕТ! — закричал Ги, бросаясь к Фаустине.

Мондук оказался быстрее и удержал его за плечи как раз в тот момент, когда Ги уже почти дотянулся до неё.

— Не трогайте её! — предупредил Хабрис. — Она хрупкая!

— Что ты наделал? — зарычал Ги. — Что ты наделал, чудовище!

— Я заставляю вас заплатить за вашу тщеславность. За все те ужасы, которые вы все это время высказывали в мой адрес, и за уничтожение моего творения! Теперь у вас нет выбора. Вы должны поверить в меня.

Ги стоял на коленях, весь его мир только что рухнул. Он открыл для себя истинный смысл слова «хаос.

— Если хочешь, чтобы она жила, тебе придется отдать ей свою кровь, — объяснил Хубрис с наслаждением, которое струилось из каждой поры его лица. — Тогда она станет моей женой. Я прощу ее. И мы будем счастливой семьей.

Ги слышал только крик своего отчаяния. Его чувства были парализованы. В этом забытом подвале он уже не был совсем собой.

Фаустина была мертва.

Вероятно, в ту же ночь, когда ее похитили. Хубрис уничтожил ее.

И тем самым он уничтожил Ги.

Вся эта уловка была придумана вместе с Леоном Марбеком, чтобы заманить Ги, потому что Хубрис знал, что тот не сможет устоять перед запахом крови, что он примчится сразу же после первых преступлений, чтобы защелкнуться в челюстях его ужасной ловушки. Чтобы спровоцировать похищение Фаустины. Планировал ли Марбек сбежать после этого? Вернуться в Париж, чтобы уйти от Ги?

Хубрис сумел окружить себя людьми, подобными ему. Он перерыл прессу, чтобы найти их, выследить себе подобных, проявить изобретательность и помочь им сбежать, чтобы собрать армию убийц, которым он предоставил повод продолжить свое мрачное дело. Слабые умы, которыми он мог управлять.

Он все спровоцировал, вплоть до приезда Ги в Париж.

Чтобы закончить здесь.

Хубрис протянул ему руку.

— Давайте, вставайте. Пора. Начнем с вашей Фаустины.

Ги был теперь лишь пустой оболочкой. Его разум блуждал где-то вдалеке, отказываясь возвращаться в эту реальность страданий.

— Ваша жизнь за ее, — настаивал Хибрис. — Я знаю, что она вам дорога, достаточно, чтобы предложить ей новую жизнь.

— Ваша рабыня, — пробормотал Ги. — Она будет вашей рабыней.

Говорил не он сам, а некая форма примитивного сознания — единственное, что еще оставалось в нем способным к взаимодействию.

— Ее сердце не будет идеальным, и в этом будешь виноват только ты сам, — сказал он, вернувшись к обращению на «ты, — но если операция пройдет так, как запланировано, я найду сердце для своей матери. И Фаустина сможет похвастаться тем, что была первой. Пионеркой. Посмотри на это и с этой стороны. Она войдет в историю, и все мы вместе с ней.

Ги уже даже не чувствовал биения собственного сердца.

Вся жизнь покинула его.

Луи Стейрн стонал сквозь кляп, пытаясь ползти к выходу. Шарль Мондук подошел и пнул его в ребра, чтобы заставить замолчать и удержать на месте.

— Шарль, — сказал Хубрис, — поднимись к входу в завод. Хенкс скоро прибудет, приведи его ко мне.

В Ги тогда зажглась маленькая искорка.

И она воспламенила ненависть, наполнявшую его душу.

Освободившаяся энергия ярости пробудила его, и у него осталась только одна цель.

Заставить Хубриса заплатить за свои поступки.

— Вы все-таки отправили телеграмму Хенксу? — спросил он.

Хубрис сухо хмыкнул.

— Я не собирался упускать такую возможность! Пригласить к себе великого белого охотника! Я хочу, чтобы он стал свидетелем моего триумфа, а потом посмотрим, кто на кого охотится! — сказал Хубрис, наклонившись к уху Ги. Кстати, мне очень интересно, какая новая одержимость заставила вас заподозрить, что это я?

— Ничего.

Хубрис выпрямился, насторожившись.

— Я просто надеялся, что ваше раздутое эго ухватится за эту возможность привлечь к себе Хенкса, великого белого охотника, как вы его называете.

— С чего это?

Сомнение перешло на другую сторону.

— Потому что друг сказал мне, что человек не может ошибаться постоянно. И я вспомнил письма, написанные Хубрисом, почерк, который указывал на кого-то вашего типа. А также то, что это обязательно был член Сенакла Серафимов, поскольку он встретил там отца Камилла. И что это, вероятно, был часовщик, раз он так много знал и был так одержим временем. Как Лестер. Но после смерти последнего никого не осталось. За исключением его помощника, тело которого никто не смог опознать. Я также вспомнил, что вы всегда старались не появляться рядом со мной, когда я отправлялся к Луи Стейрну. И не зря: он бы узнал в вас не Перотти, милого инспектора, а помощника своего друга-часовщика.

Перотти театральным жестом указал на себя.

— Как кстати! Увы, слишком поздно! Ваш интерес к «Сенакле» вызывал у меня некоторую тревогу, Ги, но в конце концов вы настолько вжились в роль романиста, стремясь верить в историю, которую сами себе рассказывали, а не в правду, что с этой стороны мне никогда не грозила опасность. И все же, хватило бы совсем немногого.

— Труп под Ливиатенсом?

Хубрис холодно улыбнулся при упоминании о своем творении.

— Тот, кого вы приняли за помощника Маркуса Лестера? Нищий, подобранный на тротуаре и очищенный как апельсин, чтобы лишить его всякой личности.

— Достаточно было бы мне попросить встречи с помощником Лестера, — повторил Ги, — чтобы все прекратилось.

— Люди из тени. Вы, романисты, сосредоточены только на великих людях, на лидерах, на тех, кто в свете! Но именно такие люди, как я, мелкие работники, делают мир возможным! И мы невидимы.

Ги устал от этой высокомерной и плаксивой речи. Он перешел к финальному наступлению:

— И наконец, я вспомнил о курильне опиума, когда мы вместе встретили отца Камиля.

— К чему вы клоните? — с нетерпением и легким беспокойством спросил Хубрис.

— Вы помните, какими были первые слова отца Камиля? Он сказал: - Гюстав? - Я тут же подумал, что он обращается ко мне и что он запутался под воздействием наркотика. Но он обращался к вам. Вас, Гюстава Леграна, помощника Лестера, с которым он познакомился в «Сенакле Серафимов. - Вас, Гюстава, который взял его под свое крыло, узнав в нем заблудшую душу, готовую на все, и прежде всего — служить вам. Существо, с которым можно было поиграть, потому что вы прониклись вкусом смерти, и это было слишком заманчиво.

И таким образом вы создавали себе защитный экран. В тот день, когда все пошло бы наперекосяк, вы могли бы вытолкнуть отца Камиля на сцену и спокойно сбежать.

Хубрис аплодировал, ударяя ладонью по рукоятке своего оружия.

— Браво, похоже, реальность наконец-то догнала романиста! Но уже немного поздно...

— Тогда я вспомнил одного часовщика, этого храброго Огюста Рангора, который только что упомянул об исчезновении Лестера и его помощника: Гюстава. И тут я понял, что это вы. Сегодня утром я вернулся к нему и попросил описать внешность Гюстава, и она очень напоминала вас. Но мне нужны были доказательства, уверенность. Сравнить ваш почерк с почерком Хубриса.

— Я позаботился о том, чтобы все мои письма, адресованные вам и Фаустине, писал мой близкий человек, — вступил в защиту Хубрис. Чтобы вы не смогли сопоставить мой почерк с почерком в письмах, отправленных тогда Хубрисом.— Я знаю. Именно поэтому я придумал, что Хенкс виновен. Чтобы вы отправили ему телеграмму. Мой план изменился из-за вашего приезда и этого мнимого обнаружения логова Хубриса. Но я с этим справился. Я знал, что вы посылаете меня в пасть к волку, но у меня не было выбора ради Фаустины.

— Тогда зачем Хенкс? — обеспокоился Хубрис.

— Перед тем как принять вас, я отправил ему конверт с запиской, которую вы передали своему помощнику, с указанием калибра, который он должен был взять. Я сказал Хенксу, что он получит телеграмму от вас.

И я попросил его сравнить два почерка. Если бы это был один и тот же почерк, то он должен был предупредить полицию и мчаться по адресу, указанному в телеграмме. Я думал о нейтральном месте, чтобы запутать вас и заставить признаться, но в этом случае вы опередили меня.

Внезапно, поняв, что попал в ловушку, Гюстав Легран резко отступил.

— Шарль! — рявкнул он, — иди за телегой, загружаем все оборудование! Надо увести маму отсюда!

— В этом нет необходимости, — прозвучал глубокий голос.

Фонари с трудом освещали все черты впалого и угловатого лица Максимилиана Хенкса.

Зато они прекрасно отражали металлические блики длинного ствола ружья, нацеленного на Гюстава Леграна.

— Я могу застрелить вас обоих, прежде чем вы успеете нажать на курок, господа,

не подвергайте испытанию мои навыки охотника, — холодно сказал он.

Хубрис задрожал от ярости.

— Что ты наделал? — спросил он Ги с безумным взглядом.

Ги не отрывал глаз от горящих зрачков Гюстава Леграна.

Он был теперь лишь блоком, лишенным эмоций, гладким монолитом, сложенным из единственного материала: мести, скалы, по которой скользило любое чувство.

— Хубрис должен быть уничтожен, — сказал он, поднимаясь.

— Шарль! — закричал Гюстав. — Сделай что-нибудь!

- Порезанный» колебался, держа нож в руке. Он оценил высокого мужчину, который прицеливался в него, и, несмотря на уверенность, которую тот излучал, решил рискнуть.

Ружье породило смерть.

Оглушительный взрыв на мгновение осветил подвал, и Шарль Мондук взлетел в воздух, унесенный силой выстрела.

Хубрис воспользовался моментом, чтобы выстрелить в Ги.

Пуля попала прямо в грудь.

Затем он бросился вперед и встал за его спиной, чтобы перекрыть охотнику линию прицела и ответить двумя выстрелами, которые слегка задели Хенкса.

— Если вы попытаетесь что-либо сделать, я застрелю Ги, — пригрозил он голосом, переходившим в визг.

— Вы попали в ловушку, — спокойно ответил Хенкс. — Вы не сможете выбраться, полиция снаружи, она вас ждет.

— Нет! — закричал Гюстав Легран. — Нет! Нет!

Он выдал яростный крик и снова выстрелил в Хенкса, который был вынужден отступить, чтобы укрыться.

Ги чувствовал, как кровь течет по нему, но это не сопровождалось никакой болью.

У него была только его неумолимая решимость; ему было все равно, как жизнь утекает из его тела, или как свист сопровождает каждый его вздох.

Ударив локтем прямо в грудину, он оттолкнул Гюстава Леграна, и, когда он оказался перед ним, Хубрис снова превратился в жалкого маленького человечка, ослепленного своими извращенными навязчивыми идеями, в трусливого убийцу, который не совершал своих преступлений без тщательного предварительного обдумывания, которому нужны были коварные уловки, чтобы убить. Его тонкие усы приподнялись над дрожащей губой, когда он увидел совершенно бесстрастное выражение лица Ги.

Он навел оружие и выстрелил еще раз в писателя, который получил пулю под локоть.

Хубрис кричал. Его ярость ослепляла его.

Ги положил руку на пистолет и вырвал его из рук, а затем схватил его за горло.

Горячий ствол прижался к виску Гюстава Леграна.

— Нет! — взмолился он.

Другой голос, более спокойный, обратился к Ги:

— Не дайте ненависти одурманить вас, — сказал Хенкс. — Не позволяйте кровожадности взять верх.

Ги пристально смотрел на того, кого считал своим другом.

Мартиаль Перотти. Неуклюжий и наивный маленький инспектор.

Маска упала.

Он вынашивал свой план в течение нескольких недель и, готовя пробуждение своей матери, поставил перед собой задачу заставить тех, кто преследовал его, заплатить высокую цену.

Все те письма, которые он посылал им в Эльсенор, чтобы поддерживать иллюзию.

Он наслаждался наказанием, продиктованным его злобой.

Как настоящий мастер самых мрачных сторон человеческой натуры, он играл с чужими слабостями. Он дергал за ниточки.

Вплоть до убийства Фаустины.

Ги мрачно хрипел при каждом вдохе.

— Гюстав, — сказал романист, — все это время, с момента смерти Милен, вы умели выявлять во мне самое мрачное.

Вы указали мне путь, и я сумел заглянуть в свои глубины, в те бездны, где рождаются самые страшные мысли людей. Слушайте, слышите?

— Ги, не делайте этого, приказал Хенкс.

— Нет, нет, — взмолился Гюстав, подняв руки перед собой и опустившись на колени.

Ствол пистолета теперь был нацелен на Хубриса, его смертоносный глаз устремлен на его лоб.

У ног Ги появилась лужа крови.

Его собственная жизнь покидала его, она отказывалась участвовать в том, что происходило внутри него.

— Послушайте, — холодно повторил Ги. — Послушайте песнь из моей бездны.

— Пощадите! умолял Густав Легран, с пеной у рта.

— Послушайте эту бездну, с которой вы меня столкнули. Она поет. Она поет реквием.

— Нет! — закричал Хубрис, понимая, что будет дальше.

И огонь вырвался из дула оружия.

Громкий хлопок.

Похоронный звон Хубриса.

Париж, октябрь 1900 года

Маленькая Луиза помогла Ги надеть рубашку.

Теперь он мог почти всё делать сам, но у неё сохранился этот рефлекс.

Он по-прежнему мало говорил, однако она знала, что он снова обретет дар речи — это был лишь вопрос времени.

Время способно на все, она знала это лучше, чем кто-либо другой, после того, что ей пришлось пережить на улице Монжоль, продавая свое тело, а затем в темницах Джупера Камила. Ее отца.

Разве что человек способен на все.

В конце концов, время было лишь его слугой.

Таково было ее убеждение в подростковом возрасте.

Она увидела, как Ги взял один из своих маленьких черных блокнотов и долго смотрел на него, не открывая.

Он не написал ни строчки с того вечера, когда произошла трагедия. В ту зловещую ночь, когда его доставили в больницу.

Луиза поняла: та, кого все называли Фаустиной, умерла. И, судя по состоянию девочек Джулии, это была ужасная новость.

Полиция не занималась делом в «Будуаре де сои»... Все взял на себя высокий пожилой мужчина с глубоким голосом и подавляющей харизмой. Был арестован один человек, и было несколько трупов. - Мрачное безумие, — сказал один из полицейских.

Гикайбо вернулся в заведение, и каждый вечер клиенты продолжали стекаться, в то время как Луиза поднималась, чтобы помочь Ги в его комнате, а затем уходила в свою до следующего утра.

Ги пробыл в больнице всего десять дней. С тех пор он почти не выходил из дома. Он проводил дни и ночи, глядя в окно на небо.

Однажды вечером, когда Луиза помогала Ги сменить повязки, к нему пришли маленький бородатый мужчина и пожилая дама с восточным акцентом и полностью обожженным лицом. Они долго говорили о сознании и бессознательном, о возможности найти, а может быть, и создать связь с Фаустиной.

Для Луизы все это было непонятно, но она очень точно помнила слова, которыми ответил Ги, и, главное, всю ту меланхолию, которая была в них:

— Фаустины больше нет, ни здесь, ни где-либо еще. Ее просто больше нет. Не делайте из нее призрак.

Это было ужасно для Луизы, ей хотелось обнять его и прижать к себе так, чтобы поглотить всю его боль.

Ведь Луиза умела побеждать боль. Она превращала ее в надежду.

— Почему вы больше не пишете? — внезапно спросила она.

Ги удивленно поднял голову.

— Потому что для того, чтобы писать, нужно хотеть что-то найти.

— А вам больше не интересно?

— Скажем так, я нашел.

— И что это было?

Ги посмотрел на нее, прежде чем ответить:

— Определение.

— Вы не хотите сказать, какое?

— Мое определение Зла.

— И теперь вы знаете, что это такое?

— Да.

— Я бы хотела это знать.

Ги едва заметно кивнул, ласково посмотрев на девушку.

— Это не чудовище, — сказал он. — Но оно рождает их.

— Так что же такое Зло?

— Зло присуще человеку, оно существует только через него. Ибо Зло — это разрыв между тем, кем человек считает себя, его притязаниями, и тем, кем он является на самом деле. Это пустота между животным и образцом цивилизованности. И этот разрыв открывает наши бездны, те глубины, где рождаются и развиваются извращения.

Зло — это недоразумение, дискомфорт между человеком и реальностью. Мы выросли слишком быстро, моя Луиза. И мы выросли не так, как надо. Вот что такое Зло.

— Так теперь вы больше не будете писать? Вам больше нечего искать?

Он одарил ее ласковой улыбкой.

Но он не ответил. Вместо этого он сложил свои записные книжки в небольшую стопку и поблагодарил ее за помощь.

Луиза знала, что не стоит настаивать. Она взяла свое белье, сложила его, а затем поклонилась ему и спустилась к девочкам. Сегодня они пообещали научить ее искусству выпечки, способному удовлетворить любого мужчину, как они заявляли. Это было не то искусство, которого Луиза ждала от них, но это другое обучение должно было еще подождать. Они не считали Луизу готовой столкнуться с тем, что в цивилизованном человеке все еще оставалось от животного, несмотря на все, что уже пережила подросток. Девочки стремились как можно дольше сохранить ее иллюзию некой наивности.

Наступит день, когда Луиза станет совершенной. В этом она не сомневалась.

Тогда она наверстает все те мрачные часы, которые потеряла, будет тренироваться быть счастливой и найдет хорошего мужа, и они будут счастливы.

Она покорит цивилизованное животное.

Тогда жизнь будет течь послушно, и время больше не будет их пугать.

В тот день, ровно в четырнадцать часов, у входа в «Будуар де со» появилась симпатичная, но строго выглядящая дама. Она попросила поговорить с Ги.

Перед входом ее ждал блестящий милорд с каким-то господином с почти белыми глазами.

Ги открыл дверь на чердаке и отступил, увидев свою жену.

Он часто мечтал об этом моменте.

Но он не испытал ни стыда, которого боялся, ни угрызений совести, ни даже печали. Он просто кивнул и впустил ее.

Жозефина медленно обошла комнату, прежде чем наконец остановиться перед ним.

— Пойдем, — просто сказала она.

Они ехали несколько минут, не произнося ни слова, пока Жозефина не попросила кучера остановиться.

Она и Ги вышли и пошли по набережной Сены, недалеко от площади Согласия.

Монументальные входные ворота и их минареты, усыпанные лампочками, уже не существовали — их уже разрушили. За ограждениями все сокровища Всемирной выставки сносились одно за другим, эти чудеса архитектуры и экзотики рушились, оставляя после себя лишь облако пыли, словно душа, рассеивающаяся на ветру.

Жозефина смотрела прямо перед собой, вдаль.

— Когда мой отец сказал мне, что он тебя нашел, я подумала, что мое сердце навсегда перестало биться. Я считала тебя мертвым. В тот момент я надеялась, что ты мертв. Мне понадобилось все это время, чтобы согласиться прийти.

Она долго молчала, и Ги уважал ее молчание.

— Почему? — просто спросила она.

Ги стоял перед выбором, перед своими убеждениями.

Правда.

Показать себя таким, каким он был. Чтобы не создать призрак, который будет преследовать его так же, как и Жозефину.

— Мне пришла в голову ложь, и я не смог ее вынести, — тихо сказал он. — Ложь об упорядоченной жизни, о возложенных на меня ожиданиях и о нашей любви. Все это было неправдой.

— Ты не можешь так говорить.

— Не обманывай себя, твоя семья так хотела, и мы следовали тому, чего они от нас ждали. Я не писал истории, которые делали меня счастливым, я сочинял те, которые заказывал мне издатель. Я не был тем человеком, на которого ты надеялась, но я притворялся, что подчиняюсь. Я был просто не тем человеком в не том месте. Маскарад, который убивал меня понемногу. Мне нужно было уехать.

— Это трусость.

— Нет, я больше так не считаю.

— А мы?

Ги шел медленно, не зная, что заставляет его так поступать — желание или последствия ран.

— Я думаю, что лучше восстанавливаться через страдание, но в правде, чем прожить всю жизнь в иллюзии и умереть, все провалив.

— Это то, что ты хочешь, чтобы услышала твоя дочь?

— Клара заслуживает настоящего отца, а не призрак, который притворяется ее отцом.

— Она всего лишь ребенок.

— Как и все мы, просто у нее меньше опыта. Я знаю, что ты найдешь мужчину, более способного оправдать твои ожидания, Жозефина. И он будет лучше для Клары.

Она покачала головой, грустная и разочарованная.

— Так вот как, ты сдаёшься? Опускаешь руки и бросаешь свои обязанности?

Ги созерцал то, что осталось от великой Выставки нового века, праздника путешествия, совершенного человечеством.

— Так будет лучше, — тихо сказал он.

Жозефина не плакала. Она уже пролила достаточно слез за все эти месяцы отсутствия и неопределенности.

Вниз по течению Сены горизонт человека представлял собой одни лишь руины; он сам стал причиной своего собственного разрушения. Разгул излишеств в честь собственной славы, естественно, привел к всеобщему развалу; его триумф над этим миром не мог быть иначе, как временным.

— Мы все достаточно настрадались, — добавил Ги.

Жозефина тяжело дышала, эмоции сжимали ей грудь.

— А ты? Что ты будешь делать, Ги? Что ты теперь будешь делать со своей жизнью?

Ги глубоко вдохнул, любуясь Сеной и фасадами зданий вдали, вверх по течению, а затем толпой прохожих-неизвестных на другом берегу, которая проплывала мимо.

— Писать. Я буду писать.

Дрожь в моих руках улеглась.

Моя память освободилась.

Я написал.

Всю свою жизнь я заполнял словами чистые страницы, чтобы наполнить мир. Чтобы выразить свои мысли, как наблюдатель, и предложить своим собратьям забавные истории, служащие поводом для лучшего взаимопонимания. Я рассказывал то, что знал, и придумывал то, чего не знал или о чем только догадывался.

Я прожил весь этот век и стал свидетелем постепенной трансформации общества.

То, что я предвидел в том 1900 году, оказалось совершенно верным.

И я не могу завершить рассказ о своих воспоминаниях без этого траурного эпилога, ибо чувствую, что ухожу навсегда.

Эпохи сменяют друг друга, но люди снова и снова пережевывают одно и то же. Меняется менталитет, а не то, что переживают люди.

Писательство было моей музой до сегодняшнего дня. Я принес ему в жертву свою жизнь.

Она была моей любовью. Конечно, со временем я, опять же, в конце концов, вновь почувствовал потребность делиться своими чувствами, своим жизненным путем, потребность быть вдвоем, чтобы мчаться по жизни. Я нашел человека, с которым могу делить дни и ночи, и знаю, что с их весьма современным взглядом на любовь мои современники не простят мне этих отношений.

Ибо через четыре года после событий, о которых здесь рассказывается, я женился на юной Луизе в день ее девятнадцатилетия. В конечном счете, больше всего меня будут упрекать не в нашей тринадцатилетней разнице в возрасте, а в том, что я принял любовь молодой женщины, которая видела во мне скорее своего спасителя, чем мужа, и которая в свою очередь хотела спасти меня.

Возможно, в этом и заключается циничное условие того, кто полностью посвящает себя писательству: быть способным лишь на урезанные отношения с человеческой любовью, ибо написание книг — это единственная любовница.

Что касается чувства вины и раскаяния, я никогда не испытывал их за то, что хладнокровно убил Гюстава Леграна. Никогда. Слова позволили мне разобрать то, что я чувствовал, и мои книги питались этим. Но не моя совесть.

Находясь в преклонном возрасте, я готов покинуть этот мир без сожалений. Потому что теперь я знаю, что его ждет. Я понял, что жизнь людей — это проклятие. Вечное повторение.

В то время как наступает двадцать первый век, я слышу, как дети этого времени говорят мне, что они живут в новую эпоху, полную вызовов, кризисов и будущих открытий, что они стоят на пороге века, наполненного обещаниями и неопределенностями.

И я знаю, что это не так. Та «ультра-коммуникация, - о которой мне рассказывают, мало чем отличается от прежней. В Париже у нас было столько сборов почты и ежедневных рассылок, что мы обменивались письмами несколько раз в день обменивались открытками, у нас была пневматическая почта, чтобы доставлять письма еще быстрее, телеграммы — чтобы доставлять их еще дальше, и даже «Быстрые гонцы» на велосипедах у каждого кафе или на каждом углу, способные доставить сообщение куда угодно за гроши.

У нас не было этого зарождающегося Интернета, но шестнадцать крупных ежедневных газет только в Париже, с утра до выхода вечернего тиража в двадцать один час тридцать минут, чтобы держать нас в курсе событий в любой момент, каждый в поисках информации, отличной от соседа, мы не знали нынешней унификации информации. Вы ничего не создали, дети мои, вы лишь заменили, а порой даже утратили.

Потеряли человечность. Свободу. Простоту.

Заменили и ускорили. Чтобы все шло еще быстрее.

Но мы такие же. И это повторение той же эпохи. Те же страхи. Мы боялись иностранцев, иммигрантов, столь непохожих на нас, банд из пригородов, которых мы называли «апашами» и которые грабили буржуа, приезжая в Париж. Наука была одновременно полна надежд и пугала возможными излишествами. Мы жили в страхе перед бушующим анархистским терроризмом, а порой и перед ультранационалистами. Духовность переживала глубокий кризис: в связи с отделением церкви от государства верующие вели войну с атеистами и наоборот. Бедность была бедствием, опустошавшим Францию и ее соседей, доводившим до предела миллионы людей, разъедавшим население до мелких, многочисленных, но локальных восстаний, которые история забыла. Фондовые рынки по всему миру были в азарте, что стало предвестником будущих войн.

Мы пережили все это.

И, в глубине души, многие знали, что рано или поздно все это накопится и взорвется из-за отсутствия решения.

Но прежде чем Европа, а затем и другие страны мира поднялись на восстание, прежде чем мы разлетелись на куски, началась война.

Я не говорю, что она была запланирована, но я часто задавал себе вопрос, действительно ли мы сделали все, чтобы она не произошла. Потому что война решила все эти проблемы — на время. Страхи перенаселения при перегруженной продовольственной экономике, проблемы социальной сплоченности, насилия, утраченной духовности, промышленного перепроизводства, финансовых рынков, которые настроили против себя общественность многочисленными скандалами, включая скандал с «Юнион-Женераль» или «Панамский скандал» — и это лишь два из многих, короче говоря, все, что готовило почву для крупной революции, вся питательная среда для гнева, который в конце концов стал бы неуправляемым, — все это было сметено войной.

Нация сплотилась, как она умеет это делать в такие моменты, экономика восстановления оживила финансовые рынки, рынок труда, потребность в иностранной рабочей силе и ее принятие, успокоила идеологические войны, смягчила насилие и так далее.

Я не говорю, что эта война была желаемой, но она, вероятно, спасла общество в том виде, в каком мы его знаем до сих пор.

И я замечаю, что с тех пор эта же схема повторяется снова и снова. Войны служат для укрепления умирающих обществ.

Кризисы повторяются циклически. А кризисы, которые разрешаются внешними конфликтами, лишь откладывают проблемы на потом.

У меня ощущение, что сегодня мы находимся в точно такой же ситуации, которую я пережил когда-то.

Общее недовольство настолько широко, что его уже невозможно будет устранить с помощью зачастую причудливых — и вечно демагогических — действий политиков. Накопление кризисов, которое рано или поздно приведет к взрыву.

Я не говорю, что мы хотим войны.

Но я думаю, что наша ситуация к ней ведет. Она ее диктует.

И она наступит. Так или иначе. Мы ее переживем.

Ее призрак вырисовывается на горизонте, и тем не менее, в очередной раз, человечество не делает всего, что в его силах, чтобы от нее уберечься.

Крупное столкновение. Вероятно, в неожиданной форме.

И мы все станем его жертвами. В очередной раз.

Это лишь бесконечное повторение.

И если мир до моего последнего вздоха продолжает очаровывать меня своей красотой, то человеческая цивилизация меня утомляет.

Я ни о чем не жалею, покидая второе, чтобы слиться с первым.

В этом и заключается благость смерти.

Остальное — лишь литература.

Печать завершена N.LLA.G.

в январе 2012 г.

по заказу France Loisirs, Париж

№ издателя: 66877

Официальная регистрация: февраль 2012 г.

Максим Шаттам родился в 1976 году в Эрбле, департамент Валь-д'Уаз. В детстве он часто бывал в США — в Нью-Йорке, Денвере и, прежде всего, в Портленде (штат Орегон), который впоследствии стал местом действия романа «Душа зла. - В 23 года он поступил на курсы криминологии в университете Сен-Дени. Его первый триллер «Пятое царство, - опубликованный под псевдонимом Максим Уильямс, вышел в 2003 году и получил премию в номинации «Фантастический роман» на фестивале в Жерармере. Сегодня Максим Шаттам полностью посвящает себя писательству. После трилогии, состоящей из «Души зла, - In tenebris» и «Заклинаний, - он написал «Кровь времени» и две другие трилогии: - Цикл истины» («Тайны хаоса, - Хищники» и «Теория Гала») и «Другой мир» («Удача троих, - Мальронс» и «Сердце Земли»). - Реквием бездн» завершает диптих, начатый с «Левиатан.