Она зажмуривается и прижимает ладони к лицу. Я вижу, как дрожат её пальцы, как плечи ходят ходуном.

Я знаю, как выглядит паническая атака — видел чужие, наблюдал, запоминал. Она на грани. Ещё немного — и перестанет соображать, начнёт задыхаться по-настоящему, и тогда либо я открываю дверь, либо она теряет сознание. Ни то, ни другое меня не устраивает. Мне не нужна сломанная девочка на полу. Мне нужна та, которая огрызается.

— Я помогу тебе справиться со страхом, — говорю тихо, успокаивающим голосом. — Хочешь?

Она отрывает ладони от лица и смотрит на меня с лютой ненавистью.

— Хочу… — хрипло выдыхает. — Я хочу, чтобы ты открыл чёртову дверь. Просто открой её. Или дай мне чёртовы ножницы, и я отрежу косу.

Цокаю языком.

— Нет, это не борьба. Это капитуляция. Ты меня разочаровываешь.

— Ой, прости, я не хотела, — цедит она.

Её бросает из страха в ненависть, из ненависти — в глупое смирение.

— Переключись на ненависть, — даю ей совет. — Ненавидь меня. Сильно. Чертовски сильно. Пусть эта ненависть тебя поглотит. Всю без остатка.

— Да куда уж больше-то? Куда больше⁈ — выкрикивает, толкая меня в грудь.

Но это было слабо. Неинтересно.

Вжимаюсь в неё, обхватываю ладонями лицо. Коленом упираюсь между ног. Наши лица в жалком сантиметре друг от друга.

— Нет… нет, — её губы дрожат.

Снова страх, а мне нужна другая эмоция.

— Шшш… — успокаивающе глажу её лицо большими пальцами. Потом провожу по нижней губе. — Я знаю, ты меня ненавидишь.

Её рот открывается на очередном рваном вдохе, и я надавливаю на пухлую губу, оттягивая её вниз.

— Мне нравится, как ты ненавидишь. Как твои глаза горят. Как ты кусаешь губы, чтобы не застонать… Прошу, ненавидь меня громче…

Едва касаюсь её губ своими. Мой палец всё ещё между ними, открывает ей рот. Ульяна резко дёргается, в глазах вспыхивает пламя. Она с силой толкает меня и тут же делает шаг вперёд.

Теперь её ненависть реальна. И она сильнее любого страха. Пока Ульяна меня ненавидит — она дышит, она здесь, она не падает.

Я это знал. Знал, что сработает. Но…

— Ты — чудовище! — говорит она с яростью. — Самое настоящее чудовище. И я тебя не боюсь, понял?

Усмехаюсь.

Мы застываем надолго, глаза в глаза. Жру её эмоции. Которые желал и не желал.

— Ты выйдешь отсюда, — говорю наконец.

Она яростно раздувает ноздри, ожидая подвоха. Он есть, конечно…

— Когда поцелуешь меня. Сама.

Пригород Ривьера-сити, вблизи академии Листермана.

Уля

Такси останавливается у кованых ворот, и я какое-то время просто сижу, разглядывая то, что теперь должно стать моим домом.

Особняк. Настоящий особняк с колоннами, огромными окнами и подъездной дорогой, вдоль которой выстроились фонари.

Мама говорила — тётя Нинель хорошо устроилась. Но она не уточняла, что это «хорошо» выглядит как декорация к фильму о жизни людей, которые никогда не проверяют цены в магазине. Да и в магазин такие люди не ходят, чего уж там.

— Приехали, — таксист смотрит на меня в зеркало заднего вида, и в его взгляде читается плохо скрытое нетерпение.

Ему явно хочется поскорее вернуться обратно в нормальный мир, где дома не похожи на музеи.

Расплачиваюсь, вытаскиваю чемодан из багажника, забрасываю на плечо рюкзак — старый, потёртый, с дурацким брелоком в виде кота. Единственная вещь, которую я не готова оставить в прошлой жизни.

Ворота открываются сами, похоже, кто-то видит меня через камеру. Конечно, и камеры, и охрана — всё как положено у людей с такими домами.

Тётя Нинель ждёт на крыльце. Я не видела её лет семь, может, и больше. Она изменилась: дорогое платье, укладка, осанка. Но глаза те же — мамины. Только взгляд холоднее. Намного холоднее.

— Здравствуй, Ульяна.

Она не обнимает меня, просто кивает и отступает в сторону, пропуская в дом.

— Как добралась?

— Здравствуйте. Нормально, — отвечаю я, хотя дорога была ужасной.

Пять часов в душном автобусе до города, потом такси до пригорода Ривьера-сити. Мама не поехала провожать — у неё нашлись дела поважнее. У неё всегда находятся дела поважнее, когда речь идёт обо мне. Но тётке это знать необязательно.

Внутри особняк кажется ещё больше, чем снаружи. Высокие потолки, мраморный пол, широкая лестница, ведущая куда-то в недосягаемую высь. Пахнет цветами — свежие букеты стоят в огромных вазах — и чем-то ещё. Деньгами, наверное. Видимо, именно так пахнут деньги, когда их очень много.

— Ужин через полчаса, — тётя идёт по холлу, цокая каблуками по мрамору. — Познакомишься с моим мужем.

Я тащусь следом, волоча чемодан по безупречному полу. Колёсики грохочут неприлично громко, и мне хочется провалиться сквозь землю.

— Филипп, — тётя на секунду притормаживает на лестнице, словно подбирая слова, — скорее всего, тоже спустится.

Филипп — её пасынок. Мама о нём немного рассказывала — сын тётиного мужа от первого брака, мой ровесник, учится в элитной академии. Туда же запихнули и меня, потому что тётя «договорилась». Потому что мама решила, что так будет лучше.

Потому что мама решила избавиться от меня, а тётя оказалась единственной, кто согласился взять на себя эту ношу.

Подружка Светка поступила в Москве. Вера — в Питере. А меня сослали в эту глушь — в «Лист». Точнее, в академию Листермана.

Тётя распахивает передо мной одну из многочисленных дверей второго этажа.

— Обустраивайся, Уля.

Заглядываю в комнату и невольно вздрагиваю. Она больше моей старой раза в три. Кровать вообще можно использовать как посадочную площадку для вертолёта. А в шкафу наверняка поместится вся моя жизнь и ещё останется место.

Вкатываю чемодан. Тётя Нинель не заходит.

— Поболтаем чуть позже, — говорит она и уходит.

Подхожу к окну, попутно сбрасывая рюкзак на кровать. За окном вид, конечно, роскошный. Даже в свете сумерек. Или особенно в свете сумерек. Деревья, кустарники, фонарики, какие-то строения. Беседки? Оранжереи? Или как это называется?

Чемодан пока ставлю в угол. Сажусь на кровать, вытаскиваю телефон из рюкзака. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Мама так и не написала ничего. Ни «Доехала?», ни «Как ты?» Ничего.

Впрочем, чего я и ожидала.

Перекидываю косу через плечо и рассеянно перебираю кончики волос. Дурацкая привычка — когда нервничаю, всегда так делаю. Коса длинная, почти до задницы, тёмно-русая. Мама вечно ворчала: отрежь, с ума сошла, столько возни. Но я не отрезала. Привыкла к ощущению этой тяжести. Подстричься — всё равно что голой остаться.

На ужин спускаюсь в том же, в чём приехала — джинсы, футболка, кеды. Уж не знаю, есть ли у них какой-то дресс-код для приёма пищи… Короче, сейчас это выясним.

Столовая размером с нашу с мамой квартиру. Длинный стол накрыт на четверых: хрусталь, фарфор, свечи. Но нас здесь только трое — тётя, мужчина, который уже сидит во главе стола, и я.

— Ульяна, это мой муж Всеволод Родионович Сабуров.

Тётя делает жест в сторону мужчины, и тот поднимается, чтобы пожать мне руку. Высокий, подтянутый, с сединой на висках. Лицо из тех, что называют «представительными» — правильные черты, уверенный взгляд. Мужчина улыбается мне, но улыбка эта не доходит до глаз. Они смотрят оценивающе, будто он решает, стою ли я потраченного времени.

— Рад наконец познакомиться, — его рукопожатие крепкое, деловое. — Нина много рассказывала о тебе.

Вряд ли. Тётя и мама почти не общаются, а значит, и рассказывать было особо нечего. Но я киваю и улыбаюсь в ответ, потому что так положено.

— Спасибо, что согласились меня принять.

— Семья есть семья, — он произносит это так, будто зачитывает слоган из рекламы. Красиво и пусто.

Садимся за стол, и тётя принимается разливать суп из фарфоровой супницы. Я смотрю на четвёртый стул, на нетронутый прибор напротив.

— А… — начинаю я.

Но тётя перебивает, перехватив мой взгляд.

— Филипп не спустится, — в её голосе что-то вроде извинения, смешанного с раздражением. — У него бывает.

Бывает… Что именно «бывает», я не понимаю.

Всеволод никак не комментирует. Он неторопливо ест, спрашивает меня про дорогу, про школу, про то, какие предметы мне нравились. Вежливые вопросы, на которые я даю вежливые ответы. А тётя молчит, лишь изредка вставляя слово.

Ужин тянется бесконечно, и я чувствую себя как на собеседовании, которое медленно, но верно проваливаю. Почему проваливаю? Не знаю… Но всё же точно проваливаю, потому что глава семейства быстро теряет ко мне интерес.

После ужина тётя провожает меня наверх. На втором этаже уже погасили свет, и теперь он освещён редкими бра на стенах. Моя комната в самом конце коридора.

— Завтрак в восемь, — говорит тётя, останавливаясь у моей двери. — После завтрака водитель отвезёт вас с Филиппом в академию. Форму я принесу тебе утром.

— Хорошо, — я касаюсь дверной ручки и оборачиваюсь к ней. — Спасибо… за всё.

— Не стоит, — она небрежно проводит ладонью по моему плечу. — Мы всё-таки родственники.

Киваю.

— Спокойной ночи.

— Спокойной, — она тоже коротко кивает и уходит, цокая каблуками по паркету.

Я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом, и поворачиваюсь к двери. И в этот момент чувствую за спиной… что-то. То ли поток воздуха, то ли чьё-то дыхание. Так явно. Так ужасающе.

Табун мурашек проносится по позвоночнику…

Но самый настоящий ужас случается, когда чужие руки хватают меня за плечи. Я не успеваю вскрикнуть — меня разворачивают так резко, что перехватывает дыхание. Спиной впечатываюсь в дверь, и прямо передо мной возникает лицо. Чужое. Слишком близко.

Белые волосы, растрёпанные, короткие. Резкие скулы. Под левым глазом прямо на скуле — татуировка, маленький крест. А глаза — голубые, яркие, почти светящиеся в полумраке коридора.

Парень смотрит на меня в упор. Не моргая, не двигаясь. Просто смотрит. Его пальцы впиваются в мои плечи так, что наверняка останутся синяки.

Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Тело будто парализовало, и я только смотрю в эти голубые глаза, пытаясь понять, что происходит, кто это, зачем он…

Он наклоняется ближе. Ещё ближе. Так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Так близко, словно собирается меня понюхать. И от этой мысли по спине пробегает волна ледяного ужаса.

Его взгляд скользит по моему лицу. Медленно. Внимательно. Он словно изучает меня — лоб, брови, нос, губы. Словно ищет что-то. Словно пытается узнать кого-то другого в моих чертах.

Кого он там хочет найти?

Наконец его глаза встречаются с моими, и я вижу в них злость — яркую, почти осязаемую. И ещё что-то, чему не могу найти названия. Что-то похожее на разочарование.

А потом он разжимает пальцы. Так же резко, как схватил. Разворачивается и уходит в темноту коридора. Не сказав ни единого слова. Просто исчезает, будто его и не было.

Я сползаю по двери на пол. Сердце колотится где-то в горле, руки трясутся, плечи горят там, где впивались его пальцы. Сижу и пытаюсь дышать, но воздух застревает в лёгких, не хочет ни входить, ни выходить.

Что это было? Кто это был? Филипп? Тот самый Филипп, который не спустился на ужин?

Кое-как поднимаюсь на ноги, вваливаюсь в комнату и запираю дверь на замок. Проверяю — точно закрыта? Дёргаю ручку. Закрыта. Проверяю ещё раз.

Первая ночь в новом доме — и я не сплю почти до рассвета. Лежу в огромной чужой кровати, вслушиваюсь в тишину, вздрагивая от каждого скрипа. Дом живёт своей жизнью: где-то хлопает дверь, где-то шумит вода, где-то скрипят половицы. А может, это просто моё воображение.

Он где-то в этом доме. Где-то совсем близко.

Голубые глаза преследуют меня, вижу их даже с закрытыми веками, а крест на его скуле почему-то кажется мне страшнее всего остального.

Утром просыпаюсь от стука в дверь и подскакиваю на кровати с бешено колотящимся сердцем. За окном светло. Утро. Я в безопасности.

Хотя какая тут, к чёрту, безопасность.

— Ульяна, — голос тёти из-за двери, — через сорок минут завтрак. Форма у порога.

Слышу её удаляющиеся шаги и заставляю себя встать. В зеркале отражается бледное лицо с тенями под глазами — прекрасное начало новой жизни, ничего не скажешь.

Открываю дверь и подбираю с пола аккуратную стопку одежды. Чёрная рубашка из ткани, которая явно стоит больше всего моего гардероба. Белая юбка типа плиссе. Белый жилет с эмблемой на груди: чёрный круг, а внутри него белый лист. То ли берёзовый, то ли кленовый — не разберёшь.

Одеваюсь, натягиваю белые носочки и кеды, заплетаю косу — туго, аккуратно, привычными движениями, которые немного успокаивают. Рюкзак с котом-брелоком выглядит нелепо на фоне этой формы, но мне плевать. Хоть что-то моё.

На завтрак спускаюсь без пяти восемь. В столовой только тётя — она сидит за столом с чашкой кофе и просматривает что-то в телефоне.

— Всеволод уехал рано, — поясняет она, не поднимая глаз. — У него дела.

Я сажусь на своё место и смотрю на пустой стул напротив. Тот самый.

— А Филипп?..

— Он не завтракает с нами, — тётя отвечает коротко, тоном, который ясно даёт понять: тема закрыта. — Водитель Игорь будет ждать вас у входа в девять. Не опаздывай.

Завтрак на вкус как картон. Не потому что еда плохая — она наверняка идеальная. А потому, что перед глазами до сих пор стоят те голубые глаза, крест на скуле, белые пальцы на моих плечах.

Кое-как запихиваю в себя несколько ложек йогурта и отодвигаю тарелку.

Без пяти девять выхожу к машине. Чёрный Mercedes с тонированными стёклами, водитель в костюме.

— Ульяна? — он открывает мне заднюю дверь. — Добрый день, меня зовут Игорь. Приятно познакомиться.

— Здравствуйте. Взаимно, — отвечаю я и забираюсь на заднее сиденье.

Машина пахнет кожей и чем-то новым, дорогим. Слишком просторная для одного человека. Я сижу, перебираю кончик косы и стараюсь не думать о том, что сейчас он появится и сядет рядом со мной.

Ровно в девять он выходит из дома и неторопливо идёт к машине, засунув руки в карманы белых брюк. Чёрная рубашка почти такая же, как моя. Безрукавку он не надел — видимо, плевать хотел на дресс-код. Очень светлые, почти белые волосы растрёпаны, будто он только что встал с кровати. Солнечный свет делает их серебристыми. На скуле всё тот же крест, и на руках я замечаю ещё татуировки — что-то тёмное выглядывает из-под закатанных рукавов.

Он открывает переднюю дверь и садится рядом с водителем. Не ко мне. Облегчённо выдыхаю и только сейчас понимаю, что задерживала дыхание.

— Доброе утро, Филипп Всеволодович, — говорит Игорь, заводя мотор.

Молчание в ответ.

Машина трогается, и я смотрю на его затылок — белые волосы, широкие плечи, чёрная ткань рубашки. Вчера ночью эти плечи были так близко. Эти руки держали меня.

Решаю, что хуже уже не будет.

— Я — Ульяна, — говорю в его спину, и голос звучит почти нормально, почти не дрожит. — Мы не успели познакомиться вчера.

Он поворачивает голову медленно, будто это стоит ему невероятных усилий, и смотрит на меня через плечо. Тот же взгляд, те же голубые глаза. Только теперь в них нет ни злости, ни разочарования. Только холод. Бесконечный арктический холод.

Он отворачивается, так и не сказав ни слова.

Игорь бросает на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и мне кажется, что в нём мелькает сочувствие, но он тут же отводит глаза.

— Понятно, — говорю я тихо, но достаточно громко, чтобы он точно услышал. — Значит, помолчим.

Остаток дороги проходит в тишине.

Когда за очередным поворотом появляется академия, я на мгновение забываю обо всём — о молчаливом психе на переднем сиденье, о вчерашней ночи, о белой юбке, которая переживёт от силы один день. Потому что это не школа. Это замок…

Старинные корпуса из серого камня, увитые плющом, башенки с узкими окнами, широкая лестница к главному входу с массивными дубовыми дверями. А рядом — современные здания из стекла и бетона. Два мира, сшитые вместе.

У входа — бронзовый бюст на постаменте. Мужчина с острыми чертами лица смотрит куда-то вдаль, а на табличке выгравировано: «Александр Листерман, основатель».

Машина останавливается, и Филипп выходит первым, не оглядываясь и не дожидаясь меня. Идёт к группе людей у входа. Два парня и девушка — они встречают его как своего. Рукопожатия, похлопывания по плечу, смех. Он что-то говорит им, и все четверо поворачиваются в мою сторону.

Девушка — высокая блондинка в идеально сидящей форме — улыбается так, как улыбаются, глядя на что-то жалкое и забавное. Я отвожу глаза первой.

— Удачи, — тихо говорит Игорь, и почему-то это звучит как соболезнование.

Выхожу из машины, поправляю рюкзак на плече и стою перед этой академией с её башнями и бюстами, с её студентами в чёрно-белой форме, которые наверняка знают друг друга с детства. А те, кто не с детства, уже сбились в стайки. Ведь прошла целая неделя с начала учебного года.

Короче… Только я могу быть новенькой среди новеньких.

Делаю глубокий вдох, потом — первый шаг…

Фил

У входа Артём ржёт над чем-то в телефоне Романа, Эля висит на его локте.

Они — не друзья. Обстановка. Привычная.

— О, Сабуров почтил присутствием, — Артём поднимает глаза и пристально смотрит на меня.

Так смотрят на дикого зверя, пытаясь понять, сыт он или нет. Но я стабилен сегодня. Сегодня — да.

— Чё за тёлка в тачке? — Артём переводит взгляд на Mercedes.

Тоже оборачиваюсь на мгновение.

— Племянница Нинель. Так… декорация.

— Симпатичная? — Эля прищуривается, глядя в сторону машины, и фыркает. — Ничего такая декорация.

Рома тоже смотрит. На губах расплывается улыбка, и он бормочет что-то типа «какой ценный экземпляр». А Артём выдаёт:

— Так вы типа родственники?

Морщусь. Как он, блять, такие выводы сделал?

Эля припечатывает ему ладонью по грудной клетке.

— Ну какие родственники, малыш? — воркует сладко. — Ты не помнишь, кто такая Нинель? Ещё вчера пол мыла, а теперь… В общем, ещё одну обслугу сюда притащила. Соболезную, Фил.

Эля переводит на меня взгляд, прикусывает сочную губку — и пару секунд между нами искрит. Искрит по её инициативе, и уже давно. Тёмыч, конечно, не в курсе.

Дверь машины хлопает, и я оборачиваюсь. Она выходит — рюкзак на плече, коса до задницы. Идёт ко входу, не глядя по сторонам. Притормаживает, глазея на бюст Листермана.

Нос у него натёрт так, что поменял цвет. Дебильная традиция. Одна из многих.

— Это что за чудо? — Артём хмыкает. — Эй, потерялась? Приют для бездомных в другой стороне!

Она поворачивается и смотрит на Артёма так, будто он заговорил на незнакомом языке. И выдаёт ровным голосом:

— Странно, что ты ещё здесь. Там же тебя заждались.

Идёт дальше. Спокойно. Не ускоряясь.

Артём багровеет. Рома хмыкает.

— Кусачая.

— Сука, — Артём сплёвывает. — Я запомнил.

Эля щурится, провожая её взглядом. К ней подруливают Лера с Тиной — эти двое всегда рядом, как приклеенные. Эля отходит к ним, шепчет что-то. Обе смотрят вслед удаляющейся косе. Кивают, лыбятся.

Звонок прорезает пространство. Пока первый.

— Бля, Штейн… — Артём морщится. — Опять будет пиздеть про Листермана. Третий год подряд.

— Пошли, — Рома убирает телефон. — Хоть поспишь.

Аудитория набивается быстро. Первокурсники жмутся к первым рядам — тянут шеи, пялясь на кафедру. Мы садимся наверху. В последний ряд, в самый угол.

Штейн уже здесь — раскладывает бумажки, протирает очки полой пиджака. Твидовый, как всегда. У него их штук пять одинаковых. Или один, который он никогда не снимает.

Она входит почти последней. Оглядывается в поисках места. Садится в середине, вешает рюкзак на спинку. А на рюкзаке болтается кот.

Эля оборачивается к Тине и Лере. Те встают и пересаживаются на ряд прямо за ней.

— Итак, — Штейн водружает очки на нос, обводит аудиторию взглядом. — Первый курс, поднимите руки.

Лес рук внизу.

— Хорошо. Вы услышите эту историю впервые. Остальные — вспомнят. Кто-то, возможно, даже проснётся.

Косится на Артёма. Тот даже не дёргается — уже устроился поудобнее, глаза закрыты.

— Тысяча восемьсот тридцатый год. На свет появляется Александр Эрнстович Листерман.

Штейн выходит из-за кафедры. Ему не нужны записи — он это рассказывал сотню раз и расскажет ещё сотню.

— Русский немец. Физиолог. Одержимый одной идеей — понять, как работает человеческий мозг. Узнать не о том, что мы думаем, а как. Разобраться с механикой мысли.

Он смотрит на первый ряд.

— Кто-нибудь знает, где находилась его лаборатория?

Первокурсники переглядываются.

— Третий курс? — Штейн поднимает глаза на нас. — Сабуров. Не спите? Где?

— Здесь. На территории.

— Конкретнее.

— Старый флигель.

— Именно, — Штейн кивает. — Тот самый, мимо которого вы ходите каждый день. Закрытый, с заколоченными окнами. Кто знает, почему он закрыт?

Артём рядом бормочет, не открывая глаз:

— Потому что там бродит призрак безумного профессора.

Раздаются смешки.

— Господин Ларин почти прав, — одобрительно кивает Штейн. — Почти. Александр Листерман погиб в том флигеле. В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Тело нашёл его сын Эрнст, четырнадцатилетний мальчик. Обстоятельства смерти так и не были установлены.

Первокурсники притихли. Даже Артём приоткрыл один глаз.

— Что он там делал? — голос девчонки с первого ряда.

— Проводил эксперименты, — Штейн слегка улыбается, немного безумно. — Какие именно — никто не знает. Записи не сохранились. Или…

Делает паузу. А-ля интрига.

— Или сохранились, но спрятаны. Якобы существует некая тетрадь Александра. Кто из старших курсов расскажет первокурсникам эту легенду?

Все молчат.

— Господин Ларин?

Артём вздыхает, садится прямее.

— Тетрадь с записями последнего эксперимента, — говорит раздражённо. — Якобы спрятана где-то во флигеле. Кто найдёт — сойдёт с ума.

— Или обретёт безграничную силу разума, — добавляет Штейн. — Зависит от версии. «Разум без границ» — девиз академии. Знаете, откуда он?

— От Эрнста, — это уже Роман. — Сын основателя. Открыл техническую школу в девяносто первом.

— Верно. Эрнст отказался продолжать дело отца, подался в точные науки. Пережил революцию и умер в тридцать втором, в своём кабинете. В том самом, который сейчас занимает ректор.

Движение внизу. Краем глаза вижу, что Тина наклоняется к её рюкзаку на спинке стула.

— Но самое интересное, — Штейн снимает очки, протирает снова, — это последний эксперимент Александра.

Пальцы Тины отстёгивают кота. Быстро, ловко.

— Есть версия, что он пытался отделить разум от тела.

Кот плывёт по рукам. Кто-то хихикает.

— И что ему это удалось.

Племянница Нинель строчит в тетради. Не почувствовала.

— Тело умерло. Разум — остался, — продолжает вещать Штейн.

Кот доходит до Эли. Она достаёт маникюрные ножницы.

— Говорят, он до сих пор ходит по третьему этажу старого корпуса. Шаги слышны по ночам между двенадцатой и четырнадцатой аудиторией…

Блеск лезвий. Эля режет плюшевую шерсть не торопясь.

— Тринадцатой аудитории, кстати, не существует. Проверьте, если не верите. Двенадцать, потом сразу четырнадцать…

Клочья шерсти падают на пол. Тина давится смехом. Лера снимает на телефон.

Племянница Нинель поднимает голову от тетради. Что-то почуяла. Оборачивается — и в руках Эли видит своего кота — облезлого, изуродованного. Эля поднимает глаза. Улыбается, срезая последний клок. И кот летит дальше по рядам.

Она смотрит, как брелок переходит из рук в руки. Её лицо ничего не выражает.

Кот падает на парту передо мной. Она смотрит на меня. Возможно, я даже вижу мольбу в её взгляде. Или хочу её там видеть. Кидаю брелок через плечо. Слышу шлепок где-то сзади.

Она резко отворачивается. А я сосредотачиваюсь на лекции.

Штейн вещает про традиции академии. Третий курс оживляется.

— Ночь посвящения, малышня! — выкрикивает Артём, обращаясь к первым рядам. — Запасайтесь антидепрессантами.

Некоторые оборачиваются, а кто-то боится даже повернуться.

Когда лекция заканчивается, все поднимаются и тянутся к выходу. Она тоже встаёт. Идёт назад — туда, где валяется её кот. Поднимает его, смотрит на уродливые проплешины, на клочки оставшейся шерсти. Лицо всё ещё ничего не выражает. Направляется вниз, к выходу.

Эля пересекает ей дорогу и бодает плечом. Обе останавливаются.

— Ты ведь в курсе, — голос Эли негромкий, но в полупустой аудитории слышно каждое слово, — что тебя сюда устроила прислуга Сабуровых?

— Моя тётя — не прислуга.

Эля смеётся. Коротко, снисходительно.

— Наивная.

Разворачивается и уходит, всё ещё посмеиваясь.

Я иду следом.

Уля

Я ни за что не покажу своих слёз этому прогнившему обществу.

Стою, прикусив губу, провожаю взглядом этого мерзкого типа.

Филипп… Его имя расплывается ядом на языке и оседает в горле.

Филипп Сабуров, чёрт его дери, и его «чудесные» друзья.

Прячу своего облезлого кота в рюкзак. В аудитории почти пусто. Только одна девушка возится с тетрадями, поглядывая на меня. Тёмное каре, карие глаза. Смотрит прямо, без стеснения.

— Надо же, — говорит она, — они и правда существуют!

— Кто? — не понимаю я.

— Элита, — она забавно дёргает бровями. — Во всех фильмах про колледж они есть. Думала — выдумки, сценарный образ. А они существуют. И такие же противные, как в кино.

Невольно фыркаю.

— Женя Озёрная, — она подходит ко мне.

— Уля. Ульяна Ахматова.

— Не Сабурова, понятно, — Женя хмыкает. — А с утра все шептались про родственницу этой реинкарнации Листермана.

Нервно хихикнув, таращусь на неё. Ничего не поняла.

— Эмм… Что?

— Да это байка местная. Филипп Сабуров — реинкарнация Листермана. Ну, основателя. Потому что такой же чокнутый. Говорят, у него диагноз. Настоящий. И что он опасный. В общем, держись от него подальше.

— А ты веришь? — спрашиваю осторожно.

Выйдя из аудитории, идём по коридору. Женя пожимает плечами.

— Я верю своим ощущениям. У меня от этого парня мороз по коже.

Мне возразить нечего. У меня тоже мороз… А ещё злость и полнейшее непонимание. И вопрос «за что?» Ну неужели лишь потому, что я бедная, а он — мажор с влиятельным отцом?

— Ладно, — Женя хлопает меня по плечу. — Ты на каком факультете?

— Бизнес.

— О, красненькие. А я жёлтая — медиа. Погоди секунду, никуда не уходи.

Женя сворачивает к двери с табличкой «Приёмная ректора» и исчезает внутри. Через минуту выходит, держа в руках две ленточки — жёлтую и красную.

— На, — суёт мне красную. — Первокурсникам положено.

— Что это?

— Традиция. После следующей пары покажу, куда вешать.

— Вешать? — кручу ленту в пальцах.

— Увидишь, — она подмигивает и машет рукой. — Всё, беги на свой бизнес. Встретимся перед столовкой.

Уля

К счастью, я не боюсь высоты. Ну подумаешь, дерево. Самый огромный мой страх — замкнутые пространства. Он вообще не поддаётся контролю. Я даже на лифте никогда не езжу. И, скорее всего, умру в какой-нибудь маленькой подсобке…

— Ты как? — спрашивает Женя.

Смотрю вниз. Преодолела я всего метр. Но дальше веток больше, легче будет зацепиться.

— Всё хорошо.

— Ты сумасшедшая! — смеётся она. — А с виду и не скажешь, что такая отбитая.

Посмеиваясь, ползу дальше.

— Я не отбитая. Просто хочу повесить ленту повыше, — бормочу, сосредоточенно карабкаясь вверх.

Белой юбке, скорее всего, конец. И она помрёт не от жирного пятна, как я предсказывала.

— На лекции Штейна говорили про какое-то посвящение, — говорю я, вспомнив первую пару.

Подтягиваюсь к толстой ветке, сажусь на неё.

— Да, — отзывается Женя. — Ночь посвящения. Первокурсники должны провести ночь в старом флигеле.

— Флигель — это что?

— Отдельное здание на территории. Маленькое такое, в глубине парка. Раньше там была лаборатория Листермана. Ну того самого, основателя. Сейчас оно заброшено, но его не сносят — типа историческая ценность.

Поднимаюсь на ветку выше. Кора царапает ладони.

— И что там делать всю ночь?

— Сидеть и бояться, — хмыкает Женя. — Старшаки приходят пугать. Стучат в окна, воют, скребутся. Говорят, один парень в прошлом году так перепугался, что выпрыгнул в окно. Первый этаж, не убился, но ногу сломал.

— Весело.

— Ага. Традиция.

— А если мне станет скучно, и я захочу уйти?

— Скучно или страшно? — уточняет Женя.

Опускаю взгляд. Она в трёх метрах подо мной. Сквозь густую листву уже плохо её видно.

— Да какая разница, скучно или страшно. Что будет, если я уйду? Или совсем не приду?

— Не знаю, — признаётся она после короткого молчания. — Но явно ничего хорошего не будет. Долбаная элита всё равно проведёт посвящение. Во флигеле или где-то ещё.

— То есть мы идём?

— Обязательно.

Что ж… С Женей можно и пойти.

Лезу ещё выше. Здесь лент гораздо меньше — видимо, мало кто забирается так далеко. Нахожу крепкую ветку, перекидываю через неё ногу, усаживаюсь. Отсюда видно почти всю территорию. Главный корпус, столовая, парковка с дорогими машинами. Несколько студентов идут по дорожкам — отсюда они как муравьи.

На моей ветке всего одна лента. Синяя, слегка выцветшая, потрёпанная ветром, но узел крепкий. Кто-то всё же залез сюда, на самый верх.

— Жень, а синяя лента — это какой факультет?

— Инженерия… Твой Сабуров там.

Скривившись, шиплю в ответ:

— Он не мой. К счастью, он мне не родственник.

Женя хохочет.

— Слезай уже, а?

Достаю свою ленту, начинаю привязывать рядом с синей.

— Я почти всё.

Затягиваю узел. Дёргаю — держится. Вновь оглядываю территорию академии. Вид отсюда, конечно, сказочный…

Внезапно цепляюсь взглядом за движение внизу, метрах в пятидесяти от дерева. Двое идут по дорожке к низкой постройке. Возможно, это хозяйственный корпус или что-то типа. У одного из них — пепельные волосы. Эля. Её ни с кем не спутаешь. Рядом — светлые, почти белые на солнце. Филипп.

Они сворачивают за угол, скрывшись ото всех, кто мог бы их увидеть со стороны корпусов. Но не от меня. Я вижу их прекрасно. Останавливаются у кирпичной стены. Эля поворачивается лицом к Филу и… кажется, начинает расстёгивать рубашку. А тот не дотрагивается до девушки. Стоит, словно статуя, опустив руки вниз.

То, что происходит, вообще не моё дело. Но я продолжаю пялиться, не в состоянии отвернуться.

Эля полностью расстёгивает рубашку, обнажив бельё, и игриво покачивает бёдрами в соблазняющем танце. Внезапно Фил одним движением разворачивает её лицом к стене и… задирает юбку.

Господи…

Эля упирается ладонями в кирпичи. Фил — сзади, спиной ко мне.

Никакой нежности там нет. Никакой любви. Они делают это быстро, грубо, по-животному.

Я шокированно смотрю. Не могу пошевелиться. Не могу отвести взгляд.

Она же… девушка того качка. Ларина, кажется. Женя сказала, что они вместе.

Фил двигается — резко, рвано. Эля выгибает спину, запрокидывает голову. Мне кажется, я даже слышу её стоны.

— Уля, ну ты чего там? — в голосе Жени беспокойство.

А я даже ответить ей не могу. Язык онемел. Сглатываю. Потом ещё раз. Мямлю в ответ:

— Юбкой зацепилась. Сейчас…

— Я же говорю — отчаянная, — вновь хихикает Женя.

Филипп резко отстраняется от Эли и внезапно слегка поворачивает голову. И смотрит через плечо в мою сторону. Наши взгляды встречаются.

Да, я сижу на дереве в пяти метрах над землёй, вцепившись в ветку. Далеко от него. Но на тысячу процентов уверена, что он глядит именно на меня.

Филипп отходит от Эли. Застёгивает брюки. Медленно. Не отводя взгляда от меня.

Его лицо и взгляд ничего не выражают.

Ничего.

Ни злости, ни смущения, ни угрозы, ни сожаления. Пустота. Как будто я — птица на ветке. Как будто то, что я видела, ничего не значит.

Отворачивается и уходит. Не оглядываясь.

Эля поправляет юбку, застёгивает рубашку. Оборачивается — но Фил уже далеко. Смотрит ему вслед, потом идёт в другую сторону.

Она не видела меня. Не знает, что я стала свидетелем…

Сижу на ветке. Руки дрожат.

— Уля! — кричит Женя. — Ты чего там застряла? Спускайся!

Ветер треплет две ленты, привязанные рядом. Мою — красную, яркую, и синюю — старую, выцветшую.

— Да, сейчас, — говорю я.

Начинаю спускаться.

Фил

Любишь подсматривать?

Отлично, я тоже…

Шагаю по территории кампуса. Секс не расслабил, наоборот — внутри всё нервно дёргается, просит ещё чего-то. Чего? Чёрт, если бы я знал…

Ларин идёт к баскетбольной площадке, крутит мяч на пальце. Замечает меня, скалится, пасует.

Ловлю. Швыряю обратно — со всей дури.

Мяч бьёт его в грудь. Артём охает, отшатывается, мяч отскакивает и катится по асфальту.

— Ты чё, опять драконом стал? — ржёт он, потирая грудь. — Элю не видел?

Мотаю головой и захожу в корпус.

Я её не видел, придурок. Я её трахал.

А та мартышка на дереве видела нас.

Будет об этом трепаться?

Да? Нет?

Будет интересно…

Последняя пара — сопромат. Препод бубнит что-то про балки и нагрузки, чертит на доске кривые схемы. Мел крошится под его пальцами, сыплется на пол белой пылью.

Сижу на задней парте, царапаю ручкой тетрадь. Линии, углы, спирали. Бумага рвётся под нажимом.

За окном — кусок серого неба, верхушки деревьев. Где-то там дерево с лентами.

Та мартышка бесстрашно забралась довольно высоко. Наблюдала с интересом.

Ручка протыкает бумагу насквозь, закрываю тетрадь.

После пары иду к парковке. Игорь торчит у машины. Вышколенный пёс на зарплате у отца.

Новая «декорация» рядом. Вцепилась в лямки своего драного рюкзака, пялится куда-то в сторону. Делает вид, что меня не существует.

Открываю заднюю дверь и сажусь. Она медлит…

Потом всё-таки садится в машину и забивается в противоположный угол. Сжав колени, прижимает рюкзак к груди, как щит.

Игорь заводит мотор. Машина плавно трогается, выезжает за ворота академии.

Жду минуту, пока мелькающие за окном деревья сменяются заборами частных домов. Потом тянусь к кнопке на подлокотнике.

Перегородка ползёт вверх. Тонированное стекло отрезает нас от водителя — медленно и неотвратимо.

Мартышка дёргается. Вижу боковым зрением, как её плечи взлетают к ушам, как пальцы впиваются в рюкзак.

— Понравилось смотреть? — спрашиваю, не поворачивая головы.

Слышу, как громко сглатывает.

— О, ты вдруг со мной говоришь? — голос у неё сиплый, надтреснутый, но она старательно пихает в него сарказм. Выходит паршиво. — Я вот не настроена уже с тобой болтать.

Поворачиваюсь к ней. Она всё ещё пялится в окно, вцепившись в рюкзак, но я вижу её профиль — напряжённая челюсть, закушенная губа, красные пятна на скулах.

— Так понравилось? — повторяю свой вопрос.

— Конечно нет, — она наконец поворачивается ко мне. Глаза злые, но под злостью — страх. Плохо спрятанный. — Я была в шоке.

— Почему в шоке?

Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то невероятно тупое.

— Потому что она девушка твоего друга, — говорит медленно, чеканя слова. Будто объясняет ребёнку. — Разве нет? Они же вместе, да?

Пожимаю плечами.

— И?

Она моргает. Открывает рот, чтобы ответить, но тут же его захлопывает. В итоге просто таращится на меня, пытаясь понять — издеваюсь я или правда не догоняю.

Не издеваюсь. Просто мне плевать.

— Тебе правда… всё равно? — спрашивает она растерянно.

Вместо ответа подаюсь ближе, забираю рюкзак с её колен, швыряю в ноги. Она почему-то не сопротивляется, словно в шоке.

Кладу ладонь ей на колено. Без предупреждения, без перехода.

Она охает. Коротко, сдавленно, будто ей врезали под дых.

Её колени сжимаются, стискивают мою руку, пытаются вытолкнуть. Веду пальцами выше, к краю юбки.

— Убери, — выдавливает она сквозь зубы.

Не убираю. Пальцы скользят под ткань, касаются тёплой кожи бедра.

Она хватает меня за запястье обеими руками. Дёргает, тянет, пытается оторвать мою ладонь от своей ноги. Ногти впиваются в кожу острыми уколами.

— Я сказала, убери! — её голос срывается на тихий писк.

Рукой упирается мне в грудь и толкает. Сильно, отчаянно. Её ладонь горячая даже сквозь ткань рубашки.

Перехватываю её запястье. Сжимаю пальцы — не больно, но крепко — и отвожу её руку в сторону.

— Нет, — говорю спокойно. — Ты меня трогать не будешь.

Она замирает. Перестаёт вырываться, перестаёт даже дышать. Просто смотрит на меня — глаза огромные, тёмные, зрачки расширены так, что почти не видно радужки.

Моя ладонь всё ещё на её бедре. Вторая — на запястье, и я чувствую, как бешено колотится её пульс.

Она не кричит. Не зовёт водителя. Не пытается открыть дверь и выпрыгнуть прямо на ходу.

Это… заводит.

Хочется прямо сейчас прощупать границы дозволенного.

Азартно облизываю губы.

Можно продолжить… Пойти дальше, точнее выше. Раздвинуть ей ноги, посмотреть, как она будет извиваться. Будет ли плакать? Умолять? Или так и будет молча таращиться этими огромными испуганными глазами?

Отпускаю её запястье. Убираю руку с бедра.

Она отшатывается в свой угол так резко, что бьётся затылком о стекло. Обхватывает себя руками, сжимается в комок. Дышит громко, рвано, со всхлипами.

За окном мелькают фонари подъездной дороги. Почти приехали.

— Зачем? — спрашивает она наконец. Голос дрожит, срывается. — Зачем ты это делаешь?

— Потому что могу.

Ворота особняка проплывают мимо. Гравий хрустит под колёсами.

— Мне плевать на твои секреты, — она говорит быстро, сбивчиво, глотая слова. — Про Эвелину… про вас обоих. Я никому не скажу. Просто оставь меня в покое.

Машина останавливается у крыльца. Открываю дверь и выхожу.

Не оглядываюсь.

Оставить в покое?

Это… вряд ли.

Дома сразу поднимаюсь наверх.

Мимо столовой, оттуда сейчас доносятся голоса и звон посуды.

Мимо гостевых комнат в одном крыле, мимо спальни отца и Нинель в другом. И мимо её комнаты.

Третий этаж — мой.

Здесь пусто. Большой холл с кожаными диванами, которые никто никогда не использовал. Бильярдный стол под слоем пыли — отец поставил его, когда я был мелким, думал, будем играть вместе. Не сыграли ни разу.

Тут всего одна дверь. Моя.

Захожу, поворачиваю замок. Щелчок отсекает меня от остального дома.

Верхний свет не включаю. Только неоновую ленту вдоль потолка — красную. Комната тонет в багровом полумраке, и так правильно. Так легче дышать.

Чёрные стены. Чёрные шторы, задёрнутые наглухо — ни одного луча снаружи. Чёрное постельное на кровати, скомканное, незаправленное уже неделю. На столе — два монитора, клавиатура, пепельница с горкой окурков. На полу — гантели.

Падаю в кресло. Вытаскиваю сигарету из пачки на столе, щёлкаю зажигалкой. Огонёк вспыхивает, выхватывает из темноты мои пальцы — татуировки на костяшках.

Затягиваюсь. Дым заполняет лёгкие, потом медленно выползает изо рта, тает в красном свете.

Включаю комп. Экран вспыхивает, режет глаза. Щурюсь, жду, пока зрачки привыкнут.

Пальцы сами находят нужные клавиши. Набираю имя — не глядя, по памяти. Набирал его сотни раз.

Её страница грузится медленно — плохой интернет или просто мне так кажется.

Аватарка та же. Год уже — та же. Тёмные волосы, коса переброшена через плечо, падает на грудь. Улыбается в камеру, щурится от солнца. На щеке — тень от ресниц.

«Последний раз в сети — 387 дней назад».

Вчера было 386. Позавчера — 385. Я считаю. Каждый день захожу и считаю.

Листаю фотографии. Она на пляже — загорелые плечи, мокрая коса прилипла к спине, капли воды блестят на ключицах. Она с подругами в кафе — хохочет, запрокинув голову, рот открыт, зубы белые и ровные. Она на качелях в парке, её коса летит по ветру, длинная, почти до пояса, тёмно-русая.

Коса…

Затягиваюсь так глубоко, что начинает першить в горле. Выпускаю дым прямо в монитор — он расплывается, размазывает её лицо, и на секунду она становится просто пятном света.

Потом дым рассеивается, и она снова смотрит на меня с экрана. Улыбается, щурясь от солнца.

Триста восемьдесят семь дней.

Закрываю вкладку.

Пялюсь на чёрный рабочий стол. На отражение красного неона в глянцевой поверхности экрана.

Открываю снова.

Сигарета догорает до фильтра, жжёт пальцы. Гашу её в пепельнице, пепел просыпается на стол.

Откидываюсь в кресле, закрываю глаза.

Коса. Тёмные волосы. Тонкие пальцы, вцепившиеся в рюкзак.

Глаза другие. Лицо другое. Голос другой.

Но коса…

Поднимаюсь из кресла. Ноги несут сами — через комнату, к двери, вниз по лестнице.

Второй этаж встречает тишиной. Ковровая дорожка глушит шаги, бра на стенах бросают тусклые жёлтые пятна. Пахнет чем-то цветочным — Нинель расставляет везде свои дурацкие ароматизаторы.

Её дверь в конце коридора. Из-под неё пробивается полоска света.

Подхожу. Стою перед дверью, разглядываю деревянную поверхность, медную ручку.

Касаюсь металла. Дёргаю вниз.

Заперто.

Умница.

Но у меня есть ключ.

Уля

Сегодня я проснулась с острой мыслью, что моё пробуждение должно быть явно не здесь. Не в доме Сабуровых, не с психом по соседству.

Я должна быть дома!

Или в общежитии где-нибудь в Москве, с нормальной соседкой.

До сих пор мурашки бегают по коже.

Он был здесь вчера. Я уверена, что это был именно Филипп! Стоял за дверью, дёргал ручку. А потом ушёл.

Я не сомкнула глаз часа три. И сейчас чувствую себя прокрученной через мясорубку.

Плетусь в ванную, смотрю на своё отражение.

— Ну привет, красотка!

Собираюсь я довольно быстро, потому что немного проспала. Скептически оглядываю юбку. Она не выглядит грязной после дерева, но и свежей её уже не назовёшь.

Что ж… буду замарашкой сегодня.

Когда спускаюсь по лестнице, слышу голоса из гостиной и невольно замедляюсь.

— Я же просил, Нинель. — Голос у Всеволода такой, будто он разговаривает не с женой, а с нашкодившей собачонкой. — Одна простая вещь. Одна.

— Сева, я думала, что так будет лучше…

— Ты думала? — он хмыкает, и в этом звуке столько презрения, что мне хочется развернуться и уйти обратно в комнату. — С каких пор ты думаешь?

— Сева…

— Закрой рот и слушай! Гости в субботу. Важные люди. Ты улыбаешься, молчишь и не позоришь меня. Всё.

Тётя что-то отвечает, но так тихо, что я не разбираю слов.

Постояв ещё немного, спускаюсь, стараясь не скрипеть ступеньками. В гостиной тётя Нинель стоит у окна, вцепившись в занавеску. Всеволода уже нет.

— Уля! — она оборачивается, и на лице — улыбка. Приклеенная, как обои. — Доброе утро, милая. Завтрак на столе.

— Спасибо. Я в академии поем.

— Надо поесть, — говорит она, но смотрит мимо меня, куда-то в пустоту. — Молодой организм…

Договорить не успевает.

Филипп проходит через гостиную — быстро, не глядя ни на кого. Задевает меня плечом. Не сильно, но ощутимо. Нарочно.

Не оборачивается.

Иду за ним. Сама не знаю почему — ноги несут, и всё. Может, потому что не хочу оставаться здесь, с этой приклеенной улыбкой и пустыми глазами тёти.

На крыльце Филипп закуривает. Игорь уже ждёт у машины, держит открытой заднюю дверь.

Филипп затягивается, выпускает дым и идёт к машине. Бросает сигарету на полпути — недокуренную.

Садится.

Я — следом.

Забиваюсь в свой угол, он — в свой. Между нами — целый метр кожаного сиденья, и всё равно слишком близко.

Машина трогается.

За окном проплывают особняки, заборы, подстриженные кусты. Всё такое правильное, такое красивое.

— Добро пожаловать в наш идеальный мир, — говорит Филипп, глядя в окно.

Голос ровный, но я слышу в нём что-то… Насмешку? Злость? Не пойму.

— Ты о чём?

Он не отвечает. Молчит всю дорогу.

А я сижу и думаю: спросить бы у него в лоб, зачем он приходил к моей двери. Вот только страшно мне, что этот парень вновь станет неадекватным и начнёт распускать руки.

На парковке Филипп выходит первым и быстро теряется в толпе студентов.

Я выбираюсь следом, киваю Игорю. Он кивает в ответ — единственный нормальный человек в этом доме, кажется.

Первая пара — основы менеджмента. Преподаватель бубнит что-то про организационные структуры, рисует на доске квадратики со стрелочками. Я честно пытаюсь конспектировать, но буквы расплываются перед глазами.

Три часа сна. Всего три часа.

Голова тяжёлая, веки будто песком засыпаны. Несколько раз ловлю себя на том, что просто сижу с ручкой в руке и смотрю в одну точку.

Рука на моём бедре. Пальцы под юбкой. «Ты меня трогать не будешь» — как на репите прокручиваются в голове слова этого чудовища.

Вздрагиваю так, что соседка косится на меня с подозрением.

Кое-как дотягиваю до конца пары.

На перемене иду по коридору — хочу найти автомат с кофе, влить в себя хоть что-то бодрящее. Народу много, все куда-то спешат, гудят голоса.

— Эй! Подожди! — кто-то хватает меня за локоть.

Резко оборачиваюсь.

Передо мной девчонка. Рыжие волосы, яркая помада, кукольное личико — одна из прихвостней Эвелины. А я уже успела порадоваться, что не встретила никого из элиты.

— Ты же Ульяна, да? Новенькая? — невинно хлопает глазками.

А ты типа не знаешь, да?

— И что? — даже не пытаюсь быть дружелюбной.

— Я Тина. Провожу опрос, — она улыбается. Слишком широко, слишком сладко. — Для журфака. Социологическое исследование про первокурсников.

— Не интересует.

Пытаюсь пройти мимо, но она загораживает дорогу.

— Это обязательно для всех, — голос всё такой же сладкий, а глаза холодные. — Займёт пару минут. Просто ответь на несколько вопросов.

Оглядываюсь по сторонам. Народ идёт мимо, никому нет дела. Можно, конечно, послать её и уйти, но что-то подсказывает — она не отстанет. Только хуже сделаю.

— Ладно, — говорю я. — Давай быстро.

— Супер! — она бодро тыкает наманикюренным пальчиком в телефон. — Значит так. Тема — страхи и фобии. Чего ты боишься?

— Ничего.

— Ну так не бывает, — она смеётся. Ненатурально, как в плохом сериале. — Все чего-то боятся. Давай по списку, говори да или нет. Пауки?

— Нет.

— Змеи?

— Нет.

— Высота?

— Нет.

— Темнота?

— Нет.

Она смотрит на меня поверх телефона. Глаза внимательные, цепкие.

— Глубина? Вода?

— Нет.

— Толпа?

— Нет.

— Одиночество?

— Нет.

— Замкнутые пространства?

Я открываю рот, чтобы сказать «нет» — и запинаюсь. На секунду. На долю секунды. Крохотная пауза, почти незаметная.

— Нет.

Но Тина уже смотрит на меня по-другому. Уголок губ ползёт вверх.

— Точно? — переспрашивает она. — Лифты, маленькие комнаты — всё ок?

— Всё ок.

— Угу.

Она печатает что-то в телефоне. Долго, старательно. Я стою и чувствую, как по спине ползёт холодок.

— Ну всё, спасибо за участие! — Тина поднимает глаза и улыбается. — Увидимся на посвящении.

И звучит это паршиво и пугающе.

На посвящении!

Тина разворачивается и уходит, цокая каблуками.

Я стою посреди коридора. Люди обтекают меня, как вода. Сердце колотится где-то в горле.

Ночь посвящения…

Женя говорила про пятницу, на следующей неделе. Есть время подготовиться. И просто тьма времени, чтобы заранее вариться в страхе.

Вторая пара — экономика. Сижу, смотрю на доску, в голове — Тина и её улыбочка. «Увидимся на посвящении».

Она знает. Точно знает.

Эта секундная заминка, этот крохотный сбой — она его услышала. Увидела. Записала в свой чёртов телефон.

И что теперь? Что они сделают? Запрут меня в каком-нибудь чулане? В том самом флигеле, про который говорила Женя?

От одной мысли ладони становятся мокрыми.

— … и на следующей неделе контрольная по этой теме, — говорит препод.

Контрольная. Точно. Мне ещё и учиться надо.

Звонок звучит как спасение.

Иду в столовую. Быстро выбираю перекус: сэндвич с курицей, сок.

Народу тут много — гул голосов, звон посуды, запах чего-то жареного. Оглядываюсь, ищу свободное место.

— Уля! Сюда!

Женя машет мне от столика у окна. Рядом с ней сидит парень, уставившись в ноутбук.

Пробираюсь к ним, плюхаюсь на стул, ставлю поднос.

— Выглядишь как смерть, — говорит Женя вместо приветствия.

— Спасибо, ты тоже прекрасна.

— Я серьёзно. Что случилось?

— Не выспалась.

Она явно не верит. Но не давит, и за это я ей благодарна.

— Это Макс, — кивает она на парня с ноутбуком. — Макс Литвинов, третий курс, айтишник. Макс, это Уля. Та самая.

Он поднимает голову. Моргает, будто его выдернули из другого измерения.

— Та самая — это которая живёт у Сабуровых?

— А что, есть другая? — хмыкаю я.

— Просто уточняю, — он пожимает плечами. — Маленькая академия, слухи быстро расходятся. Чёрный мерседес, личный водитель, племянница жены Сабурова-старшего. Ты уже местная знаменитость.

— Макс, — Женя пихает его локтем. — Хватит.

— Что? Я констатирую факты.

— Вот и не констатируй. Дай человеку поесть.

Я вяло жую свой сэндвич.

Хорошо, что сижу спиной к столику элиты, — нет повода глазеть на них.

Но их взгляды на себе я безусловно чувствую.

— Ты хорошо знаешь Филиппа? — спрашиваю Макса.

Он переглядывается с Женей. Что-то мелькает между ними — быстрое, непонятное.

— Знаю неплохо, — говорит он осторожно. — Мы на одном потоке были. До того, как он ушёл на индивидуальное обучение.

— Почему ушёл?

— Точно никто не знает. Слухи разные. — Макс откидывается на спинку стула. — Кто-то говорит — избил преподавателя. Кто-то — что замяли что-то посерьёзнее. Его отец может себе позволить замять что угодно.

— И какой он? Филипп.

Взгляд у парня задумчивый и будто мимо меня.

— Странный, — говорит наконец. — Умный, но странный. Держится особняком, ни с кем не сближается. А если кто-то лезет — ломает так, что потом по частям собирают.

— В смысле — ломает?

— В прямом. Одного парня из общаги довёл до нервного срыва за неделю. Тот потом академотпуск взял, уехал куда-то. До сих пор не вернулся.

Женя морщится.

— Макс, зачем ты ей это рассказываешь?

— Она спросила. Я ответил.

— Ты её пугаешь.

— Я её предупреждаю, — поднимает указательный палец. — Информация — это сила. В общем, не лезь к нему. Держись подальше. Он… непредсказуемый.

Держись подальше — «отличный» совет. Особенно когда живёшь с ним в одном доме.

— Женя, — меняю тему, потому что если ещё минуту буду думать о Филиппе, то точно свихнусь. — Ты говорила про ночь посвящения. Что там конкретно происходит? Какие испытания?

Она качает головой.

— Так я и не знаю. Те, кто прошёл — молчат.

— Почему?

— Традиция. Если расскажешь — будет хуже. Для всех.

— Но ты же уже говорила — запирают, пугают…

— Это общее. Все знают. А детали… — она отводит взгляд. — Реально не знаю.

Макс постукивает пальцами по столу.

— Каждый год разное, — говорит он. — Они придумывают новые штуки. Что было в прошлом году — уже неактуально.

— Откуда ты знаешь? Про своё посвящение расскажешь? — тараторю взволнованно.

— Как и сказала Женя, не могу рассказать. Я просто собираю информацию. Это моё хобби.

Женя фыркает.

— Хобби. Он взламывает базы данных академии ради развлечения.

— Не взламываю. Просто… нахожу открытые двери.

Макс вообще странный. Будто не из этого мира. Но… безобидный, вроде.

— Слушайте, хватит про посвящение, — взмаливается Женя. — Давайте о прекрасном, м? Поехали сегодня с нами? В Ривьеру, к морю. Макс на машине. Погуляем, подышим, развеешься.

Это она мне?

— В Ривьеру? — переспрашиваю.

До города час езды.

— Ага. Там набережная классная, кафешки всякие. Ты же ещё нигде не была толком?

Нигде. Из дома Сабуровых — в академию, из академии — обратно. Но и я тут второй день всего.

— А как же… — начинаю я и осекаюсь.

Как же Филипп?

А пошёл бы он к чёрту.

Я же не обязана ехать с ним, верно?

— Что? — Женя поднимает бровь.

— Ничего, — качаю головой. — Я в теме.

Фил

У первого курса сейчас физра.

Знаю, потому что смотрел расписание.

На баскетбольной площадке за главным корпусом — толпа первокурсников. Сажусь на трибуну, закуриваю. Отсюда видно всё.

Они бегают. Наматывают круги по площадке. Преподша свистит, орёт что-то про темп.

Её нахожу сразу.

Коса бьёт по спине — раз, два, три. Дыхание ровное, не сбивается. Плечи прямые, не сутулится. Ноги работают чётко, без лишних движений. Тело, походу, привыкло к нагрузке.

Затягиваюсь, выпускаю дым вверх.

Скучно. Они все одинаковые, эти первокурсницы. Бегают, потеют, хихикают. Потом будут тянуться на матах, поглядывать на парней, краснеть от чужих взглядов.

Но эта вчера не заплакала.

Я держал ладонь на её бедре, лез под юбку — она смотрела. Не отводила глаза, не истерила, не умоляла. Смотрела так, будто запоминала.

Это не вписывается.

Как… аномалия.

Затягиваюсь глубже. Смотрю, как коса бьёт по спине — раз, два, три.

Рядом плюхается кто-то тяжёлый.

— Любуешься?

Роман. Сидит, развалившись, листает телефон. На губах — ухмылка.

Не отвечаю. Смотрю, как она бежит.

— А я вот тоже кое-чем любуюсь, — тянет он слова, будто смакует. — Глянь, какая, мм…

Бросаю незаинтересованный взгляд на экран его телефона.

Там страница ВКонтакте.

Интерес тут же просыпается.

Ульяна Ахматова. Её страница.

Северцев быстро листает её фотки, смахивая каждую пальцем.

Она в каком-то парке, она с подругами, она смеётся в камеру. Волосы… эти её длинные волосы распущены, не в косе. Глаза щурятся от солнца.

Живая. Настоящая. Не такая, как здесь.

Не робот, бегающий по полю.

Выдёргиваю телефон у него из рук.

— Эй! — Рома скалится, но не пытается отобрать. — Полегче.

Листаю. Ещё фото — день рождения, торт со свечками. Ещё — с какой-то женщиной, похожей на неё. Мать? На заднем плане — обычная квартира, обычные обои, обычная жизнь.

Не наш мир.

— Только не говори мне, что раз уж она твоя… родственница, её трогать нельзя, — Рома откидывается назад, закидывает руки за голову.

— Не родственница, — отвечаю глухо.

Но он это, конечно, понимает.

— Отлично. — Облизывает губы. Медленно, по-хищному. — А то у меня на неё вдруг появились планы.

Возвращаю ему телефон.

— Не родственница, — голос хрипнет. — Но трогать нельзя.

— И почему?

На площадке свистят, первокурсники останавливаются. Она стоит, упёршись руками в колени, переводит дыхание. Коса свесилась через плечо.

— Я сам. Потрогаю.

Рома хмыкает.

— О как. Наш Листерман нашёл себе новую игрушку?

Она выпрямляется, что-то говорит новой подружке. Улыбается. Открыто, легко — так, как никогда не улыбнётся мне.

— Сам так сам, — Рома пожимает плечами, поднимается. — Только потом не жалуйся, если сломается быстро. Они все ломаются.

Хлопает меня по плечу, уходит.

Они все ломаются.

Гашу сигарету. Ухожу.

Жду в машине. Игорь стоит снаружи, привалившись к капоту.

Достаю телефон. ВКонтакте вбиваю в поиск: Ульяна Ахматова.

Те же фото, что показывал Рома. Парк, подруги, день рождения. Последняя запись на стене — месяц назад. «Новая жизнь, новые приключения». И смайлик.

Новая жизнь.

Если бы она знала, какая жизнь её ждёт в нашем доме.

Через полчаса она появляется. Переоделась — юбка, блузка, рюкзак. Идёт по парковке, но не к двери тачки.

Останавливается напротив Игоря. Что-то говорит ему, он кивает. Она разворачивается и идёт к старой хонде. Возле неё — очкарик с ноутбуком под мышкой. Литвинов. И новая подружка тоже там.

Дверь машины открывается, Игорь садится за руль.

— Ульяна Андреевна сказала, что сама доберётся до дома.

— Куда она едет?

— Не сказала.

Смотрю через стекло. Она смеётся чему-то, что сказал очкарик. Кивает. Садится на заднее сиденье хонды.

Нашла лазейку, чтобы от меня сбежать.

Ещё одна аномалия. Никто прежде не находил.

Машина заводится, выруливает с парковки.

А я ведь уже знал, куда положу руку. Чуть выше, чем вчера. Проверить, где её граница. Когда она дёрнется, когда ударит.

— Филипп Всеволодович, домой?

— Да. Поехали.

Уля

Кафе называется «Волна». Деревянная терраса на сваях, прямо над пляжем. Столики под выгоревшими зонтами, меню на крафтовой бумаге, официанты в фартуках с якорями.

Туристы везде. Сентябрь, бархатный сезон — народ цепляется за последнее тепло. На пляже яблоку негде упасть: лежаки, полотенца, визжащие дети, продавцы кукурузы.

Женя облизывает ложку с мороженым и щурится от солнца.

— Божечки, как же я это люблю. Море, солнце, красота.

Макс сидит напротив, уткнувшись в телефон. Периодически поднимает его, снимает что-то — море, чаек, Женю с перепачканным мороженым подбородком.

— Макс, я тебя убью, — она тянется отобрать телефон, но он уворачивается.

— Для истории. Потом спасибо скажешь.

Моё фисташковое тает быстрее, чем я успеваю есть. Зелёные капли стекают по вафельному стаканчику на пальцы.

Макс рассказывает про город. Оказывается, у него интересная история.

— Город построили в девяностых, — Макс машет ложкой в сторону набережной. — Какой-то олигарх выкупил кусок побережья и решил сделать «русский Монте-Карло». Понастроил особняков, яхт-клубов, закрытых пляжей. А потом деньги кончились — или отобрали, никто точно не знает. Проект заморозили.

— И что? — спрашиваю я.

— И получилось два города в одном. — Он кивает на пляж перед нами. — Это — старая часть. Обычные люди, туристы, студенты. Кафешки, рынки, панельки в три улицы от моря. А там, — он кивает куда-то вправо, за мыс, — Золотая миля. Закрытые посёлки, частные пирсы.

Женя фыркает.

— Там наши мажоры живут. Монстровы, Ларины, Омаровы, вся эта братия.

Морщусь.

Монстровы? Что это за фамилия такая?

— Не все там живут, Жень, — поправляет Макс. — Некоторые в Старом городе, ближе к центру. Там тоже дорого, но по-другому. Исторические особняки, довоенная застройка.

— А академия?

— На границе. — Он чертит пальцем воображаемую линию. — Специально так построили. Чтобы и богатые могли ездить из своих посёлков, и общага рядом для тех, кто попроще.

Смотрю на море. Отсюда не видно разницы — вода одинаково синяя, солнце одинаково жаркое. Но где-то там, за мысом, начинается другой мир. Тот, в котором я теперь живу.

— Ривьера-Сити, — повторяю вслух. — Красивое название.

— Красивое, — соглашается Макс. — Только местные его не любят. Говорят — понты. Раньше тут просто посёлок был, рыбацкий. Камышовка. Старики до сих пор так называют.

— Камышовка, — Женя морщит нос. — Фу. Ривьера лучше.

— Лучше-то лучше. Только от переименования рыбаки богаче не стали.

Доедаю мороженое. Облизываю пальцы.

Два города в одном. Золотая миля и Камышовка. Особняки с частными пирсами и панельки в три улицы от моря.

И я — между ними. Девочка из обычной квартиры, которая живёт теперь в доме за забором с охраной.

— Там пенная вечеринка, — Женя вытягивает шею, глядя на пляж. — Видишь?

Вижу. Дальше по берегу — огороженная площадка, колонки, толпа людей в купальниках. Из пушек валит белая пена, накрывая всех с головой. Музыка долетает обрывками — что-то басовитое, танцевальное.

Женя вскакивает, хватает меня за руку.

— Пошли.

— Женя, мы в форме, — пытаюсь её притормозить.

— Плевать.

— Промокнем насквозь.

— В этом весь смысл!

Макс поднимает телефон.

— Я снимаю.

— Макс!

— Для истории.

— Ладно. Но на мой снимай, — Женя отдаёт ему свой телефон.

Я отдаю свой.

Женя тащит меня по ступенькам на пляж.

Охранник на входе в зону вечеринки смотрит на нашу форму — чёрные блузки, белые юбки, явно не пляжный дресс-код. Пускать нас не хотят.

Женя вдруг расстёгивает нижние пуговицы на блузке и завязывает края в узел. Блузка становится короче, оголяется пупок.

Я делаю то же самое, вдруг заразившись от Жени этим безрассудством.

Охранник хмыкает, пропускает нас.

Забегаем за ограждения.

И тут же нас накрывает.

Пена — везде. В лицо, в волосы, за шиворот. Тёплая, мыльная, пахнет чем-то цитрусовым. Музыка бьёт по ушам, вокруг орут, смеются, танцуют. Какой-то парень врезается в меня, извиняется, исчезает в белом облаке.

Женя хохочет как ненормальная. Хватает меня за руки, кружит. Пена летит во все стороны.

— Давай! — орёт она сквозь музыку. — Не стой как истукан!

И я сдаюсь.

Прыгаю, танцую, подставляю лицо под белые хлопья. Блузка липнет к телу, юбка потяжелела, волосы — мокрые сосульки. И плевать. Плевать на всё — на Сабурова и всю эту элиту академии.

Сейчас я просто — я. Студентка на пенной вечеринке. Обычная девчонка.

Макс пробирается к нам сквозь толпу, телефон в вытянутой руке.

— Улыбаемся!

Мы с Женей виснем друг на друге, показываем в камеру языки. Блузки промокли насквозь, облепили тело. Макс ржёт, снимает ещё.

— Теперь на мой! — кричу ему. — Давайте вместе!

Макс приобнимает нас обеих, Женя корчит рожу, я просто улыбаюсь. Щёлк.

— Ещё одну!

Щёлк.

— Окей, хватит, — Макс отлепляется от нас. — Я мокрый как мышь.

— Ты же даже под пену не лез, — Женя тычет его в бок.

Выбираемся из пенной зоны. Стоим, обтекаем. Форма — хоть выжимай, волосы — катастрофа.

— Охренеть, — говорит Женя с восторгом. — Вот это я понимаю.

Открываю ВКонтакте, загружаю фотку. Мы втроём, мокрые, счастливые, в пене. Добавляю подпись: «Бархатный сезон».

Публикую.

Уведомление выскакивает через секунду.

Буквально — через секунду.

«Филипп Сабуров оценил вашу фотографию».

Сердце ёкает.

Нажимаю на имя.

Страница закрытая. На аватарке — рука с оттопыренным средним пальцем. Дерзкий фак на чёрном фоне.

Он только что поставил мне лайк? Поставил сразу, а значит, сидел на моей странице именно в эту минуту.

— Уля? — Женя заглядывает мне через плечо. — Ты чего побледнела?

— Ничего. — Убираю телефон. — Поехали домой.

От моей тёти есть пропущенные, поэтому надо возвращаться.

Макс везёт нас обратно. Старая хонда пахнет ванильным освежителем и чем-то машинным. Сиденья накрыты полотенцами — Женя где-то добыла на пляже.

— Вам же в общагу, да? — спрашиваю я.

— Ага, — Макс кивает. — Но тебя первую. По пути.

Женя дремлет на заднем сиденье рядом со мной, голова на моём плече. Мокрые волосы пахнут цитрусовым мылом и солью.

— Спасибо, — говорю тихо. — За сегодня. Мне было… нужно.

Макс смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Всё нормально?

Нет.

— Да. Просто адаптируюсь.

Он кивает, не давит.

Ворота особняка Сабуровых выглядят ещё массивнее в сумерках. Макс присвистывает.

— Неплохо живёт твоя тётя.

— Это дом её мужа.

— Понял.

Высаживаюсь, машу им. Хонда разворачивается, уезжает. Красные огоньки тают в темноте.

Стою перед воротами. Мокрая, в грязной форме, с песком в волосах.

Телефон жжёт карман.

Не смотрю. Не буду смотреть.

Нинель появляется, едва я переступаю порог.

— Ульяна, что с тобой? — она округляет глаза.

— Пенная вечеринка, — нервно усмехаюсь. — Мне очень надо это всё постирать. Есть стиралка?

— Отдай мне, — она протягивает руки. — Я займусь.

— Я сама могу.

— Ульяна, — она качает головой, будто объясняет ребёнку. — Я принесу тебе новый комплект.

— Новый?

— Иди переодевайся, пока не застудилась.

Вот так просто. В их мире.

Грязная форма — не проблема. Новый комплект — пожалуйста. Не надо стирать, сушить, гладить. Кто-то всё сделает за тебя.

Поднимаюсь в комнату, принимаю душ. Смываю соль, пену, песок. Стою под горячей водой, пока кожа не краснеет.

Телефон лежит на раковине, и я всё-таки срываюсь.

Одно уведомление.

«Филипп Сабуров хочет добавить вас в друзья».

Долго смотрю на экран.

Отклоняю заявку.

Нет, Филипп, мы не друзья.

Фил

Едва машина трогается, поднимаю перегородку с водителем.

Ульяна разворачивается ко мне всем телом. В глазах немой вопрос, рюкзак прирос к груди — мнимая защита.

Он-то мне и нужен, этот рюкзак.

Выдёргиваю из её рук, роюсь в боковом кармане.

— Какого… — начинает было она, но я торможу её убийственным взглядом.

— Лучше рюкзак, чем тебя, да?

Она сглатывает.

Нахожу её телефон. Запаролен, но можно воспользоваться отпечатком. Хватаю её руку, прикладываю палец к сенсору.

— Филипп! — её голос звенит от недовольства и паники.

Захожу в её ВК, принимаю свою заявку, которую повторно отправил пару минут назад.

Со мной так нельзя.

Мне никто не отказывает.

Убираю телефон в рюкзак, рюкзак ставлю на коврик.

Ульяна видела, что я сделал, но пока никак не комментирует.

Доезжаем до академии в гробовой тишине, нарушаемой иногда её рваными вдохами.

Распахиваю дверь, намереваясь выйти, но Ульяна внезапно касается моего локтя.

Робко, невесомо.

— Я могу тебя просто удалить, — говорит она тихо, но твёрдо.

Подаюсь к ней. Ближе. Ещё ближе. Наши носы почти соприкасаются.

Шепчу напротив её губ:

— Ну попробуй.

Отшатываюсь, сваливаю из машины.

На экономике препод бубнит что-то про макроэкономические модели. Рома рядом листает ленту, даже не притворяется, что слушает.

Достаю телефон. Открываю её страницу.

Не удалила. Пока.

Листаю вниз. Вчерашняя фотка — она мокрая, в пене, волосы облепили лицо. Смеётся. Рядом подружка — тоже мокрая, тоже счастливая.

И Литвинов.

Максим Литвинов. Третий курс, программирование. Победитель региональной олимпиады по информатике, призёр всероссийской. Стипендия фонда «Цифровая Россия». Родители — учителя из Воронежа, никаких связей, никаких денег. Чистый мозг.

В академии его знают все. Не потому что популярен — потому что полезен. Пишет программы на заказ, взламывает то, что просят взломать, достаёт информацию. Негласный айтишник для тех, кто платит.

И вот он стоит рядом с ней на фото. Рука на её плече. Улыбается в камеру — не натянуто, по-настоящему.

Она села в его машину. Не в мою — в его.

Увеличиваю фото. Её блузка промокла насквозь, прилипла к телу. Блузка чёрная, ничего особо не видно. Но задрана, и оголён пупок.

Плоский живот, тонкая талия, уходящая в роскошные бёдра…

Литвинов отмечен на фотке, жму на его профиль. На странице тоже фотки с пенной вечеринки.

Слишком много её.

Она в пене, она вскинула руки, она в обнимку с подружкой. Белая юбка тоже промокла, и вот тут видно практически всё.

Увеличиваю её пятую точку. Уменьшаю. Снова увеличиваю.

И Литвинов тоже глазел на её изгибы. Снимал на телефон.

— Чего залип? — Рома заглядывает через плечо. — О, твоя новая сожительница. Мокренькая.

Убираю телефон.

— Отвали.

Рома хмыкает, но отваливает.

До конца пары смотрю в окно. За стеклом — внутренний двор, скамейки, клумбы. Первокурсники идут куда-то толпой.

Её среди них нет…

Мысли про Литвинова жгут затылок.

Ботан, тень, никто. Но она с ним смеётся.

Звенит звонок, сваливаю из аудитории.

Столовая гудит как обычно. Обеденный час — самое людное время. Очереди у раздачи, звон подносов, гул голосов.

Смотрю на их столик.

Ульяна сидит спиной ко входу. Рядом — подружка, напротив — Литвинов. Что-то обсуждают, Литвинов кивает, Ульяна улыбается.

Опять улыбается. Ему улыбается.

Иду к ним на автомате. Словно тело работает отдельно от разума.

Правда, потом разум включается и даже обоснуй подкидывает для идиотского решения — к ним подвалить.

— Фил! — Рома перехватывает меня. — Ты куда?

Киваю в сторону их столика.

— Туда.

Рома прослеживает взгляд. Скалится.

— Понял. Удачной охоты.

Это не охота пока, это намётки. Пристрелка. Выбор правильного оружия. Капканов, силков.

Ставлю поднос на их стол. Сажусь рядом с Ульяной — близко, так что наши плечи почти соприкасаются.

Её подружка замирает на полуслове. Литвинов медленно опускает вилку. Ульяна каменеет.

— Привет, — говорю. Никому конкретно.

— П-привет, — выдавливает подружка.

Литвинов молчит. Смотрит на меня спокойно, без страха. Оценивает.

— Сливаешь инфу про посвящение? — бросаю ему небрежно.

Он нервно моргает.

— В смысле?

— Первокурсницам. Рассказываешь, что их ждёт? Ты же знаешь, что за это тебе будет, верно?

Он нервно сглатывает.

Наконец-то.

Давай, увидь во мне чудовище, как все остальные. Так будет проще.

— Я не знаю, что будет в этом году, — бормочет в оправдание. — И ни за что бы не рассказал.

— Но в прошлом году ты знал.

— Это слухи. Я никому ничего не сливал, — явно нервничает ботаник.

— Я тебе верю, — беру нож, размазываю масло по хлебу. — Во всяком случае, пока верю.

— Уля, — он поворачивается к ней. — Нам пора на пару.

— У неё окно, — говорю вместо неё.

Его глаза бегают с меня на неё и обратно.

— У меня окно, — подтверждает она, не поднимая глаз.

Литвинов встаёт. Подружка Ульяны вскакивает следом.

— Увидимся позже, да?

Ульяна кивает.

Мы остаёмся вдвоём, и она наконец поворачивается слегка в мою сторону. Словно с неохотой.

— Ну и зачем? — спрашивает тихо.

— Что — зачем?

— Всё это. Преследуешь, лезешь в телефон, садишься за наш стол. Нападаешь на Макса? Он нам ничего не сливал. Отстань и от меня, и от него.

Она не доедает, вскакивает. Забирает поднос с посудой, быстро семенит с ним к окошку. Потом выскакивает из столовой.

Отпихиваю свой поднос, иду за ней.

Кайфую от шквала эмоций, которые она во мне вызывает.

На улице её след теряется. Верчу головой — студенты, преподы, никого похожего.

Но подваливает Эвелина.

— Фил, — шикает она, поглядывая на панорамное окно столовой. Касается пальчиками пуговиц на моей рубашке. — А что у нас происходит?

— У нас?

— Ну, у тебя. Зачем тебе эта мышь?

— Зачем тебе Ларин? — убираю её руку со своей рубашки.

Эля хищно улыбается.

— Хочешь, чтобы я его бросила?

— Я этого не говорил.

— Я брошу. Ты только попроси.

— Я не попрошу, — смотрю на неё, наверное, с жалостью.

Во всяком случае, стараюсь имитировать эту жалость, не умея чувствовать её по-настоящему.

Мы обсуждали сто раз с Элей — это просто секс. Порой не самый впечатляющий. Порой грязный, если мне так надо.

И теперь она задаёт неуместные вопросы, поэтому я задаю такие же.

Но мне уже осточертело играть в эту игру.

— Мне пора, — бросаю ей и иду искать Ульяну.

До конца не понимая, что вообще намерен с ней сделать.

Но сделать что-то надо. Она почему-то засела в голове.

Нахожу её в библиотеке.

Сидит в дальнем углу, за стеллажами с какой-то макулатурой, которую никто не берёт. Подтянула колени к груди, уткнулась в телефон.

Прячется.

От меня.

Подхожу бесшумно. Она не слышит — в ушах наушники. Музыка орёт так громко, что различаю басы даже отсюда.

Сажусь напротив.

Она вздрагивает. Выдёргивает наушники.

— Господи… Ты меня преследуешь? — прикладывает ладонь к груди.

— Ты убежала.

— Это не ответ.

— Это констатация факта.

Она смотрит на меня. Устало. Затравленно. Зло.

— Чего ты хочешь, Филипп?

Хороший вопрос. Чего я хочу?

Хочу понять, почему она не ломается. Хочу увидеть, где её предел. Хочу знать, почему она улыбается Литвинову, а на меня смотрит как на чуму.

— Ничего, — говорю в итоге.

— Тогда оставь меня в покое.

— Не могу.

— Почему?

Потому что ты — аномалия. Потому что ты не такая, как все. Потому что мне скучно, а ты — словно развеиваешь эту скуку.

Не говорю этого. Просто смотрю.

Она первая отводит взгляд.

— У меня через двадцать минут пара.

— Я знаю твоё расписание.

Она зажмуривается на секунду.

— Это… это ненормально. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И тебя это не смущает?

— Нет.

Она встаёт. Собирает вещи — рюкзак, телефон, наушники.

— Держись от меня подальше, — тычет пальчиком в мою сторону.

— Мы живём в одном доме, — напоминаю ей.

— В академии. Держись от меня подальше в академии.

— А если нет?

— Тогда я расскажу твоему отцу, — выдаёт, гордо вскинув подбородок.

— Что именно расскажешь? — смотрю на неё уже иначе, словно пытаясь заглянуть глубже.

— О том, что ты лапал меня в машине.

Усмехаюсь. Ловлю лямку её рюкзака, рывком притягиваю Ульяну ближе вместе с ним. Она неловко покачивается, упирается ладонью в стол.

Перехватываю одной рукой за затылок, другой за талию. И вот она уже на моих коленях, прижатая к моему телу. Только чёртов рюкзак между нами.

Упираюсь лбом в её лоб, веки опускаются. Её коса под моими пальцами…

— Филипп, на нас смотрят, — затравленно шепчет.

Забавно. Её волнует не моя близость, а то, что мы тискаемся в библиотеке.

Точнее то, что тискаю её я, а она позволяет.

— Послушай меня, — открываю глаза. — Можешь пойти к моему отцу, поделиться с ним всеми своими заботами. Но тогда это будет новый уровень.

— Какой ещё уровень? — её голос срывается, становится похож на писк.

Её руки на моих плечах, неистово давят, пытаясь оттолкнуться.

— Новый уровень нашей с тобой игры. Ты привлекаешь третьих лиц, и я тоже сделаю свой ход. Ты пока не пострадаешь, но вот твои друзья…

Её глаза округляются.

— Всё, я всё поняла, — выпаливает Ульяна. — Ничего не скажу твоему отцу. Никому не скажу. Просто отпусти меня. И просвети, что я должна сделать, чтобы ты больше никогда ко мне не прикасался.

Ох, это уже невозможно, Уля.

— Тебе просто не стоило приезжать сюда. Но уже поздно. Ты здесь, и я буду тебя трогать.

Потому что могу.

Уля

Его угрозы моим новым друзьям и его угрозы мне — буквально на репите прокручиваются в памяти.

Новый уровень нашей игры.

Я сделаю свой ход.

Ты зря приехала.

Какой игры, Филипп?

Я вообще не хочу с тобой играть!

В машине мы едем молча, и слава богу, он меня больше не трогает.

Филипп смотрит в окно, я кошусь на него украдкой.

После его грязных приставаний в библиотеке меня неистово накрыло лишь одним вопросом: да что с тобой не так, парень?

Женя говорила — псих, больной.

Я думала, это метафоры. Преувеличение. Ну, типа, как говорят «он конченый» или «у него крыша поехала».

А может, и правда чем-то болен?

Смотрю на его профиль. Резкие черты, напряжённая челюсть, взгляд, упёртый в одну точку за стеклом. Красивый. Если бы не всё остальное.

Машина останавливается у ворот. Я хватаю рюкзак и улепётываю к себе, пока он ещё не вышел.

На обед не спускаюсь. Аппетита нет.

Пытаюсь делать домашку — финансовый анализ, какие-то графики, формулы. Голова не варит. Буквы расплываются перед глазами.

Стола в комнате нет, поэтому лежу на кровати со стареньким планшетом и тетрадкой. Неудобно, но выбора нет.

Параллельно переписываюсь с Женей.

Озёрская: Как ты?

Я: Нормально. Зубрю.

Озёрская: Что зубришь?

Мне кажется, или она старательно избегает тему Филиппа?

Мы с ней не виделись после инцидента в столовой. И не обсуждали то, что Сабуров к нам подсел.

Я: Финанализ. Ничего не понимаю.

Озёрская: Хорошо, что у меня не финансы.

Я: Да, повезло. Как там Максим?

Озёрская: Ну он в академии не первый год. Привык к выходкам элиты. А я немного прифигела, вообще-то.

Пальцы сами набирают сообщение:

«Жень, а у Фила какой-то диагноз есть?»

Она долго печатает и, вероятнее всего, стирает, потому что приходит короткое:

Озёрская: В смысле?

Я: Ничего, забудь.

Озёрская: Нет, подожди. Почему спрашиваешь?

Я: Просто.

Озёрская: Уля!

Я: Ладно. Он странно себя ведёт. Очень странно. Все говорят — больной. Ну я и подумала…

Она снова долго печатает.

Озёрская: Только это между нами. Ну, я слышала краем уха. Типа у него что-то с головой. Не шиза, другое. Что-то про травму и… как это… расстройство личности? Антисоциальное, кажется. Но это слухи, я хз.

Антисоциальное расстройство личности.

Откладываю телефон, берусь за планшет. Открываю браузер. Вбиваю в поиск:

«Антисоциальное расстройство личности симптомы».

Двигаюсь по ссылкам.

«Пренебрежение социальными нормами и правами других людей. Неспособность к эмпатии. Склонность к манипуляциям. Импульсивность. Отсутствие чувства вины…»

Листаю дальше.

«Часто сочетается с ПТСР — посттравматическим стрессовым расстройством. Особенно если травма произошла в детстве или подростковом возрасте…»

ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство.

«Флешбэки, ночные кошмары, гипербдительность, эмоциональное онемение, вспышки гнева…»

Сижу, уставившись в экран.

Он не просто мудак. Он сломанный.

Это не оправдание. Но это… объяснение?

Читаю дальше. Статья за статьёй, форум за форумом. Истории людей, которые жили с такими. Или сами были такими.

«Мой бывший никогда не извинялся. Вообще никогда. Он не понимал, за что».

«Он мог быть очень обаятельным, когда хотел. А потом — как выключатель щёлкал».

«Самое страшное — ему было всё равно. Реально всё равно. Я плакала, а он смотрит, как на телевизор».

Откладываю планшет, переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок.

Филипп Сабуров…

Красивый, богатый, сломанный. Болен!

И я застряла с ним под одной крышей.

На ужин всё-таки спускаюсь. Живот урчит — организм требует еды.

За столом только тётя Нинель. Всеволода нет.

— Уля, — она поднимает бокал вина. Уже не первый, судя по румянцу. — Садись.

Присаживаюсь.

Ем салат, горячее. Всё очень вкусно.

Тётя пьёт вино, ковыряет салат вилкой. Взгляд расфокусированный.

— В субботу будут гости, — говорит вдруг.

— Гости?

— Друзья Всеволода. Деловые партнёры. Марк, может, заедет. — Она кривится, будто слова горькие. — Лучше не высовывайся из комнаты.

— Почему? Кто такой Марк?

— Марк… — тётя неопределённо взмахивает пальцами, — он старший сын Всеволода. Просто… не высовывайся, Ульяна.

От таких советов как-то жутко.

К концу ужина её язык уже заплетается. Она бормочет что-то про «этот дом», про «ошибки», про «надо было уехать». Я не переспрашиваю.

— Пойдём, — говорю тихо. — Я провожу тебя.

Она опирается на мою руку. Тяжёлая, пахнет вином и духами. Веду её по коридору, по лестнице. Она спотыкается, я придерживаю.

— Ты хорошая девочка, Уля, — бормочет она у двери своей спальни. — Зря я тебя сюда позвала. Зря…

Дверь за ней закрывается.

Стою в пустом коридоре.

Какой-то сумасшедший дом!

Один, значит, говорит, что зря приехала.

Другая — зря позвала.

Как это понимать вообще?

Спускаюсь обратно, убираю со стола. Моя тётя не держит прислугу, чаще всего всё делает сама. Готовит, правда, приходящий повар. А в доме убирается клининговая компания.

Посуду складываю в посудомойку, вытираю столешницу.

Дом огромный и пустой. Гулкий.

Всеволода нет. Тётя спит. Филипп… где-то.

Когда ещё получится исследовать это место? Я же вообще пока ничего тут не видела.

Иду по коридору первого этажа. Гостиная, столовая, кабинет — дверь заперта. Кухня, кладовая, какая-то подсобка.

В конце коридора — лестница вниз. Цоколь.

Спускаюсь довольно опасливо.

Тут тренажёрный зал. Беговая дорожка, штанга, гантели, боксёрская груша.

И — бассейн.

Небольшой, метров десять в длину. Вода голубая, подсветка снизу. Пахнет хлоркой и чем-то хвойным. Тихо, только гудит система фильтрации.

Я не была в бассейне сто лет.

Бегу наверх за купальником…

Переодеваюсь быстро. Чёрный купальник, слитный — единственный, который взяла. Накидываю халат, хватаю полотенце.

Вылетаю в коридор — и врезаюсь во что-то твёрдое.

И это твёрдое дышит. И у него есть руки. Эти руки ловят меня. Не дают упасть и не дают отшатнуться.

Филипп…

Стоит прямо передо мной. Его взгляд опускается ниже моего лица, на верх купальника, который видно под распахнутым халатом.

Его руки, к счастью, покидают мои плечи.

— Я в бассейн хочу сходить, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можно?

Он улыбается уголком губ, но глаза остаются серьёзными и изучающими.

— Твоё «можно» звучит как приглашение, Ульяна. Мне пойти с тобой?

Сердце колотится.

Вспоминаю статьи. «Они проверяют границы. Тестируют. Смотрят, когда ты сломаешься».

Я не сломаюсь.

— Нет, — говорю твёрдо. — Не нужно.

Он наклоняется ближе. Его дыхание на моём лице.

— Уверена?

— Да.

Он смотрит на меня — изучает, будто ищет трещины.

Потом отступает.

— Ладно. Плавай.

Уля

Стягиваю резинку с косы, распускаю волосы. Спускаюсь по ступенькам в бассейн. Вода прохладная, мягкая, обволакивающая. Погружаюсь с головой, и весь мир исчезает — Филипп, его угрозы, этот безумный дом. Остаётся только голубая тишина и гул крови в ушах.

Выныриваю, делаю первый гребок. Второй. Третий. Тело вспоминает забытые движения, мышцы просыпаются. Раньше мы с мамой ходили в бассейн каждые выходные. Районный, обшарпанный, пахнущий хлоркой. Мне нравилось.

Разворачиваюсь у бортика, отталкиваюсь ногами. Плыву обратно. Ещё раз. И ещё. Волосы расплываются вокруг, как водоросли, лезут в лицо, но убирать не хочется.

Голова постепенно пустеет. Никаких мыслей, никаких страхов. Только движение, только вода, только ритм собственного дыхания.

Хорошо.

На пятом или шестом круге что-то меняется.

Не сразу понимаю, что именно. Словно появилось чужое присутствие.

Замираю посреди бассейна, верчу головой.

Пусто. Тренажёрный зал за стеклянной перегородкой тонет в полумраке. Лестница наверх — тоже пустая. Никого.

Показалось.

Плыву дальше, но расслабиться уже не получается. Между лопатками — неприятное покалывание. Знакомое ощущение, когда кто-то смотрит тебе в спину.

Паранойя. Начиталась статей про психов, вот и мерещится всякое.

Делаю ещё круг. Покалывание не уходит — наоборот, усиливается. Будто взгляд прожигает кожу, изучает каждый изгиб тела под водой.

Резко останавливаюсь, оборачиваюсь.

Никого.

Только тени в углах. Только блики от воды на потолке. Только гудение фильтрации.

Но я готова поклясться — кто-то здесь есть. Кто-то смотрит.

Вода больше не кажется приятной. Она кажется ловушкой — я в центре бассейна, почти голая, а кто-то наблюдает из темноты.

Хватит.

Плыву к бортику, подтягиваюсь на руках, вылезаю. Вода стекает с тела, купальник липнет к коже. Волосы тяжёлым пластом ложатся на спину. Тянусь за полотенцем — и замираю.

У входа в бассейн стоит мужчина.

Всеволод Родионович.

Он не двигается, просто смотрит на меня. Руки в карманах брюк, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен. Будто только вернулся откуда-то и решил заглянуть сюда по пути.

Как давно он тут стоит?

Хватаю полотенце, прижимаю к груди. Глупо — купальник закрывает всё, что нужно, — но под его взглядом чувствую себя голой.

— Добрый вечер, Ульяна, — его голос гулко разносится по помещению.

— Д-добрый.

Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Не спеша, будто прогуливается.

— Осваиваешься?

— Да. Спасибо. Я не знала, можно ли пользоваться бассейном, но…

— Можно, — перебивает он. — Ты теперь часть семьи. Пользуйся чем хочешь.

Часть семьи. От этих слов почему-то не тепло, а холодно.

Он останавливается в нескольких шагах от меня. Достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его одеколона — дорогого, терпкого.

— Как тебе академия?

— Хорошо. Интересно. Много нового, — тараторю я.

— Филипп тебя не обижает?

Вопрос бьёт наотмашь. Что мне ответить? Правду? Что его сын меня лапает, угрожает моим друзьям?

Всеволод Родионович смотрит на меня выжидающе. В его глазах — что-то странное. Не беспокойство. Скорее… любопытство?

— Нет, — выдавливаю наконец. — Всё нормально.

— Вот и хорошо, — он кивает, но взгляд не теплеет. — Если что-то будет беспокоить — обращайся. Я хочу, чтобы тебе здесь было комфортно.

Слова правильные. Заботливые. Но в его исполнении они звучат как предупреждение.

— Спасибо.

— Не задерживайся допоздна, — он разворачивается к выходу. — Завтра учебный день.

И уходит. Так же бесшумно, как появился.

Стою с полотенцем в руках, мокрая, дрожащая. И не от холода.

Набрасываю халат прямо на мокрый купальник, выжимаю волосы — вода льётся на пол — и почти бегу к лестнице. Хочется оказаться в своей комнате, запереть дверь, забиться под одеяло.

Поднимаюсь на первый этаж. Коридор пустой, тихий.

Сворачиваю к лестнице на второй этаж — и утыкаюсь в знакомую грудь.

Филипп.

Не успеваю отступить. Его руки хватают меня за плечи, разворачивают, впечатывают спиной в стену. Больно.

— Что ты ему сказала?

Голос у него тихий, но интонации пугающие.

— Ничего, — выдавливаю. — Мы просто поговорили.

— О чём?

— Об академии. Он спросил, как мне там.

Филипп наклоняется ближе, его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Глаза тёмные, нечитаемые.

— И ты ничего ему не рассказала? — он чеканит каждое слово. — Про меня?

До меня доходит. Он думает, что я пожаловалась. Что рассказала Всеволоду про машину, про библиотеку, про всё.

— Нет, — качаю головой. — Я ничего не говорила. Клянусь.

Он молчит. Изучает моё лицо, будто пытается найти ложь.

— Он сам подошёл, — продолжаю, потому что его молчание давит. — Я вылезла из бассейна, а он стоял у входа. Спросил про учёбу, сказал не засиживаться допоздна. Всё.

— Он тебя трогал?

Вопрос звучит странно. Не как угроза — как что-то другое.

— Нет. Он даже близко не подходил.

Филипп смотрит на меня ещё несколько секунд. Потом его хватка на моих плечах ослабевает. Совсем чуть-чуть.

— Если ты мне врёшь…

— Не вру.

— … я узнаю.

Он отпускает мои плечи, но тут же тянется к волосам. Мокрые пряди липнут к халату, к шее, к спине. Наматывает одну на кулак, тянет — не больно, но я не могу отступить.

— Я же предупреждал, что будет, если побежишь жаловаться, — его голос снова становится тем самым, ленивым и опасным. — Помнишь?

— Помню. Поэтому и не жаловалась.

— Умница.

Он дёргает прядь чуть сильнее, и я невольно дёргаюсь следом. Затылок ударяется о стену.

— Распущенные тебе идут, — говорит вдруг совсем другим тоном, разглядывая мои волосы в своём кулаке. — Даже лучше, чем коса.

— Отпусти.

— Не командуй, — говорит с мягкой, но садистской улыбкой.

Брр…

Разжимает пальцы, отступает на шаг. Дорога свободна.

— Спокойной ночи, Ульяна.

Ухожу. Не оборачиваюсь, хотя чувствую его взгляд спиной.

В комнате закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, перевожу дыхание.

Меня передёргивает.

От обоих Сабуровых мороз по коже.

Как здесь жить вообще? Как жить и не свихнуться?

Иду в душ, смываю хлорку, сушу волосы. Ложусь в кровать, закутываюсь в одеяло с головой. Будто прячусь.

В этом доме невозможно чувствовать себя в безопасности.

Утро начинается с головной боли.

Плохо спала — ворочалась, просыпалась от каждого шороха. Снилось что-то мутное, тяжёлое. Не помню что, но ощущение осталось.

Заплетаю волосы в косу, надеваю форму. Смотрю на себя в зеркало — бледная, круги под глазами. Отлично выгляжу, нечего сказать.

На завтрак не иду. Не хочу сталкиваться ни с Филиппом, ни с его отцом, ни с тётей. Хватаю яблоко из вазы, пробегая через пустую столовую.

Филипп уже в машине, сидит на заднем сиденье, смотрит в телефон. Не поднимает глаз, когда сажусь рядом.

Игнорирует.

Ну и хорошо. Может, весь день так пройдёт.

Машина трогается. Молчим. Я смотрю в окно, он — в телефон. Почти нормально.

На середине пути он вдруг протягивает мне свой телефон. На экране — страница Макса ВКонтакте. Фотоальбом с пенной вечеринки. Фотка, где мы втроём — я, Женя, Макс. Его рука на моём плече.

— Видела уже, — говорю, возвращая телефон. — Макс выкладывал.

Филипп не забирает. Мазнув пальцем по экрану, листает дальше. Следующее фото — я одна, смеюсь, мокрая насквозь. Белая юбка прилипла к бёдрам, рубашка задрана, живот мокрый.

— А это?

— И это видела.

— Он выложил фотки, где ты полуголая, — Филипп произносит это спокойно, почти лениво. — На всеобщее обозрение. И тебя это не смущает?

— Я не полуголая. Это пенная вечеринка, там все так выглядели.

— Все — это все. А ты — это ты.

Он убирает телефон в карман, откидывается на спинку сиденья.

У меня всё вопит внутри: «Что значит — я это я?» Какого чёрта это значит?

— Литвинов. Он кто тебе? — вопрос звучит почти небрежно.

— Друг.

— Друг, — повторяет с усмешкой. — Который выкладывает фотки твоего голого живота. И лапает тебя при каждом удобном случае.

— Он не лапает. Он обнял меня на одном фото, — терпеливо разжёвываю, раздувая ноздри от злости.

— На трёх, — поправляет Филипп. — Он лапал тебя на трёх фотках.

Он считал? Зашибись. И что?

— Ты правда не понимаешь? — Филипп наклоняется ближе, его голос становится тише. — Или притворяешься дурочкой? Он дрочит на эти фотки, Ульяна. Каждый вечер открывает и дрочит на твой мокрый живот и прозрачную юбку.

Морщусь.

— Это отвратительно.

— Это правда.

— Макс не такой.

— Все такие, — отрезает он и отворачивается к окну.

Разговор, видимо, окончен.

Сжимаю пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Как же ты меня бесишь, Филипп. И пугаешь.

И я даже не понимаю, что больше.

В академии сразу ищу Женю. Нахожу её у входа в главный корпус — она стоит с телефоном, хмурится.

— Привет. Что случилось?

Женя поднимает голову, убирает телефон.

— У Макса проблемы. Какая-то хрень со стипендией.

— В смысле?

— Заморозили до выяснения. Якобы нашли несоответствия в документах за первый курс. Справка о доходах семьи или что-то такое.

— За первый курс? Он уже на третьем.

— Вот именно, — Женя качает головой. — Два года всё было нормально, а тут вдруг нашли. Он в приёмной комиссии с утра сидит, разбирается.

Внутри холодеет.

— Когда ему сообщили?

— Сегодня в семь утра позвонили. Он чуть с ума не сошёл. Ты же знаешь, без этой стипендии он не потянет обучение.

Знаю. Макс рассказывал — родители помогают, но основная часть на нём.

— Разберутся, — говорит Женя. — Это какая-то ошибка. Точно ошибка.

— Да, — отвечаю машинально. — Наверное.

Но я уже знаю, что это не ошибка.

Оборачиваюсь. Филипп стоит у входа, разговаривает со своими элитными, блин, друзьями. И будто почувствовав мой взгляд — поднимает голову.

Улыбается. Сволочь.

Ведь это ты, да? Ты решил испортить Максу жизнь!

За что?

Я же ни слова не сказала твоему отцу!

Тебя так фотки накалили?

Псих. Чёртов псих!

— Господи, Ульян, ты так на него смотришь, — блеет Женя рядом. — Словно убить хочешь.

Ага, хочу.

Моргнув, отворачиваюсь от Сабурова, смотрю на Женю.

— Пойдём, Макса найдём что ли.

Фил

Я пока не уничтожаю Литвинова. Просто устроил показательную порку.

Его помотают с этими проверками пару дней, а потом отпустят. Скажут — недоразумение, приносим извинения, всё в порядке.

Но мы-то оба будем знать. Он — что кто-то может дотянуться до его жизни и смять её, как бумажку. А я — что могу это сделать в любой момент снова.

Иду следом за Улей и её подружкой. Не прячусь. Зачем?

Они сворачивают к главному корпусу, болтают о чём-то. Точнее, Ульяна лишь слушает. Или не слушает — она напряжена, я вижу это по её спине. По тому, как она втягивает голову в плечи.

Чувствует меня своей круглой аппетитной попкой?

Они заходят внутрь. Я захожу следом, держу дистанцию в десяток шагов. Уля оборачивается — один раз, быстро. Видит меня. Отворачивается.

Коса мотается по спине, толстая, тёмная. До поясницы.

У Кристины была похожая и такого же цвета.

Быстро стряхиваю воспоминания. Не о ней сейчас…

Они идут к приёмной комиссии — понятно, Литвинова искать. Там очередь, первокурсники с бумажками. Уля с подружкой встают в стороне, ждут.

Я прислоняюсь к стене напротив. Достаю телефон, листаю ленту. Правда, недолго. Среди серой массы интернетовских друзей мне ни про кого не интересно.

Открываю её профиль. На стене ничего нового. Зато под старой записью добавилось комментариев.

Открываю.

«Ну как ты там, Уль? Как академия?» — пишет некая Света Вилкова.

От Ульяны ответ короткий: «Обживаюсь».

Поднимаю взгляд, а Уля как раз смотрит на меня. Исподлобья, зло. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже валялся с дыркой во лбу.

Забавная. Усмехаюсь.

Из кабинета, возле которого они с подружкой пасутся, выходит Литвинов. Бледный, взъерошенный, потерянный.

Порка удалась, похоже.

Уля бросается к нему. Хватает за руки, что-то спрашивает. Он качает головой, отвечает. Я не слышу слов, но вижу, как он наклоняется к ней. Близко. Слишком близко.

Его рука ложится ей на плечо.

Опять.

Внутри — ничего похожего на ревность. Ревность — это когда боишься потерять. Я не боюсь. Она и так моя, просто ещё не поняла.

Это другое. Это когда кто-то трогает твоё без спроса. Берёт в руки, оставляя мерзкие отпечатки.

Неприемлемо.

Убираю телефон, отлипаю от стены, подхожу к ним.

Литвинов замечает меня первым. Напрягается, но руку не убирает.

— Слышал, у тебя проблемы какие-то, — говорю Литвинову, делая тон участливым, почти дружеским. — С документами?

Он смотрит на меня настороженно.

— Разберусь.

— Да это же бред полный, — качаю головой и возмущаюсь: — Два года всё нормально было, и вдруг — проверка? Бюрократы, блять! Слушай, если нужна помощь — скажи, — продолжаю тем же тоном. — У отца в попечительском совете связи. Могу замолвить словечко, чтобы ускорили процесс.

Повисает пауза.

Уля смотрит на меня так, будто у меня вторая голова выросла. Её подруга хлопает глазами. Литвинов явно не ожидал.

— Э… спасибо, — выдавливает он наконец. — Я сам справлюсь.

— Как знаешь, — пожимаю плечами. — Предложение, если что, в силе. Бывайте.

Разворачиваюсь, с лица сползает улыбка.

Ухожу, правда, недалеко.

Сажусь на скамейку в холле, откуда видно коридор к приёмной. Жду, так и зависнув на странице Ульяны.

Ещё один новый комментарий под постом о начале её новой жизни.

«Скучаю, Уля», — написал некий Артём Горин.

Хм…

В груди разрастается буря.

А чё у тебя с ней было, Горин?

Слышу голос Литвинова, отвлекаюсь от телефона.

Втроём они проплывают мимо меня.

Литвинов что-то объясняет, размахивая руками. Уля кивает, хмурится. Потом она поворачивает голову и видит меня.

Я улыбаюсь ей. Легко, открыто.

Она отворачивается первой.

Весь день хожу за ней. На совместных лекциях не сижу рядом — сажусь сзади. Она чувствует мой взгляд, ёрзает на стуле, то и дело оборачивается.

На перерыве она идёт в столовую — я иду в столовую.

Она садится с подружкой за столик у окна — я сажусь за соседний.

Ларин что-то там орёт, пытаясь выяснить, какого хрена я вообще делаю, почему сижу один, но быстро сдувается.

Правда, ко мне подсаживается Эля.

— Фил, ты долго будешь за ней бегать? — спрашивает, понизив голос.

Перевожу взгляд со спины Ульяны Эвелине в глаза.

— У тебя свои игры, у меня свои. Не мешай.

— Какие игры, Фил? — цедит сквозь зубы.

— По коллекционированию членов. Ты же и Северцеву даёшь, я знаю. Только не подумай, что ревную. Я не умею.

Её идеальное, как она считает, лицо перекашивается от злости.

— Откуда?

Вот и всё. Вот и всё, что надо знать про Эвелину Бойко.

Вижу, как Уля поднимается из-за стола.

Она выходит на улицу подышать — я выхожу следом.

Не подхожу. Не говорю ничего. Просто — рядом. Всегда рядом. Весь день рядом.

К последней паре она уже на взводе. Руки дрожат, когда берёт стакан с кофе. Пятно на юбке — пролила. Глаза затравленные.

Напуганная, почти сломанная… красивая.

— Фил, подожди, — ловит меня Рома, когда я двигаюсь к парковке.

Останавливаюсь. Осматриваю территорию кампуса и слушаю Северцева вполуха.

Не хочу пропустить появление Ульяны, она сбежала в туалет.

— … короче, так будет лучше. Давай завтра. Они не будут готовы. Все ждут следующую пятницу, а тут такой сюрприз. Что скажешь?

Наконец вникаю в то, что втирает.

— Посвящение завтра? Отличная идея, — дёргаю губами в подобии улыбки.

— Я знал, что ты оценишь, Филипп. Тогда завтра все получат приглашение. За пару часов до начала.

— Лучше за час. Так больше напряжения.

— Ты прав, — хмыкает Рома. — Ладно, всё. Не задерживаю. Проследи, чтобы твоя… ну, кто она там тебе, явилась обязательно. Для неё интересное испытание будет.

Он уходит к своей тачке, я — к мерину.

И что там за испытание для Ульяны?

Стою у машины, жду её.

Когда она появляется на парковке, то идёт к машине очень-очень медленно, как на казнь.

Останавливается в метре, испепеляет меня взглядом.

— Залезай, — дёргаю подбородком на дверь. — Поехали домой.

Её плечи слегка опускаются, и она садится в машину. Я сажусь рядом.

Какое-то время едем в гробовой тишине, и мне кажется, я слышу, как бешено стучит её сердце.

На середине пути Ульяна поворачивается ко мне. Глаза красные, губы ранимо подрагивают.

— Это ведь ты, — говорит тихо. — С Максом. Ты это устроил.

— Что устроил? — изображаю недоумение.

— Проверку. Документы. Всё это. Я не дура, ясно? Утром ты показываешь мне его фотки, спрашиваешь, кто он мне. А потом я узнаю, что его вызвали на комиссию. Совпадение?

— Иногда совпадения случаются, Ульяна.

— Не такие.

— Ну-у… допустим, — говорю медленно. — И что?

— Зачем? — её голос срывается. — Он ничего тебе не сделал!

— Мне — нет.

— Тогда за что?

— Потому что могу. Я тебе уже объяснял. Потому что он должен усвоить урок, и он его усвоит. Ещё пара таких уроков — и он будет обходить тебя по другой стороне коридора.

— Ты! — шипит на меня Ульяна.

Резко подаюсь к ней, близко-близко. На автомате жму на кнопку, поднимая стекло и отгораживаясь от Игоря.

— Кто? Ну? Кто я? — рычу ей в лицо.

Она пытается отвернуться, отгородиться. Хватаю её за подбородок, разворачиваю.

— Ты урод! — выплёвывает Ульяна. — Я тебя ненавижу.

— Я знаю, что ненавидишь. Мне это не мешает.

— Зачем ты это делаешь, а? — глаза её блестят, слёзы вот-вот прольются.

— Делаю что? — глажу её по щеке.

Она дёргается, пытаясь сбросить мои руки.

— Делаешь это! Трогаешь меня, изводишь.

— Потому что ты моя, — наклоняюсь, шепчу напротив её губ: — Тебе осталось это принять.

Уля

Библиотека академии по субботам — вымершее место. Ни души, только я и бесконечные стеллажи с неимоверным разнообразием литературы.

Тётя сказала не высовываться из комнаты в эту субботу. Сегодня та самая суббота, и я предпочла сбежать на весь день.

В доме Сабуровых сейчас суета — Нинель с самого утра носится по этажам, гоняя нанятую на этот вечер прислугу, проверяет сервировку. Сегодня приезжают какие-то партнёры Всеволода и его старший сын Марк. И вроде бы ещё брат самого Всеволода. Присутствие приживалки-первокурсницы в этой картине явно лишнее.

Вообще-то мне только повод нужен был, чтобы сбежать из этого дома на весь день. Подальше от Сабуровых. От всех Сабуровых!

Купив кофе в автомате у входа в корпус и прихватив пару булок из пекарни через дорогу, устраиваюсь за дальним столом, у окна. Выкладываю из рюкзака ворох учебников и тетрадей.

Открываю конспект, вчитываюсь…

Стратегии выхода на зарубежные рынки. Франчайзинг, лицензирование, совместные предприятия. Буквы складываются в слова, слова в предложения, но голова отказывается впускать их внутрь.

«Потому что ты моя. Тебе осталось это принять».

Его шёпот напротив моих губ. Его пальцы на моём подбородке. Перегородка, поднимающаяся между нами и водителем.

Захлопываю конспект. Тру лоб.

Ладно. Лучше пусть будет маркетинг.

С маркетингом чуть проще — там много схем и таблиц, и мозг цепляется за структуру, за стрелки и рамки. Через час втягиваюсь настолько, что даже забываю про кофе.

Телефон вибрирует, сообщение от Макса.

«Уль, похоже, разобрался. Поковырялся в их системе. Заморозка была проведена вручную, не автоматически. Кто-то руками поменял статус моей заявки. Я скинул скрины в деканат, обещали к среде всё восстановить».

Вручную. Не сбой, не ошибка, кто-то целенаправленно залез в систему и поменял данные. И Макс, конечно, с его мозгами, это раскопал.

Пишу в ответ:

«Слава богу! Главное, что нашёл причину».

«Ага. Кто-то конкретный постарался, Уль. И мне хочется выяснить кто. Там логи остались».

Внутри холодеет. Вот не надо тебе, Максим, туда копать.

«Макс, может лучше остановиться? Раз уже разбираются — ну и ладно. Зачем ворошить?»

«Ты серьёзно? Кто-то специально испортил мне документы. Я хочу знать, кто и за что».

Что ответить? «Не лезь, потому что этот человек может сломать тебе жизнь»? «Потому что это сын миллиардера, которому ты случайно положил руку на плечо его собственности»?

В итоге пишу:

«Просто будь осторожен, ладно?»

«Ты странная сегодня. Всё нормально?»

«Да. Просто устала. Сижу в библиотеке, ботаню».

«Хочешь, составлю тебе компанию?»

Хочу. Посидеть рядом с нормальным, безопасным человеком. Выпить кофе. Поговорить не о том, кто кому принадлежит.

Но перед глазами — Филипп, его улыбка, ленивая и хищная одновременно. «Ещё пара таких уроков…»

«Не, спасибо. Я скоро закругляюсь».

«Лады. Береги себя, Уль».

Убираю телефон. Кофе совсем остыл, допиваю одним глотком и морщусь от горечи. Доедаю булку.

Открываю учебник по маркетингу, пытаюсь вернуться к схемам и таблицам. Получается плохо — голова забита Максом, логами, Филиппом.

К четырём спина гудит от жёсткого библиотечного стула, а в тетради вместо конспекта — спирали и стрелки в никуда.

Без пятнадцати семь собираю вещи. Библиотека закрывается. Надо выходить — а идти некуда. Домой нельзя, там гости. Может, к Жене? Она живёт в комнате в общежитии на территории кампуса, можно попроситься. Хотя она там не одна, у неё две соседки.

Решаю прогуляться до дерева с лентами, чтобы как-то убить время.

Последний автобус уходит в девять, и до дома Сабуровых я могу добраться на нём. Ну или на такси.

Но если я вернусь так рано, вряд ли гости разойдутся.

Мда… Что-то как-то я не продумала момент своего возвращения. А надо сделать это так, чтобы меня никто не увидел.

Но есть же задний вход! Он ведёт на кухню, а оттуда можно попасть к боковой лестнице.

Да, так и сделаю.

У дерева останавливаюсь. Поднимается ветер, треплет ленты. Моя где-то там наверху, рядом с синей. Снизу их не видно.

Телефон вибрирует входящим сообщением.

«Посвящение первокурсников. Сегодня, 20:00. Старый флигель. Ночь от заката до рассвета. Кто не явится — пожалеет. Совет старшекурсников».

Перечитываю, не веря своим глазам. Сегодня⁈ Все ждали через неделю…

Тут же прилетает сообщение от Жени.

«ТЫ ВИДЕЛА???»

«Видела».

«ЧЕРЕЗ ЧАС??? Я НЕ ГОТОВА!!!»

«А к чему тут готовиться?»

«МОРАЛЬНО!!! Уль, ты где вообще? Ты успеешь до флигеля добраться? Опаздывать нельзя».

«Я рядом. Из библиотеки вышла».

«Оо. Приходи к общаге».

«Уже иду».

Убираю телефон. Дерево шумит надо мной, ленты бьются на ветру.

Ну вот и решился вопрос с возвращением домой. Не надо никакого заднего входа и боковой лестницы. Ночь в старом флигеле — и утром вернусь, когда гости уже разъедутся.

Если, конечно, переживу эту ночь. В смысле — морально. Не сказать, что я сильно боюсь, но за неделю наслушалась всякого о Листермане.

Да и флигель выглядит жутко, надо признать. Мрачная кирпичная коробка на задворках кампуса, заросшая плющом, с заколоченными окнами и просевшей крышей. Табличка на стене есть, но текст давно стёрся.

И надо провести там ночь. В закрытом здании.

В закрытом…

Нет. Это большой зал. Там будет куча народу. Это не лифт, не чулан. Справлюсь.

Женя ждёт у входа в общежитие. Бледная, с пледом под мышкой. В руке пакет.

— Я взяла перекус, — объясняет она. — Если я умру, то хотя бы не голодной.

— Ты не умрёшь.

— Откуда ты знаешь? Может, там призрак Листермана бродит и жрёт первокурсников.

— Листерман был учёным, а не каннибалом.

— А вдруг совмещал?

Не могу не фыркнуть. Женя — единственный человек, который умудряется рассмешить меня, даже когда всё паршиво.

Идём через кампус. Вечер тёплый, но ветер усилился — гонит листья по дорожкам, треплет волосы. Проходим мимо стелы Эрнста Листермана — гранитной, строгой. «Разум без границ». Днём тут всегда полно студентов, а сейчас скамейки пустые, и надпись в сумерках выглядит не вдохновляюще, а как-то… зловеще.

— Может, не пойдём? — Женя замедляет шаг.

— «Кто не явится — пожалеет». Хочешь проверить, что они имели в виду?

— Нет.

— Тогда идём.

У флигеля уже толпа. Весь первый курс — человек тридцать, наверное. Кто-то с пледами и спальниками, кто-то с термосами и пакетами из пекарни. Одна девчонка с огромным плюшевым медведем. Над ней смеются, но беззлобно.

Дверь флигеля открыта. Изнутри тянет сыростью и чем-то сладковато-затхлым — старое дерево, плесень, пыль десятилетий.

Заходим…

Коридор длинный, узкий, стены в облупившейся краске. Под ногами хрустит штукатурка и ещё что-то — стекло? Женя вцепляется мне в локоть и не отпускает.

Поворот, ещё один — и мы выходим в большой зал. Когда-то лекционный, наверное. Высокий потолок, остатки мебели по углам — сломанные стулья, перевёрнутый стол без ножки. Окна забиты фанерой, но в щелях ещё пробивается вечерний свет.

Пока не страшно. Пока это просто старое здание, набитое студентами.

Народ расстилает пледы на полу, рассаживается. Гул голосов, смех, кто-то уже жуёт, кто-то фоткает обшарпанные стены для сторис. Нормальная, почти уютная суета — если не думать о том, где мы находимся.

Устраиваемся с Женей у дальней стены. Она расстилает плед, достаёт бутерброды, разливает чай из термоса в крышку и пластиковую чашку.

— Будешь? — протягивает мне чашку.

— Давай.

Чай горячий, сладкий, вкусный. От него даже настроение улучшается.

— Телефоны сдаём!

Все оборачиваются ко входу.

Там три фигуры. Чёрные балахоны до пола, капюшоны надвинуты низко. А на лицах — маски. Белые, гладкие, абсолютно пустые. Ни рта, ни носа, ни бровей — только прорези для глаз. Как лица, с которых стёрли всё человеческое.

Зал замирает. Кто-то из девчонок охает. Женя впивается мне в руку с такой силой, что я чувствую каждый её ноготь.

Трое идут по залу медленно, молча. Балахоны шуршат по грязному полу. В руках у одного — большой чёрный мешок.

Несколько секунд — мёртвая тишина.

А потом какой-то парень, вроде с журфака, откидывается на своём пледе и выдаёт:

— Ну, костюмчики так себе, если честно.

Кто-то хмыкает. Потом хихикает. Потом — прорывает. Смех прокатывается по залу. Кто-то откровенно ржёт, показывая пальцем на балахоны.

— Это чё, «Крик», новая часть?

— Не, скорее «Слендермен»!

— Братан, тебе маска великовата!

Трое в масках не реагируют. Вообще. Идут по залу всё так же медленно, молча, и это молчание постепенно гасит смех. Потому что одно дело — шутить над ряжеными. И совсем другое — когда ряженые не шутят в ответ. Не двигают головой, не поворачиваются на голос. Белые пустые лица, чёрные прорези глаз — и тишина.

Смех стихает очень быстро.

Один из них останавливается в центре зала. Вытягивает руку с мешком. Жест простой и понятный: кладите.

— А если не сдам? — дерзит парень через два пледа от нас.

Маска поворачивается к нему. Медленно, не говоря ни слова.

Парень сглатывает и лезет в карман.

Все по очереди сдают свои смартфоны и айфоны. Я кладу телефон в мешок, и последнее, что вижу на экране, — непрочитанное от Макса: «Уль, я кое-что нашёл в ло…»

Не успеваю дочитать.

Женя тоже сдаёт, хотя пальцы у неё белые от того, как крепко она сжимала его до последнего.

Без телефона мир сразу сужается. Ни часов, ни связи, ни экрана, в который можно уткнуться. Только старые стены, чужие голоса и темнеющие щели в фанере.

Правда, нам выдают фонарики. Их хватает не всем.

— А что нам делать-то? — спрашивает кто-то.

Маски не отвечают. Дверь за ними захлопывается с такой силой, что мы подпрыгиваем.

По залу прокатывается волна тревожного шёпота. Один парень пробует открыть дверь, но она не поддаётся.

— Блять! Они нас заперли, — негодует он.

— В этом и прикол. Это же посвящение, — находятся те, кто вполне себе доволен происходящим.

Ждём.

Свет в щелях тускнеет. Розовый закат сменяется серым, серый — ничем. Темнота заползает в зал медленно, а потом становится совершенно темно.

Женя включает фонарик. И не только она. Лучи мечутся по стенам, выхватывая паутину, подтёки на штукатурке, чьи-то надписи маркером — «Листерман жив», «здесь были Федя и Оля 2019», какой-то кривой череп с подписью «беги».

— Весёленькое местечко, — бормочет Женя, вжимаясь мне в бок.

— Народ, — подаёт голос парень где-то слева от нас. — Ну чего сидим-то? Давайте хоть страшилки, раз уж антураж позволяет.

— Я знаю историю, — девочка с плюшевым медведем сидит в метре от нас. — Мне бабушка рассказывала. Она тут тоже училась.

— Самого Листермана застала? — вклинивается тот же парень.

Половина студентов смеётся, вторая половина просит заткнуться.

— Александр Листерман был помешан на страхе, — продолжает девушка, когда все замолкают. — Не на мозге вообще, а именно на страхе. Считал, что сильный, запредельный страх открывает в человеке что-то скрытое. Ресурсы какие-то, способности. И ставил эксперименты. Прямо здесь, в этом здании. Запирал людей в подвале на несколько суток. В полной темноте. Без еды, без воды. Наблюдал через смотровое окошко в двери.

— Бред, — бросает кто-то.

— Не бред. Документы есть. Их потом засекретили, но бабушка видела копии.

— И чё с ними было? — Женин голос тонкий, звенящий. — С людьми в подвале?

— На второй или третий день они начинали слышать голоса. Сначала шёпот. Потом — будто зовёт кто-то по имени. А некоторые видели кого-то в темноте. Листерман списывал на сенсорную депривацию — мозг сам генерирует образы, когда лишён раздражителей. Но подопытные… подопытные говорили другое. Что в подвале кто-то есть. Что он был там до них. И останется после.

Тишина такая, что слышно каждый вдох. Слышно, как ветер скребёт по фанере снаружи.

— Ну всё, хорош, — Женя ёрзает на пледе. — Давайте не будем, а?

— Я не выдумываю, — обижается девочка.

— Верим, верим. Давайте лучше в «правда или действие» или ещё во что-нибудь…

Дальше становится немного легче. Кто-то затевает игру, кто-то травит анекдоты. Девочка с медведем замолкает, но её история висит в воздухе, как что-то зловещее и даже осязаемое.

Женя постепенно оттаивает, смеётся над чьей-то шуткой, делится со мной бутербродами. У меня с собой ничего нет, кроме учебников и тетрадей.

Я тоже пытаюсь расслабиться, жуя бутерброд и запивая чаем.

Но никак не расслабляюсь. Потому что думаю о подвале. О темноте за стенами этого зала. О помещениях, которых не видно — кладовках, каморках, комнатах с закрытыми дверями.

О замкнутых пространствах.

Время тянется. Без часов невозможно понять, сколько прошло — час? Два? Разговоры постепенно стихают. Кто-то засыпает, кто-то шепчется. Один парень справа от нас размеренно похрапывает. Нормальный, бытовой, мирный звук. Я зеваю, привалившись спиной к стене и вытянув ноги. Женя кладёт голову мне на колени.

А потом фонарики гаснут.

Все. Разом. Будто кто-то выдернул из них батарейки одновременно.

— Эй!

— Какого чёрта⁈

— Мой не работает!

Щелчки, тряска — бесполезно. Темнота — абсолютная, непроглядная.

— Это старшаки! Часть посвящения! — кричит кто-то, и голос вибрирует от натянутых нервов.

Откуда-то сверху — скрежет. Что-то тяжёлое словно тащат по полу мимо нас.

Белые маски мелькают в темноте.

Крик.

Не игровой, не нарочитый — настоящий. Девчачий, пронзительный.

— Лена! Лена, где ты⁈

— Она только что была рядом!

— Как рядом⁈ Куда делась⁈

Кто-то исчез. Из середины толпы, в полной темноте, беззвучно. Была — и нет.

Женя хватает меня за руку, ногти впиваются сквозь рукав.

— Ульяна…

— Тихо. Это розыгрыш. Ничего они нам не сделают, — убеждаю её и себя заодно.

Ещё крик — с другой стороны зала. Ещё один. И ещё.

Каждый раз — кто-то пропадает. Паника нарастает, люди вскакивают, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь.

Тяну Женю за собой, поднимаю на ноги. Прижимаюсь спиной к стене — так хотя бы сзади никто не подберётся. Пробираемся через темноту, спотыкаясь о чьи-то вещи. Так и двигаемся вдоль стены, пока не упираемся в угол.

Крики продолжаются. Зал пустеет. Голосов всё меньше.

Внезапно чувствую руку на своём плече. Кто-то стоит сзади. Прямо за мной.

Но я же у стены…

Рывок — Женю отдирают от меня. Она визжит, но голос быстро обрывается, будто ей зажали рот.

— Женя! — кричу я и тянусь к ней в темноте.

Рука на моём плече сжимается, разворачивает, толкает в спину.

Это розыгрыш. Это посвящение. Просто тупые старшекурсники в идиотских костюмах.

Кто-то грубо перехватывает меня за запястья. Я не кричу. Не дам им такой радости. Пусть думают, что облажались и мне не страшно.

Хватка на запястье становится жёстче.

Меня тащат куда-то вперёд. Упираюсь ногами, пытаюсь вырваться — бесполезно, пальцы как тиски. Колено врезается во что-то твёрдое, боль прошивает до бедра, но меня волокут дальше. Поворот, ещё поворот, скрип двери — и меня впихивают внутрь.

Здесь почему-то чуть светлее, чем было там. Наверное, для того, чтобы я смогла разглядеть весь масштаб катастрофы.

Маленькое, очень-очень маленькое помещение. Стены так близко, что можно расставить руки и коснуться их.

Кладовка.

Боже… нет!

Разворачиваюсь и дёргаюсь к двери. Та пока не закрыта, и я могу выскользнуть снова в ту тьму. Лучше туда!

Но когда я оказываюсь в дверном проёме, передо мной словно вырастает стена. Живая стена.

Меня толкают обратно, и эта стена протискивается вслед за мной. Вот тогда дверь закрывается.

Нет-нет-нет-нет.

Пячусь назад, правда, быстро упираюсь лопатками в стену.

Таращусь на человека в балахоне, на белую маску.

Этот человек сначала снимает капюшон, а потом открывает и лицо.

Сглатываю, колени подгибаются.

Филипп. Ну конечно. Кто же ещё⁈

Фил

Эвелина раскладывает на столе инвентарь. Прибор, который вырубит фонарики, маски, верёвки, жидкость с хлороформом, огромные портняжные ножницы.

— Это что, малыш? — подваливает к ней Ларин. — Ты сегодня хочешь быть очень плохой? Собралась кого-то зарезать?

— К сожалению нет, — её глаза сверкают азартным блеском.

— Зачем ножницы, Эля? — вклинивается Северцев.

Свита Эвелины хихикает в сторонке. Походу в курсе плана.

Эвелина не спешит отвечать. Берёт в руки ножницы, щёлкает ими. И коварно смотрит на меня.

— Когда запрём Ульяну, там будут лежать эти ножницы, — говорит она, улыбаясь. — Бедняжка будет проситься выпустить её. Она же так боится замкнутых пространств. И мы выпустим, конечно. Сразу после того, как она отрежет себе косу.

Я приподнимаю бровь.

— Что за бред?

— Кстати, идея огонь, малыш, — поддерживает её Ларин.

Северцев цокает языком, и по его мимике непонятно, за он или против.

А я конечно против. А значит Эвелина идёт нахер с такими идеями.

— В чём дело, Филипп? — Эля идёт ко мне, щёлкая ножницами. — Тебе жалко её волос?

— Ты даже не уверена, что она боится замкнутого пространства.

Эля бросает взгляд на Голубеву.

— Ну если Тина ошиблась, значит мы отрежем волосы ей.

— Я не ошиблась, Эль, — блеет Голубева. — Она точно споткнулась на этом пункте. Это её единственная фобия.

— Ну вот, — Эля вновь плавно двигается ко мне. — Либо пусть Ульяна борется со своим страхом, либо пусть отрезает косу. Мы же не чудовища. Мы выбор даём.

Протягиваю руку.

— Дай мне ножницы, Эля.

— Зачем? — резко пятится назад.

— Я сам их ей вручу.

Она показательно смеётся, поглядывая на своего дружка. Ларин скупо поддерживает её веселье, но правда затыкается, когда я начинаю надвигаться на Элю.

— Фил, не заводись, — вклинивается между нами Артём. — Ничего с твоей родственницей не будет.

— Она мне не родственница, дебил. И если твоя подружка не отдаст мне ножницы, ты найдёшь её на рассвете с вспоротым брюхом.

Эвелина охает и швыряет ножницы на стол.

— Спасибо тебе, Сабуров. Вот такой ты друг, да?

— Друг? — смотрю на неё поверх плеча Артёма.

Стушевавшись, Эля отходит к подружкам.

Северцев хлопает меня по плечу.

— Вот иногда я думаю, ты и правда псих, Филя, — звучит это со странным восхищением.

— О таких вещах лучше не думать, — бросаю ему.

Забираю ножницы, сажусь у стены, вытягивая ноги. Закуриваю. Пытаюсь расслабиться.

Никакие, сука, волосы ей не отрежут. Её волосы, её тело, её страхи — это всё моё. Она там внизу, в старом лекционном зале, ждёт начала посвящения. Но дождётся только меня. Я — её посвящение. Ведь она боится меня больше, чем замкнутого пространства.

На улице темнеет. Мы собираемся, надеваем маски.

Маски не бутафорские. Северцев не поскупился — в глазных прорезях линзы ночного видения. Натягиваю свою, и мир за белым пластиком становится зеленоватым, резким, чужим. Каждая тень как на ладони.

Рома проверяет свою, вертит в руках.

— Красиво, — говорит с каким-то детским восторгом. — Прямо маньяки из фильма.

— Ты и есть маньяк, Рома, — бросает Эля, натягивая капюшон.

Балахоны чёрные, длинные. Маркалова хихикает, крутится перед куском зеркала на стене. Маскарад, блять.

Северцев подходит ко мне.

— Филь, мы с тобой берём борзых. Там человек пять, которые точно не будут лежать тихо.

Киваю.

— Ножницы забрал?

Хлопаю по карману балахона, они там.

— Ахматову берёшь после, — добавляет Рома. — Когда закончим с остальными.

— Я помню.

— Без самодеятельности.

Не отвечаю, иду первым.

В дверном проёме Эля догоняет.

— Ты же не обиделся на меня, — шепчет и касается моего бедра. — У нас же с тобой всё хорошо, да?

— Не понимаю, о чём ты, — бросаю небрежно.

Ларин за спиной буквально дышит мне в затылок, но всё ещё ничего не знает про свою девицу.

Спускаемся по боковой лестнице.

Зал я уже видел сверху — час сидел на втором этаже, смотрел через щель в перекрытии. Знаю, кто где лежит. Кто не спит, кто уже вырубился, кто болтает с соседями. Тридцать с лишним человек на пледах, с термосами, с едой. Одна притащила плюшевого медведя. Студенческий лагерь.

Ульяна — у дальней стены, в углу. Рядом подружка. Обе не спят. Ульяна привалилась к кирпичу, смотрит в потолок, коса на плече. Она теребит браслет на запястье, явно нервничает.

Рома поднимает руку. Показывает три пальца. Потом два. Один.

Щелчок.

Фонарики дохнут разом. Все до одного, одновременно, как будто кто-то выдернул из каждого батарейки.

Секунда тишины. Может две. Мозг не успевает понять, что произошло — темнота пришла слишком быстро, слишком полно. Абсолютная, непроглядная. Для них.

Для меня — зелёный мир, чёткий, как днём.

— Эй!

— Какого чёрта⁈

— Мой не работает!

— Это старшаки! — кричит кто-то, и голос вибрирует, срывается. — Часть посвящения!

Начинаем.

Первую забирает Эля. Девчонка с крайнего пледа — сидела одна, обхватив колени. Эля подходит бесшумно, зажимает рот, уводит. Через линзы это выглядит как фокус — была и нет. Плед пустой, только вмятина осталась.

Крик. Девчачий, пронзительный. Соседка заметила.

— Лена! Лена, где ты⁈

— Она только что была рядом!

— Как рядом⁈ Куда делась⁈

Паника поднимается. Я стою в темноте и смотрю, как она расползается по залу — от одного к другому, как зараза. Люди вскакивают, хватаются друг за друга, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь, но её мы заперли снаружи.

Ещё крик. С другой стороны зала. Ещё один. И ещё.

Если бы первокурсники могли видеть то, что вижу я, — они бы увидели, как мы скользим между ними. Бесшумно, точно, каждый знает свой сектор.

Перевожу взгляд на угол.

Ульяна уже на ногах. Тянет Женю за руку, поднимает, прижимает к себе.

— Пошли, — Северцев дёргает меня за рукав.

Иду за ним.

У левой стены — трое. Вцепились в фанеру на окнах, пытаются отодрать. Один орёт что-то про пожарную тревогу — голос уже сорван, хрипит.

Стягиваю одного с подоконника, держу за горло, прикладываю тряпку с хлороформом к его лицу. Он дёргается — здоровый, на голову выше меня, хватает за запястье, пытается отодрать руку. Но он не видит ни хрена, а я вижу всё. Хватка слабеет через пять секунд. Через десять обмякает, и я укладываю его на пол. Вяжу руки за спиной. Второго уже вяжет Северцев.

Третьего берём вдвоём.

— Дай верёвку, — шепчет Рома.

Лезу в широкий карман, достаю моток…

Стоп!

Не почувствовал металла под пальцами. Снова лезу в карман.

Ножниц нет.

Оборачиваюсь, нахожу Ульяну глазами. Она возле стены вместе с подружкой. И возле них двое в балахонах.

Бросаю верёвку Северцеву.

— Фил, ты куда? — он оборачивается, но я уже устремляюсь через весь зал.

Ульяну волокут за руки в сторону каморки. Ларин, сука! Это не его сектор, не его девочка! Она моя!

Он тащит её. Она упирается ногами в пол, пытается вырваться. Не кричит. Не плачет.

Спотыкается, коленом влетает в дверной косяк, каменный, острый. Дёргается от боли.

Что-то поворачивается внутри. Не в груди — глубже. Там, где у нормальных людей что-то живое, а у меня обычно тихо и пусто. Но сейчас — не пусто. Холодное и точное, как лезвие, которое медленно повернули.

Ларин вталкивает Ульяну в кладовку. Сам разворачивается в дверном проёме. Может, собирался закрыть дверь. Может, собирался зайти следом.

Не узнаю. Мой кулак уходит ему в солнечное сплетение — коротко, жёстко, яростно. Ларин складывается пополам, отлетая к стене. Маска съезжает набок, он хрипит, сползает по стене вниз, прижимая руки к животу.

Дёргаюсь к дверному проёму кладовки, и в меня врезается Ульяна. Лбом мне в грудь. Ладонями в плечи.

Перехватываю. Она бьётся, дёргается, пытается вывернуться. Не издаёт ни звука. Ни одного.

Вталкиваю обратно, захожу следом.

Дверь за мной захлопывается, закрывается.

Мудак Ларин всё-таки додумался это сделать.

В кладовке тусклый свет от лампы под потолком.

Ульяна пятится. Спиной упирается в стену.

Вижу, как она оглядывается — влево, вправо, вверх. Слышу, как меняется её дыхание. Становится частым, рваным, поверхностным. Руки дрожат.

Но глаза. В глазах — не только страх. Злость. Настоящая, живая, та, которая не даёт рухнуть на колени и заскулить, моля о пощаде.

Снимаю капюшон. Потом маску.

Она таращится на моё лицо. Сглатывает. Колени подгибаются — но держится.

— Филипп, — выдыхает глухо.

И замирает, прижавшись затылком к стене.

Она боится меня больше, чем любого замкнутого пространства. Это хорошо. И это внезапно… ранит.

Фил

Я не двигаюсь. Двигаться тут особо некуда — кладовка крошечная, метр на два от силы, с обеих сторон старые деревянные стеллажи до потолка, заставленные какой-то дрянью: банки с краской, тряпки, свёрнутые рулоны бумаги, вёдра. Между стеллажами узкий проход, в котором два человека помещаются только если стоят друг напротив друга. Под потолком тусклая лампа, и она гудит — монотонно, нудно, этот звук забирается под кожу.

Ульяна вжалась в дальнюю стенку и скребёт пальцами по кирпичу — бессмысленно, будто ищет дверь за своей спиной, которой нет. Дыхание загнанное, мелкое, а коса растрёпана так, что прядки прилипли к мокрому лицу. Между нами полметра. Полметра, стеллажи по бокам и одна дверь за моей спиной.

— Дыши, — говорю я. Не потому что переживаю. Просто если она сейчас грохнется в обморок — будет скучно.

— Пошёл к чёрту, — выдыхает она сквозь зубы, и голос ломается на последнем слоге.

Я бросаю маску на полку стеллажа и замечаю ножницы. Они лежат между банкой с засохшей краской и стопкой тряпок. Портняжные, огромные, те самые.

Мм, сука, и как они тут оказались?

Взяв их в руку, щёлкаю лезвиями. В этой тесноте звук получается резкий, неприятный, он отскакивает от стен и стеллажей. Ульяна вздрагивает.

— Знаешь, зачем они здесь?

Она молчит.

— Эвелина хотела дать тебе выбор. Сидишь тут, пока не задохнёшься от страха, или отрезаешь себе косу — и тебя выпускают. Гуманно, правда?

На её лице появляется омерзение. Наконец начинает понимать, какого сорта люди её окружают?

— Я забрал их у неё, — продолжаю, делая полшага вперёд. — Пообещал вспороть ей брюхо, если не отдаст. Так что ты мне должна, Ульяна.

— Я тебе ничего не должна, — шепчет она.

Но в голосе уже не только дрожь. Что-то твёрдое проступает сквозь страх.

Я кладу ножницы обратно на стеллаж и отодвигаю подальше, за банки.

Упираюсь рукой в стену рядом с её головой. Но наши тела пока не соприкасаются.

— Расскажи мне про свой страх, Ульяна.

— Что?.. — морщится она.

— Замкнутое пространство. Когда это началось?

Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то непристойное. Будто этот вопрос хуже любой угрозы.

— Ты серьёзно? Ты запер меня в кладовке и хочешь поговорить?

— А что тебе ещё остаётся?

Она судорожно сглатывает и оглядывается — стеллажи, лампа, стеллажи, заветная дверь хоть и близко, но далеко. Дыхание опять частит, пальцы снова скребут по стене.

— Что ты чувствуешь прямо сейчас? — продавливаю её, глядя в глаза.

— Зачем тебе?

— Интересно.

Она коротко и зло смеётся, почти без звука.

— Тебе интересно. Ты запер меня в коробке и тебе интересно.

— Ты трясёшься, но огрызаешься. Я такого раньше не видел.

— Рада, что развлекаю.

— Развлекаешь, — соглашаюсь я.

Она зажмуривается и прижимает ладони к лицу. Я вижу, как дрожат её пальцы, как плечи ходят ходуном. Я знаю, как выглядит паническая атака — видел чужие, наблюдал, запоминал. Она на грани. Ещё немного, и она перестанет соображать, начнёт задыхаться по-настоящему, и тогда я либо открываю дверь, либо она теряет сознание. Ни то, ни другое меня не устраивает. Мне не нужна сломанная девочка на полу. Мне нужна та, которая огрызается.

— Я помогу тебе справиться со страхом, — говорю тихо, убаюкивающе. — Хочешь?

Она отрывает ладони от лица и смотрит на меня с лютой ненавистью.

— Хочу, — хрипло выдыхает. — Я хочу, чтобы ты открыл чёртову дверь. Просто открой её. Или дай мне чёртовы ножницы, и я отрежу косу.

Цокаю языком.

— Нет, это не борьба. Это капитуляция. Ты меня разочаровываешь.

— Ой, прости, я не хотела, — цедит она.

Её качает из страха в ненависть, из ненависти в глупое смирение.

— Переключись на ненависть, — даю ей совет. — Ненавидь меня. Сильно. Чертовски сильно. Пусть эта ненависть тебя поглотит. Всю без остатка.

— Да куда уж больше-то? Куда больше! — выкрикивает, толкая меня в грудь.

Но это было слабо. Неинтересно.

Вжимаюсь в неё вплотную. Обхватываю ладонями лицо. Коленом упираюсь между ног. Наши лица в жалком сантиметре друг от друга.

— Нет… нет, — её губы дрожат.

Снова страх, а мне нужна другая эмоция.

— Шшш… — успокаивающе глажу её лицо большими пальцами. Потом провожу по нижней губе. — Я знаю, ты меня ненавидишь.

Её губы распахиваются на очередном рваном вдохе, и я надавливаю, оттягиваю пухлую губу вниз.

— Мне нравится, как ты ненавидишь. Как твои глаза горят. Как ты кусаешь губы, чтобы не застонать… Прошу. Ненавидь меня громче…

Едва касаюсь её губ своими, мой палец всё ещё между нами, открывает ей рот. Ульяна резко дёргается, в глазах вспыхивает пламя.

Она с силой толкает меня и тут же делает шаг вперёд.

Её ненависть — теперь это реальность.

Она сильнее любого страха. Пока она меня ненавидит — она дышит, она здесь, она не падает. Я это знал. Знал, что сработает. Но…

— Ты чудовище, — говорит она с яростью. — Самое настоящее чудовище. И я тебя не боюсь, понял?

Усмехаюсь.

Мы застываем надолго глаза в глаза. Жру её эмоции. Которые желал и не желал.

— Ты выйдешь отсюда, — говорю наконец.

Она яростно раздувает ноздри, ждёт подвоха. Он есть.

— Когда поцелуешь меня. Сама.

Она вновь отступает к стене, а потом начинает смеяться. Надломленно и с привкусом истерики.

— Ты больной. Ты конченый больной ублюдок.

— Так и есть. Но дверь открыть могу только я.

Она перестаёт смеяться и облизывает сухие губы. Оглядывается — стеллажи, банки, тряпки, стена. Я вижу, как внутри неё сцепились две вещи — страх, который тянет на пол, и ненависть, которая держит на ногах.

— Почему поцелуй? — спрашивает она тихо.

Потому что это единственное, что я не могу забрать. Поцеловать могу, но это будет совсем не то. Мне нужно, чтобы она сама.

— Считай это платой за ножницы, — говорю я вслух.

Она долго молчит и рвано дышит. Я буквально вижу, как за её глазами скачут мысли. Поцелуй или кладовка. Я или стены.

Она выбирает.

Делает шаг — и она уже вплотную. Я чувствую её дыхание на своей шее, потом на губах, когда Ульяна задирает голову и встаёт на цыпочки. Берёт меня за ворот балахона и сжимает ткань в кулаке.

И целует. Коротко, жёстко, сухими губами, не закрывая глаз. Проходит секунда. Может две.

Отскакивает и вытирает рот тыльной стороной ладони. Демонстративно, будто хочет стереть не только мои губы, но и меня из своей памяти.

А я стою и чувствую, как горит в груди. Одна сраная секунда — а внутри что-то сдвинулось. Я не должен ничего чувствовать. Это не входило в план.

— Открывай, — говорит она глухо.

Качаю головой.

— Нет. Попробуй ещё раз. Я просил поцелуй.

— А это что было? — взвивается она.

— Это была плохая актёрская игра.

— Я не играла.

— А ты сыграй. Сыграй желание, страсть.

— Я не смогу, — сжимает виски руками. — Не с тобой.

Это тоже ранит, блять! Раздирает грудную клетку.

— Тогда мы остаёмся тут.

Она отворачивается от меня, утыкается лбом в стену. Я гашу в себе странный порыв коснуться её плеча.

Ульяна резко разворачивается.

— Ладно, — бросает коротко и виснет на моей шее.

Впивается в мой рот, ныряет в него языком. И теперь её так много на мне. Водоворот ощущений. Подхватываю под бёдра, приподнимаю. Ульяна выдыхает, и этот звук так похож на стон. Вибрация этого стона проходит по моему языку, отключая нахрен все тормоза.

Припечатываю её к стене, кусаю за нижнюю губу, втягиваю в рот.

Её глаза закрыты, и я свои закрываю, теряя контроль над происходящим.

Она чертовски вкусная. Такая вкусная, что я ещё долго не смогу забыть. И, определённо, желая повторить.

Её напор внезапно сходит на нет. Она отворачивает лицо, и я утыкаюсь губами в её скулу. Глаза не могу открыть. И дышать нормально не могу.

— Всё, Филипп, — шепчет Ульяна. — Открывай дверь.

Внутри меня борьба.

Я могу взять намного больше. Намного…

Молча отпускаю её, разворачиваюсь и выбиваю ногой дверь.

Уля

Он выбивает дверь ногой и оборачивается.

Я всё ещё вжимаюсь в стену. Не могу поверить, что Филипп сейчас подарит мне свободу.

Он хватает свою маску и тут же прячет лицо под этим уродливым пластиком. Протягивает мне руку.

— Пошли, — его голос из-под маски звучит глухо и устрашающе.

Хотя, казалось бы, напугать меня больше уже невозможно.

Качаю головой, не могу больше играть по его правилам.

— Ульяна, возьми мою руку, — чеканит Филипп. И добавляет чуть мягче: — Без меня ты не выйдешь.

И я сдаюсь. Робко берусь за его большую ладонь, и он переплетает наши пальцы.

Он тянет меня за собой, и я отлипаю от стены. Ноги ватные, колени подгибаются, и первый шаг получается кривой, неуверенный — я чуть не впечатываюсь в его спину. Филипп сжимает мою руку ещё крепче и идёт дальше.

В коридоре густая темнота. После тусклой лампы в кладовке глаза не успевают привыкнуть, и я не вижу вообще ничего — ни стен, ни потолка, ни пола под ногами. Только его руку чувствую. Сухую, тёплую, уверенную. Он знает, куда идти. А я нет.

И это бесит меня так, что хочется выть. Пять минут назад он вжимал меня в стену, а теперь ведёт за руку, как маленькую девочку. И я позволяю. Потому что альтернатива — стоять одной в кромешной темноте, в этом подвале, где за каждым углом кто-то в маске. Тело выбирает за меня. Тело выбирает его, и я себя за это ненавижу.

Где-то впереди крики, музыка, топот. Посвящение продолжается. Люди бегают, визжат, смеются — для них это весёлая ночь, приключение, история, которую они будут рассказывать за пивом через неделю. А я иду по тёмному коридору за человеком, который только что заставил меня его поцеловать. Дважды.

Господи… Я не хочу об этом думать.

На губах до сих пор его вкус. Я вытирала рот, но не помогло. Он там, въелся, впитался, и с каждым вдохом я чувствую его — мятный, тёплый, чужой. Первый поцелуй был ничем. Сухие губы, секунда, всё. Плата за выход, разменная монета. А второй…

Не думать!

Филипп резко останавливается, и я налетаю на его спину. Он выставляет руку, прижимает меня к стене, и я слышу шаги — кто-то бежит мимо, тяжело дыша, совсем рядом. Чьё-то хихиканье, шорох балахона, и всё стихает. Филипп ждёт ещё несколько секунд, потом снова тянет меня за собой.

Тут до меня доходит — он меня прячет! От остальных. От тех, кто в масках. Эта мысль такая дикая, что я не знаю, куда её деть. Он — то самое чудовище, которое заперло меня в кладовке — сейчас ведёт меня через темноту и прячет от других чудовищ. Как будто я его добыча и он не собирается ни с кем делиться.

Да это же просто ужас!

Впереди появляется свет. Тусклый, серый, но после этой темноты он кажется ослепительным. Я вижу кусок неба и фонарь, и с губ срывается то ли всхлип, то ли выдох, который я держала всё это время.

Я вырываю руку.

Потому что теперь могу. Теперь я вижу, куда идти. Теперь он мне не нужен.

Пытаюсь шагать уверенно и чёртовски быстро. Подальше отсюда. Подальше от него.

А он, чёрт возьми, идёт за мной.

— Я позвоню Игорю, и он за тобой приедет, — говорит мне в спину Филипп.

Резко останавливаюсь, разворачиваюсь, обхожу Сабурова по большой дуге и двигаюсь обратно к флигелю.

Но успеваю сделать всего несколько шагов, потому что Филипп ловит меня за плечи и разворачивает к себе. Стоит, возвышаясь надо мной огромной чёрной тучей. Маску он снял, и сейчас я отчётливо вижу его лицо. Горящие нездоровым блеском голубые глаза, раздувающиеся ноздри, сжатые в линию губы, чёртова тату под глазом.

— Куда ты собралась? — он шепчет, но этот шёпот звучит очень зловеще в ночной тишине кампуса.

— Женя! — выпаливаю я. — Моя подруга! Она всё ещё там.

— Она в порядке.

Что? Что он блин несёт? Кто там может быть в порядке? Старший курс, который это всё устроил? Нет, там полная клиника, вашу мать. Или их жертвы в порядке?

— Лучше отпусти меня, — цежу сквозь зубы. — Я возвращаюсь за подругой.

Но он не отпускает. Наоборот, сжимает мои плечи сильнее.

— Ты слышала музыку? — спрашивает вдруг. — Это вторая часть посвящения, каждый из первокурсников прошёл своё испытание. Теперь там все бухают, танцуют, кто-то трахается. Ты точно туда хочешь, Ульяна?

Нет, не хочу. Но я не оставлю Женю там.

— Мне плевать, что там происходит, — говорю, глядя ему в глаза. — Я иду за ней.

Скидываю его руки, разворачиваюсь и иду к флигелю. Ноги всё ещё ватные, колени подгибаются, но мне плевать. Женя там одна, среди этих людей, и я не знаю, что с ней сделали и какое «испытание» досталось ей.

Филипп догоняет в три шага. Не хватает, не останавливает — просто идёт рядом. Молча. Как тень, которую я не просила.

— Я не звала тебя, — бросаю, не оборачиваясь.

Он не отвечает.

Внутри флигеля темнота обрушивается разом, как стена. Я останавливаюсь на пороге, и тело реагирует раньше, чем голова — горло сжимается, сердце подскакивает к рёбрам. Замкнутое пространство. Темнота. Снова.

Его рука ложится мне на поясницу. Я дёргаюсь.

— Не трогай меня.

— Тогда ты будешь тыкаться в стены, — говорит он спокойно. — Тут три поворота и лестница вниз.

Ненавижу его за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что не скидываю его руку. Она лежит у меня на пояснице, тёплая и уверенная, направляет — чуть левее, чуть правее, стой, ступенька. Я иду и ненавижу каждую секунду этого пути, каждое его прикосновение, каждый свой шаг, который подчиняется его руке.

Музыка нарастает. Сначала глухой бас через стены, потом всё отчётливее — какой-то трек с тяжёлым битом. И голоса. Много голосов. Смех, визг, чей-то пьяный вопль.

Филипп открывает дверь, и я щурюсь от света. Не яркого — фонарики, экраны телефонов — но после кромешной темноты всё это бьёт по глазам.

Людей тут — десятки. Всё перемешалось: старшекурсники в балахонах без масок, с красными от алкоголя лицами. Первокурсники, некоторые в чужих балахонах, нахлобучив маски набок. Дурачатся, фоткаются, кто-то снимает сторис. В углу целуются двое, не разберёшь кто. Ещё две тени чуть дальше, и они…

Резко отворачиваюсь, поняв, чем они там занимаются.

У стены на перевёрнутых ящиках — бутылки, пластиковые стаканы, кто-то разливает из канистры что-то мутное. Танцуют в центре зала, и пьяные тени скачут по стенам, как в каком-то безумном театре.

Я сбрасываю руку Филиппа с поясницы. Оглядываюсь, ищу Женю. Не вижу. Слишком много людей, слишком много движения.

И тут замечаю её. В дальнем углу, на каком-то старом продавленном диване сидит Женя, а рядом с ней… Роман Северцев. Развалился, закинул руку ей на плечо, в другой руке держит стакан. Женя смеётся, запрокинув голову, громко и неестественно. Она пьяная. Не подвыпившая — пьяная. Глаза блестят, щёки горят, и она вся обмякла, привалилась к Роме, будто без него не усидит.

Рома замечает меня первым. Вскидывает стакан, улыбается.

— О, Ульяна! — тянет он. — А мы тут за тебя переживали.

Делаю шаг вперёд, но Филипп хватает меня за запястье и не даёт сдвинуться.

— Как я и сказал, она в порядке. А тебе лучше уйти.

— Почему? — разворачиваюсь к нему. — Это же тоже часть посвящения. Почему я могу быть запертой, но не могу развлечься, а?

Я не хочу развлекаться, но не позволю ему собой манипулировать. Двух чёртовых поцелуев было вполне достаточно.

Вырываю руку, иду к Жене. Сажусь с ней рядом.

Она утыкается мне в плечо носом, бормочет нечленораздельно:

— Я такая пьяная, Уль… Мне так плохо… И так хорошо…

Мне кажется, она сейчас отключится. И я понятия не имею, как поведу её до общежития.

— Хочешь уйти, Жень?

— У-у. Это же посвящение.

Мне кто-то всучивает пластиковый стаканчик. Беру его машинально.

Филипп стоит у стены, смотрит на меня безотрывно. Как хозяин на вещь. И в его взгляде красноречивый приказ «не пить».

Но пошёл ты к чёрту, Филипп!

Рома пересаживается ближе ко мне, наклоняется, его губы почти касаются моего уха.

— Расслабься, Ульяна. Худшее позади, — шепчет он, кивая на стакан в моей руке. — Выпей. Отключи мозги.

Я смотрю на мутную жидкость. Потом на Женю, которая обмякла у меня на плече и бормочет что-то про звёзды на потолке. Потом на Рому, который улыбается так, будто он тут самый добрый человек на свете.

На Сабурова не смотрю.

Делаю глоток. Горло обжигает, глаза слезятся. Какая-то сладкая дрянь с водкой. Крепкая.

— Что у неё было? — спрашиваю Рому. — Какое испытание?

— Ерунда. Погуляла по лабиринту в темноте, попугали немного. Она молодец, не визжала почти.

Он говорит это так легко, так буднично, будто речь идёт об аттракционе в парке. Будто всё это — нормально. Будто запирать людей в кладовках и пугать в темноте — просто традиция, просто шутка, просто так тут принято.

Меня мутит. Не от алкоголя.

— Жень, — трогаю подругу за плечо. — Жень, мы уходим.

— М-м-м, — она мотает головой, не открывая глаз. — Пять минут…

Рома откидывается на спинку дивана и смотрит на меня с ленивым интересом.

— Куда ты её потащишь? Она на ногах не стоит. Пусть посидит, протрезвеет. Я присмотрю.

Вот именно этого я и боюсь. Его присмотра.

Допиваю стакан одним длинным глотком. Внутри разливается тепло, и мне хочется думать, что это храбрость, а не глупость.

— Женя, — говорю твёрдо. — Мы. Уходим.

— Она не хочет, — Рома разводит руками. — Ты же слышала.

Я чувствую взгляд Филиппа. Он всё ещё там, у стены. Не подходит, не вмешивается. Просто стоит и смотрит. Ждёт, что я сделаю. Как будто это тоже часть его эксперимента.

— Жень, — я беру её лицо в ладони и разворачиваю к себе. Её глаза мутные, расфокусированные, но она меня видит. — Ты мне доверяешь?

— Уль… — она моргает. — Ты чего такая серьёзная…

— Ты мне доверяешь?

— Ну да.

— Тогда встаём.

Я закидываю её руку себе на плечо и поднимаю с дивана. Женя виснет на мне, и мои ватные ноги чуть не подкашиваются. Рома наблюдает за этим с кривой усмешкой, но не останавливает. Ему, кажется, всё равно. Развлечение закончилось — найдёт другое.

Мы ковыляем через зал. Женя бормочет мне в ухо какую-то ерунду, цепляется за меня, спотыкается. Я держу её и думаю только об одном — выход. Где выход.

Нас встречает тёмный коридор. Опять.

Я останавливаюсь на пороге. Темнота смотрит на меня, и я чувствую, как сжимается горло.

— Прямо, потом направо, потом лестница вверх, — раздаётся за спиной голос Филиппа. Близко. Слишком близко. — Я посвечу.

Экран его телефона вспыхивает, выхватывая из темноты узкий коридор с облупленными стенами. Я не благодарю. Просто иду.

Правда, через полшага моя ноша становится значительно легче. А потом рука Жени соскальзывает с моего плеча, и она вся полностью оказывается на руках Филиппа.

— Лучше ты свети, — всучивает мне свой телефон. И дёргает вперёд подбородком. — Ну, мы идём или как?

Мы. От этого «мы» мне ещё хуже. Никаких «мы» нет, даже в этой чёртовой миссии по транспортировке Жени до кровати.

Сжимаю зубы, иду вперёд. Филипп двигается за мной, Женя что-то бормочет во сне.

Наконец выходим на улицу. Я не знаю, как погасить фонарик на его телефоне, да и не хочу спрашивать. Направляю луч на асфальт.

Наши телефоны остались где-то в мешке, мой рюкзак брошен где-то на полу. Но сейчас я совершенно точно не готова вернуться туда снова.

У общаги Женя вдруг приходит в себя. Начинает беспокойно ёрзать. А когда видит, что Филипп её несёт, пытается вырваться. Он сразу ставит её на ноги.

— Ульян, там такое было, — шепчет она, обнимая меня.

Мы медленно бредём дальше, заходим в общежитие. Женя сбивчиво рассказывает про то, как бегала в темноте. Как её касались невидимые пальцы. Как кто-то кричал возле её лица, а когда она протягивала руку, то касалась лишь пустоты.

— Моя комната, — говорит она шёпотом, притормозив у двери с табличкой «восемь». — Хочешь на одной кровати поспим?

Хочу. Хочу оставить Филиппа там, одного на улице. И больше никогда его не видеть. Вот только он войдёт скорее всего. Я почему-то уверена на двести процентов, что для меня на сегодня испытания не закончены.

— Нет. Я домой, — мотаю головой. — Увидимся в понедельник.

— Да, — она растерянно убирает волосы за ухо. Окликает меня, когда я уже иду на выход: — А что было у тебя? Какое посвящение?

— Кладовка. Четыре стены.

— Жуть, — морщится Женя.

Махнув ей на прощание, выхожу на улицу.

Филипп стоит на крыльце. Маски на нём больше нет, но и в этом балахоне он выглядит жутко.

— Твой телефон, — протягиваю ему смартфон, который случайно упёрла с собой.

Он забирает, выключает фонарик.

— Игорь скоро подъедет, — небрежно бросает Филипп.

Я не смотрю на него, вперивая взгляд в почти пустую парковку. А вот он смотрит на меня. Я чувствую этот взгляд, как физическое давление. Он сжирает меня заживо.

— Что тебе от меня нужно? — не выдерживаю я.

— Я пока не решил.

Голос у него спокойный. Будничный. Как будто речь идёт о выборе блюда в ресторане, а не о живом человеке.

Внезапно на парковку заворачивает чёрная машина. Слава богу! Игорь!

Машина останавливается. Филипп открывает заднюю дверь и жестом предлагает мне сесть. Я забираюсь внутрь, вжимаюсь в угол, к самому окну. Он садится рядом. Дверь захлопывается.

Филипп нажимает кнопку, и между нами и водителем поднимается перегородка. Тёмное стекло отрезает Игоря, свет приборной панели, весь нормальный мир — и мы остаёмся вдвоём. Снова.

Машина трогается.

Филипп сидит неподвижно. Не смотрит на меня, не говорит. Но напряжение буквально пульсирует в воздухе. Я даже пошевелиться боюсь. Словно сейчас просто моргну и Филипп сделает свой следующий ход. И я понятия не имею, что это будет.

Ничего не происходит, машина едет вперёд.

Я начинаю немного расслабляться, потом считаю фонари за окном. Один. Два. Три. Перекрёсток. Поворот. Ещё фонарь. Через пару минут появится силуэт знакомого особняка…

Он двигается. Резко, одним рывком, будто всё это время сдерживал пружину, и она наконец лопнула. Его рука сжимает мой подбородок, задирает голову, и его рот впивается в мой — жёстко, жадно, без предупреждения. У меня перехватывает дыхание от шока. От его напора, от языка, от того, как его пальцы вдавливаются мне в скулы.

Пощёчина получается звонкой. Ладонь горит. Его голова дёргается вбок, и на секунду мне кажется, что он остановится.

Не останавливается. Перехватывает мою руку, прижимает к сиденью и снова целует — грубо, зло, как наказание. Рычит мне в губы:

— Вот в этом разница. Когда я сам — вкус не тот. Хочу, чтобы ты сама целовала.

— Не дождёшься! — выплёвываю ему в лицо.

Машина резко останавливается. Я отталкиваю его обеими руками, нашариваю ручку двери и вылетаю наружу.

Воздух. Двор. Дом Сабуровых.

И только через несколько секунд до меня доходит. Дом не спит. Окна горят. Во дворе машины — много, штук пять. Из-за двери доносятся голоса.

Гости… Я забыла про них. И напрочь забыла про план — пробираться в комнату через заднюю дверь.

Я уже тянусь к дверной ручке, когда Филипп хватает меня за талию и оттаскивает с крыльца. Его ладонь зажимает мне рот прежде, чем я успеваю крикнуть.

— Тихо, — шипит в ухо. — Тихо. Не дёргайся.

Он ведёт меня вокруг дома, прижимая к себе спиной, и я упираюсь, но его руки как тиски. Мы огибаем угол, и из темноты вдруг раздаётся мужской голос. Незнакомый. Ленивый и какой-то насмешливый тон.

— О, привет, младший брат…

Фил

— О, привет, младший брат.

Марк стоит у стены дома, прислонившись плечом к кирпичной кладке. Расстёгнутый пиджак, белая рубашка без галстука, в одной руке бокал, в другой сигарета. Вышел подышать с отцовской вечеринки и наткнулся на младшего брата, который волочёт куда-то девчонку с зажатым ртом.

Картина, конечно, шедевральная.

Ульяна дёргается, мычит что-то в мою ладонь, пытается укусить.

— Марк, — говорю ровно. — Иди обратно в дом.

Но он не из тех, кто послушает такого, как я.

Брат глубоко затягивается, выпускает дым через нос и разглядывает Ульяну так, будто пытается собрать пазл из того, что видит: балахон на мне, её перепуганные глаза, мою руку на её лице. Я прекрасно понимаю, какую именно картинку он сейчас складывает.

— Это что за представление? — в его голосе появляется то, что я ненавижу больше всего на свете. Забота. Осторожная, выверенная, как у врача, который старается не спровоцировать приступ у пациента. — Филипп, что происходит?

— Ничего, что тебя касается.

Марк ставит бокал на широкую отмостку. Щелчком отправляет сигарету в темноту и делает шаг к нам. Потом ещё один. Медленно, осторожно, с поднятыми ладонями, будто подходит к бешеной собаке.

— Давай спокойно, — голос у него ровный, размеренный, каждое слово как по линейке отмерено. — Ты сейчас отпустишь девушку. Мы спокойно поговорим. Хорошо?

Ульяна снова дёргается в моих руках, мычит что-то яростное в мою ладонь, упирается ногами в землю.

— Филипп, — Марк делает ещё один шаг и теперь стоит опасно близко. — Отпусти её. Сейчас.

В его голосе уже нет бархата. Появилась сталь. Та самая отцовская сталь, которая передалась ему по наследству вместе с фамилией, только у Марка она другого сорта. Отец пользуется ею, чтобы ломать. Марк — чтобы защищать. Меня в данном случае. И от меня самого.

— Ты не понимаешь ситуацию, — цежу сквозь зубы.

— Я вижу ситуацию, — отрезает он. — Ночь. Девчонка. Зажатый рот. Ты в каком-то ёбаном балахоне. Что мне ещё нужно понимать?

Он протягивает руку к Ульяне. Осторожно, ладонью вверх, как протягивают руку напуганному ребёнку.

— Я тебя не обижу, — говорит ей. — Дай мне руку. Я тебя отведу в дом.

— Марк, нет, — голос у меня срывается, и я ненавижу этот звук, потому что в нём есть что-то настоящее. Что-то, что я обычно не выпускаю наружу. — Не в дом. Она туда не войдёт.

— Тогда, блять, отпусти её! — произносит брат жёстко. — И объясни мне, что за хуйня тут творится!

Тут же дёргается вперёд, хватает меня за запястье. Пальцы у него сильные, цепкие, он сдавливает мне сухожилия, пытаясь оторвать мою ладонь от её лица.

И тут Ульяна вгрызается в мою ладонь и одновременно бьёт локтем мне под рёбра. Я одёргиваю руку и на секунду ослабляю хватку на её талии. Марк перехватывает Ульяну и оттаскивает от меня. Она бьёт его по рукам, и он тут же отпускает.

Ульяна оборачивается. Рвано дыша, переводит бешеный взгляд с меня на Марка и обратно.

Я делаю шаг в её сторону.

Марк тут же вклинивается между нами, спиной ко мне, и поднимает обе руки перед собой.

— Всё хорошо, — говорит он Ульяне, и голос снова бархатный и мягкий. — Всё хорошо, ты в безопасности. Он тебя не тронет. Как тебя зовут?

Нет. Нет, нет, нет. Никаких имён, никаких знакомств, никаких «как тебя зовут» из уст моего брата, обращённых к ней.

— Марк! — рявкаю ему в спину. — Отойди от неё!

Но он не успевает даже обернуться, потому что Ульяна делает то, чего не ожидаем ни я, ни он. Срывается с места и бежит вдоль стены дома к задней двери. Марк дёргается следом, но я хватаю его за плечи и с силой толкаю к стене.

— Сука, не смей даже дышать в её сторону! — рявкаю, втрамбовывая кулак в бетон стены рядом с головой брата.

Его взгляд сатанеет. Жалость ко мне, к счастью, улетучивается.

Толкает меня в грудь и орёт:

— Ты ебанулся? Тебе таблетки больше не помогают? Что ты с ней делал?

— Ничего! Но сделаю, если будешь лезть! — рычу в ответ.

Эта угроза его тормозит.

— Филипп! Фил… — хватает меня за плечо. — Братец, ты чего? Не трогай девочку, слышишь? Нахера нам эти проблемы?

Отшатываюсь от Марка.

Сука… «Нам эти проблемы».

Бля…

— Я её не трогаю, а защищаю, — бормочу себе под нос.

— От кого? — он вновь подходит ближе. — От кого, Фил? Ты хоть понимаешь, на что всё это похоже?

Марк вглядывается в моё лицо, как всегда пытаясь понять, насколько всё плохо. Потому что я — проблема. И со мной может быть только плохо и никак иначе. Брат верит, что меня можно прочитать, что за моим лицом есть что-то, что имеет смысл расшифровывать. И прямо сейчас я вижу, как он перебирает варианты, пытается определить, насколько далеко всё зашло.

— Прежде чем лезть не в своё дело, нужно сначала меня спрашивать, стоит тебе вмешиваться или нет, — говорю отстранённо, вернув своему голосу привычные интонации. — Ты даже не знаешь, кто она.

— Давай, я слушаю. Кто она?

— Племянница Нинель.

Несколько секунд он переваривает эту информацию, и я почти слышу, как у него в голове щёлкают шестерёнки.

— Ульяна? — произносит медленно. — Та девочка, которую Нинель позвала сюда учиться?

— Да. И она чуть не влетела в дом через парадную дверь. Прямо посреди вечеринки. Прямо в ту компанию, которая сейчас сидит в гостиной.

Мне не нужно уточнять, какая именно компания. Я не видел гостей, не знаю, сколько их и кто конкретно приехал. Но знаю одно: там нет ни одного человека, которому можно показать восемнадцатилетнюю девчонку с такими данными. Она как десерт для них.

И Марк это знает не хуже меня.

Я вижу, как злость на его лице уступает место пониманию. Медленно, нехотя.

— Ты прав. Ей там нечего делать, — глухо отзывается брат.

Он достаёт из кармана пачку, закуривает новую сигарету. Затягивается медленно, глубоко и выдыхает дым в ночное небо.

— А ты? — спрашивает, не глядя на меня. — Ты её просто защищаешь, Филипп?

Вопрос, на который у меня нет ответа. Вернее, есть, но он Марку не понравится. Мне и самому не нравится. Я не знаю, как описать то, что происходит, когда я рядом с ней. У меня для этого нет подходящих слов.

Потому что это началось в коридоре тем поздним вечером. На одну секунду, на одну чёртову секунду мне показалось, что это Кристина. Что она вернулась, что всё, что случилось, было дурным сном, что отец не трогал её, что она не исчезла. Но Ульяна совсем не Кристина. Правда, что-то в ней есть другое, почему-то цепляющее. Что-то такое, от чего у меня внутри сработал какой-то сломанный механизм, и я не смог продолжать существовать как раньше.

— Она под моей защитой, — говорю вместо ответа.

Марк качает головой, затягивается снова.

— Филипп, держи себя в руках. У тебя диагнозы, с которыми нельзя…

— Мне не нужно напоминать про мои диагнозы, — перебиваю его.

— Видимо, нужно, — пытается продавить взглядом.

Я мог бы объяснить. Рассказать про посвящение, про ножницы, косу, Эвелину. Про поцелуй в машине, про её пощёчину, от которой у меня до сих пор горит щека.

Мог бы. Но не буду. Потому что всё это принадлежит мне и ей.

Ульяна — моя!

— Просто убедись, что никто из гостей не пересечётся с ней, — говорю, отступая. — Иначе я за себя не отвечаю.

Марк докуривает, давит окурок носком ботинка. В его глазах усталость. Тридцатилетняя, хроническая усталость старшего брата, который верит, что нашу семью можно починить.

— Ладно, — говорит он. — Но и ты держи себя в руках, Фил.

Ничего не отвечаю.

Он уходит. Скрывается за углом дома, и я слышу, как открывается и закрывается входная дверь.

Я стою один в темноте и разглядываю свою ладонь. Красный полумесяц, уже припухший, с чётким отпечатком зубов.

Провожу большим пальцем по следу её укуса и чувствую, как губы дрожат в улыбке.

Эта улыбка неправильная. От неё почему-то тесно в груди.

Уля

Сплю я на удивление без кошмаров. Хотя казалось, что вообще не смогу уснуть. Но, видимо, явь и есть мой худший кошмар, а во сне случилась временная передышка. Как выходить из комнаты в эту самую явь, ума не приложу.

Этим утром я долго перевариваю случившееся в саду дома. Тот самый Марк, которому я не должна была попадаться на глаза, вчера вроде как спасал меня. От своего брата. Но я сбежала, потому что не доверяю никому из рода Сабуровых.

Поднимаюсь с кровати, умываюсь, надеваю лосины и тунику. Волосы распускаю и прочёсываю пальцами. Массирую кожу на затылке, голова жутко болит от тяжести волос и тугой косы.

Потом долго прислушиваюсь к звукам за дверью, но там вообще ничего не происходит.

На часах уже одиннадцать, живот предательски урчит. Всё-таки открываю дверь, и первое, что вижу — свой рюкзак. Стоит у противоположной стены. Быстренько хватаю его и вновь запираюсь в комнате. Проверяю содержимое: учебники на месте и мой телефон тоже тут. Он разряжен в ноль, поэтому ставлю его на зарядку.

Со второй попытки всё же выхожу в коридор. Волосы на затылке стоят дыбом от этой мрачной тишины, словно вот-вот из ниоткуда появится Филипп, или его брат, или ещё кто-то из вчерашних гостей.

Спускаюсь по лестнице. В гостиной и столовой идеальный порядок, словно и не было вчера никакой тут вечеринки.

Пробегаю мимо тёмного коридора, за которым лестница на цокольный этаж, прямиком в кухню. Тут тоже тишина и чистота.

Никто ведь не будет против, если я похозяйничаю в холодильнике немного?

Открываю дверку, шарю взглядом по забитым продуктами полкам. Выбираю питьевой йогурт и ломтики сыра в вакуумной упаковке. Закрываю дверцу и подпрыгиваю, тихо взвизгнув.

Вот как в триллере, блин. Когда за чёртовой дверью всегда кто-нибудь стоит. Сейчас тоже стоит. Тот самый Марк.

Немного сонный, помятый, со щетиной. Подпирает стенку холодильника плечом, скрестив на груди руки.

— Доброе утро, — говорит с улыбкой. — Не хотел тебя напугать.

А по-моему, как раз хотел.

Обхожу кухонный островок, спеша оказаться подальше от этого Марка. И выдавливаю:

— Доброе утро.

Распаковываю сыр, откручиваю крышку с банки йогурта.

— Ульяна, да? — спрашивает Марк.

— Да.

— Ульяна, как тебе здесь живётся? — прищуривается, отчего его взгляд становится ещё внимательнее.

— Нормально, — бормочу с набитым ртом.

— Какой курс в академии выбрала?

Я не выбирала, но не признаюсь в том, что тётя сделала этот выбор за меня.

— Бизнес, — роняю глухо.

— Мм… Неожиданно. Тебе нравится в академии?

Нет, чёрт возьми, мне там не нравится!

Но я спокойно киваю вместо ответа.

— И Филипп совсем не смущает? — продолжается допрос.

— Ты вчера и сам всё видел, разве нет? — немного раздражаюсь я.

Марк подходит ближе, но нас отгораживает друг от друга кухонный островок. Упирается в столешницу ладонями.

— Держись лучше от него подальше, Ульяна, — говорит внезапно мягко, и я ловлю странные флюиды тревоги в его взгляде.

— От кого держаться подальше? — гремит голос Филиппа за спиной Марка.

Тот оборачивается, а я резко теряю аппетит.

Моё личное чудовище медленно входит на кухню, и воспоминания, все разом, возвращаются. Посвящение, темнота, замкнутое пространство, липкий страх, его руки, его губы, мои ощущения, машина, снова его губы, напор, с которым целовал, дыхание, жар тела…

Тяжело сглатываю, попав в плен голубых глаз Филиппа.

Марк выпрямляется, но без напряжения, скорее лениво, и барабанит пальцами по столешнице.

— Доброе утро, братец, — тянет он ровным тоном, будто вчера ночью не было у них никакой стычки. — Кофе будешь?

Филипп не отвечает. Проходит мимо меня так близко, что я чувствую тепло его тела, и открывает шкафчик над раковиной. Достаёт кружку, ставит под кофемашину, нажимает кнопку. Каждое движение спокойное, но я вижу, как напряжены его плечи под чёрной футболкой. Он не смотрит ни на меня, ни на Марка. И от этого безразличия мне даже как-то не по себе.

Никогда непонятно, что ждать от этого парня в ту или иную минуту.

Сыр застревает в горле. Делаю глоток йогурта, чтобы протолкнуть.

— Мы тут мило беседовали, — продолжает Марк, облокотившись на островок. — Знакомились. Я же вчера так и не успел представиться, верно, Ульяна?

Киваю, не поднимая глаз.

— Марк Сабуров, — он слегка наклоняет голову, и в этом жесте столько непринуждённого обаяния, что на секунду я почти забываю, что он из той же семьи. — Старший брат вот этого молчаливого типа. Более адекватная версия, если тебе интересно.

Филипп разворачивается с кружкой в руке. Лицо абсолютно пустое, ни одной эмоции, и от этой пустоты мне делается холоднее, чем от любой злости.

— У тебя сеанс через двадцать минут, — говорит ему Марк. — Нора Александровна уже наверняка подъезжает.

Что-то неуловимо меняется в лице Филиппа. Челюсть каменеет, он переводит взгляд на Марка, и между ними повисает что-то такое, отчего мне хочется вжаться в стул и раствориться.

— Не при ней, — цедит Филипп.

— А что такого? — Марк пожимает плечами с нарочитой лёгкостью. — Ульяна живёт в этом доме. Рано или поздно она увидит, как сюда приходит женщина каждое воскресенье. Лучше пусть знает, что это врач, а не подумает чёрт знает что.

Я перевожу взгляд с одного на другого брата. Они совершенно разные и не только внешне. Один пытается обаять, второй не пытается напугать, но пугает так, что поджилки трясутся.

Теперь ещё и врач.

А значит, диагнозы Филиппа не выдумки и не преувеличение.

Он болен!

Филипп ставит кружку на стойку с таким глухим стуком, что я вздрагиваю.

— Ты закончил? — спрашивает он Марка.

— Вполне.

— Надеюсь, нагостился?

— Гонишь меня, братец? — вскидывает брови Марк, разыгрывая удивление и обиду. — Скоро уеду, не напрягайся ты так.

Филипп не двигается с места, Марк тоже. А я сижу на стуле, вжимая голову в плечи.

Напряжение, повисшее в воздухе, рассеивается от звука шагов в гостиной.

— Нинель? Нинель, вы дома? — слышим женский голос из гостиной.

Марк дёргает головой в сторону дверного проёма.

— К тебе пришли, Филипп.

Чудовище уходит, так и не сделав ни одного глотка из кружки. А вот взгляда меня удостаивает — опасного и красноречивого.

Этот взгляд словно говорит мне, что этот день тоже не пройдёт для меня спокойно.

Женский голос в коридоре вещает:

— Здравствуй, Филипп. Как прошла неделя?

Ответа я не слышу, потому что они уходят вверх по лестнице.

Марк задумчиво барабанит пальцами по столешнице и переводит на меня взгляд.

— Нора Александровна, — говорит он, будто отвечая на вопрос, который я не задавала. — Его психиатр. Ходит сюда каждое воскресенье уже четвёртый год. Хорошая женщина. Строгая, но терпеливая. Единственный человек, которого Филипп подпускает добровольно.

Не знаю, что на это сказать. «Спасибо за информацию»? «Мне всё равно»? Но мне не всё равно, и это бесит.

— Ешь спокойно, — Марк отлипает от островка и направляется к двери. Останавливается на пороге и добавляет: — Хочу, чтобы ты знала. Я защищал вчера не тебя от Филиппа, а Филиппа от тебя. И именно поэтому я прошу держаться от него подальше. А лучше переезжай в общежитие, о комнате я договорюсь.

Пялюсь на широкую спину Марка, пока она не исчезает из вида.

Совет «ешь спокойно» не действует. Больше кусок в горло не лезет.

Он защищал не меня!

И может помочь мне уехать!

Разве не это мне нужно?

Поднимаюсь на второй этаж, но, так и не зайдя в свою комнату, иду к лестнице в другом конце коридора. И впервые поднимаюсь на третий этаж.

Меня встречает огромный холл, бильярдный стол, окна, зашторенные плотной тканью. Здесь, на третьем этаже, совершенно непонятно, день сейчас или ночь.

И тут всего одна дверь, за которой и живёт моё личное чудовище.

Он как отшельник здесь и, чаще всего, видимо, предпочитает темноту.

Я медленно подхожу к этой двери, сама не понимая, зачем это делаю.

Страшно так, что даже дыхание становится рваным и поверхностным.

Прислушиваюсь, прижавшись ухом к двери.

Сначала ничего не слышно. Потом различаю голоса. Женский, ровный и негромкий, задаёт вопросы. Мужской, низкий, отвечает односложно. Слов не разобрать, только ритм разговора, как через толщу воды.

Потом его голос становится громче. Отдельные слова начинают пробиваться сквозь дверь.

«…не работают… третью неделю… какой смысл…»

Нора Александровна отвечает что-то длинное и спокойное. Я прижимаюсь к двери плотнее, хотя всё внутри орёт, что нужно уйти. Прямо сейчас развернуться и уйти.

Не ухожу.

«…эмпатия не вопрос тренировки, Филипп. Мы об этом говорили. Ты не научишься чувствовать то, чего не чувствуешь. Но ты можешь научиться распознавать…»

«А если я распознаю и мне плевать?» — перебивает он, и в его голосе что-то скрежещет, как железо по стеклу. — «Это тоже прогресс, Нора Александровна? Запишете в карточку — пациент успешно распознал чужой страх и ему понравилось?»

«Филипп, давай вернёмся к триггерам. На прошлой неделе ты говорил о повторяющихся…»

«К каким, блять, триггерам?» — голос его взлетает, и я вздрагиваю всем телом. — «К тем, где мне снится, как отец трахает мою девушку? Или к тем, где я просыпаюсь и не понимаю, хочу ли я его за это убить или мне просто интересно, как она при этом выглядела? Вот это вы хотите обсудить?»

Меня прошивает ледяной волной от затылка до пяток. Рука, которой я упираюсь в дверь, начинает мелко трястись.

Нора Александровна говорит что-то тихо, очень тихо, я не слышу ни слова, только её ровный тон, от которого хочется кричать, потому что как, как можно говорить так спокойно после того, что он только что произнёс?

«…она на неё похожа…» — голос Филиппа падает до хриплого полушёпота, и мне приходится задержать дыхание, чтобы расслышать. — «Не лицом. Чем-то другим. Я не знаю, чем. И она живёт в этом доме. Ходит по тем же коридорам. И я…»

«Ты что, Филипп?»

Бам! Что-то тяжёлое бьётся о стену, и я отшатываюсь от двери.

— ЕЙ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО! — рёв такой, что вибрирует дверное полотно. — В этом доме! Рядом с ним! Рядом со мной! Ей вообще нигде рядом с нами не место, вы понимаете⁈

Ноги подкашиваются. Я отступаю от двери, цепляясь за воздух, спиной натыкаюсь на бильярдный стол и хватаюсь за его борт, чтобы не упасть.

За дверью Нора Александровна говорит что-то мягко. Потом шаги, какой-то шорох, и дверь начинает открываться.

Бегу к лестнице не оборачиваясь.

Фил

Закуриваю. Ставлю пепельницу на колено.

— А девушка, которая поселилась в вашем доме. Она твоя сверстница? — задумчиво спрашивает Нора.

Ей уже доложились про Ульяну. Ну и кто? Отец? Или его поломойка-жена?

— Первый курс в академии, — как можно безразличнее пожимаю плечами.

Затягиваюсь.

Игнорируя тремор в пальцах, стряхиваю пепел.

А вот Нора на мои дрожащие руки смотрит с профессиональным прищуром и склоняет голову к плечу.

— Вы с ней общаетесь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что… она на неё похожа… — мой голос просаживается до хрипа. А Нора знает, на кого, и не уточняет. — Не лицом похожа. Чем-то другим. Я не знаю, чем. И она живёт в этом доме. Ходит по тем же коридорам. И я…

Замолкаю. Вновь затягиваюсь, до першения в горле.

Это её не касается. Никого не касается.

Ульяна моя. И она моя слабость.

— Ты что, Филипп? — давит Нора.

И смотрит, блять, на меня так, словно я должен исповедаться. Всегда должен! Но вот нихрена!

Схватив пепельницу, швыряю её в стену. Нора успевает увернуться, пепельница пролетает в сантиметре от её головы.

— Филип…

— ЕЙ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО! — вскакиваю я. — В этом доме! Рядом с ним! Рядом со мной! Ей вообще нигде рядом с нами не место, вы понимаете⁈

— Понимаю… Понимаю, — воркует она мягко. — Всё хорошо. Садись, Филипп. Мы просто разговариваем. И это только между нами.

Она уже рядом, уже гладит по плечам.

Я знаю, что ей дорог. Или типа того. Потому что её младший брат имел диссоциальное расстройство и она его не спасла.

Но я не он.

— На сегодня достаточно, — отшатываюсь от неё.

На полу валяется моя недокуренная сигарета, Нора поднимает её. Показательно затягивается, пытаясь доказать, что мы друзья.

Выхватываю сигарету, кидаю на пол, растираю подошвой. Дёргаю подбородком в сторону двери.

Всё. Всё, блять, всё. Отстаньте от меня все!

Нора печально вздыхает, но, к счастью, меня не касается больше. Открывает дверь, и я слышу… топот ног.

А потом и вижу мелькнувшую тень на лестнице.

Отпихиваю Нору, мчусь за тенью. Пересекаю холл, бегу по лестнице, перемахивая сразу через три ступеньки, и вылетаю на второй этаж.

Ульяна несётся по коридору и быстро забегает в свою комнату. Дверь за ней захлопывается.

Сжав кулаки, делаю шаг вперёд.

— Филипп, это не ты, — говорит Нора, вырастая на моём пути. — Эта девочка просто любопытна. Не надо её наказывать. И не надо её отталкивать, если она хочет подружиться. Ты не должен быть один. Перестань винить себя за всё на свете. Ты не виноват, слышишь? Ты хороший мальчик.

Она заглядывает мне в глаза с такой надеждой, будто её слова сейчас перестроят весь мой организм.

Усмехаюсь.

— Я тот, кто я есть.

Развернувшись, ухожу наверх.

В комнате обшариваю тумбочки, нахожу ключи от её комнаты.

У меня есть ключи от всех дверей в этом доме.

К диссоциальному расстройству личности и посттравматическому стрессовому расстройству в моей карте добавили ещё и параноидальную акцентуацию.

Мне похуй.

Пусть запишут там все диагнозы, которые есть в природе.

Отцу это понравится. Очень легко держать зверёныша вроде меня у всех на виду, но с ярлыком больного, которого никто не будет слушать.

А раз я болен, значит, у меня развязаны руки.

Ульяна не спускается к ужину.

Отца нет, вроде бы уехал в Питер. Марк свалил вместе с ним, отправив СМС мне на прощанье:

«Держи себя в руках, младший брат».

Я не отвечаю ему, хотя очень хочется послать его нахер.

В столовой накрыт стол, но я не желаю делить его с Нинель. Ухожу на кухню.

Мы с женой отца давно привыкли не замечать друг друга. У неё это получается даже лучше, чем у меня.

На самом деле Нинель просто шлюха, выполняющая любую прихоть моего отца. Любую!

Жарю себе стейк, перекладываю в тарелку, обильно заливаю соусом. Остервенело режу мясо ножом.

Сегодня я ем как не в себя, пытаясь приглушить немного голод другого рода. Но он не глушится ни черта.

По венам курсирует лава вперемешку с адреналином. Предвкушение заполняет меня до краёв. Начинает покалывать пальцы, гореть губы.

Мне душно. Дёргаю ворот футболки, сглатываю. Во рту пустыня, которую я заливаю водой.

Доев, не иду к себе, прохожу до комнаты Ульяны и прислушиваюсь. И слышу её тоненький голосок.

— Мам, ну пожалуйста… Я знаю, что у нас нет таких денег. Но можно же кредит взять. Можно же как-то выкрутиться. Или давай я подготовлюсь и поступлю в следующем году, а? Не в Москву, мам! — рыдая, повышает голос. — Да куда угодно, мам. Просто не здесь. Пожалуйста.

После слезливой речи наступает тишина. Минуты тянутся.

Она либо слушает мать, либо уже закончила говорить.

Уехать хочешь? Это отличная новость.

Вот только я не отпущу тебя просто так.

Поднимаюсь к себе.

Жду до темноты.

Лежу на кровати, уставившись в потолок, и кручу в пальцах ключ от её комнаты. Маленький, латунный, уже тёплый от моих рук. Трогаю его каждые несколько минут, как чётки. Дурная привычка, но у меня все привычки дурные, если верить моей медицинской карте.

В час ночи поднимаюсь. Не включаю свет, мне не нужен свет в этом доме, я знаю его вслепую. Каждую ступеньку, каждую скрипучую половицу, каждый поворот. Этот дом мой, даже если по документам он принадлежит отцу.

Тут жила и умерла моя мать.

Спускаюсь на второй этаж. Коридор тонет в темноте, из-под её двери ни полоски света. Спит? Уже?

Подхожу к двери. Вставляю ключ в замок, поворачиваю медленно, придерживая ручку, чтобы не было щелчка. Толкаю дверь.

В комнате тихо. Я различаю её силуэт на кровати. Лежит на боку, лицом к стене, волосы разметались по подушке тёмным пятном. Одеяло сбилось, одна нога торчит наружу, голая, от щиколотки до середины бедра. Ульяна дышит глубоко, ровно, так дышат только во сне, когда тело наконец расслабляется, потому что мозг устал бояться.

Закрываю дверь за собой. Тихо поворачиваю замок изнутри.

Стою над ней и не двигаюсь. Минуту, может две. Разглядываю её так, как никогда не смог бы при свете дня.

Ульяна переворачивается на спину, её ресницы трепещут, губы немного размыкаются.

Она… красивая.

Такая безмятежная сейчас. Уязвимая.

Губы саднят от желания коснуться её рта.

Сажусь на пол рядом с кроватью, спиной к стене. Вытягиваю ноги, откидываю голову. Сижу и слушаю, как она спит, оттягивая момент, который так ярко предвкушаю.

Ненормально. Я знаю, что это всё ненормально. Нора Александровна записала бы это в графу «навязчивое поведение, склонность к фиксации на объекте». Марк вызвал бы скорую. Отец бы ядовито усмехнулся и сказал, что ничего другого от меня и не ожидал.

Но мне плевать. Мне на всё плевать, кроме звука её дыхания в темноте.

Она шевелится во сне. Переворачивается на другой бок, и её рука свешивается с края кровати. Тонкие пальцы, чуть согнутые, покачиваются в воздухе в нескольких сантиметрах от моего плеча.

Поднимаю руку и ловлю её пальцы своими. Осторожно, едва касаясь. Она не просыпается. Только вздыхает тихо, по-детски, и её пальцы сжимаются вокруг моих. Рефлекс. Просто рефлекс спящего тела, которое ищет тепло.

Но я держу её руку и не отпускаю.

Уля

Мне снится лицо. Красивое, с яркими голубыми глазами и белыми волосами. Под глазом татуировка — маленький крестик. Губы на этом лице мягко улыбаются.

Филипп. Только не такой, каким я его знаю. Не замкнутый, не агрессивный, не сломанный, не сумасшедший.

Другой.

И мне нравится эта его версия.

И мне нравится этот сон. Я почему-то знаю, что Филипп мне просто снится.

Он что-то говорит, но слов не разобрать. Но кажется, это что-то приятное.

Мне легко, мне даже как-то воздушно рядом с ним.

Филипп трётся носом о мою скулу, потом его губы касаются уголка моих губ.

Я хочу отвернуться, потому что мы так не договаривались. Но он вдруг становится напористым, его рот впивается в мой, а руки сжимают запястья до боли.

— Моя, — выдыхает Филипп. — Ты теперь моя, и я тебя не отпущу.

Я вздрагиваю всем телом и распахиваю глаза.

И первое, что чувствую, — это чужую руку на своей.

Из горла рвётся вопль, но он тут же глохнет под чужой ладонью.

В одночасье меня придавливают к кровати. Я бьюсь под весом чужого тела, в панике не понимая, что происходит. Не понимая, проснулась я или ещё нет.

— Чч, расслабься, — этот шёпот не просто пробирается под кожу, а просачивается до самых внутренностей, скручивая их узлом. — Я уже тут. И никуда не уйду. Ты же вторглась в моё личное, значит, и мне можно.

Я перестаю биться и отважно встречаюсь взглядом с яркими голубыми глазами.

— Не будешь кричать? — с предыханием спрашивает Филипп.

Качаю головой.

Он азартно облизывает верхнюю губу. Задумывается… Потом всё же убирает руку, и я не кричу.

Смотрю на Филиппа исподлобья.

— О каком личном ты говоришь? Я всего лишь была на твоём этаже. А ты издевался надо мной всю неделю. И вообще! — бесстрашно отчитываю его. — Ты не имеешь права ко мне приближаться, раз уж к тебе наведывается психиатр каждую неделю. А твои друзья-то в курсе? Или мне им рассказать?

Не самый лучший ход, я знаю.

Но меня просто бесит то положение, в которое попала.

Я не могу уехать, мне некуда. Не могу ему противостоять. Не могу позаботиться даже о друзьях.

Последнее, что написал мне Макс вчера, — это то, что он знает, кто виноват в его проблемах. И он это так не оставит.

Я прочитала его сообщение только сегодня, позвонила Максу несколько десятков раз. Он не берёт. И одному только богу известно, вляпался он во что-то или нет. Успел ли поиздеваться над ним Филипп или его друзья?

Поэтому да, я бесстрашно пытаюсь его шантажировать.

Бояться я просто устала.

Филипп усмехается, но эта усмешка не касается его глаз.

— Ну и что ты скажешь моим друзьям?

— Правду, — шиплю в ответ. — И вообще пусть вся академия знает.

— Вся академия и так знает.

— Они строят теории, называют тебя реинкарнацией Листермана. Им нравятся страшилки, а реальной угрозы они не замечают. Угроза — это ты!

— Ты права, — соглашается он внезапно. — Но для тебя я наиболее опасен.

— И почему? — вздёргиваю подбородок.

— Потому что мы оба сейчас тут, — он нашёптывает, ведя губами по моему подбородку. — Твоя тётя далеко. Выпила лишнего за ужином. Спит, не проснётся до утра. Эта ночь наша, Ульяна.

Я очень сильно напоминаю себе не бояться.

Но, чёрт возьми, боюсь.

— Если ты меня изнасилуешь, я пойду в полицию, — мой голос подрагивает.

— Зачем мне тебя насиловать? — изумляется Филипп. — Ты отдашься сама.

Господи… Что?

У меня уши горят от его слов.

— Ты же не жертва, Уля, — продолжает он на полном серьёзе. — Ты не позволишь мне так тебя унизить. Будешь верить в то, что сделала это по собственному желанию. Сама захотела такое чудовище, как я.

Что он несёт, боже?

Зажмуриваюсь, качаю головой.

— Уходи. Я не хочу. И не захочу… — мой голос похож на жалобный писк.

А потом я затихаю. Потому что губы Филиппа невесомо прикасаются к моей шее. Спускаются ниже. А потом снова выше.

В ушах у меня стучит пульс, и я цепляюсь лишь за этот звук.

Поверить не могу, что оказалась в этой точке невозврата.

Поверить не могу, что тело откликается.

Почему?

Почему мурашки бегают по коже?

Почему я реагирую на этого психопата?

Он больше ничего не говорит, общаясь со мной лишь собственным телом, языком, губами и зубами.

Моё тело будто парализовано, я даже оттолкнуть его не могу.

И в какой-то момент перестаю пытаться.

Его рот находит моё ухо, прикусывает мочку, и у меня вырывается звук, которого я от себя не ожидала. Тихий, задушенный стон, который я пытаюсь проглотить обратно, но поздно.

Филипп замирает. Отстраняется ровно на секунду, и в темноте я вижу его глаза, яркие даже без света. В них что-то переключается. Что-то голодное и хищное, от чего у меня поджимаются пальцы на ногах.

Он целует меня. Не напористо и жёстко. Медленно. Так медленно, что я успеваю почувствовать каждое движение его губ, каждое прикосновение языка, каждый выдох. И от этой медленности меня ведёт сильнее, чем от любого напора.

Мои руки, которые должны его оттолкнуть, почему-то лежат на его плечах. Не отталкивают. Просто лежат. А потом пальцы сами сжимаются на ткани его футболки.

Филипп опускается ниже. Целует ключицу, сдвигая ворот моей футболки. Его ладонь скользит по моему бедру, и я выгибаюсь, хотя приказываю себе лежать неподвижно.

Не реагируй. Не реагируй. Не реагируй.

Реагирую.

Каждой клеткой.

Почему?

Его рука забирается под футболку, ложится на голый живот, и от этого прикосновения меня прошивает таким разрядом, что я хватаю воздух ртом.

— Видишь, — хрипит он мне в кожу. — Не насилие.

И я ненавижу его за эти слова, потому что он прав. Потому что сама льну к нему навстречу, потому что мои пальцы уже не на его футболке, а в его волосах, и потому что мне хочется, чтобы он не останавливался. Хочется так сильно, что стыд отступает, и страх отступает, и здравый смысл тоже отступает, остаётся только его рот на моей коже и его руки, которые знают, куда двигаться.

Он стягивает мою футболку выше, целует рёбра, живот, и я закусываю губу почти до крови, чтобы не стонать. Не дать ему этого удовольствия. Не дать ему знать, что он выигрывает.

Но он знает. Конечно, знает.

Его пальцы цепляют резинку моих шорт, и я не останавливаю его. Не останавливаю. Лежу, вцепившись в простыню, с закрытыми глазами и бешено колотящимся сердцем, и жду. Жду, что будет дальше, потому что я уже не могу сказать «нет». Не могу и не хочу. И это самое страшное.

Его губы скользят по краю шорт, дыхание обжигает кожу внизу живота. Я запрокидываю голову, сжимаю зубы. Пальцы в его волосах сжимаются крепче, и я не понимаю уже, притягиваю я его или пытаюсь удержать.

Филипп поднимается. Нависает надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Смотрит внимательно, как будто читает что-то на моём лице. Я открываю глаза и утыкаюсь в его взгляд.

И мне страшно от того, что я в нём вижу.

Не похоть. Не жестокость. Не азарт.

Голод. Тот самый, который невозможно утолить простыми поцелуями.

Как мы вообще очутились здесь?

После всего, что я знаю о нём… Вообще после всего, что между нами было.

Почему. Я. Не хочу. Прекращать?

— Скажи, что хочешь меня, — произносит он тихо.

Тяжело сглатываю.

— Скажи, — повторяет он. Его большой палец скользит по моим губам, сминая их и отпуская. — Скажи, Уля.

И я почти говорю. Почти. Слово уже на языке, уже в горле, ещё секунда, и оно вырвется наружу, потому что тело кричит «да», и кожа горит везде, где он касался, и между ног пульсирует так, что больно.

Почти.

Филипп наклоняется ближе. Его губы в миллиметре от моих. Я чувствую его дыхание, рваное, горячее. Приподнимаюсь навстречу, потому что тело уже не слушается.

А он резко отстраняется.

Как будто его дёрнули назад за шкирку. Садится на край кровати, спиной ко мне. Опускает голову, упирается локтями в колени.

Моя футболка задрана, дыхание рваное, сбитое. А тело продолжает пульсировать и хотеть его.

— Филипп…

— Нет, — выдыхает глухо.

Резко встаёт и идёт к двери.

Через мгновение его уже нет в этой комнате. Словно и не было до этого, и мне это всё приснилось.

Но не приснилось.

Рывком одёргиваю футболку, сворачиваюсь в клубок.

По телу расползается густой, липкий стыд. За то, что когда он ушёл, первое, что я почувствовала, — не облегчение.

Разочарование.

Я больная.

Больная!

Фил

Утром курю на крыльце, в ожидании Игоря. Он меняет на мерсе колесо, которое так не вовремя спустило.

Ульяна тоже вышла. Неуверенно топчется поблизости. Ловлю её взгляды украдкой на себе, но ближе она не подходит.

И нет, мы не будем говорить о прошлой ночи. Я и внутренний голос свой вырубил, чтобы даже мысленно всё это не мусолить.

Короче, ей повезло — я её не трахнул. Всё!

Наконец машина готова, Игорь подгоняет её ко входу. Ульяна садится назад, я вперёд.

Прибавляю громкость магнитолы, там играет что-то инструментальное без слов. Пойдёт.

Любой громкий шум, чтобы не думать о…

Сука, но я всё же думаю!

И эта мелодия в салоне авто будто накладывает спецэффектов на воспоминания. И мы двигаемся с Ульяной под эту музыку. Мои губы скользят по её коже. Мои глаза пожирают её лицо и тело. Мои уши в экстазе, блять, от её стонов.

Убавляю музыку, въёбываю кулаком в пластик панели. И откидываюсь затылком в подголовник.

Ульяна там сзади притихла, и мне жизненно необходимо на неё взглянуть.

Оборачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. В её глазах лёгкая паника.

Вполне нормальная на меня реакция. Привычная даже.

Я не отворачиваюсь, зависая на её лице. На губах, которые она время от времени покусывает, на проступающем на щеках румянце, на косе, лежащей на плече, на двух забавных родинках: одна возле носа, другая на подбородке. Кажется, я не замечал их раньше.

Одной рукой впиваюсь в обшивку кресла, сдерживая себя на месте.

Хочется перемахнуть назад, отгородиться от Игоря и всего, что происходит вне этого салона. И вновь почувствовать её гладкое тело, её дыхание на своих губах.

Машина резко останавливается, и я не сразу понимаю, что мы приехали.

Внутренне встряхнувшись, покидаю тачку. Вижу Ларина, Северцева, Эвелину у ворот и направляюсь к ним.

— Филипп, — раздаётся сзади.

Резко разворачиваюсь.

Ульяна уже вышла из машины. Робко двигается в мою сторону, а я молча дожидаюсь её, сжимая ладони в кулаки, пряча их в карманы брюк.

Желание к ней прикоснуться просто нестерпимое.

— Нам надо поговорить, — произносит она твёрдо, подходя так близко, что я улавливаю аромат её шампуня.

— О чём?

В моих мыслях лишь прошлая ночь. И это единственная тема, которую я не стану поднимать.

— О Марке, — вдруг выдыхает Уля.

От его имени на её устах во мне начинает подниматься волна гнева.

— О моём брате? — просаживается мой голос. — Что тебе нужно от моего брата?

— Мне нужно с ним поговорить, — кажется, она даже не замечает, на каком волоске я вишу, чтобы не взорваться. — Можешь дать его номер?

Агрессивно оскаливаюсь.

— Зачем?

— Он сказал, поможет с общежитием. Я хотела бы переехать.

И всё. Меня сносит этими словами как ледяным цунами.

Больше не в состоянии себя контролировать, разворачиваюсь и просто иду вперёд.

Никого из моего окружения больше нет на входе. На каком-то автопилоте высиживаю лекцию, потом другую, черкая в тетради хаотичные линии.

Она хочет переехать — жирная продольная линия.

Она просто выкинет меня из головы — продольную линию пересекают две крест-накрест.

Я должен её отпустить — вдавливаю ручку, протыкая страницу.

Перед обедом мне на глаза попадается Эвелина.

Она стоит с Лерой, что-то рассказывает ей, яростно жестикулируя.

Торможу рядом с ними, смотрю на Элю в упор, не замечаю Маркалову. Та, к счастью, быстро ретируется, оставляя нас с Бойко вдвоём.

Эля явно довольна, что я инициирую нашу встречу.

— Какие люди, — пропевает язвительно. — Неужели сам Сабуров почтил меня своим вниманием. А как же твоя девочка с косой.

— Понятия не имею, о ком ты, — проговариваю медленно.

— Ты запорол её посвящение, — выплёвывает Эля, при этом нежно гладя пальцами моё плечо. — И ты ушёл с ней, я видела. Хочу сразу предупредить, для нас она какой-то особенной не будет. Ахматова — не нашего круга. Запомни это, Филипп.

— Я сейчас здесь не из-за неё, — перехватываю её руку, сжимаю пальцы.

— А из-за чего? — тут же меняет гнев на милость Эля.

А я сокращаю расстояние между нами до минимума и шепчу ей на ушко:

— Хочу тебя.

— Фил, нет, — легонько толкает меня в грудь. — Сегодня ты хочешь, завтра избегаешь. Не хочу так.

— А как хочешь? — вновь напираю я.

— Хочу, чтобы ты только моим был, — улыбается с вызовом.

— Тогда сделай меня своим. Ты знаешь, как надо, — дожимаю её.

Эля мгновенно расслабляется и теплеет. Пробегает пальчиками по пуговицам моей рубашки.

— Что ты предлагаешь? — азартно вспыхивают её глаза.

Я не отвечаю. Просто обхожу её и двигаюсь к спорткомплексу. Зная, что Эвелина идёт за мной.

Сейчас все на обеде, в коридорах пусто.

Направляюсь к раздевалке, толкаю дверь.

— Филипп, подожди, — цепляется за мой локоть Эля. — Артём и так уже о нас догадывается…

Не вовремя она начала сопротивляться.

И я всё-таки затягиваю её внутрь и сдвигаю лавку к двери, чтобы заблокировать вход.

— Мне казалось, тебе нравится ходить по краю, — расстёгиваю пуговицы на рубашке. — Что сделает Ларин, когда узнает о нас?

— Не знаю.

Она следит за движениями моих пальцев хищным взглядом.

Снимаю рубашку, надвигаюсь на Эвелину. Она пятится, врезается спиной в шкафчик.

— Фил… — громко сглатывает. — Я не хочу вот так.

— Как? — упираюсь ладонями в металл.

— Вот так! — возмущённо вспыхивает. — Ты даёшь мне только своё тело. И то, когда сам этого хочешь. А я хочу всего тебя.

— Ты просишь слишком много. Бери либо тело, либо это наша последняя подобная встреча, — отрезаю я.

Не испытывая при этом никаких эмоций, несмотря на то, что я вижу, как что-то меркнет в глазах девушки.

Я не способен ни на симпатию, ни на эмпатию — вот что я пытаюсь себе доказать.

Не способен чувствовать по-настоящему!

Тогда какого хрена я чувствую к Ульяне?

Эвелина сначала медлит, а потом разворачивается ко мне спиной и молча задирает юбку.

И теперь медлю я.

Утыкаюсь лбом в её затылок, зажмуриваюсь.

— Филипп, возьми меня, — она прижимается к моему паху ягодицами. Делает красивую волну спиной, прогибается, выгибается, как кошка. — Ну? — звучит требовательно. — Почему ты медлишь?

Я отшатываюсь от неё, забираю рубашку, отодвигаю лавку и выхожу в коридор, игнорируя гневные тирады Эли.

И лоб в лоб сталкиваюсь с Ульяной…

Уля

— Я тоже ему звонила, Жень. И он так же не берёт трубку, — тараторю я, пока идём с ней по кампусу в сторону столовой.

— Когда звонила последний раз? — допытывается она, нервно дёргая меня за рукав.

— Две минуты назад.

— Блин. И я тоже. Чёрт. Что-то у меня предчувствие нехорошее, — кусает губы она.

Глядя на то, как она нервничает, моя расшатанная нервная система сейчас, кажется, даст окончательный сбой.

Я по горло сыта Сабуровым! А теперь ещё и Макс пропал. В этом Филипп замешан, я уверена.

Мы что-то набираем на подносы, садимся за столик у окна, но кусок в горло не лезет.

Я внимательно оглядываю всю столовую.

Может, Макс тут и просто сторонится нас? Почему мы вообще решили, что парню с третьего курса будет с нами интересно?

Взгляд скользит от столика к столику, пока не доходит до стола элиты.

Ларин, Северцев, подпевалы Эвелины. Ни Филиппа, ни её самой.

— Его сосед в общаге сказал, что видел его вчера. Вчера, Уль! — тихо взрывается Женя. — Уже пора в полицию обращаться.

— Может и пора, — бормочу я, зависнув взглядом в окне.

Там Филипп собственной персоной. А за ним шагает Эвелина. И эти двое куда-то идут вместе.

Женя тоже прилипает к окну.

— Если кто и знает, где Максим, то это они, — стучит пальцем по стеклу Женя. — Это из-за них у Макса проблемы.

Формально только из-за Фила, но кого интересуют детали?

— Так давай у них и спросим, — решительно поднимаюсь я.

Не знаю, что на меня нашло. Наверное, после этой безумной ночи перестала так бояться Филиппа Сабурова.

Скорее, я его ненавижу. За то, что так меня унизил.

Мы с Женей бросаем подносы и выбегаем из столовой. Успеваем заметить, как Филипп и Эвелина заходят в спорткомплекс. Бежим следом, влетаем внутрь, но коридор оказывается пустым. Все двери по обе стороны закрыты, и тишина прямо гробовая.

— Куда они делись? — озирается Женя.

Дёргаю одну дверь, вторую. Заперто. Третья — спортзал. Пусто. Четвёртая — подсобка. Тоже пусто.

Мы бродим по этажу как две идиотки. Женя заглядывает в каждый угол, я прислушиваюсь. Ничего. Вообще ничего не слышно.

Женя вдруг истерично хохочет. И тут же выставляет перед собой руки и произносит «прости».

— Прости, это просто истерика уже, — говорит, отдышавшись. — Нет ну надо же, в кои-то веки решили припереть к стенке этих заносчивых ушлёпков, а они будто в воздухе растворились. Вот что я называю «не повезло, не фартануло».

Я тоже хихикаю, выпуская из себя хоть немного скованных от беспокойства эмоций.

— Ладно. Пошли отсюда, — разворачиваюсь к выходу.

И сзади слышу какой-то скрежет. Поворачиваюсь на шум и утыкаюсь почти носом в грудь Филиппа.

В обнажённую грудь.

Он вышел из раздевалки. Без рубашки, её он комкает в кулаке. Волосы у парня растрёпаны. Взгляд — стеклянный.

Он замирает. Я тоже замираю.

И через его плечо вижу Эвелину. Она внутри, у шкафчиков. Раскрасневшаяся, поправляет юбку, приглаживает волосы. Поднимает на меня взгляд и медленно, торжествующе улыбается.

Мне всё понятно.

Всё предельно, кристально, наичистейше понятно.

Лицо Филиппа ничего не выражает. Абсолютный ноль. Как будто я — стена, мимо которой он проходит каждый день. Наверное, это так и есть.

У меня внутри что-то обрушивается. Тяжело, гулко, как плита перекрытия, и я физически чувствую этот удар где-то в солнечном сплетении.

Глаза обжигает непрошенными слезами.

Нет. Нет, нет, нет.

Только не перед ним. Только не сейчас.

Но слёзы уже катятся, и я ничего не могу с ними сделать. Они просто льются, горячие, злые, унизительные.

— Уля? — Женя хватает меня за плечо. — Ты чего?

Не могу ей ответить. Не могу объяснить, почему реву из-за человека, которого должна ненавидеть. Не могу объяснить, потому что сама не понимаю.

Этой ночью он был другим. Я чувствовала его каждой клеткой тела. Не холодного психа Филиппа Сабурова. А какую-то совсем новую версию.

Он был нежен. И он хотел меня. Мне же это не показалось, верно?

А через несколько часов просто взял и трахнул другую в раздевалке спорткомплекса.

И мне не должно быть больно.

Не должно!

Я ему никто. Он мне никто. Мы ничего друг другу не обещали. Между нами нет ничего, кроме его больных игр и моей глупости.

Но больно так, что не вздохнуть.

Разворачиваюсь и бегу к выходу.

— Уля, подожди! — кричит Женя где-то сзади.

Не подожду. Не могу. Мне нужно оказаться как можно дальше от него, от этой раздевалки, от ухмылки Эвелины, от его пустых глаз, в которых я для него — ничто.

Выскакиваю на улицу, хватаю ртом воздух.

И ненавижу себя за каждую слезу.

Потому что каждая слеза — это доказательство. Доказательство того, что мне не безразлично это чудовище.

Ноги сами приносят меня к дереву с лентами, и тут я позволяю себе отдышаться, прижавшись лбом к шершавой коре.

«Да выкинь ты это из головы», — уговариваю сама себя. — «Да ничего он для тебя не значит! Просто первый парень, с которым ты была так близка».

Слёзы не спешат высыхать, на губах уже от них солёный привкус.

Какая же я дура!

Зачем побежала?

Надо было собрать волю в кулак и спросить про Макса. Мы ведь за этим пошли к Филиппу, а не ради моей тупой истерики.

Стою, глубоко дышу, прижимаясь лбом к коре. И внезапно понимаю, что больше тут не одна.

Так остро чувствую чужое присутствие, что по спине проходит волна мурашек, а волосы на затылке встают дыбом.

Сглатываю. Отрываюсь от дерева и медленно разворачиваюсь.

Филипп… Стоит в полуметре от меня, своей высокой и крепкой фигурой закрывая дневной свет.

Его лицо ничего не выражает, но глаза. Они не светло-голубые сейчас, а почти чёрные. Пугающие и до абсурда будоражащие.

— Что тебе нужно? — нахожу в себе силы прошептать.

Но Филипп не отвечает. Подходит вплотную, сжимает мои щёки ладонями и буравит моё лицо таким взглядом, будто просверлить дыру хочет.

Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно.

— Из-за меня плачешь? — спрашивает он с усмешкой.

Я тоже усмехаюсь, как мне кажется, цинично.

— Думаешь, из-за твоих поступков люди не плачут?

— Ты не так плачешь. Ты по-другому. Зря.

У меня не находится слов, чтобы ответить. Буквально задыхаюсь от его гнилой натуры.

— Отвали от меня! — что есть сил толкаю парня в грудь.

Он почти не качается даже, перехватывает меня за запястья, прижимает мои ладони к бёдрам. Наваливается всем телом так, что я больно бьюсь затылком об ствол дерева.

Вскрикиваю с отчаянием. Но этот крик тонет во рту Филиппа.

Он целует меня со страшным голодом, вдавливая в дерево, задирая мою ногу и укладывая себе на бедро. Мощными рывками таранит меня там снизу, словно мы занимаемся сексом.

Я чувствую его твёрдое возбуждение так, словно на нас и нет одежды. Моё тело начинает гореть, внизу живота разрастается вихрь, ноги подгибаются. Но Филипп держит меня крепко. Кусает мои губы, потом переходит на подбородок и на шею. И всё так и таранит, таранит и таранит, не давая мне хоть один раз нормально вдохнуть воздух.

И вместо слов ненависти, которые я должна кричать ему в лицо, с моих губ срываются жалобные стоны.

Мне кажется, если он захочет меня раздеть и довести дело до конца — я сдамся. Я позволю.

И буду как Эля, которую он имеет там, где хочет. У стеночки сарая, в раздевалке спорткомплекса. А у нас вот своя локация — это дерево.

Эти мысли резко отрезвляют меня.

Потому что я — не Эвелина.

Мои руки он больше не держит. Занят тем, что расстёгивает мою блузку.

И не ожидает этого толчка. А я толкаю чертовски сильно и кричу:

— Не смей меня трогать! Я тебя не хочу!

Филипп замирает в метре от меня. Мгновенно его взгляд становится пустым, стеклянным — как в спорткомплексе десять минут назад.

А потом он подаётся ближе и шепчет мне на ухо:

— Тогда сваливай, Ульяна. Чё ты забыла в моём доме?

— И свалю, — вновь толкаю его. — Твой брат поможет мне с комнатой. Он обещал.

— Нет, не будет никакой общаги, — отрезает Фил. — Ты сваливаешь совсем. Из этой академии, из этого города. От меня — нахуй! Поняла? Тебе помочь свалить, Ульяна?

Фил

— Поможешь мне так же, как Максиму? — оскаливается Ульяна. — Спасибо, не надо. Я справлюсь сама. И мой тебе совет: если ты сделал что-то с Максом, лучше иди с повинной в полицию. Я всё равно докопаюсь до сути. И всё это так не оставлю. Ты ответишь и за то, что его мучали с проверками. И за его пропажу.

И мне почти смешно от её праведной бурной гневной речи.

Было бы смешно, если бы не свербящая черепную коробку ревность и лютое желание вытрахать из этой девчонки все мысли о Литвинове.

Ревность… Ловлю себя на этом странном чувстве, пытаясь проанализировать, почему я решил, что это именно она.

Да нет, показалось.

Или… Блять!

Куда она пошла?

Ульяна уходит быстрым шагом, почти убегает.

Догоняю её в четыре широких шага, хватаю за талию, поднимаю. Она бьётся в моих руках, пытается пинуть.

Я пытаюсь отнести её обратно к дереву. Несколько минут назад нам там было очень хорошо обоим. Когда она вдруг решила нажать этот глупый «стоп»?

Сегодня не будет стопов. Моей выдержки просто не хватит. Сегодня у нас будет всё. Ей понравится…

— Да убери ты свои руки, — извивается в моей хватке Ульяна.

И мы почему-то валимся на траву, видимо я споткнулся.

Она приземляется локтями на мою грудь, и я хрипло выдыхаю остатки воздуха от этого удара. И башкой врезал в камень по ходу. На секунду прикрываю глаза, чувствуя, как начинает печь в районе затылка.

— Филипп… ты как? — шепчет надо мной Ульяна, пытаясь ощупать мою голову. — Ох, чёрт! У тебя кровь! Много крови, — звенит её голосок.

Он пропитан беспокойством. С чего бы?

Если я сдохну, она тоже выдохнет с облегчением.

Да, Уля, я знаю, что от моих поступков люди проливают слёзы. Но если бы мне было до этого дело…

— Филипп, вставай. Филипп, пожалуйста. Тебе нельзя закрывать глаза. Вдруг это сотрясение, а? — всё канючит и канючит, дёргая меня за руку. — У тебя там очень серьёзная рана.

— Не страшно, — бормочу, плавая где-то на периферии между сознанием и отключкой.

— Филипп, пошли в медпункт, — трясёт за плечи Ульяна. — Или я сейчас помощь позову.

Чувствую, что собирается покинуть меня. Не глядя протягиваю руку и умудряюсь схватить девушку за запястье. Дёргаю обратно к себе. Сжимаю за плечи, принуждаю лечь рядом.

— Побудь со мной, — утыкаюсь носом ей в висок.

Глубоко дышу, напитываясь ароматом её кожи. Зарываюсь носом в волосах. Меня качает будто бухого, то ли от нашей близости, то ли от пробитой головы.

Но это всё неважно сейчас. Важно то, что я задаю вопрос, который и мне кажется чертовски странным.

И даже жалким.

Но я об этом подумаю позже.

— Макс лучше, чем я? Он нравится тебе больше?

Я слышу, как она сглатывает, нервно ёрзая возле меня. Как вся сжимается в моих руках.

— Ну? Ответишь что-то? — начинаю терять терпение я.

— Не заставляй меня отвечать, — просит Ульяна, и её голос превращается в жалобный писк.

Понятно.

Значит, всё-таки Литвин. Значит, он моя проблема на ближайшее будущее.

Что она там болтала? Наш гений потерялся? Пропал?

Но это не моих рук дела. Пока что не моих.

— Филипп, твоя голова, — делает новую попытку меня уговорить. — Давай я за помощью схожу, и…

— Не надо, — перебиваю её. — Сейчас Игорю наберу и домой поедем.

— Но у меня ещё две пары, — протестует она.

Я так хочу домой. И с ней. И чтобы её руки обрабатывали мою рану.

— Ладно. Вали тогда, — отпускаю её и медленно сажусь.

— Филипп, там всё очень плохо, — причитает она, оказавшись за моей спиной.

Я ощупываю рану пальцами. Да херня вообще-то. Надо промыть, заклеить. Сам разберусь.

Молча встаю, набираю Игорю, прошу его прям сейчас приехать. И бреду через весь кампус, почти никого не встречая на пути. Сейчас пары, двор пуст.

Ульяна так и идёт рядом. Правда, слышу, как говорит своей подружке в трубку:

— Я рюкзак в столовой забыла. Ты не забрала? А, всё поняла. Спасибо… Нет, Жень, я потом объясню. Всё нормально.

Убирает телефон в карман и быстро убегает в сторону столовой.

Я варюсь в жгучем разочаровании в ожидании Игоря, поглядывая в том направлении, где она исчезла.

Вообще-то с парковки видно только часть столовки, да и то, лишь пара окон и глухая стена. Вход не видно, и я понятия не имею, нашла ли Ульяна свой рюкзак и пошла ли на пары.

Когда мерседес подъезжает, забираюсь назад и разваливаюсь полулёжа.

Башка тяжеленная.

— Всё хорошо, Филипп Всеволодович? — спрашивает с участием водитель.

— Со мной не бывает хорошо, — невесело усмехаюсь я. — Поехали.

Но он не трогается с места. Чего мы ждём-то?

Не успеваю быкануть и как-то возмутиться, как задняя дверь распахивается и в салоне появляется Ульяна. От неожиданности, что я тут валяюсь и занимаю почти всё кресло, она почти падает на меня. Её рюкзак валится на коврик, дверь захлопывается сама.

— Ой, прости, — выдыхает Уля и начинает суетиться, собираясь подняться.

Но я не даю. Обнимаю девушку за плечи, поднимаю перегородку, спроваживая нахер Игоря.

Вот теперь мы едем. И я чувствую массу всего неправильного от того, что держу эту девчонку в своих руках.

Сначала ревность, а теперь вот оглушающее чувство какого-то дичайшего восторга.

Это всё неправильно.

Но вместе с тем сейчас я не раздумывая убил бы, если кто-то попытался бы её отнять.

Ульяна

Я не знаю, почему так безропотно следую за Филиппом, пока он ведёт меня прямиком в свою комнату.

Хорошо хоть нам не попадается навстречу тётя или её муж. Потому что я не знаю, как объяснила бы им вот это всё.

Ладно… Я просто обработаю ему рану, попробую заклеить пластырем или специальным клеем, а потом уйду.

Или попробую поговорить с ним по-человечески. Узнаю про Макса…

— Посиди-ка пока, — вталкивает меня Филипп в свои мрачные хоромы.

А сам тут же уходит, закрыв дверь.

Я осматриваюсь и невольно принюхиваюсь.

Тут пахнет сигаретами и парфюмом. На столе стеклянный стакан с окурками, ноутбук, колонки. Вообще-то много всякой техники, типа игровой приставки, новомодных наушников, джойстиков…

Перевожу взгляд на встроенный шкаф, открываю дверцу.

Но это не шкаф, а гардеробная. Опасливо заглядываю внутрь.

Удивительно, но тут чисто. Все вещи разложены по полочкам или висят на плечиках. Обувь тоже в ровный рядок выставлена.

Хлопает дверь, и я резко отшатываюсь от дверного проёма.

Филипп хмуро на меня косится. В руках у него пластиковая коробка — аптечка.

— Так… Давай посмотрим, что там есть, — пытаюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

Забираю аптечку, мечусь взглядом по пространству, не зная куда сесть.

Либо на кресло, либо на кровать. И я выбираю второе.

Сажусь на самый край, изучаю содержимое ящика.

Перекись есть, ватные диски, пластырь широкий. Клея нет, ну и ладно.

— Садись, — указываю на пол перед собой.

Филипп какое-то время просто стоит, разглядывая меня с нечитаемым выражением лица. Потом молча опускается на пол, спиной ко мне, и вытягивая ноги.

Я осторожно раздвигаю его волосы на затылке. Пальцы тут же становятся липкими от крови. Рана длинная, но неглубокая. Камень рассёк кожу, но череп цел — и на том спасибо.

— Будет щипать, — предупреждаю, смачивая ватный диск перекисью.

— Мне плевать, — бросает он.

Прижимаю диск к ране. Перекись шипит, пенится. Филипп даже не дёргается. Сидит как каменная глыба.

Меняю диск. Потом ещё один. Кровь никак не хочет останавливаться, пропитывает вату мгновенно.

— Тебе бы швы наложить, — бормочу, прикусив губу.

— Обойдусь.

— Филипп, это серьёзно.

— Я сказал — обойдусь.

Ладно. Спорить с ним не буду.

Прижимаю чистый диск к ране и держу, пережидая, пока кровь хоть немного уймётся. Потом убираю. Края уже не сочатся, только поблёскивают влажно. Пусть подышит. Заклеивать такое нельзя — только хуже будет.

— Пока не заклеиваю… Пусть подсохнет. Потом посмотрим.

Он не отвечает. Не встаёт. Сидит так же, спиной ко мне.

Я собираю все окровавленные диски, потом вытираю пальцы чистой ватой. И вот сейчас бы встать и уйти. Сказать «выздоравливай» и закрыть за собой дверь.

Но я не двигаюсь.

Потому что его затылок прямо передо мной, и белые волосы вокруг раны слиплись от крови, и от него пахнет сигаретами и чем-то тёплым, и мне хочется провести ладонью по его макушке. Просто провести. Не знаю, зачем.

— Спасибо, — говорит Филипп.

Тихо. Почти неслышно. Как будто это слово царапает ему горло.

За всё время, что я здесь живу, он ни разу не говорил мне «спасибо». Ни разу не говорил ничего, в чём было бы хоть немного человеческого тепла.

— Не за что, — отвечаю, и голос всё-таки предательски дрожит.

— Я не трогал твоего Литвинова, — произносит Филипп всё так же, не оборачиваясь. — Мне нахер не сдался этот задрот.

— Тогда почему он пропал?

— Откуда мне знать? Почему ты вообще решила, что это я?

— Потому что всё плохое в этой академии так или иначе связано с тобой.

Он невесело хмыкает.

— Ладно. Справедливо.

Я кручу в пальцах крышку от перекиси, не зная, что делать дальше. Уйти? Остаться? Спросить про Эвелину? Нет, господи…

Про Эвелину я точно ничего не хочу знать.

— Ладно… — начинаю шевелиться, пытаюсь встать.

Молчание как-то затянулось.

Но Филипп не даёт мне подняться. Спиной прижимается к моим ногам и медленно опускает голову на мои колени. Край белой юбки пачкается кровью, но мне почему-то плевать.

Филипп поднимает взгляд, разглядывая меня вверх тормашками. На его лице вообще нет никаких эмоций, которые сказали бы мне, что он намерен делать.

Внезапно он очень тихо, едва шевеля губами, произносит:

— Дотронься до меня.

Боже… Что?

Я не должна играть в его игры.

Надо встать и уйти! Это лучшее, что я могу сейчас сделать. Но я остаюсь сидеть на месте, правда, не решаясь его потрогать.

А Филипп давит своим взглядом и вновь повторяет:

— Дотронься, Ульяна.

Робко касаюсь его подбородка, и Филипп морщится, словно ему больно. Веду пальцами по скуле, останавливаюсь на татуировке. Обвожу крест по контуру.

Филипп закрывает глаза, и так намного легче. Осмелев, веду пальцем к его губам, провожу по нижней, по верхней. Он невесомо целует подушечку пальца, потом прикусывает и открывает глаза.

Воздух в комнате будто накаляется.

Он такой красивый парень… И сейчас кажется мне уязвимым. И совершенно нормальным в этой уязвимости.

Не психом.

Не чудовищем.

Просто мальчиком, который нуждается в любви.

Или нуждался раньше, но не получил. И теперь всё вот так. Он болен.

— Уля, — выдыхает Филипп, обдавая жаром мои пальцы. — Тебе… правда лучше уехать. Ты тут лишняя.

Свет в комнате словно меркнет. Сердце пропускает удар.

Отталкиваю его, на дрожащих ногах поднимаюсь и вылетаю из комнаты.

Фил

Её страница прогружается. Кристина.

Последний раз в сети — 395 дней назад.

На аватарке счастливое лицо, словно и не было того, что она пережила, находясь в этом доме.

Находясь рядом со мной.

Вожу пальцем по экрану. Дотрагиваюсь до щеки, до губ, до косы.

То, что произошло с Кристиной, стало последней точкой невозврата. Моим полным обращением из человека в чудовище, которое больше ничего не хочет чувствовать. Отказывается чувствовать!

Она просто стала жертвой отца. А я ничего не сделал…

Вырубаю комп, и в комнате становится темно.

Забираюсь на подоконник, курю в открытое окно.

Ульяна убежала несколько часов назад, но, кажется, прошли годы.

На часах полночь.

Во дворе дома загорается фонарь, настроенный на датчик движения. Смотрю вниз и вижу, как Нинель тенью возвращается в дом из гаража.

Она иногда трахается с Игорем. В отместку ли отцу, который ни одной юбки не пропускает, или просто запала на нашего водителя — не знаю. Да и похуй как-то…

Фонарь гаснет, вновь становится темно.

У меня в душе тоже тьма от того, что Уля меня покинет.

Пусть покинет.

Пусть Марк поможет ей с другим универом. На другом конце страны.

Но вопреки собственной логике я ловлю себя на том, что стремительно спускаюсь по лестнице и оказываюсь возле её двери.

Не вламываюсь, нет.

Стучу.

Уля открывает почти сразу. Растрёпанная, с распущенными волосами, но не сонная.

Взволнованно и немного испуганно на меня косится, не решаясь отойти в сторону и впустить.

— Посмотришь?.. — прохрипев, указываю на свою голову. — Рану…

Ульяна прикусывает нижнюю губу, и её взгляд говорит мне «нет».

Она может отказаться, и будет права в этом выборе. Зачем помогать такому, как я? Зачем тратить на меня своё время?

— Да, — выдыхает вдруг Ульяна и отпускает дверь.

Та открывается шире, и я вхожу.

Девушка включает настольную лампу, и комната заливается тёплым жёлтым светом.

— Садись, — говорит Уля, указывая на кровать.

Сажусь. Она встаёт позади, упираясь коленом в матрас… Осторожно раздвигает волосы на затылке… Её тёплые пальцы хоть и невесомо скользят по коже, но я чувствую каждое прикосновение так, будто она водит оголённым проводом.

— Подсохло, — бормочет Уля. — Но выглядит всё равно плохо. Тебе реально нужен врач, Филипп.

— Не нужен.

— Ты как заевшая пластинка, — слегка раздражается она. — Неужели так сложно просто посетить врача? Зачем ты тогда вообще пришёл? Тебе же плевать на свою рану…

— Ты права, — перебиваю её. — Мне похуй на рану.

Слышу, как она сглатывает.

— Тогда зачем пришёл? — спрашивает чуть слышно.

Разворачиваюсь к ней. Она стоит совсем близко, в растянутой футболке, доходящей до середины её бёдер. Волосы на одну сторону, глаза блестят в свете лампы.

— Зачем ты здесь? — переспрашивает Уля, пытаясь отстраниться.

Не отвечаю. Вместо этого тяну за край футболки, вынуждая быть ближе.

Обхватываю её за бёдра, прижимаюсь лицом к животу. Веду губами по футболке, рвано втягивая аромат её тела и одежды через нос.

Но футболка определённо мешает — задираю её. Моя щека касается голой кожи, и Уля вздрагивает, но не отталкивает. Её рука ложится мне на макушку, пальцы осторожно зарываются глубже, перебирают волосы, обходят рану.

Я закрываю глаза.

И вот это ощущение — её живот под моей щекой, её пальцы в моих волосах, её сбивчивое дыхание — оно страшнее любого секса. Страшнее, потому что интимнее. Потому что я так ни с кем не сидел. Никогда.

Поднимаю голову. Уля опускает взгляд на меня. Её губы приоткрыты, нижняя подрагивает.

— Скажи мне уйти, — прошу я. — Скажи «уходи, Филипп», и я уйду.

Она молчит.

А потом качает головой.

Я поднимаюсь. Она запрокидывает голову, чтобы не терять мой взгляд. Между нами сантиметры. Чувствую её дыхание на своих губах.

И впервые в жизни целую так, будто прошу. Не беру, не вламываюсь, не тараню. Касаюсь её губ своими, замираю, жду. Даю ей выбор.

Её руки обвивают мою шею, и Уля целует в ответ. Мягко, неуверенно, по-своему. И у меня внутри что-то обрушивается, только не в пропасть, а наоборот. Как будто дно наконец выбили, и вместо тьмы там оказался свет.

Футболка летит на пол.

Мы заваливаемся на кровать.

Прижимаюсь к ней всем телом, её ноги обхватывают меня, пальцы впиваются мне в спину, и Ульяна выгибается, подаваясь навстречу.

— Уля, — выдыхаю ей в шею.

И в этом имени — всё, что я не умею сказать словами.

Стягиваю с неё бельё одним движением, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения моих пальцев к внутренней стороне бедра.

Уля тянется к моей футболке, и я помогаю, стаскивая её через голову. Её ладони ложатся мне на грудь, скользят вниз по рёбрам, по животу. Пальцы замирают на ремне.

— Давай, — хриплю, накрывая её руку своей.

Вместе расстёгиваем. Вместе стягиваем. И когда между нами не остаётся ничего, вообще ничего — ни ткани, ни воздуха, ни расстояния — я на секунду замираю.

Потому что она подо мной. Голая, тёплая, с бешено колотящимся сердцем, которое я чувствую своей грудной клеткой. И её глаза — огромные, тёмные, испуганные и одновременно голодные.

Уля приподнимает бёдра и прижимается ко мне. Так плотно, так откровенно, что у меня темнеет перед глазами.

Ловлю её губы своими и сжираю громкий стон удовольствия, когда импульсивно вдавливаюсь в её тесноту.

Чувствую, как она сжимается, впускает, как ногти впиваются мне в лопатки. Она разрывает поцелуй, со стоном запрокидывает голову, и я целую её в открытое горло.

Меня срывает в какой-то полный животный неадекват.

Ускоряюсь. Вколачиваюсь глубже, жёстче, хватаю её за бедро, задираю ногу выше. Кровать бьётся о стену мерными толчками, и этот звук мешается с нашим рваным дыханием и её стонами, которые она уже не пытается сдержать.

Уля цепляется за моё плечо, за шею, тянет к себе, целует жадно, мокро, кусает за нижнюю губу. Я рычу ей в рот, перехватываю оба запястья одной рукой, вдавливаю в подушку над головой. Она выгибается подо мной дугой, и от этого я вхожу ещё глубже, и она вскрикивает так, что у меня гудит в ушах.

— Фил… — сипит Уля, извиваясь в моей хватке.

— Тише, — говорю, хотя сам уже не контролирую ни темп, ни силу.

Отпускаю её руки, подхватываю под поясницу, приподнимаю, меняя угол. Каждый толчок вырывает из неё новый звук — то стон, то всхлип, то моё имя, разорванное на слоги.

Чувствую, как она сжимается вокруг меня. Тесно, горячо, пульсирующе. Её тело натягивается как струна, и я вижу момент, когда её накрывает — глаза закатываются, рот распахивается в беззвучном крике, пальцы впиваются мне в загривок наверняка до крови.

И я срываюсь следом. Вколачиваюсь в последний раз, глубоко, до упора, утыкаюсь лицом ей в шею и глухо рычу сквозь зубы, чувствуя, как выворачивает наизнанку.

Несколько секунд мы просто лежим: мокрые, сплетённые так, что не разобрать, где чьё тело. Её сердце колотится о мои рёбра. Или это моё. Уже не различаю.

Скатываюсь набок, но не отпускаю. Утягиваю её на себя, прижимаю спиной к груди, обхватываю поперёк живота. Зарываюсь носом ей в мокрый затылок.

И не говорю ни слова.

Потому что слова сейчас всё испортят.

Уля

Я сплю и не сплю.

Держу глаза закрытыми, свернувшись калачиком, и уговариваю себя остаться ещё немного там — на границе сна и яви.

Потому что когда наступит явь, когда открою глаза, мир заиграет совсем не радужными красками.

Придёт осознание: я в постели одна.

А ещё мой первый раз был с чудовищем, которое и не заметило моей боли. Не слышало моих криков. Не почувствовало то, как забирает мою невинность себе, как трофей.

И это чудовище не предохранялось.

И я знаю, что сама дура. Что позволила. Не остановила. Хотела. Отдалась. И даже получила несравнимое ни с чем удовольствие, когда боль отпустила. Когда на смену ей пришла нужда, голод, отчаянное желание остаться в моменте этого горячего хаоса.

Но вот реальный мир просыпается вместе с моим телом и разумом. В этом уродливом мире я одна.

Между ног липко от засохшей крови и чего-то ещё. Ясно чего…

После душа меня всё же выворачивает наизнанку. От нервов, жалости к себе, обвинений в собственной похотливости.

Я виновата сама!

Полностью!

Одеваюсь, заплетаю косу. В зеркало не смотрю. Не хочу видеть своего отражения.

Давно, словно в прошлой жизни, у меня был парень. Мы просто встречались. Иногда целовались. Но он никогда не переходил черту, потому что я просила его об этом. Причина расставания банальна. Он мне изменил. Но ведь нельзя же изменить человеку, с которым никогда не было секса. Так он сказал в своё оправдание. И это, надо сказать, раздавило меня.

Больше я ни с кем не встречалась. Хорошо училась, закончила школу с отличием и серебряной медалью.

Я гордилась собой.

Несмотря на то, что больше никто не гордился.

И вот во что я превратилась сейчас. Потаскушка чудовища Филиппа Сабурова. Который трахнул и ушёл.

Сегодня я даже завтракаю в столовой, глядя на свою тётю. Она свежа и бодра. Ни намёка на явную проблему с алкоголем.

— Ну как дела в академии? — спрашивает будничным тоном.

— Неплохо, — отзываюсь бесцветно.

А что ещё сказать?

— Ты довольна моим выбором факультета?

— Вполне, — снова вру я.

Очевидно, ей плевать, довольна я или нет.

Доедаю, тщательно пережёвывая.

Беру рюкзак, выхожу на улицу.

Игорь уже дожидается в машине. Я сажусь, приветствую его. И мы сразу едем…

Бросаю взгляд в окно. На входную дверь, на тёмные окна третьего этажа.

— А Филипп? — срывается с губ.

— Он уже уехал, — отвечает Игорь коротко.

Вот так. Не просто покинул постель. Он дистанцировался полностью.

Меня штормит так, что хочется попросить остановить машину, открыть дверь и вывернуть из себя весь чёртов завтрак на обочину.

Терплю тошноту, сжимая губы.

Всё, Уля. Всё!

Ты это переживёшь. Ну подумаешь, секс с чудовищем…

В академии пересекаемся с Женей. Она, слава богу, не замечает мой подавленный вид и радостно щебечет про Максима.

— Представляешь, нашёлся! Сволочь такая! К друзьям в Ривьеру ездил. Решил развеяться, видите ли. Бухал, короче. Наш айтишник и ботан тоже человек, представляешь?

Значит, Филипп и правда не имеет отношения к исчезновению Макса. А я его обвиняла…

Лекции высиживаю с большим трудом. В столовую не иду, прячась у дерева с лентами. Сижу на земле, прижавшись спиной к стволу. Гуглю какую-то хрень.

«Можно ли забеременеть с одного раза?» «Как избежать беременности после…»

Слёзы душат, но я их держу.

Филипп не попадался мне на глаза. Его, походу, вообще в академии нет. И я не уверена, что видела сегодня Элю.

Они сто процентов вместе.

Трахаются или угорают надо мной.

На маркетинг иду как на казнь. Ноги ватные, в голове каша, а перед глазами всё ещё стоят картинки прошлой ночи. Мои руки на его ремне, ширинке… Его пальце между моих ног. Его напористый рывок в мою плоть. И мой сдавленный вопль, утонувший на его губах.

Аудитория почти полная. Сажусь на последний ряд, у стены, надеясь, что никто не обратит на меня внимания.

Но не тут-то было.

— Не занято?

Тина Голубева плюхается рядом, не дожидаясь ответа. Длинные наращённые ногти, идеальный макияж, запах приторных духов…

Оглядываюсь, страшась увидеть и остальных — Маркалову и Бойко.

— Как тебе вообще у нас? — начинает она, листая что-то в телефоне. — Освоилась?

— Вполне.

— Да ладно тебе, расслабься. Я без наезда, — Тина откладывает телефон и поворачивается ко мне всем корпусом. — Давай поговорим про твоё посвящение.

— Нет, — обрываю сухо.

— Если бы не Филипп, оно бы не прошло для тебя так лайтово, — она видимо не слышала моё «нет». — Ты в курсе, да? Что он за тебя впрягся?

Молчу. Сжимаю ручку в пальцах.

— Вы вместе или как? — Тина наклоняется ближе, понижая голос. — Пипл желает знать.

— Какой пипл? — спрашиваю устало.

— Думаешь, у Фила мало фанаток? — она откидывается на спинку стула, скрестив руки. — Поверь, очень многие мечтают оказаться под ним. Почувствовать его животную страсть.

Меня передёргивает. Именно это слово — «животную» — бьёт точно в цель. Потому что вчера я чувствовала именно это. И сейчас не могу понять, было ли это страстью или просто жестокостью.

— И ты? — вырывается у меня.

— И я, — не отрицает Тина, пожав плечом. — Только он никого к себе не подпускает. Вообще никого.

Тут она ошибается, и мне хочется горько усмехнуться.

Он спит с Эвелиной. Когда вздумается и где захочет.

— … и тут ты приезжаешь, и он вдруг начинает вести себя как ненормальный, — продолжает щебетать Тина. — Всем интересно. Вы реально что ли вместе?

— Мне нечего тебе сказать.

— Ой, да ладно. Я не враг. Просто любопытно.

Преподаватель входит в аудиторию, и Тина замолкает, но продолжает бросать на меня короткие изучающие взгляды всю лекцию.

Я сижу, уставившись в тетрадь, и не записываю ни слова.

Лекция заканчивается, и я вылетаю из аудитории первой. Почти бегу по коридору, лавируя между студентами.

И замираю.

Филипп стоит у окна в конце коридора. Одно плечо прижато к стене, в руке незажжённая сигарета, которую он крутит между пальцев. Значит, он всё-таки в академии. Значит, никакой Эвелины. Значит, я нафантазировала.

Он поднимает взгляд.

Наши глаза встречаются через толпу, через двадцать метров коридорного шума, смеха и чужих разговоров.

И всё замолкает.

Не буквально, конечно. Но для меня — замолкает. Остаётся только его взгляд — тяжёлый, тёмный, нечитаемый. Ни улыбки, ни кивка, ни жеста. Просто смотрит.

А я просто смотрю в ответ.

Кто-то проходит прямо передо мной, разрывая зрительный контакт. Я моргаю, сглатываю, отворачиваюсь первой.

И ухожу.

На негнущихся ногах, с горящими щеками, с сердцем, которое колотится так, словно я пробежала марафон.

Не оборачиваюсь. Хотя всей спиной чувствую его взгляд.

Весь оставшийся день держусь от него на расстоянии. Это несложно — он тоже не подходит.

На парковке перед отъездом домой снова сталкиваемся взглядами. Он садится в машину Ларина, я — к Игорю. Разные двери, разные миры.

Дома закрываюсь в комнате и реву.

Тихо, в подушку, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал.

Осознание произошедшего практически ломает мне кости и выкручивает внутренности.

Я реву от того, что хочу его ненавидеть и не могу. От того, что между ног до сих пор ноет, а я всё равно хочу, чтобы он пришёл.

Чтобы снова постучал в мою дверь.

Чтобы снова соврал про рану.

Я жалкая! Ненавижу…

Фил

Прижимаюсь лбом к стене и зажмуриваюсь. Желанная дверь в метре. Её дверь.

Но я в неё не войду.

Бьюсь лобешником в стену, отдираю себя от неё, отталкиваюсь руками и сваливаю к чёрту.

Утром, когда обнаружил на себе кровь, думал, тронусь умом. Странная метаморфоза, ведь я и так вроде бы чокнутый.

Кровь была не моя, не из моей отбитой башки.

Её кровь. Ужасающее доказательство невинности, которую я отнял. У той, которую должен выгнать нахуй из дома. Которую должен забыть. К которой не должен был привязываться.

Теперь я понимаю, что помимо стонов слышал и вопли боли. Но псих во мне их не понял ночью. Психу было всё равно. Он просто кайфовал от процесса.

У меня никогда не было девственниц. Кристина была не невинной, когда мы начали встречаться. Но и опытной не была. Просто девочка, которая приехала погостить к родне на летние каникулы и обратила внимание на странного парня по соседству, который отгораживался от всех.

В то время я плотно сидел на таблетках и был почти всегда стабилен. Но не чувствовал себя живым. Скорее просто был телом, которое куда-то идёт, что-то делает, продолжая бессмысленно топтать эту планету…

Мы с Кристиной виделись мельком. Иногда. Не слишком часто.

Вот она на пробежке, а я еду с отцом по делам и наблюдаю за девчонкой сквозь стекло. Длинная коса мотается из стороны в сторону, кончик бьёт по её попке.

Или она гуляет по саду соседского дома, а я пялюсь на неё в окно.

Или на частном пирсе одного приятеля отца. Мы с его сыном Адамом были старыми знакомыми. А Кристина пришла на этот пирс с подругой, которую позвал Адам. Мы с ней почти не общались тогда. Но наши взгляды постоянно пересекались. И она робко коснулась моей руки, когда я передавал ей бокал с шампанским.

После пирса мы уже в открытую наблюдали друг за другом издалека. Но не приближались.

Первое реальное столкновение произошло в конце лета. Был дождь, она стояла под деревом, но всё равно промокла до нитки. Я увидел её в окно и вышел.

— Почему ты не идёшь домой? — спросил я тогда.

Она плакала, на её щеках был не только дождь.

Кристина говорила невнятно и тихо, но я понял — какой-то скандал в семье, её больше не хотели тут видеть.

И домой к отцу она возвращаться не хотела.

— Там плохо, — говорила она. — Там одиноко. Там словно в склепе. Отец пьёт и бьёт.

Не отдавая отчёта своим действиям, я привёл её к нам. В свою комнату. Просто спрятал и всё. Мы делили постель, ванную, шкаф — когда она забрала свои вещи от родственников.

Отец начал догадываться о моей тайне спустя две недели. А когда узнал, не выгнал Кристину. Предложил ей и кров, и помощь. И даже поступление в вуз, если захочет.

Мне казалось, что он считал её моей невестой. Я тоже так считал. Думал, пройдёт год или около того, и, например, следующим летом мы поженимся.

Но через несколько месяцев я увидел то, что не готов был видеть. Ночью, на кухне, прямо на полу. Два тела. Он на ней. Её рот зажат его рукой.

Отец насилует мою невесту.

Это был срыв. Я крушил всё, что попадалось под руку, чтобы не разорвать отца на части.

Кристина плакала и вжималась в стену, а я был в таком неадеквате, что даже приблизиться к ней не мог.

Наутро она исчезла.

И весь мир вместе с ней исчез. И мой разум словно заперли на замок. Я вообще ничего не соображал. Отказался от таблеток, и меня насильно накачивали чем-то другим, пуская это по вене.

Потом психиатрическая клиника.

Потом закрытые двери дома и комната — личный склеп.

Возвращаться в этот мир было сложно и болезненно. Нора стала приходить опять, возобновив сеансы психотерапии.

До Кристины она занималась моим ПТСР после смерти матери. После Кристины был уже целый букет психологических отклонений.

Новый курс таблеток, даже гипнолог — ничего не помогало.

Меня мотало из состояния сделать плохо себе до желания линчевать отца и весь окружающий мир.

Я никогда не забывал, как именно погибла мама, хотя мне было всего шесть. И никогда не забуду, как он уничтожил во мне человечность, отняв у меня девушку, которую я любил.

Перестав желать боли себе, я стал желать боли всем вокруг. И мне это понравилось.

Кристина пропала. Ушла из моей жизни навсегда, и я уверен, что и к этому отец приложил руку. Скорее всего запугал. И заплатил за молчание.

Я не знаю, где она.

И, если честно, не хочу знать.

С Кристиной навсегда теперь связана не любовь, а моя трусость. Моя никчёмность и неспособность защитить близкого.

Поэтому Ульяна должна уехать!

Всё!

Я не пью таблетки почти месяц, поэтому меня и подрывает от Ули.

Это единственная причина, да!

Это не любовь. Я больше на неё не способен. И насрать мне на её невинность, она сама меня не оттолкнула.

Врываюсь в свою комнату, врубаю ноут. Жду, пока грузится. Вбиваю в поиск её имя.

Привычка, каждодневный ритуал, которому я не отдаю отчёта.

Сколько дней она там уже не была?

Застываю, глядя на её профиль. Кристина онлайн…

Уля

Женя обнимает меня на прощанье и шепчет:

— Что будешь делать на выходных?

— Не знаю. Хотя нет, знаю, — с вымученной улыбкой отстраняюсь. — Буду заниматься. Вообще плаваю по маркетингу.

— Давай рванём в субботу на ту частную вечеринку, про которую я тебе говорила, м? — с мольбой заглядывает мне в глаза.

Да, она что-то говорила. Но я слушала и не слышала.

— Я не хочу, возьми Макса.

— Макс ненавидит мажоров, ты же знаешь. Ну поехали, а? Роза со второго курса нормальная девчонка. У неё днюшка, она полгорода как будто позвала. И Адам, её брат, говорят, такой красавчик…

Роза, Адам… О ком это она?

Но я не спрашиваю. Потому что Женя явно обидится, поняв, что я не слушаю её последние несколько дней.

— Обещай хотя бы подумать, мм?

— Обещаю, — вру я.

Думать я не буду ни о какой вечеринке. Ибо не до веселья мне сейчас. Лучше сосредоточиться на учёбе и на том, чтобы попасть к гинекологу, как минимум. Правда, я всё откладываю и откладываю этот визит. Рано ещё, наверное. Не скажут мне пока, забеременела я или нет.

Я в таком страхе живу с этой мыслью, что даже дышать трудно.

— Созвонимся, — говорю Жене и иду на парковку.

Сажусь в машину и жду, когда мерседес тронется с места. Но мы всё стоим и стоим.

Холодок ползёт по коже.

Неужели сегодня?..

Дверь открывается, и Филипп садится на заднее сиденье. Как ни в чём не бывало. Так, словно не отсутствовал в моём пространстве весь конец учебной недели.

Тяжело сглатываю.

Хочется дёрнуть дверную ручку и выйти из машины.

Просто выйти и всё.

Не возвращаться в дом Сабуровых хотя бы сегодня. Мне нужна передышка от этого склепа. Там ещё и Всеволод вчера вернулся и пробудет все выходные. И ужинать придётся с ним…

Машина трогается, и я не успеваю выскочить, коря себя за нерасторопность.

Невольно скашиваю глаза на Филиппа, и за это тоже себя корю.

Он сидит расслабленно, вальяжно развалившись и широко расставив ноги. Стучит пальцами по кожаной дверной обшивке и смотрит в окно.

Ненавижу…

Чудовище!

Настоящее чудовище, которому всё равно на мои чувства.

Да ему просто на всех плевать, и он мне об этом говорил, кстати.

На что я вообще рассчитывала?

«Ты — моя», — подкидывает воспоминания больной мозг.

Да, он это тоже говорил.

А после твердил, что я должна уехать.

И мы переспали.

Я запуталась…

Филипп выходит из машины первым, даже не удостоив меня взглядом. А я пялюсь ему вслед и сижу на месте.

Может, попросить Игоря отвезти меня куда-нибудь? К Жене в общагу?

Нет.

Может, и правда стоит отужинать с Сабуровым-старшим, чтобы узнать, как связаться с Марком. Я всё ещё надеюсь на его помощь с комнатой в общаге.

Иду в дом.

На ужин спускаюсь в восемь. Нинель уже накрыла на стол.

Сажусь на своё обычное место — с краю, поближе к выходу.

Всеволод уже за столом. В идеально отглаженной рубашке, с бокалом красного вина, от которого по комнате плывёт терпкий виноградный запах. Вновь отмечаю, как он ухоженно и моложаво выглядит для своих лет. Аккуратная седина на висках, ровный загар, тяжёлые часы на запястье. Красивый мужчина, если не знать, что за этим фасадом.

Я пока не знаю, но чувствую.

— Ульяна, — он поднимает на меня взгляд и улыбается. — Рад, что ты с нами. Как успехи в академии?

— Хорошо, спасибо.

— Нинель говорит, ты очень старательная. Это похвально.

Тётя сидит напротив, ковыряет вилкой салат и не поднимает глаз. Как прислуга, которой разрешили сесть за хозяйский стол.

Уверена, что ничего о моей старательности она ему не говорила.

Всеволод продолжает что-то вещать, но я не вслушиваюсь, потому что его взгляд живёт отдельно от слов. Слова про учёбу и академию, а взгляд скользит по моей шее, задерживается на ключицах. Мимолётно, почти незаметно. Но я замечаю. И внутри всё сжимается.

Внезапно слышу звук шагов на лестнице.

Поднимаю глаза и вижу Филиппа в дверном проёме столовой.

Он ни разу не ужинал здесь при мне. Ни разу. А сейчас стоит, привалившись плечом к косяку, и оглядывает стол так, будто зашёл в чужой дом.

Нинель замирает с вилкой на полпути ко рту. Всеволод медленно откидывается на спинку стула.

— О, — произносит он. — Какая честь.

Филипп не отвечает. Молча проходит к столу, выдвигает стул напротив меня и садится. Движения ленивые, расслабленные, но я вижу, как напряжена его челюсть. Как подрагивает жилка на виске.

Он не смотрит на отца. Не смотрит на Нинель. Не смотрит на меня.

Берёт вилку, накалывает кусок мяса, отправляет в рот. Жуёт. Молча.

Тишина такая, что слышно, как потрескивают дрова в камине.

— Присоединяйся, конечно, — Всеволод делает широкий жест рукой, хотя Филипп уже сидит. — Давно ты не радовал нас своим обществом.

— Угу, — роняет Филипп с набитым ртом.

Всеволод отпивает вино. Переводит взгляд на меня.

— Ульяна, ты бледная, — говорит он. — Плохо себя чувствуешь?

— Всё нормально.

— Точно? Может, Нинель приготовит тебе чай с мёдом?

— Нет, спасибо, я…

— Она сказала — нормально, — обрывает его Филипп, не поднимая взгляда от тарелки.

Всеволод смотрит на сына, и в его глазах мелькает что-то холодное, расчётливое.

— Я беспокоюсь за нашу гостью, — произносит он мягко.

Филипп поднимает взгляд. Впервые за вечер. И этот взгляд — пустой, стеклянный, мёртвый. Ни злости, ни вызова. Просто ничего.

Два Сабуровых смотрят друг на друга через стол, и я чувствую, как мои нервы сейчас просто лопнут от напряжения.

— Спасибо за ужин, — бормочу, вставая. — Мне нужно позаниматься.

Никто не останавливает.

Выхожу из столовой, поднимаюсь по лестнице, закрываю дверь своей комнаты.

Выдыхаю.

Руки трясутся.

Пытаюсь зарыться в конспектах по маркетингу. Буквы плывут перед глазами. Перечитываю один абзац четыре раза и не понимаю ни слова.

Бросаю.

Ложусь на кровать, смотрю в потолок. За окном темнеет. Часы на телефоне показывают девять, потом десять. Отключаюсь…

И быстро включаюсь от плохого сновидения.

Или не быстро… За окном уже тьма кромешная.

В горле пересохло, а я забыла налить себе стакан воды.

Можно попить воды из-под крана, но хочется чего-то другого.

Выглядываю из комнаты. В коридоре темно и пусто.

Спускаюсь на кухню. Открываю холодильник — лицо обдаёт холодным светом и запахом еды. Нахожу коробку яблочного сока, наливаю в стакан.

Пью, прислонившись спиной к столешнице, и постепенно успокаиваюсь. Тишина, темнота, холодный сок — почти медитация.

— Не спится?

Стакан чуть не выскальзывает из рук. Отшатываюсь, сок плещет на пальцы.

Филипп стоит в дверях.

Давно он там стоит?

— Ты меня напугал, — выдавливаю, прижимая стакан к груди.

— Привычка.

— Пугать людей?

— Да.

Молчим. Я не понимаю, должна ли ещё что-то говорить. Мы вроде как наконец больше не пересекаемся. У него своя жизнь, у меня своя. Как я того и хотела. В самом начале.

Но на ужине он повёл себя странно. Так, словно хотел показать отцу, что между нами что-то есть.

Филипп неторопливо приближается ко мне, и внутренности скручиваются в узел от страха и предвкушения.

— Ульяна, — говорит он вкрадчиво, замирая в полуметре. — Не ходи по ночам по этому дому.

Что?

Это всё, что он хочет сказать?

— Не буду, — киваю я, ставя стакан на столешницу. — Буду вести себя тихо. Так, чтобы ты меня даже не видел.

Собираюсь уйти.

А Филипп рывком притягивает меня к себе за запястье, второй рукой хватает за затылок и целует. Жёстко, жадно, голодно. Так, будто злится на себя за то, что не смог удержаться.

Вжимает меня спиной в столешницу. Его пальцы стискивают мои бёдра, забираются под футболку, обжигая кожу. Задирает ткань выше, выше. Его губы съезжают на шею, зубы прихватывают кожу, и из меня вырывается стон, который я не успеваю сдержать.

Рывок, и я уже сижу на столешнице, а Филипп вклинивается между моих ног. И я чувствую это великолепное давление его тела на моё тело. Его твёрдость и как он ею трётся о мой пах.

Его ладони скользят по моим рёбрам. Ещё секунда — и моя футболка окажется на полу. А потом он снимет с меня и шорты, и бельё. И я буду зацелована этими жадными губами. И он будет внутри меня. Горячий, твёрдый, мощный.

Боже мой…

И тут в голове щёлкает. Ясно, трезво и больно.

Опять.

Опять он возьмёт то, что хочет. Прямо здесь, на кухне, в темноте. А потом уйдёт. Исчезнет на три дня. На неделю. Будет смотреть сквозь меня, как сквозь стекло. А я останусь одна, с его запахом на коже и дырой в груди.

Нет.

Упираюсь ладонями ему в грудь и толкаю. Сильно. Со всей злостью, которая копилась эти дни.

Филипп отшатывается. Его руки повисают вдоль тела.

— Нет, — говорю, и голос дрожит, но я держусь. — Не так.

— Что?.. — у него безумный взгляд.

— Я не буду твоей шлюхой для одного раза. Пришёл, трахнул, ушёл, исчез. Я так не могу.

Он молчит. Ноздри злобно подрагивают.

— Если хочешь меня — будь рядом, — голос срывается, но мне уже плевать. — А если не можешь — не трогай.

Одёргиваю футболку, сползаю со столешницы. Обхожу его, не касаясь. Чувствую, как его рука дёргается — хочет перехватить, остановить. Но не перехватывает.

Выхожу из кухни.

Бегом поднимаюсь по лестнице.

И так же бегом — в свою комнату. Закрываю дверь, съезжаю по ней спиной на пол.

Ненавижу его…

Но помимо ненависти я чувствую так много всего, за что я ненавижу и себя тоже.

Уля

Как бы мне ни хотелось попадаться Всеволоду на глаза, я сама иду к нему, почему-то точно зная, что он в своём кабинете.

Громко стучу в дверь и сразу слышу его голос:

— Нинель, мне некогда.

— Это Ульяна, — блею в ответ.

Повисает пауза, а потом он отвечает:

— Заходи.

Открываю дверь, заглядываю.

Всеволод сидит за роскошным столом из тёмного дерева. На роскошном кожаном кресле с высокой спинкой.

— Неожиданно, — улыбается мужчина. — Присаживайся.

Робко опускаюсь на стул.

— Слушаю, — он вальяжно откидывается на спинку кресла.

— Ваш сын Марк, — перехожу сразу к делу, — предложил мне помощь.

— Да ну? — прищуривается Всеволод.

— Да. Место в общежитии академии. Сказал, может помочь с этим.

— Ты хочешь жить в общежитии? — изумляется он. — Почему?

— Там моя подруга. И мне надоело пользоваться вашей добротой.

— Понятно. Дело в Филиппе, — выдаёт он вдруг. — Не стесняйся, Ульяна. Просто расскажи, что он сделал.

— Ничего Филипп не сделал. Я просто хочу жить там, а не здесь, — стою на своём. — И мне нужно как-то связаться с Марком.

Он изучает моё лицо задумчивым взглядом. Долго, очень долго молчит, и мне становится неуютно от этого тяжёлого молчания.

— Хорошо. Ладно. Марк тебе не нужен, я сам всё сделаю, — говорит наконец. — Если там есть свободные места, то ты переедешь уже в понедельник. Идёт?

Я немного в шоке, что всё так гладко прошло.

— Идёт, — киваю я. — Спасибо большое.

Поднимаюсь со стула.

— Пока не за что, — улыбается мужчина, пробегая быстрым взглядом по моим бёдрам.

— Я пойду.

— Иди…

Когда выбегаю из кабинета, вижу Филиппа. Он стоит у стены, скрестив на груди руки.

— Сама в логово хищника пошла? — цинично усмехается.

— Не понимаю, о чём ты, — прохожу мимо.

Филипп идёт за мной. И я почти ликую. Идиотка.

Слышу его шаги за спиной и немного ускоряюсь. Филипп не отстаёт.

Поднимаюсь по лестнице, иду по коридору. Он — следом. Как тень. Как чёртов призрак этого дома, от которого не спрятаться.

Дохожу до своей двери, берусь за ручку и чувствую, как он нависает сзади. Горячий, злой. Пытается войти следом.

Разворачиваюсь и застываю на пороге, перегораживая проход.

— Что ты хотела от отца? — голос у него низкий и сиплый.

— Это не твоё дело, — заявляю твёрдо.

— Скажи, — он хрипло шепчет.

Его руки ложатся мне на плечи. Пальцы сжимаются — не больно, но крепко. Так, что не вырваться. Взгляд безумный, зрачки расширены, на скулах ходят желваки.

Красивое лицо даже в этой оболочке безумия.

— Помощь, — говорю ровно, глядя ему в глаза. — С переездом. Твой отец поможет мне с местом в общаге.

Пальцы на моих плечах разжимаются. Медленно, по одному.

Филипп отшатывается и делает шаг назад.

— Ясно, — роняет он.

Разворачивается и уходит. Не оборачиваясь. Просто уходит, и его шаги затихают на лестнице.

Захожу в комнату. Закрываю дверь, шарахнув ею со всей силы. Прижимаюсь к ней спиной.

И чувствую такую злость, что хочется кричать.

На него. На себя. На этот дом. На свою слабость и на его трусость. На то, что он не способен произнести ни одного нормального человеческого слова, но смотрит так, будто я забираю у него весь кислород.

Ненавижу.

Хватаю телефон. Набираю Женю.

— Алло?

— Та вечеринка ещё актуальна? — выпаливаю в трубку.

— О-о-о! — визжит она. — Ты серьёзно⁈ Конечно актуальна! Я за тобой заеду?

— Просто скинь адрес.

— Ага, сейчас. Уля, ты не пожалеешь, клянусь!

Отключаюсь. Открываю шкаф.

Одежды немного — я ведь не для светской жизни сюда приехала. Но на самом дне, под свитерами и джинсами, лежит единственное нарядное платье, которое я привезла из дома. Чёрное, короткое, с глубоким вырезом на груди. Мама подарила на выпускной. Я надевала его ровно один раз.

Сначала надеваю красивое чёрное бельё, потом натягиваю платье. Ткань обтягивает бёдра, декольте открывает больше, чем мне хотелось бы. Но сегодня мне плевать.

Каблуков у меня нет. Да и не нужны. Надеваю кеды. Чёрные, потрёпанные, единственные. Выглядит нелепо и одновременно дерзко.

Распускаю волосы. Они падают до бёдер, полностью закрывая спину. Крашусь тем немногим, что есть: тушь, блеск для губ, румяна. Смотрю на себя в зеркало.

Чужая девушка смотрит в ответ. Взрослее, злее, красивее. Девушка, которой нечего терять.

Спускаюсь на первый этаж. Нахожу Нинель в гостиной — она сидит на диване с бокалом чего-то янтарного и листает журнал.

— Тётя, я уеду на несколько часов. К подруге на день рождения.

Нинель поднимает глаза, скользит взглядом по моему платью, по распущенным волосам. Что-то мелькает на её лице — удивление? Тревога? Но она лишь пожимает плечом.

— Игорь отвезёт. Просто скажи, что я распорядилась.

— Спасибо.

Выхожу на крыльцо. Вечерний воздух холодит голые ноги. Игоря нахожу возле гаража, машина уже внутри.

Мне неловко просить его, ведь очевидно, что мужчина уже закончил свой рабочий день.

Смываюсь, пока он меня не увидел. Вызываю такси, жду, когда подъедет. Женя скинула локацию, и до пирса около часа езды. Наверняка будет стоить немало.

Ладно. У меня на карте есть кое-какие накопления. Ведь здесь я почти не трачу денег. Меня кормят, поят, у меня есть крыша над головой…

Такси приезжает, и я сажусь. Пристёгиваюсь. Диктую адрес.

И перед тем, как машина трогается, бросаю взгляд наверх. На тёмные окна третьего этажа.

Филипп стоит у окна и смотрит вниз. На меня.

Наши взгляды сцепляются на одну секунду. Даже с такого расстояния я чувствую его ярость.

Машина трогается.

Я отворачиваюсь первой.

Фил

— Куда она поехала? — рычу, глядя Нинель в глаза.

Она судорожно втягивает носом воздух, медленно ставя бокал на стол.

— Уля?

— Нет, блять, тень моя! Конечно, Уля! Куда. Она. Поехала⁈

— Сказала, на день рождения подруги, — блеет Нинель. — А что не так?

Всё не так!

Она попёрлась куда-то на ночь глядя в таком виде, а её тётка, походу, даже не уточнила адрес.

— Куда конкретно? — давлю я. — Мне нужно место.

— Она не сказала, — просаживается до шёпота голос Нинель. — Давай я ей позвоню, — тянется к телефону.

— Не надо…

Вылетаю на улицу, вьебав входной дверью.

Заставляю Игоря выгнать тачку из гаража. Сажусь назад.

— Куда, Филипп Всеволодович?

— Пока в сторону города, — бросаю, открывая ВК.

У кого сегодня день рождения?

Если, конечно, Ульяна не соврала об этом…

Сначала захожу на её страницу, но Ульяна в офлайне. Можно ей написать, но я не пишу.

Листаю ленту. Бесконечные посты, рилсы, фотки…

Вот! У Розы Адамян днюха. Баннер-приглашение светит на весь экран. Вечеринка пройдёт на их частном пирсе, и я отлично знаю это место.

— К Адамянам, — бросаю Игорю. — Не домой, к пирсу.

Хотя их дом там же. Но подъехать к самому пирсу можно так, чтобы не тащиться через главные ворота их особняка.

Мы едем минут сорок до Ривьера-сити. Чувствуя моё бешенство, Игорь явно торопится, выжимая всю мощь из мерса.

В самом городе немного сбавляет скорость, и мы ползём по старой части города. Туристов ещё полно, гуляют, бездумно бегают через дорогу, бухают, фоткаются. Безликая масса. Счастливые в своём ущербном однообразии. Мне хотелось бы быть как они. Такой же серой массой, бухать на лавочке и не иметь такие спецэффекты с психикой. Но мне это всё недоступно, увы.

Я даже выпить не могу, потому что точно усугублю ситуацию.

Игорь тормозит и смотрит на меня через зеркало заднего вида.

— Мне вас ждать?

— Обязательно, — рычу в ответ и вываливаюсь на улицу.

До пирса дохожу в полной темноте по неизвестным многим тропам. Между заборами двух частных территорий.

Музыку слышу издалека. И пьяные вопли.

Врываюсь в разгар веселья, в самый эпицентр хаоса и смешиваюсь с толпой.

Не хочу, чтобы меня узнали, но это происходит практически сразу.

— Сабуров, — виснет на мне пьяная девица. — Неужели ты? И я такая пьяная, что могу даже тебя потрогать.

Бокал в её руке держится нетвёрдо, и она проливает на мою футболку какой-то коктейль. Воняет арбузом и водкой.

Я знать не знаю эту девку. Возможно, студентка академии. Не первокурсница, старше.

Снимаю её руку со своей шеи.

— Ты обозналась, — бросаю сухо.

Отхожу в сторону, стягиваю футболку, запихиваю её край в задний карман.

В меня врезается кто-то сбоку.

— Листерман! — вопит Ларин, вдавливаясь лбом в мой лоб. — Неужели Филя с нами наконец побухает⁈ Надо пацанам сказать!

И начинает орать, перекрикивая музыку, о том, что я тут. Сабуров — тут!

Сукабля…

Отхожу к бару, упираюсь ладонями в его гладкую поверхность и делаю глубокий вдох.

И дебилу понятно, почему такому, как я, нельзя посещать вечеринки. Внешний хаос быстро пробуждает хаос внутренний. Я становлюсь нестабилен. Меня может выбросить в неадекват, я могу причинить боль.

Обо мне говорят: псих, сумасшедший, убил кого-то или избил в прошлом году. Слухи правдивы. Я псих, сумасшедший, чокнутый, да. И я избил одного парня со своего курса, который решил, что может копнуть в моё личное глубже, чем остальные. Он знал Кристину. Он заговорил о ней. Обвинил в том, что она шлюха и трахалась с ним до меня. И много с кем.

Тот парень лежал в больнице, потом уехал, покинул город. Мой отец замял и слухи, и любые его попытки добиться возмездия за переломанные руки и разбитое в мясо табло. Меня вновь перевели на домашнее обучение, хотя я только вернулся в академию и планировал учиться там.

И вот теперь я снова на грани срыва. Из-за Ульяны. Из-за того, что не понимаю, что со мной происходит.

Выдыхаю весь воздух из лёгких и снова затягиваюсь кислородом.

По спине проползает острый ноготок.

Замираю.

— Фил… Тебе плохо?

Оборачиваюсь.

Роза Адамян. Сестра старого приятеля. Девчонка, которая знает о моих проблемах. Не всё, но достаточно.

— Я кое-кого ищу. Поможешь? — хрипит мой голос.

— Кого?

— Свою… родственницу. Ульяну Ахматову. Она с первого курса.

В глазах Розы недоумение.

— Подожди, дай подумать…

Тут человек триста, ну конечно, она не знает каждого в лицо. И может не знать Ульяну лично.

— С кем она пришла, Филипп?

— Не знаю. Может, с Литвиновым. Или с этой… Как её? Озёрная.

— С Женькой? — вспыхивают глаза Розы. — Точно, я видела твою Ахматову пять минут назад.

— Где?

Роза переводит взгляд на бассейн, я тоже туда смотрю.

Ульяна…

Ульяна в блядском платье с бокалом в руке. Сидит на краю, болтает ногами в голубой воде и открыто улыбается Адаму.

Тот в бассейне. И ясен хрен, на нём только шорты.

Он ныряет, потом выныривает и трясёт головой, как собака шкурой. Намеренно обрызгивая Улю.

А она хихикает. И пьёт. И вообще… Какого хрена она делает?

Роза смотрит на меня со странным пониманием, потом проводит ладонью по плечу.

— Я уверена, она не родственница, Фил. Иди, забери её.

Роза уходит, исчезает в толпе.

А я забыл её поздравить…

— Сабуров, ты чё? — подваливает ко мне Ларин.

Он уже с трудом стоит на ногах.

— Нахуй иди, — бросаю ему коротко и двигаюсь к бассейну.

— Сам иди, — мямлит этот бык.

Слишком тихо, чтобы его кто-то услышал. И так, чтобы не слышал я. Но я слышу. И мне хочется вернуться и отпиздить его так, чтобы он вообще больше вякать не мог. Внешний хаос уже завладел моим разумом, и хаос внутри меня начинает оживать. Расползается по телу. Требует подпитки.

Я иду вперёд.

Ларин не должен меня волновать. Он пыль. Ничего не значащая мебель.

Ульяна делает глоток из бокала и внезапно переводит взгляд на меня.

Недоумение на её лице сменяется страхом, а потом сразу злостью.

Я не подсаживаюсь к ней, ничего не говорю. Просто вынуждаю подняться, отнимаю бокал, отдаю её подружке и сгребаю девушку на руки.

И уношу нахуй с этой вечеринки, потому что она — моя. В этом платье. Без него.

Вся она.

Уля

Мои кеды остались где-то там у бассейна. Мой телефон в сумочке Жени…

А моё самообладание летит к чёрту.

— Отпусти меня! — из меня вырывается позорный вопль.

Колочу эту сволочь по спине. Дёргаюсь, пытаюсь пинуть.

Вишу мешком на его плече и ничего (НИЧЕГО) не могу сделать.

— Отпусти! Сказала же: отпусти!

Филипп несёт меня через толпу полуголых пьяных тел. Никто не обращает внимания, думая, что это игра у нас такая. Кто-то даже довольно улюлюкает и желает Филу зачётный трах.

Господи…

Я сгораю со стыда. И полыхаю от злости.

Какого чёрта, а?

Почему этот парень не может оставить меня в покое? У него же так прекрасно это получалось последнее время.

Вечеринка остаётся позади, Филипп несёт меня по узкому проулку мимо двух заборов.

— Иди к чёрту! Поставь меня быстро! — продолжаю кричать и извиваться. — Ты не имеешь права! Да кто ты мне такой, а?

Внезапно кожу на ягодице обжигает жгучей болью.

Он меня шлёпнул.

Он припечатал мне рукой по заднице.

Аааа!

Колочу по его спине с новой силой.

— Ублюдок! Сволочь!

Филипп так резко опускает меня, что на секунду перехватывает дыхание. Правда, ставит мои голые ступни не на асфальт, а на свои кроссовки. И с силой стискивает бока, чтобы я не смогла отпрянуть.

Тянет меня к себе ещё ближе, а я упираюсь ладонями в его обнажённую грудь, пытаясь отстраниться.

Попа позорно горит в месте удара.

— Ненавижу тебя, — шепчу сквозь слёзы.

— Ненавидь! — рычит Филипп. — Но ты не будешь разгуливать в таком виде.

— Это не тебе решать…

— Тебя же здесь просто трахнут, дура! — рявкает он.

— И что? Тебе можно, другим нельзя, что ли? — кричу в ответ.

— Закрой рот, Ульяна, — окончательно звереет это чудовище. — Только я могу, ясно тебе?

Глаза у него просто бешеные. Не стеклянные, как это чаще бывает. Они полны эмоций.

Злость, желание, боль. Я почему-то упиваюсь этой его болью. Потому что мне самой больно постоянно.

Филипп снова приподнимает меня, но не закидывает на плечо. Просто смещает в сторону, открывает дверь машины, и я оказываюсь на заднем сиденье мерседеса.

Даже не заметила его.

— Музыку вруби! И поехали! — рявкает Фил, забираясь следом.

Я не успеваю повернуться, сесть прямо, вжаться в дверь или попробовать выскочить с другой стороны. Филипп дёргает меня за ногу, разворачивает, накрывает собой, припечатывает к сиденью своим весом. Дышит мне в губы, рукой тянется к двери, и перегородка начинает ползти вверх.

— Нет… Нет, Игорь…

Я не знаю, что собиралась сказать. Наверное, попросить помощи. Хотя на двести процентов уверена, что Игорь не поможет.

Музыка начинает орать. Что-то инструментальное и тяжёлое.

— Возьмёшь меня силой? — цежу сквозь зубы, бесстрашно глядя Филиппу в глаза.

— Мы уже это проходили, — говорит он, касаясь губами моего уха. — Ты не жертва. Не позволишь мне так себя унизить. И сама меня захочешь в итоге. Ты ведь хочешь, да?

Заглядывает в глаза. В моменте его лицо меняется, и я вижу в нём ранимость.

Он и правда ждёт ответа?

— Не захочу, — выдыхаю я.

Филипп касается моих губ своими. Сначала невесомо, потом пытается углубить поцелуй.

Но я кусаю его за нижнюю губу и луплю по щеке ладонью.

— Ты прав, я не жертва! Иди к чёрту!

Пульс стучит где-то в горле на сверхчастотах, пока я наблюдаю трансформацию Филиппа из раненого парня в чудовище. Его взгляд сатанеет, губы сжимаются, челюсть каменеет.

Рука забирается под подол платья, грубо сминает бельё, и в меня втыкаются пальцы.

Я взвизгиваю.

Вновь бью его по лицу. И ещё. И снова.

Но Филипп не отступает. Его голова не дёргается от моих ударов. Он просто смотрит мне в глаза, продолжая вворачивать в меня пальцы.

Я начинаю сдаваться.

Не потому что тело подводит… А может, и подводит. Чёрт!

Слышу, как он спускает свои джинсы вниз, чувствую, как на смену пальцам приходит его горячая твёрдая плоть. И он медленно вдавливается в меня, сфокусировавшись на моих глазах так, словно в самые недра сознания заглянуть хочет.

Я кусаю губы, чтобы не стонать, не плакать, не скулить позорно. Вообще ни одного звука ему не дам.

Но сквозь губы прорывается всё же жалобный писк, потому что моё сердце сейчас просто этого не выдержит.

Потому что после всего… он снова уйдёт.

— Шш… Уля, — шепчет Филипп, гладя моё лицо губами. — Вот так должно было быть… Осторожно, да? Чтобы тебя не напугать. Чтобы не было больно. Сейчас всё правильно, да?

Что он, чёрт возьми, говорит?

Хочет исправить ситуацию?

Нет, я не верю.

Но двигается и правда медленно и осторожно. И словно пытается считать каждую эмоцию, которую, наверное, выдают глаза, но не лицо. Его я держу непроницаемым.

— Скажи мне, Уля… Так лучше? Или лучше вот так?

Поднимает мою ногу, несколько раз мощно дёргает бёдрами. И я взвизгиваю.

— Всё, малыш, я понял, — воркует чудовище.

Его ладонь обхватывает мой затылок, приподнимает голову так, чтобы я смотрела только на него. Только в его глаза. И я смотрю, потому что больше не могу сопротивляться.

Не ему. Себе.

Филипп двигается в этом новом ритме — мощно, но медленно. Каждый толчок глубокий, выверенный, и от каждого по телу разливается горячая волна, которую невозможно сдержать.

Я ненавижу его за это. За то, что смотрит вот так, словно… любит меня.

Но он ведь не любит, верно?

— Перестань… Остановись… — шепчу, но руки уже не бьют. Пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу. Я держусь за него, как за край обрыва.

— Не остановлюсь, — отвечает он в мои губы. — Не сегодня.

Не сегодня. Ну конечно. Завтра у нас уже не будет. Есть только это.

Его рука скользит по моему бедру, забирается под колено, раскрывает меня шире. И следующий толчок выбивает из меня звук, который я так отчаянно пыталась удержать. Стон. Громкий, откровенный, отчаянный.

— Вот так, — выдыхает Филипп. — Не прячься от меня.

Я мотаю головой. Слёзы текут по вискам, и я не понимаю, от чего плачу. От удовольствия, от злости, от обиды, от того, что хочу его так сильно, что это уже не желание, а болезнь.

Он слизывает мои слёзы. Языком, губами. Целует мокрые виски, скулы, уголки глаз. И продолжает двигаться — ровно, настойчиво, не ускоряясь.

— Почему ты плачешь? — спрашивает тихо, почти нежно.

— Потому что ненавижу тебя. И потому что ты уйдёшь.

Филипп останавливается. Замирает внутри меня, и эта неподвижность хуже любого движения. Его лоб прижимается к моему. Дыхание рваное, горячее.

— Не уйду, — говорит он.

— Врёшь.

— Ты сама уйдёшь.

Я зажмуриваюсь, пытаясь оттолкнуть его. Но он перехватывает мои руки, прижимает к сиденью над головой и начинает двигаться снова.

И я сдаюсь. Окончательно, позорно, с потрохами.

Выгибаюсь ему навстречу.

Филипп рычит мне в шею. Его движения ускоряются, теряют ритм. Пальцы стискивают мои запястья до боли, но эта боль уже неотделима от удовольствия. Всё смешалось — его дыхание, моё, пот, слёзы, звуки, которые издаёт кожаное сиденье под нами.

Моё тело выламывает дугой, и крик застревает в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Пальцы на ногах поджимаются, внутри всё пульсирует и сжимается, и я слышу, как Филипп шипит сквозь зубы, чувствуя это.

Он делает ещё несколько рваных, отчаянных толчков и вздрагивает всем телом.

Мы лежим друг на друге, мокрые, задыхающиеся. Его лицо уткнулось мне в шею. Моя рука — не помню когда — оказалась в его волосах.

Музыка за перегородкой. Стук двух сердец, которые колотятся вразнобой.

И он всё ещё во мне.

Он… снова это сделал…

Фил

Она закрывается от меня мгновенно.

Вот вроде была моей вся, без остатка. А уже сейчас возводит бронированные стены.

— Слезь с меня, мне больно, — шепчет, глядя пустым взглядом.

Я… Не хочу вот так.

Мне было очень хорошо минуту назад.

Почти правильно, почти нормально, по-человечески.

Секс, который не просто физика, а что-то больше. Пиздец, как больше.

А она… всего этого не почувствовала?

Приподнимаюсь, и Уля быстро выбирается из-под меня. Садится к окну, одёргивает платье, тянет подол так, что ткань жалобно трещит.

Я медленно сажусь, застёгиваю ширинку.

Салон вибрирует от басов, машина едет…

Шарю по карманам. Где-то проебал футболку. Зато нахожу смятую пачку сигарет и зажигалку. Опускаю стекло, закуриваю.

На улице накрапывает дождь.

Вновь смотрю на Улю. А она водит пальцем по тонированному стеклу, размазывая мутную влагу — последствие жара наших тел.

Я… не понимаю, блять!

Был груб?

Но ей же понравилось. Я видел, я чувствовал…

— Уля, — хриплю, глядя на девушку.

Она медленно поворачивает голову, обжигая меня злым взглядом.

— Скажи, — прошу я. — О чём думаешь?

— Тебе вообще всё равно, что ли? — бросает обвинительно. — Ты дважды это сделал! Дважды!

— Что… сделал?

— Я не хочу забеременеть. Я просто поверить не могу, что ты оказался таким безответственным, — шипит она.

Вот она о чём.

Я медленно затягиваюсь, выпускаю дым в окно.

Ульяна ждёт ответов.

— Об этом… Можешь не париться, — говорю в итоге. — От меня ты точно не забеременеешь.

И я не хочу видеть немой вопрос в её взгляде. Потому что и так уже всё сказал.

Отодвигаюсь к двери, докуриваю в две затяжки, выкидываю окурок в окно. Стекло не поднимаю, дождевые капли, запрыгивающие в салон, приятно остужают кожу.

— Что это значит, Филипп? — шепчет Ульяна.

Нервно тру лицо ладонями, взъерошиваю волосы.

Ааа, сукабля…

Это больше, чем просто признание в собственном бесплодии. Это как болезненный поддых. Я не собираюсь…

— Объясни мне! — повышает она голос.

Поворачиваюсь к ней.

Глаза у Ули горят, волосы взъерошенные. Чума какая роскошная. Красивая до дрожи.

— Я уже всё сказал. От меня ты детей иметь не будешь. И это ещё один пунктик, чтобы свалить, кстати. Можешь начинать.

Блять, меня несёт. Я не могу тормознуть. Не получается.

— Сейчас свалить? — бросает она с вызовом.

— Как хочешь.

Ульяна громко стучит в перегородку. Игорь опускает её, убавляет музыку.

— Остановите! — требует она.

— Филипп Всеволодович? — водитель ловит мой взгляд в зеркале.

Я коротко качаю головой, и он не останавливается.

Ульяна всплёскивает руками.

Вновь забивается в свой угол.

Меня потрясывает.

Словно сейчас, если я ничего не сделаю, потеряю её навсегда.

Наверное, и должен потерять. Не должно в её жизни быть такого, как я.

Сжимаю челюсти, заставляю себя больше не открывать рот.

Машина останавливается у ворот, Ульяна распахивает дверь и бежит в дом. Я остаюсь сидеть.

— Филипп Всеволодович? — вновь смотрит на меня Игорь.

— Давай… прокатимся, — лениво взмахиваю рукой. — Просто едь вперёд.

Машина трогается. Поднимаю перегородку, зажмуриваюсь.

Отец сделал всё, чтобы такой, как я, не оставил после себя потомства. Но я не мог сказать это девушке, которую… люблю.

Если я правильно понял это чувство.

Уля

— Ульяна, что случилось?

Всеволод, к моему стыду, ловит меня в гостиной.

А я так мечтала не встретить ни его, ни Нинель.

— Ничего…

— Как это ничего? — хватает меня за локоть, тянет к дивану. — А ну-ка сядь.

— Правда, всё в порядке… Я попала под дождь и…

— Где твоя обувь?

Всеволод смотрит на меня так, как смотрел бы отец на свою дочь, которая загуляла допоздна. Строго смотрит. И под этим взглядом я почему-то не могу уйти.

— Там, на вечеринке, я разулась возле бассейна… И кто-то украл мою обувь, — сбивчиво сочиняю я.

Зубы стучат не от холода, но мужчина думает иначе.

— Сделаю тебе чай, — говорит он.

— Не надо…

Но он уже усадил меня на диван, а сам уходит на кухню.

Через минуту Всеволод возвращается с кружкой, от которой поднимается пар.

— Пей. Ты вся дрожишь.

Обхватываю кружку, грею ладони. Тепло расползается по пальцам, и я цепляюсь за это ощущение, потому что всё остальное внутри — ледяной ком.

Всеволод садится рядом.

— Спасибо. Я допью и уйду к себе.

— Подожди. Раз уж ты здесь — поговорим. Насчёт общежития.

Мысли мои путаются. Не сразу понимаю, о чём он.

— Я звонил сегодня, — продолжает Всеволод. — Свободных мест нет. Академия переполнена, очередь длинная, и никто не гарантирует, что до конца года что-то освободится.

Внутри всё обрывается.

Мест нет.

— Но я обещал помочь — и помогу. Есть другой вариант. Квартира, рядом с академией. Я могу это устроить.

— Нет. Я не могу принять…

— Можешь. И примешь, — он улыбается. — Но об этом позже. Сейчас мне важнее другое.

Я чувствую, как он разглядывает порванную бретельку платья, спутанные волосы и мои босые ноги.

— Ты уехала два часа назад красивая и весёлая. А вернулась босая и в слезах. Расскажи взрослому человеку, что произошло.

— Ничего. Просто вечеринка.

— Если кто-то причинил тебе вред, я хочу знать, — давит он. — Не как хозяин этого дома. Как человек, которому не всё равно.

Горло перехватывает. Мне сейчас так отчаянно нужно, чтобы кому-то было не всё равно.

— Никто мне ничего не причинил, — шепчу, и это почти правда.

— Хорошо. Верю.

Его ладонь ложится мне на спину, между лопатками, и начинает медленно гладить кругами. Как ребёнка. Мне бы напрячься, отодвинуться. Но я слишком разбита для бдительности.

— Тебе здесь не нравится, я понимаю, — говорит он негромко. — Чужой дом, чужие правила. Но пока ты здесь — ты под моей защитой.

Его рука перемещается на плечо. Пальцы бережно поправляют порванную бретельку и задерживаются на голой коже.

— Мне пора наверх, — пытаюсь встать.

— Допей чай, — его рука мягко, но уверенно возвращает меня на место. — Ты всё ещё бледная.

Послушно делаю глоток. И не замечаю, как его ладонь перемещается на моё колено.

— Я что-нибудь придумаю с жильём. Дай мне пару дней. Ты заслуживаешь место, где тебе будет спокойно.

— Спасибо…

Большой палец начинает чертить круг по коленной чашечке. Потом скользит чуть выше. На бедро. Под задравшийся подол.

Каждый нерв в моём теле натягивается.

— Не надо, — перехватываю его запястье.

— Ты вся в мурашках, — он улыбается ласково. — Замёрзла?

— Я сказала — не надо.

— Ульяна, — наклоняется ближе. — Ты заслуживаешь, чтобы с тобой обращались бережно. Я умею бережно…

Мы оба вздрагиваем от грохота.

С каминной полки летит ваза и разбивается о мрамор. Осколки веером по полу, один долетает до моей босой ступни.

Филипп стоит в центре гостиной. Без футболки, с безумными глазами. Грудь ходит ходуном, вены на предплечьях вздулись так, что видно каждую.

Его взгляд впивается в руку отца на моём бедре.

— Убери. Руку.

Всеволод убирает ладонь. Откидывается на спинку дивана. И улыбается.

Улыбается.

У меня от этой улыбки внутри всё переворачивается.

— Филипп. Мы просто разговаривали. Ульяна расстроена, я просто…

— Я видел, как ты разговаривал.

— Ты видел то, что хотел увидеть. Как всегда.

Филипп пересекает гостиную в три шага. Хватает отца за ворот рубашки, рывком поднимает, встряхивает.

— Фил, не надо! — вскакиваю с дивана.

Он не слышит. Тот Филипп, который шептал мне в машине «малыш, я понял», который гладил моё лицо губами — исчез. Остался другой. Тот, о котором ходят слухи в академии. Псих, чудовище с диагнозами.

Он мощно бьёт отца в лицо.

Кровь из разбитой губы брызжет на белую рубашку.

Всеволод не падает. Вытирает рот и произносит спокойно:

— Животное. Ни капли контроля.

Филипп бьёт снова. В скулу, в грудь, в плечо. Всеволод отступает, пошатывается, но не поднимает рук. Принимает удары с терпеливой гримасой человека, который знал, что так и будет. И мне вдруг становится страшно. Не за Всеволода — за Филиппа. Потому что его отец подставляется намеренно. Словно провоцирует.

— Хватит! — бросаюсь между ними, упираюсь ладонями в грудь Филиппа. — Остановись! Посмотри на меня!

Его глаза — два чёрных колодца. Зрачки затопили радужку, ничего живого. Он смотрит сквозь меня. Только на отца. Только на него.

Отодвигает меня в сторону. Не грубо — просто убирает с дороги.

Хватает отца за горло и вжимает в стену. Всеволод хрипит, лицо наливается багровым. Он уже не улыбается.

— НИНЕЛЬ! — ору я в темноту дома.

Колочу Филиппа по спине, по плечам, тяну его руку от горла Всеволода. Бесполезно. С тем же успехом можно сдвинуть бетонную плиту.

Нинель влетает в гостиную в халате, с всклокоченными волосами. Бросает лишь один взгляд на происходящее, разворачивается и исчезает в дверях кухни. Возвращается почти мгновенно со шприцом в руке.

Господи, что это?

Она держала его наготове? Мне дурно от осознания.

— Филипп! — командует Нинель. — Отпусти его! Сейчас же.

Филипп не реагирует, и Нинель подбирается к нему.

Я хочу вмешаться… И не могу.

Если Филиппа не остановить, он убьёт отца.

Нинель подходит сбоку. Стягивает колпачок зубами, выплёвывает на пол. Левой рукой берёт Филиппа за плечо — коротко, цепко, обозначая присутствие. И втыкает иглу.

Поршень идёт вниз.

Три удара моего сердца — и пальцы Филиппа разжимаются. Всеволод сползает по стене, хватая ртом воздух — судорожно, жадно, со свистом.

Филипп отшатывается. Его качает из стороны в сторону. Взгляд ползёт по пространству.

— Уля… — шепчет он.

Я бросаюсь к нему.

Его колени подламываются. Он опускается на пол, упирается ладонью в мрамор и проезжает рукой по осколкам вазы. Стекло впивается в кожу, кровь расползается по полу.

— Уля… — повторяет он тихо, слабея на глазах.

Я его держу и не могу удержать.

И слова не могу сказать — в моём горле застрял ком.

Глаза его закрываются. Тело обмякает и заваливается вперёд. Подхватываю его голову, не даю удариться о пол. Прижимаю к себе. Дыхание Филиппа замедляется.

Глажу его мокрые волосы. Слёзы текут по моим щекам, капают ему на лоб, смешиваются с кровью на полу.

Слышу хриплый, но твёрдый голос Всеволода:

— Нинель, позвони Леониду. Пусть завтра забирает его.

Фил

Фил

Стук повторяется. Настойчивый и такой громкий в тишине этого утра.

— Кто это? — шепчет Уля.

— Фил, это я. Открой, — голос Марка за дверью.

Уля напрягается рядом, натягивает одеяло до подбородка. Я сажусь на край кровати, нахожу на полу боксёры, натягиваю. На компьютерном кресле валяется какая-то одежда, выуживаю спортивные штаны, футболку. Надеваю.

— Фил! — барабанит Марк в дверь.

— Сейчас…

Открываю, но не впускаю брата, замерев на пороге.

Взгляд Марка сразу скользит за моё плечо, цепляет Улю на кровати, задерживается на секунду и возвращается ко мне.

— Собирайся. Я увезу тебя к себе, — чеканит брат без прелюдий.

Качаю головой.

— Забей на меня. Помоги ей. Увези её от него.

— От кого, Фил? — болезненно морщится Марк. — Ты снова видишь монстра в шкафу. Его тут нет. Монстр — плод твоей больной фантазии.

Да. Вот так считает мой брат.

Отец толкнул мою мать с лестницы. Она сломала шею и умерла. Мне внушали, что она просто споткнулась, ведь отца якобы не было дома в ту ночь.

Помню, как Марк тогда сказал: может, и правда её кто-то толкнул. Полтергейст, блин.

Ему было пятнадцать. Мне шесть. Я не знал, кто такой полтергейст, и начал думать, что это монстр, который живёт в шкафу.

Мой отец был этим монстром. Он убил мою мать, он затыкал мне рот: унижая, избивая, вливая в меня всякое дерьмо. А Марк этого не понимал. Хотел верить, но не мог. И сейчас тоже не верит.

— Помоги ей, — повторяю я.

— Филипп, — Ульяна уже за моей спиной. — Филипп, я без тебя никуда не поеду.

Марк ошалело смотрит на нас обоих.

— Это чё, блять, за детский сад? Леонид будет здесь через час. Хочешь быть связанным? Под капельницей?

— Мне плевать…

— Фил, — трясёт за руку Ульяна. — Поезжай. Без меня поезжай. Я сама справлюсь.

Ни за что не оставлю её здесь.

— Марк, забери её, — умоляю его. — Пожалуйста… Забери её, пожалуйста.

Брат матерится себе под нос, резко разворачивается и уходит. Пересекает холл, оборачивается у лестницы.

— Пять минут. Я жду у машины.

Нас обоих ждёт.

Я не беру никаких вещей. Мы спускаемся в комнату Ули, и она быстро переодевается. Чемодан не берёт, только рюкзак, в который запихивает какой-то минимум одежды.

Спускаемся на первый этаж, держась за руки. Её пальчики подрагивают в моих.

А монстр из шкафа поджидает нас внизу.

Поллица у него заплыло и налилось синевой, губы разбиты. За его спиной стоит бледная Нинель.

— Ты никуда не пойдёшь, — начинает двигаться на нас отец.

Воспоминания — как вспышки, которые ослепляют.

Его рука на бедре Ульяны, пальцы забираются под платье. Она хочет вскочить, но он ей не даёт. Всё как было с Кристиной. Правда, с одним «но». Оказывается, есть «но», о котором я узнал лишь недавно. И это «но» перевернуло весь мой грёбаный мир.

Кристину монстр не насиловал. Она сама ему отдалась. Систематически спала с ним за моей спиной несколько недель. Потому что, сука, так ей захотелось. Именно с этим она пришла ко мне на исповедь, когда её страничка вдруг стала онлайн.

От меня Кристине понадобились деньги, потому что жирный куш от моего отца она потратила за этот год.

Я, блять, так ошибся в ней…

Но теперь не ошибаюсь.

Уля не Кристина. И не хочет его. И не захочет. Она любит меня! А его я сейчас прикончу!

Дёргаюсь к нему. Ярость в ту же секунду проносится волной по телу.

Ульяна бросается наперерез, врезается спиной мне в грудь, словно это она защищает меня от него, а не наоборот.

Нет.

Это я должен! За неё! За маму! За себя!

— Фил, не надо! — отчаянно кричит Уля. И тут же цедит сквозь зубы: — Не подходи, урод! Только подойди — я тебя посажу. Вот увидишь, ты сядешь. За то, что лапал меня, сядешь. За то, что сына своего уничтожаешь.

Монстр тормозит.

— Какого хрена, бля! — голос Марка от двери.

— Марк, слава богу, — усмехается монстр. — Убери отсюда эту заблудшую душу, — кивает на Ульяну. — А с Филиппом мы сами разберёмся.

— Отец, давай не надо, — это далеко не первая попытка моего брата защитить меня от психиатрической клиники.

— Марк, вот сюда не лезь! — грубо отбривает монстр. И поворачивается к Нинель: — Ты приготовила лекарство?

Та кивает без единой эмоции на лице.

Поломойка на побегушках у дьявола. Просто продалась.

— Нет, отец, сегодня без лекарств, — Марк встаёт между Улей и отцом.

Ульяна оттесняет меня к двери. Она пятится назад, и мне тоже приходится пятиться.

— Марк, а ты не многовато на себя берёшь? — монстр давит взглядом моего брата.

— В этот раз нет. В этот раз всё иначе, пап. Филипп думает, что защищает её. Он хочет защищать. Он чувствует. Ну, как там? Эмпатия… Это противоречит всем его диагнозам. Ты ошибаешься в этот раз. Его нельзя запирать. Ему надо помочь.

— Марк, закрой рот, забирай девку и вали отсюда! — теряет терпение монстр.

— Иначе что? Мне тоже лекарство приготовишь? — внезапно мой брат тоже теряет терпение и привычную непоколебимую веру в отца. — Ну давай. Коли свой укольчик, — распахивает руки.

А Ульяна уже открывает дверь и вытягивает меня на улицу.

Мы бежим через двор, мимо гаража, мимо Игоря, который тепло улыбается нам, минуем ворота.

Убегаем, как она того и хотела. А я… просто двигаюсь за ней, потому что она — всё, что имеет сейчас значение. Только она.

Марк догоняет нас на своём БМВ. Опускает стекло. Лупит ладонью по рулю.

— Сели оба, блять!

Забираемся назад. Брат оборачивается и рявкает:

— Чё происходит, вашу мать!

Уля

Открываю глаза и несколько секунд пытаюсь понять, где нахожусь. А потом судорожно шарю рядом с собой и убеждаюсь, что рядом никого нет.

Фила нет!

И это очень страшно осознавать.

В комнате темно, шторы задёрнуты, и я понятия не имею, день сейчас или ночь. И вообще сколько я проспала.

Мы в квартире Марка. Я помню, как он дал мне какой-то успокоительный чай, потому что зубы мои стучали. Накрыло запоздалыми эмоциями, когда мы вроде уже были в безопасности.

После этого чая я стала отключаться. Фил принёс меня на руках, лёг рядом…

А теперь его нет!

Отпинываю одеяло, на ватных ногах бросаюсь к двери, открываю её и тут же слышу голоса.

— Да что ты такое говоришь, а? — голос Марка звенит. — Фил… Чёрт, братец! Наш отец любил нашу мать. Мне-то уж поверь.

— Он убил её, Марк.

Я вздрагиваю. Голос Филиппа звучит ровно, без эмоций. Он просто говорит это, как факт.

Отец убил мать.

Ледяной ужас пробегает по моей спине.

— Тебе было шесть. Ну чё ты там можешь помнить, а?

— Они ругались, я проснулся, пошёл посмотреть. Мама шла наверх, он догнал её и остановил. Держал за руку, она вырвалась, сделала шаг. Ещё один шаг на верхнюю ступеньку. Он схватил её за плечи и потянул к себе. Они начали бороться. А я кричал. Я помню, как кричал. Мне казалось, что я оглох от собственного крика, потому что вдруг стало очень тихо. А мама лежала внизу. Отец посмотрел на меня, приложил палец к губам и просто ушёл. Это не сон. Это не выдумки ребёнка. Это то, что засело в моей памяти, как бы отец ни пытался извлечь это оттуда и уничтожить.

Мне кажется, я вся трясусь, вжимаясь в стену коридора, не решаясь войти в кухню.

— Хочешь сказать, что отец пичкал тебя препаратами, лечил, запирал… Чтобы… Блять, что ты хочешь этим всем сказать, Филипп? — раздражённо рявкает Марк.

— Я всё уже сказал, — голос Фила всё ещё ровный. Вообще без единой эмоции.

Не потому, что он на них не способен. А потому, что он это всё давно пережил.

Я чувствую, как по моим щекам текут горячие слёзы. Представляю очень живо шестилетнего белокурого мальчика, потерявшего маму. Мальчика, которого заставили стать сумасшедшим, лишь бы он ничего лишнего не сказал.

Это ведь ясно, как божий день. Господи…

Как долго Марк собирается всё это отрицать?

— Так… Ладно… — говорит Марк. — Хорошо… Нет, нихуя не хорошо. Но допустим, всё так и есть. И сейчас ты скажешь, что история с Ульяной — это повторение истории с Кристиной, да? И тебя порвало не потому, что ты теряешь контроль на ровном месте, а потому, что наш отец маньяк, так?

— Кристина не Ульяна, — тихо отвечает Филипп.

Я не знаю, как это воспринимать.

Та самая Кристина, про которую он говорил психотерапевту?

— Кристина спала с ним по доброй воле, — добавляет Филипп.

— А тебе об этом говорили, — безрадостно отзывается Марк. — Но ты слышал только себя, братец. И в итоге загремел в дурку. А Кристина, виляя задом, испарилась, получив немало бабла от нашей семьи. И как я, блять, должен реагировать сейчас, когда вы с Ульяной оба втираете мне, что отец снова кого-то домогался? Ты уверен в этом на все сто? Как тогда был уверен?

Я вспыхиваю. Слёзы высыхают мгновенно.

Марк сейчас намекнул, что я… Что я — как эта Кристина?

Фил отвечает всё тем же тоном, не окрашенным ни в какую эмоцию вообще.

— Тогда зачем ты нам помог? Можешь и дальше безоговорочно верить отцу. Я привык.

Всё-таки захожу на кухню и сразу подхожу к Филу. Он обнимает меня, гладит ладонью по щеке, заглядывает в глаза.

— Хочешь, уйдём отсюда? — шепчу я.

— Куда? — вклинивается Марк. — Вам есть куда идти?

— Смысл оставаться у человека, который не верит родному брату? — обвинительно бросаю я.

— Я вообще-то верю! — зеркалит мой тон Марк. И тут же вмазывает кулаком в дверцу кухонного шкафа и рявкает: — Пиздец, блять, как верю!

Отворачивается и застывает у окна. Вижу, как тяжело и рвано дышит. Долго молчит, пока я вжимаюсь в Фила, целую его шею, подбородок, кадык.

Иногда людям нужно время для осмысления. Кому-то несколько дней, кому-то годы…

За эти годы Марк накопил слишком много, чтобы так просто осмыслить.

Мне его даже жаль.

Он вдруг разворачивается, взгляд у него решительный.

— Ладно. У меня есть план. Прорвёмся.

Фил

Весна

Уля

Выхожу из академии и жмурюсь от солнца. Весна на побережье — как лето. Когда-нибудь я привыкну.

Обняв Женю на прощанье, бегу к машине.

Игорь теперь всё время улыбается мне открыто, чего никогда не делал… в те тёмные времена.

Я называю их так. Но тьма прошла, и теперь только светлые денёчки.

— Как сессия? — спрашивает Игорь, выруливая на дорогу.

— Закрыта, — сияю я. — Последний зачёт по истории — сдан на отлично.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Игорь везёт меня домой. В нашу уютную квартиру в центре Ривьера-сити.

Дом Сабуровых теперь пустует. Где живёт моя тётя, я не знаю, она куда-то уехала со своим мужем.

И нет, бывшего мэра не посадили за издевательства над собственным ребёнком. Потому что Марк и Филипп не стали заявлять на него.

Просто отпустили.

Попрощавшись с Игорем, бегу на наш этаж, не пользуясь лифтом. Тут всего-то на пятый надо взобраться.

Когда вхожу в квартиру, понимаю, что Фил уже дома.

Нахожу его на кухне. Он сидит за столом в одних спортивных штанах, босой, волосы влажные после душа. Перед ним — разложенные веером листы бумаги. Медицинские бланки, я узнаю формат.

Услышав мои шаги, он быстро переворачивает один из листов. Остальные оставляет.

— Привет… — говорю настороженно.

Что он там прячет?

Филипп протягивает мне руку, за которую я тут же хватаюсь. Подносит мою ладонь к губам, нежно целует и шепчет «привет».

От его шёпота у меня всегда мурашки.

Сажусь к нему на колени. Обнимаю за шею, целую в висок.

— Что изучаем? — заглядываю в бланки.

— Анализы пришли. Кровь, гормоны, всё такое. Терапевт сказал, что динамика хорошая. Печень восстанавливается. Кортизол снизился.

— Это хорошо?

— Это значит, что я больше не хожу отравленный.

Беру один из листов. Цифры, графики… Ничего не понимаю, но вижу, что большинство показателей в зелёной зоне. Полгода назад они были в красной. Фил показывал первые результаты, когда начал лечение у нормального врача, и тогда цифры выглядели так, будто внутри него бомба.

— А это что? — тянусь к перевёрнутому листу.

Его рука мягко, но быстро накрывает мою.

— Это ничего. Так… Ерунда.

Смотрю ему в глаза. Он отводит взгляд. Филипп никогда не отводит взгляд. Вообще никогда. Он из тех, кто смотрит в упор, пока собеседник не сломается.

А сейчас отводит.

— Фил.

— Уля, не надо.

— Фил, покажи мне, — начинаю нервничать я.

Он молчит. Его рука всё ещё лежит поверх моей, накрывая перевёрнутый лист. Большой палец машинально гладит мои костяшки.

— Это спермограмма, — говорит наконец. — Я сдавал месяц назад. Результаты пришли сегодня.

У меня в груди всё сжимается. Я знаю про бесплодие. Он рассказал мне всё — не сразу, постепенно, по кусочкам. Про таблетки, которые отец заставлял пить. Про то, что они делали с его телом. Про диагноз, который поставили в семнадцать: азооспермия. Ноль. Пусто. Никаких шансов.

Тогда, когда он это рассказывал, я видела в его глазах то, чего не видела даже в ночь срыва. Не ярость, не боль. Стыд. Такой густой и чёрный, что, казалось, он им пропитан насквозь.

— И что там? — спрашиваю осторожно.

Фил поднимает руку с листа. Словно позволяя мне всё-таки взглянуть.

Я беру бумагу, переворачиваю. Цифры, термины, которые мне ни о чём не говорят. Олигоастенозооспермия. Концентрация. Подвижность. Морфология.

Но внизу, в графе «Заключение», подчёркнуто ручкой:

«Положительная динамика. Показатели значительно улучшены по сравнению с предыдущим исследованием. Рекомендовано повторное обследование через 3 месяца».

Значительно улучшены. Не «норма». Не «здоров». Но — улучшены.

— Это ещё не значит, что… — начинает Фил.

Целую его. Не даю договорить. Обхватив ладонями его лицо, впиваюсь в губы. Чувствую, как он напрягается, потом выдыхает и отвечает. Его руки ложатся мне на талию, притягивают ближе. Я вжимаюсь в него.

— Это значит, — шепчу ему в губы, — что ты выздоравливаешь.

— Уля…

— Это значит, что всё, чем он тебя травил, — уходит. Слышишь? Уходит.

Он прижимается лбом к моему. Закрывает глаза. Дышит. И я вижу, как дрожат его ресницы.

— Я боюсь, — говорит еле слышно. — Боюсь, что не смогу дать тебе…

— Тшш.

— Ты заслуживаешь нормального…

— У меня есть нормальный. Мой любимый нормальный, — глажу его по щеке. — Ты моё чудовище, помнишь?

Он усмехается. Открывает глаза — и в них я вижу всё. Страх. Надежду. Любовь, которую он так и не научился говорить вслух. Но мне не нужны слова. Мне достаточно этого взгляда.

— Три месяца, — говорю я. — Через три месяца пересдашь. И я пойду с тобой. Будем сидеть в коридоре этой дурацкой лаборатории, пить кофе из автомата и ждать результаты вместе.

— Договорились, — ломается до хрипа его голос.

Он целует меня в лоб. Потом в нос. Потом в губы — медленно, глубоко, с той страстью, на которую только он способен.

Не разрывая поцелуя, Фил смахивает бумаги со стола и укладывает на него меня. Нависает сверху, проходится губами по шее, прикусывает подбородок. Потом вновь заглядывает в глаза.

Улыбается одним уголком губ.

— Что? — не понимаю я.

— Ну раз уж у меня положительная динамика… — его руки задирают мою юбку, стягивают трусики по бёдрам. — Теперь бойся, Уля.

Хочу спросить, чего бояться. Но уже не до этого…

Да и чего мне теперь бояться?

Рядом с моим любимым чудовищем уже ничего не страшно.

Три года спустя