С правого берега на левый переправлялся малый отряд.

Я не спешил встречать его сам. Пускай дозорные Чершенского занимаются работой. Примут, поймут, с чем гости пожаловали, ну и уже после, если нужно, ко мне сопроводят. Пока все это происходило, потратил пару минут на раздачу указаний. Недолгий привал, передышка и подготовка к последнему броску на Дорогобуж. Самое главное — короля прикрыть. Сделать так, чтобы никто не смог к нему подобраться.

Хотя, может и смысла всем малым войском туда идти нет. Здесь восстановить силы, подтянуть к Днепру всех и… Ударить!

Поглядим, что там эти посланцы от Речи Посполитой скажут.

Вернулся к Чершенскому в тот момент, когда к нему, окруженные угрюмыми дозорными, подъехали те самые пятеро человек. Мокрые, всклокоченные, прилично так ошалевшие. Им было очень страшно, это видно невооруженным взглядом, и в глазах не то чтобы паника стояла, больше непонимание того что творится.

Боец, явно бывший казак из донцов, что ощущалось по южнорусскому говору, тем временем докладывал

— Атаман полковник, вот люди из литовской стороны… — Завидев меня, подъезжающего вместе с Абдуллой и Богданом, он привстал на стременах поклонился, но доклад продолжал непосредственно своему начальнику, что в целом верно. Я же ему вопросов — то не задаю. — Люди с литовской стороны знать хотят. Посольство же вчера поутру тут проходило. Так вот. Опасаются, не побили ли мы их. Говорят, письмо у них к… — Он сбился, глянул на одного из панов, собрался. — Дорого… Никола…

— Кшиштофу Николаю Дорогостайскому. — Встрял в доклад один из гостей. — Маршалку Великого Княжества Литовского, главе посольства от короля польского, Великого князя Литовского, Русского, Прусского, Мазовецкого. — Тут он сбился, голос его несколько дрожал. Чувствовалось, что вся эта речь и все эти титулы говорятся только для того, чтобы придать важности самим этим пятерым господам. — Жемантийского, Ливонского… И прочия и прочия, божией милостию Сигизмунда нашего третьего Вазы.

Казак кашлянул, подкрутил ус.

— Да, атаман полковник, именно вот так вот, и прочия и прочия. — Он с трудом подавлял улыбку.

— Мы послов не убиваем. — Настороженно произнес Чершенский. Покосился на меня.

Шляхта так же поглядывала в мою сторону, но явно не понимала кто я такой и чего здесь делаю. В какой роли.

— Письмо у них, просят… — Казак вновь кашлянул, зыркнул зло на шляхтичей. Видимо те проявили в процессе первоначальных переговоров свойственный им гонор. — Просят пропустить их с сопровождением к посольству и этому их… Дорого… Дорогостайскому.

— А что за спешка? Паны. Что за недоверие? — Я, подталкивая скакуна пятками, вперед выехал, занял позицию слева от Чершенского. — Нас здесь ощутимо больше, мы могли при желании перейти Днепр и перебить вас всех, но не делаем этого. С чего вы усомнились в добросердечности нашей?

Тот нервный, говоривший о титулах короля Сигизмунда шляхтич, уставился на меня. Глаза его были широко раскрыты, дышал неровно. Вода капала с крупа коня и под послами уже сформировалась приличная лужа. Все это не повышало статусности происходящему и в целом выглядело как-то больше смешно, чем пафосно. Обычно гонористые ляхи выглядели испуганными, побитыми, мокрыми какими-то псами, не знающими что делать и как быть.

— Ясновельможный… Я не знаю… — Его русский был вполне хорош. Из Литвы, не из западных поляков. А то пришлось бы нам сейчас на французский переходить, а он — то мог его и не знать. — Не знаю твоего рода и чина. Пана полковника Чершенского мы знаем. Мы… Не хочу, чтобы было какое-то непонимание. Недоразумений не хочу.

Еще бы ты хотел. Вы испуганы, ваш король исчез, и судя по всему те вестовые, что примчались сюда, как раз сообщили об этом. Вас там на правом берегу дай бог сотня осталась, а у нас тут больше двух тысяч человек. С учетом моего отряда. Тут надо вертеться и крутиться, чтобы из посыльного не стать пленным.

Но, мы люди достойные, мы к послам со всем уважением.

— Господарь Игорь Васильевич Данилов, воевода Руси. — Проговорил я.

Глаза всех пятерых шляхтичей полезли на лоб. За спиной говорившего они начали переглядываться, чуть даже отступать. Казалось боялись стоять даже рядом. Один перекрестился, потом второй.

— Господарь… — Говоривший задрожал еще сильнее. Рука его дернулась, это я приметил, но все же прямо передо мной в разговоре он не осмелился перекреститься. Поднялся на стременах, поклонился, проявил уважение, хотя я видел, что в этот момент губы его что-то шепчут. Молитву, охраняющую от дьявола, не иначе. — Господарь. Нижайше прошу простить. Не признал тебя, царь московский… Мы… Тут… — Он совершенно потерялся. — Мы понять хотели, что с нашими людьми. Что… Что…

Чершенский стоял недоумевая, переводил взгляд с меня на этих испуганных панов. Его охрана и дозорные, сопровождающие шляхту, тоже выглядели крайне удивленными.

— А что в лагере вашем? — Я ухмыльнулся. — Видел, к вам же вестовой пришел. Что сообщают?

— Да… Это…

— Военная тайна? Как жизнь короля вашего Сигизмунда? Как казацкий порох? Как паны Сапеги? И все ли в стане самого короля хорошо, удалось ли пожары потушить? — Мое лицо еще сильнее расплылось в улыбке.

Чершенский вскинул бровь, смотрел на меня со все нарастающим интересом.

— Иисус Мария… — Не выдержал говоривший со мной посол, начал креститься. — Sancte Míchael Archángele defénde nos in proélio.

Ого, а мы — то так похожи. Михаила Архангела просит в помощи и защите. Только вот почему в бою?

— Я жду. — Сменил веселое и довольное выражение лица на холодное, прищурил глаза и уставился прямо на молящегося. — Вы ведете себя словно побитые… Побитые люди. — Решил не оскорблять все же шляхтича, не уподобляться. — Мы же вас не трогаем, не бьем… До поры. Вы послы, так говорите, коли пришли. Или идите обратно, за Днепр и ждите.

— Чего ждать? — Почти простонал второй, замерший на своем скакуне за спиной говорившего до этого собрата шляхтича.

— Ждать? Пока мы не перейдем реку и не перебьем всех вас. — В моем голосе не было тени иронии.

Повисла тишина. Панам было чертовски страшно и что делать они совершенно не знали. Видно, сами приказы, пришедшие из-под Смоленска, были весьма размыты и безумны. Этих людей послали выполнять то, что сами они делать не хотели и вообще не понимали. По факту им предлагалось пойти к русским, которых подозревали в убийстве посольства Дорогостайского и спросить — «А что с посольством?» Безумие какое-то. Но видимо в шляхецком лагере хаос полнился и разрастался.

— Вы послы, вас никто не тронет. — Холодно проговорил я. — Ваш король жив. Вон он, я мотнул головой. Отдыхает…

При этих словах глаза Чершенского полезли на лоб. Возможно он догадывался что за пленный пан прибыл с нами. Но не верил своим глазам и ушам, да и мыслям тоже. Не мог представить, что такое возможно.

Окружающие нас бойцы тоже были малость шокированы моей фразой, а я продолжал.

— Кто-то один или двое, как решите, могут ехать с нами. Доставить письмо в Дорогобуж к вашему этому маршалку Дорогостайскому. Уверен, он жив и здоров. Дожидается меня. — Сделал краткую паузу. — Как вы видите я был несколько занят. — Уставился на тех, что стояли за спинами. Еще троих. — Остальные, езжайте обратно и передайте мои слова тем, на правом берегу, а потом еще и в лагерь под Смоленском.

— Какие слова?.. — Голос одного из панов дрогнул. Я чувствовал, что ему невероятно страшно говорить со мной. Казалось, он видит перед собой самого дьявола во плоти. — Что передать?

— Вы можете ждать, и тогда мы перейдем Днепр и убьем вас всех. А можете уйти по домам. Мне не нужны ваши жизни, мне нужна моя земля. — Я смотрел прямо в глаза вопрошающему. — С любыми послами я готов говорить, принимать, если будет время и если все вы уйдете с моей земли. Я все сказал.

Толкнул пятками скакуна, развернулся, двинулся к расположившейся на ночлег полутысяче. Хорошо бы тоже вздремнуть хоть полчаса перед завершающим маршем к Дорогобужу.

За спиной шляхтичи быстро перекинулись парой фраз, и двое, тот самый главный, говоривший много, хоть и испуганно, и еще один остались. Остальные трое с сопровождением отправились к Днепру и за него.

Интересно, что сейчас творится в лагере под Смоленском? Но, вряд ли, даже если я начну пытать этих двух несчастных, они скажут мне что-то толковое. Происходящее там могло разрастаться, как настоящий снежный ком. Накопиться, а потом мощно рвануть.

И все это мы поймем через несколько дней, когда выйдем к Смоленску.

Вечер прошлого дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

Старший Сапега сидел с совершенно каменным лицом, смотрел в пустоту. Голова его раскалывалась, хотелось послать все к чертям. Но это было слишком простым решением. Простым и безумным одновременно. Поскольку в лагере все разваливалось и только его невероятными усилиями, волей, авторитетом, угрозами, переговорами, удалось не допустить полнейшего провала в хаос.

Кое как удалось договориться с казаками.

Это стоило весьма много сил, но выторговать три дня на решение проблем удалось. Эти холопы понимали что они важный ресурс для осады. Они нужны здесь, как часть армии. Но в какой-то момент, их недавно избранный из атаманов прямо здесь по месту под Смоленском гетман Петр Олещенко понял, если он и его браты будут давить, ничего хорошего из этого не выйдет. Будет резня. С учетом того, что казаки лишились большей части своего порохового припаса, то перевес в силах явно не на их стороне. Да и все же один шляхтич стоил двух, а то и трех казаков. Хотя в штурме и осаде, может быть, это как-то могло уровняться, но без пороха снаряжение поляков и литовцев, а также более высокий уровень дисциплины все же брали свое.

Олещенко понимал, приличная часть казацкой массы, это больше разбойники, жадные до поживы, а не люди, готовые биться в строю против очень опасного и злого противника.

Разговор был тяжел, но оба поняли друг друга и нашли точки соприкосновения интересов. Резня была не нужна никому.

Вайер худо-бедно усмирил интерес наемников и волнения в их среде. Тем было интересно только одно. Когда заплатят. Но в переговорах с наемными ротами тоже была взята пауза в несколько дней. Они очень болезненно отреагировали на то, что король куда-то исчез. Скрывать от них факт его отсутствия было попросту невозможно. Шило в мешке утаить не удалось. Хуже всего было то, что именно король был должником перед всеми этими людьми. Он своим авторитетом объединял людей. И надежда на выплаты при отсутствии короля, прилично так снижалась.

И что делать?

Пока что есть несколько выторгованных дней и можно что-то придумать. А дальше?

Казалось бы казаки и иностранные наемники — да, беда. Они воют за деньги и ради поживы, а славные шляхтичи Речи Посполитой должны в такой тяжелый момент сплотиться вокруг оставшегося в живых лидера, поддержать его, встать единым фронтом.

Но! Дьявол! Проклятия на все их головы.

В стане шляхты тоже был разлад. Потоцкие бесновались как умалишенные и накал безумия все возрастал. В какой-то момент Сапега даже подумывал, а не приказать ли заключить их под стражу. Но тогда это грозило бунтом целой тысячи шляхты, стоящей на правом берегу Днепра. Поэтому он отпустил этих двух панов, холодно посоветовав сидеть спокойно хотя бы до утра. А утром они решат, что делать.

Что же произошло за день?

Сапега сидел и анализировал, и ровным счетом не понимал ни черта.

Замучены и убиты рыцари иезуиты. Они обвинены в пособничестве московитам. Дьявол! Где эти латиняне и где Москва? Серьезно! Но, это же только предлог. Во-первых, рыцари прикрывали короля и не справились с этим. Во-вторых, они все сильнее злили шляхту своим влиянием на Сигизмунда. И когда того не стало, злость вырвалась наружу. Так что поплатились по праву.

А дальше, переговоры, переговоры и еще раз переговоры.

К вечеру наконец-то получилось собрать общую информацию о потерях. Лошади, люди, снаряжение. Все выглядело не так страшно и критично. Неприятно, но от такого войско не должно пасть и разбежаться. Это не удар в спину и не разгром. Но, дьявол! Почему же тогда оно трещало по швам и Лев всем своим естеством ощущал, что своими руками и руками самых верных ему людей держит его в узде.

Отпусти, и вся эта масса мигом развалится. Причем с большой долей вероятности, перережет друг друга.

Он помолился деве Марии о том, чтобы ночь прошла спокойно, перекрестился, и отгоняя головную боль, пытался забыть о ней. Скоротать вечер разговором с племянником. Человеком родным и понимающим происходящее.

— Что скажешь? Ян. — Спросил он у сидевшего доселе спокойно и тихо, и во всем поддерживающего своего старшего родича в делах дневных, племянника.

— Да что сказать, дядька. Игорь обвел нас вокруг пальца. Меня, потом тебя, потом… — Он мотнул головой. — Потом короля нашего. Да чего там. Его выкрали эти проклятые московиты. Кто же еще!

— Я вот сижу и думаю… Племянник мой. А может это… — Старший Сапега понизил голос. — Может это божественное провидение?

На удивление Ян не задумываясь ответил тем же.

— Дядька мой, я задумывался об этом с момента знакомства с Игорем. А когда… Когда началось все это. Еще ночью… — Он вздохнул и подбирал слова очень аккуратно. — Получается тут же сложно все и очень… Очень тонко. То, что король похищен это и великая печаль, но и…

Он уставился на Льва.

— Говори. Здесь чужих ушей нет. — Уставился на него канцлер Великого Княжества Литовского. — Только не громко.

Младший Сапега вздохнул.

— Король затеял все это, весь поход без согласия сейма. А сейм, это же воля Речи Посполитой, воля шляхты и всего нашего рыцарского сообщества. Недаром же недавно по всей стране нашей славной в городах и весях шляхта спорила. И порой доходило до звона стали… Ясновельможный пан Зибжидовский… Он, конечно, повстанец и…

— Но он же и уважаемый человек. — Кивнул старший Сапега, понимая к чему клонит племянник.

— Да, верно, дядька. И повстанец, и уважаемый человек. Слова твои мудры. — Ян перевел дух. Продолжил. — И король, получается. Он… Он и король и пленник.

— Что ты хочешь этим сказать? — Нахмурился канцлер. — Говори прямо. Я не враг тебе, мы не на сейме.

— Король наш, дядька, хотел власти над нами такой, как в московии. Хотел возвыситься и власть у нас забрать. А не вышло. Укоротил его кто? Да какой-то московит. На поединок его вызвал поначалу, а потом его люди выкрали короля. Видано ли. Из его же лагеря! И сколько славных панов там побито? Бой же был. Но, не сдержали польские паны врага. И Жолкевский… Мир его праху. Жолкевский же тоже пал от рук этого Игоря. А значит… Значит мы можем рассматривать сложившуюся ситуацию, как промысел божий. Как назидание нам. — Он помолчал и совсем тихо уже добавил, шепотом. — Как кара для тех, кто решил, что он выше прочих и возжелал большего.

Старший Сапега смотрел на племянника и думал.

Сказано толково. Толку только в этом?

— Дядька. — Младший Сапега тем временем продолжал, посчитав молчание более мудрого и опытного родича за согласие. — Может есть смысл прислушаться к словам этого Игоря? Может быть Речь Посполитая не так уж и сильна, как казалось нам ранее? Может король не так уж и священен, раз с ним происходят такие события. Может…

— Страшные вещи ты говоришь, племянник мой.

— Ты просил говорить открыто. Я говорю. Зачем тебе и мне Смоленск? Если мы можем в Кракове, Вильно, Люблине, Гданьске и чего уж там, в Варшаве, поднять свои знамена. Сравняться с панами польскими по силе. Сейм наконец-то в равных условиях поделить. Ведь много панов славных пало и мир их праху. Но свято место пусто не бывает, дядька.

Старший Сапега смотрел на него и понимал, что молодой говорит очень и очень толково. Но соблазн, соблазн невероятно велик. Как и риски. Но они магнаты Великого Княжества Литовского смогли бы, выдави они короля из своей массы, сейчас подняться. А может быть! Может Речи Посполитой вообще не нужен король? Зачем он? Чтобы вот так опозорить славу рыцарскую перед всем войском.

Похищен, какой позор. Почему он не пал в бою с нападавшими и почему польские паны, охранявшие его наравне с иезуитами, до сих пор живы?

Страшные и опасные мысли роились все сильнее в голове канцлера.

— Что если Игорь убил маршалка Дорогостайского?

Лицо Яна помрачнело.

— Я сомневаюсь в этом. Игорю не нужна война с нами. Ему нужен мир. На севере шведы и, говорят, новый самозванец. Татары нависают с юга. А что делаем мы здесь, дядька?

— Мы здесь стоим за Речь Посполитую, племянник мой. — Проговорил старший Сапега.

— А может дядька, нужно встать за Великое Княжество Литовское или… Литовское королевство? — Проговорил, словно из пистолета выстрелил младший Сапега.

Но обдумать такие слова им не дали. Где-то вдалеке раздались выстрелы, пальба. Поднялся какой-то гул.

— Дьявол! — Взревел Лев Сапега. — Что еще там?

Ему казалось, что с такими невероятными усилиями собранное вместе, после потери короля, войско, просто разваливается на куски. Осаде, судя по всему, конец.

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно — добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии — https://author.today/work/464355

Цикл постепенно развивается, идей еще много, как и врагов. Игоря ждет завершение открытого противостояние с ляхами и поход на север. Но, Речь Посполитая не так проста, чтобы одолеть ее одиним ударом.

После краткого отдыха мы двинулись к Дорогобужу, на восток. Были у меня мысли остаться здесь, отправить вестовых и подтянуть войско, ударить резко и смести весь лагерь Речи Посполитой к чертям собачьим. Но поразмыслив, решил, что у них там оно само начнет валиться. А наличие наступающего врага может как вселить панику, так и заставить сплотиться. Тут бабушка надвое сказала.

А у нас что?

По моим подсчетам пехота совсем недавно вышла к городу. Моя полутысяча утомлена до предела. Сам тоже устал, операция прошла успешно, потерь почти нет, но силы на исходе. Два, может три дня стоит выждать. Отсутствие короля приведет к каким-то явным изменениям в политикуме… Слово — то какое хитрое. В политикуме военного лагеря под Смоленском.

Ну и засланные Заруцким казачки уже сделали свое дело, а дальше, уверен, будут делать только больше и сильнее. Все же казаки — народ в Речи Посполитой не стойкий. Они, в целом, власти над собой пока не ощущают. Если донцы больше выходцы из Московского царства, с Руси, и чем больше их на Дону в процентном соотношении становится, от этого власть Московская над Доном крепнет. А Смута и тяжелые годы перед ней вынудили большое количество обедневших дворян уйти на Дон и податься в казаки.

В Речи Посполитой все несколько иначе.

Днепр и его Запорожье, Сечь, это место исконного приема всяческого пассионарного народа не нашедшего пристанища больше нигде. Но и традиции там свои давно сложились. И вливания новой крови сильно не раскачивают ситуацию. А традиции весьма отдаленные от служения Польской короне. В Речи Посполитой король первый среди равных, это не царь русский. Это другое. И казаки вольные, это и сила великая и головная боль.

А с учетом того, что многие из них люди православные, то есть шанс найти больше общего с нами или, на худой конец, с Сапегами. Ведь, насколько я понимал ситуацию под Смоленском, войско там сейчас все больше становилось не королевским, ведь короля не было, не коронным, ведь война не была объявлена, а частным. А кто таким правит? Тот у кого деньги. А это магнаты. Первый магнат — Сапега старший.

Вот и поглядим куда все это выйдет. А пока отдохнем, соберемся. Ну а я лично переговорю с Дорогостайским.

Только ухо востро держать надо.

Подозвал я к себе телохранителей. И даже Пантелея, вместе с нашей особо ценной персоной королевской. Его безопасность тоже была под угрозой. Афанасий Крюков, как десятник самого близкого моего охранения, тоже понадобился.

— Собратья. — Заговорил серьезно, обращаясь к ним.

Ехали мы по все той же Смоленской дороге. Несмотря на то, что территория эта уже примерно с неделю где-то под нашим контролем, вокруг отправлены разъезды, впереди дозоры, позади арьергард. Шли не праздно, а как положено. Мало ли что могло таиться в лесах. Все их не прочешешь. Какой-то малый отряд диверсантов шляхта могла нам организовать. Кто знает, что у них там на уме.

— Собратья. — Повторил, чуть подумав, как получше пояснить им что да как. — В Дорогобуже ждет нас посольство. Пока мы за королем ездили, нам прислали послов. Говорить с ними буду я, но… Уверен, среди них могут быть те, кто могут что-то недоброе замыслить.

— Тебя украсть, господарь? — Улыбнулся Богдан, но тут же исправился, привстал на стременах, извинился с легкой дрожью в голосе. — Не серчай, господарь мой, вырвалось. Уж больно мы ловко этого короля — то взяли.

Ловко, черт бы тебя побрал. Я хмыкнул, мотнул головой. Операция прошла хорошо, но была очень и очень рискованной, сложной.

— Богдан, и вы все, собратья мои. Выкрасть шляхте никого не нужно. Смысла нет. Убить, это да. Я им как кость в горле. И… — Я кивнул в сторону короля. — Его убить. Я ему все поясню, расскажу. Но хочу сначала, чтобы вы поняли всю важность операции.

— Может выгнать их всех. — Прогудел Пантелей задумчиво. — Скажешь свое слово и пускай едут. Домой.

— Дело толковое, собрат. Но, дела политические делаются не так резко. — Пожал я плечами. — Да и чтобы из арбалета стрелу пустить или яд в питье подсыпать, много времени не требуется. Даже одного разговора может хватить.

— И что же делать нам? — Насторожился Афанасий. — От пули мы тебя прикроем, а яд… — Он непонимающе смотрел на меня. — Мы же еду твою есть всю не можем. Пробовать. Мы готовы, только прикажи, только… Только как? Ведь можно же и прямо за столом как-то и…

— Можно, Афанасий. Все можно. И людей проверить сложно.

— Так что делать то? — Непонимающе уставился на меня Богдан.

— По сторонам смотреть. — Я задумался. — Мыслю, вряд ли кто-то прямо из шляхты затеял такое скрытное. Но, возможно среди слуг, среди людей, на которых никто и не подумает, кто-то есть. Смотрите в оба и слушайте что говорить буду. Короля похитить одно. А защитить его, да и себя. Меня то есть. Дело может не просто пойти.

Они кивали.

— А зачем им Жигмонта травить? — Поднял бровь Пантелей. — Он же их. Им его вызволить надо. Выкупить.

— Верно мыслишь. Как человек русский. Но… — Я усмехнулся недобро. — В Речи Посполитой несколько иные устои. Там король, лицо выборное. Уважаемое. Но великой властью, единой, самодержавной, он не наделен. Он славный, великий рыцарь, правитель, но не больше.

— Не понимаю. — Мотнул головой богатырь.

— Я, признаться, тоже. Не до конца. Но по существу. Король у нас в плену, это что? — Начал разъяснять подробно, чтобы все поняли. — Это удар по авторитету тех, кто его охранял. Раз. Два. Удар по авторитету самой Речи Посполитой. Не спасли, не удержали. Дальше три. Это сильная переговорная позиция для нас и слабая для них. Козырь, инструмент, хм… Предмет торга. Он же Ваза. Его можно и ляхам и шведам предложить. И тем и тем он нужен. И те и те за него, уверен, торговаться начнут. Только… — Я задумался, потому что ситуация выглядела все интереснее и интереснее. — У ляхов же несколько групп есть. Есть Великое Княжество Литовское, есть группировки магнатов, много. И тот, кто за короля больше заплатит, тоже среди прочих авторитета больше получит и уважения.

— Как девица на выданье… — Мотнул головой Богдан.

— В какой-то мере. — Поддержал я его. — А мертвый? Они нового изберут, это раз. Он мучеником станет. Злые русские, мы то есть, собратья. Убили короля Речи Посполитой, в застенках заморили…

— Так ложь это все. Они же его… — Прогудел Пантелей.

— Это мы знаем, что ложь. А те, кто его убьет, по-иному все покажет. Будь уверен.

— Мудрено. — Почесал он затылок.

— Поэтому охраняем и его и меня. Его даже усерднее. Он за себя постоять не сможет. Ночью на пост самых проверенных людей ставить. Самых лучших. Самых надежных. Поселить в крепкий дом, без окон. Чтобы не влез никто, и чтобы обходить можно было, а подступиться к зданию очень сложно.

Это еще один фактор того, почему я пока что решил ехать в Дорогобуж. В походном лагере прирезать короля Жигмонта, при желании, было бы ощутимо проще, чем в городских условиях. Там, конечно, тоже были свои нюансы. Поджог например. Паника, и под шумок прибить. Но при должной охране такое провернуть было бы сложно.

Поговорив с теми, кому я вверял свою жизнь, обратился я на французском к королю.

— Твое величество. Дело важное, изволь послушать.

Тот головой мотнул, подбородок вскинул.

— Ты меня родне шведской продать вознамерился. Так что говорить с тобой я не намерен.

Гонористый, что есть то есть.

— Твое величество, дело касается твоей безопасности.

— Что, думаешь твои люди решат меня убить? — Он прищурился, уставился на меня. — Не веришь своим? Так уж я им ненавистен?

— Не мои. — Я хмыкнул, смотрел на его привязанные к седлу руки и ноги.

Взгляд его с надменного и недовольного постепенно стал меняться на удивленный.

— Хочешь сказать, мои шляхтичи… Мои славные рыцари! — Он говорил это специально громко и даже распалялся, чтобы четко высказать свою позицию. — Те, кто несут имя господа на своих устах! Те, для кого честь не пустой звук… Они задумают убить?.. Убить! Своего короля? Ты безумен, Игорь. — Он усмехнулся, но в глазах его я видел, что мои слова заложили прилично сомнений.

— Да. — Ответил коротко, посмотрел на реакцию. И за маской непробиваемой, казалось бы, надменности, я видел появившийся страх. Все мы люди. Все мы хотим жить. Инстинкт самосохранения никуда не девался из крови. Особенно из такой благородной, как у Жигмонта. Он высоко ценил свое существование и помирать явно не торопился.

— Не смеши меня. — Фыркнул, но я чувствовал некоторую фальшь в этой напыщенности.

— Хочешь ты этого или нет. Но. Твое величество. Но! Ты мне нужен живым, а им мертвым.

— Бред! — Он ощерился, мотнул головой. Уставился в иную сторону, показывая, что не собирается слушать. Но мне было плевать. Я должен сказать все, что думаю и защитить этого надменного глупца…

— Буду честен. Для меня ты предмет торга…

Он прошипел что-то злое. Все так же пялился в лес, который вздымался своими массивными елями к небу на стороне противоположной от той, где ехал я. Чертов напыщенный индюк. Но, такой важный и нужный живым. Зря что ли я столько сил потратил на его похищение.

И поведение этого идиота начинало меня злить.

— Слушай сюда, павлин ты ощипанный. — Процедил я зло. — Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это еще там. Вонзил кинжал в твое излишне самолюбивое сердечко. Твое величество. И ушел бы. Хрен кто догадался бы, что это сделали русские. — Я говорил на некоей дикой смеси французского и русского, поскольку некоторых слов, таких как вполне съедобное растение «хрен», на иноземном не знал, а аналоги подбирать было как-то неуместно. — Да. Для меня ты товар. Я хочу обменять тебя. И, черт тебя дери, ты же должен понимать это своей головой. Ты же разумный человек. Не может же полный идиот быть королем? А?

Он резко повернулся, воззрился на меня, взъярился, вновь зашипел.

— Но. Но! Если ты сдохнешь, кого я буду обменивать и продавать⁈ Твоя жизнь, залог моего успеха. Понял!

Он продолжал шипеть, но в глазах его я видел все нарастающий страх. Он понимал о чем я говорю. И то, что последует дальше, более важный момент моей речи также осознавал.

— А теперь подумай. Ведь ты умный, ты монарх, черт тебя дери! Кому ты нужен в лагере под Смоленском? Живой!

— Всей Речи Посполитой! — Взревел он.

— Врешь. Сейчас ты нужен им как труп. Как символ того, что русские обезумели. Как мученик, пострадавший за веру.

— Я могу стать таким! Мучеником! — Он вновь вскинул подбородок. — Тебе не запугать меня.

— Да я и не хочу, твое величество. Ты пойми. Мне нужно! Чтобы ты жил. А тебе?

Он дернулся, уставился на меня.

— Все просто. Хочешь жить, слушай меня. Хочешь сдохнуть от яда, ножа, пули, чего угодно… — Буравил его взглядом. — Продолжай строить из себя напыщенного павлина и воротить рожу.

Он зашипел.

— И шипеть тоже можешь продолжать. Но тогда твои же прибьют тебя.

— Нет!

— Да. Убьют, выставят жертвой и развяжут войну. Да, в истории, вероятно, ты будешь записан как король, который положил свою голову во благо отчизны в плену чудовищных русских варваров. Только. — Я зло усмехнулся. — Ты — то будешь уже мертв. А ты вроде не стар. Я предлагаю тебе жизнь.

— И зачем мне она? — Он выпятил грудь.

Вот балбес. Как же сложно с этими рыцарями. С одной стороны, я понимал, жить он чертовски хочет. Он все же король, привыкший к тому, что ему подчиняются многие. К комфорту, созданному вокруг. И помирать он совершенно не желает. Но, высокие цели пытаются подмять это желание. Надо врезать по ним.

— Слушай. Сигизмунд. Ты уже проиграл. — Продолжал смотреть на него. — Даже если тебя спасут твои же. Что их этого будет? А? Ты будешь должен им. Но поверь мне. Тебя проще убить, чем спасти. Те, кого пошлют ясновельможные паны магнаты, задумают прирезать тебя. Так проще, так надежнее. Неужели ты хочешь умереть? А я предлагаю тебе жизнь. Мне не нужны твои земли, твой титул. Все, что мне нужно, чтобы вы все… Все чертовы иноземцы убрались с моей земли.

Он перестал шипеть и вроде бы даже слушал.

— Так вот. Да, я хочу передать тебя шведам. Это не шутка. Но ты же разумный человек, ты что-то сможешь предпринять. Ты же король. Только тебе нужно время. Так?

Он молчал, смотрел, но в глазах его зрели какие-то идеи.

— Ни тебе ни мне не надо, чтобы ты умер. Уверен, это прописная истина.

— Чертов московит. Ты… Ты в саму душу влезешь. — Мотнул он головой.

— Не думай что я твой друг. Нет. — Усмехнулся, ощутив что лед тронулся. — Я даже не хочу им казаться. Мы враги. Но. Но! Сигизмунд, ты нужен мне живым. И, я уверен, ты не хочешь помереть здесь в столь непонятном для тебя месте и в таких весьма сомнительных для твоей чести условиях. Так?

Он выругался, но по лицу его я видел, согласен с такими доводами.

— Мои люди будут охранять тебя. В Дорогобуже нас ждет Дорогостайский. Я обсужу с ними условия твоего возвращения. Уверен, мы сможем устроить трехстороннюю встречу, мы, вы, шведы и как-то все это организовать. Но! Я подозреваю, что в процессе переговоров тебя захотят убить твои же. Поэтому. Будь начеку и не дури. И. — Я вновь посмотрел ему прямо в глаза. — Подумай, кому из твоих людей ты готов доверить свою жизнь. Кто сможет сопроводить тебя после обмена.

— Почему ты… — Он проговорил это с удивлением. — Я же… Если вернусь, я…

— Ты будешь мстить? — Я усмехнулся. — А сможешь? Ты будешь должен тем, кто тебя выкупит. В твоей стране будет много дел. Нужно будет вернуть власть, авторитет. А еще… Я знаю, скоро будет война там, на западе. Все страны готовятся к ней. Уверен, тебя тоже попытаются втянуть в нее. Сомнительно, что личные обиды прошлого станут для тебя важнее на момент ее начала более важных дел. Ты же амбициозен, твое величество.

Он смотрел на меня с некоторым безумием в глазах.

— Я тебя понимаю. Мы враги. Но ты нужен мне живым. Уверен, ты тоже хочешь жить. — Я повторил эту мысль четко и доходчиво. — Если так, то смотри в оба и слушай моих людей и меня.

Конечно, ответа «да» он мне не дал. Но по глазам я понял, что повторение одних и тех же тезисов вбили ему в голову важные установки, а это самое главное. Он наконец-то понял, что в текущей ситуации, раз он в нее попал, его люди скорее враги, а вот мои отличный щит, прикрывающий его жизнь от покушений.

За всеми этими разговорами и переговорами мы добрались до Дорогобужа.

Городок был виден из-за поворота дороги. Вокруг него разместился огромный лагерь. Даже несколько, стоявших в удалении друг от друга, как и должно быть. Все мое воинство было здесь. С ракурса обзора видел я, как пасутся тысячи лошадей. Часть из них даже выведена на другой берег Днепра.

Конные разъезды, вестовые снуют туда-сюда между лагерями. Переправа на правый берег налажена. Пехотные коробки тренируются, отрабатывают перестроение. Сотни костров дымятся, готовится ужин.

А солнце, солнце закатывалось за нашими усталыми спинами. Впереди была ночь.

Но спать, принять баньку, о которой я мечтал уже довольно давно, пока было рано.

Навстречу примчался сам Тренко с отрядом сопровождения. Встречали они нас с довольной улыбкой на лицах. Воеводу моего главного пропустили ко мне быстро, без задержек. Каждый знал его в лицо.

— Здравствуй, господарь, Удачная охота. — Он покосился на едущего невдалеке, под присмотром Пантелея и еще нескольких бойцов, Жигмонта.

— Удачная, собрат мой. — Улыбнулся я в ответ. — Как у тебя здесь? Все ли спокойно.

Лицо его исказила недовольная гримаса.

— И да и нет, господарь.

— Что? Послы докучают?

— Они самые. Ты отлично осведомлен.

— А чего хорошего?

— Да чего. Окрестности вроде… — Он кашлянул. — Вроде очищаем. Шляхту за Днепр выдавливаем и дальше к Смоленску. Их фуражиров побили несколько отрядов. Казаков повешали сотни три наверное, побили. Хотя… — Лицо его скривилось. — Судя по тому, что служилые наши говорят. Казаками их назвать очень сложно. Сущие лиходеи. Грабили, убивали. В деревнях стояли и жрали все, как саранча. Сгонят всех местных в одну избу. Сами остальные займут. Вот десяток, два сидят и жрут на деревеньку. Баб портят, мужиков, коих и так тут раз два да обчелся, побивают. Народ стонет, с голода пухнет, а они жрут… Паразиты.

Он тряхнул кулаком. На лице читались злость и негодование.

— Но мы их, того. Если кто повинен, особо не думая. Либо порубать, пострелять… Либо в петлю. Чтобы всякая тварь землю нашу не поганила больше.

Я кивнул, а Тренко продолжал.

— К Ельне я, не серчай господарь за самоуправство… К Ельне я фрягов направил полтысячи. Доложили вчера, что шляхту выбили. Там гарнизон совсем малый стоял. Удрали они. Еще на север. Ветлицкий Стан. Тоже за нами теперь. Как ты велел… Велел, так стараюсь рязанцев тут пока ставить. Полусотники и сотники их чтобы землю прикрывали.

— А что паны?

— Да что… Бегут к Смоленску. Нас — то больше. Мы давим. Собраться они воедино могут только там. — Он перекрестился. — А там, как бог пошлет и как ты решишь. Как пойдем их бить, то значит и время пришло. Войско готовится. Пехоту — то я не отправляю никуда, в основном. Кроме пеших рязанцев. Пикинеры вон тренируются. Аркебузиры, мушкетеры… Француз наш и голландцы и фряги конные, кто пожелал, учат. Муштра.

— А что послы — то? — Перешел я к самому важному.

Лицо Тренко стало недовольным. Скривился собрат мой, словно лимон съел.

— Дорогостайский по два раза на дню требует с тобой говорить. Бояре к ним в слободу ходят постоянно, дела какие-то ведут, говорят, решают. Я не препятствую. Послы все же. Раз тебя нет, то с кем им еще говорить — то? С боярами. Как иначе то. Ну и рыцарь этот… Рыцарь все с охраной нашей шатается, прогуливается, требует…

Послевоенный 1946-й. Преступность захлестнула город, а милиция теряет людей.

Бывший жулик по прозвищу Кочерга внезапно становится единственным шансом милиции навести порядок. Ведь внутри него попаданец — оперативник из нашего времени, который слишком хорошо знает, как ловить убийц и бандитов.

https://author.today/reader/590724

Рыцари шляются по военному лагерю. Что за черт?

— Что за рыцарь? — Я вскинул бровь. Ситуация меня насторожила, но в целом все ожидаемо. Если пришло посольство, то чем дольше их морозить, тем больше они будут нервничать, напирать и испытывать чувство страха. Почему? Если вас не ведут к тому, к кому вы прибыли, значит что-то не так, и вероятно ваше посольство хотят в лучшем случае выдворить как нежелательное, а в худшем, ночью перерезать. Как вариант.

Смута — дело неприятное. Тут каждый сам за себя может оказаться, и если воевода в лице Тренко мог быть весьма обходительным. В отсутствии меня, как вариант. То вот бояре или какие-то еще полковники, имея личную вражду и вопросы, вполне могли что-то недоброе затеять.

Вопрос, имели ли эти люди некое недовольство конкретно к явившимся.

Тренко вздохнул тяжело, помялся, но собрался и выдал:

— Да, с Дорогостайским, маршалком Литвы, прибыли и шляхтичи, ну… Свита выходит. И этот… Прямо немец.

— И чего он?

— Да чего. Посол же. Мы их всех в слободу отдельно поселили. Не приведи чего. Народ — то на них дюже злой. Дорогостайский ко двору требует, как и говорил два раза на дню. Я уже к нему бояр посылал, чтобы говорили о их возвышенном, благородном. Я-то. — Он невесело хмыкнул… — Я — то милостию твой воеводой стал, а в эти все игры их высокие не лезу и даже не думаю. Войском руководить, хорошо. Снабжение там, городки отбить, ляха выбить, сотнями распорядиться, кого и куда. Это я кое-как. А вот с боярами. Пока твое слово крепко, слушают меня. Господарь. Но разные мы. Я не ровня им.

— Тренко Чернов. Ты… Ты в некоторой степени лучше них. — Я хлопнул его по плечу чуть перевесившись в седле, чтобы дотянуться. — Ты не из них и поэтому сложно им с тобой. Да, понимаю, ненависть некая есть. Смута кончится, сложнее будет. Но там… Решим там. Смута многое спишет, и после нее многое по иному будет. Оно уже по иному становится. А рыцарь. Чего он шатается?

— Да… Я к нему приставил людей. Но он то с одним боярином поговорит, то с другим. Даже выходил несколько раз из слободы. Ну и слуга его этот…

Слуга значит.

— А что слуга?

— Да понимаешь какое дело? Неприметный такой парень, никчемный. У нас таких дурачками кличут, убогими. Даже жалко его, что такому служит. Приказы этого рыцаря все выполнять пытается, стоит бубнит что-то, добивается. А иногда на крышу залезет и там от него прячется. А спит на сеновале. Они-то все по домам, а он значит…

— Покажешь слугу. — Я задумался. Убогий, в услужении у рыцаря иезуита, да такой, что его в посольство взяли. Тут одно из двух. Либо очень толковый человек, верный и актер хороший, либо, что тоже может быть, человек заслуженный. Может сын какого-то важного вельможи. Или скажем, отец спас этого рыцаря ну и пообещал тот за сыном приглядеть. А тот ни рыба ни мясо. Всякое бывает. Рыцари тоже люди, но глянуть надо.

— Да чего его показывать. Мы его пускать стали. Наши — то убого не забидят. — Тренко улыбнулся. — Хоть и не русский. Он и стирает все, и за провизией ходит и письма гневные от Дорогостайского передает. Стрельцы его даже как-то рыбу ловить решили научить.

Хм. Широка душа русского человека. Но, как бы боком не вышло все это.

— И чего?.. — Удивился я. — Выучили?

— Да не. В реку свалился. Говорю же, дурной он. Совсем. Жалко, что при рыцаре. Его бы на землю посадить, да работу попроще дать, да бабу какую. И осел бы. — Тренко явно сочувствовал этому странному слуге. — Или при монастыре. А на службе. Драка будет, бой, так его же первым и прибьют по дурости.

Ох и не нравился мне этот слуга. По рассказу чудной какой-то. Но в доверие втерся мастерски.

— А что рыцарь? — С чего начал расспрос, тем думал его и заканчивать.

— Да чего. Коня своего выезжать не дал никому. Приходится с ним четверых бойцов утром и вечером отправлять. Ну и жалуются люди. Говорят мол… — Тренко кашлянул. — Пока едет, смотрит по сторонам, все примечает.

Понятно.

— Ты, господарь, не серчай на меня. — Он плечами пожал. — Я во всем этом человек не сведущий. Говорю. Если чего по военной части… Да и на Филко если что опереться. Раньше — то еще и на Григория и людей верных. А сейчас… — Вздохнул. — Тяжко в этой всей политике. Будто не воюем, а… А даже не знаю что.

— Ладно, Тренко. Все хорошо будет, я вернулся. Сейчас перейму бразды правления. — Глаза прищурил, задал последний, интересующий меня вопрос. — Что Григорий?

— Да письмо пару дней пришло. Ты же когда это… Когда уходил, там про самозванца было. Про Персию. Про Турчину. — Он перекрестился. — Ох и не думал я что в такие страны, где народ поганый живет… Иноверный… Лезть придется.

— Иноверный, это точно. Поганый… Это ты зря. — Проговорил я спокойно. — Народ везде он, конечно, разный. Ладно. Что в письме?

— Там отчеты, господарь. Бумаг много. Я не понял ничего.

Ох, понятно, что ничего не понятно.

— Едем.

Где-то около часа ушло у нас на то, чтобы полутысяча преодолела оставшееся расстояние. Въехала по центральной улице в сам Дорогобуж быстро и решительно. Ну и двинулась в терем воеводы. Здесь дома как раз под нас и были освобождены. Примерно каждый пятый в крепости занимался сейчас охранным гарнизоном, а остальные были приготовлены для проживания самой ближайшей, самой заслуженной и вернувшейся с задания, полутысячи.

Сам я в тереме расположиться думал. Ну и короля туда же пристроил. В одну из небольших гостевых комнат второго этажа. Поставил охрану, наладил караулы, чтобы все чин по чину и полный контроль. Как за самим подворьем, так и за теремом.

— Вот бумаги, вот все за время твоего отсутствия. — Тренко показал на небольшую кипу скопившейся документации. В основном были отчеты о проделанной им работе, записанные писарем, и сообщения из столицы.

— Значит так. — Я пока ехал обдумал идею. — К ляхам человека шли, скажи, что на заходе солнца их ждем. А мне одежду похуже, лошадь поплоше и четверых ребят из какой-то сотни твоей поспокойнее, попроще. — Говорил и буравил воеводу глазами. — Таких, что про ляхов знают, может в дозоре там стояли. Но чтобы молчаливые были.

Воевода уставился на меня, не понимая. В тереме стоял легкий кавардак. Все же резкое добавление полутысячи в кремль и в том числе сюда не добавило спокойствия, а наоборот.

— Давай, давай. — Махнул рукой, подгоняя опешившего воеводу. — А я пока с бумагами.

За короткое время, пока Тренко все готовил, я пробежался по документам. В целом все шло в том направлении в котором я и рассчитывал. На севере, и это все активнее подтверждала разведка, появился очередной Деметриус. Третий уже видимо. Псков, как говорилось, под ним. Новгород колеблется, но пока не сдался. Лисовский в непонятных отношениях со всем этим. Но продолжает грабить в своей манере. Разоряет север. Непонятно и полный туман войны. Слишком далеко, слишком медленно все идет. Может уже и нет этого Деметриуса, или наоборот Новгород ему уже поклонился. Нужно быстрее с Ляхами кончать и туда двигаться. Там разобраться, заключить мир со Шведами и на этом точка. Как раз может к осени и обернусь к Земскому Собору.

Шведы. Вот тут была проблема.

Григорий сообщал, что пришли официальные бумаги от Карла. Требующие выдачи Делагарди. А также наемный корпус запрашивался и требовался обратно. Король грозил войной и поддержкой новому самозванцу. Звучало это чудно. Возможно, этот Деметриус как раз ставленник Карла. На его деньги поднятый.

Разберемся.

В остальном все было рутинно. Либо сведения о чем-то грандиозном и катастрофическом пока до Москвы не добрались.

Я почесал затылок. Вошел Тренко. В руках какие-то одежды. С ним еще четверо. Боевитые, собранные, настороженные.

— Так, собратья. Едем рыцарей смотреть. — Я поднялся, улыбнулся. — Задача проста. На время выполнения я не ваш царь, господарь… — Задумался, лицо — то мое знают почитай все. Но, не все знают, что я вернулся. Одежда иная, бедная, шапку пониже на глаза, и глядишь, за рейтара сойду. — Вы со мной, вроде как я друг ваш. Медленно мимо слободки, куда их воевода поставил, проедем, вы там с кем-нибудь парой слов перекинетесь. Из знакомых. А я погляжу.

Они переглянулись.

— Господарь… — Кашлянул один. Поклонился. — Как можно, господарь.

— На время операции я не господарь, а Иван. Просто Иван. Объедем, круг сделаем и вернемся.

— Так если мы это… — Подал голос второй. — Если мы заговорим, то. Сразу все понятно будет. Мы же это… непривычные мы. Что с государем-то… — Закашлялся, поклонился. — Виноват. Непривычные, что с господарем Игорем едем, хоть и… Хоть и Иван он.

— Ладно. Просто медленно едем.

Они переглянулись, закивали.

Вышли во двор. Взлетели мы в седла и минут через пять, может семь по моим ощущениям, оказались вблизи поместья.

По дороге все было спокойно. Лагерь военный кипел. Часть его, размещенная в посаде, где и стояли ляхи своим малым отрядом, занималась обычной хозяйственной работой. Помогали местным, латали их дома, готовили еду, подшивали одежду, чистили оружие. Лагерь, рутина. Пока что мы не застоялись здесь. Пока что десятники и сотники держали в узде войска и давали им задачи, чтобы те не изнывали от скуки. Безделье самый страшный враг в войске. Когда идет осада или войско просто стоит и ничего не происходит, это изматывает, зачастую похуже марша. К тому же долгое стояние сил это выедание всего окрест и повышение уровня антисанитарии в разы. Средневековые войска должны двигаться. Хотя, далеко не всегда это помогает.

В моем войске все было ощутимо лучше потому, что каждый боец знал, за что сражается. Привил я им это базовое чувство патриотизма. Своим примером показывал, доводил до полковников, да и поначалу до простых бойцов. К тому же все они давали присягу, знали меня в лицо, видели и понимали — Родина не просто слово. И раз Игорь Васильевич, господарь, их куда-то привел и ведет дальше, так нужно.

Понятно, что такой запал мог закончиться. Но пока что он работал отлично. И я очень надеялся, что он задержится и даст некоторый задел на дела гражданского типа. Реформы требовали этого.

— Го… Иван. — Кашлянул один из сопровождающих, когда мы выехали из-за поворота к нужной нам слободке. — Вон оно и охрана наша вон.

— Хорошо. Едем неспешно. Паренька странного приметьте, потом скажете где был. Спокойно едем, обычно. А я смотрю во все глаза. Вперед.

— Сделаем.

Кони несли нас неспешно по небольшой улочке. Покачивались из стороны в сторону, поглядывали по сторонам, старались делать вид, что спокойны. Но получалось у них это, признаться, не очень. Видел, что нервничают все четверо.

Пока что меня никто не узнал.

Да и как признать сгорбившегося в седле дохленькой кобылы паренька в дырявом армячке. Не было никаких признаков господаревой прямой спины, грозного взгляда. Глаза я спрятал под шапкой, опустив ее прямо на брови. Лицо, бороду и усы чуть подмазал золой, чтобы цвет сменился. Да и вечером людям было больше дела до ужина, чем до того, чтобы смотреть на каких-то проезжающих мимо бойцов.

— Вон, на крыше валяется. — Проговорил совсем тихо один из моих сопровождающих.

Но я уже смотрел в оба.

Сама слободка чуть отставала от остального посада. Была несколько на отшибе и проезжали мы не то, чтобы прямо мимо нее, а скорее боком. Метров двадцать, тридцать. Если к ней ехать, то привлечем внимание, которое не нужно.

Пять домов, стоящих так, что они своими тылами создавали часть единого комплекса. Можно сказать даже поместья. Дополнялось все это еще и общим крупным сеновалом и несколькими хоз. постройками. Угадывался курятник и два свинарника. Помимо центрального входа имелось еще два. Остальное пространство было перекрыто частоколом и в паре мест небольшим плетнем. Пробраться туда и выйти наружу при желании труда бы не составило. Так что, если ночью кто хотел походить посмотреть что окрест, вряд ли ему легко можно было бы помешать.

Тренко молодец, организовал охрану. Причем люди стояли не только у главного входа. Трое бойцов сидели внутри у обособленного колодца. Журавль которого высоко торчал вверх. Еще две пары прохаживались, патрулируя задние, подступы к комплексу строений. Сейчас проскользнуть мимо них сложно. А вот ночью. И они более сонные и человеку пробраться, имея должны навык, не так сложно.

Ну а этот убогий, про которого так вещал Тренко.

Бросил взгляд на валяющегося на крыше.

Хм. Глаза не прикрыты. Не в раздумьях он, а наблюдает. Лежит так, что в любой момент можно вскочить и деру дать, если потребуется. С такого расстояния понять, конечно сложно. Но уверен я, что он по крыше этой перемещался туда-сюда на протяжении дня и считал, поглядывал, запоминал сколько нас. А также отмечал. Кто пришел, кто ушел. Какие силы явились и что происходит в лагере.

Если он не полный идиот, не дурачок, не человек больной и немощный, то легко может с этой позиции посчитать, осмыслить, понять, что и как творится в нашем лагере.

В глаза бы мне его взглянуть, но это слишком сложно.

— Заворачиваем. — Проговорил я одними губами. — И процессия наша двинулась дальше, отходя от слободки, пошла мимо околицы посада. Вблизи остатков неглубокого рва и надолбов.

— Объедем и по самой дальней улице обратно. Трое потом, чуть позднее. Один со мной. Ты. — Я указал на того самого, с кем переговаривался.

Все молча коротко, неприметно кивнули.

Разведка прошла в целом успешно. Я обдумывал увиденное и прикидывал, что мне со всем этим делать.

Вечер прошлого дня. Лагерь московских войск под Дорогобужем. Дом, выделенный Иоанну Груберу

Брат рыцарь молился. Он привез с собой из лагеря образок, поставил его справа от очага и сейчас, стоя на коленях, пытался смирить свой гнев. Ярость свою утихомирить, непонимание как-то притупить и ослабить. А еще, еще и это было позорно, он желал подавить свой страх.

Рыцарю с каждым днем становилось все страшнее наблюдать за войском московитов.

Эти люди работали как муравьи. На удивление, хоть шляхта и называла их восточными варварами и высмеивала, эти московиты работали слаженно. Они постоянно что-то делали, возились, копошились. И, что самое страшное, даже вечером Иоганн не слышал пьяных беспорядков, столь характерных в последние месяцы стояния под Смоленском. Эти варвары пели у костров. Грустная, непонятная его уху, мелодия разносилась над городом. Но по команде отбой почти все они отправлялись спать. За исключением дозоров ну и какого-то минимального количества человек, желающих еще поговорить в темноте о чем-то.

Грубер не понимал этих людей. И они пугали его.

Он добился у воеводы того, чтобы самому выводить своего скакуна к лесу. Размять, покормить. А больше для того, чтобы посмотреть, чем заняты московиты. И они… Они тренировались!

Французы и голландцы обучали пехоту. Конницей тоже кто-то занимался, но в лагере ее было не так много. Судя по всему, большинство конных частей занимались выдавливанием шляхтичей за Днепр и дальше к Смоленску. Очищались городки округи. Ну а пехоте в этом деле было участвовать весьма сложно, поэтому они молились и ходили строем.

Да. Да, дьявол! Они молились!

Иоанн видел, как тысяча человек становится на колени рано утром и слушает проповедь, а потом крестится и повторяет слова молитвы. После чего они разбирают пики и строятся в боевые порядки. Да, пока что работали они не очень слажено, но… Если дать этим людям несколько лет, с таким усердием они станут лучшей армией Европы. Европы?

А являются ли они частью Европы?

Брат рыцарь не хотел этого признавать и видимое все отчетливее пугало его. Если они не Европа, то кто? Монголы? Татары? Турки? Они отличаются внешне и по вере. Мусульмане. А эти — они христиане, пускай и еретики. И они… Они такие же как мы.

Дьявольское племя!

Изо дня в день все эти мысли возились в его голове, копошились, принимали разные формы. Но смысл был только один. С этой угрозой надо что-то делать. Господь всемогущий должен направить руку раба своего и показать, что. Как избавить мир от этих чудовищ в образе белого человека. Они же лжецы. Они выглядят как мы, но совсем иные.

Скрипнула дверь. Иоанн знал, кто это. Он ждал его. Ждал Тень.

— Что ты узнал? — Тихо проговорил рыцарь.

Его верный слуга и по совместительству глаза и уши, сделал несколько шагов вперед и опустился вблизи, чуть за спиной, по правую руку на колени. Шелохнулись одежды. Он перекрестился и начал говорить тихо, спокойно. Голос его почти всегда был таким, мертвецки ровным, спокойным, не несущим никакой интонации.

Тень. Его звали так не просто из-за умения скрываться. Нет, он мог становиться разным. Быть тенью кого-то. Очень быстрым если нужно или податливым. Вот сейчас, за последние дни, он умудрился втереться в доверие к этим московитам. Простаки не распознали в нем врага.

Все же они не идеальны, эти варвары. Довольная улыбка от такой мысли коснулась лица рыцаря.

— Что ты узнал? — Торопя, но все так же тихо, проговорил рыцарь.

— Игоря все еще нет. Я уверен в этом. Главный здесь, воевода. — Он вздохнул, перевел дыхание. — Тренко зовут его. Он безродный. Но почему-то даже бояре, которые хаживают к нам, считаются с его словом.

— Ты узнал где он? Где Игорь?

— Нет, мой господин. Не узнал. Думаю… Думаю это знает лишь малая часть людей. Может один Тренко. И все они молчат. Они ждут. Я слушал. Люди говорят, что Игорь ушел с полутысячей шесть дней назад. Ушел и исчез. Думаю. Он занимается… — Голос остановился, замер.

— Говори.

— Я не хотел бы. Это лишь домыслы.

— Говори. — Процедил рыцарь.

— Думаю, он ушел в дальний маневр. Думаю он нападет или уже напал на лагерь под Смоленском.

— Пол тысячи?

— Думаю, у него есть какой-то план.

Повисла тишина.

— Что еще. Что ты выяснил?

— Отравить их всех будет очень сложно. Днепр не единственный источник воды. Были бы они в походе, а не в городе, дело стало бы проще.

— Сколько сможем?

— Не больше сотни. Может две. Я могу испортить несколько колодцев. Но это будет слишком быстро раскрыто.

— Если убить Тренко? — Рыцарь задал вопрос прямо.

— Думаю… Думаю мой господин, что риск не оправдан. Этот человек лишь воевода. — Он помолчал, подумал, добавил. — Если ты прикажешь мне, я сделаю это. Но я уверен. Это риск того, что умрем мы все. Или… Или они все. Все шляхтичи. Мы же можем попробовать уйти завтра ночью.

— Какой будет толк?

— В том — то и дело, господин. Не уверен, что он будет. Возможно. — Тень задумался. — Возможно они переругаются. Наемники отойдут. Но. Сигизмунду нечем заплатить им. К тому же здесь есть шведы. Шведы не будут служить королю и Речи Посполитой.

— Ты прав.

— Что мне делать? Что прикажет мой господин.

— Смотреть и ждать. Мы должны убить этого Игоря. Мы вчера обсуждали, что тогда все должно рухнуть.

— Шансы велики. — Подтвердил Тень после короткой паузы.

— Ты не устал?

— Нет, я отдыхаю. — Казалось, в голосе слуги рыцарь услышал легкую усмешку. — Эти московиты очень добрый народ. Очень добрый и глупый. Мне… Мне даже отчасти… Нет, ничего… — Он поправился и выдал. — Ad maiorem Dei gloriam inque hominum salutem.

— Ad maiorem Dei gloriam. Игорь должен умереть.

Я вернулся, раздал важные и четкие указания по встрече посольства, повозился с бумагами, и где-то через полчаса по моим прикидкам явились ляхи.

Но опередили их примчавшиеся бояре и полковники. Узнали, что я вернулся и явились.

Слухи о том, что я привез короля, пока что никто не распространял. Все бойцы мои, участвующие в операции, валились с ног от усталости и отправились отдыхать. Да и за время службы при мне знали, не стоит раньше времени говорить о том что творится. Поэтому полтысячи разошлись в кремле по домам, занимались чисткой лошадей и отдыхом.

В крепости стало весьма людно и плотно.

Первым явился Трубецкой, вошел быстрой походкой, уставился на меня.

— Игорь Васильевич, господарь. А я уже… Мы уже… — Он действительно рад был меня видеть. — Уже думали ты сбежал от нас, покинул. — Перекрестился быстро. — Здоров ли, все ли в порядке, все ли хорошо? А то этот твой воевода… — Он кинул взгляд на Тренко, который помогал мне с бумагами. — Уж больно скрытный. Или сам не знал ничего.

— Как велено было, так и сделал. — Проворчал воронежский сын боярский.

С высокими московскими боярами да князьями сложно ему было пока что контакт налаживать. Чувствовалось, что нет у него понимания, как так эти люди его слушают. А тут все просто. Смута. Если в Тушинском лагере какого-то вора, лже-царя слушали, то человека поставленного тем, кого на царство все войско ставить хочет, точно послушают. Но, пока что это не в традиции, а больше исключение.

— Как же ты покинул нас — то? Где был?

За спиной Трубецкого в коридоре я услышал тяжелые шаги и пыхтение. Князь, судя по всему, тоже их услышал. Улыбнулся, чуть посторонился.

— Я как только… Как только! — Это был грозный старик Репнин. — Так сразу. Неужто…

Он уставился на Дмитрия Тимофеевича, выпалил.

— Здравствуй, князь.

— И ты здравствуй, князь.

— Садитесь, так и думал, что рады будете. Послов Речи Посполитой послушаем. Скоро будут.

— Ох уж эти… — Репнин зыркнул на Трубецкого. — Ляхи чертовы. Я к ним ни ногой! А звали! Приглашали, черти.

Он прошел вперед, глянул на меня и сел на лавку по правую руку. Но не прямо рядом, оставил место. Понимал, что все же Трубецкому я больше доверяю. Не стал пытаться из-за места спорить.

— Что, Дмитрий Тимофеевич, хаживал к ляхам? — Я уставился на боярина из тушинского лагеря.

Тот замер, вскинул на меня взгляд.

— Господарь, так… — Смутился. — Так врага — то в лицо знать надо. Ходил, говорил, развлекал Дорогостайского. Он человек в Речи Посполитой известный. Для Великого Княжества Литовского… — Он кашлянул, потише говорить начал. — Один из трех, на ком вся власть — то и вся сила Литвы держится.

— А кто же еще? Кто эти двое? — Я махнул рукой, показывая на место подле себя. — Ты садись, Дмитрий Тимофеевич, я зла не держу. Они же послы. Меня нет. Кому как не боярам с равными себе из иной стороны говорить. Тренко мой, Чернов. — Я ухмыльнулся. — Он, конечно человек верный безмерно, и войска ему верны и руководит толково, но все же для шляхты, думаю, ваше боярское общество ближе. Да и дел у воеводы больше, чем у каждого из вас. Все войско на нем.

— Спасибо, господарь. — Проговорил Тренко. Он занял место по левую руку. Пара писарей засуетились, начали убирать бумаги. Раз совет планировался, то лучше стол расчистить для кушаний.

Один спросил с поклоном:

— Господарь, может ужинать изволишь.

— Нет, рано. — Я отрезал.

Есть и делить хлеб с врагами не дело. Да, был план превратить этих самых врагов в союзников, возможно временных, возможно на постоянной основе. Но, пока что мы люди готовые перебить друг друга, стоящие друг против друга, так что ломать хлеб не стоит. А с боярами, полковниками, потом можно и потрапезничать, когда шляхта обратно к себе в слободку уйдет.

— Все так, господарь, все так. — Трубецкой неспешно прошел, пока суета вокруг стола была, сел ближе ко мне, справа. — А что до еще двоих из Литвы. Так это дело известное. Радзивиллы и Сапеги. — Он голос понизил, наклонился ко мне. — Дорогостайский он же кто? Маршалок. Что-то вроде главного московского, почетного воеводы у нас. Распорядитель княжеского двора. — Он пожевал губами задумчиво, собрался, добавил. — Лицо достойное и род его богат, но…

— Но не настолько? Верно?

— Жигмонт не зря его к нам послал. Твой ход с младшим Сапегой, уверен, расценил король Речи Посполитой как призыв к каким-то действия. Восстанию, смуте. И разорвать в моменте двух важных в Литве людей толковая мысль…

В коридоре вновь затопали сапоги. Зашел, поклонился Голицын младший.

— Здрав будь, господарь, Игорь Васильевич.

За ним почти сразу следовали остальные мои полковники. Все прибывали и прибывали. И, как уже сложилось по традиции, получалось бояре и князья садились по одну сторону, а народ более простого происхождения, казацкие атаманы, наемники, по другую.

Потратив какое-то время на приветствие, я вновь обратился к Трубецкому.

— Давай, пока шляхту ждем, говори мысли свои.

Видел я и ощущал, что весь мой офицерский корпус в предвкушении находится. Сидят, ждут, думают. Перешептываются. Где я был и что делал, куда пропал и для каких целей никто не знал. Возможно догадывались. Но, все верили, раз тут собрались все это раскроется. А с учетом того, что понимали мои полководцы, что будет встреча с посольством от Жигмонта, то хотели видеть и слышать, что же произойдет. Чего ждать. Чтобы из первых уст.

Тем временем Трубецкой собрался с мыслями и продолжил.

— Так вот, маршалок Дорогостайский человек уважаемый, но… Как бы сказать. Это как… Ну фигура ценная и власть есть, и сила, но по ряду причин больше… — Он кашлянул. Мялся и как-то выдать четко не мог. — В общем ты, господарь, думаю понимаешь.

— Допустим.

— Вот. А дальше. Сапега Лев. Он канцлер. В его руках вся сила. Первый человек считай в Литве. И его племянник с нами дело имел. Видано ли такое.

— А третий кто? Радзивилл?

Вспомнилось мне, как в известной мне истории, именно носитель этой фамилии перешел под подданство к шведам, чтобы якобы спасти Речь Посполитую. Как итог — Потоп, Руина и прочие неприятные события, чуть не стоившие существования государства, как хоть какого-то единого целого образования. Повезло, что только частью земель расплатились.

— Сиротка. — Кивнул Трубецкой. — Старик. Ему уже за шесть десятков перевалило. Николай Христофор Радзивилл. Воевода виленский. А так сложилось, что в Литве этот воевда первый среди прочих воевод. Ну и сам понимаешь, господарь. На сейме это важнейшая фигура.

— Значит трое. — Я хмыкнул. — И один из них у нас. Говорить пришел от лица… А вот интересно, вроде же от лица Жигмонта, а может чего и от Великого княжества самого скажет? От сейма.

— Тут сложно, господарь, но ты мудр. Я к нему подход искал. К Дорогостайскому. Говорили мы о многом, о разном. Но как-то… — Кашлянул князь, ощерился. — Лях он и есть лях, господарь. — Будто опомнился, добавил еще, заслышав шум во дворе. — Пока идут, еще мысль господарь. Помимо трех этих есть еще четвертый. Он… Ян Кароль Ходкевич. Он же гетман великий литовский. Только пока что со шведами на севере занят. Говорят, опасный он, полководец отменный. Малыми силами там в болотах лифляндских, где пехоте самое раздолье, шведский бьет их.

Ага, помню я эту фамилию. Прорывался он в Москву, с ополчением бился, только не вышло. Минин с Пожарским остановили, а потом уже и осажденные в столице сдались. Но, сейчас ход истории повернулся прилично. Сильно сменился. И если идти мне на север, там проблемы решать, то знать надо, что Ходкевич там. И либо пытаться сделать его своим союзником против шведов, либо бить.

А со шведами воевать мне совершенно не с руки сейчас.

На этих мыслях моих в помещение приемного пока, которое и так уже прилично полнилось людьми, вошли четверо.

Шляхтичи, трое. Этих я опознал сразу. Первый лет сорока, начинающий седеть, с орлиным профилем, напыщенно богато одетый. Сразу видно — глава делегации. И двое, для порядка, для свиты. Ну а вот четвертый вызывал даже больше вопросов и привлек мой интерес. Небогато одетый на европейский манер человек. Профиль больше южногерманский или даже итальянский. Резанные черты лица, отмеченные худобой.

Постился он и аскезу держал, это уж точно.

Интересно, а тот слуга при нем или нет? Мои люди должны были все это приметить и разглядеть. Ничего не упустить. Именно поэтому Афанасий и Богдан были поставлены снаружи. Наблюдать и примечать. Со мной остался только Абдулла. Пантелей занимался Жигмонтом. Ну а несколько рядовых бойцов из сотни Якова, в нужный момент должны были пустить сюда гонцов, которых мы у Днепра перехватили.

Все было спланировано и поставлено. Все ждало своего часа.

— Здравствуй, воевода, Игорь Васильевич. — С несколько чавкающим и шипящим акцентом, но на вполне достойном русском, проговорил посол. Представился, давая понять, что я не ошибся. — Великий маршалок литовский Кшиштоф Николай Дорогостайский. Послан к тебе королем своим Сигизмундом польским, Великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким и прочия и прочия. — Он сделал легкий реверанс, который по этикету, как мне казалось, можно было показать равному себе.

Ну да и плевать, мне до расшаркиваний и чинопочитания никогда дела особо не было.

— Здравствуй, посол короля Речи Посполитой. Рад видеть тебя. Рад что дождался. — Я сидел, смотрел на него. Выжидал.

Дорогостайский прищурился. Видимо он надеялся, что я поднимусь и окажу ему какое-то дополнительное уважение, но… Какого черта? Я буду играть по своим правилам, а он пускай смотрит и либо принимает их, либо едет обратно в свой разваливающийся лагерь под Смоленском.

— Я приехал от короля Сигизмунда говорить с тобой.

— Ну так говори. Что король решил? Готов ли он принять мой вызов? — Я смотрел ему в глаза с довольной усмешкой.

Повисла тишина. Напряжение росло. Чувствовалось, что шляхтичи рассчитывали на несколько иной прием. Более благосклонный, что ли. Только вот с чего?

— Игорь Васильевич. Если я верно произношу имя твое, воевода. Сигизмунд король. Он благословлен Папой. И… Он не считает возможным скрещивать клинки с тобой, воевода.

— Ясно. Тогда что он просил тебя передать? О чем мы можем говорить? Вы стоите у нашего города, мы стоим здесь у Днепра. Два дня, и мое войско подойдет к Смоленску. Будет бой и… — Я замолчал, уставился на него.

Дорогостайский замер, казалось он изучал меня, изучал обстановку. И не очень понимал, как так вышло, что с ним говорит совсем еще молодой человек и все вокруг него молчат. Мой образ и то, как я себя веду, как подчиняются мне люди, и кто они, не сходились в голове маршалка Великого Княжества Литовского воедино.

— Мой король… Мой король… — Он собрался. — Не хочет войны. Твоя земля, воевода, Игорь, сын Василия. — Маршалок очень четко подчеркнул именно слово воевода. — Она пережила многое. Смута, мы знаем что это. У нас это зовется Рокош. И мы хотим мира.

— Так зачем вы пришли под Смоленск?

— Смоленск был городом Великого Княжества Литовского, воевода.

— Да? Только Великое Княжество не воюет со мной, и с Московией, с Россией! — Я повысил голос. — Это частная война вашего короля. Как это не странно звучит.

Он уставился на меня пристально, прищурился. Все еще не понимал, как так жестко мог говорить с ним человек, в два раза младше его. А я перешел в наступление.

— Ясновельможный Кшиштоф. Я могу предложить тебе… — Расплылся в самодовольной улыбке. — Именно тебе и русским людям из Великого Княжества Литовского. Я могу предложить собрать свои силы и уйти. Тогда… тогда вы будете жить.

— Да кто ты такой! — Взревел один из замерших за спиной Дорогостайского сопровождающих. — Кто ты? Какой-то воевода! Как смеешь ты говорить так с самим маршалком! Встань! Он выше тебя по роду! Он старше тебя!

Дорогостайский дернулся, словно его пырнули ножом. Мои полковники напряглись, но я лишь усмехнулся, смотря пристально в глаза главного переговорщика.

— Скажи своему псу, чтобы он заткнулся. Если я встану, то вы все умрете.

Тот, что выкрикнул эту гневную речь, зашипел. Дорогостайский дернулся еще раз. Но в этот момент в дело вступил доселе молчавший рыцарь. Рука его легла на плечо разоравшегося пана, сдавила его так, что тот чуть даже присел.

Через мгновение он заговорил. На удивление он не плохо говорил на русском. Да, у него слышался акцент.

— Игорь Васильевич. Воевода русский. Господарь… Господарь московский, если я… Я верно говорить. Прошу простить моих… Моих спутников. Они слишком… Ре… ретив… Ретивый. — Он поклонился. Ощутимо более уважительно, чем это сделал Дорогостайский. Но в интонации его и манерах я видел больше работу, чем уважение. Он делал это потому, что так было нужно. Он гораздо лучше понимал ситуацию. — Ясновельможный Кшиштоф Дорогостайский я говорить. Твой человек… Твой человек лучше молчать.

Маршалок побледнел. Это было видно даже через все помещение. Скрипнул зубами, это было видно по движению челюсти, но кивнул, отступил на пол шага.

Наконец-то рыцарь выпустил плечо шляхтича и сделал шаг к столу. Навис над ним, словно человек, олицетворяющий некую могучую силу. А может оно так и было. Ведь если это тот, о ком я думаю, то за ним Ватикан и Папа, а это очень и очень много.

— Я рыцарь иезуит Иоанн Грубер… — При упоминании ордена среди моих людей прокатились шепотки. Все глаза со злобой уставились на этого немца. — Вижу, мой орден известен твой… твоим людям. Я послан сюда король Сизимунд. Король просить меня узнать тебя получше. Понять, что ты за человек. Я видеть… Я вижу… — Он сбился. — Ты молод, ты силен. Зачем ты рисковать? Зачем воевать мой король Сигизмунд? Отдай Смоленск и мы уйти. Мы подписать вечный мир твой страна. Мой король назвать тебя брат… Даже нет. После вечный мир он назвать тебя любимый брат. И мы вместе воевать против магометан. Твой страна и страна мой король страдать. Татары. — Его глаза уставились мне за спину на, казалось бы, дремлющего Абдуллу. Я, хоть и не видел своего татарина, был уверен, что он занял именно такую позу, потому что почти всегда на советах, если он не стоял за моим плечом, то было именно так. Дремал в углу. — Татары наш единый… Общий враг.

А он наблюдателен. Стоял, смотрел, пока Дорогостйайский распинался, отмечал и примечал. Но, это все слова. Я уверен, он понимает, я пошлю его к черту.

— Мои люди знают о твоем ордене, рыцарь. — Я уставился ему прямо в глаза. — Знают, потому что иезуиты не раз пытались убить меня. Они хотели спалить Москву. Нашу столицу. Они заплатили татарам… — Лицо мое исказила кривая усмешка. Я показал ему ненависть специально, чтобы он знал, мы не друзья, не союзники, мы враги. — Они заплатили, чтобы наш, как ты говоришь, общий враг разграбил весь юг моей страны. Иоанн Грубер, твой орден сделал очень много плохого для нас. Людей русских или как вы их зовете, московитов. — Взгляд мой перешел на Дорогостайского. Вроде бы ясновельможный отошел от шока. — А тебе, Кшиштоф, люб твой спутник?

— Это… Это не имеет отношение к делу. — Проговорил он зло. Шляхтича явно бесило то, что рыцарь влез в переговорный процесс.

— Да? Иоанн Грубер, что еще передавал твой король Сигизмунд?

— Он не желал войны. Но, он считает, что ты. — Это было сказано четко мне в лицо. — Ты, господарь московский должен заплатить за… За…

— За то, что вы разорили мои земли? — Я рассмеялся.

— Тебе есть что добавить, Кшиштоф Дорогостайский?

— Наше войско, если ты не согласишься. — Голова маршалка дрожала. Я чувствовал, что он находу ищет аргументы. — Наше войско выступит к Днепру и ты не сможешь перейти реку, воевода. Мы не дадим тебе. Смоленск умрет с голода. Скоро… Скоро нам придут пушки. И тогда дни города будут сочтены. Мы придадим его огню и мечу. Сдай его и… И люди не пострадают.

— В эту игру можно играть вдвоем. — Я усмехнулся. — А что если, Кшиштоф, я предложу тебе поднять мятеж против твоего короля? Он же начал войну, неодобренную сеймом.

Два шляхтича за спиной своего предводителя потянулись к саблям. Тот болтун, которого осадил рыцарь, выпалил.

— Тому не бывать. Это измена!

— Заткни рот этим двоим или это сделают мои люди. Сказал я спокойно. И послушай. И ты… — Я перевел взгляд на рыцаря. — Послушайте оба. Я предлагаю тебе, маршалок Великого Княжества Литовского, вернуться в лагерь, поговорить с Львом и Яном Сапегами. Написать письма сенаторам. Самое важное Радзивиллу и, возможно, Ходкевичу. Провозгласить конфедерацию или рокош. Как у вас там все это зовется и… Поскольку ваш король Сигизмунд запятнал честь, голосовать за избрание нового короля или… — Я смотрел ему прямо в глаза. — Или! — Неспешно начал подниматься, распрямляться. — Или за отделение Литвы от Польши и отмены унии, объединяющей вас воедино.

— Что ты такое… Что за… — Замотал головой Дорогостайский. — Ты безумен. Ты… Ты…

А рыцарь смотрел на меня со все нарастающим интересом и ужасом.

— Безумен? — Я рассмеялся. — Пора показать тебе, маршалок, твоего короля. Введите!

Дверьца за моей спиной в небольшую коморку, где жил писарь, отворилась и ведомый Пантелеем, пред всеми собравшимися предстал король Сигизмунд собственной персоной.

Повисло молчание.

— Король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жемайтский, Ливонский, а также наследный король Шведский, Готский и Вендский. И… — Я выдержал краткую паузу. — Мой пленник!

Сказать что появление короля Речи Посполитой в приемном покое вызвало шок, ничего не сказать. Даже мои полковники, офицерский корпус, ошалели. А они были привычны ко всяким моим странным деяниям.

— Так вот зачем… — Простонал Трубецкой. — Так вот.

— Слава господарю! — Взревел старик Репнин. — Слава!

Это немного спасло ситуацию, полтора десятка глоток заорали мне славу. А я смотрел через стол на бледных, трясущихся и совершенно выбитых из колеи, шляхтичей. Рыцарь вел себя более сдержанно, но тоже недоумевал.

Когда вопли чуть стихли, я услышал из-за спины недовольный голос короля на французском.

— Я не твоя кукла, Игорь Васильевич. Я король! Дьявол! Я король Речи Посполитой!

Я повернулся к нему вполоборота, взглянул на пошедшего пятнами от злости человека. Его аж трясло от такого унижения. Но, а что он мог сделать?

— Хочешь сказать что-то своим людям, твое величество? Или увести?

Жигмонт прошипел что-то бессвязное.

— Уведи его, Пантелей. Показали и хватит. — Махнул рукой, повернулся обратно, навис над столом, оперся руками, уставился в глаза Дорогостайскому. Процедил громко. — Ну что⁈

— Это… Это…

— Ты навлек на себя гнев всей Речи Посполитой! Мы не потерпим! — Зло и громко начал говорить рыцарь иезуит. — Мы, Игорь Васильевич! Мы требуем вернуть нам Сигизмунда. Или вся Речь Посполитая встанет, как один, чтоб защитить своего короля.

— Да? А может быть вся Речь Посполитая выберет себе нового короля? — Я усмехнулся. — Я готов отдать Жигмонта через третью сторону, Швецию. Чтобы все стороны конфликта были удовлетворены и между нами был заключен вечный мир. Не перемирие, после которого вновь вспыхнет война. Зачем нам такое. Мир.

— Позор… Какой позор… — Донеслось от двери, где в тенях стоял маршалок и его люди. — Это… Это по-настоящему тяжелый день для Речи Посполитой. И… — Он поднял глаза на меня. — Возможно хороший день для Великого Княжества Литовского.

Иезуит повернулся к нему.

— О чем ты?

— Ты же все видишь. Король… — Дорогостайский, бледный, совершенно потерянный, качал головой. — Король стал пленником. Это не колдовство, не заговор… Хотя… — Он резко ощерился. — Твои люди, Иоанн Грубер, охраняли его. Ты здесь… И… — Глаза маршалка прищурились, уперлись в меня. — Может это все… Заговор? Предательство!

— Что ты такое говоришь! Мы здесь в стане врага! Нужно отринуть противоречия и сплотиться!

— Вы, иезуиты, всегда были себе на уме. Вы ведете свою игру. Может… — Распалялся Дорогостайский. — Может это ты сговорился с московитами. А нас… Нас всех здесь перережут.

Рука его потянулась к сабле.

— Кшиштоф. Успокойся. — Я поднял руку в останавливающем жесте. — Вам здесь ничего не грозит. Если хотите перерезать друг друга, езжайте за Днепр и делайте это при свидетелях из своих панов. Мне тут мертвые дипломаты не нужны. Я человек чести, я чту традиции неприкосновенности. Если только… — Лицо мое исказила хитрая ухмылка. — Если только вы сами не решите сотворить что-то недоброе.

Шляхтичи и немец продолжали буравить друг друга тяжелыми взглядами. Ну а я решил добивать их.

— Ясновельможные, и ты, пан рыцарь. Помимо вашего короля есть еще кое-кто. Введите!

В коридоре послышались шаги и двух шляхтичей, которых я встретил у Днепра, ввели в зал. Они ошалело смотрели на меня, на собравшихся, на Дорогостайского и иезуита. Рука одного легла на пояс, ища саблю. Мои люди все же разоружили их. Они не официальные послы и нечего ходить по двору терема, где собрался весь свет моего войска, с оружием на поясе.

— Предатель! — Взревел один из них, смотря на Иоганна Грубера.

— Кто ты? О чем говоришь! — Рыцарь отступил на шаг.

Он был зажат между моими людьми, сидящими и наблюдающими за происходящим, и уже пятью шляхтичами, стоящими под присмотром охраны у входной двери. В приемном покое становилось душно. Народа слишком много, а воздуха не хватает.

Один против всех. Но надо отдать должное иезуиту, держался он лучше всех прочих. Говорил толково и по делу. Опасный противник, страшный враг, которого очень и очень сложно сломить, запугать и сбить с выбранного пути.

Пришедшие перешли на польскую речь, стали выдавать злобные, обвинительные фразы.

— Здесь говорят на русском! — Взревел я. Дал четко понять, что все мы должны понимать, что происходит. — У вас, вестовых, было донесение к маршалку Дорогостайскому. Излагайте!

Перевел взгляд на иезуита, отступившего к стене.

— А ты слушай. Здесь никто никого не убьет. Здесь мы говорим. А дальше… — Хмыкнул. — Дальше сами решите.

Вестовые пришли в себя. Тот, самый говорливый из них, сделал шаг вперед, поклонился мне слегка подрагивая всем телом. Судя по всему злость и ярость клокотали в нем. И это мешало трезво мыслить.

— Воевода московский. Спасибо за защиту и за то, что разместил нас у себя. — Худо бедно он поклонился еще раз, повернулся вполоборота к Кшиштофу, поклонился уже в третий. — Кшиштоф Николай Дорогостайский, маршалок Великого Княжества Литовского. Я к тебе от Льва Ивановича Сапеги, великого канцлера нашего. Скажу слова страшные. Король наш в плену у… — Он смешался, ситуация была действительно нетривиальной. Все они знали, что король в плену у меня, но сообщение стоило передавать так, как оно выдано. — Король Речи Посполитой в плену у московитов. Сапеги страшатся, что ты и люди твои подверглись побиению и послали нас к… К московитам, к господарю их Игорю Васильевичу, прознать о происходящем. Молить не губить тебя и испросить… Испросить, что хочет господарь Игорь Васильевич в качестве выкупа за короля нашего… Так же… — Он опять сбился, набрал побольше воздуха в легкие. — Так же Лев Сапега просит передать… — Глаза вестового уставились на иезуита. — Передать, что немецким рыцарям веры нет. Они охраняли короля той ночью. Они стояли подле его шатра. Они допустили случившееся.

Я переводил взгляд с Дорогостайского на Грубера и понимал, рыцарь в очень и очень плохом положении. Скорее всего всех его собратьев немцев в лучшем случае пытали и пленили. А в худшем, предали смерти. Все же никакой причастности они к похищению короля не имели. Разгильдяйством их действия тоже назвать сложно. Я пробрался мимо них, мимо дозоров в лагерь, забрал короля, вынес. Меня прикрыли мои люди. Это очень сложная задача, но мне в своей прошлой жизни доводилось делать подобное имея против себя людей, ощутимо лучше вооруженных и снаряженных. Да, конечно королей я не похищал. Но некоторых глав нежелательных группировок, было дело.

Справедливости ради немцев обвинять было нельзя. Но то, что говорили эти паны вестовые, мне нравилось. В лагере разлад. Послушаю еще, может чего еще интересного узнаю.

Вестовой тем временем замолчал, перевел дух кратко и завершил.

— Я нес весть о том, что прошлые дни, очень тяжелое время для нас всех. Я надеялся видеть тебя, Кшиштоф Дорогостайский, в добром здравии и должен был сообщить, что рыцари предали нас.

— Нет! — Наконец-то иезуит не выдержал. Его рука рванулась к рукояти клинка. — Иисус! Мария! Что за безумие! Мы самые верные королю люди! Мы его длань! Мы длань господа нашего!

— Вы устроили заговор против короля. Слова твои, предатель, идут наперекор делам. Из-за вас наш славный Сигизмунд в плену у московитов.

— Ну что, брат Иоганн Грубер, мы же отлично поработали. Ты разделил тех, кто мог сплотить войско, а я похитил короля. Дело сделано. — Улыбка на моем лице была максимально искренней. — Теперь ты можешь оставаться у нас. К вящей славе Божией. Ad maiorem Dei gloriam.

Мои полковники, услышав незнакомую речь, но вполне ранее слышимые слова, уставились на меня. Рыцарь отпрянул еще сильнее. Вжался в стену. Охрана следила за тем, чтобы он не выкинул ничего дурного, а шляхта переводила взгляды с него на меня.

— Нет… Нет! — Взревел он. — Кто ты? Кто ты такой? Vade retro, Satana! — Дальше он начал читать молитву, которая потонула в гуле голосов. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus…

— Уведите господина рыцаря, выделите ему и его слугам, если таковые есть, дом здесь в кремле, подальше от ясновельможных панов. Заберите из его прошлого жилья все имущество, которое он только посчитает нужным. И, что важно. Оградите от всякого нападения со стороны шляхты и моих людей. — Я махнул рукой, добавил. — Действуйте. И… Господин Иоганн Грубер в легком шоке, помогите ему и смотрите, чтобы не… Бесновался.

С этими словами мои люди окружили пана рыцаря, продолжавшего читать молитву, и повели его на выход. В приемном покое стало чуть менее людно, но не менее душно и напряженно. Я же перевел взгляд на Дорогостайского и людей, стоявших с ним.

— Ну что, ясновельможные паны? В ночь я вас не отпущу, придется до утра терпеть наше гостеприимство. — Криво улыбнулся, смотрел через стол пристально. — Что по вопросам от Сапеги могу сказать… — Выдержал паузу, давящую и гнетущую. — Мои условия. Вы уходите из-под Смоленска. При нас остается… Остается один из ваших ясновельможных панов с посольством. Чтобы поддерживать связь через ваших людей. Им гарантирована жизнь, питание и походное проживание. Сами решите, кого к нам отправить. Когда мы разберемся со всей той Смутой, которая при вашей помощи на Руси заварилась, мы проведем переговоры. Думаю… Думаю в Пскове. Трехсторонние. — Я криво улыбнулся. — Возможно четырехсторонние, тут от вас зависит. Россия, Швеция и Речь Посполитая. Или, если случится у вас рокош, то Великое Княжество Литовское и Польша. По отдельности, как отдельные стороны конфликта.

— А если… Если… — Начал было Дорогостайский

— Если вы не уйдете, то мы попросту перебьем вас всех. Ты же слышал, маршалок Кшиштоф, что у вас там под Смоленском не все хорошо. Мы обложим вас со всех сторон. Не сомневайся, и сделаем так… — Я нахмурил брови. — Сделаем то же, что и с Жолкевским и его воинством.

— Это… Это, немыслимо. — Ясновельможный никак не мог поверить в то, что здесь увидел, услышал, и что с ним и его людьми приключилось. Он ждал простого разговора, затягивания переговоров. Надеялся разузнать про меня получше. Выиграть время пока к Сигизмунду под Смоленск придут пушки, и пока он не найдет новые средства для оплаты наемников. Судя по всему, все это решалось довольно быстро, и за месяц ситуация у осажденных сильно ухудшилась бы. Только вышло совсем иначе.

Люди этого времени мыслят медленными категориями. Для них месяц очень малый промежуток времени, а для меня месяц — это уйма дел, которые надо решить, и сотни задач, на которые надо ответить.

Привычка быстро решать очень и очень важна. Если раньше меня вытаскивали навыки фехтования и прочие боевые умения, то в последнее время именно работа со временем и его понимание стали новым козырем. Пока враг сосредотачивается и ждет, я бью.

— Это реальное положение дел, Кшиштоф Дорогостайский. Ты же видишь, что стоящее у Смоленска войско сейчас не устоит. Мы не друзья. Но. Скажу тебе важную вещь, которую донес и до Яна Сапеги. — Вздохнул, глядя ему прямо в глаза. — Все мы, не поляки и не татары. Мы люди русские. И хотя время и ситуация разделили нас и сделали довольно разными… Все же я верю, что у нас много общего. Сможем мы жить в мире. Да, ты в отличии от Яна не православный человек. Но, думаю, ты понимаешь также как и он, что вы в меньшинстве в Речи Посполитой. И вас и православных будут давить. Польские магнаты богаче и сильнее. На сейме у них больше власти. Они все больше смотрят на запад. Им все меньше интересно то, что происходит на востоке. Вы становитесь для них ресурсом. Они же и из нас хотели сделать такой же ресурс. Возглавить и заставить служить на их благо. Зачем вам это?

Дорогостайский молчал, скрипел зубами, сопел.

— Шведы вам ближе по вере, хотя они протестанты, а не кальвинисты. Все же это как православный и униат, несколько разное. — Я пожал плечами. — Но, русская кровь, она… Я думаю, она объединяет нас во многом. И, со временем, забыв про старые обиды, мы бы смогли найти много общего.

— Ты… Ты… Говоришь очень странные вещи. Мы… Мы служим королю. Он… — Я слышал в его голосе сомнения.

— Он выбирается вами. Сегодня он швед и католик. А завтра кто? Чьи интересы вы здесь под Смоленском отстаиваете. Это даже не война Речи Посполитой против Московии, как вы зовете нас. Скоро. Уверен, очень скоро, разразится большая война в Европе. И вы там будете умирать за интересы Габсбургов. Ваши поля, дома, семьи будут пустеть, а магнаты Польши заберут все то малое, что осталось у вас своего.

Тут я, конечно, приукрашивал и давил на больные места. Но для меня было важно, чтобы этот человек понял, что я хочу от него. Сам осознал, а не услышал в моих словах прямое наставление и приказ. Ему за сорок, мне дай бог двадцать. Он не прислушается к мальчишке. Но если я заложу ему в голову зерна, из них может прорасти весьма приличный урожай.

— Но ты иезуит!

— Серьезно? — Я рассмеялся.

Доселе перешептывающиеся, переглядывающиеся мои люди малость успокоились. А они привыкли к моим странностям, но чтобы при них выдать фразу о том, что мы с братом рыцарем из одного теста, это я конечно прилично палку перегнул. Но, так было нужно. Этот человек и его слуга, вот кто мои настоящие враги. А стоящий за ними Папа, считающий себя наместником божиим на земле… Тоже та еще фигура, жаждущая решить свои амбиции за счет тысяч жизней, даже не знающих его людей.

Большая политика дело сложное. Оно и с голландцами заигрывать долго нельзя. Нельзя вставать в зависимость. Нужно научиться, встать на ноги и окрепнуть. А потом… но я отвлекся.

Уставился на Дорогостайского, повторил.

— Ты серьезно думаешь, маршалок Великого Княжества Литовского, что я иезуит? Я убил своей рукой главного… Как его там… — Я действительно забыл титул Мстиславского. В привычных мне рыцарских орденах это, пожалуй, могло называть маршалом, комтуром или как-то еще. — Главного иезуита над моими, русскими землями. Я убил Мстиславского. Меня пытались убить его люди, тоже рыцари. И не раз. Они сделали столько отвратного для моей России, что даже не сосчитать. — Обвел взглядом всех собравшихся моих полковников. — И здесь тебе, при всех своих верных людях, боярах, полковниках, воеводах, говорю. Иезуитов я буду искоренять пока они не уберутся с моей земли. Уж больно они жадные до власти. Слишком сильно стремятся насадить свое влияние, где б то ни было. — Сделал краткую паузу, смотря в глаза Кшиштофа Дорогостайского. — Думаю, ты знаешь. Ты сам ненавидишь этого рыцаря.

Маршалок инстинктивно перекрестился.

— Тебе есть что еще сказать? Если нет, то утром ты покинешь со своими людьми мой лагерь. У тебя три дня. Через три дня я выступлю к Смоленску.

Посол выглядел совершенно разбитым, потерянным, не понимал что происходит. Слишком много информации, слишком много всего навалилось на него в единый момент. Он готовился к одному, а случилось совсем иное.

— Мы… Мы… Можем еще кое-что предложить. — Пролепетал он.

— Предателя и перебежчика Куракина? И похищенную им из монастыря Ксению Годунову? — Я резанул по живому, дал понять, что знаю про это все.

Вгляделся в тех двоих, что прибыли со мной от Днепра. Лица их исказила злая гримаса. Видимо они хотели говорить об этом наедине с Дорогостайским. Оттянуть как-то мое решение, предложить взамен короля этих людей. Но… Это же глупо. Я в жизни не поменял бы Годунову на Сигизмунда. Да. Девушке придется плохо, тяжело. Кошмар ее жизни продолжится и мне по-настоящему жаль. Но, здесь я не для того, чтобы жалеть. В этих переговорах я минимизирую потери. Выменяй я короля на нее сейчас, это бы обернулось затяжной войной с Речью Посполитой, в которой погибли бы сотни, тысячи, а от голода и лишений, скорее всего десятки тысяч.

Нет, такой обмен невозможен.

— Ты хорошо осведомлен, Игорь Васильевич. — Неровным голосом выдал Дорогостайский. — Я… Я поговорю со своими людьми, и мы… Мы поутру отправимся к Смоленску. — Он поклонился, сделал шаг назад, распрямился. — А как же те… Те люди, которых ты просишь оставить у себя?

— Это может подождать. Мне нужна связь с тобой, Сапегами или кем-то еще, кто может говорить от Великого Княжества Литовского. Моих людей по дороге могут перехватить. А ваших, думаю нет. Да и у тебя к своим людям будет больше доверия, не так ли?

Он ничего не ответил, вновь поклонился. Вышел, и вместе с ним приемный покой покинули остальные шляхтичи. Уходили нетвердой походкой. Все же удалось мне выбить у них землю из-под ног. И это меня радовало. Все пока что складывалось по плану. Может не по наилучшему, но по приемлемому.

Осмотрел взглядом оставшихся в приемном покое, улыбнулся. Сейчас еще говорить придется. Но, надеюсь не так долго и тяжело, как с рыцарями и шляхтой.

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50 % на Единственную на АТ серию книг о службе советских пограничников в Афганистане.

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок

Читать здесь: https://author.today/work/393429

Утро того же дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

На сон канцлеру Великого Княжества Литовского удалось выделить всего ничего. С вечера в лагере казаков начался какой-то сущий бедлам. Если у людей почтенных, панов ясновельможных сейм, конфедерация, то у этого отребья — круг. Что за варварские обычаи!

Дьявол! Собрались, орали, палили. Даже кого-то прирезали, судя по весьма смутным докладам.

Но самое важное, Петр Олещенко власть удержал.

Лев сидел в походном кресле, массировал виски и слушал доклад за докладом. С каждой минутой он все отчетливее понимал — все хуже, чем он думал. Почему? Да потому, что войско разваливается. Врага нет, он стоит за Днепром. Идти на него сущее безумие. Они не могут взять достаточно войска, чтобы сражаться с этим Игорем Васильевичем. Либо бросить осаду и уйти, либо…

Либо вот так, как сейчас все больше понимая, что все развалится и завершится далеко не славной победой войск Речи Посполитой.

Что случилось за прошлый вечер и это утро?

Да дьявол, столько, сколько не происходило за все месяцы осады.

Казаки, с них все это безумие и началось. В них и был камень преткновения. Но, как не ужасно это признавать, без них осада грозила рассыпаться уже сегодня или завтра утром. Казалось бы этих мужиков там десять тысяч. Но. Но! Это не так! Примерно половина разошлась по всей Смоленщине, грабила, убивала, стояла на постое у местного населения и пыталась как-то выжить. Да, сейчас некоторые возвращались. Злые, напуганные, побитые. Они говорили, что москали… Да, именно москали, а не московиты и русские гнали их, как чертей, метлой поганой. Злости в казацком люде довольно много. Они не благородные паны, многие просто разбойники, легко переодевающиеся. Сегодня лиходей, завтра казак, послезавтра черт.

Сапега вздохнул.

Он никогда не любил Запорожцев. Никогда не считал их хоть какой-то достойной силой в поле. И ни за что бы не согласился стоять рядом с ними в осаде одного города. Если бы. Если бы! Была хоть какая-то замена. Казаки дешевы, непритязательны, умеют копать. Да они сами почти московиты. Только среди этих восточных варваров есть те, кому еще ведомо слово честь. У них есть какое-то подобие шляхты. А у казаков? С кем говорить — то? У них гетман и полковник выглядят беднее среднего шляхтича. И это если отбросить всех тех, чей род идет из крепкой семьи магнатов.

Казаки полдела. После тяжелой ночи Петр Олещенко прислал вестового с донесением. Осталось их чуть больше трех тысяч. И еще где-то тысячу он соберет. Уверен, что соберет за семь, десять дней.

А было десять!

Остальные за ночь разошлись, разбежались. Канцлер был уверен, что некоторых побили свои собратья, а кого-то шляхта. Дело такое. Иметь в округе непонятные воинские контингенты, лояльные дьявол пойми кому, безумие. Лучше похоронить их. Но, казаки знали, что будет так. И разбегались с особым умением. Бросали все кроме самого ценного, оружия и припасов.

А из лесов окрестных их выкуривать и выковыривать — полнейшее безумие.

Ладно. Сапега вновь помассировал виски. Дальше. Что же дальше!

Немцы Вейхера. О, это отдельная головная боль. Староста Луцкий, человек уважаемый. Явился сам с зарей. Уставший, понурый. Ночь далась ему тоже тяжело. Доложил больше с обреченностью, чем со злобой, что полторы тысячи наемного контингента отказывается штурмовать и вести хоть какие-то работы пока им не заплатят.

Заплатят!

Сапега подавил желание метнуть в приоткрытый полог пустую бутылку, которая стояла возле кресла. Пригубил из кубка. Понял, что питие закончилось. Разозлился еще сильнее. Больше на себя, чем на судьбу. Сейчас нужно иметь чистую голову. А она все больше болела и затуманивалась.

Тяжелый день. Тяжелая неделя для него и для Речи Посполитой. Но тяжелая ли для Великого Княжества Литовского?

Он отбросил эти мысли. Принялся анализировать дальше.

Казаки четыре тысячи, условно лояльных. Немцы, полторы тысячи, ждут денег. Как они поведут себя, если этот Игорь Васильевич перейдет Днепр всей своей силой? Сапега уже отослал вестовых к передовым, дозорным отрядам. Они должны были выяснить что с Дорогостайским. Как там обстоят дела, как посольство. Они как-то сильно задержались у этого Игоря, может быть…

Рука сама наложила на грудь широкий, размашистый крест.

Может быть маршалок и все шляхтичи, славные рыцари, мертвы?

Он отбросил эти мысли. Нет, этот Игорь хитер. Он будет использовать любые средства. Ему нужен Смоленск. И совсем не нужна война со всей Речью Посполитой. Нужна ли она самому Сапеге?

Он вновь отогнал тревожные мысли.

Стал прикидывать дальше.

Потоцкие, чертовы гонористые кобели! Злость на них была чуть ли не больше, чем на казаков и судьбу. На этих людей он надеялся положиться. У них была целая тысяча отважных поляков. Опытных бойцов. Примерно половина их них, — это гусары. После разгрома Жолкевского даже полтысячи является великой силой. Но братья постоянно грозились уйти. Чем больше творилось в лагере безумия и дурости, тем громче слышались их речи. А в словах был заложен четкий посыл — «Мы готовы умирать за Речь Посполитую, готовы пойти за королем, но не готовы рисковать жизнями из-за амбиций канцлера Литвы и прочих восточных братьев рыцарей». И Сапега все больше их понимал.

Ситуация накалялась.

Дальше. Люди Дорогостайского постоянно просили перевести их на левый берег. Близость к нестойким и колеблющимся Потоцким их пугала. Этот страх был скорее неверием в то, что если русские что-то затеют, со спины их прикроют. Вряд ли Потоцкие ударили бы по своим. Смысла в этом никакого не было. Но у людей маршалка не было толкового лидера и числом они были слабы. Лагерь охранялся плохо. Многие занимались пушками. Артиллерия вся была в ведении Дорогостайского и располагалась на правом берегу.

Новодворский со своей полутысячей стоял при Сапеге. Вместе с его людьми, тысячей Яна и бойцами Стадницкого, умершего зимой, их костяк войска был в пять с половиной тысячи, но примерно полторы, а то и две из них, разбросаны по округе. Вестовые к ним посланы. Все хоругви стягиваются к Смоленску. Но на это уйдет неделя, может две. И это очень сильно ударит по снабжению.

Остается еще королевская рать.

Сапега вздохнул, мотнул головой. Положиться на них было сложно. Моральный дух коронных войск сильно упал. Они видели что произошло с рыцарями, и старались не говорить, зализывали раны. Командовать ими было пока некому.

Близ шатра послышалась какая-то возня. Вошел племянник, поклонился. Он злил старшего Сапегу все сильнее и сильнее. И Лев понимал почему. Он говорил то, о чем думал, но никак не мог признаться сам себе, он, канцлер Великого Княжества Литовского.

А говорил он просто «Это не их война, не война Литвы, Сапег», а еще — «Король опозорил себя, попал в плен, не обеспечил себе охрану, доверился бестолковым иезуитам», и наконец — «Зачем мы здесь, если можем быть на сейме и собирать конфедерацию».

И, дьявол, он был прав. Но гонор старшего Сапеги не давал признать, что не он сам озвучил эти мысли. А еще канцлер ненавидел проигрывать.

— Дядька. — Заговорил, кланяясь уважительно, явившийся племянник. — Гонцов встретили с юга.

— Откуда? Кто? — Старший Сапега вышел из своих раздумий, но голова от этого не перестала болеть. Казалось она вот вот лопнет. Нужно было поспать, подремать хотя бы час. Час! И все будет хорошо. Забыться, а потом все решить. Махом.

— Да из какого-то богом забытого поселка. Они там… — Он кашлянул. — На постое были.

— И какого дьявола? Зачем мне это нужно? — Боль порождала злость и раздражение.

— Дело в том, дядька. Это по дороге на Ельню.

Ельня? Это что, где, зачем? Старший Сапега уставился на младшего с раздумием не послать ли родича к дьяволу и не обругать последними словами. Сдержался и не зря.

— Туда ушли московиты.

— Дьявол! — Точно, Ельня. Молодец молодой, просто так бы он не стал тревожить. — И что?

— Двое. Один еле живой. Он болен, тощий как смерть. Второй вроде бы… Без оружия.

Секунду канцлер принимал решение, говорить с ними лично или довериться племяннику. Приступ боли склонил ко второму. Еще люди, больше шума и суеты, больше времени. Он лучше выслушает Яна и уснет.

— Говори.

— На них налетели московиты. Побили всех. Оставили их двоих. — Начал младший Сапега.

Интересно почему именно их, но это вторично. Доклад тем временем продолжался:

— У московитов был… Был наш король. — Ян кашлянул, продолжил. — А еще… Еще их вел сам господарь.

— Что?

— Да, говорят их было около полутысячи, может человек четыреста. Все конные с заводными лошадьми…

— Этот Игорь вел их лично? — Старший Сапега провел рукой по лицу. Тряхнул головой. Земля просто уходила из-под ног.

Кто! Кто этот человек? Неужели он сам вел этот отряд, проник к ним в лагерь, сам выкрал Сигизмунда? Или… Или это все какой-то заговор. Безумие. Чтобы человек, воевода творил такое, рисковал. Или может он просто руководил? Но это же тоже безумный риск. Полтысяча человек. Как они прошли? Как пробрались?

— Ведьмак… — Процедил сквозь зубы старший Сапега. — Истинно ведьмак.

— То не ведаю. Оба говорят, что отряд примчался вчера под утро, они передохнули ну и отпустили этих двоих. Сами двинулись куда-то дальше. Думаю… Думаю к Дорогобужу или к Ельне, а оттуда уже…

— Король жив?

— Да, оба говорят, что жив. Оба говорят, что Игорь этот, господарь, просил передать, что видели они. А тощий тот… Совсем больной еще добавил, что московит этот, их главный, его к Радзивиллу послал.

— Радзивиллу? — Боль тонкой иглой вонзилась в основание шеи старшего Сапеги. Он скривился, застонал.

Ну а в целом, отчего нет. Отчего.

— Веди этого тощего!

Через полчаса разговоров этот болезный отправился выполнять свое обещание. А вслед за ним к Радзивиллу Сиротке, уже сам Лев Сапега направил троих с письмами. Разными путями. Мало ли кого они встретить могли окрест.

Сомнений нет. Сам Игорь Васильевич Данилов, этот дьявол, ведьмак или кто он там есть! Господарь московский участвовал в похищении короля! Все спланировал сам и отлично провел операцию. Так провел, что все посылалось. Вся осада, все войско, вся Речь Посполитая.

Старший Сапега смотрел на младшего и… Наконец-то решился.

— Значит так, племянник мой. Я уже староват, а ты молод. Тебе и узду в руки.

— О чем ты, дядька? — Опешил Ян.

— Конфедерацию собирать будем. Король наш многим не мил был. Но замирились мы год назад. Зибжидовский саблю в ножны вогнал, но… — Старший Сапега мотнул головой, несмотря на боль. Он ощущал какой-то невероятный прилив сил. Казалось, что вот оно, вот сейчас прими решение и камень с плеч свалится. — Конфедерацию собирать будем. — Повторил он. — Именем моим, ты собирай. А я… Я с этим Игорем Васильевичем встретиться хочу и говорить. Сам говорить хочу, без лишних ушей.

— Дядька. — Глаза младшего Сапеги горели огнем.

— Во славу Великого Княжества Литовского и к его благу. — Продолжал тихо старший Сапега. — Король много на себя взял. Слишком много. Господь покарал его за излишнюю самонадеянность. Мы смирились. Тем кто против его единоличной власти был, сложили оружие. Но, заря видимо. Сам господь говорит, что не угоден он. Может… — Совсем тихо заговорил Лев. — Может и не король он нам вовсе. Может… Может не нужен нам король? Может мы сами как-то свои дела решать будем. Московиты слабы. Поляки лишились короля. Пока нового выберут. Шведы… Со шведами как-то сговоримся. И вечный мир будет. И… — Он потер руки друг об друга, прищурился. — Сила наша только прирастет.

— Все сделаю, дядька! — Ян вскочил, поклонился, понизил голос. — Устал я в ножки магнатам кланяться. Мы, один из знатнейших родов Литвы, а кто мы перед поляками этими? Уния была на равных правах, а вышло что? Они… Они псы такие, сами виноваты.

— С нами бог. — Старший Сапега поднялся грузно, тяжело. Перекрестился.

— С нами бог! — Младший повторил его слова и движения.

— Действуй, а я отдохну немного. Письма составляй, пиши всем. Сам. Без писарей. Им веры пока нет. Поднимай всех, кого знаешь. Всех на сейм. На конфедерацию. — Он мотнул головой. — Видано ли, московиты короля захватили… — Он задумался и глаза его сузились. Казалось, он нашел что-то. — Вот. Вот! Пиши, что король господа прогневал и в стане его предательство. Пол лагеря польского московитов пустило внутрь и короля сдало. И рыцари, латиняне проклятые, продали короля. А мы… Мы за такое стоять не можем и не желаем. Мы не желаем жизнями своими проклятого господом короля поддерживать. Все от него отвернулись. И свои и немцы и наемники. А мы что? Нам этот Смоленск не нужен. Пускай московиты подавятся.

— Что войскам говорить, дядька, шляхта — то волнуется? Слух — то уже пошел, что колдун Игорь короля похитил. Кто-то на них идти хочет. Кто-то бежать собрался.

Старший помолчал.

— Скажи нашим, что они как за мной, за родом нашим шли, за Сапегами, так и пусть идут. Мы здесь теперь власть. Мы здесь стоим на этой земле. Друг за друга держимся. А кто против этого чего скажет… — Он вновь прищурил взгляд.

— Все понял, дядька. Все сделаю. — В голосе младшего Сапеги слышалось воодушевление.

Мои полковники, бояре и прочие высокие люди, пришедшие на военный совет, пребывали в некотором шоке от увиденного и услышанного.

— Это же… — Прочистил горло Серафим. — Это действительно король Жигмонт?

— Собственной персоной, за ним я и ездил.

— Господь небесный. — Мой боевой батюшка поднялся, перекрестился. — Как… Как такое возможно?

— Господарь не перестает нас всех удивлять. — Проговорил Тренко, покачивая головой. — Возможно ли такое? Могли ли мы верить, что такое возможно?

А он тоже хитрить научился. Он же знал, зачем я еду и кого планирую выкрасть. Но, сделал так, что как будто бы не в курсе пребывал, в неведении. Обезопасил себя.

— Слава государю! — Выпалил старик Репнин. Он это уже говорил, но теперь вкладывал в слова невероятное уважение.

— Да… — Покачал головой Трубецкой. — Мастер ты, Игорь Васильевич. Нашего царика выкрал. Теперь настоящего польского короля. Может… — Он продолжал головой мотать, затем замер, уставился на меня. — Может султана или Папу из Рима выкрадем со временем.

— Надо будет, выкрадем. — Я посмотрел ему прямо в глаза и дал понять, что не шучу. Если будет необходимость, подумаю, приложу все возможные силы и навыки для дела такого.

Дальше пошел вполне обыденный военный совет. Полковники докладывали, говорили. Я слушал, кивал, задавал вопросы. В целом все было в войске отлично. За неделю не изменилось ничего кардинально. Шведы немного меня беспокоили, да и всех моих полковников, поскольку если нам идти на север, то что-то с ними решать нужно. Надо будет написать еще одно письмо их королю. А я, признаться, в первом прямо жестко поставил рамки и надавил.

Но, подправим. А так пускай знают, что мы за себя постоять можем и своей земли ни пяди врагу не отдадим.

Под конец заседания явился Богдан, кивнул, прошел за спину, сел судя по тому что я слышал, возле Абдуллы. Раз явился, значит есть что сказать.

Раздал я последние указания, отпустил всю эту офицерскую рать. Бояре мешкали, желали говорить со мной, видимо чувствовали, что власти у меня все больше и сил я только набираю с каждым днем. Хотели каждый выслужиться, свое что-то сказать, о заслугах напомнить. Но, не с руки мне все это было. Некогда пока что этим заниматься. С Жигмонтом, Смоленском и ляхами разберусь, а дальше уже как на север двинется войско, можно и боярские проблемы решать.

Все разошлись, за окном уже спускались сумерки, и я пригласил в комнату короля и Пантелея.

Жигмонт был зол, недоволен, шел пятнами, не хотел садиться по правую руку от меня, шипел, ворчал. Но после тяжелого моего взгляда, смирился. Плюхнулся грузно, уставился зло и выпалил на французском.

— Зачем позоришь меня? Как игрушку показываешь. Я что… Я что тебе… — Он в ярости своей даже задыхаться стал.

— Ты мой пленник, твое величество. — Вздохнул я. — А теперь, поговорим о твоей безопасности.

Он воззрился на меня как на умалишенного.

— Думаешь твои люди пожелают меня убить? Они любой твой приказ сейчас выполнят. Ты же… — Он начал цедить сквозь зубы. — Ты же самого Сигизмунда привез. Эх какой… Как это, по-вашему. Удалой.

— Ты не понимаешь. — Я покачал головой. — Твой рыцарь и его слуга придут ночью по мою и твою души.

— Чего? Иоганн Грубер вернейший мне человек.

— Вернейшим он был, когда ты на троне сидел. А теперь ты кость в горле для всех его планов, твое величество.

Он что-то прошипел зло себе под нос. Но я не обратил на это внимание.

— Богдан, что ты видел?

В приемном покое было тихо. Только гневно пыхтел король Жигмонт.

Я специально не отпускал его и не сажал куда-то в поруб, чтобы он понимал и принимал — он пленник, но важный. Его жизнь ценна для меня, а вот для его людей вовсе нет. Те, на кого он ставил, иезуиты, поняв что он стал моей марионеткой и разменной монетой в политической игре, решат его убрать. Когда он сидел на троне, он был важен им, а когда все изменилось, от него отказались. Причем поляки и Литва, далеко не факт что желали его смерти, но могли к такому вскорости прийти, а вот латинянин и его слуга. Им проще убрать Жигмонта и инициировать выборы нового короля. Сделать это так, чтобы вся Речь Посполитая увидела, какие мы, зовущиеся московитами люди — монстры.

Я хотел убить двух зайцев. Даже… Наверное еще больше.

Первое и самое важное, настроить короля Жигмонта против иезуитов. Это был чертовски хитрый план. Да, я выкрал его и это моя заслуга. Его не смогли защитить, я сам лично, рискуя своей шкурой, провернул этот план. Уверен, этот человек, сидящий и шипящий проклятия себе под нос, со временем смирится с самим фактом похищения. Но страх, что некий московит может заявиться к нему в шатер и забрать с собой, будет преследовать его вечно. До самой смерти. А это очень полезно, это оградит короля Сигизмунда от глупых, необдуманных поступков против нас.

А вот дальше, дальше сложнее.

Моя задача разобщить ляхов, как минимум. Чтобы они года три, а лучше все десять, занимались своими внутренними дрязгами и не лезли на Русь. За десять лет я смогу провести реформы, подтянуть хозяйство, экономику, индустрию и прочие аспекты. Провести религиозную реформу, выйти на рывок в плане общего образования населения на базе церковно-приходских школ, и опять же на базе храмов сделать хоть какую-то общественно доступную медицину. Плюс, конечно, армия. Может за десть лет и не управлюсь, но я так абстрактно себе поставил галочку, десять лет прогресса. У Сталина в тридцатые пятилетки, а мне посложнее будет. Поэтому первая десятилетка.

Ну а как максимум, с ляхами сделать так, чтобы уже сейчас Великое Княжество Литовское было независимым, но как факт — более лояльным к России. Почему? Да все просто. Если они начнут грызться друг с другом, Польша и Литва, то кто сможет оказать помощь последней? Верно — мы. А раз так, то и лояльность будет больше.

Ну а через десять лет они сами захотят к нам примкнуть. Увидят все преимущества и перспективы. И плевать я хотел на их богатые магнатские семьи. Мне нужны будут простые работяги в первую очередь. Повысить численность населения за счет переселенцев. А дальше, за десять-двадцать лет их дети, получив нужное образование, станут лояльными и верными подданными Русского трона.

Но, я отвлекся, задумался о будущем, а мне нужно здесь и сейчас задачу решить.

— Давай Богдан, рассказывай. — Повторил свой вопрос.

При свете пары свечей, которые отбрасывали длинные колеблющиеся тени, казак мой начал.

— Господарь. Слуга этот дюже чудной. Помнишь Чершенского… Не того, который полковник, а сотника, брата его.

— Помню, забудешь такое. — Я ухмыльнулся, но слушал настороженно.

— Вот он похож, но другой.

— Ты по существу давай.

— По существу. Приехали, спешились. Он при конях остался. Во дворе задержался, всех воедино собрал, болтал с ними на своем, немецком, уговаривал идти, они не слушались. Он башкой вертел, чуть не танцевал пред ними. — Казак рассказывал все по порядку, что видел. Я специально его, одного из самых доверенных людей посадил так, чтобы все видел и все пересказать смог. — Потом повел к коновязи. Тут у конюшни, она справа, если от входа смотреть.

— Ага. Получается весь двор он осмотрел и всю стражу приметил, которая во дворе стоит.

— Господарь… — Казак вскинул на меня голову, да какой там осмотреть…

— Ты по порядку рассказывай. Дальше что?

— Дальше. К колодцу пошел, воды набрал. Стоял долго, думал как жердью воспользоваться. Не получалось оно у него никак.

Я припомнил где стоял колодец и как к нему было подойти. Получалось, что осматривал он терем и двор с иной точки. Оставался только тыл и правая часть.

— Топтался, но разобрался вроде, лошадкам наносил, напоил, гладил долго стоял. Пара бойцов к нему подходили, спрашивали, он улыбался как дурак, мотал головой, мол не понимает. Они помочь хотели по доброте душевной. Видно же что дурачок.

— Ты с ними говорил? Ну да, конечно, господарь. Из сотни Якова люди. Вначале с ними Афанасий поговорил, потом уже ко мне отправил.

— Дальше. — Холодно произнес я.

Вряд ли наши люди могли работать на иезуитов. Но по доброте душевной своей могли не понимать, что делают. А этот «дурачок» умел вызывать к себе жалость и даже симпатию. Но, вроде бы ничего у них не спрашивал не расспрашивал.

— Дальше. — Продолжал Богдан. — В место отхожее пошел. Прямо за одним из бойцов наших. Стоял под дверью, ждал, хотя мог и у поилки стоять.

— Так, а ты как это приметил? С твоего места нужник не видно.

— Я — то. — Богдан усмехнулся. — Я — то пошел коней посмотреть. Как вернулся он из нужника, так я с ним поговорить хотел. Но он нервничал, головой мотал. Заладил одно и то же — панове, панове, кони панове. Не велено. Нельзя. Русский он вроде даже знает, ну слов полсотни наверное. Но думаю, он и на немецком говорит, как… Как юродивый.

— Юродивый значит. — Я хмыкнул. — Этот юродивый, думаю я, тебе брюхо вспороть мог, если бы захотел, так что ты бы и не понял, как ударил.

— Да ну, господарь. — Богдан откинулся от стола. — Не может быть. Совсем он немощный. Воняет от него, как… — Он задумался.

— Собаки на запах не реагируют, верно?

Казак уставился на меня, захлопал глазами.

— Черт…

— Правда?

— Да. Там же псы недалеко, пара тощих. На всех брешут, а на него нет.

— Дальше давай.

— А чего дальше. Поговорили мы, ну и… Он дом с тыла пошел обходить…

Я хлопнул рукой по лбу.

— И ты после этого все еще считаешь его юродивым? Он же весь терем осмотрел. Все входы и выходы.

— Ну так… Он место на солнышке искал. Сел против конюшни, ждал. Лицо глупое. То одним боком, то другим повернется, греется на завалинке у склада.

— Как себя вел, когда паны выходить стали?

— Да как? Как дурак. — Усмехнулся Богдан. — Они все вышли. Злые, разъяренные. Сами к лошадям пошли и на него внимания никакого не обратили. Ну а он, раз не зовут, так и сидел. Умчались к себе. Ну а рыцаря же вывели. Я так понял, ты его здесь оставить приказал, чтобы паны его не побили…

— И что, он к хозяину сразу рванулся?

— Нет. Он же не звал его. — Пожал плечами Богдан. — Он же дурак. Сидел, грелся дальше. Солнышко — то зашло почти, он последние лучи ловил. Бояре выходить стали. Ну и я к тебе пошел. Все.

— Рано ты пошел, казак мой верный. — Вздохнул я. — Рано. Давайте поясню, собратья, кто не понял. Этот «дурачок», он весь двор осмотрел, приметил кто где из стражи стоит, подходы все запомнил, окна. Прикинул как в терем влезть. И тебя, Богдан, уверен, как человека моего ближнего, он тоже приметил. А раз ты к нему подходил и вопросы задавал, то думаю насторожился он.

— Да он же дурак. Хилый какой-то. Вообще никакой.

— Хорошо бы если так…

Я таких хилых и никаких повидал в прошлой жизни. Далеко не все они косили под дураков. Были просто серыми мышками, тенями в министерствах. Но легко сливали кому надо и что надо. А если надо… Могли и жизнью пожертвовать ради устранения какого-то особо ценного сотрудника или выведения какого-то агрегата из строя.

Благо я работал не по таким делам, но и в моей профессии были. Смотришь, убогий парень. А присматриваешься, наблюдаешь, и понимаешь, диверсант. В городе при заведении около важного правительственного здания работает каким-то официантом, спит в каморке, но… Но посетители заведения очень хорошо получают сведения о деятельности правительственных чиновников. Кто, куда, когда, с кем.

На таких, никаких, глаз набивается. Не сразу. Для простого обывателя, хоть и опытного вояки, как Богдан, они где-то там, внизу. Слуги, юнцы. А по факту это могут быть очень и очень ценные и опасные кадры.

И вот, судя по тому, что я услышал, у нас тут такой же.

— Твое величество, что скажешь о слугах рыцарей твоих, иезуитов? — Обратился я по-французски к королю. — Что про слугу рыцаря твоего скажешь?

— Слуга? Думаю у Иоганна Грубера есть слуга, а может не один. Я король, мне до каких-то слуг дела нет. — Вскинул голову Жигмонт.

Я тяжело вздохнул.

Вот и понятно почему такие как этот парнишка безликий и никакой могут работать и откуда все это пошло. Слуга по факту никто, безликое существо, выполняющее приказы. А если задуматься, то многие доверяют слугам свою жизнь — еда, одежда, сон. Ядом подушку смочить достаточно, чтобы человек попросту не проснулся. Или в питие капнуть чего-то.

Ох. Сложно.

— Твое величество. — Посмотрел я на него с полной серьезностью. — Уверен, этой ночью в этот дом придут двое. Сам Иоганн и его слуга. Рыцарь будет отвлекать, а убийца делать свое темное дело. Ты мой враг, Сигизмунд. Не хочу, чтобы здесь были недопонимания. Но, ты нужен мне живым. А им ты нужен мертвым, причем мертвым в моем лагере. Поэтому сегодня мы поиграем в игру.

Он уставился на меня, повторил сказанное чуть раньше.

— Я тебе не марионетка.

— Давай так. — Я был совершенно серьезен. — Если Иоганн Грубер и его слуга не придут убивать нас с тобой, то утром я отпущу тебя вместе с Дорогостайским в обмен на деблокаду Смоленска.

Глаза Жигмонта полезли на лоб.

— Ты… Ты… — Он боялся сказать это слово, понимал что оскорбив меня, может подвергнуть себя риску. Это хорошо. Он перестал отказываться от пищи и воды и все больше смирялся. Желание жить побеждало стремление погибнуть подобно мученику.

— Я поклянусь. Я своим людям скажу… Ты хоть немного понимаешь русский?

— Ваш варварский язык… Плохо.

— Собратья. — Я перешел на русский. — Клянусь перед вами, что… — Усмехнулся. — Что отпущу Жигмонта в обмен на Смоленск если сегодня ночью к нам не придут убийцы.

— Господарь… — Глаза Богдана полезли на лоб.

— Они придут. — Подал голос Абдулла. — Я слушать. Я думать. У нас тоже есть такие… Сихирджи. Вроде дурные, а очень опасные. Этот ваш слуга. Он похож на такого. Я слышал. Это легенды, которые мне рассказывал дед. Он… Он у турка был, далеко-далеко. И там есть легенды о людях смерти… Гашашины их звали. Давно-давно такие были. Он рассказывал мне, что они приходить к царям. Служить конюх, пастух, кто угодно. А потом… — Степняк говорил совершенно серьезно, собранно и без тени усмешки. — Через годы, два, пять. Они убивать. Не щадя себя. Опасные шайтаны. Я думал… Я думал это страшная сказка. Но… Я слышу рассказ казака и… И словно дед мой говорит его устами.

Ого, а мой татарин — то не так прост.

Повисла тишина.

— Ладно. — Богдан кивнул головой. — Ладно.

Остальные закивали.

— Ты понял, твое величество?

Король зло зыркнул на меня. Сморщился, но кивнул. Он не верил в то, что я выполню свою часть сделки. Но делать — то ему было нечего. Я хотел защитить его жизнь, спасти себя, что тоже важно. И, что самое главное, показать ему на что способны те, кому он доверился, когда понимают что мертвый он им нужнее, чем живой.

Я вновь перешел на французский:

— Пантелей будет тебя сторожить. Ты будешь спать в подвале. Там где еда. Там где я выделил для тебя покои, будет спать мой человек.

— Как я могу поверить? Ты схватишь ночью этих двоих, ты же поселил их рядом. Приведешь сюда. Опять покажешь свои игры. Ты… Ты… Словно кукольник. — Прошипел Сигизмунд.

— Хочешь, чтобы я рисковал твоей жизнью?

Он уставился на меня, зашипел.

— Ладно. Нам нужно обсудить как мы сделаем это. А ты пока сиди.

Я отвлекся от этого напыщенного индюка и обратился к своим бойцам. Сделать дело нужно было так, чтобы король поверил. Сложно. Хорошо бы, как Жигмонт говорил, взять их сразу вдвоем до того, как они сделают свое дело. Но вдруг я ошибся?

Задумался. Перевербовать их точно не выйдет. Удастся ли запугать так, чтобы этот рыцарь поехал к Папе и передал идею того, что не надо лезть в мои земли. Или… Или поиграть глубже, сложнее. Обозначить ему свои условия сделки? Им нужен союзник на востоке. Габсбургам он очень нужен. Речь Посполитая без короля превратится в то, во что она в реальной истории стала во время Потопа и Руины. Надеюсь так и будет.

Но это очень сложная игра.

Только вот цель ее может быть очень важна — Османы. Ведь они настоящий бич божий для Европы. Они и мой враг. И если в войне с протестантами я больше на стороне вторых. Хотя, в целом, мне плевать и на латинян и на тех, кто воюет против них. А вот против Турции мне нужны союзники. Швеции плевать на татар. Они даже могут заключить с ними какие-то союзы. Почему нет. Ослаблять Русь и Речь Посполитую с юга, пока шведы наседают с севера.

А вот Папа. Он точно будет за союз против Османской империи. Только эту карту разыгрывать надо очень и очень четко.

В целом все это затевается даже не столько ради Жигмона и его страхов. Он уже и так весь мой. Все это затевается ради рыцаря Иоганна Грубера и его разума. Нужно сделать так, чтобы он поверил что мы сильный противник. Но у нас есть общий интерес. Да, иезуиты проиграли в одном, но кое в чем они могут выиграть. Если мы будем сотрудничать.

Если он поймет это, вцепится в эту ниточку, то… Это будет дорогого стоить.

Все же мне предстоит война с Османами. Они придут брать свое. Они не потерпят усиления Руси. Они уже приходили и были биты. Но придут еще. И нужно жестко обозначить на политической арене, что мы будем готовы дать им бой и отбросить за море, оставив степи за собой.

Я вздохнул. Мотнул головой.

Слишком много действий нужно сделать после того, как пройдет Земский Собор. Слишком много всего. Нужно выработать постепенные шаги. Иначе и без того изможденная Смутой Русь не выдержит.

— Ну что. Мы это сделаем так… — Начал я.

Примерно час ушел на то, чтобы все спланировать.

Я разместился в боковом маленьком помещении для слуги в комнате воеводы. Все терема, которые я видел до этого, были весьма похожи. Были в них некоторые отличительные изменения. Все они, что точно, разнились размерами. Но общий принцип был схож, словно делались все они имея единый прототип.

Вот и отличие этого строения было в том, что у основной спальни, которую конечно же занял я, как иначе — то, имелось две небольших каморки. На кровати спал Богдан. Он долго противился, отнекивался, но когда я сказал четко и ясно — это приказ, смирился. А куда деваться- то.

Вряд ли правда он сомкнул глаза. Ждал.

Да все мы ждали.

Время шло. По моим подсчетам прошла полночь. Напряжение усиливалось от того, что любого сейчас могло вырубить. Всех клонило в сон, и именно это было на руку убийцам. А они, я был уверен, вот-вот должны явиться.

Весь двор и терем спали. Дозоры стояли как обычно. Я спеицально ничего не менял в караульной службе. Только людей Афанасия предупредил, чтобы были начеку и держали оружие наготове. И расставил их так, чтобы в случае любой заварушки, они могли очень быстро перекрыть все пути отхода.

Основной же гарнизон не ведал ничего.

Плюсы людей Афанасия, моей самой ближней охраны, были в том, что они не задавали вопросов. Они знали, раз господарь велит, надо делать так, как сказано. Оно всегда работало. Не раз и не два они, да и вся сотня Якова, видели что выходит из моих сомнительных, непонятных и очень опасных дел. Победа, успех.

Так и сейчас все они беспрекословно кивали и шли выполнять.

Надежда моя еще строилась на том, что иезуит и его слуга изучали происходящее изначально находясь в слободке, где разместили все посольство. Планировали вылазку оттуда. А сейчас я поставил их прямо здесь, в кремле. Откуда до терема было рукой подать. Это, с одной стороны, упрощало им задачу. Но с иной старый план шел наперекосяк.

Они следили за одними людьми, отмечали их постановку. А сейчас полтысячи человек вояк вошли в кремль и резко стало не ясно как оно в целом должно работать, когда контингент резко увеличился.

Все это рушило старую схему врага и формировало новую.

Я прокручивал в своей голове варианты. Думал о слабых местах караулов, понимал, что подходов к терему не так чтобы много. Дверь, несколько крупных окон, в которые можно пролезть, подпол, где дрыхнет прислуга и король с Пантелеем.

Мозг отключался, сказывалось долгое путешествие за Жигмонтом.

Но привычка, выработанная в прошлой жизни, не подвела. До слуха донесся звук. Кто-то карабкался по крыше. Черт. Это чертовски хороший прием. Этот человек подготовлен мастерски.

Шума почти не было. Но я слышал. Он аккуратно забрался где-то с угла, и теперь пробирается наверх по настилу. Медленно, не привлекая внимания.

Спит ли Богдан? Вырубило ли его, или он на нервах все еще лежит только прикидываясь спящим?

Я затаил дыхание, ждал, слушал.

Мой слух был напряжен до предела. Я слушал, закрыв глаза, и пытался представить что происходит. Визуализировал.

Человек крался по крыше. Делал он это тихо, очень осторожно. Он был настоящим профессионалом в своем деле. Но я все же слышал его поступь. Шаг, потом тишина, еще шорох. Совершенно беззвучно сделать такое невозможно. В моем времени, вероятно, используя специальное снаряжение и по современным покрытиям, возможно. По крыше семнадцатого века даже босиком, нет.

Вся надежда в таких мероприятиях на то, что все спят, стража уже утомлена, и небольшой негромкий звук спишется на мышей или какое-то еще зверье. Птица, хорек, да мало ли что. Или на ветер, как вариант. Люди устали и примут желаемое за действительное.

Незваный гость добрался до окна, замер. Уверен, осматривается, прикидывает как спуститься, открыть, проникнуть. Может быть подает сигналы напарнику.

Не покидала меня мысль что их все же двое.

Я сам уже занял место у двери в спальню, где все должно произойти. Вжался, замер. Старался не дышать. Конечно, мне было проще. Встать с лежака и подкрасться, это не по крыше ползать. Звуки иные.

В покоях воеводы было почти что беззвучно.

Богдан сопел. Видимо срубила его усталость. Превзошла она чувство долга и страх смерти. Второй и третий фактор изматывали дополнительно. К тому же мы неделю лазали по лесам и болотам Смоленщины. Нагрузка была колоссальная. И если я к такому был привычный и все же испытывал приличный дискомфорт, то что говорить о других. Казак калач тертый, но срубило и его. А такой сон самый опасный. Порой не отличаешь сон от яви. И, если просыпаешься, можно не сразу понять спишь или нет. Это потеря очень важных секунд.

Скрипнул конек.

Ставни были прикрыты, но открыть их снаружи я бы смог. Помогла бы веревка, чтобы спуститься и держась одной рукой, второй работать над крюком. Сделать тихо. Уверен убийца тоже на такое способен, и пошел по моему пути. Перед глазами встал образ.

Аккуратно перекинув петлю, он спускается, зависает, ножом поддевает…

Получается лезет в первую очередь ко мне? Откуда знает? Или думает, что короля мы разместили в самых лучших покоях. В целом расчет — то верный. Самая крупная комната лучше всего. Это первый выбор, где нужно смотреть. Там точно кто-то важный есть. Либо воевода, либо похищенный король. Убить одного — успех. А двоих, ведь московиты идиоты, разместили обоих в одном здании, не страшатся. И самих рыцарей поселили вблизи. Сократили расстояние. Но в том и была моя хитрость.

Прислушивался. Убийца работал со ставней, с крюком. Поднять вырезанную из дерева массивную штуковину было не так уж и просто. Точнее не просто, если тихо. А он очень старался не шуметь. Только веревка чуть поскрипывала и слегка, словно мышь, шуршал нож, подскребывая по дереву.

Как он собирался искать вторую цель?

Пока слушал, размышлял. Отгонял нарастающее напряжение в мышцах и всем теле. Пытался не обращать внимание на то, что пот постепенно заливает глаза, руки деревенеют, на губах становится все более солоно.

Черт. Долго возится. Уж больно осторожничает. Я уже устал тут его дожидаться.

Так, как будет действовать второй? Что бы сделал я?

Устроить пожар? Вариант. Или, если убрать того кто спит в основных покоях, можно двигаться дальше. Слушать, думать и действовать по ситуации. Ох вряд ли. Скорее они расчитывали ворваться еще и в приемный покой. У диверсантов точно несколько планов. Но как они подают друг другу сигналы? Или действуют обособленно. У одного одна цель у второго — иная.

Только так.

Наконец-то! Щелчок, легкий скрип. Окно открыто. Казалось я ощутил легкий ветерок. Но, скорее это мозг додумал, а не кожа почувствовала. Следом звук опускающегося сверху тела. Тихий-тихий, едва слышный скрип. Шаг, второй.

Богдан, черт, ты все проспал!

Резким движением я открыл дверь, ориентируясь на расположение окна и мебели в спальне. Все это было в моей голове. Наверное, даже с закрытыми глазами я мог бы здесь действовать. Почти не глядя, не целясь, метнул заготовленный нож. Стрелять нельзя. И время тратить тоже. Еще ми, г и казак мой не проснется.

Надо действовать тихо. По возможности. Шаг, замер у проема. Изготовился к драке.

Тупой удар. Тень дернулась, я услышал тихий стон. Вперед!

Наконец-то на кровати началась возня. Проснулся, значит будет жить.

Отвлекаться некогда. Сам рванулся через комнату. По дороге анализировал кто и что. Видел во мраке посреди комнаты облаченного в черные одежды человека с измазанным сажей лицом. Средний рост, среднее телосложение — тот самый слуга. Ошибки быть не может. Блестели зубы, он кривился, боль пронзила его плечо.

Все происходило слишком быстро. Щелчок. Болт с тупым стуком вонзился в подушку, но головы казака там уже не было.

Звук падающего на пол оружия. И за ним скатывающегося и тоже падающего тела на другой стороне кровати. Тихая брань.

Глаза мои, привыкшие к темноте, видели что враг сомневается, не решил еще отступать. Уверен, что убьет двоих. Глаза не видели, но я услышал шелест извлекаемого лезвия. Увидеть движения во мраке было сложно. Передо мной был словно сгусток мрака.

В моей руке тоже был зажат бебут. Ну что, потанцуем.

Он терял мгновения. Не кричал. Не подавал сигнала. Не понимал, почему мы не паникуем. Пока не осознал, что его ждали. Не предупреждал второго, если тот был. Но я был уверен, что действовали они в тандеме, слуга и рыцарь. И здесь был первый. А второй, видимо будет делать что-то иное.

Время текло медленно пока я анализировал, но миг, и резко ускорилось.

Оказался рядом с убийцей.

Отследил укол. Отшатнулся. Размашистый удар. Ушел в сторону, пригнулся. Острый кинжал рассек с характерным звуком воздух. Он не блестел, не отсвечивал и, черт, я как-то заранее об этом не подумал — яд. Нельзя дать даже коснуться лезвием до себя и Богдана. Порез — это смерть.

Ударил сам. Но убийца отпрянул. Он оказался ловок и проворен. Мог работать даже с ножом в плече. Опасный противник.

Богдан наконец-то вскочил в углу, выхватил саблю.

Но мне было не до этого.

Враг стоял предо мной. В плече, где-то под ключицей, торчит небольшой нож. Но это его особо не тормозит. Вынимать не торопится. Атака! Он вновь махнул правой. Я с трудом уклонился. Присел, ударил ногой по его ногам. Попытался подсечь. Но диверсант отскочил, отшагнул к окну. Стал вполоборота. Кинжал где-то в тенях, в одеждах. Спрятал, гад, прикрыл.

Плохо. Может выпрыгнуть, но хорошо, лучше видно.

В тусклом свете, что давали луна и звезды, я увидел его совершенно безжизненные, бесчувственные глаза. Лицо кривилось от боли. На пол капала кровь. Взмахнул рукой, попытался достать меня. Но я ушел. Махнул один раз, второй в ответ. Заставил его отпрянуть. Чуть потеснил от окна.

Казак сопел, обходил кровать, но пока не решался кинуться вперед. Понимал, противник превосходит его сильно. Это чувствовалось на каком-то подсознательном уровне. Хорошо, больше шансов что не погибнет.

Враг вновь атаковал. Наконец-то я стал понимать как он действует и двигается. Глаза распознали лезвие. Ушел, резанул, попал по руке, но вскользь. Царапина, черт. Это не серьезно. Убийца отпрянул. Я видел теперь как в правой руке он держал кинжал по типу моего бебута. Левая висела плетью.

И тут я ощутил запах гари, идущий с улицы. Кислый, пороховой.

Там что-то разгоралось. Миг. Раздался громкий хлопок, заржали кони.

Враг воспользовался этим, попытался вновь пробиться к окну, но ему это не удалось. Я отпрянул, пырнул в ответ, провел атаку по сильно выставленной вперед ноге. Еще порез. Да, тоже слабый, но так он будет истекать кровью. Нельзя. Нельзя! Допустить, чтобы он коснулся меня лезвием.

Враг замешкался. Ему нужно прорываться и убить меня или Богдана. Кого? Миг, и я понял по его взгляду. До него стало доходить кто перед ним, и он осознал что на кровати был иной. Соображал быстро. Засада. Но цель перед убийцей, и он ринулся в совершенно безумную атаку.

Признаться я не ожидал такой прыти от раненого человека.

Богдан наконец-то включился, парой прыжков преодолел дистанцию. Но в него полетел табурет. Звук удара, тихая брань.

— Яд. — Процедил я сквозь зубы. Предупредил.

Убийца замешкался на мгновение, и я успел сместиться с линии атаки. Встал так, чтобы ему сложно было пробиться к окну. Резкий выпад, от которого удалось извернуться в самый последний момент. Разворот, укол. Он не рвался удирать. Хотел пырнуть меня, достать хоть на чуть-чуть.

Я вновь ушел. Изучал его манеру движения. Поймал момент и резко от пояса метнул еще один нож. Не попал. Убийца оказался очень ловок. Но зато сбился с движения, выходя на новый, очень глубокий укол. Добрая сталь только чиркнула его по боку. Каким-то невероятным кульбитом он ушел в сторону.

Черт, таких врагов я еще не видел.

Богдан маячил сбоку и не рисковал лезть. Он отбросил клинок и быстрым движением стащил покрывало. Готовился метать, опутать столь шустрого противника. Хороший план. На улице что-то еще раз грохнуло. Ухнуло. С первого этажа донеслись крики и почти сразу звон стали.

А вот и второй. Пора.

— Давай! — Заорал я.

Из-за двери в комнату влетели двое. Богдан метнул плотную ткань во врага. Тот замешкался на миг, попытался уйти, чтобы не запутаться. Сместился. Сбился. Движения его становились менее слаженными. Боль и потеря крови давали о себе знать. Он не паниковал, действовал как машина. Но и роботы дают сбои. Хотя манера эта меня настораживала.

Настоящий профессионал, бездушный словно механизм. Скольких убил?

Он осознал, что вот-вот и все кончится. Наша возьмет. Рванулся вперед в глубоком выпаде, попытался достать меня, вложил все в него. Безумное самопожертвование.

Я ждал до последнего, и ушел в сторону в самый последний момент. Перехватил его руку. Крутанул без всякой жалости. Услышал в локте хруст. Затем дикий безумный стон, полный отчаяния и какой-то детской обиды, разнесся по комнате.

— Вниз! Все вниз! — Выпалил, приказал я. Здесь уже и самому можно. Лишние люди только помешают.

А там все громче слушался звон стали, брань, выкрики. Напарник убийцы не хотел сдаваться и прорывался из западни, не щадя ни себя, ни тем более моих людей.

Сам же я, наконец-то скрутив врага, заставил выронить оружие. Завел его руку за спину. Она же сломана, и от боли он начал терять сознание. Заваливался вперед, тяжело, сбивчиво дышал. Оно и с целой невероятно болезненный прием. А когда кости движутся внутри мышц, разрывая их, это невозможно терпеть, как бы ты не тренировался и каким бы стойким не был.

Убийца рухнул на колени. Ноги уже не слушались. Механизм сломался.

Навис над ним. Хлестко ударил по шее раз, второй. Он продолжал вертеть головой, дергаться, прикладывал усилия. Чтобы вырваться. Невероятно стойкий. Еще удар, и наконец-то враг начал оседать.

Сознание покидало это тело.

— Ииус… — Простонал он и попытался вырваться из последних сил. Уверен, он уже плохо осознавал что вокруг него и где он. Боль сводила с ума.

Слово божие ему не помогло. Я врезал еще раз и начал вязать заранее заготовленной петлей, накинул веревку на руку. Этот хмырь должен выжить. Он может и не расскажет ни черта, но он нужен мне как трофей, как очередная карта. Пускай и не козырь, как его руководитель.

Но посмотрим. Может быть удастся сломать его.

Минуту где-то я возился, скручивал. Он вырываясь из бессознательной пелены пытался отбиваться. Дергался, вырывался, кое как сопротивлялся. Даже меня, прошедшего через многое, такое удивляло. Невероятное стремление к действию, нежелание смириться. Сущий фанатик.

Наконец-то мне удалось утихомирить его, вырубить и связать. Но это было безмерно сложно. Словно не с живым человеком приходилось работать, а с каким-то биороботом.

Завис над ним, вдох, выдох.

Подобрал очень аккуратно его оружие. Да, лезвие чем-то смазано. Все это нужно отмыть или лучше даже зарыть так, чтобы никто не нашел. Я плохо разбираюсь в ядах, мало ли что это за гадость. В это время вариантов конечно было не так много, как в мое. Но убийцы действовали хитро и применяли вполне действенные средства.

Влетел Богдан, запыхавшийся и совершенно ошалелый

— Схватили, господарь.

— Рыцарь?

— Да, он самый. Двоих наших порезал.

— Живы? — Спросил я, поднимаясь с пола и таща за собой полуживого убийцу.

— Да. Все живы. Ранены. Не так сильно. — Его взгляд уставился на болт, воткнувшийся в подушку, потом на убийцу. Казак кашлянул, добавил. — Ух и лютый этот черт… Сущий черт.

— Не удивлюсь, если это один из лучших убийц на службе Ватикана. — Я криво усмехнулся.

Сам я в это верил с трудом. Скорее один из десятков. Но человек очень опытный, тренированный, и что самое главное, замотивированный. Фанатик без чувства самосохранения. С таким работать по перевербовке будет очень сложно, если вообще возможно.

За Богданом в дверном проеме маячили еще двое. Запыхавшиеся бойцы смотрели во все глаза.

— Там кинжал, лезвие ядом покрыто. Надо бы… — Я не закончил фразу. Пускай сами иниициативу проявляют.

— Сделаем. — Кивнул один.

— И здесь малость приберите.

После наших танцев комната выглядела весьма разгромленной. Табурет, кровать, окно, кровь на полу.

Второй кивнул.

— Что там с пожаром. — Пока вязал я как-то и забыл о запахе и конском ржании. А суета продолжалась.

— Да конюшню, гады, запалили. — Проворчал первый. — Волнуются лошадки. Но там два десятка наших, уже почти потушили. Так, чуть осталось. Больше для вида, для отвода глаз сделано. — Он мотнул головой. — Хитрые черти оказались.

— Хитрые. — Подтвердил я, добавил. — Идем, Богдан.

Пока что не перепоручал ему пленника, вел сам. Даже больше тащил, потому что сознание этого убийцы то включалось, то исчезало, и сделав нетвердый шаг, он заваливался. Но сам он оказался весьма легким. Жилы, кожа и кости. Жира ни грамма и мышц минимум.

Кое как с помощью казака стащил его с лестницы.

В коридоре была некоторая суета, люди прибирали после погрома. В приемном покое перевязывали раненых. Там же, на лавке у самой стены, сидел связанный по рукам и ногам рыцарь иезуит. Побитый, помятый и весьма недовольный.

— Ну что, Иоганн Грубер? — Я расплылся в улыбке. — Поговорим?

Иезуит буравил меня взглядом. Дернулся, но путы держали хорошо. Злобно оскалился, прищурился. Посмотрел на своего слугу, которого я считай втащил в помещение.

Я положил израненного на лавку.

— Перевяжите его, чтобы не помер. Только путы не трогать. Опасный черт.

— Да, господарь. — Кивнул боец и над убийцей склонились трое. Один перевязывал, второй помогал, третий следил за тем, чтобы путы не ослабли.

Сам отвлекся от всех этих людей, раздал приказы. Спросил что с конюшней и все ли там на улице тихо. Шепнул одному из своих тихо-тихо, чтобы Пантелей короля вывел и поставил здесь в коридоре под охраной. Чтобы он слышал все, а рыцарь не видел его.

По большей части вся эта авантюра затевалась для Жигмонта. Вторичным был шанс как-то перевербовать этих двоих. Уж больно сложные и фанатичные граждане иезуиты. Хотя граждане? А чьей страны… Привычку выбить сложно, называть нежелательных персон гражданами.

Видя их рвение и ретивость все меньше я понимал, что выйдет что-то из разговоров. Если только срастется идея о противостоянии с османами. Но, если так задуматься, Папа и его кардиналы хитрецы и могут обмануть. Ватикан не надежный союзник. Хотя с иной стороны один мудрец сказал — «У России есть только два союзника, её армия и флот». Царем как никак был, императором.

Без суеты потратил на все это пару минут.

— Удивил ты меня. Сущий дьявол, Игорь Васильевич. — Донеслось оттуда, где сидел рыцарь.

Я повернулся к нему, хмыкнул. А он покачал головой из стороны в сторону. Как-то больше отрешенно и укоризненно к самому себе. Тихо зашептал слова молитвы на латыни. Что-то похожее на охрану от дьявола и призыв к помощи Иисуса и всех святых.

Конечно, кого же еще просить о помощи рыцарю ордена иезуитов.

— Ох, рыцарь Иоганн Грубер… Или лучше сказать маршал, комтур, или кто ты там в этой иезуитской иерархии? — Вздохнул, взглянул на этого неудавшегося диверсанта.

Хотя, если так подумать, не подготовься я, делов эта пара наделала бы чертовски много. Будь здесь Тренко. Прирезали бы его без всякой жалости. Вон Богдан еле-еле от болта арбалетного ушел. А клинок — то ядовитый, малейший порез и конец.

Опаснейшая парочка.

Рыцарь продолжал молиться.

— Послушай, Иоганн. Знаю, у тебя перед Папой обязательства, перед святым престолом или как он там у вас называется. Но ты же здесь на моей земле. Так какого черта?..

— Твоей? — Перебил он меня резко, вырываясь из степенной и сдержанной молитвы. — Вся земля господом нашими Иисусом дана людям. А Папа поставлен наместником бога на земле. Кто тебе эту землю дал? Кто корону на твою голову возложил? Осенил ли он тебя крестным знамением и благодатью? А? — В словах рыцаря я слышал злость. — Твоя земля… С чего ты взял, что она твоя?

Интересная логика.

— Мы мыслим по разному, Иоганн. И корону мне на голову пока никто не возложил. В этом… — Я прищурился, махнул рукой, показывая на стол. Пара бойцов засуетились, запалили пару дополнительных свечей, чтобы света было побольше. — Пожалуй только в этом ты и прав. Я не царь. И в войске меня господарем зовут. Земский Собор будет, тогда и решим мы всей Русью, кто царь.

— Варвары… Язычники… — Говорил это Иоганн с пренебрежением. — Это не ваша земля. Это земля господом дана людям, верующим.

— А если вера иная, то можно огнем и мечом всех на ней убить? Ведь люди господом созданы по его образу и подобию? И вроде бы… Вроде бы все равны перед богом, разве нет?

— Мы здесь с тобой будем цитировать святое писание? Или философские трактаты древних мудрецов приводить? Или что? — Его тон не менялся, он все еще ставил себя выше меня, хоть и проиграл. Показывал, что хоть и побежден, но не сломлен.

Но ничего, и не таких ломали. Хотя здесь будет не просто.

— Ладно, я. Хорошо. Варвар по твоим словам. — Я усмехнулся, а бойцы мои вокруг заворчали. Все они занимались своими делами, но слова мои им явно не понравились. — Но король Жигмонт. Он же ваш, он католик. А вы по его душу пришли. Если бы только меня… — Глаза мои пристально изучали его лицо, искали ответы на вопросы. Да или нет. — Но вы же ревностного латинянина, попавшего в беду, убить вознамерились.

Он тоже смотрел на меня, прищурился, раздумывал видно над ответом, и это уже было фактором того, что они со слугой пришли убивать двоих.

— Умен… Ты, Игорь Васильевич, не похож на всех тех варваров, которых я видел. Признаю. — Он со все той же пренебрежительной ухмылкой склонил голову. — Но и таких как ты кара божия настигнет. Не от моей руки, руки гордеца и грешника. А от руки иного, более праведного воина христова. К вящей славе божией я попытался. Но за мной придут иные.

— Так что король?

— А что король? Где он? Покажи его? — Усмехнулся иезуит. — Король, он король, когда под ним трон и за ним люди. А сейчас он твой пленник. Опасный для всех пленник.

— Но он же не… Не варвар, а католик? Как же так? Господин рыцарь? — Я откровенно насмехался над его убеждениями. Рассчитывал вызвать верную реакцию, и она последовала.

— По-настоящему верующий человек не думая примет смерть ради господа нашего Иисуса Христа. — Отчеканил иезуит. — С девизом нашим на устах. К вящей славе господней он предстанет перед судом всевышнего. И зачтется ему то, что пожертвовал собой.

Ох ты и фанатик, Иоганн Грубер.

— Но ты же не Иисус, ты рыцарь. — Я продолжал давить, подбирать верные тезисы, чтобы вывести этого человека на нужные мне ответы, не задавая прямых вопросов. — Откуда тебе знать?

— Тот, кто молится и к кому благодать господа снисходит… — Он замолчал, вздохнул. — Давай прекратим этот бесполезный диспут. Тебе не пошатнуть моих устоев. Не соблазнить меня своими льстивыми речами. Я воин господа, а ты… — Он помолчал, вздохнул, выдохнул. — Вижу я черноту в сердце твоем, вижу я что за левым плечом твоим стоит дьявол и длани твои по локоть в крови. Отойди прочь, Сатана. Ты не властен надо мной!

— Но благословенного и посаженного на престол человека, Сигизмунда Вазу, ты же хотел убить? — Я рубанул прямо.

— И что?

— Неисповедимы пути господни. Порой он лишает людей разума. — Хмыкнул, подошел поближе. В целом все нужное уже было сказано. — Иоганн Грубер. Скажу тебе так. Почему-то, почему-то. Вы в своем стремлении услужить господу все больше и больше уподобляетесь тем, кого не признаете за равных себе.

Он нахмурился, уставился на меня с непониманием.

— Ты только что мне сказал самое важное. На земле миллионы людей, тысячи государств. Но, только те кто молится твоему господу, достойны жить. А остальные, получается, нет… Господь учил… — Черт, я не силен в этой теологии, но чисто по логике, то что он мне здесь сейчас втирает, этакая извращенная версия фашизма, прикрытая богоизбранностью. Это же… — Ладно. Я поймал тебя на попытке убийства, рыцарь иезуит. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Оправдание? — Его лицо исказила удивленная гримаса. — Ты не понимаешь, варвар. Я не собираюсь оправдываться ни перед кем за то, что хотел сделать. Более того, я буду молиться, пока жив, чтобы другие достигли успеха в том, чего не достигли я и мой верный слуга.

— За попытку убить двоих во мраке ночи, как подлые убийцы?

Он рассмеялся мне в лицо.

— Если люди противны господу, то их смерть пойдет ему во благо.

М-да… Вот это ты конечно фанатик с промытыми мозгами. Чем больше я говорил с ним, тем больше понимал корни всей этой европейской спеси. Идея богоизбранности пропитала их. Фраза, которую я как-то услышал еще в прошлой жизни от молодежи, «Вы не понимаете, это другое» расцветала все более яркими красками. А также более мудрая и древняя — «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку».

Получается эти господа рыцари имеют право брать все, что им нужно, убивать, карать, резать, творить самые ужасные вещи. А оправдание и покаяние? Только имя господа в молитве после содеянного.

М-да, тяжелая философия. Когда одним можно, а другим, по непонятным причинам повторять и делать то же самое или указывать на содеянное, нет.

Ладно. Видимо разговор наш не пойдет. Письмо Папе напишу и отправлю с кем-то из шляхты.

— Покаяться не хочешь? — Задал я прямой вопрос.

Он уставился на меня как на умалишенного. Покачал головой, отвел взгляд с презрением.

— Не хотелось бы, но видимо придется. — Повернулся к одному из бойцов. — Придется ехать к Дорогостайскому. Приведите его, чтобы засвидетельствовал все это.

Боец закивал и умчался.

— Мы не убийцы, хоть и варвары, как ты это говоришь. — Усмехнулся я, пытаясь поймать его взгляд. — Ты посол, был им, как и твой слуга. Но то что вы с ним сделали, снимает с вас неприкосновенность. Думаю, ты понимаешь.

— Твои люди пришли ко мне в дом. — Он поднял взгляд, уставился на меня. — Вытащили нас двоих, привели сюда. Били, истязали, ранили. Хотели узнать, когда придут пушки под Смоленск. Хотели прознать сколько денег в казне под Смоленском осталось. Кто я в ордене, какой имею приказ от Папы. Пытались склонить меня к сотрудничеству, переманить на свою сторону.

Пока говорил, лицо его все сильнее и сильнее становилось самодовольным.

— Хороший ход.

— Можешь убить меня, запытать здесь и сейчас. Но что-то еще, кроме этих слов, для шляхты я не скажу. Вы варвары. Вы пришли, схватили нас, выволокли, избили, пытали. Кому поверит маршалок? Тебе или мне? — Он показал мне зубы.

— Думаю… Он поверит своему королю.

Я махнул рукой, и Пантелей ввел в комнату утомленного, согнувшегося под тяжестью бессонных ночей, быстрой езды и всего того бремени, что пало на него, короля. Выглядел он совершенно подавлено. Злобный взгляд упал на меня, а потом резко перешел на рыцаря.

Король проговорил что-то на польском. Покачал головой, уставился на меня.

— Ты… — Начал говорить на французском. — Ты мой враг, я проклинаю тебя каждую минуту и каждый час… И мне очень сложно это говорить. Но… Дьявол. Ты был прав. Вместо того, чтобы спасти меня, вызволить… Я же все понял. Ты хотел, чтобы я услышал это. Ты… Ты настоящий дьявол. Как ты видишь это? Где твои колдовские книги? Ты…

Он обреченно повесил голову. Прошептал что-то на польском, а потом сделал шаг в сторону, тихо сел на лавку в угол, согнулся. Руки его обхватили голову. Через мгновение он стал издавать ворчащие, монотонные звуки. Шептал что-то себе под нос. Молился.

Я перевел взгляд на иезуита. Тот был бледен как смерть. Даже света нескольких свечей, колеблющегося и тусклого, хватило чтобы увидеть это. Зубы его скрипели, ходили ходуном. Лицо дергалось как у безумного.

— Все что ты делаешь, иезуит. Как вы там говорите. К вящей славе господней, так?

— Ты… Ты… — Я слышал скрип его зубов. Рыцарь дрожал всем телом. Его мышцы напрягались. Ноги толкнулись, он попытался рвануться вперед. Уверен, дай ему такую возможность, и он влетел бы в меня, попытался свалить, вгрызться в горло как голодный пес. Разорвать, убить, устранить.

Но за спиной и рядом стояли мои люди. Его тут же повалили на пол, пнули пару раз для верности, от чего он издал устрашающий звериный рык. Заревел, застонал, забился в истерике.

Из глаз его потекли слезы и он ослабел, заскулил, затрясся.

Ведь я показывал ему все ярче и ярче на то, что он никакой не сверхчеловек. И господь, вряд ли помогает ему. А такое просто ломало всю картину мира этих людей. Вбивало в полнейшее чувство неуверенности, из которого и шли гнев, ярость и приступы безумия.

— Ты хотел убить меня и короля Сигизмунда. Так отвечай за свои поступки, славный рыцарь. — В пару шагов я навис над ним. — Или ты лжец, трус, и полное ничтожество? А, Иоганн Грубер? Может быть господь не на твоей стороне. И может быть Папа твой… — Я присел так, чтобы видеть его голову, чуть приподнял, взглянул на зареванные глаза и хлюпающий от бессилия нос. — И твой Папа никакой не наместник бога на земле. Может быть вы, отколовшись шесть сотен лет назад от истинной веры, сами впали в ересь? И в глупости своей или по дьявольскому наставлению решили, что выше всех.

Поднялся, добавил:

— Поднимите эту падаль.

Осмотрел своих бойцов, вздохнул, проговорил:

— Собратья. Я… Я может человек и не набожный. И говорю порой… Говорю вещи непонятные. Но… Но для меня важнее всего наша земля. Наши люди на ней живущие. — Помолчал мгновение. Перекрестился. Так нужно было. Казалось, именно этого люди мои ждали. — Наша вера. А остальное все, лишь слова. Лишь слова, собратья, чтобы очистить землю нашу от всего этого… — Мотнул головой в сторону сопящего на лавке рыцаря.

Они все смотрели на меня, кивали. Казалось, каждый понимал важность момента и важность сказанного. Все они видели и слышали, как рыцарь извивался, хитрил и выдавал одно за другое. Фраза «подмена понятий» еще не вошла в обиход в это время. Но все служилые, что были со мной, вся сотня Якова и, я надеялся, со временем все воинство мое, душой и разумом своим осознает сам смысл моих действий. И сама логика, сказанная рыцарем, противна им.

Смотря в глаза этих людей, я видел подтверждение этому. И сердце мое радовалось.

Мы ждали шляхту. Прошло где-то около получаса, может чуть больше.

Слуга пока так и не пришел в себя. И я думал, что какого-то смысла говорить с ним нет. Если рыцарь ведет себя как упертый баран и пошатнуть его логику очень сложно. Разрушить, дать по голове фактором того, что он не может взять верх, это да, это мне удалось. А перетащить на свою сторону или, как с Яном Сапегой, заложить верные мысли — нет. Слишком там, в его голове и душе, много защитных механизмов. Он всей душой будет противиться мне и даже логичный союз против османов перевернет для Папы вверх дном. Лучше написать письмо и отправить с каким-то шляхтичем.

Да, толку может никакого и не быть. Но, уверен, Папа захочет узнать, что же случилось с его рыцарями. А всю ситуацию нужно подать в верном ключе. Если все они мертвы, то это же можно списать на меня. Шляхта так может легко сделать. Налетел, перебил и ушел.

А мне нужно донести свою версию, запутать.

Сигизмунд сидел в углу, молился.

Терем постепенно успокаивался, конюшню потушили. Применявшиеся с расспросами люди из кремлевской стражи, были отправлены обратно. Гарнизон поднимать никакого смысла не было. Все должны отдыхать. Караульная служба вернулась к обычному режиму работы.

Ну а здесь, в приемном покое вокруг меня были телохранители и люди из десятка Афанасия Крюкова.

Наконец-то во дворе раздалось конское ржание. И через минуту в приемный покой вошел Дорогостайский в сопровождении все тех же двоих. Выглядели они ощутимо хуже, чем вечером. Утомленные, испуганные. Пахло от всех троих кислятиной и стояли они несколько не ровно, покачивались.

М-да. Факт плена Сигизмунда ударил по ним очень и очень сильно.

— Ясновельможные паны. — Начал я, поднявшись из-за стола. Махнул рукой в сторону рыцаря и его слуги. — Перед вами знакомые вам люди. Они ночью проникли в терем и пытались убить меня, а также вашего короля. Сигизмунда.

Дорогостайский в целом пребывал в каком-то ошалелом, удивленном состоянии, он дернулся, вскинул голову, поднял бровь и нетвердым голосом выпалил:

— Что? Как? — Кашлянул. — Чертовы предатели! Наше же… Наши вестовые же говорили, что… Эти иезуиты, они же с тобой заодно, московит!

Видимо мысли его совсем еще не построились воедино.

— Думаю король Польский, Великий князь Литовский, Русский и… прочие, Сигизмунд лучше пояснит вам ситуацию. — Я перевел взгляд на возвышенного пленника, добавил на известном ему языке. — Говори на французском, твое величество, чтобы я понимал.

— Игорь Васильевич говорит правду. Он… — Я услышал злость, раздражение, ненависть в голосе короля. — Он похитил меня из моего лагеря. И да, как не тяжело это признавать… Я его пленник. — Он перевел взгляд на меня, я легонько кивнул, мол давай, нормально все говоришь. Про рыцаря поясняй и разойдемся спать.

Сигизмунд собрался с мыслями и заговорил дальше:

— Он похитил меня из военного лагеря под Смоленском. Но, он обещал мне защиту и неприкосновенность. Его люди охраняли меня от всех бед, и здесь я… Здесь я как почетный пленник. — Лицо Жигмонта исказилось. Тяжело ему давались эти слова. — Иоганн Грубер… Рыцарь иезуит и мне… Мне невероятно больно признавать это. Он предал меня. В то время, как вы… Вы думали о том, как спасти меня, как выкупить… — Тут, конечно, он перегнул. Дорогостайский не факт, что собирался все это делать. — В то время пока вы, он… — Жигмонт указал на рыцаря. — Ночью проник в терем, сюда. Но московиты, как и обещал Игорь Васильевич, господарь московский, защитили и его и меня.

Маршалок и сопровождающие его люди замерли, хлопали глазами. К ним постепенно приходило понимание того, что говорит их король.

Что если ты вернулся в школу со всеми знаниями, которые накопил?

Что если здесь учится сын того, кто тебя застрелил?

В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а стал десятиклассником в нашем времени. А значит история ещё не закончена.

ВТОРОГОДКА

Дмитрий Ромов

1 том здесь: https://author.today/reader/470570/

10 том: https://author.today/work/588620

В ночной темноте, разгоняемой тусклым подергивающимся светом нескольких свечей, замерли люди. Враги и собратья. Союзники и противники.

Я стоял рядом с тем же местом, где сидел вечером.

Справа, на отставленной от стола лавке, бойцы из сотни Якова охраняли иезуитов. Одного, старшего, более менее пришедшего в себя и смотрящего волком на всех нас. Второго, так и не вышедшего из безсознательного состояния. Видимо в драку со мной он вложил все, что у него было. Все силы. Да и потрепал я его знатно. После такого он мог впасть в кому. Вроде бы мои парни его перевязали, как могли в темноте. Но правую руку я ему изувечил сильно. Крутил и ломал нещадно. И по голове и по шее надавал.

Да и черт с ним. После слов самого брата рыцаря я понял, что с этими говорить можно только с позиции силы. А еще лучше не говорить, а казнить.

Слева сидел под охраной пары человек из сотни Якова и самого Пантелея, моего верного богатыря, король Жигмонт. Выглядел он весьма удрученно. Смотрел потерянно и устало на пришедших шляхтичей. Ну а они покачиваясь, замерли у дверного проема. Так же под контролем моих людей. Уровень их адекватности в текущий момент внушал мне сомнения, но поутру им бы лучше собраться и при сопровождении отправиться восвояси к Смоленску.

— Кшиштоф Николай Дорогостайский. — Я обратился к главе посольства. — Маршалок Великого Княжества Литовского, ты услышал слова своего короля?

— Я… — Протянул он, но тут же встряхнулся, вдохнул, выдохнул, принял более-менее устойчивую позу. — Да. Я… — Он уставился на рыцаря, а тот ответил злобным взглядом. — Я никогда не верил этим немцам. Сам — то… Сам — то я не латинянин. — Он тут же смешался. — Ничего не имею против. Наш король… — Он поклонился Жигмонту, чуть не упал, с трудом восстановил равновесие. — Наш король, славный человек, католик. И много славных братьев латиняне, но эти… — Он сжал кулак и погрозил им Иоганну Груберу. — Никогда веры им не было. Ты… — Он попытался поклониться и мне, но решил, что дело это опасное. Кивнул в знак уважения. — Ты, московит, славный… Отважный рыцарь. Видано ли, Жолкевского с такой армией… Иисус Мария… Да, враг ты мой… Наш… Но, какой. И короля нашего…

Я смотрел на него и уже хотел как-то прервать этот сомнительный треп. Усталость и обильные возлияния после тяжелого вечера сказывались на мышлении этого шляхтича. Но он продолжал говорить и выдал в целом довольно толковое завершение тирады:

— И короля нашего они защищали. И подле него ходили. А самые близкие в сердце ударили. Не даром. Не даром их всех под корень славные собратья побили. И этого… — Он уставился на меня плавающим взглядом. — И этих, московит, надо бы побить. Обоих.

— Они послы. — Проговорил я кратко.

— Какие послы? Предатели и падаль! — Дальше из уст маршалка полилась шипяще-свистящая шляхецкая отменная брань, в которой я был не силен, но судя по заворотам ругался он последними словами и поносил и мать, и отца и деда с бабкой. Всю родню рыцарскую. Обсуждал их чресла, а также кто с кем, когда и в каких количествах, грешил. Остановился, вздохнул. — На кол бы их, московит.

— Они с тобой пришли. Тебе решать. — Занял я позицию, что мол твои люди нарушили традицию, давай, выдай приказ.

— На кол. — Он махнул рукой. — Утром… — Икнул громко. — Если позволишь, московит, утром мы это сами и устроим. Только… — Задумался. — Нам же утром ехать надо, а колья… Колья то тесать…

Иезуит на такое заявление крепко выругался.

Ну а я прикинул иные варианты. Конечно пара колов в городе нашлась бы, но я не разделял этой кровожадной идеи нанизывания людей на деревянные жерди. К чему такие мучения.

— Верно говоришь, Кшиштоф Дорогостайский. Оставь их мне.

— Всепренер… — Он вновь громко икнул. — Всенепренере… Да, дьявол! Хорошо, московит.

— И бумагу состряпай, за своей подписью, что люди эти ваши законы, законы Речи Посполитой нарушили.

— Утром будет. — Кивнул он. — Писарь… Писарь у нас есть, он… Он утром все.

— Вот и славно. Не смею задерживать.

Маршалок вновь попытался поклониться, но в очередной раз вспомнил, что лучше этого не делать, чтобы не упасть в грязь лицом. Причем не в фигуральном выражении данной фразы, а вполне реально. Все же пол у нас тут был далеко не вычищенный до блеска.

Их вывели.

— Сопроводите панов, а то они дюже устали. — Выдал я с улыбкой, повернулся к охране рыцаря. — Этих двоих в разные комнаты. Раненого не развязывать, рыцаря… Рыцаря… Раздеть, оставить только в исподнем. Пусть отдыхают, спят и молятся. И проверьте, чтобы… чтобы там ни окон не крюков каких. А то нарвет из одежды себе петлю и повесится часом.

— Самоубийство, страшный грех. — Зло выдал иезуит.

— С вас станется, фанатики. — Отрезал я. — Действуйте.

Усталость давила, спать хотелось все сильнее. Но осталось у меня последнее дело. Перекинуться парой слов с королем Жигмонтом. Подошел я к нему, навис. Видел, что человек постепенно теряет свой гонор, сдает позиции. Король, он конечно король, и это очень высоко по статусу. Выше него только звезды, как говорится — Папа, император, кто еще? Да и то, все это очень условно. Но обстоятельства давили на Жигмонта и сделать с ними он ничего не мог. Плен, дело такое. А то, что его убить хотят свои же, выбило последнюю надежду, опору из-под ног.

Говорил я на французском, поэтому не особо опасался, что кто-то из моих хоть что-то поймет и как-то интерпретирует. А сказать нужно было многое. Сделать так, чтобы этот человек понял, он зависим от меня. Хочет жить, пусть слушается.

— Твое величество. Я не твой друг. Даже больше скажу, я твой враг. Но ты мне нужен. И… — Выдержал паузу. — И ты человек уважаемый, поэтому к тебе мои люди с должной мерой почтения будут относиться и в казематы я тебя не кину. Будь уверен. Для защиты может только, как сегодня. Если нужно будет. Мне твоя жизнь ни к чему.

Он поднял голову. В его глазах я видел бурлящую злость, но еще и нарастающую обреченность.

— Что меня ждет?

— Буду честен. Вряд ли что-то хорошее. — Пожал плечами, изучал его реакцию на сказанное. — Буду честен. Вы очень сильно навредили моей стране. Вы помогли развязать Смуту.

Он вздохнул.

— Видит бог, я не желал связываться с этим… Деметриусом. Видел его только один раз и… Дьявол. Мнишки затеяли все это в сговоре с кем-то из ваших.

— Я понимаю что все мы жертвы обстоятельств. Род вроде бы пресекся, а тут такие возможности.

Он кивнул.

— Я решил так, как уже говорил тебе. Во-первых. Передать тебя твоим же людям взамен Смоленска я не могу.

Король вздохнул, выругался коротко, но зло. Он понимал, почему так.

— Вижу, ты понимаешь. Поэтому нам придется прибегнуть к услугам третьей стороны. А это, как я и сказал — шведы.

— Карл будет невероятно счастлив. — Зло прошипел Сигизмунд. — Он тоже хотел биться со мной, как и ты. В этом вы похожи. Вызывал меня на дуэль. Родственничек.

— Знаю. Но он, я уверен, человек чести. И он уже как-то передаст тебя твоим подданным в Речь Посполитую… — Пауза моя затянулась, я смотрел на реакцию Сигизмунда и чем дольше, тем больше понимал, что следующая заготовленная фраза весьма актуальна и король понимает ее смысл. Выдал наконец. — Если, конечно, там ты еще кому-то будешь нужен.

— Речь Посполитая… Может быть там выберут уже нового короля.

— Тем лучше для меня. — Мое лицо исказила довольная улыбка. — Я бы даже… Я бы даже как-то помог тебе.

Он вскинулся, уставился на меня.

— Что?

— Смута. Моей стране нужно оправиться от нее. Как думаешь этого лучше всего достичь?

— Ты настоящий дьявол, воевода Игорь Васильевич. — Я чувствовал в его словах некоторую обреченность.

Все больше этот человек смирялся со своим положением. Но это не была победа. Таких сломать очень и очень просто. Он будет затевать, замышлять какую-то свою игру. И пока жив, не отступит. Это уж точно. Но, кого он будет считать врагом, а кого союзником через год или два, когда сможет вернуться в Речь Посполитую и что от нее тогда останется, большой вопрос. А если я еще и выставлю его тайным протеже, то все может очень резко измениться.

— Скажи мне одну вещь, Сигизмунд. Что от тебя хотели иезуиты? Зачем они при тебе? Что хочет Папа?

— Это… — Он невесело усмехнулся. — Это не одна вещь, Игорь. Но если коротко. Грядет война. Протестанты, вся эта грязь, отринувшая бога. — В его голосе я слышал нарастающий гнев. — Они же… Они отвергают все то, что веками создавалось во имя построения царства божьего на земле. Они отвергают церковь и ее догматы. И они… Они проклятые еретики.

— И? Это я понимаю. Мы для вас тоже… Еретики. Хотя не мы назвали живого человека наместником бога на земле и отказались от старых догматов. Вы же нас зовете ортодоксами, не так ли?

Он вновь вздохнул.

— Так. На дворе ночь. Ты действительно хочешь заниматься идеологическими спорами?

— Нет. Я хочу услышать конкретно, что нужно иезуитам в Речи Посполитой. Какова цель Папы и их ордена?

— Все просто. Мы должны создать армию, чтобы в случае войны выступить на стороне Габсбургов. Защитников истинной веры и монархии. Поэтому… — Он вздохнул. — Поэтому я влез в твою чертову Московию. Обезопасить восток. А если…

Он видимо понял, что излишне разговорился, разоткровенничался, поэтому опустил голову, замолчал.

— Договаривай, раз начал. Чего уж там. Думаю. Даже уверен. Папа был бы невероятно счастлив если бы восточные варвары перестали существовать. Погрязли бы в своих интригах, братоубийственной войне и стали бы добычей для Речи Посполитой, а также. Если победа была бы на вашей стороне и для новых католических монархий севера.

— А еще вас можно швырнуть на осман. — Проговорил Жигмонт. — Все верно, Игорь Васильевич. Ты все верно понимаешь. Я мог здесь ничего и не говорить. Смысла никакого в этом нет. Ты… Даже не знаю кто ты, но ты действуешь быстрее нас всех.

Он замолчал, и я понял, что в целом мне больше не о чем с ним общаться. Все сказано, все понятно, все озвучено.

— Пантелей, уведи его. Думаю завтра или послезавтра мы соберем отряд в сотню доверенных людей и отправим короля Сигизмунда в Москву. Поселим в покоях. Там он будет в большей безопасности, чем здесь. В войске, в лагере.

— Сохрани меня, господи. — Совершенно разбито молвил Сигизмунд.

— Не переживай. Там ты сможешь проводить время в приятном общении с Якобом Делагарди и Мариной Мнишек.

Он уже поднятый и сопровождаемый к двери, уставился на меня.

— Они тоже твои… Пленники?

— Да. Они тоже. И этот Матвей Веревкин, который второй Деметриус. Тоже в Москве.

— И ты их тоже… — В глазах Сигизмунда блеснул панический, животный страх. Он наконец-то начинал понимать, что сила здесь на моей стороне и я тот, кого совершенно не стоит злить. А так же видимо именно в этот момент осознал, почему люди идут за мной и слушают беспрекословно, готовы рискнуть жизнью.

— Хочешь еще услышать о моих успехах, поговори с Пантелеем.

— Еще?

Я промолчал, махнул рукой, давая понять, что время позднее и пора бы уже спать.

Они ушли. Наконец-то мне представилась возможность отправиться и нормально поспать. Занимать покои воеводы я посчитал какой-то глупой затеей. Там час назад был полнейший разгром. Скинул кафтан, разместился здесь среди бойцов сотни Якова, держащих караул и отдыхающих, а также телохранителей.

Как говорится, поближе к людям, собратьям. Так оно надежнее. Смежил веки и тут же провалился в крепкий сон.

Ранее. Вечер того же дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

День выдался невероятно насыщенным и загруженным.

Однако Лев Сапега хоть и ощущал усталость и опять накатывающую к вечеру головную боль, все же был удовлетворен происходящим. Не рад, не счастлив, не доволен, а именно удовлетворен. Иного исхода в сложившейся ситуации и быть не могло.

Чертов московит. Проклятый Игорь Васильевич. Или… Благословенный?

Только вот кем?

Сапега старший сидел в своем кресле, все больше кажущимся ему троном, и раздумывал над случившимся за день. Казаки. Наконец-то удалось угомонить и как-то зафиксировать эту полубандитскую свору. Многие ушли, но те что остались, порядка трех тысяч, казались наиболее толковыми и собранными людьми. По крайней мере так говорил избранный гетманом и вполне договороспособный Петр Олещенко.

С немцами удалось найти общий язык. От них перестали требовать копать и работать, вести саперную подземную войну с московитами, и они пока утихомирили свой пыл в плане оплат.

Опять же все понимали. Войско долго не простоит здесь. Будет уходить, распускаться или действовать на ином фронте. Каждый из капитанов наемных рот хотел продлить контракт и продолжить получать плату, поэтому готов был идти на некоторые уступки. Шведы на севере, там эти люди могли пригодиться. А потом… Потом скорее всего они пригодятся для отстаивания интересов Великого Княжества Литовского на сейме. Например.

Проклятые Потоцкие дезертировали.

При одном упоминании о них у Сапеги сильнее разболелась голова.

Чертовы зажравшиеся поляки. Слишком много гонора и мало толка. Они ратовали за поход против московитов, за переход Днепра. Безумие! Какими силами это делать и для каких целей? Господь отвернулся от Сигизмунда, это было ясно как божий день. Братья заартачились. Еще вчера они требовали и настаивали на своей идее все сильнее. А сегодня днем свернули лагерь и ушли.

Не велика потеря. Казалось бы.

Но примерно половина лагеря из верных лично королю Жигмонту людей, так же примкнула к этим дезертирам. Те же что остались, поклялись в верности дому Сапеги. Вместе с полком племянника он перебросил их на правый берег. Там они укрепили лагерь, заменили бежавших предателей и не позволили кольцу вокруг города дрогнуть. Пока что этого нельзя было допустить.

Люди Дорогостайского наоборот, перешли реку и всех их Сапега разместил вблизи артиллерии, к которой они и так были приписаны. Так было ощутимо проще управлять.

Новодворский воду не мутил. Сидел тише воды, ниже травы. Но, черт знает, может чего-то затевал втайне.

Итого, если посчитать, десять тысяч. Причем это с учетом, что почти все из разбросанных по окрестностям отрядов вернулись и сплотились вокруг осады города. Десять тысяч против чуть более двадцати, которые были у них всего неделю назад. Неделю!

Казалось бы, без боя потерять половину войска — безумие. Но Лев был удовлетворен таким поворотом. Он знал, что эти люди более крепки, надежны и верны лично ему и семье. А также не Речи Посполитой вообще, а Великому Княжеству Литовскому в частности.

Много писем было разослано, много гонцов унеслось на запад в города и веси Речи Посполитой. Несли они как страшные вести о том, что король захвачен и возможно мертв, так и более интересные, весьма крамольные. Всем знакомцам своим, а их было считай вся Литва, канцлер писал о конфедерации и сейме. Нужно было что-то решать. Король не оправдал своих надежд. Да и где он? Где, дьявол его забери…

Сапега кашлянул. Мысль показалась ему неприятной, ведь забрал его по-настоящему лютый, опасный и невероятный человек. М-да, с ним надо бы поговорить. Только как?

В шатер вошел племянник. Лицо его было полно энтузиазма. На губах играла улыбка.

— Дядька. От Днепра гонцы вернулись.

Да, верно, он же посылал их рано утром. Но как-то быстро, ведь до Дорогобужа даже вестовому чтобы обернуться, это день пути.

— И что?

— Говорят… — Голос младшего Сапеги звучал встревоженно и как-то излишне возбужденно. — Говорят, видели короля.

— Чего⁈ — Глаза канцлера полезли на лоб.

— Да. Король жив. Отряд, что его выкрал, по их прикидкам это полтысячи и ты не поверишь… — Он сделал хитрую паузу.

— Говори уже, не томи. Дьявол!

— Вел их сам Игорь Васильевич, господарь.

— Не может… — Лев поднялся с кресла. — Нет… — Замотал своей могучей головой словно бык. — Нет.

— Говорят, что так. Он сам говорил с ними. Показал короля. Ошибиться они не могли. Это точно был он. Московиты шли в Дорогобуж. К ночи там должны быть.

— А что Дорогостайский?

— Говорят… Говорят, что этот господарь московский, Игорь Васильевич. Он заверил их, что маршалок жив. Взял с собой двоих. И обещал, заверял что поутру завтра они, как увидят все, как услышат… Так он их к нам и отправит.

— Иисус. Мария. Сам! Он Сам…

— Дядька. Он молод, горяч и…

— Да он сущий дьявол, этот твой Игорь Васильевич. Недаром говорят, ведьмак.

Младший пожал плечами.

— Ведьмак или нет, но из-за него мы свои дела наладим. Дядька. Чует мое сердце, это все божие провидение.

— Молись, молись Ян, чтобы это было так. — Старший Сапега грузно сел обратно в кресло и вновь крепко задумался. Он прокручивал в голове сценарии того, во что эта их конфедерация могла вылиться.

Я очнулся в мае 1942-го. Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.

https://author.today/reader/593798/5675165

Утром Дорогостайский и его люди находились в совершенно разбитом состоянии. Видимо разговоры, действия, и ночные происшествия, не добавили им энтузиазма, а наоборот скинули куда-то в бездну уныния.

Слободка проснулась далеко не с первыми петухами.

Но я тоже тревожить их не стал. Сам решил отоспаться, благо дел у меня сверхсрочных никаких не было. А отдых потребен всякому. Полутысяча, что сопровождала меня в походе на запад за королем, так же приходила в себя. Люди спали дольше, караулы были выставлены иными сотнями, лошади находились на усиленном питании.

По моим прикидкам примерно в районе десяти часов понурый вестовой в сопровождении моих людей привез письмо. Написано на русском с печатью восковой и подписью маршалка. Кривоватой, но это давало ей больше достоверности, на мой взгляд.

Еще примерно через час посольство отбыло в сопровождении моих людей.

Время неспокойное. Мало ли кто по злобе или от нервов сотворит что-то с этими ляхами. Хотя и отряд у них приличный, но всякое бывает. А мне надо чтобы они добрались до лагеря под Смоленском. Уверен, там все постепенно разваливается. Сапеги взяли бразды правления, но, как это бывает в Речи Посполитой, да и у нас на Руси, когда первого избранного самого уважаемого нет, другие возроптать легко могут.

У нас с этим свои проблемы, у них свои. Но в чем-то мы все похожи.

Хорошо бы они все переключились на внутренние проблемы. Сейм, выборы короля, дележка власти, возможно отделение от Речи Посполитой. А это значит междоусобная война за власть. Все то, что они помогли сделать с моей Родиной, возвращается им. А мне только плюс, пускай воюют, я буду иными делами заниматься. Передышка стране нужна. Я же еще плотно во внешнюю и внутреннюю политику не влез. Так, по верхам.

Уверен дел там еще больше, чем с пресечением Смуты. Но, на то Собор собраться должен поначалу.

Позанимавшись рутинными делами, накопившимися за время моего отъезда, к обеду созвал военный совет. Все полковники и даже часть сотников из людей, могущих знать о пути из Смоленска на Псков, и о том с чем на нем можно столкнуться. Ну а также надежда у меня была, что бояре, в отличии от Тренко прожившего всю жизнь на юге, что-то толковое скажут о том, кто там и чего там можно ждать.

Нашлась даже карта, только по обычаю того времени города и реки на ней были, а вот с дорогами как-то не очень. Да и то, обозначения как-то не очень меня радовали. Основная проблема — карте явно прилично лет. Скорее всего эпохи Ивана Грозного, а с тех пор могло что-то поменяться, да и постоянные конфликты с Речью Посполитой, приграничные, а еще Смута, вполне могли внести приличные изменения.

Офицерский корпус мой расселся.

Судя по лицам люди были настроены на работу.

— Собратья! — Проговорил я громко и зычно. — Ляхи дрогнули. Король их у нас. Уверен. Уверен! Мира запросят и сойдемся мы на каком-то соглашении, но. Север неспокоен. — Перевел дыхание, вновь заговорил громко. — В Пскове объявился очередной Матвей Веревкин, царик воровской. Говорит, что Деметриус он. Но мы — то знаем с вами. — Лицо исказила пренебрежительная ухмылка. — Это все ложь.

Они дружно закивали. И бояре, и более простые люди из полковников.

— А еще Лисовский там бродит со своими людьми. Тот еще упырь. — Продолжил я, осматривая их всех и видя согласие на лицах с тем, что нужно бы со всеми этими делами покончить. — Ну и… Ну и король шведский там что-то затевает. Думаю, чтобы говорить с ним. Нужно вначале кулак показать и силу русского оружия. А только потом уже… Когда осознает он, что лучше не лезть к нам, говорить.

Все молчали, ждали вопроса.

— Собратья. Что скажете? Что про дорогу? Что про дела? Север… Новгород и Псков они издревле чуть особняком от Москвы были. Мнение ваше хочу знать.

— Предок мой, родич. — Подал голос младший Голицын. — Иван Юрьевич Голицын там воеводой был. Еще при Иване Великом. Так отец… — Лицо младшего посуровело. Все же утрата пока не стерлась в памяти, слишком мало времени прошло. — Отец, царствие ему небесное, говаривал, что если Русь — земля большая, то Новгород — это самая большая и безлюдная местность на всей стране нашей до Урала. А люди там… Люди там своевольные, торговые, упрямые и своего не упустят никогда.

В целом обычное описание среднего боярина, плюс минус. Своего никогда не упустит, воли хочет. Но, слова толковые.

— Господарь. — Подал голос Трубецкой. — Лисовского я знаю… Падаль та еще. Злой человек. Если вообще… Человек. — Лицо его выражало пренебрежение. — В сравнении с другими ляхами, Сапегами там и прочими, самый что ни на есть… Как ты и сказал, упырь. Изловить его надобно.

Большинство людей закивали.

— Упырь, что есть! — Выдал Репнин, Александр Андреевич. Он тоже с лисовчиками в Поволжье бился. Даже туда эта зараза добраться смогла.

— Так что дорога, собратья? Куда по вашему проще? В Псков сразу или в Новгород, кругом? Что думаете?

Переглянувшись с боярами, слово взял Трубецкой

— Господарь. Дорога — то от Смоленска прямо на север к Пскову идет. Велиж, Усвяты, Великие Луки, Остров, Псков. Но что там сейчас, одному господу известно. Все это города приграничные. С Речью Посполитой мы вроде бы не воюем, с одной стороны. С другой, коли под Смоленском люди Жигмонта и Сапег, и прочие шляхтичи Польши и Великого Княжества Литовского стоят, то… — Он пожал плечами. — Банды всякие могут и там промышлять. Хотя… Хотя людьми — то может и оскудела Литва. Все же многие ушли под Смоленск, а многие давно в Смуте нашей участвуют. Может… Может и тихо.

Ясно, что ничего не ясно. Дорога есть, но ввиду того что уже несколько лет Русь разбирается со своими внутренними проблемами, объективно не до пограничных городков. В целом все, как и на границе с Полем, в Воронеже, Курске, Белгороде. Откуда я основную силу — то и собрал. Только там татары, а тут ляхи. Там степь и лесочки да реки, а тут больше болота да лес непролазный.

Может и завязли тут военные действия все. В сырости этой. Кто знает.

Но выходит что раз дорога есть, идти надо.

— А что Псков? Что Новгород? Что там за воеводы стоят? Крепкие ли люди?

— Иван Фёдорович Хованский там вроде бы за воеводу. Во Пскове. — Пожал плечами Трубецкой. — Если память не изменяет. Он там уже три года как. Человек известный, но… Но ввиду того, что давно в Пскове сидит, как сидень, не ясно, верен или нет. В делах — то он всех этих Смутных последних то никакого действия не принимал.

Люди подле меня закивали.

— Темная лошадка, выходит. — Вздохнул Тренко. Ему явно все меньше нравились эти военные советы, потому что во всей этой боярской иерархии он понимал очень мало. А вот представители семей родовитых все друг про друга знали. Может не все, но многое. Кто кому и какой родич.

— Вроде Лисовский его бил под Зарайском. — Погладил бороду и задумчиво выдал Репнин. — Они там с Ляпуновым тогда вдвоем воинством руководили. Неудачно. Как раз Лисовский силами своими к Волге — то и прошел. Думаю… Думаю не за одно он с этим упырем проклятущим. Помнит поражение и обиду.

Да, дело толковое, это могло службу сослужить.

— А в Новгороде что?

— В Новгороде. — Слово взял полковник стрелецкий Воротынский — Василий Иванович Бутурлин, остался воеводой как Скопин со Шведами оттуда ушел.

— И кто что про него скажет? Верен ли? Если швед или Лисовский подойдут, то что?

Даже бояре как-то переглядываться стали, плечами пожимали.

— Сложно. — Проговорил все тот же Воротынский. — Сложно, господарь. Вестовые редко ездят. Что там творится, неведомо. Был человек стойкий. С Лисовским, уверен, дел никаких иметь не будет. Потому что, если такому ворота открой, так весь город сожжет и порежет всех. А вот со шведами. Да кто же его знает. Смута же. Сегодня так, а завтра… Завтра иначе.

— А собирались ли там еще войска? — Это был важный вопрос. Если в Новгороде стоял контингент наемников, они могли быть верны королю Карлу, а не местной администрации, и это могло повлечь неприятные последствия.

— Собирались. — Кивнул Андрей Васильевич Голицын. — Разговор такой шел. Меня же в Можайск хоть и послали, войско там крепить и готовиться… Знаю я, уверен, на севере помимо своих людей служилых, резерв для Делагарди собирался, как раз в Новгороде.

Это была плохая новость. Такой контингент был неприятным сюрпризом. Черт знает как они себя поведут. И, черт знает, как поведут себя сейчас наши шведы. Наемники — то что? Им плевать, деньги платят, работают. К тому же мы с капитанами протестантских рот имели некий разговор, еще после битвы на Безымянном поле. А вот шведская пехота. Она себя конечно хорошо зарекомендовала. Но их больше двух тысяч, что довольно много. Разоружить их без кровопролития, уверен, не удастся. Вести их на север, а что если взбунтуются?

Нужно какое-то взвешенное решение. Пока что они свою функцию отлично выполняют, и в целом оставить их зачищать Смоленщину, пока что выглядело как самый толковый план. К тому же те, что были со мной в Филях, уверен, прониклись неким уважением. Только… Уважение к человеку, который встает против твоего короля, может резко затеряться. А я собирался противостоять Карлу. Может без войны. И хотелось бы так. Но тут как пойдет. Пока что непредсказуемо, как воспримет швед мое нежелание отдавать ему обещанные Шуйским земли. А еще согласится ли он на обмен Делагарди и Сигизмунда на более выгодные условия выхода России к морю.

Я надеялся что мы придем к консенсусу. Но возможно придется давать королю по шапке. А тогда две тысячи лояльных ему бойцов на моей стороне, очень хороший козырь в его руках.

А две тысячи пленных — хороший в моих.

Осталось решить задачу, как бескровно сделать контингент Горна и Кристера Сомме заложниками не пролив крови.

— Итак, собратья. Вижу все сложно и плохо. Связи с севером у нас нет. Сообщения носят обрывочный характер. Отрывочны и не показывают полной картины. — Я поднялся, навис над столом. — Думаю… Думаю, как только со Смоленском решится все, нужно идти к Пскову быстрым маршем. Думаю конным. Сил шведов, Речи Посполитой и всяких разбойников там не много. Города штурмовать… — Я вздохнул, перекрестился. — Надеюсь, что города штурмовать нам не придется. А там, там по месту сообразим.

Повисла тишина, которую разорвали слова Тренко:

— Господарь, а что нам с наемниками делать?

— Это сложный вопрос, собрат мой. — Я уставился на него. — Но шведы могут быть полезны. Думаю, после того как мы займем Смоленск, все более-менее прояснится. Возможно к зиме, эти люди очень понадобятся Сапегам и Великому Княжеству Литовскому в противостоянии с Польшей. А шведы да. Шведы — головная боль. Но. — Я улыбнулся. — Думаю постепенно все это разрешится.

В целом не густо. Кое-что я узнал и понял, но полковники мои также находились в приличном неведении о ситуации, творящейся на севере. Уверен, пока я собирал войска на юге и пока не вышел с ними к Ельцу, в Москве тоже все сидели тише воды ниже травы и занимались своими подковерными делами. Ну и думали, стоит ли деблокировать Смоленск или добивать Лжедмитрия.

Так и здесь — что-то там творится, а что…

Нет, такое положение дел надо менять. Нужна почта. А для этого нужно развитие городков по всей стране. Ну ничего.

— Значит, так. — Отдал я приказ. — Луи де Роуэн со своей тысячей пускай отправляется в Велиж. А оттуда к Великим Лукам дорогу пробивает, зачищает все окрестности от банд. Репнин, Александр Андреевич, ты со своими людьми над ним главным будешь. Возьми еще сотни три людей рязанских. Твои люди больше для боя годны, как думаю, а вот рязанцы, для разведки и дозора сгодятся. — Посмотрел на реакцию, князь старый только закивал, бороду погладил. — Выступайте завтра на рассвете. Мне каждый день вестовых слать начинай со второго. Что да как. И в Великих Луках останавливаетесь.

Поднялся, пододвинул к себе карту, вгляделся получше. Получалось, что этот населенный пункт достаточно важный. Он располагается на равном расстоянии от Пскова и Новгорода. Ну примерно, как можно судить по этой неточной графике.

— Из Великих Лук дозоры на день-два и к Пскову и к Новгороду. Чтобы сведения собирали и к моему приходу понятно уже было, что да как. Ясно?

— Сделаю, господарь. Тебя ждать когда?

— Меня… — Я вздохнул. — Три дня мы панам дали подумать. Потом думаю еще дня три под Смоленском решать будем, что да как. Твои две тысячи нам особо сил не убавят, мыслю так. Да и мыслю, шляхта уже бежать надумала частью своей.

Большинство полковников закивали. В целом, если так посмотреть, то под Смоленском больше на пехоту упор нужен был, если до боя дело дойдет. Ее всю я оставлял при себе. Да и воинство же наше по пути от прошлой битвы сюда пополнилось четырьмя тысячами. Как раз две конные и две пешие.

Так что силы я не терял. С этим вроде бы разобрались. Три дня ждать, а дальше что шляхта надумает. Мне эти дни нужны, чтобы подготовиться и отдохнуть основным, самым крепким и стойким всадникам.

Решили.

Я перевел взгляд на сидевшего довольно далеко Заруцкого:

— Иван Мартынович, скажи мне, что слышно от казаков в лагере Речи Посполитой?

Собратья немного удивились такому положению дел и моему вопросу. Заруцкий с нами прошел уже один бой, какое он отношение имеет к происходящему там? Но, были у нас с ним некоторые дела.

— Господарь. — Атаман, а с недавних пор полковник, поднялся, перекрестился. — Люди мои пока не вернулись. Все. — Он подчеркнул именно последнее слово. — Далеко все же лагеря наши. Скачки быстрой, на переделе, день. Да и то, если по дороге. А мои то тропами ходят. Неприметными. Но из того что слышно, развал там сильный. Он и до этого был. — Заруцкий хмыкнул. — Ляхи — то казаков не ценят. Мы для них как грязь. Только вот сами паны копают абы как, а на нас такую работу сваливают.

— Ты скажи, кто там у них главным мог стать, толковый ли? Опасный или нет?

— Там человека два важных. — Он усмехнулся. — После того, как я ушел. Петр Олещенко. Он сам из запорожцев. Толковый. Да и к людям он помягче будет. А еще второй, Каленик Андриевич, он тоже из запорожцев. Только, если первый более-менее черкас, прибившихся к куреням, ценит, то вот второй их готов под пушки пустить. Лишь бы пороху пожгли побольше враги, а свои… Его то есть. Уже потом в бой пойдут. — Заруцкий склонил голову. — Ты прости, господарь, я тут хоть и советчик тебе, но запорожцев и черкас не люблю.

— Отчего? — Я решил, чтобы все собравшиеся знали мнение этого человека. — Ты скажи. Мне важно, чтобы люди все мои понимали отличие донского казака, какой ты есть, Чершенский и его люди и Межаков Филат, что за нас давно стоят.

Заруцкий подкрутил усы, помялся, явно не от растерянности, а чтобы все верно сказать и четко.

— Да разные мы. Дон, больше из Руси из Московии, с севера. Ну и корни Донские, степные. А Запорожцы. — Он мотнул головой. — Дикие они…

Это очень странно было слышать из уст человека, воевавшего уже лет пять. Побывавшего много где, повидавшего черт знает что и стоявшего и за одного, и за иного, и за самого себя.

— Поясни, Иван Мартынович.

— Да что пояснять? Мы хоть и похожи, но разные. — Он вздохнул, осмотрел собравшихся. — Понимаю, все здесь собравшиеся не очень-то к нам, казакам, относятся с любовью. — Криво усмехнулся — И есть за что. Все понимаю. Какие-то люди с юга Руси. Там с татарами бьющиеся. Выехавшие когда-то сами или дедами и прадедами еще из Московского княжества. Много беглых всяких людей. Вольница. Казалось бы. Разбойнички. Но… — Он перекрестился. — Мы за веру православную всегда стояли и стоять будем. Царь для нас… Царь, хоть и свободными себя считаем, он… Сила. Коли он на Руси стоит. — Он слегка поклонился мне, давая понять, что признает мою власть и мое слово над собой.

Помолчал Заруцкий, продолжил.

— Ну а Запорожье, там сорт людей иной. Там и шляхтич и черкас и черт знает кто. И вор, и убийца, и рыцарь. Если так подумать. Традиции там старые и никто им не указ. Как круг скажет, такого атамана и посадят, гетмана выберут. А гетмана зачастую выбирают деньгами. Да и вера православная у них вроде есть, а вроде и… И кто католик, кто вроде наш, а Папу чтит, как наместника божьего… — Опять сморщился Иван Мартынович. — В общем, все эти черкасы и запорожцы, дело такое. Это как русского и ляха сравнивать. Точнее… — Он хмыкнул. — Точнее нет. Как, наверное, как московита и литовца или поляка. Вроде от одного корня, а ой какие разные — то все. И я… — Он кашлянул. — Я запорожцев не люблю. Личное у меня к ним. Много зла видел в глазах их и делах. И неуважения иного видал. Может оттого и так зол на них. Господарь мой. — С этими словами он поклонился. — Но… — Улыбка вновь осенила его лик, когда распрямился казак из поклона. — Многие из них толковые. С некоторыми дело иметь можно. Ну я… Я и имею.

— А если к нам перейдет часть? — Я в целом ждал такого поворота событий.

— Ох, господарь. Как бы мы… Как бы мы горя не хлебнули. Им жесткая рука нужна, ой жесткая. Чтобы плетью бить и порядок наставлять. Иначе… Иначе вольницу дикую не выбьешь. Мы — то… Мы — то по большей части из московитов. Для нас царь не пустое место. А у них что? Король их, это кто?

— Все понимаю, Иван Мартынович. Все понимаю. Ты как люди твои вернутся. Доложи.

— Само собой, господарь. — Он поклонился. Я показал ему, что можно садиться, что закончен разговор. И казак шлепнулся обратно, резко и уверенно.

А я уставился на Трубецкого, который смотрел на меня и головой качал. Не ладно было что-то. Поговорить нужно с ним один на один.

Я очутился в прошлом — в теле умирающего Петра Великого. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя.

Скидки на первые книги.

Первый том: https://author.today/reader/574237/5452683

Пятый том серии: https://author.today/reader/592737/5665024

После военного совета я оставил Трубецкого на пару слов.

За окном припекало летнее солнце, размаривало и эдаким образом принуждало к отдыху. Войско мое позволило себе несколько дней восстанавливаться после марша. Но, конечно же никто не забывал о дозорной службе. К тому же французы Пьера Делавиля и рязанцы большей частью своей, сейчас зачищали добрую часть Смоленщины, постепенно выдавливая из нее шляхту и распоясавшихся казаков. А то и попросту голытьбу.

Это движение, что и понятно, вызывало исключительно положительный отклик от местного населения.

Партизанившие до этого люди Ивана Зубова, верные ему лично и подчиняющиеся больше по наитию, благодарили за помощь и вливались в ряд войска. Было их немного, но служили они верой и правдой. Показывали короткие пути, обводили топкие и непролазные места. Работали не жалея себя.

Все же за их малую Родину сейчас шел бой.

Ну а основные силы готовились к рывку и решительному удару. Правда был шанс на то, что удар совершать и не нужно будет. Вчерашние противники вполне могли стать нейтральными, занятыми своими внутренними дрязгами, шляхтичами. И, в какой-то мере, даже возможно союзниками. Все зависело от того, как дела пойдут у них. А я очень надеялся, что пойдут они плохо для Речи Посполитой и хорошо для Сапег.

Трубецкой сидел угрюмый, смотрел в стол. Я дождался пока все, кроме моих телохранителей, вышли.

— Ну что, Дмитрий Тимофеевич, ты не весел?

Он тяжело вздохнул, взглянул на меня.

— Господарь. — Начал тихо. — Я вот все смотрю, думаю, мыслю… И чем дальше, тем страшнее становится.

— Отчего? — Бровь моя поползла вверх.

— Ляхи тебя колдуном зовут и… Ты прости, господарь, но есть в этом какая-то сомнительная… — Он замолк, слово подобрать не смог.

— Истина? — Я пожал плечами. — Господь дает. Видимо господу нужно, чтобы Россия воссияла и двинулась в царство божие.

— Хорошо бы так. Но я все это не потому, что не верю тебе… Не приведи бог… — Он креститься начал видимо осознав, что уж больно много своей одной фразой выдал. — Я это все к чему…

— Ты не криви душой, говори как есть, полковник мой и воевода. Мы с тобой давно идем рука об руку. Цели у нас общие, вроде как.

— Тут вот и основная беда мне видится, господарь. — Он тяжело вздохнул. — Казаков ты привечаешь, дворян за один стол с боярами сажаешь, а это… Это не всем любо. Мне то, да! — Он даже голос повысил, заговорил быстро, давая понять, что в число обозначенных лиц он конечно не входит, но опасается, это да. — Тут дело какое. Пока Смута, пока ляхи и шведы наседают, ты… Ты спаситель наш. Человек невероятный. Но… но боюсь я, что не так оно будет.

— Отчего так думаешь?

В целом я тоже понимал, что как только Земский Собор меня выберет, сразу начнутся вопросы разные. Дележка власти, привилегий, формирование новых «кремлевских башен». И грызться они будут, как это свойственно человеческой натуре, крепко. Сейчас всех их держит в узде только два фактора. Первый — мой сложившийся авторитет. И это очень важно, я его формировал, говоря каждому бойцу зачем и почему мы все жертвуем собой и делаем что-то. Рядовые воины вряд ли даже помыслят о чем-то недобром по отношению ко мне. А вот бояре, полковники, новая элита, эти могут.

Так что Трубецкой толково говорит все.

— Думаю… — Дмитрий Тимофеевич тоже не торопился говорить, слова подбирал, задумчив был. — Думаю, потому что не угодить всем. Дворянство хочет, чтобы люди при земле всегда были и при мужиках. Как служить, если с земли кормиться никак нельзя? Как воевать? Как защищать границы? Деньги откуда на снаряжение? Ты волею своей все людям выдал, но это пока. Это они ценят и помнят, но пока. — Он вздохнул. — А что через год, два, три будет?

— Изменения будут. — Пристально уставился на него. — Так, как до Смуты было, никогда не будет больше.

— А как конфликты решать? Дворянам земля нужна, а казакам свобода. Разные мы. Тут еще бояре. — Он криво улыбнулся. — Я тоже один… Один из этих, бояр родовитых, никуда не денешься. И часть моя и есть, рода моего не пятнаю. И тоже мы все свое хотим. И землю хотим и привилегии.

— Ты это все к чему, собрат мой?

Я все пытался понять, отчего он говорит про все эти вещи именно сейчас. Почувствовал, что победа над Речью Посполитой вот вот назреет и понял, нужно меня предостеречь. Или направить мысли в определенное русло.

У меня был кое какой план на этот счет. Он вряд ли понравится всем, но некий смысл и толк в нем будет.

Самое важное, что Смута показала, местнические книги ничего не стоят. В реальной, известной мне истории, их смог уничтожить только второй Романов, Алексей Михайлович. И то ближе к концу своей жизни. А сама система еще просуществовала в умах долгие годы. А мне надо сейчас, на горячую руку. Причем не так важно, что лишаю я многих привилегий и от родовой памяти требую отказаться. От заслуг. Нет. Предки наши не идиоты были когда ее придумывали. Уважение древним родам, дело в целом — то толковое. Но, но! Без социальных лифтов все государственное управление развалится очень быстро. Не устоит оно под напором активно развивающегося запада. А мне надо, чтобы мы развивались даже быстрее. И есть к этому некоторые перспективы, весьма недвусмысленные.

Так почему система местничества минус?

Все просто, почти каждый род знатный запятнал себя во время Смуты, а значит варианта два — либо этот фактор вообще не учитывать. Как примерно и было в семнадцатом веке на Руси. Либо провести реформы. И это мой вариант.

— Дмитрий Тимофеевич. — Я смотрел на него, молчащего и смотрящего в стол задумчиво. — Так ты к чему это все?

Он засопел. Чувствовалось, что сам не рад тому, что остался и что говорит со мной один на один. Вздохнул раз, второй, и выдал наконец:

— Я, господарь это все к тому, что выбирать стороны придется. Союзников выбирать. И мы — то при тебе все, как один, верные. Ну… Ну я так мыслю, что все как один, не подозреваю никого. Только помимо нас же еще люди есть. И выходит так, что за землю, за привилегии стоять крепко будут. Те же монастыри, крестьяне, холопы. — Он явно сбился опять с мысли, чуть помолчал и выдал. — Земля — то кому будет, спросить хочу. Земля и люди на ней?

Ага, вот ты и подвел.

— Земли у нас много. И не только у Москвы она. Есть та, что как раз под казаками. У Дона и Воронежа. На черте Белгородской.

Трубецкой замотал головой.

— Ох, господарь… Тебе виднее, но там же каждые год, два татарва идет. Сколько бед, сколько мучений. Столько смертей. Натерпелся люд. Не пойдут туда просто так.

— Понимаю. Но и взять всех людей и просто так посадить на землю. Где родился, там и сгодился, тоже дело не верное. — Я наконец-то выдал идею о том, что крепостного права хочу избежать в его самом тяжком и губительном для развития страны проявлении. Руку поднял, увидел, что Трубецкой свои аргументы готовит. — Ты послушай, князь. Знаю я, что беда большая. Знаю, что многие служилые люди на Дон как раз и бегут от обнищания. А в чем оно? Так тоже понимаю. Земля есть, а людей нет. Служилый повинность перед царством несет, перед Русью. Защищает ее, Родину свою. А домой возвращается, и что?

В глазах Дмитрия Тимофеевича увидел я тот же вопрос.

— Люди на монастырскую землю ушли или еще куда. К боярину или в факторию, или на Дон сбежали. Так?

— Ну да, так. Поэтому то…

— Поэтому всех их простой дворянин хочет прикрепить к земле. Так?

— Так.

— А что от этого мужик простой получит? Что он делать будет? Разве хорошо работать, если света белого не увидит? Если над ним стоит помещик?

— Так… То удел его такой. Мы служим тебе, господарь. — Он кашлянул, поправился. — Люди служилые царю служат, а холопы да крестьяне, они нам. Так испокон веку было.

— Так, да не так. Вот смотри. — Я буравил его взглядом. На следующий год под Тулой будут нужны тысячи людей. Зачем? Мануфактуры там будут. Кузни, плавильни. Доспехи делать будем, оружие. Туда люди нужны.

— Так… Так как раз же проще обязать. Воля, это она у ляхов вон. И до чего довела?

— Да нет там воли никакой. — Я усмехнулся. У шляхты что-то есть чудное, мне не ясно. Да и тебе думаю, тоже. А простой люд как живет? Да так же, как у нас примерно. Только магдебургское право есть. Самоуправление городам некоторым дано, наравне с иными землевладельцами. У нас такого нет.

— Ввести хочешь? — Лицо Трубецкого вытянулось.

— Нет. Не приживется у нас. У нас воеводы ставятся городом управлять. Так оно и будет. У нас страна большая. Сам видишь дороги какие. Мы по ним ходим и ходим. Связность надо повысить, это да. И систему сделать, чтобы центр со всеми концами державы связан был. Крестьян закрепощать нельзя. Это ни к чему хорошему не приведет. Нужно повысить производство хлеба и… И не только хлеба.

— Легко сказать… Повысить. Человек же… — Трубецкой плечами пожал. — Человек же как это сделает? Холоп и крестьянин, он работает сколько силы есть. Помрет же.

— Нет. — Я усмехнулся. — Чем крестьяне жнут?

— Так это… — Князь смутился. — Серпом ведь. Я правда больше по воинской части, господарь, но вроде серпом.

— А отчего не косой? Мы вот тут по смоленщине шли и от Можайска до Вязьмы. Нигде кос нет. Нужно внедрять.

— Косы? — Дмитрий Тимофеевич насторожился.

— Косы. Трехполье. Люди в мануфактурах нужны. А страну защищать, да, дворяне, люди служилые должны. Им для этого оклад должен быть начислен. Мы с Григорием в Москве еще считали все это. Земля, это хорошо и ее у нас прорва. А вот людей мало. Люди основной ресурс, самый ценный. Кто что делать будет? Люди. И там, где людей заменить можно и взять на мануфактуры, всем этим и займемся. Вначале экспериментально, чтобы видели все, работает он. А потом в массы. Села укрупнять. Над ними служилых людей ставить. Чтобы в округе все знали, кто тут закон вершит. При каждом селе храм, при нем школа церковная, чтобы дети грамоте учились.

— Все? — Глаза Трубецкого на лоб полезли.

— Читать и писать хотя бы. Все. — Улыбнулся я. — Считать надо все. И за год не сделаешь такого. А за десять, можно что-то уже успеть. А за двадцать, если враги опять не полезут, жизнь изменить можно кардинально. К лучшему. А чтобы не полезли, в первую очередь надо войско на новый лад реорганизовать. Ты же видишь, как рейтары сражаются. Видишь, на что пехота способна. Оказывается, она лучше конницы в поле стоит. Только вот медленная. А расстояния у нас большие.

Смотрели мы друг на друга и Трубецкой после короткой паузы произнес.

— Вижу… Вижу мысли твои не только о Земской Соборе, господарь.

— Войско меня на трон посадит. — Я пожал плечами. — Не хотел этого, все войско свидетели тому. Все, кто с Воронежа со мной шел. Но выходит, что мне садиться на трон. А раз так, то изменения будут. Назрели они. Самое лучшее возьмем у врагов заграничных. И от нашего самое лучшее оставим. Веру православную. Силу духа русского. Смута показала что изменения нужны. Нужны земли юга и выходы к морям. А раз так. И внутри дел много, и с войском для того, чтобы врагам противостоять тоже масса всего.

Вновь повисла тишина.

— Вот смотрю я на тебя, Игорь Васильевич. И каждый раз… Каждый раз диву даюсь. Там, когда познакомились только. Когда ты у нас… — Он кашлянул хрипло. — Когда ты этого вора у нас выкрал. Я все думал. Как? Кто? Не верил. Да и потом. — Вздохнул. — Я единственное. Боюсь я. Что люди некоторые изменения твои воспримут плохо. Не как должное, а как навязанное. Не от бога, а от… От…

— От человека. — Перебил его я и добавил. — То на Земском Соборе решится все, князь Трубецкой.

Повисла тишина. Дмитрий Тимофеевич спустя минуту поднялся, поклонился.

— Нужен я тебе еще или к войску пойду, господарь?

— Иди. Поговорили, теперь знаешь ты что не просто о победе думаю я, а о том, как так сделать, чтобы воевать с нами и не посмел больше никто. И внутри, в России самой, и снаружи враг не явился.

— Дай бог. Дай бог… И храни он тебя, Игорь Васильевич. — Князь перекрестился, поклонился довольно низко, чего особо никогда не делал, и вышел.

А я задумался крепко. Говорил — то Трубецкой толковые дела. Все это, все изменения — отличные дела. И есть у меня план как это все сделать. Только вот люди не идеальны, это да. И делаться все будет далеко не так хорошо, как мне хотелось бы. Никто не отменял коррупцию на местах, выворачивание законов и правды в свою сторону, и использование служебного положения для накопления личного капитала.

Как этого избежать? Жесткий закон должен контролировать все. И люди проверяющие. Сложно оно конечно, и идеально само собой не выйдет. Но действовать надо.

Только вначале Деметриуса, уже третьего по счету, утихомирить и Шведам дать пороха нюхнуть. Ну и там еще с ляхами дела доделать. Это из ближнего. А из дальнего — Турция, Рим, Персия, Сибирь! Дел невпроворот. А жизнь коротка.

Тут я усмехнулся и сам собой как-то задумался о том, что для стабильности на Руси нужна стабильная династия. Здоровая супруга и здоровые дети. Повышение уровня медицины в придачу. Выходит, что седина в бороду, а бес в ребро. Хотя тело — то молодое, ему только волю дай и любовь откликнется в душе.

Задумался я и как-то в никуда уставился. Много мыслей, много дел. Так много, что вроде бы делаю, решаю, разгребаю. Смуту вон почти завершил, точку ей поставил. А сверху все новое и новое, все более и более сложное валится. Дела.

Так жизнь устроена человеческая.

До вечера занимался я делами рутинными. Вестовые из городков смоленщины приходили, отправил письма в лагерь с ранеными на Безымянном поле. В Москву само собой отослал гонца. Переписка с Григорием была очень важна, но на неделю она встала из-за моего отсутствия и вылазки в тыл противника.

Отряд Ивана Зубова отправил к Чершенскому. Чтобы они наладили и улучшили возможности разведки на западном направлении. Нужно знать, планируют ли они отступать или все же упрутся и решат биться. Хотя как? Им по-хорошему переправу через Днепр занять надо. Но там моих людей несколько тысяч постоянно нависают, давят разъездами. С позиций не сбивают, приказа то не было. Но могут в любой миг переправиться.

А сколько ляхи могут снять из-под Смоленска?

Вряд ли больше пяти тысяч. Если сильно ослабить силы осады, то смоляне под руководством Шеина вылазку сделают. Да и по лесам моих людей много, поддержат, ночные вылазки начнут совершать, и вообще все войско развалится. Пока оно у них хоть и ослабленный, но единый кулак. Подели, и чем биться?

Чем больше думал, тем отчетливее понимал, не смогут они достойную силу выдвинуть к Днепру. А без перекрытия переправы им меня не удержать. Прямого боя под Смоленском не выдержит шляхта. В тылу несколько тысяч, злющих как черти, смолян. А я наседать буду с фронта. Вот и весь сказ. Шансов на победу в таком положении очень и очень мало. И помощи ждать им неоткуда. Все здесь быстро решится. Даже если резерв с пушками придет, это не изменит ситуацию.

Ближе к вечеру оторвал меня от дел вестовой. Влетел в приемный покой разгоряченный, усталый, пропыленный. От него разило конским потом так, что вполне могли глаза слезиться.

Поклонился, выпалил.

— Господарь, из-под Ельни я. Привел к тебе послов, запорожцев.

Это было весьма удивительно, не ждал я что казаки так быстро ко мне придут на поклон. Махнул рукой своим телохранителям, расслабленно отдыхающим здесь же. Чтобы мол приосанились, собрались.

— Приглашай, поговорим. И сам-то отдохни, а моим вестовым скажи, чтобы за Заруцким послали и за Трубецким.

Первый знал всех этих казачков, ну или почти всех. А второй, он для противовеса нужен был. Жаль что Ляпуновы погибли. Старик Прокопий Петрович, чего уж там, нравился мне больше и доверия я к нему испытывал тоже побольше. Все же не боярин, хоть и интриган еще тот. Да и то, как он жизнь отдал, говорило что не зря я о нем хорошо думал. Но из всех бояр, что при мне были, Трубецкой казался самым толковым. Умные речи говорил и советы толковые давал. Опасался за Отчизну и за меня, как некое олицетворение ее силы в его глазах.

Через минуту в приемный покой вошли пятеро человек.

Если от моего вестового пахло неприятно, то от этих граждан разило прямо невероятно отвратно. Долго в седлах пробыли они, это уж точно. Да и когда человек долго ходит рука об руку со смертью, привыкает к этому вечному страху, запах его тоже меняется, и это чувствуется.

Видно было, что жизнь потрепала этих людей.

Одежды с виду богаты, но словно с чужого плеча снятые. Многие не в размер. Оружие тоже висит как-то вроде и толково, и правильно, но больше напоказ. Сами осунувшиеся, исхудалые, глаза впалые, злющие. Но злость эта страх смерти прикрывает. Словно псы, которые и пинка боятся и в ногу вцепиться могут.

Внешне они мне чем-то напомнили Ивана Зубова, который почти год партизанил тут на смоленщине. Но по глазам и по поведению прилично они отличались. Они здесь чужаки, не знают куда деться и пристроиться. От голода беснуются, ярятся, с ума сходят. А мой человек сражался с упорством и остервенением. Понимал почему и за что. Бился как раз вот с такими вот разбойничками. А то, что предо мной не просто казаки, а вполне себе лиходеи, головорезы, тати, не оставалось никаких сомнений. Может конкретно эти пятеро не резали и не убивали никого, хотя тоже сомнительно, уж больно рожи бандитские. Но из-за бескормицы, которую обеспечили их лагерю шляхтичи, не особо заботясь о снабжении казаков, приходилось этим людям грабить и убивать мирное население.

Война.

Но они вроде бы послы. А с другой стороны упыри, что есть, то есть. А с третьей. Ивана — то я отослал. Он бы может и мог опознать кого. А без него, без суда и следствия судить всех их как-то…

Вздохнул тяжело, взглядом холодным окинул пришедших.

— Ну что скажете, браты казаки?

Казаки смотрели исподлобья.

Видно было, что страха и злобы звериной было в них много. Очень много. Потерялись они в жизни этой. Выбраться хотели из той пропасти, куда летели, выжить, уйти. Или… Нового псаря над собой увидеть желали, чтобы кормил с руки, а они бы творили привычное им. То, что на подкорку запало.

Сложно будет с такими. Они вроде бы и люди близкие нам, но уж больно жизнь их помотала.

Смотрел на них и понимал что это представители армии не воинов, но разбойников, татей и головорезов. Даже те, кто не хотел такими становиться, под давлением массы сломался. И кто такими управлять — то сможет? Сущий дьявол.

Ну поглядим.

— Что молчите — то? Раз пришли, говорите! — Я повысил голос.

Сидел, смотрел на них пристально, а они замерли, смотрели на меня и на тех, кто за спиной моей замер. Чувствовалось, что особенно Пантелею эти люди ох как не любы. Да и Богдан с Абдуллой не испытывают к ним никаких положительных эмоций. Это же на подсознании ощущается. Свой — чужой. А мои люди моими чаяниями вбили себе в голову за что сражаются. А уж телохранители так точно понимали и знали. Стоят они за меня, за землю русскую, за веру православную, за людей, за народ, за столицу, за мир и много чего еще «за». А вот эти что пришли, они… они против многого из перечисленного.

И чего общего у нас?

Напряжение росло. Внезапно один из пришедших шагнул вперед, поклонился в пояс.

— Ты прости нас, воевода моска… московский. Не признали мы тебя. Больно молодо выглядишь. Думали… Мыслили, шо ты в возрасте преклонном раз так мудро воюешь. А видим теперь, что богом отмечен, мудростию его. — Распрямился, перекрестился. — Ты прости нас. Мы… Мы казаки запорожского воинства. Мы словам умным не обучены. Мы по-простому говорити умеючи.

Речь его была вполне русской. Кое-какие словечки выдавали конечно черкасский говор, но не настолько, чтобы кардинально изменить смысл. Все же, блуждая по городам и весям, общаясь с разным населением, приходилось им адаптироваться и впитывать великорусскую речь. Да и справедливости ради, не так чтобы сильно она видимо отличалась. Это на западе за Карпатами, да и за Днепром и в Польше — там да, другое.

— Зла не держу за такое. С простыми людьми по-простому говорить привык. — Изучал их, смотрел пристально, прикидывал как мне их использовать.

— Мы от гетмана войска запорожского. Каленик Андриевич тебе челом бьет. Говорит, что ляхи предали нас. Говорит, что за ляха стоять не желает больше. К тебе прибиться желаем. Всей сечью.

Врал и не краснел. Я, смотря на него понимал, что речь идет о каком-то крупном отряде. Но уж точно не о всей сечи. Но, раз говорят так, это мне и на руку.

— Всей сечью значит. — Протянул медленно. — И сколько же сечь под Смоленск людей послала? Ляхам служить?

— Так то… — Замялся говорящий — Так то же не сечь послала. Казаки сами пришли. Курени же они как… Коли где что, так и поднимаются.

Вперед выступил второй, в темно-синем расшитом кафтане. Самый молодой из всех. И по глазам видно, что горячий и не такой уж дикий, как прочие. Было в нем что-то еще человеческое. Оставалось.

— Воевода московский, господарь. Не ввергни нас в смертушку. Не покинь, заступник веры православной. — Он поклонился в пояс. — Батька мой говорит мудро, он старый казак, а я по — простому скажу. Мало нас. Ляхи нас побили и ушли мы. Откололися от их войска. Не любо нам с ляхами боле. К тебе хотим придти. А числом нас тыщи три будет. Может боле. Казачки — то разбежались. А как… Как отошли от лагеря, сейчас соберутся силою. Гетмана мы выбрали. — Он уставился на меня, грудь выпятил. А рядом видимо отец стоял, зубы оскалил, поглядывал на чадо свое недовольно. Видно было, что похожи они. Отец и сын. Лет двадцать где-то разницы.

— И кто у вас главный?

— Гетман войска запорожского Каленик Андриевич. — Отчеканил старший.

В коридоре послышались шаги, охрана пропустила Заруцкого и Трубецкого. Друг на друга они смотрели совершенно не по-доброму, но когда увидели этих пятерых, то сразу взаимная нелюбовь у них закончилась.

— Здравствуй, брат казак… — Процедил сквозь зубы старший. Тот, что первым заговорил со мной. — Здравствуй, Иван Мартынович.

Сын его отступил на шаг. Все остальные тоже чуть попятились.

— И тебе здравствуй, Семен Кошка. Давно не виделись. — Судя по лицу Заруцкого, он с удовольствием не видел бы этих людей еще какое-то время. А может быть и всю свою жизнь.

Трубецкой тем временем обогнул замерших у входа казаков, прошел ко мне, поклонился.

— Здравствуй господарь, по зову твоему прибыл

— Садись. Вот гонцы, послы от… — Я усмехнулся. — Пока даже не очень пойму от кого.

— Что-то… — Князь глянул на пришедших презрительно, понизил голос. — Что-то они больше на татей похожи. Ты, господарь, прости мне слова мои. Я в лагере — то Тушинском всякого повидал. Но эти прямо… — Он кашлянул. — Люд не добрый.

— Вижу, князь, вижу. Но послы. Поговорим. — Показал ему за стол по правую руку от себя. Перевел взгляд на Заруцкого. — Иван Мартынович, ты проходи. Раз знакомцы твои, то и слово твое важно. Садись.

Мой полковник, недобро зыркнув напоследок на этих гостей, быстро прошел к столу. Поклонился.

— Это казаки, запорожцы, господарь. — Проговорил холодно. Чувствовалась могучая неприязнь к этим персонажам в его голосе. — Знакомцы мои. Я когда из-под Смоленска уходил, много… — Лицо его исказила совершенно дикая гримаса. — Много добрых слов от них услышал. Казаки… Толковые. Воевать умеют, но… — Глаза его блеснули. — Еще и грабить, жечь, бить холопов мастаки.

Я понимал к чему он клонит. Знал Иван Мартынович что не люблю я тех, кто людей русских грабит и бьет. Будь то мои воины или простые крестьяне. Если русского человека побил, закон нарушил, ограбил или чего еще нехорошего сотворил, в глазах моих ты враг. Но с иной стороны казаки самого Заруцкого, да и он сам, много такого же делали. Война. Все мы не святые здесь собрались. У всех за плечами кровь и боль.

— Война. — Процедил Семен Кошка. Попытался сделать более уважительное лицо, вновь поклонился. — Воевода… — Видимо вспомнил, как мои люди ко мне обращаются. — Господарь московский. Да, врать не буду, не тебе. Ты и так знаешь все. Мы не ангелы. Грешники мы, ей богу, грешники. — Перекрестился, и стоящие за его спиной тоже перекрестились. Продолжил. — Жить — то и жрать… Всем охота. И дворянину, и казаку, и волку, и псу. Мы… Мы признаем все. Но… Но послы мы и со словом к тебе от гетмана. Каленик Андриевич просит к тебе прибиться. Всем войском. Ляхи нам… — Он ладонью по горлу себя саданул. — Вот здесь нам эти ляхи все. Со своей спесивостью.

— Господарь. — Тихо проговорил Заруцкий. Но в небольшом помещении все равно слышно было все это. — Тати они, что есть тати. Но… — Перевел взгляд на говорившего, потом опять на меня. — Но их там мыслю тысячи три, а то и пять. Это конечно не твои лучшие полки и не мои ребята. Но… Тех людей, что под Можайском собрали наспех, побить могут. Думаю могут. — Он вздохнул. — Ты знаешь, я этих… — Видно было, что сдержался с трудом чтобы не выругаться. — Этих запорожцев на дух не переношу, но говорю как есть.

— Где силы ваши, и сколько вас? Три, говоришь, тысячи? — Я сам уставился на посла.

— Мы, как король — то исчез… Мы на юг откатились. Гетманом стал Каленик Андриевич. Избрали его среди тех, кто ушел. Нас три тысячи. Да. Долгомостье заняли и станы Максимов, Иванов, Молохов. Рассеялись пока. Но основные силы у Долгомостья стоят. Дорогу держат. Мы оттуда через Ельню и к тебе.

Долгомостье. Ох и натерпелся же народ тамошний. Благо я просил их по лесам разойтись, попрятаться. Надеюсь так и случилось. Судя по рожам этих граждан, ничего хорошего местное население от них не получит. Только поборы и побои.

— И чего гетман твой хочет от меня, а? Семен Кошка?

— Служить тебе верою и правдою. Ты же защитник веры православной.

— Вы уже ляхам верой и правдой послужили так, что… — Я криво усмехнулся. — Что они и короля лишились и Смоленск взять никак не могут.

Посол голову опустил.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Я тут со своими поговорю, подумаю. А вас накормят и разместят. — Махнул рукой, подзывая одного из вестовых, что постоянно дежурили в тереме воеводы при мне и Тренко. — Сопроводи казаков, выдели им избушку какую и распорядись, чтобы покормили.

— Спасибо господарь. — Казаки кланяться начали. — Отступать.

— Только не вздумайте творить чего. Охрану к вам приставлю, больше для вашей же безопасности. А то у нас тут народ злой. Если каким смолянам на глаза попадетесь, могут и головы лишить.

В глазах их я увидел понимание. Признавали люди, что творили всякое недоброе.

Казаки вышли с сопровождением, а я перевел взгляд с Трубецкого на Заруцкого и обратно.

— Ну что скажете?

Казак молчал, давал видимо возможность высказаться князю. Понимал, что тот выше его по иерархии. Даже в войске при Лжедмитрии, судя по всему, князь сидел выше и ближе к воровскому царику.

— Казаки… Казаки люди переметные. Особенно запорожцы. Сегодня с нами, завтра с ляхами. — Он не очень добро смотрел на своего бывшего коллегу по Тушинскому лагерю. — Я Ивана Мартыновича знаю давно. В его людях уверен, насколько можно быть уверенным в казаках. Вижу, господарь, что с тобой тоже казаков с юга много. Чершенский бывший же атаман, а теперь твой полковник и воевода. Воюет справно. Со мной Филат Межаков. Ранен был в бою. Как герой сражался сам и люди его стояли насмерть. Крепко стояли. И сын его, вижу вон за спиной твоей. — Улыбнулся криво. — Но то люди проверенные. А это кто? Это же голытьба, господарь. Они же тут всю землю разоряли. Признают же. Как таким довериться? Ночью порежут, разбой учинят. Три тысячи!

Повисла тишина.

— Иван Мартынович? Ты что скажешь?

— Прав князь, ой прав, господарь, только… Только казак же злой не от сути своей. Хотя… Ты же знаешь, я этих запорожцев. — Он кулак сжал… — Ух… Ух как терпеть не могу. Но и они тоже. Люди православные и… Да чего уж там, заблудшие. Именно таких как они мои парни и подговаривали. И порох рвать и раздор чинить. Те, кто ушел от ляха, они самые разбойные, самые дикие, но от этого и толк какой-то выйти может.

— Да какой толк, Иван Мартынович. Перебить их всех, да и дело с концом! Видано ли! Ляхов десять тысяч! Десять! Прокопий Петрович перебил. И это только бойцов, а еще там слуг — то сколько было! Считай все пятнадцать мы там на поле оставили, в землю зарыли. А тут три. Три! Голытьбы какой-то!

Трубецкой явно не выдержал. Разозлился, разошелся, дышал тяжело. Казак смотрел на него волком, но чувствовалось, что уважает мнение Трубецкого, хоть и не согласен с ним.

— Есть у меня мысль одна. — Я почесал затылок. — Мысль сложная, но играющая в долгую. А что если, Иван Мартынович, нам тебя сделать гетманом войска Запорожского?

Казак воззрился на меня, закашлялся.

Глаза князя тоже полезли на лоб.

— Давай мы этому Семену Кошке и его гетману срок дадим, пока с ляхами разберемся, а потом уже и поговорим. Толково. А пока подумаем. Тут дело какое. — Я вздохнул, пояснил этим двоим. — Три тысячи разбойников-казаков оставлять на Смоленщине нельзя. Перебить их, можно. Тут я с тобой, Дмитрий Тимофеевич, полностью согласен. Но, это время и силы. А у нас на севере черт-те что творится. — Перевел дыхание, они оба слушали, молчали, хмурились. Лица все больше задумчивыми становились. — А тут три тысячи, да люди Заруцкого, да еще кого соберем по дороге, да усилим, это же тысяч шесть, а то и больше. В Речи Посполитой рокош начинается. Бунты, восстания. Короля — то нет. А Запорожье оно что? Оно в стороне стоять будет? Нет. Не будет. А что если нам Запорожье в нужную сторону направить? А еще… — Я уставился на казака. — Ты же наше соглашение помнишь. И если ты гетманом войска Запорожского станешь, да женишься правильно, то и возможностей у тебя побольше станет. Понимаешь?

Заруцкий молчал, краснел, бледнел. Чувствовалось, что думает он. Изрядно думает, что да как сделать лучше.

— Ты прости, Иван Мартынович, что о делах твоих сердечных я при других людях. Но, это же политика. А князь он в этом толк знает. В политике.

— Я все… Я все, господарь, понимаю. Но… Это же тебе, зачем? Это же… Доверие — то мне… Какое. — Казак явно был выбит из колеи.

— Доверие. Ты с этими людьми работать умеешь. Талант у тебя, как у казака, с такими людьми работать. Собирать их и управлять. — Я пожал плечами. — Кого я еще отправлю с таким делом.

— Господь всемогущий… Игорь Васильевич. Ты… — Подал голос Трубецкой. — Ты уже и наперед думаешь, а я тут со своими советами…

— Ты все верно говоришь, Дмитрий Тимофеевич. Без советов жизнь невозможна. Всего знать нельзя. — Перевел взгляд на него, улыбнулся доброжелательно. — Вы поймите, полковники мои верные. Нам нужно время мира и спокойствия на Руси. А чтобы его достичь, все окрест должно само с собой воевать, громить само себя. Ляхи хитро Смуту нашу поддержали. Хотели под нее у нас Смоленск забрать. Не вышло.

— Твоими чаяниями.

Я только кивнул в ответ.

— В общем. Идея такая. Мы из смоленщины убираем всех этих казаков-разбойников. Что уже само по себе хорошо. Мы пытаемся поставить Заруцкого гетманом войска Запарожского, пока у них будет полный кавардак с рокошем, выборами короля и прочими делами. На мой взгляд план рабочий. Риск только большой.

— Риск… — Процедил Заруцкий. — И с этими псами говорить, под себя их гнуть. Ох… Тяжело.

— Но зато какие перспективы, Иван Мартынович. — Улыбнулся я ему.

— Перспективы… — Процедил он. Помолчал. Вскочил резко так, что аж мои телохранители занервничали. — А давай! — Выпалил громко. — А чем черт не шутит, только… Только, господарь. С делами женитьбы… Благослови и до всего этого дай повидаться с ней. И согласен я. На все согласен. Хоть в Запорожье, хоть в само Пекло!

— Хорошо. Иван Мартынович. Хорошо. — Я усмехнулся. — Как с казаками поговорим, дам тебе отпуск, до Москвы свадьбу сыграть.

Трубецкой смотрел на нас и не очень понимал о чем речь. Но видел я по глазам, что начинает князь догадываться и улыбка легкая коснулась его губ.

Разошлись мы. Вечером в баню и спать.

А поутру казаков вновь пригласил. Поговорили более предметно.

На прямой вопрос чего нужно православным от меня, изложили кланяясь, что готовы служить. Что гетман их. атаман Каленик Андриевич, отвел часть сил из лагеря под Смоленском, потому что больше веры шляхте нет. Денег не платят, еды не дают, а сами жрут в три горла. Пороха не дали, а на штурм послать готовы.

Требуют работать, а сами по лагерям сидят.

Разговор был достаточно бестолковый, потому что послы не могли точно сказать сколько у них людей. Три тысячи, это некий костяк, но судя по их словам, получалось что разбросан он по всем станам юго-запада смоленщины. А под Долгомостьем дай бог если пять сотен стоит.

Участвовал ли кто из них в грабежах?

Глаза широкие, словно блюдца раскрывали, мычали что-то. Крестились. Молили о прощении.

После предметного разговора приказал снарядить их и отправить обратно. Все же послы, но веры у меня им не было никакой. Какая часть от ляхов откололись, пока не ясно. Судя по всему, наименее толковые и наиболее дикие.

Но люди и плану моему, озвученному Ивану Мартыновичу, вполне могущие помочь.

Что было понятно и неприятно, так то, что юго — запад смоленщины занят ими, и с этим надо что-то делать. Мирное население долго не протянет, кормя свалившуюся им на голову казацкую массу. Быстро решить дело под Смоленском и говорить с их гетманом. Ну и решение принимать, отправлять с ними Заруцкого или нет.

Отправил я их подобру — поздорову.

Сказал, чтобы через три дня собирались и к Смоленску шли. Там говорить будем. И троих верных, по мнению Ивана Мартыновича людей, послал вместе с этими послами. А сам казак ходил задумчивый, но казалось помолодел лет на пять, а то и десять. Видно, о зазнобе своей мыслил.

Вечер прошлого дня. Лагерь войск Речи Посполитой под Смоленском. Шатер Льва Сапеги

Работа кипела полным ходом. Писари писали письма, рассылались гонцы. Люди отъезжали и становилось все отчетливее понятно, что от Смоленска нужно уходить. Как-то собраться и двинуться. Здесь нет славы оружия Речи Посполитой. Здесь пахнет позором. Видано ли, короля выкрали из его же стана.

Но пока что не решался Лев Сапега взять, и своим волевым решением снять осаду. Но мысль эта висела в воздухе.

Все понимали, теми силами, что остались здесь, город не взять. А с учетом того, что в паре неспешных переходов, за Днепром стоит войско московского… ну что-то вроде временного царя. Господаря Игоря Васильевича Данилова. Идея стоять стеной вообще не выдерживала критики.

Понимали ли смоляне, что осада вот-вот закончится? Радовался ли этот проклятый, ставший камнем преткновения город, что смог устоять?

Сапега старший не знал ответа и не хотел думать даже об этом.

Племянник действовал весь день. Он отлично провел несколько переговоров. Приглашал в шатер есаулов и хорунжих, полковников и видных, известных шляхтичей. Они говорили, говорили, говорили. Черт, за день уже и горло осипло и язык не хотел поворачиваться. Но сделано было по-настоящему многое.

Лев отпил из бокала пурпурную кисло-сладкую жидкость, вздохнул.

Хорошо. На душе было хорошо и как-то положительно взбудоражено. Сотня писем отправлена. Сотня, если не больше. Столько чернил его писари уже давно не изводили. Самые важные, самые нужные слова были написаны Радзивиллам.

Великое Княжество Литовское и основная его часть, стоящая здесь под Смоленском, бурлила словно муравейник. Исчезновение, похищение короля московитами, страшный удар. Удар такой силы, что породил в головах почти всех присутствующих мысль о божием провидении. А именно о том, что Сигизмунд Ваза не тот, кто нужен им. Не нужны им иезуиты, московиты, поляки, шведы. Они сами по себе. Как предки говорили! Только вот так получилось, что вступив в унию и сформировав Речь Посполитую, все больше теряли они, а не приобретали. И вот настал час. Час божественной воли, час темный, но глаза раскрывающий. Самый темный час перед рассветом.

И все шляхтичи Великого Княжества Литовского все отчетливее видели в этом то самое божественное проявление. Не без помощи Сапег и их людей, конечно.

Лев вновь пригубил из бокала, откинулся в походном кресле. На душе было хорошо, хоть и нервно. Давно он не испытывал такого.

Внезапно на площадке у его шатра раздался шум.

Дорогостайский. Кому же еще быть. Канцлер Литвы уже несколько часов знал о том, что маршалок возвращается. Ждал его. Но тот все никак не мог добраться. Хотя должен был сразу же мчаться к Сапеге и обсуждать случившееся.

И вот он появился внутри, откинув полог шатра.

— Здравствуй, ясновельможный пан Лев Сапега. — Кивнул он. Усталый, это видно по лицу. Запыленный. От него разило потом как его собственным, так и конским. Но оба Сапеги очень хотели выслушать этого человека, и на такие мелочи было им плевать.

— Здравствуй, ясновельможный маршалок Великого Княжества Литовского. — Младший подскочил, поклонился. — Не томи, говори. Что там? Мы же уже думали конец тебе пришел.

Дорогостайский уставился на одного, затем на другого. Поклонился. Проследовал вперед и развалился в пустующем кресле для гостей. Резким движением налил в свободный кубок из тяжелой бутыли. До краев. И одним залпом влил жидкость в себя. Повторил, но на этот раз зажал питье в руке. Готовился вкушать, как истинный рыцарь. Кашлянул, прочистил горло, и заговорил собранно:

— Я прошел через настоящий ад. Собратья. — Брови сошлись на его переносице. — Этот человек… Он сущий дьявол. Он сам. Вы не поверите, сам! Выкрал короля Сигизмунда. Он… Этот рыцарь, Иоганн Грубер вознамерился убить и его и Сигизмунда. Видано ли? — Дорогостайский замотал головой, уставился на зажатый кубок и все же опрокинул его, целиком влил в себя. Поморщился. — Вот, так лучше. Так пойдет. — Протер рукавом рот, наконец-то чуть расслабился и заговорил тихо. — Лев, Ян, этот московит. Этот Игорь. Он произвел на меня очень интересное впечатление. Его войско… Он собрал по-настоящему могучую силу.

Чувствовалось, что Дорогостайский клонит к чему-то своему. Видел ли он, осознавал ли, что ряды осаждающих Смоленск оскудели. Что поляков здесь уже почти нет, а остались только литовские люди.

— Великую силу я видел. И… И братья рыцари. Не удивлен я, что Жолкевский уже на том свете. Сила. Великая сила стоит за спиной этого юного человека. — Он замолчал. Вдохнул, уставился на бутыль. Явно раздумывал налить ли еще. Но голос его уже и так после двух кубков несколько изменился, и возможно третий стал бы избыточным. Шляхтич все же был маршалком и не должен был допускать падения в глазах своих возвышенных коллег по военному ремеслу.

— Что он предложил? Что сказал?

— Он… Он сказал. — Дорогостайский прочистил горло. — Он предложил нам спокойно собраться в течении трех дней и уйти из-под Смоленска. Он предложил нам мир и он. Он намекнул, что… — Глаза маршалка стали узкими, хитрыми, блестели какой-то легкой бесноватостью. — Что он не будет воевать с нами, если мы не полезем на него.

— Так и сказал? — Канцлер буравил новоявленного гостя взглядом.

— Не совсем, ясновельможный Лев. Не совсем. Он весьма искусен в дипломатии. Возможно даже почти так же, как и я. Я видел его силы. У него много людей. Мы говорили с ним и… И я смог убедить его не переходить Днепр три дня. Выждать три дня. Дать их мне, чтобы я говорил с тобой и мы… Мы не теряя людей ушли бы.

Лев и Ян переглянулись. Оба понимали, что Дорогостайский лжет. Игорь, иначе быть не могло, поставил жесткий ультиматум. Три дня. Но подача информации не меняла ее сути.

— Что король?

— В отчаянии. — Дорогостайский перекрестился. — Я думаю, я думаю. Что этот московит не захочет отдавать нам Сигизмунда ни под каким видом. Я думаю, он захочет использовать его, как… — Слово никак не подбиралось. — Как разменную монету. Вот. Он продаст его шведу Карлу.

— Храни нас господь. — Перекрестился Лев Сапега. Его примеру последовал Ян. — Московиты продают короля Речи Посполитой.

Дорогостайский уставился на старшего Сапегу. Перевел взгляд на младшего, потом вернул обратно на канцлера.

— Это позор, братья рыцари. Такой позор, что хочется спросить. А наш ли это король? Посланный богом и…

Все стало вмиг понятно. Маршалок тоже был на их стороне, и они тут же начали обсуждать что уже сделано, что и кому писано. Дорогостайский отложил кубок, затребовал своих писарей, живо и уже от своего имени решился писать порядка полусотни писем важным, нужным и полезным людям.

Время, выделенное шляхте на принятие решений об отступлении или продолжении осады, вышло.

Воинство мое, отдохнув и восполнив силы за эти дни в солнечное и вполне доброе утро, выступило.

За время отдыха приносились гонцы с вестями из Москвы. Ушел в столицу отряд сопровождавший короля Сигизмунда. Афанасию Крюкову я поручил хранить этого человека как зеницу ока. Мне телохранителей хватало и своих, отправлять их от себя я не планировал, а этот парень проявил себя толковым и жестким в плане дисциплины, человеком.

Время пролетело в делах, переписке, муштре, разъездах и разговорах с полковниками.

В целом все рутинно и в рамках озвученных проблем. Никаких кардинальных изменений не было. Да и скорость отправки вестовых и их перемещение очень долгое, непривычное для меня. Это не рация, не телеграф. Это всадники, несущие депеши неделями. Особенно из удаленных регионов России. А страна у нас очень и очень большая. Сибирь так вообще, можно месяцами новостей ждать.

Активно шла переписка вестовыми с шляхецким лагерем.

Они предложили переговоры на нашей стороне Днепра у переправы в тот момент, когда мы туда подойдем по указанному ранее времени. Чершенский, занимающий эту позицию как наш авангард, довел до сведения важные вещи. По данным разведки контингент прикрытия реки очень слаб, фактически его нет. Смять неполную сотню охраны можно в считанные минуты. Сопротивления они не окажут, удирать начнут, настроения у шляхты панические.

Они сами не очень понимают зачем стоят. Это чувствовалось в поведении. А следили за охраной силы Чершенского постоянно. И те понимали, что чуть что, им конец.

Разведка более дальняя, ходящая лесами да болотами к Смоленску, принесла вести что войск, осаждавших город, поубавилось прилично. Судя по увиденному, вряд ли какие-то действия будут предприниматься. Скорее будет отход, чем штурм.

А осада, ее уже невозможно поддерживать. Когда рядом я и мое войско.

Наблюдатели склонялись к тому, что будет отход или, какой-то безумный план по встречному бою. Только. Вроде бы проще всего встречать нас у Днепра. Какая-никакая водная преграда. Пересечь ее, имея несколько тысяч врагов на другой стороне, было бы далеко не простой задачей.

Только вот сколько можно было снять из-под Смоленска, чтобы эффективно противостоять мне, и в то же время оставить достаточно, чтобы Шеин ночью не вывел часть гарнизона и не перерезал оставшихся ляхов? Вопрос открытый.

Я ехал в сопровождении телохранителей и почти всей сотни Якова, смотрел по сторонам, раздумывал.

Каленик Андриевич и бежавшие с ним запорожцы. Выгорит или нет?

Иван Зубов был в рейде и я не поговорил с ним за оставшиеся дни по данному запорожскому персонажу. Не уточнил о причастности к разбою. Но оно прояснится все как-то само собой. Время шло, скоро блокада Смоленска будет снята, и руки нам прилично развяжет этот факт.

Шли на запад.

Дорога казалась весьма проторенной. Прошло здесь несколько тысяч людей Чершенского несколькими днями ранее. И мы уже возвращались раз от Днепра. И вновь шли к нему. Чувствовалась какая-то жизнь в этой местности. Просыпалась она. Дорога копытами избитая, подводами потертая. Лес местами имел следы вырубки. То здесь, то там остовы костерков имелись. На стоянки останавливались отряды.

Сырой лес смоленщины. Ели преимущественно, местами перемежающиеся березовыми рощами. Запах стоял отличный. Но зверья видно не было. Разогнало воинство мое всего зверя.

Где-то ближе к полудню, хотя солнце еще не вышло в зенит, дошли мы до переправы.

Место угадывалось. Все те оборонительные постройки, что ваяли казаки, стояли как вкопанные. Сейчас не пригодятся, так может быть через годы, если лях полезет, что-то да и останется. Валы подкопать, подгнившие частоколы подновить, и держать можно. Сделано толково, с умом. А можно здесь и постоянный контингент воинский держать. Небольшой городок срубить. Чего бы нет. Мне где-то пикинеров Серафима ставить же нужно. И была мысль центром их размещения делать в мирное время тот монастырь, что близ Безымянного бранного поля, ну а людей размещать окрест. Здесь позиция хорошая. Вражеские передовые отряды останавливать, самое то.

Вывел меня из раздумий подъехавший Чершенский. Настороженный, собранный. Воинство его готовилось тоже к маршу. Вся сила русская собиралась перевалиться через Днепр, и мощью своей великой навалиться, растоптать, разорвать ляхов, если те не уйдут.

— Господарь. — Он привстал в стременах, склонил голову в знак почтения. — Господарь. Недавно гонец с того берега был. Канцлер Великого Княжества Литовского готов говорить. Готов переправиться. Лев Иванович Сапега, значит. — Видимо наличие столь высокой фигуры иного государства несколько удивляло и настораживало бывшего казацкого атамана, а сейчас моего верного полковника. — Мы здесь место обустроили. Господарь.

Он махнул рукой, показал. И верно, на опушке стоял свежесрубленный, несколько неказистый, но добротный стол и лавки.

— Прикажешь приглашать? Господарь?

— Да, шли вестовых.

Чершенский кивнул, умчался, а я отправил людей передать воинству, что ждет нас привал. В целом некая встреча на высшем уровне планировалась. Но я думал, что вновь приедет маршалок Дорогостайский. А тут уже третий из высшей литовской аристократии. Сапега. Если память не изменяет, дядька того, с которым я уже имел дело.

Мы разместились за столом. Послал я за Тренко, как за человеком, отвечающим за войско мое. Все же он главный воевода. За Трубецким. Чершенский занимался своими казаками, ему не с руки было с нами говорить. Рассудив, пригласил еще Серафима Филипьева. Все же какой-то представитель от веры нашей православной должен быть при мне. Андрея Васильевича Голицына также пригласил. Вообще я думал его на этом направлении оставлять за главного. Он обстановку знает. Если Шеин со Смоленском на ты, то младший Голицын и смоленщину и земли вокруг Вязьмы и Можайска знает. Оборону соорудит и порядок наведет.

Вид с места, которое организовал Чершенский, открывался знатный. Здесь бы наблюдательный пост ставить, а не стол с лавками. Река, несущая свои воды на запад, лес окрест нее по берегам. Заболоченные пятна. И на той стороне луга, снова лес. И так до горизонта. Краса русская она в дикости природы и необъятности ее. Могучая, спящая, безмятежная красота. Не даром говорят, что русские они словно медведи.

Через реку переправился отряд. Стал приближаться, подниматься на взгорок, с которого я наблюдал.

Знатные паны, облаченные в дорогие одежды. Часть в бронях, часть налегке. Человек двадцать пять я насчитал. Приличный отряд. У идущего первым, массивного, дородного мужчины, на плечи была накинута леопардовая шкура. Видимо это был что ни на есть самый высокий символ богатства и знатности.

Подъехали, спешились, двинулись к столу в сопровождении моих людей.

Я поднялся, ждал.

— Здравствуй, Лев Иванович Сапега! — Проговорил громко.

Стол окружали примерно пол сотни моих людей. Стояли они, смотрели волками на шляхту. Очень разительно мы и они отличались.

С одной стороны. Цвет Великого Княжества Литовского. Лучшие из лучших, знатные, холеные, опытные и тренированные. Не только переговорщики, но и воины, тут ничего плохого не скажешь. Шляхтич, он в бою весьма опасный, а гусар втройне. Крепкие, дородные, частью полные, но от этого не менее опасно выглядящие ясновельможные паны. Одеты в дорогущие одежды. Даже мне, человеку не очень понимающему ценности тканей того времени, было ясно здесь и парча, и шелк, и прошитые серебром и золотом материалы. И меха разные, но самые ценные и дорогие. И плюмажи из перьев различных. Сабли гравированные, с каменьями в рукоятях. Перевязи, ремни, кожа вся отделанная и металлом благородным украшенная.

С моей же стояли преимущественно худые, приземистые, коренастые и сухопарые люди. В потертых, засаленных кафтанах, с простыми поясами и кушаками. Сабли хорошие, но не богатые, рабочие. Оружие, а не украшение. Шапки тоже больше от дождя да холода прикрыть голову, не больше.

Получалось очень разительное отличие. Напыщенные павлины и злые, ощерившиеся волки. Но думал я что если дело до драки дойдет, мои не сдрейфят, налетят разом и не щадя себя, приложат все усилия, чтобы защитить, прикрыть господаря и этих индюков в землю втоптать. Только прикажи я, здесь и сейчас началась бы кровавая расправа. Видно это было по лицам простых бойцов. Не нравились им шляхтичи эти, очень не нравились.

Но мы собрались не убивать друг друга, а говорить.

Поэтому я повторил:

— Здравствуй, Лев Иванович Сапега. — Добавил. — Гость ты в войске моем.

На лицах шляхты я видел напряжение. Им совершенно не нравилось то, что они видели. Глаза и физиономии моих молодцев не радовали, а пугали. Да, ясновельможные паны тоже не робкого десятка. Но их меньше, и жизни свои ценили они уж очень высоко. Скрещивать клинки с рядовыми казаками, бойцами, не считали почетным.

— Здравствуй господарь, Игорь Васильевич. Воевода Руси. — Лев Сапега сделал шаг вперед, второй. Замер вблизи противоположной части стола, склонил голову. — Я к тебе. Мы к тебе на разговор.

— Вижу, ясновельможные. Вижу. Рассаживайтесь, говорить будем или… Или если…

— Может. — Сапега натянуто улыбнулся. — Может ты и я своих людей отпустим, разведем. А то вижу они как волки друг на друга смотрят. И… И поговорим мы, да ты со своими боярами. — Он кивнул собравшимся, осмотрев их.

— Дело хорошее. А то как бы чего не вышло… Случайно. — Сказал я. Махнул рукой. — Собратья. Давайте поспокойнее. Это гости наши. Они вон там отрядом своим постоят. А вы вот здесь. — Я усмехнулся, указал рукой.

Сапега тоже своим людям отдал необходимые распоряжения, и после пары затраченных на охрану минут, мы сидели за столом уже более малым составом. С Сапегой пришли всего трое. Младшего и Дорогостайского я не видел. Значит какие-то важные паны. Ротмистры или хорунжие заслуженных хоругвь, или паны полковники. А может люди причастные к крупным магнатским семьям Великого Княжества Литовского.

— Наконец-то я увидел тебя. — Начал канцлер. — Вижу молод ты, но… но дела великие своей рукой творишь. Сразу видно, что кровь царская в тебе.

— Лев Иванович. — Я улыбнулся хитро. — Давай к делу. Комплемент хорош, принимаю. Но мы тут не обо мне говорить собрались, а о вас всех, стоящих под Смоленском. И… — Прищурился, смотря на него пристально. — О судьбе Речи Посполитой и Великого Княжества Литовского.

Он слегка дернулся. Видимо не ожидал такого быстрого захода.

— Вижу ждать господарь не любит. — Улыбнулся, но натянуто, не искренне. — Я пришел обсудить… Обсудить отвод наших войск от Смоленска.

Мы сидели друг напротив друга. Рядом со мной Тренко и Трубецкой. Лица их исказила довольная ухмылка. Причем у Тренко прямо очень явно, а князь все же умел сдерживать эмоции, но от меня — то спрятать такое ох как сложно. Глаз наметанный.

Люди, что пришли с Львом Сапегой, держали каменные лица. Все это они знали, все уже обсудили.

Рокош. Уверен, они все готовы поднять восстание против… А против кого? Вот сейчас — то и выяснится все.

— Лев Иванович, решение твое и людей твоих я уважаю. Раз отходить решили, то чинить вреда вам не будем. Тебе твои люди дороги, мне мои. — Пристально смотрел ему прямо в глаза. Крупному, массивному, невероятно хитрому и смышленому человеку. Иной не смог бы стать канцлером, не выбился бы в люди.

— Нам… — Начал Сапега. — Нам нужно некоторое время, чтобы… — Он кашлянул. — Чтобы отход был достойный. Мы не бежим. Мы… Мы пришли сюда, на твою землю… — Он подчеркнул это слово и меня это порадовало. Но раз сейчас есть пряник, то скоро начнется кнут. Этот человек просто так ничего не делает и не будет делать. Он на все готов ради себя, семьи и своих близких. Это видно и понятно. — Мы пришли по зову короля Речи Посполитой. Но, но оказались преданы и… войди в наше положение. Мы… Мы не желаем вражды между нами. Мы соседи. Да… Много, много всего между нами было. Но я хочу принести мир на нашу границу, и спокойствие.

— Хорошие слова, Лев Иванович. Отличные. Мне тоже нужен мир. Ваши люди много нехорошего сделали. Но и мы сами себе Смуту организовали. — Смотрел на него и пытался понять, что же на уме у этого хитреца, политика, дипломата. — Не без помощи Речи Посполитой.

— За это и расплачиваемся. — Он покачал головой. — Видит бог. Нельзя было связываться с самозванцами.

Ого. Вот так прямо, словно рубанул с плеча.

— Нельзя. — Я кивнул, решил ударить сам, не ждать. — Но, раз ты пришел ко мне с доброй вестью, думаю… Думаю ты хочешь что-то взамен. Не верю, что просто так дашь мне то, что мне нужно.

— А что я могу требовать. — Улыбнулся Сапега. Но лица сидящих рядом выдавали тот факт, что есть, на все сто десять процентов есть пункты их требований, которые сейчас и будут излагаться. — Ты, господарь московский, победил. Ты показал нам на спесь польскую. На то, что уж больно польские паны возомнили себя владыками мира и отошли в сторону от рыцарского достоинства, говорящего о чести, но не о гордыне.

О как завернул. Но видно, куда ты клонишь. А Сапега тем временем продолжал:

— Я, все мы. — Он обвел своих спутников взглядом. — Мы хотим лишь знать, жив ли Сигизмунд, здоров ли. И что ждет короля Речи Посполитой?

Он добродушно, как-то по-детски улыбнулся, словно располагал меня к себя. Но за его взглядом четко прослеживались корыстные интересы и несгибаемая воля. Воля человека, делающего многое, да почти все в своих интересах. Любую ситуацию он готов был вывернуть так, как нужно ему. И вот сейчас крутил и вертел всем окружением и Великим Княжеством Литовским для достижения, пока что не до конца ясной мне, цели.

Неужели он хочет стать королем? Сам?

— Король ваш в добром здравии. Своей рукой будет писать письма, если того потребует ситуация. Он сейчас далеко. Путешествует по необъятным просторам моей великой Родины и поживет пока под присмотром. Не как пленник, как гость. — Я кивнул, показывая свое уважение к этому человеку.

— Что же ждет его в дальнейшем? Какой выкуп ты, господарь московский, желаешь за него?

— Выкуп? — Я улыбнулся. — Я же говорил Дорогостайскому о том, как вижу все случившееся и как собираюсь действовать.

— Да, маршалок Кшиштоф Николай сообщил… — Сапега так же склонил голову. — Но я должен был спросить, узнать из первых уст. Из твоих уст, господарь московский.

— Я хочу вечного мира, долгого и крепкого между Россией. — Я сделал упор, называя свою страну не так, как говорил канцлер, московия, а именно Россия. — Между Русью, Шведами и… — Прищурился. — Великим Княжеством Литовским.

— А как же… Как же Речь Посполитая? — Казалось бы в голосе Сапеги слышались удивленные нотки, но мне было понятно, он играет.

— Речь Посполитая потеряла очень и очень много. Как мне кажется, ясновельможный канцлер, или… — Мои глаза изучали его реакцию.

— Канцлер, Игорь Васильевич, канцлер. Все верно. — Уверен, он очень хотел добавить пока, но это читалось настолько сильно, что мне стало понятно.

Кашлянул, кивнул в знак понимая. Больше показывая, что понял подтекст, а не сами слова.

— Так вот, Лев Иванович. Речь Посполитая потеряла очень много сил. Думаю… Есть в этом некоторое божественное проявление. Король Речи Посполитой вмешался в дела Русского царства когда оно… Как не прискорбно мне это говорить. Когда моя страна испытывала миг слабости, король Речи Посполитой осадил Смоленск, он поддерживал самозванца, жаждущего занять трон. И это, думаю ты со мной согласен, как и собравшиеся здесь ясновельможные паны, поступок не достойный рыцаря. Бить раненого, болеющего зверя — удел слабого.

— Все так, господарь московский. — Сапега расплылся в улыбке.

Он все отчетливее понимал, что мы с ним мыслим в одном направлении и это его радовало. Но понимал ли он, что именно я предлагаю ему по сходной цене ту самую франшизу, которую они так замечательно продали части русского боярства? Смута? Получите, распишитесь, не благодарите.

Или личные амбиции были настолько сильны, что даже понимая весь ужас рокоша, Смуты и конфедерации, он хотел достичь своего? Лихое решение. Опасное для страны. Но так нужное мне. И к нему я его подводил через племянника. Видимо не зря.

— Так вот, Лев Иванович. Ходкевич и его поляки, ведь в войске было большинство людей с запада, разбиты. Ярость людей своих даже я не смог остановить. Поэтому. — Я вздохнул показательно. — Мне жаль рыцарей Речи Посполитой, они славно бились, но разгром оказался ужасен. Как кара божия.

— Храни их господь. — Сапега склонил голову.

— И то, что иезуиты предали своего короля, это… — Я пожал плечами. — Это тоже, как я думаю, проявление гнева божьего. Не так ли?

— Истинно так. Кто мог подумать. Рыцари самого Папы… — Сапега перекрестился, голову поднял. — Самого святого престола. Или… Да нет, не может быть.

— Лев Иванович, ты же не католик. — Прищурился я.

Тот вздохнул и кивнул.

— Все так, Игорь Васильевич. Все так. Но… Как я могу думать плохо о Папе и о людях его? Да, я кальвинист, но все же. Папа, это даже для нас некий символ.

Ох и завирает. Мы с ним два сапога пара. Я сказал, что он хотел услышать, он ответил тем же. Вот и поговорили.

— Получается, ты согласен, что король и действия его навлекли проклятие на Речь Посполитую и гнев божий?

Повисла тишина. Сопровождающие Сапегу люди сидели как болванчики. Видимо была у них какая-то договоренность. Или взял он самых верных или… Самых глупых? Никто не спорил, никто не вмешивался в наш дискус.

— Думаю да, господарь… Игорь Васильевич. — Все же не сказал он слова русский. Ведь сам он тоже был русским по крови. Скажи так, значит пришлось бы признать господство мое и над ним и над Великим Княжеством Литовским. А Сапега, судя по тому что я сейчас слышал и видел, всеми силами, используя дичайший провал короля Сигизмунда и разгром войска Речи Посполитой, пытался вырваться из унии. Или переиграть ее как-то иначе. Помялся, продолжил. — Игорь Васильевич, господарь. Думаю… Думаю навлекла Речь Посполитая и ее король на себя гнев. И… Как не страшно мне говорить такие слова. Мы, шляхта Великого Княжества Литовского, не хотим разделять этот гнев с поляками.

Важные слова сказаны. Важнейшие!

— Поэтому мы хотим уйти. Это война короля. Она проиграна. Мы признаем это. — Он начал говорить быстро, явно думал об этих вещах и приоткрывал мне некую информацию, чтобы заложить какие-то важные для него зерна будущих действий в мою голову. — Мы с собратьями посоветовались. С маршалком, с панами магнатами. Тут же много славных людей из Литвы…

Сидящие рядом закивали, как болванчики. Ничего себе как он их всех выдрессировал. А где же гонор настоящий панский, где эта свободолюбивость? Или когда дело доходит до власти и денег, это все уходит куда-то на третий план. Даже не второй?

— Так вот, мы с войском, со шляхтой создаем конфедерацию. Мы идем на сейм и хотим пересмотреть унию. Мы ставим под сомнение то, что король Речи Посполитой может… — Он возвел очи к небу. — Может после того, что сделал Сигизмунд. Может править нами по настоящему, как первый среди равных. Мы мыслим, что… Что Великое Княжество Литовское должно само выбрать себе короля, и возможно короля польского и литовского. Славные рыцари должны собраться и должны… Обязаны сказать свое слово в Вильно.

Я кивнул в знак понимания.

— Мы не хотим, не просим вернуть Сигизмунда Вазу. Наоборот! — Сапега распалился и несколько перестал себя сдерживать. — Наоборот, господарь московский. Мы просим подержать его у себя подольше. И то, что говорил Дорогостайский, считаем отличным планом. Если одна жизнь, одна судьба, принесенная в жертву замирит на долгие годы нас, шведов и московитов, то… — Он перекрестился. — То уж лучше такую жертву принести. Аминь.

Повисла тишина. В целом я услышал все что хотел. Даже, пожалуй, большее чем хотел.

— Так, Лев Иванович, что ты хочешь взамен? От меня — Задал я прямой вопрос, чтобы не ходить вокруг да около. — Помимо того, чтобы Сигизмунд подольше был на Руси?

— Добрососедских отношений. — Улыбнулся Сапега.

Понятно, что в это он вкладывал очень глубокий смысл. И фраза эта была весьма всеобъемлюща. Но, меня она устраивала, за некоторым исключением.

— Лев Иванович, а что ты скажешь о запорожцах?

Глаза его поднялись, он насторожился.

— О каких? Из лагеря, московский господарь разбежалось много… много отребья, которое собрал Сигизмунд Ваза. Мы… Мы…

— То есть судьба тех людей, которые находятся сейчас вне твоего лагеря, но на смоленской земле, тебе не интересна? — Перешел я в наступление. — Так?

— Истинно так. Эти хамы… — Он сморщился. — Разбойники и воры. Они не славные рыцари и не добрые наемники. От них можно ждать чего угодно. Я… Я сожалею, если они разоряют сейчас твои земли. Но… — Он картинно опустил глаза. — Но я не могу раздавать приказы тем, кого нанимал Сигизмунд. Это не в моей власти.

— Хорошо. А что до самого Запорожья. Это земли Великого Княжества Литовского или Речи Посполитой или Польши?

Сапега замолчал, смотрел на меня, думал. Своим вопросом я явно поставил его в тупик. Он не знал, как верно ответить и гадал, а в чем контекст.

— Я не понимаю, господарь московский, причем тут…

— Мы с тобой, канцлер Великого Княжества Литовского Сапега, говорим об важных для будущего наших государств вещах. Речь Посполитая, как я понимаю, сейчас переживает не самые лучшие времена. Жолкевский разбит. Король у меня в плену. Казаки, что живут на юге, как ты верно заметил ранее, люди довольно дикие и… И могут навредить как моим землям. Северщине например. Так и твоим, да и всей Речи Посполитой. Вот я и задаюсь вопросом, твои ли это люди или это люди короны и Польши?

— Навредить?.. — Он задумался.

Явно фактор того, что у него на юге тикает бомба замедленного действия, а в окрестных лесах лазает несколько тысяч сомнительного морального качества людей, пока им не прорабатывался. Власть и ее жажда затмили глаза. Власть и стремление ее заполучить. Все силы были брошены именно туда. Уверен, он писал десятки, а может и сотни писем, разослал столько же вестовых. Но, почти все они шли к магнатам на запад и север. Мало кого он отправлял на юг и уж точно не на Запорожье, не на сечь.

— Сечь пристанище, как ты верно выразился, хамов. — Я говорил его словами и то, что он хотел услышать. — Эти люди опасны для тебя и для меня. Думаю. Да что там… — Я мимикой и интонацией подчеркнул, что действительно заинтересован в этом. — Знаю, что нам надо решить эту проблему. У польских магнатов много золота. Да, их ряды поредели. Но если ты сейчас начнешь заявлять права на пересмотр унии, на усиление своих позиций… Я не лезу в ваши дела, канцлер, я лишь говорю об опасностях, которые вижу. — Я сделал паузу, изучал его реакцию. — Так вот. Поляки могут заплатить казакам и те разорят и мои южные земли и твои. Ослабят твои, казалось бы, возросшие позиции. Ударят… Как это говорится у нас. Под дых.

— Дьявол. — По лицу Сапеги я ясно видел, что он не думал о таком исходе. Вероятно у него был какой-то план. Возможно отправить туда лояльных ему казаков. Все же кто-то у него остался в подчинении из лагеря. Не все же разбежались.

— Меня это волнует, канцлер Сапега, потому что… — Я перешел в наступление. — Потому что они могут пройтись по Северщине. А это моя земля, и она истощена Смутой. А у меня… — Улыбнулся ему. — Думаю ты знаешь, есть некоторые проблемы на севере. Не знаю, ваши ли люди там замешаны или нет.

Он молчал, взял паузу, посмотрел на своих спутников. Те тоже выглядели напряженными и собранными. Слова мои задели их за живое. Они не учли фактор того, что сейчас из-под Смоленска, да и с территории Руси на Сечь двинется приличное количество отрядов, привыкших грабить и убивать. Они голодны, побиты и злы. Вопрос, а куда они полезут?

Будут грабить то, что ближе всего. А это русская Северщина и земли Речи Посполитой. Возможно поднимется новое восстание. Тамошняя партия хаоса получит приличный приток сил. Этим то я и хочу воспользоваться. Сделать так, чтобы поляки не успели влить в сечь свои финансы, не успели найти там нужных людей. Действовать на опережение. Уже это осенью. Усмирить, переориентировать, собраться для напора на крымчаков и осман. А может, если Польша поднимет голову, и добивающего удара на запад.

Если это не сделать, то возможно удастся пережить осень и зиму. Все же возврат людей дело не быстрое.

Предположим, что осенью и зимой запорожцы никуда не пойдут. Пересидят, соберутся с мыслями, и что? Польские деньги очень мощное подспорье. Уверен, ослабевшая людьми Речь Посполитая и ее магнаты, понимая что страна валится и от нее откалывается огромный кусок на востоке, решат подкупить казаков. Это логичный ход. У них есть деньги.

А что запорожцы? Возможно за осень и зиму, воспользовавшись передышкой, они сговорятся с татарами. Отчего нет? У Хмельницкого получилось, почему должно не получиться сейчас. И тогда риск получить мощную враждебную силу на своих южных границах и мне и Литве и Польше. Если уж они разваливаются.

Вот поэтому — Заруцкий!

— Я пошлю туда своих людей. — Процедил Сапега. — Ты мудр, господарь московский. Спасибо тебе за слова верные.

— Лев Иванович, а что если мы поможем друг другу и с казаками, и с северным направлением? — Я закинул удочку так шустро, что краем глаза заметил, как лицо Трубецкого исказилось в удивленной гримасе. А Тренко, судя по глазам, вообще ничего не понял.

Как так, только что были врагами. Говорили о том, что отходят и сдают город и тут… Давай поможем друг другу.

— И как, господарь московский? — Настороженно проговорил Сапега. — Мы с тобой тут говорим. Я понимаю… Мы с тобой не враги. Это все Сигизмунд. — Он выпрямил речь, подобрал слова. — Но все же мы не добрые друзья, чтобы…

— Так мы же можем ими стать, канцлер. Тебе моя земля не нужна. Ты уводишь войска. Мы заключаем мир. Так?

— Так. — Он пожал плечами.

— С юга нас обоих татарин поджимает, а за ним турок сидит. Так?

— Выходит так. Все верно.

— Ну так можно запорожцев направить туда, куда надо нам раньше, чем это сделают поляки. Можно?

— Ну так да…

— Тебе силы верных казаков нужны? — Я задал вопрос в лоб.

Понимал по его глазам, что проблема — то была как раз в том, что сил у Великого Княжества Литовского было несколько меньше, чем у Поляков. Поэтому — то они и страдали, вечно сдавая позиции на сейме. Мощь более богатой Польши росла от года к году, а Литва беднела. Сейчас Сапега хотел это переломить, но каждый человек у него на счету был. А тут угроза с юга.

— Нужны, господарь московский. Ох как нужны.

— А если я на Северщину пошлю несколько тысяч тебя прикрыть, а ты мне взамен скажешь, что на севере и кто там воду мутит? И помощь ему перестанешь оказывать?

— Так зачем тебе?.. — Он мотнул головой. — А… Ты думаешь…

— Знаю. — Произнес холодно, пошел ва-банк. Не было у меня никаких сведений о том, что творили там у Пскова литовцы и люди Речи Посполитой, но то что замешаны они, это к бабке не ходи.

— Дьявол. Все — то ты знаешь. Но… — Он посмотрел налево, направо. Сопровождение закивало, поддержало своего лидера. — Дьявол. Да, Ходкевич там. Он там со Шведами бьется. И… — Он смешался. — Да Игорь Васильевич, чего уж там. Ходкевич, чертов иезуит. Против нашей конфедерации, уверен, он пойдет. Так что… Хотел придержать козырь в кармане, но если ты с казаками сделаешь дело, то и мы с ним поможем. Только это все… Это все между нами. Обсудим как это все сделать. Обставить.

— Добро. — Раз уж он так просто согласился, то я решил надавить еще сильнее. — А скажи, что с Ксенией Годуновой? Ее же к тебе один из наших… Хотя нашими таких лучше не звать. Из предавших меня людей один боярчик тебе ее привез. Насколько я знаю.

Глаза Сапеги полезли на лоб. Он резко покраснел.

Переговоры затягивались. Солнце уже вышло в зенит. Я планировал переправляться конницей сегодня. Пехота должна была подойти ближе к вечеру и разбить лагерь, по возможности, на противоположной стороне Днепра.

А мы собирались нависать над осаждающими Смоленск силами, давить морально, мощью. Показать что завтра к обеду конницей уже можем нанести удар, и постараться деблокировать город.

Этакая мягкая сила. Уходите или вам конец.

— Ну так что, Лев Иванович, канцлер Великого Княжества Литовского? Ксению Годунову отчего выкупить не предлагаешь?

Он кашлянул. По его лицу я видел, что до этой персоны ему совершенно не было дела. Он благополучно забыл про нее. Вроде бы казалось важная карта в переговорном процессе. Но, Сапега видимо так сильно погряз в построении своей логики бытия, что напрочь позабыл и о Куракине, что сидел у них в войске, и о Годуновой. А ведь мог использовать.

— Игорь Васильевич. Господарь московский… — Протянул Сапега. — Ушел он. Ушел… Я думаю… На север. А куда же еще.

Это плохо. Не такого я ждал от опытного политика и дипломата. Но недаром говорят, что лично управлять можно не больше чем десятком человек. Дальше уже начинаются сбои. И когда пытаешься контролировать все сам, второстепенные задачи не решаются. Для Льва Годунова была человеком может и важным, но в той ситуации, в которой он оказался, незначительным.

Ну да и ладно.

— Понимаю. — Я склонил голову. — Не до людей русских, когда в своем лагере такое творится. Короля предали рыцари и похитили мы. Казаки взбунтовались. Войско тоже, понимаю, не спокойно. — Улыбнулся вполне по-доброму. — Понимаю. Но, Лев Иванович. Давай мы с тобой решим все, как люди русские. Хоть и веры мы не единой, но все же родственники.

Он нахмурился, не очень понимая о какой родне я говорю.

— Ты русский и я русский. Нам и судьбы наши решать, а не полякам каким-то с запада. Верно?

— Толково сказано, господарь московский.

— Получается, ты из-под Смоленска войска уводишь? Так?

— Да.

— Что взамен?

— Взамен? — Он собрался с силами, улыбнулся как мог деликатно. — Взамен прошу не чинить вреда земле Великого Княжества Литовского и… Короля Речи Посполитой не торопиться выдавать. А еще… Хотелось бы как-то наладить нам связь. Переговоры или торговля или…

— Да, я об этом с Дорогостайским говорил. Может оставишь при нас человек десять-пятнадцать толковых, быстрых вестовых? А я при тебе столько же? Для срочной связи и доброй переписки.

Он кивнул.

— Ты пойми, Игорь Васильевич. Мне твой Смоленск же не нужен. — Сапега плечами пожал. — Славный город. Вот и польстился Сигизмунд на него. А раз его нет. То зачем нам кровь лить? Верно?

— Верно. — Решил не спорить с этим тезисом.

— Что по всем вашим людям литовским и польским на моей земле?

Сапега вздохнул, развел руками.

— Хорошо бы… Хорошо бы, чтобы все они к нам вернулись, но понимаю… Это не просто. Тот же Лисовский. — Лицо его исказилось. Понимал Сапега, что в грядущей его войне за власть в Речи Посполитой такие люди, как этот упырь, опасны.

— А можешь ты волею своей, и думаю, символами маршалка вашего Дорогостайского какое-то письмо… Манифест! — Я искренне надеялся, что слово это уже достаточно известно в восточной Европе. — Бумагу сделать, призывающую всех шляхтичей, славных рыцарей, с моей земли вернуться по домам и заняться решением ваших дел?

Сапега задумался, размышлял.

Причем я на все сто процентов был уверен, что размышляет он на тему того, а что это ему принесет? Не даст ли новых проблем и не добавит ли смуты в сплоченные вокруг него ряды шляхты Великого Княжества Литовского.

— Хорошо. — Выдал он спустя некоторую паузу. — Сделаю. А кто воле этой не подчинится, то тут уж… — Улыбнулся как-то криво.

— С ними мы разберемся. Как сможем. — Кивнул в ответ.

— Так же. Чтобы не только на словах, но еще и на бумаге закрепить пока наши соглашения… — Продолжил Сапега. — Предлагаю от твоего лица, господарь московский, и от меня, как канцлера Великого Княжества Литовского, и маршалка Дорогостайского, подписать бумагу о мире и о незыблемости прошлых границ.

— Хорошо.

В душе я ликовал. Задача по укреплению западных границ была почти достигнута. Но показывать это своему противнику, а Сапега оставался им, хотя и говорили мы как добрые приятели. Никакой дружбы тут быть не может. При первом удобном случае, и если мы слабину покажем, вся эта шляхта опять может обрушиться на наши границы. Только теперь, моими усилиями, они будут заняты во взаимной грызне, доказывая друг другу кто на сейме выше стоит.

— Еще… — Сапега льстиво улыбнулся. — Думаю нам нужна некоторая мелочь…

О, сейчас рубанет самое важное.

— Мы много говорили, много обсуждали, но… Ты господарь, а я канцлер. Власть наша велика, но… Но не безгранична. Я предлагаю составить бумагу, в которой я, да все мы. Все Великое Княжество Литовское признает тебя, как претендента на царский трон московского государства. — Он продолжил быстро, видимо думая, что я могу возроптать. — Понимаю что у вас, как и у нас, есть некий процесс выбора государя, короля или царя. Но признание канцлером и шляхтой нашей будет не лишнее, а взамен… Сущую мелочь. — Он вновь любезно улыбнулся. — Признание меня гетманом Великого Княжества Литовского и наместником княжества. Временным, пока сейм не соберется и на нем мы не выберем людей достойных для работы с поляками.

Последние слова были сказаны так, что в них читалось, достойные это те, на кого укажу я сам.

В целом такая бумага была выгодна и мне и ему, поэтому почему нет.

— Давай сделаем так, Лев Иванович. Думаю мы еще можем составить в дополнение к ней некие пункты по взаимодействию с казаками. Ты не претендуешь на Смоленск и Северские земли. А я помогаю в обеспечении безопасности на наших южных границах. Ну и после того, как я решу проблемы на севере, мы сможем провести переговоры еще и с представителями шведов, и прийти к единому общевыгодному миру.

— Воистину. — В глазах его я видел, что он хочет высказать еще требований и пытается к этому подвести. — И… В знак мира и согласия я бы предложил… Как знак доброй воли… Мы бы хотели… Война, это деньги…

Я вскинул бровь.

— Лев Иванович, ты хочешь чтобы мы купили у тебя Смоленск? Или Северщину? Или? — Голос мой резко стал холоден.

— Нет, господарь московский, что ты. — Он вскинул руки в охранительном жесте. — Смоленск давно уже часть твоей земли. Претензии на них были у Сигизмунда. Я лишь хочу сказать, что… — Он опустил взгляд, показал, что нуждается и стоит в позиции просителя. — Война, это ресурсы. Войско мое, как ты знаешь, не так сильно, как было месяц назад войско Сигизмунда.

— Да, я знаю. — Отрезал я. — Поэтому и удивлен тем, что ты торгуешься.

— Господарь московский. Я уже стар и смотрю в глубину событий. Ты славен и молод, и победа на твоей стороне, но… Мое поражение не нужно тебе.

— Это почему же? — Я понимал что он прав, но хотел услышать его версию.

— Если я не смогу взять власть на сейме, не смогу объединить Великое Княжество Литовское, и не смогу добиться своих целей, то ты получишь на своих границах, через год или два, вновь объединенное войско Речи Посполитой. Очень злых шляхтичей, которые хотят отомстить за позор. Мы с тобой знаем, что Сигизмунд проклят господом. Но они… Они увидят в его пленении что-то иное. Они могут быть слепы, потому что я буду их противником.

— Интересно. И чего же ты хочешь?

— Война, это деньги. Чтобы войти на сейм и заявить о правах на гетманскую булаву всего княжества, а также на временное право управлять всей Литвой, мне нужны силы. К сожалению… — Он тяжело вздохнул. — К сожалению мои силы не так велики. А наемникам нужно платить.

Я задумался. Денег в моей казне не так много. Но Сапега говорит дело. Если его не поддержать сейчас, не обеспечить ему крепкий тыл, и, как говорится, не продавать патроны, то все достижения мои могут сойти на нет. Этого допустить никак нельзя. Но и золота я ему не дам.

— Что если мы заключим торговое соглашение? — Я улыбнулся. — У нас… Пока. — Я усилил это слово. — Нет хороших портов на Балтике. А торговать, уверен, у нас есть чем. Три, а лучше пять лет торговли через ваши порты. Скажем, ваши купцы получают привилегированное право на покупку у нас вывозимого хлеба по рыночной цене, а мои купцы получают право с минимальной пошлиной вывозить и ввозить прочие товары.

— Это… — Лицо его стало заинтересованным, но тут же он вздохнул. — Но деньги для решения проблем нужны сейчас.

Ах ты лис.

— Тогда мы можем оформить некий документ о том, что права на Смоленск и Северщину, а так же привилегии торгового договора, это не просто наши соглашения, а некая покупка. Мы платим за них серебром, золотом, хлебом. — Я говорил медленно. — Платим по договору. То есть это не только и не столько наш военный трофей, который… Я очень надеюсь, что такое не случится, но все же. В случае твоего поражения, Лев Иванович, трофей можно оспорить, как и наши договоренности. А вот сделку за деньги, ощутимо сложнее. Не так ли?

Он замолчал, задумался, переглянулся с сидящими рядом

— Толково.

На том и порешили. Мы еще где-то час утрясали рабочие моменты. А в это время мое войско постепенно переправлялась. Обозы и пехота подойдут только к вечеру. Ну а завтра, что самое важное, Смоленск наконец-то получит провиант.

Переговоры завершились. Я был доволен, Сапега выглядел в целом тоже удовлетворенным. Дело осталось за малым, выйти к Смоленску. А что до торговых соглашений и бумаг — так это все завтра мы должны были и подписать.

По договоренностям с Сапегой к ним в лагерь отправлялись мои люди, те самые пятеро, а при нас в ближайшее время начнут служить полтора десятка шляхтичей для быстрой передачи важных сообщений. Это было очень нужно, потому что уже сегодня я отправил вестовых с письмами в Москву к Григорию с разъяснением о экономической ситуации. Что мы имеем, как купцы наши могут взаимодействовать с Речью Посполитой, чем торговать через порты.

Я понимал, что в экономике мои познания очень поверхностны. Торговый союз дело хорошее. Выходы к морю нам нужны, но он очень шаток. Проход по чужой территории это всегда риск, что в какой-то момент ты привыкаешь действовать по накатанной, а противник резко отрезает тебе пути и торговля встает. Удар по экономике колоссальный.

Чтобы такого не случилось, нам нужны свои порты. Север, что-то вроде Санкт Петербурга, на юге Астрахань, это Персия. А вот на Черном море тоже нужен Азов и конечно Севастополь, чтобы контролировать Крым.

Только пока большой вопрос, а как торговать, если проливы контролирует враждебная нам Турция?

Принудить осман к свободному проходу, это дело очень и очень сложное. Константинополь брать — дело невероятное. До такого не дошел в моей истории ни один русский генерал. Моя армия далеко не та, которую имел Суворов. И османы сейчас на пике своего могущества.

Так что видимо пока что путь — север-юг, Русь-Персия. И в целом это хорошо. Это выход на восточный рынок, пряности, серебро, качественная сталь. Отличные перспективы сотрудничества. Но для этого нужно обезопасить Волгу и понять, что там творится в Персии. Я во внешней политике, что не касалась самых ближних соседей типа Речи Посполитой, того времени был не силен. Но действия уже были предприняты. За время пребывания в Москве кое-что сделалось.

Земский Собор усилит позиции, развяжет руки.

Но до него нужно решить проблему на севере, а также укрепиться на юге.

Я трясся в седле, двигаясь вместе с войском, в его головной части в сторону Смоленска, и от раздумий о большой политике перешел к мыслям по решению конкретной проблемы. Лжедмитрий третий и шведы. Уже вот-вот и я смогу плотно всем этим заняться. Сам? Да сам. Почему? Да потому что по факту устранения этого царика я выйду на переговоры со шведами. И там нужно быть мне лично.

Сидорка вор появился раньше, чем в привычной мне истории. Кто-то его спонсирует, поддерживает. Русские «кланы» севера? Вполне возможно. Новгород часто желал независимости, и рассматривал себя, зачастую, не как часть московского царства. Когда царство стало Россией, тогда уже и забылось все это. Хотя даже в моей прошлой жизни некоторые граждане, в каком-то порыве безумия, обсуждали идеи отделения Новгорода. В девяностые такого много было, когда Союз распадался. Но что логично, удержалось все.

Так вот — Сидорка. Ставленник некоторых сил севера Руси. Не факт, но вполне возможно.

Речь Посполитая. Скорее всего Ходкевич, который противостоит там, на северных границах Великого Княжества Литовского со Швецией, вполне мог вложиться в эту авантюру. Шведы, выдавшие Шуйскому корпус Делагарди, открыли тем самым ящик Пандоры. Если они могут вмешаться в наши внутренние дела, то и ляхи вполне имеют на это право.

Вот и появился у нас Сидорка.

А может это шведская марионетка? Уж больно совпало его появление с разгромом Шуйского и пленением Делагарди. Как раз когда сведения дошли до Шведских властных группировок, до короля, он вполне мог запустить эту игру.

Получается этот воренок темная лошадка. Кто он, кем спонсируется, совершенно не понятно.

Что дальше?

На новгородской земле лютует Лисовский. Скорее всего помимо него еще некоторое количество банд. Сапеге все эти мало лояльные ему люди не очень-то нужны. Ему сейчас важно заявить о себе на сейме. Собрать силы, разослать письма. Сторонники должны его поддержать и укрепить его власть. Переговоры с Радзивиллом, дело не простое. Их же трое. Сапеги, Радзивиллы, ну и Дорогостайский. Если они сговорятся, то Литва получит мощную конфедерацию и сильную партию на сейме Речи Посполитой. А если нет, то… Сапега конечно человек влиятельный, но Радзивилл примерно такой же. Получается в Литве раскол, а что дальше? Польша ослаблена. Десять тысяч человек потерять в один день — это очень серьезно. Такое восполнить, как я и рассчитывал, не просто.

Да и в польской части Речи Посполитой будет раскол.

Зебжидовский и его рокош полыхнет с новой силой. Короля нет. Центральной власти нет. Нужно выбирать нового, а тут претендентов — то очень и очень много. Сапега вряд ли попытается выдвинуть себя на роль короля. Все же он не из столь высокой знати. Но, например сын Сигизмунда, вполне подходит на роль марионетки. С иной стороны противники Сапеги могут выставить кого-то из Габсбургов.

Хорошо бы, чтобы все это полыхало и варилось лет десять, как у нас в Смуту. Это даст мне время разобраться с экономикой. Передышка жизненно нужна и важна.

Пока что план такой — Смоленск-Север-Земский собор.

А на юг отправится наш человек, Заруцкий. И будет творить там очень важную и нужную мне политику. При учете его свадьбы с Мнишек и рождении у них детишек, еще и на земли польских магнатов можно будет позариться. Со временем.

За своими мыслями я не заметил, как день склонился к вечеру. Все чаще по обе стороны от дороги виднелись заброшенные поля. Сожженные и потоптанные, заросшие травой. Деревеньки и хутора, которых чем ближе к Смоленску, тем становилось больше, стояли разоренные. М-да, досталось этой земле не мало боли. Но вроде бы вот сейчас мы убирали ее источник и скоро вздохнет Смоленщина полной грудью.

Войско мое конное останавливалось на ночлег.

Дозоры разъехались. Я, не смотря на прошедшие с Сапегой переговоры, не надеялся на авось. Враг не дремлет. Он может затеять что угодно. К тому же в войске, стоящем под Смоленском, не все так гладко. Шляхта всегда отличалась ретивостью, а тут не пойми кто у них теперь главный и кого слушать. К тому же деньги — то давно не платят. И в ближайшие месяцы не заплатят. Пока-пока наши с канцлером договоренности в силу вступят. А наемники всегда служат за звонкую монету.

Поэтому могут и на какие-то ночные авантюры решиться малыми отрядами молодых да дерзких.

Крупный лагерь встал по обе стороны дороги. Нам было не привыкать. Да и отдых в Дорогобуже дал о себе знать. Можно было уже сегодня рывком выйти к Смоленску. Но я посчитал, что это бессмысленная трата сил.

С Сапегой я не отправил послов в Смоленск. Местные могли расценить все происходящее, как хитрый план. Шеин был настоящим кремнем. Человеком отважным и упорным. На провокации он бы не поддался. И мало ли что решил. Поэтому подойдем завтра после полудня под Смоленск всей мощью, под пение труб.

Телохранители мои занимались делом. Приводили в порядок снаряжение, оружие, чистили коней. В том числе это относилось и к моему имуществу. Так как-то повелось у нас. Что без слов тот, чья очередь из них троих, брался и делал дело. Ванька должен был скоро прибыть. Я писал в лазарет на поле битвы, и он должен был двигаться оттуда конно с небольшим отрядом сопровождения. Все же без него тяжело. Когда весь день с первых петухов до поздней ночи занят делами, как-то на приведение одежды в порядок и себя тоже, времени не остается. А баньку натопить и снаряжение почистить слуга мой верный умел отлично.

Хотя, не нравилось мне слово слуга. Как-то не привык я к такому. Денщик — вполне хорошее название.

На удивление после переговоров с Сапегой, никто мне днем вопросы не задавал. Трубецкой не пытался предостеречь, да и в целом все воодушевлены были.

Завтра нас ждал Смоленск!

Утро было туманным.

Воинство мое проснулось с первыми лучами солнца, если не раньше. Когда только-только посерело небо за плотным строем елей-богатырей, бойцы уже готовились к отправлению. Но, это касалось только авангарда. Я принял решение, не смотря на казавшиеся успешными переговоры с Сапегой, не торопиться. Мало ли что. Вдруг шляхта решила так нас остановить. Внушить что сдается и отходит, и ударить.

Нет, доверяй но проверяй. Основные массы конницы пойдут только с пехотой.

Авангард под командованием Трубецкого выдвигался вперед. Все же боярину я доверял, и решил выделить его как человека верного и достойного. Пускай со смоленских стен первыми видят его стяги.

Он как раз подъехал, когда мы с телохранителями готовились к завтраку.

— Доброго утра, господарь московский, Игорь Васильевич. — Улыбка играла на лице князя. Слетел с седла, словно и не было за плечами приличного количества лет. Поклонился.

— Здравствуй, князь Дмитрий Тимофеевич. — Я ответил ему довольной улыбкой.

— Видано ли. Веду войска под Смоленск. А ляхи… — Он мотнул головой. — А ляхи без боя отходят.

— Ты им верь больше. — Нахмурил брови и заговорил серьезно. — Тебя посылаю, как человека опытного. Черт знает, что они там задумали.

— Честь для меня. — Склонил он голову. — Что смоляне, Шеин, моих увидят первыми. Столько пережили мы все за последние годы. Столько наворотили, а ты… — Он поклонился неожиданно мне в пояс. — Ты… Я вчера сидел, слушал как ты с Сапегой говоришь. И даже поверить не мог. Шляхта у нас мира просит, а не мы у нее. Ты ей условия выдвигаешь, и этот магнат канцлер, считай чуть ли не первый человек в Великой Литве… Ну один из тройки первых, так точно тебе ответить — то не может ничего.

Смотрел на него пристально, думал лесть это или истина. И казалось мне по косвенным признакам, что от всей души говорит со мной князь. По-настоящему счастлив он, что так все повернулось.

— Пока еще не закончилось ничего, князь.

— Думаешь ударят ляхи? — Он насторожился.

— Сапега думаю нет. Этот человек понял свою выгоду. Осознал, что он может получить от этого мира. И мы здесь с ним сошлись. Но. Как у нас бояре, так у них магнаты. Только… — Тут я улыбнулся, смотря ему в глаза. — Только хуже. У нас все же порядка больше и вертикаль власти ровнее.

— Слово — то какое мудреное. Вертикаль власти. — Хмыкнул князь. — Но, все так. Я вот, ты прости господарь, все думаю. А что после. Как потом — то. — Он понизил голос. — Опасения гложут меня. Когда есть враг, все объединяются. А когда врага нет… Как бы опять бояре головы не подняли и не начали тащить каждый на себя.

— То на Соборе решим, на Земском. — Я смотрел на него пристально.

Видел, что по-настоящему ратует этот человек за Отчизну и за меня, как некое в его глазах олицетворение стабильности и… И пожалуй, даже олицетворение некоего чуда. Когда Русь в самый темный момент истории породила того, кто смог на своих плечах вытащить все и собрать. В знакомой мне истории это тоже было чудом. Первое ополчение с его противоречиями не справилось, хотя силу огромную имело. Развалилось, распалось. Мощью всей навалиться могло, но не хватило крепкой воли.

А второе, вроде и числом меньше было, и собиралось поспешно, но Минин и Пожарский смогли. Неким проведением господним, каким-то образом дали понимание многим русским людям, что если не сделается так, как должно, то и земли русской не будет. Смогли, свершили, вышли ко все тому же Земскому Собору. Царями не назвались, а выборы учинили и всей землей младшего Романова посадили.

Сейчас получается иначе.

В известной мне истории кандидатура Михаила Федоровича устроила почти всех. Устала Русь от Смуты, от борьбы и от потерь. Каждый понимал — довольно. Будет ли сейчас так? Или опять рода боярские поднимутся. Я-то им укорот очень жесткий дать хочу. Только… Кому подниматься? Все в войске.

Вывел я сам себя из этих размышлений, выдал князю:

— На Земском Соборе говорить буду.

— Боюсь я… Боюсь господарь, что опять… — Он глаза опустил.

Как-то резко похолодало вокруг. Словно и от костра тепло идти перестало и от солнца, лучами греющего землю тоже. Будто туманом, дымкой заплело окрест.

— Чего боишься, князь? — Проговорил я сухо.

— Боюсь, что как только все решишь ты, заговор вновь случится. Или прямо на Земском Соборе отдавят тебя. — Он перекрестился, глаза вскинул. — Скопин тоже добился много. Героем был. Тоже молодой. — Тяжело ему эти слова давались. — И… И где Скопин?

Повисла гнетущая тишина.

— Понимаю. Подозреваешь кого?

— Всех. И себя. — Он в землю смотрел.

— Это как? — Я был удивлен.

— Да мысли крамольные. Ты прости, господарь. Я все смотрю на всех, в эти лица боярские, полковничьи, сотенные. Те что знакомы, кажутся все менее радушными. А что не знакомы были, что ты с юга привел, так это… — Он вздохнул. — Как примут бояре казаков твоих? Я… Я верный тебе человек. — Он вновь перекрестился, хотя взгляда не поднимал. — Но даже я смотрю на людей этих и не пойму. Мои предки, князья. Их, неведомо кто. А за одним столом сидим. И вроде… Вроде бы вместе одно дело делаем. Но… Но не спокойно на душе. Гонор… Смирения нет. Душа не на месте. Все понимаю почему так, но… Молюсь я и ищу в молитве ответов.

— И что, есть они в ней? — Спросил я холодно.

Понимал, что не все просто в воинстве моем. Пока есть сильный враг. Пока нужен я, как человек готовый бить ляха, как символ, собирающий вокруг себя людей, будет поддержка. А дальше. Дальше сложнее. Именно дворяне да казаки — моя опора. Бояре. Вон даже сам Трубецкой об этом говорит. Бояре люди сложные, гонористые. Рода их знатные, и все они к этому привыкли. Когда война, сражаться плечом к плечу с казаком с Дона, ждать от него помощи и самому прикрывать, оно возможно. Когда за одно сражаетесь. А когда война заканчивается, то что? Где казак, а где боярин? У одного хата, клок земли, жена и дети. У второго тысяча душ, земли до горизонта и людей под началом с сотню, таких как сам казак.

Сложно. Но нужно это все организовать. Ну и не помереть, что важно.

— Есть. — После долгой паузы ответил Трубецкой. — В монастырь я думаю идти. Как закончится все. Слишком много боли, крови. Старею я, устал. Лагерь Тушинский подкосил сильно. Вроде не так уж и стар я, как Прокопий Петрович. Тому то за шестьдесят было, а мне только к пятидесяти. Вроде еще пожить можно, но…

— Ты мысли свои такие оставь. — Я сделал шаг вперед, положил ему руку на плечо. — Все понимаю. И опасения твои, собрат мой, верные. Стремление к власти, это одно из человеческих неотъемлемых желаний. Стать лучше, стать над другими. Получить то, чего у иных нет. — Помолчал мгновение, продолжил. — Ты знаешь, я на царство не стремлюсь. Скажет Земский Собор иное…

— Ты же знаешь, господарь, не скажет. — Он мотнул головой. Поднял свой усталый взгляд.

— Понимаю. Но для меня власть, это не цель. Цель… — Тут я сказал то, что он хотел услышать, потому что иными словами передать мои мысли коротко и емко было попросту невозможно. — Цель моя, чтобы царство божие на земле русской стало. Чтобы каждый русский человек счастлив был. Чтобы сыт. А дети рождались и множился род наш. Чтобы гордились молодые тем, что русскими родились. И не потому, что отец так сказал, а потому что видели глазами своими, что земля славная, богатая, достойная. И не важно, человек этот боярин, батюшка при храме, казак на границе, ремесленник или крестьянин. Не важно. Вера православная, отечество русское, земля наша и, чего уж там, царь батюшка за всем этим приглядывающий.

Он смотрел на меня, дышал тяжело.

— Хорошие слова, господарь. Хорошие, Игорь Васильевич.

— Дождись Земского Собора. — Проговорил я спокойно. — Там видно будет.

Он помолчал, крякнул, подтянулся.

— Что-то я, господарь… прости меня. Точно старость приходит. — Улыбнулся натянуто. — Такой день, такие свершения, а я о дурном. Видно, привык за Смуту эту проклятущую, что нет добра без худа. А надо по-иному. — Улыбка его становилась все более и более светлой. — Нет худа без добра. Тем и живем.

— Все верно, князь. Бери людей своих. Езжай к Смоленску. С богом.

— С богом, Игорь Васильевич.

— Ты только смолян раньше времени из крепости не вытаскивай. Пусть посидят до вечера.

Тот кивнул, а я продолжил наставление.

— Во-первых, ляхи чертовы что-то затеять могут.

— Это да. С них станется. — Он оскалился злобно. Казалось после разговора тревога, мучавшая моего воеводу, поубавилась. Помог я ему словом и наставлением.

— Во-вторых. Сидят они там давно. Едят абы что. Болезни может какие есть в городе. Обоз подойдет. Мы вначале в город пошлем лекарей Войского и малый отряд наших людей. А как поймем, что там и как, тогда уже и входить будем.

— Толково. — Он насупился. — Только… Насиделись они, противиться будут.

— Для их же блага стараемся. К ночи уже все будет понятно. Одну ночь поспят еще в крепости. Война — то не закончилась. Ляхи же стоять еще под Смоленском будут. Не пойдут же они ночью. Договор был, что лагерем постоят еще и утром уйдут.

Трубецкой кивнул, поклонился, перекрестился.

— С богом.

Я кивнул ему в ответ. Князь взлетел в седло и двинулся в расположение своих сил.

Выдохнул, посмотрел на своих телохранителей.

— Трубецкой так-то дело говорит, господарь. — Хмыкнул Богдан, вздохнул. — Бояре нас с собой никогда не ровняли да и ровнять не будут.

Пантелей кивнул. Он хоть и не был в прошлом вольным казаком, а был человеком на государевой службе, дворянином однодворцем, но тоже понимал все. То, что Тренко и многие сотники и полковники вчера не были для московской элиты хоть как-то значимыми людьми, фактор важный. Признать их равными себе, а то и более высокими по статусу, будет не просто.

Этакий табель о рангах поможет в решении проблем. Разделение военной и государственной службы с приравниванием чинов одной к другой. Оставление за боярами их титулов — графья, князья и т. д. Что это дает? Номинально особо ничего давать не должно. Но сейчас отказаться от этого нельзя. Смута разгорится с новой силой. И получится, с чем боролись на то и напоролись. А вот по итогам Смуты заложить людям на Земском Соборе в головы фактор того, что местничество себя изжило, и нужно по итогам военных действий раздать участникам то что положено, это может сработать.

В зависимости от того, что делал, как Смуте противостоял, так и получит человек. Так в табель его и вписать. А земля и ее управление. Нужно сделать четкое распределение. Чтобы не получалось так, что дворянин с малого надела на десять лет ушел служить, вернулся, а у него жена померла, дети черт знает где, крестьяне с земли от отсутствия управления разбежались. Кто в разбойники, кто в город, кто к монастырю и другому барину. Так-то ротация кадров дело неплохое. Но дворянин жизнью рисковал, а тут пришел, дом покосился и быльем все поросло. Вместо поля лес стоит и нет никого.

Государство такое должно пресекать на корню.

И идеи некоторые у меня были. Государственная армия с полками нового строя. Несколько округов и конкретных точек сбора. Управление на местах не военной администрацией, а гражданской, которую только в крайнем случае можно поднять, как ополчение. Если скажем татары идут огромной ордой. Централизация в городах, укрепление сел, что позволит снизить управленческие риски, и даст возможность открыть школы, и постепенно заполнять территорию Руси лекарями.

Я вздохнул. Дел огромное количество. Провел рукой по лицу. Не большой я специалист в управлении государством. Малые операции, управление небольшими группами, взаимодействие с людьми, агентурная сеть. Ладно, еще рукопашная, стрельба и на коне могу. А все это царское, ох не мое это. Да, кое-что знаю, понимаю, стержень есть, но большой страной управлять — это не щи варить, тут мозги должны по особому работать.

Но князья древности как-то справлялись! Ведь так? Без огромного опыта жизни за плечами, как у меня. Без исторически прогрессивных познаний, опять же как у меня. Без высшего образования, хоть и весьма своеобразного, но пожалуй лучшего на текущий момент семнадцатого века, на планете. Все же в КГБ многому учили. Вспоминать придется.

Так что, Игорь Васильевич, надо делать. А раз надо, то умру, но сделаю. Как и сказал Трубецкому.

Чтобы в понимании местных, приблизить царство божие на земле. А в моем. Ну, не коммунизм конечно построить. Но общество более развитое, прогрессивное, идущее вперед с широко расправленными плечами и высоко поднятой головой. И самое главное, дать понимание людям русским, что страна их велика и славна предками. И жить стоит так, чтобы потомки искренне гордились свершениями и понимали на кого равняться.

Сменить феодальные пережитки на чувство патриотизма и любовь к стране, земле, Родине.

За этими мыслями я закинул завтрак не очень понимая, что там наготовили мои собратья. Сидели все тихо. Видели, что господарь думает. А судя по моему лицу это было вполне понятно. Затем быстро свернули лагерь, взлетели в седла. Неспешно, выступая по факту авангардом для пехотных соединений, которые постепенно подтягивались вместе с обозом от переправы через Днепр, двинулись к Смоленску.

— Не кручинься, господарь. — Прогудел Пантелей. — Видно будет. Время, оно покажет. Чего богом отмерено, то и случится.

Видимо верил мой богатырь в судьбу и предназначение. Но, если человек на печи сидит и не делает ничего, какая судьба у него? Все же свобода воли у нас есть и свобода мысли. И сами мы выбираем путь, хотя и в рамках того, где оказались. Рамки ставятся ситуацией, можно сказать свыше, а вот выбор всегда за нами. И череда выборов формирует нашу жизнь. И путь, к свету или во мрак.

Остановив свои философские размышления, я улыбнулся богатырю:

— Собрат мой верный, да это я так. Князь верные вещи сказал. Вот думаю. Когда ждать удара.

— К Земскому Собору. — Прогудел Пантелей не думая, и я удивился его решимости. В очередной раз он поражал меня глубиной своего мировосприятия. Казалось бы огромный, неповоротливый, на лицо даже глуповатый. А внутри целый огромный мир. Он и ловким мог быть, этот человек, и вещи вполне мудрые говорил порой. И, узнавая его все больше и больше, я все отчетливее понимал, эти изречения не случайны.

— Почему так думаешь?

Он вздохнул, смотрел вперед на дорогу.

— Да я же по сторонам смотрю. Слушаю всех. То, что молчу много, так это… — Он запыхтел, крякнул. — А чего лишними словами ворон пугать.

— Так почему, Пантелей?

— Мыслю так. Ляха мы побили, он уйдет. Мы на север двинем. Там беда новая. Ее порешаем, бог даст. Верю, что порешаем. — Из уст его эта уверенность показалась мне незыблемой. — А дальше, дальше — то Смута кончится. Время Земского Собора. Вот тут и перекресток дорог и путей всех. — Он повернул голову. — Но ты, господарь, не волнуйся об этом. Мы тебя прикроем. Защитим. Надо, есть будем перед тобой и пить. Надо первыми станем под пули. Верно, Богдан? Абдулла?

— Здоровяк дело говорит, господарь. — Казак был тоже немало удивлен глубокому пониманию ситуации со стороны сотоварища.

— Жизнь за царя. — Ухмыльнулся татарин.

— Спасибо, собратья. — На душе как-то стало ощутимо теплее. Я, конечно, страха как такового не испытывал. Размышлял. Но то, что сказал Пантелей и поддержали эти двое, говорило о многом — Спасибо.

— Князь много думать. Князь много говорить. — Усмехнулся Абдулла. — Князь прав. Может быть. А может быть это шайтан его голосом говорить.

— Ты это к чему?

— Когда шайтан хочет человека подчинить… — Начал медленно, подбирая слова, говорить мой татарин. — Он ему в голову много мыслей дает. Разных. Запутывает. Заворачивает. А потом, когда человек уже и не понимает, где его мысли, а где шайтана… Сам понимаешь, господарь. Шайтан его языком легче пользоваться будет.

Я хмыкнул. Логика какая-то в этом, вероятно, была. Что мол много мыслей, много печалей, но передал ее мой татарин весьма сложно.

— Князь, человек Смуты. — Проговорил Богдан тихо. — Как и все мы. Только, мы молоды, а он уже стар. Для него после Смуты жизнь не видна. А у нас… — Он улыбнулся. — У нас еще впереди много всего. Так?

— Воистину. — Прогудел Пантелей. — Только это у тебя. Мне — то скоро тоже… Сорок. Да и Абдулла. Дочка — то взрослая.

— Годы наши, кони наши. — Задумчиво произнес татарин.

Мы поговорили еще немного о том, что думали мои телохранители о ситуации. В целом получалось, что все они видят и уверены, что Земский Собор встанет чуть ли не единогласно за меня, как за царя. Даже те, кто меня боится, а таких немало, скажут «за». А вот что будет потом уже сложнее. Потом они не думали и не мыслили. Потом надеялись на меня, как всегда и было с момента нашего знакомства. Каждому из них я лихо переменил жизнь, но показал такие перспективы, что они и думать и мечтать раньше не могли. Поэтому каждый из троицы верен был безмерно. После разговора уверенность в том, что скажи я идти на вражеский строй, отдай любой безумный приказ, они бы выполнили не думая. Ну как… Может быть высказали свое мнение, если бы время было. А если нет, то сделали бы.

Доверяли они мне… Как ни странно признавать, пожалуй как господу богу.

За этими разговорами путь прошел почти незаметно. Несколько вестовых приносились от Трубецкого и от дальних дозоров.

Основной расклад под Смоленском был таков.

Наши силы авангарда вышли к городу чуть до полудня. Как и рассчитывалось. Осада была полностью снята. Пушки под прикрытием основных сил переносились в самые западные лагеря. Сапега так и занимал свой лагерь, как и раньше. Казаки тоже сместились к нему. А на правом берегу стоял Дорогостайский, и примкнувшие к коалиции маршалок-канцлер, люди короля. Туда же отошли и встали отдельным лагерем наемники и люди Яна Сапеги.

Видимо сделано это было, чтобы усилить заречную часть воинства.

Князь Трубецкой подошел к городу. Занял место бывшего лагеря запорожских казаков и всю восточную часть осадных валов. Закрепился там. Поднял свои стяги и ждал. Как я и требовал, никаких послов под стены города пока не посылалось. Не стоило тревожить людей смоленских раньше времени.

Солнце клонилось к закату, и мы основной силой конницы, наконец-то вышли по смоленской дороге на простор перед городом.

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой снова молод он меняет ход истории и предотвращает развал Советского Союза. Но никто не говорил, что будет просто.

Действуют скидки: https://author.today/work/358750

— Пантелей! Знамя! — Выдал я громко и четко. — Идем вперед!

Вестовыми передал команды назад по походным колоннам.

До самого города было еще далеко. Все же Смоленск это крупная крепость, и когда-то вокруг нее имелся большой посад. Торговля здесь шла, ремесла развивались, но всему положили конец Смута и война. Сожженные дома, вытоптанные поля и вырубленные сады.

Вокруг стен и башен приметны были фортификации шляхты — валы и контрвалы. Защита от вылазок из крепости и ударов в тыл.

Смотрел на местность, улыбался.

Вон там, несколько дней ранее, мы уходили к дороге на Ельню, в болота.

Справа, где был бывший лагерь казаков, я видел, как пришедший первым авангард Трубецкого устанавливает лагерь. Люди, кони, шатры. Некая суета. Его люди уже заняли все восточные укрепления. Лазали там, поглядывали на стены.

Ну а дальше на запад, опять же там, где я с диверсионным отрядом побывал не так давно, похищая короля Жигмонта, толпился второй лагерь. Враги. Или уже временные союзники? Сапега во время переговоров настроен был вполне доброжелательно. Оно и понятно. Тягаться ему со мной сейчас не резон. К тому же я предложил ему то, от чего в его положении очень сложно отказаться. Либо очень высокая вероятность лишиться всего. Либо почетный отход, сохранение сил и использование их для достижения своих внутриполитических целей.

Важный момент, который сыграл мне на руку, средневековый менталитет. До национальных государств еще далеко, и война многими понимается не как противостояние держав, а как сражение власть имущих персон. Уже, конечно, с нюансами, но все же.

К тому же осада Смоленска не война Речи Посполитой. Сейм не одобрил ее. Это личная инициатива короля и тех, кто примкнул к нему.

Короля нет — нет осады Смоленска. Развернулись и ушли. К тому же шляхте король платить перестал. И если при наличии монарха была надежда, что деньги он найдет. Все же уважаемый человек. Не последний, а первый в государстве. То с его похищением фактор выплат устремился к нулю. Это тоже сыграло свою важную роль.

Нет денег — нет войны.

Но каждый шляхтич понимал еще два фактора. Первый — будешь уходить просто так, неорганизованно, тебя злые московиты из лесу постреляют, порежут, забьют. Они злопамятные. А ты же, пан, творил им много плохого. Второй — порой взаимоотношения с почтенными собратьями дороже денег. Кинуть того же Сапегу и убежать, чревато тем, что ваши деловые отношения очень сильно пострадают. И если полякам на это было относительно плевать, то литовской шляхте вовсе нет.

Солнце поблескивало на бронях и остриях копий, переливалось и играло, немного слепило, поскольку мы шли прямо на него, на закат.

Приблизились к городу.

Вестовые доложили что на стенах суета и переполох. Все защитники вывалили, изготовились к бою или к радостной встрече. Мы же никак не сообщали, что идем на помощь. Город был окружен, прорваться к нему дело очень сложное, сопряженное с неоправданным риском. Да, со стен ночью, когда я крал короля, видели что-то. Но разве могли они понять что происходит? Скорее были удивлены творящимся на реке и в лагере казаков. А вот стрельбу, буйство лошадей и ночной бой, могли вообще расценить как некоторую шляхецкую дурь. Может взбунтовался кто, черт его знает.

Я отправил к восточным воротам вестовых. Потребовал передать, что господарь московский Игорь Васильевич просит защитников еще быть в крепости. Возы с продовольствием и Войский с его медицинским корпусом вот-вот должны подтянуться. Может где-то час, и они начнут осматривать отощавших за время сидения людей, кормить, лечить.

Моя часть конного войска занимала ранее свободный участок, южнее лагеря запорожцев. Туда все мы точно бы не поместились. Да, казаков было около десяти тысяч. Крупная стоянка под это была выделена. Но там уже изрядно все было загажено. Там, где почти год стоят люди, волей — неволей остаются все свойственные вещи.

Как только мы остановились, я выбрал место на контрвалах. Здесь открывался отличный вид на укрепления батареи, ведущей не так давно обстрел стен города. Земля пропахла дымом и жженым порохом. Была укреплена бревнами и плетнем. Под пушки вырыты специальные капониры. Для координации и лучшей наводки, организовано место осмотра. Вот его то я и занял. Приказал ставить шатер прямо тут на рукотворном возвышении. И знамя держать подле.

Явились гонцы от Сапеги.

Молодой шляхтич смотрел волком на всех и все. Ему было страшно, это видно по движениям, по глазам. А еще он не понимал, как же так? Как так возможно и почему все это происходит? Какие-то плохо снаряженные и вооруженные, не чета их крылатым гусарам и казацким конным хоругвям Речи Посполитой, люди победили. Почему маршалок и канцлер требуют отходить? Почему те, кто призывал сражаться, бежали первыми? Это все очень хорошо считывалось.

Его подвели ко мне бойцы из сотни Якова, стояли слева и справа, следили, чтобы ни дай бог чего он не сотворил.

— Гос… Господарь московский, Игорь Васильевич. — Шляхтич как-то криво поклонился. Видимо вкладывал некоторое неуважение в это действие, но боялся что оно будет замечено и действовал топорно, грубо. — Лев Сапега шлет вам известие. Войско… Войско Великого Княжества Литовского отошло, как… — Ему было очень тяжело говорить это. — Как и было оговорено. Последние пушки и обоз… До захода солнца все… — Он опять сбился. — До захода все отойдут к лагерю. Утром… Утром, Лев Иванович Сапега, ясновельможный пан, канцлер… Канцлер Великого Княжества Литовского, гетман великий литовский и временный наместник литовский, уведет войска к границе. Потом к Орше.

Я слушал внимательно. Несмотря на то, что парня несколько потряхивало и смотрел он на меня то исподлобья, то вскидывал взгляд, вдыхал побольше воздуха, то переводил дыхание и вновь опускал глаза, выдал он весьма интересные вещи.

Первое, вот он шляхтич. Вполне обычный и совершенно не понимающий, что происходит. Таких у Сапеги сотни. Конечно, этот молод. Но раз послали его, то весьма толков. А судя по виду, толковостью тут и не пахнет. Так почему? Показать мне полный раздрай в армии? Глупо, казалось бы. Или попросту нет иных? И отход происходит с еще большим развалом и моральной деградацией армии, чем я думал?

Второе, канцлер, великий гетман и аж наместник, хоть и временный. Это Сапега шустро все провернул. Молодец. Только вот согласится ли с ним все остальное Княжество Литовское?

Что-то подсказывало мне, что далеко не факт.

Третье, отходить будут к Орше. Запомним. Значит там будет временный военный лагерь. Армия Сапегой не распускается.

Смотрел я на шляхтича пристально, вздохнул.

— Передай Льву Сапеге, что господарь московский все понял. Жду утра, чтобы увидеть вас на марше, уходящих с моей земли.

Вестовой дернулся, словно ему хорошенько врезали. Стиснул зубы. Но быстро пришел в себя, поклонился и отбыл.

— Сегодня дозоры усилить. — Быстро распорядился я. — Черт знает, что эти молодые да глупые могут устроить.

Мой вестовой кивнул и умчался раздавать всем полковникам приказ. Хотя думаю, совет нам нужно будет провести. Но, уже завтра ближе к вечеру, когда врага здесь не будет и станет ясно как идти на север, какими силами.

Беспокоил меня факт присутствия рядом лагеря войск Речи Посполитой.

С Сапегой — то я договорился, но шляхта всегда ретивостью славилась. Мало ли, я их короля выкрал, а они меня выкрасть решат. Или убить.

— Собратья. — Обратился к телохранителям. — Сегодня ночью ухо востро держать.

— Может заночуем не здесь, господарь? В городе?

Мысль была толковая, зачем подвергать себя опасности, когда можно спокойно отдыхать. Нужны ли мне еще пленники из шляхты или дополнительные трупы? Поможет ли как-то это в очередных переговорах с Сапегой? Задумался, вздохнул. Вряд ли. Мне нужно сделать так, чтобы канцлер и, как теперь оказалось еще и гетман и целый наместник, создал конфедерацию, поднял рокош и устроил в Речи Посполитой, сам того не ведая, примерно то же самое, что произошло на Руси. Смута у соседа ой как мне нужна.

Как раз примчался запыхавшийся вестовой от ворот.

— Господарь. Смоляне ворота открывать отказываются. Говорят, царем Шуйским воевода здесь поставлен. Его людям и откроет и город передаст. А пока будет сидеть. — Лицо парня выражало сильное удивление.

— Вот упертый Шеин. — Я усмехнулся.

Не ждал я такого поворота. Ну да ничего, пошлю кого посолиднее из бояр. Договорятся.

— Давай к князю Трубецкому…

Я увидел в глазах гонца сомнения и явный скепсис, замолчал.

— Господарь. — Он поклонился. — Так Трубецкой там у ворот уже был. Со стен передали, что… — Он кашлянул, замялся.

— Что передали?

— Что с воровским воеводой говорить не желают.

Я с трудом сдержал смех. Так — то да. В Смоленске сидят давно и знают, что Дмитрий Тимофеевич воровской воевода. Как и Заруцкий и младший Сапега. Какое доверие человеку, который в Тушино сидел с родственником того человека, который осаждает твой город.

— Так. — Я почесал затылок. — Давай тогда собирай делегацию из московских бояр. Кто там у нас есть. Андрея Васильевича Голицына проси. — Тут я пожалел, что отец его пал в бою. Ему — то Шеин точно бы поверил. — Горна, шведского полковника. Ну и кого-то еще из московских. Давай, действуй.

Парень кивнул, отбежал, взлетел в седло и умчался.

— Дела. — Проворчал Богдан. — Упрямый этот воевода смоленский.

— Будешь тут таким. Вокруг ляхи и Смута. Черт знает кому верить. Он — то не знает что за последние месяцы произошло.

Да и как такому поверить. Он же в оборону сел еще до разгрома Тушинского лагеря. Связь всю с внешним миром потерял. Может зимой еще кто-то через подземные ходы выбирался, как говорил Иван Зубов… Кстати.

— Найдите мне Ивана Зубова. — Я распорядился второму вестовому. — Найдите и к делегации к воротам со всеми боярами отправьте.

Второй гонец поклонился, отправился на поиски.

Да, это дело верное. Этого человека Шеин точно знает и должен поверить ему лучше, чем Трубецкому.

Ну а я замер, наблюдал что окрест происходит.

Днепр там за городом нес свои воды на запад. Смоленск стоял в лучах заходящего солнца, несокрушимый, как скала. Встал он всей силой своей на пути войск Речи Посполитой. Не дал пройти к столице, сберег от бед многие земли русские, на себя весь удар приняв. Только оголодав, шляхта стала расползаться со Смоленщины дальше. Страшно представить, что было бы, если они прошлись бы грабежом и разорением по всему западу русских земель, а не сели в осаду.

Лагерь Трубецкого, что по ту сторону смоленской дороги. Бывший лагерь запорожских казаков, готовился к ночлегу.

Войско тянулось из-за лесов с востока. Постепенно разворачивалось здесь. За редутами, построенными шляхтой и их людьми. Конница, пехота, подводы. Глаза разбегались. Как же я смог столько сил собрать? Казалось бы с чего начинал? Гонец простой. Хоть и… Улыбка появилась на лице. Хоть и барином тогда себя звал и считал. Гонцом ехал в Воронеж тот Игорь, которого больше нет. Его место занял я. Человек с огромным опытом, и началось. Складываться стало по камешку, по кирпичику все то, из чего фундамент построен, а на нем — вот это.

Смотрел и душа радовалась — мощь земли Русской, московское воинство, которому под силу было сломить хребет Речи Посполитой. Армию Жолкевского мы побили. Сапегу принудили к миру.

Вон вышагивают ровные походные колонны пикинеров Серафима. Вчера простые мужики, крестьяне, а сегодня крепкие, упорные, мотивированные воины. Вон наемники, германцы. А там вон стрелецкая тысяча идет, прикрывает обоз с пороховым припасом.

Вся эта мощь собрана в единый кулак, и если надо, обрушится и отобьет вражеский удар.

Взглянул на запад.

Там шляхта пряталась в свои лагеря. Затаскивались последние обозы и орудия. Лошади уводились за укрепления, туда, еще дальше по смоленской дороге, на закат. Ранним утром все это должно двинуться к чертям собачьим прочь. Я верил в это.

Стоял, изучал. Собратья телохранители и люди из сотни Якова расположились на редуте, ставили лагерь. Часовые занимали позиции. Над нами гордо реяло знамя Ивана Великого. Пантелей держал его и тоже всматривался по сторонам. Преимущественно глядел на Смоленск.

— Господарь. — Прогудел он, вырывая меня из раздумий. — Открывают.

— Славно. — Я тоже перевел туда взгляд.

Маленькие точки, разобрать кто есть кто сложно. Но через минуту из ворот вышла пешая процессия. Поравнялись они с собравшимися моими представителями, и еще через минуту большая часть из них оседлала коней и направилась в мою сторону. А подошедший к воротам обоз с медицинским корпусом Войского и несколько подвод с припасами, пришли в движение.

— Сговорились. Уступил Шеин.

— Да. — Прогудел Пантелей. — К нам говорить едут.

Я это понимал. Воевода, защитник Смоленска, должен лично удостовериться кому передает город. Стоял, смотрел на приближающихся. Незнакомых было трое. Видимо сам Шеин и его «адъютанты». Никак не мог воевода один передвигаться, без охраны и прикрытия. Все логично.

Ехали они на наших лошадях, что было видно.

Понятное дело, всех кто был в городе, забили и съели. А что делать, когда припасы на исходе? Животина, она тоже пищу потребляет. И при выборе кого кормить, воина, что стены защищает или хоть и любимого, но в текущий момент мало полезного коня, едока, все вставало на свои места. Конные вылазки дело бессмысленное. Шляхты много и кони у нее сильнее, быстрее, банально более сытые.

Так что не пожалел голод конницу.

Сами трое, чем больше я смотрел, тем больше понимал, вполне готовые сражаться. Да, усталые, но сидят в седлах крепко, твердо. С ног не валятся.

Подъехали.

— Шеин, Михаил Борисович, воевода смоленский. — Предводитель процессии спешился, поклонился. Неглубоко, даже не в пояс. Поднял голову и своими глубоко посаженными глазами на заросшем, бородатом лице, уставился на меня.

Пахло от них весьма неприятно. Видимо воды в городе тоже было не вдосталь, да и баню топить каждый день, дров не напасешься. Все должно быть экономно. Мало ли сколько еще сидеть. А с учетом того, что в реальной истории Смоленск держался еще долго и не сдавался, такая стратегия и этот человек действовали верно.

Мои бояре, полковники тоже спешивались, кланялись. Слышалось

— Здравствуй, господарь, здравствуй, Игорь Васильевич.

Ну а я продолжал изучать воеводу.

Потертый кафтан, когда-то бывший дорогим и красивым, сейчас выцвел. Бахтерец, накинутый поверх, явно рассчитывался на человека несколько более крупного. Схуднул от сидения его носитель. Но на удивление выглядел руководитель обороны молодо. Вряд ли ему можно было дать даже сорок. Молодой, толковый, упертый, как сущий черт. Непреклонный человек. Это в целом читалось по суровому, резкому выражению лица. Хотя внешность его была несколько диковата. К цирюльнику он явно давненько не ходил. Не до этого было в осаде.

Сопровождавшие его видимо полковники. Один, весьма пожилых лет, под кольчугой имел темную одежду, больше похожую на монашескую рясу, чем на кафтан. А в руках у него была зажата какая-то книга. Миг и я понял — это святое писание. Библия. Вероятно главный батюшка Смоленска. Боевитый, ничего не скажешь. Вторым был вполне хорошо снаряженный воин средних лет.

— Здравия вам, смоляне. Кончилась осада. Уходит враг.

Батюшка перекрестился, книгу к устам приложил.

— Слава тебе господи! Свершилось. — Возвел он очи к небу. — Дождались.

А я пристально смотрел на Шеина, потому что этот человек, прищурившись изучал меня.

— Кто ты, воевода? — Процедил он холодно. — Не признаю тебя. Не видел раньше в палатах царских.

Тактический медик, спасая бойца, попал в прошлое.

Позади ад, впереди — тоже. Навыки хирурга будущего против кошмара 1941 года.

Честная история о прошлом и настоящем — https://author.today/reader/597528

Я смотрел ему в глаза и видел непреклонного, холодного, спокойного человека. Казалось, если рядом грохнет бомба, он не шелохнется. Михаил Борисович выглядел, несмотря на достаточно молодой для воеводского чина возраст, настоящим кремнем.

— Здравствуй, Михаил Борисович. — Я улыбнулся ему по — доброму, но глаза мои оставались холодными. Видно он не очень-то рад сдавать крепость мне. Не до конца понимает и не доверяет, а значит нужно объяснить ему. Не льстить, не по — дружески говорить. По — деловому, только так.

Он помолчал мгновение, но все же оказался непреклонен.

— И тебе здравствовать. Сказали мне, что ты Игорь Васильевич. Сказали, зовешься господарем московским и воеводой русским. Всея Руси. — Сделал краткую паузу, продолжил играть со мной в гляделки. — Но хочу понять я. От тебя услышать, кто ты? Уж больно молод, а знамя…

Взгляд его дернулся, скользнул по прапору, что развевался на ветру за моей спиной.

— Долгая история, воевода смоленский. Очень долгая. — Смотрел на него. — А сказали тебе все верно. Вышло так, что на юге я собрал людей служилых. Татар там побил, обратно Джанибека Герая убедил повернуться. Ну а дальше… — Я продолжал буравить его взглядом. — Дальше решил, что пора Смуте конец положить. Земский Собор созвать. О чем каждый мой человек служилый знает. Это моя цель, мое слово. А оно крепко. — Сделал краткую паузу, понял, что Шеин ждет еще слов. Не удовлетворила его моя речь. — Деметриуса к себе в гости забрал. Оказалось и не царь он никакой. Матвеем Веревкиным кличут. Сам с Северской слободы. С Трубецким и Ляпуновым объединили мы силы, чтобы Смуте конец положить…

— Погоди, воевода. — Процедил он. — Я вот смотрю и не пойму. На Руси царь избранный. Василий Шуйский. Ты его человек или воровской?

Ситуация накалялась. Этот упертый воевода не желал признавать никакой иной власти. Для него было важно чей я человек. И думал он, что раз не Шуйским я направлен, то воровской царь, а никакой не господарь.

— Я, Михаил Борисович, Смоленск освободить пришел от шляхты. Давай с этого начнем.

— За это спасибо. Только от одного освободить, а другими-то что? Заменить?

И не боялся он, что вокруг сотня моих бойцов, бояре, служилые люди. Говорил спокойно, взвешенно.

— Михаил Борисович. — В голосе моем послышалась сталь. Не желал я допускать сомнений в своих намерениях. — Сапега с армией своей вон, уходит. А ты все не веришь мне.

— Верю. Отчего не верить. Вышел, говорю с тобой. Только, такой уж я человек, понять хочу. Кто ты? Чьих будешь?

— Так уж вышло. — Усмехнулся я. — Что ничьих. Земле Русской служу и делаю то, что для нее потребно. Сейчас вот Смоленск от осады освобожу и на север. Там еще один Деметриус вылез. Надо его спросить, откуда такой некрасивый.

Видимо с Шеиным говорить надо как-то иначе. Подобрать ключик к этой упертой скале. Он тем временем нахмурился, уставился на меня.

— Сапега говоришь, отходит. Почему без боя? И… Где Жолкевский, где Сигизмунд? Может… — Он скрипнул зубами. — Может Москву ты им всем сдал?

Люди вокруг напряглись, переглядывались. Батюшка, явившийся вместе с Шеиным, даже попытался ему что-то сказать, но тот резко руку поднял. Мол я здесь главный, я говорю, а вы все помолчите. Я здесь вождь, я решаю сдавать город или нет.

— Воевода. Жолкевский и десять тысяч его шляхтичей кормят червей где-то в поле не доходя Можайска. Там еще монастырь сожженный есть. — Я уставился ему прямо в глаза. — Король Жигмонт, мой пленник. Недавно помнишь, стрельба, паника, шум гам ночью были. — Улыбнулся криво. — Так то я.

— Диво.

Все же мне удалось поколебать его уверенность.

— Если не веришь, да у любого из войска спроси. Ивана спроси Зубова. Он же твой человек. Смоленский. Он здесь ляхов бил, пока вы крепость держали. Голицына слово разве не значит ничего? Воротынский, что над стрельцами стоит, его слово?

Он прохрипел что-то. Кашлянул в кулак.

— Я не боярами ставлен, воевода. А царем.

— Шуйский… — Я усмехнулся. — Так уж вышло, скинут был Мстиславским. Ну а я… Я на царский трон не сажусь. Я Собор Земский собираю.

— Собираешь… — Повторил он за мной. — Собор.

— Михаил Борисович, да что мы тут припираемся. Ты же лекарей моих в город впустил. Мы тебе обозы сейчас подведем, накормим.

— Я пустил. Городу еда нужна позарез, и порох, и свинец. — Отчеканил он. — Но я для себя понять хочу, кто ты такой.

— Ох и серьезен ты… — Я усмехнулся. — Войско за мной идет. Господарь, воевода. Если Земский Собор скажет… А если не скажет, то и не царь. Поеду со шведом воевать, коли надо, а коли надо с оторвой. Мы с тобой похожи, Михаил Борисович. Мы Отечеству служим.

— Отечеству. — Он словно распробовал на вкус это слово. — Отечеству. — Повторил, вздохнул. — Видно в отечестве все сильно поменялось за эти месяцы. Многое. Смута свое истинное лицо показала.

Замолчал, смотрел на меня, а я на него.

— Что, правда Жолкевского побил? На поле?

О, это победа. Понял он, что не враги мы, за одно стоим.

— Да.

— И что, всех шляхтичей?.. — Глаза его прищурились.

— То не моя заслуга и не мой грех, воевода. — Я мотнул головой. — Прокопий Петрович, царство ему небесное, на лагерь штурм повел. Приказа моего ослушался.

— Вот же старый черт. И прямо всех? — Шеин мотнул головой. — Да… Большое дело этим напыщенным индюкам показать, что и мы кое чего стоим. — Перекрестился, повернулся к батюшке. — Отец Серий. Думаю… Мыслю верно сделали мы, что людям этим ворота открыли. Долго сидели мы, многое в царстве сменилось, но… Верю я этому воеводе. Хоть и молод, но… По глазам вижу достойный и славный боярин. Езжай, звони в колокола. Вели никакого вреда и хитрости лекарям не чинить. Чтобы во всем гарнизон им, чем мог помогал.

Стоящий рядом в бронях и рясе мужчина кивнул, поклонился воеводе, мне.

— Храни господь защитников земли русской. — Проговорил, перекрестился и отправился в город.

Дальше началась рутина. Мы с Шеиным обсудили как он просидел осаду. В основном в ключе того, что городу нужно для восстановления сил. Что для крепости потребно. Утром в столицу помчится гонец со славными вестями — ляхи отходят, Смоленск деблокирован. Славная победа русского оружия свершилась.

Слушал и я на душе, не смотря на победу, тяжкое бремя было.

Если сложить воедино то, что говорил Шеин и рассказы о бесчинствах шляхты Ивана Зубова, то выходило, что смоленщине не один год раны зализывать. Да и не все еще кончено. Сапега — то войска уведет, а еще на юге казаки. Их там несколько тысяч. Каких-то, я надеялся, удастся использовать через влияние Заруцкого. Переговоры намечены на завтрашний день. Должны от них послы вновь прибыть. Или все воинство подойти. Все же я им предложил некоторый вариант сотрудничества. Откажись они, мы их перебьем. По крайней мере они так должны считать и верить в это.

Но, помимо этих казаков, есть еще откровенные разбойники, заполонившие смоленщину и, скорее всего, окрестные земли. Еще, уверен, несколько городов качается, они не лояльны никому, ни мне, ни кому бы то ни было.

Нужно рассылать гонцов во все концы, и этим я тоже занялся. Писари мои из обоза начали, пока еще было достаточно света, писать тексты, списки. Подписи я должен был ставить свои, как и печать, за которую использовал перстень с единорогом. От Шеина тоже потребовал участия, чтобы знал народ русский, что воевода смоленский подтверждает освобождение города.

Но была еще проблема — бежавшие поляки. Где они, сколько их? Конечно, в большей степени это проблема Сапеги. Но они могут и у нас на протяжении всей границы отсюда на север и юг разбойничать. Если смотреть южнее, там все больше казацкого влияния, поскольку все ближе к запорожью и там, я был уверен на все сто, будут встречаться отходящие от Смоленска отдельные банды. А на север, там конгломерат противостоящих Сапеге сил, и туда может потянуться католическая шляхта Великого княжества Литовского. И с ними мне на севере придется схлестнуться. Люто сойтись в бою не на жизнь, а на смерть, потому что они не столько враги новому великому гетману и все там прочее, что Сапега себе придумал, но еще и Руси, моей России.

Смеркалось.

От Сапеги примчался вестовой, сообщил, что на рассвете с первыми лучами солнца на нейтральной территории, к югу от города, канцлер предлагает встретиться и подписать бумаги. Их проект был прислан мне для прочтения заранее.

Дело хорошее. Мы пока не настолько доверяли друг другу и не были союзниками. Нас пока что объединяли общие цели.

Я пробежался взглядом. Писано было криво, косо. Все же письма читать сильно отличается от печатного, привычного мне текста, но за время пребывания в этом времени читал я сам многое. И сметы, и учетные книги, и переписку явную и тайную, и дневники, и чего только еще не доводилось. Много, очень много всего.

Бумаг было несколько.

Первая о взаимном признании и добрососедстве. В ней, если быть кратким, излагалось, что Великое Княжество Литовское в лице гетмана, канцлера и маршалка, сожалеет о том, что Сигизмунд начал войну с целью захвата Смоленска. И раз военная удача озвученному выше господину не сопутствовала, значит дело это не богоугодное и противное Речи Посполитой и ее целям. Канцлер обязывался увести войска за границу, признавал ее нерушимость и устойчивость. Никаких претензий к русской стороне не предъявлял и считал законным владение московитами Смоленском, Северской землей и всеми прочими землями, которые на момент начала похода Сигизмунда включены были в московское царство.

И конечно же Сапега признавал меня господарем и претендентом на царский престол московского царства, если конечно, по законам этого царства, избирательный орган выберет меня таковым. А я взамен признавал его гетманом, канцлером и временным наместником Великого Княжества Литовского и представителя его на сейм, как лица управляющего княжеством.

Толково в целом придумано. Мне важны первые строки, а ему вторая часть.

И получается так, что ни мне не выгоден разгром Сапеги и его сил, ни ему поражение мое, заговор и предательство.

Вторая бумага была торговым договором. Его проектом. Я в этом плохо чего понимал и рассчитывал свалить согласование основного документа на Григория и людей ему верных и им отобранных. По факту в переданной бумаге было написано примерно то, что мы и обсуждали. Без конкретики. А также указаны намерения о заключении зимой, до конца года основного договора.

Еще была бумага о взаимодействии с казаками — запорожцами. Очень условная, что всех на территории московского царства надлежит выдворить, если они воюют против Игоря Васильевича и московского престола. Очень обтекаемая грамота, но толковая.

А еще, что важно, Сапега в отдельном письме писал о том, что отказывается хоть как-то поддерживать Лжедмитрия третьего, Псковского вора. Канцлер признавал его самозванцем и требовал от всех людей литовских отказаться от служения ему.

Еще были бумаги, требующие возвращения всех шляхтичей на Родину, поскольку там решаются важные дела, и негоже им воевать за других, когда за себя потребно.

Как-то так.

Прочитать все это мне пришлось. Причем через строку ни в коем разе делать нельзя было. Поэтому и костер мне был в помощь и свечи, которые притащили по моему требованию писари. Знакомые два человека приставлены были ко мне на время работы документации. Еще из Воронежа, отец и сын. Савелий и Петр. Они верой и правдой заслужили прощение, работали не покладая рук все то время, пока были при войске.

На рассвете я их планировал взять с собой, поскольку должны быть при делегации официальные писари.

— Темно уже, господарь. — Прогудел Пантелей. — Завтра с рассветом может буквы выглядывать? А то… Мушки в глазах.

На удивление он был прав. От всех этих текстов голова шла уже кругом. Я вздохнул, отложил бумаги. Мда, стоит перед сном принять хоть какие-то водные процедуры. Для этого взял Богдана и пятерых из сотни Якова, и двинулись мы к Днепру. Там в лагере, занятом людьми Трубецкого, были организованы еще запорожцами мостки для стирки, мытья, набора воды.

Пока ехал сквозь лагерь, смотрел по сторонам, слушал.

И то, что слышали уши, радовало мое сердце.

Люди воодушевлены. Говорили, радовались победам. Тяготы походной жизни не казались им такими уж страшными. Доносились хвалебные речи полковникам и господарю. Тянулись протяжные, грустные песни, напоминающие о тяжелом сражении и потерях. Но слышалась в них и надежда на будущее. Само собой в воинской среде складывалось новое искусство, зарождалось оно. Ведь песня, она всегда отражает происходящее на земле. В русской культуре так и есть, прославление героев через пение, грусть и печаль утрат, радость побед, слава тем, кто добыл ее.

Слышал я все это и думал, что надо бы записывать такое, чтобы уже сейчас сохранять для потомков.

Ведь из этого и формируется любовь к Родине, к ее героям. Так воспевается слава русского оружия.

Купание прошло без приключений. Служилые люди у реки, что несли дозор, завидев меня кланялись. Предостерегли, сказав, что на той стороне еще один лагерь шляхты. Они тоже собирались, но что затевали ночью, черт его знает. Поэтому по руслу стояли наши дозоры, чтобы наблюдать, мало ли что.

На обратном пути решил переговорить с Войским.

Они лагерем стали, как мне доложили еще вечером, прямо сразу за воротами. Именно эти, восточные, были открыты на ночь, здесь стояла массовая охрана. Было размещено очень много возов и вокруг отвалов, нарытых шляхтой, и редутов для артиллерии, до входа в город разместилась добрая часть обоза. Горели костры, люди отдыхали. Отгородились и от реки, и от более открытой местности возами.

Подъезжая, я приметил ходящего от воза к возу с парой человек главного медика.

— Едем. — Махнул рукой. — Вон Войский.

Малый мой отряд свернул. Дозоры издали приметили, насторожились, но почти сразу поняли, господарь едет. Видимо с инспекцией. Те, мимо кого мы проехали внутрь огороженного возами лагеря, вытянулись по струнке, поклонились в пояс, пропуская.

Войский тоже заметил нас, всадников, остановился, дождался.

Подъехал, спешился.

— По мою душу? — Лицо лекаря было утомлено, но на удивление он выглядел ощутимо лучше, чем при нашем первом знакомстве в Воронеже.

— Да, Фрол Семенович. К тебе. Из первых уст узнать хотел. Как оно? Как смоляне? Насколько плохо?

Он пожал плечами.

— Да ты знаешь, господарь. Я ждал худшего. Все же почти год сидят. Когда? С конца лета, выходит. Но… — Он хмыкнул. — Нет, конечно истощали, утомлены, но злы и жалеют что ляха не побили. Отпустили.

— Значит в крепости все хорошо.

— Ну как может быть хорошо, если почти год сидят? Господарь. — Он мотнул головой. — Но, но могло быть и хуже, гораздо хуже. А тут… Болезней особо нет. Какого-то поветрия, чумы… Не приведи господь. — Войский перекрестился. — С божией помощью все, господарь. Раненых мы осмотрели, самых тяжелых. Завтра, как света больше будет, займемся плотнее.

— По снабжению всего хватает?

— Да, господарь… Я за пули и порох не отвечаю, того не знаю. Это вон к Филарету нашему.

— Филарету… — Я вначале не понял. Романов же в Москве, а потом… — Филке, что ли?

— Да уже как-то и не назовешь его так. Вся посошная рать на нем.

— Это да. — Я усмехнулся. — Так что с пищей, с припасами, с бинтами?

— В достатке. В Можайск я уже писал, да и в Москву. Григорию. Отчеты тоже веду. Все посчитано.

— Вот и славно. Думаю я, Фрол Семенович, на север тебя не брать. Здесь оставить на неделю. А как с делами тут разберешься, в Москву и… Помнишь, что мы тобой обсуждали? Людей для обучения лекарскому мастерству собирать, учить.

Он посмотрел на меня, вздохнул.

— А ты же как? Кого с собой?

— А ты мне оставь зама своего или кого еще. Лекарей — то я с собой возьму. Без них никак. Мне еще упыря Лисовского бить да со шведами что-то думать. А там еще Псков да Новгород колеблются и Деметриус очередной. Без потерь и боев никак не обойдется.

— Эх… — Он помрачнел. — Да замом — то у меня… Дочка. Настенька.

— Ого. — Я был удивлен. Девушка, конечно, работала при госпитале и была, судя по всему, довольно толковой. Но не ожидал такого поворота. Чтобы она и второй номер при Войском.

— Ты не думай. Не потому что… Дочка. Хоть и не родная кровь. Молчаливая она, нелюдимая, но… Но лекарь от бога. Иногда смотрю, сам не знаю что, а она… Память — то молодая и руки ловкие.

— Хорошо, только мне бы еще и мужиков к ней каких.

— Этих-то найдется. Учим, набираем.

Поговорили мы еще недолго о делах, о снабжении и лекорской премудрости, и я двинулся обратно.

Вернулся, завалился спать. Не стал я в Смоленск заезжать со своими телохранителями. Редут вполне хорошее и отлично защищенное, охраняемое место. К тому же вокруг все мое войско, верные телохранители, кому в голову взбредет лезть? А если дурь шляхецкая проявится, то у меня тут целое войско.

Среди ночи проснулся от возни какой-то. Спор шел недалеко от палатки. Стоит ли будить господаря или нет.

Но раз я проснулся, то… Видимо — стоит.

Книга С. Васильева «Полное погружение» https://author.today/work/596526.

— С чем или с кем связаны загадочные несчастные случаи и нераскрытые убийства отечественных ученых и инженеров начавшиеся в конце XIX век и не прекращающиеся до сих пор.

— Что общего между взрывом на флагмане русского флота «Императрица Мария» году и на линкоре «Новороссийск» в 1955 м?

— За какую диверсию были одновременно награждены офицеры разведок воюющих стран — Британии и Германии?

Ищем ответы на эти вопросы в 1916 и 2023 году. Первая книга уже вышла в печати.

Судя по отсутствию пальбы, звона стали и криков, все было уже решено. Охрана справилась тихо и без суеты. Случись она, проснулся бы раньше.

Поднялся, прихватил кафтан с перевязью. Высунулся, накинул, перепоясал.

Темно, ночь, костер горит не ярко, так для тепла больше.

— На кой черт будить? — Ворчал Богдан. Видно его очередь была. — Головы им снять и вся недолга.

— Господаря убить затевали ляхи. Знать должен. — Настаивал кто-то иной. Его складным угуканьем поддерживали еще двое или трое. — У, падаль.

После этого раздался звук пинка и стон. Потом еще пара оплеух и шипящая ругань.

— Чего там? — Глаза хоть и хорошо привыкли к темноте, разобрать точно происходящее чуть ниже по склону вала, до конца не получалось. Там света совсем не было. Огонь освещал площадку на самом верху. Еще несколько горело слева и справа, но в удалении. А спор шел где-то там, в фортификации. Вроде рядом, метров десять, но в полном мраке.

— Разбудили… — Проворчал Богдан.

Я услышал шуршание, резко схватился за саблю, повернулся.

— Господарь, Абдулла. — Татарин сидел на корточках, держал саблю и оглядывался по сторонам. Видно было, что он только что поднялся, и это меня как раз насторожило. Не видел его, решил что враг.

— Спи. Разберемся.

— Спасибо, господарь. — Татарин толкнул клинок в ножны и улегся обратно.

Обошел костер. Сделал несколько шагов вниз. Начались неровно высеченные в грунте ступеньки, еще пять шагов, и слева на площадке, вытоптанной и довольно крупной, видимо созданной для ночлега или хранения пороха, стояли люди. По углам пространства виднелись хорошо загнанные в землю брусья, а крышу сняли, судя по всему она была тканевая..

Богдан стоял в полоборота, отсекал возможность подъема, невесело улыбнулся мне.

— Ты прости, господарь. Я их пускать не хотел.

— Да, сплю я чутко. — Улыбнулся ему. — Чего тут у вас?

Во мраке стояли трое, и еще трое были поставлены на колени. С кляпами и связанными за спиной руками. Видно лиц не было, но судя по запаху, помяли и побили их прилично. Кровь, пот и страх.

— Господарь. — Поклонился один из силуэтов, заговорил. Голос знакомый, из сотни Якова какой-то боец. — Прощения просим. Но решили… Дозорные вот словили троих панов. Они хотели… Говорят хотели тебя убить.

— Прямо так и говорят? — Я поднял бровь.

— Ага. — Я услышал тяжелый вздох. — Но… Когда их мне при… Привели. Они уже сильно помятые были.

Намекает, что охрана могла выдать желаемое за действительное. Побила, силой вытащила показания, которые казались логичными. А чего еще шляхте в нашем лагере делать.

— Кончить их, да и дело с концом. — Проворчал зло Богдан. — Падаль всякая спать не дает.

— Погоди.

Я сделал пару шагов вперед.

— Света бы.

— Ага. — Один из приведших ляхов исчез. Слышно было, как пробирается к одному из костров.

А я попытался понять, кто они и что они. Люди возились, сопели, шипели, но ни лиц, ни тел видно не было. Силуэты. Луны на небе не было, а света звезд оказалось слишком мало.

Вроде шляхтичи, одетые вроде вполне достойно, не в рванину. На казаков и запорожцев не похожи.

Как и думал, дурь в башке у этих ясновельможных панов. Раз я у них короля увел, решили так же сделать. Вот они своего лидера Сапегу подставили, так подставили. Я же теперь могу еще чего выторговать за такие действия недружественного характера. Только что? Канцлер и все прочие титулы, что он себе недавно присвоил, и так согласился на все, что мне было нужно. Смоленск оставляет, торговый договор подпишем зимой, когда его Григорий проработает, чтобы выгода была. Что еще? А Заруцкий, наш человек, поедет на Сечь. Там начнется активное действие против шляхты. Пока что преимущественно польских магнатов, но… Казаки силу почуяв и поняв, что можно давить бывших угнетателей, головы поднимут. Там уже пара восстаний была. Да, до Хмельницкого еще пол столетия, но недовольство от взаимоотношения с гонористыми панами невероятно велико. Дальше? Ходкевич. Даже с ним мне Сапега руки развязал. Письма утром подпишем.

Я вздохнул. И потребовать — то нечего. Если сильнее надавлю, и лопнет Сапега, надломится. Ему силы нужны, чтобы подольше Рокош шел. Если все закончится не начавшись, то Речь Посполитая может и против меня выступить уже весной. Пускай они воюют за власть внутри страны. Хоть десять лет.

Я ради этого даже поддерживать Сапегу готов, деньгами, людьми — наемниками. Не сейчас, а когда и если его побьют и нужна будет помощь. Мне от этой их Смуты одна только польза. А с наемниками можно проще сделать. У нас темное время кончилось, куда людям идти? А вот, у соседа все только начинается, и Сапега их под крылышко свое прибрал. А то, что там часть денег мои и лояльность ко мне имеется, это уж по старой памяти так вышло.

Ушедший дозорный вернулся с факелом, приблизил, посветил.

М-да, помяли панов знатно. У одного уха нет, голова перевязана. Носы сломаны, глаза подбиты.

Выбрал самого, на мой взгляд, целого.

— Выньте этому кляп, спрошу сам.

Тот, на кого я указал, глазами завертел, засопел. И через пару мгновений к нему вернулась возможность говорить. Из уст тут же была исторгнута какая-то бранная фраза на польском. Смысла я ее не понял, но по интонации сомнений не было, ругается пан.

— Вы чего в нашем лагере забыли, ясновельможные? — С улыбкой на лице проговорил я, смотрел сверху вниз.

— Тебя, ведьмака проклятого… — Зашипел он. — Порезать. Сжечь.

— Ведьмака? — Усмехнулся. — Думали втроем справитесь. У! Я же страшный колдун. — Смеялся уже не стесняясь. Резко остановился, глянул ему в глаза серьезно. — Вы колдуном любого назвать готовы, кто лица вам бьет. Дело не в колдовстве, а в умении. — Посмотрел на своих людей, на Богдана своего. — И в людях, русских. Я на них надеюсь, а они на меня. Поэтому и победа с нами.

Услышав такую похвалу, что телохранитель мой, что дозорные, подтянулись.

— Об одном прошу, убейте быстро. — Процедил шляхтич. — И меня и собратьев моих.

— Э, нет. Ты думаешь так просто отделаешься? — Я вновь усмехнулся. — Передаем тебя, дурака и людей твоих, Сапеге. Ты же его подставил. Мы с ним мир заключили, а ты чего?

— Околдовал канцлера и маршалка нашего. Ведьмак!

Я вздохнул, видимо говорить с этими фанатиками особо не о чем.

— Так. Приставить к ним охрану до утра. С рассветом к Сапеге гонца послать, сообщить, что три его ясновельможных пана ночью недоброе затеяли, ослушались приказа, самовольно решили действовать. В знак нашего с ним мира, я их ему передам. И надеюсь, что это будет в первый и последний раз.

Богдан заворчал что-то недовольно. Уверен, он считал, что надо бы им головы посрубать, на пики посадить, а поутру приказать весь лагерь Речи Посполитой с землей сравнять. На манер того, что Прокопий Петрович с остатками войска Жолкевского сотворил.

Но мне такая идея не нравилась.

— Все. Я спать. До рассвета.

Мне поклонились, и я двинулся обратно к себе в шатер.

Шел, думал. Ведьмак значит. Получается то, что я сделал с королем и частью войска Речи Посполитой, никак не может быть объяснено иначе как магией. Не верят паны некоторые в свое поражение. Даже Сапегу я околдовал. Это не очень хорошо. Такие мысли могут дойти до Папы. И будут ко мне присматриваться более пристально. Возможно пошлют убийц.

Рыцарь у меня в плену. Но он излишне фанатичный. Надо бить в том направлении на опережение. Подумаю утром и с Сапегой поговорю, как гонца в великий город отправить. Больно он далеко. А надо, чтобы точно письмо дошло. Может миссию каких-то батюшек направить. Так сказать, сделать вид, что мы хотим найти общий язык с братьями христианами, отвлечь от всей этой политической возни?

Сложно. Все же Папа фигура очень высоко сидящая. А я в религии и в устройстве всех этих структур церковных не подкован. Армия — одно, служба богу — иное.

Но, утро вечера мудренее. Добрался до палатки, скинул кафтан, ножны с оружием положил уже привычно подле себя. Там и пистолет заряженный всегда имелся, и кинжал, и основной мой клинок.

Заснул и, казалось провалился в омут без сновидений, из которого вынырнул почти сразу отдохнувшим. Организм молодой восстанавливался отлично. За стенами шатра лагерь уже поднимался. Раннее утро пришло. Новый день и новая битва.

— Господарь, чего Богдан такой злой ночью был? Чего там? — Абдулла возился с едой, остальные спали.

— Злой?

— Да, пришел сопел, пыхтел, ворчал. А когда менять стал, даже слова не сказал.

— Шляхтичей я не казнил. — Усмехнулся я. — Они меня убить шли, а я…

— Шайтан… — Мотнул головой татарин. — Господарь добросердечен. Это же…

— Пускай их господин судит. — Добавил я. — Так наш союз покрепче станет.

— Господарь мудр. — Задумчиво протянул Абдулла.

Мы начали завтракать.

После этого с крупным отрядом и телохранителями выдвинулись на место планируемой встречи с Сапегой. От лагеря Речи Посполитой тоже подъехал отряд. Выглядело все примерно так же, как и у Днепра. Только там говорили мы на моей территории, а здесь все же больше на нейтральной.

Все те же люди. Может быть кто-то в дальней свите и поменялся, но сопровождение самого канцлера оставалось прежним. Только вот к тем трем ясновельможным панам добавились мои знакомцы, Ян Сапега и Кшиштоф Дорогостойский. Выглядели они напряженно и это было заметно сразу.

После формальных приветствий, старший Сапега склонил голову и начал оправдательную речь:

— Господарь московский, я… Я прошу прощения за ретивость и глупость своих людей. Прошу простить…

— Не стоит, Лев Иванович. — Я добродушно улыбнулся, показывая всю свою лояльность ему. — Я понимаю, что твои люди частью своей сожалеют об отступлении. На многих тяжким горем легло предательство рыцарями иезуитами вашего короля и его захват моими людьми. — Не стал говорить мной, чтобы уж совсем не добивать старика. — Войско твое только сплачивается вокруг тебя. Это всегда не просто. А шляхта. — Пожал плечами. — Шляхта, она же всегда своеволием славилась и ретивостью. Мы в этом несколько разные. У нас понимание свободы и воли несколько отличается.

— Что есть, то есть. — Сапега склонил голову. — Рад что ты не придал этому инциденту… — Он кашлянул. — Надеюсь виновные уже наказаны?

— Нет. Я посчитал, что лучше бы тебе самому что-то сделать. Вряд ли они попытаются второй раз, потому что вы… — Это слово я четко подчеркнул и повторил. — Вы сегодня уходите из-под Смоленска.

— Да, господарь московский, все так.

— Гонцов ты мне подобрал?

— Да, господарь. Молодые, легкие, на добрых скакунах. Толковые и верные шляхтичи. — Он склонил голову. Как только мы сговоримся и подпишем бумаги, сразу распоряжусь… А что до твоих людей?

— Да, десять человек поедут с тобой и будут поддерживать нашу связь. Только…

Он дернулся, в глазах его я увидел мимолетный страх. Не хотел он чтобы я выдвинул еще какие-то требования. У него и так проблем было очень и очень много. Но дипломатом и политиком он был хорошим, иной бы не достиг роли канцлера, поэтому собрался почти мгновенно.

— Только? Господарь московский? Только я думаю, что в знак доброй дружбы за этот инцидент мы… Мы должны передать тебе подарок… — Видно было, что он уже озаботился этим вопросом. — Доброго коня тебе в знак наших добрых отношений, рейтпистоли венецианской работы, аркебузу имкомплектную и… Вижу ты постоянно носишь обычную, недостойную твоего статуса, сабельку. Видимо значит она что-то для тебя, но я осмелился… — Он махнул рукой. Добавил с улыбкой. — Возможно ты сочтешь этот образец оружия более достойным себя.

Один из ясновельможных панов, сопровождавших его, подошел, развернул медвежью шкуру, что уже само по себе было весьма странно. Внутри лежала в узорчатых ножнах отличная с виду корабела. Развитая рукоять с двумя витееватыми кольцами и еще одним для просовывания туда пальца. Никогда, признаться, не понимал, в чем смысл такой манеры боя. Слишком уж опасно поставлять кисть под удар. Но, как дополнительная защита руки, приятная находка.

Выглядела рукоять невероятно богато. Травление золотом, обух оформлен в виде звериной, вроде бы медвежьей морды, темляк радует глаз.

— Лезвие из дамасской стали, господарь. — Проговорил Сапега, видя что мне нравится. — Взгляни и прими в знак нашего к тебе полного расположения. И… Не держи обид за деяния наши.

Я кивнул Богдану. Он подошел, хмыкнул, смотря в глаза пану, который держал подарок. Тот пытался всем своим видом держать холодность, но ощущалось, что его аж трясет от того, кому он передает такой шедевр кузнечного дела. Казаку, разбойнику безродному. Немного сбился и протянул без шкуры. Бери мол так.

Телохранитель мой без каких-либо затей взялся за медвежью шкуру и потянул.

Мгновение они, казалось, боролись, но лях сдался. Он понимал, что накалять обстановку из-за подарка глупо. А раз они показали саблю на меховой шкуре, то… Да и черт с ней, пускай эти московиты подавятся.

— Премного благодарен, канцлер, гетман и

— Временный наместник Великого Княжества Литовского. — Подсказал Сапега. — Временный.

— Да. — Кивнул ему. — Премного благодарен. Перед тем как подписать бумаги, есть у меня к тебе еще одно предложение и… — Улыбка расплылась на моем лице. — Просьба.

Это явно выбило его из колеи.

— Слушаю.

— Может быть ты оставшись мне своего племянника, как… Как опытного человека и наблюдателя? В знак нашей дружбы?

Лев дернулся, уставился на Яна. Тот в свою очередь кашлянул, лицо его выглядело напряженным и задумчивым.

— Господарь… Племянник опытный полковник, он… Он нужен мне и на сейме и в делах политических. — Попытался отнекиваться старший Сапега.

— Я думал, что литовские люди будут более сговорчивы, видя не просто письма, а еще и родственника того, кто их писал. Как только мы выдворим всех ваших шляхтичей с нашей земли, верну его в целости.

— Нам… Нам надо это обсудить.

— Конечно. А еще. Я бы хотел писать письмо Папе в Ватикан. — Улыбка моя сразила его просто наповал. Глаза Льва полезли на лоб. — Но… Но опасаюсь, что путь больно длинный и русского гонца могут перехватить люди и в Речи Посполитой и там, дальше, в германских и итальянских землях. А морем плыть… Это либо через Швецию, либо через Осман, либо через тебя. — Развел руками.

— И о чем же?.. О чем ты хотел бы писать Папе? — Он инстинктивно перекрестился, произнося этот титул. — Павел пятый… Человек далекий от наших дел.

— Думаю я писать ему о том, что османы и твои, Лев Иванович, и мои и его враги. И на этом поле, хотелось бы как-то видеть некий мир. А может быть, не смотря на шесть веков раскола, мы… Мы смогли бы снизить накал непонимания между латинянами и православными. — Признаюсь, я не верил в это и не хотел отступать ни на шаг от политики выбранной Россией, но как некий крючок для попытки наладить дипломатические отношения и добиться понимания того, что мы там на востоке Европы вовсе не варвары, это могло сработать.

Он мгновение помолчал.

— Я думаю… Я думаю это как-то можно устроить.

— Хорошо. Буду благодарен. Я направлю к тебе своего человека с подготовленным письмом в ближайшее время. Если не успеем до отправления воинства, то он нагонит вас. — Сделал краткую паузу. — А по твоему племяннику… Решение за тобой. Я не настаиваю.

Дальше мы перешли к официальной части. Подписывали договоры, что заняло некоторое время, поскольку мне приходилось через строчку просматривать тот ли текст и нет ли в нем каких-то изменений.

Закончилось все еще до того, как солнце начало припекать. Распрощались двумя делегациями, разошлись.

— Господарь. — Подал голос Богдан почти сразу. Мы только-только к коням дойти успели. — Сабля да, сабля достойная, господарь… — Он мялся, но почти сразу решился. — Но скажи, господарь, на кой черт нам этот лях? Он же… Он же из Тушинского стана, воду мутить будет, небось.

— Казак мой верный. Саблю эту передай в обоз. Касаться я ее, как и рейтпистолей и аркебузы даже не собираюсь. — Улыбнулся я. — Я воюю с тем, что добыл своими руками, что дорого мне и проверено. А все это красивое… Пусть в сокровищницу едет. Пусть будет украшением и триумфом победы русского оружия над Речью Посполитой. — Сделал паузу. — А что до младшего Сапеги, собрат мой. Тут я убиваю сразу несколько зайцев. Первое. Он заложник. Старший десять раз подумает, прежде чем предаст, пойдет на попятную. Второе. Он враг, и такого врага лучше держать поближе к себе. Третье. Если младший Сапега будет у нас, вся Речь Посполитая поймет, что Сапега с московитами заодно. А мне это на руку. Они его побьют, а я за его спиной встану и тогда мы их побьем. Руками Сапеги. И чем больше так будет, тем быстрее Сапега и вся эта Великая Литва станет нашей. Может не прямо частью, но зависимой и управляемой.

Казак смотрел на меня и недоумевал.

— Пускай решают, а у нас дел по горло.

Я взлетел в седло своего, выбранного из трофейных, скакуна. За оставленного в Долгомостье опасался. Там запорожцы. Как бы не сотворили чего недоброго. И с людьми, которые жили там и с конем моим верным, так долго служившим.

Но, война дело такое. В ней бывают потери.

— Едем в лагерь. — Отдал приказ.

Те самые казаки скоро должны быть, а мне надо еще с батюшкой смоленским поговорить. Вроде кандидатура в послы вполне толковая. Раз он в осаде сидел и народ на дело ратное вдохновлял, то не сломается.

Вышел второй том ТОПовой книги о лётчиках времён ВОВ. На первый том действует скидка: https://author.today/work/574657

Враг наступает, в небе хозяйничают «мессеры». За ними охотятся лучшие асы Люфтваффе. Раз за разом они поднимаются в воздух, чтобы приблизить Победу.

Вестовые от казаков прибыли. Судя по разговорам выходило, что из Долгомостья основные силы в количестве двух тысяч выдвигаются и будут к вечеру. На вопросы моих людей, а где еще люди, казаки ответить не смогли, помялись, покрутились. Да и что с вестовых взять.

До вечера еще целый день, значит политику налаживать надо. Дело делать.

Отправился я с отрядом своим в Смоленск.

На подъезде приметил суету на стенах, а затем ворота, мимо которых ехал, начали открываться, а колокола за крепостными стенами начали бить что есть мочи. И такой перезвон поднялся дивный, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Ехал мимо стен и башен и понимал почему шляхта не смогла взять такую крепость.

Мощь, давящая человека этого времени к земле. Невероятная, могучая.

Ночью, когда похищал я короля, как-то не видел я всего этого. Там же темно, черт разберет, что за сены и как все это укрепление выглядит. Вечером вчера, когда лагерем становились, как-то издали оно казалось хоть и могучим, но вполне привычным. Мне ли, человеку иного времени, удивляться каменным строениям. Я в Москве бывал, и в Петербурге бывал, да и в моем родном Воронеже, из-под которого родился и там, видимо, сгодился, тоже высотных зданий за последние годы понастроили. От них — то я и на малую родину убрался, в Чертовицкое.

Ночной поход к Войскому тоже как-то во мраке прошел. Значения не придавал громаде.

А сейчас, идя недалеко от этих стен, взметнувшихся ввысь. Стены с пятиэтажку высотой, если не больше. Башни раза в два выше. Массивные, каменные. Местами со следами ударов ядер, опалин и сколов, но не так чтобы прямо много где и ощутимо. Все же тяжелую артиллерию подвезти Жигмонту не удалось.

И, смотря на это все вблизи при свете дня, понимал, угнетали эти стены стоящих лагерем окрест воинов Речи Посполитой. Не могли не давить. Да и периметр внушал. Это не Воронеж и даже не Московский кремль. Башен больше, пространства больше, и внутри целый город. Да, посад пожжен. Все же слободы были вокруг и за зиму их все разобрали, раскатали на бревна для строительства и растопки. Тут уж никуда не денешься, война. Но сами каменные сооружения, хоть и построенные не по новейшим идеям инженерной технологии, не крепости звезды с перекрестным огнем, но монументальные и выглядящие неприступными.

Понятно отчего Шеин упорно здесь сидел. Пока еда была и порох, можно было отбиваться. Штурм такого укрепления без разрушенной стены — безумие.

Гул от ударов колоколов бил по ушам. Но звук был приятен. Он создавал в душе какое-то возвышенное чувство радости. Ведь звонили они не просто так. Возвещали победу. И пусть уходящая шляхта запомнит этот звук. Пусть он снится им по ночам в кошмарах. Город устоял и радовался. Провожал своих врагов громкой песней.

Я не стал добираться до ворот, единственных открытых ночью. Раз нас приглашали, открывали иные — южные, направил отряд туда.

Проехали под массивными, давящими сводами, попали внутрь.

Осмотрелся быстро, привычно. Все же признаки усталости от осады имелись. Кое какие домишки имели признаки запустения. Что-то было разобрано и на улице ни с того ни с сего, виделся приличный прогал, пустырь. Грязно было, но признаюсь я ожидал худшего. Шеин требовательно относился к порядку и, вероятно, наказывал за бардак.

Люди худые, утомленные и местами изможденные, смотрели на нас с радостью на лицах. Глаза их горели, а на губах играли улыбки.

Победа!

Смотря на всех них, собирающихся все большей массой у домов вдоль улицы, по пути моего движения к местному кремлю, где и был центральный собор города, понимал, вот оно счастье. Скорее всего отец мой испытывал то же самое, входя в освобожденные от коричневой фашистской чумы деревни и города. Возможно смоляне были даже еще более рады. Почему? Да потому что мы вернули им не только свободу, но еще и спасли от голодной смерти.

Люди смотрели, молчали, начали кланяться. Мои бойцы озирались по сторонам, кивали в ответ.

Так и проследовал мой отряд к холму, где располагался кремль. Его издали видно было и ошибиться невозможно. Там же к небу вздымался собор. Древнее, могучее здание. Видно было, что построено оно ощутимо раньше крепости. Стены и башни — новодел. Их же еще мой Филко помогал строить. А то, что возвышалось над кремлем, явно помнило еще домонгольскую древнюю Русь. Богатырей давних времен.

Я смотрел и вспоминал.

Насколько подсказывали мне познания реальной для меня истории, здание это не пережило осаду. Оно ввиду размеров и нахождения на холме, было хорошим ориентиром для осадных пушек и по нему били, когда доставали. А в последний штурм произошел подрыв. Могучие стены святыни позволяли хранить там, за ними, порох и свинец. А когда враг уже пошел на решительный приступ, рвануло все это так, что камня на камне не осталось.

Мне удалось сохранить памятник древнего зодчества, и от этого на душе было радостно и тепло.

Звон прекратился. Народу у ворот в кремль было много. С холма было видно, что по правую руку у уже известных мне ворот, работает корпус моих лекарей. Там развернут настоящий лазарет. Несколько домов занято под смотровые и операционные. Еще отряд во главе с Войским как раз тоже подходил к кремлю.

— Ты чего здесь, Фрол Семенович? — Удивился я.

— Так, тяжело раненые и самые больные в кремле. Перевозить их никак нельзя. Мы вчера тут уже были, но на ночь все же решили уйти к себе в лагерь. Вот, с первыми петухами, как работу у ворот поделали, сюда. А ты? — Он улыбнулся. — Господарь?

— Шляхту проводили, вот с воеводой говорить.

— Ушла зараза. — Он перекрестился. — Туда ей дорога.

Мы двумя отрядами вошли в кремль. Войский сразу же направился в крупное длинное здание, что справа. Видимо там в нем и были его пациенты, ну а я направил скакуна и свой отряд к храму. Служба должна закончиться, и тогда можно будет поговорить с местным владыкой — Епископом Сергием. Он мне сразу показался человеком толковым. Надеюсь общий язык мы найдем и поймет он мое желание.

Навстречу от терема воеводского, построенного очень похоже на Воронежский, крупный, только из камня, что было даже несколько удивительно, выдвинулась пешая процессия. Это были служилые люди. Вел их облаченный в доспехи человек, не сам Шеин. Видимо какой-то важный. Сотник?

— Здравствуй… — Он явно не сразу понял кто перед ним, но по сопровождению моему и неким ведомым только ему косвенным показателям, догадался. — Здравствуй господарь московский. — Склонил голову в уважительном поклоне. — Петр Горчаков, князь, второй воевода смоленский. С чем ты к нам?

Я смотрел на этого весьма пожилого, седого, сухого и уже не выглядящего крепким, человека. Дивился, как так вышло, что его поставили вторым. Он лет на, я пристально изучал человека и казалось, что на двадцать уж точно старше Шеина, князь, о чем сразу и заявил. А второй. И, на удивление, это осаде никак не повредило.

Все же кремень был Михаил Борисович. Видимо заслуги его личные настолько высоки были, что власть под сомнение не ставилась.

— Ищу батюшку вашего, кажется… Сергий. — Я не был уверен в имени. — Он с Михаилом Борисовичем ко мне говорить приезжал вчера.

— Так то не просто батюшка. — Лицо второго воеводы посуровело. — Епископ Сергий он Смоленский владыка.

Пропустил неудовольствие мимо, задал прямой вопрос:

— Так где мне его найти?

— Так он в Успенском соборе службу служит. — Перекрестился второй воевода. — Мы — то здесь по делам. Служба. А в соборе людей сейчас много. Кто не на посту, тот богу молится.

— Доброе дело. — Я кивнул.

Махнул рукой своим людям и всем отрядом двинулись мы пешком через кремль Смоленский к собору. Службу постоять с ратными людьми, дело благое. Я уже поднаторел за месяцы пребывания здесь в некоторых религиозных обычаях. Все по уму сделал, как и пришедшие со мной служилые люди. Поднялись по паперти к основному входу. Люди, стоящие здесь, кланялись в землю, перешептывались. Из здания доносились звуки молитвы и речь священника.

Мы вошли под сень храма.

Пахнуло холодом и ладаном.

В притворе было людно. На удивление, никто не держал свечей и лучин. И то ли из-за оскудения, то ли из-за наличия в храме пороховых запасов. Слева и справа видно было, что стоят бочки. И дураку было ясно — это порох. Здание крепкое, вполне могло выдержать удар пушечного ядра на излете. Поэтому и хранили здесь припас. Это, в известной мне истории, сыграло злую шутку. Разрушило святыню. А может быть в этом был скрытый умысел защитников, взорвать, придать огню, чтобы не оставить на поругание шляхте.

Мы двигались в основной зал, люди Якова прикрывали меня, памятуя о всяких событиях, которые происходили в храмах. Сколько там раз на меня покушались в местах намоленных?

В полумраке было видно, что множество усталых, изможденных людей стоят сжимая шапки в руках и молятся. Они крестились, повторяли слова молитвы. А когда стали понимать, что к ним в святую обитель явились гости, вначале косо смотрели, а потом кланялись, расступались.

Шепотки пошли по помещению, но все это забивал голос епископа, произносящего молитвенные речи.

Весь мой отряд встроился в происходящее. Присоединился к службе. Абдулла только стоял, как вкопанный, по сторонам смотрел. Он был иной веры и люди мои привыкли к этому. Зачастую, когда мог, он не посещал православных храмов, несколько раз спрашивал, дозволено ли будет. Но вот сейчас почему-то не поинтересовался и сам по своей воле вошел. Хотя ситуация — то была не критической. Можно было и обойтись без его участия.

Стояли, молились, слушали.

Служба продлилась еще по моим прикидкам минут пятнадцать, может двадцать. В конце ее Сергий, уже завершив каноничные речи, обвел собравшихся взглядом, уставился на меня и заговорил. Голос его гудел, отдаваясь резонансом от потолка и стен. Все же батюшка умел использовать помещение на все сто. Мастерски управлялся с тембром голоса и говорил очень выверенно.

— Смоляне. Милостью господней, сегодня на молитву пришел к нам избавитель наш! Господь привел его под Смоленск. Его и его войско. И кончилась осада. Храни господь воеводу московского, господаря Игоря Васильевича! — Толпа загудела. Люди кланялись, крестились. — Аминь!

Служилые люди, собравшиеся в соборе, вторили:

— Аминь!

Батюшка произнес еще несколько жизнеутверждающих фраз о том, что осада завершена, но враг не дремлет. О том, что господь отвел утраты великие, спас тех, кто достоин на великие дела в будущем, но не стоит это избавление считать даром. Трудом и служением надо поддержать, ответить на это событие. Говорил священник о подчинении воеводе, о том, что город нужно будет восстановить, и что скоро можно будет уже и в посад, пришедшим оттуда людям, возвращаться. И по поместьям разъезжаться, коли бог даст.

Еще минуты две он говорил, а потом повисла тишина. Богослужение и политическое просвещение через него, были завершены. Все же раньше церковь была не только домом божиим, но еще и стержнем, той скрепляющей силой для людей. Раз батюшка сказал всем, значит все вместе и делать должны. Как слова священника игнорировать? Да, у нас в православии не было всего того, что в католичестве — наместник бога на земле и исходящие из него странности мировосприятия. Но к батюшке всегда прислушивались, хоть и не был он кумиром для многих. Не сотвори кумира, как говорится в писании. Это даже я, человек не воцерковленный, знал. И понимал некоторые отличия и взаимные непонимания и неприятия конфессий.

— Здравствуй, Игорь Васильевич. — Сергий спустился ко мне от алтаря. Там служки занимались наведением порядка. — Рад, очень рад я, что соизволил ты, господарь московский, на молитву прийти. Сегодня, в такой день, в мой храм.

— Здравствуй, отец Сергий. Я не только на молитву, я еще и по делу. Важному.

Лицо его стало сразу заинтересованным.

— Ты о порохе, что здесь хранится? Шеин его… Никак убирать не хочет. Я ему еще вчера говорил… Заклинал именем господа убрать побыстрее… Видано ли, богослужение без свечей… Да…

Я слушал его и как-то язык не поворачивался перебить священника. Не будь у меня свободного времени, уверен, сделал бы это, а так, решил послушать чаяния человека. Все же знать, чем Смоленск живет, полезно. А он продолжал:

— Да, мы поиздержались за осаду. Воска нет, свечей нет. Но лучины — то. Лучины! Их в достатке, а мы… Из-за бочек этих с зельем служить приходится без света. Заутреня еще ничего, а вот вечерняя — то. А зимой… — Он тяжело вздохнул. — Я рад бы все эти бочки тебе отдать, господарь, но Шеин не позволяет.

— Я не за этим. — Спокойно проговорил, добавил. — Но с Шеиным поговорю. Сапега ушел, со шляхтой мы замирились.

— Господь, благослови тебя и твои чаяния. — Перекрестился Сергий. — Чем тогда помочь могу? Словом божьим? Молебен нужен по павшим воинам твоим? Или…

— Дело есть у меня к тебе. — Я видел, что Сергий хочет угодить и выслужиться. Скорее всего это связано с тем, что устал человек сидеть здесь в осаде. Нервы на пределе. Нужно казаться незыблемым, крепким, стойким, несгибаемым. Все же он духовник целого города. К нему прислушаются. И если слабину дать, то и войско ее дать может. Хочет быть полезным, чтобы побыстрее забыть, отбросить те мысли тяжелые о месяцах осады.

— Все что могу. — Проговорил он, постарался взять себя в руки, успокоиться.

Уверен, еще фактор службы наложился. Чтобы говорить с массами, нужен определенный настрой, и пока с него Сергий не сошел. Находился в возбужденном состоянии.

— Дело очень сложное. Политически важное, но опасное.

Он нахмурил брови. Я видел что дыхание выравнивается, трезвость сознания после бурной жизнеутверждающей молитвы, возвращается. Отец Сергий становится тем, кем был на протяжении всей осады.

— Господарь московский, говори как есть. Чем смогу. — Он перекрестился, окончательно смирив буйство духа своего. — С божией помощью.

— Я думаю писать письма Папе, в Ватикан… — При этих моих словах смоленский владыка насторожился. Чувствовалось, что сама фигура наместника бога на земле ему не нравится. И упоминания о нем воспринимаются не радушно. Но я продолжал. — И хочу чтобы их, для большей важности, вез наш православный представитель церкви.

Повисла тишина.

Люди, что сопровождали меня, стояли чуть поодаль, в нескольких шагах. Паства уже почти вся покинула храм. Осталось только несколько служилых, охранявших пороховой припас. И маячило еще человека три, может четыре, занятых разговором. Но я их не столько видел, сколько слышал. От выхода доносился звук тихого разговора. Ну и служки делами по храму занимались, казалось, не обращая на мой отряд никакого внимания. Мол пускай главный говорит с главным, а мы тут своими делами займемся.

— Господарь московский. — Кашлянул, настороженно произнес Сергий. — Осмелюсь я спросить, а… А что в письмах тех? Папа он… Он же далеко. И мы… Мы с ним же дел никаких… — Он тут же выправился, показал свою решимость, но все же чувствовал я, гложут его сомнения и опасения. — Так — то, коли надо, то человека найду. А если прикажешь… — Лицо его говорило, что сам он ну никак не готов. Но собрался, перекрестился. — Прикажешь, сам поеду.

— Сам или нет, то тебе решать. — Я прикинул, что такой человек потребен больше здесь, на границе. — Но если не сам, то нужен толковый. Подкованный богослов. Которого речи латинянские с веры истинной, нашей не собьют.

Казалось, он выдохнул. Неужто думал, что я после победы над шляхтой решу о чем-то просить святой престол? Но, пока священник молчал, я продолжал доносить до него свои мысли:

— Письма. — Вздохнул, показывая что сам не очень-то рад данной необходимости. Дело в том, что латиняне нас за людей — то и не считают. Еретики мы для них. Хотелось бы Папе обозначить, что мы со своей дороги не сойдем. Стоять будем крепко, это раз. — Смотрел на епископа пристально. — Поэтому и священник там толковый нужен. Ну а в письмах предложение. Есть османы. И есть рыцари Папы, которые… — Я усмехнулся невесело. — Которые мешают нам и вставляют палки в колеса всей работе. Творят свою игру. При Сигизмунде, короле польском, их прилично было. Правда. — Тут моя улыбка стала довольной. — Правда их шляхта побила всех. Всех, кроме одного, что у меня в плену. Так вот. — Вернулся к основной теме. — Надо дать понять Папе и это в письме будет, что несмотря на противоречия старые, мы все же приемники византийской традиции. Так?

— Вестимо. — Склонил голову батюшка. — Все так, господарь. От греческого корня вера наша. А их, латинская, она тоже… Она от нашей, истинной — то откололась. Так что кто еретики, тут… — Он плечами пожал. — Тут поспорить еще надо.

— Аккуратно урезонить надо Папу и на место поставить. Глаза открыть на ситуацию. Точнее. — Я хитро улыбнулся. — Заставить задуматься. Ввести его в двоемыслие.

Отец Сергий смотрел на меня со все более нарастающим интересом.

Мы стояли друг против друга в опустевшем соборе. Народ, стоявший здесь каких-то десять минут назад, почти весь разошелся. Дел было много, хоть все и устали. Осада утомила, но ее снятие придало сил и дало уверенности в том, что дальше будет только лучше. Выжили — уже хорошо, нужно строить будущее, восстанавливать город, размышлять как вернуться в свои поместья. Приличная часть гарнизона все же была не прикреплена к крепости, а состояла при земле. А земля за то время, что здесь властвовал лях, оскудела изрядно.

Я буравил Сергия взглядом, продолжал давить на свое.

— Вот поэтому нужен мне толковый посол. Чтобы понимал и то, за что мы сражаемся, как царство, и в споре теологическом выстоять смог, не смутиться. Честно скажу тебе, как есть. — Не отводил взгляда, подавлял. — Я бы Романова послал, Филарета, но он мне в столице нужен. Патриарх наш стар. Скоро от дел отойдет и готовит Филарета, как приемника. А кого еще?

— Много людей, много приходов, много достойный. — Перекрестился епископ, но я понимал, он заинтересован. Эта сложная задача могла позволить выделиться. С одной стороны риск. Мало ли что в походе случиться может. С иной, при успехе, это же можно высоко в Москве сесть. С такими-то заслугами.

Может и вторым стать, после патриарха. А может… Если… То и после Филарета его место занять. Чувствовались раскрывающие перспективы, которые и страшили, и манили. А разгоряченный проповедью и общением с паствой, епископ находился как раз в таком состоянии, когда смирение отходило на второй план.

Вовремя я его поймал.

— Отец Сергий, идея моя посольства такого в том, что Папе Османы, уверен, поперек горла стоят. А нам татары. Так?

— Истинно глаголишь, господарь. — Кивнул он.

— А мы, кто? Мы дальняя страна где-то на востоке Европы, до которой Папе, по хорошему, дела быть не должно. Где наши границы? И где его влияние? К тому же мы христиане, богобоязненные и мира хотим, а не войны. А османы…

— Османы воинственны, господарь. — Кивнул, понимая все на лету Сергий.

— Вот. Папе до нас по большему счету дела нет. Мы слишком далеко от его интересов. Речь Посполитая затмила голову, втянул король Жигмонт латинян в свою интригу против нас. И рыцари иезуиты натворили дел, не ведая что и как.

— Иезуиты? — Насторожился батюшка. Видно было, что этих людей он опасался и недолюбливал.

— Да. Они же при Жигмонте были. — Я понизил голос. — Ты же знаешь, что король у нас в плену.

— Говорил ты об этом чуде. — Кивнул батюшка.

Ага, чудо. Шляхта тоже вон колдовством считает, а меня ведьмаком. И по душу мою приходили они уже. И, возможно, еще раз придут.

— Так вот. — Я не стал акцентировать внимание на чудесах, а перевел его обратно на рыцарей Папы. — Шляхта и Сапега уверены, что рыцари предали короля. Что они сговорились со мной или… Да кто там поймет этих ляхов. В общем, я знаю, что всех рыцарей, кроме одного, перебили в лагере.

— Храни их души господь. — Перекрестился епископ. — Хоть и враги, но все мы… Все люди, рабы божие. Хоть и от лона церкви истинной отступившие.

— Единственный выживший тоже у меня в плену. Так вышло, что он действительно хотел убить короля. И попал к нам.

Священник смотрел на меня со все возрастающим интересом.

— Так вот. Жигмонт подвел рыцарей, а они подвели его. Это отличный повод для разрушения крепких связей между Ватиканом и Речью Посполитой. А нам это только на руку. Если Папа вычеркнет нас из сферы своих политических игр, перестанет слать нам своих… — С языка чуть не сорвалось «убийц» — Своих рыцарей иезуитов и прочих просветителей, то мы сможем договориться и объединиться. Вместе Османам и прочим мусульманам противостоять, как добрые братья, а не как враги. И давить на них каждый со своей стороны. Мы с севера, они с запада. Татары и турки, нам такие же враги, как и латинянам.

Священник закивал, казалось понимает.

— Это предварительно. А еще у нас на севере есть шведы. Это грозная мощь, с которой мы вынуждены считаться. Мы не можем самостоятельно вести торговлю, никак не можем взаимодействовать со всей Европой. А нам… — Я сделал паузу. — Думаю и ты и Папа это понимаете. Нам же нужна торговля. А шведы нам ее не дают. А шведы кто?

— Враги Ватикана. — Кивнул Сергий. — Это ты, господарь… — Он перекрестился, поклонился мне глубже прежнего. — Эка ты.

— Все это в письмах изложу. И на словах все это повторить потребно будет. — Взглянул на него пристально. Свел глаза на переносице. — Скажи. Есть у тебя достойный человек? Чтобы доставить и речь вести с латинянином на равных?

Повисло молчание. Священник, и это было видно, активно, очень шустро, как только мог, соображал. Пытался прикинуть риски и открывающиеся возможности. С одной стороны — невероятная по сложности задача. А здесь, у него город после осады паства, люди. И никакого благословения от вышестоящего духовного руководства в лице патриарха нет. К тому же предлагает ему отправиться к Папе какой-то сомнительный человек. Да, он, то есть я, привел под Смоленск огромное войско, отбил город. Да, с ним половина, если не больше, московских видных бояр. Всех их смоленский владыка видел и с несколькими, уверен, уже успел поговорить. Трубецкой, Голицын, Воротынский и многие другие не просто люди, а представители элиты. И раз они сражаются в этом войске, значит поддерживают воеводу. Не просто же так господарем его зовут.

— Игорь… — Он кашлянул. — Игорь Васильевич. Дело очень рисковое. И… И…

— Все понимаю, Сергий. Но действовать надо сейчас. Шляхта разобщена. Сапеги — старший и младший, Дорогостайский и вся восточная Литва видят в Жигмонте человека, поправшего честь Речи Посполитой, а в иезуитах — врагов. Что скажет остальное Великое Княжество Литовское, одному богу известно. А что будет на западе, вообще не ведомо. Но, есть окно возможностей…

— Окно?.. — Не понял меня смоленский владыка. Видимо такая фраза еще не вошла в обиход.

— Есть шанс, может и не большой, что мы, хотя бы на время, сможем позабыть с Ватиканом наши разногласия, хотя бы в плане политического давления. Они же поддерживают Речь Посполитую. А мы им предлагаем забыть про это и увидеть выгоду в противостоянии с их врагами. — Я начал давить, видя, что священник вот-вот согласится.

Вновь повисла тишина.

— Мне… Мне надо подумать. — Мотнул головой Сергий.

— Некогда. Войско Сапеги, канцлера и диктатора… — Я намеренно изменил слово «наместник». — Войско уходит. А его прикрытие, лучший момент. К тому же Сапега обещал мне послать с гонцом лучших людей, чтобы письма добрались куда нужно. — Не дал ему возможности вставить слово. Я понимаю, Сергий. Дело очень! Очень сложное. Почему обратился к тебе. Ты и люди твои… — Смотрел прямо в глаза. — Вы прошли через осаду. Ты сам знаешь что такое голод и за что Смоленск стоял. Ты видел войну сам, своими глазами. Ты ее свидетель и человек православный, в книгах, писании святом разбирающийся. — Здесь подходило слово «замотивированный», но после «окна возможностей», я подумал, что лучше второй раз не рисковать и сложные конструкции не употреблять. — В общем. Ты прошедший через войну, человек православный, ученый.

Он смотрел на меня, и я видел в глазах сомнения. Для таких авантюр он был уже не молод. Уверен, основным камнем преткновения было не то, что он опасается дороги, а именно формальная сторона. Кто он. От кого едет.

— Я тебе все письма выдам. Кто я, от кого мы тебя посылаем. — Уже уперся в тот факт, что едет именно он. Нужно было додавить. — Бояре именитые подпишут. Я, как господарь московский, инфант по ихнему получается, как временно, в отсутствии правителя исполняющий его волю человек. Сапега, канцлер Великого Княжества Литовского, статус подтвердит. Ну и еще письмо у меня есть от сына татарского хана, а сейчас, наверное, уже… — Я припоминал что там в Крыму в это время происходило. Задумался, а батюшка на меня смотрел с интересом, удивлением и некоторым возбуждением. Он никак не мог решиться и дать ответ «да» или «нет».

Что там в Крыму, в степи?

По идее, если Джанибек Герай вернулся раньше, то он успел до того, как отец его, бывший хан, умер. В реальной истории процесс перехода власти был тяжел из-за того, что приемный сын хана, наследник, был в походе. Проснулись спящие агенты, конкуренты. Мухаммед Герай выдвинул свои претензии. Его ставка была ближе, и он успел оказать важное давание на Бахчисарай. Да, он проиграл, но ситуация выглядела неочевидной и скорее всего все висело на волоске.

А сейчас, поскольку я помог Джанибеку, то ситуация у него в этом плане должна стать более выигрышной. Потерь от похода нет, войско хоть и не насытилось ясырем и добычей с южнорусских земель, но избавилось от нелояльного контингента. Так что, по идее, приобретений больше, чем потерь. К тому же грабить что-то в южных русских землях близ поля выглядело весьма спорной идеей. Крестьян там мало, все прячутся по лесам. Все они уже привычные к этому и от татарских набегов, и от Смуты. Я же шел по этим землям. До Тулы они все, словно опустевшая земля. Люд служилый по крепостям сидит, опять же привычный. Будет по тылам бить и жечь пути сообщения. Так что в реальной истории не факт что Джанибек чем-то уж больно крупным смог поживиться в своем походе до Оки и в сражениях с людьми Лжедмитрия. Скорее потери кое как компенсировались захваченными трофеями.

Сейчас все иначе. В моменте хорошо. В перспективе — плохо. Весной стоит ждать татар, окрепших и изголодавшихся. Либо мне, либо ляхам. И лучше бы степняки пошли грабить польную Украину, чем мои южные земли. Как раз Заруцкий туда, на Сечь должен поехать, чтобы начать эту проблему.

Но я отвлекся от темы нашей беседы с батюшкой.

Основной моей мыслью была бумага. Та самая, что передал мне Абдулла еще в Воронеже. Она стала первым камешком в моем признании, как претендента на престол, инфанта, господаря русского, и хранилась у нас в обозе, до сих пор вполне имела вес.

Зачем это было татарам? Сложно сказать. Возможно сын хана, а теперь наверное уже хан, играл в свои политические игры. И ему нужен был какой-то козырь. Либо это была просто плата за мою ему услугу. Возможно я не до конца понимал насколько помог ему. Грабеж дальних земель и борьба за власть в Бахчисарае. Как это все лежало на весах в его голове, не ясно.

— Ну что, отец Сергий? Письма будут. — Уставился на пребывающего в смятении собеседника. — Я понимаю, это тяжкий труд, тяжелая задача. Ты устал от осады. Через многое прошел. Возможно… Возможно я смогу найти кого-то другого, но… — Вздохнул и пожал плечами, стараясь чтобы эти жесты не выглядели наигранно. — Но это время. А сейчас скорость наше преимущество.

Он скрипнул зубами. Напряжение дошло до предела.

— Господарь московский, я… — Вскинул очи к потолку собора, перекрестился. — Господь, прости меня за гордыню и за самонадеянность. Но кто, если не я? Сыну божьему, рабу твоему Игорю Васильевичу, нужна помощь в великом деле. Не приведи меня в искушение и благослови на деяние такое. — Перевел на меня взгляд. — Мне… Мне нужно время до полудня. — Бледный он был, но в глазах наконец-то появилась собранность. И… господарь московский. Мне нужен человек служилый. Чтобы…

— Да, подумаю кого послать возможно.

Идея была действительно толковая. Понятно, что сопровождать епископа я отряжу пару десятков человек для охраны и придания серьезности и важности послания. Да, в Ватикане будут крутить головы, задирать носы. Мы для них варвары. Но какой-то разговор должен состояться. Пускай это будет не Папа, кто-то из кардиналов. Не суть важно. Основная моя идея была заложить первый кирпичик в понимание святого престола, что мы есть и воевать с нами не выгодно. Пока так. А дальше, поглядим. Дипломатическая игра, дело сложное. Мне нужно балансировать между католиками, протестантами, османами и просто агрессивным и сильным западным соседом — Речью Посполитой. А на востоке еще Сибирь с ее народами и Китай. Плюсом Персия, куда уже отправлены торговые послы. Только ответ будет, в лучшем случае, где-то осенью, а то и к зиме. Уж очень медленно все в это время происходит.

Но Папа должен увидеть свои выгоды. Отсутствие давления и всяческих подосланных иезуитов, от такой важной силы будет только плюсом.

Мы поговорили еще, я взвесил, кого можно отправить. Хотелось бы какого-то уважаемого человека из рода знатного. Но после потерь на Безымянном поле, как-то сложно давался выбор. Трубецкого послать идея хорошая, но… Он мне здесь нужен будет. Зачем? Да северщина вся за него. Отправь, удали, как бы роптать не начали. Рязанцы и так остались без единого управления. Оба брата Ляпунова погибли. Это пока что терпимо в плане управления, но уйди Трубецкой, и система управления может начать трещать по швам.

После раздумий выбор мой пал на Репнина Петра Александровича. С одной стороны — из княжеского рода. Отец воеводой служит, отправлен мной в Великие Луки сейчас, на север. С иной — молодой, поход ему дастся легче, чем преклонных лет боярам. Тому же Трубецкому. К тому же склад ума у человека более молодого более гибкий, менее закостенелый.

Послал вестового. Пригласил.

Переговорили мы быстро. Хмурился полковник, слушал, внимал, кивал. Понимал с каждой сказанной мной фразой, что дело непростое и опасное. Но, молодость брала верх. Интерес к путешествию, к важной поставленной задаче появлялся. Чувствовалось, что готов человек работать.

Письма были найдены, подготовлены. Сделаны списки с важных документов.

Операция прошла успешно, и сразу после обеда, тридцать человек отправились вслед войску Сапеги. Отец Сергий и три человека, его сопровождающие. Князь Репнин, его личные телохранители и небольшой отряд сопровождения.

Смотря им вслед, думал, доберутся ли. Это основная беда. Но Сапега обещал дать провожатых, и в текущей ситуации ему меня лучше не злить и не разочаровывать. Так уж получалось, что ему сейчас только на меня, своего врага, полагаться можно. Чтобы поддержал, в тыл не ударил, и соблюдал все наши договоренности.

Вдохнул, приступил к прочим рутинным делам. А их было вагон и маленькая тележка.

Войско подошло к крупному городу, который нужно было восстановить. Дать ему дух перевести от осады. Накормить, вылечить, подлатать. Снабдить.

Донесения шли одно за другим. Я днем переехал в Смоленский кремль, в терем воеводы. Шеин был не в восторге, но поговорив с ним, мы пришли к решению, что так удобнее для работы. Он, хоть и упертый был, несгибаемый человек, все же понимал необходимость некоторых не нравящихся ему решений. Чем меньше плечо сообщения для вестовых, тем быстрее идет работа. К тому же на его должностные обязательства я никак не претендовал. Все, что происходило в городе, касалось его. И если он не мог своими силами решить задачу, тогда отсылал человека ко мне.

В Можайск и Москву было отправлено несколько вестовых. Изыскивались средства для дополнительного снабжения. Пороховой припас. Мне — то мой, армейский, был нужен для похода на север, а восполнить утраты смоленских арсеналов тоже как-то надо было.

Все это отняло очень много времени и уже вечером, более-менее разобравшись с работой здесь, я отбыл в свой штаб на редуте. Туда, по сообщениям вестовых, вот-вот должны прибыть послы от запорожцев, целая делегация. И с ними надо говорить жестко, но больше в привычной им атмосфере. Показать, что мы сила, но сила понятная, не возвышенная. Что с нами можно и нужно договариваться, но нам также нужно подчиняться.

Здесь по моей просьбе развернули большой шатер для приемов. Его окружала охрана, напряженная и переглядывающаяся. Вся сотня Якова поднята и готова защищать господаря. Все же казакам, бывшим польским войскам, а еще татям, разорявшим землю смоленскую, доверия не было никакого. Только дайте повод, и всю делегацию перебьют. Я видел это на лицах бойцов, встречающих меня.

Откинул полог, вошел.

Внутри, как и требовалось, уже ждали Заруцкий, Тренко, Трубецкой и братья Чершенские. Полк казака донского шел в арьергарде. Некоторая часть его людей осталась на переправах. Контроль Днепра был важен, а наличие недалеко хоть и разрозненной, но армии казаков в несколько тысяч, создавала напряжение в регионе. Черт знает, что учудят.

— Здравствуйте, собратья мои. — Улыбнулся им.

Все поднялись, прервали свой неспешный разговор. Поклонились, проговорили приветствия. Интересно, о чем говорили. Как-то раньше так выходило, что Трубецкой, как князь, выше казаков и Тренко себя ставил, и по иную сторону стола сидел, а сейчас вроде бы сближение какое-то наметилось.

Прошел, занял свое место. Почти сразу же явился вестовой и доложил, что делегация запорожцев прибыла. И так же сказал, что войско их в паре верст по дороге на юг лагерем становится.

— Пришли значит. — Процедил Заруцкий с кривой миной на лице.

— Пускай заходят. — Махнул я рукой.

Вблизи шатра раздался шум. Люди шли, переговаривались. По общему настроению гула чувствовалось, что храбрятся, но нервничают казаки. Видано ли с господарем общаться идут. Хотя, с иной стороны, за Смуту на земле русской этих царей, господ, королевичей было немало. Некоторых сами казаки находили, выбирали и за аркан тащили туда, куда нужно. А потом, когда персонаж надоедал, на этом же аркане вешали.

Тяжела жизнь самозванца на Руси, особенно самозванца, безвольно назначенного на такую должность ватагой лиходеев.

Группа запорожцев вошла. Лица знакомые. Приметил я сына и отца Кошек.

Но на этот раз возглавлял делегацию иной персонаж. Крепко сбитый, приземистый человек средних лет с глубоко посаженными злыми глазами. Совершенно холодными, стеклянными. Смотришь в такие и ловишь себя на мысли, а сколько это чудовище убило? Через скольких переступило? Казалось, для такого жертва сотней, тысячей, десятком тысяч для достижения своей сиюминутной цели, дело обыденное. Опасный человек. С таким договоры скреплять только лицом к лицу. Только повернись, и при первой возможности вгонит тебе нож в спину. Но с иной стороны, за такими идут, чувствуют его звериную силу, устрашающую харизму. Такой может объединить различные банды, собрать воедино и заставить действовать. Все же мой Заруцкий, да и Чершенский, были людьми иного сорта. Они уважаемые люди с опытом, с везением. Толковые руководители. Разные, но в чем-то схожие. А этот иного поля ягода.

— Здравствуй господарь московский, Игорь Васильевич. — Заговорил выступивший вперед ярко разодетый казак. Красный с галунами кафтан нараспашку, из-под него торчит васильковая рубашка. Кушак парчовый черный с серебром и будто даже золотом. Шапка мехом отороченная. Штаны торчат вообще какой-то яркой песчаной расцветки. Не человек, а скоморох какой-то. Пестрый до безумия с совершенно несочетаемыми цветами, где каждый элемент костюма имеет свой оттенок. — Войско запорожское к тебе с поклоном пришло. — Он быстро отвесил глубокий поклон, чуть не упал, как-то по-клоунски, выпрямился. Продолжил. — Кошки, отец и сын, что с тобой уже говорили, тринадцать братов славных, атаманов кошевых и гетьман. — Теперь он поклонился их главному. — Гетьман войска запорожского, да хранит господь его и все ангелы и архангелы, все святыя и дева Мария! Кругом выбранный человек достойный, многими делами отмеченный, Каленик Андриевич!

Глашатай отработал на все сто. Говорил на отличном русском без акцента южного. Правда видел я, что Василий Чершенский с интересом смотрит на него. Прищурился, изучает. Видно, приметил родственную душу. Такой же чудаковатый что ли казак?

— И вам здравствовать, браты казаки. — Я обвел их всех взглядом. Увидел некоторое напряжение на лицах старшего и младшего Кошек. Ну а гетман буравил меня немигающим взглядом. Судя по всему прикидывал, жертва я или охотник. Все же слишком молодо для него, опытного головореза, я выглядел. Видно не доверял он тому, что я здесь главный, а не подсадная утка. Несмотря на то, что первичное посольство признало меня как лидера, и я от имени войска и от имени всего царства, считай, говорил.

Повисло молчание. Напряжение росло. Как бы отряд казаков пришел просить, а молчали, говорить кроме главного никто не решался.

Спас ситуацию Василий.

— Что браты, робеете? Раз пришли, то говорите с чем, зачем и почему?

— А ты кто таков, что поперек господаря своего лезешь? — Процедил Каленик. Голос его был подобен карканью ворона. У, и тяжелый человек. Не уживется с ним Заруцкий. Больно злой этот гетман, больно лютый. Не по нраву он мне был. Чем дольше смотрел, тем четче понимал, велик риск, очень велик. Такой властью делиться не станет.

— Я — то?.. Да что-то вроде твоего горлопана. — Василий поднялся, смотрел на расписного казачка, слегка сметисшегося в сторону так, чтобы не закрывать собой, не стоять между столом и послами.

— Это глашатай наш. Без него гетьману никак.

— Ну а я… — Хохотнул Василий. — Хоть и официально титула никакого не имею, но тоже без меня господарю никак. Чуть что, так сразу Василия Чершенского кликают. — Он буравил взглядом этого лютого мужика, гетьмана.

Ситуация несколько накалялась. Но я не торопился одергивать своего подчиненного. Как-то так выходило, что по моему опыту действий еще под Воронежем, не смотря на странности, человеком он был весьма толковым. И действовал осмысленно. В своей чудаковатой манере.

— Чершенский. Про Ивана слышал. А про тебя… — Каленик обвел взглядом сидевших подле меня. — Здравствуй, Иван Мартынович. Здравствуй. И ты здравствуй, боярин… Трубецкой. — Он узнавал всех моих собравшихся. Погружен был в Смуту.

— С чем пришел, гетман запорожский? — Выдал я холодно и коротко.

— Я. — Его ледяной взгляд переместился на меня. — Я пришел говорить с господарем. Мы, казаки запорожского войска, думаем… — Он кашлянул в кулак, продолжал всматриваться мне в глаза, словно искал там что-то. — Думаем под твою руку идти, только… — Улыбнулся криво. — Только знать хочу за что все войско тебе служит, молодой господарь.

— Заслужил. — Ответил я и сам внезапно ощутил в голосе стальные нотки. Этот черт явно решил, что раз перед ним молодой человек, его можно запугать. И чем? В какой ситуации? Неужто Каленик действительно решил, что собранных им мимолетом сил хватит, чтобы справиться с превосходящим, считай на порядок его силу, моим войском. Или он не верит, что я здесь отдаю приказы.

— Больно молод ты, господарь.

— Ты, Каленик Андриевич, давай по делу говори. — Я напрягся и изготовился к худшему. Вряд ли казаки решили сделать что-то недоброе и глупое. Наоборот, по их лицам я видел, что они очень удивлены поведением их лидера. Но тот, видно уверившись в своем превосходстве и насмехаясь в душе над всеми, сидевшими подле меня как над идиотами, склонившими головы перед молокососом, пытался что-то кому-то доказать и выкрутить.

— По делу, юный господарь… — Это уже было перебором. Молодой еще куда ни шло, а юный, это прямо залет. — Три тысячи славных запорожцев хотят служить тебе. Пришли, стоим в часе пешего марша. — Он хмыкнул. — Казаки неприхотливый народ. Едим мало, воюем крепко, стоим как стена. Только стоим дорого. — Он усмехнулся. — Твое воинство велико. Но мы стоим не меньше.

На лицах моих людей появились кривые недовольные гримасы. Заруцкий провел рукой по рукоятке своей сабли. Все же этот гетман ненавязчиво давал понять, что все тут собравшиеся воевать не особо умеют.

— Ну что же, гетман. Слова хорошие. — Одернул я его. — А сколько у тебя казаков?

— Три со мной. Три полных тыщи. — Он криво усмехнулся, но взгляд не изменился, все такой же немигающий, холодный, мертвый. — И еще столько же по селам и лесам смоленщины сидит. Хотим мы… — Он еще сильнее расплылся в ухмылке. — Каждому из нас по десять рублей золотом за службу, и еще десять за следующий год, и горя знать не будешь.

Видел я изрядное удивление в глазах собравшихся моих людей. Явно такая наглость и напор вызвали у них недовольство, а гетман продолжал.

— А атаманам кошевым и есаулам, разово по сто рублей каждому

— Двенадцать тысяч, выходит. — Я буравил его взглядом. — И еще тринадцать атаманов, тринадцать, я так понимаю, есаулов. Это… — Сделал вид что неспешно считаю, а сам смотрел на него и изучал реакцию.

Гетман видимо не очень понимал, о чем пытается со мной говорить и торговаться. Деньги не великие. Наемникам, в целом, мы платили примерно столько же. Ну так, плюс минус тот же диапазон расценок, если без учета наших отдельных договоренностей и скидок.

Только… Только немецкие наемники показали то, на что способны, а эти граждане больше походили на уголовников, чем на солдат. А таким попервой лучше бы поработать за еду, показать себя, а потом ломить цену.

— Да. Ну и мне… по чину, дар с твоего плеча, господарь. — Он поклонился наигранно. — Предвижу, что твои люди скажут, что это несправедливая цена и мы столько не стоим. Но… Поверь, юный господарь, лучше быть с нами, чем без нас и против нас.

— Это с чего? — Я поднялся, смотрел на него пронизывающе.

— С того, что с Запорожьем лучше дружить.

Я перевел взгляд на старшего Кошку.

— Семен. Согласен со своим атаманом?

Тот дернулся, он не ожидал, что я обращусь к нему. Все вокруг напряглись. Сам гетман уставился на меня, медленно начал поворачиваться к своему подчиненному.

— Я это… Так-то… Мы же… — Глаза его опустились.

— Мне вот одно не понятно. А как так вышло, что запорожское войско выбрало гетманом тебя? — Я навис над столом.

— Убийца он. — Процедил Заруцкий. — За зиму двоих других атаманов прирезал и даже не помолился после того. — Он провел рукой по горлу. Криво усмехнулся. — Всех, кто против него слово говорит и до кого достать может… Боятся. Глазищи — то вон какие.

— Мартын, молчал бы ты… — Начал было зло гетман.

— Браты казаки. — Я уставился на стоящих за спиной их гетмана людей. — А скажите мне, люб вам этот упырь?

— Чего⁉ — Взревел Каленик Андриевич. — Ты кого…

Он пылал яростью, но все же понимал, перейти черту очень и очень опасно. Гонор мигом поубавился. Вокруг сотни моих людей. Вне шатра. Я видел, как мысли снуют в его голове, а рука ложится на рукоять сабли.

Моя тоже привычно уперлась в перекрестье. Если надо, вынуть успею быстро.

— С тобой я не договорюсь. Каленик Андриевич. Больно ты злой. Сущий упырь, убийца. Вижу, кровь на руках твоих. По глазам вижу, что так много крови, что утоп ты в ней. — Смотрел не на него, а на слушающих меня запорожцев. — Так вот…

— Господарь… — Он цедил зло, а я продолжал говорить с его подчиненными.

— Мыслю я, браты казаки, гетман ваш, полное дерьмо. Запугал вас, воспользовался мгновением слабости, когда от ляхов уходить нужно было. Вы, братья мои по вере, люди православные. Дороги сердцу…

— Со мной говори! Ты… Ты!

— Заткнись, шавка. — Я уставился на него так, чтобы он понял, еще слово и ему конец. Я перережу ему глотку. Но он совершенно не понимал, что происходит. Казалось, все перевернулось вверх дном. А я действовал в логике, если не получается одно, сделай другое. Договориться более-менее адекватно с этим монстром невозможно. Он не потерпит рядом кого-то иного. Заруцкого и его парней отправлять на сечь, имея такого союзника, безумие. А значит все просто. Нет человека, нет проблемы.

— Мы уходим! — Взревел он.

— Браты! — Я говорил громко. — На кой черт вам этот убийца? Вы что сами свои дела решить не можете? Со мной говорить от лица запорожцев, а не от его имени.

— Убью… — Слишком сильно задел я себялюбие гетмана. В целом, чего и добивался. Каленик Андриевич потащил саблю.

Запорожцы запаниковали, начали переглядываться. Но никто не вступился за гетмана, за их предводителя. Вся его сила держалась на страхе. Я раскусил его и всю ситуацию. Человек, бывший вполне обычным атаманом, воспользовался ситуацией. Он сыграл на том, что у него были люди, видимо отпетые головорезы. Да и сам он… Такой же, не пытающийся прикрыться волчара, жрущий все и вся. Запорожцы должны были найти кого-то, кто бы повел их. Встал впереди. И он, вероятно прибив парочку иных кандидатов, смог объединить, запугать, принудить голосовать за него.

— Браты. Вам я зла не желаю. Вижу, человек этот уж больно… гонористый. — Перевел взгляд на гетмана, которого уже окружили мои люди. — Что, биться со мной хочешь? — Усмехнулся. — Думаешь, если молодой, то верх возьмешь?

— Да я тебя… — Чувствовалось, что Андриевич сдерживается из последних сил. Он привык видеть мир глазами зверя. Понимал только силу.

— Ну что, браты, поглядим. На потеху. — Вновь уставился на испуганных запорожцев. Они не очень понимали что происходит, и как вроде бы нормально идущие переговоры с обсуждением цены, превратились или вот вот превратятся в бойню.

— Игорь… Игорь Васильевич, мы прощения… Не гневись, господарь… Гетьман наш…

— Думаю, нужен вам новый гетман. Что скажете? Вот, например Иван Мартынович. Он человек вам известный. Мне верный и вам верный. Добрым назвать его язык не повернется. — Я усмехнулся, смотря на своего атамана, который с невероятным удивлением смотрел на меня. — Может кошевые атаманы проведут новое голосование.

— Убью!

— Не трогать! — Я вскинул руку, показывая своей страже, что не стоит поднимать на копья Каленика.

Атаман выхватил саблю. Скрипел зубами. Казалось вот-вот рванется сокращать дистанцию. Но вокруг были мои люди и не смотря на приказ, сказанный мной, он вообще не понимал, что происходит.

— Значит так, браты казаки. Заруцкого хотите в гетманы? Люб он вам?

Висело молчание, прерываемое диким сопением, пыхтением их бывшего гетьмана.

Я вывернулся из-за стола, чтобы наконец-то спровоцировать его нападение. Рукоять сабли была зажата в руке, и пока я совершал маневр, проверил хорошо ли она вынимается, смогу ли парировать быстро.

Все было в норме. Готов.

Смотрел в наливающиеся кровью глаза Каленика. Лицо его было красным. В руках блестела сабля, и он совершенно не понимал что творится. Почему все резко встало с ног на голову и как так вышло, что он, вошедший сюда гетьманом, теперь вот-вот умрет.

— Этот упырь для наших дел не пойдет. Может ты? Кошка? Если уж не мой Заруцкий. — Проговорил я, буравя взглядом Андриевича.

И он не выдержал, кинулся вперед с диким воплем.

Сталь с шелестом вылетела из ножен. Я встретил его клинок, отправленный в бой неумелым рубящим ударом. Добивать и убивать мирное население такими действиями можно, а вот в поединке биться, верная смерть. Чуть сместился в сторону.

Моя сабля поднырнула под его. Рука сама толкнула ее вперед. По инерции нападающий пролетел почти что мимо меня. Замер, захрипел. Я рассек ему дорогое платье, а еще брюшину. Угодил четко под ребра.

— Мать… — Процедил он.

Сабля выпала, глаза опустились. Свободными руками он попытался подхватить выпадающие внутренности. Я решил не мучать гетмана. Да, он отвратителен, но не стоит уподобляться такому. Подшаг, удар, голова полетела на пол.

Труп завалился, а я вздохнул.

— Гетман умер. Да здравствует гетман! — Выкрикнул Василий Чершенский, уставившись на пестрого своего собрата, балагура. Но на том совершенно не было лица, и казалось от напряжения его вот-вот вывернет наизнанку. Не такой он был уж и боевитый казак, как оказалось. Остальные стояли как вкопанные, готовы были отбиваться, но понимали, им всем конец. Махни я рукой и перебьют. А потом и людей их тоже. Сотни стрельцов выйдут, окружат лагерь к ночи, и будут расстреливать. Пороха нет, отходить ночью, единственный шанс спастись. Но без атаманов это превратится в дичайший хаос.

— Ну что, браты казаки. Кто за Кошку старшего?

Руку поднял его сын, потом еще один и еще. Их потряхивало. Моя охрана смотрела на все произошедшее с приличной долей обалдения. Но прошло все отлично. Своими действиями я весьма успешно только что сменил управление независимыми остатками запорожского войска. С Кошками Заруцкого отправлять можно. Они выглядят вполне толковыми, адекватными людьми.

— Ну а теперь поговорим.

Протер саблю о одежду поверженного Каленика Андриевича, проследовал обратно в кресло. Семен Кошка помялся, выступил вперед.

— Я… Мы… Нам бы…

— Здесь все атаманы?

— Да. — Кивнул он, пытаясь прийти в себя. — Из тех, кто…

— Кто?

— Кто более менее не…

— Не разбежался и толковый, так?

— Да. — После краткой паузы кивнул он.

— Вот и славно. — Я улыбнулся весьма добродушно. — Браты, кандидатура Кошки принимается?

Те очень шустро закивали. Видимо произошедшее их с одной стороны прилично удивило и напугало. Не каждый день увидишь, как какой-то благородный господин, вроде как господарь, хотя что это за титул, уверен, им было не ясно, убивает во время посольства напавшего на него гетьмана. И, что самое важное. Сопровождение гетьмана при этом не вычищается, как все до единого.

Им банально было страшно за жизни здесь и сейчас.

— Принимается или кого иного будем делегировать?

Все дружно закивали. Донеслось даже исконно казацкое «любо». Этакое неуверенное.

— Вот и отлично. А теперь поговорим.

Я кратко изложил им свое видение проблемы. Вполне четко. Факт, мы их можем перебить, но они люди православные и для нас ценные и нужные. Мы готовы им помочь, если они помогут нам в том, что нужно нам. Мы поставим их на довольствие. Они всем войском своим простоят здесь примерно до осени. О причинах я умолчал. А потом под руководством Кошки и с людьми Заруцкого, а также небольшим моим контингентом, двинутся на Сечь. Контингент, это что-то навроде послов.

Заруцкий смотрел на меня с широко раскрытыми глазами, покашливал, кивал.

Когда я отпустил казаков, он прокашлялся, помотал головой. Все остальные смотрели то на него, то на меня.

— Зачем?.. Зачем их тут до осени?..

— Во-первых, слово мое крепко. — Ухмыльнулся я. — Свадьба обещана, свадьба будет. А второе. Кошкам надо выкосить всех… Всех сторонников этого Андриевича. — Выдержал короткую паузу, добавил. — Уверен, недовольные будут. А мы выбить их поможем. Ну а третье. — Тут я уже был полностью серьезен. — Их надо обучить хоть какой-то минимальной науке. Поэтому будем кормить, поить. А пару тысяч шведов как раз оставим их учить и приглядывать. Так мы и этих северян при деле оставим, не поведем на север, где они больно вольготно себя начнут чувствовать и получат соблазн предать. И подтянем навыки нужных нам для дела запорожцев.

Повисла тишина. Полковники закивали.

— А ты… Ты лих, господарь Игорь Васильевич. — Проговорил Заруцкий. — Я, конечно, думал… Да и слухи всякие в войске твоем. И в битве ты сам руководил и… — Он мотнул головой. — Но так… Так ни один царь русский бы не смог. Да… — Он поднял на меня глаза, задумчиво произнес. — Может… может ты не только царь, но еще и хан или… Как это, каган…

Я только усмехнулся в ответ.

— Я на трон царский сам себя сажать не намерен. — Резко сменил улыбку на серьезное выражение лица. — Земский Собор на то. Пускай он решает.

На сколько хорошо все решилось с казаками станет понятно через пару дней. Если силы приумножатся, а не разбредутся по окрестностям, будет хорошо. Была надежда что после переговоров, новый, избранный по факту мной Кошка, сможет удержать в узде наиболее адекватный личный состав. Ну а всяких головорезов да висельников, если побьют, то туда им и дорога.

В лагерь к казакам я послал группу своих доверенных людей, чтобы помогли навести порядок.

Во-первых, Заруцкий. Он должен стать там моими глазами и ушами. Проводником воли московского царства. Самого его я сажал на крючок свадьбой с любимой женщиной, Мариной. Ну и взамен предоставлял весьма крупные полномочия. Второй — Иван Зубов. Это в качестве судьи. Он знал многих из разбойников. Понимал прекрасно, кому можно со скрипом простить некоторые вещи, списать на войну, а кого стоит предать суду и казни. Этакая длань закона и народный мститель. Ну и третий — для усиления так сказать и показания всей мощи московского господаря — Горн. Шведам плевать на казаков и внутренние разборки. Они в массе своей не понимают русский. Сговориться не смогут. Как? Чего у них общего? Будут слушать приказов Заруцкого и Зубова и выполнять.

Пока так. Более четкие указания Ивану Мартыновичу я планировал дать когда буду уходить из-под Смоленска на север. Но до этого еще должно пройти некоторое время.

К сожалению, сорваться и нестись решать проблемы, становилось все сложнее. Огромное войско, растянутое плечо снабжения, нестабильная смоленщина, с сидящими по лесам не выбитыми разбойниками и ляхами. Да и Сапега. Надо убедиться, что они убрались подобру поздорову.

На все это я выделил себе как минимум три дня.

Очень мало. Этого не хватит даже для того, чтобы гонец обернулся до Москвы и обратно. Не то, чтобы выслать дополнительные припасы, обозы, начать налаживать снабжение. Но надежда моя была на то, что управленческая машина завертится сама собой, без моей помощи, а мне, раздав приказы, проще выдвигаться хотя бы малыми силами. До зимы нужно решить нависшую над севером угрозу.

В реальной истории после победы второго ополчения, Смута постепенно стала сходить на нет.

Да, тот же псковский Лжедмитрий — Сидорка вор, Лисовский, Заруцкий с Мариной Мнишек еще терзали отечество, но уже был виден свет в конце тоннеля. Сейчас все даже лучше.

Я сидел, смотрел на собирающихся полковников. Военный совет происходил уже почти с заходом солнца. Все в том же шатре, где мы недавно привечали делегацию казаков. Тело зарвавшегося гетмана вынесли, кровь замыли. На то были люди из посошной рати, активно всей массой своей включившиеся в ремонтные работы крепости под руководством Филко.

Собранные в кулак силы сейчас нужно будет удержать здесь на некоторое время, а потом разослать по местам. Все те же три дня, что нужны мне для завершения дел здесь. Краткого отдыха и приведения мыслей в порядок.

На юг людей надо возвращать. Там готовиться к отпору. Уверен по весне, как только первая трава пойдет, зазеленеет поле, потянутся к нам татары. Смутой мы ослабли, решат пощипать, попробовать, и если отпор не дадим сразу, то навалятся всей ордой. А может и просто в поход пойдут. Спросят за помощь. Скажут, Игорь Васильевич, мы в том году в десятом тебе помогли, а теперь откупайся.

Образно конечно — но вполне возможно.

Север в огне. Там еще с врагами разобраться надо. Да и не понятно что творится. Поэтому никому иному не доверю дело это. Пока с Псковом и Новгородом не разберусь, не будет Смуте конца. Ну и политических решений много, ой как много.

Полковники собрались.

Вносили кушанья, планировался небольшой пир. Все же стоило как-то отметить победу под Смоленском. Скромно, чем бог послал.

Я поднялся, пока суета была и кушанья только вносили. Заговорил.

— Собратья! Руками вашими дело великое сделано. И казацкими и дворянскими, и боярскими. Все вы, люди служилые и все на защиту земли нашей русской встали. Видано ли, Смуту считай пресекли. Собор Земский собирается. — Запнулся, вспомнил, что новый год — то в это время был с первого сентября. Улыбнулся, продолжил. — В новом году, уверен, до первого снега выберем мы царя…

Повисла тишина, люди переглядывались. И тут Трубецкой тоже поднялся и проговорил.

— Господарь. Игорь Васильевич! Не вели казнить. Вели слово молвить!

Я вскинул бровь, глянул на него.

— Говори, боярин мой верный. Вижу, раз перебить меня решил, дело серьезное и отлагательств не требует.

— Господарь! Игорь Васильевич. Потомок Рюрика и Ивана Великого, Грозного. Все войско знает о родстве этом. В письмах оно писано и свидетелей тому много уже было. — Говорил он громко и четко. — Еще много всяческих знамений было. И иконы, и знамя, и… Да много чего, говорят, как от Воронежа ты пошел, так сам господь дорогу перед тобой и войском прокладывал. И победами одаривал и погодой, и успехом во всех начинаниях.

Я начинал понимать к чему он клонит, но перебивать не стал, стоял, смотрел на боярина, застывшего по правую мою руку и говорившего, а он тем временем продолжал.

— Господарь наш. Собор Земский, это дело великое! Священное! Но… — Он отвел от меня взгляд, бросил его на полковников. — Смута свое требует, свои правила вводит. Мыслим мы и предложение у нас, войска русского, московского, христолюбивого, православного. Как ты, господарь, верно сказал, собранного и из казаков и из дворян и детей боярских и из бояр. Все здесь, вся сила под Смоленск сошлась и ляхов проклятых выдворила с земли нашей.

Он перевел дух, чувствовалось, что нервничает все же князь. Нелегко ему слова даются. Но видимо он готовился заранее и со многими из воинства сговорился. Не только от себя все это произносил.

— Ты, князь, конкретнее говори. — Прищурился и вгляделся ему прямо в глаза, в самую душу. — А то ночь скоро, а мне тоже есть что сказать собратьям.

Трубецкой голову склонил в уважительном поклоне.

— Прости, господарь. Слова мои путаются от того, что смысл в них хочу… Хочу великий вложить. Мыслю я, что царя войско христолюбивое выбрать должно. Мы здесь все. Сказать свое слово и выдвинуть… Выставить кандидата своего на голосование. — Повисла тишина. Все смотрели на него, на меня. — Выдвинуть того, кто войску люб и дорог. Кто всех нас своими собратьями зовет и… И сам первым в бой идет, чего на Руси давно, очень давно видно не было. Цари… Цари правят, а не воюют, но ты… — Голос подвел его. Все же напряжение было колоссальным. Он кашлянул, перевел дыхание, продолжил. — Ты, господарь и по праву крови и по праву дел твоих, что за спиной, должен царем зваться.

— Царем? А как же Собор? — Прищурился я. — Как же выборность? Опять в Смуту страну всю бросим?

Замолчал, окинул взором всех остальных собравшихся. Они, вроде бы воодушевившись, головы опускали, глаза в стол отводили. Те, кто яства таскал, вообще замерли, не двигались, стояли и, уверен, думали как бы исчезнуть отсюда.

— Не гневись, господарь наш, Игорь Васильевич. Но… Войску не нужен иной царь. — Продолжил свои мысли Трубецкой. — Что мы, королевича польского позовем, что ли? Владислава? Коли ты… Ты! — Он повысил голос. — Сам отца его пленил! Не убоялся, пошел и вытащил этого Вазу из его лагеря. Как?.. — Он перекрестился. — Одному господу богу известно, как. Или шведа какого? Родича Карла? Зачем нам швед, если лучший его полководец, Делагарди бит тобой в пух и прах. Нами бит под твоим началом. Кто еще нам нужен? Кто лучше тебя? Кто достойнее? — Он начал распаляться, я видел в сумерках шатра, что лицо его краснеет и слышал, что дыхание стало прерывистым. Возбужденным. — Ты заговор в Москве раскрыл. От пожара столицу спас. Жолкевского, великого полководца с его конницей бронной, разбил и… Благочестиво сдаться предложил, на милость нашу. А то… то что не вышло, не твоя же вина.

— Лести много, князь. — Покачал я головой.

— Это лесть, господарь. Это правда. Вот те крест. — Он перекрестился раз, второй, третий. И внезапно медленно опустился на колени. — Игорь Васильевич. Тот, чей род от Рюрика идет. Тебя в цари хотим и никого боле. Все войско христолюбивое просит. Каждого спроси, он за тебя готов и в огонь и в воду и… Если прикажешь в сам ад.

— Встань, князь. Уймись. — Холодно и жестко произнес я.

Но краем глаза заметил, что полковники мои один за другим тоже поднимаются, лавка отодвигается и все они один за одним становятся на колени, сгибаются в поклонах. Богдан, Пантелей и Абудалла за спиной моей заворчали. Богатырь что-то прогудел даже, закашлялся своей басовитой глоткой.

— Мать моя… Что творится… — Эти слова принадлежали моему верному казаку. — Что творится… чтоб меня черти…

— Встаньте!

— Не встанем мы! — Выкрикнул Трубецкой. — Довольно! Тебя в цари хотим и больше никого. Просим тебя, чтобы письмо писать в Москву, в Собор Земский. Всем выборщикам, что войско христолюбивое все, как один человек, от каждого холопа из посошной рати до воевод, всех наперечет, предлагает избрать тебя на царствование.

— Да встаньте же! — Я махнул рукой.

— Не встанем! Пока согласия не дашь.

— Не… — Упертые черти, какой аргумент им еще предъявить, чтобы закончился все это представление. — Вы войско мое, негоже воину на коленях стоять. Встаньте!

Злость начала меня накрывать. Казалось бы чего-то такого следовало ожидать, но думал я, что все же осенью, когда соберется Земский Собор, или даже зимой. Пройдут прения, выборщики выскажутся. Предложат несколько кандидатов. Я сам хотел настаивать на Романове, Михаиле Федоровиче, как человеке молодом и исторически… Ну в моей истории он всех устраивал. А здесь. Видимо кандидат, становящийся марионеткой в руках боярства, как казалось им во время выборов, теперь уходил далеко на задний план. Все они верили в то, что я достоин зваться их царем.

— Что, лучше нет кандидатуры? Более… Более толковой.

— Нет, господарь наш. Тебя в цари хотим. — Выдал Трубецкой. И не встанем, пока согласия не дашь.

Повисла тишина.

— Собратья. Не хочу я. Я воин. Я воевода, но царь, это больше. Это…

— Знаем мы все это, Игорь Васильевич. — Заговорил Тренко. — Каждый из нас видел и слышал слова твои. Еще там, в Воронеже ты говорил, что Собор Земский выбирать должен. И никогда себя царем не называл, не хотел ты этого. Именно поэтому. Все мы… Все мы как один. — Ему очень тяжело давались слова. Накал эмоций был очень высок.

Посмотрел я на него.

— И ты туда же. Не ждал от тебя, собрат мой. — Покачал головой.

— Прости господарь. — Ответил он, а Трубецкой следом заговорил. — Но нет сил больше у войска. Нужен царь земле русской. Мы выберем, а Собор выбор этот утвердит.

— Это какой-то… Вы что, казаки. Кошевым сбором, войском всем, Сечью меня на царство сажать? — Прибегнул я к последнему аргументу.

— Зови хоть как. — Проговорил Трубецкой. — Но пока согласия не дашь, не встанем. — Выкрикнул что было силы. — Царь!

— Царь! Царь! Царь! — Заголосили все остальные.

— Тихо! — Взревел я. — Тихо. Кто не согласен? Кто мое слово выше вашего желания ставит? Не желаю я царем быть. Хотя и всех вас… Всех вас люблю и ценю. Всех до единого, собратья. Но царем над вами… Кто со мной согласен!

Они молчали.

— Чершенский! — Взревел я.

— Прости господарь. Но… Но, как казак старый, я за тебя.

— Тозлоков!

— Прости господарь наш. Тебя царем желаю видеть.

— Голицын!

— Правь нами, как царь, государь. Хватит нам в Смуте жить.

Да они все явно сговорились, обвел взглядом, спросил в последний раз.

— Единогласно?

— Все, кто присутствует. И уверен, кого ты в бой вел, тоже поддержат. — Проговорил Трубецкой.

— Поднимайтесь. Мы здесь освобождение Смоленска обсуждать решили или что?

— Ответа твоего ждем, господарь наш. Царь. Игорь Васильевич.

— Черт с вами. — Процедил. — Раз желаете, пишите письмо в Москву. Но Собор утвердить должен.

— Слава государю! — Трубецкой не спеша поднялся.

Люди вставали, начинали выкрикивать прославляющие речи. Шум в шатре поднялся невероятный. И за его стенами я слышал тоже ликовали люди. Видимо многие знали и понимали что происходит, и зачем полковники и воеводы собрались. Бойцы в войске еще с Воронежа давно за глаза называли меня царем. И судя по всему наконец-то слово превратилось в факт, который они открыто транслировали.

— Тихо! — Поднял я руку. — Тихо!

Голос раскатился по шатру. Люди замолкали, смотрели на меня.

— Ну коли царь, то слушать придется беспрекословно. А мы собрались говорить и дела решать, что для страны нужны и важны.

Десятки пар глаз уставились на меня. Все войско готовилось внемлить.

Черт. Вроде бы и не изменилось ничего. Но в душе груз ответственности прирос прилично.

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в шестнадцатом томе — https://author.today/reader/586534/5605109

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Нас ждет политика и поход на север.

П. С. Республика и граждане «Рес-публика-нцы» — я понимаю, что это очень маловероятный термин для того времени. И люди начала 17-го века на Руси, даже в Новгороде вряд ли могли бы говорить так. НО! Во-первых у нас все же жанр АИ. Во-вторых, это очень хорошо передает идею ослабления царской власти и взгляд на иную форму правления. По этому позволил себе такое допущение. В-третьих, есть некие идеи, которые хотелось бы показать. И республика их обозначает наиболее хорошо и емко.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.