Полгода.

Шесть месяцев, две недели и три дня. Ровно столько прошло с той ночи, когда она ушла. Я не считал. Врал себе, что не считал. Но цифры сами впечатывались в мозг каждый раз, когда я просыпался в пустой постели и смотрел на соседнюю подушку. На ней до сих пор иногда мерещился запах её шампуня. Или это я сходил с ума.

Пентхаус стал другим. Раньше он был моей крепостью. Местом, где я мог дышать, трахать, пить, жить так, как хочу. Теперь он был мавзолеем. Каждая комната напоминала о ней. Кухня — где она заваривала чай. Гостиная — где она сидела с книгой. Спальня — где я трахал её в последний раз, жёстко и без нежности, вымещая злость за четыре месяца лжи.

Я не искал её.

Первые недели после её исчезновения я звонил. Много. Слишком много. Её телефон был отключён. Маринка послала меня матом и сказала, что Ася уехала к матери. Адреса не дала. Я мог бы найти — связи, деньги, возможности. Но что я сказал бы ей? «Вернись, я был идиотом»? «Прости, что трахал другую за стеной, пока ты слышала»? «Я люблю тебя, но не могу простить»?

Я сам не знал, чего хочу. Поэтому просто ждал. И ждал. И она не возвращалась.

Месяц. Два. Три. Боль притупилась, но не исчезла. Я боксировал до кровавых костяшек. Пил до провалов в памяти. Трахал — много, грязно, без разбора. Брюнетки. Блондинки. Рыжие. Все, кто был хоть отдалённо похож на неё. Или наоборот — совсем не похож. Я пытался вытрахать её из головы. Не выходило.

Диман говорил: «Забудь. Баб полно». Игнат говорил: «Если любишь — борись». А я не знал, что делать. Поэтому делал то, что умел лучше всего, — разрушал себя.

На четвёртый месяц я прекратил пить. На пятый — перестал трахать всё, что движется. На шестой — почти убедил себя, что забыл. Почти.

А потом я увидел её.

Клуб «Platinum», пятница. VIP-зона. Я сидел с Диманом и Егором, потягивал виски и лениво сканировал танцпол. Музыка долбила басами, свет софитов резал глаза. Девушки извивались под ритм, парни пожирали их взглядами. Всё как обычно. Скука.

— Воронов, смотри, какая тёлка, — Диман толкнул меня локтем. — У бара. В красном.

Я глянул. И замер.

Сначала я не узнал её. Просто красивая девушка у барной стойки. Красный корсет, обтягивающий грудь и талию так, что дыхание перехватывало. Чёрные узкие джинсы, подчёркивающие каждый изгиб. Косуха, небрежно накинутая на плечи. Волосы — тёмные, длинные, волнами ниже лопаток. Губы — пухлые, накрашенные алым. Она стояла, опираясь локтем о стойку, и что-то говорила бармену. Улыбалась. Дерзко. Уверенно. Так, как улыбалась Чёртовка на тех фото, что когда-то сводили меня с ума.

А потом она повернула голову. И я увидел её глаза.

Ася.

Это была она. Но в то же время — не она. Та Ася, которую я знал, носила мешковатые кофты и очки в толстой оправе. Эта — была ослепительна. Опасна. Сексуальна до дрожи. Она стала той, кем была в переписке. Чёртовка. Живая. Настоящая.

Я смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Виски застыл в руке. Сердце колотилось где-то в горле. Она была здесь. В городе. В этом клубе. В десяти метрах от меня.

А потом я увидел его.

Макс Орлов.

Он подошёл к ней сзади. Положил руку на талию — собственнически, уверенно. Наклонился и поцеловал в шею. Она улыбнулась. Ему. Не мне.

Макс Орлов. Мой давний враг. Человек, с которым мы делили всё: деньги, тачки, популярность, девушек. Он всегда дышал мне в спину. Всегда хотел быть первым, но всегда оставался вторым. И вот теперь он стоял рядом с моей женщиной. И она улыбалась ему.

Внутри что-то оборвалось. И одновременно — взорвалось.

Я резко встал. Диман что-то крикнул, но я не слышал. Просто пошёл через толпу. Расталкивая людей, не видя ничего, кроме неё. Её красного корсета. Её алых губ. Его руки на её талии.

Я подошёл почти вплотную. Она заметила меня. Повернулась. И на секунду в её глазах мелькнуло что-то — тень прошлого. Страх? Радость? Я не понял. Но она быстро справилась. Улыбнулась — той самой дерзкой улыбкой Чёртовки.

— Привет, Артур, — сказала она.

Голос. Её голос. Тот самый, который я слышал в голосовых сообщениях. Только теперь — без фильтра. Живой. Настоящий.

— Ася, — сказал я. Имя далось с трудом.

— Давно не виделись.

Макс стоял рядом. Его рука всё ещё лежала на её талии. Он смотрел на меня с усмешкой. Победной. Самодовольной.

— Воронов, — кивнул он. — Ты знаком с моей девушкой?

Моей. Он сказал «моей». О ней. Об Асе. О Чёртовке. О женщине, которая была моей четыре месяца. И которую я потерял.

Я посмотрел на него. На его белокурые волосы. Татуировки, выползающие из-под ворота рубашки. На его холёное лицо с ямочкой на подбородке.

— Мы знакомы, — сказал я. Голос был чужим. Металлическим. — Близко.

Ася не отвела взгляд.

— Это было давно, — сказала она.

— Полгода — это не давно.

— Для меня — целая жизнь.

Макс переводил взгляд с меня на неё. Его улыбка стала шире. Он наслаждался. Ублюдок.

— Ладно, — сказал он. — Мы, пожалуй, пойдём. У нас ещё планы на ночь. — Он подчеркнул последнее слово так, что сомнений в значении не осталось.

Ася кивнула. Бросила на меня последний взгляд — короткий, непонятный. И ушла. С ним. Под руку. Из клуба. Из моей жизни. Снова.

Я стоял и смотрел им вслед. Толпа сомкнулась. Музыка гремела. А я не мог двинуться с места.

Она вернулась. Но не ко мне.

Я не помню, как добрался до пентхауса.

Помню только, что сидел в кресле у панорамного окна и смотрел на город. Виски закончился. Кулаки были разбиты — видимо, врезал кому-то в клубе. Или чему-то. Телефон валялся на полу. Экран треснул. Я не помнил, как это случилось.

В голове крутилось только одно: Ася и Макс. Его рука на её талии. Его губы на её шее. «Моя девушка». Она была с ним. Встречалась с ним. Спала с ним.

Я сжал пустой стакан. Стекло хрустнуло.

Она использовала меня. Тогда, четыре месяца назад. Чёртовка. Ася. Один человек. Она играла со мной. А теперь играет с ним. Или нет? Может, у них всё серьёзно? Может, она действительно забыла меня?

Нет. Я видел её глаза. На секунду — всего на долю секунды — в них мелькнуло что-то. То, что нельзя подделать. Она всё ещё чувствовала. Всё ещё помнила. Всё ещё была моей. Просто не хотела признавать.

Я встал. Прошёлся по тёмному пентхаусу. Остановился у двери в её бывшую комнату. Той, где она прожила три дня. Три дня, пока я не растоптал всё.

Дверь была закрыта. Я не заходил туда полгода. Но сейчас открыл.

Всё было как тогда. Пустая кровать. Шкаф. На стуле — забытая ею заколка. Маленькая, чёрная, простая. Я взял её. Сжал в ладони.

— Ты вернулась, — сказал я в пустоту. — Но я не знаю, зачем.

Ответа не было. Только тишина. Только город за окном. Только моё сердце, которое снова билось в ритме: «Верни её. Верни. Верни».

Я не знал, что буду делать. Знал только одно: я не отпущу её снова. Даже если для этого придётся разорвать Макса Орлова на куски.

Утром я позвонил Диману.

— Узнай всё об Орлове и Асе. Как давно вместе. Где живут. Что делают. Всё.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Воронов, она ушла. Полгода назад. Может, отпустишь?

— Нет.

Диман вздохнул.

— Ладно. Но если Орлов тебя опять отделает...

— Не отделает.

Я сбросил. Намотал бинты. Поехал в зал. Встал перед грушей. И начал бить.

Левый прямой. Правый кросс. Удар за ударом. Перед глазами — Макс. Его рука на её талии. Его «моя девушка». Его самодовольная ухмылка.

Я бил, пока костяшки не закровоточили. Пока пот не залил глаза. Пока в голове не осталось только одно слово: «Моя».

Она была моей. И будет. Чего бы мне это ни стоило.

Я вернулась в этот город в пятницу вечером.

Поезд прибыл в семь. Я вышла на перрон с одним чемоданом и дорожной сумкой через плечо. Вокзал гудел — люди спешили, обнимались, прощались. Я стояла у расписания и смотрела на табло, хотя мне не нужно было никуда ехать. Просто тянула время. Просто боялась.

Полгода. Шесть месяцев, две недели и три дня с той ночи, когда я ушла из его пентхауса под дождём. Я не считала. Но цифры сами отпечатались в памяти, как шрамы.

Мама встретила меня тогда на пороге — молча, без вопросов. Просто обняла и отвела в мою старую комнату. Я проплакала неделю. Потом ещё неделю просто лежала и смотрела в потолок. А потом встала. И начала меняться.

Сначала — внешность. Я выбросила очки. Купила линзы. Научилась краситься — не так, как раньше, робко, неуверенно, а по-настоящему. Смоки айс , стрелки, алые губы. Мама смотрела на меня и качала головой: «Ты стала другой». «Я стала собой», — отвечала я.

Я записалась в спортзал. Три раза в неделю — кардио, силовые, растяжка. Моё тело менялось. Талия стала тоньше, бёдра — округлее, руки — рельефнее. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Но мне нравилось. Впервые в жизни я себе нравилась.

Потом — гардероб. Я выбросила все мешковатые кофты. Все бесформенные джинсы. Все «серые» вещи, которые носила годами. Вместо них — корсеты, облегающие платья, косухи, узкие джинсы, юбки-карандаш. Красный. Чёрный. Белый. Цвета, которые кричали: «Я здесь. Я живая. Я настоящая».

Маринка приезжала ко мне дважды. Первый раз — в шоке. Второй — с восхищением. «Аська, ты стала бомбой», — сказала она. И я знала, что это правда.

Но внешность была только оболочкой. Внутри я всё ещё была той Асей. Которая любила его. Которая помнила каждое прикосновение. Которая просыпалась ночами от его голоса в голове.

Я не забыла Артура. Я пыталась. Честно пыталась. Но его лицо стояло перед глазами каждый раз, когда я закрывала их. Его голос звучал в ушах, когда я слышала низкие мужские тембры в толпе. Его прикосновения мерещились на коже, когда ветер касался шеи.

Я ненавидела его за ту ночь. За то, что он сделал со мной. За ту женщину, которую он трахал за стеной, пока я сидела в соседней комнате и слушала. За «ты моя игрушка». За холод. За грубость. За всё.

Но я всё ещё любила его. И именно поэтому вернулась.

Не ради мести. Не ради того, чтобы позлить. А чтобы доказать — ему и себе — что я больше не игрушка. Что я стала той, кем всегда была внутри. Чёртовкой. Женщиной, которая сводит с ума. Которая не просит. Которая берёт.

Макс Орлов появился в моей жизни случайно. Или не случайно.

Я знала, кто он. Знала о его войне с Артуром — Маринка рассказывала. Они делили всё: деньги, популярность, девушек. Макс всегда был вторым. Всегда догонял. Всегда хотел доказать, что он лучше.

Когда он подошёл ко мне в кофейне — за три месяца до возвращения, когда я приезжала в город на разведку, — я сразу поняла, кто передо мной. Блондин. Голубые глаза. Ямочка на подбородке. Белозубая улыбка. Татуировки на руках. Он был красив. По-другому, чем Артур. Светлее. Легче. Но в нём чувствовалась та же хищная энергия. Та же властность. Тот же голод.

— Ты Ася, — сказал он, ставя кофе на мой столик. — Бывшая Воронова.

— Бывшая, — подтвердила я.

— Я Макс. Орлов. Мы с Артуром... скажем так, конкуренты.

— Я знаю.

— Знаешь? — Он удивлённо поднял бровь. — Тогда ты понимаешь, почему я здесь.

— Понимаю. Хочешь его позлить.

— Хочу. Но ещё ты мне интересна. Сама по себе.

Я посмотрела на него. Оценивающе. Он выдержал взгляд. Не отвёл. Уже неплохо.

— Я не ищу отношений, — сказала я.

— Я тоже. Но можем попробовать.

— Зачем?

— Затем, что ты хочешь отомстить ему. А я хочу его уничтожить. Нам по пути.

Я задумалась. Это было цинично. Грязно. Но я больше не была серой мышью. Я была Чёртовкой. А Чёртовка играла грязно.

— Хорошо, — сказала я. — Попробуем.

Так начались наши странные отношения. Макс был внимательным, щедрым, страстным. Он дарил цветы, водил в дорогие рестораны, катал на спорткаре. Он был хорош в постели — жёсткий, властный, умелый. Но каждый раз, когда он касался меня, я думала об Артуре. Каждый раз, когда он входил в меня, я представляла другое лицо. Другие руки. Другие губы.

Макс знал. Или догадывался. Но ему было плевать. Ему нужен был трофей. Мне — оружие. Мы использовали друг друга. И это было честно.

Клуб «Platinum», пятница. Я стояла у бара, потягивала мохито и ждала Макса. Он должен был подойти позже.

На мне был красный корсет — тот самый, который я купила на прошлой неделе. Он обтягивал грудь и талию так, что мужчины оборачивались. Чёрные узкие джинсы. Косуха, небрежно накинутая на плечи. Волосы — длинные, тёмные, волнами. Губы — алые. Я знала, как выгляжу. И мне это нравилось.

Я знала, что он здесь.

Артур. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Это было как электрический разряд — воздух вокруг сгустился, музыка стала глуше, сердце забилось быстрее. Я повернула голову. И встретилась с ним взглядом.

Он сидел в VIP-зоне. С Диманом и Егором. Виски в руке. Чёрная футболка. Татуировки. Всё как прежде. Но что-то изменилось. Он выглядел старше. Жёстче. Под глазами — тени. На скулах — резкие линии. Он был всё так же красив. Но теперь в его красоте было что-то надломленное.

Он смотрел на меня. Не отрываясь. Я чувствовала этот взгляд кожей. Он прожигал. Раздевал. Уничтожал.

А потом он встал. И пошёл ко мне.

Моё сердце колотилось где-то в горле. Я сжала бокал. Пальцы дрожали. Но я не отвела глаз. Я — Чёртовка. Я не боюсь.

— Привет, Артур, — сказала я. Голос был ровным. Почти.

— Ася.

Он произнёс моё имя так, будто пробовал на вкус. Будто не верил, что я реальна.

— Давно не виделись.

В этот момент подошёл Макс. Я почувствовала его руку на своей талии. Собственническую. Крепкую. Он наклонился и поцеловал меня в шею — на глазах у Артура.

— Воронов, — кивнул он. — Ты знаком с моей девушкой?

Слово ударило хлыстом. Я видела, как дёрнулся Артур. Как его челюсть сжалась. Как пальцы сжали стакан с виски до побелевших костяшек.

— Мы знакомы, — сказал он. Голос был металлическим. Холодным. — Близко.

— Это было давно, — сказала я. — Для меня — целая жизнь.

Макс переводил взгляд с меня на Артура. Наслаждался. Я видела это по его улыбке.

— Мы, пожалуй, пойдём, — сказал он. — У нас ещё планы на ночь.

Он выделил последние слова. Чтобы добить. Чтобы Артур представил. Чтобы ему было больно.

Я позволила увести себя. Но у выхода обернулась. Всего на секунду. Наши взгляды встретились. И я увидела в его глазах то, что хотела увидеть. Ярость. Ревность. Голод.

Он всё ещё хотел меня. Всё ещё считал своей.

Это было только начало.

В машине Макса я молчала. Он вёл одной рукой, вторую положил мне на колено. Пальцы поглаживали джинсы. Он был доволен.

— Он чуть не разбил стакан, — сказал Макс. — Ты видела его лицо?

— Видела.

— Это было идеально. Спасибо.

— Не за что. Я сделала это не для тебя.

— Знаю.

Мы подъехали к его пентхаусу. Не такому, как у Артура, — другой район, другой стиль. Более современный. Более глянцевый. Макс любил показную роскошь.

Мы поднялись. Макс налил виски. Себе. И мне. Я взяла бокал. Сделала глоток. Алкоголь обжёг горло. Полгода назад я не пила — боялась повторить ту ночь. Но теперь всё иначе. Я больше не та серая мышь, которая теряет контроль от двух бокалов. Я знаю свою меру. И я люблю виски.

Макс усмехнулся.

— Раньше ты не пила , так много.

— Раньше я много чего не делала.

— Например?

— Например, не спала с врагами моего бывшего.

Он рассмеялся. Поднял бокал.

— За врагов.

— За нас.

Мы чокнулись. Я выпила до дна.

— Ты всё ещё любишь его, — сказал Макс. Это был не вопрос.

— Да.

— Но ты со мной.

— Да.

— Тебе не кажется это странным?

— Кажется. Но я так хочу.

Он поставил бокал. Подошёл. Взял моё лицо в ладони.

— Я знаю, что ты используешь меня, — сказал он. — Но мне плевать. Потому что я использую тебя тоже. Мы квиты.

— Честно.

— Честно.

Он поцеловал меня. Жёстко. Глубоко. Без нежности. Его руки скользнули по корсету, расстегнули крючки. Ткань слетела на пол. Я осталась в чёрном кружевном бюстгальтере. Он смотрел.

— Ты красивая, — сказал он. — Он был идиотом, что потерял тебя.

— Не надо о нём.

— Хорошо.

Он стянул бюстгальтер. Провёл ладонями по груди. Соски затвердели мгновенно. Я выгнулась. Он наклонился, провёл языком. Прикусил. Я застонала. Он продолжил — ниже, по животу, к джинсам. Расстегнул молнию. Стянул их вместе с трусиками. Я осталась полностью обнажённой. Он — всё ещё одетый. Это было унизительно. И возбуждающе одновременно.

— Ложись, — приказал он.

Я легла на кровать. Он навис надо мной. Поцеловал. Провёл рукой между ног. Я уже была влажной. Он вошёл пальцами. Сначала один. Потом два. Двигался медленно, ритмично. Я стонала, прикусив губу.

— Ты думаешь о нём? — спросил Макс.

— Нет.

— Врёшь.

Он вышел из меня. Расстегнул джинсы. Его член был твёрдым — длинный, толстый, с выступающей веной. Он не надел презерватив. Никогда не надевал. Я не просила. Это была часть игры.

Он вошёл резко. Глубоко. До упора. Я вскрикнула. Он зажал мне рот ладонью. Двигался быстро. Жёстко. Властно. Его бёдра бились о мои. Кровать скрипела. Я стонала ему в ладонь. И думала об Артуре.

— Кончай, — приказал Макс.

Я кончила. Волна накрыла — острая, горячая, до искр из глаз. Он кончил следом. С рычанием. Вышел. Лёг рядом.

Мы лежали в темноте. Дышали тяжело. Я смотрела в потолок. И видела другое лицо. Другие глаза. Другие руки.

— Ты всё ещё думаешь о нём, — сказал Макс.

— Да.

— Я знаю. Но однажды ты перестанешь.

Я ничего не ответила. Потому что знала: не перестану. Никогда.

Я ненавидел Артура Воронова с первого курса.

Не из-за денег — у меня их было не меньше. Не из-за тачек, не из-за тёлок, не из-за популярности. Просто потому, что он всегда был первым. Всегда. Смотрел на всех свысока, даже когда молчал. Даже когда просто стоял у окна с этим своим вечно скучающим лицом. Он был королём, а все остальные — свитой. И я был в этой свите. Пока не решил, что хватит.

Мы сцепились впервые на втором курсе. Какая-то вечеринка у Димана. Я тогда только начал набирать обороты — купил первую тачку, подкачался, забил рукава татуировками. Девушки начали смотреть на меня иначе. Не как на «ещё одного богатого мажора», а как на того, кто может посоперничать с самим Вороновым.

В тот вечер мы оба положили глаз на одну и ту же брюнетку. Она была моделью или хотела ею стать — не помню. Помню только, что она выбрала его. Как и все. Он даже не старался. Просто стоял с бокалом виски, смотрел сквозь неё, а она уже текла. Я подошёл, сказал что-то — она даже не обернулась.

— Не расстраивайся, Орлов, — бросил Артур через плечо. — Может, в следующий раз.

Это «может, в следующий раз» я запомнил навсегда. С этого момента началась наша война. Тихая, без драк — поначалу. Мы мерились тачками. Потом — девушками. Кого он бросал — подбирал я. Кого он хотел — я пытался увести. Получалось не всегда. Но когда получалось — я чувствовал триумф. Маленькую победу в большой войне.

А потом появилась Ася.

Я знал о ней раньше. Знал, что Воронов бегал за какой-то серой мышью с филфака. Знал, что параллельно переписывался с девушкой из Эдема по кличке Чёртовка. Знал, что в итоге они оказались одним человеком. Знал, чем всё закончилось — она ушла, он остался один. Полгода назад.

Когда я впервые увидел её в кофейне — ту самую Асю, из-за которой Воронов чуть крышу не снёс, — я не поверил. Передо мной сидела не серая мышь. Ослепительная брюнетка с алыми губами и взглядом, от которого у любого мужика встало бы. Красный топ, узкие джинсы, косуха. Она пила эспрессо и смотрела в телефон. Одна. Я подошёл.

— Ты Ася. Бывшая Воронова.

Она подняла глаза. И я увидел в них искру. Ту самую, которую Воронов, наверное, искал все эти месяцы. Огонь. Вызов. Она была Чёртовкой. Не серой мышью. Чёртовкой в чистом виде.

— Бывшая, — подтвердила она.

— Я Макс. Орлов. Мы с Артуром... скажем так, конкуренты.

— Я знаю.

Она знала. Это упрощало задачу. Я предложил сделку: она хочет отомстить — я хочу уничтожить Воронова. Нам по пути. Она согласилась. Быстро. Без раздумий. И это меня насторожило. Женщины не соглашаются на такое быстро, если у них нет своих причин.

Но мне было плевать. Она была красива. Опасна. И она была трофеем, который Воронов потерял.

Прошло три месяца.

Мы встречались. Я дарил ей цветы, водил в рестораны, трахал в своём пентхаусе. Она была горяча в постели — отзывалась на каждое прикосновение, стонала так, что соседи, наверное, вызывали охрану. Но в её глазах всегда было что-то другое. Что-то, чего я не мог достать. Как будто её тело было здесь, а мысли — где-то далеко.

Я знал, что она думает о нём. О Воронове. Даже когда я входил в неё, даже когда она кончала подо мной, даже когда кричала моё имя — она думала о нём. Я чувствовал это. Это бесило. Но и заводило одновременно. Потому что я тоже думал о нём. Каждый раз, трахая её, я представлял его лицо. Его ярость. Его бессилие. И это делало секс в десять раз острее.

В ту пятницу мы пошли в «Platinum». Я знал, что Воронов там. Знал, что он увидит нас. Специально пришёл позже — чтобы она успела побыть одна, чтобы он заметил её, чтобы подошёл.

Так и вышло.

Когда я вошёл в VIP-зону, Артур уже стоял рядом с ней. Я видел его лицо. Это было произведение искусства. Шок. Ярость. Ревность. Всё в одном флаконе. Я подошёл, положил руку на её талию — собственнически, как сделал бы это он. Поцеловал в шею. И сказал:

— Воронов. Ты знаком с моей девушкой?

«Моей». Слово ударило как пощёчина. Я видел, как он сжал стакан. Как побелели костяшки. Как дёрнулся мускул на скуле. Он был готов разорвать меня голыми руками. Но сдержался. Потому что она смотрела. Потому что он не хотел показывать слабость.

— Мы знакомы, — сказал он. — Близко.

— Это было давно, — добавила Ася. — Для меня — целая жизнь.

Она сыграла идеально. Холодно. Отстранённо. Как будто он был никем. Случайным знакомым. Прошлым, которое она выбросила.

Мы ушли. Я чувствовал его взгляд спиной. И улыбался.

В машине я положил руку на её колено.

— Ты видела его лицо?

— Видела.

— Он чуть стакан не разбил.

— Знаю.

— Ты молодец.

— Я знаю.

Она смотрела в окно. Её лицо было спокойным. Но я видел, как дрожат её пальцы на подлокотнике. Она всё ещё любила его. И это было моим главным козырем.

В пентхаусе мы выпили. Я трахнул её. Жёстко. Грубо. Она кончала и выгибалась. Но в конце, когда мы лежали в темноте, она смотрела в потолок. И я знал: она видит не меня.

— Ты всё ещё думаешь о нём, — сказал я.

— Да.

— Я знаю. Но однажды ты перестанешь.

Она ничего не ответила. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. Она не перестанет. Никогда.

Но мне было плевать. Потому что я не любил её. Она была оружием. Инструментом. Способом уничтожить врага. И пока этот инструмент работал — я был доволен.

Я лежал и думал о завтрашнем дне. О том, что Воронов не сдастся. Что он будет бороться. Что он попытается вернуть её. И я ждал этого. Потому что война только начиналась.

И на этот раз я собирался победить.

Я не спал до утра.

Сидел в кресле у панорамного окна и смотрел на город. Виски закончился ещё в час ночи. Курить бросил полгода назад, но сейчас хотелось до дрожи в пальцах. Телефон валялся на столе — экран треснутый, но работающий. Там было пусто. Ни сообщений, ни звонков. Я написал ей в час ночи — короткое: «Нам нужно поговорить». Она не ответила. И я не ждал.

Ася. Чёртовка. Один человек. В красном корсете и косухе. С алыми губами и дерзким взглядом. Она вернулась. Но не ко мне. К Максу Орлову. К моему врагу. К человеку, который дышал мне в спину с первого курса.

Я прокручивал в голове каждую секунду той встречи. Её лицо. Её голос: «Давно не виделись». Его рука на её талии. Его «моя девушка». Её улыбка — ему, не мне. И лёгкое, едва заметное дрожание её пальцев, когда я смотрел на неё.

Она нервничала. Она чувствовала. Она всё ещё была моей. Где-то глубоко. Под слоем косметики, под маской дерзости, под этой чёртовой косухой. Она была моей. Просто не хотела признавать.

Я встал. Прошёлся по пентхаусу. Включил кофемашину. За окном занимался серый рассвет. Город просыпался, не зная, что прошлой ночью моя жизнь перевернулась второй раз за год.

Я пил кофе и думал. Что теперь? Подойти к ней в колледже? Написать ещё раз? Вызвать Макса на разговор? Избить его? Все варианты были дерьмовыми. Но бездействовать я не мог.

Я набрал Димана. Он ответил после пятого гудка. Голос сонный, недовольный.

— Ты с ума сошёл? Семь утра, суббота.

— Ты обещал узнать.

— Что узнать?

— Про Асю и Макса.

Диман вздохнул. Я слышал, как он встаёт, как наливает воду.

— Я узнал. Они вместе три месяца. Сразу после её возвращения. Ну, не сразу — сначала она была у матери, потом вернулась. Он подкатил к ней в кофейне. С тех пор встречаются.

— Живут вместе?

— Нет. Она снимает квартиру на Чистых прудах. Но у него бывает часто. Он её везде таскает — рестораны, клубы, тусовки. Показывает, как трофей.

Я сжал кружку.

— Она знает о нашей войне?

— Знает. Он, похоже, сразу ей рассказал.

— И она всё равно с ним.

— Ну... — Диман замялся. — Слушай, Воронов. Я не хочу лезть, но... она использует его. Это очевидно. Она хочет тебя позлить. У неё получается.

Я молчал. Диман продолжил:

— Ты должен решить, чего ты хочешь. Вернуть её? Тогда борись. Отпустить? Тогда забудь. Но то, что ты делаешь сейчас — сидишь и страдаешь, — не работает.

— Я не страдаю.

— Ага, конечно.

— Спасибо за информацию.

— Не за что. И, Воронов... не наделай глупостей.

— Постараюсь.

Я сбросил.

Она снимала квартиру на Чистых прудах. Не в общаге. Не у меня. Отдельно. Сама. Это было на неё не похоже. Та Ася, которую я знал, не смогла бы жить одна. Она боялась всего — темноты, людей, жизни. Но эта новая Ася... она не боялась. Она была другой. И это заводило меня ещё сильнее.

Я открыл ноутбук. Забил в поиск: «Макс Орлов». Вылезли его соцсети. Открытый профиль. Фото с вечеринок. Фото с тачек. Фото с девушками. И среди них — она. Общие снимки. Вот они в ресторане. Вот в клубе. Вот он обнимает её за плечи. Вот она улыбается ему. Я вглядывался в её лицо. Искал фальшь. И находил. Её улыбка была красивой, но пустой. Как у актрисы на сцене. Она играла. Играла для меня. Потому что знала — я буду смотреть.

Я захлопнул ноутбук.

Если это игра — я принимаю правила.

Понедельник. Колледж. Я приехал рано — к первой паре. Оставил «Мерседес» на парковке. Вошёл в главный корпус. Студенты сновали туда-сюда. Кто-то здоровался, я кивал на автомате. Мысленно я был не здесь.

Я искал её глазами. И нашёл.

Она стояла у расписания с Маринкой. Говорили о чём-то, смеялись. На ней были чёрные узкие джинсы, белая блузка, заправленная спереди, и та же косуха. Волосы распущены. Губы — вишнёвые сегодня. Она выглядела... сногсшибательно. От неё невозможно было отвести взгляд. И я был не один такой — парни вокруг оборачивались, провожали её глазами. Моя серая мышь стала женщиной, на которую пялится весь колледж.

А потом появился он.

Макс Орлов. Блондин. Голубые глаза. Татуировки. Улыбка на пол-лица. Он подошёл к ней сзади. Обнял. Поцеловал в щёку. Она не отстранилась.

Меня переклинило.

Я пошёл к ним. Не быстро. Не на эмоциях. Медленно. Как хищник, который подбирается к добыче. Маринка заметила меня первой. Её глаза расширились. Ася обернулась. И замерла.

— Воронов, — сказал Макс. Его улыбка стала шире. — Какая встреча.

— Отойдём, — сказал я. Это был не вопрос.

— Зачем?

— Поговорить.

— У нас нет общих тем.

— Теперь есть.

Я смотрел на Асю. Она смотрела на меня. В её глазах было всё: страх, вызов, что-то ещё — то, что она прятала за дерзостью. Макс перехватил мой взгляд.

— Если хочешь поговорить о моей девушке, — сказал он, выделяя «моей», — то говори при ней.

— Твоей? — Я усмехнулся. — Ты уверен, что она твоя?

— А ты проверь.

Мы стояли в метре друг от друга. Я чувствовал, как внутри закипает ярость. Макс был ниже меня на пару сантиметров, но шире в плечах. Качок. Татуировки на руках — геометрия, линии, абстракция. Не как у меня — звери, пламя, драконы. У него был свой стиль. И свой гонор.

— Что тебе нужно, Воронов? — спросила Ася. Её голос был холодным. Но я слышал дрожь. Маленькую, почти незаметную. Но она была.

— Правду. Что между вами?

— Тебя это не касается.

— Касается. Ты была моей. Ты всё ещё моя.

— Я не вещь. Не игрушка. Я сама решаю, с кем быть.

— Ты выбрала его? — Я кивнул на Макса. — Серьёзно?

— А что не так? — вмешался Макс. — Я богат. Я красив. Я трахаю её так, как ты никогда не трахал.

Я дёрнулся. Ещё секунда — и я бы разбил его лицо прямо здесь, в коридоре, при всех. Но Ася шагнула вперёд. Встала между нами.

— Хватит, — сказала она. — Это колледж. Вы что, с ума сошли?

— Он начал, — сказал Макс.

— А я закончу, — сказал я. — Не здесь. Не сейчас. Но я закончу.

Я развернулся и пошёл. Слышал, как за спиной Макс что-то говорит ей. Как она отвечает. Но не разобрал слов.

Я шёл по коридору. Студенты расступались. Кто-то шептался. Кто-то снимал на телефон. Плевать. Пусть снимают. Пусть весь колледж знает: Воронов вернулся. И он не отдаст свою женщину никому. Даже если она сама этого не хочет.

После пары я не пошёл домой. Поехал в зал.

Игнат Петрович был на месте. Увидел меня — и сразу всё понял.

— Ты опять не спал.

— Нет.

— И опять из-за женщины.

— Да.

— Та самая? Которая пропала?

— Она вернулась.

Игнат хмыкнул.

— И ты рад?

— Я в ярости.

— Почему?

— Она с другим.

Игнат помолчал. Потом сказал:

— Знаешь, Воронов, если женщина вернулась и ты на неё злишься, — это хорошо. Значит, ты ещё не всё потерял. Хуже, когда тебе плевать.

— Мне не плевать.

— Я вижу. Тогда работай. Бей грушу. Выпускай пар. А потом думай головой, а не кулаками.

Я кивнул. Замотал бинты. Встал перед мешком.

И начал бить.

Левый прямой. Правый кросс. Хук слева. Апперкот. Мешок летал. Пот заливал глаза. Передо мной было лицо Макса. Его улыбка. Его «я трахаю её». Его руки на её талии. Я бил и бил, пока костяшки не закровоточили. Пока мышцы не загудели. Пока в голове не осталась только одна мысль: «Она моя. И я её верну».

После тренировки Игнат дал мне полотенце.

— Завтра приходи, — сказал он. — У тебя накопилось.

— Приду.

Я сел в машину. Завёл мотор. Долго сидел, глядя на закат. Потом взял телефон. Написал ей снова. Не в Эдем — его она, наверное, удалила. В обычный мессенджер.

Артур: Я не отступлю. Ты можешь быть с ним, можешь делать вид, что я тебе безразличен. Но я знаю правду. Ты всё ещё моя. И я докажу это.

Она прочитала. Не ответила. Но прочитала.

И этого было достаточно.

Пока.

Он написал мне в воскресенье вечером.

Я сидела в своей квартире на Чистых прудах — маленькой, но уютной, с видом на парк, — и перебирала вещи после выходных. Телефон завибрировал. Я глянула на экран. Артур. Сердце пропустило удар. Я не открывала сообщение минуту. Две. Три. Просто смотрела на его имя.

Потом открыла.

Артур:Я не отступлю. Ты можешь быть с ним, можешь делать вид, что я тебе безразличен. Но я знаю правду. Ты всё ещё моя. И я докажу это.

Я прочитала. Потом ещё раз. И ещё. Внутри всё перевернулось. Он не отступил. Он боролся. Он хотел меня. Даже после всего. Даже после того, как я ушла. Даже после Макса.

Я хотела ответить. Набрала: «Ты опоздал». Стёрла. «Я не твоя». Стёрла. «Докажи». Стёрла. Я не знала, что написать. Потому что любое слово было бы ложью.

Он был прав. Я всё ещё была его. Где-то глубоко. Под корсетами, под косухой, под алой помадой. Я всё ещё принадлежала ему. И ненавидела себя за это.

Я отложила телефон. Не ответила. Пусть думает. Пусть ждёт. Пусть мучается. Как я мучилась все эти полгода.

Утро понедельника встретило меня серым небом и моросящим дождём.

Я стояла перед зеркалом и разглядывала свой арсенал. Чёрные узкие джинсы — облегающие, подчёркивающие каждый изгиб. Чёрная облегающая майка — тонкая, с глубоким вырезом, открывающая ключицы и намёк на грудь. Сверху — косуха, небрежно наброшенная на плечи. Волосы распустила — длинные, тёмные, волнами ниже лопаток. Губы накрасила вишнёвым — цвет, который кричал: «Я опасна». В уши вдела крупные серебряные кольца. На запястье — тонкий браслет, подарок Макса. Красивый. Дорогой. Я носила его не из чувств, а как напоминание: я больше не та Ася. Я — Чёртовка. И я играю по своим правилам.

Колледж встретил меня суетой и гулом голосов. Я вошла в главный корпус и сразу почувствовала взгляды. Они были повсюду — парни провожали меня глазами, девушки перешёптывались. Полгода назад я была невидимкой. Серой мышью, которую никто не замечал, которую толкали в коридорах и не извинялись. Теперь всё иначе. Теперь я шла, и толпа расступалась. Не из страха — из любопытства. Из восхищения. Из зависти.

Я поймала своё отражение в стеклянной двери. И улыбнулась. Да. Это была я. Новая Ася. Или старая Чёртовка. Или и то, и другое.

Маринка ждала меня у доски с расписанием. Она стояла, скрестив руки, и выглядела так, будто готова была драться с каждым, кто посмеет на меня косо посмотреть. Увидела меня — и присвистнула.

— Ну ни хрена себе. Ты каждый день выглядишь как на обложку. Не устала?

— Нет. Это моя броня.

— Броня? Скорее оружие массового поражения. Ты видела, как на тебя пялятся?

— Видела.

— А Воронова ещё нет. Но его тачка на парковке. Так что жди.

Я сделала глубокий вдох.

— Я готова.

— Уверена?

— Уверена.

Я отошла к расписанию, сделала вид, что изучаю изменения в парах. На философию поставили нового препода, литературу перенесли на четверг. Я скользила глазами по строчкам, но не видела ни слова. Все мысли были о нём. Об Артуре.

Он вошёл в корпус через пять минут. Я не видела его — стояла спиной. Но почувствовала. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, наэлектризованным. Сердце забилось быстрее. Ладони вспотели. Чёрт. Я всё ещё реагировала на него как девчонка. Как та серая мышь, которая краснела от одного его взгляда.

Я медленно повернулась. И увидела его.

Он стоял у входа. Чёрная футболка, обтягивающая грудь и плечи. Тёмные джинсы. Татуировки змеились по рукам, выглядывали из-под ворота. Лицо — чистое, резкое, с острыми скулами и тёмными глазами. Он был таким же, как прежде. Но что-то изменилось. Что-то в выражении. Что-то во взгляде. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. Будто пил. Будто дрался. Будто страдал.

И от этого он был ещё опаснее.

Он заметил меня. И пошёл. Медленно. Как хищник. Студенты расступались перед ним — кто-то из уважения, кто-то из страха. Он не смотрел ни на кого. Только на меня.

Я выпрямилась. Подняла подбородок. Включила Чёртовку. Лёд во взгляде. Усмешка на губах. Никакого страха. Только вызов.

— Привет, — сказал он. Голос был низким, чуть хриплым.

— Привет.

— Ты изменилась.

— Ты уже говорил это. В пятницу. В клубе.

— Повторю. Ты изменилась. Внешне. А внутри?

— Внутри я тоже другая.

— Не верю.

— Твои проблемы.

Он стоял близко. Слишком близко. Я чувствовала его запах — знакомый, пробирающий до мурашек. Хвоя, кожа, что-то мускусное, его собственное. Тот самый запах, который я помнила с первой ночи. С первой близости. С каждого раза, когда он прижимал меня к стене.

Его глаза сканировали моё лицо. Задержались на губах. Опустились ниже — на шею, ключицы, грудь под майкой. Он смотрел так, будто раздевал. И я чувствовала, как внутри всё горит. Но не показала.

— Что тебе нужно, Артур?

— Правду.

— Ты её уже знаешь. Я сказала тебе всё тогда. Полгода назад. В общаге. Ты помнишь.

— Помню.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что я хочу услышать это снова. От тебя. Сейчас.

Я смотрела на него. Он был серьёзен. Никакой усмешки. Никакой игры. Только голод. Только боль. Только желание.

— Я не твоя игрушка, — сказала я тихо. — Я больше не та Ася. Я другая. И ты не можешь просто прийти и забрать меня, как вещь.

— Я и не собираюсь.

— Тогда что?

— Я собираюсь вернуть тебя. По-настоящему. Без игр. Без лжи.

— Слова. Только слова.

— Дела будут.

Он развернулся и пошёл. Я стояла, глядя ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле. Маринка подошла сзади.

— Что это было?

— Кажется, он объявил войну.

— Кому? Максу?

— Нет. Мне.

Я пошла на пару. Ноги дрожали. Внутри всё горело. Он хотел меня. Он боролся. Но я ещё не была готова сдаться. Игра только начиналась.

На большой перемене я столкнулась с Максом.

Он ждал меня у столовой. Прислонился к стене, скрестив руки на груди. Белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая татуированные предплечья. Джинсы. Улыбка на пол-лица. Но улыбка была натянутой. Я заметила это сразу.

— Привет, красавица.

— Привет.

Он обнял меня. Прижал к себе. Поцеловал в висок. Я позволила.

— Как прошла встреча с Вороновым?

— Ты видел?

— Конечно. Полколледжа видело. Вы стояли и пожирали друг друга глазами. Это было... — Он замолчал. Улыбка исчезла. Я увидела, как дёрнулся мускул на его скуле. — Ты смотрела на него.

— Это часть игры.

— Игра игрой, но ты смотрела на него так, будто всё ещё хочешь его.

— Макс...

— Я не слепой, Ася. Я видел твои глаза. Ты можешь врать ему, врать себе. Но не мне.

Он отвернулся. Сжал челюсти. Я видела — он злится. Не как стратег, у которого что-то пошло не по плану. Как мужчина, которому только что напомнили: женщина, которую он считает своей, всё ещё принадлежит другому.

— Ты ревнуешь? — спросила я.

— Нет.

— Врёшь.

Он резко повернулся. Схватил меня за запястье. Не грубо. Но крепко.

— Я не ревную, — сказал он тихо. — Просто не люблю, когда мою женщину лапают глазами. Даже если это Воронов. Особенно если это Воронов.

— Я не твоя женщина.

— Сегодня — моя. Ты сама согласилась.

— Я согласилась на игру. Не на ревность.

Он отпустил запястье. Провёл ладонью по волосам.

— Ладно. Забудь. Я просто не выспался. Идём, кофе попьём.

Мы пошли в столовую. Он держал меня за руку. Но его пальцы были напряжены. Я чувствовала это. Он злился. И ревновал. По-настоящему. А значит, игра становилась опаснее. Для всех.

В столовой мы сели за столик. Он заказал два кофе. Молчал. Я тоже молчала. Потом он сказал:

— Ты всё ещё любишь его?

Я подняла глаза.

— Это не твоё дело.

— Ошибаешься. Это моё дело. Потому что я с тобой. Потому что он мой враг. И потому что я хочу знать, ради чего я вообще в это ввязался.

— Ты ввязался, чтобы уничтожить его.

— Да. Но теперь... — Он осёкся. Посмотрел в окно. — Теперь всё сложнее.

— Что сложнее?

— Ты.

Я замерла.

— Что — я?

— Ты мне нравишься, Ася. По-настоящему. Не как трофей. Не как способ позлить Воронова. Ты. Сама по себе.

Я не знала, что сказать. Это не входило в мой план. Макс должен был быть холодным стратегом. Инструментом. Как и я для него. Но сейчас он сидел передо мной и признавался в чувствах. И это меняло всё.

— Макс, я...

— Ничего не говори. Я знаю. Ты его любишь. Но я не отступлю. Я докажу тебе, что я лучше.

— Это не соревнование.

— Для меня — соревнование. Вся моя жизнь — соревнование с ним. Но сейчас... сейчас мне плевать на него. Мне важна ты.

Он встал. Бросил деньги на стол.

— Увидимся вечером.

И ушёл. Я осталась сидеть. Кофе остыл. Внутри всё перемешалось. Артур. Макс. Один хотел вернуть меня. Другой — завоевать. И оба не знали, что я всё ещё принадлежу только себе.

Пока.

Вечером я сидела в своей квартире. Одна. За окном шумел город. Я пила виски. Телефон молчал.

Я думала о сегодняшнем дне. Об Артуре. О его «я собираюсь вернуть тебя». О Максе. О его «ты мне нравишься». И о себе. О той Асе, которая пряталась за очками и мешковатой кофтой. И о той, которая сейчас носила косуху и алую помаду. Кто я? Где настоящая?

Я не знала. Но знала одно: игра только началась. И я буду играть до конца. По своим правилам.

Телефон завибрировал. Артур.

Артур:Я не знаю, что ты чувствуешь сейчас. Может, ненависть. Может, обиду. Может, ничего. Но я знаю, что чувствую я. Я люблю тебя. Всё ещё. Несмотря ни на что.

Я смотрела на сообщение. Потом набрала ответ:

Ася:Докажи.

И отложила телефон.

Я ревновал.

Это чувство подкралось незаметно, как змея. Сначала я думал, что это просто азарт — спортивный интерес, желание утереть Воронову нос. Но когда я увидел их сегодня в коридоре — как они стояли в полуметре друг от друга, как она смотрела на него, как он пожирал её глазами, — внутри что-то сжалось. Не от злости на него. От страха потерять её.

И это бесило больше всего.

Я, Макс Орлов, никогда не ревновал. Я всегда был тем, кого добиваются, а не тем, кто боится. Девушки сами вешались на меня — деньги, внешность, тачка, статус. Я мог выбрать любую. Но выбрал её. Асю. Бывшую Воронова. Трофей. Оружие. Инструмент.

Так я думал в начале. Но теперь всё изменилось.

Она сидела напротив меня в столовой — в этой чёртовой облегающей майке, с этими вишнёвыми губами, с этими серебряными кольцами в ушах. Она была красива. До боли. До скрежета в зубах. Но смотрела она не на меня. Даже когда я говорил, даже когда держал её за руку, её мысли были где-то далеко. С ним. С Вороновым.

— Ты всё ещё любишь его? — спросил я.

— Это не твоё дело.

— Ошибаешься. Это моё дело. Потому что я с тобой.

Она подняла глаза. В них был вызов. Тот самый, который я видел в первую встречу. Огонь. Но сейчас он жёг меня.

— Ты ввязался, чтобы уничтожить его, — сказала она.

— Да. Но теперь всё сложнее.

— Что сложнее?

— Ты. Ты мне нравишься, Ася. По-настоящему.

Она замерла. Я видел — не ожидала. И это задело ещё сильнее.

— Макс, я...

— Ничего не говори. Я знаю. Ты его любишь. Но я не отступлю.

Я встал. Бросил деньги на стол. И ушёл.

Потому что ещё минута — и я бы наговорил лишнего. Или сделал бы что-то, о чём пожалел бы.

Весь оставшийся день я был сам не свой. Сорвал встречу с партнёрами. Пропустил тренировку. Просто катался по городу, слушал музыку и пытался выкинуть из головы её глаза. Не вышло.

Вечером я поехал к ней. Без предупреждения.

Она открыла дверь. Всё та же майка, джинсы, босиком. Волосы собраны в небрежный пучок. Без макияжа. И всё равно — сногсшибательная.

— Макс? Ты чего?

— Соскучился.

Я вошёл. Не ждал приглашения. Квартира была маленькой, но уютной. Её запах повсюду — что-то сладкое, цветочное.

— Ты злишься на меня? — спросила она.

— Нет. На себя.

— За что?

— За то, что позволил себе чувства.

Я подошёл. Близко. Взял её лицо в ладони.

— Ты понимаешь, что ты делаешь со мной? — спросил я.

— Нет.

— Лжёшь.

Я поцеловал её. Жёстко. Глубоко. Она ответила — не сразу, но ответила. Её руки легли на мои плечи. Я прижал её к стене. Почувствовал её дыхание — частое, горячее.

— Ты думала о нём? — спросил я, оторвавшись от её губ.

— Что?

— Сегодня. Когда я целовал тебя в столовой. Ты думала о нём?

— Макс...

— Отвечай.

Она смотрела на меня. В её глазах что-то мелькнуло. Вина? Сожаление? Или просто усталость?

— Да, — сказала она тихо. — Думала.

Я сжал челюсти. Внутри всё закипело. Не на неё — на себя. За то, что не могу вырвать его из её головы. За то, что он всегда там, даже когда она со мной.

Я снова поцеловал её. Ещё жёстче. Мои руки скользнули по её телу — по талии, по бёдрам. Я подхватил её и понёс в спальню. Бросил на кровать. Она смотрела на меня снизу вверх. Глаза горели. Она хотела. И я хотел. Но где-то внутри знал: даже сейчас она думает о нём.

— Сними майку, — приказал я.

Она стянула майку через голову. Под ней — чёрное кружево. Грудь вздымалась. Я смотрел.

— Ты красивая. Очень. Но ты всё ещё его.

— Я не вещь.

— Знаю. Но я хочу, чтобы ты была моей. Хотя бы на эту ночь.

Я стянул с неё джинсы. Трусики — тоже кружевные, чёрные. Я провёл пальцем по ткани. Она была влажной. Уже. Это завело ещё сильнее.

— Ты течёшь, — сказал я.

— Да.

— Для меня или для него?

— Для тебя. Сейчас — для тебя.

Я не поверил. Но сделал вид, что поверил. Стянул рубашку. Джинсы. Боксеры. Мой член был твёрдым — пульсировал, требовал. Я навис над ней. Вошёл пальцами. Она застонала. Я двигал ими медленно, ритмично, наблюдая за её лицом. Она закрыла глаза.

— Смотри на меня, — приказал я.

Она открыла глаза.

— Думай обо мне. Только обо мне.

— Да.

Я вошёл. Резко. Глубоко. Она вскрикнула. Я зажал ей рот ладонью. Двигался быстро, жёстко, властно. Кровать скрипела. Её стоны заполняли комнату. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Но я знал: она видит не меня. Она видит его.

— Кончай, — прорычал я.

Она кончила — с криком, заглушённым моей ладонью. Тело билось подо мной. Я кончил следом. Вышел. Лёг рядом.

Мы лежали в темноте. Дышали тяжело.

— О ком ты думала? — спросил я.

— О тебе.

— Врёшь.

Она повернулась. Посмотрела на меня.

— Ты просил думать о тебе. Я думала.

— Но его не забыла.

— Нет. Не забыла.

Я закрыл глаза. Вот она — правда. Горькая. Жёсткая. Она была со мной. Но принадлежала ему. Всегда.

— Я хочу, чтобы ты забыла его, — сказал я.

— Я пытаюсь.

— Пытайся усерднее.

Я притянул её к себе. Она не сопротивлялась. Положила голову мне на грудь. Её дыхание стало ровным. Через минуту она уснула. А я лежал и смотрел в потолок.

Я ревновал. Впервые в жизни.

И это чувство мне не нравилось.

Утром я проснулся рано. Она ещё спала. Я смотрел на неё. На её лицо — беззащитное, спокойное. На её губы. На ресницы. Она была красива. Но она была не моей.

Я встал. Оделся. Написал записку: «Позвони, когда проснёшься». И ушёл.

В машине я долго сидел, глядя на серое небо. Воронов хотел вернуть её. Я хотел её завоевать. А она... она хотела его. Всегда.

Но я не сдамся. Я никогда не сдавался.

Война только начиналась.

— Ты проиграл.

Диман сидел на скамье у ринга и лениво потягивал энергетик. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я ненавидел больше всего, — с жалостью. Как будто я был смертельно болен и отказывался это признавать.

— Я не проиграл, — сказал я, заматывая бинты.

— Она с Орловым. Три месяца. Он её трахает, водит по ресторанам, дарит цацки. Вчера они вместе ушли из столовой. Я видел.

— И что?

— И то, что ты сидишь тут, бьёшь грушу и делаешь вид, что тебе плевать. Но тебе не плевать.

Я затянул бинт. Потом ещё один. Пальцы дрожали от злости, которую я пытался запереть внутри. Диман был прав. Мне было не плевать. Мне было хреново так, как никогда за последние полгода. Но я не собирался это показывать. Даже ему.

— Ты закончил? — спросил я.

— Нет. Я хочу понять. Чего ты добиваешься? Ты реально думаешь, что она бросит Орлова и вернётся к тебе?

— Да.

— После всего, что ты сделал?

Я замер. Бинт в руке натянулся до предела.

— Я знаю, что я сделал.

— Ты трахнул другую за стенкой, пока она сидела в соседней комнате и слушала. Ты назвал её игрушкой. Ты...

— Я знаю! — Я развернулся. Голос сорвался на крик. — Я знаю, что я сделал. Я живу с этим полгода. Каждый день. Каждую ночь. Я не могу уснуть, потому что вижу её лицо. Я не могу трахаться, потому что чувствую её запах. Я не могу дышать, потому что она забрала весь воздух, когда ушла.

Диман замолчал. Поставил банку на скамью.

— Тогда почему ты просто не подойдёшь к ней и не скажешь это?

— Я уже сказал. Сегодня утром. В коридоре.

— И?

— Она сказала: «Докажи».

— Ну так докажи.

— Я пытаюсь.

— Нет. Ты пытаешься запугать Орлова и вернуть её силой. А ей нужно другое.

— Что?

— Не знаю. Но точно не это.

Я отвернулся. Подошёл к груше. Начал бить. Левый прямой. Правый кросс. Удар за ударом. Диман за спиной молчал. Я бил и думал о ней. Об Асе. О том, как она смотрела на меня сегодня — холодно, отстранённо, но с искрой где-то глубоко. «Докажи». Она бросила мне вызов. И я должен был его принять.

Через полчаса я остановился. Пот заливал глаза. Костяшки саднили. Я опустился на скамью. Диман протянул мне полотенце.

— Ты её любишь? — спросил он.

— Да.

— Сильно?

— До безумия.

— Тогда не сдавайся. Но не дави. Она не та серая мышь, которая краснела от твоего взгляда. Она другая. С ней нужно иначе.

— Как?

— Уважать. Ждать. Быть рядом. Не требовать.

Я усмехнулся.

— Ты стал психологом?

— Нет. Просто я видел, как ты страдаешь все эти полгода. И я не хочу, чтобы это продолжалось.

Я кивнул. Хлопнул его по плечу.

— Спасибо.

— Не за что. И, Воронов... если Орлов опять будет выпендриваться — дай ему в морду. Только не при ней.

— Договорились.

Игнат Петрович появился, когда Диман уже ушёл. Он оглядел меня, мои разбитые костяшки, мой потный вид.

— Опять?

— Да.

— Она вернулась?

— Да.

— С другим?

— Да.

Игнат хмыкнул.

— Плохо.

— Знаю.

— Но не смертельно. Если любишь — борись. Только не кулаками. Кулаками ты уже пробовал — не помогло.

— А что поможет?

— Терпение. И правда. Скажи ей то, что никогда не говорил.

Я задумался. Что я никогда ей не говорил? Я говорил «ты моя», «я тебя хочу», «я тебя не отпущу». Но я никогда не говорил: «Я ошибся. Прости». Я никогда не признавал свою вину. Всегда давил. Всегда требовал. Всегда считал, что она должна быть моей по праву.

Может, Диман и Игнат были правы. Может, пришло время измениться.

Я взял телефон. Написал ей короткое:

Артур:Я был неправ. Полгода назад. Я был жесток, груб и слеп. Я не ценил тебя. Я прошу прощения. Не для того, чтобы ты вернулась. Просто чтобы ты знала.

Отправил. И стал ждать.

Ответ пришёл через час.

Ася:Я знаю. Но прощение нужно заслужить.

Я прочитал. Улыбнулся. Не «нет». Не «оставь меня в покое». «Нужно заслужить». Значит, шанс был. Маленький. Но был.

Артур:Я заслужу.

Она не ответила. Но я знал: она прочитала. И думала. Этого было достаточно.

На сегодня.

Вечером я сидел в пентхаусе. Один. Город за окном мерцал огнями. Я пил виски и думал о ней. О том, как она изменилась. О том, как смотрела на меня. О том, как сказала: «Докажи».

Она стала другой. Сильной. Дерзкой. Опасной. Она больше не была серой мышью. Она была Чёртовкой — той самой, которую я искал четыре месяца. И теперь, когда я нашёл её, я должен был заслужить её снова.

Я не знал, сколько времени это займёт. Но я знал точно: я не отступлю.

Потому что она была моей. Всегда была. И всегда будет.

Он попросил прощения.

Я перечитывала сообщение Артура снова и снова, сидя на подоконнике в своей квартире. «Я был неправ. Полгода назад. Я был жесток, груб и слеп. Я не ценил тебя. Я прошу прощения. Не для того, чтобы ты вернулась. Просто чтобы ты знала». Это было не похоже на него. Артур Воронов не извинялся. Никогда. Ни перед кем. А тут — целое признание. Значит, он действительно менялся. Или делал вид, что менялся.

Я ответила коротко: «Я знаю. Но прощение нужно заслужить». Пусть старается. Пусть доказывает. Я больше не собиралась падать в его объятия по первому зову. Хватит. Я не та Ася, которая таяла от одного его взгляда. Теперь пусть он тает.

Утро вторника встретило меня солнцем — редким для этого города. Я оделась тщательно: чёрная облегающая майка с глубоким вырезом, узкие джинсы, косуха. Волосы распустила. Губы — алые, как в тот первый вечер в клубе. Я знала, что Артур будет в колледже. Знала, что он будет смотреть. И хотела, чтобы он смотрел. Чтобы видел, что потерял. Чтобы жалел.

В колледже я встретила Макса у входа. Он ждал меня, прислонившись к своей тачке — серебристому «Порше». Белая рубашка, джинсы, татуировки на предплечьях. Увидел меня — улыбнулся. Но улыбка была уже не такой лёгкой, как раньше. В ней появилось что-то собственническое. Что-то, что говорило: «Она моя, и я не отдам».

— Доброе утро, красавица.

— Доброе.

Он обнял меня. Поцеловал. На этот раз — в губы. Долго. Демонстративно. Я знала, что Артур, скорее всего, уже здесь. Знала, что он может увидеть. И Макс знал. Это была часть игры.

— Ты сегодня особенно хороша, — сказал он, отстраняясь. — Для кого наряжалась? Для меня или для него?

— Для себя.

— Правильный ответ.

Он взял меня за руку, и мы пошли в корпус. Студенты оборачивались. Девушки шептались. Парни провожали меня взглядами. Я чувствовала себя хозяйкой этого места. И мне это нравилось.

Артура я увидела в столовой. Он сидел с Диманом, но не ел — просто пил кофе и смотрел в одну точку. Когда мы с Максом вошли, он поднял глаза. И я увидела, как его лицо окаменело. Как сжались челюсти. Как пальцы стиснули стакан.

Макс заметил это. И решил подыграть.

Мы взяли подносы. Прошли мимо его столика. Макс положил руку мне на талию. Остановился.

— Воронов, — кивнул он.

— Орлов, — ответил Артур.

Их взгляды встретились. Воздух между ними искрил. Я стояла рядом и чувствовала это напряжение. Два хищника. Два врага. И я между ними.

— Неплохо выглядишь, — сказал Макс. — Для человека, который проиграл.

— Я ещё не проиграл.

— Это вопрос времени.

Макс наклонился и поцеловал меня. Медленно. Глубоко. На глазах у Артура. Его губы были требовательными. Одна рука держала меня за талию, вторая легла на затылок. Я ответила. Потому что это была игра. Потому что я должна была.

Когда он оторвался, я глянула на Артура. Его лицо было бледным. Желваки ходили. Но он сдержался. Ни слова. Ни движения. Только взгляд — тяжёлый, тёмный, полный ярости.

— Идём, — сказал Макс и увёл меня за дальний столик.

Мы сели. Он был доволен. Я видела это по его улыбке.

— Ты видел его лицо? — спросил Макс.

— Видела.

— Он был готов разорвать меня голыми руками. Но сдержался. Это новое.

— Он изменился.

— Или притворяется. Но это неважно. Важно, что он страдает. Продолжай в том же духе.

Я кивнула. Но внутри всё было сложнее. Я видела лицо Артура. И мне было больно. Но я не показала этого. Ни Максу. Ни ему. Никому.

Вечером Макс приехал ко мне.

Я ждала его. Знала, что после сегодняшнего он захочет большего. Не просто секса. Подтверждения. Что я с ним. Что он побеждает. Что Воронов остался в прошлом.

Он вошёл без стука. Мы уже давно перешли эту границу. Я стояла у окна, пила виски. Он подошёл сзади. Обнял. Поцеловал в шею.

— Ты сегодня была великолепна, — прошептал он. — Он весь день ходил как в воду опущенный.

— Ты следил?

— Нет. Диман рассказал. Сказал, что Воронов после столовой пошёл в зал и два часа молотил грушу.

Я промолчала. Представила Артура в зале — потного, злого, бьющего по мешку снова и снова. И внутри что-то сжалось. Но я отогнала это чувство.

— Ты думаешь о нём? — спросил Макс, разворачивая меня к себе.

— Нет.

— Врёшь.

— Ты опять?

— Да. Я хочу, чтобы ты думала обо мне. Только обо мне.

Он поцеловал меня. Жёстко. Его руки скользнули под майку. Сжали грудь. Я застонала. Он подхватил меня и понёс в спальню. Бросил на кровать. Стянул майку. Джинсы. Бельё. Осталась только я.

— Ты красивая, — сказал он. — Самая красивая из всех, кого я знал.

— Слова.

— Дела будут.

Он разделся. Его тело было совершенным — накачанные плечи, рельефный пресс, татуировки на груди и руках. Член уже стоял — твёрдый, пульсирующий. Он навис надо мной. Вошёл пальцами — проверил. Я была влажной.

— Ты течёшь для меня? — спросил он.

— Да.

— Только для меня?

— Да.

Я снова врала. Но ему было плевать. Он хотел верить.

Он вошёл резко. Глубоко. Я вскрикнула. Он зажал мне рот ладонью — его любимый жест. Двигался быстро. Жёстко. Ритмично. Кровать скрипела под нами. Его дыхание было горячим на моей шее. Его пальцы сжимали мои бёдра. Я обхватила его ногами и двигалась в такт.

— Ты моя, — рычал он. — Скажи это.

— Я твоя.

— Ещё.

— Я твоя.

Он кончил первым. Громко. С рычанием. Вышел. Перевернул меня на живот. Вошёл снова — на этот раз медленнее, глубже. Его пальцы вцепились в мои ягодицы. Я стонала в подушку. Он наклонился к уху.

— Ты кончишь для меня. Только для меня.

И я кончила. Волна накрыла — острая, горячая, до искр из глаз. Я забыла, где я. Забыла, с кем я. На секунду мне показалось, что это он. Артур. Что это его руки. Его тело. Его голос.

А потом Макс лёг рядом, и реальность вернулась.

— Хорошо? — спросил он.

— Да.

— Ты думала о нём?

— Нет.

— Врёшь.

— Зачем тогда спрашиваешь?

— Чтобы знать правду.

Я повернулась к нему.

— Правда в том, что я с тобой. Здесь и сейчас. Этого достаточно?

Он смотрел на меня. В его голубых глазах была буря. Ревность. Гнев. Страсть. Всё смешалось.

— Пока да, — сказал он. — Но я хочу большего. Я хочу, чтобы ты забыла его. Полностью. Навсегда.

— Я пытаюсь.

— Пытайся усерднее.

Он притянул меня к себе. Я закрыла глаза. И снова увидела Артура. Его тёмные глаза. Его татуировки. Его «я прошу прощения».

Я не могла забыть. Никак.

Я видел, как он целовал её.

В столовой. При всех. При мне. Его рука на её талии — собственническая, уверенная. Его губы на её губах — медленно, глубоко, демонстративно. Она ответила. Не отстранилась. Не ударила. Ответила. Её руки легли на его плечи, её тело прижалось к его телу, её глаза закрылись — как когда-то закрывались для меня.

Я сидел за столиком у окна и смотрел. Стакан с кофе в моей руке дрогнул. Пальцы сжались сами собой — я не контролировал. Стекло хрустнуло. Тонкая трещина побежала по стенке. Горячая жидкость потекла по пальцам, обожгла кожу. Я даже не почувствовал. Всё, что я чувствовал, — это как внутри что-то рвётся. Медленно. Беззвучно. Как старая ткань, которую тянут в разные стороны.

Диман что-то говорил. Его голос доносился откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Я не слышал. Не мог слышать. Весь мир сузился до одной картинки: Макс Орлов целует Асю. Мою Асю. Мою Чёртовку. Мою женщину. А она позволяет.

— Воронов. — Диман тронул меня за плечо. — Ты слышишь меня?

— Да.

— Стакан разбил.

Я опустил глаза. По пальцам текла кровь — маленький порез от осколка. Кофе смешался с кровью, превратился в бурую жижу на белой скатерти. Я разжал ладонь. Осколки упали на стол.

— Куплю новый.

— Да плевать на стакан! Ты как?

— Нормально.

— Ты не нормально. Ты бледный как смерть и только что раздавил стеклянный стакан голой рукой. Пойдём, выйдем.

— Я сказал — нормально.

Я встал. Вытер руку салфеткой. Пореза был неглубоким — кровь уже останавливалась. Я посмотрел на них. Макс что-то шептал ей на ухо. Она улыбалась. Улыбалась ему. Не мне.

— Пойдём, — сказал Диман настойчивее. — Тебе нужно проветриться.

Я позволил увести себя из столовой. Мы вышли в коридор. Студенты сновали мимо. Кто-то косился на мою руку в крови. Я не обращал внимания.

— Ты должен что-то делать, — сказал Диман. — Так нельзя.

— Что делать? Подойти и дать ему в морду при ней? Она этого и ждёт. Она проверяет меня.

— Может, и проверяет. А может, ей просто нравится с ним. Ты думал об этом?

Я резко остановился. Повернулся к нему.

— Нет. Не нравится. Я знаю её. Я видел её глаза. Она всё ещё моя. Просто хочет наказать.

— За что?

— За всё. За ту ночь. За то, что трахал другую. За «игрушку». За полгода молчания.

— А ты? Ты хочешь её наказать? За Макса?

Я задумался. Хотел ли я наказать её? Да. Хотел. За то, что она с ним. За то, что позволяет ему касаться себя. За то, что целует его при мне. Но больше всего я хотел просто вернуть её. Любой ценой.

— Я хочу её, — сказал я. — Не наказать. Вернуть.

— Тогда не срывайся. Она смотрит. Она оценивает. Если ты сорвёшься — ты проиграешь.

— Я не сорвусь.

— Уже сорвался. Стакан разбил.

— Это не срыв. Это... тренировка.

Диман усмехнулся.

— Ну-ну.

До вечера я держался из последних сил.

Поехал в зал. Бил грушу. Потом ещё одну. Игнат Петрович смотрел молча, но когда я сорвал бинты и начал лупить голыми кулаками, он остановил меня.

— Хватит. Руки убьёшь.

— Мне нужно.

— Нужно — бей в перчатках. Или на ринге. А так ты просто калечишь себя.

Я остановился. Опустил руки. Костяшки были разбиты в кровь. Боль пульсировала, но хотя бы отвлекала.

— Она с другим, — сказал я. — С Орловым.

— Знаю. Диман рассказал.

— И что мне делать?

— Ждать. Или бороться. Но не так. — Игнат кивнул на мои руки. — Кулаками ты проблему не решишь. Она не груша. Она женщина.

— Она не просто женщина.

— Знаю. Она — твоя женщина. Но если ты будешь калечить себя каждый раз, когда ревнуешь, ты долго не протянешь.

Я вытер пот полотенцем. Игнат был прав. Но я не знал другого способа. Я всегда решал проблемы силой. А сейчас сила была бесполезна.

В десять вечера я сорвался.

Клуб «Platinum» встретил меня гулом басов и толпой. Пятница. Народу было больше обычного. Девушки в коротких платьях, парни с дорогими часами, алкоголь рекой. Всё как всегда. Но сегодня всё было по-другому. Сегодня я был здесь не ради веселья.

Я прошёл в VIP-зону. Заказал виски. Двойной. Выпил залпом. Заказал ещё. Бармен — мой знакомый, Паша, — посмотрел на меня с беспокойством.

— Тяжёлый день?

— Тяжёлая жизнь.

— Бывает. Но ты поосторожнее. У тебя рука в крови.

Я глянул на костяшки. Кровь запеклась, но раны ещё сочились. Я стянул с руки салфетку, вытер.

— Пройдёт.

Виски принесли. Я выпил. Алкоголь обжёг горло, разлился теплом по телу. Напряжение немного отпустило. Но картинка из столовой стояла перед глазами. Его губы на её губах. Её руки на его плечах. Её закрытые глаза.

Я налил ещё.

Девушка появилась сама. Брюнетка. Длинные волосы, чёрное платье, обтягивающее фигуру. Губы пухлые, накрашенные алым. Она была похожа на Асю. Отдалённо. Но в темноте клуба, под алкоголем, этого хватало. Мне хватало.

— Привет, — сказала она, садясь рядом без приглашения. Голос низкий, с хрипотцой. Тоже похоже.

— Привет.

— Я Катя. Можно просто Кэт. Ты один?

— Один.

— Я так и подумала. Ты весь вечер сидишь с таким лицом, будто кого-то потерял.

— Потерял.

— Женщину?

— Да.

— Она дура, если бросила такого.

Я усмехнулся. Банальная фраза. Они все так говорили. Но эта хотя бы не притворялась, что ей интересна моя душа. Она смотрела на меня с голодом. С желанием. И это было честно.

— Поехали ко мне, — сказал я.

Она кивнула. Даже не спросила зачем. Они никогда не спрашивали.

Пентхаус встретил нас тишиной. Панорамные окна были открыты — город внизу мерцал огнями. Я не включал свет. Просто прошёл в спальню. Кэт — за мной. Она огляделась. Присвистнула.

— Красиво живёшь.

— Раздевайся.

Она не стала ломаться. Стянула платье через голову — одним движением, уверенно. Под ним — чёрное кружевное бельё. Бюстгальтер пуш-ап, подчёркивающий грудь. Трусики — тонкая полоска ткани. Она была красива. Объективно. Но я смотрел на неё и видел другую.

Асю. Её тело. Её изгибы. Её грудь под чёрной облегающей майкой. Её бёдра в узких джинсах. Её губы — вишнёвые, алые, влажные.

Кэт подошла. Провела ладонями по моей груди. Опустилась ниже — к ремню.

— Ты напряжён, — сказала она.

— Да.

— Расслабься.

Её пальцы расстегнули ремень. Джинсы упали на пол. Она скользнула рукой в мои боксеры. Обхватила член. Я уже был твёрдым. Не от неё. От злости. От ревности. От мыслей об Асе.

— Ого, — улыбнулась она. — Внушительно.

— Ложись.

Она легла на кровать. Я навис над ней. Не целовал. Не хотел. Целовать — это для тех, кого любишь. А здесь была механика.

Я стянул с неё трусики. Резко. Грубо. Ткань затрещала. Она ахнула.

— Осторожнее. Они дорогие.

— Куплю новые.

Я провёл пальцами между ног. Она была влажной. Уже. Они всегда были влажными. Это ничего не значило. Это была физиология.

Я снял футболку. Боксеры. Мой член был твёрдым — до боли, до пульсации в висках. Я развёл её ноги. Вошёл резко. Без подготовки. Она вскрикнула. Громко.

— Тише, — сказал я.

— Не могу.

Я зажал ей рот ладонью. Двигался быстро. Жёстко. Без нежности. Её тело сотрясалось подо мной. Грудь прыгала в такт. Бёдра бились о мои. Стоны заглушались моей ладонью.

Я закрыл глаза. Представил Асю. Её лицо. Её волосы, разбросанные по подушке. Её губы, приоткрытые в стоне. Её ноги, обхватывающие меня. Её голос: «Докажи».

— Да, — прошептал я. — Да.

— Что? — выдохнула Кэт.

— Молчи.

Я перевернул её на живот. Поставил на колени. Вошёл сзади. Глубже. Ещё глубже. Она вцепилась в простыни. Я держал её за бёдра и вбивал в матрас. Мои пальцы сжимали её ягодицы до белых следов. Ритм нарастал. Кровать скрипела. Пот стекал по вискам.

Я думал об Асе. О том, как она была здесь — на этой самой кровати. В ту ночь. Когда я трахал её грубо. Когда назвал игрушкой. Когда она плакала. И о том, как она ушла. И о том, как вернулась — другой. Дерзкой. Опасной. И как смотрела на меня в коридоре: «Докажи».

— Кончай, — приказал я.

Кэт кончила. Громко. С криком. Её тело билось подо мной. Я продолжил. Мне нужно было своё. Я кончил через минуту — с глухим рычанием, вжавшись в неё до предела.

И тут же отстранился.

Лёг на спину. Дышал тяжело. Смотрел в потолок. Пустота. Та самая, которая приходила всегда после. Не облегчение. Не удовлетворение. Просто пустота.

Кэт лежала рядом. Дышала часто. Потом повернулась ко мне.

— Это было... интенсивно.

— Угу.

— Ты всегда такой?

— Нет.

— А с чего сегодня?

Я не ответил. Она помолчала, потом спросила:

— Ты думал о ней? О той, что потерял?

— Да.

— Понятно. — Она встала. Начала одеваться. — Я не обижаюсь. Это был просто секс.

— Да.

— Но ты знаешь... если ты её любишь, может, не надо трахать других?

Я посмотрел на неё. Она стояла в одном белье, застёгивая платье. И в этот момент была права. Абсолютно.

— Ты правда так думаешь?

— Я женщина. Я знаю. Если бы мой парень после ссоры пошёл и трахнул кого-то — я бы его не простила. А ты хочешь, чтобы она простила.

Я молчал. Кэт надела туфли.

— Спасибо за ночь. Было жарко. Но ты идиот.

— Знаю.

— Иди и верни её. Пока не поздно.

Она ушла. Хлопнула дверь. Я остался один.

Встал. Налил виски. Выпил. Посмотрел на город за окном. Кэт была права. Я идиот. Я хочу вернуть Асю, но делаю всё, чтобы оттолкнуть её ещё дальше.

Я взял телефон. Открыл чат с ней. Набрал: «Я дурак». Стёр. Набрал: «Прости». Стёр. Набрал: «Я люблю тебя. Всё ещё. Несмотря ни на что».

Отправил.

Она прочитала через минуту. И не ответила.

Я поставил телефон на беззвучный. Допил виски. И закрыл глаза.

Завтра будет новый день. И я продолжу бороться. Только теперь — по-другому. Без драк. Без случайных тёлок. Без саморазрушения.

Потому что она стоила того, чтобы измениться.

Я видел, как он на неё смотрел.

В столовой, когда я целовал её — демонстративно, глубоко, на глазах у всего колледжа, — он сидел за своим столиком и раздавил стакан. Голой рукой. Стекло хрустнуло, кофе смешался с кровью, а он даже не поморщился. Просто сидел и смотрел на нас. Вернее — на неё. Только на неё.

И в этот момент я понял: он всё ещё любит её. До безумия. До саморазрушения. До готовности разорвать меня голыми руками, но сдерживаться из последних сил. Это была не просто ревность. Это была одержимость. Такая же, как у меня.

Я увёл Асю за дальний столик. Она села напротив, поправила волосы, сделала глоток кофе. Спокойная. Холодная. Как будто ничего не произошло. Но я видел — её пальцы дрожали. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но дрожали.

— Ты видел его лицо? — спросил я.

— Видела.

— Он чуть стакан не разбил. Точнее, разбил.

— Я заметила.

— И?

— И что? Это часть игры.

Я помолчал. Игра. Она всё время говорила «игра». Но то, что я видел в глазах Воронова, игрой не было. Это была агония. И то, что я чувствовал сейчас, глядя на неё, — тоже не было игрой.

— Ты всё ещё любишь его, — сказал я. Это был не вопрос.

— Это не твоё дело.

— Ошибаешься. — Я подался вперёд. Голос стал тише. — Я с тобой уже три месяца. Я трахаю тебя, я дарю тебе подарки, я вывожу тебя в свет. И каждый раз, когда мы вместе, ты смотришь куда-то сквозь меня. Как будто ждёшь, что в дверь войдёт он.

Она подняла глаза. В них был вызов. Но и что-то ещё. Тень вины. Или сожаления.

— Ты знал, на что шёл, — сказала она.

— Знал. Но тогда мне было плевать. Тогда ты была просто трофеем. Способом уничтожить его. А теперь...

— Что теперь?

— Теперь ты мне небезразлична. И это бесит.

Она молчала. Я тоже. Мы сидели в шумной столовой, окружённые студентами, но между нами была тишина. Густая. Тяжёлая. Полная недосказанного.

— Я не могу запретить тебе чувствовать, — сказала она наконец. — Но я не обещала тебе ничего. Ты сам сказал: это сделка.

— Сделка, — повторил я. — Да. Сделка.

Я встал. Бросил деньги на стол.

— Увидимся вечером.

И ушёл.

Весь день я был сам не свой. Сорвал тренировку. Пропустил пару деловых звонков. Просто катался по городу, слушал музыку и думал. О ней. О нём. О том, как я, Макс Орлов, который никогда не ревновал, который всегда был охотником, вдруг превратился в того, кто боится потерять добычу.

Я знал, что она использует меня. Знал с самого начала. Но думал, что смогу контролировать. Думал, что моя ненависть к Воронову сильнее любых чувств. Оказалось — нет. Оказалось, что где-то по пути я влюбился. В неё. В Асю. В эту дерзкую, опасную, прекрасную женщину, которая смотрела сквозь меня.

И это меня уничтожало.

Вечером я приехал к ней без предупреждения. Поднялся на четвёртый этаж. Постучал. Она открыла почти сразу — как будто ждала. На ней были домашние штаны и футболка. Волосы собраны в небрежный пучок. Без макияжа. И всё равно — сногсшибательная.

— Макс? Я думала, ты завтра.

— Я соскучился.

Она пропустила меня внутрь. Я вошёл. Квартира была маленькой, но уютной. Её запах повсюду — сладкий, цветочный. На столе — открытая бутылка виски. Один бокал.

— Пьёшь одна?

— Иногда.

— Налей мне.

Она достала второй бокал. Налила. Мы сели друг напротив друга. Я сделал глоток. Виски был хороший — односолодовый, дорогой. Я сам подарил ей эту бутылку месяц назад. Она открыла её только сейчас.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего. Просто хотел тебя видеть.

— Ты врёшь.

— Да. Вру.

Я поставил бокал. Подошёл к ней. Взял за подбородок. Поднял лицо.

— Я не могу перестать думать о тебе, — сказал я. — Это бесит. Это разрушает мои планы. Но я ничего не могу с собой сделать.

— Макс...

— Молчи.

Я поцеловал её. Жёстко. Глубоко. Она ответила — как всегда. Но я чувствовал: что-то не так. Что-то изменилось. Её губы были холоднее, чем обычно. Или мне казалось.

Я подхватил её на руки. Понёс в спальню. Бросил на кровать. Стянул с неё футболку. Под ней — простое бельё. Белое. Хлопковое. Не кружевное, как обычно. Без вызова. Это было странно. И от этого ещё более интимно.

— Ты сегодня другая, — сказал я.

— Какая?

— Настоящая.

Она смотрела на меня. В её глазах была буря. Я видел — она боролась с собой. С чувствами, которые не хотела признавать. И это заводило меня ещё сильнее.

Я разделся. Накрыл её своим телом. Поцеловал — в губы, в шею, в ключицу. Медленно. Без привычной жёсткости. Сегодня я не хотел грубости. Сегодня я хотел, чтобы она чувствовала. Меня. Только меня.

— Ты моя, — прошептал я.

— Я не вещь.

— Знаю. Но ты моя. Хотя бы сейчас.

Я вошёл в неё. Медленно. Давая привыкнуть. Она застонала. Её руки обхватили мою спину, ногти впились в кожу. Я двигался плавно, глубоко, глядя ей в глаза. Не закрываясь. Не прячась.

— Смотри на меня, — сказал я. — Думай обо мне. Только обо мне.

— Да.

— Не ври.

— Я не вру. Сейчас — о тебе.

Я ускорился. Её стоны стали громче. Кровать скрипела под нами. Я чувствовал, как она приближается к краю. Как её тело дрожит. Как пальцы сжимаются на моих плечах.

— Кончай, — прошептал я. — Для меня.

Она кончила. С криком. Без заглушённой ладонью — в этот раз я не зажимал ей рот. Я хотел слышать. И когда она выкрикнула — я не услышал его имени. Только стон. Только волну. Только тишину после.

Я кончил следом. Вышел. Лёг рядом. Дышал тяжело. Она лежала, глядя в потолок. Молчала.

— О ком ты думала? — спросил я.

— О тебе.

— Правда?

— Правда. В этот раз — о тебе.

Я закрыл глаза. Внутри что-то дрогнуло. Надежда? Или иллюзия? Я не знал. Но впервые за долгое время я почувствовал, что у меня есть шанс.

— Я хочу, чтобы так было всегда, — сказал я.

— Макс...

— Знаю. Ты его любишь. Но он тебя потерял. А я здесь. Сейчас. С тобой.

Она повернулась ко мне. Провела пальцами по моим татуировкам. По груди. По плечу.

— Ты хороший, Макс. Настоящий. Но я не могу обещать тебе то, чего нет.

— Я подожду.

— Это может быть долго.

— Я терпеливый.

Она улыбнулась. Грустно. Но улыбнулась. И это было больше, чем я ожидал.

Я обнял её. Она прижалась ко мне. Мы лежали в темноте, и я думал о Воронове. О том, что он сейчас, наверное, сидит в своём пентхаусе и смотрит в телефон. Ждёт её сообщения. Надеется. Как и я.

Но сегодня она была со мной. И это была моя маленькая победа.

Война продолжалась. Но сегодня я выиграл битву.

Прошло три дня после того, как я трахнул Кэт.

Три дня, за которые я не прикасался ни к одной женщине. Три дня, за которые я не пил — ни капли. Три дня, за которые я каждое утро просыпался с мыслью о ней и каждую ночь засыпал с её именем на губах. Я перечитал наши старые сообщения — те, что сохранились в облаке после того, как она удалила Эдем. Я пересмотрел её фото — те немногие, что успел сохранить. Я прокручивал в голове каждую нашу встречу с момента её возвращения. Клуб. Коридор. Столовая. Её «докажи». Её глаза, когда Макс целовал её при мне.

Я анализировал. Как боец перед выходом на ринг. Как хищник перед прыжком. Она проверяла меня. Она хотела увидеть, сломаюсь ли я. Сорвусь ли. Буду ли умолять или угрожать. Она ждала, что я сделаю что-то привычное — взорвусь, ударю Макса, наору на неё. Как раньше.

Я не собирался доставлять ей такого удовольствия. Если она хотела войны — она её получит. Но по моим правилам. Если она хотела увидеть, как я страдаю, — пусть смотрит. Но я не собираюсь страдать молча. Я собираюсь вернуть её. Терпеливо. Методично. Шаг за шагом.

Первый шаг я сделал во вторник утром. Я знал её расписание — Диман раздобыл. У неё была философия в главном корпусе, потом — окно, потом — литература в старом здании. Между парами она обычно ходила в библиотеку или сидела на скамейке перед корпусом. Я выбрал момент после философии — она выходила одна, без Макса, без Маринки.

Я ждал её на парковке. Сидел в «Мерседесе», заглушив мотор. Окно приоткрыто. Утреннее солнце било в лобовое стекло. Сердце колотилось быстрее обычного — я, Артур Воронов, который никогда не волновался перед боем, сейчас нервничал как пацан перед первым свиданием. Но это было не свидание. Это была охота.

Она вышла из корпуса. Одна. Чёрные узкие джинсы, белая облегающая майка, косуха на плечах. Солнце подсвечивало её волосы, и они блестели, как шёлк. Она шла быстро, смотрела в телефон. Не видела меня. Пока не видела.

Я вышел из машины. Обошёл капот. Встал у неё на пути.

— Садись в машину.

Она подняла глаза. Замерла на секунду. Потом — та самая усмешка. Дерзкая. Холодная.

— Привет, Артур. Давно не виделись.

— Три дня. Садись.

— Зачем?

— Поговорить.

— Мы уже говорили. В коридоре. Ты сказал, что собираешься вернуть меня. Я сказала — докажи. Что изменилось?

— Ничего. Я доказываю. Садись в машину, и я продолжу.

Она скрестила руки на груди. Смотрела на меня оценивающе. Я видел, как она колеблется. Как взвешивает «за» и «против». Как её пальцы чуть сжимаются — тот самый жест, который я помнил с первой книги. Когда она нервничала, она всегда сжимала пальцы.

— Нет, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты привык получать всё по щелчку. Захотел — позвал. Захотел — трахнул. Захотел — выгнал. Я больше не та Ася. Я не прибегу по первому зову.

— Я и не жду, что ты прибежишь. Просто сядь в машину. Пять минут.

— Зачем?

— Я хочу поговорить. Не в коридоре. Не в столовой. Не под взглядами всего колледжа. Просто ты и я.

Она смотрела на меня. Её глаза — тёмные, глубокие — сканировали моё лицо. Искали подвох. Искали старые паттерны. Я стоял спокойно. Не давил. Не хватал за руку. Не приказывал. Просто ждал.

— Пять минут, — сказала она наконец. — Потом я ухожу.

— Договорились.

Я открыл перед ней пассажирскую дверь. Она села. Я обошёл машину, сел за руль. В салоне пахло кожей и мятным освежителем. И ещё — мной. Она наверняка помнила этот запах.

Я не заводил мотор. Просто сидел, глядя на руль. Она смотрела прямо перед собой.

— О чём ты хотел поговорить? — спросила она.

— О той ночи.

Она замерла. Я видел, как её пальцы сжались на колене. Побелели.

— Зачем?

— Потому что я никогда не говорил об этом. Ни разу. Ни с кем. Даже с собой.

— И что ты хочешь сказать?

— Что я был неправ.

Она молчала. Я продолжил.

— Я знаю, что ты слышала. Всё. Каждый стон. Каждый скрип кровати. Я был зол. Взбешён. Я только что узнал, что ты — Чёртовка. Что ты врала мне четыре месяца. Я не знал, что делать. Я решил наказать тебя.

— И ты наказал.

— Да. Но я наказал не только тебя. Я наказал себя. Ты ушла. Исчезла на полгода. Я не знал, где ты. Не знал, жива ли ты. Я пил. Трахал всё, что движется. Бил грушу до крови. Но ничего не помогало. Потому что ты была везде. В моей голове. В моей постели. В моём воздухе.

Она слушала. Не перебивала. Её лицо было непроницаемым. Но я видел, как дрогнули её губы. Всего на секунду. Но я видел.

— Ты назвал меня игрушкой, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Ты трахнул другую за стенкой, пока я сидела в соседней комнате и слушала. Ты хотел сделать мне больно.

— Да.

— И у тебя получилось.

Я повернулся к ней. Она смотрела прямо перед собой. Её профиль был чётким, как на монете. Ресницы дрожали.

— Я не могу вернуть ту ночь, — сказал я. — Не могу стереть то, что сделал. Но я могу попросить прощения. По-настоящему.

— Ты уже просил. В сообщении.

— Сообщение — это слова. А я хочу, чтобы ты видела мои глаза.

Она повернулась. Наши взгляды встретились. И в этот момент всё остальное исчезло. Машина, парковка, колледж, Макс, Кэт, полгода разлуки. Остались только мы. Как тогда. Как всегда.

— Я прошу прощения, — сказал я. — За ту ночь. За то, что назвал тебя игрушкой. За то, что сделал больно. За то, что не ценил тебя. За то, что потерял тебя.

Она молчала. В её глазах что-то блеснуло. Не слеза — что-то другое. Может быть, вера.

— Я не знаю, что ответить, — сказала она.

— Ничего не отвечай. Просто... подумай.

— Я думаю. Каждый день. Я не знаю, смогу ли простить тебя.

— Я подожду.

— Ты всегда так говоришь.

— И я всегда жду.

Она смотрела на меня. И впервые за долгое время её взгляд не был холодным. Не был дерзким. Он был... тёплым. Почти таким, как раньше. Как тогда, когда она смотрела на меня сквозь очки в толстой оправе и краснела.

— Пять минут прошли, — сказала она.

— Знаю.

Она открыла дверь. Вышла. Но перед тем, как захлопнуть, обернулась.

— Ты действительно изменился.

— Я стараюсь.

— Это заметно.

И ушла. А я остался сидеть. Смотрел, как она идёт к корпусу. Как солнце освещает её волосы. Как она поправляет косуху на плече.

Она сказала: «Ты действительно изменился». И впервые за полгода у меня появилась надежда. Настоящая. Не иллюзия. Не пьяная фантазия. Реальная надежда.

Я завёл мотор. Поехал в зал. Игнат Петрович был на месте. Увидел меня — и поднял бровь.

— Ты сегодня какой-то другой.

— Я поговорил с ней.

— И?

— Она сказала, что я изменился.

— Это хорошо.

— Да. Но недостаточно.

— Достаточно. Если она заметила — значит, ты на правильном пути.

Я кивнул. Замотал бинты. Встал перед грушей. Но сегодня я не хотел бить. Сегодня я хотел просто быть. Дышать. Чувствовать. Ждать.

Она заметила. Этого было достаточно.

На сегодня.

Вечером я сидел в пентхаусе. Один. Город за окном мерцал огнями. Телефон лежал на столе. Я открыл чат с ней. Написал:

Артур:Спасибо за пять минут. Я знаю, что этого мало. Но для меня это много.

Она ответила через минуту:

Ася:Пять минут — это начало.

Я перечитал сообщение трижды. «Начало». Не «конец». Не «отстань». Не «я с Максом». Начало.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время.

И пошёл спать. Без виски. Без снотворного. Без ночных кошмаров.

Потому что сегодня я сделал шаг. Маленький. Но в правильную сторону.

Пять минут в его машине перевернули всё.

Я вышла, захлопнула дверь и пошла к корпусу на ватных ногах. Сердце колотилось где-то в горле. Он изменился. Правда изменился. Раньше он требовал — теперь просил. Раньше давил — теперь ждал. Раньше смотрел на меня как на собственность — теперь как на равную. И это пугало больше всего. Потому что с прежним Артуром я знала, как бороться. А с этим... с этим я не знала.

Я зашла в туалет на первом этаже. Закрылась в кабинке. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Его голос до сих пор звучал в ушах: «Я прошу прощения. За ту ночь. За то, что назвал тебя игрушкой. За то, что сделал больно». У меня дрожали колени. Я ненавидела себя за эту слабость, но ничего не могла поделать. Моё тело реагировало на него так же, как год назад. Как будто не было этих шести месяцев. Как будто не было Макса.

Я достала телефон. Прочитала его сообщение. «Спасибо за пять минут. Я знаю, что этого мало. Но для меня это много». Набрала ответ: «Пять минут — это начало». Отправила. И тут же пожалела. Потому что это было правдой. А правда делала меня уязвимой.

Вечером Макс пригласил меня в свой пентхаус. Я согласилась. Не потому что хотела его. Потому что хотела заглушить мысли об Артуре.

Пентхаус Макса был другим. Не таким, как у Артура. Более современным, более глянцевым. Стекло, хром, белые стены. Огромная кровать с серым постельным бельём. Панорамные окна. Город внизу. Макс любил роскошь. Он вырос в богатой семье и не привык себе отказывать.

— Ты сегодня задумчивая, — сказал он, наливая виски. Себе и мне. Мы сидели на диване в гостиной. Он обнял меня за плечи. Я позволила.

— Просто устала.

— Врёшь.

— Макс...

— Ты говорила с ним. Я знаю. Диман рассказал, что видел тебя в его машине. Утром.

Я замерла. Чёрт. Диман. Конечно. Шпионская сеть работала в обе стороны.

— Мы просто разговаривали.

— О чём?

— О прошлом.

Макс поставил бокал. Повернулся ко мне. В его голубых глазах была та самая ревность, которую я видела всё чаще. Он больше не скрывал её.

— Ты всё ещё любишь его, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты знала: я не сдамся. Я буду бороться за тебя.

— Макс...

— Молчи.

Он взял с журнального столика коробочку. Маленькую, чёрную, перевязанную тонкой алой лентой. Протянул мне.

— Что это?

— Открой.

Я открыла. Внутри на чёрном бархате лежал браслет. Тонкий, из белого золота, с крошечными бриллиантами. Изящный. Вкусный. Дорогой. Очень дорогой.

— Макс, это слишком.

— Ничего не слишком. Для тебя — всё, что угодно.

— Я не могу принять.

— Можешь. Это не подкуп. Это просто... подарок. От меня. Тебе.

Он взял браслет. Застегнул на моём запястье. Провёл пальцами по моей ладони. Его прикосновение было тёплым. Нежным. Он старался. Правда старался. И от этого было только тяжелее.

— Спасибо, — сказала я. — Он красивый.

— Как ты.

Я улыбнулась. Он наклонился. Поцеловал меня. Медленно. Чувственно. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Я ответила. Потому что должна была. Потому что он заслужил. Потому что я не могла дать ему сердце, но могла дать тело.

Он подхватил меня на руки. Понёс в спальню. Уложил на кровать. Серые простыни были прохладными. Он навис надо мной. Его глаза горели.

— Сегодня ты моя, — прошептал он.

— Да.

— Только моя.

— Да.

Я врала. Но он хотел верить.

Он расстегнул мои джинсы. Медленно, пуговицу за пуговицей. Стянул их вместе с трусиками. Отбросил в сторону. Провёл ладонями по моим бёдрам — от коленей вверх, к талии. Его пальцы были горячими. Я закрыла глаза. Представила другие руки. Другие пальцы. Татуированные.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза. Он стянул с меня майку. Бюстгальтер. Теперь я была полностью обнажённой. Он смотрел. Долго. Жадно.

— Ты красивая, — сказал он. — Самая красивая женщина, которую я видел.

— Слова.

— Дела будут.

Он разделся. Его тело было совершенным — рельефные мышцы, татуировки на груди и руках, дорожка волос от пупка вниз. Член уже был твёрдым — длинный, с выступающей веной. Он взял мою руку и положил на него. Я обхватила пальцами. Провела вверх-вниз. Он застонал.

— Продолжай.

Я двигала рукой, чувствуя, как он пульсирует под моими пальцами. Как набухает ещё сильнее. Как бархатистая кожа скользит по твёрдой плоти. Он откинул голову. Закрыл глаза. Его дыхание стало частым. Я чувствовала свою власть над ним. И это опьяняло.

— Хватит, — сказал он, перехватывая мою руку. — Иначе я кончу слишком быстро.

Он опустился ниже. Развёл мои ноги. Провёл языком по внутренней стороне бедра. Я вздрогнула. Он продолжил — медленно, дразня, приближаясь к центру. Его дыхание было горячим на моей коже. Я чувствовала, как влажность собирается между ног. Как клитор набухает, требуя прикосновений.

— Ты течёшь, — прошептал он.

— Да.

— Для меня?

— Да.

Он провёл языком по складкам. Я застонала. Он обвёл клитор — медленно, круговыми движениями. Потом втянул его в рот. Прикусил слегка. Я выгнулась. Его язык двигался ритмично — то быстро, то медленно, то глубоко погружаясь внутрь, то возвращаясь к клитору. Мои пальцы вцепились в простыни. Бёдра дрожали. Я чувствовала, как приближаюсь к краю.

— Кончай, — прошептал он, не отрываясь. — Для меня.

И я кончила. Волна накрыла с головой — острая, горячая, до искр из глаз. Я выкрикнула. Тело билось в его руках. Он продолжал, продлевая удовольствие, пока я не обессилела.

— Хорошо? — спросил он, поднимаясь.

— Да.

— Это только начало.

Он перевернул меня на живот. Встал на колени между моих бёдер. Провёл ладонями по ягодицам. Сжал. Потом раздвинул. Я почувствовала его головку у входа — горячую, влажную. Он вошёл. Медленно. Сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть. Я чувствовала, как он заполняет меня — туго, глубоко, до самого конца.

— Ты такая узкая, — прошептал он. — Такая горячая.

Он начал двигаться. Медленно. Плавно. Входя до упора и почти полностью выходя. Я чувствовала каждую деталь — каждую вену на его члене, каждое сокращение мышц, каждое движение. Это было анатомично, почти клинически — но от этого ещё более возбуждающе. Я знала его тело. Он знал моё. Мы подходили друг другу физически. Но не более.

— Быстрее, — попросила я.

Он ускорился. Бёдра бились о мои ягодицы. Звук шлепков заполнял комнату. Мои стоны — приглушённые подушкой. Его дыхание — тяжёлое у моего уха. Его рука скользнула между моих ног. Нашла клитор. Начала двигаться в такт.

— Кончай со мной, — прорычал он. — Сейчас.

Я кончила снова. На этот раз — вместе с ним. Его тело содрогнулось. Я почувствовала, как пульсирует его член внутри меня. Как горячая жидкость заполняет меня. Он застонал. Упал на меня. Прижал к матрасу своим весом. Мы лежали так минуту. Две. Пытаясь отдышаться.

Потом он вышел. Перевернулся на спину. Притянул меня к себе. Я положила голову ему на грудь. Слушала, как бьётся его сердце. Быстро. Сильно. Он гладил мои волосы.

— Ты думала о нём? — спросил он тихо.

— Нет.

— Врёшь?

— Нет. В этот раз — нет.

Это была правда. Во время секса я думала о Максе. О его руках. О его губах. О его теле. Но после, когда мы лежали в темноте, и его сердце билось под моей щекой, я думала об Артуре. О его пяти минутах. О его «я прошу прощения». О его глазах — тёмных, полных боли и надежды.

Макс поцеловал меня в лоб.

— Я люблю тебя, Ася, — сказал он. — Я не говорил этого раньше. Боялся. Но сейчас говорю.

Я замерла. Вот оно. Слово, которого я боялась. Слово, которое всё усложняло.

— Макс...

— Ничего не говори. Просто знай.

Я промолчала. Но внутри всё кричало. Я не любила его. Я любила Артура. Всегда любила. И это разрывало меня на части.

Я лежала и думала о том, как всё запуталось. Один мужчина любит меня и просит прощения. Другой любит меня и дарит бриллианты. А я... я не знаю, кто я. Чёртовка? Ася? Игрушка? Женщина, которая разбивает сердца?

Ответа не было. Только тишина. Только ночной город за окном. Только сердце Макса, бьющееся под моей щекой. И сердце Артура где-то там, в другом пентхаусе. Которое, возможно, тоже билось для меня.

Я сказал ей «я люблю тебя».

Слова вырвались сами. Я не планировал. Не готовился. Просто после секса, когда она лежала на моей груди, а моё сердце всё ещё колотилось как бешеное, это вышло само. Я ожидал чего угодно. Что она ответит тем же. Что промолчит. Что уйдёт. Она промолчала. И это было хуже всего. Потому что в её молчании было больше правды, чем в любых словах. Она не любила меня. Всё ещё не любила. Может быть, никогда не полюбит.

Я лежал без сна всю ночь. Она спала рядом — тихо, мирно, свернувшись калачиком. Её дыхание было ровным. Её волосы разметались по подушке. Её рука лежала на моей груди — та самая, с браслетом, который я подарил. Она была здесь. Физически. Но мыслями — с ним. Всегда с ним.

Утром я ушёл рано. Не стал будить. Написал записку: «Завтрак на столе. Позвони, когда проснёшься». Уехал в зал. Бил грушу. Потом спарринговал с тренером. Потом плавал в бассейне. Ничего не помогало. Её молчание звенело в ушах.

Вечером я позвонил ей.

— Привет. Как ты?

— Нормально. Спасибо за завтрак.

— Не за что. Сегодня пятница. Поехали в клуб?

— В «Platinum»?

— Да. Развеемся.

Она согласилась. Я заехал за ней в девять. Она вышла в чёрном платье — облегающем, коротком, с открытой спиной. На шее — тонкая цепочка. На запястье — мой браслет. Я улыбнулся.

— Ты выглядишь сногсшибательно.

— Стараюсь.

— Для меня или для него?

— Для себя.

— Правильный ответ.

Мы поехали. В клубе было людно. Пятница — час пик. Мы прошли в VIP-зону. Я заказал виски, ей — мохито. Мы сидели на диване, болтали о чём-то неважном. Она смеялась. Но я видел — её взгляд блуждал по залу. Искал. Ждал.

А потом он появился.

Артур Воронов вошёл в VIP-зону с Диманом и Егором. Я заметил его раньше, чем она. Увидел, как он замер, наткнувшись взглядом на нас. Как его лицо окаменело. Как челюсть сжалась. Он был в чёрной футболке и джинсах. Татуировки змеились по рукам. Он выглядел... опасно. Но сегодня я был не в настроении играть в дипломатию.

— Смотри, кто пришёл, — сказал я, кивая в сторону входа. Ася обернулась. Их взгляды встретились. Я видел, как что-то пробежало между ними. Что-то, что я не мог контролировать. И это бесило.

Артур не стал садиться за свой обычный столик. Он пошёл прямо к нам. Встал напротив. Диман и Егор маячили сзади.

— Орлов, — сказал он.

— Воронов.

— Отойдём на пару слов.

— Зачем? Говори здесь.

— Это личное.

— У нас нет личного. Всё, что ты хочешь сказать, можешь сказать при ней.

Я взял Асю за руку. Демонстративно. Собственнически. Артур посмотрел на наши переплетённые пальцы. Его глаза потемнели.

— Ладно, — сказал он. — При ней так при ней. Долго ты ещё собираешься прятаться за мою женщину?

— Твою женщину? — Я усмехнулся. — Она ушла от тебя. Полгода назад. Она со мной.

— Она со мной, — повторил я, выделяя каждое слово. — Ты её потерял. Ты трахнул другую за стенкой, пока она слушала. Ты назвал её игрушкой. Ты думаешь, она забыла?

— Я не с тобой разговариваю.

— А я с тобой. И я говорю: отвали. Она сделала выбор. Она выбрала меня.

— Это не выбор. Это месть.

— Может, и месть. Но она здесь. Со мной. В моей постели.

Я нажал на последние слова. Специально. Чтобы сделать ему больно. Чтобы он представил. Чтобы взорвался. И он взорвался.

— Ты хоть знаешь, что ей нужно? — спросил Артур тихо. — Ты хоть раз спрашивал?

— Знаю. И даю ей это.

— Что? Деньги? Бриллианты? Ты думаешь, это то, чего она хочет?

— А ты что ей дал? Боль? Унижение?

Артур шагнул ближе. Я встал. Мы стояли в полуметре друг от друга. Ася попыталась встать между нами, но я отодвинул её назад.

— Не вмешивайся, — сказал я. — Это мужской разговор.

— Это бессмысленный разговор! — Она повысила голос. — Вы оба ведёте себя как дети!

— Он начал, — сказал Артур.

— А я закончу, — сказал я.

И ударил первым.

Мой кулак впечатался в его скулу. Голова Артура дёрнулась. Он отступил на шаг. Потом улыбнулся — кровавой улыбкой, разбитой губой — и ударил в ответ. Его кулак прилетел мне в челюсть. Боль взорвалась в голове. Я покачнулся. Но устоял. И снова бросился на него.

Мы сцепились. Это была не драка — это была война. Грязная, жестокая, беспощадная. Мы катались по полу VIP-зоны, опрокидывая столики. Бутылки летели на пол. Девушки визжали. Кто-то кричал: «Вызовите охрану!»

Я ударил его в живот. Он согнулся. Но тут же выпрямился и провёл апперкот — точно в подбородок. У меня лязгнули зубы. Во рту появился вкус крови. Я сплюнул. И рассмеялся.

— Это всё, на что ты способен?

— Я только начал.

Он бросился снова. Я встретил его прямым в нос. Хрустнуло. Кровь потекла по его губам, по подбородку. Но он даже не поморщился. Просто схватил меня за рубашку и швырнул на диван. Я перекатился, вскочил. Мы оба тяжело дышали. Оба были в крови. Оба были готовы убить друг друга.

— Хватит! — закричала Ася.

Но мы не слышали.

— Ты думаешь, она будет с тобой? — прорычал Артур, наступая. — Она моя. Всегда была моей. Всегда будет.

— Она не вещь! — Я ударил снова. — Ты сам это сказал! А теперь посмотри на себя — ты опять дерёшься за неё, как за трофей!

Артур замер. Мой кулак застыл в воздухе. Что-то изменилось в его глазах. Что-то, чего я не ожидал. Он опустил руки.

— Ты прав, — сказал он. — Она не вещь.

И отступил.

Я стоял, тяжело дыша. Кровь текла из разбитой губы. Костяшки саднили. Рубашка была порвана. Рядом суетились охранники, кто-то вызывал полицию. Диман и Егор держали Артура за плечи, но он не сопротивлялся.

Ася стояла в стороне. Её лицо было бледным. В глазах — слёзы. Она смотрела на нас. На меня. На него. И молчала.

— Уходим, — сказал я, беря её за руку.

Она не сопротивлялась. Я увёл её из клуба. Посадил в машину. Мы ехали молча. Я вёл одной рукой, второй держал платок у разбитой губы.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да. А ты?

— Нет.

— Прости. Я не хотел, чтобы ты это видела.

— Зачем вы? Зачем эта драка?

— Потому что так мы решаем вопросы. Я и он.

— Это глупо.

— Знаю. Но это правда.

Она отвернулась к окну. Я смотрел на дорогу. В голове гудело. Челюсть болела. Но боль была ничем по сравнению с тем, что я чувствовал внутри. Он сказал: «Ты прав. Она не вещь». И в этот момент я понял: он действительно изменился. А значит, мой главный козырь — его гнев — больше не работал.

Я припарковался у её дома. Заглушил мотор.

— Зайдёшь? — спросила она.

— Нет. Тебе нужно отдохнуть.

— Макс...

— Я знаю. Ты всё ещё любишь его. И сегодня я это увидел. Но я не сдаюсь.

Она наклонилась. Поцеловала меня в щёку. Легко. Почти невесомо.

— Ты хороший, Макс. Правда. Но я не знаю, что делать.

— Делай то, что считаешь нужным. Я подожду.

Она вышла. Я смотрел, как она поднимается по лестнице. Как скрывается за дверью. Потом завёл мотор. И поехал домой. Один.

Война продолжалась. Но сегодня я проиграл. Не ему. Ей. Потому что она всё ещё была его. И, возможно, всегда будет.

Кровь всё ещё текла из рассечённой брови, когда Диман выволок меня из клуба через чёрный ход.

Я не сопротивлялся. Мои руки всё ещё дрожали после драки, костяшки были разбиты в мясо,футболка порвана на плече. В голове гудело — то ли от удара в челюсть, то ли от ярости, которая всё ещё клокотала внутри, как раскалённая лава. Охранники что-то орали. Девушки визжали. Кто-то вызвал полицию, но Диман сунул администратору пачку купюр и всё уладил.

— Ты совсем спятил? — Диман толкнул меня к стене на заднем дворе. Ночной воздух был холодным, пах мусорными баками и дождём. — Ты напал на Орлова в центре VIP-зоны! При свидетелях! Там было полколледжа! Ты понимаешь, что будет завтра?

— Плевать.

— Плевать?! — Он схватил меня за плечи. — Воронов, очнись! Ты только что устроил публичную драку с человеком, у которого такие же связи, как у тебя. Его отец вхож в совет директоров твоего отца. Ты понимаешь, чем это пахнет?

— Я сказал: плевать.

Я вырвался. Отошёл к стене. Сжал кулаки. Боль пульсировала в костяшках. Хорошая боль. Чистая. Она заглушала ту, другую — которая жрала изнутри.

— Он сказал, что она в его постели, — проговорил я. — Он стоял и улыбался, пока говорил это. А она... она просто стояла рядом. И молчала.

— И что? Ты знал, что они спят.

— Знал. Но одно дело — знать. Другое — слышать это от него. Смотреть ему в глаза. Видеть его самодовольную рожу.

— И что ты сделал? Ударил его. Очень помогло. Теперь она думает, что ты всё тот же псих, который решает проблемы кулаками.

Я развернулся. Схватил Димана за грудки. Он не испугался — он знал меня слишком давно.

— А что мне было делать?! — заорал я. — Стоять и слушать?! Улыбаться?! Пожать ему руку?! Поздравить с тем, что он трахает мою женщину?!

— Ты мог бы просто уйти.

— Я не умею уходить!

— Значит, научись! — Диман оттолкнул мои руки. — Потому что иначе ты её потеряешь. Окончательно.

Я отвернулся. Прислонился лбом к холодной кирпичной стене. Закрыл глаза. Перед глазами стояла она. Её лицо, когда мы дрались. Её крик: «Хватит!» Её слёзы. Она плакала. Из-за меня. Из-за него. Из-за нас обоих.

— Она плакала, — сказал я тихо.

— Видел.

— Я сделал ей больно. Опять.

— Да.

— Я хотел, чтобы она вернулась. А вместо этого...

— Вместо этого ты доказал ей, что не изменился.

Я молчал. Диман вздохнул. Достал сигарету. Закурил.

— Слушай, Воронов. Я тебя люблю как брата. Но ты идиот. Ты пытаешься вернуть её силой. А она уже не та серая мышь, которую можно запереть в подсобке и трахнуть, чтобы доказать свою власть. Она другая. И ты должен это понять.

— Я понимаю.

— Нет. Ты понимаешь головой. Но не сердцем. Сердцем ты всё ещё тот придурок, который считает, что весь мир принадлежит ему.

Я отлип от стены. Посмотрел на него.

— Что мне делать?

— Для начала — успокоиться. Потом — подумать. Хочешь вернуть её? Действуй иначе. Не кулаками. Не угрозами. Не сценами в клубе.

— А чем?

— Словами. Поступками. Терпением. Временем. Тем, чего ты никогда не умел.

Я кивнул. Диман был прав. Как всегда. Он был тем голосом разума, которого мне не хватало. Я положил руку ему на плечо.

— Спасибо.

— Не за что. И, Воронов...

— Что?

— Приведи себя в порядок. Ты выглядишь как после боя с ротой спецназа.

Я усмехнулся.

— Всего лишь с одним Орловым.

— Ну да. Но он тоже неплох. Кстати, ты ему нос сломал.

— Знаю.

— Это было красиво.

— Спасибо.

Мы пошли к машине. Диман сел за руль — я был не в состоянии. Всю дорогу до пентхауса я молчал. Смотрел в окно. Думал.

Она плакала. Из-за меня. Опять.

Я должен был измениться. Не на словах — на деле. И сегодня я сделал шаг назад. Но завтра я сделаю два вперёд.

Иначе я её потеряю. Навсегда.

Дома я зашёл в душ. Горячая вода обожгла раны. Кровь смывалась, утекала в слив. Я стоял под струями и думал о том, что сказал Диман. «Она уже не та серая мышь. Она другая». Да. Она была другой. И я должен был стать другим — ради неё.

Я вытерся. Обработал раны. Наложил пластырь на бровь. Посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел Артур Воронов. С разбитым лицом. С синяком на скуле. С уставшими глазами. Но в этих глазах была решимость. Не ярость. Не гнев. Решимость.

Я взял телефон. Написал ей.

Артур:Прости за сегодня. Я сорвался. Этого больше не повторится.

Она прочитала. И не ответила.

Я лёг в постель. Закрыл глаза. И впервые за долгое время не стал прокручивать в голове сценарии мести. Просто уснул. С мыслью о ней.

После драки в клубе я не спала всю ночь.

Лежала в своей квартире, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую секунду этого кошмара. Кровь на лице Артура. Разбитая губа Макса. Их перекошенные яростью лица. Мой крик: «Хватит!» — который никто не услышал. Охранники, растаскивающие их в разные стороны. Диман, выволакивающий Артура через чёрный ход. И я, стоящая посреди этого хаоса, разбитая, опустошённая, не знающая, что делать.

Они дрались из-за меня. Как два хищника, не поделивших добычу. Но я не была добычей. Я не была трофеем. Я была женщиной, которая запуталась в собственных чувствах и не знала, как из этого выбраться.

Макс отвёз меня домой. Поцеловал в щёку. Сказал: «Я подожду». И уехал. Артур написал: «Прости за сегодня. Я сорвался. Этого больше не повторится». Я прочитала. Не ответила. Потому что не знала, что ответить. Потому что любое слово было бы ложью.

Утром я проснулась разбитой. За окном моросил дождь, небо было серым, под стать моему настроению. Я долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя вчерашний вечер. Не получилось. Он впечатался в меня, как синяк на скуле Артура, как кровь на рубашке Макса.

Маринка позвонила в десять.

— Ты как?

— Никак.

— Я видела сторис. Вчера из клуба. Там уже всё разлетелось. Полколледжа обсуждает драку Воронова и Орлова.

— Чудесно.

— Кто победил?

— Никто. Оба в крови.

— А ты?

— А я посередине. Как всегда.

Маринка помолчала.

— Приходи в колледж. Не прячься. Если ты спрячешься — они победили.

— Кто «они»?

— Те, кто ждёт, что ты сломаешься.

Я вздохнула. Она была права. Если я сейчас исчезну, запрусь в квартире и буду жалеть себя, это будет значить только одно: я всё ещё та серая мышь, которая прячется от проблем. А я больше не она. Я Чёртовка. Я не прячусь.

Я надела чёрные узкие джинсы, белую облегающую майку, косуху. Волосы распустила. Губы накрасила алым — цвет войны. Посмотрела в зеркало. Оттуда смотрела женщина, готовая к битве. Женщина, которая не сломается. Которая выдержит всё.

Колледж встретил меня шёпотом. Студенты косились, переглядывались, кто-то даже фоткал исподтишка. Я шла по коридору с высоко поднятой головой. Пусть смотрят. Пусть обсуждают. Мне плевать.

Макса я увидела первым. Он стоял у аудитории с Егором — его другом и по совместительству связным между двумя враждующими лагерями. На скуле у Макса красовался синяк, губа была разбита, но он улыбался. Увидел меня — и направился ко мне.

— Привет, красавица.

— Привет. Как ты?

— Жить буду. Нос не сломан. У Воронова теперь проблемы посерьёзнее.

— Какие?

— Его отец звонил моему. Сказал, что это переходит все границы. Кажется, у Воронова будут неприятности дома.

Я нахмурилась. Этого я не хотела. Никогда не хотела, чтобы у Артура были проблемы с отцом. Я знала, какие у них отношения. Знала, что старый Воронов способен на всё.

— Это плохо, — сказала я.

— Ему полезно. Может, остынет.

Я не ответила. Макс обнял меня. Прижал к себе. Я позволила. Но мои мысли были далеко. С Артуром. С его разбитым лицом. С его сообщением: «Прости. Этого больше не повторится».

После пары я пошла в библиотеку. Мне нужно было побыть одной. Библиотека была моим убежищем ещё с первой книги — тихое место, где пахло старой бумагой и пылью, где никто не трогал и не задавал вопросов. Я села в свой любимый угол — между стеллажами с русской классикой. Достала учебник. Попыталась читать. Буквы расплывались.

И тут я почувствовала его.

Тот самый электрический разряд. Тот самый холодок по коже. Он был здесь. Я подняла глаза. Артур стоял в проходе между стеллажами. Чёрная футболка. Джинсы. Татуировки. Лицо — со следами вчерашней драки: синяк на скуле, пластырь на брови, разбитая губа. Но глаза — тёмные, глубокие — смотрели прямо на меня. И в них была не ярость. Что-то другое. Голод. Тоска. Надежда.

— Привет, — сказал он тихо.

— Привет.

— Можно?

Он кивнул на стул напротив. Я пожала плечами. Он сел. Между нами был деревянный стол, заваленный книгами. В библиотеке было тихо — только где-то далеко шелестели страницы и скрипел стул библиотекаря.

— Ты сегодня без охраны, — заметила я.

— Диман сказал, что я должен научиться решать проблемы без кулаков.

— Мудрый совет.

— Он вообще мудрый. Когда не пьёт.

Я чуть улыбнулась. Он заметил.

— Ты улыбнулась.

— Нет.

— Улыбнулась. Я видел.

— Тебе показалось.

— Не показалось.

Мы замолчали. Тишина была густой, но не враждебной. Скорее — выжидательной. Как будто мы оба знали, что разговор неизбежен, но не знали, с чего начать.

— Как твоё лицо? — спросила я наконец.

— Заживёт. Орлов тоже неплохо приложил.

— Он сказал, что ты сломал ему нос.

— Я не хотел. Просто так вышло.

— Ты никогда не хочешь. Но всегда так выходит.

Он посмотрел на меня. В его глазах была боль. Настоящая. Не та, что от синяков. Другая.

— Я не хотел вчера, — сказал он. — Я пришёл в клуб не драться. Просто увидел вас. И сорвался.

— Ты всегда срываешься.

— Я пытаюсь измениться.

— Попытки — это хорошо. Но результат важнее.

— Я знаю. Поэтому я здесь. Не чтобы давить. Не чтобы требовать. Просто... поговорить.

— О чём?

— О нас.

Я отложила учебник. Скрестила руки на груди. Приготовилась слушать.

— Говори.

Он откинулся на стуле. Провёл ладонью по волосам. Я видела, как ему трудно. Артур Воронов не привык говорить о чувствах. Он привык брать. А сейчас он пытался отдать. И это было странно. И страшно. И... трогательно.

— Я много думал эти дни, — начал он. — После того разговора в машине. После того, что ты сказала. «Докажи». Я пытаюсь доказать. Но я не знаю как. Я всю жизнь решал проблемы силой. Деньгами. Статусом. А с тобой это не работает.

— Не работает.

— Я понял. И я хочу научиться иначе. Но я не умею. Поэтому я прошу тебя... помоги мне.

Я смотрела на него. Артур Воронов просил помощи. У меня. У женщины, которую он когда-то назвал игрушкой. У серой мыши, которую он не замечал. Это было... невероятно.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— Абсолютно.

— Ты готов измениться?

— Готов.

— Ради меня?

— Ради нас.

Я замолчала. Внутри всё боролось. Чёртовка кричала: «Не верь ему! Он опять играет!» Ася шептала: «Он изменился. Посмотри на него». А я не знала, кого слушать.

— Я не знаю, смогу ли простить тебя, — сказала я. — За ту ночь. За «игрушку». За всё.

— Я не прошу прощения прямо сейчас. Я прошу шанс. Один. Чтобы доказать.

— Доказать что?

— Что я достоин тебя.

Он встал. Обогнул стол. Подошёл ближе. Я тоже встала — автоматически. Мы стояли в узком проходе между стеллажами. Между нами было сантиметров двадцать. Я чувствовала его запах — всё тот же, сводящий с ума. Хвоя. Кожа. Артур.

— Ты достойна всего, — сказал он тихо. — Не меня. А всего мира. Но я хочу быть рядом, когда ты это поймёшь.

Он протянул руку. Заправил прядь волос мне за ухо. Его пальцы коснулись моей щеки — легко, почти невесомо. По коже пробежали мурашки. Я замерла. Он наклонился. Ближе. Ещё ближе. Его дыхание было на моих губах. Я видела его глаза — тёмные, с золотыми искорками. Я чувствовала его тепло. Я хотела, чтобы он поцеловал меня. И боялась этого одновременно.

И тут дверь библиотеки хлопнула. Кто-то вошёл. Я вздрогнула. Отступила. Момент был разрушен.

— Мне пора, — сказала я. — Пары.

— Ася...

— Я подумаю. О том, что ты сказал.

Я схватила рюкзак и быстро пошла к выходу. Сердце колотилось где-то в горле. Он не пошёл за мной. Я чувствовала его взгляд спиной. И знала: он смотрит. И ждёт.

Вечером я сидела дома. Одна. Виски во льду. Мысли — в беспорядке. Телефон завибрировал. Артур.

Артур: Спасибо, что выслушала. Для меня это важно.

Я прочитала. Набрала ответ: «Я подумаю». Стёрла. «Спасибо, что не давил». Стёрла. «Ты действительно меняешься». Стёрла.

В итоге не ответила ничего. Просто отложила телефон. Допила виски. И долго сидела в темноте, глядя на огни города.

Они оба боролись за меня. Один — силой и бриллиантами. Другой — словами и терпением. И я не знала, кто победит. Но одно знала точно: я больше не позволю никому называть меня игрушкой.

Я сама решу. Сама выберу. Сама определю свою судьбу.

Но не сегодня. Сегодня я ещё не готова.

Телефон разрывался с семи утра.

Я лежал в постели, глядя в потолок, и не отвечал. Экран загорался снова и снова: «Отец». «Отец». «Отец». Пять пропущенных. Потом сообщение. Короткое. Как выстрел.

Отец: Будь в офисе в девять. Без опозданий.

Я знал, что это будет. Знал с того момента, как мой кулак впечатался в скулу Макса. У старика везде были глаза и уши. Кто-то из клуба доложил. Кто-то из «друзей семьи». Кто-то, кто хотел выслужиться. Неважно. Важно было то, что через час мне предстояло стоять перед человеком, который ненавидел меня за всё, что я делал. И за то, кем я был.

Я встал. Принял душ. Посмотрел в зеркало. Синяк на скуле расплылся в жёлто-фиолетовое пятно. Пластырь на брови. Разбитая губа. Выглядел я как после боя без правил. Что, собственно, и было правдой.

Оделся. Чёрная рубашка, джинсы. Никаких костюмов. Отец требовал «соответствовать», но я давно плюнул на его требования. Если он хотел меня видеть — пусть видит настоящего. С татуировками. С синяками. С тем, кто я есть.

«Мерседес» завёлся с пол-оборота. Я выехал из подземного паркинга и направился в центр. Офис «Воронов-холдинга» находился в небоскрёбе из стекла и стали — пятьдесят этажей надменности и пафоса. Я ненавидел это место. Оно пахло деньгами, ложью и страхом. Отец построил империю на этом. И хотел, чтобы я стал её частью. А я не хотел. Никогда не хотел.

Охрана пропустила меня без вопросов. На пятидесятом этаже, в приёмной, секретарша — новая, молоденькая, — попыталась улыбнуться, но, увидев моё лицо, осeклась.

— Артур Дмитриевич, вас ждут.

— Знаю.

Я открыл дверь в кабинет отца.

Он сидел за огромным дубовым столом. Седой, подтянутый, в костюме за несколько миллионов. Перед ним лежали какие-то бумаги, но он не смотрел на них. Он смотрел на меня. И взгляд этот не предвещал ничего хорошего.

Мать сидела на диване у окна. Бледная. С покрасневшими глазами. Плакала. Она всегда плакала, когда отец вызывал меня «на разговор». Это был ритуал. Отец орал. Я огрызался. Мать плакала. И ничего не менялось.

— Сядь, — приказал отец.

Я сел. Не в кресло напротив — на диван, рядом с матерью. Она сжала мою руку. Её пальцы были холодными.

— Посмотри на себя, — начал отец. Голос был тихим. Это было хуже крика. Крик означал эмоции. Тишина означала холодную, расчётливую ярость. — Ты посмотри на себя. Синяки. Кровоподтёки. Разбитое лицо. Ты выглядишь как уличный хулиган.

— Я боксирую. Ты знаешь.

— Боксируешь? — Он встал. Подошёл к окну. Сложил руки за спиной. — Вчера ты не боксировал. Вчера ты дрался. В публичном месте. При свидетелях. С Максимом Орловым. Ты знаешь, кто его отец?

— Знаю. Конкурент.

— Не просто конкурент. Он входит в совет директоров. Он владеет пятнадцатью процентами акций, которые я пытаюсь выкупить последние два года. И теперь он звонит мне и говорит, что его сын с разбитым носом в больнице. Из-за тебя. Из-за моего сына.

— Я не знал, что ты всё ещё пытаешься с ним договориться.

— О, ты многого не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь, кроме своего ринга, своих тачек и своих девок.

Я сжал челюсти. Мать сильнее сжала мою руку — молча, предупреждая. Я промолчал.

Отец повернулся. Его глаза — такие же тёмные, как мои, — сверлили меня.

— Из-за чего была драка?

— Личное.

— Личное? — Он усмехнулся. — Личное — это когда ты не поделил с кем-то женщину. Я прав?

Я молчал.

— Я прав, — повторил он. — Эта девушка. Ася. Которая пропала полгода назад. Которая вернулась и теперь крутит и тобой, и Орловым. Из-за неё? Из-за какой-то... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...какой-то шлюхи?

— Не смей.

— Что?

— Не смей её так называть.

Отец удивлённо поднял бровь.

— Ты защищаешь её? Передо мной? Ты, который никогда никого не защищал?

— Она не «какая-то шлюха». Она — женщина, которую я люблю.

— Любишь? — Отец рассмеялся. Смех был сухим, неприятным. — Ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только похоть. Ты трахаешь всё, что движется, с восемнадцати лет. Ты думаешь, я не знаю? Мне докладывают. Каждая твоя выходка. Каждая девка. Каждый скандал.

— Это моя жизнь.

— Это моя фамилия! — Он ударил кулаком по столу. Мать вздрогнула. Я — нет. — Ты носишь мою фамилию! Ты — наследник «Воронов-холдинга»! А ты устраиваешь драки в клубах из-за бабы! Ты позоришь меня! Ты позоришь семью! Ты позоришь всё, что я строил тридцать лет!

Он тяжело дышал. Я смотрел на него. Когда-то я боялся этого человека. Когда-то его крик заставлял меня сжиматься. Но сейчас — нет. Сейчас я видел перед собой просто злого старика, который потерял контроль над наследником и не знал, что с этим делать.

— Ты закончил? — спросил я.

— Нет. Я хочу, чтобы ты прекратил. Это всё. Колледж. Драки. Эта девушка. Ты возьмёшься за ум. Снимешь татуировки. Войдёшь в семейный бизнес. Или...

— Или что?

— Или ты мне не сын.

В комнате повисла тишина. Мать закрыла лицо руками. Я смотрел на отца. На его покрасневшее лицо. На его дрожащие руки. На его глаза — полные ярости. И видел человека, который никогда меня не понимал. И никогда не поймёт.

— Ты уже это говорил, — сказал я тихо. — Полгода назад. Когда я отказался возглавить европейское отделение. Ты сказал: «Ты нам не сын». Я помню.

— Тогда ты хотя бы слушал. Сейчас ты просто...

— Сейчас я просто живу своей жизнью. Так, как хочу. А не так, как хочешь ты.

— Твоя жизнь — это позор.

— Твоё мнение — это просто мнение. Не истина.

Отец шагнул ближе. Его лицо было в полуметре от моего.

— Ты думаешь, ты самостоятельный? Думаешь, твои инвестиции, твои стартапы сделали тебя независимым? Ты живёшь в пентхаусе, который купил я. Ты ездишь на машине, которую купил я. Ты учишься в колледже, который оплачиваю я. Ты — ноль без меня.

— Ошибаешься. Пентхаус я выкупил три года назад. Машину купил сам. За колледж заплатил из своих денег. Я не завишу от тебя. Ни финансово. Ни морально.

— Морально ты — ребёнок. Ты дерёшься из-за девки. Ты не способен контролировать свои инстинкты. Ты — животное.

— Лучше быть животным, чем таким, как ты. Холодным. Расчётливым. Пустым.

— Артур! — вскрикнула мать. — Пожалуйста!

Я встал.

— Разговор окончен.

— Нет. — Отец схватил меня за плечо. Пальцы впились в ткань рубашки. — Ты останешься. Ты выслушаешь.

— Я уже выслушал.

— Ты прекратишь это. Слышишь? Прекратишь драться. Прекратишь с ней. Займёшься делом.

— Или что? Лишишь наследства? Мне плевать. Отключишь счёт? У меня свой. Откажешься от меня? — Я смотрел ему в глаза. — Ты уже отказался. Много лет назад. Когда понял, что я не стану твоей копией. Я — не ты. Я — Артур Воронов. И я сам решаю, кем быть.

Я сбросил его руку. Пошёл к двери.

— Если ты выйдешь сейчас — не возвращайся, — сказал он.

Я остановился. Повернулся.

— Знаешь, папа. Ты всё время говоришь о фамилии. О чести. О наследии. Но ты ни разу не спросил, счастлив ли я. Ты ни разу не спросил, чего я хочу. Ты ни разу не пришёл на мой бой. Ты ни разу не сказал: «Я горжусь тобой». Ты только требуешь. Угрожаешь. Унижаешь. Так вот. Я больше не буду. Я не твоя собственность. Я не твой проект. Я — человек. Живой. И я буду жить так, как считаю нужным.

Я развернулся и вышел. Хлопнула дверь. Мать что-то кричала вслед. Отец молчал.

В лифте я прислонился к стене. Закрыл глаза. Руки дрожали. Не от страха. От ярости. От обиды. От всего сразу.

Он снова угрожал. Снова унижал. Снова называл меня пустым местом. Но в этот раз я не сломался. Я сказал то, что должен был сказать давно.

Я вышел из небоскрёба. Сел в машину. Завёл мотор. Поехал не домой. В зал. Игнат Петрович был на месте. Увидел моё лицо — и ничего не спросил. Просто дал бинты. И я начал бить.

Левый прямой. Правый кросс. Апперкот. Груша летала. Пот заливал глаза. Мышцы горели. Но внутри, впервые за долгое время, было спокойно. Я сделал это. Я постоял за себя. Перед тем, кто давил на меня всю жизнь.

Вечером я написал Асе.

Артур:Сегодня я порвал с отцом. Окончательно. Из-за тебя. Не в смысле «ты виновата». В смысле — ты стала причиной, по которой я понял: я не хочу быть как он. Я хочу быть собой.

Она прочитала. И через минуту ответила:

Ася:Я не просила тебя рвать с отцом.

Артур:Я знаю. Это был мой выбор. Мой первый настоящий выбор. Спасибо, что вдохновила.

Она долго не отвечала. Потом:

Ася:Ты действительно меняешься.

Я улыбнулся. Отложил телефон. Закрыл глаза.

Она заметила. Этого было достаточно.

Вечеринка была в разгаре, когда я заметил, как он на неё смотрит.

Коттедж Димана — три этажа, бассейн с подсветкой, бар на террасе. Субботний вечер. Народу — человек пятьдесят, не меньше. Студенты колледжа, друзья, подруги, случайные гости. Музыка долбила басами, свет софитов резал глаза, в воздухе пахло алкоголем, хлоркой из бассейна и разгорячёнными телами.

Я стоял у барной стойки с бокалом виски, когда Ася вышла на танцпол.

Она была в красном. Короткое облегающее платье, открытые плечи, волосы распущены волнами. На шее — тонкая цепочка. На запястье — мой браслет. Она закрыла глаза и начала двигаться под ритм — плавно, чувственно, как богиня. Все взгляды устремились к ней. Парни пялились, девушки завидовали. А она просто танцевала. Для себя. Не для меня. Не для него. Для себя.

Но он смотрел.

Артур стоял в другом конце зала, у колонны. Чёрная футболка, джинсы. Татуировки. Синяк на скуле почти сошёл, но я всё ещё помнил, как мой кулак впечатался в это лицо. И как его кулак сломал мне нос. У меня до сих пор болела переносица, но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно: он смотрел на мою женщину. И его взгляд мне не нравился.

Я допил виски. Поставил бокал. Пошёл к ней.

— Привет, красавица, — сказал я, обнимая её за талию. Она открыла глаза. Улыбнулась.

— Привет.

— Ты танцуешь потрясающе. Но он смотрит.

— Я знаю.

— Тебе это нравится?

— Мне нравится танцевать. Остальное — не моя проблема.

Я притянул её ближе. Она не сопротивлялась. Я чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья. Чувствовал её запах — сладкий, цветочный. Чувствовал, как она дышит. И хотел её. До безумия. До дрожи в пальцах. До желания увести её отсюда прямо сейчас.

— Поехали, — сказал я.

— Куда?

— Ко мне.

— Мы только приехали.

— Мы уже достаточно здесь. Я хочу тебя.

Она посмотрела на меня. В её глазах был вызов. И что-то ещё. Согласие. Или усталость. Или просто желание заглушить мысли об Артуре. Неважно. Она кивнула.

— Хорошо.

Я взял её за руку и повёл к выходу. Проходя мимо Артура, я замедлил шаг. Встретился с ним взглядом. Он смотрел на нас — на мои пальцы, сжимающие её ладонь. Его челюсть была сжата. Желваки ходили. Но он не двинулся с места. Не сказал ни слова. Просто смотрел. И в этом молчании было больше ярости, чем во всей нашей драке в клубе.

Я усмехнулся. И увёл её.

В машине я сразу притянул её к себе. Мой спорткар стоял на парковке у коттеджа, в тени деревьев. Двигатель работал, но я не трогался с места. Я повернулся к ней. Положил ладонь на её затылок. Притянул к себе. Поцеловал. Жёстко. Глубоко. Она ответила. Её язык встретился с моим. Руки запутались в моих волосах.

— Ты специально, — прошептал я, отрываясь.

— Что специально?

— Танцевала. Для него.

— Я танцевала для себя.

— Врёшь.

— Проверь.

Я снова поцеловал её. Мои руки скользнули по её плечам, стащили бретельки платья. Ткань сползла вниз, обнажая грудь. Чёрное кружево. Я провёл языком по ключице. Она застонала. Я чувствовал, как её соски твердеют под тканью.

— Здесь? — спросила она.

— Да.

— Кто-нибудь может увидеть.

— Тонировка. Не увидят.

Она не стала спорить. Я откинул водительское сиденье назад. Перетащил её на себя. Она оказалась сверху, оседлав мои бёдра. Платье задралось до талии. Я провёл ладонями по её ляжкам. Кожа была гладкой, горячей. Я стянул с неё трусики — резко, нетерпеливо. Они затрещали по шву.

— Макс, они дорогие.

— Куплю новые.

Я расстегнул джинсы. Мой член был уже твёрдым — пульсировал, требовал. Она обхватила меня пальцами. Провела вверх-вниз. Я застонал. Она наклонилась. Кончик её языка коснулся головки. Я вздрогнул.

— Не надо, — сказал я. — Я хочу быть внутри тебя.

Она кивнула. Приподнялась. Направила меня в себя. Опустилась. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Я чувствовал, как её мышцы обхватывают меня — туго, горячо, влажно. Она застонала. Я сжал её бёдра.

— Давай, — прошептал я. — Двигайся.

Она начала двигаться. Сначала медленно. Потом быстрее. Ритм нарастал. Её голова откинулась назад. Волосы рассыпались по плечам. Грудь подпрыгивала в такт. Я держал её за талию и вбивался снизу вверх. Машина качалась. Стёкла запотели. Её стоны заполняли салон.

— Ты моя, — рычал я. — Скажи это.

— Я твоя.

— Ещё.

— Твоя.

— Кому ты принадлежишь?

— Тебе.

— Только тебе.

Она кончила первой. Вскрикнула. Выгнулась. Её ногти впились в мои плечи. Я кончил следом — глубоко, с рычанием, вжимаясь в неё до предела.

Мы замерли. Дышали тяжело. Она упала на мою грудь. Её сердце колотилось так же быстро, как моё.

— Хорошо? — спросил я.

— Да.

— Ты думала о нём?

Она подняла голову. Посмотрела на меня.

— Нет. В этот раз — нет.

Я поцеловал её в лоб.

— Я люблю тебя, Ася.

— Я знаю.

— Но ты не любишь меня.

Она промолчала. И это молчание было ответом.

— Ничего, — сказал я. — Я подожду.

Я завёл мотор. Мы поехали ко мне. Она сидела рядом — молчаливая, притихшая, смотрела в окно. Я вёл машину одной рукой, вторую держал на её колене. Браслет — мой подарок — блестел на её запястье в свете уличных фонарей.

Я знал, что она не любит меня. Знал, что её сердце принадлежит ему. Но я не мог остановиться. Она была моей зависимостью. Моим наркотиком. Моей войной. И я не собирался проигрывать.

Пока ещё нет.

После вечеринки я была сама не своя.

Макс привёз меня к себе в пентхаус. Мы поднялись в лифте молча. Он держал меня за руку — крепко, собственнически. Я не вырывалась. Привыкла. Или смирилась. Или просто устала бороться.

В гостиной он налил нам виски. Мы сидели на диване, пили молча. Я смотрела на город за панорамным окном. Огни мерцали, как рассыпанные бриллианты. Где-то там, в другом пентхаусе, Артур, наверное, тоже не спал. Думал обо мне. Или злился. Или пил. А может, всё сразу.

— Ты опять думаешь о нём, — сказал Макс. Это был не вопрос.

— Нет.

— Врёшь.

Я повернулась к нему. Его голубые глаза смотрели на меня с той смесью ревности и обожания, которая стала привычной за последние недели. Он был красив. По-своему. Светлый, дерзкий, с ямочкой на подбородке и татуировками на груди. Но он был не Артуром. И это было его единственным недостатком. И единственной трагедией.

— Я не вру, — сказала я. — Я просто... запуталась.

— Я знаю. Поэтому я здесь. Чтобы помочь тебе распутаться.

— Ты думаешь, секс может помочь?

— Не просто секс. Я. Мы. То, что между нами.

Он поставил бокал. Подошёл ко мне. Взял за подбородок. Его пальцы были тёплыми, но требовательными.

— Я хочу, чтобы сегодня ты забыла его, — сказал он. — Полностью. Хотя бы на одну ночь.

— Макс...

— Просто дай мне шанс. Один вечер. Никаких мыслей о нём. Только ты и я.

Я смотрела на него. В его глазах была надежда. И боль. И желание. Он действительно хотел меня. Не как трофей. Как женщину. И я не могла ему отказать. Не сегодня.

— Хорошо, — сказала я. — Один вечер.

Он улыбнулся. Наклонился. Поцеловал меня. Медленно. Нежно. Совсем не так, как обычно. Никакой жёсткости. Никакой грубости. Только губы. Только тепло. Только желание быть ближе.

— Пойдём, — прошептал он и повёл меня в спальню.

В спальне было темно. Только город за окном давал достаточно света. Он уложил меня на кровать. Стянул с меня платье — медленно, как подарок, который боится разорвать. Под ним — чёрное кружево. То самое, которое я купила, думая об Артуре. Но сейчас это не имело значения. Сейчас важен был только Макс. Только мы.

— Ты красивая, — сказал он. — Самая красивая.

— Ты говорил это.

— И буду говорить. Каждый раз.

Он расстегнул бюстгальтер. Провёл ладонями по моей груди — нежно, едва касаясь. Соски затвердели мгновенно. Он наклонился. Обвёл один языком. Медленно. Круговыми движениями. Я застонала. Он втянул сосок в рот. Прикусил слегка. Я выгнулась. Его рука скользнула ниже — по животу, к трусикам.

— Ты уже влажная, — прошептал он.

— Да.

— Для меня?

— Для тебя.

Он стянул трусики. Развёл мои ноги. Провёл пальцами по складкам — медленно, изучающе. Я чувствовала каждое прикосновение. Каждое движение. Он знал моё тело. Знал, где надавить, где замедлиться, где ускориться. Его пальцы скользнули внутрь. Один. Потом два. Он двигал ими ритмично, наблюдая за моим лицом.

— Закрой глаза, — сказал он. — Думай обо мне.

Я закрыла глаза. Попыталась думать о нём. О его голубых глазах. О его светлых волосах. О его татуировках. О его голосе. Но где-то на краю сознания всё равно маячил другой образ. Тёмные глаза. Татуировки до шеи. Низкий хриплый голос: «Ты моя». Я отогнала его. Усилием воли. Это было трудно. Но я сделала это.

— Хорошо, — прошептал Макс. — Ты здесь. Со мной.

Он опустился ниже. Его язык коснулся клитора. Я вздрогнула. Он обвёл его — медленно, кругами. Потом втянул в рот. Начал посасывать. Мои пальцы вцепились в простыни. Бёдра дрожали. Он двигал языком — то быстро, то медленно, то погружаясь внутрь, то возвращаясь к клитору. Я чувствовала, как приближаюсь к краю. Как напряжение нарастает. Как всё внутри сжимается в тугой узел.

— Кончай, — прошептал он, не отрываясь. — Для меня.

И я кончила. Волна накрыла с головой — острая, горячая, до искр из глаз. Я выкрикнула. Тело билось в его руках. Он продолжал, продлевая удовольствие, пока я не обессилела.

— Хорошо? — спросил он, поднимаясь.

— Да. Очень.

— Это только начало.

Он встал. Стянул футболку. Джинсы. Боксеры. Его член был твёрдым — длинный, с выступающей веной, головка блестела. Он взял мою руку и положил на него. Я обхватила пальцами. Провела вверх-вниз. Кожа была бархатистой, горячей. Он застонал.

— Я хочу быть внутри тебя, — сказал он.

— Да.

Он лёг сверху. Развёл мои ноги. Вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть. Я чувствовала, как он заполняет меня. Как растягивает. Как пульсирует внутри. Он начал двигаться. Медленно. Плавно. Почти полностью выходя и снова погружаясь до упора. Я обхватила его ногами. Прижала к себе. Его губы нашли мои. Поцелуй был глубоким, влажным, полным желания.

— Быстрее, — прошептала я.

Он ускорился. Бёдра бились о мои. Кровать скрипела. Его дыхание было горячим на моей шее. Его пальцы сжимали мои плечи. Мои ногти впивались в его спину. Мы двигались в унисон — как единый организм. Не было ни мыслей, ни воспоминаний. Только ритм. Только тела. Только удовольствие.

— Кончай со мной, — прорычал он. — Сейчас.

Я кончила снова. На этот раз — вместе с ним. Я почувствовала, как его член пульсирует внутри меня. Как горячая жидкость заполняет меня. Как его тело содрогается. Как он стонет моё имя. И в этот момент я была с ним. Полностью. Без остатка.

Он упал на меня. Прижал к матрасу. Мы лежали так минуту. Две. Тяжело дыша. Потом он перевернулся на спину. Притянул меня к себе. Я положила голову ему на грудь. Его сердце колотилось — быстро, сильно.

— Ты думала о нём? — спросил он.

— Нет.

— Правда?

— Правда. В этот раз — только о тебе.

Он поцеловал меня в макушку. Вздохнул.

— Это прогресс.

Я улыбнулась. В темноте он не видел этого. Но я улыбнулась.

Мы лежали молча. Город за окном жил своей жизнью. Макс гладил мои волосы. И впервые за долгое время я чувствовала покой. Не любовь. Но покой.

— Я хочу, чтобы так было всегда, — сказал он.

— Макс...

— Знаю. Ты его любишь. Но я не сдаюсь.

— Ты упрямый.

— Как и ты.

Я закрыла глаза. Он был прав. Мы оба были упрямыми. И оба боролись за то, что считали своим. Только я боролась сама с собой. А он — со мной и с Артуром.

И я не знала, кто победит.

Я увидел сообщение случайно.

Мы лежали в моей постели. Ася уснула после секса — вымотанная, расслабленная, с разметавшимися по подушке волосами. Её дыхание было ровным, тихим. Я лежал рядом, смотрел в потолок и думал о том, что сказал ей перед сном. «Я хочу, чтобы так было всегда». Она промолчала. И это молчание звенело до сих пор.

Её телефон завибрировал на тумбочке. Короткий сигнал. Сообщение. Я не собирался смотреть. Но экран загорелся, и я машинально бросил взгляд. И замер.

Артур:Я знаю, что ты с ним. Но я всё ещё жду. Я всё ещё люблю тебя. Спокойной ночи.

Я смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри всё леденеет. Не просто злость. Не просто ревность. Что-то глубже. Что-то, что рвалось наружу, как раненый зверь.

Он писал ей. Мой враг. Человек, которого я ненавидел всей душой. Он писал моей женщине — слова, которые должен был писать я. «Я люблю тебя. Я жду». И она... она наверняка читала это. Может быть, отвечала. Может быть, даже улыбалась, глядя в экран.

Я взял телефон. Сжал в руке. Экран погас, но я уже видел достаточно. Я хотел разблокировать его, прочитать всю переписку, узнать, что она ему писала. Но что-то остановило. Не совесть. Не доверие. Просто понимание: если я это сделаю, пути назад не будет. Я потеряю её. Не как женщину — как человека, который мне верит.

Я положил телефон на место. Встал. Налил виски. Выпил залпом. Налил ещё.

Она проснулась через час. Вышла из спальни — заспанная, в моей футболке. Увидела меня у окна с бокалом. Нахмурилась.

— Ты почему не спишь?

— Не хочется.

— Что-то случилось?

Я повернулся. Посмотрел на неё. В этот момент я ненавидел её. И любил. И не знал, что из этого сильнее.

— Твой телефон, — сказал я. — Пришло сообщение.

Она перевела взгляд на тумбочку. Потом на меня.

— Ты читал?

— Нет. Но экран загорелся. Я видел, кто писал.

Она взяла телефон. Открыла сообщение. Прочитала. Её лицо осталось непроницаемым. Чёртовка. Она всегда умела прятать эмоции. Но я видел, как дрогнули её пальцы. Видел.

— Это просто слова, — сказала она.

— Просто слова? — Я подошёл ближе. Поставил бокал. — Он пишет тебе ночью. Признаётся в любви. Говорит, что ждёт. А ты отвечаешь?

— Какая разница?

— Для меня — большая.

— Макс...

— Отвечаешь? Да или нет?

Она смотрела на меня. В её глазах не было страха. Только спокойствие. И где-то глубоко — тень вины.

— Да, — сказала она. — Иногда отвечаю.

Я сжал челюсти. Внутри всё закипело.

— Что ты ему пишешь?

— Не твоё дело.

— Не моё дело?! — Я сорвался. Голос взлетел до крика. — Ты моя женщина! Ты спишь в моей постели! Ты носишь мой браслет! А он... он разрушил тебя! Он назвал тебя игрушкой! Он трахал другую за стенкой! И ты всё ещё с ним переписываешься?!

— Это не то, что ты думаешь.

— А что? Объясни.

Она вздохнула. Села на диван. Обхватила колени руками.

— Он изменился, Макс. Правда изменился. Я не знаю, прощу ли его. Я не знаю, буду ли с ним. Но я не могу просто вычеркнуть его из жизни. Он был частью меня.

— Он до сих пор часть тебя.

— Да. Но это не значит, что я не с тобой.

— Ты со мной телом. А душой — с ним.

Она замолчала. И это молчание было страшнее любых слов.

— Я не люблю тебя, Макс, — сказала она тихо. — Я пыталась. Правда пыталась. Ты хороший. Ты заботливый. Ты даёшь мне то, что он никогда не давал. Но сердце... оно не слушается.

— Сердце, — повторил я. — Сердце.

Я отвернулся к окну. Город внизу мерцал огнями. Где-то там, в своём пентхаусе, Воронов сидел и ждал её. И, наверное, улыбался. Потому что знал: даже когда она со мной, она всё равно его.

— Я боролся за тебя, — сказал я. — Три месяца. Цветы, подарки, слова. Я говорил тебе «люблю». Я дрался за тебя. Я разбил лицо Воронову. И что? Всё зря?

— Не зря. Ты помог мне. Ты был рядом, когда мне было плохо.

— Я был рядом, потому что хотел быть. А ты... ты использовала меня.

Она встала. Подошла. Коснулась моего плеча.

— Прости.

Я сбросил её руку.

— Не надо. Я знал. С самого начала знал. Просто думал, что смогу изменить твои чувства. Оказалось — нет.

— Макс...

— Уходи.

Она замерла.

— Что?

— Уходи. Сегодня. Сейчас. Я не могу больше.

— Ты выгоняешь меня?

— Я не выгоняю. Я просто... отпускаю. Ты не моя. Ты никогда не была моей. Ты всегда принадлежала ему. И я устал бороться с призраком.

Она смотрела на меня. В её глазах блестели слёзы. Но она не плакала. Чёртовка не плакала.

— Ты правда этого хочешь? — спросила она.

— Нет. Но это правильно.

Она кивнула. Сняла браслет — тот самый, с бриллиантами, который я подарил ей неделю назад. Положила на столик.

— Спасибо тебе. За всё.

— Не за что.

Она оделась. Молча. Быстро. Я стоял у окна и не оборачивался. Слышал, как она собирает вещи. Как застёгивает молнию. Как идёт к двери.

— Прощай, Макс.

— Прощай, Ася.

Дверь хлопнула. Я остался один.

Налил виски. Выпил. Разбил бокал о стену. Сел на пол. Закрыл лицо руками.

Я отпустил её. Сам. Своими руками. И это было самое трудное, что я делал в жизни.

Я сидел в «Platinum» и пил.

Пятница. Ночь. Клуб гудел, басы долбили по вискам. Я занял своё обычное место в VIP-зоне — угловой диван, бутылка виски на столе, бокал в руке. Диман и Егор снимали девчонок у бара. Я не участвовал. Просто смотрел в одну точку и думал.

Она была с ним. Опять. Я видел, как Макс увёз её с вечеринки Димана — ту, что танцевала в красном платье, мою Асю, мою Чёртовку. Видел, как он держал её за руку, как она шла за ним, как села в его спорткар. И я ничего не сделал. Стоял и смотрел. Потому что дал себе слово: никаких драк. Никаких сцен. Никаких попыток вернуть её силой.

Но от этого было не легче.

Виски заканчивался. Я заказал ещё. Бармен — Паша — принёс бутылку, посмотрел на меня с беспокойством.

— Ты четвёртый бокал пьёшь.

— И что?

— Может, хватит?

— Может, не твоё дело?

Он пожал плечами и отошёл. Я выпил ещё. Алкоголь обжигал горло, разливался теплом по телу, но не заглушал главного — пустоты. Той самой, которая поселилась внутри с тех пор, как она ушла. Как я разрушил всё.

Девушка появилась сама. Я не заметил, откуда она взялась. Просто в какой-то момент оказалась рядом — брюнетка, длинные волосы, чёрное платье. Невысокая, стройная. Она была похожа на Асю. Отдалённо. Но в тусклом свете клуба, под парами алкоголя, этого было достаточно.

— Привет, — сказала она. Голос низкий, грудной. — Скучаешь один?

— Да.

— Можно составить компанию?

Я посмотрел на неё. Симпатичная. Губы пухлые, накрашены тёмным. Глаза блестят. Она смотрела на меня с интересом. С голодом. Я знал этот взгляд.

— Как зовут? — спросил я.

— Вика. Можно Ви.

— Артур.

— Я знаю. Тебя все знают.

Она села рядом. Близко. Я чувствовал запах её духов — сладкий, приторный. Не как у Аси. У Аси был цветочный, лёгкий, едва уловимый. Этот бил в нос.

— Ты грустный, — сказала она.

— Нет.

— Грустный. Я вижу. Девушка?

— Девушка.

— Она дура.

— Нет. Я дурак.

— Тогда выпьем за дураков.

Она плеснула себе виски. Чокнулась со мной. Выпила. Поморщилась.

— Крепкий.

— Да.

Она придвинулась ближе. Её колено коснулось моего. Я не отодвинулся. Через минуту она уже сидела вплотную, гладила моё плечо, что-то шептала. Я не слушал. Просто смотрел на неё и думал: почему нет? Почему бы не забыться? Почему бы не вытрахать из головы этот образ — красное платье, распущенные волосы, рука Макса на её талии?

— Поехали ко мне, — сказал я.

Она кивнула. Даже не спросила зачем. Они никогда не спрашивали.

В пентхаусе было темно. Я не включал свет. Просто прошёл в спальню. Вика — за мной. Она огляделась.

— Красиво.

— Раздевайся.

Она стянула платье через голову. Под ним — чёрное бельё. Кружевное. Почти такое же, как носила Ася. Я смотрел на неё и видел другую. Другие губы. Другие плечи. Другие бёдра. Но закрыл глаза — и передо мной была она. Моя Чёртовка.

— Ложись, — приказал я.

Она легла на кровать. Я навис сверху. Не целовал. Не хотел. Поцелуи — это для тех, кого любишь. Здесь была механика.

Я стянул с неё трусики. Резко. Грубо. Ткань затрещала. Она ахнула.

— Осторожнее.

— Молчи.

Я провёл пальцами между ног. Она была влажной. Уже. Физиология. Ничего личного. Я снял футболку. Джинсы. Боксеры. Мой член был твёрдым — до боли, до пульсации. Я развёл её ноги. Вошёл. Резко. Без подготовки.

Она вскрикнула. Громко. Я зажал ей рот ладонью. Двигался быстро. Жёстко. Без нежности. Кровать скрипела под нами. Её тело сотрясалось. Её стоны заглушались моей рукой. Я закрыл глаза. Представил Асю. Её лицо. Её волосы. Её губы. Её голос: «Ты действительно изменился». Её глаза, когда она смотрела на меня в библиотеке. Её дыхание, когда я почти поцеловал её.

— Да, — прошептал я.

— Что? — выдохнула Вика.

— Молчи.

Я перевернул её на живот. Поставил на колени. Вошёл сзади. Глубже. Ещё глубже. Она вцепилась в простыни. Я держал её за бёдра и вбивал в матрас. Ритм нарастал. Пот стекал по вискам. Мышцы горели. Я думал об Асе. О её теле. О том, как она была здесь, на этой самой кровати. О том, как я трахал её тогда — жёстко, без жалости, вымещая злость. И о том, как потерял её.

— Кончай, — приказал я.

Вика кончила. Громко. С криком. Я продолжил. Мне нужно было своё. Я кончил через минуту — глухо, с рычанием. Вышел. Отстранился.

Лёг на спину. Смотрел в потолок. Дышал тяжело.

Вика лежала рядом. Молчала. Потом сказала:

— Это было... интенсивно.

— Угу.

— Ты всегда такой?

— Нет.

— А с чего сегодня?

Я не ответил. Она помолчала. Потом встала. Начала одеваться.

— Ты не выгоняешь? — спросила она.

— Нет. Можешь остаться.

— Серьёзно?

— Да. Утром уйдёшь.

Она пожала плечами. Легла обратно. Через минуту её дыхание стало ровным. Она уснула. А я лежал без сна и смотрел в потолок.

Секс был. Разрядка была. Но пустота никуда не делась.

Я взял телефон. Открыл чат с Асей. Хотел написать. Но что? «Я только что трахнул другую, но думал о тебе»? Нет. Это было бы глупо. И жестоко. И бессмысленно.

Я отложил телефон. Закрыл глаза. И попытался уснуть.

Ничего не вышло.

Утром Вика ушла. Я даже не запомнил её лица. Просто закрыл за ней дверь. Принял душ. Сварил кофе. Сел у окна.

Никаких сообщений Асе. Никаких признаний. Это был просто секс. Просто трах. Физиология. Я даже не рассказал ей — ни Чёртовке, ни Асе. Потому что это ничего не значило.

Абсолютно ничего.

Маринка приехала ко мне в субботу утром без предупреждения. Я только вышла из душа — волосы мокрые, полотенце на плечах, — когда раздался звонок в дверь. Открыла. Она стояла на пороге с пакетом круассанов и двумя стаканчиками кофе.

— Завтрак, — объявила она, проходя внутрь. — Ты выглядишь дерьмово.

— Спасибо за честность.

— Всегда пожалуйста.

Мы сели на кухне. Маринка разложила круассаны, подвинула мне кофе. Я сделала глоток. Чёрный, без сахара. Как я любила. Как Артур помнил.

— Ну, рассказывай, — сказала она.

— Что рассказывать?

— Ты ушла от Макса. Полторы недели назад. И с тех пор сидишь одна. Я думала, ты пойдёшь к Воронову.

— Я не готова.

— К чему?

— К нему. К прощению. Ко всему.

Маринка откусила круассан. Прожевала. Посмотрела на меня внимательно.

— Ты его любишь?

Я замерла с чашкой в руке. Вопрос был простым. Но ответ — сложным. Таким сложным, что я сама себе боялась его задавать.

— Да, — сказала я тихо.

— Тогда какого чёрта ты сидишь здесь, а не у него?

— Потому что любить и быть вместе — это разные вещи. Я люблю его. Всегда любила. Даже когда была с Максом. Даже когда он трахал ту женщину за стенкой. Даже когда назвал меня игрушкой. Я всё равно любила.

— Но?

— Но я не знаю, смогу ли простить. По-настоящему. До конца.

Маринка отложила круассан. Вытерла пальцы салфеткой.

— Слушай, Ась. Я тебя знаю сто лет. Ты была серой мышью, которая боялась собственной тени. Потом ты стала Чёртовкой — дерзкой, сексуальной, опасной. А теперь ты сидишь тут и боишься сделать выбор. Но знаешь что? Ты уже выбрала.

— Что?

— Ты выбрала его. В ту ночь, когда ушла от Макса. Когда сняла браслет. Когда он написал тебе, а ты ответила. Ты выбрала. Просто ещё не призналась себе в этом.

Я молчала. Она была права. Я выбрала. Но признаться в этом было страшно.

— А если он опять сделает мне больно? — спросила я.

— Сделает. Обязательно. Он Воронов. Он не умеет иначе. Но он изменился. Ты сама говорила.

— Изменился. Но надолго ли?

— Это ты узнаешь, только если дашь ему шанс.

Я смотрела в окно. Солнце заливало город. Где-то там, в своём пентхаусе, Артур, наверное, пил кофе. Или бил грушу. Или думал обо мне. И я хотела быть с ним. Но страх всё ещё держал меня за горло.

— Я не знаю, готова ли я, — сказала я.

— Никто не знает. Но если будешь ждать, пока будешь готова, — никогда не решишься.

Она допила кофе. Встала.

— Мне пора. У меня пары через час.

— Спасибо, Марин.

— Не за что. И, Ася...

— Что?

— Не будь дурой. Ты заслуживаешь счастья.

Она ушла. Я осталась сидеть на кухне. Кофе остыл. Круассаны остались нетронутыми. Я смотрела в одну точку и думала о том, что сказала Маринка. «Ты уже выбрала».

Я взяла телефон. Открыла чат с Артуром. Последнее сообщение было от него — вчерашнее, короткое: «Спокойной ночи». Я не ответила. Как обычно.

Набрала: «Нам нужно поговорить». Стёрла. «Я люблю тебя». Стёрла. «Я хочу попробовать». Стёрла.

В итоге набрала только одно слово:

Ася:Привет.

Он ответил через тридцать секунд.г

Артур:Привет. Я ждал.

Я улыбнулась. Он ждал. Всегда ждал.

Ася:Сегодня. Кафе на набережной. В семь.

Артур:Я приду.

Я отложила телефон. Сердце колотилось. Вот и всё. Я сделала шаг. Маленький. Но в нужном направлении.

Я получил её сообщение в девять утра.

«Привет». Одно слово. Всего шесть букв. Но я смотрел на них так, будто это был чек на миллион долларов. Она написала первая. Впервые за полгода. Нет — впервые с тех пор, как вернулась. До этого всегда я писал, я звонил, я ждал. А теперь — она.

Я набрал ответ сразу, не раздумывая: «Привет. Я ждал». И это была правда. Я ждал. Каждый день. Каждую ночь. С того самого момента, как она ушла из моего пентхауса под дождём.

«Сегодня. Кафе на набережной. В семь». «Я приду».

Я отложил телефон. Сердце колотилось как после десяти раундов на ринге. Она хотела поговорить. Не в коридоре. Не в библиотеке. Не мимоходом. В кафе. Вечером. Специально.

Я встал. Прошёлся по пентхаусу. Солнце только начинало заливать город. Впереди был целый день — бесконечно длинный, мучительный. Как дожить до семи? Чем занять руки, голову, мысли?

Зал. Только зал мог меня спасти.

Я поехал к Игнату. Он был на месте — как всегда. Увидел меня, хмыкнул.

— Ты сегодня какой-то... взбудораженный.

— Она написала.

— Та самая?

— Да. Мы встречаемся вечером.

— Поговорить?

— Да.

— Это хорошо. Не нервничай.

— Я не нервничаю.

— Врёшь. У тебя руки дрожат.

Я посмотрел на свои руки. Действительно дрожали. Я сжал кулаки.

— Дай мне грушу. Тяжёлую.

— Бери любую.

Я замотал бинты. Встал перед мешком. И начал бить. Левый прямой. Правый кросс. Хук слева. Апперкот. Мешок летал. Пот заливал глаза. Но мысли не уходили. Она. Всегда она.

Я бил и думал о том, что скажу ей вечером. Как объясню? Как докажу, что изменился? Что я больше не тот придурок, который решает всё силой? Слова были труднее ударов. С ударом всё просто: ты бьёшь — цель падает. А слова... слова могут промахнуться. Могут ранить. Могут ничего не изменить.

Игнат остановил меня через час.

— Хватит. Ты себя убьёшь.

— Я в порядке.

— Ты вымотан. Иди домой. Прими душ. Отдохни. И будь с ней честным. Это единственное, что работает.

Я кивнул. Игнат всегда знал, что сказать.

Я поехал домой. Принял душ. Переоделся. Чёрная футболка, джинсы. Никакого пафоса. Она должна видеть меня — не мажора, не наследника империи, не боксёра. Просто Артура.

В шесть тридцать я уже сидел в машине у кафе. Смотрел на вход. Ждал. Минуты тянулись как часы. В шесть пятьдесят я увидел её.

Она шла по набережной. Чёрные джинсы, белая майка, косуха на плечах. Волосы распущены. Губы — алые. Она была прекрасна. Как всегда. Но сегодня в её походке было что-то другое. Не дерзость. Не вызов. Что-то тихое. Задумчивое.

Она вошла в кафе. Я подождал минуту — дал ей время сесть, заказать кофе. Потом вышел из машины. Сердце колотилось. Я одёрнул футболку. Глубоко вздохнул. И пошёл.

Она сидела за столиком у окна. Перед ней — чашка эспрессо. Она смотрела на закат. Солнце золотило её волосы. Я замер на секунду. Просто смотрел. Она была здесь. Ждала меня. Ради разговора.

— Привет, — сказал я, садясь напротив.

— Привет.

Я заказал чёрный кофе. Она молчала. Я молчал. Это была не неловкая тишина — скорее, выжидательная. Как перед бурей. Или перед затишьем.

— Ты хотела поговорить, — сказал я наконец.

— Да.

— Я слушаю.

Она обхватила чашку ладонями. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не страх. Не вызов. Скорее — надежда. Осторожная, хрупкая.

— Я ушла от Макса, — сказала она.

Я знал. Диман доложил. Но сейчас, услышав это от неё, я всё равно почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Облегчение? Радость? Осторожный оптимизм?

— Почему? — спросил я.

— Потому что я не любила его. Никогда. Он был... заменой. Способом забыть тебя. Или отомстить. Я запуталась.

— А сейчас?

— Сейчас я хочу распутаться.

Она сделала глоток кофе. Посмотрела в окно. Потом снова на меня.

— Ты изменился, Артур. Я вижу. Ты не давишь. Не требуешь. Не устраиваешь сцен. Это... необычно.

— Я стараюсь.

— Я знаю. И это пугает.

— Почему?

— Потому что я не знаю, настоящий ты или нет. Может, это игра. Может, ты опять станешь прежним, как только я вернусь.

Я подался вперёд. Положил ладони на стол.

— Это не игра. Я не знаю, как доказать. Я могу только говорить. Но слова — это слова. Ты сама сказала: нужны дела. Я пытаюсь делать. Но я не знаю, достаточно ли этого.

Она смотрела на меня. Долго. Изучающе.

— Достаточно, — сказала она тихо. — Пока — достаточно.

Я выдохнул.

— Что это значит? Для нас?

— Это значит, что я готова попробовать. Медленно. Шаг за шагом.

— Я согласен.

— Но есть условие.

— Какое?

— Никакой грубости. Никаких «ты моя игрушка». Никаких допросов. Ты относишься ко мне как к равной. Или мы не идём дальше.

— Обещаю.

— И ещё. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Если ты ещё раз сделаешь мне больно — я уйду. Навсегда. Третьего шанса не будет.

— Не сделаю.

— Посмотрим.

Мы замолчали. Солнце село за реку. В кафе зажгли свечи. Мы сидели друг напротив друга — не враги, не любовники, не чужие. Что-то среднее. Что-то, что можно было построить заново.

— Кофе остыл, — сказала она.

— Закажем ещё.

— Нет. Пойдём. Прогуляемся.

Мы вышли. Набережная была пустой. Ветер трепал её волосы. Она поёжилась. Я снял куртку. Накинул на её плечи. Она не отказалась.

— Ты помнишь, как мы гуляли здесь тогда? — спросила она. — Год назад. Когда всё только начиналось.

— Помню. Ты была в синем платье.

— И жутко нервничала.

— Я тоже.

— Ты? Нервничал?

— Да. Ты была первой, с кем я хотел быть по-настоящему. Не просто трахнуть. А узнать.

Она остановилась. Посмотрела на меня.

— Я тоже этого хотела. Узнать тебя. Но ты был закрыт.

— Я и сейчас не идеален. Но я открыт. Для тебя.

Она взяла меня за руку. Сама. Без принуждения. Без игры. Просто взяла. Её пальцы были холодными. Я сжал их.

— Пойдём, — сказала она. — Проводи меня до дома.

— Пешком?

— Да. Тут недалеко.

Мы шли по набережной. Мимо фонарей. Мимо спящих катеров. Мимо воспоминаний. Я держал её за руку и боялся спугнуть. Она была рядом. Настоящая. Живая. И это было лучшее, что случилось со мной за последние полгода.

У подъезда она остановилась.

— Спасибо за вечер.

— Спасибо, что написала.

— Я ещё не готова к большему. Но я хочу продолжать. Встречаться. Говорить. Узнавать друг друга заново.

— Я согласен.

Она улыбнулась. Поцеловала меня в щёку — легко, почти невесомо.

— Спокойной ночи, Артур.

— Спокойной, Ася.

Она скрылась за дверью. Я стоял ещё минуту. Смотрел на её окно. Там зажёгся свет. Она была дома. А я... я был счастлив. Впервые за долгое время.

Я развернулся и пошёл к машине. И не заметил, как в тени соседнего двора стоял чёрный спорткар. И человек в нём смотрел на меня. И его голубые глаза горели яростью.

Макс.

Я видел их.

Случайно. Или не случайно — судьба любит такие совпадения. Я просто ехал по набережной, возвращаясь из клуба, где в очередной раз пытался забыть её с помощью виски и случайной блондинки. Не помогло. Ничего не помогало уже полторы недели — с того самого вечера, когда она сняла мой браслет и ушла.

Я притормозил у светофора. И увидел.

Они шли по набережной. Артур и Ася. Он — в чёрной футболке, она — в белой майке и косухе. Они держались за руки. Не как враги. Не как бывшие. Как пара. Она улыбалась. Он смотрел на неё так, как я смотрел все эти три месяца, — с обожанием, с голодом, с желанием защитить.

Мои пальцы сжали руль. Костяшки побелели. Внутри всё закипело — та самая ярость, которую я пытался топить в алкоголе и случайных связях. Она ушла от меня. И пришла к нему. К тому, кто её сломал. К тому, кто назвал её игрушкой. К тому, кто трахал другую за стенкой, пока она слушала.

Я следил за ними. Медленно ехал вдоль набережной, держа дистанцию. Видел, как они остановились у её подъезда. Как она поцеловала его в щёку. Как он стоял и смотрел на её окно. Счастливый. Довольный. Победитель.

А потом он пошёл к машине. И я принял решение.

Я не поеду за ним сейчас. Не здесь. Не при ней. Но я знал, где он будет завтра.

Утром я приехал в зал Игната Петровича.

Старый боксёрский зал на окраине. Пахло потом, кожей и железом. Я знал это место — Воронов тренировался здесь с шестнадцати лет. Я тоже бывал здесь пару раз, когда мы ещё не были врагами. Когда всё было проще. Когда мы просто мерились силами на ринге, а не дрались из-за женщины.

Я вошёл без стука. Игнат стоял у ринга, поправляя грушу. Увидел меня — нахмурился.

— Орлов. Ты какими судьбами?

— Где Воронов?

— Ещё не приехал. А что?

— Личное.

Игнат посмотрел на меня внимательно. Он знал. Все знали. Драка в клубе, разбитый нос, женщина между нами.

— Не советую, — сказал он. — Вы уже один раз подрались. Чем кончилось — оба в крови.

— Это не твоё дело.

— Это мой зал. Значит, моё.

Я ничего не ответил. Просто сел на скамью и стал ждать. Игнат покачал головой, но не выгнал.

Артур приехал через двадцать минут. Вошёл, замотывая бинты на ходу. Увидел меня — и замер.

— Орлов.

— Воронов.

— Зачем пришёл?

— Поговорить.

— О чём?

— О ней.

Он усмехнулся. Отложил бинты. Сделал шаг ко мне.

— Слушаю.

— Я видел вас вчера. На набережной.

— И?

— Ты думаешь, что победил? Что она вернулась к тебе — и ты выиграл?

— Я не играю. Я люблю её.

— Любишь? — Я встал. Мы стояли в метре друг от друга — два хищника, два врага. — Ты говоришь «люблю», но ты разрушил её. Ты сделал ей больно. Ты называл её игрушкой. А теперь она держит тебя за руку, как ни в чём не бывало?

— Она простила меня.

— Она не простила. Она просто боится остаться одна.

— Ты её не знаешь.

— Я знаю её лучше, чем ты думаешь. Я был с ней три месяца. Я видел её слёзы. Я слышал, как она говорит о тебе во сне. Я знаю, что ты с ней сделал. И я не позволю тебе сделать это снова.

Артур сжал кулаки. Его лицо окаменело.

— Ты ей никто, Орлов. Она ушла от тебя. Сама. Ты проиграл.

— Может, и проиграл. Но я не уйду просто так.

— Что тебе нужно?

— Выйди на ринг.

Артур усмехнулся.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Без перчаток. Без правил. Один на один. Как мужчины.

— Ты хочешь ещё раз получить в нос?

— Может, на этот раз повезёт тебе.

Игнат выступил вперёд.

— Я запрещаю. Это не профессиональный бой. Это уличная драка в моём зале.

— Я уважаю вас, Игнат Петрович, — сказал я. — Но это между нами.

Артур смотрел на меня. В его глазах была та же ярость, что и у меня. Мы оба знали: драка неизбежна. Вопрос был только в том, где и когда.

— Ладно, — сказал он. — Выходим.

Мы сняли футболки. Залезли на ринг. Игнат выругался, но остался — как рефери и как свидетель.

— Один раунд. До нокдауна. Без ударов в пах и в глаза. Если я скажу «стоп» — вы останавливаетесь. Поняли?

— Поняли, — сказали мы хором.

Мы встали в центре ринга. Друг напротив друга. Его татуировки — драконы, змеи, пламя. Мои — геометрия, линии, абстракция. Два разных стиля. Два разных мира. Одна цель — уничтожить противника.

— Готов? — спросил он.

— Всегда готов.

Мы начали.

Первым ударил я. Прямой в челюсть — быстрый, резкий, без предупреждения. Он уклонился. Ответил хуком слева — я заблокировал. Мы кружили по рингу, прощупывая друг друга. Он был тяжелее. Я — быстрее.

Я провёл серию: джеб, кросс, апперкот. Джеб достиг цели — попал в скулу. Кросс он заблокировал. Апперкот прошёл вскользь по подбородку. Он отступил на шаг. Я нажал.

— Это всё? — спросил я.

— Нет.

Он взорвался серией. Левый прямой — я ушёл. Правый кросс — попал в плечо. Хук слева — я не успел. Кулак впечатался в мою челюсть. Голова дёрнулась. Во рту появился вкус крови. Я покачнулся. Но устоял.

— Хорошо, — сказал я. — Но мало.

Я снова бросился на него. Удар в печень — он согнулся. Удар в скулу — он отшатнулся. Я наседал. Бил и бил. Месяцы ревности, злости, обиды — всё выходило через кулаки.

Он заблокировал мою серию и неожиданно пробил апперкот. Снизу вверх. Прямо в подбородок. У меня лязгнули зубы. Голова запрокинулась. Я рухнул на колено. Ринг качнулся перед глазами.

— Стоп! — крикнул Игнат. — Нокдаун!

Я встал. Пот заливал лицо. Кровь из разбитой губы текла по подбородку. Он стоял напротив — тяжело дыша, с рассечённой бровью, с синяком на скуле. Никто не победил. И никто не проиграл.

— Ничья, — сказал Игнат.

— Не ничья, — сказал я. — Просто пауза.

Артур вытер кровь с брови.

— Ты закончил?

— На сегодня — да. Но это не конец.

— Я знаю.

Я перелез через канаты. Спустился с ринга. Надел футболку. Пошёл к выходу. У двери остановился.

— Воронов.

— Что?

— Если ты сделаешь ей больно — я тебя убью.

— Я не сделаю.

— Посмотрим.

Я вышел. Сел в машину. Долго сидел, глядя на свои разбитые руки. Бой не решил ничего. Она всё ещё была с ним. А я всё ещё был один.

Но я знал: это не конец. Пока ещё нет.

Я вышел из зала с разбитым лицом и пустотой внутри.

Бой с Вороновым не решил ничего. Я выплеснул ярость, но легче не стало. Она всё ещё была с ним. Держала его за руку. Целовала в щёку. Смотрела на него так, как никогда не смотрела на меня. Я проиграл. Не на ринге — ринг закончился ничьей. Я проиграл в главном. В войне за неё.

В машине я долго сидел, глядя на свои разбитые костяшки. Кровь запеклась. Синяк на скуле наливался фиолетовым. Губа распухла. Красавчик. Таким меня запомнят. Таким меня запомнит она. Нет. Она меня не запомнит. Она меня забудет. Как только Воронов снова войдёт в её жизнь — полностью, без остатка, — она сотрёт меня из памяти.

Я завёл мотор. Поехал не домой. В клуб.

«Platinum» встретил меня знакомым гулом басов. Пятница. Народу — яблоку негде упасть. Я прошёл в VIP-зону. Заказал виски. Двойной. Выпил залпом. Заказал ещё.

Девушка появилась сама. Они всегда появлялись сами. Блондинка. Высокая, загорелые ноги от ушей, короткое серебристое платье, едва прикрывающее задницу. Она была из тех, кто знает себе цену. И эта цена была написана на её губах, на её бёдрах, в её глазах — голодных, расчётливых.

— Привет, — сказала она, садясь рядом. — Ты Макс Орлов, да?

— Да.

— Я тебя знаю. Твой отец — партнёр моего отца.

— Мир тесен.

— Я Алиса. Можно просто Алиса. Ты сегодня один?

— Один.

— А где та брюнетка? С которой ты был везде?

— Ушла.

— К Воронову?

Я резко повернулся.

— Откуда ты знаешь?

— Все знают. Колледж — большая деревня. Воронов и Орлов дерутся из-за девушки. Об этом судачат даже на младших курсах.

Я сжал бокал.

— Она не «девушка, из-за которой дерутся». Она...

— Она что?

— Неважно. Забудь.

Алиса улыбнулась. Придвинулась ближе. Её колено коснулось моего.

— Я могу помочь забыть. Если хочешь.

Я посмотрел на неё. Оценивающе. Блондинка. Стройная. Смазливая. Не похожа на Асю. Совсем. Может, это и к лучшему. Может, с той, что не похожа, будет легче.

— Поехали, — сказал я.

Она кивнула. Даже не спросила куда.

Пентхаус встретил нас тишиной. Я не включал свет. Просто прошёл в спальню. Алиса — за мной.

— Раздевайся, — приказал я.

Она не стала ломаться. Стянула платье через голову. Под ним — белое кружево. Не чёрное. Не такое, как носила Ася. Уже хорошо.

Она была красива. Объективно. Длинные ноги, плоский живот, аккуратная грудь — не слишком большая, но и не маленькая. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Только пустоту. И злость. И желание вытрахать из головы образ той, другой.

— Что ты любишь? — спросила она.

— Жёстко.

— Отлично. Я тоже.

Я подошёл. Взял её за подбородок. Поднял лицо.

— Ты будешь делать то, что я скажу. Поняла?

— Да.

— Если захочешь остановиться — скажешь «стоп».

— Я не скажу.

Я усмехнулся. Она была дерзкой. По крайней мере, пыталась.

Я развернул её спиной к себе. Прижал к стене. Холодная поверхность обожгла её кожу — она ахнула. Я наклонился к её уху.

— Ты хочешь этого?

— Да.

— Ты хочешь меня?

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты горячий. Потому что ты богатый. Потому что я хочу узнать, каково это — быть с тем, кто не боится драться с Вороновым.

Я рассмеялся. Честно. Её прямота подкупала.

— Ладно. Получишь.

Я стянул с неё трусики. Провёл пальцами между ног. Она уже была влажной. Я вошёл в неё сзади. Резко. Глубоко. Она вскрикнула. Я зажал ей рот ладонью. Двигался быстро. Жёстко. Без нежности. Её тело сотрясалось подо мной. Бёдра бились о мои. Пальцы вцепились в стену.

— Ещё, — прошептала она сквозь мою ладонь.

Я ускорился. Член входил и выходил — глубоко, резко, до упора. Я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня. Как она дрожит. Как приближается к краю.

— Кончай, — приказал я.

Она кончила. Громко. С криком. Тело билось в моих руках. Я не остановился. Перевернул её на живот. Бросил на кровать. Вошёл снова — на этот раз медленнее, но глубже. Она стонала в подушку. Я держал её за бёдра и вбивал в матрас.

Мне нужно было забыться. Вытрахать из головы Асю. Её лицо. Её губы. Её голос: «Я ухожу». Её пальцы, снимающие мой браслет. Её руку в его руке на набережной.

— Кто я? — спросил я.

— Макс, — выдохнула она.

— Ещё.

— Макс. Ты. Только ты.

Я кончил. Глухо. С рычанием. Вышел. Лёг рядом. Смотрел в потолок. Алиса дышала часто, приходя в себя. Потом повернулась ко мне.

— Это было... вау.

— Угу.

— Ты всегда такой?

— Нет.

— А с чего сегодня?

— Неважно.

Она помолчала. Провела пальцами по моим татуировкам на груди.

— Та брюнетка... ты её любишь?

— Любил.

— А она?

— А она любит его.

— Это грустно.

— Да.

— Но знаешь что? Ты красивый. Богатый. Молодой. У тебя всё впереди. Найдёшь другую.

Я усмехнулся.

— Ты себя предлагаешь?

— Нет. Я не ищу отношений. Просто секс.

— Честно.

— Да. Честность — это всё, что у нас есть.

Я посмотрел на неё. В тусклом свете города за окном она была почти красивой. Почти.

— Останешься? — спросил я.

— До утра.

— Хорошо.

Она прижалась ко мне. Её дыхание стало ровным. Она уснула. А я лежал и смотрел в потолок. Думал об Асе. О её руке в его руке. О её улыбке. О её поцелуе в щёку.

Я трахнул другую. Но легче не стало. Она всё ещё была там. В моей голове. В моём сердце. В каждой клетке моего тела.

И я не знал, как её забыть.

Артур позвонил мне в субботу утром.

— Сегодня. Ты и я. Настоящее свидание. Никаких кафе на набережной. Никаких разговоров о прошлом. Просто... свидание.

Я стояла на кухне с чашкой кофе и улыбалась, как дура. Хорошо, что он не видел.

— И куда ты меня поведёшь?

— Сюрприз. Будь готова в шесть. Я заеду.

— Что надеть?

— Что-нибудь красивое. Хотя ты в любом выглядишь сногсшибательно.

— Комплименты? Ты точно изменился.

— Я стараюсь. До вечера.

Я отложила телефон. Сердце колотилось. Настоящее свидание. Первое после всего. После расставания, после Макса, после полугода боли. Мы начинали заново. Медленно. Осторожно. Как будто учились ходить.

Весь день я провела в приятном волнении. Перемерила половину гардероба. В итоге выбрала тёмно-синее платье — простое, но элегантное, чуть ниже колена, с открытыми плечами. К нему — серебряные серьги и тонкий браслет. Не тот, что подарил Макс. Другой. Мой собственный. Волосы уложила мягкими волнами. Макияж — нежный, без алой помады. Сегодня я не была Чёртовкой. Сегодня я была просто Асей. Женщиной, которая идёт на свидание с мужчиной, которого любит.

Артур приехал минута в минуту. Я выглянула в окно — его чёрный «Мерседес» стоял у подъезда. Он вышел. В руках — букет. Не громадный, как раньше, а скромный, из полевых цветов. Ромашки, васильки, что-то ещё. Я рассмеялась.

— Я думала, мажоры дарят только розы.

— Я не просто мажор. Я твой мажор.

Я взяла букет. Вдохнула запах. Свежий, летний, настоящий. Не тепличный. Не показной.

— Спасибо. Это очень... неожиданно.

— Я хотел, чтобы ты улыбнулась. Получилось.

Мы сели в машину. Он завёл мотор. Я не спрашивала, куда мы едем. Мне было всё равно. Главное — с ним.

Мы выехали за город. Солнце клонилось к закату, небо розовело. Я опустила окно. Ветер трепал волосы. Мы молчали, но это была хорошая тишина. Уютная. Как будто мы знали друг друга сто лет. Как будто не было этих шести месяцев.

Через полчаса он свернул на просёлочную дорогу. Мы поднялись на холм. И я ахнула.

Там, на вершине, стоял столик на двоих. Белая скатерть, свечи, корзина с едой. Вид открывался на весь город — огни уже начинали зажигаться в сумерках. Это было красиво. Нереально красиво.

— Ты сделал это сам? — спросила я.

— Диман помог. Но идея моя.

— Это... потрясающе.

Он открыл мне дверь. Подал руку. Мы сели за столик. Он разлил вино — красное, сухое. Достал из корзины сыр, виноград, шоколад.

— Не ожидала от тебя такой романтики, — сказала я.

— Я тоже от себя не ожидал.

Мы ели, пили, разговаривали. О чём угодно, кроме прошлого. О путешествиях. О книгах. О детстве. Он рассказал, как дед учил его боксировать — в старом сарае, на мешках с песком. Как мать плакала, когда он впервые пришёл с разбитым носом. Как отец ни разу не был на его соревнованиях.

— Он вообще меня не понимает, — сказал Артур. — Я для него — просто наследник. Инструмент.

— Это не так.

— Так. Но я уже смирился. У меня есть своя жизнь. Свои правила. И теперь... — Он посмотрел на меня. — Теперь есть ты.

Я опустила глаза. Его слова всё ещё пробирали до мурашек. Даже после всего.

— Я боюсь, — сказала я тихо.

— Чего?

— Что всё повторится. Что ты опять станешь прежним.

— Не стану. Я не могу потерять тебя снова.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что эти полгода были адом. Я пил. Я трахал всё, что движется. Я бил грушу до крови. И ничего не помогало. Потому что ты была везде. В моей голове. В моём воздухе. Я не хочу обратно в этот ад.

Он взял мою ладонь. Сжал.

— Я люблю тебя, Ася. Не Чёртовку. Не серую мышь. Тебя. Такую, какая ты есть.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я. — Всегда любила.

Он пересел ближе. Обнял меня. Я прижалась к нему. Мы сидели на вершине холма, над городом, над всем миром. И в этот момент всё было правильно.

— Потанцуем? — спросил он.

— Здесь? Без музыки?

— У меня есть телефон.

Он включил медленную мелодию. Мы встали. Его руки легли на мою талию. Мои — на его плечи. Мы двигались медленно, не в такт, просто обнявшись. Его дыхание было на моей щеке. Его запах — знакомый, родной. Я закрыла глаза. Впервые за долгое время я чувствовала покой. Не страсть. Не боль. Покой.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За то, что не сдался.

— Я никогда не сдамся. Ты — моё всё.

Мы танцевали, пока солнце не село окончательно. Потом он отвёз меня домой. У подъезда долго держал за руку, не хотел отпускать.

— Завтра? — спросил он.

— Завтра.

— Я заеду.

— Хорошо.

Он наклонился. Поцеловал меня. Медленно. Нежно. Без спешки. Как будто у нас было всё время мира.

— Спокойной ночи, Ася.

— Спокойной, Артур.

Я вошла в подъезд. Прислонилась к двери. Сердце колотилось. Губы горели. Я была счастлива. По-настоящему.

И в этот момент я поняла: я больше не боюсь. Я готова. Полностью.

Я вернулся домой в первом часу ночи.

Пентхаус встретил меня тишиной и огнями города за панорамным окном. Я не стал включать свет. Просто сел в кресло, откинул голову и закрыл глаза. На губах всё ещё был вкус её помады — не алой, как обычно, а нежно-розовой, почти прозрачной. Она сегодня была другой. Не Чёртовкой. Не серой мышью. Просто Асей. Моей Асей.

Я прокручивал в голове каждую секунду этого вечера. Холм. Закат. Свечи. Её смех, когда я вручил ей букет полевых цветов. Её глаза, когда она сказала: «Я тоже тебя люблю. Всегда любила». Наш танец без музыки — только мы, только ветер, только город внизу.

Она вернулась. Нет — она позволила мне вернуться. В её жизнь. В её сердце. В её будущее.

Я встал. Прошёлся по гостиной. Остановился у окна. Город мерцал огнями. Где-то там, в своей квартире на Чистых прудах, она сейчас, наверное, тоже не спала. Думала обо мне. Улыбалась. И от этой мысли внутри разливалось тепло — то самое, которое я не чувствовал полгода. Счастье. Простое, человеческое, без примеси боли и злости.

Я взял телефон. Написал ей:

Артур:Я дома. Спасибо за сегодня. Это было лучшее свидание в моей жизни.

Она ответила почти сразу.

Ася:У тебя их было много?

Артур:Достаточно, чтобы сравнить. Это — лучшее.

Ася:У меня тоже. Сладких снов, мажор.

Артур:Сладких, Чёртовка.

Я улыбнулся. Она снова была моей. Не по праву сильного. Не по принуждению. А потому что сама захотела. Сама выбрала. Сама поверила, что я изменился.

Я сел обратно в кресло. Думал о том, что было. О той ночи, когда она ушла под дождём. О полугоде ада. О Максе. О драках. О всём дерьме, через которое мы прошли. И понимал: оно того стоило. Если бы не эта боль, я бы не изменился. Я бы остался тем же самодовольным придурком, который считает, что весь мир принадлежит ему. А она... она заслуживала большего. Настоящего мужчину. Не мажора. Не бойца. Мужчину.

Я хотел им стать. Ради неё.

Телефон завибрировал. Диман.

— Ну что, как свидание?

— Ты ещё не спишь?

— Я ждал отчёта. Ты обещал написать.

— Было... потрясающе.

— Рассказывай.

Я рассказал. Про холм. Про свечи. Про ромашки. Про танец. Про её «я тебя люблю». Диман слушал, не перебивая.

— Охренеть, — сказал он, когда я закончил. — Ты реально изменился. Воронов, который дарит ромашки и танцует на холме. Кто бы мог подумать.

— Я сам в шоке.

— Она осталась у тебя?

— Нет. Я отвёз её домой.

— И не попытался затащить в постель?

— Нет. Я хочу, чтобы всё было по-другому. Медленно. Правильно.

— Ты реально влюблён.

— Я знаю.

— Ну, удачи тогда. Она этого заслуживает.

— Она заслуживает большего. Но я стараюсь.

Мы попрощались. Я отложил телефон. Смотрел на город. И думал о том, что будет дальше.

Завтра я увижу её снова. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Я хотел просыпаться с ней каждое утро. Хотел видеть, как она варит кофе на моей кухне. Как читает книгу в кресле у окна. Как улыбается, глядя на закат.

Я хотел, чтобы она переехала ко мне. Не как раньше — на условиях, с холодом и отдельной комнатой. По-настоящему. Как равная. Как любимая женщина.

Но я не буду торопить. Она сказала: «Медленно». Я согласен. Я подожду. День. Неделю. Месяц. Год. Всю жизнь, если нужно.

Потому что она того стоила.

Я встал. Принял душ. Лёг в постель. Закрыл глаза. Передо мной снова всплыл образ — она на холме, в синем платье, с ромашками в руках, улыбается. И я заснул. Без кошмаров. Без виски. Без пустоты.

Впервые за полгода.

Утром меня разбудил телефон. Сообщение от неё.

Ася:Доброе утро. Как спалось?

Я улыбнулся.

Артур:Впервые за полгода — хорошо. Снилась ты.

Ася:В подробностях?

Артур:В очень приличных. Ты в синем платье. Танцуешь.

Ася:Приличные сны? Ты точно изменился.

Артур:Я же говорил.

Ася:Сегодня увидимся?

Артур:Обязательно. Заеду после пар.

Я отложил телефон. Встал. Принял душ. Сварил кофе. Смотрел на город и чувствовал, как внутри разливается что-то, чего не было уже очень давно. Надежда. Уверенность. И — странное, непривычное, но такое тёплое чувство.

Я был счастлив.

И это было только начало.

Я ждал её у колледжа.

Знал, что она выйдет после третьей пары. Знал, что одна — Воронов уехал по делам, Диман проболтался. Я стоял у своей тачки, скрестив руки на груди, и смотрел на вход. Студенты выходили, смеялись, обсуждали что-то. Меня не замечали. Или делали вид, что не замечали. Плевать.

Она вышла в половине первого. Чёрные джинсы, белая майка, косуха. Та самая, в которой я увидел её впервые после возвращения. Волосы распущены. На губах — лёгкий блеск. Она была прекрасна. И она была не моей.

Она заметила меня сразу. Остановилась. На секунду на её лице мелькнуло что-то — удивление, тревога. Потом она взяла себя в руки. Подошла.

— Привет, Макс.

— Привет.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя.

— Зачем?

— Поговорить. Последний раз.

Она колебалась. Я видел, как она сжимает пальцы — привычный жест. Нервничала. Но не боялась. Она больше не боялась никого. Даже меня.

— Хорошо, — сказала она. — Только не здесь. Там, за корпусом, есть скамейка.

Мы пошли. Молча. Я смотрел на неё — на то, как она двигается, как поправляет волосы, как щурится от солнца. Каждая мелочь отдавалась болью. Она была здесь, рядом, но дальше, чем когда-либо.

Мы сели на скамейку. Между нами было полметра. И пропасть.

— О чём ты хотел поговорить? — спросила она.

— О нас.

— Нас больше нет, Макс. Ты сам меня отпустил.

— Я знаю. И это было самой большой ошибкой в моей жизни.

Она опустила глаза. Я продолжил.

— Я думал, что смогу забыть тебя. Думал, что если отпущу — станет легче. Не стало. Я пробовал всё. Виски, драки, других женщин. Ничего не работает. Ты всё ещё здесь. — Я прижал ладонь к груди. — Внутри.

— Макс...

— Дай мне договорить. Я люблю тебя. Я говорил это раньше, но сейчас я говорю это по-другому. Раньше я хотел тебя. Как трофей. Как оружие против Воронова. А теперь... теперь я просто хочу быть с тобой. Без игр. Без войны. Просто быть.

Она смотрела на меня. В её глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Чёртовка не плакала.

— Я знаю, что ты любишь его, — сказал я. — Я знаю, что ты всегда любила его. Я знаю, что у меня нет шансов. Но я должен был сказать. Должен был попытаться. Потому что если бы я промолчал — я бы не простил себе до конца жизни.

— Макс... — Её голос дрогнул. — Ты хороший. Ты правда хороший. Ты заслуживаешь счастья. Но я не могу тебе его дать.

— Потому что ты любишь его.

— Да.

— Сильно?

— До безумия. До дрожи. До того, что я простила ему всё. Даже то, чего нельзя прощать. Я люблю его, Макс. Не тебя. Прости.

Я закрыл глаза. Вот он. Последний удар. Тот самый, после которого уже не встают. Я думал, что готов. Думал, что смогу выдержать. Но когда она сказала это — «не тебя», — внутри что-то рухнуло. Окончательно.

— Я понял, — сказал я. Голос был чужим. — Я просто хотел... чтобы ты знала.

— Я знаю. И мне жаль. Правда жаль.

— Не жалей. Я сам виноват. Я знал, на что шёл. Ты предупреждала.

Она коснулась моей руки. Легко. Почти невесомо.

— Ты найдёшь кого-нибудь. Кого-то, кто будет любить тебя так, как ты заслуживаешь.

— Может быть. Но это будешь не ты.

— Нет. Не я.

Я встал. Она тоже. Мы стояли друг напротив друга. Солнце светило в глаза. Ветер трепал её волосы. Я хотел обнять её. В последний раз. Но не стал. Это было бы слишком больно.

— Прощай, Ася.

— Прощай, Макс.

Она развернулась и пошла. Я смотрел ей вслед. На её спину. На её волосы. На то, как она уходит. Уходит навсегда.

Я сел обратно на скамейку. Закрыл лицо руками. И впервые за много лет заплакал. Беззвучно. Без истерики. Просто слёзы текли по щекам, и я ничего не мог с этим сделать.

Я проиграл.

Не Воронову. Ей. Потому что она сделала выбор. И этот выбор был не в мою пользу.

Я просидел так, наверное, час. Потом встал. Вытер лицо. Пошёл к машине.

Всё было кончено. По-настоящему.

Я шла прочь от скамейки, и ноги подкашивались.

Разговор с Максом выжал меня досуха. Я держалась. Как всегда. Чёртовка никогда не плачет. Но внутри всё дрожало. Его слова — «я люблю тебя», «ты всё ещё здесь, внутри» — звучали в ушах, и от них было больно. Не потому, что я любила его. Потому что я знала, каково это — любить безответно. Я сама была на его месте. Когда Артур назвал меня игрушкой. Когда трахал другую за стенкой. Когда я ушла под дождём.

Я знала эту боль. И теперь причинила её другому.

Я дошла до своей квартиры. Закрыла дверь. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Передо мной стояло его лицо — голубые глаза, полные слёз. Макс никогда не плакал. А сегодня заплакал. Из-за меня.

Я сползла по стене. Села на пол. Обняла колени. И разревелась. Беззвучно, как он. Просто слёзы текли по щекам, и я ничего не могла с этим сделать. Это была не жалость к себе. Это была жалость к нему. И облегчение. Потому что всё закончилось. Потому что я наконец сделала выбор.

Я выбрала Артура.

Не потому, что он был первым. Не потому, что он был богаче или сильнее. А потому, что я любила его. Всегда. Даже когда ненавидела. Даже когда пыталась забыть с Максом. Даже когда клялась себе, что никогда не вернусь. Моё сердце всегда принадлежало ему. Просто я боялась это признать.

Теперь страх ушёл. Осталась только правда.

Я просидела на полу, наверное, полчаса. Потом встала. Подошла к зеркалу. Смотрела на себя — заплаканную, с размазанной тушью, с красными глазами. Но в этих глазах было что-то новое. Спокойствие. Уверенность. Как будто я наконец приняла себя. Настоящую. Не серую мышь. Не Чёртовку. Просто Асю. Женщину, которая сделала выбор.

Я умылась. Налила чай. Села на подоконник. Город за окном жил своей жизнью. Где-то там, в своём пентхаусе, Артур, наверное, ждал моего звонка. Или не ждал — просто занимался делами. Но он всегда был рядом. Даже когда нас разделяли километры.

Я взяла телефон. Набрала его номер. Гудок. Второй. Третий.

— Ася? — Его голос был взволнованным. Я редко звонила первая.

— Привет.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто хотела услышать твой голос.

Пауза. Потом:

— Ты плакала?

— Немного.

— Из-за чего?

— Я говорила с Максом.

Тишина. Я слышала его дыхание.

— Он что-то сделал?

— Нет. Просто поговорили. Я сказала ему, что выбрала тебя.

Снова пауза. Потом — тихо, почти шёпотом:

— Ты правда это сделала?

— Да.

— И что он?

— Он ушёл. Ему больно. Но он понял.

Артур молчал. Я знала, что он сейчас чувствует. Облегчение. Радость. И — странное, непривычное для него чувство — благодарность к сопернику, который принял поражение достойно.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально. Грустно. Но я уверена. Впервые за долгое время — уверена.

— В чём?

— В нас. В тебе. В себе.

— Я люблю тебя, Ася.

— Я знаю. Я тебя тоже.

— Можно я приеду?

— Сейчас?

— Да. Прямо сейчас.

Я улыбнулась.

— Приезжай.

Он приехал через двадцать минут. Я открыла дверь. Он стоял на пороге — в чёрной футболке, джинсах, взволнованный, с горящими глазами. Я шагнула к нему. Обняла. Прижалась. Его руки сомкнулись вокруг меня. Крепко. Надёжно.

— Ты моя, — прошептал он.

— Твоя.

— Навсегда?

— Навсегда.

Мы стояли в прихожей, обнявшись, и время остановилось. Всё было кончено. Война. Боль. Разлука. Остались только мы.

Он отстранился. Заглянул мне в глаза.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне. Не как раньше. По-настоящему. Как моя женщина.

— Я согласна.

— Правда?

— Да. Я устала быть одна. Я хочу просыпаться с тобой.

Он поцеловал меня. Нежно. Глубоко. И в этом поцелуе было всё — прощение, надежда, любовь. Мы стояли в моей маленькой прихожей, а мир за окном крутился, не зная, что здесь, в этой квартирке на Чистых прудах, только что закончилась одна история и началась другая.

— Когда? — спросил он.

— Что?

— Когда переедешь?

— Завтра. Сегодня. Сейчас. Мне всё равно. Главное — с тобой.

— Я помогу собрать вещи.

— Их немного. Я научилась жить легко.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было столько света, что у меня снова защипало в глазах. Но теперь — от счастья.

Вечером мы сидели на моей кухне. Пили чай. Говорили обо всём и ни о чём. Потом он уехал — сказал, что подготовит пентхаус к моему приезду. Я обещала собрать вещи к завтрашнему дню.

Когда дверь за ним закрылась, я подошла к окну. Смотрела, как его чёрный «Мерседес» выезжает со двора. Улыбалась. Внутри было спокойно. Тихо. Хорошо.

Я выбрала. И это было лучшее решение в моей жизни.

Я вернулся в пентхаус и первым делом открыл все окна.

Пусть проветрится. Пусть выветрится запах виски, сигарет, случайных женщин — всего того, чем я пытался заполнить пустоту последние полгода. Теперь пустота исчезла. Она возвращалась. Ася. Моя Ася. Моя Чёртовка. Моя женщина. Завтра она будет здесь. Навсегда.

Я стоял посреди гостиной и оглядывался. Пентхаус был огромным, светлым, с панорамными окнами от пола до потолка. Но сейчас он казался чужим. Холостяцким. Пустым. Здесь не было её вещей. Её запаха. Её присутствия. Я хотел, чтобы она чувствовала себя дома. Не как в прошлый раз — с отдельной комнатой и холодом. По-настоящему. Как равная. Как хозяйка.

Я начал с её бывшей комнаты. Той самой, которую она занимала три дня — перед тем, как уйти. Я не заходил туда полгода. Дверь была закрыта. Когда я открыл её, в нос ударил запах пыли и застоявшегося воздуха. Всё было как тогда. Пустая кровать. Шкаф. На стуле — её заколка. Маленькая, чёрная, простая. Я взял её. Сжал в ладони. Заколка была холодной. Как её пальцы, когда она уходила.

Я убрал заколку в ящик. Не выбросил. Оставил. Как напоминание. Как урок. Как обещание самому себе, что больше никогда не сделаю ей больно.

Потом я прошёлся по всем комнатам. Убрал пустые бутылки. Выбросил старые журналы. Собрал разбросанные вещи. Заказал новые шторы — светлые, воздушные, не такие мрачные, как прежние. Позвонил в клининговую службу — пусть вымоют каждый угол. Позвонил флористу — заказал цветы. Не розы. Ромашки. Те самые, которые заставили её улыбнуться вчера на холме.

Когда клининговая служба закончила, пентхаус было не узнать. Светлый, свежий, наполненный воздухом. Я стоял у окна и смотрел на город. Он больше не казался враждебным. Теперь он казался... домом. Потому что скоро здесь будет она.

Я набрал Димана.

— Мне нужна помощь.

— Что случилось?

— Она переезжает ко мне. Завтра. Нужно подготовить всё.

Диман присвистнул.

— Поздравляю. Что нужно?

— Вещи. Женские. Я не знаю, что именно. Полотенца, халат, тапочки. Что там ещё нужно женщинам?

— Спроси у Маринки. Она знает.

— Точно.

Я набрал Маринку. Она ответила с подозрением.

— Воронов? Что тебе нужно?

— Совета.

— Ого. Ты просишь совета? У меня?

— Ася переезжает ко мне. Я хочу, чтобы у неё было всё, что нужно. Я не знаю, что покупают женщинам.

Маринка расхохоталась.

— Господи, Воронов. Ты реально изменился. Ладно, записывай. Мягкий плед — она любит укутываться. Хороший шампунь — не твой мужской, а нормальный, для волос. Гель для душа с лавандой. Пушистое полотенце. Нормальную кофеварку — она пьёт эспрессо. И место для книг. У неё их много.

— Полку?

— Лучше стеллаж. У окна.

— Принято.

— И ещё. Сделай так, чтобы она не чувствовала себя гостьей. Она должна знать, что это теперь её дом. Не твой. Ваш.

Я замолчал. Маринка, как всегда, говорила правильные вещи.

— Спасибо.

— Не за что. И, Воронов... не облажайся.

— Не облажаюсь.

Я сбросил. Составил список. Поехал в торговый центр — огромный, стеклянный, полный дорогих бутиков. Я никогда не делал этого раньше. Покупал подарки девушкам — да. Бриллианты, сумки, духи. Но полотенца? Шампунь? Плед? Это было что-то из другой жизни. Из той, где мужчина заботится о женщине не потому, что хочет её трахнуть, а потому, что любит.

Я провёл в торговом центре три часа. Выбрал плед — серый, мягкий, кашемировый. Полотенца — белые, пушистые. Халат — шёлковый, тёмно-синий. Шампунь с аргановым маслом — продавщица сказала, что это лучший для длинных волос. Гель для душа с лавандой. Набор эфирных масел — она любила зажигать аромалампу перед сном. Я не знал, какое масло ей нравится, поэтому взял набор. Пусть выбирает.

Потом я заказал стеллаж — высокий, деревянный, с открытыми полками. Мастера обещали привезти и собрать сегодня же. Я выбрал место у окна, где было больше всего света. Там она сможет читать. Сидеть с книгой и смотреть на город.

Когда я вернулся домой, стеллаж уже стоял. Мастера ушли. Я расставил на полках то немногое, что осталось от моих книг, — оставлю ей место. Разложил плед на диване. Полотенца повесил в ванной. Халат — на крючок. Шампунь и гель поставил на бортик душа. Аромалампу — на тумбочку у кровати.

Я стоял посреди спальни и оглядывался. Теперь это была наша спальня. Не моя. Наша.

Я хотел, чтобы она проснулась здесь. Чтобы увидела солнечный свет на панорамных окнах. Чтобы почувствовала запах лаванды. Чтобы знала: она дома. По-настоящему.

Вечером я позвонил ей.

— Как сборы?

— Почти закончила. Ты как?

— Волнуюсь.

— Ты? Волнуешься?

— Да. Я хочу, чтобы тебе понравилось.

— Мне понравится. Главное — ты.

— Я жду тебя. Завтра.

— Завтра.

Я положил телефон. Сел в кресло. Смотрел на город. Он мерцал огнями. Где-то там, в своей квартире на Чистых прудах, она складывала вещи. Скоро она будет здесь. Со мной. Навсегда.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время — без страха. Без сомнений. Без оглядки.

Завтра начнётся новая жизнь.

Я переехала к нему в субботу.

Утро было солнечным, тёплым — редкая удача для этого города. Я собрала вещи. Их оказалось немного: два чемодана одежды, коробка с книгами, ноутбук, пара безделушек. Всё, что накопилось за полгода самостоятельной жизни. Когда-то, в первой книге, у меня были только очки и мешковатая кофта. Теперь у меня были корсеты, косухи, узкие джинсы и уверенность. И любовь.

Артур заехал в десять. Поднялся сам, без звонка. В чёрной футболке, джинсах, свежий после душа. Волосы ещё влажные. Татуировки. Он выглядел как подросток перед первым свиданием — взволнованный, но счастливый. Я никогда не видела его таким. И мне это нравилось.

— Готова? — спросил он.

— Да.

Он взял мои чемоданы. Я — коробку с книгами. Мы спустились к машине. Он уложил вещи в багажник. Открыл мне дверь. Галантно. Раньше он такого не делал. Раньше он просто приказывал: «Садись». Теперь он ждал, пока я сяду сама.

В машине пахло кожей и мятой. Мы ехали молча, но это была хорошая тишина. Предвкушающая. Я смотрела в окно на знакомые улицы и думала: вот он, момент. Я возвращаюсь. Не как игрушка. Не как временная гостья. Как женщина, которую любят.

Когда мы поднялись в пентхаус, я замерла на пороге.

Он изменился. Весь. Шторы — светлые, а не тёмные, как раньше. Диван — с новым серым пледом. У окна — высокий деревянный стеллаж, наполовину пустой, ждущий моих книг. На столе — букет ромашек. Тех самых.

— Ты... — Я не могла подобрать слов. — Ты всё это сделал сам?

— Да. Хотел, чтобы ты чувствовала себя дома.

Я прошла в ванную. Там — пушистые белые полотенца. Шёлковый халат. Шампунь с аргановым маслом. Гель для душа с лавандой. На тумбочке у кровати — аромалампа и набор масел. Он помнил всё. Даже то, что я люблю лаванду.

— Нравится? — спросил он, стоя в дверях.

— Очень. Ты... я даже не знаю, что сказать.

— Скажи, что ты дома.

Я повернулась. Обняла его. Прижалась.

— Я дома.

Он поцеловал меня. Медленно. Нежно. Его руки легли на мою талию. Мои — на его плечи. Это был не страстный поцелуй. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Поцелуй-прощение.

— Я хочу показать тебе кое-что ещё, — сказал он, отстраняясь.

— Что?

— Пойдём.

Он взял меня за руку и повёл наверх. В пентхаусе был второй этаж, и я никогда не бывала там. Мы поднялись по лестнице. Там оказалась терраса на крыше — небольшая, но уютная. С видом на весь город. С мягкими креслами, столиком и гирляндами огней.

— Я сделал это для тебя, — сказал он. — Здесь можно пить кофе по утрам. Или вино по вечерам. Или просто сидеть и смотреть на звёзды.

Я стояла, ошеломлённая. Город внизу мерцал. Небо было чистым. Гирлянды мягко светились. И он — мой Артур — смотрел на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание.

— Ты сумасшедший, — сказала я.

— Знаю.

— Ты переделал ради меня весь пентхаус.

— Я бы переделал весь мир, если бы ты попросила.

Я шагнула к нему. Положила ладони на его грудь. Чувствовала, как бьётся его сердце. Быстро. Сильно. Как моё.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я тоже тебя люблю.

— И я хочу быть с тобой. Сегодня. Сейчас. По-настоящему.

Его глаза потемнели. В них зажёгся тот самый огонь — хищный, голодный, но теперь с примесью нежности. Он подхватил меня на руки.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Он понёс меня в спальню. Но не ту, что внизу. В нашу спальню. Где стояла огромная кровать с белым постельным бельём. Где панорамные окна открывали вид на город. Где на тумбочке горела аромалампа с лавандой.

Он уложил меня на кровать. Накрыл своим телом. Поцеловал — медленно, глубоко. Его губы скользнули по моей щеке, по шее, по ключице. Я застонала. Мои руки запутались в его волосах. Его пальцы расстегнули мои джинсы. Стянули их вместе с трусиками. Потом — майку. Лифчик. Я осталась обнажённой. Он смотрел на меня. Долго. Жадно.

— Ты самая красивая женщина, которую я видел, — сказал он.

— Ты говорил это.

— И буду говорить. Каждый день.

Он снял футболку. Джинсы. Боксеры. Его тело было совершенным — мышцы, татуировки, дорожка волос от пупка вниз. Член уже был твёрдым — пульсировал, ждал. Но он не торопился. Сегодня он был другим. Не грубым. Не властным. Нежным. Внимательным. Любящим.

Он провёл ладонями по моему телу — от плеч до бёдер, медленно, изучающе, как будто в первый раз. Я дрожала под его прикосновениями. Он наклонился. Провёл языком по моей груди. Обвёл сосок. Втянул в рот. Я выгнулась. Он переключился на второй. Его пальцы скользнули между моих ног. Я была влажной. Очень влажной.

— Ты течёшь для меня? — прошептал он.

— Да.

— Только для меня?

— Только для тебя.

Он опустился ниже. Его язык коснулся клитора. Я вздрогнула. Он обвёл его — медленно, кругами. Потом втянул в рот. Начал посасывать. Мои пальцы вцепились в простыни. Бёдра дрожали. Он двигал языком — то быстро, то медленно, то погружаясь внутрь, то возвращаясь к клитору. Я чувствовала, как напряжение нарастает. Как всё внутри сжимается в тугой узел.

— Кончай, — прошептал он, не отрываясь. — Для меня.

И я кончила. Волна накрыла с головой — острая, горячая, до искр из глаз. Я выкрикнула его имя. Тело билось в его руках. Он продолжал, продлевая удовольствие, пока я не обессилела.

— Хорошо? — спросил он, поднимаясь.

— Да. Очень.

— Это только начало.

Он лёг сверху. Развёл мои ноги. Вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть. Я чувствовала, как он заполняет меня. Как растягивает. Как пульсирует внутри. Он начал двигаться — плавно, глубоко, глядя мне в глаза. Не закрываясь. Не прячась.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже тебя люблю.

— Ты моя. Навсегда.

— Навсегда.

Он ускорился. Бёдра бились о мои. Кровать скрипела. Его дыхание было горячим на моей шее. Его пальцы сжимали мои плечи. Мои ногти впивались в его спину. Мы двигались в унисон — как единый организм. Не было ни боли, ни прошлого. Только ритм. Только тела. Только любовь.

— Кончай со мной, — прошептал он. — Сейчас.

Я кончила снова. На этот раз — вместе с ним. Я почувствовала, как его член пульсирует внутри меня. Как горячая жидкость заполняет меня. Как его тело содрогается. Как он стонет моё имя. И в этот момент я была полностью, абсолютно счастлива.

Он упал на меня. Прижал к матрасу. Мы лежали так минуту. Две. Тяжело дыша. Потом он перевернулся на спину. Притянул меня к себе. Я положила голову ему на грудь. Его сердце колотилось — быстро, сильно.

— Это было... — начала я.

— Да. Лучшее.

— Ты был нежным.

— Я старался.

— Мне понравилось.

— Мне тоже.

Он поцеловал меня в макушку. Погладил по волосам.

— Добро пожаловать домой, Ася.

— Спасибо, Артур.

Мы лежали в тишине. Город за окном жил своей жизнью. А мы — своей. Новой. Счастливой. И это было только начало.

Я проснулся первым.

Солнце только начинало заливать спальню через панорамные окна. Город внизу просыпался — где-то гудели машины, где-то перекликались птицы. Но всё это было где-то далеко, за пределами нашего мира. А здесь, в этой постели, был только я и она.

Ася спала, свернувшись калачиком под моей рукой. Её голова покоилась на моей груди. Волосы разметались по подушке — тёмные, мягкие, они пахли лавандой из аромалампы, которую она зажгла вчера перед сном. Её дыхание было ровным, тихим. Ресницы чуть подрагивали — ей снился какой-то сон. Надеюсь, хороший. Надеюсь, в этом сне был я.

Я лежал неподвижно, боясь разбудить её. Просто смотрел. На её лицо — беззащитное, спокойное, такое красивое. На её губы — чуть приоткрытые, без помады, но всё равно манящие. На её плечо, выглядывающее из-под одеяла. На её руку, лежащую на моей груди — ту самую, которую она вчера запускала в мои волосы, пока мы занимались любовью.

Не сексом. Любовью. Впервые за всё время это было именно так.

Я думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад я даже не замечал её — серую мышь в очках, сидящую через три парты от меня. Полгода назад я разрушил всё, что между нами было. А теперь я лежал в нашей постели и не мог представить свою жизнь без неё. Без её улыбки. Без её голоса. Без её дыхания рядом.

Она пошевелилась. Ресницы дрогнули. Она открыла глаза — тёмные, с золотыми искорками в утреннем свете. Увидела меня. И улыбнулась.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе. Как спалось?

— Лучше всех ночей в моей жизни.

— Мне тоже.

Она потянулась, как кошка. Одеяло сползло, обнажая её грудь. Я смотрел. Она заметила мой взгляд.

— Что?

— Ты красивая. Особенно по утрам.

— Без макияжа? С спутанными волосами?

— Именно такая. Настоящая.

Она смутилась. Легко, почти незаметно. Но я видел — щёки чуть порозовели. Даже после всего, что у нас было, она всё ещё смущалась, когда я говорил ей такие вещи. И это было... трогательно.

— Кофе? — спросил я.

— Кофе. Чёрный. Без сахара.

— Какой ещё может быть кофе в этом доме?

Я встал. Натянул домашние штаны. Пошёл на кухню. Сварил две чашки эспрессо. Принёс в спальню. Она уже сидела в кровати, завернувшись в одеяло. Взяла чашку. Сделала глоток. Закрыла глаза от удовольствия.

— Идеально.

— Я знаю.

Мы пили кофе молча. Смотрели на просыпающийся город. Солнце поднималось выше, заливая комнату золотом.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О нас. О том, что было. О том, что будет.

— И что будет?

— Всё. Вся жизнь.

Она поставила чашку. Посмотрела на меня серьёзно.

— Ты правда этого хочешь? Всей жизни? Со мной?

— Я никогда не был так уверен ни в чём. Ты — единственное, что я не хочу терять.

Она взяла мою руку. Сжала.

— Я тоже.

Мы допили кофе. Она встала, накинула шёлковый халат — тот самый, тёмно-синий, который я купил ей. Он струился по её телу, подчёркивая каждый изгиб. Я смотрел, как она идёт к окну, и чувствовал, как внутри снова разгорается желание. Всегда. С ней — всегда.

— Пойдём в душ? — спросил я.

— Вместе?

— Да.

— Это будет просто душ или?..

— Посмотрим.

Она улыбнулась. И в этой улыбке был ответ.

Мы зашли в ванную. Я включил воду — горячую, почти обжигающую. Пар заполнил помещение. Я снял штаны. Она — халат. Мы стояли друг напротив друга — обнажённые, беззащитные, настоящие. Я протянул руку. Она взяла её. Мы шагнули под струи воды.

Горячая вода стекала по нашим телам. Я взял гель для душа — лавандовый. Налил на ладони. Начал намыливать её плечи. Медленно. Круговыми движениями. Она закрыла глаза. Откинула голову. Я спустился ниже — к груди, к животу, к бёдрам. Мои пальцы скользили по её коже. Она дрожала — не от холода.

— Ты специально, — прошептала она.

— Что?

— Дразнишь.

— Я просто мою тебя.

— Врёшь.

Я развернул её спиной к себе. Прижал к стене душа. Поцеловал в шею. Мои руки легли на её бёдра. Она прогнулась. Я почувствовал, как она прижимается ко мне. Мой член уже был твёрдым.

— Ты хочешь? — спросил я.

— Да.

Я вошёл. Медленно. Горячая вода текла по нашим телам. Пар окутывал нас. Она застонала. Я двигался плавно, глубоко, глядя, как струи воды стекают по её спине. Её пальцы вцепились в стену. Мои ладони сжимали её талию.

— Я люблю тебя, — прошептал я.

— Я тоже.

— Ты моя.

— Твоя.

Ритм нарастал. Вода, пар, стоны, кожа к коже. Я чувствовал каждую клеточку её тела. Она двигалась со мной в унисон. Это не было грубо. Не было властно. Это было... совершенно. Как будто мы занимались любовью всегда. Как будто так и должно быть.

Она кончила первой. Вскрикнула. Выгнулась. Я кончил следом — глубоко, держа её в объятиях под струями горячей воды.

Мы стояли так минуту. Две. Потом я выключил воду. Взял полотенце. Укутал её. Она повернулась. Поцеловала меня.

— Это был лучший душ в моей жизни.

— Согласен.

Мы вытерлись. Оделись. Она пошла на кухню — за второй чашкой кофе. Я — за ней. Мы сидели за столом, смотрели на город и говорили о будущем.

— Чем ты хочешь заниматься? — спросил я. — После колледжа.

— Я думала о магистратуре. Или о работе в издательстве. Я люблю книги.

— Открой своё издательство.

Она рассмеялась.

— Это дорого.

— Я помогу.

— Артур...

— Я серьёзно. У меня есть деньги. Много. Я не хочу их просто тратить. Я хочу помогать тебе.

— Это слишком.

— Нет. Это по-любви. Если ты не хочешь — я не буду настаивать. Но знай: у тебя есть все возможности. Я поддержу любой твой выбор.

Она смотрела на меня. Потом встала. Подошла. Обняла.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что веришь в меня.

— Я всегда верил. Просто раньше не умел показывать.

Она поцеловала меня. И мы снова забыли о времени.

День только начинался. У нас была вся жизнь впереди.

Я не собирался приходить.

Честно. Я сказал себе: всё кончено. Она выбрала. Она любит его. Я проиграл. Я должен был уйти красиво — с достоинством, как мужчина. Но достоинство ничего не значит, когда ты не спишь третью ночь подряд, глядя в потолок. Когда каждую секунду перед глазами стоит она — в его объятиях, в его постели, с его кольцом на пальце. Ладно, кольца ещё не было. Но будет. Я знал. Воронов не остановится, пока не наденет его на неё.

Я приехал к её дому — к их дому, пентхаусу Воронова, — в понедельник вечером. Знал, что он в зале. Диман проболтался. Она была одна. Я позвонил в дверь.

Она открыла не сразу. Сначала посмотрела в глазок. Потом дверь распахнулась. Она стояла на пороге — в домашних штанах и футболке, волосы собраны в небрежный пучок. Без макияжа. Такая домашняя, такая... его.

— Макс? — Её глаза расширились.

— Привет.

— Что ты здесь делаешь?

— Я знаю, что ты с ним. Знаю, что всё кончено. Но я должен сказать. Последний раз. Правда последний.

Она колебалась. Я видел, как она сжимает пальцы — тот самый жест. Потом вздохнула.

— Заходи. Только ненадолго. Артур скоро вернётся.

Я вошёл. Пентхаус Воронова. Я был здесь однажды — на какой-то вечеринке, давно, до всей этой истории. Тогда здесь было темно, мрачно, пахло виски и сигарами. Теперь всё изменилось. Светлые шторы, цветы, книги на стеллаже. Её присутствие чувствовалось в каждой мелочи. Она сделала этот дом своим. Их домом.

— Кофе? — спросила она.

— Нет. Спасибо. Я на минуту.

Мы сели в гостиной. Она — на диван. Я — в кресло напротив. Между нами был стеклянный столик. И пропасть.

— О чём ты хотел поговорить? — спросила она.

— Я знаю, что ты с ним. Я знаю, что ты его любишь. Но я не могу перестать думать о тебе. Я пробовал. Виски, драки, другие женщины. Ничего не помогает. Ты — как наркотик. Я не могу без тебя.

— Макс...

— Дай мне закончить. Я знаю, что облажался. Я относился к тебе как к трофею. Как к оружию против Воронова. Но потом всё изменилось. Я полюбил тебя. По-настоящему. Не за то, что ты красивая. Не за то, что ты его бывшая. За то, что ты — это ты. Сильная. Дерзкая. Умная. Та, кто не боится.

— Ты тоже это говорил.

— И говорю снова. Я изменюсь, Ася. Всё что угодно. Брошу всё. Уеду с тобой. Начну с нуля. Только дай мне шанс. Один шанс.

Она смотрела на меня. В её глазах стояли слёзы. Но лицо было спокойным.

— Макс, я не могу.

— Почему?

— Потому что я люблю его. Не тебя. Прости.

— Он сломал тебя. Он называл тебя игрушкой.

— Он изменился.

— И ты веришь?

— Верю. Я вижу это каждый день. Он стал другим. Ради меня.

Я сжал кулаки. Внутри всё клокотало.

— Я тоже могу измениться.

— Дело не в том, можешь ты или нет. Дело в том, что моё сердце принадлежит ему. Оно всегда ему принадлежало. Даже когда я была с тобой. Прости.

Я встал. Подошёл к окну. Стоял и смотрел на город. Она сидела молча. Не подходила. Не утешала. Она не могла дать мне то, чего я хотел. И это убивало.

— Я любил тебя, — сказал я тихо. — Больше, чем кого-либо.

— Я знаю. И мне жаль.

— Не жалей. Это унизительно.

Я повернулся. Посмотрел на неё. Она была прекрасна. Всегда. Но сегодня — особенно. Потому что сегодня она была счастлива. По-настоящему. И это счастье дал ей не я.

— Я уйду, — сказал я. — Навсегда. Но знай: если он сделает тебе больно — я вернусь.

— Он не сделает.

— Посмотрим.

Я пошёл к двери. Она не останавливала. У выхода я обернулся.

— Прощай, Ася.

— Прощай, Макс.

Я вышел. Закрыл дверь. Спустился в лифте. Сел в машину. И только там, в темноте, позволил себе выдохнуть.

Всё было кончено.

Я ехал по ночному городу и не знал, куда деться. В пентхаус? Там пусто. В клуб? Там шумно, но пустота внутри всё равно догонит. К другой женщине? Я уже пробовал. Не помогает.

В итоге я просто остановился на набережной. Вышел. Сел на парапет. Смотрел на воду.

Я думал о ней. О том, как она улыбалась ему на холме. Как танцевала с ним. Как смотрела на него сегодня — с любовью. Я проиграл. Не в драке. Не в бизнесе. В главном. В войне за неё.

И знаете что? Впервые за долгое время я почувствовал что-то похожее на покой. Потому что война закончилась. Я сделал всё, что мог. Она выбрала не меня. Это больно. Но это правда. А правда — это всё, что у нас есть.

Я завёл мотор. Поехал домой. Один.

Я вернулся из зала в девятом часу.

Тренировка была хорошей — Игнат гонял меня до седьмого пота, заставляя отрабатывать серии на скорость. Я вымотался физически, но голова наконец прояснилась. В последние дни я был слишком счастлив. Это пугало. Я не привык к счастью. Привык к борьбе, к преодолению, к боли. А тут — тишина, покой, она. И это было непривычно.

Я поднялся в пентхаус. Открыл дверь. Ася сидела на диване с книгой. В домашних штанах, в моей старой футболке, которую она стащила из шкафа. Волосы собраны в пучок. Никакого макияжа. Моя. Домашняя. Настоящая.

— Привет, — сказал я, наклоняясь поцеловать её.

— Привет. Как тренировка?

— Хорошо. Игнат сказал, что я стал мягче.

— Он прав?

— Возможно.

Она улыбнулась. Но что-то в её улыбке было не так. Слишком быстрая. Слишком натянутая. Я слишком хорошо её знал, чтобы не заметить.

— Что-то случилось?

— Нет.

— Ася.

Она отложила книгу. Вздохнула.

— Макс приходил.

Я замер. Внутри что-то оборвалось. Не гнев — ещё нет. Что-то другое. Инстинкт. Тёмный, древний, собственнический.

— Когда?

— Час назад. Ты был в зале.

— Что он хотел?

— Попрощаться. Сказал, что любит меня. Что изменится. Просил дать ему шанс.

Я сжал кулаки. Медленно. Стараясь контролировать дыхание. Игнат сказал, что я стал мягче. Возможно. Но сейчас я чувствовал, как старый Воронов — тот, который крушил стены и разбивал лица, — рвётся наружу.

— И что ты ответила?

— Что люблю тебя. Что моё сердце принадлежит тебе. Всегда принадлежало.

Я выдохнул. Разжал кулаки.

— Он ушёл?

— Да. Сказал, что навсегда.

Я прошёлся по гостиной. Остановился у окна. Смотрел на город. Пытался успокоиться. Не получалось.

— Я не хочу, чтобы он приходил сюда, — сказал я. Голос был тихим, но с металлом.

— Я не могла его не пустить. Он был... разбит.

— Он трахал тебя.

Она замолчала. Я повернулся. Посмотрел на неё.

— Три месяца. Он был внутри тебя. Он целовал тебя. Он слышал, как ты стонешь. Он знает, какая ты на вкус. И он до сих пор хочет тебя. Я видел его глаза тогда, в клубе. Видел, как он смотрит на тебя. Как на свою.

— Артур...

— Я знаю, что ты выбрала меня. Я знаю, что любишь меня. Но я не могу... — Я осёкся. Пытался подобрать слова. — Я не могу не думать о том, что он был с тобой. Что он касался тебя. Что ты была его.

Она встала. Подошла ко мне. Взяла моё лицо в ладони.

— Слушай меня. Да, я была с ним. Да, он трахал меня. Но я никогда не была его. Ни на секунду. Я всегда была твоей. Даже когда ты меня потерял. Даже когда я сама себя потеряла. Моё сердце всегда было с тобой. А тело — это просто тело. Важно то, что внутри.

Я смотрел на неё. В её тёмных глазах была правда. Та самая, которую я искал все эти месяцы.

— Я ревную, — сказал я. — До бешенства. До желания найти его и добить.

— Я знаю. Но ты не сделаешь этого.

— Почему?

— Потому что ты изменился. Потому что ты лучше, чем твоя ревность.

Я закрыл глаза. Прижался лбом к её лбу. Дышал. Медленно. Глубоко.

— Ты моя, — прошептал я. — Скажи это.

— Я твоя. Вся. Навсегда.

Я поцеловал её. Сначала — нежно, благодарно. Но внутри всё ещё кипела ревность, и поцелуй стал жёстче. Глубже. Требовательнее. Мои руки сжали её талию. Она ответила так же — с жаром, с желанием. Я подхватил её на руки. Понёс в спальню.

Я бросил её на кровать. Навис сверху. Мои глаза горели.

— Сегодня я не буду нежным, — сказал я.

— Я знаю.

— Ты хочешь этого?

— Да. Я хочу, чтобы ты вытрахал из меня всё, что осталось от него. Чтобы остался только ты.

Я зарычал. Стянул с неё футболку. Домашние штаны. Трусики. Она лежала обнажённая, глядя на меня с вызовом. Чёртовка. Моя.

Я разделся. Член уже был твёрдым — до боли, до пульсации. Я развёл её ноги. Вошёл. Резко. Глубоко. Она вскрикнула. Я не зажимал ей рот. Хотел слышать. Хотел, чтобы она кричала моё имя.

— Чей ты? — прорычал я, вбиваясь в неё.

— Твой.

— Кому ты принадлежишь?

— Тебе. Только тебе.

— Кто тебя трахал? Кто был внутри тебя?

— Ты. Только ты. Всегда ты.

Я перевернул её на живот. Вошёл сзади. Глубже. Ещё глубже. Она вцепилась в простыни. Мои пальцы сжимали её бёдра. Ритм нарастал. Кровать скрипела. Её стоны заполняли комнату. Я думал о Максе. О том, как он касался её. Как был внутри неё. И с каждым движением выбивал его образ из её тела. Из своей головы.

— Кончай, — приказал я.

Она кончила. Громко. С криком. Я кончил следом — с рычанием, глубоко, заполняя её до конца.

Мы упали на кровать. Дышали тяжело. Я обнял её. Прижал к себе.

— Прости, — сказал я. — Я был груб.

— Я хотела этого. Ты знаешь.

— Я ревную. До сих пор.

— Я знаю. Но он больше не придёт. Всё кончено.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я поцеловал её в мокрый от пота лоб. Она прижалась ко мне.

— Ты моя, — сказал я.

— Твоя. Всегда.

Мы лежали в тишине. Город за окном мерцал. Где-то там Макс Орлов, возможно, всё ещё страдал. Но здесь, в нашей постели, была только она. И я. И это было всё, что имело значение.

___________________________

Маринка приехала в субботу.

Я ждала её с самого утра — наготовила сырников, сварила кофе, открыла окна, чтобы впустить солнечный свет. Пентхаус сиял. Теперь это был наш дом — мой и Артура. И мне хотелось, чтобы Маринка это увидела. Чтобы она поняла: я счастлива. По-настоящему. Так, как никогда раньше.

Она вошла с пакетом круассанов и бутылкой шампанского.

— Это что, праздник? — спросила я, обнимая её.

— А разве нет? Ты живёшь в пентхаусе с мужиком, которого любишь. Он подарил тебе стеллаж, полотенца и аромалампу. По-моему, это повод выпить.

Я рассмеялась.

— Шампанское в полдень?

— А что? Мы молоды, красивы и свободны. Ну, ты не совсем свободна, но это детали.

Мы сели на диван. Маринка разлила шампанское по бокалам, которые нашла в баре Артура. Огляделась.

— Ничего себе. Тут всё изменилось. Раньше здесь было как в склепе. А теперь — как в женском журнале.

— Артур постарался.

— Вижу. Кто бы мог подумать, что Воронов умеет покупать пледы и шампуни.

— Он много чего умеет. Просто раньше не показывал.

Маринка сделала глоток. Посмотрела на меня внимательно.

— Ты счастлива?

— Да.

— По-настоящему?

— По-настоящему.

Она откинулась на диване. Улыбнулась.

— Ну наконец-то. Я уж думала, ты никогда не разберёшься.

— Я тоже так думала.

— А Макс?

Я вздохнула. Поставила бокал.

— Макс приходил на прошлой неделе. Пытался вернуть. Сказал, что изменится.

— И ты?

— Отказала. Я люблю Артура. Всегда любила. Макс был... заменой. Способом забыться. Я не должна была этого делать. Но я сделала. И он пострадал. Мне жаль.

— Не жалей. Он знал, на что шёл. Он с самого начала знал, что ты любишь Воронова.

— Знал. Но надеялся.

— Надежда — опасная штука. Иногда она разрушает.

Мы замолчали. Я думала о Максе. О его голубых глазах, полных слёз. О его «я люблю тебя». О том, как он стоял в этой самой гостиной и просил дать ему шанс. Мне было жаль его. Но я не могла дать ему то, чего он хотел. Моё сердце принадлежало другому.

— Ладно, хватит о грустном, — сказала Маринка. — Рассказывай, как вы живёте. Он храпит?

— Нет.

— Носки разбрасывает?

— Нет. Он аккуратный. Даже слишком. Наверное, потому что привык жить один.

— А в постели?

— Марин!

— Что? Мы подруги или кто? Я имею право знать. Он хорош?

Я покраснела. До сих пор краснела, когда речь заходила об этом.

— Да. Очень.

— В подробностях?

— Нет.

— Жадина.

Я рассмеялась. Маринка всегда умела меня развеселить.

— Он изменился в постели, — сказала я. — Раньше он был... грубым. Властным. Иногда даже жестоким. А теперь он нежный. Внимательный. Спрашивает, что мне нравится. Ждёт, пока я кончу. Это странно. И прекрасно.

— Он любит тебя.

— Да.

— И ты любишь его.

— Да.

— Тогда чего ещё нужно?

Я задумалась. Чего ещё нужно? У меня был дом. Любимый мужчина. Планы на будущее. Подруга, которая всегда рядом. Мама, которая звонила каждый вечер и спрашивала, как дела. Всё было хорошо. Даже слишком.

— Иногда мне страшно, — призналась я. — Что всё это сломается. Что он вернётся к прежнему. Что я проснусь, а это сон.

— Это не сон. Ты это заслужила. Вы оба заслужили.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. Вы прошли через ад. Ты, он — вы оба. Драки, измены, ложь, другая женщина за стенкой, этот дурацкий Эдем, Макс... Вы прошли через всё. И остались вместе. Это не сон. Это реальность.

Я улыбнулась. Маринка всегда умела сказать правильные слова.

— Спасибо.

— Не за что. Лучше налей ещё шампанского.

Мы пили, ели круассаны, болтали о пустяках. О колледже. О новых сплетнях. О том, что Диман наконец-то завёл себе девушку — какую-то блондинку с журфака. О том, что Игнат Петрович сказал, что Артур стал мягче.

— Это ты его сделала мягче, — сказала Маринка.

— Я не специально.

— Специально. Просто тем, что ты есть. Ты — его слабость. И его сила.

Я задумалась. Может, так и было. Может, любовь действительно меняла людей. Не ломала — меняла. Делала лучше.

Вечером, когда Маринка ушла, я села на подоконник и стала ждать Артура. Он должен был вернуться с тренировки. Город внизу зажигал огни. Я смотрела на него и думала о том, как изменилась моя жизнь. Год назад я была серой мышью. Невидимкой. Девушкой, которую никто не замечал. А теперь я сидела в пентхаусе с видом на весь город и чувствовала себя королевой. Нет — просто женщиной. Счастливой женщиной.

Артур пришёл в восемь. Мокрый после душа, уставший, но довольный. Увидел меня на подоконнике — улыбнулся.

— Скучала?

— Немного.

— Как Маринка?

— Хорошо. Сказала, что ты стал мягче.

— Все говорят. Даже Игнат.

— Тебе это не нравится?

— Не знаю. Непривычно.

Он подошёл. Обнял меня. Я прижалась к нему.

— Мне нравится, — сказала я. — Ты стал лучше. Настоящее.

— Это благодаря тебе.

— Нет. Благодаря себе. Я просто была рядом.

— Ты всегда рядом. Даже когда тебя не было.

Мы стояли у окна. Смотрели на город. Молчали. И это было лучше любых слов.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже тебя люблю.

— Навсегда?

— Навсегда.

Я не планировал драться.

Честно. Я вышел из клуба «Platinum» в третьем часу ночи — пьяный, злой, опустошённый. Внутри всё ещё звучали её слова: «Я люблю его. Не тебя. Прости». Я пытался заглушить их виски, но алкоголь не помогал. Только делал боль тупее, грязнее, тяжелее. Я снова трахнул какую-то девицу — на этот раз в туалете, быстро, без эмоций. Она даже не успела запомнить моё имя. А я не запомнил её лица. Потому что все лица сливались в одно. Её лицо. Ася.

Я вышел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, но не протрезвил. Я стоял у входа, пытаясь нашарить в кармане ключи от тачки. И тут увидел его.

Артур Воронов. Он стоял у своего «Мерседеса» и разговаривал с Диманом. Они, видимо, тоже только что вышли из клуба. Он был в чёрной футболке и джинсах. Татуировки. Спокойное лицо. Довольное. Счастливое. Лицо человека, который победил. Который получил всё. Который каждую ночь ложится в постель с женщиной, которую я люблю.

Я не планировал драться. Но ноги сами понесли меня к нему.

— Воронов!

Он обернулся. Увидел меня. Его лицо изменилось — стало жёстким, настороженным.

— Орлов. Что тебе нужно?

— Поговорить.

— Мы уже всё обсудили. Она выбрала. Живи с этим.

— Я не могу жить с этим. Я не могу спать. Не могу есть. Не могу трахаться, не представляя её. Ты знаешь, каково это?

— Знаю. Я жил так полгода.

— Но теперь она твоя. И ты счастлив.

— Да. Я счастлив. И ты должен принять это.

— Принять? — Я рассмеялся. Смех был горьким, пьяным, истеричным. — Ты думаешь, я могу просто принять? Ты думаешь, я могу забыть её глаза? Её голос? Её тело?

— Орлов, ты пьян. Поезжай домой.

— Не командуй мной.

Диман шагнул вперёд.

— Макс, слушай, давай без сцен. Ты же взрослый мужик.

— Отойди, Диман. Это между нами.

Артур кивнул Диману. Тот отступил, но остался рядом — на случай, если понадобится разнимать.

— Ты хочешь драки? — спросил Артур.

— Я хочу справедливости.

— Справедливости? — Он усмехнулся. — Ты три месяца трахал мою женщину. Ты целовал её при мне. Ты провоцировал меня в клубе. Ты пришёл в мой зал и вызвал на ринг. Какая ещё справедливость тебе нужна?

— Ты разрушил её. Ты назвал её игрушкой. Ты трахал другую за стенкой. А теперь ты с ней, как ни в чём не бывало.

— Я изменился. Она простила меня. Это всё, что имеет значение.

— А я нет. Я не простил. Ни тебя, ни её, ни себя.

Я сжал кулаки. Он заметил.

— Если ты собираешься ударить — бей. Но предупреждаю: я не буду сдерживаться.

— Я и не прошу.

Я ударил первым. Прямой в челюсть — быстрый, резкий. Но он был готов. Уклонился. Мой кулак рассёк воздух. Он ответил мгновенно — хук слева. Я заблокировал. Но с опозданием — удар пришёлся в плечо, отозвался болью.

Мы сцепились. Это была не спортивная драка — грязная, уличная, без правил. Я бил его в живот, он меня — в скулу. У меня лязгнули зубы, во рту появился вкус крови. Я сплюнул и бросился снова. Мы катались по асфальту, опрокинули какую-то урну. Диман что-то кричал, но не вмешивался.

Я ударил его в нос. Хрустнуло. Кровь потекла по его губам. Он ответил апперкотом в подбородок. Голова запрокинулась. Я рухнул на колено. Ринг качнулся перед глазами. Но я встал. Снова встал.

— Это всё? — спросил он.

— Нет.

Я снова бросился. Ударил в печень — он согнулся. Ударил в скулу — он отшатнулся. Но он не падал. Он держался. И в его глазах была не ярость — холодная решимость.

— Ты закончил? — спросил он.

— Нет.

Я замахнулся для последнего удара. Но он опередил. Его кулак прилетел точно в челюсть. Сильно. Жёстко. По-настоящему. Я рухнул на асфальт. Удар. Темнота.

Я очнулся через минуту. Надо мной стоял Диман.

— Живой?

— Да.

— Вставай. Воронов ушёл.

Я сел. Голова гудела. Челюсть болела. Кровь текла из разбитой губы, из рассечённой брови. Я вытер лицо. Огляделся. Его уже не было. Только «Мерседес» исчезал за поворотом.

Я проиграл. В третий раз. Может, в последний.

Я встал. Пошёл к своей тачке. Сел. Закрыл глаза.

Война была окончена. Я проиграл.

Но, может быть, в этом поражении было что-то правильное. Что-то, что должно было случиться. Чтобы я наконец понял: она не моя. И никогда не будет.

Я завёл мотор. Поехал домой. Один.

Он вернулся домой в четвёртом часу ночи.

Я не спала. Сидела на диване в гостиной, укутавшись в плед, и смотрела на дверь. Телефон молчал — он не отвечал на мои звонки уже два часа. Диман написал короткое: «Всё нормально. Он жив. Скоро будет». Я не знала, что случилось, но чувствовала — что-то плохое. Очень плохое.

Дверь открылась. Он вошёл. И я ахнула.

Разбитая бровь. Кровь на щеке, уже запёкшаяся. Синяк на скуле, расплывающийся в тёмно-фиолетовый. Разбитые костяшки. Футболка порвана на плече. Он выглядел так, будто прошёл через ад. Или сам был адом.

— Артур! — Я вскочила. — Что случилось?!

— Ничего. Всё нормально.

— Ничего?! Ты весь в крови!

— Это не моя кровь. В основном.

Я схватила его за руку. Потащила в ванную. Усадила на край ванны. Достала аптечку. Начала обрабатывать раны — молча, сосредоточенно, стараясь не расплескать то, что кипело внутри.

— Кто это был? — спросила я.

— Макс.

Я замерла. Рука с ватным тампоном зависла в воздухе.

— Что?!

— Столкнулись у клуба. Он был пьяный. Сказал, что не может забыть тебя. Сказал, что я разрушил тебя и не заслуживаю. Спросил, знаю ли я, каково это — любить тебя и потерять. Я сказал — знаю.

— И ты ударил его?

— Он первый начал.

— Артур! — Я отбросила тампон. — Ты обещал! Ты обещал, что больше никаких драк! Что ты изменился!

— Я изменился. Но он пришёл за мной. Не я за ним.

— Какая разница?! Ты сломал ему нос месяц назад! Теперь что? Челюсть? Рёбра? Вы будете калечить друг друга до бесконечности?!

Он смотрел на меня. В его глазах была та самая тьма, которую я надеялась больше никогда не увидеть. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Ревность. Старая, застаревшая, гниющая.

— Он трахал тебя, — сказал он тихо. — Три месяца. Он был внутри тебя. Он слышал, как ты стонешь. Он знает, какая ты на вкус. Я думал об этом каждую ночь. Полгода. Каждую чёртову ночь.

Я отшатнулась.

— Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, мне легко? Я жила с этим! Я была с ним, потому что ты меня выгнал! Ты разрушил меня, Артур! Ты назвал меня игрушкой! Ты трахал другую за стенкой, пока я слушала! А теперь ты бьёшь ему морду за то, что он был со мной, когда я была никому не нужна?!

— Ты была нужна мне! Всегда!

— Тогда почему ты меня не искал?! Почему не пришёл?! Почему я сидела у мамы полгода и ждала хоть одного звонка, хоть одного сообщения, хоть какого-то знака, что я тебе не безразлична?!

Он молчал. Я тяжело дышала. Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их.

— Ты хочешь говорить о том, кто кого трахал? — продолжила я. — Давай. Ты трахал Лизу. Ты трахал Карину. Ты трахал Кэт, Вику, ещё десяток других, чьих имён я даже не знаю. Ты трахал их, пока я ждала тебя. Пока я была твоей Чёртовкой. Пока я верила, что ты любишь меня. А потом ты трахнул другую за стенкой, когда я была в твоём доме. И после этого ты смеешь ревновать меня к Максу?!

Он закрыл глаза. Сжал челюсти. Когда заговорил, голос был глухим.

— Я был первым. У тебя. Я был первым мужчиной в твоей жизни. Я должен был быть единственным. А он... он вошёл в тебя после меня. Он стёр меня.

— Ты сам стёр себя! Не он! Ты!

— Я знаю, — прошептал он. — Я знаю.

Он опустился на край ванны. Закрыл лицо руками. Плечи дрожали. Артур Воронов — человек, которого я никогда не видела сломленным, — плакал. Беззвучно. Я стояла над ним, всё ещё злая, всё ещё дрожащая. Но внутри что-то дрогнуло.

— Ты думаешь, я хотела быть с ним? — сказала я тише. — Я хотела забыть тебя. Я хотела вырвать тебя из сердца. Я думала, что если буду с другим, если позволю ему касаться меня, ты исчезнешь. Но ты не исчез. Ты был там. Всегда. Каждый раз, когда он был во мне, я видела тебя. Слышала твой голос. Чувствовала твои руки. Я не могла кончить с ним, не думая о тебе. Ты понимаешь это? Ты всегда был в моей голове. Даже когда я ненавидела тебя.

Он поднял глаза. Красные. Мокрые.

— Прости меня, — сказал он. — За всё. За Лизу, за Карину, за Кэт, за ту женщину за стенкой. За то, что назвал тебя игрушкой. За то, что не искал тебя полгода. За то, что не мог простить тебе Макса. Прости.

Я опустилась перед ним на колени. Взяла его лицо в ладони. Смотрела в его тёмные, полные боли глаза.

— Я прощаю тебя. Уже давно простила. Но ты должен простить меня.

— За что?

— За Макса. За то, что была с ним. За то, что использовала его. За то, что пыталась забыть тебя.

— Я прощаю. Я уже простил. Просто иногда... накатывает. Ревность. Злость.

— Я знаю. Но больше никаких драк. Обещай мне.

— Обещаю.

— Поклянись.

— Клянусь. Больше никаких драк.

Я обняла его. Он прижал меня к себе. Мы сидели на полу ванной — он в порванной футболке, с разбитым лицом, я — заплаканная, дрожащая. Но мы были вместе. И это было главное.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я тоже тебя люблю. Больше жизни.

— Тогда живи. Ради меня.

— Ради тебя.

Мы просидели так, наверное, час. Потом я помогла ему принять душ. Обработала раны. Уложила в постель. Он уснул почти мгновенно — вымотанный, разбитый, но спокойный. Я лежала рядом, гладила его по волосам и думала.

Мы прошли через ад. Оба. И всё равно остались вместе. Может, в этом и была любовь. Не в отсутствии ошибок. А в умении прощать.

Я нашёл его через два дня.

Макс не появлялся в колледже. Его тачка исчезла с парковки. Диман сказал, что он взял академ и собирается уезжать из города. Я не мог отпустить его просто так. Не после всего, что было.

Я знал, где он живёт. Подъехал к его пентхаусу вечером. Поднялся. Позвонил. Дверь открылась не сразу. Он стоял на пороге — бледный, с синяком на скуле, с рассечённой губой. Увидел меня — и его лицо окаменело.

— Пришёл добить? — спросил он.

— Нет. Поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Есть о чём. О ней.

Он помолчал. Потом отступил, пропуская меня внутрь. Я вошёл. Пентхаус был пустым — вещи собраны в коробки, мебель накрыта плёнкой. Он действительно уезжал.

— Далеко собрался? — спросил я.

— В Европу. Отец предложил возглавить филиал. Я согласился.

— Сбегаешь?

— Уезжаю. Разница есть.

Я подошёл к окну. Город внизу мерцал огнями. Тот же город, что и из моего пентхауса. Но вид был другим. Холоднее. Одинокее.

— Я не хотел той драки, — сказал я.

— Я тоже. Но так вышло.

— Ты был пьян. И зол. Я понимаю.

— Понимаешь? — Он усмехнулся. — Ты ничего не понимаешь, Воронов. Ты получил её. Ты спишь с ней каждую ночь. Ты просыпаешься с ней каждое утро. А я... я проиграл. Всё.

Я повернулся к нему.

— Я проигрывал тоже. Полгода. Каждый день. Я пил. Я трахал всё, что движется. Я разбивал кулаки о стены. Я думал, что никогда её не верну. Но я вернул. Потому что не сдался.

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел?

— Нет. Я хочу, чтобы ты понял. Она сделала выбор. Не я. Не ты. Она. И этот выбор нужно уважать.

Он молчал. Стоял у окна, смотрел на город.

— Я любил её, — сказал он тихо. — По-настоящему. Не как трофей. Не как оружие против тебя. Просто любил. И это было самое сильное чувство в моей жизни.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты никогда не терял её так, как я. Ты терял — но она всегда была твоей. А я... я никогда не был ей нужен. Она использовала меня. А я позволял. Потому что надеялся. Потому что каждую ночь, когда она засыпала в моей постели, я думал: может, завтра она посмотрит на меня иначе.

Он замолчал. Я не перебивал. Понимал: ему нужно выговориться. Возможно, впервые за всё время.

— Знаешь, что было хуже всего? — продолжил он. — Не то, что она думала о тебе, когда я был в ней. Не то, что она шептала твоё имя во сне. А то, что она никогда не смотрела на меня так, как смотрит на тебя. С такой... абсолютной, безоговорочной любовью. Как будто ты — её воздух. Её жизнь. Её всё. Я хотел, чтобы она так смотрела на меня. Но не дождался.

— Ты найдёшь другую.

— Может быть. Но это буду не она.

— Нет. Не она.

Мы стояли друг напротив друга. Два бывших врага. Два человека, которые дрались из-за одной женщины. И в этот момент, может быть впервые, мы понимали друг друга.

— Я не буду извиняться, — сказал я. — За драки. За нос. За всё. Ты тоже не был святым.

— Я и не прошу извинений.

— Но я хочу, чтобы ты знал: я уважаю тебя. Ты боролся. Ты любил. Ты проиграл, но не струсил. Это достойно.

Он усмехнулся.

— Комплимент от Воронова. Запишу в резюме.

— Запиши.

Мы замолчали. Тишина была не враждебной. Скорее — усталой. Как после долгой битвы.

— Ты уезжаешь насовсем? — спросил я.

— Не знаю. Может, вернусь когда-нибудь. Когда забуду её.

— Ты её забудешь?

— Нет. Но научусь жить без неё. Как ты научился.

Я кивнул. Протянул руку. Он посмотрел на неё. Потом пожал.

— Прощай, Воронов.

— Прощай, Орлов.

Я вышел. Спустился в лифте. Сел в машину. И впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на покой. Война закончилась. По-настоящему. Мы оба прошли через ад — и оба выжили. Один получил любовь. Другой — свободу.

Я завёл мотор. Поехал домой. К ней. К Асе. К женщине, которая выбрала меня.

И знал: теперь уже навсегда.

Я уезжал.

Чемоданы были собраны, коробки заклеены скотчем, мебель накрыта белой плёнкой. Пентхаус, который ещё месяц назад был полон жизни — её смеха, её запаха, её присутствия, — теперь выглядел как выставочный зал. Пустой. Холодный. Бездушный. Как я сам.

Я стоял у окна и смотрел на город. Тот самый город, где я родился, вырос, стал тем, кем стал. Где я дрался с Вороновым за первенство. Где я встретил её. Где я её потерял. Через час за мной приедет такси. Через три часа я сяду в самолёт. Через десять часов буду в Берлине. Новый офис, новые люди, новая жизнь. Всё, о чём мечтал мой отец. Всё, чего я никогда не хотел.

Но сейчас это было единственным выходом. Уехать. Исчезнуть. Начать заново. Потому что здесь всё напоминало о ней.

Телефон завибрировал. Сообщение. Я уже знал от кого.

Ася:Мне сказали, ты уезжаешь.

Я смотрел на экран. Её имя. Её слова. Даже сейчас, после всего, моё сердце сжалось.

Макс:Да. Сегодня.

Ася:Можно тебя увидеть? До отъезда?

Я колебался. Видеть её — это как вскрывать едва зажившую рану. Но я знал, что если не попрощаюсь — буду жалеть.

Макс: Приезжай. Я дома.

Она приехала через полчаса. Вошла — и я снова замер. Чёрные джинсы, белая майка, косуха. Та самая, в которой я увидел её впервые после возвращения. Волосы распущены. Никакой алой помады — просто блеск. Она была прекрасна. Всегда.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она оглядела пустую гостиную, коробки, заклеенные скотчем.

— Ты правда уезжаешь.

— Да. В Берлин. Отец давно хотел, чтобы я возглавил филиал. Теперь я согласился.

— Это из-за меня?

— Из-за всего. Из-за тебя. Из-за него. Из-за этой войны, которую я проиграл.

Она подошла ближе.

— Ты не проиграл, Макс. Ты просто... боролся не за то.

— За тебя?

— За любовь, которой не было.

Я усмехнулся. Горько.

— Ты всегда была честной. Даже когда врала.

— Я не хотела делать тебе больно.

— Я знаю. Но я сам виноват. Я знал, что ты любишь его. Знал с самого начала. Просто надеялся, что смогу заменить его. Оказалось — нет.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми.

— Ты заслуживаешь счастья, Макс. Настоящего. Не с женщиной, которая думает о другом.

— Может быть. Но пока я не готов.

— Ты будешь готов. Когда-нибудь.

Она протянула мне что-то. Маленькую коробочку. Я открыл. Внутри лежал браслет. Тот самый, с бриллиантами, который я подарил ей когда-то. Который она сняла в ночь расставания.

— Я хочу, чтобы ты оставил его себе, — сказала она. — Не как напоминание обо мне. Как напоминание о том, что ты способен на настоящие чувства.

Я сжал коробочку в руке. В горле стоял ком.

— Спасибо.

— Это тебе спасибо. За то, что был рядом. За то, что помог мне пережить эти полгода. За то, что боролся. Ты хороший человек, Макс. Настоящий. Не позволяй никому убедить тебя в обратном.

Я смотрел на неё. На женщину, которую любил больше жизни. Которая никогда не будет моей. И в этот момент я отпустил её. По-настоящему.

— Прощай, Ася.

— Прощай, Макс.

Она обняла меня. Легко. Почти невесомо. Потом отстранилась. И ушла. Дверь закрылась. Я остался один.

Я сел на коробку. Открыл коробочку. Посмотрел на браслет. Потом застегнул его на запястье. Не как память о ней. Как напоминание о том, кем я стал. Человеком, который умеет любить. Который умеет проигрывать. Который умеет начинать заново.

Через час приехало такси. Я спустился. Сел в машину. Водитель загрузил чемоданы. Мы тронулись.

Я смотрел на проплывающий за окном город. Тот самый, где я оставил часть себя. Где я дрался. Где я любил. Где я проиграл. И где я, может быть, наконец победил.

Где-то там, в пентхаусе с панорамным видом, Артур Воронов обнимал её. Мою Асю. Нет — не мою. Просто Асю. Женщину, которая сделала выбор.

И я был... рад за них. Странно. Но рад.

Берлин ждал. Новая жизнь ждала. Я закрыл глаза. И улыбнулся.

Война окончена. Я свободен.

Я долго думал, как это сделать.

Не предложение — нет. После всего, что мы пережили, кольца и свадьбы казались чем-то несерьёзным. Слишком простым. Слишком формальным. Я хотел дать ей больше. Не кольцо. Обещание. Настоящее. На всю жизнь.

Я выбрал воскресный вечер. Тот самый холм за городом, где прошло наше первое свидание после примирения. Где были свечи, ромашки и танец без музыки. Я привёз её туда снова. Теперь без Димана, без подготовки. Только мы, только закат, только ветер.

Мы сидели на пледе, который я расстелил на траве. Город внизу зажигал огни. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Она сидела рядом, прижавшись к моему плечу, и молчала. Я знал — она чувствовала, что этот разговор важен.

— Помнишь, как мы были здесь в первый раз? — спросил я.

— Помню. Ты привёз ромашки и включил музыку на телефоне.

— И ты сказала, что любишь меня.

— Ты тоже сказал.

— Это было лучшее свидание в моей жизни.

— В моей тоже.

Я помолчал. Собирался с мыслями.

— Ася, я много думал. О нас. О том, что было. О том, что будет. Я никогда не был хорошим человеком. Ты знаешь это лучше всех. Я был жестоким, эгоистичным, слепым. Я делал тебе больно. Я называл тебя игрушкой. Я разрушил всё, что между нами было. Но ты вернулась. Ты дала мне второй шанс. Третий. Четвёртый. Ты верила в меня, когда я сам в себя не верил.

Она подняла голову. Смотрела на меня своими тёмными глазами. В них была любовь. И ожидание.

— Я не хочу делать тебе предложение, — сказал я. — Не сейчас. Не так. Я хочу, чтобы ты просто знала: я твой. Полностью. Без игр. Без условий. Без масок. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу видеть, как ты варишь кофе на нашей кухне. Хочу, чтобы ты читала книги на нашем стеллаже. Хочу, чтобы ты была рядом, когда мне плохо. И когда хорошо. И когда просто обычный день. Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Не потому что ты моя. Потому что я твой.

Она молчала. Я видел, как блестят её глаза. Не от слёз — от счастья.

— Ты закончил? — спросила она.

— Да.

— Тогда слушай. Я прошла через ад. Через ложь, боль, унижение. Через Макса. Через твоих случайных женщин. Через твою жестокость. Я могла уйти. Должна была уйти. Но я осталась. Потому что ты — моя жизнь. Моя любовь. Моя судьба. Я не хочу колец и свадеб. Я хочу тебя. Навсегда. Без игр.

Я притянул её к себе. Поцеловал. Медленно. Глубоко. Она ответила — так же, с полной отдачей.

— Значит, договорились? — спросил я, отрываясь.

— Договорились.

— Без игр.

— Без игр.

Мы сидели на холме, пока солнце не село окончательно. Потом я отвёз её домой. В наш дом. В наш пентхаус. Где теперь всё было по-настоящему.

Ночью мы занимались любовью. Медленно. Нежно. Я целовал каждый сантиметр её тела. Она стонала моё имя. И это было лучшее, что я слышал в жизни.

Потом мы лежали в темноте. Её голова на моей груди. Мои пальцы в её волосах. Город за окном мерцал.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, как я счастлив.

— Я тоже.

— Завтра будет обычный день. Понедельник. Пары, тренировка, кофе. Но он будет особенным. Потому что ты будешь рядом.

— Я всегда буду рядом.

Я поцеловал её в макушку. Закрыл глаза. И впервые за долгое время заснул без тревог. Без сомнений. Без страха.

Потому что всё было правильно.

Утро понедельника началось с кофе и поцелуев.

Артур уехал на тренировку рано — Игнат сказал, что если он пропустит ещё хоть одно занятие, то выгонит его с ринга навсегда. Я валялась в постели до десяти, наслаждаясь тишиной и мягким светом, льющемся через панорамные окна. Пентхаус был нашим. Полностью. Я больше не чувствовала себя гостьей. Каждая мелочь здесь теперь принадлежала мне — от пледа на диване до шампуня в ванной. Я была дома.

Маринка позвонила в одиннадцать.

— Не занята?

— Только что проснулась.

— Счастливая. Я с пар. Давай кофе?

Через час мы сидели в нашей любимой кофейне — той самой, где когда-то Артур ждал Чёртовку, а пришла я. Той самой, где мы ели мороженое и он сказал: «Ты красивая». Теперь это место было для меня особенным.

Маринка выглядела иначе. Не то чтобы плохо — просто по-другому. Волосы собраны в небрежный пучок вместо обычного идеального хвоста. Минимум макияжа. Задумчивый взгляд. Она ковыряла ложечкой пенку от капучино и молчала. Обычно слова из неё лились рекой — она могла болтать часами ни о чём. А тут — тишина.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Нет. Просто... задумалась.

— О чём?

Она отложила ложечку. Посмотрела на меня. В её зелёных глазах было что-то, чего я раньше не видела. Смущение. Неуверенность. Это было так не похоже на Маринку, что я напряглась.

— Только не смейся, — сказала она.

— Не буду.

— И не осуждай.

— Марин, ты меня пугаешь.

Она глубоко вздохнула. Отвела взгляд в окно.

— Помнишь Макса?

Я замерла.

— Конечно, помню. А что?

— Ну... он уехал в Берлин. Месяц назад. И мы случайно списались. Он написал мне — спрашивал, как ты. Я ответила. Слово за слово... мы начали переписываться. Почти каждый день.

Я молчала, переваривая услышанное. Маринка и Макс? Переписываются? Каждый день?

— Это не то, что ты думаешь, — быстро добавила она. — Сначала это было просто дружеское общение. Он писал о Берлине, о работе, о том, как трудно начинать всё заново. Я писала о колледже, о тебе, о Димане. Мы даже шутили. Он оказался... другим. Не таким, каким я его представляла.

— Каким же?

— Обычным. Уязвимым. Смешным. Он присылал мне фото из кофеен, где пил эспрессо. Спрашивал совета, какой галстук надеть на деловую встречу. Жаловался на немецкую погоду. Мы разговаривали по видеосвязи пару раз. И...

Она замолчала. Я ждала.

— И что?

— Кажется, он мне нравится.

Она сказала это шёпотом, как будто признавалась в преступлении. Я смотрела на неё и не знала, что ответить. Маринка и Макс. Моя лучшая подруга и мой бывший. Человек, который когда-то был моим оружием против Артура. Человек, который любил меня до слёз. И теперь он нравился Маринке.

— Ты злишься? — спросила она.

— Нет. Просто... это неожиданно.

— Я знаю. Я сама не ожидала. Сначала я просто хотела его поддержать. Ты же знаешь, он был разбит после всего. А потом... я не заметила, как начала ждать его сообщений. Как улыбалась, глядя в телефон. Как думала о нём перед сном.

Она закрыла лицо руками.

— Это неправильно, да? Он же твой бывший. Он же любил тебя.

— Марин. — Я взяла её за руку. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза.

— Макс — хороший человек. Да, у нас была история. Да, он любил меня. Но это в прошлом. Я выбрала Артура. А Макс... он заслуживает счастья. И если это счастье — ты, то я только рада.

— Правда?

— Правда. Ты моя лучшая подруга. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если для этого тебе нужен Макс Орлов — пусть будет Макс Орлов.

Она улыбнулась. Впервые за весь разговор.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— А как же Артур? Он же его ненавидит.

— Артур с ним подрался трижды и в последний раз они пожали друг другу руки. Война окончена. Он не будет против.

Маринка выдохнула. Откинулась на стуле.

— Господи. Я думала, ты меня убьёшь.

— За что? За то, что ты влюбилась в хорошего парня?

— Он не просто хороший парень. Он... другой. Когда я с ним общаюсь, я чувствую себя... живой. Как будто я не просто «подруга Аси», не просто «рыжая из общаги». Я — Маринка. И он видит меня. По-настоящему.

— Он всегда был таким. Просто раньше был ослеплён мной.

— Ты же знаешь, я тебя люблю. Но да — он был ослеплён.

Мы рассмеялись. Напряжение ушло. Я заказала ещё кофе. Она — круассан.

— Рассказывай подробности, — потребовала я.

— Какие?

— Вы уже виделись? Или только переписываетесь?

— Только переписываемся. Он пригласил меня в Берлин.

— И ты?

— Я боюсь.

— Чего?

— Что это всё не по-настоящему. Что он просто хочет забыть тебя с помощью меня. Что я для него — замена.

— Ты не замена. Ты — Маринка. Единственная. Если он этого не поймёт — он дурак.

— Он не дурак. Просто... раненый.

— Как и ты.

Она замолчала. Потом кивнула.

— Да. Как и я.

Мы допили кофе. Говорили о Берлине, о том, как она могла бы взять академ, о том, что Макс обещал показать ей Бранденбургские ворота. Она светилась. По-настоящему. Я давно не видела её такой.

Когда мы прощались у кофейни, она обняла меня крепко.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не осудила.

— Ты моя подруга. Я всегда на твоей стороне.

Она ушла. Я смотрела ей вслед и думала: как странно складывается жизнь. Макс, который когда-то был моим трофеем, теперь нравился моей подруге. Артур, который когда-то был моим адом, стал моим домом. А я, серая мышь, стала женщиной, которая любит и любима.

Вечером я рассказала Артуру.

Он сидел на диване, пил чай. Когда я закончила, он долго молчал. Потом усмехнулся.

— Орлов и Маринка. Никогда бы не подумал.

— Ты злишься?

— Нет. Они оба заслуживают счастья. Если они найдут его друг в друге — я только за.

— Ты изменился.

— Ты тоже.

Я села рядом. Прижалась к нему.

— Мы все изменились. Жизнь нас поменяла.

— Жизнь и любовь.

Он поцеловал меня в висок.

— Я люблю тебя, Ася.

— Я тоже тебя люблю.

За окном мерцал город. Где-то далеко, в Берлине, Макс, возможно, переписывался с Маринкой и улыбался. А здесь, в пентхаусе, мы сидели вдвоём. И это было счастье.

Совместная жизнь оказалась не такой простой, как я думал.

Нет, я не жаловался. Мне нравилось просыпаться с ней. Нравилось видеть её зубную щётку рядом с моей. Нравилось, что в пентхаусе теперь пахло не виски и кожей, а лавандой и кофе. Нравилось, что на моём стеллаже стояли её книги — русская классика, которую она обожала. Нравилось, что по вечерам она сидела в кресле с ногами, укутавшись в тот самый серый плед, и читала, а я мог просто смотреть на неё.

Но были и трудности. Я привык быть один. Привык к тишине. К тому, что всё лежит на своих местах. К тому, что никто не спрашивает, где я был и когда вернусь. А она... она была другой. Она хотела говорить. Хотела обсуждать. Хотела знать, что у меня в голове.

И иногда это приводило к ссорам.

В тот вечер всё началось с мелочи. Я задержался в зале — Игнат гонял меня до седьмого пота. Потом заехал к Диману, мы выпили по пиву. Я вернулся домой в десятом часу. Она сидела на диване. Книга закрыта. Лицо спокойное, но я уже знал этот взгляд. Спокойствие перед бурей.

— Привет, — сказал я, наклоняясь поцеловать её.

— Привет.

— Что-то случилось?

— Нет. Всё хорошо.

Я прошёл на кухню. Налил воды. Она вошла следом.

— Ты задержался.

— Игнат гонял. Потом заехал к Диману. Выпили пива. Я не думал, что нужно отчитываться.

— Ты не должен отчитываться. Просто... я ждала. Думала, мы поужинаем вместе.

— Я не знал, что у нас планы.

— У нас не было планов. Просто я думала, что мы живём вместе — значит, иногда ужинаем вместе.

Я поставил стакан. Повернулся к ней.

— Ты злишься, что я выпил пива с другом?

— Нет. Я злюсь, что ты не предупредил. Я волновалась.

— Волновалась? Я был в зале и у Димана. Что могло случиться?

— Ничего. Но самое страшное «ничего» уже случалось с нами. Помнишь?

Я замолчал. Она говорила о той ночи. Когда я трахал другую за стенкой. Когда она ушла под дождём. Когда я потерял её на полгода.

— Прости, — сказал я. — Я не подумал.

— Ты вообще редко думаешь. Ты привык жить один.

— Я стараюсь.

— Я знаю. Просто... иногда мне нужно, чтобы ты был рядом. Не физически. Эмоционально.

Я подошёл. Взял её за плечи.

— Я здесь. И я никуда не уйду. Но ты должна понимать: я не идеален. Я буду ошибаться. Иногда задерживаться. Иногда забывать предупредить. Но я всегда возвращаюсь. Всегда к тебе.

Она смотрела на меня. В её глазах что-то таяло.

— Ты правда не понимаешь? — спросила она. — Дело не в пиве с Диманом. Дело в том, что я боюсь. Постоянно. Что ты сорвёшься. Что старая жизнь вернётся. Что какая-нибудь Лиза, Карина или Кэт снова окажется в твоей постели.

— Этого не будет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я люблю тебя. И я изменился. Не на словах. На деле.

Она вздохнула. Прижалась ко мне.

— Прости. Я веду себя как параноик.

— Ты не параноик. Ты женщина, которую когда-то предали. Это нормально.

— Ты правда изменился.

— Ты тоже. Раньше ты бы молчала и копила обиду. А теперь ты говоришь. Это хорошо.

Она улыбнулась. Подняла голову. Я поцеловал её. Медленно, нежно. Но через секунду поцелуй стал глубже. Настойчивее. Я почувствовал, как её пальцы сжимают мою футболку. Как её дыхание учащается.

— Я хочу тебя, — прошептал я.

— Я тоже.

Я подхватил её на руки. Понёс в спальню. Уложил на кровать. Навис сверху. Её глаза горели тем самым огнём — огнём Чёртовки. Но теперь в нём не было вызова. Была любовь. Было желание. Была нежность.

Я стянул с неё футболку. Домашние штаны. Трусики — простые, хлопковые, но на ней они выглядели сексуальнее любого кружева. Она лежала обнажённая, глядя на меня снизу вверх. Я снял одежду. Мой член уже был твёрдым — до боли, до пульсации.

— Сегодня я хочу быть нежным, — сказал я.

— Я не против.

Я наклонился. Провёл губами по её шее. Ключице. Груди. Она застонала. Её пальцы запутались в моих волосах. Я обвёл языком сосок. Втянул в рот. Прикусил слегка. Она выгнулась. Я переключился на второй. Моя рука скользнула между её ног. Она была влажной. Очень влажной. Горячей. Готовой.

— Ты течёшь для меня? — прошептал я.

— Да. Всегда для тебя.

Я опустился ниже. Провёл языком по её животу. По внутренней стороне бедра. Она дрожала. Я развёл её ноги шире. Коснулся языком клитора. Она вскрикнула. Я обвёл его — медленно, кругами. Потом втянул в рот. Начал посасывать, двигая языком ритмично. Её бёдра дрожали. Пальцы вцепились в простыни. Она стонала моё имя — сначала тихо, потом громче.

— Кончай, — прошептал я, не отрываясь. — Для меня.

Она кончила. Громко. С криком. Её тело билось подо мной. Я продолжал, продлевая удовольствие, пока она не обессилела.

— Хорошо? — спросил я, поднимаясь.

— Потрясающе.

— Это только начало.

Я лёг сверху. Развёл её ноги. Вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть. Она была такой узкой, такой горячей. Я начал двигаться — плавно, глубоко, глядя ей в глаза.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я тоже тебя люблю.

— Ты моя. Навсегда.

— Навсегда.

Ритм нарастал. Я двигался быстрее, глубже. Её бёдра встречали мои. Её ногти впивались в мою спину. Её стоны заполняли комнату. Мы были одним целым. Никаких ссор. Никаких обид. Только любовь. Только страсть. Только мы.

— Кончай со мной, — прошептал я. — Сейчас.

Она кончила снова. Я — вместе с ней. Глубоко, с рычанием, заполняя её до конца. Мы рухнули на кровать. Дышали тяжело. Я обнял её. Прижал к себе.

— Прости за ссору, — сказал я.

— Прости за паранойю.

— Мы просто учимся жить вместе.

— Учимся.

Я поцеловал её в лоб. Она прижалась ко мне. И через минуту уснула — спокойная, довольная, моя.

Я лежал и смотрел на неё. И думал: да, мы не идеальны. Мы ссоримся. Мы ревнуем. Мы ошибаемся. Но мы вместе. И это главное.

— Он хочет познакомиться.

Артур сказал это за завтраком, без подготовки, как будто речь шла о погоде. Я замерла с чашкой кофе в руке.

— Кто?

— Отец. Он звонил вчера. Сказал, что хочет увидеть нас. Вместе.

Я поставила чашку. Сердце забилось быстрее. Отец Артура. Тот самый человек, который называл меня «какой-то мышью». Который кричал на сына из-за меня. Который грозил лишить наследства. И теперь он хотел познакомиться.

— Ты уверен? — спросила я.

— Нет. Но он сам предложил. Впервые за много лет он сделал шаг навстречу. Я не могу отказаться.

— А если он опять начнёт? Про меня? Про то, что я тебе не пара?

— Я не позволю. Ты — моя женщина. Он должен это принять.

Я смотрела на Артура. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряжены плечи. Как сжаты челюсти. Он волновался. Может быть, даже больше, чем я.

— Хорошо, — сказала я. — Я пойду. Но если он начнёт меня оскорблять — я не буду молчать.

— Я и не прошу тебя молчать. Просто будь собой.

Я усмехнулась.

— Собой — это Чёртовкой или Асей?

— И той, и другой. Они обе — мои.

Ужин был назначен на субботу. В ресторане — нейтральная территория, не офис, не пентхаус. Я готовилась к этому вечеру тщательнее, чем к любому экзамену. Перемерила три платья, прежде чем выбрала тёмно-синее — элегантное, но не вызывающее. Волосы уложила в мягкие волны. Макияж — сдержанный, без алой помады. Никакой Чёртовки. Только Ася. Женщина, которая идёт знакомиться с отцом своего мужчины.

Артур надел рубашку. Настоящую, с пуговицами. Я видела его в рубашке всего пару раз — обычно он носил футболки. Это был знак. Он тоже готовился. Тоже волновался.

Мы приехали в ресторан в семь. Отец Артура уже ждал. Он сидел за столиком у окна — седой, подтянутый, в дорогом костюме. Рядом с ним — мать Артура. Женщина с усталыми глазами и доброй улыбкой.

— Артур, — сказал отец, вставая. — Здравствуй.

— Здравствуй, отец. Мама.

— Здравствуйте, — сказала я. — Меня зовут Ася.

Отец посмотрел на меня. Оценивающе. Холодно. Но без враждебности. Скорее — с любопытством.

— Наслышан, — сказал он.

— Надеюсь, только хорошее.

— По-разному.

Артур сжал мою ладонь под столом. Я сжала в ответ.

Мы сели. Официант принёс меню. Заказали вино. Разговор начался с нейтральных тем — колледж, планы на будущее, бизнес. Я почти расслабилась. Почти.

А потом мать Артура спросила:

— Ася, расскажите о себе. Кто ваши родители?

Я отпила вина. Спокойно.

— Моя мама работает медсестрой. Отец ушёл, когда мне было три. Мы жили вдвоём. Я училась на филологическом, жила в общаге.

— В общаге, — повторил отец Артура. В его голосе был лёд. — И как же вы познакомились с моим сыном?

— Случайно. В колледже.

— Через приложение для анонимных знакомств, — добавил Артур. — Она была Чёртовкой. Я искал её четыре месяца. А она сидела через три парты от меня.

Мать Артура улыбнулась.

— Это романтично.

— Это глупо, — отрезал отец. — Четыре месяца игр. Обмана. А потом — драки, скандалы, Орлов. Я слышал достаточно.

— Папа, — начал Артур.

— Подожди. — Я подняла руку. — Можно мне?

Отец посмотрел на меня с удивлением. Видимо, не привык, чтобы его перебивали.

— Да, — сказала я. — Я играла. Я врала. Я была Чёртовкой. Я была с Максом Орловым. Я ушла от Артура на полгода. Я делала много ошибок. Но я люблю вашего сына. И он любит меня. Мы прошли через ад и остались вместе. Это не глупость. Это жизнь.

Отец молчал. Мать Артура смотрела на меня с интересом.

— Вы дерзкая, — сказал отец наконец.

— Да. Это часть меня.

— И что вы хотите от моего сына? Денег? Статуса?

— Ничего. Только его.

Он долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Артура.

— Она всегда такая?

— Всегда, — сказал Артур. — Поэтому я её и люблю.

Отец откинулся на стуле. Взял бокал. Сделал глоток.

— Я не одобряю ваш выбор, — сказал он. — Но я признаю, что вы... необычная. И я вижу, что мой сын счастлив. Впервые за много лет.

— Это правда, — сказала мать Артура. — Он улыбается. Раньше он только хмурился.

Артур сжал мою ладонь сильнее.

— Я счастлив, — сказал он. — И я не прошу твоего одобрения. Я просто хочу, чтобы ты знал: она — моя семья.

Отец кивнул. Медленно. Как будто пробовал это слово на вкус. Семья.

— Хорошо, — сказал он. — Посмотрим, как пойдёт дальше.

Это не было благословением. Но это было началом.

Вечер закончился лучше, чем я ожидала. Мы попрощались у ресторана. Мать Артура обняла меня — легко, но тепло. Отец пожал руку. Сухо. Но пожал.

В машине Артур выдохнул.

— Ты была великолепна.

— Я думала, он меня съест.

— Он попытался. Но ты не далась.

— Я Чёртовка. Меня не так просто съесть.

Он засмеялся. Потом наклонился и поцеловал меня. Долго. Нежно.

— Я люблю тебя.

— Я знаю. Я тебя тоже.

Мы поехали домой. Напряжение ушло. Я сидела, откинувшись на сиденье, и смотрела на ночной город. Ещё одно испытание пройдено. Ещё одна стена рухнула.

Впереди была жизнь. Наша. Общая. И я была к ней готова.

Это случилось в четверг.

Я выходил из зала после тренировки — мокрый, уставший, с бинтами в руке. Игнат сегодня был беспощаден: три раунда спарринга, потом работа на скорость, потом груша. Я едва держался на ногах, но внутри было хорошо. Та самая приятная усталость, когда мышцы гудят, а голова пустая. Я думал только о том, как приму душ, свалюсь на диван и буду смотреть, как Ася читает свою очередную книгу.

— Артур!

Я обернулся. И замер.

Она стояла у входа в зал. Лиза. Та самая блондинка с параллельного потока, которая когда-то была моей постоянной. Которая трахалась со мной в пентхаусе до Чёртовки, во время Чёртовки и даже после того, как Ася ушла. Её длинные волосы были уложены идеальными волнами. Короткое платье, высокие каблуки. Она выглядела так же, как год назад — ухоженная, уверенная, голодная.

— Лиза? — Я нахмурился. — Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя. — Она улыбнулась. — Давно не виделись.

— О чём нам говорить?

— О нас.

Я усмехнулся. Вытер пот со лба.

— У нас нет «нас». Всё кончилось год назад.

— Для тебя — может быть. Для меня — нет. — Она шагнула ближе. — Я слышала, ты теперь с этой... как её... серой мышью? Которая оказалась Чёртовкой?

— Её зовут Ася. И она моя женщина.

— Твоя женщина? — Лиза рассмеялась. Смех был неприятным, режущим. — Ты серьёзно? Ты, Артур Воронов, который трахал всё, что движется, теперь живёшь с одной? С той, которая была никем?

— Замолчи.

— А что? Я правду говорю. Ты изменился, Артур. Стал скучным. Домашним. Где тот дикий зверь, которого я знала? Где тот, кто трахал меня у стены в пентхаусе? Где тот, кто не пропускал ни одной юбки?

— Я вырос. Повзрослел. Понял, что есть вещи важнее секса.

— Важнее секса? — Она шагнула ещё ближе. Её пальцы коснулись моей груди. — Ты уверен? Может, тебе просто не хватает разнообразия? Может, ты забыл, каково это — быть со мной?

Я перехватил её руку. Убрал.

— Лиза, послушай. Я не хочу тебя обидеть. Но между нами ничего нет. И никогда не будет. Я люблю Асю. Только её. И мне плевать, что ты думаешь о ней, обо мне, о нас. Это моя жизнь. И я не позволю тебе в неё вмешиваться.

Её лицо изменилось. Улыбка исчезла. В глазах появилась злость.

— Ты пожалеешь, — сказала она. — Она тебе не пара. Она серая мышь. А ты — Воронов. Ты заслуживаешь большего.

— Я заслуживаю счастья. И я его нашёл. Прощай, Лиза.

Я развернулся и пошёл к машине. Она что-то крикнула вслед. Я не слушал. Сердце колотилось. Не от страха. От злости. Как она смела? Как смела называть Асю серой мышью? Как смела сомневаться в моём выборе?

Я сел в «Мерседес». Завёл мотор. Руки дрожали. Я хотел ударить. Не её — кого-нибудь. Грушу. Стену. Что угодно. Но я сдержался. Потому что обещал ей. Больше никаких драк. Больше никакой жестокости.

Я приехал домой. Ася была на кухне — резала овощи для салата. Увидела меня. Улыбнулась. Но сразу заметила что-то неладное.

— Что случилось?

— Ничего.

— Артур.

Я вздохнул. Сел за стол.

— Лиза. Моя бывшая. Подкараулила у зала. Пыталась... вернуть.

Нож замер в её руке. Она медленно положила его на разделочную доску. Повернулась ко мне.

— Что она сказала?

— Что я изменился. Что стал скучным. Что ты мне не пара.

— И что ты ответил?

— Что люблю тебя. Что она ничего для меня не значит. Что между нами ничего нет и никогда не будет.

Ася смотрела на меня. Её лицо было спокойным, но я видел, как дрожат её пальцы. Как она сжимает край столешницы.

— Она прикасалась к тебе? — спросила она.

— Пыталась. Я остановил её.

— Она прикасалась к тебе, — повторила она. — К моему мужчине. Своими руками.

— Ася...

— Ты не понимаешь, — перебила она. — Я знаю Лизу. Она была с тобой ещё до меня. Она трахалась с тобой в том самом пентхаусе, где я сейчас живу. Она знает твоё тело. Она знает, как ты стонешь. Она помнит твой запах, твой вкус. И она пришла за тобой. Снова. Через год. Как будто я — пустое место.

— Ты не пустое место. Ты — моя жизнь.

— Тогда почему она до сих пор считает, что может тебя вернуть?!

Её голос сорвался на крик. Она швырнула полотенце на стол. Отвернулась к окну.

— Я устала, Артур. Устала бороться. Сначала Чёртовка. Потом Макс. Потом твои случайные женщины. Теперь Лиза. Когда это закончится?!

Я встал. Подошёл. Взял её за плечи. Она попыталась вырваться, но я держал.

— Это закончилось сегодня. Я отшил её. Навсегда. Она больше не появится. Никто не появится. Потому что я выбрал тебя. Я выбрал тебя, Ася. Не Лизу. Не Карину. Не Кэт. Тебя. Ты — единственная, кого я хочу. Единственная, кто мне нужен. Единственная, ради кого я готов измениться.

— Ты говоришь это каждый раз. Но они всё равно приходят.

— Потому что не верят. Но это неважно. Важно то, что верю я. И ты должна верить. Если ты не будешь верить — мы проиграем.

Она смотрела на меня. В её тёмных глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Чёртовка не плакала.

— Я верю тебе, — прошептала она. — Но мне больно. Каждый раз, когда кто-то из твоего прошлого появляется, я вспоминаю. Всё. Ту ночь. Женщину за стенкой. Полгода одиночества. Макса. И я боюсь.

— Я знаю. Но я здесь. И я никуда не уйду.

Я прижал её к себе. Она уткнулась в мою грудь. Её плечи дрожали. Я гладил её по волосам.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я тоже тебя люблю.

— Давай больше не ссориться из-за прошлого. Прошлое умерло. Есть только мы. Сейчас.

— Давай.

Она подняла голову. Я поцеловал её. Медленно. Глубоко. Её губы были солёными от слёз.

— Я хочу тебя, — прошептала она.

— Здесь? Сейчас?

— Да.

Я подхватил её. Посадил на кухонный стол. Овощи полетели на пол. Она рассмеялась — сквозь слёзы. Я стянул с неё футболку. Джинсы. Трусики. Она сидела на столе, обнажённая, прекрасная, моя.

— Ты моя, — сказал я.

— Твоя. Навсегда.

Я вошёл в неё прямо там — на кухне, среди рассыпанных овощей. Она вскрикнула. Обхватила меня ногами. Мы двигались быстро, жадно, как будто пытались вытрахать друг из друга все страхи, всю ревность, всё прошлое. Я кончил первым. Она — через минуту. Мы замерли, тяжело дыша.

— Это было... — начала она.

— Да.

— Лучше любой ссоры.

— Согласен.

Я поднял её. Понёс в спальню. Мы занимались любовью снова — на этот раз медленно, нежно, без спешки. А потом лежали в темноте. Её голова на моей груди. Мои пальцы в её волосах.

— Забудь Лизу, — сказал я. — Забудь всех. Есть только ты.

— Ты тоже забудь. Макса.

— Уже забыл.

— Врёшь.

— Забыл. Почти.

Она улыбнулась.

— Мы справимся?

— Конечно. Мы же Вороновы.

— Я не Воронова.

— Будешь.

Она подняла голову.

— Это предложение?

— Нет. Просто констатация факта.

Она засмеялась. Поцеловала меня. И мы заснули. Без ссор. Без ревности. Без страха.

Потому что прошлое умерло. Есть только мы.

После той ссоры с Лизой прошла неделя. Всё успокоилось. Артур стал ещё внимательнее — предупреждал, если задерживался, писал сообщения среди дня, звонил без повода, просто чтобы услышать мой голос. Он старался. Я видела это. И ценила.

Но осадок остался. Не из-за Лизы — из-за того, что она сказала. «Ты ему не пара. Ты серая мышь». Я знала, что это неправда. Знала, что изменилась. Но слова засели где-то глубоко, как заноза. И чтобы вытащить её, мне нужна была Маринка.

Она приехала в субботу. Мы сидели на террасе пентхауса — Артур уехал к Игнату, у нас был девичник. Вино, сыр, закат над городом.

— Лиза, — сказала Маринка, выслушав меня. — Серьёзно? Эта блондинистая курица? Она до сих пор бегает за ним?

— Пыталась. Артур её отшил.

— Молодец. А ты что?

— А я сорвалась. Сказала, что устала бороться. Что все его бывшие до сих пор кружат вокруг.

— И ты права. Устала. Но знаешь что? Воронов выбрал тебя. Не Лизу, не Карину, не кого-то ещё. Тебя. Это о чём-то говорит.

Я отпила вина. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый.

— Я знаю. Просто иногда накатывает.

— Это нормально. Ты живой человек. Не робот.

Мы помолчали. Потом Маринка отставила бокал и посмотрела на меня — тем самым взглядом, который означал, что сейчас она скажет что-то важное.

— Ася, мне нужно тебе кое-что рассказать.

— О Максе?

— Откуда ты знаешь?

— У тебя на лице написано.

Она вздохнула. Провела пальцем по краю бокала.

— Мы общаемся каждый день. Созваниваемся по вечерам. Он рассказывает мне о Берлине. О бизнесе. О том, как пытается начать всё заново. А я рассказываю о колледже, о тебе, о Димане. Сначала это было просто дружеское общение. Я думала, что просто помогаю ему пережить разрыв. Но потом...

— Что потом?

— Он прислал мне голосовое. Сказал, что скучает. Не по городу, не по прошлой жизни. По мне. По моему голосу. По моим шуткам. Сказал, что я — единственное, что держит его на плаву в этом чёртовом Берлине.

Я смотрела на неё. Её щёки порозовели. Глаза блестели. Она никогда так не выглядела. Никогда.

— Ты влюбилась, — сказала я.

— Да. Кажется, да.

— Не кажется. Ты влюбилась.

Она закрыла лицо руками.

— Это так странно! Я всегда считала его заносчивым мажором. Красивым, да. Богатым, да. Но пустым. А теперь... он другой. Он пишет мне стихи, Ася. Стихи! Макс Орлов! Который раньше только и делал, что трахал всё, что движется, и мерился тачками с Вороновым. Он пишет мне стихи. Корявые, смешные, но от души. И я таю.

Я рассмеялась.

— Стихи? Серьёзно?

— Вот послушай. — Она достала телефон. — «Твои веснушки — как звёзды на небе, я бы считал их, но сбился в десятке». Каково?!

— Это ужасно. И прекрасно одновременно.

— Вот именно! — Она убрала телефон. — Я не знаю, что делать. Он зовёт меня в Берлин. На неделю. Просто приехать. Посмотреть город. Побыть вместе. Не в переписке. Вживую.

— И ты?

— Боюсь. А вдруг в реальности всё будет иначе? Вдруг он меня увидит и разочаруется? Вдруг поймёт, что я — не ты?

— Марин. — Я взяла её за руку. — Ты — это ты. Не я. И он это знает. Ты думаешь, он стал бы писать тебе стихи, если бы хотел меня? Он переписывается с тобой. С твоими шутками, твоими историями, твоими веснушками. Ему нужна Маринка. Не замена Аси. Не утешительный приз. Ты.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю.

Она выдохнула. Казалось, что она держала это в себе целую вечность.

— Я купила билет, — призналась она шёпотом. — На следующую субботу. Но ещё не решила, полечу ли.

— Лети.

— Правда?

— Конечно. Ты заслуживаешь счастья. И он заслуживает. А если он тебя обидит — я ему лично шею сверну. И Артуру дам.

Маринка рассмеялась.

— Артур будет только рад поводу.

— Вот именно.

Мы чокнулись бокалами. Выпили за смелость. За новую любовь. За то, что жизнь всегда даёт второй шанс — не только мне и Артуру, но и Максу, и Маринке.

— Знаешь, — сказала я, глядя на закат, — когда я была с Максом, я думала, что он никогда не сможет полюбить кого-то по-настоящему. Что он — просто мажор, который играет в чувства. Но я ошибалась. Он умеет любить. Просто не меня.

— Теперь я это вижу. Когда он говорит обо мне... его голос меняется. Он становится мягче. Тише. Как будто боится спугнуть.

— Он боится. Потому что это для него по-настоящему.

Маринка кивнула. Мы сидели на террасе, пока не стемнело. Говорили о будущем. О том, что она возьмёт академ, если всё сложится. О том, что Макс обещал показать ей Берлин. О том, что Артур, возможно, когда-нибудь пожмёт Максу руку не как врагу, а как парню своей подруги.

Вечером, когда Маринка ушла, я позвонила Артуру.

— Как девичник?

— Хорошо. Маринка летит к Максу в Берлин.

— Что?!

— Да. Они общаются уже месяц. Он пишет ей стихи. Она купила билет.

Артур долго молчал. Потом усмехнулся.

— Орлов пишет стихи. Никогда бы не подумал. Но... это хорошо. Они оба заслуживают счастья.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Я же говорил — война окончена. Если он найдёт своё счастье с Маринкой, я только рад.

— Ты изменился.

— Ты тоже.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Возвращайся скорее. Терраса без тебя пустая.

Я улыбнулась. Повесила трубку. Смотрела на город. Где-то там, в Берлине, Макс, наверное, тоже смотрел на город и ждал Маринку. И впервые за долгое время всё было на своих местах.

Я стоял в аэропорту Тегель и нервничал.

Это было смешно. Я, Макс Орлов, который никогда не нервничал перед свиданиями, который привык, что девушки сами вешаются на шею, стоял с букетом ромашек и чувствовал себя пацаном перед первым выпускным. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони потели. Я поправил рубашку, потом галстук, потом снова рубашку. Зачем я надел галстук? Это же не деловая встреча. Я сорвал его и сунул в карман. Потом достал и снова надел. Потом снова сорвал.

Она должна была прилететь в 14:35. Сейчас было 14:20. Пятнадцать минут. Вечность.

Я не видел её два месяца. С того самого дня, как уехал из города. Мы переписывались каждый день, созванивались по вечерам, я рассказывал ей о Берлине, она мне — о колледже, об Асе, о Воронове. Сначала это было просто общение. Способ не сойти с ума от одиночества. Но потом я заметил, что жду её сообщений. Что улыбаюсь, глядя в телефон. Что её голос в трубке — звонкий, с лёгкой хрипотцой, с этими дурацкими шутками — стал для меня самым важным звуком.

И я испугался. Потому что не хотел снова обжечься. Потому что Маринка была подругой Аси. Потому что всё это было слишком сложно.

А потом я просто перестал бояться. Потому что она была... другой. Не как Ася. Не как кто-либо ещё. Она была живая, смешная, дерзкая. Она не боялась говорить то, что думает. Она не играла. Она была настоящей.

И я влюбился.

Двери выхода открылись. Из них хлынул поток пассажиров. Я вглядывался в лица — немцы, туристы, какая-то семья с детьми. Где она? Где?

И тут я увидел её.

Она шла с небольшим чемоданом. Рыжие волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Веснушки — те самые, о которых я писал в стихах. Джинсы, футболка, кроссовки. Никаких каблуков, никаких платьев. Она была одета так, как будто собиралась гулять по городу, а не прилетела на свидание.

И она была прекрасна.

— Марина! — окликнул я.

Она подняла глаза. Увидела меня. И улыбнулась. Так, как улыбалась только она — широко, открыто, заразительно.

— Макс! — Она помахала рукой.

Я пошёл к ней. Сердце колотилось. Ромашки дрожали в руке. Я подошёл. Протянул букет.

— Это тебе.

Она взяла. Понюхала.

— Ромашки? Не розы?

— Ты говорила, что любишь полевые цветы.

— Ты запомнил?

— Я всё запоминаю.

Она смотрела на меня. И в её глазах было что-то, что я не видел никогда раньше. Нежность. И немного страха. Как будто она тоже боялась. Как будто мы оба стояли на краю чего-то нового и не знали, шагнуть вперёд или отступить.

— Ты другой, — сказала она.

— Какой?

— Не знаю. Настоящий. Здесь, вживую, ты... мягче.

— Это ты меня делаешь мягче.

Она усмехнулась.

— Звучит двусмысленно.

— Я серьёзно. Когда я с тобой, даже по телефону, я чувствую себя... спокойно. Как будто я могу быть собой.

— Ты и должен быть собой. Иначе какой смысл?

Я взял её чемодан. Мы пошли к выходу.

— Как долетела?

— Хорошо. Я всю дорогу репетировала, что скажу. И всё равно забыла.

— Я тоже репетировал. Тоже забыл.

— О чём ты хотел сказать?

— Что рад тебя видеть. Очень.

— Я тоже рада. Очень.

Мы сели в мою машину. Я повёз её в отель — она настояла, что не хочет стеснять меня в первый же день. Я не спорил. Мы оба понимали: нужно время. Нужно привыкнуть друг к другу в реальности. Не в телефоне. Не в переписке. Здесь и сейчас.

Вечером мы гуляли по Берлину. Я показывал ей Бранденбургские ворота, Рейхстаг, остатки Берлинской стены. Она слушала, задавала вопросы, смеялась над моими шутками. В какой-то момент я поймал себя на том, что просто смотрю на неё — на то, как она заправляет прядь за ухо, как морщит нос, когда смеётся, как она пинает камешек на тротуаре.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ничего. Просто смотрю.

— И как?

— Красиво.

Она покраснела. Маринка красилась редко. Это было трогательно.

— Ты говоришь это всем девушкам?

— Нет. Только тем, кто нравится.

— И многим нравилась?

— Меньше, чем ты думаешь.

Она остановилась. Посмотрела на меня серьёзно.

— Макс, я должна спросить. Это не игра? Ты не пытаешься забыть Асю с моей помощью?

Я вздохнул. Знал, что этот вопрос будет.

— Марин, я любил Асю. По-настоящему. Но это прошло. Я отпустил её. Не потому что ты — замена. Потому что ты — это ты. И когда я с тобой, я не думаю о ней. Я думаю о тебе. О твоих веснушках. О твоём смехе. О том, как ты пинаешь камешки и ругаешься матом, когда думаешь, что никто не слышит.

Она рассмеялась.

— Ты слышал?

— Да. В трубку. Когда ты думала, что я отошёл.

— Чёрт.

Мы замолчали. Потом она шагнула ближе.

— Я тоже думаю о тебе, — сказала она. — Каждый день. Каждую ночь. Я не знаю, что это. Может, любовь. Может, просто симпатия. Но я хочу узнать.

— Я тоже хочу.

Она взяла меня за руку. Сама. Без принуждения. Без игры. Просто взяла.

— Тогда давай попробуем. Медленно. Шаг за шагом.

— Согласен.

Мы пошли дальше. Держась за руки. Берлин мерцал огнями. Я чувствовал тепло её пальцев. И впервые за долгое время я был спокоен. По-настоящему. Как будто всё встало на свои места.

Вечером, когда я отвёз её в отель, мы долго стояли у двери.

— Завтра? — спросила она.

— Завтра. Я покажу тебе музейный остров.

— Хорошо.

Она привстала на цыпочки. Поцеловала меня в щёку. Легко. Почти невесомо.

— Спокойной ночи, Макс.

— Спокойной, Марин.

Я вернулся домой. Смотрел в потолок. Улыбался. Всё было правильно. Может быть, впервые в жизни.

Я не верила, что это происходит со мной.

Всю дорогу до Берлина я убеждала себя: это просто приключение. Просто неделя в новом городе. Просто встреча с парнем, который когда-то был влюблён в мою подругу. Ничего серьёзного. Никаких ожиданий. Если не сложится — я просто вернусь домой и буду жить дальше. Как жила всегда.

Но когда я вышла из зоны прилёта и увидела его — с дурацким букетом ромашек, в мятой рубашке, с этим галстуком, который он, видимо, то надевал, то снимал, — все мои защиты рухнули. Он смотрел на меня так, как никогда никто не смотрел. Не как на «подругу Аси». Не как на «рыжую из общаги». Как на женщину. Как на чудо, которое он не ожидал увидеть.

И я испугалась. Потому что поняла: это серьёзно. Потому что я тоже влюбилась. По-настоящему. В парня, который когда-то был врагом моего лучшего друга. В парня, который писал мне корявые стихи про веснушки. В парня, который сейчас стоял передо мной и нервничал, как школьник.

После прогулки по Берлину я лежала в номере отеля и смотрела в потолок. Не спалось. В голове крутились картинки: его улыбка, его пальцы, сжимающие руль, его голос, когда он сказал: «Я думаю о тебе. О твоих веснушках. О твоём смехе». Я прижимала подушку к груди и улыбалась, как дура. Хорошо, что никто не видел.

На следующий день он заехал за мной в десять утра. Снова с цветами — на этот раз с тюльпанами. Сказал, что ромашки в Берлине найти сложнее, но он специально заказал.

— Ты с ума сошёл, — сказала я. — Я не принцесса, чтобы мне каждый день цветы дарить.

— Для меня — принцесса.

— Это банально.

— Зато искренне.

Я взяла тюльпаны. Они были жёлтыми — как мои волосы, пошутил он. Я пихнула его в плечо. Он сделал вид, что ему больно. Мы оба смеялись.

Мы поехали на музейный остров. Бродили по Пергамону, рассматривали древние статуи. Он оказался на удивление эрудированным — рассказывал про вавилонские ворота, про Иштар, про историю, которую я напрочь забыла после школы. Я слушала его и думала: «Кто этот человек? Куда делся тот Макс, который мерился тачками с Артуром и трахал всё, что движется?» Он был другим. Или, может быть, он всегда был таким — просто никто не давал ему шанса показать.

После музея мы пошли в кафе. Пили кофе, ели штрудель. Он спрашивал про мою семью — оказалось, у меня никого, кроме мамы. Про мои мечты — оказалось, я хотела открыть свою кондитерскую. Про мои страхи — оказалось, их было много.

— Я боюсь, что ты сравниваешь меня с ней, — сказала я наконец. Слова вырвались сами.

Он поставил чашку. Посмотрел на меня серьёзно.

— Слушай. Я любил Асю. Это правда. Но это в прошлом. Когда я с ней был, я всё время чувствовал, что я — не тот. Что она думает о другом. Что я — замена. С тобой... всё по-другому. Ты смотришь на меня. Не сквозь. Ты видишь меня. Настоящего. Такого, какой я есть.

— Ты правда так чувствуешь?

— Да. И ещё я чувствую, что хочу быть с тобой. Не с кем-то похожим на неё. Не с заменой. С тобой, Марина. С твоими рыжими волосами, твоими шутками, твоим смехом, твоими дурацкими историями про общагу. Ты — это ты. И этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для всего.

Он протянул руку через стол. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы были тёплыми. Большими. Надёжными.

— Я хочу попробовать, — сказала я. — Но медленно. Без спешки.

— Как скажешь.

— И без стихов. Твои стихи ужасны.

— Эй! Они от души!

— Именно поэтому ужасны.

Он рассмеялся. Я — вместе с ним.

Вечером мы пошли в кино — какой-то немецкий фильм без субтитров, мы ничего не поняли, но нам было всё равно. В темноте зала он взял меня за руку. Я не отняла. Его большой палец гладил мою ладонь — медленно, нежно. У меня мурашки бежали по коже.

После кино он отвёз меня в отель. Мы стояли у двери номера. Тишина. Его глаза — голубые, яркие — смотрели на меня. Я чувствовала, как воздух между нами сгущается. Как моё сердце колотится.

— Можно тебя поцеловать? — спросил он.

— Ты спрашиваешь разрешения?

— Да. Ты сказала — медленно. Я не хочу торопить.

— Ты правда изменился.

— Стараюсь.

Я шагнула к нему. Положила ладони на его грудь. Чувствовала, как бьётся его сердце. Быстро. Сильно. Как моё.

— Можно, — прошептала я.

Он наклонился. Его губы коснулись моих. Мягко. Нежно. Не так, как я ожидала — ни грубости, ни настойчивости. Просто поцелуй. Первый. Настоящий.

Я ответила. Мои руки скользнули на его плечи. Его ладони легли на мою талию. Поцелуй стал глубже. Его язык коснулся моего. Я застонала — тихо, почти неслышно. Он пах мятой и чем-то ещё — своим, мужским, тёплым.

Мы оторвались друг от друга. Дышали тяжело.

— Зайдёшь? — спросила я.

— Ты уверена?

— Да. Но медленно.

— Медленно.

Мы зашли в номер. Дверь закрылась. Он снова поцеловал меня — теперь увереннее, но всё ещё бережно. Его пальцы расстегнули мою рубашку — медленно, пуговицу за пуговицей. Ткань сползла с плеч. Он провёл ладонями по моей коже — от шеи до талии. Я дрожала. Не от холода. От желания.

— Ты красивая, — прошептал он.

— У меня веснушки.

— Я люблю твои веснушки.

Он стянул с меня джинсы. Бельё — простое, хлопковое, без кружев и вызова. Я не готовилась. Не думала, что всё зайдёт так далеко. Но ему было плевать. Он смотрел на меня так, будто я была богиней.

Я расстегнула его рубашку. Джинсы. Теперь мы оба были обнажёнными. Его тело — татуировки на груди и руках, рельефные мышцы, дорожка волос от пупка вниз. Он был красив. Всегда был. Но сейчас, когда он смотрел на меня с такой нежностью, он был не просто красивым. Он был моим.

— Ты не пожалеешь? — спросил он.

— Нет. А ты?

— Нет. Я этого хотел с тех пор, как ты прислала первое голосовое. Когда ругалась матом, думая, что я не слышу.

Я рассмеялась. Он — тоже. И это разрядило напряжение.

Он уложил меня на кровать. Навис сверху. Поцеловал — в губы, в шею, в ключицу. Его губы спускались ниже. К груди. Обвели сосок. Втянули в рот. Я застонала. Его пальцы скользнули между моих ног. Я была влажной. Очень.

— Ты готова? — спросил он.

— Да.

Он вошёл. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Давая привыкнуть. Я чувствовала, как он заполняет меня. Как растягивает. Как пульсирует внутри. Он двигался плавно, глубоко, глядя мне в глаза.

— Ты моя? — прошептал он.

— Твоя.

— Я твой?

— Мой.

Ритм нарастал. Мы двигались вместе. Его губы на моих губах. Его пальцы в моих волосах. Мои ногти на его спине. Не было ни прошлого, ни будущего. Только здесь. Только сейчас.

Я кончила первой. Выгнулась. Вскрикнула. Он — следом. С моим именем на губах.

Мы лежали в темноте. Его голова на моей груди. Мои пальцы в его волосах.

— Это было... — начала я.

— Да. Потрясающе.

— Ты был нежным.

— Ты просила медленно.

— Я не пожалела.

— Я тоже.

Он поднял голову. Поцеловал меня в лоб.

— Останься, — сказал он. — Не в отеле. У меня.

— Это быстро.

— Нет. Это правильно.

Я задумалась на секунду. Потом кивнула.

— Хорошо. Я останусь.

Он улыбнулся. Прижал меня к себе. И мы заснули. Впервые вместе.

— Орлов и Маринка.

Я повторил это вслух, сидя на диване с чашкой кофе. Слова всё ещё звучали странно, как название фильма, который ты никогда не собирался смотреть. Но это была реальность. Наша реальность.

Ася сидела рядом, подобрав ноги под плед, и улыбалась. Она только что закончила разговор с Маринкой по видеосвязи и теперь смотрела на меня с тем выражением, которое я хорошо знал: «Ну, что скажешь?»

— Они вместе, — сказала она. — По-настоящему. Маринка переезжает к нему в Берлин на следующей неделе.

— Переезжает? Быстро.

— Они общались месяц. Она прилетела к нему на неделю. Неделя превратилась в две. А теперь — переезд.

Я отпил кофе. Две недели. Я знал, что Маринка улетела в Берлин — Ася говорила. Знал, что они с Максом общаются. Но чтобы всё зашло так далеко...

— И как ты к этому относишься? — спросила она.

— Не знаю. Странно.

— Странно в каком смысле?

Я поставил чашку на столик. Откинулся на диване. За окном шумел город, но в пентхаусе было тихо. Только мы вдвоём.

— Я привык ненавидеть его. Три года. Мы дрались из-за всего — тачки, тёлки, территория. А потом появилась ты, и это стало войной. Настоящей. С кровью. С переломами. Я думал, что это навсегда. Что Орлов всегда будет моим врагом.

— Но?

— Но потом он уехал. И я понял, что без него даже скучно.

Ася рассмеялась.

— Скучно? Тебе не хватало драк?

— Не драк. Противостояния. Он заставлял меня быть в тонусе.

— А теперь он с Маринкой. И ты должен решить, как к этому относиться.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня своими тёмными глазами — спокойно, с лёгкой улыбкой. Она знала, что я не взорвусь. Что я изменился. И это доверие было дороже всего.

— Я рад, — сказал я. — Правда. Орлов — мужик. Он боролся за тебя, он любил тебя, он проиграл и ушёл достойно. Я уважаю его. И Маринка... она хорошая. Она всегда была рядом с тобой. Она заслуживает счастья.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Но мне всё равно странно.

— Что именно?

— Представить их вместе. Орлова, который пишет стихи про веснушки. Орлова, который дарит ромашки. Это... сюрреализм.

— Люди меняются, Артур. Ты же изменился.

— Я изменился ради тебя. А он — ради неё. Значит, у них серьёзно.

— Очень серьёзно. Маринка сказала, что он сделал ей предложение.

Я поперхнулся кофе.

— Что?!

— Ну, не официальное. Но он сказал: «Я хочу, чтобы ты осталась навсегда». Для Маринки это предложение.

— Охренеть.

— Вот так.

Я долго молчал. Переваривал. Орлов женится. На Маринке. Которая была лучшей подругой Аси. Которая жила в общаге, ругалась матом и красила ногти в зелёный. Которая когда-то послала меня куда подальше, когда я обидел Асю. И теперь она с Максом.

— Мир сошёл с ума, — сказал я.

— Мир стал лучше.

— Возможно.

Я допил кофе. Встал. Прошёлся по гостиной. Остановился у окна.

— Знаешь, — сказал я, — когда Макс дрался со мной в последний раз, он сказал: «Если ты сделаешь ей больно, я тебя убью». Я ответил: «Не сделаю». И я сдержал слово. А теперь... теперь я хочу сказать ему то же самое.

— Ты хочешь сказать Максу, чтобы он не делал больно Маринке?

— Да. Она — часть нашей семьи. Твоя подруга. Ты её любишь. Если он её обидит...

— Ты его убьёшь?

— Нет. Просто поговорю. Как мужчина с мужчиной.

Ася встала. Подошла. Обняла меня сзади. Прижалась щекой к моей спине.

— Ты очень изменился, Артур Воронов.

— Ты повторяешь это каждый день.

— Потому что это правда.

Я повернулся. Взял её лицо в ладони.

— Это ты меня изменила. Ты и твоя любовь. Ты и твоя вера в меня.

— Мы изменили друг друга.

— Да.

Я поцеловал её. Медленно. Глубоко. Она ответила. Её руки обвились вокруг моей шеи.

— Знаешь что? — сказал я, отрываясь.

— Что?

— Может, пригласим их? Маринку и Макса. Сюда. На ужин.

— Ты серьёзно?

— Да. Хочу увидеть Орлова не с разбитым носом, а за столом. С бокалом вина. Как цивилизованные люди.

— Это будет неловко.

— Конечно. Но мы справимся.

Она улыбнулась. Поцеловала меня в щёку.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. А теперь давай спать. Завтра тяжёлый день.

— Что завтра?

— Я буду писать Орлову. Приглашать на ужин. Это требует моральной подготовки.

Она рассмеялась. Я взял её на руки и понёс в спальню. Мы легли. Она прижалась ко мне. Я обнял её.

— Всё будет хорошо, — сказал я.

— Я знаю. Потому что мы вместе.

— Все мы. Ты, я, Маринка, Макс. Мы все нашли друг друга. Через боль, через ошибки, через всё дерьмо. Но нашли.

— Это судьба.

— Это любовь.

Она поцеловала меня. И мы заснули. В эту ночь мне снился Берлин, Макс с ромашками и Маринка, смеющаяся над его стихами. И это был хороший сон.

Берлинская квартира стала нашим домом.

Маринка переехала ко мне через две недели после того, как мы впервые переспали. Это случилось как-то само собой — она продлила билет, потом ещё раз, а потом я просто сказал: «Оставайся». И она осталась. Её вещи, которые изначально помещались в один чемодан, постепенно заполнили шкаф. В ванной появились её шампуни, на кухне — её любимая кружка с единорогом, на подоконнике — кактус, который она купила на блошином рынке. Моя холостяцкая берлога превратилась в уютное гнездо. И мне это нравилось. Даже больше, чем я ожидал.

Мы жили вместе уже месяц. За это время я узнал о ней то, чего не знал за все годы знакомства. Что она поёт в душе — громко, фальшиво, но с душой. Что она не умеет готовить, но отчаянно пытается — и я ем её подгоревшие омлеты, потому что они сделаны с любовью. Что она боится пауков, но храбро заявляет, что «сама разберётся», а потом зовёт меня на помощь. Что у неё есть дурацкая привычка засыпать под телевизор, и я теперь тоже к ней привык.

Я любил её. По-настоящему. Не так, как Асю — с болью, с надрывом, с чувством, что я вечно на втором месте. С Маринкой всё было иначе. Легче. Светлее. Она не была моим адом — она была моим убежищем. Она смотрела на меня и видела Макса — не бывшего парня Аси, не врага Воронова, не сына богатого отца. Просто Макса. И это было самое ценное.

В тот вечер я пришёл домой поздно. Тяжёлые переговоры с поставщиками вымотали меня. Голова гудела, плечи ныли. Я мечтал только о душе и постели.

Она ждала меня на диване. В моей рубашке. Босые ноги поджаты под себя. На журнальном столике — открытая бутылка вина и два бокала. Увидела меня — улыбнулась.

— Тяжёлый день?

— Очень.

— Иди сюда.

Я сел рядом. Она налила мне вина. Я выпил. Она начала массировать мои плечи — её пальцы были сильными, умелыми. Я закрыл глаза.

— Ты — лучшее, что случилось со мной в Берлине, — сказал я.

— Берлин — это город. Я — человек.

— Ты — мой человек.

Она поцеловала меня в шею. Я развернулся. Взял её лицо в ладони. Поцеловал. Медленно, глубоко. Вино на её губах было сладким.

— Я хочу тебя, — прошептал я.

— Я тоже.

— Сегодня я хочу по-особенному.

— Как?

— Медленно. Очень медленно.

Она улыбнулась.

— Я не против.

Я подхватил её на руки. Понёс в спальню. Уложил на кровать. Она лежала в моей рубашке — белой, чуть великоватой, расстёгнутой на две пуговицы. Я навис над ней. Провёл кончиками пальцев по её ключице. Она вздрогнула.

— Ты красивая, — сказал я.

— Я без макияжа, в твоей рубашке.

— Именно. Настоящая.

Я расстегнул оставшиеся пуговицы. Медленно. Одну за другой. Ткань распахнулась, открывая её тело. Грудь в простом белом лифчике. Живот. Родинка над пупком. Я наклонился. Поцеловал эту родинку. Она застонала.

— Ты специально травишь? — спросила она.

— Да.

— Продолжай.

Я стянул с неё рубашку. Расстегнул лифчик. Бросил на пол. Её грудь была белой с россыпью веснушек, соски — розовые, уже твёрдые. Я провёл языком по одному. Она выгнулась. Я втянул в рот. Прикусил слегка. Она застонала громче.

— Тише, — прошептал я. — Мы никуда не спешим.

— Я не могу тише. Когда ты так делаешь...

— Что?

— Всё внутри горит.

Я усмехнулся. Переключился на вторую грудь. Моя рука скользнула по её животу, ниже, к резинке трусиков — простых, белых, хлопковых. Я провёл пальцами по ткани. Она уже была влажной.

— Ты течёшь, — сказал я.

— Да.

— Для меня?

— Для тебя. Всегда для тебя.

Я стянул трусики. Бросил на пол. Развёл её ноги. Она была прекрасна — открытая, беззащитная, моя. Я опустился ниже. Провёл языком по внутренней стороне бедра. Она дрожала. Мои пальцы раздвинули складки. Клитор уже набух. Я обвёл его языком — медленно, кругами. Она вцепилась в простыни. Я втянул клитор в рот. Начал посасывать.

— Макс... — простонала она.

— Что?

— Не останавливайся.

Я не останавливался. Мой язык двигался ритмично — то быстро, то медленно, то погружаясь внутрь, то возвращаясь к клитору. Я знал её тело. Знал, где надавить, где замедлиться. Её бёдра дрожали. Пальцы запутались в моих волосах. Стоны становились громче.

— Кончай, — прошептал я, не отрываясь. — Для меня.

Она кончила. Громко. С криком. Тело билось подо мной. Я продолжал, продлевая удовольствие, пока она не обессилела.

— Хорошо? — спросил я, поднимаясь.

— Потрясающе. Иди сюда.

Я разделся. Мой член уже был твёрдым — до боли, до пульсации. Я лёг сверху. Она обхватила меня ногами. Я вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, давая ей привыкнуть. Она была такой узкой, такой горячей, такой влажной.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я тоже тебя люблю.

— Ты моя? Навсегда?

— Навсегда.

Я начал двигаться. Медленно. Плавно. Почти полностью выходя и снова погружаясь до упора. Я смотрел ей в глаза. Она смотрела на меня. Не закрывалась. Не пряталась. Открытая. Настоящая. Моя.

Ритм нарастал. Я двигался быстрее, глубже. Её бёдра встречали мои. Её ногти впивались в мою спину. Её стоны заполняли комнату. Мы были одним целым.

— Кончай со мной, — прошептал я. — Сейчас.

Она кончила снова. Я — вместе с ней. Глубоко, с рычанием, заполняя её до конца. Мы рухнули на кровать. Дышали тяжело. Я обнял её. Прижал к себе.

— Это было... — начала она.

— Да.

— Лучше, чем в прошлый раз.

— В прошлый раз был хорош.

— Этот — лучше.

Я поцеловал её в висок.

— С каждым разом будет лучше. Потому что я узнаю тебя. Каждый день. Каждую ночь.

Она прижалась ко мне. Её дыхание стало ровным. Она засыпала. Я гладил её по волосам.

— Я хочу, чтобы так было всегда, — прошептал я.

— Так и будет, — ответила она сквозь сон.

Я закрыл глаза. Улыбнулся. Впервые в жизни всё было на своих местах.

Утром я проснулся от запаха кофе. Маринка стояла у плиты в моей рубашке и пыталась приготовить завтрак. Омлет снова подгорал. Я подошёл, обнял её сзади.

— Опять угли?

— Это не угли. Это прожарка well done.

— Угу.

Она повернулась. Поцеловала меня.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О будущем.

— Что именно?

— Что я хочу, чтобы ты осталась. Навсегда. Не на время. Не пока не надоест. Навсегда.

Она посмотрела на меня. В её зелёных глазах плясали искорки.

— Ты делаешь мне предложение?

— Нет. Пока нет. Но я хочу, чтобы ты знала: я серьёзен. Ты — моя женщина. Я хочу прожить с тобой жизнь.

Она молчала. Потом улыбнулась.

— Я тоже этого хочу.

— Значит, договорились?

— Договорились.

Омлет сгорел окончательно. Мы заказали доставку. Сидели на подоконнике, пили кофе, смотрели на берлинские крыши. И я думал: вот оно, счастье. Не в деньгах. Не в статусе. Не в победах. В ней. В Маринке. В рыжей девушке, которая ругается матом и поёт в душе. Которая сделала меня живым.

____________

Моя новая книга уже здесь. И она не похожа ни на что, что вы читали у меня раньше.

Встречайте — Богдан Волков. Глава русской мафии в Лос-Анджелесе. Человек, который решает, кому жить, а кому нет. Мужчина, от которого одновременно хочется бежать без оглядки и упасть на колени.

Книга «Пекло. Пленница Волкова » — это криминал, власть, опасная страсть и такая химия, от которой плавится воздух. Если вы готовы войти в «Пекло» – То я вас жду . 🔥🥃🖤

Я стоял у панорамного окна и смотрел на город, пытаясь унять нервную дрожь в пальцах. Через пятнадцать минут в этом пентхаусе, за этим столом, будут сидеть четыре человека. Я, Ася, Маринка — и Макс Орлов. Мой бывший враг. Человек, с которым я дрался трижды. Который любил мою женщину. Который был внутри неё. И который теперь встречается с лучшей подругой Аси.

Ася вышла из спальни. Синее платье, распущенные волосы. Она была спокойна — по крайней мере, внешне. Подошла, встала рядом.

— Ты нервничаешь.

— Немного.

— Это заметно. Ты пятый раз поправляешь рубашку.

Я опустил руки. Она взяла мою ладонь.

— Всё будет нормально. Макс не придёт с мечом.

— Я знаю. Просто... странно. Мы столько лет были врагами.

— Теперь всё иначе. У вас есть кое-что общее.

— Что?

— Вы оба любите женщин, которые сидят за этим столом.

Я усмехнулся.

— Логично.

Звонок в дверь раздался ровно в семь. Я открыл. На пороге стояли Маринка и Макс. Маринка — в зелёном платье, с букетом цветов, улыбающаяся, но настороженная. Макс — в рубашке, без галстука, с аккуратно уложенными волосами. Он выглядел иначе. Спокойнее. Без привычной дерзкой усмешки.

— Привет, — сказала Маринка, входя. — Мы не опоздали?

— Нет. Ровно в семь.

Я отступил, пропуская их. Макс зашёл последним. Наши взгляды встретились. Я протянул руку. Он пожал — крепко, но без вызова.

— Привет, Воронов.

— Привет, Орлов.

Ася обняла Маринку. Девушки тут же начали щебетать о чём-то своём. Макс протянул мне бутылку вина.

— Французское. Красное. Маринка сказала, ты любишь такое.

— Спасибо. Проходи.

Мы сели за стол. Я открыл вино. Разлил по бокалам. На столе — закуски, которые мы с Асей готовили весь день. Всё как положено. Цивилизованный ужин.

Тишина была густой. Маринка ковыряла салат. Ася смотрела то на меня, то на Макса. Макс вертел бокал в пальцах. Я пытался придумать, с чего начать разговор.

Первой не выдержала Маринка.

— Так, мальчики. Давайте сразу проясним. Мы все знаем, что было. Вы дрались. Ты, — она указала на Макса, — любил Асю. Ты, — она указала на меня, — ревновал и бил ему морду. Но это в прошлом. Сейчас мы здесь, за одним столом. Если кто-то хочет высказаться — давайте. И покончим с этим.

Мы переглянулись с Максом.

— Я могу начать, — сказал Макс. Поставил бокал. Посмотрел на меня. — Я любил Асю. По-настоящему. И я ненавидел тебя за то, что ты с ней сделал. За ту ночь. За «игрушку». За всё. Я думал, что ты — чудовище.

— Я был чудовищем, — сказал я.

— Был. Но изменился. Я видел это — в тот день, когда ты пришёл ко мне перед отъездом. И сейчас вижу. Ты другой. И знаешь что? Я рад. Потому что она заслуживает счастья. И ты, кажется, способен его дать.

Я кивнул.

— Спасибо. Я тоже хочу кое-что сказать. Я ненавидел тебя. За то, что ты был с ней. За то, что касался её. За то, что ты вообще существовал. Но это было не про тебя. Это было про меня. Про мою ревность. Про мой страх её потерять. Ты боролся за неё — и проиграл. Но ты ушёл достойно. Это вызывает уважение.

Макс кивнул. Тишина стала мягче. Ася и Маринка переглянулись.

— А теперь скажи про Маринку, — подсказала Ася.

— Да, — сказал я. — Маринка — лучшая подруга Аси. Она часть нашей семьи. Если ты сделаешь ей больно, Орлов... — Я сделал паузу. — Я не буду тебя бить. Просто поговорю. Как мужчина с мужчиной.

Макс усмехнулся.

— Не сделаю. Она — лучшее, что случилось со мной в Берлине.

— В Берлине? — Маринка толкнула его локтем. — Я думала, лучшее в жизни!

— В жизни тоже. Просто в Берлине — особенно.

Все рассмеялись. Лёд тронулся. Мы подняли бокалы.

— За нас, — сказал я.

— За нас, — повторили все.

Дальше ужин пошёл легче. Мы говорили о Берлине — Макс рассказывал про свой филиал, про немецкую бюрократию, про то, как Маринка устроилась в местную кондитерскую. Она сияла. Макс смотрел на неё с такой нежностью, что я невольно вспомнил, как сам смотрю на Асю.

— А что у вас? — спросила Маринка. — Как колледж?

— Заканчиваем, — сказала Ася. — Я думаю насчёт магистратуры. Артур хочет открыть сеть залов.

— Не сеть, — поправил я. — Один. Но хороший. С рингом, с грушами, с детскими секциями. Игнат будет главным тренером.

— Круто, — сказал Макс. — У меня в Берлине знакомый держит сеть фитнес-клубов. Могу свести, если нужны советы.

Я на секунду замер. Макс Орлов предлагал мне помощь. В бизнесе. Год назад это было немыслимо.

— Спасибо, — сказал я. — Буду благодарен.

К концу ужина атмосфера стала почти домашней. Маринка и Ася ушли на террасу — пить чай и болтать о своём. Мы с Максом остались за столом. Допивали вино.

— Знаешь, — сказал он, глядя на город за окном, — я думал, что никогда не смогу сидеть с тобой за одним столом. Что ты навсегда останешься врагом.

— Я тоже так думал.

— А теперь... всё иначе.

— Потому что мы оба изменились.

— И потому что у нас есть они. — Он кивнул в сторону террасы, где смеялись девушки.

— Да. Они нас сделали лучше.

Макс поднял бокал.

— За это.

— За это.

Мы выпили. Молча. Но в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

Когда гости ушли, Ася подошла ко мне, обняла.

— Ты справился.

— Мы справились.

— Это было странно?

— Очень. Но хорошо.

— Ты правда предложил Максу деловое партнёрство?

— Почему нет? Он нормальный мужик. Когда не дерётся.

Она засмеялась. Я поцеловал её.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что смог. За то, что изменился. За то, что теперь у нас есть всё это.

— Это ты сделала.

— Мы вместе.

Мы стояли у окна, смотрели на город. Где-то там, в отеле, Маринка и Макс, наверное, обсуждали этот ужин. И, наверное, смеялись. И это было правильно.

Война закончилась. Началась жизнь.

Я стояла на террасе нашего пентхауса и смотрела на город.

Был тёплый летний вечер. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Город внизу зажигал огни — тысячи, миллионы огней, как рассыпанные бриллианты. Я любила это время суток. Время, когда можно остановиться и просто дышать. Просто чувствовать. Просто быть.

Артур был в зале — Игнат сказал, что если он пропустит ещё одну тренировку, то выгонит его навсегда. Я осталась одна. Взяла бокал вина, укуталась в плед — тот самый, серый, кашемировый, который он купил мне перед переездом, — и вышла на террасу.

Я думала о том, как изменилась моя жизнь. Год назад я была серой мышью. Девушкой в очках и мешковатой кофте, которую никто не замечал. Которая пряталась за аватаркой в Эдеме. Которая боялась собственной тени. А теперь... теперь я стояла на террасе пентхауса с видом на весь город. В платье, которое подчёркивало каждый изгиб. С уверенностью, которая стала моей второй кожей. С мужчиной, который любил меня больше жизни.

Я вспоминала всё. Как всё начиналось. Тот самый вечер, когда я зарегистрировалась в Эдеме. Маринка уговорила. «Хватит прятаться», — сказала она. И я перестала. Я стала Чёртовкой — дерзкой, сексуальной, опасной. Я писала ему грязные сообщения. Я присылала фото. Я стонала в голосовых. Я играла с огнём — и в итоге обожглась. Или, наоборот, нашла в этом огне себя.

Я вспоминала Артура. Как он впервые написал мне. Как он искал меня. Как он не замечал меня в колледже — серую мышь, сидящую через три парты. Как он бесился, ревновал, требовал встречи. Как я боялась показать лицо. Как в итоге показала — и всё рухнуло.

Я вспоминала ту ночь. Когда он узнал правду. Когда назвал меня игрушкой. Когда трахал другую за стенкой, пока я слушала. Когда я ушла под дождём — сломленная, уничтоженная, но не побеждённая. Я вспоминала полгода у мамы. Как я плакала. Как я вставала. Как я менялась. Как купила первый корсет. Как накрасила губы алой помадой. Как посмотрела в зеркало и впервые себе понравилась.

Я вспоминала Макса. Как он появился в моей жизни — враг Артура, красивый, дерзкий, готовый на всё. Как я использовала его. Как он использовал меня. Как мы трахались, думая о других. Как он влюбился — по-настоящему, без игры. Как я разбила ему сердце. И как он нашёл своё счастье с Маринкой.

Я вспоминала возвращение. Клуб. Красный корсет. Взгляд Артура — потрясённый, голодный, полный боли. Я вспоминала его «докажи». Его ромашки. Его «я прошу прощения». Его изменения — медленные, трудные, но настоящие. Я вспоминала, как снова училась ему доверять. Как мы ссорились, мирились, занимались любовью. Как он построил для меня стеллаж. Как купил шампунь с аргановым маслом. Как сказал: «Я хочу, чтобы ты была дома».

И теперь я была дома. По-настоящему.

Телефон завибрировал. Маринка. Видеозвонок из Берлина.

— Привет! — Её лицо сияло. Рыжие волосы растрёпаны, на щеках — веснушки. Она была счастлива. Я видела это по глазам.

— Привет. Как ты?

— Отлично! Макс сегодня приготовил ужин. Представляешь? Макс Орлов! У плиты! Это было... ну, не идеально, но он старался.

— Он вообще старается в последнее время.

— Да. — Она улыбнулась. — Знаешь, я никогда не думала, что буду с ним. Я всегда считала его пустым мажором. А он... он другой.

— Люди меняются.

— Да. Как Воронов. Как ты. Как все мы.

— Ты счастлива?

— Очень. А ты?

Я посмотрела на город. На закат. На плед, который купил Артур.

— Да, Марин. Очень.

— Вот и хорошо. Ладно, мне пора — у нас тут фильм по расписанию. Целую!

— Целую.

Экран погас. Я отложила телефон. Сделала глоток вина.

Я думала о том, как странно устроена жизнь. Мы все прошли через ад. Ложь, измены, драки, расставания. Мы делали друг другу больно. Мы теряли друг друга. Но мы же и находили. Снова и снова. Потому что любовь — это не отсутствие ошибок. Это умение прощать.

Я простила Артура. За Лизу, за Карину, за Кэт, за ту женщину за стенкой, за «игрушку». За всё. А он простил меня — за Макса, за ложь, за то, что я была с другим. И теперь мы были вместе. Не идеальные. Но настоящие.

Я услышала шаги. Артур поднялся на террасу. Мокрые после душа волосы, футболка обтягивает плечи. Татуировки. Тот самый взгляд — тёмный, глубокий, полный любви.

— Скучала? — спросил он.

— Немного.

— О чём думаешь?

— О жизни. О нас. О том, как всё изменилось.

Он сел рядом. Взял мою руку.

— Ты жалеешь о чём-нибудь?

Я задумалась. Жалею ли я? О том, что врала ему четыре месяца? Может быть. О том, что была с Максом? Нет — это сделало меня сильнее. О том, что ушла под дождём? Нет — это заставило его измениться.

— Нет, — сказала я. — Ни о чём. Всё, что было, привело нас сюда. К этому моменту. К этому закату. К этой жизни.

— Значит, всё было правильно.

— Всё было необходимо.

Он поднёс мою руку к губам. Поцеловал.

— Я люблю тебя, Ася. Не Чёртовку. Не серую мышь. Тебя. Такую, какая ты есть.

— Я тоже тебя люблю. Такого, какой ты есть.

Мы сидели на террасе, пока солнце не село окончательно. Город мерцал. Ветер трепал мои волосы. Его рука лежала на моей. И я знала: всё будет хорошо. Не потому, что жизнь обещает нам счастье. А потому, что мы сами его создаём. Из пепла, из ошибок, из прощения. Из любви.

Я больше не была серой мышью. Я больше не была Чёртовкой. Я была просто Асей. Женщиной, которая прошла через ад и вышла победителем. Женщиной, которую любит самый удивительный мужчина на свете. Женщиной, у которой есть лучшая подруга, дом, планы на будущее.

Женщиной, которая наконец-то счастлива.

Берлинское утро начиналось с кофе.

Я стоял у окна нашей квартиры, смотрел на серое небо над Шпрее и думал о том, как странно повернулась жизнь. Год назад я просыпался в пентхаусе с видом на российский город, сжимая в руках телефон в ожидании сообщения от женщины, которая никогда меня не любила. Теперь я просыпался в Берлине, с Маринкой под боком, и чувствовал... покой. Настоящий. Не тот, который я пытался найти в виски и случайных связях. Тот, который приходит, когда ты на своём месте.

Маринка ещё спала. Я слышал её ровное дыхание из спальни. Она всегда спала крепко — раскинувшись на всю кровать, скинув одеяло на пол. Я каждый раз укрывал её, а через час она снова его сбрасывала. Говорила, что ей жарко. Говорила, что это потому что я «слишком горячий». Я смеялся. С ней я вообще много смеялся.

Я налил себе кофе. Сел на подоконник. Город внизу просыпался — спешили велосипедисты, гудели первые трамваи, открывались кафе. Берлин был не похож на наш город. Он был спокойнее. Размереннее. Здесь никто не знал, кто я такой. Никто не шептался за спиной: «Это же Орлов, тот самый, который дрался с Вороновым». Здесь я был просто Макс. Молодой бизнесмен, который возглавил филиал отцовской компании. Парень, который живёт с рыжей девушкой и ходит по субботам на блошиный рынок.

Маринка вышла из спальни. Заспанная, в моей футболке, с растрёпанными волосами. Потянулась, зевнула.

— Кофе, — пробормотала она. — Дай кофе.

— Доброе утро, любимая.

— Кофе, — повторила она, падая на стул.

Я налил ей чашку. Она сделала глоток. Закрыла глаза.

— Теперь доброе.

Я сел напротив. Она смотрела на меня поверх чашки, и в её зелёных глазах было то, что я так долго искал в чужих. Принятие. Любовь. Дом.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, как изменилась моя жизнь.

— В лучшую сторону?

— В самую лучшую.

— Из-за меня?

— Из-за тебя.

Она улыбнулась. Поставила чашку.

— Расскажи, — попросила она. — О чём конкретно ты думаешь?

Я откинулся на стуле. За окном начинался дождь — мелкий, моросящий.

— Я думаю о том, каким я был год назад. Я пришёл в кофейню и увидел Асю. Она сидела одна, красивая, дерзкая. Я знал, что она бывшая Воронова. Знал, что могу использовать её. И я использовал. И она использовала меня. Мы оба думали, что это игра. Но потом я влюбился. По-настоящему.

— Я знаю, — сказала Маринка тихо.

— И когда она ушла, я думал, что моя жизнь кончена. Что я никогда не найду никого, кто будет значить для меня столько же. А потом появилась ты.

— Я не появлялась. Я всегда была рядом. Ты просто не замечал.

— Я был слеп.

— Был.

— А теперь прозрел.

Она улыбнулась. Я взял её руку.

— Я хочу, чтобы ты знала: я не сравниваю тебя с ней. Ты — это ты. С твоими веснушками. С твоим смехом. С твоими подгоревшими омлетами. Ты — лучшее, что случилось со мной.

— Даже с учётом омлетов?

— Омлеты — это часть пакета.

Она засмеялась. Потом стала серьёзной.

— Знаешь, а я ведь тоже боялась. Когда мы только начали общаться, я думала: «Это же Макс Орлов. Он был влюблён в Асю. Он видит во мне просто замену». Я не верила, что ты можешь быть со мной по-настоящему.

— А теперь?

— Теперь верю. Ты доказал. Стихами, ромашками, дурацким галстуком в аэропорту. Всем.

Я встал. Подошёл к ней. Опустился на колени.

— Марина.

Она замерла.

— Что ты делаешь?

— Я хочу спросить тебя кое о чём.

— Макс, если это предложение, то я в пижаме и с растрёпанными волосами!

— Мне плевать. Ты прекрасна.

Она замолчала. Её глаза расширились.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Я достал из кармана кольцо. Простое, серебряное, с маленьким бриллиантом — не гигантским, не кричащим. Она не любила кричащую роскошь. — Я хочу, чтобы ты вышла за меня. Не потому, что так надо. Не потому, что мы уже живём вместе. А потому, что я не представляю свою жизнь без тебя. Потому что ты — мой солнечный свет. Потому что рядом с тобой я становлюсь лучше. Потому что я люблю тебя. Выйдешь за меня?

Она смотрела на кольцо. На меня. На кольцо. Потом всхлипнула.

— Ты плачешь?

— Нет! — Она вытерла глаза. — Да. Немного. Это просто... чёрт, Макс. Да. Конечно, да.

Я надел кольцо на её палец. Она посмотрела на него. Потом бросилась мне на шею. Мы упали на пол — прямо там, на кухне, между столом и холодильником. Она смеялась и плакала одновременно. Я целовал её в лоб, в глаза, в нос, в веснушки.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я тоже тебя люблю. Сильно. Очень. До дури.

— До дури — это хорошо.

Мы сидели на полу, обнявшись. За окном шумел дождь. Кофе остыл. Где-то в другой вселенной, возможно, я всё ещё страдал по Асе, дрался с Вороновым и пил виски в одиночестве. Но в этой вселенной я был счастлив. По-настоящему.

Вечером мы позвонили Асе и Артуру. Включили видеосвязь. Маринка показала кольцо. Ася ахнула. Артур, стоявший за её плечом, присвистнул.

— Орлов, ты реально сделал предложение?

— Да. Она согласилась.

— Поздравляю.

— Спасибо, Воронов.

— Может, теперь перейдём на «ты»?

— Может, и перейдём.

Девушки смеялись, обсуждали дату, платье, цветы. Мы с Артуром смотрели друг на друга через экран. Бывшие враги. Бывшие соперники. Теперь — почти семья.

— Кто бы мог подумать, — сказал я.

— Я точно не мог, — ответил он. — Но я рад. За вас обоих.

— Я тоже рад. За вас.

Мы попрощались. Экран погас. Маринка прижалась ко мне.

— Слышал? Воронов рад.

— Слышал.

— Мир сошёл с ума.

— Мир стал лучше.

Я поцеловал её. И в этот момент всё было идеально.

Я смотрела на кольцо и не верила.

Оно сияло на безымянном пальце — серебряное, с крошечным бриллиантом, простое и элегантное. Не кричащее. Не пафосное. Моё. Он выбрал его сам — без помощи консультантов, без советов друзей. Просто зашёл в ювелирный и сказал: «Мне нужно кольцо для самой удивительной девушки». Я узнала эту историю позже, от продавца, который оказался нашим соседом. И расплакалась. Снова.

Прошло три дня с того момента, как Макс опустился передо мной на колено прямо на кухне — между столом и холодильником, пока я была в его старой футболке и с растрёпанными волосами. Три дня, а я всё ещё просыпалась с мыслью: «Это правда? Это со мной?» И каждый раз, глядя на кольцо, убеждалась: да, правда. Со мной.

Я, Марина Соколова, рыжая девчонка из общаги, лучшая подруга той самой Аси, которая когда-то была серой мышью, а стала королевой, — я выходила замуж. За Макса Орлова. Бывшего врага Воронова. Бывшего парня моей подруги. Человека, который когда-то казался мне пустым мажором, а оказался... настоящим. Любящим. Нежным. Моим.

Я позвонила маме в тот же вечер. Она расплакалась — мама вообще была эмоциональной. Сказала: «Я всегда знала, что ты найдёшь кого-то особенного. Но чтобы Орлов...» Она знала Макса по моим рассказам — сначала как врага, потом как друга, потом как парня. Одобрила. Сказала, что я светюсь. И это была правда. Я светилась.

Потом я позвонила Асе. Она приехала на следующий же день — с шампанским, с цветами, с горящими глазами. Мы сидели на террасе её пентхауса, пили розовое шампанское и говорили. Обо всём.

— Я помню, как ты впервые рассказала мне о Максе, — сказала Ася, улыбаясь. — Ты сидела на подоконнике в общаге, с этой дурацкой кружкой с единорогом, и говорила: «Кажется, он мне нравится». Я тогда чуть не поперхнулась.

— Я сама была в шоке. Макс Орлов! Тот самый, который дрался с Вороновым! Который был влюблён в тебя!

— А теперь он твой жених.

— Да. Жених. — Я попробовала это слово на вкус. — Звучит странно.

— Звучит правильно.

— Ты правда не против? После всего, что было?

Ася поставила бокал. Взяла меня за руку.

— Марин, послушай. Макс — часть моего прошлого. Но это прошлое. Я люблю Артура. А ты — моя лучшая подруга. Если ты счастлива с Максом, я счастлива за вас обоих. Честно.

— Даже несмотря на то, что мы все знаем?

— Мы все знаем, что жизнь сложная. Что люди ошибаются. Что любовь бывает разной. Главное — что сейчас. А сейчас ты сияешь. И он сияет. Я видела его вчера по видеосвязи — он смотрит на тебя так, как Артур смотрит на меня. Это настоящее.

Я выдохнула. Камень с души. Я знала, что Ася не будет против — она сама говорила мне это десятки раз. Но услышать это снова, глядя ей в глаза, было важно. Она была моей подругой. Самой близкой. И её благословение значило для меня больше, чем чьё-либо ещё.

— Когда свадьба? — спросила она.

— Мы думаем через три месяца. В Берлине. Макс хочет, чтобы всё было здесь. Я не против.

— Я буду подружкой невесты?

— Ты спрашиваешь?!

Мы засмеялись. Потом Ася стала серьёзной.

— Знаешь, я иногда думаю: как странно всё сложилось. Год назад я была в отчаянии. Я жила у мамы, пыталась забыть Артура, думала, что моя жизнь кончена. А теперь... теперь у меня есть он. У тебя есть Макс. Мы счастливы. Все мы.

— Потому что мы заслужили это.

— Потому что мы боролись.

— И победили.

Мы чокнулись бокалами. Выпили. Я смотрела на город и думала: да, мы боролись. Каждая из нас. Ася — за право быть собой, за право любить и быть любимой. Я — за право быть не просто «подругой Аси», а отдельным человеком. Со своей жизнью. Со своей любовью.

Вечером, когда я вернулась в Берлин, Макс ждал меня в аэропорту. Снова с цветами. На этот раз с пионами — моими любимыми.

— Ты когда-нибудь перестанешь дарить мне цветы? — спросила я.

— Никогда.

— Это банально.

— Зато искренне.

Я поцеловала его. Прямо в зале прилёта, среди толпы, под любопытными взглядами. Мне было всё равно. Я была счастлива.

Дома он приготовил ужин. На этот раз — не подгоревший. Стейк с овощами, бутылка красного вина. Мы сидели за столом, и он рассказывал о своих планах — он хотел расширить филиал, нанять новых людей, а я думала о том, как мы обустроим нашу квартиру. Как повесим фотографии со свадьбы. Как заведём кота — он хотел собаку, но я уговорила на компромисс.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О будущем. О нашем.

— И какое оно?

— Счастливое. Очень.

Он взял мою руку. Поцеловал кольцо.

— Я сделаю всё, чтобы так и было.

— Я знаю.

Ночью мы лежали в постели. Его рука покоилась на моём животе. Моё кольцо поблёскивало в лунном свете. Я думала о том, как сильно изменилась моя жизнь. Я больше не была просто «подругой Аси». Я была Маринкой. Невестой. Будущей женой. Женщиной, которую любят.

И это было самое прекрасное чувство в мире.

Я стоял в пустом помещении и представлял, каким оно станет.

Это был бывший склад на окраине города — огромное пространство с высокими потолками, бетонными стенами и ржавыми балками. Пахло пылью и старым железом. Но я видел не это. Я видел ринг в центре зала. Груши, висящие в ряд. Зеркала вдоль стен. Турники, штанги, беговые дорожки. Детский уголок — с маленькими перчатками и мягкими матами. И вывеску над входом: «Зал Воронова».

— Ну и дыра, — сказал Макс, обходя помещение. — Ты серьёзно хочешь здесь открыться?

— Абсолютно. Здесь будет лучший зал в городе.

— Бетонные стены, ржавые балки...

— Стены оштукатурим. Балки покрасим. Сделаем лофт. Стильно, современно, без пафоса.

Макс хмыкнул. Прошёлся ещё. Я наблюдал за ним. Мы стояли в этом заброшенном складе вдвоём — я и Орлов. Бывший враг. Теперь — деловой партнёр. Жизнь определённо умела шутить.

Когда Макс предложил помощь с фитнес-индустрией на том самом ужине, я думал, что это просто вежливость. Но через неделю он прислал мне подборку контактов — поставщики оборудования, дизайнеры, маркетологи. А ещё через неделю мы уже обсуждали цифры. Его вложения, мои вложения, долю, которую он получит. По-деловому. Без намёков на прошлое.

— Ладно, — сказал он, останавливаясь. — Помещение неплохое. Метраж хороший. Потолки — то, что надо. Сделаем лофт, поставим нормальную вентиляцию...

— Ты уже говоришь «мы»?

— А разве нет? Я в доле.

Я усмехнулся.

— Никогда бы не подумал, что буду открывать зал с тобой.

— Я тоже. Но знаешь... — Он огляделся. — Это правильно.

— Что именно?

— То, что мы делаем. Не просто бизнес. Мы строим что-то новое. Для себя, для пацанов, которые хотят заниматься боксом. Для Игната — он хороший тренер, ему нужно место. Для города. Это... по-взрослому.

— По-взрослому, — повторил я. — Раньше мы просто дрались.

— Теперь строим.

— Это лучше.

— Согласен.

Мы вышли на улицу. Вечерело. Я посмотрел на фасад склада. Представил вывеску.

— Кстати, — сказал Макс. — Как ребёнок?

— Пока никак. Ася ещё на втором месяце. Но уже токсикоз. Её тошнит по утрам.

— Маринка говорила. Держись.

— Держусь. Тяжело смотреть, как она мучается.

— Это пройдёт. Потом будет легче.

— Надеюсь.

Мы сели в машину. Я завёл мотор. Макс достал телефон, что-то проверил.

— Слушай, Орлов. Спасибо. За помощь с залом.

— Не за что. Это и мой проект тоже.

— Я не про деньги. Про то, что ты вообще согласился.

Он пожал плечами.

— Мы оба изменились. Ты, я. Даже девушки наши это заметили.

— Да уж.

— И знаешь... Я рад, что мы больше не враги. Устал я от этого.

— Я тоже.

Мы ударили по рукам. Без пафоса. Просто мужской жест. И в этот момент всё было правильно. Мы ехали через вечерний город, обсуждали сроки ремонта, поставщиков, лицензии. Говорили о деле. Как партнёры.

Дома меня ждала Ася. Она сидела на диване, укрытая тем самым серым пледом. Увидела меня — улыбнулась.

— Как прошло?

— Хорошо. Помещение утвердили. Макс в деле.

— Правда? Вы не поссорились?

— Нет. Мы теперь цивилизованные люди.

— Я помню, как вы дрались в клубе.

— Это было давно.

— Год назад.

— Целая жизнь.

Она погладила живот — пока ещё плоский, но уже хранящий нашу тайну. Я сел рядом. Положил ладонь поверх её руки.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Сегодня почти не тошнило.

— Это прогресс.

— Артур...

— Что?

— Ты рад? Ну, тому, что у нас будет ребёнок?

Я взял её лицо в ладони. Заглянул в глаза. В них была тревога. Моя Чёртовка, моя дерзкая, уверенная женщина, всё ещё иногда сомневалась. Всё ещё боялась, что я могу исчезнуть, сорваться, вернуться к прежнему. И я должен был раз за разом доказывать ей, что этого не случится.

— Ася. Я самый счастливый человек на земле. У меня есть ты. У нас будет ребёнок. Я строю зал. У меня есть друзья. Я помирился с отцом. Всё это — благодаря тебе. Ты — моё сердце. Моя жизнь. И я не могу дождаться, когда возьму на руки нашего сына. Или дочь.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Она всхлипнула. Уткнулась в мою грудь.

— Прости. Это гормоны.

— Ничего. Плачь. Я рядом.

Я гладил её по волосам. И думал о том, как всё изменилось. Год назад я был один. Злой. Разрушенный. Теперь у меня была семья. Настоящая. И я был счастлив.

Я сидела на террасе и смотрела на закат.

Внизу шумел город — машины, люди, жизнь. А здесь, наверху, было тихо. Только ветер и я. И крошечная жизнь внутри меня. Я положила руку на живот — ещё плоский, почти незаметный под тканью платья. Но я знала, что там, глубоко, уже бьётся сердце. Маленькое. Наше. Моё и Артура.

Беременность стала неожиданностью. Мы не планировали — по крайней мере, не сейчас. У нас были планы: доучиться, открыть зал, попутешествовать. Но две полоски на тесте перечеркнули всё. Я помню, как дрожали мои руки, когда я смотрела на них. Помню, как вышла из ванной и молча протянула тест Артуру. Помню, как он замер. Как прочитал. Как поднял на меня глаза — и расхохотался. Счастливо. Громко. Подхватил меня на руки и закружил по гостиной.

— У нас будет ребёнок! — кричал он. — Ася! У нас будет ребёнок!

И в тот момент я поняла: даже если мы не планировали, даже если это случилось неожиданно, это правильно. Это наше. Это любовь, которая обрела форму.

Сейчас шёл третий месяц. Токсикоз мучил меня по утрам, но днём становилось легче. Артур окружил меня заботой — бегал в аптеку за витаминами, готовил завтраки, читал книги про беременность. Он даже записался на курсы для будущих отцов. Артур Воронов — на курсах для будущих отцов. Я смеялась до слёз, когда он впервые об этом сказал.

— А что такого? — обиделся он. — Я хочу быть готовым.

— Ты же никогда не хотел детей.

— Я никогда не хотел ничего, пока не встретил тебя.

И я растаяла. Как всегда.

Телефон завибрировал. Мама. Видеозвонок. Я улыбнулась и приняла.

— Привет, мам.

— Привет, дочка. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Сегодня почти не тошнило.

— Хорошо. А Артур?

— Заботится. Слишком. Он меня скоро задушит своей заботой.

Мама рассмеялась.

— Это нормально для будущего отца. Твой... — она запнулась. — Твой тоже таким был. В начале.

Я знала, о ком она. Об отце. Который ушёл, когда мне было три. Которого я никогда не знала. Мы редко говорили о нём — мама не любила эту тему. Но сейчас, кажется, была готова.

— Мам, расскажи о нём. Пожалуйста.

Она помолчала. Потом вздохнула.

— Он был хорошим, Ася. Правда. Молодым, весёлым. Мы познакомились в институте. Он играл на гитаре. Пел мне песни. Когда я забеременела, он был счастлив. Носил меня на руках. Как твой Артур.

— Что случилось потом?

— Испугался. Когда ты родилась, он понял, что это ответственность. Что нужно работать, обеспечивать. Он не был готов. И я его не виню. Мы были слишком молоды.

— Ты никогда не жалела?

— О том, что он ушёл? Жалела. Но о тебе — никогда. Ты — лучшее, что случилось со мной. И я рада, что у тебя всё иначе. Что у тебя есть Артур. Что он не испугался.

— Он не испугается, — сказала я. — Он другой.

— Я вижу. Вы оба изменились. Вы прошли через такое, через что не каждый взрослый пройдёт. И остались вместе. Это дорогого стоит.

Я улыбнулась.

— Спасибо, мам.

— За что?

— За то, что ты была рядом. Всегда. Даже когда я была серой мышью. Даже когда я была Чёртовкой. Даже когда я ушла от Артура и плакала у тебя на плече.

— Это моя работа. Быть мамой.

— Я тоже скоро буду мамой.

— И ты будешь замечательной. Я знаю.

Мы попрощались. Я отложила телефон. Солнце почти село. Я смотрела на город и думала о том, как странно устроена жизнь. Моя мама вырастила меня одна. А у меня будет другая история. У моего ребёнка будут и мама, и папа. Папа, который носит меня на руках. Который читает книги про беременность. Который записался на курсы для будущих отцов. Который по утрам готовит завтрак и спрашивает: «Как ты себя чувствуешь?»

Артур вернулся домой вечером. С букетом ромашек. С пакетом мандаринов — у меня вдруг случилась странная тяга к мандаринам, он привозил их каждый день. Я сидела на диване, он сел рядом, положил руку на мой живот.

— Как он?

— Пока тихо. Но через пару недель, обещают, я почувствую шевеления.

— Я хочу почувствовать тоже.

— Почувствуешь. Куда ты денешься.

Он поцеловал меня в висок. Потом вдруг стал серьёзным.

— Ася.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты знала. Я не мой отец. Я не уйду. Я не испугаюсь. Я не сломаюсь. Я буду рядом. Всегда.

Я взяла его лицо в ладони.

— Я знаю. Ты доказал это сто раз.

— Сто раз — это мало. Я буду доказывать всю жизнь.

— Доказывай. Я не против.

Он улыбнулся. Поцеловал меня. И в этот момент всё было идеально.

— А теперь, папы, берём куклу и пробуем пеленать.

Я сидел в светлой комнате с мягким ковром, в окружении десятка мужиков разного возраста — от двадцати до сорока, — и держал в руках пластикового младенца. У него были голубые глаза, лысая голова и дурацкая улыбка. Он смотрел на меня так, будто знал, что я понятия не имею, что делаю.

— Пеленать, — повторила инструкторша — милая женщина лет пятидесяти с именем Светлана Петровна и ангельским терпением. — Воронов, вы меня слышите?

— Да. Пеленать.

— Тогда почему вы держите куклу вверх ногами?

Я опустил глаза. Действительно. Вверх ногами. Сидящий рядом мужик — здоровый, с татуировками на шее, похожий на байкера, — фыркнул.

— Первый раз? — спросил он шёпотом.

— Типа того.

— Не ссы. Я тоже в прошлый раз запутался. Главное — не уронить.

— Это кукла.

— Привыкай. Скоро будет настоящий.

Светлана Петровна подошла ко мне, поправила куклу в моих руках и начала показывать. Уголок пелёнки — завернуть. Другой уголок — подвернуть. Нижний — поднять. Я повторял, чувствуя себя полным идиотом. Мои пальцы, привыкшие сжимать бинты и бить грушу, казались огромными и неуклюжими рядом с этим крошечным пластиковым существом.

— Вы слишком напряжены, Воронов, — заметила Светлана Петровна. — Ребёнок чувствует напряжение. Расслабьтесь.

— Я расслаблен.

— Вы держите куклу так, будто это граната.

Байкер рядом фыркнул снова. Я вздохнул. Расслабиться. Легко сказать.

Когда Ася впервые предложила эти курсы, я подумал, что это шутка. «Курсы для будущих отцов? Серьёзно? Я что, не смогу сам разобраться?» Но она посмотрела на меня тем самым взглядом — нежным, но с искоркой Чёртовки, — и сказала: «Ты обещал, что будешь готов». И я записался.

Теперь я сидел здесь каждую среду, среди таких же растерянных мужиков, и учился пеленать, купать, кормить из бутылочки и менять подгузники. Я узнал, что смесь нужно разводить строго по инструкции. Что вода для купания должна быть определённой температуры. Что младенцев нельзя трясти — никогда. Я узнал про колики, про режим сна, про то, как правильно держать головку. И с каждым занятием страх — липкий, подлый, который я не признавал даже себе, — отступал.

После занятия я поехал в зал. Игнат Петрович был на месте — как всегда, у ринга, поправлял грушу. Увидел меня, хмыкнул.

— С курсов?

— Да.

— Научился чему?

— Пеленать.

Игнат рассмеялся. Редкое зрелище.

— Воронов пеленает. Кто бы мог подумать.

— Я сам в шоке.

Он сел на скамью, я — рядом. В зале было тихо — только мы двое.

— Знаешь, — сказал Игнат, — когда ты впервые пришёл сюда, ты был сопляком. Злым, дерзким, но сопляком. Ты хотел доказать всему миру, что ты сильный. А теперь... теперь ты учишься пеленать. И это, Воронов, не слабость. Это сила. Настоящая.

— Думаешь?

— Уверен. Сильный мужик — это не тот, кто бьёт морды. Сильный — это тот, кто может защитить свою семью. Не только кулаками. Но и заботой.

Я задумался. Игнат редко говорил о жизни. Но когда говорил — попадал в точку.

— Мой отец не был сильным, — сказал я. — Он был богатым. Влиятельным. Но он никогда не держал меня на руках. Никогда не учил меня ничему, кроме бизнеса. Я не хочу быть таким.

— Не будешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты здесь. Потому что ты учишься. Потому что ты задаёшь этот вопрос. Твой отец никогда его не задавал.

Я кивнул. Встал.

— Спасибо, Игнат.

— Не за что. Иди домой. Тебя ждут.

Я поехал домой. Ася ждала меня на диване — с книгой, с пледом, с чашкой чая. Увидела меня, улыбнулась.

— Как курсы?

— Я научился пеленать.

— Покажешь?

— Покажу. Когда родится.

Она рассмеялась. Я сел рядом, положил руку на её живот — уже чуть округлившийся, тёплый. Она положила свою ладонь поверх моей.

— Ты будешь хорошим отцом, — сказала она.

— Я буду стараться.

— Я знаю.

Я поцеловал её. И в этот момент всё было просто. Всё было правильно.

Это случилось в четверг, в четыре часа утра.

Я проснулась от странного ощущения — не боль, а скорее давление, волна, прокатившаяся по животу и исчезнувшая. Я лежала в темноте, прислушиваясь к своему телу. Рядом ровно дышал Артур — он спал на боку, одна рука, как всегда, лежала на моём животе. Даже во сне он охранял нас.

Вторая волна пришла через десять минут. На этот раз сильнее. Я замерла, считая про себя. Двадцать секунд. Потом отпустило. Я знала, что это. Мы читали про это на курсах. Схватки.

— Артур, — прошептала я, тронув его за плечо.

Он проснулся мгновенно, как будто и не спал. Увидел моё лицо, сел на кровати.

— Началось?

— Кажется, да.

Он вскочил. Включил свет. Я видела, как он пытается сохранять спокойствие, но руки у него дрожали. Артур Воронов, который выходил на ринг против сильнейших бойцов, который дрался с Максом до крови, который никогда ничего не боялся, сейчас нервничал так, что не мог застегнуть рубашку.

— Сумка. Сумка собрана? — Он заметался по спальне. — Документы. Где документы?

— В коридоре. Я собрала ещё вчера.

— Такси. Вызвать такси. Или я сам поведу. Нет, такси лучше. Ты как?

— Дышу.

Он остановился. Посмотрел на меня. И вдруг стал спокойным. Собранным. Тем Артуром, которого я знала, — который решал проблемы.

— Извини. Я просто...

— Я знаю. Я тоже волнуюсь.

Он подошёл. Взял моё лицо в ладони. Поцеловал в лоб.

— Мы справимся. Вместе. Как всегда.

— Вместе.

Он помог мне одеться. Вызвал такси. Всю дорогу до роддома держал меня за руку. Схватки учащались — теперь каждые пять минут. Я дышала, как учили на курсах: глубокий вдох, медленный выдох. Артур считал вслух — раз, два, три, четыре. Его голос был якорем. Единственным, что держало меня в реальности.

В роддоме нас встретила акушерка — спокойная, деловитая женщина с уставшими глазами. Она осмотрела меня и сказала:

— Четыре сантиметра. Ещё рано. Будем ждать.

Ждать пришлось долго. Десять часов. Десять часов схваток, которые становились всё сильнее. Артур был рядом каждую минуту. Он держал меня за руку, когда я стонала от боли. Он вытирал пот с моего лба. Он говорил мне, что я сильная, что я справлюсь, что он любит меня. Он не ушёл ни на секунду — даже когда я кричала на него, даже когда я сжимала его пальцы так, что они хрустели, даже когда я сказала: «Это ты виноват! Ты! Зачем мы это сделали?!»

— Потому что мы любим друг друга, — ответил он спокойно. — И потому что ты самая сильная женщина на свете.

Я хотела ударить его. И обнять. И то, и другое одновременно.

К вечеру меня перевели в родильную палату. Схватки стали невыносимыми. Я дышала, тужилась, кричала. Акушерка командовала: «Давай! Ещё! Ещё!» Артур держал мою голову, шептал что-то на ухо — я не слышала слов, только голос. Его голос.

А потом раздался крик.

Не мой. Другой. Тонкий, звонкий, пронзительный. И всё замерло.

— Девочка, — сказала акушерка. — Здоровая, крепкая. Три килограмма четыреста граммов.

Я откинулась на подушки, обессиленная. Слёзы текли по щекам. Артур стоял рядом — бледный, потрясённый. Акушерка положила малышку мне на грудь, и я увидела её. Крошечное личико. Тёмные волосики — как у меня. Глаза — пока мутные, но я знала, что они будут тёмными. Как у отца.

— Привет, — прошептала я. — Привет, малышка.

Артур склонился над нами. Его глаза блестели. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Даже после драки с Максом. Даже когда мы ссорились. А сейчас — плакал. Беззвучно. Просто слёзы текли.

— Ты смогла, — сказал он. — Ты родила нам дочь.

— Я же говорила, что справлюсь.

— Ты невероятная.

Он поцеловал меня в лоб. Потом — малышку в макушку. Она пахла чем-то неземным. Молоком. Теплом. Жизнью.

Позже, когда нас перевели в палату, когда всё успокоилось, мы остались втроём. Малышка спала в прозрачной люльке рядом с моей кроватью. Артур сидел на стуле, не в силах отвести от неё взгляд.

— На кого она похожа? — спросила я.

— На тебя. Определённо на тебя.

— А мне кажется, на тебя. У неё твои скулы.

— Может, и то, и другое.

— Как мы её назовём?

— Мы же обсуждали. Мира.

— Мира Воронова. Звучит.

— Звучит по-королевски.

Я улыбнулась. Он взял мою руку.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За неё. За всё. За то, что ты есть.

— Я тоже тебя люблю.

Мы сидели в тишине. За окном темнело. Где-то в Берлине Маринка и Макс, наверное, ещё не знали, что стали тётей и дядей. Где-то мама ждала звонка. Где-то Игнат, возможно, уже наливал себе рюмку за здоровье новорождённой. А здесь, в этой палате, была только мы. Трое. Семья.

И я была счастлива. По-настоящему.

Я держал дочь на руках и боялся дышать.

Мира спала, прижавшись к моей груди. Крошечная, тёплая, невероятно хрупкая. Её пальчики сжимались в кулачки, ресницы подрагивали во сне, губки чуть шевелились — ей что-то снилось. Может быть, молоко. Может быть, мамины руки. Может быть, просто тишина и покой. Я сидел в кресле у панорамного окна и смотрел на неё. На мою дочь. На нашу дочь.

Прошло две недели с тех пор, как мы вернулись из роддома. Две недели, которые перевернули мою жизнь сильнее, чем все предыдущие годы. Я думал, что готов. Читал книги, ходил на курсы, слушал Игната. Но ничто не готовит тебя к реальности. К тому, что ты держишь на руках человека, которого создал. К тому, что этот человек полностью зависит от тебя. К тому, что ты чувствуешь такую любовь, которую невозможно описать словами.

Ася спала в спальне — она уставала больше всех. Я настоял, чтобы она отдохнула. Мира проснулась в шесть утра, я взял её, переодел, дал бутылочку — Ася сцеживала молоко, чтобы я тоже мог участвовать, — и унёс в гостиную. Теперь мы сидели вдвоём, и город за окном просыпался, не зная, что здесь, в пентхаусе, только что началась новая жизнь.

В десять утра приехал Диман.

Он ввалился с пакетом подарков — погремушки, плюшевый медведь размером с саму Миру, какие-то дурацкие носочки с динозаврами, — и с таким видом, будто сам стал отцом.

— Ну, показывай! — заорал он с порога.

— Тише! — шикнул я. — Она спит.

— Извини. — Он перешёл на шёпот. — Показывай.

Я подвёл его к люльке. Мира спала, раскинув ручки. Диман замер.

— Охренеть, — прошептал он. — Это... это она?

— Нет, это соседский ребёнок. Конечно, она.

— Маленькая такая. И волосы тёмные. Как у Аси.

— И скулы мои.

— Вижу. Красавица будет.

— Уже красавица.

Диман долго смотрел на неё. Потом выпрямился.

— Знаешь, Воронов, я помню тебя три года назад. Ты был... ну, ты был козлом. Самовлюблённым, жестоким, эгоистичным козлом. Я думал, ты никогда не изменишься. А теперь ты держишь на руках дочь. И у тебя такое лицо... я никогда такого у тебя не видел.

— Какое?

— Счастливое. По-настоящему.

— Я и есть счастливый.

— Это круто, чувак. Я рад за тебя.

Мы сели на диван. Я налил кофе. Диман достал из пакета бутылку виски.

— Это не для неё. Это для нас. Отметить.

— Я теперь не пью почти. Ребёнок.

— Почти — это ключевое слово. Давай по чуть-чуть.

Мы выпили по глотку. Разговор потёк легче.

— Как Ася? — спросил он.

— Устаёт. Но справляется. Она сильная.

— Я знаю. Повезло тебе.

— Очень.

— А Макс с Маринкой приедут?

— Через неделю. Хотят познакомиться с Мирой. Макс уже прислал гигантского плюшевого зайца. Он больше, чем кроватка.

Диман рассмеялся.

— Орлов! Кто бы мог подумать, что вы будете дружить семьями.

— Он изменился. Мы все изменились.

— А я вот не изменился.

— Ты — нет. Ты всё тот же балбес.

— Зато стабильный.

Мы чокнулись кружками. В люльке зашевелилась Мира. Я тут же вскочил, подошёл, проверил. Она спала дальше. Диман смотрел на меня с ухмылкой.

— Папа Воронов. Звучит как название рок-группы.

— Иди ты.

— Серьёзно. Я горжусь тобой, Артур.

— Спасибо, Диман.

Он ушёл через час. Я остался один с Мирой. Она проснулась, захныкала. Я взял её на руки, начал качать. Она успокоилась. Смотрела на меня своими тёмными, ещё не сфокусированными глазами.

— Привет, малышка, — сказал я. — Я твой папа. И я обещаю: я никогда тебя не брошу. Никогда не обижу. Никогда не заставлю плакать. Я буду рядом. Всегда.

Она не ответила. Просто смотрела. Но я знал, что она понимает.

Ася вышла из спальни. Сонная, в моей футболке. Подошла, обняла меня сзади, прижалась щекой к плечу. Смотрела на Миру.

— Вы тут без меня справляетесь?

— Стараемся.

— Я видела Димана в окно. Весёлый?

— Как всегда. Принёс носочки с динозаврами.

— Милые?

— Ужасные. Но ей пойдут.

Ася рассмеялась. Мы стояли втроём — я, она и Мира. Трое. Семья. И в этот момент всё было идеально.

Самолёт приземлился в полдень.

Маринка всю дорогу нервничала — то поправляла причёску, то проверяла подарки, то спрашивала, не забыли ли мы что-нибудь в Берлине. Я держал её за руку и улыбался. Она была трогательной, когда волновалась. А волновалась она сильно — всё-таки первый визит к Артуру и Асе после рождения Миры. Первая встреча нашей новой, странной, невероятной «семьи».

— Ты как? — спросил я, когда мы вышли из зоны прилёта.

— Волнуюсь.

— Почему?

— Потому что это... не знаю. Мы с Артуром когда-то орали друг на друга. Ты дрался с ним до крови. А теперь мы едем знакомиться с его дочерью. Это нормально?

— Нет. Но нам нравится.

Она улыбнулась. Я поцеловал её в висок.

Нас встретил Воронов. Собственной персоной. На своём чёрном «Мерседесе». Вышел, пожал мне руку — крепко, по-мужски. Маринку обнял — осторожно, но тепло.

— Как долетели?

— Хорошо. Где малышка?

— Дома. С Асей. Поехали.

В машине Маринка болтала без умолку — про Берлин, про кондитерскую, про погоду. Артур слушал, кивал, иногда вставлял короткие фразы. Я смотрел в окно на знакомый город и думал о том, как всё изменилось. Год назад я уезжал отсюда разбитым, одиноким, побеждённым. А теперь возвращался — с невестой, с планами, с чувством, что жизнь наконец-то на правильном пути.

В пентхаусе пахло детской присыпкой и кофе. Ася встретила нас у двери — с Мирой на руках. Она выглядела уставшей, но счастливой. Той самой Асей, которую я когда-то любил. Сейчас я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме тёплой, спокойной радости. Она была матерью. Женой. Другом. И этого было достаточно.

— Знакомьтесь, — сказала она, поворачивая Миру к нам. — Это Мира. Мира, это дядя Макс и тётя Марина.

Маринка ахнула. Подошла ближе. Смотрела на малышку с таким выражением, будто это было чудо.

— Какая маленькая... — прошептала она. — Какая красивая...

— Хочешь подержать?

— Можно?!

Ася осторожно передала Миру Маринке. Та замерла, будто держала хрустальную вазу. Мира смотрела на неё своими тёмными глазками. Маринка улыбалась. И я видел, как в её глазах что-то меняется. Что-то тёплое. Материнское.

— Хочу такую же, — сказала она тихо.

— Будет, — ответил я. — Обязательно будет.

Артур стоял рядом со мной. Мы оба смотрели на наших женщин — одну с ребёнком на руках, другую — уставшую, но сияющую.

— Никогда бы не подумал, что ты будешь стоять здесь, — сказал он тихо.

— Я тоже.

— С женой. С планами на детей.

— Она пока не жена. Только невеста.

— Это вопрос времени.

— Знаю.

Мы помолчали.

— Ты счастлив? — спросил он.

— Да. А ты?

— Да.

И в этом коротком диалоге было всё.

Потом мы сидели за столом — Артур, Ася, Маринка, я. И Мира в люльке рядом. Мы пили чай, ели пирог, который испекла Ася. Говорили о Берлине, о зале, о планах. Маринка рассказывала про кондитерскую — она нашла помещение и собиралась открывать своё дело. Ася рассказывала про материнство — про бессонные ночи, про первую улыбку, про то, как Артур учился пеленать.

— Пеленать? — переспросил я, усмехнувшись. — Воронов пеленает?

— Представь себе. И весьма неплохо.

— Я ходил на курсы, — сказал Артур с достоинством.

Мы все рассмеялись. Это было странно. Сидеть за одним столом с человеком, которому я когда-то хотел сломать челюсть. И смеяться. И чувствовать, что это нормально. Более чем нормально.

Вечером, когда Мира уснула, мы вышли на террасу. Вчетвером. С бокалами вина — у Аси сок, она ещё кормила. Город внизу мерцал огнями. Тот самый город, где началась наша история. Где я дрался, любил, терял и находил.

— Знаешь, — сказал я Артуру, — когда я уезжал, я думал, что никогда сюда не вернусь.

— А вернулся.

— Да. Но уже другим.

— Мы все другие.

Маринка и Ася стояли у перил, разговаривали о чём-то своём, смеялись. Я смотрел на них и думал: вот оно, счастье. Не в деньгах. Не в статусе. Не в мести. В таких моментах. Когда ты стоишь на террасе с людьми, которые стали твоей семьёй. Странной, неправильной, но настоящей.

— Спасибо, — сказал я.

— За что? — спросил Артур.

— За то, что принял нас. После всего.

— Ты бы сделал то же самое.

— Может быть.

— Нет. Ты бы сделал. Потому что ты изменился.

Я кивнул. Мы чокнулись бокалами.

— За семью, — сказал он.

— За семью.

Мире исполнилось полгода.

Полгода с того момента, как я впервые услышала её крик в родильной палате. Полгода, как моя жизнь перевернулась и обрела новый смысл. Маленький, тёплый, пахнущий молоком и детской присыпкой смысл. Я держала дочь на руках и не могла поверить, что она моя. Наша. Моя и Артура.

Она лежала на пеленальном столике и гулила, пока я меняла ей подгузник. Тёмные волосики завивались в колечки, глазки — уже не мутные, а ясные, карие, как у отца, — смотрели на меня с любопытством. Она улыбалась. У неё была улыбка Артура — та самая, слегка кривоватая, дерзкая, от которой у меня когда-то подкашивались ноги. Теперь эта улыбка предназначалась мне, и от этого сердце таяло.

— Ты моя маленькая Чёртовка, — прошептала я, целуя её в животик. Она засмеялась. Заливисто, звонко. Самый прекрасный звук на свете.

Артур был в зале — его новый проект наконец заработал. «Зал Воронова» открылся месяц назад, и теперь он пропадал там почти каждый день. Но по утрам всегда был с нами. Сам вставал к Мире, если она просыпалась ночью. Сам готовил завтраки. Я видела, как он меняется. Как отцовство делает его мягче, но в то же время — сильнее. Он больше не был тем Артуром, который дрался в клубах и крушил стены. Он был мужчиной, который держит дочь на руках и боится сделать ей больно.

Маринка позвонила в полдень. Видеозвонок. Я взяла трубку, и на экране появилось её сияющее лицо. Рыжие волосы, веснушки, счастливые зелёные глаза.

— Привет! — закричала она. — У меня новость!

— Ты беременна? — спросила я без предисловий.

Она замерла.

— Как ты догадалась?!

— У тебя такое же лицо, как у меня полгода назад. Светишься.

— Чёрт! Я хотела сделать сюрприз!

— Ты и сделала. Я просто умная.

Маринка рассмеялась. Потом её лицо стало серьёзным.

— Третий месяц. Мы ждали, чтобы убедиться, что всё хорошо. Макс с ума сходит от счастья. Он уже купил кроватку. Кроватку, Ася! На третьем месяце!

— Это так на него похоже.

— Он теперь ходит за мной, как тень. Спрашивает, что я хочу поесть. Заставляет отдыхать. Вчера приготовил ужин, и ничего не подгорело! Представляешь?

— Представляю. Артур тоже готовит. Но у него не всегда получается.

— Они оба изменились.

— Да. Сильно.

Мы помолчали. Потом Маринка спросила:

— Как Мира?

— Растёт. Уже переворачивается на животик. Артур говорит, что она будущая чемпионка по боксу.

— А ты?

— Я говорю, что она будет филологом. Как мама.

— Бедный ребёнок между двух огней.

— Она выберет сама. Как мы.

Маринка улыбнулась. Потом на экране появился Макс — он заглянул через плечо Маринки, помахал рукой.

— Привет, Ася! Как дела?

— Хорошо. Поздравляю, папаша.

Он расплылся в улыбке. Той самой, которую я помнила — дерзкой, но теперь в ней было что-то новое. Нежность. Гордость. Счастье.

— Спасибо. Ты была права тогда.

— В чём?

— Что я найду кого-то. И что это будет не замена. Маринка — это... она — всё.

Я смотрела на них — на Макса и Маринку, которые обнимались перед камерой, — и чувствовала, как тепло разливается внутри. Мы все прошли через ад. Все ошибались. Все делали друг другу больно. Но мы же и нашли друг друга. В этом странном, запутанном лабиринте под названием «жизнь» мы все вышли к свету.

Вечером, когда Артур вернулся, я рассказала ему новость. Он сидел на диване с Мирой на руках — она уснула, прижавшись к его груди, — и слушал.

— Орлов будет отцом, — сказал он задумчиво.

— Представляешь?

— Представляю. Он будет хорошим.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он прошёл через то же, что и я. Потерял, страдал, нашёл. Такие люди умеют ценить.

Я села рядом. Положила голову ему на плечо. Он поцеловал меня в макушку.

— У нас теперь большая семья, — сказала я.

— Да. Ты, я, Мира. Маринка, Макс, их будущий малыш. Диман. Игнат. Моя мать. Твоя мама.

— Даже твой отец иногда звонит.

— Это прогресс.

— Мы справились?

— Да. Мы справились.

Мира зашевелилась во сне. Артур замер, но она не проснулась. Просто вздохнула и прижалась крепче. Я смотрела на них — на моего мужа и мою дочь — и думала: вот оно, счастье. Не идеальное. Не простое. Но настоящее.

И за это я была благодарна.

Утро началось с тишины.

Редкой, почти забытой тишины. Мира впервые за долгое время спала всю ночь, не просыпаясь. Мы с Асей проснулись сами — без детского плача, без будильника, просто потому что солнце залило спальню через панорамные окна. Я лежал на спине, она — на боку, прижавшись к моему плечу. Её волосы разметались по подушке, дыхание было ровным, тёплым. Я смотрел на неё и думал: сколько же лет прошло? Казалось, целая жизнь. Та серая мышь в очках, которую я не замечал в колледже. Та дерзкая Чёртовка, которая сводила меня с ума в Эдеме. Женщина, которая прошла со мной через ад и обратно. Мать моего ребёнка.

Она пошевелилась. Открыла глаза — тёмные, с золотыми искорками. Увидела меня. Улыбнулась.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Мира спит?

— Как ангел.

— Значит, у нас есть время?

Я усмехнулся. Она смотрела на меня так, как давно не смотрела — не как мать, уставшая за день, не как хозяйка дома, а как женщина. Моя женщина. Чёртовка.

— Время для чего? — спросил я.

— Для нас.

Я повернулся. Накрыл её тело своим. Мои руки легли на её талию, пальцы скользнули под шёлковую сорочку — тонкую, почти невесомую. Она была тёплой после сна. Пахла лавандой и ещё чем-то — своим, родным, тем запахом, который я узнал бы из тысячи.

— Ты уверена? — спросил я. — Ты мало спала.

— Я уверена. Я хочу тебя.

Три слова. Но от них у меня перехватило дыхание. Я наклонился. Поцеловал её. Медленно. Глубоко. Её губы раскрылись навстречу, язык коснулся моего. Она застонала — тихо, глубоко, грудью. Мои руки скользнули выше, стянули сорочку через голову. Она осталась обнажённой — только трусики, тонкое кружево. Её тело изменилось после родов — стало мягче, женственнее. Я любил его ещё больше.

— Ты красивая, — прошептал я.

— Ты говорил это.

— И буду говорить. Каждый день.

Я провёл губами по её шее. По ключице. Ниже — к груди. Её соски затвердели мгновенно. Я обвёл один языком, втянул в рот. Она выгнулась. Простонала громче. Её пальцы запутались в моих волосах, потянули — легко, но требовательно.

— Не дразни, — прошептала она.

— Я не дразню. Я наслаждаюсь.

— Артур...

— Что?

— Я хочу тебя. Сейчас.

Я стянул с неё трусики. Провёл пальцами между ног. Она была влажной. Горячей. Готовой. Я развёл её бёдра. Вошёл — медленно, сантиметр за сантиметром, глядя ей в глаза. Она закусила губу. Её ногти впились в мои плечи. Я замер на секунду — давая ей привыкнуть, чувствуя, как её мышцы обхватывают меня, сжимают, пульсируют.

— Ты моя, — сказал я.

— Твоя. Всегда.

Я начал двигаться. Медленно. Глубоко. Почти полностью выходя и снова погружаясь до упора. Она стонала — не сдерживаясь, потому что Мира спала в другой комнате, потому что мы были одни, потому что это было наше время. Её бёдра встречали мои. Её руки скользили по моей спине, по плечам, по татуировкам.

— Быстрее, — прошептала она.

Я ускорился. Кровать скрипела. Кожа к коже. Дыхание — частое, горячее. Её стоны — громче с каждым движением. Я смотрел на неё — на её лицо, запрокинутое назад, на приоткрытые губы, на закрытые глаза. Она была прекрасна. Всегда.

— Смотри на меня, — попросил я.

Она открыла глаза. В них был тот самый огонь. Огонь Чёртовки. Огонь, который я впервые увидел в Эдеме и который разжёг во мне одержимость, переросшую в любовь.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я тоже тебя люблю. Сильно. Очень.

— Кончай со мной.

Я ускорился ещё. Движения стали резче, глубже. Она вскрикнула. Выгнулась. Я почувствовал, как её тело содрогается, как мышцы сжимаются вокруг меня — туго, горячо, до искр из глаз. И кончил следом — глубоко, с рычанием, прижимаясь к ней до предела.

Мы лежали, пытаясь отдышаться. Её голова покоилась на моей груди. Мои пальцы гладили её волосы. Солнце залило спальню золотом. Где-то в соседней комнате зашевелилась Мира — скоро проснётся, скоро позовёт нас. Но сейчас, в этот момент, были только мы.

— Это было... — начала Ася.

— Да.

— Лучшее утро.

— Согласен.

Она приподнялась на локте. Посмотрела на меня.

— Знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что всё было не зря. Эдем, Чёртовка, твоя ревность, мои страхи, Макс, та ночь, полгода разлуки. Всё это привело нас сюда. К этому моменту. К этой жизни.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Если бы не боль, мы бы не изменились. Если бы не ошибки, мы бы не научились прощать. Всё было нужно. Всё было правильно.

Я взял её лицо в ладони.

— Ты — моя жизнь. Не игрушка. Не трофей. Не бывшая серая мышь. Ты — моя жизнь. Ты и Мира.

— А ты — моя. Навсегда.

Мы поцеловались. И в этом поцелуе было всё — прошлое, настоящее, будущее. Любовь, прощение, надежда.

Мира заплакала в своей комнате. Ася рассмеялась, высвободилась из моих объятий.

— Пойду покормлю нашу дочь.

— Я приготовлю кофе.

— Чёрный, без сахара.

— Я помню.

Она накинула халат и пошла к Мире. Я смотрел ей вслед. На её походку, на её волосы, на её фигуру в утреннем свете. И думал: вот оно. Счастье. Не идеальное. Не простое. Но наше.

Я встал. Натянул домашние штаны. Пошёл на кухню. Сварил кофе. Выглянул в окно. Город жил своей жизнью. Где-то там, в Берлине, Макс и Маринка, наверное, тоже пили кофе и говорили о будущем. Где-то Игнат готовился к тренировке. Где-то мама Аси собиралась на работу. А здесь, в пентхаусе с панорамным видом, была моя семья. Моя женщина. Моя дочь. Моя жизнь.

Ася вышла из детской. Мира — на руках, сонная, довольная. Ася села на диван. Я подал ей кофе. Она сделала глоток. Закрыла глаза.

— Идеально.

— Я знаю.

Я сел рядом. Обнял их обеих. И в этот момент всё было так, как должно.

— Мы справились? — спросила Ася.

— Да. Мы справились.

— Что дальше?

— Жизнь.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГЕ.