Анка, босиком, придерживая на голове белую косынку, стоит на обрыве каменистого берега. Чуть откинувшись назад, она из-под руки всматривается в лодку, наискось пересекающую широкую Волгу. Утлая скорлупка то сгинет в бугристых волнах — только парус останется белеть, — то взлетит на гребень, словно невиданная, однокрылая птица. У Анки невольно замирает сердце, хоть к сама не сробеет мчаться под парусом в любую непогоду. Она тревожно шепчет:

— Вот бесшабашный! Вот отчаянный! Не мог другого время выбрать…

Ветер все еще крепок. Он налетает порывами, рвет с головы у девушки платок, веет белокурыми ее волосами, раздувает платье синего сатина, сшитое по-городскому, стянутое в талии.

Анкин отец много лет ходил лоцманом на слабосильном, старом буксирном пароходе. Иногда брал с собою в рейс жену и дочку, но чаще оставлял их в маленьком приволжском городке Сарыни. Жили всей семьей только по зимам, с конца до начала навигации. Когда Анке было лет семь-восемь, отец и мать утонули где-то у Козьмодемьянска. Дед Назар бросил службу на дебаркадере и увез внучку в деревню Усладу, откуда сам был родом. Росла Анка под плохим присмотром, дружила больше с ребятами, чем с девочками; но выросла стройная, высокая, в мать белокурая, в отца-волгаря своенравная, резковатая характером. Весну и лето они проводят с дедом на бакене, а зимовать оба уезжают в Усладу. Там Назар купил хибарку на краю деревни.

Хоть и мало жила Анка в Сарыни, но, помня детство, одеваться привыкла по-городскому. А шить и кроить она сама умеет, — по собственному вкусу выбирает фасон платьев и кофточек, не кланяется усладовским мастерицам.

Все ближе Яшкина лодка к берегу. Все выше взлетает острый ее нос на волнах. Уже можно узнать в корме Яшку. Уже можно видеть, как выгибает мачту туго надутый парус, как натянут струной шкот. Яшка сидит без фуражки, черные волосы растрепаны; он весь подался вперед, руки словно приросли к кормовому веслу. Умеет парень править лодкой, ничего не скажешь!

Но Анку трудно удивить и еще труднее добиться от нее похвалы. Она вскочила на камень, чтобы виднее ее было, звонко и насмешливо крикнула:

— Эй, горе-волгарь, беда-бакенщик! Идешь под парусом, а шкот к ноге привязал. Для лихости? Кого удивить хочешь?.. Рванет ветер, и вылетишь ты из лодки к сомам на дно. Кто ловить будет? И не подумаю!.. Держи правее, тут лучше пристать.

Яшка одним броском выскакивает на берег.

— Ну, ну, — проворчал он, натаскивая лодку, — вы с дедом больно хорошие волгари…

Вперегонки они побежали в крутизну, наверх. Но у Яшки шаги шире, он догнал Анку и, смотря куда-то в сторону, попытался обнять.

— Отстань! — задыхаясь, сердито сказала она. — Очень уж прыток.

И обоими кулаками она сильно толкнула Яшку в грудь. Он не удержался на ногах, кубарем скатился по крутому берегу вниз к воде. Там он сел и, обняв колени, горько проговорил:

— Нюрка! Неужели у тебя нет для меня ничего, кроме толчков?

Отбежав в сторону, Анка останавливается и хохочет, круто откинув голову назад. Потом опять бежит, снова останавливается — и все хохочет, хохочет…

Тогда Яшка встает, отряхивается. Злобно ругаясь, он сжимает кулаки и шепчет:

— Погоди! Не придет ли, на мое счастье, а на твое горе, такое время, когда ты будешь за мной бегать, а я буду толкаться. Уж тогда я потешусь!

Теплая летняя ночь. Ветер совсем унялся. В Волгу опрокинулось освещенное звездами небо. У берега, где громоздятся тени, Волга густая и черная. На берег от реки тянется дневное тепло. На самом стрежне колеблется и вздрагивает серебряный тонкий серп отраженного молодого месяца, окруженный желтыми мерцающими свечками звезд.

На берегу ярко рдеет костер. Над ним до самого неба вытянулся, не шелохнется, огненный столб. С той стороны, должно быть, хорошо виден блеск костра, освещающий каменные глыбы правобережья.

Яшка уже успел сбегать в село за полбутылкой. Вместе с дедом они сидят у костра и ждут, когда поспеет уха. В жестяном котле пенится, шипит и булькает. Назар без надобности часто запускает в котел деревянную ложку, пробует варево, шумно дуя сквозь бороду и оттопыривая губы. Дед стар и лыс, длинен, как бакенный столб. Он притворяется подслеповатым, глухим, но зорок, как ястреб, и чуток, точно щука. Длинная белая борода его словно соткана из тончайших льняных нитей. Когда-то, в молодости, играя в карты, Назар на червях козырях проиграл новую лодку. С тех пор он эти «черви козыри» часто поминает — то как добродушную поговорку, то как сердитое ругательство. Облизывая жирную ложку, дед хитро щурится на Яшку через костер.

— Ничего не слышу. Ась? Уши пробкой заткнуло. Не ласковая, говоришь, Анка? Она такая. Около нее походишь. Ее обманом не облестишь. Это, я тебе скажу, девка! Она, черви козыри, консомола!

Яшка обиженно возразил:

— Что ж, что комсомолка, я ведь тоже комсомолец…

— Вас, парней, на селе много, а она такая одна…

Яшка усмехнулся:

— Если только одна, то надвое можно судить: или больно умна, или ничего подобного, а скорее напротив.

Дед засуетился у костра, сделав вид, что не слышал ехидных Яшкиных слов.

— Готова уха, готова. Давай, Яшка, посуду…

Он отвернулся от костра, позвал:

— Внука, девонька, ужинать иди!

— Не хочу! — донеслось из землянки.

— Слыхал? — торжествующе обратился дед к Яшке. — Не хочет. Она такая. Сам подумай: за здорово живешь консомолой не выберут. А если из всех девок в Усладе одну ее выбрали, значит, не за плохое, а за хорошее, не за глупость, а за ум. Тут уж спорить не приходится.

Где-то на селе всхлипнула саратовская гармошка, долетел обрывок песни. Грустно откликнулась в камнях какая-то ночная птица.

У Яшки защемило в пьяненьком сердце. Он больше не спорит, Только просит:

— Пособи, дед. Все лето хожу, сам себя не помню. Словно опоила она меня чем. Замолви словечко! Вот она сейчас ужинать с нами не пошла. А как заснем, сейчас же — в село, в чужую ячейку, с чужими парнями гулять. У меня, понимаешь, сердце кровью исходит. Так обидно. Дух перевести не могу. Пособи! Уж я для тебя бутылочки не пожалею.

Дед торопливо машет руками:

— Ничего не слышу! Уши ваткой заложило. В таких делах ты ко мне с бутылкой не подъезжай, тут меня бутылкой не купишь… Чем я тебе помогу? Чай, она мне не по отцу внучка, а по матери. Она на меня — тьфу! Она у меня сама себе и бог, и царь, и вольный ветер. Вот как! Надо, черви козыри, хорошим человеком быть. У ней глаз вострый, она хорошего человека сразу провидит, сама к нему сердцем придет. Вот она у меня какая.

Дед, кряхтя, поднимается; покашливая и шаркая, идет к землянке. Из темноты он говорит Яшке:

— Ты здесь, у огня, ложись. Ночь теплая, не замерзнешь. А дрожь проймет — дровишек подбрось. Ворочайся почаще, бока огоньку подставляй. Вот ночь-то и пройдет. Эх, парень Яшка — плисова фуражка, на слова востер — на сердце костер. Беда! Цыганский ты парень…

Яшка молчит, горестно покачивается над догорающим костром. Потом, полный жалости к себе, обиды и злости, тихо заводит припевку. Мотивчик — тоскливый, а слова нехорошие, похабные. Откуда он взял такую? Должно быть, подслушал у кого-то старинную песню, перенял мотив, а словечки свои приспособил.

Словно желая заглушить, развеять Яшкин голос, с востока дунул прохладный ветерок. И там же, в восточной стороне, небо начало розоветь, заливаться румянцем.

Солнце еще не разгулялось. На спокойной гладкой реке играют огненные зайцы. На берегу холодок; пахнет мокрыми травами и еще чем-то свежим, вроде бы чуть солоноватым, и не поймешь чем, а волгарь сразу скажет: «Волжской водой пахнет».

Дед Назар только что вернулся с ловли, выбрал солнечный бугорок, уселся на самодельной лавочке и перебирает большие удочки на шашковых снастях. Он точит удочки напильником, обирает с них речную траву, рядами развешивает снасти, бормочет:

— Охальник судак — удочку разогнул, а сам ушел. Попадешься, не нынче-завтра попадешься! Уж я тебя не помилую — по четырнадцати копеек за фунт буду просить, дешевле двенадцати ни за что не отдам. У меня на тебя давно руки чешутся…

Тихо кругом. Только слышится мерное глубокое дыхание Волги, и при каждом вздохе реки сдержанный гул льется по обрывистому, каменистому берегу.

Высоко подоткнув юбку, Анка бродит по стежке около самой воды, собирает в подол щепки, палки, принесенные волной и выброшенные на берег, — дровишки высохнут и пойдут на костер.

Назар украдкой смотрит на внучку и в певучий свой говорок громко вставляет:

— Повадился к нам Яшка, почти каждый божий день повадился. Ума не приложу, — чем его здесь прикормили? Парень красивый и добер, зря добер, черви козыри! Правда, болтлив, жуликоват и выпить — других поучит. Отец у него в большом достатке. В этом хорошего тоже мало: коли богатый к бедному в гости зачастил, значит, больно добр богатый человек либо жулик… А богатые добрыми очень редко бывают…

Склонив голову набок, он чиркает по удочкам напильником и продолжает:

— Однако ежели будем полагать, что этому человеку жена удастся строгая, умная, то и воровать он разучится, и пить бросит, и богачество ему не дорого будет. Так ли я говорю, Анка? Или, может, я вру? Тогда ты мне прямо так и скажи: старый черт, врешь!..

Краешком уха Анка слушает дедовы намеки и напевает:

— Эй, внука, — хмурится старик, — родной дед с тобой хочет про сурьезное дело говорить, а ты что ему?..

— Какой ты дед! — смеется Анка. — Это у других путные деды бывают, а ты просто старый пенек.

Назар свирепеет, ревет на всю Волгу:

— Ты что ж парня изводишь?! Ты что его, черви козыри, как водоверть щепку, крутишь?! Не по сердцу — прямо скажи, чтоб глаза не мозолил. По сердцу — опять крутить нечего. А ты и меня и его изводишь. Хорошие люди этим не занимаются. Мне тебя не заказано учить.

Анка всплескивает руками:

— Батюшки мои, какие страсти! Сейчас с головой в воду полезу, на весь свет каяться буду…

Вдруг она темнеет лицом, подходит к пепелищу, где обычно разводят костер, вытряхивает из подола щепки и громко кричит деду:

— Ты чего в чужих делах путаешься?! Я что, дурее тебя, да? Я не знаю, что делаю, да? Кто меня лучше знает, я или ты? Понял?

— Ась?.. ась?.. Ничего не слышу, — хнычет старик, — уши воском залило. Не кричи ты так громко. Ну — девка! Совсем оглушила…

Анка подобрела так же быстро, как вспыхнула. Подошла к деду сзади, крепко обняла за шею, положила ему на плечо голову:

— Ничего ты не понимаешь, дедун. Сколько лет прожил — и ничего понять не можешь… Ты слушай… Я его и себя пытаю, понял? Вдруг он мне роднее себя, роднее тебя? Понял? Молчи, говорю!

Назар отчаянно крутит головой:

— Воробьиного шороха не слышу. Не слышу и молчу… Как это так — роднее тебя и себя? Не бывает такого…

Солнце обошлось; лучи отвесно падают в воду, шарят что-то на дне Волги. Низко над водой шумными, беспокойными оравами мечутся острокрылые чайки, ловят солнечные блики.

Вдруг Анка отшатнулась от деда, побледнела:

— Гляди-ка, что это там, вроде собака плывет?

Дед из-под руки всматривается в речную даль:

— И впрямь собака. Редедя плывет. Уж не с Яшкой ли что случилось?

Анка срывается с места, бежит к реке, заходит по колена в воду, подсвистывает собаку, машет руками.

Да, Редедя плывет. У него видны из воды широкие уши, поставленные торчком, да большая белая голова. Пес, не мигая, смотрит в одну точку огромными расширенными глазами и напряженно работает лапами. Потом, выбравшись на берег, шумно отряхивается и с радостным лаем бросается на грудь к Анке. За ошейником у Редеди белеет бумажка.

— Пошел! Пошел! — сердито кричит Анка. Она выхватывает из-за ошейника промокшую бумажку, разворачивает и читает вслух, быстро бегая по записке глазами:

Дед, подкравшись, заглядывает в бумажку через плечо Анки. Она быстро повертывается.

— Ты что уставился, а? Ты чего глядишь? Тебе прислали, да?

— Да не кричи ты на всю Волгу, — просит дед. — Ведь на том берегу слышно. Я же совсем малограмотный. А если бы и грамотный был, так все равно ничего не увижу…

Анка разорвала записку на мелкие клочки, бросила в воду, приказала Редеде:

— Пошел обратно! Скажи своему хозяину, что ты дурак, если только за этим плыл, а он дурее тебя.

Редедя уныло побрел к воде.

— Ну постой, постой. В хозяина — обидчивый. Иди, я тебе костей дам. Отдохни немного…

Когда Редедя начинает ворчать над костями, Анка отворачивает ему широкое ухо и шепчет:

— Ты, собачина, хорошо плаваешь… Скажи Яшке… знаешь, что скажи…

Последними прощальными лучами солнце освещает Волгу. Одна половина неба голубая, другая розовая. По воде словно пламя разлилось. На том берегу, объятый пожаром, горит и не сгорает высокий лес.

Назар сидит на камне, обняв колени, не сводит глаз с пламенеющей реки. Каждый вечер смотрит он на торжественный и тревожный закат и все не может насмотреться.

На костре затрещало, зашипело. Дед вздрогнул. Вот всегда так: только засмотришься — и уха начинает убегать.

— Анка, расстилай мешковину, собирай на стол!

Анка сидит на дедовой самодельной скамеечке, что-то шьет, — даже головы не подняла.

— Тебе говорю или кому? — прикрикнул Назар.

— Мне.

— Так чего же?..

— Не буду я сегодня ужинать.

Дед даже присвистнул от удивления:

— Нынче не буду, завтра не хочу… Ты что, в монашки записалась, пост на себя наложила? Так ведь рыбу будем есть, а не мясо. Рыбное и монахам разрешается.

Сложив шитво, Анка подходит к деду вплотную, говорит, глядя себе под ноги:

— Некогда мне ужинать. Я поеду зажигать бакен.

— Вот, черви козыри, — еще больше удивляется Назар, — второй раз, что ли? Я уже зажег!

— Ну, я поеду погляжу — хорошо ли горит.

— Еще лучше. Чего ему не гореть-то? Отсюда видно, что горит.

У Анки темнеет лицо:

— Я сказала…

— Ну, ну! Об чем спорить. Не горит так не горит, тебе виднее. Бери весла.

По крутой тропинке, с веслами на плече, Анка торопливо сбежала к причальным мосточкам. С грохотом бросила весла, загремела цепью, сильно толкнула лодку, сама вскочила на нос. Все это получилось у нее почти одновременно.

Назар только головой покрутил:

— Ох, быстра! Ох, ловка!

С бугра он пристально следит за лодкой. Повертевшись возле бакена, Анка гребет на ту сторону.

— Поехала, черви козыри! Дай бог… Тьфу! Какой бог, — она же консомола, чтоб тебе удочку в язык, старый пес. В отца, упрямица! Ничего толком не скажет…

Словно испугавшись чего-то, дед отворачивается в сторону и торопливо шепчет:

— Ни зги не вижу… Как на исповеди, не вру… Глаза туманом застилает…

По-прежнему Анка сама ездит зажигать бакен. По-прежнему они с Яшкой ходят на озеро. Сколько уж вечеров там провели. Будто заколдовано все в этом глухом лесном углу. Темно на берегах, тенисто. Ветлы, согнувшись, мохнатыми своими руками стараются достать до дна, что-то шарят там, словно раков ищут. Освещена только середина озера. Там, под луною, в стоячей посеребренной воде плещутся, гулко бухают матерые щуки.

Но сегодня Яшку ничто не интересует. Он встревожен чем-то, часто привстает, оглядывается через плечо, словно беспокоясь, не стоит ли кто в темноте за деревьями, не слушает ли.

— Право же, пора идти, — с досадой говорит он Анке. — Как бы кто в палатку не забрался.

— Брось! Кому нужны твои пожитки?

— Спать пора, Анка! Завтра — к контрольному пароходу выезжать.

Она смеется густым, грудным смехом, в горле у нее будто камешки в воду булькают.

— Ну спи, дуралей. Положи голову мне на колени и спи. Жених тоже! Ведь и нам с дедом к пароходу надо…

Яшка пристально глядит на луну, видны крупные белки его глаз. Неожиданно он спрашивает:

— Помнишь, как ты меня толкнула?

— Помню. Ну, ну, лежи, я не буду больше, понял?

Но Яшка поднимает голову.

— А ты не считала, сколько раз еще меня толкала?

— Вот еще! Была охота. Разводи-ка лучше костерок, чтобы веселее было.

Яшка садится на корточки, ощупью складывает кучкой палочки, зажигает спичку и глухо говорит:

— А я считал… Ты знаешь, что я себе тогда сказал?..

Робко вспыхивает огонек, трепещет, будто крыло бабочки, освещает ближайшие травинки.

— Что ты сказал себе? — Голос у Анки слегка дрожит.

И тут Яшка, сам того не ожидая, жестко проговорил:

— Погоди, сказал я тогда, не придет ли, на Анкино горе, а на мою радость, такое время, когда она за мной будет бегать, а я буду толкаться.

Анка часто, отрывисто дышит. Ей не хватает воздуха. В ушах стоит звон. Озеро перед глазами кружится, словно охваченное водоворотом.

— Повтори, что ты сказал тогда?!

Яшка молчит. Анка встает, охватывает дерево руками и хриплым, чужим, нехорошим голосом говорит:

— Повтори, прошу!

Молчание. Тогда Анка идет прочь от озера. Идет, как слепая, протянув вперед руки, наталкиваясь на пни и сучья. Чем дальше уходит, тем медленнее и неувереннее делается ее шаг. Вот она остановилась и даже оглянулась. Яшка поправляет палкой разгорающийся костерок и вдруг вскидывает голову:

— Вернись! Я пошутил!

Девушка уходит тверже и увереннее.

Вести из Сарыни доползали в Усладу с большим опозданием. Усладовцы ездили в город редко, не так-то легко было туда добраться: рыбак на лодке против течения холку бечевой натрет; крестьяне жалели лошадей — дороги по буграм и оврагам, особенно в распутицу, были такие, что только каторжан гонять, — сбрую измочалишь, колеса побьешь.

Да и зачем часто в город ездить? Улов у рыбаков купит непоседливый рыбный прасол; он же пряжи на снасти привезет, а сети рыбаки вязали сами, машинную вязку считали ненадежной. Кое-как обходились и крестьяне. Зарежет домовитый хозяин яловую корову, с десяток овец в году или обдерет шкуру с дохлой лошади, снесет на выделку местному умелому человеку — вот тебе кожи и овчины. Шубник накроит из них полушубков, шорник вырежет гужи и шлею. Пропитай как следует сыромятную коневую кожу дегтем, — а деготь в лесах над Усладой бочками гони, — вот и товар на сапоги, неси чеботарю. А на чулки, платки и варежки хозяйки на зиму овечьей шерсти напрядут. Умели усладовцы сами и колесные ободья согнуть, сани и телегу сколотить. Ситцу и сатинету, бобрика на праздничную бекешу привезет краснобай-коробейник и в обмен, по дешевке, заберет масло и яйца. Гвоздей, чаю и сахару можно купить в Стожарах, где по воскресеньям съезжался «большой базар». В Сарынь отправлялись только за крупными покупками: за плугом, за веялкой. Но это было доступно одним богатеям.

По стародавней привычке побаивались усладовцы города. Будешь часто наезжать, проведает помещик — вот, дескать, где еще не взнузданные мужички живут, ну-ка наведаюсь к ним. Впрочем, боязнь была напрасной. Вряд ли кто из помещиков мог позариться на тесные, хоть и рожалые усладовские земли. По той же причине и тысяча девятьсот пятый год прошел в Усладе тихо: барских имений поблизости не было, разбивать нечего. А на своих мироедов как-то рука не подымалась — все-таки соседи, да и верховода к тому времени не нашлось.

Первые же месяцы Октябрьской революции встряхнули Усладу, как встряхивает порывом ветра застоявшийся в летнюю жару лес. Вернулись фронтовики — горячие головы. Шинель расстегнута, душа нараспашку. «Это что у вас тут все еще прогнившим режимом пахнет?! Сельским старостой по-прежнему гундосый Никиша Каплин топчется, царскую бляху на груди таскает, на посошок опирается. За что в окопах кровью кашляли? Рви с Никишки бляху, гони! Сход, выборы!»

И пошли каждый день сходки, заседания Совета, комбеда. От новых малопонятных слов гудит в голове, от постановлений, которые сами же выносили, страшновато и радостно.

— Как это так — сеять не с чем выезжать?! — кричит, колотя себя в грудь, туго обтянутую полосатой тельняшкой, матрос Рыкунов, до войны самый смелый в Усладе плотовщик.

— А вот так, — отвечает костистый долговязый Самсон Дерябин, по прозвищу Хрящ. — Ни семян, ни лошади. Что я, на кошке выеду пахать?

— Зато у Силаева пятилетняя пшеничка в закромах звенит. Жеребец и кобыла о мощеный двор копытами стучат. Заставим поделиться для бедноты.

— Не даст.

— Тогда реквизицию наведем!

— Это вроде ревизии, что ли?

— В этом духе. Напишем резолюцию, Федосеич снесет ее Силаеву — и ваших нет, — решает Рыкунов.

Маленький, шепелявый Федосеич, сторож сельской конторы, ныне сельсовета, спрашивает:

— Велика она будет, эта реляция?

— Побольше старой повестки. Теперь мы коротких бумаг не пишем.

— Так он меня с ней орясиной от двора погонит.

Матрос стучит по столу рукояткой зловеще черного парабеллума:

— А это твой Силаев видел?

— Вроде нехорошо будет ружьем-то стращать, — качает головой Хрящ, — не по-соседски.

— Какой он тебе сосед! Он — волк серый, пиявка кровавая. Сколько ты ему должен? Сколько на него батрачил? Чем он тебе платил?

— Собачьей костью.

— Вот то-то и оно!

— Ну, хорошо, — из угла напоминает о себе рыбак Евграф Пилясов, еще не оправившийся от контузии, полученной на войне. — Все о крестьянах. А рыбакам теперь как? Старые сетки изопрели. Пряжи на новые — из-под полы и то не купишь. Чем ловить? Дырявой шапкой?

— А рыбакам — артелью выезжать. Никаких перекупщиков! Улов сообща новой власти сдавать. За это снасти и все прочее получите. Товарообмен с городом! Советская власть никого из беднейших не забудет.

Крестьяне в поле и рыбаки на Волгу выехали весной дружно, в полной справе. Мечталось и не верилось… Свой урожай нагрянет; рыбный улов не скупщику Силаеву, а в свои руки попадет. Богатеи поскрипывали зубами, но повинность справляли: с матросом не поспоришь. Вой от злости, а исполняй.

И, словно откликнувшись на этот вой, наскочил со стороны Сарыни отряд — не то пленных, не то военных, кто-то их чешскими офицерами назвал. Главный из них объяснил на сходе: «Мы в ваши дела не вмешиваемся. Только продуктами запасемся в дальнюю дорогу: возвращаемся через Сибирь на родину». Но вслед нагрянули белые. Матроса Рыкунова расстреляли в ближайшем овраге, комбед и сельсовет разогнали, дяде Хрящу и другим крикунам всыпали шомполов. Урожай заставили разделить пополам с богатыми, потому что ихними семенами сеяли, ихним инвентарем и лошадьми пахали.

Филипп Силаев, его родня и дружки дележом воспользовались, но в прямой расправе над комбедовцами по осторожности не участвовали — кто еще знает, как обернется.

И не просчитались. К осени Красная Армия погнала белых за Волгу, за Самару, в Сибирь. Красные части задерживались в Усладе постоем. Комиссары говорили доклады, в школе ставились спектакли. Прах Рыкунова с честью перенесли на сельскую площадь, похоронили за новенькой деревянной оградой, выкрашенной зеленой краской; прибили к столбу дощечку с надписью:

И опять словно солнцем пригрело усладовскую бедноту. И снова в Совете стало по вечерам людно и шумно.

Отгремела гражданская. Тут бы и приняться за настоящее дело. Но вышла заминка. Фронтовиков — организаторов первого Совета, комбедовских вожаков — почти не осталось в Усладе. Одни ушли с красными частями и погибли в боях, другие так и остались в армии, третьи хоть и возвратились, но посмотрели вокруг, повесили головы, остыли от прежнего жара. Что-то непонятное, не по душе творилось. Опять рынок зашевелился, частная торговлишка завелась; опять Филиппу Силаеву разрешалось держать батраков. Эх, не о том говорилось на окопных армейских митингах. И не могли пылкие, но неученые головушки понять в нэпе великий план партии, план временного отступления на заранее укрепленные позиции с тем, чтобы собрать силы и ударить наверняка. А спросить путем было не у кого. Газеты кольцевой почтой доставлялись через две недели. Замечалась в газетах путаница. Нет-нет да и завизжит с перепугу какой-нибудь писака о засилии нэпа, о раздувшемся страшном кулацком пузе, о беззащитности бедноты. Запоминались такие статейки. Как же, грамотный городской человек составлял. Значит, и там видят, каким ветром подуло. Бывшие бойцы женились, обрастали бородами, отходили от общественных дел, а некоторые и сами в кулаки лезли. Правда, подрастало в Усладе новое поколение. Но это была еще совсем зеленая молодежь, без знания старой жизни, без боевого опыта.

Чем смогла на первых порах помочь Усладе далекая Сарынь? Мешало окаянное бездорожье. Бумаги шли через волость и приходили на перекладных, когда надобность в них уже миновала: пишут о посеве, а на носу уборка. О телефонной связи с деревнями только планы сочиняли, а ни столбов, ни проволоки, ни аппаратов нет. На всю Сарынь — один смрадно чихающий уисполкомовский автомобильчик-драндулет.

Вызовет секретарь укома инструктора:

— Съездил бы к празднику в Усладу, докладик сделал. Слышно, что-то нескладное там у них.

— Да ведь сколько я проезжу, Сергей Васильевич? Три дня — туда, день — там, три — оттуда. А мне материалы по городу к конференции готовить.

Прикинет секретарь сроки поездки, вздохнет:

— Видно, уж опять местными силами обойдутся. Составляйте письмо стожаровскому волкому.

А главное, и в Сарыни нужных людей не хватало. Много ли передовиков рабочих на двух мельницах и трех заводиках? И здесь поредели ряды за гражданскую войну. Чуть выдвинется человек — на месте дела хватает: в завкоме, в ячейке, или в волостное учреждение пошлют. Открылась уездная совпартшкола, да ведь первого выпуска два года надо ждать. И десятки отдаленных сел и деревень в уезде обходились пока что собственными силами.

В Совете чадно горит под потолком висячая керосиновая лампочка. У стола толпится народ. За столом, в распахнутой шубе, сбив далеко на затылок заячий белый малахай, откинувшись к стене, сидит председатель сельсовета Алексей Окулов. Мужик он русый, румяный, первый в Усладе запевала и хохотун. Кругленькая его небольшая бородка и волосы из-под малахая вьются колечками. Он, как всегда, под хмельком и заливается дурашливым добреньким смешком.

— Ну-ка, дядя Корнил, расскажи еще разок, уж больно ты смешно говоришь.

Невзрачный Корнил Лущилин одет в старую шубу, из дыр на спине и на плечах торчат клочки черной и белой шерсти. Лицо у него всегда какое-то жалостливое, обиженное. О Корниле говорят, что он «мужик среднего достатка», и, когда заходит речь о платеже налога, ему напоминают: «Раскошеливайся, есть из чего: лошадь, корова, семь овец». На это Корнил отвечал: «В чем мой средний достаток? В том, что дыр на шубе хватает — и посередке и на боках». Ему советовали: «Скажи бабе, чтобы заплатки положила. Чего прибедняешься?» Лущилин хитровато щурился: «Зачем? Ныне с прорехами способнее ходить. Глядишь, на каждую дырку льготу получишь».

Сейчас Корнил взволнован сверх меры. Он то снимает, то надевает шапку и кричит Окулову:

— Сказывал уж, чего еще!.. Я ему говорю: «Филипп Парфеныч, ты зачем плетень передвинул на мой огород, добрых пятнадцать саженей отхватил? У меня и так корове хвост протянуть негде…»

— А он тебе что?

— Я уж сказывал, что он мне. «Погоди, говорит, весна придет, жрать тебе будет нечего — корову продашь мне на мясо, тогда хвост, так и быть, на свой огород положу».

— Ха-ха-ха! — залился председатель. — Ну-ка повтори сызнова, что он тебе сказал?..

Дядя Корнил обеими руками угрюмо нахлобучил шапку.

— Ты смешками от жалобы не отлынивай. Мы тебя не для смешков властью ставили. Ты ему скажи, чтобы он мою усадьбу не захватывал.

— Куда тебе, дядя Корнил?! — весело воскликнул председатель. — Помрешь — на казенной земле схороним…

— А ему куда? Он мало нахватал?!

— Ему земля к земле. Он простор любит. А нам с тобой и потесниться можно: скотины-то у нас — кошка с кривым петухом.

Лущилин отступил в сторону, передернул плечами, чтобы шуба не сваливалась, жалобно взглянул на пастуха Семена Гасилина.

— Вот и говори с чудаками! Намедни также пришел к нему сват жаловаться: мельник на сельсоветской мельнице жулик. Дома сват вешал хлеб — двадцать пудов потянуло, а привез молоть — на Мельниковых весах шестнадцать с половиной вышло.

— Ну? — мрачно спросил пастух. — А председатель что?

— Знамо что! У него один ответ, хаханьки да смеханьки — шайку свою прикрывает. «Пускай, говорит, мельник на свой вес набросит полтора пуда, а ты со своего сбрось. Вот грех пополам и разделите».

— Так и разделили?

— А куда же еще жаловаться пойдешь? У мельника вместо клейменых гирь камни на весах лежат. А кто эти камни свешивал?.. Режь! — вдруг закричал Корнил председателю, сморщив лицо. — До самых кишок потроши, коли начал. Пусть уж он к самым окошкам моей избы плетень передвинет. Когда-нибудь захлебнется чужой землей, подавится!

— Да, тут не пожалуешься! — раздаются возгласы. — Не иначе вплоть до губернии надо доходить.

Не вытерпев, Семен Гасилин пробирается вперед. Опершись кулаками о стол, покраснев всем лицом, он угрожающе проговорил Окулову:

— Слышишь, что народ заявляет? Ты долго будешь Филиппову линию гнуть? Эта линия куда заведет? Ты, пожалуй, от всего сельсовета только вывеску оставишь…

— Вывеска одна и осталась, — послышался за спиной пастуха чей-то ровный и уверенный голос.

Семен оглянулся. У стены, чуть прислонясь, заложив руки за спину и слегка откинув непокрытую курчавую голову, стоял человек ростом выше среднего. Лицо у него мрачноватое и вроде бы высокомерное. И широкая грудь, и развернутые плечи выдавали в нем упористого, не малой силы работника. Зовут его Авдей Тулупов. Он слывет в Усладе за одного из самых рассудительных, разумных людей, считается вожаком на своей улице; к нему ходят за советом и по хозяйственным и по семейным делам — уж если что скажет Авдей, так оно и должно быть. Одет Тулупов в длинный, до колен, бобриковый ворсистый пиджак коричневого цвета, туго подпоясанный пестрым кушаком; на груди пиджак не застегнут, выглядывает треугольник свежей розовой рубахи. По всему заметно — любит Авдей аккуратность в одежде, да, видать, и хозяйка за ним следит. Было что-то независимое, горделивое во всей его осанистой фигуре.

— Одна вывеска! — твердо повторил он, прямо глядя на Гасилина пристальными черными глазами.

— Неужели уж до этого здесь дошло?! — Пастух даже смутился под смелым, осуждающим взглядом Тулупова.

— Не хватает того, — не слушая Гасилина, продолжал Авдей, — чтобы вывеску перечеркнуть и по-новому написать: «Сей дом принадлежит Филиппу Силаеву».

Среди людей прошел смешок: «Вот это сказано! На правду похоже. Авдей Пахомыч слово, как гвоздь, вобьет».

— Не позволим перечеркнуть! — загорячился пастух. — Пусть только попробуют, руку по локоть оттяпаем. Кто там панику разводит? Выходи вперед!

Но Тулупов и полшага не шагнул от стены, он только переступил с ноги на ногу и выше откинул курчавую голову.

— Не такой я мужик, чтобы кого бояться. Это вон соседушка мой от испуга раскорячился. — Авдей со спокойной усмешкой кивнул на Лущилина. — Да и другие вместе с ним хвосты меж ног спрятали. Тоже хозяева!.. А меня без рукавиц не возьмешь. Филипп мой плетень не тронет, — выдерну кол и вдоль лопаток перечеркну.

Кто-то одобрительно крякнул: «Сила!»

Теперь Гасилин подступил к Авдею:

— А на других, значит, пусть едет Филипп?!

— Чего ж ему теряться? — Тулупов слегка повел плечами. — Если сами горб подставляют, садись и погоняй.

— Так всем же надо сообща шею из хомута вытаскивать!.. И вот это место Силаеву не уступать. — Семен притопнул по скрипнувшей половице. — Здесь наша крепость!

Тулупов помолчал, раздумывая, и все притихли, ожидая, что скажет усладовский разумник.

— Ты два дела не путай! — возвысив голос, проговорил Авдей и передвинул кушак на поясе. — Плетень — вещь домашняя, а Совет — место сельское. Дома я сам себе полный распорядитель — каждый день ем, сплю и лошадь запрягаю. Дома ко мне не подступись. А сюда я раз в неделю прихожу — справку навести, бумагу подписать. Здесь Алексей Окулов власть наводит. Понятно?

— Чего-то смутно, Авдей Пахомыч, — пробормотал Лущилин.

— Сейчас поясню! — Тулупов вышел на середину комнаты. — Не нравится вам председатель? Богатеям волю дает? Так что ж… Сами выбирали. Слышь, бедняк, защитник… Ну и требуй каждый за себя.

— Тут востребуешь, — послышались ворчливые голоса. — Глотки не хватит.

— У меня вот хватает! — гордо сказал Тулупов. — Мне председатель в одну минуту к любой бумаге печать пришлепнет…

— Умен! — нетерпеливо перебил пастух. — Только для одного себя умен. — Тулупов все больше возбуждал в нем неприязнь.

— А о других ты подумай, — еще раз усмехнулся Авдей и опять прислонился к стене.

Председатель одним ухом слушает перебранку, словно она не касается его, и выводит пером на бумаге одни и те же слова: «Алексей Митриевич Окулов. Алексей Митриевич Окулов».

Семен снова повернулся к нему:

— Тебя зачем всеми голосами выбирали? Чтобы ты, не глядя куда, подпись свою ставил? Ты должен за народное дело расписываться, а не на пустом листе.

— Не учи, — добродушно отозвался Окулов, не поднимая головы. — Не имеешь права. Ты не голосовал, тебя тогда и в Усладе не было. Третьи выборы в председателях хожу. Молод учить меня.

Пастух схватил его за ворот дубленого полушубка:

— Так не ходить тебе четвертые! Споткнешься!..

— А пока я еще председатель. — Окулов незлобиво отвел руку Семена. — Вот выберут нового, ему и указывай свои порядки. А я уж без переучек свой срок досижу…

Вдруг он взорвался — вскочил с места, шлепнул ладонью по столу, стащил с головы и без того еле державшийся малахай, хватил о пол:

— Кто тут ералаш разводит?! Откуда такой взялся? Всякий будет председателя за вороток хватать. Я — власть! Закон знаешь? Что полагается за оскорбление власти?..

Зло сплюнув, пастух отходит от стола.

— Вот попугай! Жаль трогать — свой брат голыш, а то стукнуть по скуле, и никакого бы оскорбления не было.

Он выбегает из Совета, так хлопнув дверью, что лампа под потолком закачалась и огонек, испуганно замигав, едва не погас. Тулупов проводил Семена внимательным взглядом, сказал:

— Вот этот может за себя постоять. Только горяч. С этим можно дело делать.

— А с нами не хочешь? — обидчиво спросил Корнил Лущилин. — Мелки мы для тебя?

— Почему же мелки? — ровным голосом ответил Авдей. — Мы с тобой ровня. Оба в средней графе числимся, налог поровну платим.

— В средней?.. — Лущилин обдернул полушубок. — Середка-то, Авдей Пахомыч, разная бывает. Одна — поближе к краю, другая — подальше от края.

На улице Семен столкнулся с дедом Назаром, возвращавшимся из читальни от Ванюшки Чеботарева. Некоторое время они идут молча. Потом пастух, как бы мимоходом, роняет:

— Нюрка тоже в село приехала?

— Да что вы все в одно заладили? — недружелюбно ворчит дед. — Приехала да приехала… Второй человек спрашивает. Что же ей, на бакене зимовать? — Он косится в сторону Семена: — Тебе-то что за дело, приехала она или нет?

Темнота скрывает, как румянец залил щеки пастуха.

— Да так, знаком с ней. На ячейке встречались. Она меня знает.

Дед грубовато отрезал:

— Это ее дело! А мне-то откуда пастухов знать — моя скотина в Волге пасется!

— Конечно, конечно, — торопливо соглашается Семен. — Ну, а я вот отпасся. Полный расчет с общества получил. Оделся, обулся… — В темноте он с удовольствием ощупывает брюки-галифе, похлопывает по голенищу сапога. — Люблю чистенько одеться…

Вдруг, как бы спохватившись, он резко бросает:

— Заявление ты правильное написал, хотя и с опозданием. Молодчика этого мы обязательно вычистим. Так Нюрке и скажи.

Сергунька долго гремел на крыльце щеколдой. Наконец заскрипела избяная дверь, зашлепали в сенях босые ноги. Открыл, как всегда, отец.

Хотя и смутно, но уже можно было различить в избе бревенчатые стены, голый щелястый стол, несколько самодельных табуреток и в простенке — полку с Сергунькиными книжками. Но отец все же затеплил семилинейную жестяную лампешку, поставил на стол. Сам не садится, стоит, прислонясь к дверному косяку, босой, в длинной неподпоясанной домотканой рубахе.

Сергунькина отца зовут Самсоном. В свое время поп, словно в насмешку, выбрал ему такое имя. Самсон Федулович Дерябин ни с какого бока не похож на библейского богатыря. Ростом, правда, вышел велик, но костляв и тощ непомерно и весь какой-то нескладный. Кости у него выпирают всюду: на ключицах, на плечах; рубашка на спине высоко вздернута худыми лопатками; штаны на острых коленках болтаются, как на палках. Односельчане давно сказали про Дерябина: «Куда ни тронь — везде одни кости да хрящи, а мяса не наросло». И прозвали Самсона Хрящом, и все, будто сговорившись, позабыли настоящее его имя. Он на это не обижается, добродушно говорит, показывая в довольной и широкой улыбке свои желтые зубы: «Ты меня хоть горшком зови, только в печку не ставь. Пощупайте-ка, братцы, — у меня и на ягодицах мяса нет, голые кости. А зачем мне мясо? На мягких стульях нам не сидеть, на пуховых перинах не лежать. Мослы меня и спасли: когда белые шомполов выдавали, так я и не ойкнул».

Позубоскалить дядя Хрящ любит и над собою и над соседями. Но злых насмешек не выносит, достоинство свое блюдет. Если заденет кто сверх меры, сумеет за себя постоять. В Усладе его уважают за лошадиное трудолюбие. Свое хозяйство у Самсона дырявое — так он на все руки мастер: по зимам нанимается к зажиточным возить сено, колоть лед для погребов, убирать со двора навоз; по летам — караулит чужие сады и бахчи, роет колодцы, жнет, косит. Если уж Хрящ взялся за какое дело, можно быть спокойным. Жидкой своей, рыжеватой бороденкой он треплет на всякой работе круглый год. Но достатка в доме не прибавляется. Лошаденка у Самсона ледащая. Сам он зимой и летом таскает замасленный короткий овчинный пиджак, подпоясанный издерганным до ниток кушачком неопределенного цвета, и толстые от бесчисленных заплат холщовые штаны; на ногах у него — широкие кожаные опорки, на голове — облезлая шапчонка. И только в сильную зимнюю стужу или по зимним же праздникам да торжественным случаям, когда на свадьбу родня позовет, а то на сход надо идти, — он обувается в высокие неизносимые белые валенки с красными разводами, рязанской кустарной валки, подшитые множество раз.

Все еще подпирая плечом дверной косяк, Самсон с ласковой усмешкой говорит сыну:

— Что, делегат, опять засиделись? — Когда речь заходит о каких-либо общественных делах, в которых участвует Сергунька, Самсон всегда называет его делегатом.

— Засиделись, — подтверждает Сергунька. — Вопросы очень серьезные были. — Он ищет голодными глазами по столу, по лавке, стоящей возле печки.

— Небось уж распределили меж собою, кому наркомом вскорости быть, кому в самом главном президиуме сидеть?

— Всегда у тебя какие-то ненужные шутки. Нашел чем шутить.

— Дело тоже шутку любит. С ней веселее в ногу шагать. Ты не зазнавайся. Я ведь тоже рядом с вашим братом сидел. Хоть и беспартийный, а в президиум звали. Орел был!

— Когда-то это было. А теперь порастерял перья.

— Давненько было, но помнится. И не все еще перья растерял, в шапку воткнуть найдется. — Хрящ почесывает пяткой левую ногу. — Есть, поди, хочется? На шестке — горшок с пшенной кашей да кислое молоко. Размешай и ешь. Ты бы к хозяину, к Каплину, зашел подправиться. У него, думаю, кусок-то пожирнее. Особенно к рассвету.

— Подавись они этим куском! — сердито отвечает Сергунька. — Несешь ложку, а тебе в рот смотрят, не больно ли полная. В горле эта ложка дерет. Свое хоть жиже, да слаще. Ты вот все блажишь, а испробовал бы, какой горький чужой каравай.

Самсон начинает выдергивать из рыжеватой своей бородки волосы и похрустывать ими на зубах. Со стороны на это не очень приятно смотреть, но у дяди Хряща такая уж привычка: как расстройство на сердце, сейчас же принимается выщипывать и жевать и без того тощую бороденку.

— Нет, милый, пробовал я тот кусок, — уже серьезно говорит Самсон. — Знаю: жесткий, колючий. Что же теперь поделать? В богатом нашем хозяйстве мне и одному делать нечего. Жуй у чужих людей, тянись. Скоро, может, сами в гору пойдем.

— Тянусь, — отвечает Сергунька, зачерпывая полную ложку.

Хрящ смотрит, как расправляется с кашей сын — единственная надежда и радость, и на сердце делается теплее. Весь в отца. Волосы светлые, с рыжинкой, глаза тоже отцовские, голубые, только не успели ни выцвесть, ни помутнеть. Работяга парень растет.

— Отцу год прибавится, а парнишка на вершок вытянется, — бормочет Хрящ.

— Чего ты там приговариваешь?

— Спрашиваю, делегат, о чем заседали?

— Закрытое же собрание было. Порядков не знаешь, что ли?

— А ты открой отцу. Я болтать лишнего не люблю.

Сергунька откладывает ложку, отодвигает пустой горшок.

— Насчет перевыборов Совета обсуждали. Мнение у нас такое: Окулова надо из председателей выпереть.

— А кого ставить будем?

— Это пока не спрашивай. Вот Семен соберет вас, объяснит, если будет такая установка.

— Пастух?.. — Самсон опять щиплет бородку. — Гляжу я на него и все больше думаю: чем-то на нашего покойного матроса Рыкунова смахивает, такой же оборотистый. Только тот тверже был — железо! Ну, и этот подрастет, в плечах окрепнет… О чем же он с нами говорить будет?

— А ты приходи, услышишь.

— От других не отстану, если позовут. Речей я длинных не люблю. Если разведет доклад — уйду. Бывало, матрос скажет, отрубит — и все ясно… Э-хе-хе, матрос, золотой орел! Не дали ему белые звери пожить…

Он идет к маленькой боковушке, где за ситцевой занавеской спит жена, приостанавливается:

— Махорочки, сын, не найдется щепотку?

Сергунька вскидывает на него недоуменный взгляд:

— Ты что?.. Я же не курю.

— Ну! А я думал — уже разговелся.

— Спи, — недовольно ворчит Сергунька, укладываясь на лавку. — Мне часок вздремнуть да за сеном Каплиным ехать.

Но Самсон растревожен, ему уже не до сна. Он всовывает босые ноги в обрезни и, мягко шаркая, идет во двор, под навес, дать сенца лошаденке. Скоро запрягать, — у соседа своя кобыла вот-вот ожеребится, и он попросил Самсона свезти на мельницу пяток мешков ржи. Почему не отвезти, — все-таки полтинник подработаешь.

Белый морозный день. Неярко-красноватое солнце жмется в зябком ознобе. Лес в горах над Усладой запутался в мохнатой паутине инея. Лес тих и мертв. На Волге нагромождены груды льдин. Между изломанных ледяных глыб несмело извивается санный первопуток. Услада потонула в сугробах.

В такой день бессемейному человеку взять бы одностволку да по узкой тропинке — в лес, погонять зайчишек, полазать по сугробам, послушать лесные зимние шорохи и пересвист синиц.

Пастуху не до того, да и не охотник он. С утра Семен топчется в сельсовете. Там крестьянская беднота по-прежнему зло жалуется на то, что Окулову только о богатеях забота, а как безлошадному люду студеную зиму перебиться, председателю наплевать.

Среди других видна и приметная фигура Авдея Тулупова в коричневом бобриковом пиджаке. У Авдея нет особой докуки к председателю. Просто он коротает в Совете свободные часы. К весне у него все готово — семена проверены, плуг и сбруя починены, — почему же не потолкаться в народе, не сказать при случае свое веское слово, которое люди привыкли выслушивать как самое разумное.

У председателева стола переминается испитой, не выходящий из хвори рыбак Евграф Пилясов, контуженный на царской войне. Он просит Окулова, судорожно дергая левым глазом:

— Наряди дежурную подводу за дровишками съездить!

Председатель роется в раскрытом ящике стола, ищет какую-то завалившуюся бумажку, отвечает, не поднимая головы:

— Нет подводы.

— Куда это в Усладе все лошади подевались?

— А я и не говорю, что все до одной подевались. На дежурной — писарь в волость поехал.

— Что ж теперь? В холодной избе с детишками сидеть?

— Запрягись сам в салазки да съезди в лес. Не велик господин, чтобы на казенных лошадях кататься. Я, брат, пока председателем не был, запрягался.

— Для того мы тебя и выбрали, Алексей Митрич, чтобы самим не запрягаться.

— А я, поскольку выбрали, говорю тебе: запрягись. Ишь, иждивенцы у Советской власти нашлись.

— Так здоровья же нет, свалиться могу в лесу.

— Бабу пристегни.

— Каждый день на себе не наездишься.

— Да много ли тебе дров надо! Пироги, что ли, задумал печь?

— Изба худая, тепло не держит.

— Лошадку найми.

— А платить чем?

— А ты не плати. Весной прокати лошадного под гармошку на лодке. Вот и квиты будете.

Пререканьям не видно конца. Председателю торопиться некуда, только бы время шло. Окулов любит почесать язык. Он думает, что шуточками развлекает народ, тем более — над чужим горем шутить легко. И порою Алексей добивается своего: попрыгает жалобщик около стола и махнет рукой: «А ну тебя, шут гороховый!»

Но иному просителю уж не до смеха. На лавке сидит и заливается слезами красноармейка. Она хлопочет, чтобы ей выдали до нового урожая три пуда ржи на еду. Окулов, он же председатель комитета взаимопомощи, говорит, что хлеба нет.

— Куда девали? — плачет красноармейка. — Мышам, что ли, вскормили? Осенью говорили, что с общественной запашки двести пудов намолотили. Зима еще за середку не перевалила, а хлеба нет. Перед пашней брюхо подведет, подмога будет нужна. Где хлеб?

— Э, при чем тут мыши? — слышатся голоса, — Мышам много не надо. Тут — другие грызуны завелись.

Председатель молчит, читает отысканную в столе бумажку.

Гасилин вырвал у него эту бумажку:

— Чего от народа закрываешься?

— Не рви документы, — миролюбиво говорит Окулов.

— Вот они, твои документы!..

Еще сам не зная, что написано в бумажке, пастух читает вслух:

— Ого! — кричат со всех сторон. — Вон какие грызуны завелись.

— Видать, Никите жалко свою пшеницу на самогон пережигать!

— Да ну — самогон, — отмахивается Окулов. — Для общественной надобности взял. Никита отдаст, найдет из чего.

Пастух требует объяснить: для какой надобности отпущен богатею Каплину хлеб? На какой срок? Но у Алексея Окулова один ответ:

— Выберут тебя председателем, тогда и наводи строгие порядки. А я тебе отчет давать не обязан. — Он спокоен и, видимо, уверен в себе. На круглом его румяном лице нет ни облачка заботы.

В пререкания вмешивается Авдей Тулупов. Он подходит к столу, смело раздвигая людей, солидно говорит:

— Ты мне доложи, Алексей Митрич, из чего образовалась наша взаимопомощь? — И, не дожидаясь, пока Окулов соберется с мыслями, Авдей сам себе же отвечает: — Из совместной запашки образовалась. А кто больше других пахал, чьих семян больше вложено в это дело? — Он притронулся ладонью к широкой своей груди. — Мои труды! Кому должны пойти эти труды? Вдовам и сиротам. Правильный закон, человеческий. Ты перед ней не хочешь отчитываться, — указал Авдей на красноармейку, — она обществу нахлебница. А мне обязан отчет дать. Я работал? Неужели ни одного зерна не осталось?

Окулов все еще молчит, читает расписку Каплина, словно впервые видит ее.

— Эй, председатель! — чуть повышает голос Тулупов. — Понятно, ты при должности. Может, что и пристало к рукам. Не без того — случается. Так ведь умеренность надо знать. А то вон куда хватил… Ты верующий?

— Верующий, — говорит Окулов, не поднимая головы.

— Взыщешь хлеб с Каплина?

— Взыщу.

— Когда?

— На той неделе.

Тулупов постукивает согнутыми пальцами по столу:

— И этой красноармейке отпусти. Слышишь?

— Ладно, не глухой.

— То-то! От меня не отобьешься.

Авдей обводит всех победоносным взглядом черных умных глаз:

— Вот как делать надо. А то — шум, гам… Миром надо.

Но Гасилин, вспылив, оттесняет его от стола:

— Ты что, милостыню за нас просишь, человек премудрый!? Нет, не миром надо, а дракой!..

— Вряд ли что получится, — говорят ему. — Тут непробойная стена, сват за брата, сын за отца и все вместе за подлеца.

— Должны пробить! — кипятится пастух. — Нас больше. Власть дана нам, с нас и спросится: зачем бездельников в Совет пустили?

— Думаешь, спросится? — часто мигая левым глазом, вступает в разговор Евграф Пилясов.

— А как же! Вот она спросит, — указывает пастух на плачущую красноармейку. — Ее голодные ребятишки спросят.

В Совете наступает тишина. Одни задумчиво вертят рукавицы, другие поглубже нахлобучивают шапки.

— А ведь так оно и есть, — первым нарушает молчание Пилясов. — Покойный матрос Рыкунов к чему звал? Тряси их, толстопузых! Смелее берись за власть! Что у нас, ума не хватит самим управлять?.. Вот он лежит теперь, наш матрос, — указывает Евграф на окно, за которым видна зеленая могильная ограда и столбик с дощечкой посредине ее, — лежит и, глядя на нас, думает: «Что же вы, братцы, или духом выдохлись? Или толстобрюхих испугались?»

Красноармейка вытерла концом шали глаза и сказала:

— Брюхо у них не природное, а надувное! Тоже мне, мужики! Ткнули бы их хорошенько кулаком под ребра, вот и лопнут, как пустой барабан.

Смешок прокатился среди людей:

— Нам только размахнуться, а то и ткнем.

— Размахнулись бы. В газетах ихних братом лишнего стращают. Иной раз такого идола нарисуют, что ночью грезится.

Евграф Пилясов смелее подступил к председателю:

— Ты гляди! А то так тряхнем, что костей не соберешь!

Впервые Алексей Окулов забеспокоился, еще не слышал он в Совете таких речей. Поднялся из-за стола, снял заячий свой малахай.

— Да что вы, соседи, взъелись? Какой я идол? Глядите, что на голове ношу…

— Не в тебе одном дело, прихлебатель! — крикнул Евграф. — В твоих кумовьях!

— Не шуми, — успокоил его Окулов. — Будет тебе завтра лошадь.

— Тут уж не о лошадях речь пошла, а о людях!

Гасилин вышел из Совета на морозный воздух, как из парной бани. Шел и радостно думал: «Поднимается народ. Расшевелить только, раззудить хорошенько». Побродив по селу, Семен направился за гумна, к мельнице.

Небольшая водяная мельница на реке Кубре привалилась к горе. Четвертую стену ей заменяет гладкий каменистый отвес горы. Мельница раньше принадлежала мрачному высокому мужику, Емельяну Сосипатрову. Теперь ее арендует сельсовет, а ведает делом поставленный на жалованье старый хозяин. Он ведет перед Советом кое-какую отчетность и по-прежнему чувствует себя владельцем мельницы: за помол берет сколько хочет, обвешивает, подмешивает муку. Сколько перемалывают жернова в сутки — никто не знает, мельник держит это в секрете.

Над мельницей плавают облака мучной пыли. Здесь целый базар съехавшихся из сел помольцев. В длинной романовской шубе, подпоясанной малиновым кушаком, высокий молчаливый Емельян стоит у лотка весов. Угрюмо и строго он принимает и засыпает хлеб.

— Замени ты камни гирями! — кричит очередной помолец. — Врут твои камни: на каждый воз, почитай, три пуда не выходит.

Емельян мрачно улыбается и молча опрокидывает лоток с зерном обратно в воз, запахивает пологом.

— Вези обратно, — говорит он ровным басовитым голосом.

— Куда я повезу, коли за тридцать верст лошадь пригнал!

— Не держи черед! — напирают сзади.

Помявшись, мужик снова сыплет зерно на весы.

— Ты не спорь, — советуют ему другие, — а то хуже будет. Намедни он одному спорщику вместо муки мешок отрубей подсунул, тот недоглядел… Так и увез…

Мельник молчаливо делает свое дело, словно разговоры идут не о нем.

Пастух подзуживает помольцев: «Чего терпите? С вашим же зерном, на своей мельнице — словно из милости просите».

Сначала люди и здесь отговариваются:

— Пусть лопает, может, подавится. А то заартачится — и у хлеба без муки насидишься.

— Другого поставим, честного.

Это замечание выводит Емельяна из равновесия. Как бы впервые заметив Семена, он угрожающе говорит:

— Ты чего тут народ мутишь?

Сорвав с головы картуз, пастух яростно ерошит короткой стрижки волосы, гремит:

— Ты думаешь — на тебя дубинку нельзя найти? Брось камни, давай гири!

— А тебе что, больше всех надо? Или больно много зерна засыпал?

— Может, и ничего не засыпал, а безобразия не потерплю!

— Не засыпал, так уходи…

— Не уйду! — кричит пастух.

— Уйдешь, — злобно говорит мельник. Он направляется под навес и начинает отвязывать цепь, на которой, захлебываясь лаем, бесится, прыгает огромный пес. — Последний раз говорю — уйди, а то спущу сейчас…

С одного из возов вдруг спрыгнул высоченный, костлявый мужчина. Медленно волоча ноги, чтобы не свалились широкие обрезни, он идет к мельнику. Это Самсон Дерябин. Под мышкой у него зажато кнутовище. Приблизившись к Емельяну, дядя Хрящ перехватил кнутовище в правую руку, размотал плетенный в три ремня кнут.

— А ну, золотой, не тронь своего кобеля, ему положено на цепи сидеть. Ты и без него сумеешь отбрехаться.

— Не распоряжайся, — гудит мельник. — Ты не свой хлеб на помол привез, а чужой.

— Хлеб — чужой, только слова говорю свои… Слышь, брось цепь! — Хрящ грозно хлестнул кнутом по снегу, оставив глубокий рубец. — А то как начну стегать сплеча и наотмашь, шерсть с тебя клочьями полетит.

С Дерябиным, если разойдется, шутки плохи. Емельян, что-то ворча, вернулся к весам.

— И гири сейчас же давай! — приказал Хрящ. — Ишь, до чего изнахальничались.

— Гири у меня в кооперацию на время взяли, — объяснил мельник, присмирев.

— Чтобы завтра же здесь были.

— А Гафарову что, кирпичами товар взвешивать?

— Вон какая тебе о дружке забота припала. По очереди жульничаете. Гафарова заставим свои купить.

Самсон снова взобрался на воз, уселся, почти до земли свесив ноги.

Гасилин раньше что-то не примечал в Усладе этого долговязого дядю и сейчас заинтересовался, подошел к нему.

— Ловко ты мельника отделал!

— С ними только так и надо. Топнешь ногой — куда и спесь слетит. Они девятнадцатый-то год помнят, не забыли… — Хрящ вдруг оборвал сам себя: — Нет ли, красавец, махорочки, со вчерашнего дня не курил.

Пастух отсыпал в ладонь ему добрую щепоть.

— Ты, должно, не с нынешнего дня такой смелый.

— С чего это видно?

— Да вот, про девятнадцатый вспомнил.

Дядя Хрящ с ног до головы оценивающе оглядел пастуха большими, навыкате, неопределенного цвета глазами.

— Самому-то тебе сколько годочков, молодец?

— Двадцать четыре, — чуть смутившись, ответил Семен.

— А-а, — протянул Дерябин. — Я и то гляжу… — И, словно потеряв всякий интерес к собеседнику, отвернулся.

Сколько ни пытался Гасилин вызвать его на дальнейший разговор, не удалось. Дядя Хрящ неопределенно хмыкал, смачно сосал самокрутку, этим и ограничивался.

Пастух решил заглянуть в кооператив, посмотреть, что за птица Гафаров.

Мимо гумен, в гору, он снова поднимается в Усладу. Ветер обдает разгоряченное его лицо колючей снежной пылью.

Уже сумерки, но у кооператива «Заря Услады» длинная очередь.

— Красного товару, слышь, привезли, — говорят женщины.

— Дождались, а то все соль да керосин. Хоть в мешковине ходи.

Но двери кооператива заперты.

— Чего продают? — спросил пастух.

— Расценяют, слышь.

— Расценяют! — вмешивается молодуха. — Пока расценят, с заднего хода по знакомым да по родным продают, а нам обрезки достанутся…

Пастух заходит с другой стороны. И верно, со двора то и дело, крадучись, выныривают с узелками фигуры, торопливо бегут за угол, на заднюю улицу.

Пастух стучит в кованную железом дверь. Выглядывает председатель правления — он же закупщик, рыжий, словно пламя, Али Гафаров — бывший торговец бакалейным товаром, родом откуда-то из-под Казани.

— Чего ломишь? Чего ломишь? — недружелюбно говорит он. — Нет торговлям, уходи, пожалуста! — и пытается захлопнуть тяжелую дверь.

В эту минуту кто-то сзади уверенно взял Семена за плечо, чтобы отстранить от двери. Гасилин оглянулся — это был Авдей Тулупов.

— Посторонись, дай пройти, — сказал он, берясь за дверную скобу.

— Куда прешь?! — уже обозлясь, закричал Гафаров. — Никаким торговля нет. Шляется всяким тряпичник.

— Я не тряпичник, — спокойно ответил Тулупов. — Ты что, Али Хусаиныч, не узнаешь меня в сумерках? Открывай. — Он громыхнул скобой.

Но Гафаров с силой дернул дверь к себе и завизжал:

— Пошел! Очень хорошо знаем. Гирей по башке стукнем — сам себя не узнаешь.

— Что-о?! — не своим сиплым голосом проговорил Тулупов. — Меня по башке? Да ты знаешь, рыжий дьявол, кому грозишь? Я три пая в кооперацию вложил! Я ее в первом числе начинал. Пусти, приказываю! С петель сорву!

Там, в помещении, кто-то второй помогал Гафарову тянуть дверь за крюк. Вдвоем они пересилили Тулупова. Напоследок из щели высунулся кулак в нагольной рукавице и ткнул Авдея в грудь. Потом дверь громыхнула, и лязгнул в пробое запор.

Словно не понимая, что случилось, Авдей стоял, потирая грудь, и все повторял:

— Так… Так…

Даже в сумерках видно было, как побледнело и исказилось его моложавое красивое лицо. Вдруг он бешено принялся колошматить ногами и кулаками в кованую дубовую дверь, в кирпичную стену:

— Грабители! Там взаимопомощь, здесь товар тащите! Своим судом распотрошу!

Гасилин сжал руку его, занесенную для удара:

— Слушай, тут силой и шумом не возьмешь. Это — магазин, дело хитрое, торговое. Еще припишут нам, чего и в уме не было. Здесь нельзя…

— А им можно?

— Выходит, можно, если позволяем.

— Пусть на других замахивается… Но на меня поднять руку!.. — Тулупов скрипнул зубами.

— Да вот и на тебя подняли, — усмехнулся Семен.

— А?.. Что?.. — Авдей вскинул невидящие глаза. — Ты кто такой, чтобы надо мной насмехаться? — Потом махнул рукой и зашагал со двора.

Семен последовал за ним. Тулупов шел быстро и бормотал, — казалось, ему все равно, слушает кто или нет, только бы говорить:

— Они не знают, кого растравили… не знают!.. Перво-наперво паи свои из кооперации возьму. Уйду, не хочу! Ревизию этому гололобому потребую. За меня весь мир горой подымется!..

— Зачем тебе мир? — вставил Семен.

— Как это зачем? — сердито отозвался Тулупов. — Мир — над всем голова.

— Ты же сам себе голова. По-твоему, каждый должен только за себя грызться, как зверь в лесу. Помнишь, что в Совете говорил? Или забыл?

Тулупов приостановился. Глядя себе под ноги, сказал:

— Ты вот что, пастух! Ты еще молод, в мирских делах мало понимаешь. Не тревожь меня. Иди себе домой.

— Ладно, — согласился Гасилин, — пойду. Может, еще встретимся.

Настал вечер с морозным треском бревенчатых изб, с собачьим лаем, холодной яркой луной. Кое-где зажигаются огни. Пастух завернул еще в избу-читальню. Там холодно. Под ногами на полу скрипит наметенный снег. Ветер повизгивает в разбитые окна и в темноте тяжело хлопает рваным занавесом на сцене. Провожаемый лаем потревоженных собак, Семен устало плетется домой, думая о том, что надо сказать Ванюшке, пусть приведет в порядок читальню.

Анке хочется поскорее увидеть пастуха, поделиться разговором, который вела с Груней. Хороший разговор! Она торопливо идет по улице, шепчет сама себе: «Этак, пожалуй, еще комсомолка в ячейке прибавится. Не одна буду».

На бревнах, около чьего-то крыльца, по-праздничному сидит группа женщин. Щелкают семечки, судачат. Они впиваются глазами в Анку, в ее живот, усмехаются, отворачиваются. Слышен ядовитый шепот:

— Как это не стыдно людям себя показывать, сидела бы уж дома…

— Она, бабыньки, похваляется этим: глядите, мол, какая я бесстыдница!

Нет, сегодня Анка не пробежит мимо них молчком, боясь на вольный свет взглянуть. Не такой нынче день. Она направляется прямо к женщинам и, подойдя, со смехом, крепко, по-мужски хлопает по плечу молодуху Каплину:

— Пальцем стала на меня показывать, Наташа. А сама-то на котором месяце после свадьбы родила?

Наташа молча отодвигается. С другого конца бревна за нее отзывается Павлина Кукушкина, озлобленная вдовьим житьем и многолетним батрачеством на Филиппа:

— Известно когда — на четвертом месяце…

— Когда бы ни родила, да замужем, — возражает Наташа. — Что меж нами с мужем до женитьбы было, — венец покрыл.

— Покрыл! — с горечью повторяет Анка. — Худая это покрыша. Знаю… В ногах валялась, чтобы взял, на позор не выставлял. Какое теперь твое житье! А ведь ты молодая, красивая, по сердцу могла бы выбрать.

Высокая, еще не потерявшая прежнего дородства, но уже с седеющими висками, Павлина встает и широко взмахивает руками:

— Знаю я, какое ее житье! Свекровь бьет, свекор норовит облапить, муж по чужим бабам шляется, и все враз глядят в рот, как бы лишний кусок не съела. А ты им слова не скажи. Как же, чай, они тебя счастливой сделали! Он — Микита Спиридоныч Каплин, а ты — дочь Ваньки Крюшника. У него к обеду — щи с бараниной, а у твоего отца — ржанина с утиным молоком.

— На себя погляди! — шумят женщины. — Кто это к тебе вечерком стучится, а на рассвете задами домой уходит?

— Кто! — вызывающе кричит вдова, подхватив бока. — Будто не знаете кто!

— Знаем, — Филипп…

— А знаете — и спрашивать нечего. Тут все наружи. У него в грудях дыху не хватает — сипит, а все еще бесится. А я хоть не лицом, так ростом вышла. — Она заливается грубым смехом. Потом печалится: — Никуда не уйдешь, бабыньки. У меня четверо по лавкам, есть просят. А работать ни один не может. Вот и приходится кормить. Сладко, думаете? Иной раз слезой зальешься, а пустишь Филиппа. Утром слезу глотаю да на его гривенник за молоком бегу: ешьте, детки, мамкин стыд.

— Не надо, тетка Павлина, и другим в лицо пальцем тыкать, — тихо говорит Анка. — Ведь так и получается: одни по бедности, другие по ошибке.

— Я не в тебя тычу. Я в других тычу, а наперед всех в себя.

— В себя да в нее ткни, — сердится маленькая толстая женщина со свекловичными щеками, — а в нас погоди маленько…

Павлина злой наседкой налетает на нее:

— В вас! Что вы за матери святые, божие?! Кто это масленщика заезжего ночевать в сени пустил, не ты ли, тетка Марья, от живого-то, в городе, мужа?!

— Ну что ж, — краснеет тетка Марья, — место ведь не проспал…

— Я уж не знаю — проспал или нет. Видела только, как муж тебя колошматил да приговаривал: «Вот те за масленщиков новый платок, вот те за три фунта его подсолнечного масла». А ты, Дуняша, спрячь язык за щеку. Вместе у Каплиных на свадьбе пировали. Кто это с чужим молодым да холостым под сарай ходил, пока пьяный муженек спал?

Румяная Дуняша добродушно смеется:

— Ну и досталось мне после за этого молодого да холостого!

— То-то и есть, — разошлась Павлина. — Чего грех таить, не всякая из нас с любовью мужа принимает, не всякая с ним с радостью под венец шла… Кого насильно смолоду выдали, кого нужда понудила… А сердце у всякой, пока молода, играет — ласки просит… Дай, конечно, бог, чтобы у каждой в доме мир и любовь были, как вон у Марфы. А нет мира, уходи по-честному. Да ведь не всем счастье задается, не всякая смелости находит, чтобы уйти.

Женщины слушают, примолкнув. Анка, пользуясь тишиной, серьезно говорит:

— А я вот хочу по-другому жить. Женскую нашу долю искать. Ошиблась — и хватит. Хочу сама себе казаком быть. А уж если найдется человек, то чтобы — накрепко, навсегда. И — ни он мне не начальник, ни я ему не госпожа.

— Пусть тебе удача будет, — вздыхает Павлина. — Только надолго ли твоего казачества хватит? Есть, пить захочешь…

Женщины сочувственно кивают, поддакивают:

— Не ты первая нашу долю ищешь. Ее кощей в сундучок да в яичко запрятал. А ключ от сундучка в море бросил. Лет двенадцать тому назад одна смелая, вроде тебя, искала, искала да в Волгу вниз головой и кинулась. Нашла теперь, успокоилась…

— Ну, я плавать хорошо умею, не утону! — отвечает Анка. — И времена теперь другие. Я слушаю вас и думаю: ключ-то ведь у каждой из нас в кармане…

— Да ну, как же это так?! — со смехом всполошились женщины. — Выходит, только руку сунь!

А Наташа Каплина и в самом деле запустила руку в карман, достала горсть семечек, протянула Анке:

— Хочешь?..

— Спасибо, Наташенька! — Но семечки Анка грызть не стала, так и держала их в сжатом кулаке. — И сам Яшка меня уговаривал, и отец его с поклоном приходил. Не пошла! И никто меня не заставит. Нет теперь такого закона. Другой закон вышел: по любви, по согласию. Вот вам и ключ! Понятно?

— Как не понять. Только боязно. Против худой-то славы закон еще не написан.

— Тут уж сама держись. На всякий собачий лай не откликайся.

— Да ты чего перед нами стоишь? — засуетилась Павлина. — Садись, бревен хватит.

— Ой, некогда! — спохватилась Анка, вдруг вспомнив, что ей очень нужен Семен. — Некогда, дела.

Павлина увязалась за ней. Широко, по-мужски шагая — так, что Анка еле поспевала за ней, вдова говорила:

— Зашла бы ко мне как-нибудь повечерять, раз на бревнах некогда. Я тебя научу из кроличьего пуха платки вязать. Теплые получаются, мягкие. А ты мне про долю расскажешь. К девкам-то тебе неспособно теперь ходить.

— Не ко всем, — улыбнулась Анка. И рассказала о встрече с Груней.

— Это Пилясова-рыбака дочка? Знаю. Счастлив тот парень, кому в жены попадет. Зорянка-цветок, а не девушка. Ты не гляди, что тихая, она ершистая. Молода очень, вот пока и помалкивает…

Вдали улицу им перебегает Игнатий Тараканов. Бежит он озабоченной рысцой, под мышкой — брезентовый портфельчик.

— Тьфу! — плюется Павлина. — Пути не будет… Вот это и есть тот крольчатник, у которого я пух покупаю. Скупой, злыдень. Где-то в городе аптечные весы достал, на них пух и вешает. Держит весы, а у самого руки трясутся. Хлопнет рюмку — теперь, говорит, рука не дрогнет, в точности получится… Законник! Он твой главный недруг, славу про тебя пускает.

— Не главный, — возразила Анка. — Есть главнее.

— Ты про Филиппа?.. Ну, этот некоторыми мужиками, как лошадьми, правит: то правой вожжой дернет, то левой…

И Павлина рассказала, что когда она приходила убираться к Филиппу, то не раз видела, как у него собирался народ. Говорили о том, как бы складнее провести выборы в Совет, за кого голосовать. Сам Филипп хвастался Павлине, что пастуха Гасилина он в Совет пустит, но крепко приберет к рукам, сделает из него второго Окулова. Анке же в Совете не быть, так и уверял.

Анка предложила:

— Вот и пойдем со мной в Совет, тетка Павлина. Там должен быть Семен, все ему и расскажем.

Павлина испуганно замахала руками:

— Брось! Что ты! Окстись! Чтобы мне, да в мирское дело, вдове. Нет! Умрешь со стыда.

— За бабье счастье, тетка Павлина, пойдем…

— Нет. Иди уж ты одна. Я погляжу, как у тебя дело повернется, тогда, может, и сама осмелюсь… Прощай, мне домой пора.

По дороге Анка завернула на дом к пастуху. Но его хибарка, наполовину вросшая в землю, на замке, ставни закрыты. Ванюшки Чеботарева тоже не оказалось дома. Братишка Фомка сказал, что Ванюшка ушел в лес, зайцев стрелять, а его не взял, будет только к вечеру. И Фомка залился слезами.

Анка зашла в сельский Совет. Там тоже пусто. Сторож Федосеич, маленький старик, сидит на полу и плетет корзину.

— Пастух Семен не заходил? — спросила Анка.

— Кто это? Ах, не здешний-то!.. Был, был… Да вышел неизвестно куда. Председателя спрашивал. А председателя нашего… тю-тю!.. нет. И секретаря нет… Пьют, святки справляют… У них… тю-тю!.. Кажный день святки. Боюсь, как бы круглую сельсоветскую печатку не пропили. А я, сторож, отвечай, — зачем не укараулил… Тьфу!..

У Федосеича нет двух верхних и двух нижних передних зубов. В разговоре он присвистывает, точно неизвестная веселая пичуга. На лице Федосеича разлиты доброта и беззлобность. Сторож аккуратно стрижет клинышком пегую бородку и часто ковыряет в ушах особой ложечкой, которую носит на длинном гайтане вместе с крестом. Он всегда чисто умыт и гладко причесан. Гребешок у него по старинке привязан к поясу.

В сенях кто-то стучит, обшаркивая ноги. Федосеич глядит в окошко.

— Бона опять он… тю-тю!.. идет.

Пастух сердито хлопает дверью, потом крепко пожимает Анке руку:

— Здравствуй, здравствуй. Наконец хоть одна живая душа зашла.

Он бегает из угла в угол, по привычке нагибая голову, ероша стриженые волосы.

— Разбрелись все, как беспастушные овцы… Работнички! Кнутом бы всех отстегать…

Анка сидит на подоконнике, зовет:

— Семен, я тебя искала. Иди сюда.

Пастух присаживается рядом. Она торопливо и взволнованно рассказывает ему о разговоре с Груней, с теткой Павлиной:

— …Видишь, люди все же слушают нас, нужно только подход найти…

— Слушают, а как до дела — где-то прячутся, — перебивает Семен. Но Анка пропускает мимо ушей его слова, продолжает о своем:

— Груню, пожалуй, можно в ячейку вовлечь… Только знаешь, что она сказала?.. Да ты слушаешь или нет? Я ему — про важное дело, а он глазами — по стенам…

— Ну, что тебе еще сказала твоя Груня? — рассеянно отзывается пастух, занятый своими невеселыми мыслями. — Какое может быть у девчонки важное дело?

— Для тебя пустое, а для нее важное, — возражает Анка. — Скучно, говорит, у вас на собраниях… Вот отчего, Семен, к нам плохо молодежь идет.

— То есть как это скучно?! — возмущается пастух. — Большие политические события, кипит классовая борьба, а им скучно! Глупость это одна. И не надо нам таких весельчаков. Без них обойдемся.

— Да ты послушай хорошенько! Она не против докладов, она и в борьбе понимает. Только — спрашивает: «На гармошке у вас кто играет?» А я, понимаешь, не знаю. Одно ответила: «Кажется, у Ванюшки Чеботарева балалайка есть». Она и на балалайку согласна. Как ты думаешь, Семен, если Ванюшку с балалайкой привлечь? Можно это?

Пастух соскочил с подоконника, опять забегал по комнате.

— Гармошка, балалайка!.. Ну, ты подумала, что сказала? Дребедень — и больше ничего. Тут дело из рук валится, а она с гармошкой. Собрание бедноты надо проводить, а ни председателя, ни секретаря семью собаками не сыщешь. Как без них проводить?

Анка обиженно и угрюмо отозвалась с подоконника:

— Наши ребята и без председателя придут.

— Да разве в них дело? Наши всегда с нами. Тут важно новый народ собрать, разжечь хорошенько…

Анка уже и сама поняла, что, пожалуй, не вовремя заговорила о гармошке. Сейчас Семену не до того. Ладно, она еще вернется к своему. А сейчас действительно о другом надо. И Анка подробно передает, что услышала от Павлины:

— …Они собираются ножку нам подставить…

— Знаю! — отмахивается пастух. — Больше твоей Павлины знаю. Волчиная стая на нас собирается, а вожаком у них — Филипп. Ну, мы еще поохотимся!

— Мимо бы, Семен, не выстрелить?

— А я про что? С утра хлопочу… Ношусь по селу, как за разбежавшимся стадом…

Федосеич, молчавший до сих пор, последний раз взвизгнул над головой прутом, отставил корзину в сторону и, ковыряя в ушах своей ложечкой, засвистел:

— Тю-тю!.. Они к чему ведут? Я их повадочку знаю: перед выборами никого не найдешь, а потом, когда настанет день, явятся сразу. И тут давай крути-верти, созывай кого надо, а кого не надо — обходи. Не успел господи помилуй сказать, ан — опять Олеша Окулов в переднем углу на председательском месте сидит и печатью хлопает… Тю-тю!.. Это уже здесь не первый годок. Она вот знать должна, — показал сторож ложечкой ка Анку.

Гасилин пытливо глядит на старика:

— Ты чего распелся, божья птаха? Всерьез против них идешь или так — хвостом за углом, пока хозяин не видит?

Федосеич смеется добреньким смешком:

— А ежели я тебе откроюсь, какая народу польза будет? А если ты тоже… тю-тю!.. — кипишь, кипишь, да остынешь?

Пастух с размаху хлопает ладонью по столу:

— До конца! Или из меня дух винтом, или их под замок посажу. Говори, что знаешь? — подходит он к Федосеичу.

Тот направляется к двери, плотнее притворяет ее.

— Тю-тю!.. Перво-наперво жалованье мне, положенное миром, за шесть месяцев не платят: кажись, — прогуляли! Лаптями вот да корзинками кормлюсь…

— Мало, мало! — кричит пастух. — Это между прочим.

— Пьют… Кажный вечер лакают. То у Филиппа, то у председателя кооператива. Нашего председателя Олешу совсем споили. Что у Филиппа на уме, то у Олеши на деле.

— Знаю, пить на свои можно… Что насчет перевыборов говорят?..

— Насчет перевыборов… Тю-тю!.. У Филиппа линия такая — за Окулова руки тянуть.

— Ну, один Филипп много не натянет. Его голоса лишить надо…

Федосеич поднимается на цыпочки и с присвистом шепчет на ухо пастуху:

— Ему свой голос не надо, у него купленных голосьев хватит, он их гуртом по дешевке и на водку, и на хлеб, и на деньги покупает. Мигнет глазом — поднимут, мигнет другой раз — руки в карманы засунут.

Он отходит в сторонку и торжествующе смотрит на Гасилина:

— Это только присказка, а сказка впереди. Пьют, тащат, продают.

Что тут скажешь старику? Должно быть, правильно жалуется. Да ведь от слов до дела порой семь верст шагать. И пастух предлагает:

— Ревизию надо перед выборами навести!

— Ревизию… Тю-тю!.. Была уж ревизия. Кто в ревизии? Председателев племяш, судейский секретарь да Ванька Жмыхов. Про двоих и говорить нечего, а у Жмыхова два да два не четыре, а липовый лапоть. Расписаться не может — какой он ревизор!

Анка тоже встает с подоконника, подходит к ним:

— Мне на вас глядеть тошно!

— А что? — метнул глазами пастух.

— Да так. В дружбе один другого заверяет. До конца!.. Под замок сажать… А сами шепчутся. Тут надо не шептаться, а в трубу трубить, да не двоим, а народом. Понял?

Пастух ерошит короткой стрижки волосы:

— Неужели не понимаю? Верно! Ясно! Но как, говорю, людей собрать?

Анка кивает головою на сторожа:

— А вот он сейчас обойдет и покличет кого надо. Всего лучше нам бы с тобой пойти, да не так послушают, а к нему привыкли.

Пастух задумывается.

— И я так хотел. Опять же неудобно как будто, — без ведома председателя…

Анка сводит брови:

— Семен, ты в Красной Армии рядовым был?

— Был… рядовым…

— А воевал с белыми?

— Не успел, молод еще был.

— Если бы тебе командир на фронте приказал измену сделать, ты сделал бы?

Семен хватается за очкур галифе, сшитый по-военному, высоко, что-то ищет.

— Пристрелил бы шкуру! Так нас в армии учили.

— Понял теперь?

Пастух бросается к Федосеичу:

— Послужи для бедняцкого дела?!

— Отчего ж, — соглашается сторож. — Нас этому… тю-тю!.. власть учит — служи бедным людям. Только мы этим пользоваться не умеем.

Он аккуратно, даже с какой-то особенной любовью, наматывает онучи, подпоясывается мочальной веревкой и выходит, сказав напоследок:

— Что многих приведу, не ручаюсь. А кого надо, кликну.

Когда Федосеич ушел, Гасилин отвернулся к окну. Он смотрит на лапчатые морозные узоры. Ему жарко. Он прислонился лбом к стеклу. Анка с любопытством разглядывает его, словно видит в первый раз. Большая голова Семена плотно посажена на крепкую мускулистую шею. А шея, как молодое дерево корнями в землю, уходит в плечи. Высокий он, подтянутый и, должно быть, сильный. Анка чуть приоткрывает рот, начинает чаще дышать — вот до чего интересный человек.

Резко повернувшись, пастух поймал на себе ее взгляд, зарделся, словно девушка.

— Вы чего уставились? Какие на мне узоры видите? — глухо спрашивает он, называя ее опять на «вы».

— Ты большой, Семен, — говорит Анка, — а смешной. Ох, какой смешной. Да не красней, Семен… — И она начинает хохотать, захлебываясь и прикладывая руки к высокой груди.

— Фу-фу! — фырчит пастух, еще больше краснея. — Ты про что? — Он в замешательстве шевелит руками. — Про что я хотел сказать? Совсем позабыл. Зачем травишь?! — вдруг горько спрашивает он. — Ведь все говорено, нового ты ничего не скажешь! Черт! — яростно кричит Семен. — Может же так человеку загвоздить в башку!

— Не в башку, а в грудь, — тихо поправляет Анка. — Я это по себе знаю.

— Ну, в грудь! Пусть будет в грудь! — продолжает выкрикивать пастух. — А из груди в башку лезет, и делаешься, как верченая овца.

Он опять начинает носиться по комнате.

— Семен, — зовет Анка, — не надо. Я больше не буду. Я нехорошо сделала, на меня глупость находит. Понял? Ну, молчи…

Дальнейшему разговору вдвоем помешали комсомольцы. Они заходили один за другим, чинно рассаживались. Позже всех, запыхавшись, с провинившимся видом прибежал Ванюшка Чеботарев.

— Двух зайчишек подстрелил, — пробормотал он, оправдываясь. — У богатых мясо, а нам хоть зайчатиной разговеться.

Но, видя, что Гасилин не собирается учинить ему разнос за опоздание, Ванюшка обрел обычную свою уверенность и нетерпеливость.

— Чего же не начинаем? Все полностью явились.

Семен напомнил ему, что сегодня ведь не собрание ячейки, а совместное с беднотой предвыборное совещание.

— Да, да, — вспомнил Чеботарев, — перепутал немного. Что же, будет народ?

— Не худо бы об этом и секретаря комсомольской ячейки спросить, — хмуро ответил пастух. — Только он, должно быть, опять перепутал: вместо бедноты зайчишек оповещал.

Ванюшка сконфуженно промолчал. За него отозвался Сергунька Дерябин:

— Мой отец обязательно придет. Я его как следует нашпиговал.

— Молодец! — похвалил Семен.

И замолчали. Говорить, пока не подойдет народ, как будто не о чем: между собою обо всем уже условились на прошлом собрании, а повторять одно и то же неинтересно. Поглядывали на окна и прислушивались, не заскрипят ли подмерзшие ступеньки на крыльце. Вдруг Анка спросила Ванюшку:

— Ты на гармошке играешь?

— На гармошке?.. — Секретарь так растерялся, что даже не успел удивиться вопросу. — Нет, не умею. Да и где ее взять? Самая дешевенькая семь рублей стоит — я приценялся в городе. А то бы я не против. Желание есть, а слух такой, что ночью пробежит мышь — проснусь.

Пастух бросал недовольные взгляды, морщился, но Анка, не замечая этого, продолжала:

— А на балалайке?..

— На балалайке — могу. Только — забросил, не к лицу как-то. Братишка Фомка бренчит… А тебя что это на музыку потянуло, с какого веселья?

— Вот и я ей — то же самое, — подхватил пастух.

Не слушая их, Анка еще раз пересказала свой разговор с Груней.

— Это Пилясова? — почему-то встрепенулся Сергунька, даже подскочив на месте. — Она всегда такая, обязательно ей сыграй на чем-нибудь. А не играешь, вроде как и не парень.

— Вот, вот, — Пилясова!.. — обрадовалась Анка поддержке. — Я с Семеном советуюсь, а он ругается: пустяки. А по-моему — не пустяки, если это поможет привлечь молодежь. Как, ребята?

Комсомольцы переглядывались. Послышались неуверенные голоса, что, пожалуй, не вредно бы иногда и развеселиться после собрания. А то — верно, скучновато получается. Одно неловко: позволительны ли комсомольцам такие забавы? В волкоме, что ли, посоветоваться? И все выжидательно уставились на Семена. Тут уж пастуху нельзя было отмолчаться.

— Да я разве против?! — сердито заговорил он. — Где это написано, чтобы комсомольцы не веселились? Ну, позовите знакомых девчат и парней на красные посиделки, — как там хотите, так и назовите. Я только возражаю — не время сейчас. Вот проведем перевыборы, тогда и созывайте…

И сейчас же, словно желая сорвать злость на то, что пустяковый разговор все-таки завязался, он накинулся на Ванюшку:

— Созовете!.. А куда? В читальню? Заходил я туда на днях… Половина стекол выбита, дверь на петлях не держится, на полу, как в чистом поле, сугробы снега. Стыд! Заботливый хозяин скотине помещение лучше устраивает, чем у нас в читальне.

— Это верно, — виновато признался Ванюшка. — Руки как-то не доходили. Ну, это мы живо на сто процентов подправим. Соберемся на воскресник, вычистим, дверь починим, стекла вставим. Пожалуйте, девчата!..

— А гармошка?.. — напомнил Сергунька.

— Что — гармошка?..

— Гармошки-то все-таки нет. Это Груня только так говорит, что и на балалайку согласна. Какая ей радость слушать трень-брень.

Все приумолкли. Гармошки действительно нет. Ни у кого семь рублей в кармане не бесятся, чтобы купить. Кто-то заикнулся было о том, что надо вовлечь в ячейку известного в Усладе гармониста Андрюшку Зыкова. Но остальные зашумели: не подойдет! Андрюшка — парень балованный, озорной, его надо год перевоспитывать, прежде чем что-нибудь путное сыграет. Анка подала мысль:

— А что, если в складчину купить? Больше чем по рублю на брата не придется. Наскребем.

Предложение понравилось. Даже пастух мрачно сказал:

— Вхожу в это дело тремя рублями. Деньжонки есть, с общества получил.

Но возникло новое сомнение: кто же будет играть? Граммофону — и то надо пружину крутить, а тут всеми десятью пальцами работай и знай, какой клавиш нажать. Сергунька решительно сказал:

— Чеботареву и поручим научиться, раз у него охота есть!

— Могу! — быстро согласился Ванюшка и тут же вздохнул: — Придется к Андрейке Зыкову с поклоном идти: научи! А к нему без рюмки не подъедешь… Ладно, черт с ним, угощу!

Ванюшка уже достал карандаш, разложил лист бумаги.

— Тут у нас целая резолюция получилась. Запротоколируем… Провести воскресник по приведению в полный порядок читальни. Купить в складчину для нужд ячейки гармошку. Обязать товарища Чеботарева освоить игру на гармошке… В какой срок, ребята?

— Сначала надо купить, потом освоить, — заметил Семен. — Там видно будет.

На том и порешили. Гасилин отвернулся к окну, вглядывался сквозь узорчатое стекло и недовольно думал: «Все-таки втянули меня в этот разговорчик. Не обойдешь, видно, стороной ни малое, ни большое. Что же, тяни, пастух, всякую поклажу, если впрягся… А Федосеича все нет… Плохо!»

С собрания пастух возвращался вместе с Анкой. Он широко, торопливо шагал по дороге, не попадая ногой куда надо, задевал Анку плечом.

— А все-таки хорошо поговорили! Хрящ-то, Хрящ-то разошелся! Накипело у него! Да у кого не накипело? Ах, — горько сожалеет он, — все лето я в поле с табуном ходил, а тут вон что творилось. Овец сберег, а бедный народ прямо волку в пасть попал. Ничего, подавится: наш брат — мосластый, поперек горла костью встанет… — Он горячо схватил Анку за руку: — Побьем, что ли?!

На лице ее при лунном ярком свете играет загадочная улыбка. Анка отвечает Семену тихим пожатием. Но сейчас же резко вырывает руку.

— Ты чего? — спохватился пастух. — Я ведь по-дружески.

— По-дружески, — глухо повторяет Анка.

Помолчав, она добавляет уже дружелюбно:

— Устала я очень. Иди, одна дойду.

Когда Анка приблизилась к дому, от крыльца бросилась в темный переулок фигура. Анка глядит на стену. При луне видно, как по стене текут жирные дегтярные полосы, на белый снег тяжело падают черные капли. Анка сердито дернулась и прошептала все те же, прежние слова:

— Ни черта! Дольше гнить не будет.

Пастух будто подслушал мысли Анки. Раздался стук, и, не успела Анка ответить, дверь открылась.

Семен стоит у самого порога, переминается, из руки в руку перекладывает кожаный картуз.

— Ты что же, Нюрка, не запираешься?

— Это — средь бела дня?

— А хотя бы и средь бела дня…

Гасилин не был в избе у Анки с весны. Сейчас он диковато озирается по сторонам: все переставлено, прибрано по-новому. Вот тут, в простенке, висела дедова сеть, а теперь — вышитое полотенце; убраны и полати, от этого комната стала выше, светлее. Нарядным кажется столик у окна, застланный васильковой, выглаженной скатеркой, на ней — стопочки тетрадок и книжек, два остро заточенных карандаша.

— Вон как хорошо у тебя, — бормочет пастух. — А в моей хибаре все шиворот-навыворот. Вчера вечером пришел, гляжу — табурет вверх ножками стоит. Почему так — понять не могу.

— Прибрать некому, — равнодушно говорит Анка. Она сидит, облокотившись о столик, и под короткими рукавами синей кофточки чуть видны светло-бронзовые плечи.

Пастух отводит глаза в сторону. Анка мельком глянула в маленькое настенное зеркальце, убрала со стола руки.

— Что же ты, Семен? Проходи, садись.

Он шагнул к столу, опустился на подвернувшуюся низенькую самодельную скамеечку, сколоченную еще на бакене дедом Назаром. Пастуху очень неудобно сидеть — колени почти касаются подбородка, но куда же деваться?

— Я — по делу, Нюрка. Совсем ненадолго… Хотел предупредить…

— Так срочно?.. — Лицо у нее настороженное, голос недоверчивый.

— Только сегодня узнал. А в другом месте, при людях неудобно такие истории передавать…

— Это что же за истории?

— Ребята рассказывали… Сборище у Филиппа было. Про тебя очень худо говорили…

— Удивил! Не первый день болтают.

— Теперь — по-другому… Грозились… А ты вон не запираешься. Поосторожнее надо.

Анка тряхнула головой, завитки белокурых волос на висках дрогнули, как сережки, и пастуху показалось, что они тихонько прозвенели.

— Не страшно мне от этих угроз!

— Тебе не страшно — другим за тебя боязно.

— Вот еще! Если и стрясется что — плакать некому: круглая сирота.

Семен принял ее слова всерьез и, по своей привычке, загорячился:

— Стыдно так говорить! У нас весь вольный свет — дом родной! А товарищей — большущая семья! А дело какое делаем!.. Нехорошо сказала! У меня вот тоже — ни отца, ни матери…

— Значит, оба мы сироты? — в прежнем полушутливом тоне вставила Анка. Она и раньше слышала, что у пастуха нет родных, но теперь почему-то захотелось, чтобы он сам только ей одной рассказал об этом.

— И опять неправильно! — еще больше заволновался Семен. — Нет у меня никакого сиротства!

— Давно родителей лишился? Кто они были? — продолжала Анка свое.

Семен пересказал ей, что слышал от других о своем отце:

— Сормовский рабочий был, механик. — Он произнес эти слова с такой гордостью, словно речь шла о каких-то особых талантах или заслугах человека. — За нас жизнь отдал… Говорят, железный был борец… все мечтал меня в ученье пустить…

— Как же получилось, что ты в пастухи угодил? — неосторожно спросила Анка.

Гасилин вспыхнул от обиды:

— Ты что же думаешь, пастух — бродяга какой?! Это — большая должность! Ему все общество доверяет. Конечно, не очень приятно, если и кулацкую скотину приходится беречь. Да ведь овцы не ответчики за хозяев. Вот помяни мое слово, настанет такое время, когда пастух будет первым человеком!

— Ну чего ты кипятишься, Семен?! Я не о том, — поправилась Анка. — Я хотела спросить, почему же отец не отдал тебя в ученье?

— Вот чудачка! Что он мог сделать? Мне тогда годика три было, не больше. Кто же трехлетнего в школу примет?.. У бобылки рос. Она меня рано в подпаски пустила. Так и мотался по волости, пока в пастухи не вышел. А потом в Красную Армию призвали…

— Чего же не остался в армии? Командиром бы стал.

— Звали в курсантскую школу… Да ведь фронта пока никакого нет, а здесь уже настоящая война идет, — ответил пастух.

— Это верно, — задумчиво согласилась Анка, — как есть война… А мой отец не дожил до нашего времени. Где-то во время шторма утонул. Лучшим лоцманом на плесе считался, по всей Волге гремел!..

— Вот видишь, — гремел! — с радостью подхватил Семен. — Пастухи, боцманы, механики!..

— Погоди, — остановила Анка. — Это я без тебя знаю… Ты скажи, отца-то помнишь в лицо? Ты о нем так говоришь, будто живой перед тобой стоит.

— Скорее только кажется, что помню. Все чудится — идет такой огромный, голос — на все село, под ногами земля гудит…

— Борец, значит, был, — словно в каком-то забытьи повторяет Анка. — За новую жизнь погиб…

И вдруг спросила о том, что уже давно держала в мыслях:

— Скажи, Семен, социализм — это как надо понимать?

— Борьба, — без запинки ответил пастух.

— Чего-то тут не хватает, — покачала Анка головой. — Ведь вот мы уже боремся…

— И борьба будет долгой, — добавил Семен.

— Но победим все-таки?

Пастух твердо сказал:

— Обязательно.

— Ну и что же такое будет социализм?

Семен для чего-то осторожно потрогал стопочку брошюр на столе, потом в замешательстве взъерошил волосы.

— Это, знаешь, в одном слове не скажешь… Ты же книжки читаешь?

— Читаю. Да мне все про текущие кампании попадаются. У тебя нет такой книжки, чтобы в общей широте было нарисовано?

— С картинками, что ли? — усмехнулся пастух.

— Слушай, ты не смейся! — рассердилась Анка. — Есть или нет, спрашиваю?

— Есть. Только слов мудреных там очень много, со словарем надо читать. А словаря у меня нет. Если напрямки говорить, я и сам не все понимаю.

— Ну что понимаешь, то и скажи. Вот можешь сам себе в голове представить: в нашей Усладе — социализм!..

— Э! — воскликнул Гасилин. — Так бы и говорила! Это я — и без книжек могу…

Он вскочил со скамеечки и начал ходить по комнате — четыре шага до порога, четыре — к столу, — разминая затекшие ноги.

— Во-первых, Услада будет не та…

— Не та?! — Анка задержала дыхание. — Какая — не та?

— Совсем не узнаешь! Ни Филиппа, ни Каплиных. Воздух будет куда чище. Никаких тебе батраков! Не хочешь сам пахать и сеять — нет тебе ни земли, ни лошадей, ни плугов. Отдай тому, кто пашет.

— Не отдадут, Семен.

— Отнимем! К этому идет… А потом — все столбы и межи долой! Перепашем так, что и следа не останется. Общее поле и гумно, общие луга и стадо…

— Трудно будет взворочать, — сомневается Анка. — Земли-то, вон ее сколько. А нетронутой еще больше.

— Не труднее, чем сейчас! — убежденно говорит пастух. — Ты подсчитай… Сложи в одно все руки, сохи, бороны… Сразу сил прибавится. А там — производство подоспеет, машин подвезем…

— Какое же в нашей Усладе производство? — усмехнулась Анка.

— Не у нас, так в другом месте. А может, и у нас. Мы еще не знаем, как пойдет…

Оба замолчали. Анка неподвижным взором смотрит прямо перед собою, губы у нее еле приметно шевелятся, кажется, шепчут что-то. И вот — уже нет перед ней маленькой тесной комнаты, ни стен, ни потолка. На дворе — не лютая сугробистая, морозная зима, а теплое весеннее утро. Бескрайно раскинулось зеленое поле. Гул в поле, ветерок, пестрые рубахи, голоса… Анка провела рукой по лицу — и растаяло видение. Она сказала со вздохом:

— Работать не одинаково будут. Вот — заставь Окулова. Он целый день прогоняет в поле грачей, а паек потребует равный.

— Это — уж столкуемся, это — практика покажет, — уверенно говорит пастух. — На артели за ухом не почешешь, тут сто глаз смотрят.

Анка вдруг встала. Взгляд у нее все еще какой-то невидящий. Словно слепая, она идет к порогу, где вешалка, наталкивается на Семена.

— Куда ты? — Он слегка трогает ее за руку. — Смотрю я на тебя, Нюрка, и не пойму: глаза — то зеленые, то желтые, так часто цветом меняются. Тебе бы в старое время колдуньей быть.

— Посторонись, Семен. Все уж… Спасибо, разъяснил. Теперь иди…

— Куда ты, спрашиваю?

— К учительнице надо… Вспомнила… Ну, чего стоишь? Иди, говорю, — уже строго повторяет Анка. — Мне еще переодеться надо.

С непонятной тоской пастух смотрит на столик, застланный васильковой скатеркой, на вышитое полотенце, что висит в простенке, потом низко надвигает картуз, дернув его за козырек, и уходит, не сказав больше ни слова.

Успенцев прочитал ответную записку и молча сунул в карман, только дернул при этом свой черный усик. Потом направился в сельсовет. Первым его намерением было учинить Семену страшный разнос. Но, зайдя в Совет, он при первом же взгляде на пастуха понял, что шуму тогда, пожалуй, не оберешься. Перед ним был сильного сложения человек, в высоких охотничьих сапогах с раструбами. Гасилин возбужденно ходил из угла в угол, гремел каблуками, — глаза у него яростные, невидящие.

Успенцев протянул руку и спокойно, даже приветливо сказал:

— Будем знакомы.

Семен рукопожатие принял, но промолчал.

— Сядем к столу, — пригласил инструктор. — А то будем бегать друг за другом. Я ведь тоже горячий.

Федосеичу он посоветовал:

— Ты бы немного прогулялся, старичок, — нам тут побеседовать надо.

Сторож сунул под лавку недоплетенный лапоть и вышел. Едва закрылась за ним дверь, Семен заговорил срывающимся голосом:

— Вы меня куда зовете, к кому?! Я знать не желаю, с какой стороны открывается лазейка в это волчье логово!

Успенцев будто не услышал его слов; своим чуть рокочущим баском он начал совсем о другом:

— Значит, по установкам волкома, мы должны провести вас в новый состав сельсовета.

— И Анну Воеводину, — сейчас же напомнил пастух.

— Попробуем и ее, — рассеянно согласился Успенцев. — Я подробно беседовал с Окуловым. Он — не против, чтобы вы работали с ним заместителем…

— Не пойдет! — перебил Гасилин. — Я — против.

— Меньше чем председателем — не хотите?

Пастух опять было сорвался с места, но Успенцев удержал его за руку:

— Я наконец, как представитель вика, должен призвать вас к порядку. Чего вы скачете? Это же — не в поле за табуном, — уколол он. — Подумайте хорошенько. У Окулова огромный опыт…

— За кулацкой полбутылкой?..

— Об этом мы еще потолкуем. Из личной карьеры нельзя чернить человека.

Семен положил на стол сжатые кулаки, они слегка дрожали; скулы на лице его двигались, словно он прожевывал что-то твердое.

— Из карьеры?.. Эх вы, представитель!.. Да если бы народ доверил мне вместо Федосеича сторожем ходить, с радостью пошел бы. Я не за чины, не за жалованье готов служить.

— Вам не сторожа предлагают, а заместителя председателя сельского Совета, — холодно поправил Успенцев. — Для начала — хорошо. Набирайтесь от Окулова опыта. Пойдет дело, — на следующий год и председателем вас выдвинем.

— Нет! — крикнул пастух. — Пока Олешка в Совете, у меня одна должность: бороться с ним, гнать! Он последнюю свою заячью шапчонку вместе со всей Усладой готов Филиппу заложить.

— Не кричите! — остановил инструктор. — Опять же вы — не в поле… Насчет «всей Услады». Это уж паника. Если Окулов действительно слаб на выпивку, одергивайте его.

Семен все-таки вскочил с места, отбежал в угол, прислонился там к стене, спрятав руки за спину.

— Его тут три года одергивали! Пришла пора так вожжой дернуть, чтобы из оглоблей вылетел!

Успенцева тоже покидало терпение. Он встал, нервно пригладил пробор на виске.

— Я рекомендую вам, кандидату партии, послушать меня, как старшего товарища.

— Старших товарищей всегда слушаю, если совет дельный.

— А сейчас, значит, — не дельный?

— Вредный, — коротко отрезал пастух.

— Выходит, вик дает вам вредные установки?..

Инструктор преувеличил. Перед отъездом из волости ему дан был один наказ: помочь, чтобы Семена и Анку выбрали. А как будут распределены должности в новом Совете — покажет обстановка. Но Успенцев считал, что в обстановке он разобрался и мнение составил. Таким образом, его слово можно считать предложением вика.

— Если в Стожарах кто-то стоит за Окулова, — ответил пастух, — буду спорить, пока хватит голоса.

— Чего же раньше не спорили?

— Я, дорогой товарищ, в этом селе и года еще не нахожусь, да и то все лето в поле с табуном был. Не успел разобраться. Вот разобрался — и спорю. И готов в вике свою правду доказывать. Только сейчас, перед самыми выборами, Усладу ни на один день покинуть нельзя. Тут Филипп еще больше силу возьмет.

— Будто почта в волости перестала работать? — ядовито заметил инструктор.

Семен подбежал вплотную к столу, перегнулся, в упор посмотрел на Успенцева:

— В почте я не сомневаюсь. Но кто мои письма стал бы в вике читать — этого не знаю.

Успенцев отвел свои белесые, рассеянные глаза, усмехнулся:

— Да, почерк ваш нельзя назвать разборчивым. И грамотностью тоже не отличаетесь.

Но пастух отбил удар:

— Нашлись бы грамотеи, прочитали. Одного боюсь: после таких грамотеев не попали бы мои письма в руки тому же Филиппу.

Успенцев побагровел, сдавленно сказал:

— Вы думаете, что говорите?

— Все обдумал.

— Врете, не привыкли вы думать! — повысил инструктор голос. — У вас ералаш в голове, как у всякого политического недоучки. Вы мешаете здесь нашей работе. Раскалываете село, срываете выборы!..

Успенцев кипятился все больше. А пастух неожиданно становился спокойнее. Мысль его работала четко, холодно и зло. Он снова подсел к столу, начал свертывать папироску. Не поднимая головы и медленно мусоля бумажку, говорил:

— Как выражается наш Ванюшка Чеботарев, согласен с вами почти на все сто процентов. Мешал и буду мешать нормальной работе Филиппа. Изо всех сил буду срывать его кулацкую линию на выборах. Раскалывать буду Усладу, рассекать на две части…

— Вот, вот!.. Привыкли сечь кнутом и молотить дубинкой!

— В таких делах это подходит, — согласился пастух, выдохнув густую струю махорочного дыма.

— Мозгами учитесь шевелить, политическую гибкость проявлять… Перед выборами нельзя раздражать людей, надо объединять.

— Это кого же объединять? — вскинул пастух брови. — Хряща с Каплиными, что ли?

— Какой еще хрящ у вас тут завелся?

— Дядя Хрящ — Самсон Федулыч Дерябин. Такой мосол, что зубы поломаешь. Боевой участник семнадцатого года. — Пастух показал за окно, на зеленую ограду: — Славного матроса Рыкунова друг.

— Так бы и говорили. А то — хрящ, кость, ребро…

— Я так и говорю. А вы хотите объединять овцу с волком.

— Временно же, умная голова! Понимать надо. Чтобы получить нужные нам голоса. Хуже ведь будет, если прокатят вас на собрании. Вот сформируем Совет, тогда видно будет, как поступать.

— Мне и сейчас все видно, — не сдавался Семен. — Для того и раскалываем село, чтобы собрать дружные голоса и сформовать правильный Совет.

Успенцев выдохся, устало опустился на скамейку.

— Знаете, упрямства вы набрались от подшефных вам животных.

— Не корите меня этим, — угрюмо отозвался Гасилин. — Хотели и другие корить, да не вышло. Я своей должностью горжусь.

— Ну и гордитесь до седой бороды. А к общественным делам мы вас не допустим.

— Нет, пустите!

— Это зачем? Государство подрывать? — В голосе инструктора зазвучала угроза. — Не шутите! Тут — не в бабки играть. Речь о судьбе крестьянства идет. Крепкие хозяева — сейчас наша опора. Вы что, с нищетой, с бездельниками, с иждивенцами собираетесь работать? На поножовщину голытьбу вызываете? В вас из-за угла еще не стреляют, чтобы за зилы хвататься.

— А вы стрельбы хотите?

— Болтун! — прогремел Успенцев во всю силу своего сочного баска.

Путаясь в ремнях и застежках, он начал открывать портфель, вытаскивать старые газеты, какие-то отпечатанные на машинке листы.

— Вы это читали, нюхали?! Думали над этим?! — Он тыкал пальцем в газеты. — У нас город без хлеба сидит. А вы подрубаете сук, на котором держимся. Это видели?.. Культурные хозяева… Культурные арендаторы… Вот о чем дальновидные люди пишут. Понятно? Хотите подрезать их, разбазарить все! А кто у вас в поле выедет? Безземельщина! Бездомовщина! Бесштанные хозяева!

— Найдутся и самостоятельные… — Семен помедлил и добавил: — Тулупов, например, Лущилин…

Он назвал этих людей, не подумав как следует, просто с языка сорвалось, но кстати, и он тут же упрекнул себя: «Упущение. Правильно дядя Хрящ советовал — полегче с Тулуповым, а я вроде бы ссорюсь с ним».

Не слушая его, Успенцев продолжал:

— А с чем в поле выедете? Мотыгами землю будете ковырять?

— Не мотыгами, а на машинах выедем, — возразил пастух с такой верой, словно тракторы и плуги уже стояли под окнами сельсовета.

— Этой же весной выедете?

— Не этой, так следующей.

— Будущей весной нас смять могут! Понимаете или нет, крикун усладовский.

— Вот чтобы не смяли — и нужны машины.

— А рабочим в обмен вон эти лапти пришлете, что старик плетет? Рабочие знают цену вашему брату. Им пшеничный хлебушко подавай. А нет — и смычка врозь… Придется, друг, вас в волком вызвать и с песочком протереть…

Успенцев выхватил из кармана записку пастуха, помахал перед его лицом:

— И об этом вашем сочинении тоже поговорим!

— Я правильно написал, — не смутился Гасилин. — И послал по тому адресу, который сами указали. Верно вы давеча заметили, что почта исправно работает; записку доставили точно по временному месту жительства.

— Вы мне не указывайте, где на ночлег останавливаться!

— Опоздала моя указка: хотел к себе пригласить, да не успел… Что же, приходится, видно, наш разговор подводить к концу…

Семен чуть приподнялся, достал из раструба голенища плоский сверток старой, потрескавшейся клеенки, хлопнул им по бумагам, выложенным Успенцевым.

— Эти ваши сочинения я, может, читал, да позабыл. А скорее всего — и вовсе не читал. Настоящую грамоту я, признаться, только в армии постиг… Вот поглядим, что в моем портфеле найдется. Солдатская и пастушья служба приучили меня всю канцелярию за голенищем носить…

В клеенке завернуты кандидатская карточка, военный билет, потертые давнишние документы с полинялыми фиолетовыми бланками и печатями, памятные записи, в которых непонятные колонки цифр чередовались с какими-то цитатами и даже стихами, наконец — несколько номеров «Правды».

Пастух развернул газету с материалами Пятнадцатого съезда партии. Текст во многих местах подчеркнут карандашом.

— Накормим мы рабочих, дорогой представитель! — громко и властно заговорил Семен, словно только сейчас решив повести настоящий спор. — Болит у нас об этом сердце. Досыта накормим — и хлебом, и мясом, и молоком… Не доверим мы это дело Филиппу. Я знаю, — он согласен куском хлеба поделиться. Как же, он — добренький, работящий! С утра до вечера готов чужих овец стричь. Только — какие проценты хочет Филипп за свой кусок взять? Вы не подсчитывали? А я подсчитал!.. И не позволю Советскую власть на проценты разменивать!..

— Вы что же здесь, единственный защитник Советской власти? — усмехнулся в усики инструктор.

— Да уж на вас, видно, нельзя надеяться… В том и сила, что — не единственный! Вы бы с Дерябиным Самсоном потолковали, с Евграфом Пилясовым… Нет, без Филиппа обойдемся! Так ему и передайте…

— Прекратите грязные намеки! — раздраженно оборвал Успенцев. — Силаев не уполномочивал меня ни на какие переговоры.

— Значит, по доброй воле вызвались.

Пастух постучал согнутыми пальцами по газете:

— Вот в чем наша сила! А вы это читали? Согласны?.. В коллективной обработке земли… А дальше видите, — или для вас за очками Федосеича послать?.. На базе высшей техники. На базе! — торжественно повторил пастух. — Не на голом месте. Я понимаю, — эту базу тоже накормить надо. Шерсти послать, всякого волокна… Все у нас будет! — вскричал он. — Всего добьемся! Биться будем за это смертным боем, как в кровавую гражданскую войну. И железо бы послали на базу, да нет у нас его. А то откопали бы! Вот, говорят, тут, по берегам Кубры, нефть когда-то нашли, только заглохло дело. И нефти начерпали бы!.. Бездельники, говорите, иждивенцы… Эх вы! Да нам бы до настоящей работы дорваться! По́том изойдем — все сумеем! Перед нами каплинские сынки — быки ленивые, а не добытчики. Они давно чужим зерном обожрались, распухли. Где нам было силу приложить? На квадратной сажени своей земли? Или в Филипповой запряжке? Хватит, до костей протерло холку!.. Он из этой запряжки миром не хочет людей пускать. Да мы и не ждали того. Они — зубами, сплетнями, поленьями грозятся. А нам что прикажете, послушно шею в хомут совать? Довольно! Отгремела кулацкая слава. Не тревожьте народ, инструктор, в драку пойдем!..

Пастух распахнул газету во всю ширь над столом. Лист дрожал в его руках, и он не сразу нашел нужные строки.

— Вот!.. «Развивать дальше наступление на кулачество…» Вот к чему партийная резолюция зовет! А вы нас за руки держите. Разве за этим вас сюда прислали?

Успенцев уклонился от прямого ответа:

— Вы, я вижу, все от корки до корки прочитали.

— Насквозь! — с гордостью подтвердил Семен.

— И все поняли?

— Может, и не совсем еще… А вы что думаете, — я в чистом поле с табуном заплутался?.. — Семен решительно встал. — Тогда вот что!.. Рискнем, отложим перевыборы. И нынче же махнем в волость. Выскажемся!.. Пусть там разберутся: я плутаю или вы меня с дороги сбиваете. Едем! Для такого дела время не жалко.

Но Успенцеву такая поездка не улыбалась. Он начал собирать свои бумаги, складывать в портфель. Потом сухо сказал:

— Срывать перевыборы нельзя. Нам никто не позволит ломать график волисполкома.

— Так и не хватайте нас за полы, не останавливайте!

— Схватишь вас, — проворчал инструктор, уже переходя к защите. — Вы сами всякого за горло возьмете.

— Ну, не всякого, — примиряюще рассмеялся Семен. — Только — кого следует… Значит, завтра в девять?

— Ровно в девять утра. Оповестите хорошенько народ.

— За этим не станет… — Пастух вдруг протянул руку: — Мир, что ли? Люблю поспорить! — Глаза у него повеселели, словно в них растаяли кусочки льда.

Успенцев вяло пожал крепкую ладонь Семена.

— Я на вас первый не нападал. Круто очень берете. Только об этом и был разговор.

— Ну, я напал. Согласен. Я же первый и мирюсь. Если где круто — подправьте. Вместе завтра поборемся?

— Поборемся, — ответил Успенцев.

По дороге из сельсовета он мстительно думал: «Черта с два я буду поддерживать твою кандидатуру. Пусть завалят. Тоже, начетчик! Посмотрим завтра, как тебя отчитают. Я предупреждал… Ты и ответишь в волкоме».

Но от Филиппа Успенцев, поблагодарив за хлеб-соль, в тот же день все-таки съехал. Со стесненным сердцем он перебрался к Окулову.

Федосеич вернулся в Совет прозябший, долго дул в посиневшие пальцы, подпрыгивал с ноги на ногу.

— Вот это… тю-тю!.. побеседовали немного! Вот это прогулялся старичок! Время-то уже за обед перевалило.

Он усаживается на прежнее место — на пол около теплой печки, принимается ковырять в лапте кочедыком, рассуждая с присвистом:

— Ловко ты его огрел! Как из бани с полка выскочил. Особенно крепко газетой ошпарил…

— А ты разве слышал? — недовольно хмурится пастух.

— Да ведь вы так шептались, что на всей улице слышно. Вот построим каменный Совет, тогда и шепчитесь полным голосом. А сейчас чихнет здесь Олешка Окулов — чихать он с похмелья крепок, — так на улице откликаются: будь… тю-тю!.. здоров, председатель… Не только я, народ под окнами собрался.

— Тоже слушали?

— А как же! Уши, что ли, нарочно затыкать? Я уж и так отгонял, отгонял: чего, говорю, собрались? Слышите, наш пастух с приезжим начальником по секрету шепчется?

— А они?

— Страсть недовольны! Сам, говорят, важную газету читает, а от нас в тайне держит…

Пастух огорченно хлопнул себя по лбу:

— Верно! Нехорошо…

Сторож усмехнулся, взял новое лыко.

— Что… тю-тю!.. муху убил? Здорова? То-то и есть. Сами в курсе, а люди пусть в темном лесу.

— Забыл, Федосеич! Спасибо, что надоумил. Обязательно соберу народ, почитаю.

— Собери. Хорошее слово никогда не опоздано послушать.

— Это уж после выборов… А завтра, — беспокоится пастух, — ты хорошенько на собрание наряди.

— Постараемся. Три целкаша жалования отваливают. За шесть месяцев накопилось. Да вот лаптями сколько зашибаю… Тут… тю-тю!.. есть за что постараться.

Гасилин возвращался из Совета возбужденный, довольный своей победой в споре с Успенцевым. Шел он торопливо, не глядя под ноги, часто сбивался с дороги в сугроб, довольно бормотал сам с собой: «Вон как, значит, слушали под окнами люди, интересуются… А почитать им газету надо, это верно».

Он проходил в это время мимо избы Тулупова, приостановился и подумал: «А чего до окончания выборов откладывать? Вот зайду сейчас к Тулупову и почитаю. Глядишь, и соседи к нему соберутся».

Он хотел было уже свернуть с дороги, но тут увидел, что на крыльцо к Тулуповым поднимается Али Гафаров, одетый в длинную поддевку, с каким-то большим свертком под мышкой, завязанным в пестрый женский платок. Гафаров громко постучал. Ему открыл дверь Авдей, вышедший без пиджака, с непокрытой головой. Они о чем-то перемолвились и скрылись в сенях.

— Та-ак! — протянул Гасилин, сплюнул сквозь зубы и пошел своим путем.

В Усладе издавна сложился такой обычай: на сходах под окнами сельской конторы народ разбивался на две части: крикливые богатеи и хозяева позажиточнее собирались у огромного пожарного чана, поближе к крыльцу конторы; молчаливая, робкая беднота жалась в сторонке. Стоило человеку немного разжиться, он бочком-бочком старался на сходе перебраться к чану. Не сразу его здесь принимали: как бы ненароком теснили широкими плечами, отжимали. Тогда перебежчик возвращался на прежнее свое привычное место. Его встречали здесь смешками: «Что, еще не вышел в люди, не добился чести?» Так не год, не два метался мужик. И если дела его безостановочно шли в гору, он в одно из воскресений, вернувшись домой со схода, наконец с гордостью заявлял жене: «Я нынче у чана стоял». И с этого дня окончательно определялась в Усладе его судьба.

Сельская контора переименована в сельсовет, сходы все чаще стали называть общими собраниями, уже не староста управляет делами, а председатель, но давняя привычка цепко живет: люди на собраниях все еще делятся на две заметные группы.

Жители нагорной стороны Услады — зажиточные, «коренные» крестьяне — становятся справа, около чана. Они смело подходят к самому крыльцу, даже заглядывают в Совет, — что там делается? Разговоры здесь ведут полным голосом, руками машут широко, смех слышится хозяйский.

Филипп, в новой бекеше, сидит на борту чана. Он щурится на прибывающую толпу, изредка трогает ворот бекеши, что на светлых крючках, поправляет теплый, подбитый мехом картуз с высоким околышем. В самой середине правой группы стоит Никиша Каплин. Рядом с ним — сыновья. Оловянными глазами они то и дело выжидательно посматривают на отца, наклоняют короткие бычьи шеи. Опустив низко голову, спрятав глаза, подходит кооператор Гафаров, становится поближе к мельнику Сосипатрову; но тот — мрачный, нелюдимый — сторонится, ему ни с кем не хочется разговаривать.

Обитатели прибрежных улиц — мокродольские: рыбаки, батраки, плотники, сапожники — усладовская горькая мастеровщина — также по старинке держатся левой стороны, подальше от крыльца Совета. Но здесь за последние годы произошли большие перемены. Беднота, пока идет собрание, уже не теснится на голом месте, качаемая ветром. Как раз слева от Совета поставлена зеленая ограда, за которой схоронен матрос Рыкунов. И если устанут ноги, можно облокотиться, прислониться. Да и вообще, когда стоишь возле какой-то, хотя и маленькой опоры, чувствуешь себя вроде бы прочнее, больше на своем месте. Говорить стали у ограды громче, смотреть смелее. И уже пропало желание переходить к чану, хотя там теперь принимают охотно. Совсем другое стало замечаться: нет-нет да и заскочит сюда с правой стороны румяный с мороза дядя в новой шубе красной дубки, похлопает рукавицами, постучит валенок о валенок: «Нет ли прикурить, братцы?» Ему ответят: «Что у вас там, огня не стало?» Но прикурить все же дадут. И год от года не растет, а уменьшается правая сторона. Однако еще сильна. Тем сильна, что хоть и стоит иной человек у ограды, но взглядом тянется к чану: что там делается, — какой рукой знак подадут, каким глазом подмигнут?

Кузнец Порохин то и дело толкает локтем рыбака Евграфа Пилясова, гудит в самое ухо:

— Гляди-ко, редеют они там. Скоро, пожалуй, всем народом завладеем чаном.

Жиденький Евграф пошатывается от этих толчков, осуждающе отвечает:

— И силища же у тебя!.. Гремишь в своей кузнице молотком, а соображения не копишь. Зачем нам — к чану? У ограды народу место. Здесь теперь самая честь.

Заложив руки за спину, животом вперед, прохаживается Анка. Она шевелит губами, что-то шепчет про себя. Около нее суетится Ванюшка Чеботарев.

— Женщин мало идет. Процентов шестнадцать или шестнадцать с половиной…

Анка с досадой отмахивается:

— Отстань! Иди в Совет, к Семену. Вот опять с мыслей сбил…

Она останавливается, что-то припоминает и снова начинает шевелить губами.

В Совете тихо, тепло. За столом сидит Окулов, озабоченно листает какие-то бумаги; заячий малахай у него съехал набок, прикрыл левый глаз, но председатель не замечает этого, время от времени приказывает писарю:

— Мостовую ведомость подай… Ну-ка прикинь на счетах: шестьдесят восемь да семьдесят шесть — это примерно сколько будет?

Петр Иванович трезв, мрачен. Перед ним — ворох своих бумаг. Не отрываясь от них, он отвечает без запинки:

— А тебе сколько надо? Если сто сорок четыре рубля, то и без счетов скажу.

В полной готовности, опираясь на палку, у порога стоит Федосеич. На нем новенькие холщовые онучи, лапти будто восковые, даже поблескивают. Чапанишко подпоясан мочальной веревкой, тоже новой. Бородка подстрижена, расчесана. Лицо — розовенькое, умытое, живое, хотя сторожу пришлось сегодня бегать больше всех.

У печки, на стуле, — пастух. С виду он спокоен, но курит папироску за папироской, жадно вдыхая дым. Еще не дотлела одна, он прижигает новую; мякоти пальцев у него пожелтели.

Федосеич жалостливо смотрит на него:

— Ты что, цигарки свои заранее навертел?..

Вошел, покручивая тщательно подбритые усики, Василий Успенцев. Дружелюбно поздоровался с пастухом, кивнул Федосеичу, Ванюшке; заглянул через плечо Окулова в бумаги:

— Конспект готовишь?.. Так и составляй, как я советовал: начни с общего культурно-политического роста села, потом переходи к конкретным фактам…

— Тут тебе вопросы начнут задавать, — добавляет от порога Федосеич.

Успенцев смотрит на карманные часы, щелкает крышкой, говорит, ни к кому не обращаясь:

— Ровно девять. Пора бы начинать.

— Дошибаю последний пункт, — отзывается Окулов и наконец догадывается поправить малахай.

Улучив минуту, Ванюшка Чеботарев сообщает Семену:

— Женщин очень мало. Самое многое — семнадцать процентов.

Пастух отбросил окурок, сердито глянул на Федосеича:

— Ты что же это? Разве так наряжают?

Сторож жалобно взмахнул палкой:

— Арканом, что ли, их от печек тянуть? Не постряпались еще…

— Коль скоро — палкой их по спине, — вполголоса ворчит писарь.

Федосеич выбегает, мелко перебирая ногами:

— В дальний конец устремлюсь. Там вдов много.

Следом за ним пастух выходит на крыльцо.

Женщин действительно мало. Они жмутся позади всех особой кучкой. Но и здесь жены зажиточных подаются вправо. Женщины молчаливы и строги. Пастух видит — иные еще сидят у своих дворов на бревнах, крылечках и не подходят. Но вот, во главе с Павлиной, приблизились сразу пять-шесть женщин; глядя на них, от дворов потянулись другие.

Пастух смотрит налево и направо, сравнивает ту и другую сторону, лезет в кисет за табаком.

В дальнем конце показалась целая ватажка бедноты. Впереди маячит длинноногий дядя Хрящ. Пастух веселеет и сбивает на затылок картуз. Хрящ подходит гоголем и еще издали щерится Семену широкой улыбкой. А подойдя к Совету, он вызывающе смотрит на правую сторону и даже подмигивает Филиппу. Тот сердито отворачивается. Потом исподлобья, с тревогой, оценивающе глядит на выросшую сразу левую сторону.

Расталкивая народ, Хрящ лезет напрямки к пастуху.

— Орел туманных гор! — весело кричит он. — Постоим до конца!

Семен ловит на лету его руку обеими руками и молча, горячо жмет.

Хрящ с улыбкой кивает головой на Анку:

— Ходит! Кажись, речь учит.

— Не тронь ее.

И сейчас же Семен опять взглядывает на улицу. Лицо у него делается еще более тревожным. По правой стороне вдоль изб, засунув руки в карманы коричневого бобрикового пиджака, степенно, широко вышагивает Авдей Тулупов. Его сопровождает Корнил Лущилин. Он старается поспеть за Авдеем, забегает то по одну руку, то по другую. А вслед за ними, поотстав, приноравливаясь, идет Елена Степановна; заторопятся мужчины — и она прибавит шагу, помедлит Авдей, выбирая, куда ступить, — она ждет, не обходит его.

Филипп Силаев помахал рукой навстречу Авдею:

— П-подходи, подходи смелее! Ту-тут местечко тепленькое есть.

Тулупов, словно на распутье, приостановился между пожарным чаном и зеленой оградой, глянул по сторонам. Там, у чана, он несколько лет назад отвоевал себе не последнее место. И уж теснятся братья Каплины, готовясь принять Авдея. Еще раз, примериваясь, посмотрел Авдей. Он увидел рядом с Каплиными кооператора Гафарова, передернул широкими плечами и повернул к ограде. За ним последовал Корнил Лущилин.

А Елена Степановна подошла к группе женщин, будто она сама по себе и не сопровождала перед этим мужа.

Ничто не ускользнуло от зорких глаз Гасилина. Он видит, как Тулупов становится у ограды, как беспокойно переступают с ноги на ногу братья Каплины и непонимающе глядят на отца, который тоже обеспокоен, жмется поближе к Филиппу, а тот хмурится, дергает козырек мехового картуза. Семен усмехается: «Чего-то мудрит Авдей Пахомыч, не сразу разберешь. Ладно, дело покажет».

Наконец крадущейся тихой походкой, поминутно снимая телячий малахай и низко раскланиваясь, приближается кривоногий Игнатий Тараканов. Филипп молча указывает ему глазами на левую сторону: «Растет, мол, как бы еще больше не выросла». Тараканов в ответ наклоняет голову: «Верно». Тогда Филипп громко и густо крякнул со своего возвышения. В тот же момент дедушка Никиша и его сыновья закричали враз, страшно вытаращив глаза:

— На-ачинай! Надоело ждать!

— Открывай! — поддержали стоящие у чана.

Алексей Окулов показался на крыльце, махнул рукой, улыбнулся:

— Сейчас начнем!

— В чем задержка?

— К Мамыкиным за поддужным колокольчиком послали.

— Иль большаком на тройке кого прокатить хочешь? — насмешливо спросил пастух.

— Да нет. Для поддержания порядка. Товарищ Успенцев просил принести, — ответил Окулов.

На крыльцо выдвинули стол, вынесли несколько стульев. Успенцев, тряхнув колокольчиком, объявил перевыборное собрание открытым. Стало тихо. Петр Иванович предложил выбрать президиум в составе трех человек: Успенцева, Гасилина…

— А кого еще? — нетерпеливо крикнули от ограды.

— …И меня, — закончил писарь, — для ведения секретарства.

Ни дополнений, ни отводов не было. Всех троих проголосовали заодно.

В эту минуту подбежал запыхавшийся Федосеич, припал на ступеньки рядом с Хрящом. Дерябин ободряюще и ласково погладил его по спине:

— Ну, вынимай из-за пазухи козырей… Крой!

От имени комсомольской ячейки Ванюшка Чеботарев взял приветственное слово. Филипп сейчас же спрыгнул с чана и спрятался в гуще людей. На его место взобрался Тараканов, как бы молча приняв командование над правой стороной. Братья Каплины так и впились в него глазами.

— Товарищи! — обратился Ванюшка Чеботарев. — Все мы целиком и полностью должны принять горячее внимание в перевыборах. Железной рукой, все дружно будем гнать вниз по ступенькам Совета попов, жандармов, помещиков…

Не дав Ванюшке кончить, Тараканов заулыбался и начал хлопать в ладоши. Согнув головы, братья Каплины оглушительным криком поддержали его. Ванюшка поклонился и отошел в сторону.

Из-за стола поднялся Окулов, снял малахай, положил перед собою.

— Накрой голову, уши отморозишь, — посоветовал ему кузнец Порохин. — Чай, не на крещенском крестном ходе.

Окулов послушно надел малахай. По лицу председателя бродит всегдашняя улыбочка, но улыбается он сегодня как-то растерянно, даже жалобно.

Глядя в бумажку, он начал:

— Обратим прежде внимание на всеобщий рост Услады… на культуру и политику…

Но сейчас же Окулов сбился, закашлялся, сунул в карман первый листок своих записей.

— …За протекший перивод, товарищи, — уверенно продолжал председатель, — было заседаний Совета двадцать три, а общих собраний одиннадцать. Вопросы, которые разбирались, были по части легулировки сельской жизни. Например, расскажу вам, дележка лугов…

Надув щеки и привстав на цыпочки, Хрящ вдруг зыкнул через головы соседей:

— А как делили?

— Как делили? Сам, думаю, помнишь. С общего согласия, по скоту делили.

— А по чьему это заказу — по скоту?! — спросил рыбак Евграф и спрятался за кузнеца. Уже из-за его широкой спины он добавил: — У нас с тобой скота-то кошка с собакой…

— Граждане, — зазвонил Успенцев в колокольчик, — вопросы будете задавать в конце доклада!

— А где их упомнишь? — недовольно заворчали слева.

— По едокам надо было луга делить! — еще громче подал голос Хрящ.

— По скоту! — заорали все враз братья Каплины, так оглушительно, что ближние мужики шарахнулись от них в сторону.

Дождавшись тишины, Окулов снова заулыбался, теперь уже более смело, и продолжал:

— Никто в январе передел не устраивает. Поздно! Луга уже скошены, сено убрано и наполовину съедено. А у кого — и совсем. У товарища Евграфа Пилясова и не было ни клочка. Ему надел не причитался. Ему сеном не рыбу в Волге кормить. У него — ни коровы, ни козы…

— Слушай, докладчик! — закричал Евграф. — А чем я козу кормить буду? Вот привез бы сена — и козу купил.

— Косить не умеешь! — ответили ему справа.

— Продолжаю! — звонким тенорком залился Окулов. — За протекшее время произведены в жизнь разные мирские работы. К примеру, починили новыми вершковыми досками пожарный чан, на котором сидит сейчас товарищ Тараканов. Ряд досок у чана изгрызли черви, называемые древоточ. Для ускорения пожарной безопасности сменили кишку у бранспойта, общим объемом четырнадцать аршин…

— Почему такая толстая? — рассмеялся Корнил Лущилин, стоявший с края у ограды.

Тулупов сердито толкнул его локтем: «Повремени с твоими глупыми выкриками. Без тебя есть кому сказать».

— Тише! Товарищ Окулов обмолвился, хотел сказать: общей длиной, — поправил председатель собрания.

— У него у самого кишка в объеме тонка, — не унимался Лущилин в отместку за то, что Окулов не раз высмеивал его в сельсовете.

— Я и не хвалюсь, — согласился докладчик. — Еще перечисляю: из другой области работ — сменили племенного быка…

— А прежнего — Буяна куда дели? — несмело спросили женщины. — Бык молодой был, заботливый.

— По причине заболевания Буяна пришлось схоронить.

— Я те дам схоронить! — злобно и громко прошептал на нижней ступеньке Федосеич.

Услышав этот шепот, Окулов попытался прикрикнуть, как в прежние времена:

— Кто там шипит? Выходи на середину! Писарь, покажи акт смерти быка.

Петр Иванович взмахнул бумажкой:

— Прошу собственноручно убедиться! Составлен логически. За подписью фельдшера Федора Николаевича.

— Я те дам логически! — еще громче прошептал сторож.

Окулов заметно переменился в лице, испуганно глянул на Федосеича и постарался замять неприятность:

— Слушайте дальше… Сделан мост через Кувай-Ключ, на дороге, по которой ездим в дальнее поле…

— Вопрос, вопрос! — замахал рукой Ванюшка Чеботарев. — Сколько было отпущено на мост и сколько процентов израсходовано?

— Сто двадцать рублей отпущено, — ответил за Окулова Федосеич. — А сколько извели, не знаю.

Слева захохотали:

— Хо-хо-хо!.. Сто двадцать!

— Пустячки! Через Волгу мост можно было состряпать.

— Лес ведь не купленный — свой, куда столько денег убили?

— Там не лес, а хворост да солома, — угрюмо сказал кузнец. — Этот материал дороже леса, на манер железа ценится…

— Сто двадцать копеек стоит мост, а не рублей…

— И то вместе с председателем! — добавил Хрящ.

Никиша Каплин загнусавил:

— Вы чего пищите? Мы по мосту ездим, а не вы. Вам не на чем ездить, да и некуда. Плохой ли, хороший ли мост, да наш!

— Наш мост! — загрохотали братья.

Тут не утерпел Авдей Тулупов, сделал шаг вперед и громко прокричал:

— Это как так — ваш?! А мы что, не хозяева?

— Хозяева! — поддержал его Лущилин. — Нам тоже ездить надо.

— Корнилка! — прохрипел Силаев. — Ты молчи. Забыл мою доброту?

— Помню! — ядовито ответил Лущилин. — Ты думаешь, плетень обратно перетащили, так уж и милостивец. Я теперь этот плетень веревками к своей избе привяжу.

Напрасно гремел колокольчиком Василий Успенцев, высоко подняв его над головой. Собрание не унималось. Инструктор сказал сидевшему рядом пастуху:

— Вот до чего вы народ взбаламутили. Не собрание, а базар. Впервые на таком присутствую.

— Верю, — согласился Семен. — Не приходилось… Я сам народ не узнаю. Особенно — Авдея Тулупова и Корнила.

Он и на самом деле не понимал Авдея. Что ему надо? Чего хочет? Ведь еще недавно принимал в гости Гафарова. Да еще с узлом. Хитрит? Или сам не знает, куда склониться?..

— Товарищи, — оправдывался Окулов, — мост делали в горячую пору, за работу много пришлось заплатить. Писарь, расписки…

— Разберемся и в расписках! — шептал Федосеич. Но теперь Окулов уже не слышал его.

— Без расписок верим! — послышался из гущи хриплый голос Филиппа.

— Верим! — заревела правая сторона.

— …Перехожу к части кооператирования населения, — говорил Окулов, так и не дождавшись полной тишины. — Тут нами завлечено пятьдесят новых членов… Прошу подробных вопросов по кооператированию мне не задавать: про это на собрании пайщиков сделает особый доклад Али Хусаиныч Гафаров, ему и задавайте…

И опять выступил вперед Тулупов. Он вынул руку из кармана, поднял над головой:

— Прошу!.. А я сейчас хочу задавать. Нет, ты скажи, почему в кооперацию с задней двери пускают? У меня три пая! Почему на меня гирей замахиваются?

— Говорю же — Али Хусаиныч ответит! — попытался объяснить Окулов.

— Ну и пусть ответит!

— Ответим! — вмешался Гафаров. — Не намахивался гирям. Выдумки!

— Прошу дальше! — возвысил голос Тулупов. — Если выдумки, надо отревизовать. Устроить глубокую ревизию!

Он оглянулся на людей, стоявших у ограды. И сейчас же, словно по уговору, за спиной Тулупова дружно закричали:

— Ревизию! Завтра же!

Как ни взывал к порядку Успенцев, собрание добрых полчаса шумело о кооперативе и постановило: назначить Гафарову строгую ревизию. И только после этого Окулов получил возможность говорить:

— …Что касаемо вопросов взимопомощи…

— Ага, дошел! — еще злее заголосили у ограды.

Председатель поперхнулся, но продолжал:

— Тут нами собрано двести пудов ржи с обчественной запашки…

— Которые по себе разделили, — добавил рыбак.

Хрящ поддержал:

— Верно!

Пастух привстал из-за стола:

— Подожди! Особо высказываться будем.

— Золотой, невтерпеж молчать! — крикнул Хрящ и хватил шапчонкой об снег. — Чего молчать — раз пришло время рожать!

— Где хлеб?! — закричали от ограды.

— Пропили! — словно под ножом взвизгнула тетка Павлина.

На ступеньки поднялся Тараканов. Он помахал толстым брезентовым портфелем. Сход замолчал.

— Граждане, — обратился Игнатий. — Несознательные кричат, а сознательные комсомольцы и партийный человек Семен Садофыч Гасилин таковых не унимают. Я вас спрошу: ревизия была? Была. Порядок в делах Совета она обнаружила? Обнаружила. Кто же тут кричит — «пропили»? Документики давай. Без документиков за оклеветание властей ответишь.

Он степенно сошел со ступенек.

Вслед ему дядя Хрящ сказал:

— Хорошо бы эту ревизию обревизовать.

— Продолжайте! — предложил Окулову председатель собрания.

Но Алексей махнул рукой и отошел от стола:

— Я кончил… Пусть другие продолжают…

Некоторое время на сходе стояла тишина. Успенцев неоднократно предлагал задавать вопросы. Ему отвечали: «Что надо было, спросили».

Дядя Хрящ шумно дышал, теребил из бороды волосы, жевал их, плевался. Вдруг он принялся толкать в спину Федосеича:

— Вытаскивай козыря! Хлещи по всем!

Сторож посинел и закричал:

— Прошу высказать!

Он вошел по ступенькам, приставил к столу палку, скомкал и сунул в карман шапчонку. Переступил с ноги на ногу и угрожающе покачнулся.

— Тю-тю!.. Семушка, — прочиликал он пастуху, — поддержи. Ноги не держат, на смерть, кажись, идем.

Семен привстал, ободряюще хлопнул его по плечу:

— На победу идем! До смерти и пути не видно.

Сторож приосанился и засвистал сразу помолодевшим голосом:

— Тю-тю!.. Ежели привыкли только богатых слушать, так я молчать буду. Ежели бедному дадите рот разинуть, правду скажу…

На сходе прошел легкий гул. Струхнувший Окулов сбежал по ступенькам и юркнул в толпу.

— Давай разговаривай! — весело крикнул пастух Федосеичу.

— Наш научный законник, — широко взмахнул сторож руками, — Игнатий Савельич Тараканов ревизией нас припугнул. А нам не боязно. Фальшивая это была ревизия. Сродницкая! Все прикрыла… По вопросу о быке, товарищи старики. Бык не сдох. Он прихворнул, и его закололи; резать звали Каплина Авиву. Вон он стоит. А мясо по себе советчики разделили, скушали и водкой кооперативной запили. А фершал акт подписал…

— На какой предмет акт подписал? — послышался голос. — На то, что пили и Буяном закусывали?

— Ну, на это акты не пишут!

— Врет сторожишкам! — метнул глазами Гафаров. — Не брали водкам в кооперативе.

— Мне виднее, — ответил сторож. — Я за водкой бегал, я тебе на дом, Али Хусаиныч, заднюю часть быка на салазках отвозил.

— Бей козырем по лбу! — восторженно крикнул Хрящ.

Сторож словно вырос сразу на целую голову. Совсем уже смело он продолжал:

— Мостовые денежки промеж себя расхватали. Писарь левой рукой расписки составил… А на кого составил, не поймешь. Таких фамилий и на свете нет.

Петр Иванович с сердцем бросил перо:

— Я такую ересь, тем более ответственно, не могу в протокол заносить, коль скоро всем известно, что у меня левая рука с восемнадцатого года плохо действует.

— Заноси, заноси! — кричат ему. — Для того выбрали.

Федосеич выпалил напоследок:

— Взимопомощь вся без остатка у Филиппа Парфеныча и Никиты Каплина в долгу без отдачи. На этом и кончил.

Он шагнул от стола, опустился на первую же ступеньку, упал грудью на конец палки, свесив седую непокрытую голову. Филипп пробрался к крыльцу и засипел:

— П-при чем тут Филипп? С председателя должен быть спрос!

Плача и смеясь, к нему подбежал Окулов:

— Пропали! Ты чего не сознаешься?

Отходя за спины братьев Каплиных, Силаев ответил ему:

— Ты п-председатель, ты и отвечай: з-зачем старичишку к делам допустил?

Каплины из последних загрохотали:

— Врет сторож!

На них ястребом налетел Хрящ:

— Врет — докажи!..

— Докажем! — Братья начали поводить сжатыми кулаками.

Хрящ отпрянул от них, завопил:

— Мокродольские, наших бьют!

К Каплиным рванулся кузнец, засучивая на бегу рукава. Весь перекосившись, мигая, сзади к ним подбирался рыбак, держа за спиною круглое дубовое полено.

— Сущее безобразие, до чего народ разгулялся, — пробормотал Тулупов и вдруг принялся натягивать нагольные рукавицы, озирая загоревшимися глазами готовые сцепиться группы людей.

Корнил Лущилин крикнул на ухо ему:

— Нагорных, что ли, тряхнем?!

Авдей сердито оттолкнул его:

— Тоже боец нашелся! В курятнике тебе с петухом драться.

Но драка не состоялась, кузнеца и Каплиных вовремя разняли.

— Ну и ну, вот так прения! — сказал Успенцев. — Между прочим, мороз все усиливается.

Он уже давно постукивал под столом насквозь промерзшими легонькими сапожками; да и всего его проняло сквозь шевиотовый костюм. Попросив Семена вести собрание, Успенцев нырнул в помещение. Там никого не было. Инструктор выхватил из бокового кармана плоский флакон с завинчивающейся пробкой и, оглянувшись, быстро глотнул из горлышка. Потом он обнял горячую печку и начал колотить зубами.

А на собрании делалось все жарче. Гасилин встал, отодвинул стол в дальний угол крыльца, словно он мешал теперь, подтянул и без того высокие голенища сапог, распрямился, прогремел на всю площадь:

— Товарищи, слушайте, я вас спрошу! Когда пастух пьяница и вор, пропадут овцы или нет?

— Сгинут! Волку в зубы попадут!

— Вот пастух вор, — указал Семен на Окулова. — Расчет ему дать или спасибо сказать?

— Расчет! — заголосили слева. — По шее! Коленкой под зад!

Около чана люди молчали.

— Я предлагаю не только расчет, — продолжал пастух, — надо признать работу плохой. А потом — хорошую проверку устроить. Потянуть надо тех, кто за спиной у председателя хочет отсидеться!

— Верно! Под ответ их тащить!

Хрящ видит, как в общей суматохе люди с правой стороны бочком, украдкой перебираются к ограде. Там расступаются, давая место тем, кто перешел. Дерябин прямо-таки пляшет перед крыльцом, подбадривает пастуха:

— Золотой! Орел! Наша берет! Лупи в хвост и в гриву!

Филипп скомандовал братьям Каплиным:

— Х-хорошей работу признать!

Братья громыхнули:

— Хорошей!

— Плохой!

— Хорошей! — дружно крикнула правая сторона.

— Пло-охой! — вразброд залились у ограды вместе с женщинами и надолго заглушили все другие крики.

Зычный голос пастуха снова загудел над площадью:

— Тише там, у чана! Вам меня не перекричать. Я один крикун на весь табун был. Я знаю, кто это там пуще всех старается: Каплины-братья. В восемнадцатом году не таких крикунов унимали. Тем подороже, чем вам, платили. Горек был последний их час. Или и вам того же захотелось?

Братья приготовились было дальше орать, но сзади дедушка Никиша начал испуганно дергать их за оборчатые шубы:

— Хватит! Он вон чем грозит.

Собрание признало работу сельсовета неудовлетворительной.

Время за полдень. Во дворах мычит скотина. Хозяйки с тревогой оглядываются на дома и гумна.

С чана послышался голос Тараканова:

— Есть такое предложение. Поскольку время — к уборке, выборы отложить до завтра.

Дядя Хрящ ответил:

— Шалишь! Вы за ночь всех подобьете.

Но пастух успокоил его:

— Не спорь! Мы ведь тоже ночь спать не будем. Надо закрывать собрание — все равно разойдутся.

С общего согласия выборы перенесли на следующий день.

Пастух и Анка с товарищами в эту ночь действительно не спали. Пока еще не завечерело как следует, молодежь собралась в читальне на комсомольское собрание. Ванюшка сдержал свое слово: читальня была приведена в порядок — стекла вставлены, полы вымыты, печь натоплена; теперь вечерами здесь дежурили комсомольцы. Главное в повестке дня — как держаться комсомольцам завтра, когда настанет решительная минута выборов. Но перед этим надо было обсудить другие вопросы: прием в ячейку Груни Пилясовой и пересмотр дела Якова Силаева об исключении его из комсомола.

Чеботарев оглядел немногочисленное собрание:

— Все в сборе… — Но тут он вспомнил: — Не позвать ли приезжего товарища? Полезно послушать, как он рассуждает в волостных масштабах. Ты что думаешь, Семен?

Пастух согласился: предложение разумное. Послали к Успенцеву паренька с запиской. Ответ получили отрицательный. Инструктор благодарил за приглашение и извинялся, что не может прийти: чувствует себя нездоровым. Он и в самом деле занедужил, — должно быть, простудился на сельсоветском крыльце в своем легком пиджачке.

— Печально, — сказал Ванюшка. — Он что, лежит?

— Пока сидит, — ответил посыльный. — Около него — фельдшер Федор Николаевич, лекарство капает.

— Тогда — приступим к нашей повестке дня…

Решили сначала рассмотреть вновь дело Яшки. Поводы к пересмотру были уважительные. Обвинения в воровстве, предъявленные Яшке, отпали, как не подтвердившиеся на следствии в милиции. К тому же мотивы исключения Ванюшка тогда так и не удосужился записать. В протоколе прошлого собрания, посланном в волком комсомола, кратко значилось: «Исключить, как чуждый элемент». Теперь Чеботарев заготовил подробную формулировку. В ней говорилось, что Яшка пробрался в ячейку для личной карьеры. С отцом-кулаком связь он так и не порвал и порывать не собирается. С одной из комсомолок поступил бесчестно. Кроме того, пьянствует и хулиганит. Особенно дебоширил на святках. Вместе со своими дружками, такими же кулацкими сынками-гуляками, Яшка остановил проезжую подводу. Завернули седока в его же тулуп, обкрутили, словно куль, вожжами, в загривку лошади привязали кошку и хлестнули кобылу кнутом. Кошка орет, обезумевшая лошадь мчится… Только в соседнем селе задержали подводу и развязали перепуганного возницу.

— Яков Силаев, признаешь эти свои выходки? — обратился Ванюшка.

— Я прошу дать мне строгий выговор и оставить в ячейке, — сказал Яшка. Защищался он вяло, ему, по-видимому, надоела эта возня с комсомолом, затеянная отцом и нужная только отцу.

Слово попросил светлоглазый Сергунька Дерябин.

— А какая будет польза, если оставим? — спрашивал он недоуменно. — У нас — горячая пора: перевыборы. Силаев пришел на собрание? Нет! Промолвил за нас хоть слово? Куда там! Вечером закутается в тулуп и караулит у своего двора, пока кулачье совет держит… Вот так порвал с отцом!

— Хочешь что-нибудь добавить? — повернулся Чеботарев к Анке.

— Добавлю только, что зря время теряем, — устало ответила она.

Собрание единогласно подтвердило исключение Яшки. Ванюшка передал ему тут же составленную выписку из протокола:

— Вот тебе подробная формулировка. Врежь в рамку и повесь на стенку.

Яшка изорвал выписку и бросил Ванюшке в лицо:

— Лапшу свари из нее!

— Тебя вывести или сам уйдешь, оскорбитель?! — гневно крикнул Ванюшка.

Ребята повскакали с мест. Яшка счел разумным поспешить к двери.

— Пусти паршивую овцу в стадо, а потом сам не знаешь, как выгнать, — проворчал Гасилин.

Успокоившись, Ванюшка зачитал заявление Груни Пилясовой. Она писала:

Чеботарев положил перед собою бумажку, разгладил.

— Такое, товарищи, поступило заявление. Лично я этому рад свыше меры. Плохих — прогоняем, хорошие — приходят. Только вот не совсем складно составлено заявление. С одной стороны, оно мне нравится, с другой — не очень… Это хорошо, что родители согласны. Иначе быть не может. Рыбак Пилясов — из борцов. Дочь хочет идти по следам отца… В активные ряды — тоже верно сказала. Значит, она не собирается сидеть молча на собраниях, как некоторые… А в самом начале заявления получилась неувязка: «Желаю работать над своим просвещением…» У нас здесь что, школа?.. Встаньте, Груня Пилясова, перед собранием, когда к вам обращаются. У нас такой порядок.

Груня встала, кинула толстую косу за плечо — она ей мешала, — прямо смотрела на Ванюшку поблескивающими, словно черносливины, глазами, и ни разу не дрогнули у нее длинные ресницы. Сергунька Дерябин даже приподнялся за столом, словно собираясь чем-то помочь девушке.

— Я и думала — школа, — ровно ответила Груня.

— Тогда вам к учительнице Олимпиаде Павловне надо идти, — сказал Ванюшка. — А здесь — политическая организация.

— Я к Олимпиаде Павловне два года ходила. А на третий скарлатиной захворала, пропустила… Там этому не учат…

Вмешался пастух:

— Ну что ты ее, Ванюшка, допрашиваешь? Она же правильно объясняет. Не всякому твоими словами говорить.

— Это верно, — согласился секретарь. — Я теперь понял… Расскажите, Груня Пилясова, вашу автобиографию.

Груня, подумав, произнесла:

— Мне семнадцать лет…

— Семнадцать с половиной! — беспокойно поправил Сергунька.

— Не перебивайте, она сама скажет. Перебивать ты, Дерябин, умеешь, а вот заявление ей как следует не подсказал… Дальше, Груня…

Анка невольно рассмеялась:

— Дальше ей будет восемнадцать, потом девятнадцать… А сейчас что она еще может добавить? Как родных и не родных братишек и сестренок нянчила? Это мы и сами знаем. Дальше она делом расскажет.

— Я работы не боюсь, — ответила Груня.

— Голосуй! — заторопили комсомольцы.

Но Ванюшка встал, опустил руки по швам, откашлялся:

— Подойди, Груня, к столу. Повторяй за мной, что буду говорить.

Она приблизилась к самой лампе. В желтоватом мерцании лучей ее спокойное лицо, обрамленное русыми пышными волосами, казалось еще чище, светлее.

— Только ты реже говори, не части, — попросила Груня.

И Ванюшка начал, — на остроносом лице его сквозь веснушки заметно проступила бледность, взгляд был устремлен куда-то вдаль:

— Клянусь быть верной дочерью боевого комсомола… Клянусь помогать партии во всякой работе… Также клянусь ненавидеть кулаков и всех врагов Советской власти и до конца бороться с ними… Клянусь выполнять дисциплину ячейки…

Как ни старался Ванюшка говорить раздельно, Груня только успевала повторять: «Клянусь… Клянусь… Клянусь…» По мере того как говорил Ванюшка, а Груня повторяла, Гасилин и Анка, а за ними и остальные начали вставать с мест. Так стояли они, словно солдаты перед знаменем, сосредоточенные, погруженные в себя.

И никто не заметил в эти минуты, как дважды отворилась дверь: вошел Самсон Дерябин, а следом за ним — Евграф Пилясов. Оба остановились у порога и, переглянувшись, сняли шапки. За их спинами стоял Тулупов.

— Клятву дают? — шепотом спросил Евграф.

— Это уж положено, — таким же шепотом знающе ответил Самсон.

— И твоего так принимали?

— Должно быть…

Ванюшка первый увидел вошедших, забеспокоился:

— Граждане, куда?.. Вы же понимаете — идет собрание ячейки.

— Ничего, — сказал пастух, — теперь можно. Сами ведь назначили на десять часов совещание с беднотой…

— А сейчас одиннадцатый, — сообщил дядя Хрящ. — Народу под окошком полсела набралось.

— Зови, пусть заходят!

Голосовали за принятие Груни, когда читальня уже наполнялась народом. Мест на всех не хватило. Одни стояли, другие опустились на корточки, прислонившись к стене. Стол перенесли на сцену. Теперь председательствовал пастух.

— Задача, граждане, будет такая, — начал он. — Работу Совета мы признали неудовлетворительной. Но этого мало. Надо конкретно указать, какие недостатки. И поручить новому составу сельсовета все старые подлости с корнем вырвать. Прямой путь в работе надо наметить. От имени бедноты мы нашу резолюцию предложим завтра собранию…

— Да, уж будет завтра бой! — заметил Хрящ. — Держитесь, братцы, крепче. Друг за дружку держись!

— А как же, — мигая, согласился рыбак. — В этом только и сила. Я бы этого Каплина поленом ощучил, жаль — разняли.

Люди чувствовали себя здесь свободнее, говорили громче, смелее. То и дело раздавались голоса, и Семен еле успевал записывать предложения.

— Устроить Совету новую ревизию!

— Взыскать с Филиппа взимопомощь!

— Сменить писаря! За пустяковую справку дерет и провизией и деньгами!..

— Кооперацию глубже пощупать! — твердил свое Тулупов.

Намечали — за кого завтра надо будет голосовать, за кого не следует. Условились поднимать всем враз, не дожидаться соседа, не оглядываться.

После вторых петухов кузнец Порохин зевнул и сказал:

— Домой, видно, нечего ходить: отсюда прямо и на собрание. Ковать так ковать!

— Раньше, помню, только перед пасхальной заутреней так не спалось, — отозвался дядя Хрящ. И, широко улыбнувшись, добавил: — А ныне торжество вроде еще сильнее…

Утром Федосеич снова пошел было наряжать. Но народ без зова валом валил к Совету. Шли и те, кого не было вчера. Хозяйки убрались еще по-темному и вышли раньше мужчин. Мокродольские махали навстречу сторожу шапками и кричали:

— Воротись! Не наряжай! Ныне, кроме ребятишек, дома никого не осталось!

Шли деловито, озабоченно, словно на работу. Кто-то из женщин даже заметил:

— Идем постать дожинать…

Нагорные собрались позже: хозяйство у них богаче, уборки требуется больше. Даже с первого взгляда было заметно, что группа у чана за ночь растаяла, словно сугроб под первым дождем. У ограды народ стоял густо.

После всех явился Василий Успенцев. Вид у него совсем больной: нос покраснел, глаза слезятся. Одет он в полушубок, снятый с чьего-то плеча, горло укутано красным шарфом. Чихая и кашляя, он оглядел собрание, поморщился, сипло сказал пастуху:

— Вы не поторопились — молодого Силаева исключили?

— Опоздали немного! — вызывающе ответил Семен, уже готовый к новому спору.

— Ладно, ладно, — немощным голосом говорит инструктор. — Вам отвечать, вам и виднее. В конце концов, организация ничего не потеряла: одного исключили, другую приняли… Только — что у вас там за обряд такой?.. Клятва, присяга… Ничего этого в комсомольском уставе нет. Все у вас как-то шиворот-навыворот, по-своему, по-усладовски. Очень жалею, что не мог быть на собрании.

Пастух хотел было сказать: «И ничего мы от этого не потеряли». Но удержался, объяснял, как мог, спокойно:

— Это Чеботарев такую торжественность завел. А по-моему, неплохо.

Успенцев промолчал, поднялся впереди пастуха на крыльцо, ударил в колокольчик, потом взмахнул чистым листом бумаги:

— Прошу намечать кандидатов!

Сход напряженно притих. Слышно только, как люди переступают с ноги на ногу, хрустя морозным снегом, да изредка похлопывают рукавицами.

Справа от пастуха кто-то хрипло без останову дышит, словно после долгого бега. Пастух оглянулся, это — Анка. Она облокотилась — почти легла грудью на перила крыльца. Дышит часто, высоко вздымая грудь, яростно закусив налившуюся кровью губу; на лбу выступило несколько крупных блестящих капелек пота.

Перегнувшись через Федосеича, Хрящ шепчет ей на ухо:

— Самое первое дело, не тушуйся. Стушуешься — пропадешь.

Федосеич, постукивая палкой, отжимает плечом навалившегося Хряща.

— Отодвинься! Чего гнешься? — И спешит тоже ободрить Анку: — Слыхала, как я резал? Режь и ты. Нам чего терять? Нечего. Лапти всегда при нас останутся.

Где-то в глубине у пастуха вспыхнуло чувство гордости за Анку и вместе с тем затеплилась жалость к ней. Он даже привстал, чтобы пожать ей руку, любя и ободряя. Но в эту минуту на крыльце вырос Игнатий Тараканов со своим брезентовым толстым портфелем. Резко потянуло водочным перегаром. Но держится Тараканов твердо. Сняв очки и положив их вместе с портфелем на стол, он заговорил:

— Граждане, отвыкнем от дедовской привычки выбирать того, за кого сильнее кричат. Давайте голосовать поднятием рук, после обсуждения кандидатуры. Так ли я говорю? — спросил он Василия Успенцева.

Тот одобрительно кивнул головой.

— Советская наша власть, — продолжал Игнатий, — есть первая защитница беднейшего и среднего крестьянства. Выбирать надо таких, которые крепко стоят на защите крестьян. Хорошим защитником является наш уважаемый Семен Садофыч. У него, я полагаю, есть списочек кандидатов. Пусть он нам его зачитает, и мы проголосуем поднятием рук.

— Ныне без списков! — крикнули из толпы.

— Без списков так без списков, еще лучше. Я с своей стороны выставляю Семена Садофыча Гасилина, человека грамотного и достойного, весь год на мир честно работавшего. Но… — Тараканов поднял кверху палец и строго взглянул на Анку, — не голосуйте за людей, про коих худая слава, как набатный колокол, бьет.

Он, не торопясь, сходит по ступеням и возвращается к чану на свое место. Оттуда он, склонив голову набок, захлопал в ладоши в сторону пастуха. Семен краснеет от похвал. Но в сладеньком голосе Тараканова он чует скрытую вражду — и, стащив с головы картуз, ерошит волосы.

Председатель голосует. В толпе слышится легкий шум, словно увядший лес чуть качнулся под ветром. Пастух поднял голову, ему почудилось, что над чаном взметнулась рука Филиппа в черном суконном рукаве бекеши.

— Товарищ Гасилин, — просипел Успенцев, — избран единогласно.

Пастух вздрогнул. В легкости победы ему опять почудилось что-то недоброе.

— Ах, вы так! — Он скверно выругался про себя и вызывающе задорно крикнул: — Предлагаю дядю Хряща! Самсона Дерябина!

Тот испуганно замахал на него длинными руками, словно забыл, что вчера на совещании сам же согласился с выдвижением своей кандидатуры.

Еще не замер голос пастуха, как справа братья Каплины опять, по-вчерашнему, дружно громыхнули:

— Окулова Алексея просим сидеть председателем!

— Пусть сперва за старое посидит в другом месте! — отозвались от ограды.

— Окулова! — поддержали братьев от чана.

— По порядку поступления голосую. Кто за Самсона Дерябина?

Слева подняли. Справа мялись и переглядывались. Пастух пристально смотрит на толпу. Теперь он отчетливо видит, как поднимает Филипп руку. На правой стороне за ним потянулись и другие.

Теперь на крыльцо поднялся мельник:

— Прошу слова за Алексея Окулова. Уже много годов работал человек и показал…

— Что показал? — спросил от ограды Тулупов.

— Свою работу показал…

— Видим и чуем! Вот она где, его работа, сидит! — хлопнул себя по затылку Корнил Лущилин.

— Окулова! — упрямо кричит правая сторона.

— Вор! Не надо! Без него воров много!

— Окулова голосуй!

— Видали?! — крикнул Семен на ухо Успенцеву. — Как по нотам!

Но тот притворился, будто не расслышал.

— Слово! — крикнул было пастух.

Но в эту минуту к крыльцу пробрался Окулов. Он — без шапки, бледен и пьян. Бывший председатель махнул рукой, жалко усмехнулся, обводя сход виноватыми глазами.

— Хватит спорить! Сажусь… Всю правду выложу… Не один сяду. Ели, пили, крали… Прошу у мира прощения…

— Мир простит, да суд накажет! — ответил дядя Хрящ.

— Мир простит, сидеть легче будет! — убежденно сказал Окулов и пошел прочь шатающейся походкой.

Филипп рванул на себе ворот бекеши:

— Д-дурак!

После этого уже никто не упоминал Окулова.

Василий Успенцев склонился к пастуху, проговорил вполголоса:

— Знаете, меня определенно трясет. Вы уж ведите, заканчивайте…

Он, как и вчера, ушел в помещение Совета, лег там на лавку и больше на крыльце не появлялся.

Пастух взял колокольчик и тут же увидел перед собою Чеботарева. Ванюшка часто и взволнованно заговорил:

— Ячейка комсомольцев, всесторонне и полностью обсудив… Но его сейчас же перебил Филипп:

— М-молод, чтобы обсуждать! — Он выдержал паузу и веско продолжал: — С своей ст-тороны, предложу в Совет Авдея Пахомыча Тулупова. Радетельный человек, справедливый. Н-ни той, ни другой стороне потачки не даст…

— Эй, я знаю, куда ты гнешь! — оборвал его Гасилин. — Это верно — Авдей спуску никому не даст, одна беда — сам любит брать…

— Это ты про что? — дрогнувшим голосом спросил Тулупов.

— Сейчас все объясню, — угрожающе сказал Семен. — Сейчас все объясню, и пусть люди рассудят… Ответь нам, Авдей Пахомыч, зачем к тебе заходил с большим узлом Гафаров? Что было в том узле и в какой сундук ты положил его?.. Нам не нужны такие, кто за подачки продается!

Тулупов ровным шагом отошел от ограды, выступил на середину площади, обеими руками снял с головы шапку. Он наклонился в левую и правую стороны, встряхивая курчавыми волосами:

— Спасибо, мир, за честь! Спасибо, что выкликнули!

Потом повернулся к Гасилину:

— Вспыльчив ты, пастух! Да не всяким огнем меня обожжешь… Верно, приходил ко мне Гафаров. И в узле у него была мануфактура. Только не клал я ее в сундук, а выбросил в сени. Не беден Тулупов, чтобы подачки принимать. Вместе с узлом вытолкнул я за дверь и самого Али Хусаиныча…

— Своими ногами мы ушли! — завопил Гафаров.

— Так-то оно так, а все-таки шапку тебе на голову хозяйка моя нахлобучила.

По площади пробежал смешок. Смеялся и Семен, потирая зябнувшие руки. Он сказал Тулупову:

— Прости за обиду, Авдей Пахомыч! С почетом ты гостя вытурил.

Тулупов не ответил ему, снова обратился к сходу:

— Если угоден, готов служить! А теперь слушай ты, Филипп Парфеныч… Не тебе я слуга! И с поклоном не приду, не жди. Нет моего к тебе доверия, не дадим в твою пользу голоса. Верно я сказал, Корнил? Не дадим?

— Ты у нас голова! — отозвался Лущилин.

— А тебе и своей не худо бы пошевелить, — упрекнул Авдей.

Тулупова в Совет проголосовали дружно. После этого Ванюшка Чеботарев продолжил свою прерванную речь:

— Ячейка комсомольцев, полностью обсудив, нашла подходящего представителя от товарищей крестьянок — Анну Климову. Она вполне сознательная и хорошо грамотная…

Сход на минуту затих. Потом раздались отдельные голоса:

— Кто такая эта Климова?

— Сирота. Покойного бакенщика Назара дочка…

— Да не дочка, а внучка…

Слова опять попросил Тараканов. Уже не слезая с чана, он заговорил:

— Я хочу дать фактическую справку. Такого юридического лица, как Анна Климова, в Усладе не существует. Писарь, есть у тебя список граждан?

— Таковая не проживает и в списках логически не числится, — подтвердил Петр Иванович.

— Значит, и выдвигать это призрачное лицо нельзя, — закончил Тараканов.

— Я же обмолвился! — оправдывался Ванюшка. — По дедовой фамилии ее случайно назвал. Так многие зовут Анну Воеводину!..

Но справа заорали:

— Все равно не надо! Гулящая!

— Дегтем мазанная! — заголосили женщины.

— Честных хватит! В Совете подолом будет трепать!

Раскрасневшись, что-то кричала тетка Павлина. Надрывался Ванюшка, размахивая над головой шапкой:

— Товарищи! Бытовые явления! Предрассудки! Мы должны на сто процентов… обязаны…

— Не хотим! Молоко на губах вытри! Проценты надбавь!

— На смех, что ли, такую голосовать поставили? Другую давай!

И напрасно пастух потрясал колокольчиком: звон тонул в общем шуме.

Когда сход сам собой немного утихомирился, на крыльцо, белая как мел, неверными шагами тяжело поднялась Анка. Она с трудом перевела дух, словно захлебнувшись воздухом, и свела к переносице свои темные брови. Потом она подалась животом вперед и вдруг пронзительно крикнула:

— Хочу говорить!..

От этой неожиданной дерзкой выходки и резкого высокого голоса сход сразу притих. Стараясь не пропустить тишины, Анка торопливо говорит:

— Я к женщинам обращаюсь! Бабы, проходи вперед, к крыльцу, у меня голоса не хватит, чтобы сильно кричать!

Первая решительно шагнула к крыльцу тетка Павлина, за ней с любопытством потянулись другие, что помоложе и порезвее. Анка темнеет лицом, кусает губы.

— Про нашу женскую жизнь буду говорить…

Анке кажется, что крыльцо, качнувшись, поплыло из-под ее ног, и она легко поднялась над толпой.

— Наташа Каплина! — крикнула она не своим голосом. — Скажи, Наташа, почему это у тебя синяки под глазами?

Женщины даже закачались от смеха, отшатнулись назад.

— Вот так дело! Вот те про нашу жизнь говорит!

— Это мы без тебя знаем. Ты лучше про себя расскажи…

На них ястребом налетела тетка Павлина:

— Вы чего ржете? Своему позорищу! Дальше слушайте, может, плакать, а не смеяться будем… Дальше сказывай! — крикнула она Анке и ответила за Наташу: — Муженек ей синяки подставил. Так свекор-батюшка приказал. Никиша, вон он стоит!

Наташа горько всхлипнула:

— От них только и жди!

— А ты не молчи! — советует Павлина. — На бабьей беседе шепчешь, а на миру молчишь. Здесь надо про наше горе кричать…

Пока Павлина пререкается с женщинами, Анка успокаивается. Она продолжает окрепшим голосом:

— Слыхали?.. Наташа у Каплина Самона в ногах ползала — возьми, Христа ради, замуж, прикрой грех венцом! А теперь вот сохнет. Это хорошее дело? А к Павлине по бедному вдовьему делу Филипп ходит. Сладко? Поняли? Несладко! Нужда заставляет. Молчите! Дуню связанную под венец вели. Это хорошо? Это нам свободу дали, да? Понятно?!

— Ее не про нас писали, свободу-то…

— Писали про нас, да прочитать не умеем…

У чана опомнились. Дед Каплин завизжал:

— Вы для бабьих бесед посиделку устройте, а здесь мирское дело — не до вас!

Вслед за ним что-то неразборчиво заорали сыновья.

Но женщины зашипели на них и теснее сбились к крыльцу.

— Ого, крючком за живое сердце уцепила! — обрадовался Хрящ. — Теперь за собой потянет!..

Пастух, ничего другого не видя, не слыша, не спускал глаз с Анки.

Она продолжала:

— Теперь я вам про свою чертову жизнь речь поведу. С брюхом — кричите. Гулящая! Конек — дегтем мазанный! Сынка у Филиппа Парфеныча знаете? Слыхали? Видите его папашу? — показала Анка на Филиппа. — Кряхтит, сопит, прячется. Стыдно! Ты не стыдись, выдь сюда! — вызывающе кричит она. — Я вот не стыжусь. Сынок его с маслом, с перцем подъехал ко мне… А мы разум только с тех пор начинаем копить, когда под грудями толкнется. А сласти нам говорят только, пока ближе подбираются. Поняли?

— Сами знаем! Чего не понять…

— Вот и со мной так случилось…

— Морду ему набей. В подоле принеси да на крыльцо положи, пусть кормит!

— И набила бы, да руки пачкать не хочу. И дите не понесу! Дите мытарить не буду, оно неповинное, сама воспитаю. Горем да злобой на бабью проклятую старую жизнь, пополам с молоком, свое дите вспою…

В голосе Анки угрожающе задрожала туго натянутая струна. Вот-вот со звоном лопнет струна и загремит при этом какой-то еще не слыханной в Усладе болью, страшным женским злобным плачем. Женщины затаили дыхание. Даже справа, у чана, притихли. И в этой тишине вдруг зашелестели, начали падать густые, пухлые хлопья снега.

Анка перевела дыхание, отерла тыльной стороной ладони лоб:

— …Он после приходил ко мне, уговаривал меня, даже Филипп Парфеныч самолично был.

— В глаза бы ты ему плюнула!

— Я не плюнула. Я лучше сделала. Я посмеялась над ним и пошла своей дорогой. Понятно? А теперь он дегтем мажет…

— На это они мастера!

— Мажь! — крикнула Анка Филиппу. — Чернее твоей души все равно конек моей избы не будет!

— Бороду ему выдери!

Чуть повернувшись к столу, Анка неразборчиво шепчет:

— Дай, дай!.. Жарко!..

Семен понял, подал ей стакан воды, подернутой тоненькой коркой льда.

Анка обеими руками вцепилась в стакан, жадными глотками пьет холодную воду, звонко стуча зубами о граненое стекло.

На сходе продолжает стоять пугающая тишина.

— Говорят — честных нам в Совет давай. Это значит тех, которые, по дури прежней, своей бабьей доле покоряются? Нет! Таких нам не надо. Уж вот я-то в Совете прочитаю, на каком листе про нашу свободу написано.

— Прочитай да нам расскажи!

— Мы им покажем! — затрясла кулаками Павлина. — Мы им скажем цену за наши гребешки!..

— За Анну Воеводину! — закричал дядя Хрящ и высоко взметнул свою длинную костлявую руку.

— Давай, бабы, подымай! — слышатся голоса. — Она теперь не девка, — у ней живот, это ума да заботы прибавляет.

Вслед за Павлиной женщины, кто с серьезными и озабоченными, а кто с плаксивыми лицами, начали сгибать в локте правую руку; под локоть правой они подставляют ладонь левой руки, словно собираясь подпереть щеку. Переглядываясь, пересмеиваясь, мужчины слева тоже вынимали из карманов руки.

Звонким голосом Ванюшка Чеботарев считал голоса.

— Восемьдесят пять! — крикнул он пастуху, приподнявшись на цыпочках.

Ванюшка насчитал против Анки восемьдесят два голоса.

— П-подвох, — заикается Филипп. — Переголосовать!

— Лишнего процентщик насчитал. Считать не умеет! — поддержали Каплины.

— Два раза не голосуют! — обозлился пастух. Анка спокойно отстранила его рукой:

— Женщины, если Филипп не верит нашим голосам и Ванюшкину счету, давайте переголосуем, а он пусть сам, вместе с Ванюшкой, считает! Поднимай выше…

Женщины вытянули руки высоко над головами. Те из мужчин, что голосовали против, увидев, что за Анку набралось больше, стали также поднимать руки.

Теперь, вслед за Ванюшкой, тяжело ходит и считает Филипп. Хрящ не отступает от них ни на шаг, вслух повторяет счет. Когда насчитали девяносто восемь, Филипп остановился и попробовал было что-то сказать.

— Нет, валяй дальше, или до сотни не знаешь?! — подзудил дядя Хрящ.

Но Филипп молча отошел к чану. Всего за Анку набралось теперь сто четыре, против только шестьдесят три. Остальных кандидатов голосовали не задерживаясь.

— Кончай скорей, — торопили справа и слева, — вторые сутки паримся.

Не дождавшись конца собрания, многие стали расходиться.

Дядя Хрящ сгреб в охапку Анку и колет ей лицо жесткими редкими усами:

— Золото! Вместе поработаем!..

— Пусти!

Оттолкнув его, Анка бессильно опускается на ступеньку, хватает руку пастуха:

— Семен, дай еще воды…

Со схода Тулупов возвращался вместе с Еленой Степановной. Теперь она шла рядом с ним, плечо о плечо. Авдей, вздыхая, часто оглядывался назад, словно хотел проверить, не возобновилось ли собрание и не следует ли вернуться. Будто оправдываясь в чем, он проговорил:

— Кажется, народ дельный выбрали. Ошибки не должно быть.

— Чем плохой народ, — согласилась Елена Степановна, — не хапуги, работящие люди. Хорошо все порешили.

— Порешили! — горько повторил Тулупов. — И чего я впутался в это дело? Что мне, без этого чести не хватало? Эх, голова, голова! А еще умной считаешься.

Елена Степановна заметила:

— Мы не помещики, чтобы сход стороной обегать. Мы с тобой — крестьяне. Мимо жизни не пройдешь.

Тем же вечером, на первом заседании нового Совета, председателем прошел дядя Хрящ, заместителем — Гасилин. Принимая у писаря круглую печать и коробочку с мастикой, Хрящ потребовал:

— А теперь доставай из бумаг прошлогоднее постановление о лишении Филиппа права голоса. Хоть и поздно вспомнил, да лучше, чем совсем забыть.

Петр Иванович все еще никак не мог понять, что над ним теперь новое начальство. По старой памяти грубо ответил:

— Завалялось где-то постановление.

— Ну, ну, шевелись! — грозно прикрикнул Хрящ.

— У председателя, должно быть, в папке…

— Не в папке, а в шапке… Бывший председатель — на тебя, ты — на него. Смотри, как бы не стать тебе бывшим писарем. Резолюцию собрания слышал?..

Петр Иванович отмалчивался.

— Чего тут время вести, — предложил рыбак Евграф, — повторим сейчас прежнее постановление и утвердим на первом же общем собрании.

Так и решили.

Василий Успенцев на этом заседании не присутствовал. Задолго раньше он потребовал подводу, закутался с головой в тулуп и тронул в волость.

В Совете вечером горит лампа. Шумно, людно… Стол Хряща обступили пять-шесть человек. У каждого своя докука, каждый хочет выложить накопившиеся жалобы. Из-за спин посетителей председателя не видно, только слышится голос его:

— Спрашиваете, как будем лес порубочный делить? Ясно как: всем поровну.

— Вот — верно! А то какой порядок был? По дымам делили. Конечно, у Каплиных из трех печей дыму больше валило. Они и делянку получали втрое больше.

Корнил Лущилин пришел искать управу на свою старую, еще не полностью разрешенную обиду:

— Значит, убрал Филипп плетень с моего огорода. И думает — в расчете? Несправедливо! Он с этой захваченной землицы прошлой осенью три воза картошки сгреб. Я в эту землицу пять лет навоз вкладывал. Взыскать с него картошку!

— Взыщем, золотой! — успокаивает дядя Хрящ. — Вон ты как осмелел. Только уж не сегодня взыщем. Нынче Филиппу не до того, к нему спрос поважнее картошки. — И он подмигивает на боковую комнатушку, откуда слышится заикающийся голос Силаева.

Филипп сидит перед пастухом за маленьким колченогим столом, держит на коленях и мнет свой подбитый мехом картуз.

— Ты что же, — сдержанно, но строго говорит Гасилин, — все еще усладовского помещика из себя корчишь? Я за тобой когда Федосеича посылал? Утром. А ты когда явился? При огнях.

— Д-дела, хозяйство, — оправдывается Филипп.

Лютая ненависть душит его. Но приходится виновато оправдываться, мять на коленях картуз. Перед кем? Перед голопузым пастухом — овечьим погонялой! Вот он — дорвался, топчет былую славу Силаева, измывается. Его власть! Да что это — дурной сон с похмелья?..

— За тобой что, тройку с бубенцами посылать? — продолжает Семен.

— К ч-чему это? Видишь, сам пришел.

— И пошлем! Только не за тобой пошлем, а за хлебом. Его и на тройку не покласть — вон сколько хапнул. — И пастух переходит к сути дела: — Ты официально наконец скажи: добром хлеб комитету взимопомощи вернешь или через суд?

Филипп озирается на Окулова, тот сидит в какой-то полудремоте, откинувшись к стене.

— Олексей, о к-каком хлебе речь?

— Сто семьдесят пять пудов взимобразно для переверта в личных делах, — заученно и равнодушно отвечает бывший председатель.

«Собака! — хочется крикнуть Филиппу. — А сколько ты за это водки вылакал?» Но он сдерживается и говорит совсем другое:

— Т-так ведь и Каплин получал.

— С Каплиным — свой расчет, — напирает пастух. — Этот хоть расписку на двадцать пять пудов оставил. — Семен берет бумажку, усмехается: — Глоты! Даже между собою не поделили. Ты что же это дружка обидел — в семь раз меньше дал?.. Так когда же вернешь?

— Завтра п-подводы к амбару присылайте.

Филипп надевает картуз, встает.

— Ты подожди, подожди, — останавливает пастух. — Подводы тебе? Ты на чьих лошадях хлеб к себе возил?

Силаев указывает пальцем на Окулова:

— Он д-давал из Совета.

— Крепко!.. Ну, а привезешь теперь на своих. Ясно? Все. Можешь быть на свободе.

И когда Филипп вышел, пастух, не поднимая глаз от бумаг, сказал Окулову:

— И ты домой иди. У нас тут дела. Болтаться лишним людям нечего.

В большой комнате, где сидит председатель, Филипп совсем было уже взялся за ручку двери, но передумал, вернулся от порога к столу, оттеснил других посетителей.

— Самсон Ф-федулыч, слушай-ка…

Дядя Хрящ даже не услышал непривычного этого обращения и головы не поднял, словно кого-то другого так назвали.

— Самсон Федулыч, — повторил Силаев, — к-круто пастух гнет. Ты сам — м-мужик, пойми…

Тут Дерябин встал, непонимающе взглянул на Филиппа и вдруг громко захохотал, притопывая под столом валенками:

— Братцы! Да он не только меня — и отца моего вспомнил, как зовут. А то — пятьдесят четыре года Хрящ да Хрящ. Вы слышали, братцы?!

— Они теперь вспомнят, — сказал Корнил Лущилин.

— Да этак он меня, пожалуй, и товарищем председателем назовет!.. Чего тебе, Филипп Парфеныч? Кто тебя обидел?

Силаев постоял еще, подумал и тяжело направился к порогу, так и не сказав ничего, только рукой махнул: «Одна вы тут шайка».

Пастух видел эту сцену, стоя в дверях своей комнатушки, — смотрел и посмеивался.

А к председателю подошла учительница Олимпиада Павловна, в старинной клетчатой шали — кисти до полу. Дерябин подал ей руку, перегнувшись длинным туловищем через стол:

— Просветительница наших голов!.. Дровишек, что ли, подвезти, дорогая ты наша? Можем, подбросим! Мельника, угрюмого черта, давно по общественным нарядам не гоняли. У него жеребец такой, что дубовую рощу накладывай.

Кто-то подвинул учительнице табурет, обмахнув его шапкой. От такого внимания у Олимпиады Павловны даже занялись румянцем щеки. Она села, подобрав с пола концы шали.

— Дровишки еще есть. Хотя спасибо, что напомнил: распилить бы надо да поколоть.

— Вот-вот! — подхватывает Самсон. — Вот и направим тебе Яшку Силаева и кого-нибудь из этих трех святителей — братьев Каплиных. Они, кобели, здоровые! Дай-ка им самые сучкастые бревна.

— Я, главное-то, не за этим, — говорит учительница. — Спрашивает меня на уроке Сеня Кондаков: «Из чего состоит Советская власть?» Представь, Федулыч, так и спросил: «Из чего состоит». Я, конечно, объяснила, что могла. Да много ли сумела — поотстала…

— Догоняй, Павловна, а то далеко уйдем!

— Стараюсь, сосед. Только — перед смертью не набегаешься.

— Ну, а чего на словах не сумеешь, пусть ребятишки на практике проходят, — добавляет Самсон.

— Затем и пришла! — обрадовалась учительница. — Знаешь ли, какая у меня мысль? Соберу я после уроков старшеньких и — к тебе, в Совет. Пусть посидят, посмотрят. А ты им объясни, чего не поймут.

— Дело, замечательное дело! — отозвался от своей двери пастух, да так громко, что Олимпиада Павловна повернулась на табурете, прищурила подслеповатые глаза, всматриваясь в незнакомого человека.

Дерябин выщипнул из бороды волос, но на зуб при учительнице не положил, просто поднес к глазам, словно желая проверить, тот ли подвернулся, потом бросил на пол. Все же Олимпиада Павловна поморщилась, вздрогнула:

— Ох, Федулыч, смолоду я тебя просила: брось ты эту дурную привычку. Ведь со стороны поглядеть — мороз по коже дерет.

— Мороз, мороз, — недовольно ворчит Самсон. — Нас по коже драли, мы помалкивали. — Вдруг кричит на пастуха: — И ты хорош! Дело, замечательное дело! — передразнивает он. — Тут, в Совете, ребятишки таких слов наслушаются, что потом Олимпиаде Павловне придется культурному языку их переучивать. Народ ко мне всякий ходит, бывают и невоздержанные. Да и накипело у каждого.

— Ну, сам сходи в школу, — предлагает пастух. — Побеседуй с ребятами, если ты воздержанный.

— А я тебя хотел просить.

— Нет, нет, это дело председателя, — решительно возражает пастух и скрывается в своей комнатушке.

— Писарь, эй, писарь! — кличет Дерябин так, что Петр Иванович дергается от неожиданности. — Ишь какой нервный стал. Видишь, хлопот у меня прибавилось, всего не упомнишь. Черкни-ка мне на память: завтра быть в школе… Во сколько быть, Павловна?

— К началу урока третьей группы.

— Так и пиши… Впрочем, дай-ка мне лист бумаги, я сам. А то такого накарябаешь, что, пока разберу, и уроки кончатся.

Учительница все взглядывает на комнатушку Гасилина.

— Кто это такой громогласный?

— Заместитель мой, — объясняет Дерябин. — Стадо наше пас. Не знаешь ты его, — из пришлых.

— Пастух?.. — соображает старушка. — Как же не знать. Знаю. — И, встряхнув шалью, она решительно направляется в каморку Семена.

Пастух поднимает на нее усталые глаза:

— Договорились?

— Да, да. Я познакомиться пришла, — говорит Олимпиада Павловна, протягивая руку. — Поздравляю! Я так рада за вас.

— За радость спасибо, а поздравлять еще рано. Только начали…

— Ведь Анюта у меня кончала, первой по русскому шла, — плохо слушая, продолжает учительница. — Вы хорошую подругу себе выбрали, золотое у нее сердечко…

— Ну, выбрал, положим, не я, а общее собрание, — все еще ничего не понимая, простодушно отвечает Семен.

— Зачем вы со мною так шутите? — обижается старушка. — Невест не на собраниях выбирают, а на волжском берегу, весенним вечерком… — Она тихонько смеется и часто подслеповато мигает.

— Невест?.. — Пастух смотрит на нее испуганно, пораженно, словно услышал что-то страшное для себя.

— Ну, жен, — простите за обмолвку… На свадьбу не позвали, бог с вами, а как наследничек появится, тут уж не отвертитесь. Пироги с вас, обязательно пироги!

Пастух медленно встает, отходит в угол, глухо говорит оттуда:

— Раззвонили… Кто мог это сказать вам? Кто?

— Ох, господи! Горячий какой… Ну, извините, если так запросто начала… Анюта сама и сказала. И никакого тут звона нет, не беспокойтесь.

Пастух долго молчит, очень долго. Теперь уж начинает беспокоиться учительница: в замешательстве перебирает кисти шали, достает из муфточки носовой платок. Если бы она лучше видела и могла рассмотреть лицо Гасилина, ей стало бы совсем не по себе.

— Так, — несколько раз повторяет Семен, — так. — Он выходит из угла, берет учительницу за руку. — Простите меня, прошу, за грубый мой разговор. Это не от зла. Если Анюта сама сказала, тогда что же… ей виднее… какая тут может быть тайна… Только, как мать родную, прошу вас, никому больше не говорите об этом… Подождите, подождите, — торопливо останавливает он, — сейчас все объясню… — Он трет лоб, что-то соображая. — Да, да… вот так… Видите, какое тут дело… Об этом у нас знают только самые близкие люди. Мы пока не говорим. Понимаете, все собираемся расписаться, да никак не успеем. А народ-то ведь разный, по-разному могут подумать…

Учительница качает головой:

— Ах, дети, глупые дети… А так, думаете, лучше, сплетен меньше? Дело-то ведь у всех на виду, уже не спрячете.

— Да уж вот так получилось, — разводит пастух руками. — Все никак, говорю, не соберемся… Ну, вам можно довериться.

— А как же! — соглашается Олимпиада Павловна. — Ведь у Анюты — никого, кроме вас. Первая могу замолвить, если что худое скажут. Я старая учительница, мне поверят. Только бы у вас все было хорошо.

— У нас хорошо, — отвечает пастух.

— Вот и спасибо!

Оставшись один, пастух прижимается горячим лбом к морозному стеклу, двигает скулами, ерошит отросшие жесткие волосы. Он шумно вздыхает, что-то бормочет про себя. Потом выбегает из каморки, бросив на ходу Самсону:

— Я выйду проветриться, очумел от табачища.

— Подыши, — рассеянно говорит председатель и громко подзывает: — Ну, кто следующий на очередь? Подходи скорее к столу. Я ведь тоже не двужильный, чтобы до петухов здесь сидеть.

Павлина отказала Филиппу сразу, резко и грубо. По-старому, по-хозяйски, он как-то пришел было к ней и грузно уселся на свое любимое место — на низенькой скамеечке около кровати. Павлина взяла со стола высокий меховой картуз Филиппа и нахлобучила ему на голову, потом пошла и отворила дверь. Когда Филипп непонимающе уставился на нее зрячим глазом, она насмешливо и громко закричала, словно желая привлечь внимание соседей:

— Ну, ну, поднимайся! Видишь, дверь растворена — ребятишки простудятся, на дворе ведь не лето. Чего расселся?..

Так и ушел он, не разобравшись как следует, в чем дело. Сначала надеялся, что все обойдется, но в субботу Павлина не пришла убираться, и Филипп понял, что она его попросту прогнала. Он пытался отнестись к этому равнодушно, но вскоре забушевали в нем плоть и злоба. Он лишился сна и еды, стал раздражителен, жаловался на сердце.

В одну из таких мрачных минут с ним заговорил Гуляш:

— Предупреждал я тебя, хозяин, — потише балуйся…

— О чем ты? — не сразу понял Филипп.

— По шапке дала Павлина, вот и не спишь по ночам.

— Так уж и по шапке, — недовольно возразил Филипп.

— Ну, по картузу… Да ты не расстраивайся. Сходил бы к Фимке, она примет.

Филипп испуганно воззрился на Гуляша, а тот пояснил:

— Помнишь, с которой тогда на кровати?..

Откуда Гуляш проведал обо всем этом, Филипп так и не узнал, а спросить не решился, да и желания особого не было. Он уже привык к тому, что работник многое знает и видит, но о себе помалкивает; даже о настоящем имени своем обмолвился неохотно; оказывается, зовут его Григорием.

Чернявая крепкотелая Фимка овдовела в последний год гражданской войны. Однажды, когда Павлине что-то занеможилось, Филипп позвал Фимку убраться по дому. Войдя перед вечером в горницу, он увидел, как она бойко возит по полу мокрой тряпкой, а из-под высоко подоткнутой юбки видны смугловатые полные икры. Тогда Филипп в охапку взял ее да так с мокрой тряпкой и унес на кровать. К происшествию Фимка отнеслась спокойно, как к чему-то должному. И только когда Филипп дал ей за уборку четыре медных пятака, она встряхнула деньги на ладони и, потупившись, сказала:

— Мало! Это — за работу. Еще сколько-нибудь надо прибавить…

Филипп доложил ей пять медяков.

С тех пор он не видел Фимку вплоть до того, как Гуляш напомнил о ней. Она встретила Филиппа очень приветливо и без слов поняла цель его прихода. Как и тот раз, совсем по-монашески потупившись, она предупредила:

— Ходить ты будешь ко мне по средам и субботам. Только чур — уговор дороже денег — пятаков мало.

И Филипп стал аккуратно навещать ее в условленные дни.

Сегодня суббота, Филипп блаженно отдыхает на мягкой, взбитой постели, остывая от жаркого банного пара. В горнице тепло, чисто, тихо. Пахнет сохнущим недавно вымытым сосновым полом. На окнах — белые, выглаженные занавески. Стены оклеены розовыми обойчиками да еще украшены налепленными обертками от духового мыла и конфет. Куда лучше, чем в хибаре у Павлины. На лавке около стола сидит Фимка без кофточки, расчесывает еще влажные длинные черные волосы, занавесившись ими до пояса. Сквозь пряди волос она украдкой следит за Филиппом, а он упорно не сводит взгляда с ее живота.

— Чего уставился, или в бане не нагляделся? — И Фимка смеется вкрадчивым, дробным смешком.

— Ведьма! Сущая хитрая ведьма! — с обидой и восхищением говорит Филипп. — В-волчица!

— Зачем же с ведьмой в баню ходил?

— За баню хвалю! Г-губернатор позавидует.

Фимка гладко зачесала волосы. Красноватые губы на ее чернявом круглом лице все время змеятся в какую-то застенчивую и вместе с тем распутную улыбку. Неслышно ступая босыми ногами по полу, молодуха начинает хлопотать с самоваром.

— Давно почуяла? — спросил Филипп.

— Вчера первый раз услышала, — еще ниже потупилась Фимка.

— Ой, врешь! — недоверчиво воскликнул Филипп. — Некогда бы еще такому случиться.

— А ты бы подсчитал, сколько с тех пор время прошло, как я к тебе приходила убираться.

— Позаботиться надо было.

— Теперь уж поздно.

Филипп расстроен, подавлен.

— В-волчица! Раньше надо было, ведь не девчонка. Фершал — свой человек. Или уж Лукерью бы попросила.

— Стыдно, Филиппушка! Худой славы не оберешься.

С тяжким вздохом Филипп приподнимается и садится на кровать, свесив ноги.

— С-стыдно? Врешь! Такая ведьма. Ты свое задумала: надоело, видно, по любви принимать, захотелось хозяйкой в дом, с дитем, мол, не б-бросит…

Филипп застегивает ворот рубашки, подсаживается к столу:

— Так, что ли, говорю?

— Тебе виднее — ты мужик, — тихо отвечает Фимка.

— Ну, а если не ж-женюсь? Поди, на воспитание будешь требовать.

Фимка оправляет на груди сбившуюся рубашку.

— Это уж — как заведено.

— Сына ругал, бил, — горько сетует Филипп, — а сам на конце жизни… — Он багровеет и злобно сипит: — Не ж-женюсь! От мира стыдно: скажут — черный кабан молодую взял…

За плотно закрытыми ставнями бешено воет последняя зимняя вьюга. Слышно, как обдает ставни крутым снежным кипятком. А в горнице тепло, розово от новеньких обоев, мирно мурлычет самовар. Богу молиться бы, а не такие разговоры вести.

Фимка обнимает Филиппа за шею голой смуглой рукой, прижимает к высокой груди его лохматую голову, сыплет ласковым смешком:

— А ты не сердись. Разве я неволю?.. У тебя в доме жених помоложе найдется.

— За Яшку х-хочешь?! — поражается Филипп. — Ну, ну, куда берешь! И думаешь — славы меньше будет? П-парень на вдове… Не чисто, скажут.

— И пусть скажут. А мы им ответим: любовь всякая случается. Ты уж признайся, — самому обидно расставаться. Дурачок ты мой с бородкой, — не чужому отдаешь, сыну родному. — Фимка склоняется к его лицу, игриво треплет бороду: — И-их ты! Я ведь и в невестках тебя не забуду.

Филипп разнимает кольцо ее рук, ему душно.

— Пусти! Ох, не х-хорошо… Куда же это я попал?.. Ей — и с молодым, и со мной, и х-хозяйкой в доме быть… К-кошка черная, волчица!

Фимка отстраняется от него, сурово говорит:

— Мне обо всем лучше знать. Не принуждаю ни к тому, ни к другому. Как хочешь! Если тебе стыд твой дешево стоит, давай разойдемся. Тогда уж стыдить буду.

Они молча пьют чай, каждый погруженный в свои думы: один — подавленный несчастьем и готовый уже горько примириться с ним, другая — кроткая, но уверенная в своем выигрыше.

— Ночевать останешься или домой пойдешь? — нарушает Фимка молчание.

— До первых петухов у тебя подремлю, а там Григорий придет, постучит.

Фимка потягивается, начинает стелить постель.

— Чего-то не нравится мне твой Григорий…

— Он — в-верный человек, я за ним, как за каменной стеной.

— Боюсь я его, — вздрагивает Фимка, — тихий да сонный. Он, по-моему, впросонках человека убил.

Привернув лампу, Фимка раздевается. Жадно горящим глазом Филипп следит за каждым ее движением. Она аккуратно складывает на лавку одежду, приговаривает:

— Ох, Филипп! Ну и Филипп же!

Вьюга за окнами унялась. В горнице притаился тихий полумрак. Робко теплится красноватый привернутый язычок лампы. На потолке, к светлому пятну, собрались в кружок тараканы, о чем-то шепчутся, поводя усами.

В полночь у окна слышится осторожный шорох по снегу.

Фимка торопливо вскакивает и чутко прислушивается, откинув с глаз волосы. Кто-то с тихим скрипом отворяет ставень. Фимка тревожно припадает лицом к схваченному инеем стеклу. За окном морозная лунная ночь. Выше завалинки намело белый острый сугроб.

— Григорий, это ты? — испуганно шепчет Фимка.

С улицы к стеклу пристыло треугольное неподвижное лицо. При лунном свете оно кажется зеленоватым, неживым. Лишь беззвучно шевелятся на лице толстые губы. В движении их Фимка улавливает не то призыв, не то угрозу:

— Выдь!

Растерянно Фимка мечется от окна к кровати, прижимая к груди голые руки. Потом она лихорадочно-торопливо тормошит Филиппа:

— Вставай, вставай, за тобой пришли!..

Спросонок, выйдя из тепла, Филипп зябко вздрагивает на морозе.

— Сколько время, Григорий?

— Когда я выходил, на стенных двенадцать пробило, — глухо отвечает тот.

Они медленно бредут, по колена увязая в сугробах. Филипп беспокойно оглядывается, видит отчетливые, глубокие следы, идущие от Фимкина крыльца.

Гуляш молча поворачивает назад и начинает лазать по сугробу, заметая и путая следы. Филипп поджидает его на углу.

— Ты, Григорий, молчи! Молчи. Уж мы с тобой сочтемся, — робко просит он. — А то говор по селу пойдет.

— Не тревожь, хозяин, сердце, — равнодушно успокаивает Гуляш. — Я держать язык умею…

Некоторое время они идут молча. Вдруг Гуляш спрашивает:

— А что, эти братья Каплины совсем стоеросы или соображают чего?

Филипп даже приостановился.

— Зачем тебе их ум?

— Значит, надо.

— Средний, Самон, в-вроде бы понятливый.

— А что, — не унимается Гуляш, — на деньги они очень подлые?

— В отца скареды.

— Человека, выходит, вином пожалеют угостить?

— Или не сыт? — с обидой говорит Филипп. — К-кажется, я и сам не жалею.

Промолчав, Гуляш сказал почти приказывающе:

— На днях мне червонец понадобится… Ты приготовь.

— Об-бещал же рассчитаться.

У крыльца они расстаются: Филипп идет в дом, Гуляш — в овчинную.

И вот опять Анка в пути. Качаются, бегут по сторонам дороги низенькие еловые вешки под пушистыми накидками, проплывают всхолмленные зимние поля, будто пенистое взволнованное море, застывшее на крепком морозе. Теперь едет она уже не одна, а вместе с группой делегатов своей волости, на четырех парных подводах. Скрипят полозья, вразброд заливаются колокольцы, покрикивают на лошадей и всхлопывают задубевшими рукавицами подводчики. Порою кто-то из спутников схватится за песню, да тут же и оборвет на звенящей ноте, точно горсть серебра кинет на студеный воздух. И не хочешь — подумаешь, что свадебный поезд мчится степью, вея и разбрызгивая снежный вихрь.

На одной подводе с Анкой — селькор Парамонов. Его не берет холод. Тулуп с плеч сбросил — укутал Анке ноги, а сам остался в стеганом ватнике; уши малахая развязал, шарф сунул в карман. Иногда он соскакивает с возка и бежит, придерживаясь за оглоблю, взмахивая свободной рукой на лошадей. Кони всхрапывают, крепче ложатся грудью в упряжь. Разогревшись, Парамонов с полного разбега вваливается в сани, щеки у него краснее свеклы и пышут жаром. Он кричит в лицо Анке, обмотанное шерстяным платком:

— Зима, ядри ее!.. Чугун треснет на морозе!.. Ты бы размялась. Застынешь.

Анка молча отмахивается: «Ну тебя, ничего не понимаешь». Ей тепло под двумя тулупами, в валенках, в толстых варежках. Все же она с удовольствием пробежалась бы, разрумянилась на морозе: да ведь нельзя, тяжело очень. «Ничего, — думает Анка, — еще успею набегаться — какие мои годы. Сейчас дела поважнее есть».

Заночевали на полдороге, в большом, незнакомом Анке селе. Сидели все вместе за одним столом, в жарко натопленном сельсовете, пили из огромного медного самовара обжигающий, до черноты густой чай. Мужчины, обменявшись взглядами, по очереди, захватив порожнюю чашку, отлучались в угол, где были сложены вещи. Слышалось бульканье, легкое покряхтывание. И каждый возвращался к столу, вытирая губы, еще более порозовевший, веселый. Анка делала вид, что ничего не замечает. Но когда пошли по второй очереди, не удержалась:

— Уж поставили бы на стол. Чего бегаете.

— Нельзя, — ответил председатель вика, — мы люди командировочные. Не хочешь с мороза глоточек?

Анка поморщилась:

— Не пробовала и не буду — горечь такую.

— Откуда же знаешь, что горько? — захохотал председатель.

Маленький, непоседливый, должно быть любитель хозяйничать, он то и дело развязывает мешки, выкладывает на стол связки кренделей, сахар, холодную телятину, потом достает записную книжку, мусолит карандаш.

— Баранок, товарищи делегаты, десятый фунт доедаем, а сахару второй кулек распечатали. Суточных денег, пожалуй, не хватит, придется своих докладывать.

Он пододвигает Анке крендели, мясо:

— Попотчевай своего молодца, а то на усладовских харчах, поди, плохо растет.

Другие шутят:

— Гляди не разрешись в дороге. У нас тут повитух нет.

— Ну чего вы мою попутчицу донимаете? — вступается Парамонов. — Ее растрясло, наверное. Куда же мы ее положим?..

Он сдвигает лавки, стелет полушубки, тулупы, приминает ворох одежды большими своими руками:

— Вот так помягче будет. А мы — как-нибудь, на полу, наше дело мужиковское.

Анка удивленно смотрит серыми с прозеленью глазами то на одного, то на другого. Кажется, впервые в жизни ей приходится испытывать простую ласку малознакомых людей.

— Чего глядишь? — опять смеется председатель. — При своих женах мы бы тебя, может, и обругали бы, чтобы им повадно не было. А здесь, один на один, твоей храбростью даже довольны… Ложись, отдыхай.

— Не хочу, — отказывается Анка. — Вы лучше покажите свой доклад. Так Ситнов велел. Мне кое-что выписать надо.

Председатель устало позевывает:

— И охота тебе — на ночь. Вы с Ситновым, видать, мастера на готовенькое. Нет, дочка, потрудись сама. Вот выступлю на съезде в прениях, а ты слушай да запоминай.

Анка соображает: «Пожалуй, так и надо: своими словами запишу». Ей хочется побыть одной, подышать свежим воздухом. Накинув полушубок, она выходит на улицу.

— Не простудись после чаю! — кричат ей вслед.

Незнакомое большое село уже спит. Не слышно ни голосов, ни гармоники, ни скрипа ворот. Только снег похрустывает под ногами Анки. Двумя длинными рядами выстроились дома. Одни — шатровые, пятистенные, изредка даже под железными крышами; другие — кривобокие, низенькие, крытые непричесанной соломой. Таких гораздо больше. Вот в этой осанистой хоромине, наверное, расположился здешний Филипп, а тут, в приземистой хибарушке, дядя Хрящ ютится.

Долго бродила Анка, иногда останавливаясь, рассматривала постройки, словно стараясь заглянуть внутрь. Когда возвращалась обратно, навстречу ей вынырнула из переулка рослая фигура Парамонова.

— Гуляешь по новой местности? — спросил он.

— Думаю, — коротко уронила Анка.

— А я не утерпел, в здешний клуб на минутку завернул. Помещение — огромадное. Шашки, плакаты, кружки… А самого главного нет: стенгазеты! Я, конечно, пристыдил ребят. Обещали составить первый номер… О чем же ты думаешь?

— Да вот, — указала Анка на дома, — как и в нашей Усладе, пестро живут, неправильно. Кто пашет и сеет — соломой голову прикрыл, а кто в амбар гребет — тот под жесть залез…

— У них колхоза тоже еще нет, потому и пестрота, — объяснил селькор.

— А у вас в Ключищах уже наладилось, все подравнялись?

— Об этом рано судить. Еще года вместе не проработали. И записались пока только тридцать четыре двора.

— Я о них и спрашиваю.

— Приезжай — сама увидишь.

Анка нетерпеливо взяла его за рукав стеганки:

— Нет, ты сейчас скажи!

— Требуют, чтоб всем поровну выдавали, — хмуро сказал Парамонов.

— Значит, и работают одинаково?

Парамонов остановился в полосе лунного света. Лицо его, обычно невозмутимое и твердое, теперь искажено гневом.

— Чего ты меня пытаешь?! — вскричал он. — Что я могу поделать? Пять-шесть прихлебателей завелись — и все итоги портят. Их и на собраниях жучат, я про них и в уездной газете печатал и в губернской… Прочитают и утрутся, словно их только солью по губам мазнули… Мы — в поле, а они засвищут и — кто с удочкой за окунями, кто с шомполкой за утками. Я в колхоз лошадь привел, а у них и кошки нет, чтобы мышей в артельном амбаре погонять. И ведь осенью громче всех собираются орать: мы-ста пролетарии, работяги, нам вровень с другими пшеничной муки и сотового меду подай… Как же они со мной подравняются? Им из своих землянок никогда не выбраться! Они думают — Советская власть под ручку их во дворцы приведет: живи и радуйся, Вертопрах Петрович. Шалишь! — Парамонов выставил широкую ладонь свою, ткнул в нее пальцем. — Сначала вот здесь волдырь набей.

Опустив голову, Анка пошла тихим шагом по улице. Селькор догнал ее:

— Что, или не согласна?

— Согласна, — с досадой ответила Анка. — Только в мыслях спуталась. Это что получается?.. Наш Филипп Силаев то же самое бубнит: бедность, слышь, не от кулаков, а от лени…

— Какая может быть лень, если на себя в артели работаем?! — загорячился Парамонов.

— Так ведь есть, сам же говорил!

— Есть. Подтверждаю.

— И как теперь быть?

Парамонов только рукой махнул, затем передернул повязку на виске. Анка посоветовала:

— Ты бы у председателя вика спросил или у Ситнова.

— Говорил уж.

— Ну, и что?..

— Пока столько же знают, сколько и мы.

В молчании они вернулись на ночлег. Делегаты спали. В помещении было душно. От овчинных полушубков постель у Анки жаркая. Да и думы тревожат. Забылась она уже перед рассветом. Вдруг почувствовала — кто-то за плечо тронул. Анка открыла глаза, словно и не слала. В окна сочится синеватый свет. Рядом, на табурете, сидит Парамонов, шепчет:

— …В центральную печать напишу. Не поместят — в правительство пошлю. Там придумают! Распорядок наведут.

Анка так же шепотом ответила:

— Значит, придется подождать…

— Чего ждать? — не понял селькор. — Карандаш и бумага всегда при мне.

— С колхозом нам в Усладе надо обождать, пока закон не вышел, — объяснила Анка.

— Что?! — Парамонов даже отодвинулся, стукнув табуретом, и заговорил уже полным голосом, сердито поблескивая глазами: — И с таким настроением ты на съезд явишься? Смотри! С трибуны выступлю, разгромлю тебя… Закон готовым с неба не упадет. Он из практики нашей жизни появится. Вы будете закона выжидать, а беднота — под кулаком ходить…

У противоположной стены, где отдыхали на полу остальные делегаты, послышался кашель. Чиркнула спичка, сверкнул огонек, потянуло папиросным дымком. Маленький председатель быстро вскочил на ноги, хрипловато сказал:

— Подъем! Умываться, завтракать и запрягать лошадей!..

После закрытия съезда делегатов пригласили побыть еще день-другой в городе. Желающие отправились на экскурсии. Анка записалась в группу женотделки.

Антонина привела их на мельницу, где раньше сама работала обметальщицей — сметала со стен в мешок осевшую муку. Делегатов встретил у ворот председатель завкома Павел Свиридов — сухощавый, высокий человек лет пятидесяти. Волосы у него на голове и мохнатые брови над прищуристыми глазами сплошь белые, будто густо посыпаны мукой; кисти на левой руке нет, кожа култышки завернута внутрь, как у бумажного фунтика. Он был словоохотлив, подвижен, обо всем рассказывал с некоторой гордостью, словно о собственном хозяйстве, где есть чем похвалиться:

— Пожалуйте, дорогие гости, посмотрите, что мы делаем с вашей продукцией, как из зерна получаем муку. — Он остановился посредине двора, показал на трехэтажное кирпичное здание, похожее на башню, от основания до вершины припорошенное как бы снежной пылью. — Вот механическая мельница по выработке крупчатки и более грубого размола. Принадлежала до революции богатому купцу Андрону Силаеву, потом взята рабочим классом и доныне находится в его власти. Теперь, пожалуйте, осмотрим сердце и мозг нашего производства…

Свиридов, чуть пригибаясь, держа левую руку в кармане, а правой быстро размахивая, побежал в машинное отделение, так что гости еле успевали за ним. Он первым поднялся на железную площадку с перильцами, напомнившую Анке капитанский мостик на пароходе. Группа делегатов стояла наверху, а под ногами, в большом квадратном углублении, проделанном в цементном полу, шумно сопела громоздкая машина, распираемая собственной мощью. Металлические суставы, кулаки, рычаги согласованно терлись, размахивали, сновали, дыша нагретым маслом, поблескивая и сверкая. С неуловимой быстротой вертелось огромное колесо, превращаясь в сплошной диск; вверх нескончаемо бежал широкий ремень, и чувствовалось, что он приводит в движение по этажам десятки других механизмов, от которых все здание сдержанно гудит и подрагивает стенами.

— Сила! — заметил кто-то из делегатов.

Свиридов перегнулся через перильца, крикнул вниз:

— Механик, Лука Иванович! Объясни, как эту силу мы по косточкам собирали.

Откуда-то из-за двигателя вывернулся приземистый усатый человек в промасленной куртке и с таким же промасленным лицом. Запрокинув голову, вытирая руки тряпкой и порою размахивая ею, он говорил:

— Когда Андрон сбежал, тут все заморожено было. Одно туловище осталось, а части — разбросаны, поломаны, спрятаны. Собрались мы — вот Павел Кузьмич, я, другие молодцы, — начали из старого новое пилить, вытачивать, из двух одно клеить, по свалкам рыскать… Пошло дело!..

— Сами командовали? — прокричал Парамонов.

— Кому же еще, раз в командиры вызвались? Мы без дела, как голодные сироты…

Он еще раз взмахнул тряпкой, вдруг к чему-то прислушался, схватил с полочки масленку и опять скрылся за машиной.

Свиридов водил гостей по узким крутым лестницам, переходам и цехам, приговаривая свое неизменное: «Вот, пожалуйте, вальцовочное отделение, вот — набойное». Анка видела весь путь желтого пшеничного зерна, начиная от завалочных бункеров, куда его впервые засыпали, кончая металлическими лотками, откуда оно уже белой горячей мукой текло в подставленные пятипудовые мешки. Она впервые наблюдала собственными глазами проворную работу машин, точнейшую слаженность их частей, так разумно и вовремя помогающих друг другу. Но всего удивительней сами рабочие, на первый взгляд столь легко управляющие сложной и таинственной жизнью мельницы. Почти незаметным для Анки поворотом рычажка или колесика они то останавливают механизмы, то приказывают им вращаться быстрее, то прекращают поток муки, то заставляют вновь литься. Каждый знает свое дело и место. Не слышно ни окриков, ни понуканий. Люди связаны воедино, и эта мельница для них — одинаковый кров. «И нам так надо, — думает Анка. — А то копаемся в своих хлевушках, на отдельных обрезках. У кого соха поломается — сосед и не охнет: не моя пашня стоит. А здесь — нельзя. Случись в одном месте поломка — везде остановится, нужно бежать на помощь».

Анка присматривалась внимательней, подмечала мелочи. Вот двое рабочих, распялив горловины мешков ивовыми кольцами, набивают у лотков муку. Один — белобрысый плечистый парень, в розовой рубашке без пояса, — как-то нехотя уминает муку деревянной лопаткой. А сосед его, с круглой пыльной бородкой, в бумажном самодельном колпаке, уже схватил свой мешок за углы, крякнул, мигом подбросил зашивальщице, и та принялась орудовать иглой. Прежнее беспокойство шевельнулось у Анки: «С бородкой — вон как мешки швыряет; а этот, распоясанный, — словно мух впросонках считает. Неужели и здесь то же самое?..»

Когда все осмотрели, Свиридов пригласил гостей пообедать. Столы были накрыты в красном уголке. Анка села рядом со Свиридовым. Ей хотелось о многом расспросить председателя завкома, но она не знала, с чего начать, в замешательстве перекладывала с места на место ножик и вилку. И сам Павел Кузьмич, такой словоохотливый на мельнице, за столом оказался ненаходчивым, только повторял, ни к кому не обращаясь: «Прошу откушать, не стесняться» — и все двигался на месте, задевая Анку локтем засунутой в карман левой руки.

Анку заинтересовала увеличенная фотография под стеклом, обрамленная красной лентой, висевшая на стене. Лицо у человека на снимке худощавое, скуластое; карие глаза смотрят в упор; в подбородок упирается белый стоячий воротничок. Анка тронула Свиридова за локоть, показала на портрет:

— Кто такой будет?

Предзавкома быстро повернулся к ней, сразу оживился:

— О, это — большой наш человек! Зачинатель всей революции в Сарыни… Механиком у нас работал. Партийный крестный мой. Огненного сердца коммунар… Садоф Кириллович Гасилин…

Анка вдруг отодвинула тарелку, словно она помешала ей. Долго всматривалась в фотографию, тихо сказала:

— Вылитый… Похож…

— Как живой! — подтвердил Свиридов. — Мы карточку лучшему фотографу в губернию переснимать возили. В будущем году исполнится двадцать лет со дня геройской гибели Садофа Кирилловича. Собираемся ходатайствовать, чтобы наша мельница называлась имени товарища Гасилина.

— У нас в деревне сын его живет, — сказала Анка.

Свиридов даже подскочил, прищуристые глаза у него молодо блеснули:

— Семка!.. Не пропал, значит?.. Ты сама-то откуда?

— Из Услады.

— Это — где нефть открыли?

— Говорят, что открыли.

— Это да!..

Свиридов теребил белые мохнатые свои брови; удлиненное его лицо с синими прожилками на щеках и хрящеватом носу подергивалось от волнения. Он говорил сбивчиво, перескакивая от одного к другому:

— Нефть под боком… Вы там — быстренько ее. Мельница у нас вовсю закрутится… Ах, Семка!.. Я же его на руках носил. Как он там? Большой стал? Привет ему. Нет, меня он не помнит — совсем грудной был. Да мы ж с тобой, молодуха, почти что родня!..

— Вот я какую тебе гостью сосватала! — сказала с дальнего конца стола Антонина.

Разговор завязался общий. Свиридов вспоминал:

— Мы бы Андрона Силаева еще в пятом году свергли. Черкесы нагрянули… Садофа скрутили, я в лес подался, чуть не замерз.

— Да, Силаев, — вспомнила совсем осмелевшая Анка. — У нас Филипп Парфеныч есть, тоже Силаев. Он что — родня вашему или однофамилец?

Свиридов потянулся к полке, достал толстый альбом в кожаном переплете, с металлическими застежками, уцелевший от силаевских времен и хранимый в красном уголке как память о старине, — раскрыл, показал Анке:

— Самолично — Андрон Парфеныч.

Анка пристукнула костяшками пальцев по снимку:

— Он самый! Наш Филипп…

— Значит, двоюродные братья, — заключил Свиридов.

— Они все на одно лицо, — отозвался кто-то из гостей. — У каждого волка шерсть серая.

— Верно! — согласился предзавкома. — У Андрона сын Егорка был. Обличьем — копия отца. А сердцем — похлеще, лютый. Образованный… Сбежал, рыщет где-то. Не поймали… — Он повернулся к Анке. — Что же вы Филиппу так долго гулять даете? Мы своего давно скрючили.

— Умелых загонщиков в Усладе маловато.

— А вы с нас берите пример!

Анке подвернулся хороший случай спросить о том, что ее так тревожило:

— Примеров у вас много… Да некоторыми мы и сами богаты. Понятно?

— Нет, — признался Свиридов.

— Вот — эти двое, что мешки набивали…

— Ага! — подхватил предзавкома. — Ясно. Пожалуйте, объясню. Терентьев — тот мешками, как чушками, швыряется, — герой и гордость! А Карпейка — с прохладцей…

— Ну да! — заторопилась Анка. — Сколько они получают?

— Не бедствуют.

— Одинаково или — как?

При общем молчании Свиридов в затруднении кашлянул, пошевелил лохматыми бровями:

— Н-нда… Дотошные вы, усладовские. Вопросик… Это же безобразие! — вдруг вскричал он. — Терентьев с полным правом жалуется: «Я кряхчу, он распевает, а получка…»

— Такая же? — нетерпеливо спросила Анка.

— Именно! Я уж ему долбил: «Карпейка, ты хоть для делегатов развернись». Нет, — горох об стену… Ну, что с такими делать? Штрафовать, увольнять — это не при Силаеве. На месткоме шлифуем, в стенгазете стыдим…

— Не на всех действует, — вставил Парамонов.

— В том и беда, — вздохнул предзавкома. — А воспитывать людей надо.

Анка спросила:

— Какой же нам в Усладе пример взять? В артель сойдемся дружно, а на работе — кто куда…

Свиридов впервые вынул из кармана култышку, взялся за нее правой рукой, словно это помогало ему решать трудный вопрос:

— Мы, старые рабочие, так размышляем: придется какие-то нормы ввести, сдельные расценки. Надо обучать народ и добрым словом, и строгостью. В больших городах передовые товарищи так и делают. А мы в Сарыни все еще под одну гребенку стрижем, как при военном коммунизме. И в колхозах нужно что-то подходящее узаконить. Иначе, ребята, не пойдет у вас дело.

Он встал, поклонился:

— Спасибо, желанные гости, за беседу. Рад бы и дальше потолковать, да производство своих интересов требует.

Анку он придержал:

— Погоди, молодуха…

Взял ее за руку, подвел к шкафу, достал стопу книг, перевязанную бечевкой:

— Вот, вручи библиотечку дорогим пахарям от братского рабочего класса. Планировал каждому делегату поднести, да скудных средств у завкома не хватило. Снарядил одну связку, думаю — передам лучшему селу. Ты и оказалась лучшая.

Анка смутилась:

— Чем же мы вас отблагодарим?

— Хорошим урожаем, кормилица! Колхозным зерном, чтобы мельница наша шибче вертелась. А то, между нами говоря, скудновато стало в городе с хлебушком, как бы опять на пайки не сесть. Так что — передай своим… Семку, если сможешь, поцелуй от меня. Пусть приезжает. Право, я ему за второго отца. Ведь Садоф что из меня сотворил? Человека!

Оставив подарок в Доме крестьянина, Анка всю вторую половину дня как захмелевшая бродила по городу. Мир казался ей новым, преображенным. Веселее похрустывал снег под ногами, ярче синело февральское небо. Каждого встречного человека она рассматривала с любопытством:

«Вот — интересно узнать — партийный или нет? За нас или против?»

Она словно выздоровела от изнурительной болезни; с сердца спало страшно тяжелое бремя. Вспоминая свое прежнее недоверие к людям, диковатость, вспышки озлобления, она сейчас говорила себе:

«Это от горя было. Верно, разборчивой надо быть, сторожкой, но и людей не сторониться, поближе к ним. Стать на голову выше и вести… Куда? Как вести? О, теперь меня уже не собьешь… На словах у Антонины социализм какой-то поднебесный получался. Будто иду я полем, грязной дорогой, хлещет дождь, бьет ветер. Иду впереди, а за мной — толпа женщин. Где-то вдали, на пригорке, стоит чудесной красоты город, облитый солнечным светом… Красиво, да не так-то просто. В жизни — труднее. Пожалуй, мои мысли правильнее, чем у Антонины. Тут надо большую работу сначала проделать. Сколотить людей в артель — это еще полдела, сумеем. А вот придумать такое правило, чтобы на работе один за другого не прятался… Иначе что может случиться? Опять батраки и захребетники. Нормы, расценки завести, как Свиридов говорит?.. Ох, да на этом умом тронешься! Косьба, молотьба, пашня, сев, жнитво, бороньба… На каждое дело особую графу заводи, свой учет. Арифметик Ванюшка и тот не сообразит… Ничего, обмозгуем, подучимся… И самой учиться надо — все советуют. Голова кругом идет…»

Но Анке все веселее от этих забот и дум. Она широко шагает по улице, уже не замечая ни прохожих, ни зданий, ни подвод, не видя суеты и движения.

«Самое первое — надо каждого на свое место поставить: тебе — в кооперации, ты — в артели руководи, ты — в сельсовете. И скопом, народом за все браться. Одному, хоть богатырь, — не под силу. И кто-то должен за всем смотреть, кто?.. Конечно, пастух Семен. У него большая голова на широких плечах, всегда немного откинутая назад. Видит он далеко. Слово его — как удар. Семену, некому больше. А другие помогут ему…»

Вспомнив застенчивую просьбу пастуха о покупке, она идет на базар. По дороге вдруг спохватилась:

«Батюшки! Всех по местам расставила, все как на бумаге расписала. А Филипп, Каплины… Разве они позволят, пока живы? Грозить будут, стращать, подпаивать, жульничать». Анка начинает тихо поскрипывать зубами: «Звери, волки! Убрать с дороги, чтобы духом их в Усладе не пахло».

За покупкой пришлось зайти в частную лавочку — кооперативный магазин уже заперт. Анка долго выбирала материю, торговалась, бережно считала деньги.

Возвращалась на ночлег уже при огнях. Она представила себе пастуха Семена в новых брюках, купленных ею, заправленных в голенища высоких коневых сапог. Представила его лицо, застенчивое, смущенное перед нею и такое озабоченное, затененное, когда он склоняется над бумагами. К груди хлынули вдруг тепло и нежность, сердце тревожно зачастило. Она опомнилась, сдвинула было брови, но рука сама потянулась ощупать — добротна ли купленная материя, а губы невольно прошептали горькие слова: «Ах, Семен, Семен, пораньше бы мне, прошлой весной хорошенько поглядеть на тебя. И все бы по-иному случилось».

Перед дальней дорогой делегаты рано улеглись спать. Легла и Анка, только не дремалось ей. В Усладу бы скорее, в родную Усладу, по которой так соскучилась, стосковалась. К дяде Хрящу, к Ванюшке, к Павлине, к чиликающему, словно птица, Федосеичу, к Семену… Уж она порасскажет им! Пусть послушают, подивятся, какая стала взрослая, смелая, добрая…

Сверток с покупкой лежал у Анки в изголовье. И когда она стала забываться, то почудилось ей, будто под головою у нее живая, теплая человеческая рука.

По пути из сельсовета Семен завернул к Тулупову, постучал в окно.

Авдей вышел, застегивая пуговицы пиджака, под мышкой держит счеты.

— Ты зачем это?.. — удивился Семен. — Такой инструмент и у Гафарова найдется.

— Мои вернее будут, — серьезно ответил Авдей.

Отношения у пастуха с Тулуповым установились теперь ровные, но дружбой это нельзя назвать: Тулупов сдержан с Семеном, разговаривает не совсем охотно.

Так молча они и дошли до кооператива, только обменявшись короткими словами: «А Спирина нынче на ревизии не будет?» — «Нет, за дровами поехал».

Гафаров уже ждал их в магазине. На длинном прилавке, среди початых и еще не тронутых штук материи, среди коробок с пуговицами, нитками и мылом, разложены толстые книги, денежные документы, сшитые и наколотые на проволоку. Гафаров сидит за конторкой, что-то пишет, сверяясь в книгах. Лицо у него спокойное, непроницаемое, только рыжие брови часто шевелятся да в глазах нет-нет и вспыхнет злой огонь.

При виде нагромождения мануфактуры, картонок и бумаг Гасилин сразу теряется, держится как-то бочком; ему все кажется: тут, к чему ни притронься, может случиться подвох, — черт разберет эти премудрости торгового дела. И он ступает на носках, с оглядкой, говорит вполголоса. Тулупов, наоборот, чувствует себя уверенно, будто всю жизнь только и делал, что копался в отчетах и товарных остатках. Он сообразителен в цифрах, быстро складывает и вычитает в уме и кладет на счеты только подбитый итог. Авдей уселся рядом с Гафаровым, распахнул пиджак.

— Ну, будем заканчивать. Семен Садофыч, готовь черновик акта.

И Гасилин послушно раскладывает свои записи.

— Итак, значит, — торжественно и каким-то книжным языком начинает Авдей, — установили мы прошлый раз, что взятый среднемесячный оборот нашего магазина представляет десять тысяч семьсот восемьдесят четыре рубля. В год это складывается… — Тулупов на минуту умолкает, припоминая цифру, и четко произносит: — Сто семнадцать тысяч четыреста и восемь рублей. Так, Али Хусаинович?

— Совершенным так, — подтверждает Гафаров. — Светлая твоя башка.

— Голова у меня ясная, — соглашается Тулупов, — да дела приходится разбирать темные. Какой же у нас состоит, при таком обороте, чистый доход? Докладывай, председатель правления, ты же сам и закупщик. Обещал приготовить.

Гафаров прикрывает глаза синеватыми веками, но сквозь щелки следит за Авдеем и со вздохом признается:

— Не успел. Счетовод шибко захворал.

— Не вовремя его схватило, — усмехнулся Авдей. — Что же это ты родного сына плохо бережешь?

— Фершал напугал — тиф случился, — не слушая, продолжает Гафаров. — И семью может заразить. Гляди, к тебе не перешел бы. Давай отложим дело, а?..

— Ко мне не пристанет, — отвечает Тулупов. — Куда же ты заносишь наши барыши? Покажи, вдруг и без счетовода разберемся.

Кооператор достал из кармана маленькую записную книжку, перехваченную резинкой.

— Вот, в памяти держим. Потом в толстую тетрадку переносим…

Быстрым движением Тулупов вырвал у него книжку:

— А ну, глянем в твою память.

Гафаров испуганно метнулся к нему:

— Э, нет, отдай! Это — моя личным.

— Э, нет, — отвел его руку Авдей. — Теперь уж не твоя, а казенная…

Поплевывая на пальцы, он начал перелистывать книжку, качая головой:

— Цифры-то, цифры — темный лес! А что это за буквы? — сурово спросил он. — Какая курица лапой водила?

— Арабским словам пишем. Ты не поймешь.

— Слова арабские, зато цифры русские, разберем как-нибудь… Ты вот что, — еще суровее продолжал Авдей. — Ты лучше сам объясни эти слова, а то найдутся в городе грамотеи — на всяком языке прочитают. — Он ткнул пальцем в страницу. — Вот тут значится: «девятьсот семьдесят три ру» и «четырнадцать ко». Это что за сумма?

— Усушкам, утечкам, утрускам, — быстро проговорил Гафаров.

— Вон как! — опять качнул головой Авдей. — Вор круглых рублей не любит. Что же у тебя потекло и посохло?

— Керосин, постным маслам, крупа разнам…

— Акты подай! — уже грозно вскричал Тулупов.

Кооператор спрятал под бровями глаза, помолчал, развел руками:

— Мышам много развелось, разны бумагам сожрали. Ничего, акты новым составим, — свидетели есть.

— Заноси! — строго приказал Тулупов Семену. — Разборчивей пиши. — И продолжал допрашивать Гафарова: — Вот тут палочка и нуль стоят. Что такое?

— Поездкам в город за товаром.

— Значит, десять раз в год ездил?

— Так.

— А далее: «шестьдесят два» и «восемьдесят шесть»… Батюшки, прожорливая глотка — «сто восемь ру»! Куда столько?

— Суточным расходам… постоялый двор, чай с кренделями пил, — перечислял Гафаров.

— А это?! — воскликнул Авдей и даже привстал. — Двести тринадцать… И ведь не копеек, а рублей. Куда девались наши рубли?

— Годовым отчет был, угощенье был, — мрачно объяснил Гафаров. — Весь мир поил, кормил. Такой обычай.

— Только меня не позвал на этот обычай, того, кто три пая внес… Заноси, заноси! — не уставал повторять Тулупов Семену, пристукивая о прилавок кулаком, и Гасилин едва успевал записывать. — Еще добавь недостаток в наличной кассе, который в прошлом разе нашли.

— Уже покрыл, — вставил Гафаров.

— А мы эту покрышку не принимаем, — твердо сказал Авдей. Он встал, взялся за аршин. — Теперь приступим снимать остаток красной материи. Пастух, подавай крайний кусок!

Тут Гафаров обеими руками схватился за голову и простонал:

— Совсем больной стал! И лоб горит, и затылкам горит. Ревизия, отложим это дело, а?!

Авдей со звоном отбросил аршин на прилавок:

— А нам и этого хватит! В остальном городские счетчики разберутся. Пойдем, пастух! Поправляйся, Али Хусаиныч.

Но кооператор, вскочив, загородил им дорогу:

— Люди дорогие! Зачем так? Нынче кончили, завтра начнем. Ты сказал — не угощался. Пожалуста! Тут все есть. Ревизии тоже кушать, пить надо. Ну, не будем сердиться.

Тулупов молча отстранил его плечом и направился к двери.

На улице Гасилин всей грудью вздохнул холодный с морозцем воздух, — у него в голове гудело от цифр, рублей, и было такое ощущение, словно выбрался он наконец из болотной жижи, в которой торчал по самую шею.

— Фу, дьявол! Вот нечисть! Как из ямы выскочил.

Тулупов шел, высоко держа голову, шагал твердо, похрустывая снегом.

— Брезглив ты, пастух, — осуждающе сказал он. — Нет, раз уж начал нечисть разгребать — не бойся ручки испачкать, не пристанет.

И Семен невольно позавидовал, — столько было в Тулупове спокойного, чуть высокомерного достоинства, такая чувствовалась уверенная сила и независимость во всей фигуре, в походке. Хотелось взять Авдея за локоть, сказать что-нибудь хорошее. Да ведь как подступишься? Гордый человек, колючий. И Гасилин ограничился одним только вопросом:

— Ну, доволен теперь? Здорово мы эту лавочку копнули!

— Я на этом не остановлюсь, — зло ответил Тулупов.

Семен сейчас же подхватил:

— И куда дальше пойдешь?

Тулупов не понял или сделал вид, что не понял.

— Домой пойду, убираться. Куда же еще?

— А мы дальше собирались… Слушай, Авдей Пахомыч, не пора ли нам потолковать как следует? — Гасилин все-таки взял его за руку. — Народ теперь не удержишь. Кооператив — дело нужное, да не первое. Мы такую жизнь построим — как в новой светлой избе будем жить!

Авдей приостановился, высвободил руку, нахмурился.

— В новой избе?.. Молод! Надорвешься в одиночку.

— А мы все возьмемся! Понимаешь? Друг ты нам или нет?..

— За что же вы возьметесь, друзья-песенники?

— Вот — артель хотим. Слыхал, что в Ключищах сделали? Как думаешь?

Лицо Тулупова стало опять отчужденным, замкнутым.

— Думаю так, что на улице об этом не разговор. Ты вот что, — акт к завтрему же приготовь, пока Гафаров следы не замел. Прощай пока.

И Авдей повернул на другую сторону улицы, хотя сворачивать ему было еще рано.

Вечерело. Солнце медленно сползало за гору. На Усладу ложились синеватые тени, но вершина горы была окрашена алыми мазками, словно пятна крови запеклись.

Выпить Яшке у Вахлая не пришлось. Он только заглянул в освещенное окно, сейчас же отпрянул и подался обратно.

В пивной — «три святителя», братья Каплины, а с ними бывший председатель Совета Алексей Окулов, и больше никого. Устало тикают стенные ходики с изображенным на циферблате видом Афонской горы. Уныло свесилась на стойке труба сломанного граммофона. Сам Вахлай Стаканыч дремлет между тепло натопленной печкой и прилавком. Окулова и раньше часто поили, и сегодняшнее угощение Вахлаю не в диковинку.

Братья своей рукой берут из корзинки бутылки с пивом и ставят их на стол, сильно стуча донышками. Выпили они не меньше, чем бывший председатель, но не опьянели, только на покрасневших лицах выступил пот. Изредка старший, Гурий, сердито мигает младшему, Авиве, и тогда тот развалистой медвежьей походкой идет к Вахлаю за полбутылкой водки. Под столом он передает полбутылку среднему, Самону, который умнее и бойчее обоих братьев. Самон незаметно подливает Окулову водку в пиво.

Вид у Окулова очень жалкий. Его курчеватые белокурые волосы развились и прилипли ко лбу тоненькими бессильными змейками; глаза налиты оловянной мертвенностью, красные губы распухли, язык стал неповоротлив. Неверной рукой Окулов ловит на столе стакан, отвратительно морщась, пьет, потом судорожно ловит воздух широко раскрытым ртом. С трудом ворочая непослушным языком, он задает братьям один и тот же вопрос:

— Вы меня за что поите? Я ведь теперь не председатель больше. Вы за что поите? Скажете или нет?

Гурий и Авива испуганно смотрят на Самона. Тот, притворяясь безнадежно пьяным, то откидываясь к спинке стула, то низко нагибаясь над столом, говорит:

— Алексей Митрич, разве мы совесть потеряли? Или мы позабыли, что ты сделал для нас?..

— Э, знаю! — пьяно грозит ему Окулов пальцем. — Зря не будете изъяниться. Опять чего-нибудь замыслили. Вы народ хитрый, зря копеечку не пропоите. — Он икает, покачивается над столом и говорит в жалобном раздумье: — Ну что ж, доедайте!

Он подпирает ладонью щеку и запевает «Долю». Поет уныло, с какими-то очень грустными подвываниями. Но от этого голос и песни звучат особенно задушевно. Поет он про крапиву, про покосившийся крест на могиле бедняка.

Младший вздрагивает и шепчет старшему:

— Сам себя отпевает…

Самон сердито толкает их под столом ногами. Тогда братья начинают неумело подпевать Окулову дурными, фальшивыми голосами.

Оборвав песню, Окулов вдруг закатывается долгим смехом. Он с усилием ловит давешнюю потерянную мысль.

— Хитрите! — кричит он сквозь смех. — А я вот хитрее. Я не только вас, дураков, а и самого законника Игнатку Тараканова перехитрил. Загадку имею — век вам ее не разгадать.

Братья с любопытством хлопают глазами.

— Я вам душу свою вместе с потрохами пропил. Совесть за рюмку в заклад отдал. А загадки не скажу! Отгадайте сами.

— Где уж нам! — угодливо соглашается Самон. — Разве мы отгадаем? У тебя ведь голова. Ты председатель. Дождемся, когда-нибудь сам разгадаешь…

Авива восхищенно подмигивает старшему: умен, мол, наш Самоний.

— Или сказать? — спрашивает сам себя Алексей, уставившись в угол. — А то скажу! — кричит он пьяным, страшным голосом.

Братья молчат.

Окулов припадает грудью к столу и лукаво шепчет:

— Я на сходе каялся. По глупости, думаете, каялся? Нет, нет, — водит он пальцем перед носом, — тут расчет. Я и на суде покаюсь. Чистосердную правду расскажу. Да, пили, крестьян обирали… В руки меня с потрохами богатеи забрали, а я слаб, поддался… Ну, суд, конечно, уйдет, пошепчется в отдельной комнате. Выйдет и скажет: Окулова Олешку, пьяницу, продажную душу, за то и за это — под замок. Но, принимая во внимание его раскаяние, бедность и кулаковскую хитрость, посадить под замок условно… А вам, други милые, припаяют. Что, съели? — Он бурно хохочет. — Выкусили? Вот вам и дурак Олешка Окулов! Ловко?

— Знамо, ловко! — восторженно соглашаются братья.

Один за другим они выходят во двор, будто по нужде, и там совещаются.

— Мало, — угрюмо говорит Самон. — Голова у него все еще варит…

— Как впился-то, черт белоглазый!

— Сами, на свою беду, впоили. Вот поим, поим, а дела не добьемся. Посмеется над нами и уйдет домой на своих ногах.

Возвратившись, Самон ловко затевает с Окуловым спор, что тот, мол, слабее писаря Калдина и не выпьет из горлышка полбутылки водки не переводя духу.

— На что спорим? — спросил Окулов.

— Еще на одну душегубку.

— Ставь! — разошелся Алексей. — Не поспеешь до десяти досчитать, готово будет…

Он с частым бульканьем всасывает полбутылку, словно младенец молоко, и со звоном бросает посудину в угол.

Братья изумленно ахнули, а Окулов начал беспорядочно хлопать пиво стакан за стаканом.

Часам к одиннадцати вечера он опьянел совсем и, истекая слюной, водил сумасшедшей головой по мокрому столу. Все четверо еле выползли из пивной, как угоревшие тараканы.

На улице крепко морозит. Зеленоватая неподвижная луна окружена туманной дымкой. В Усладе тихо, сонно.

В нескольких шагах от пивной Окулов вдруг остановился. Лицо его перекосилось от ужаса. Он стукнул зубами, снял заячий малахай и принялся креститься на луну.

— Братцы! Что это ныне какая луна кривая?..

— Дозрел, как наливное яблочко, — шепнул братьям Самон и вслух ответил Окулову, словно ребенку: — Она, Алексей Митрич, видит, что председатель выпивши на улицу вышел, вот и боится, как бы ты чего не набедокурил.

Они заковыляли на задворки Услады, к гумнам. В темном переулке откуда-то сразу вынырнул человек в кубанке. Он взял Окулова под руку, а братья, обнявшись, с громкими песнями пошли домой.

Окулов обессиленно повис на шее у провожатого. Иногда он таращил на него непонимающие глаза.

— Ты скажи, откуда появился? Фу, какая у тебя мерзючая рожа! Тошнит меня от такой рожи!

— А помнишь, когда ты родился? — спросил человек.

— Нет…

— Ну вот с тех пор мы и подружились. Ты цыгану сказал — лошадь на левую ногу хромает… А цыган тебе: я знаю, как твою бабушку зовут… Собака у меня была… Брось, говорю, пойдем со мной яблоками торговать…

— Ничего не понимаю! — отчаянно говорил Алексей.

— Вот и я тебе то же самое толкую, — убедительно ответил человек.

Один раз Алексей остановился и воскликнул:

— Рогатый! Куда ты волочишь мою душу?

Человек равнодушно объяснил:

— Неудобно мне тебя, Алексей Митрич, по главным улицам вести — народ увидит, скажет: председатель все еще мирские деньги пропивает…

Когда они свернули с твердой дороги в сугроб, человек подтолкнул Алексея вперед и сказал:

— Иди задом наперед и гляди, как я ходить умею…

Окулов пятится, а человек лезет вслед за ним по сугробу на четвереньках, по-собачьи.

На снегу вместе с ними качаются две странные черные тени.

Чуть позже Анка возвращалась домой после занятий с неграмотными. Ей повстречался Ванюшка Чеботарев. Он весел, доволен:

— Первую кадриль, Нюрка, выучил! Слух у меня определенно есть.

— А понятье? — не совсем ласково спросила Анка.

— Ты к чему это? — чуть обиделся Ванюшка.

— К тому, что идти тебе в другую сторону. Чего увязался?

— Эх, — вздохнул Ванюшка, — и что у тебя за характер такой? Видишь… Теперь нам по одному-то ходить не больно ловко. Определенно головой рискуем.

— Ты что же, под мою защиту спрятался?

— Слушай, это уж прямо не по-товарищески! — рассердился Ванюшка.

После хлопотливого дня Анке хочется побыть одной на морозе, отдохнуть. А Ванюшка трещит без умолку. Чтобы спровадить его, Анка объясняет:

— Иди домой. Понимать надо. Еще припутают меня с тобой. Без того говору много.

Ванюшка нехотя поворачивает назад.

— Иди да поглядывай.

— Ну, ну! — весело отзывается Анка. — А ты иди и не оглядывайся…

Безлюдье и тишь кругом. Все замерло на ночь. Лишь где-то редко и размеренно тявкает на луну собака. Ноги слегка гудят, голова тихо плывет от свежего морозного воздуха. Хочется уйти подальше от села, сесть прямо на снег и, запрокинув голову, глядеть в бездонное небо на тихие звездные хороводы.

Анка поворачивает к гумнам, слушает, как крепко хрустит под ногами морозная корка.

Впереди от гуменного плетня отделился человек и пошел наперерез к дороге. Анка вспоминает, как днем, в сельсовете, приятно закружилась у нее голова от первой махорочной затяжки, и ей снова хочется вдохнуть густую, чуть опьяняющую горечь дыма.

— Эй, товарищ! — вызывающе кричит она. — Нет ли закурить?

Человек останавливается на месте, потом бросается обратно к гумну. Трещит плетень, и над головой Анки с визгом проносится обломок кола.

— Ну, ну! Побалуйся еще! — слишком спокойно кричит Анка.

У самых ее ног зарылся еще обломок и обдал лицо брызгами снега. Анка повернула назад к улице и прибавила шагу. Человек припал у плетня. От сознания опасности и собственной смелости по спине у Анки пробегает щекочущий холодок. Чтобы подбодрить себя, она в ногу начала подпевать:

Анка подумала, что у нее, вероятно, сидит сейчас пастух, и почувствовала, как сладко и плавно уходит снег из-под ног.

В избе огонь. Анка тихонько отворяет ставень. Семен виден ей сбоку, — сидит за столом, низко свесившись над бумагой. У него — крепкий затылок и подбритая шея. Он уловил легкий скрип ставня и повернулся к окну.

— Простофиля! — грубовато проговорила Анка через окно. — Тебя так укокошить могут. Прячься скорее за простенок.

Пастух заулыбался и пошел отпирать дверь. В избе, на свету, он пристально посмотрел на Анку.

— Ты напугалась, что ли, чего?

— А что?

— Губы белые, — смущенно сказал Семен, отводя глаза, — и дрожат…

Анка повесила на гвоздь шубку.

— За своими губами гляди. Да не распускай их по каждому случаю. Чай будем пить? — спросила она внезапно потеплевшим голосом.

— Тяжело тебе возиться с самоваром, дай-ка я сам…

Анка на лету перехватила взгляд пастуха, остановившийся на ее животе, и с вызовом сказала:

— Своя ноша не в тягость. — Потом опять смягчилась: — Где уж тебе, овечий телохранитель, еще без воды поставишь.

Она ненадолго ушла в чуланчик, чтобы взять из шкафчика чайную посуду. Вслед ей пастух проговорил укоризненно:

— Не пойму я тебя, Нюрка, сколько ни стараюсь.

Слышно, как у шкафчика тревожно звякнула ложечка о стакан.

— А тебе обязательно все понимать надо?

Семен промолчал. Не зная, чем занять себя, переложил на другое место недописанный акт ревизии, наклонился, подтянул голенища сапог. Анка стоит в чуланчике, повернувшись спиной к дверце, задернутой ситцевой занавеской, держит в руке стакан с блюдцем и не шевелится, будто прислушивается, стараясь угадать, что Семен делает у стола. По-прежнему не оборачиваясь, спросила как бы между прочим:

— Тут без меня учительница не заходила к тебе?

Ответа пришлось ждать не меньше минуты.

— Приходила… в Совет… — Голос у Семена спокойный, без единой посторонней нотки.

— Обо мне спрашивала?

— О тебе?.. Кажется, нет. Впрочем, шутила чего-то. Говорит: «На родины обязательно явлюсь. Пусть Нюра пирог готовит».

— А ты ей что?..

— Я? Что я мог на это? Не у меня же родины справлять. Ну, сказал: «Приходите, наверное, будет пирог». А ты почему так интересуешься?

— У нас с ней одно дело насчет проса затеялось.

— Нет, о просе она ничего не говорила.

Анка принялась расставлять посуду. Гасилин чуть отодвинулся от стола, чтобы не мешать.

Пьют они чай молча. Семен то и дело мешает ложечкой в стакане. Анка пристально смотрит в свою чашку, словно гадая. Вдруг она поднялась, опять ненадолго скрылась в чуланчике, принесла оттуда брюки и положила их на колени пастуху:

— Принимай твою покупку. Это я пошутила, что забыла купить. — Сказала и улыбнулась впервые за весь вечер.

Пастух удивленно рассматривает обнову.

— Вот уж спасибо так спасибо! Или готовые купила?

У Анки от обиды дрожат губы, но она равнодушно отвечает:

— Конечно, готовые! Не сама же буду шить…

Пастух сконфужен своей неловкостью:

— Да, да! Конечно… Спасибо!.. Только не малы ли?

— У меня глазок верный, — задорно говорит Анка.

— Я знаю…

Семен снова берется за недописанный акт, бормочет, ероша волосы:

— Ревизия обнаружила… По части закупок и продажи ревизия обнаружила…

— Что, или не выходит? — Анка подсаживается к нему и угрожающе близко от лица пастуха склоняет голову над листком.

Семен, досадуя, говорит:

— Никак не могу кончить… Понимаешь, Гафарова копнули мы здорово. А вот акт не дается. Пишу-пишу один пункт и никак не могу точку поставить. Неудобно получается. Если я сам свои писания читаю, всё от буквы до буквы понимаю, а когда другие начинают, — ну, скажи на милость, затруднительно!..

— Короче надо писать, — советует Анка, и пряди ее белокурых волос касаются бронзовой щеки пастуха. Она не убирает волос и только еще ниже нагибает голову. — Ну-ка, почитай мне — чего ты написал…

Пастух читает хрипловатым, чуть срывающимся голосом:

— «…Мы, нижеподписавшиеся комиссия — Гасилин Семен, Тулупов Авдей, Спирин Федор, ввиду для выяснения кооперативной работы, чтобы правильность постановки дела, в целях приближения кооперации к беднейшему крестьянству, когда среди членов-пайщиков ходят слухи, что в кооперативе сильны усушка и утечка, а также председатель — он же закупщик — Гафаров не сдает в кассу остатки авансов, а присваивает их себе, а сын-счетовод это прикрывает, а также потому, что в правление пролезла кулацкая часть, как сам председатель бывший бакалейщик Гафаров и Никиша Каплин, которые раздают товар по родным, по знакомым, а беднякам…»

— Стой! — Анка положила ему на плечо руку.

Семен перевел дух и спросил:

— Поняла что-нибудь?

Анка медленно снимает с его плеча руку, в раздумье смешно морщит переносицу.

— Бестолково написано, криво, вроде как Ванюшка Чеботарев речь говорит: начнет, а потом уведет и сам не знает, про что вначале говорил…

— Верно, — соглашается пастух. — Мыслей у меня много, а вот никак не могу их в кулак собрать: одна на другую набегает, захлестывает…

Анка встает и, широко шагая по горнице, еще увереннее говорит:

— Зря написано, плохо.

— Давай подумаем, может, вместе скорее мысли соберем…

Анка присаживается.

— Ты это лишнее насчет целей разных сочинил…

— Почему?

— Дело ясное без присказок…

Она опять склоняется над листом, и пастух видит, как розовато просвечивает мочка ее маленького уха.

— Черкай все! — приказывает Анка.

— Черкнуть можно, а вот умнее напишем ли?

— Вот до этого места черкай: «Мы, нижеподписавшиеся такие-то, составили акт…» — Она невольно тянется рукой к своему крутому белому лбу и начинает тереть его точно так же, как это делает пастух, когда ерошит волосы. — Как бы это ее?.. — Потом досадливо отрывает руку ото лба и сердито кричит на Семена: — Ты чего уставился, ну? На мне, что ли, написано?! Вот где — на листе написано! Туда и гляди!.. Одним словом, до этого места черкай. А дальше сразу пиши, что нашли в кооперативе.

— Нашли-то мы много, — в раздумье говорит пастух, — а вот как это складно и коротко написать, чтоб другие поняли?

Он вдруг загоревшимися глазами уставился на бумагу, схватил карандаш:

— Есть! Поймал!.. Нижеподписавшиеся составили акт на следующие непорядки… Вот!

— Это подходяще! — веселеет Анка. — Перечисляй дальше, какие непорядки нашли…

Они долго сидят за столом. Выдумывают новые слова, поочередно записывают; иногда одновременно тянутся за карандашом, и тогда руки их соприкасаются.

Наконец Семен разгибает усталую спину и говорит:

— Хватит! Теперь вроде бы подходяще. Завтра перебелю.

Бережно собрав черновые листки акта, он завертывает их вместе с другими бумагами в клеенку и прячет за раструб голенища. Потом довольно откидывается к стене и просит:

— Ну расскажи, как съездилось, что видела и слышала?

— Тут за один вечер всего не перескажешь.

— Всего и не надо, ты — главное…

— Главное?..

И Анка начинает говорить о том, что больше всего запомнилось из поездки. Как волновалась в Стожарах, когда не записала ни строчки из докладов, — теперь эти волнения кажутся ей смешными, — и как помог ей Ситнов.

— Евдоким Федорович? — живо переспросил пастух. — Встретилась с ним? Ну что? Смелый борец, правда?..

— Далеко видит, — согласилась Анка. — Хороший человек, простой. Рубашка такая же, как у тебя, и сапоги тоже, только голенища пониже…

— Он самый, — подтверждает Семен, словно только сейчас убедившись, что Анка действительно видела Ситнова.

Потом Анка передает свой разговор с Парамоновым о том, как лучше распределять урожай в колхозах.

— Об этом селькоре я слышал, — задумчиво отвечает Семен, — беспокойный парень, заботливый… И на чем же вы порешили?

— Ничего не порешили. Он и сам не знает, как быть. Только говорит — воспитывать надо людей, а бездельников стыдить. Вот безрукий Свиридов на мельнице посоветовал нормы вводить, расценки… Да ведь это очень трудно, Семен. Как тут все учтешь? Голова закружится…

— Не закружится, — уверенно говорит Гасилин. — В других делах не кружилась. Привыкнем, подсчитаем… На мельнице, пожалуй, правильный совет дали. Наверное, к тому и придем… А в Ключищи, к Парамонову, обязательно сам съезжу, посмотрю, какой у них распорядок.

Беседа шла спокойно, и на душе у Анки было хорошо. Так бы вот сидела и рассказывала без конца. В горнице тепло, каким-то особенно мирным светом горит лампа. Семен свободно откинулся к стене, словно хозяин в своем доме: сидит и слушает, что говорит жена, вернувшаяся из города. На всю бы жизнь так! И пусть пропадут, сгинут окаянные ночи одиночества, когда, кажется, выбежала бы босиком на снег и закричала бы на всю Усладу: «Тошно мне!» Анка даже зажмурилась. Да ведь нет такого счастья. Хоть и душевный человек сидит, но не хозяин — гость. И она продолжает прежний разговор:

— У тебя, Семен, как-то просто очень получается: подсчитаем, привыкнем… Ты же не счетовод в кооперативе, и речь идет не о приходах-расходах, а о новой нашей жизни.

И Анка хоть и не согласна была с женотделкой Антониной, но теперь, сложив руки на коленях, не сводя взгляда с желтого огня за стеклом лампы, сама заговорила о сказочном городе, освещенном солнцем, куда идут толпы людей.

— …Тут, не знаю, мечтать, что ли, надо, — закончила она. — Ты как-то суховат, Семен.

— Суховат? — переспросил пастух и отодвинулся от стены. — Эх, Анка! У тебя хоть дед был, а у меня — чужая бобылка. Вот и выбирай: мечтать или с кнутом за жизнью гоняться? Не то сказал!.. Бывало, ляжешь на зеленом лужку, котомку с хлебом под голову положишь, взглянешь на небо, на солнышко и скажешь: «Да неужели не для меня все это зажжено?»

Он порывисто нагнулся, выхватил из-за голенища клеенчатый сверток, развернул, поискал в бумагах.

— Вот слушай… На пастьбе этим летом составил…

— Ну как? — спросил он. — Все понятно?

— Это же стихи? — удивилась Анка. — Вон ты какой…

— Чего ж особенного, — скромно говорит Семен. — Акт не получается, а тут легко вышло, от самой души. Как Парамонов, хочу в газету послать. Только не решаюсь.

— Должны поместить. Складно…

— Вряд ли. Это ведь для себя писано.

Вспомнив, Анка раскрыла свою тетрадь, вынула из середины сложенный вчетверо номер «Сарынского знамени», с гордостью показала:

— А меня уж напечатали…

Пастух смотрит на снимок, на Анку, прищелкивает языком:

— Здорово! Похожа… Только черноты лишнего положили. Ты ведь русая… Теперь на весь уезд прославилась. Даже завидно.

— Ну, что моя слава. Я же ничем не заслужила. Вот отец твой прославился. На мельнице, в красном уголке, портрет его висит: во всю стену, в рамке. Однорукий Свиридов говорит: «Зачинатель всей революции в Сарыни». Я слушала — и мне было приятно, Семен.

— Так это же — отец, а не я. Значит, помнят его там?

— Особенно Свиридов помнит. Он просил… — тут Анка запнулась, — просил привет тебе передать. В гости звал.

— Спасибо. Надо съездить, посмотреть, какой у отца товарищ был.

— И еще я узнала, — продолжала Анка, — оказывается, наш Филипп — родной брат мельничного буржуя. Вот как в жизни получается?

— А ты что думала? Тут все в одно скручено…

Пастух встает, ходит по комнате, говорит с ненавистью:

— От дедов борьба идет! Не успокоимся, пока всю эту крапиву с корнем не выдернем, чтобы семя не осталось…

Вдруг он прислушался. За стеной скрипнул ставень. Гасилин вопросительно посмотрел на Анку.

— Ветер, — спокойно говорит она.

Но за окном слышен осторожный хруст. Торопливо шаря за высоким поясом брюк, пастух бросился к двери. В сенях он долго не мог открыть задвижку. Анка выбежала к нему.

— Пусти, сама отопру!

В темноте руки их сталкиваются, переплетаются — одна тонкая, холодная, другая — широкая, теплая, вздрагивающая.

В распахнутую с треском дверь хлещет лунный свет. Никого не видно. Пустынно вокруг. Но когда пастух и Анка подошли к переднему углу избы, то отчетливо услышали тяжелые убегающие шаги. Семен вскинул над головой руки. Вспыхнул синеватый огонек. Дрогнула и разорвалась морозная тишина. Ответно крякнуло бревно в стене избы. Испуганным лаем залились собаки.

— Не застращаете! — крикнул пастух. — Видали не таких!..

Они медленно возвращаются в избу.

— Тебе лучше у меня ночевать, — советует Анка.

— Не боюсь! — возбужденно говорит пастух.

— Да разве про боязнь? Вот чудак. У тебя же не топлено. Вот — на лавке… Придвинь еще стул.

И Анка уходит в чуланчик, шумит за перегородкой юбками.

Пастух проверяет запор, курит, о чем-то раздумывает, опустив голову; потом, не снимая сапог, вытягивается на лавке, положив под голову свернутый пиджак. Засыпает он скоро. Дышит ровно и громко.

На цыпочках Анка выходит из-за перегородки, убавляет в лампе огонь. А затем, загоревшись светлой улыбкой, приносит подушку и осторожно подкладывает ее под голову пастуха.

В связи с последними событиями в Усладе и гибелью Окулова пастух созвал в читальне закрытое собрание комсомольской ячейки. Пригласил и демобилизованного танкиста Гордея Конушкина. Молоденький, но солидный в движениях Гордей сел к столу, положил перед собою лист бумаги и аккуратно заточенный карандаш, приготовясь записывать, что услышит, — вероятно, вот так же обстоятельно он вел себя и на политзанятиях в своей части. Иногда он трогал верхнюю губу — должно быть, ему доставляло удовольствие прикасаться к пробивающимся усикам.

Гасилин так начал свое сообщение:

— Самих нас пока не бьют, хотя и пытаются. Но нам подрезают языки. От врага другого и ждать нельзя. Молиться о помощи нам не пристало, надо браться за дубинки. Мы чувствуем, чья рука подрезает, только схватить не можем. А не схвачен — не вор. Поймать нужно вражью руку — вот первая наша задача!..

После этих слов один из пареньков быстро юркнул за дверь. Конушкин строго посмотрел вслед ему, спросил:

— Это кто такой? Я не всех ребят знаю из подросшей молодежи.

— Петя Лущилин — Корнилов сын, — объяснил Сергунька Дерябин.

— Он что же, на время отлучился или как? И почему не попросил разрешения?

— Думаю, что на сегодня не вернется, — сказал Сергунька.

— Он пугливый очень, — добавила Груня Пилясова, сидевшая рядом с Сергунькой. — Вчера мы, девчата, забоялись с посиделок в колодец за водой идти. Просим: «Петя, проводи». — «Нет, говорит, нынче по ночам страшно стало».

Конушкин молча вышел из читальни. Вскоре, вернувшись, сообщил:

— Не обнаружил. Трус — бойцам не помощник. Без труса людей не меньше, а больше.

Семен продолжал:

— Силаевскую шайку из Совета мы вышибли. А вот властью распорядиться как следует еще не умеем. Пришло время понять себя властью!

— Объявить Усладу на военном положении — и дело с концом, — предложил Ванюшка Чеботарев. — А кулаков посадить в холодную, как заложников.

— Нет! — Пастух хлопнул ладонью по столу. — Перехватил ты, Ванюшка. Любишь ты перехватывать… Я план один составил. Какой — пока промолчу. Плохо вы, ребята, умеете секреты держать, приходится временно молчать. Вот посоветуюсь с вновь прибывшим кандидатом партии товарищем Конушкиным, тогда будем проводить план. А в это время за Филиппом надо строже присматривать…

— У него новый работник появился, — заметил кто-то из комсомольцев.

Но Гасилин не придал значения этому замечанию — мало ли у Силаева перебывало батраков — и закончил свою речь:

— Такова на сегодняшний день картина.

Слово попросил Конушкин. Держа перед глазами лист бумаги, он говорил:

— Вот я выслушал и записал все происшедшие высказывания. И все же картина мне на сегодняшний день не ясна. Зря горячился здесь товарищ Чеботарев. Что значит объявить Усладу на военном положении? Это значит — назначай военного коменданта местности. Нет у нас такого права. Я прошу докладчика объяснить, как в Совете по-законному распоряжаются властью? Если его план — временная тайна, пусть молчит. Но желательно выслушать о других принятых мерах.

— Есть такие меры, — вспомнил пастух, — только я позабыл сказать. Например, уволен мельник Емельян Сосипатров.

Семен уже понял, что Конушкин — человек требовательный, ему подавай не слова, а факты. Он готов помочь в деле, но и с других спросит.

— Правильный поступок, — одобрил Гордей. — А что творится в кооперативе?

— Наша ревизия нашла там жульничество, как на ладони. Председателя кооперации Гафарова тоже надо немедленно гнать.

— И это верно.

— Нет, не верно! — вдруг возразила Анка.

Она поднялась с места. С ней творится сегодня что-то неладное: стоит и покачивается, кусает губы, говорит с трудом.

— Почему так находите? — спросил Конушкин.

— Прогнать недолго, а торговать кто будет?

— Что же, по-твоему, воров держать? — загорячился пастух.

— Не надо держать. А все-таки кого за прилавок поставим? Завтра же по всей Усладе женщины крик подымут: вешать и мерять не умеете.

— Она права, — указал Конушкин пальцем на Анку. — Присоединяюсь.

Собрание стало в тупик. Кем заменить Гафарова? На мельнице проще, там старший рабочий вполне справится, а торговлю знает во всей Усладе только Гафаров.

— Что же ты предлагаешь? — нетерпеливо допытывался пастух.

— Ничего не предлагаю, — медленно проговорила Анка. — Я только ставлю на обсуждение. Думайте.

Она село на место, тяжело дыша, согнувшись, почти припав грудью к столу. Семен так занят собранием, что не замечает странного ее поведения.

Неожиданно выручил Ванюшка Чеботарев. С выражением отчаянной решимости на своем веснушчатом, птичьем лице он сказал:

— Может, я очень смел, пусть другие поправят… Уроки с Андрюшкой Зыковым у меня скоро кончатся. Гармошку я почти что изучил, скоро освобождаюсь…

— Да брось ты с гармошкой, — сердито прикрикнул пастух. — Переходи к делу.

— Перехожу… Не знаю, позволяют ли правила… Одним словом, — если по акту Гафарова продолжать преследовать, но на работе временно оставить, а к нему для обучения торговой хитрости приставить молодого комсомольца? Выдвигаю свою кандидатуру. Чувствую, у меня дело пойдет на все сто процентов.

Гасилин сразу повеселел:

— А ведь подходяще будет! Ванюшка справится, он арифметик. Исчерпан вопрос.

— Минутку, не исчерпан, — остановил въедливый Конушкин. — Опять возвращаюсь к распорядку властью. Завоеванную власть полагается укрепить экономической силой. Мало кулака распатронить. Надо прикончить с крестьянской бедностью. А прикончить ее можно только в артели. Так учит командование. Наш председатель Совета не торопится открыть организационное собрание желающих. А комсомолец Сергей Дерябин плохо разъясняет своему отцу…

— Разъясняю, — с обидой сказал Сергунька.

— И что же вы разъяснили?

— С матерью советуется, с соседями.

— Удовлетворен, — закончил Конушкин, — только пусть поторопится, народ взволнован.

Отпустив комсомольцев, Семен задержал Конушкина и сказал ему:

— В план свой я думаю вовлечь еще одного верного человека: того же Самсона Дерябина.

Конушкин чуть поморщился, но все же согласился:

— Не возражаю, если заслуживает.

— Тогда пошли!

Втроем они закрылись в боковушке при сельсовете. Пастух положил обе руки на костлявые плечи Дерябина, крепко сжал:

— Хоть ты и беспартийный, но душа у тебя в основном правильная. Решили мы с Конушкиным тебе довериться… Как думаешь, что делать будем? Нас бьют, а мы все еще кулаками машем…

Дерябин качает головой, лезет в карман за подаренной Анкой махоркой.

— Видно, приходится их через коленку гнуть, чтобы хряснуло. Только — умело надо, тонко. А то знаешь как бывает, когда дугу гнут: вырвется конец — и хвать тебя по зубам.

— Тонко, тонко! — подтверждает Семен. — Умно ты рассуждаешь. Значит, так: опишу я подробно в бумаге, что знаем и в чем подозреваем, и направим с бумагой надежного посланца в волость, к Евдокиму Федоровичу Ситнову.

— Вопрос — кого послать?

— Никому из нас троих уезжать в такие решительные дни нельзя. Вся наша сила должна в сборе здесь быть, чтобы врага держать в узде. Без кого-нибудь из нас враги такое могут сотворить, что после и не расхлебаешь. Они только и смотрят — нет ли где слабины, не зазевался ли на своем посту человек.

Дерябин задумчиво пощипал бороду и твердо сказал:

— Федосеича!

Пастух пожал ему руку.

— Верно! Угадал! Не зря меня тянет к тебе. Одной дубинкой сразу трех зайцев убьем: и последнего языка с лишних глаз ушлем, и бумагу он в волость доставит, и Филипп при нас пошевелиться не посмеет. Утречком готовь Федосеичу подводу.

Самсон испуганно замахал длинными руками:

— Золотой орел! Всю тонкость погубишь. Тут подводчика путать нельзя. Завтра вся деревня затрубит: Федосеич лет пятнадцать никуда из Услады не отлучался и вдруг поехал, да еще на казенной подводе. По какому такому делу? И пойдет… Нет, не годится. Пусть пешком идет…

— Пешком? — удивился Конушкин. — В такую даль — и старику пешком?.. Не советую.

— Да ты не знаешь, что это за ходок! — вскричал Дерябин. — Самолет, а не старик! Дойдет!

Конушкин застегнул выскочивший крючок на шинели и, обдернув полы, вдруг решительно заявил:

— В общем, план мне не подходит.

— Почему?! — так и вспыхнул пастух. Ему начинало не нравиться, что этот парень уже несколько раз поправлял его.

— Объясните мне, что происходит? — спросил Конушкин. — В собственном доме мы находимся или в каком другом государстве? Ну, вижу, силен здесь кулак. Так чего же скрытничать? Ломи напрямую, поезжай открыто. Так и так — везу преступные факты. Что у нас, армии не хватит на такую смелость? Прямо-таки обидно!..

Пастух подскочил к нему:

— Не один ты в армии был! Неужели я должен тратить лишние слова — все с начала объяснять? Сам изучи местную обстановку.

Конушкин поднялся со стула навстречу Семену — низенький, но прямой, крепко сбитый, — вытянул по швам ладони:

— Ну, друг Гасилин, нас тоже кое-чему учили!

Дерябин стал между ними, раскинув коромыслом длинные руки.

— Орлы! А прыгаете, как петухи. Сема, не горячись. И ты, парень, сядь. А когда сядешь — поймешь. У них — законник Игнашка Тараканов. Все шито-крыто, верхом на палочке не подъедешь. Прямо только медведь ломит. Преступные факты, говоришь? С этими фактами Олешка Окулов в колодце утоп. Он мог бы открыть про всякие их ночные умыслы. Что у нас против них осталось? Казенного бычка съели? Эка видимость! Ну, мельника сняли. Ну, Гафарова притянем… Милый, ты скажи, нам простых жуликов хватать или политику проводить? Ага, политику! Так тут надо с подписом… Верно, Сема, я понимаю?

Пастух обрадовался этой поддержке:

— Верно, золотая твоя голова!

Конушкин уже остыл и спокойно, словно сам с собою, рассуждал:

— Может, проводить мне дедушку?.. Сколько на это понадобится? Три, а то пять дней. Нет, невозможно в такое время народ покидать. Весной пахнет. Надо твердить и твердить об артели, пока люди разогрелись…

Обеими руками он поглубже надвинул буденовку и сказал:

— Ладно! Принято решение. Присоединяюсь! Худо ли, хорошо ли — вместе отвечать будем.

— Всё поровну разделим! — отозвался пастух. — Ты, видать, мужик твердый… А теперь не мешайте мне — писать засяду…

Выбравшись от Гафарова, пастух в темноте прямиком лезет через сугробы, возбужденно разговаривая сам с собою:

— Ну и шкуры собачьи! Вот так шкуры! Надо же было такое придумать! Подозревал, что они Тулупова купили, а сам чуть в лапы им не попался. Ах, дурак, дурак! Пойду послушаю, чем они дышат… Вот те послушал! Ах, баран, баран! В три кнута тебя хлестать надо! Хлестать да приговаривать: «Не умничай без толку! Не шляйся по чужим дворам!»

Он осторожно, стараясь не скрипеть снегом, обходит вокруг Анкиной избы. Ставни плотно закрыты, но в щели струится желтый свет. Семен опускается на свое уже привычное место — на завалинке возле глухого простенка.

Анка неслышно вышла на крыльцо, тихо спросила:

— Кто тут сидит?

Пастух испуганно вскочил с завалинки. От крыльца слышится ласковый смех, знакомый грудной голос:

— Все сторожишь, Семен? Все ходишь? — Анка вступает в полосу света, пробивающуюся сквозь ставень, протягивает руку и зовет: — Пойдем в избу… Не греми сапогами, — шепчет она в сенях, — разбудишь… Ты чего, Семен, так сторожишь меня? Шагай же через порог! Или забыл, как дверь открывается?

Вот они и в избе. Семен недоверчиво озирается. Все по-старому: синенькая скатерть на столе, стопка книг и тетрадей, белая занавеска на окне. Ах, как давно он не был здесь! В правом углу, рядом с Анкиной кроватью, — зыбка, занавешенная цветастым пологом.

Анка тронула пастуха за плечо.

— Чего оглядываешься? Не узнаешь? Вот уж и краснеть начал. Знаю, знаю, что скажешь…

В голове у Семена гудит; сердце не поймешь: или готово остановиться, или вот сейчас задушит тяжкими, короткими толчками. Пастух обессиленно опускается на лавку, промолвив:

— Анка! Эх, Анка!..

— Ну, ну, молчи. Все понятно. Садись вот сюда, поближе. А мне лежать надо…

Она берет стул, придвигает его вплотную к кровати. Сама же, морщась и улыбаясь, осторожно ложится, оправляя на коленях платье. Изменилась Анка: черты бледного лица стали еще тоньше, глаза еще шире.

— Ты чего, Семен, не появлялся? Боялся? Ладно, молчи. Я ведь слышала твою ходьбу около избы, только подняться не могла. Ты зря, Семен, сторожишь: у меня все время тетка Павлина была, а двух таких обидеть, это — шалишь! — Она смеется и берет руку пастуха, не отпускает. — Ах, Семен, Семен, какой ты добрый, какой умница! А я ка-кая! — Слово это она произносит нараспев и морщится. — Я совсем на тебя не похожа. Все больше о себе думала, а не о других. Не перебивай, слушай…

Она бродит глазами по стенам, потолку, вдруг приподнимается на локте.

— Я тебе знаешь что скажу! Я теперь лучше стала. Вот как побыла в городе на съезде, увидела, чем там люди заняты, и с тех пор о себе меньше думать стала. — Помолчала и добавила: — Ну, и ты помог. Ты ведь как?.. Вперед глядишь, веришь, не сомневаешься… Ах, Семен, если бы все были на тебя похожи!

Пастух не узнает ее — и вправду другая стала, — жадно слушает каждое слово. А у Анки пробивается розовый несмелый румянец на бледных щеках. Она горячо жмет Семену руку и нетерпеливо спрашивает:

— Ты мне расскажи, что в Усладе нового? Павлина делилась кое-чем, да сама знает мало.

Теперь Семен держится смелее, свободнее. Он говорит Анке о приезде геологов, об увольнении мельника, о комсомольской вечеринке, о том, что Ванюшка Чеботарев хорошо играет на гармошке и неплохо начал разбираться в торговых и счетных делах кооператива, что Ванюшку вообще недооценивали, он только с виду такой суетливый, а на самом деле сообразительный парень, честный и преданный. Пастух старается сообщить только приятное, но молчит о сегодняшнем случае в доме Гафарова, о своем беспокойстве за Федосеича, чтобы не расстраивать Анку, — пусть хорошенько выздоровеет, потом сама все узнает.

Она слушает, счастливо улыбается, порою не удерживается и перебивает восклицаниями: «Неужели за нефтью приехали?! Так скоро?..», «Да, да, Ванюшка золотой парень!»

Потом Семен начал рассказывать о поездке в Ключищи. Тут Анка забеспокоилась:

— Что там? Как живут?

— Не совсем еще ладно живут. Не сразу. Понятия у людей мало: одни работают, другие к дележу стараются поспеть.

Анка сказала со вздохом:

— Вот я боюсь — и у нас так случится.

— Конечно, случится, — согласился Гасилин. — От этого первое время не уйдешь. Ты послушай Конушкина. Он не боится. И я не боюсь. А вы с Парамоновым зря испугались. Ну, заведутся пять-шесть лежебок. Эка беда! Растолкаем. Народ сильнее.

— Не понимаю, — досадует Анка. — Чего им на боку валяться, если за себя им надо хлопотать?

— Эх! — с досадой воскликнул пастух. — Ты на земле живешь или в сказке? Как бы тебе объяснить?.. Ага, вот, к примеру, Терентия Пазухина знаешь?

— Знаю.

— Для кого он целый век спину ломал? Для Филиппа. Сладко на чужой десятине костями трещать? Ого, слезами и злостью изойдешь! Вот Тереха и норовил: чуть заглядится хозяин — сейчас же под кустик, в холодок. Привычка!

— И ты думаешь, отвыкнет?

— Обязательно! Где добрым словом усовестим, где примером… А уж если не захочет…

— Что тогда?

— Гнать! — жестко сказал пастух. — Гнать без возврата. После Филиппа и Каплиных самый вредный паразит нашему делу — это грач на пашне: ты сей, а я зерна подберу. Чем он лучше Силаева?

— Все-таки жалко будет прогонять, — сомневается Анка. — Куда он пойдет?

— Жалко! А если палец гниет — остальным четырем тоже пропадать? Отрубить и бросить. Лучше один раз боль перетерпеть, чем всей руки лишиться.

Анка молчит, думает; на лбу у нее легли две неглубокие вертикальные морщинки — одна покороче, другая подлиннее.

— Ты прав, Семен, — со вздохом говорит Анка. — И на все-то ты найдешь ответ. А я вот — не могу. Ладно, научусь… Женщины приходят в Совет? Без меня дорогу не забыли?

— Куда там! Отбою нет, табуном идут… Да, вот еще: учительница при школе кружок открыла, там насчет кройки-шитья, что ли…

— Хорошо, это мы с ней вместе надумали. — Анка ворочается в постели, словно стараясь лечь удобней. — Вот бы еще эти… как их? Фу-ты! На съезде о них говорили… Ясли! Верно?

— Не все сразу, — пастух озабоченно потирает щеку, — деньги нужны. Нет денег!

— Скорее бы подняться, — шепчет Анка. — Дела-то, дела сколько, Семен!

— Дела много! — повторяет за ней пастух. Он вскакивает, ходит по горнице. — А людей мало! А время, Нюрка, мчится все вперед! — Он хрустит на ходу пальцами сцепленных рук. — Разве мы думали, разве чаяли!.. От кнута, от овечьих подпасков — к государственному делу!.. — Семен подбегает к окну и в восторге кричит сквозь стекла в ночную темь, в снежные разливы на улице: — Сделаем! Своротим! Вывезем! — Он стукнул кулаком о подоконник. — Не пугай! Не из робких. Нас — сила!

— Семен, — зовет Анка, — ты уймись! Чего разошелся?

Он снова придвинул свой стул к кровати.

— Я уж такой, без крика не могу! На пастьбе, что ли, привык. А в селе все молчишь, везешь, потом прорвет — кричать хочется. Одни себя выпивкой бодрят, другие — сном, ну а я, наверное, голосом. Так вроде лучше дело идет.

— Может, и так, — соглашается Анка. — Семен, я все хочу спросить: скоро ли сбудется?

— Что?

— Да вот хлопочем, ночей не спим… Для чего? Чтоб радостей было поровну. Скоро ли всех радостью наделим? И хватит ли ее?

Пастух что-то прикидывает в уме, шевелит сухими, обветренными губами и отвечает с каменной уверенностью:

— Через десять, самое большее через пятнадцать лет непременно сбудется. А радости нашей хватит на всех людей, про запас останется.

— Откуда ты все знаешь? — удивляется Анка. — Из книги, что ли, какой вычитал?

— Чувствую!

— Через десять — пятнадцать… — повторяет Анка. — Значит, мой-то, — чуть улыбнувшись, она кивнула на зыбку, — к самому счастью поспеет. Да и мы еще не состаримся… Ты знаешь, Семен, как я его назвала? — И, не дождавшись ответа, сказала: — Садофом… Это в честь твоего отца. Пусть будет такой же борец.

В зыбке завозился и тоненько всхлипнул ребенок. Анка встрепенулась, взялась за ремень, качнула зыбку. Детский слабый плач и поскрипывание ремня как бы пробудили Семена от сладкого забытья. Низко свесив голову, он теребит узкий поясок на косоворотке. Анка ничего не замечает, — когда ребенок умолк, она тихо позвала:

— Семен, слышишь?.. Я бы хотела немного о старом поговорить…

Не поднимая головы, пастух еле слышно ответил:

— Прошлой весной, Нюрка, я тебе все сказал, что хотелось. А нынче осенью ты сама меня предупредила, что все переговорено. Зачем же прежнее ворошить?

— Ох, какой ты злопамятный, Семен! Время идет, а люди растут. — Анка с хитринкой поглядела на пастуха, продолжила: — И ум у людей растет. Понял? А ты все сердишься. Ты на что сердит? Молчи, знаю! На то, что я учительнице сболтнула?..

— Никакой учительницы я не видел! — сейчас же перебил Семен. — Ни о чем с ней не говорил. И больше об этом никогда не вспоминай.

— Вот гордый какой! Пусть не видел… Я хотела добавить, что не только ум, порою и сердце у людей меняется…

Пастух вскочил:

— Нюрка, ты что сказала?!

— Сядь и слушай, — строго остановила она. — Я еще ничего не сказала. Вот… Я знаешь как о тебе раньше думала? Семен — сердитый человек, жесткий. В нем характера еще больше, чем во мне. Несчастная та девка, которая с ним судьбу свяжет. Он из нее сторожа, кучера и подметалу сделает, а сам хозяином будет. Я думала: если бы мне пришлось… Ты не красней, Семен, не двигайся. Я это только к примеру говорю. Ты запомни — к примеру! Я думала: если бы мне с ним пришлось… Да сядь же, Семен! Мы бы с ним всю жизнь ругались. Я ведь дворничихой никогда не буду. Я на тебя злилась и боялась. Понял?..

Примиренно улыбаясь, она закидывает руки за голову. Широкий рукав сползает до самого плеча и открывает полную руку, темное углубление под мышкой и краешек набухшей левой груди, цвета чуть-чуть затопленного молока.

Задержав дыхание, пастух отвел в сторону глаза и горько промолвил:

— А тут Яшка… Добрый парень, обходительный…

Анка рассмеялась:

— Я же только к примеру сказала! Ну да, Яшка… Глупость… Целое лето никого не видела. Он такой несчастный был. А ты знаешь, Семен, если девка пожалела, значит, и своего ей ничего не жалко… Он никогда бы не добился, если…

Анка вдруг умолкла, удивленно и недружелюбно в упор глянула на пастуха. Он дышит тяжело, на лице играют красные пятна, вот-вот у него вырвется крик злобы и боли.

Анка садится на постель, поджав ноги, и отчужденно говорит:

— Иди, тебе домой пора.

Он не шевелится, только скулы на лице двигаются.

— Иди, тебе приказано! — повторяет Анка. — Ты зачем пришел? Тебя кто просил? У меня дитя грудное! — жестоко заканчивает она.

Держа руки в карманах, Семен встал, прошел к двери. От порога, не оборачиваясь, глухо проговорил:

— Давай так условимся: я не слышал, в чем ты мне о Яшке призналась, а если и слышал, то позабыл. Скажи… Раньше ты про меня плохо думала. А теперь по-прежнему думаешь иль по-новому?

— Уходи! — уже кричит Анка. — Ты завистник и злопамятный человек!

В сенях пастух стоит и ждет: может быть, Анка окликнет его. Но она не выходит даже запереть сеней.

По селу горланят петухи. Моросит не то снег, не то дождь. Опустив голову, пастух медленно идет домой.

В хибарке у пастуха сидит Евдоким Федорович Ситнов. Он уже разделся, как у себя дома, остался в незастегнутом пиджаке, в синей косоворотке, подпоясанной крученым поясом с кистями, листает подвернувшуюся на столе книгу. Ситнов встал навстречу пастуху, первый протянул руку с широкой, короткопалой ладонью:

— Здорово живешь, Семен! Хлебосольно живешь — не запираешься, заходи кто хочешь.

— Добра не накопил, чтобы запираться, — сказал Гасилин. — А канцелярию всю с собою таскаю. — Он хлопнул себя по голенищу, откуда выглядывал край клеенчатого свертка.

Ситнов оглядывал убогое жилище, и пастух вместе с ним переводил глаза с предмета на предмет, испытывая неловкость за неприглядность обстановки. Он будто впервые увидел непокрытый, щелястый, колченогий стол, маленькое, словно в черной бане, давно не мытое оконце, самодельный топчан, прикрытый серым грубошерстным одеялом. Несколько минут они в молчании стояли рядом: один высокий, смущенный, угловатый, с усталым и небритым лицом, другой значительно ниже ростом, но более подобранный, как бы привыкший, сам того не замечая, согласовывать внешние спокойные манеры с ходом своих мыслей. И все же они походили друг на друга. Дело тут было не в похожей одежде, а в том, что пастух безотчетно перенял и повторял на свой лад некоторые характерные жесты и манеры Евдокима Федоровича.

Ситнов потрогал мочку уха, переступил с ноги на ногу, проговорил, отделяя каждое слово:

— Зовешь ты людей к новой жизни, горячо зовешь. Но вот зайдет кто-нибудь к тебе, посмотрит: «Э, брат, да ты в собственной конуре порядок не умеешь навести. Как же я тебе поверю?»

Семен взъерошил жесткие стрижки волос.

— У меня почти что никто не бывает.

— Вот и зря! Пусть бывают. Да чтобы после первого раза еще захотелось прийти.

— Я и сам редко домой заглядываю, — пробормотал пастух. — Некогда.

— А может, оттого, что не тянет? Как вспомнишь все это, — Ситнов коротким жестом обвел хибарку, — так и подумаешь: переночую у соседа. Ты что же, голова, коммунизма ждешь? Чтобы сразу во дворец въехать? Нет, сначала давай в своих хатах приберем. Мы не в рабфаковском общежитии. Да и там теперь заставляют полы мыть.

Ситнов сдержанно усмехнулся, вздернув верхнюю припухлую губу, качнул головой, словно осуждая себя за все сказанное.

— Гость нынче пошел! Явился, разругал хозяина. Ты не обижайся. Я ждал тут тебя, вспомнил, как сам живу… Половину своих слов к себе отношу… Ну, сядем, Семен. Давно не видались. Чем порадуешь?

Пастух сразу же спросил о том, что его встревожило, как только увидел Ситнова:

— Письмо получили мое?

— Спасибо. Подробно пишешь. Успенцева ты правильно разгадал. Из партии мы этого простуженного поповича выгнали. И не только за то, что происхождение скрыл. Хуже, Семен. Гораздо хуже! Понадобилось врагу и в нашу Стожаровскую волость пролезть. Всюду лезут, где щель увидят… Еще в губсовпартшколе спутался Успенцев и с правыми и с троцкистами. И черт его знает, с кем он не якшался! Переписку вел, задания получал…

— Ах, гад! Ах, змей! — восклицал пастух. — А я с ним перед его отъездом помирился, руку ему жал. Тьфу! Так и хочется руки сейчас вымыть.

— Да в рукомойнике воды нет, — опять усмехнулся Ситнов. Но теперь это была злая, жесткая усмешка. — Только ли ты пожимал? Не один раз я благодарил эту сволочь. За что, думаешь? За успешное выполнение заданий волкома! Враг опаснее и хитрее, Семен, чем мы, простаки, думаем. Ваш Силаев и другие, ему подобные, не столь уж страшны сами по себе. А вот когда им успенцевы прямую цель какую-то покажут, идейку в черную душу вдохнут, тут они зерно в своей злобе находят, начинают не в одиночку шипеть, а друг друга искать. Начинают селькоров по голове кирпичом бить, шахты взрывать…

Пастух слушал сцепив зубы. Многое из того, что услышал от Ситнова, он и сам раньше понимал. Но сейчас борьба усладовской бедноты с Филиппом Силаевым и его приспешниками приобретала в глазах Гасилина иной, уже государственный смысл. И Семену тем более хотелось скорее узнать о том, что так мучило в последние дни.

— Я о другом письме говорю, Евдоким Федорович.

— Напомни.

— Наш сторож Федосеич был у вас?

— Да ты объясни сначала, что за письмо, — заметно раздражаясь, перебил Ситнов.

Стараясь не выдать тревоги, Семен рассказал о посылке Федосеича, не скрыв и своих споров с Конушкиным. Ситнов молчал, перебирая кисти крученого пояса, — моложавое, круглое лицо его как бы постарело, яснее обозначились синеватые крапинки на щеках и крутом лбу. Молчание было долгим. Пастух, следя за движением коротких пальцев Евдокима Федоровича, перебирающих кисти, начал без нужды передергивать свой узкий ремешок.

— Очень важное письмо, — наконец промолвил Ситнов. — И признаться, я не думал, что у вас так остро обстоит. Хитро они действуют, умно. И действительно, не сразу их за руку схватишь. — Он поднял голову, резко отбросил кисти. — Что ж, Семен, — ум на ум, хитрость на хитрость. Не впервые, а?..

— Не впервые, — повторил пастух, пытаясь говорить как можно тверже, хотя внутри у него все дрожало.

Ситнов встал, прошелся, поскрипывая сапогами, остановился около закопченной, давно не беленной печурки.

— Письмо придется тебе переписать… Никакого вашего Федосеича я не видел… И перепиши сегодня же, — утром я в Ключищи переберусь.

— Перепишу, — сказал Семен, еле шевеля занемевшими губами.

— И в борьбе с хитрым врагом, — беспощадно продолжал Ситнов, особо четко произнося слова, — ты в данном случае нужного ума не проявил. Я склонен поддержать Конушкина. Видать, парень более современный. Чует нашу силу. А ты действовал кустарно, излишне хитрил, секретничал. И верно, чего было проще: дать старику для безопасности провожатого или самому поехать…

— Ну как я мог Усладу беззащитной оставить?! — в отчаянии произнес пастух.

— Да ты пойми! — вдруг закричал от печки Ситнов, все время перед этим говоривший, по своей привычке, вполголоса. — Пойми! Уж если они где и могли действовать более нагло, так это в чистом поле, а не в селе — на людях.

Гасилин смолчал. Это простое соображение не пришло ему на ум, когда посылали Федосеича. Да и страшно было оставить Анку одну. И сейчас самые ужасные догадки рождались в его разгоряченном мозгу: если что случилось, — как мог узнать Филипп или кто другой об уходе сторожа? Больше для утешения себя пастух проговорил:

— Старик чудаковат… Где-то по дороге в Стожары у него есть дальняя родня. Мог завернуть и загоститься. Да и распутица нагрянула. Разлился какой-нибудь овраг, Федосеич и двинулся в обход за семь верст с крюком. Сейчас вы, Евдоким Федорович, здесь, а он, возможно, в Стожарах.

— Вернее всего, что так, — успокаиваясь, согласился Ситнов. — А тебе урок: не умничай сверх меры, смелей поступай, решительней. Чтобы припугнуть врага, не худо и в открытую нашу силу ему показать… Все учу! — опять рассерженно вскричал секретарь. — А сам сколько спотыкаюсь! Поди ты, угадай наперед — умно сделаешь или глупо? Борьба — живая жизнь. Верно, Семен, а?..

— Верно, — уже бодрее ответил пастух.

— Значит, не будем падать духом, друг! Письмо, на всякий случай, повтори. Пришлю я сюда человека, распутает он ваш клубок.

— Опять из милиции? — спросил Гасилин. — После смерти Окулова приезжал тут один гусь в шапке.

— Что наша волостная милиция, — поморщился секретарь. — Только и умеют самогонщиков штрафовать. Да и то не всегда штрафы государству в карман попадают. Нет, серьезного человека пришлю, доверенного. Держись, друг! — Говоря это, Ситнов как бы и сам себя подбадривал. — Через годик-другой мы всем этим Силаевым так по морде двинем, что зубы дождем посыплются. Чую, к этому дело идет. Так что — сжимай крепче кулаки. Конечно, не одни кулаки решают. Под нашу силу надо хозяйственный фундамент подводить. У вас как с артелью?

— Сегодня как раз Конушкин организационное собрание проводит. — Пастух глянул за оконце, на улице уже смеркалось. — Пожалуй, время идти.

— Вот удружили! — окончательно повеселел Ситнов. — В самый раз я приехал. Посмотрим, что за Конушкин. Кстати, — продолжал он, надевая черное поношенное кожаное полупальто и затягивая пояс, — теперь вас двое кандидатов, да из комсомольцев, наверное, кое-кого следует перевести, вот эту, что на съезде была. Воеводину… Не пора ли вам, братцы, кандидатскую группу оформить?

— Вы думаете, можно? — В груди у пастуха будто звонкая птица запела. В Усладе — своя организация! Совсем по-другому дело зашумит. А то — все большие и малые заботы несешь только на своих плечах, словно мешок с камнями тащишь.

Ситнов, как бы откликаясь на его мысли, сказал:

— Так вам способнее будет. Пять деревьев вместе — уже роща, не всякому ветру поклонятся. Ну, пошли.

И Семен с облегченным сердцем поверил, что все будет хорошо. Федосеич, конечно, вернется. Он из осторожности направился в Стожары какими-нибудь окольными путями или встретил разлившийся овраг и разминулся с Ситновым.

По дороге пастух забежал к тетке Павлине и попросил, чтобы она скоренько навела в его избенке порядок.

По уговору, Федосеич, соблюдая полную осторожность, должен был отправиться в Стожары утром в четверг, затемно. А он вышел в пятницу, после завтрака, когда уже рассвело.

В Стожары из Услады ведут две дороги: одна главная, «столбовая», хотя вдоль нее никаких столбов — ни верстовых, ни телеграфных — нет, а только понатыканы вешки, другая вьется по правому берегу Кубры. Эта дорога более короткая, но почти не наезженная, пользуются ею только любители быстрой езды. Федосеич, преследуя свой умысел, двинулся берегом речки.

Правым крутым берегом Кубра обрезает усладовские гумна около самого села и тут же, за гумнами, вливается в Волгу. Речка не широка, но местами, на яминах, дно у нее глубокое; вода в ней холодная, родниковая; течение быстрое, на крутых сувотях и водоворотах не замерзает даже в самые жестокие морозы; зимою над полыньями всегда курится тяжелый, седой туман.

В коротком чапане, ловко подпоясанном свежей мочальной веревкой, в новых лаптях и плотнехонько пригнанных онучах, Федосеич, очень похожий на тяжелый, аккуратно связанный сноп, шагает неторопливо, размеренно. В Усладе солнце уже пахнет весною, а здесь, по берегам Кубры, еще лежат глубокие снега, чуть тронутые желтоватым тлением. От речки тянет резким, недружелюбным ветерком.

Идет сторож не оглядываясь, подбадривая себя свистящим говорком:

— Тю-тю!.. Силы беречь надо. Бежать придется, может, пять верст, а может, десять — скоро они не отстанут, если уж погонятся. Пойду шажком — силы останется больше…

На реке между высокими берегами — покой и тишина. Склизкая подмерзшая дорожка извивается вместе с Куброй.

— Я вам покажу… тю-тю!.. как Федосеич бегает! В пот вгоню!

Сторож представляет, как, ругаясь и задыхаясь, бессильно упадут на снег бегущие за ним преследователи, и совсем веселеет. Он даже решился оглянуться назад через левое плечо.

— Не видать. Видно, раздумали или испугались. А то бы пошли. Отчего не пойти? Ведь самолично понять вам дал, что в дальний поход направляюсь. Чего же еще? Думаете — дурак, в открытую пустился. Сами в дураках останетесь. Ни шута не видать.

Короткий зимний день. Солнце уже начинает припадать к горам. На реку с берегов падают темные тени. По склонам оврагов лежат отражения солнечных лучей, похожие на застывшие красные ручьи.

— Скоро лес! Лесом я плохой бегун. Однако померимся, если чего…

Федосеич опять оглядывается. Позади — пустынная снежная дорога и знакомая далекая усладовская гора. Сзади медленно ползет низом волна легкого тумана, обещая к вечеру непогоду.

Нечаянно Федосеич посмотрел на левый берег Кубры.

Там, верстах в трех позади, на снежной целине смутно маячат двое. Вот они остановились. Потом один перешел на правый, Федосеичев, берег. И оба торопливым догоняющим шагом пошли вровень друг с другом.

— Тю-тю!.. — тревожно свистит Федосеич. — На дорогу смотрю, а на тот берег и ума нет взглянуть! Эх, какой дурак!

Он останавливается, подтягивает подпояску, перевязывает оборы на онучах…

Те двое тоже остановились.

— Тю-тю!.. Мы вас сейчас попытаем.

Сторож тронулся очень тихим шагом. Сзади еще больше прибавили хода. Федосеич затрусил мелкой рысцой. Те побежали изо всех сил. Тогда старик последний раз остановился, из-под руки вгляделся в преследователей.

— На левом — Гурий, на правом — Авива. Ну, пошел! Лови! — лихо гикнул Федосеич.

Он сдвинул на затылок ободранную шапочку, глубоко вобрал в грудь воздух и начал ровно семенить ногами, через каждые двадцать сажен прибавляя скорость. Каплины бежали, нелепо размахивая руками, болтаясь из стороны в сторону. За крутым поворотом, когда братьев не стало видно, Федосеич низко пригнулся и понесся во всю прыть — так, что в ушах начал посвистывать ветер. Бежит сторож легко, будто и не касаясь ногами снега. На бугре он остановился, оглянулся и рассмеялся: между ним и Каплиными снова было не менее двух верст.

— Побегайте годочков десять, тогда, может, и угонитесь. Теперь мы… тю-тю!.. отдохнем.

Подпустив преследователей на версту, он постепенно перевел шаг на рысь, потом весело крикнул:

— Аллюру три креста!

Опять пригнулся и понесся. Здесь дорога ровнее — бежать легче. В ста саженях воздвигается черная молчаливая стена леса. Вдруг Федосеич с разбегу остановился, испуганно замер на месте: из лесу вынырнули еще двое и помчались навстречу ему. В заднем Федосеич узнал Самона. Но передний — нездешний. Коренастый, как и братья Каплины, в круглой шапочке, он бежит по всем правилам: голову отбросил назад, грудь выпятил, локти прижал к груди; под мышкой человек держит палку.

Сторож тоскливо оглянулся назад. Гурий и Авива тоже приближаются.

— Тю-тю!.. Как же это? Перехитрили, значит! Все «три святителя» здесь, да еще один на прибавку. Выходит — эти двое только загонщики, а из лесу настоящие охотники. Пожалуй, не попасть мне в Стожары, хоть в Усладу бы вернуться.

Он резко повернул обратно и направился прямо на Авиву.

— От одного вывернусь!

Самон и незнакомый разбежались в разные стороны, метя наперехват. Гурий с левого берега тоже перебежал на правый. Теперь все четверо сжимались в кольцо, Федосеич в середине.

— Стой! — крикнул Авива.

Но Федосеич несется прямо на него. В трех шагах сторож волчком бросился Авиве под ноги. Каплин кувыркнулся через старика и покатился под кручу берега. Гурия Федосеич обошел легко: он обманно метнулся круто в сторону, и, когда Гурий бросился вслед за ним, сторож опять выскочил на дорогу в прежнем направлении. Несколько минут он работал без перебоя ногами…

«Теперь ушел!» — радостно подумал Федосеич и на бегу оглянулся.

Братья отстали, но впереди всех мчался незнакомый в круглой шапочке. У сторожа стало сухо во рту; в висках и груди гулко колотится взволнованная кровь; в ушах стоит шум. Нечаянно на ноге распустилась онуча. Федосеич сорвал ее и отбросил в сторону. Но обора замоталась за ногу, и лапоть поволокся вслед за ногой. Потом лапоть зацепился за случайный пень. Сторож упал. Он оборвал обору и опять облегченно рванулся в бег. Незнакомый теперь саженях в двадцати. Он тоже выбивается из последних сил.

— Уйду, уйду! — задыхаясь, прокричал Федосеич.

Но в эту минуту человек сильно размахнулся и запустил в сторожа железной палкой. Федосеич ткнулся в жесткий снег, ободрав до крови лицо. Услышав позади себя тяжелые настигающие шаги и хриплое дыхание, он поднялся было на четвереньки, но преследователь схватил палку, подбежал и, крякнув, ударил сторожа по шее. Старик завизжал, как заяц, и опять ткнулся в снег. Уже лежащего незнакомый еще раз хватил сплеча палкой по сгибам коленок.

— Караул! — истошно завыл сторож. — Убива…

Подскочил Гурий и с разбегу пхнул его носком сапога по зубам. Сторож охнул и захлебнулся кровавой пеной.

— Мешок, мешок!.. — махнул подоспевшим братьям Гурий.

Торопясь и путаясь, они начали натягивать на старика широкий крапивный мешок. Остатком сознания Федосеич понял горький свой конец. Он произнес слабым, но ясным голосом:

— Что вы, как кошку? Или человечью смерть не можете придать?

Тогда человек в кубанке взял железную палку за тонкий конец, а толстым сквозь мешок ударил Федосеича по лицу. В мешке захрипело. Братья рассыпались в разные стороны.

— Гуляш, брось кровенить!

Но он, широко расставив ноги, начал бить палкой сторожа по голове, примериваясь и высоко занося руку. Мешок дергался все слабее. На нем проступили обильные кровяные пятна. При каждом ударе слышался глухой хруст.

Приблизился Гурий, взял мешок за углы и встряхнул его. Потом собрал край мешка в горсть и завязал веревкой.

— Не волоките по снегу, — вяло сказал Гуляш, — несите на весу.

Он шел сзади и заметал капли крови и следы.

Когда спустились к реке, уже начало смеркаться. Гуляш остановился на краю полыньи и, поглядев на небо, равнодушно проговорил:

— Ночью пойдет снег. — Помолчал, что-то вспоминая, и добавил: — Там лапоть его остался, принесите сюда. Тело не всплывет? — спросил он Самона.

— Нет. Мы наши места знаем. Теченьем утащит под лед, а там пусть всплывает.

Они заправили мешок под лед и толкнули. Вслед мешку о край полыньи плеснулась маленькая волна. Потом все начали мыть лица и руки. Гуляш с сожалением поглядел на липкую от крови железную палку и бросил ее в полынью. Самон полез в карман, вынул червонец и отдал Гуляшу:

— Остальное с Филиппа получишь.

— Полтинник за палку прибавь, — сказал Гуляш.

Гурий заворчал:

— Четвертака хватит.

— Брось торговаться! Я ведь не рядился с вами, сколько верст придется за ним бежать.

Спрятав деньги, Гуляш поглядел на братьев тяжелыми приказывающими глазами:

— Ну, теперь расходись кто куда. В селе чтобы вместе не показываться.

И они разбрелись в разные стороны.

Ночью действительно пошел мокрый, тяжелый снег.

В угрюмом молчании Гуляш сидит за столом, исподлобья взглядывает на Фимку, и через обычную лень и сонливость в глазах его вспыхивает ненавистная усмешка. Угловатый, несуразный, он похож на какую-то злую колючую морскую рыбу, неожиданно вытащенную из глубины на берег.

Фимка лежит в кровати, кутается в одеяло. Занавеска отпахнута, и Гуляш видит круглое, виноватое лицо Фимки, как бы масленое от неостывшего возбуждения.

— Стерва! — горько сказал Гуляш. — В этой твоей бесстыжей безрукавке тебя бы, сучку, выгнать сейчас на мороз, привязать к столбу и облить водой. Так в Сибири делают… Ах, какая стерва! — Он изумленно качает квадратной головой. — Сказала — подумаю, а сама втихомолку ка-акие дела делает! Да в нашей блатной жизни за такие дела из самой последней марухи решето бы сделали… Ай-яй-яй! Честная женщина!

Фимка встает, накидывает через голову юбку, поправляет перед мутным зеркалом волосы. Она садится рядом с Гуляшом на лавку, обнимает его за широкие плечи:

— Ну, хватит! Я больше не дурю. Вижу — твоя сила, твое право. Давай про дело говорить. За твою смелость и храбрость, может, и полюблю тебя. — Вдруг она испуганно взглянула на его сложенные на столешнице руки. — Что это у тебя под ногтями будто кровь?

Гуляш поднял ладони к свету.

— Что это? — вцепилась Фимка в его плечо.

— Утром курицу резал, — усмехнулся Григорий.

Фимка осторожно гладит широкую его спину, потом как бы нечаянно снимает с Григория кубанку и видит: ото лба и почти до самого затылка на голове Гуляша пролегает безволосый шрам, похожий на отвратительный пробор.

— Где это тебя так избедили, несчастный?

— В Сибири, по коневому делу…

— Лошадей, что ли, воровал?

Гуляш бормочет что-то непонятное.

— Скажи погромче, — просит Фимка.

— Это я по-нашему, по-шалманному, — объясняет Гуляш. — По-русски, значит — другие воровали, а я продавал. Ну и поймали. Чалдоны бьют — не то что здесь. Здесь гладят, а не бьют. В Сызранском уезде меня на бахчах за картошку в голодный год били. Так разве это бой! Вот кузнецкие татары здорово бьют. Но им до чалдонов — как земле до небес. У чалдона и украсть лестно. Риск! Эх, Сибирь!

Фимка внимательно приглядывается к нему.

— Ты, я вижу, пожил?

— Будет тебе чего в бессонные ночи послушать.

— А ты дальний?

— Самарский. Про Саню Сонного слышала? Нет? Меня в Самаре знают. В Сибирь к Колчаку при учредилке ушел. В гражданскую — по разведке занимался.

Фимка восхищенно всплескивает руками:

— Рисковый человек! Я сама рисковая.

— Мужик в риске дурак, — с затаенной обидой в голосе отвечает Гуляш. — Баба рискует умнее. За это я тебя и присмотрел.

Фимка щиплет кнопки на кофточке, вздыхает.

— Не пойму ничего! Зачем ты около меня вьешься? Ну, поженимся… Филипп даже спать-то нам рядом не даст.

Гуляш вынул из кармана березовую табакерку, постучал о стол, но не закурил.

— Будто бы не понимаешь?..

— Может, и понимаю, да не как надо. Ты сам скажи, тогда пойму. Я в деле уговор люблю. Без уговора всяк обмануть может.

Гуляш схватил со стола кубанку, кинул на голову и сразу стал как бы смелее, воскликнул:

— Ты — бес… Ну, ладно!.. Хозяин стар… у него деньги…

— Брось! — перебила Фимка. — Он нас с тобой переживет.

— Не успеет! Мы в овчинной, когда овчины сушим, печку закрываем рано, как только разгорятся дрова. Хозяин в это время может зайти туда…

— Он не дурак, не пойдет! — опять нетерпеливо прервала Фимка.

— Пойдет, я придумаю… Чад очень вредный. Уснуть можно, а уснешь — проснуться трудно. Вот и готов несчастный случай. Да если еще дверь подержать снаружи… Ставни у окошек мы, когда уходим, снаружи кольями подпираем, — добавил он.

— Кричать будет.

— Не услышат: овчинная наполовину в земле.

— Страшно, — ежится Фимка.

— А как лучше?

Фимка занавесила окна, придвинулась вплотную к Гуляшу, зашептала:

— Я летом в поле мизгиря словила, высушила и истолкла. Если насыпать в питье или в еду…

— Вот и дура! — воскликнул Гуляш. — Фершал да вскрытие — ну и попадешься.

Мельком Фимка взглянула на часы, зевнула, словно ей наскучил разговор.

— Поздно! Спать позывает. Хотела одна дело сделать, да, видно, судьба — с тобой. А куда Яшку денем?

— Яшка дурак… Сам уйдет…

— Быть по-твоему! — решает Фимка. — Только помни: я в этом деле ничего не знаю. В случае — в ответе ты! Ну, иди! Постой. Дай поцелую да покрещу. — Со слезами на глазах она целует и широко крестит его. — Дай, господи, удачи! Дай, господи, дольше пожить, чтобы грех замолить! Оставила бы я тебя ночевать, да боюсь, как бы Яшка старому не шепнул.

— Я потерплю, — говорит Гуляш.

Фимка выходит с ним в сени запереть дверь. В темноте Гуляш притронулся к ее животу.

— А здесь правда, что ли?

Фимка отступила в сторону, скрипнув половицей.

— Нашел дуру.

— Умница! — похвалил Гуляш. — Ох, и маруха же из тебя выйдет! Запряжем мы пару хозяйских лошадей, покладем что надо, да по останней зимней дорожке…

— Иди, иди! — Фимка слегка толкнула его к выходу.

В сельсовете Семен впервые увидел Суворина и прежде всего удивился его могучему телосложению. На всю Усладу выделялся покойный дед Назар высоченной своей фигурой, а этот — и ростом не меньше, кряжистей, как из железа выкован; должно быть, из пристанских волжских грузчиков вышел или бурлаков. Приезжий сидел за столом напротив Самсона Дерябина, и стол не доходил ему до пояса. Просторная борчатка солдатского сукна с каракулевым серым воротником и чесаные валенки с большими галошами делали Суворина еще массивней. Но голос у него не сильный, какой-то однотонный; словно бы усталый. Зато округлые глаза на грубоватом лобастом лице полны жизни: они то блеснут синеватым обливающим светом, от которого хочется зажмуриться, то еще больше расширятся, притягивая к себе.

Расспросы Суворина, по-видимому, не нравились дяде Хрящу. Он ежился на поскрипывающем табурете и, кажется, начинал сердиться.

— Находились ли при исчезнувшем Федоре Пряхине ценные вещи? — скучновато спросил Суворин, будто отводя только формальность.

Самсон недоверчиво покосился на него, ответил:

— Были… В одном кармане держал вошь на аркане, в другом — блоху на цепи.

Приезжий не обиделся, только заметил:

— Я же вас по долгу спрашиваю, при исполнении обязанностей. Значит, не были?

— Бумагу нашу он нес, — неохотно сказал Дерябин. — Это дороже всякого золота.

Семен вмешался в разговор, начал объяснять, что дело совсем не в ценных вещах, которых у сторожа никак не могло быть, да не они, конечно, интересовали погубителей Федосеича.

— Кто вы будете? — спросил Суворин. — Так, Семен Гасилин, заместитель председателя сельсовета, здешний пастух?.. — Он вынул записную книжку, неторопливо полистал ее, так же неторопливо спрятал в карман. — Товарищ Семен Гасилин, меня сейчас интересует только одна сторона дела, та самая, о которой я спрашиваю. И знаете что, — я ведь вас не вызывал. А уж если явились, то не мешайте, а помогите. Пока что меньше спрашивайте, больше отвечайте. Вы кого-нибудь подозреваете в убийстве Пряхина?

Семен показал ему письмо Федосеича. Суворин долго разбирал славянские титлы, нацарапанные сторожем, потирал лоб.

— Трудно что-либо понять! Поп писал или раскольник какой… Зачем старику было самому напрашиваться на смерть? Странно. Очень странное поведение. И странность эта, прямо скажу, не нравится мне. Эх, друзья — люди добрые!..

Но бумажку он положил в свою записную книжку и спрятал в карман, потом внимательно посмотрел на Семена, и в синем разлитом блеске его глаз Гасилин увидел и укоризну и осуждение.

Семен не успел ничего больше сказать. Вошла Анка, должно быть заранее вызванная. Суворин тем же невыразительным голосом спросил ее об имени, фамилии, возрасте; ничего не записывая, выслушал показания Анки об угрозах Филиппа и нападениях на нее и вдруг задал вопрос:

— Вы были в близости с Яковом Силаевым?

— Да, — сквозь зубы ответила Анка.

— Он оскорбил вас, ушел… У вас нет к нему или к его отцу личной злобы?..

Анка потемнела и, ни слова больше не промолвив, вышла из Совета. За ней последовал Дерябин.

Суворин не остановил их, даже не поглядел вслед. А Семену рассеянно сказал, занятый какими-то своими мыслями:

— Вы тоже можете быть свободны. Когда вызову, не откажите явиться. Погодите минутку. — Он кивнул на боковую комнатушку. — Разрешите мне тут позаниматься и отдыхать вечерами, а то шумно в общей комнате.

— Располагайтесь, если нравится.

На улице Гасилин догнал своих друзей. Дядя Хрящ возмущенно и страдальчески жаловался:

— Что же это получается, золотые?! Он так ставит допрос, будто мы в чем виноваты. Ну и чудородие приехал!

Семен тоже был обижен, но что-то заставило его возразить Дерябину:

— Он все-таки обходительно говорил… А знаешь, что я думаю?.. — Семен приостановился, осененный догадкой. — Может, он для начала так, по верхам берет.

— Мудрено что-то, не моего ума дело, — проворчал Самсон.

После по Усладе разнесся слух, что приезжий вызывал по очереди братьев Каплиных, Филиппа. Держал каждого чуть ли не по целому дню. Но мер никаких не принял, ограничился только тем, что отобрал у них подписки о невыезде.

Услышав об этом, Семен повеселел, подбодрял Дерябина и Анку:

— А я вам о чем говорил! Лиха беда — быков за рога веревкой обмотать, а там не уйдут. Он, не то что мы, сторонкой подходит.

И Семен ждал, что Суворин вот-вот позовет его. Но прошел день, другой, — приезжий словно забыл о нем. Опять же рассказывали, что Суворин вечерами бродит по селу, заходит к жителям, иногда кое-кого приглашает к себе; но о чем спрашивает — дело тайное. Больше же всего он сидел в Семеновой боковушке, что-то писал и пил чай из огромного сельсоветского чайника.

Однажды Семен не вытерпел, рано утром сам зашел к Суворину. Тот завтракал: ел с хлебом крутое посоленное яйцо, прихлебывал из объемистой жестяной кружки крепко заправленный фруктовым чаем кипяток. Был он теперь в шевиотовой синей гимнастерке, подпоясанной широким командирским ремнем, и запросто подал Семену большущую ладонь, при пожатии несколько раз слегка встряхнул его руку.

— Садись. Меня Петром Петровичем звать. — Он чуть пощелкал по кружке, боясь опрокинуть ее. — Кузнец Порохин сделал. Мастер хороший, а на язык тугой. Очень тугой. Чаю хочешь? У меня еще одна посудина есть. Тоже по мне Порохин смастерил: громадную. Пей! Я иных гостей потчую.

— Не хочу, — отказался Семен.

— Сердишься?

— Есть на что.

— Вот и зря. — Суворин отодвинул кружку, с шумным вздохом потер грудь. — И-эх вы, люди добрые!

— Мы не со всеми добрые! — уже горячась, возразил Семен. — С некоторыми мы злые. Вам это надо бы знать.

— Вижу, вижу вашу злость… — Петр Петрович похлопал себя ладонью по шее. — А это вот что, — самим под топор совать? Это доброта или злость? Глупость, дурь! Я понимаю, драка идет, могут быть и жертвы. Да ведь надо знать, за что гибнешь. И старика жаль. Видать, преданный был человек.

Семен невольно потянулся к кружке и отпил глоток, — такая вдруг склубилась в груди горечь и так захотелось погасить ее.

— Вы меня этим не терзайте, — откашлявшись, проговорил он. — Только моя подушка знает, как я себя за это кляну. Я за неделю, может, на пять лет старше стал. Кончилась моя молодость, поумнел. — Помолчал и добавил с холодной яростью: — Что же, морда в крови — злее будем…

— Вот это правильные слова! — согласился Суворин, и грубоватое лицо его от загоревшихся глаз стало мягче, живее.

— Мы понимаем, за что враги хотят погубить нас, — не слушая, продолжал Семен. — Не за золото, не за серебро, как некоторые думают, — напомнил он с прежней обидой. — У нас, кроме чистого сердца, никакого капитала нет.

Суворин, опершись руками о стол, поднялся во весь свой рост, сказал внушительно:

— Слушай, горячая голова, не путай ты меня и сам не путайся. А тебе известно, какой по Усладе слушок пущен? Будто шел Пряхин в волость с крупными общественными деньгами, налоговые суммы, что ли, понес. Надо же выдумать такое! И как будто из-за этих денег его и прихлопнули. Кому-то выгодно так дело представить. А что доказывал Яков Силаев? Дескать, Воеводина по личной злобе клевещет на него. По той же злобе и покойный Назар Климов заявление подал. Надо это проверить? Надо эти слухи в народе разбить, чтобы люди поняли, из-за чего идет борьба? И чем больше вас сердят мои вопросы, чем громче вы возмущаетесь и шумите по селу из-за этого, тем лучше. Тем скорее народ разберется — где сплетня, где правда. Сердитесь крепче — я человек терпеливый, да и на пользу этот ваш шум.

— Понятно, — успокоился Семен. — Я примерно догадывался. А все-таки прямо бы нам сказали об этом? Или не доверяете?

— Успею я с вами наговориться, Гасилин. Никуда от нас это не уйдет. Да и что вы мне нового скажете? Только то, что я уже знаю?.. — Суворин вдруг стукнул кулаком о бревенчатую стену — и гул прошел по комнатушке, казалось, вся она вздрогнула. — Вы лучше вот это помогите мне прошибить! Молчат…

— Испуган народ, — подтвердил Семен.

— То-то и оно! — Петр Петрович опустился на табурет, придвинул к себе бумаги, сказал прежним почти безразличным тоном: — Идите уж. Понадобитесь, попрошу.

Прямо от Суворина Семен зашел в кузницу к Порохину, потом к рыбаку Пилясову, обоим твердил одно и то же:

— Вы что же языком плохо шевелите? Резать надо! Что знаете, что подозреваете, — все выкладывайте. Или боязно?

Кузнец огромными клещами выхватил из горна раскаленный до вишневого цвета лемех, сунул в кадку с водой и сквозь свист и шипенье остывающего железа, весь окутанный теплым паром, прогудел:

— Обдумываю. Тут с кондачка нельзя. Сунешь руку в кипяток — ошпаришь. Сперва остудить надо… Дуй! — зыкнул он на зазевавшегося у мехов подручного мальчишку.

Пилясов чинил в избе старые сети, неуловимо быстро орудуя липовой иглицей, говорил:

— Подозрения выкладывать легче всего. А он их — на бумагу. Из бумаги не вырубишь. Нет, только самые крепкие факты нужны. Подбираю.

Вечером Гасилин навестил Анку. Долго мялся, собираясь что-то сказать, но не решался. Анка начала первая — взяла его за руку, прямо посмотрела в глаза:

— Ну, надумал, Семен?

Пастух смущенно усмехнулся:

— Что же, хозяйка, можно бы и порыбачить. Сколько платить собираешься?..

— Что поймаем — вместе, что упустим — пополам, — отшутилась она. — Заходи, снасти будем в порядок приводить…

— Ряда сходная. Да вот приезжий этот… Помочь надо ему, вызвать может.

— Что толку в твоем приезжем, — сердито нахмурилась Анка. — Ходит по Усладе, старые сплетни собирает. Вырос велик, а ума не накопил.

— Нет, он дельный мужик, — не согласился Семен.

Он хотел было передать свой разговор с Петром Петровичем, но Анка перебила:

— Не завтра же поедем. Сказано — снасти надо подправить. Успеешь с ним повидаться.

Теперь они по целым дням копошатся над дедовскими снастями. С непривычки Семен работает неумело. В ладони ему то и дело впиваются удочки, он ругается, сосет из ранок кровь. Снасть у него переплетается в чудовищные узлы. Анка посмеивается над ним, а пастух сердится, глядя на ее проворные тонкие пальцы, быстро мелькающие между удочками.

— Дело хорошее, — как бы оправдываясь, говорит Семен. — Наловим артели рыбы, пока пахать не начали. А начнут — и я за плуг попробую стать.

Анка вызывающе бросила ему:

— Поедем с тобой на старые места, где мы с Яшкой встречались. Должно быть, еще трава на тех местах не выросла…

Семен беззлобно отбивает удар:

— Значит, часто ты ходила плакать на эти места, если трава не растет; значит, твоими слезами траву выело…

— Брось кусаться, надоело! — рассмеялась Анка.

— Я тоже об этом говорю.