Вы спросите, как я до такого докатилась? Уважаемый хирург в городе Н. — и спасает, ммм… бандитов? Как их еще назвать, чтобы не обидеть? Предприниматели с гибким моральным компасом? Специалисты по внесудебным урегулированиям? И вот что я вам скажу: нужно просто оказаться не в том месте, не в то время и спасти не того человека. Хотя-я-я… я не жалуюсь, нет. Только так я могу заниматься любимым делом, и никто меня не осудит. Ну, почти.

Ах да, я забыла сказать в начале: ябылауважаемым хирургом. Ровно до тех пор, пока мои руки не начали меня подводить. Все из-за эссенциального тремора — дурацкой неврологической болячки, от которой не умирают, но с которой со скальпелем в чистую операционную вход заказан. Я, конечно, принимаю препараты, бета-блокаторы отлично держат тремор в узде, и мне намного лучше, но…

Главврач. И по совместительству мой бывший. Да, послетакогоон стремительно стал бывшим. Этот трусливый карьерист просто сдал меня комиссии при первой же возможности, чтобы поставить на мое место племянника министра здравоохранения. И теперь я просто в больнице перебираю бумажки, заполняю электронные карты и веду унылые приемы в поликлинике, выслушивая жалобы на радикулит и магнитные бури. Скукота смертная.

Ну что, давайте знакомиться. Меня зовут Белякова Валерия Викторовна, мне 34 года, и в данный момент я по локоть нахожусь в брюшной полости своего друга-бандита.

— Валер… а, Валер? — раздался над моим ухом жалобный бас. — А чего там так чавкает?

Я тяжело вздохнула, не отрывая взгляда от окровавленной печени Демида.

— Чавкает, Кабан, потому что твой босс сегодня решил поужинать свинцом калибра девять миллиметров вместо стейка прожарки медиум, — пробормотала я, нащупывая пальцами скользкий кусочек металла. — Зажим дай. И свети ровнее! Ты мне сейчас глаз выжжешь этим тактическим фонарем.

Кабан — двухметровый шкаф, чья ширина плеч нарушала все законы физики, — послушно шмыгнул сломанным носом и вложил мне в ладонь кровоостанавливающий зажим. При этом он старательно отворачивался, чтобы не смотреть на внутренний мир своего обожаемого авторитета. Забавно: эти ребята не моргнув глазом могли выбить дурь из десятка конкурентов, но стоило им увидеть хирургический разрез, как они бледнели, словно кисейные барышни.

— Да я ровно свечу, Валерия Викторовна, — пробасил Кабан. — Просто… ну е-мое. Демона-то мы не потеряем? Ему в пятницу на стрелку с портовыми.

— Если ты не перестанешь трясти фонариком, на стрелку он поедет в красивом сосновом ящике, — беззлобно отозвалась я. — Ага! Попалась, зараза.

Я торжествующе выудила из кровавого месива сплющенную пулю и со звоном бросила ее в металлическую почкообразную миску. Стоящий по другую сторону стола Костян — худой, дерганый парень с татуировкой скорпиона на шее — радостно присвистнул.

— Ай да Лера! Ай да золотые ручки! — восхитился он, утирая пот со лба. — Слыш, Кабан, пулю надо в эпоксидку залить. Демону на брелок повесим.

— Себе на язык повесь, — раздался хриплый, сдавленный голос со стола.

Демид, он же Демон, местный теневой король автоугонов и по совместительству мой самый преданный пациент, медленно приходил в себя после легкой седации и местной анестезии. Я предпочитала не вырубать его полностью, если не было аппарата ИВЛ, поэтому он лежал под мощным обезболивающим коктейлем.

— О, спящая красавица проснулась! — я усмехнулась, проверяя швы на поврежденном кишечнике. — Лежи смирно, Демид. А то я тебе сейчас кишки бантиком завяжу.

— Лерочка… солнце мое хирургическое… — прохрипел Демид, пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд. — Скажи честно… мой пресс пострадал? Я только-только кубики накачал…

Костян заржал в голос, а Кабан укоризненно покачал головой.

— Демид Аркадьевич, у вас там дыра размером с монету, а вы про кубики! — возмутилась я, хотя под медицинской маской прятала широкую улыбку. Мои руки работали четко, быстро, без малейшего намека на дрожь. Адреналин всегда был моим лучшим лекарством от тремора. — Я тебе сделаю очень аккуратный шов. Девочкам на пляже будешь рассказывать, что сражался с акулой.

— С акулой не по понятиям, — серьезно возразил Демид, морщась от боли, когда я начала стягивать края раны. — Скажу, что спас котенка из горящего танка. Валер, а ты после того, как меня заштопаешь, борща поешь? Кабан вчера варил. Настоящий, на говяжьей косточке.

— Вы меня в свою подпольную клинику заманили, чтобы пулю достать или откормить? — я ловко накладывала узловые швы. Раз, два, затянуть. Снова раз, два, затянуть.

— Одно другому не мешает, Валерия Викторовна! — радостно вставил Кабан, не опуская фонарь. — Вы у нас совсем исхудали на своих больничных харчах. Этот ваш бывший… как его… Эдик-педиатр…

— Эдуард Романович. Он сосудистый хирург, — машинально поправила я.

— Да плевать. Хотите, мы ему ноги сломаем? — будничным тоном предложил Костян. — Аккуратненько. В двух местах. Вы потом сами гипс наложите. Чисто в образовательных целях.

— Отставить ломать ноги главврачу, — скомандовала я, отсекая нить. — Если он уйдет на больничный, меня заставят заполнять его часть отчетов для Минздрава. Я этого не переживу. Все, Демид, готово. Жить будешь, грешить тоже.

Я стянула окровавленные перчатки, бросила их в специальный пакет и с наслаждением вымыла руки в раковине, которую ребята специально для меня установили в этом стерильном, как лаборатория, подвале автосервиса.

Мои руки не дрожали. Я чувствовала себя живой. Пусть я оперировала на бильярдном столе, переоборудованном под хирургический, а моими ассистентами были парни, чьи портреты периодически украшали стенды «Их разыскивает полиция». Зато здесь меня уважали. Здесь я была Доктором.

— Лера, — Демид приподнял голову, пока Кабан аккуратно перебинтовывал ему торс. — С меня должок. Как обычно. Что-то нужно?

— Кофемашину в ординаторскую купите, — хмыкнула я, вытирая руки бумажным полотенцем. — А то наша вчера сломалась, и я на растворимом суррогате долго не протяну.

— Понял. Завтра же у тебя будет лучшая кофемашина в городе, — пообещал Демид. — Кабан, отвези Валерию Викторовну домой. И борща ей с собой налей в контейнер, не забудь!

— Обижаете, босс. Уже налито! — отрапортовал здоровяк.

Я переоделась в свою обычную одежду — джинсы и уютный объемный свитер, взяла свой саквояж и пошла к выходу. Жизнь казалась вполне сносной. Утром я снова надену скучный белый халат, выпью отличный (благодаря Демиду) кофе и пойду слушать бабушек в поликлинике. А если повезет, на выходных меня снова позовут зашивать какую-нибудь ерунду, и я отведу душу.

— А я вам говорю, Валерия Викторовна, это все от того, что Петька с третьего этажа на меня косо посмотрел, когда я мусор выносила! Глаз у него дурной, цыганский! Прямо вот тут, под правым ребром, как кольнет, как закрутит! Сглаз это, точно вам говорю! Вчера святой водой умывалась — не помогло.

Я медленно, очень медленно отняла ладони от лица, стараясь не выдать тяжелого вздоха, и посмотрела на Антонину Павловну. Божий одуванчик семидесяти двух лет в цветастом берете сидела на краешке стула и воинственно сжимала в руках потертую дерматиновую сумку.

— Антонина Павловна, — я постучала ручкой по столу, выдавив из себя самую успокаивающую, но непреклонную улыбку. — Ваш Петька с третьего этажа, конечно, личность неприятная, но он не обладает лазером из глаз, способным прожечь вам желчный пузырь. То, что вас «кольнет и закрутит» под правым ребром, называется билиарный сладж. Песок у вас там, простыми словами.

— Песок? — бабка недоверчиво прищурилась. — Откуда у меня там песок? Я на пляже десять лет не была!

— А сало с чесночком на ночь вы ели? А жареные пирожки с капустой, которые вы так любите, вчера пекли? — я выразительно подняла бровь, глядя в ее пухлую медицинскую карту, которая по толщине скоро могла бы соперничать с «Войной и миром».

Антонина Павловна виновато отвела взгляд и поправила берет.

— Ну… так праздник же был. День граненого стакана, или как его… грех не отметить. Но я же с хлебцем!

— Вот ваш желчный пузырь и решил это дело отметить, устроив вам дискотеку с коликами, — резюмировала я, распечатывая направление. — Никакого сала. Никаких жареных пирожков. Строгая диета номер пять, пьете вот эти таблетки за полчаса до еды. И если Петька снова на вас посмотрит, просто покажите ему кукиш, но желчегонное пить не забывайте. Договорились?

Когда за Антониной Павловной закрылась хлипкая дверь кабинета, я откинулась на спинку неудобного офисного кресла и закрыла глаза.

Люди. Как же я не люблю людей.

Нет, поймите меня правильно, я не социопат и не монстр. Я обожаю медицину. Я готова сутками стоять у операционного стола, не чувствуя ног, вытаскивая человека с того света. Но я люблю пациентов в состоянии наркоза. Идеальный пациент — это спящий пациент. Он не врет тебе в лицо, что «выпил всего бокальчик», когда амбре от него сшибает с ног. Он не гуглит свои симптомы в интернете, чтобы потом доказывать хирургу с пятнадцатилетним стажем, что у него не аппендицит, а ретроградный Меркурий в Козероге.

С бандитами, как ни странно, в этом плане было проще. У них все было честно. Если у них пулевое — они говорят, что это пулевое, а не «доктор, я случайно упал на нож, и так семь раз подряд». Они платят, говорят «спасибо» и не пишут жалобы в Минздрав, если им не понравился тон моего голоса.

А здесь… здесь была государственная поликлиника. Обитель скорби, выцветшего зеленого линолеума, пахнущего дешевой хлоркой, и мигающих люминесцентных ламп, которые высасывали из меня душу быстрее любого дементора.

Дверь приоткрылась, и в кабинет протиснулась моя медсестра, Риточка. Тридцать лет, перманентный макияж бровей, взгляд убийцы и абсолютная, железобетонная невозмутимость. Рита жевала жвачку и держала в руках два пластиковых стаканчика.

— Там в коридоре баталии, — буднично сообщила она, ставя один стаканчик передо мной. — Женщина из очереди «Мне только спросить» сцепилась с мужчиной «Я по талону». Делаю ставки, что талончик победит, у него трость тяжелая. Кофе будешь?

— Смотря откуда он, — я с подозрением понюхала коричневую жидкость.

— Из ординаторской. И ты не поверишь, Лера. Утром пришли два амбала. Один такой, шкаф с антресолью, нос свернут. Принесли кофемашину. Огромную. Итальянскую. Стоит как крыло от самолета! Сказали: «Это Валерии Викторовне от благодарных пациентов. Пусть только попробует кто-то другой кнопку нажать — пальцы сломаем».

Я поперхнулась воздухом, вспомнив ночного Кабана. Вот ведь… исполнительные ребята.

— И что, никто не нажимает? — осторожно спросила, делая глоток. Кофе был божественным.

— Ты шутишь? Марья Ивановна из терапии попыталась, так аппарат ей так зашипел, что она перекрестилась и ушла пить свой растворимый «Три в одном». Эдик, кстати, вокруг машины полчаса круги нарезал. Спрашивал, кто спонсор.

Упоминание Эдика — точнее, Эдуарда Романовича, моего бывшего благоверного и по совместительству главврача — испортило даже вкус идеального эспрессо.

И надо же, стоило только вспомнить черта…

Дверь открылась без стука. На пороге стоял он. Идеально выглаженный халат сидел на нем как с иголочки. Волосы уложены гелем, на запястье поблескивают часы, купленные, несомненно, на откаты с закупок оборудования. Эдик всегда выглядел так, словно собирался сниматься в рекламе дорогой частной клиники, а не руководить обшарпанной государственной больницей.

— Валерия Викторовна, — его голос сочился елейной снисходительностью. — У вас в коридоре очередь скапливается, а вы чаи гоняете.

— Это кофе, Эдуард Романович. Хотите глоток? Говорят, отлично стимулирует мозговую деятельность. Вам бы не помешало, — невозмутимо ответила я, открывая на компьютере следующую карту. Рита рядом тихо, но очень отчетливо фыркнула.

Эдик слегка поморщился. Он ненавидел, когда я так с ним разговаривала, но уволить меня не мог — специалистов не хватало катастрофически. Зато мог мелкой пакостью отравлять мне жизнь.

— Я смотрю, у вас появились очень щедрые покровители, — он прошел в кабинет, заложив руки за спину. — Новая кофемашина в зоне отдыха. Спонсорская помощь больнице?

— Скорее, целевое пожертвование на поддержание моей расшатанной нервной системы, — я подняла на него глаза. — Эдик, тебе что-то конкретное нужно, или ты зашел просто подышать моим кислородом? У меня там за дверью люди с радикулитом страдают.

— Отчеты по диспансеризации за прошлый месяц, — сухо отчеканил он, убирая с лица натянутую улыбку. — До конца смены чтобы лежали у меня на столе. Иначе лишу премии. И прекрати мне хамить, Лера. Я пошел тебе навстречу, оставил в штате после твоих… проблем с руками. Могла бы быть благодарнее.

Он развернулся и вышел, оставив после себя шлейф приторного парфюма.

Я сжала пальцы в кулаки под столом. Оставил в штате, как же! Засунул хирурга высшей категории бумажки перебирать, потому что испугался, что я затмю его на грядущей комиссии.

— Хочешь, я ему в кофе слабительное подмешаю? — сочувственно предложила Рита, забрасывая в рот новую жвачку. — У меня есть отличное, немецкое. Действует через пятнадцать минут. На совещании с Минздравом будет незабываемый эффект.

— Оставь, Рит. Дерьма в нем и так с избытком, не стоит провоцировать взрыв, — криво усмехнулась и щелкнула мышкой, вызывая следующего пациента. — Зови талончик. Посмотрим, кто кого победил в коридоре.

Остаток смены слился в одну серую, тягучую массу. Жалобы, справки, рецепты на льготные лекарства, ругань из-за талонов. К вечеру я чувствовала себя так, словно меня пережевали и выплюнули. Никакого адреналина. Никакого чувства, что ты реально кого-то спас. Только ощущение бессмысленно потраченного времени.

Выходя вечером с парковки больницы, я куталась в пальто от пронизывающего осеннего ветра. Город Н. погружался в серые сумерки. Я мечтала только об одном: горячий душ, бокал красного сухого и просто отключить мозг.

Я подошла к своей скромной «Тойоте», нащупывая в кармане ключи, и даже успела подумать о том, что выходные обещали быть невыносимо скучными.

Как же я, черт возьми, ошибалась.

Тень от припаркованного рядом черного, наглухо тонированного внедорожника отделилась так бесшумно, что я даже не успела испугаться. Чья-то тяжелая, пахнущая кожей и порохом рука жестко зажала мне рот, а вторая перехватила поперек туловища, отрывая от земли.

Никакого: «Валерия Викторовна, простите за беспокойство». Никаких вежливых Кабанов с извинениями.

Меня просто молча, грубо и профессионально зашвырнули на заднее сиденье машины. Дверь захлопнулась, отрезая звуки улицы. В нос ударил запах дорогого табака и свежей, густой крови.

Вот те на, на ночь глядя.

Скука закончилась.

Я смотрю на них, они смотрят на меня, пока внедорожник мчится по городу. Точнее, уже за его пределами, судя по тому, как замелькали за тонированным стеклом голые осенние деревья и пропали фонари.

Напротив меня сидят два здоровенных амбала с раскрашенными лицами — в смысле, щедро украшенными свежими синяками и ссадинами. У одного из них из бока сочится кровь, которую он старательно прижимает широкой ладонью, пачкая черную кожаную куртку.

— Может, помочь? — спрашиваю, кивая на ранение.

— Заткнись, — цедит сквозь зубы.

Пожимаю плечами и, сложив руки на груди, отворачиваюсь к окну.

Спросите меня, боюсь ли я?

Нет.

Правда, нет.

Я за этот год столько раз побывала на задних сиденьях подобных машин, что уже перестала чему-то удивляться.

Ну ладно-ладно, в этот раз все-таки удивилась.

Давненько меня вот так грубо не пихали в салон, словно мешок с картошкой. Мои-то «пациенты» обычно дверцу открывают и чуть ли не ручку целуют. Но потом я увидела этих покалеченных мужиков и выдохнула: ясно, меня снова просто вырвали на работу. Ничего личного.

Правда, вот лица их мне абсолютно не знакомы. За год моей тайной практики я уже почти со всеми ребятами Демида перезнакомилась, и с его дружками, и даже с конкурентами, с которыми они иногда заключали перемирие. А эти — чужие. И веют от них чем-то таким… диким.

Как-то раз меня вообще вывезли за границу — пришлось срочно брать больничный в поликлинике, симулируя жуткую ангину перед Эдиком.

Там случилась грандиозная потасовка, и я лечила одного… скажем так, армянина. «Чистейшей души человека», как он сам о себе говорил с сильным акцентом. Аккурат до того момента, пока его сердце не остановилось прямо у меня на столе.

Вот тогда была прям полная жопа.

Я стояла над ним с дефибриллятором посреди какого-то подвала в горах и всерьез думала, что живой оттуда не выберусь. Скатают меня в ковер и скинут в ущелье вместе с моей медицинской сумкой.

Но ничего, откачала.

И вот она я — живая, целая, с новым магнитиком на холодильнике из той поездки и премией размером с мою годовую зарплату.

Вообще, моя везучесть — это отдельный вид искусства. Я как таракан после ядерного взрыва: выживаю в любых условиях. Закиньте меня в ад, и я найду там спирт, бинты и заставлю чертей стерилизовать котлы по ГОСТу. У меня просто нет времени умирать, мне еще за ипотеку платить. Да и кто, если не я, будет вытаскивать пули из этих великовозрастных оболтусов?

Машину сильно тряхнуло на ухабе. Раненый амбал глухо застонал, его лицо побледнело, покрывшись испариной. Крови между пальцами стало больше, она уже капала на резиновый коврик.

Я снова перевела на него взгляд. Мой внутренний врач никак не мог отключиться, даже если пациент был хамом.

— Слушай, если ты так и будешь давить на рану грязной рукой, тебе пуля вообще не понадобится. Сдохнешь от сепсиса дня через три, — спокойно констатировала я. — Печень вроде не задета, судя по тому, что ты еще не пожелтел и не потерял сознание от болевого шока, но крови теряешь прилично. У вас там аптечка есть? Бинт наложим, жгут…

— Я сказал, пасть закрой! — рявкнул второй, тот, что был целее, и угрожающе подался вперед, нависая надо мной своей тушей. — Довезем, там и будешь умничать, эскулап хренов! Сиди тихо!

Я ничуть не впечатлилась. Поправила воротник свитера, поудобнее устроилась на кожаном сиденье и миролюбиво вздохнула.

— Ладно, как скажешь. Молчу. Просто твоя рука в крови напомнила мне один случай из ординатуры.

Амбалы молчали, сверля меня тяжелыми, налитыми злобой взглядами, но я уже поймала свою волну.

— Привезли к нам как-то мужика с ножевым в ягодицу. Причем кухонный нож торчал по самую рукоятку. Знаете, что он сделал, пока скорую ждал?

В салоне висела напряженная тишина, нарушаемая только ревом мотора.

— Он решил, что инфекция — это главное зло, — продолжила невозмутимо, глядя им прямо в глаза. — И залил рану вместе с ножом зеленкой. Целым флаконом. Прямо сверху. А потом сел на это дело, чтобы кровь остановить. Когда мы в приемном с него штаны сняли, там был такой зеленый павлин, что дежурный хирург икать начал. Вытаскивали нож под гомерический хохот всей смены. Так что твоя грязная рука — это еще полбеды. Главное, зеленкой себя не заливай, а то перед патологоанатомом будет неудобно.

С переднего сиденья вдруг раздалось громкое, хрюкающее фырканье. Водитель, огромный мужик с бритым затылком, отчаянно пытался сдержать смех, но его широкие плечи затряслись так, что внедорожник начал вилять по пустой трассе.

— Буйвол, твою мать! Дорогу держи! — рыкнул на него раненый, окончательно багровея то ли от злости, то ли от боли. — И заткнись, пока я тебе челюсть не сломал!

— Да я держу, держу! — просмеялся водитель басом, выравнивая машину. — Просто… зеленый павлин… бля, не могу! Извините, парни.

Я довольно усмехнулась и снова отвернулась к окну. Контакт налажен. Теперь осталось только узнать, куда мы едем и кого мне предстоит штопать на этот раз. Судя по скорости и нервозности этих ребят — кого-то очень, очень важного.

***

Внедорожник резко затормозил, так что меня качнуло вперед. Дверь распахнулась, впуская внутрь ледяной ночной воздух, пахнущий сырой хвоей и гниющей листвой. Чьи-то жесткие пальцы впились мне в плечо и грубо выволокли из машины, едва не уронив на грязный гравий.

— Эй, да полегче! — возмутилась, вырывая локоть. — Мне этими руками еще работать!

Я одернула куртку, поднимая голову, чтобы высказать сопровождающим всё, что думаю об их манерах, но слова застряли в горле. В свете автомобильных фар, буквально в трех метрах от меня, стоял Демид.

Только это был не тот вальяжный, уверенный в себе хозяин жизни, которого я зашивала накануне. Его лицо осунулось, под глазом наливался свежий кровоподтек, а руки были стянуты за спиной пластиковой стяжкой.

— Демид, что за дела? — я нахмурилась, переводя взгляд с него на амбалов вокруг. — Я что, когда-то к тебе не приезжала? Зачем так грубо-то? Могли просто позвонить!

— Прости, Лерун, я… — он запнулся, опуская глаза. Его голос звучал хрипло и как-то… обреченно.

— Не твоих рук дело, да? — тихо спросила я, и пазл в голове мгновенно сложился. Моих ребят просто прижали. И прижали жестко, раз даже Демон стоит здесь со связанными руками.

Меня грубо пихнули в спину, заставляя сделать шаг вперед, к темнеющему силуэту старого, покосившегося деревянного дома.

— Богом молю, Лера, спаси его, — отчаянно бросил мне вслед Демид. — Иначе мы оба в этом лесу останемся…

Он не успел договорить. Один из конвоиров с размаху впечатал кулак ему прямо в живот. Демид согнулся пополам и с хрипом рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух.

Внутри меня вспыхнула профессиональная ярость.

— Да полегче, уроды! Я его только вчера зашила! Швы же разойдутся!

— Шагай! — зарычал мне в ухо мужик с раскрашенным лицом и с такой силой толкнул меня в плечо, что я едва не вышибла собой хлипкую деревянную дверь.

Я влетела внутрь, споткнувшись о порог. В нос ударил тяжелый, спертый запах старого дерева, пыли, дешевого табака и… густой, железистой меди. Запах масштабной кровопотери.

Внутри дом выглядел еще хуже, чем снаружи. Ободранные стены, тусклая лампочка под потолком и несколько вооруженных до зубов мужчин, замерших по углам. Но мое внимание мгновенно приковал центр комнаты.

На составленных вместе старых столах, застеленных каким-то брезентом, лежал парень. Совсем мальчишка, лет шестнадцать на вид. Его грудь и живот превратились в кровавое месиво. Раз, два, три… господи, пять огнестрельных ранений. Кожа белая, как мел, губы синие.

А прямо у ножки стола, раскинув руки, лежал мужчина в белом медицинском халате. Под его головой медленно расползалась темная лужа.

Мой мозг переключился в режим абсолютной, холодной стерильности. Страха не было. Была только работа.

Я, не задумываясь ни на секунду, перешагнула через труп коллеги — кажется, испачкав подошву ботинка в его крови — и оказалась рядом с мальчишкой. Два пальца на сонную артерию. Нить. Тонкая, едва уловимая, срывающаяся нить пульса. Дышит. Поверхностно, тяжело, но дышит.

— Мою сумку сюда! Быстро! — скомандовала ровным, ледяным тоном, не глядя ни на кого из присутствующих. — Мне нужен нормальный свет! Тащите все фонари, что есть в машинах! Спирт, кипяток, если есть, чистые простыни! Живо!

Амбалы растерянно переглянулись. Никто не сдвинулся с места.

В дальнем, неосвещенном углу комнаты ярко вспыхнул огонек сигареты. Мужчина, сидевший там в глубокой тени, лица которого я не могла разглядеть, едва заметно кивнул. Этого хватило. Бандиты сорвались с мест, как ужаленные, и через секунду передо мной уже стоял раскрытый саквояж, а над столом зажглись несколько мощных фонарей.

Мои руки работали на автомате. Разрезать остатки футболки, залить антисептиком, оценить масштаб катастрофы. Кровотечение массивное, но крупные артерии чудом не задеты, иначе он бы уже остыл.

Вскрывая стерильную упаковку со скальпелем, я мельком покосилась на мертвого мужчину на полу и усмехнулась своей нервной, кривой ухмылкой.

— А с этим что? — бросила в пространство, обращаясь к тому, кто курил в углу. Я уже поняла, что хозяин положения — он. — Увидел столько крови, потерял сознание, а вы решили его добить, чтоб не мучился?

Только сейчас я отчетливо разглядела аккуратную, черную дыру ровно посередине лба доктора. Ювелирная работа.

— Он сказал, что брата не спасти, — раздался из угла низкий, вибрирующий голос. От этого звука по спине пробежал неприятный холодок.

Я коротко усмехнулась.

— Потрясающая кадровая политика. Минздрав бы оценил.

Тень в углу шевельнулась. Мужчина медленно подался вперед, хотя его лицо всё еще скрывал мрак.

— Так что скажешь, докторесса? Брата не спасти?

Я подняла глаза от зияющей раны и посмотрела в угол. Свет от фонарика мазнул по его фигуре, выхватывая из темноты главное: на коленях мужчины, небрежно зажатый в крупной ладони, лежал тяжелый матовый пистолет. Дуло смотрело прямо на меня.

Я перевела взгляд обратно на мальчишку, вслушиваясь в хрипы его легких. Времени не было от слова совсем.

— Пока не знаю, — совершенно спокойно ответила, погружая зажим в рану. — Но уверяю вас, я сделаю всё возможное. А теперь заткнитесь и не мешайте мне работать. Зажим!

Один из амбалов вложил мне в ладонь нужный инструмент.

Ну, поехали.

Щелчок зажима. Короткий вздох. Скальпель. Тампон.

Говорят, у каждого человека есть свое «место силы».

Кто-то медитирует на вершине горы, кто-то ловит дзен на коврике для йоги.

Моим местом силы была операционная.

Ну, или, как в данном случае, сколоченные вместе доски, залитые чужой кровью.

Стоило мне погрузить руки в рану, как весь мир вокруг просто переставал существовать.

Исчез страх, исчез холодный деревянный дом, исчез труп коллеги под ногами. Осталась только анатомия. Разорванные ткани, пульсирующие сосуды, сплющенный свинец, который нужно было вытащить любой ценой.

Я работала быстро, четко и, как ни странно, абсолютно расслабленно. Мои руки не дрожали — адреналин давно выжег из нервной системы малейшие намеки на тремор. В такие моменты я чувствовала себя Богом. Ну, или хотя бы его очень компетентным заместителем.

— Меня Валерия зовут, — бросила я в пространство, ловко перехватывая артерию, которая пыталась устроить нам здесь фонтан. — А вас?

Из темного угла, где мерцал огонек сигареты, не донеслось ни звука.

— Ладно, мистер Никто, — пожала плечами, — Долго на вас этот… — я слегка кивнула в сторону убитого доктора, — работал?

— Достаточно, чтобы понимать, к чему ведет его отказ, — ровно, без единой эмоции ответил низкий голос. От этого спокойствия по загривку снова пробежал мороз, но я лишь хмыкнула.

— Он на самом деле ваш брат, или вы тут всех так называете? Ну, знаете, «брат за брата», понятия, бригада? — я бросила окровавленный тампон в миску и протянула руку. — Пинцет.

В ответ снова повисло тяжелое, давящее молчание. Только сопение амбала, который дрожащими руками подал мне инструмент.

— Может, музыку включим? Настроение у вас тут какое-то… могильное. Мешает сосредоточиться.

— Заткнись и работай! — вдруг проревел мужик, стоявший рядом со мной. У него сдавали нервы. Глаза дикие, на лбу испарина. Он потряс в воздухе зажимом, словно собирался меня им ударить.

Я медленно, очень медленно выпрямилась. Опустила окровавленные руки на край стола и подняла на него совершенно мертвый, тяжелый взгляд. Тот самый взгляд, которым я обычно смотрела на Эдика, когда он требовал сдать отчеты в нерабочее время.

— Во-первых, герой, гонор поубавь. Я тут работаю, между прочим. И мне, в отличие от тебя, терять нечего. Помру так помру. Поверь, никто обо мне не схватится, разве что пациенты в поликлинике поворчат, что талоны сгорели. А вот парнишка этот без меня загнется. Минут через десять, максимум. И пока вы будете везти сюда третьего хирурга, он не переживет даже погрузку в машину. Так что закрой рот, протри глаза и дай мне кетгут. Быстро.

Амбал поперхнулся воздухом, растеряв весь свой бандитский запал, и судорожно засуетился над моим чемоданчиком.

Я снова склонилась над столом. И тут всё пошло не по плану.

Стоило мне извлечь вторую пулю из брюшной полости, как давление в системе резко упало. Темная кровь хлынула с новой силой, заливая мои перчатки и брезент. Осколок ребра повредил селезенку сильнее, чем я думала.

— Твою мать! — выругалась, зажимая источник кровотечения пальцами. Пульс под моей рукой стал нитевидным, почти неосязаемым. Мальчишка стремительно уходил. — Давление падает! Он пустой, как высохший колодец! Донорская кровь есть?! Система переливания?!

Тишина.

— Группа? Резус?! Да хоть что-нибудь вы о нем знаете?! — внутри начинает подниматься паника.

В углу зашуршала одежда. Тень пришла в движение.

— Первая отрицательная, — раздался тот же вибрирующий голос. Мужчина шагнул из мрака прямо под лучи мощных фонарей. — Бери мою.

Я подняла голову. И на секунду забыла, как дышать.

В свете ламп он выглядел еще более пугающим, чем можно было представить. На вид ему было около тридцати пяти, может, чуть больше. Густые темные волосы, смуглая кожа, острые, хищные черты лица. Но всё это меркло на фоне шрама. Уродливый, багровый след пересекал правую сторону его лица — от виска, деформируя бровь, прямо к уголку губ, отчего казалось, что он вечно кривится в жестокой усмешке.

Уф, ну и жуткий тип.

Но что я, как врач, отметила сразу — это его габариты. Он был просто огромным. Широкие плечи обтягивала черная водолазка, а предплечья, когда он начал закатывать рукав, оказались бугристыми от мышц. Руки у него были сильные, с выступающими венами — идеальными для того, что я собиралась сделать.

— Отлично. Садись на стул, прямо сюда.

Я начала раздавать команды направо и налево, окончательно взяв ситуацию под свой контроль.

— Ты! — я ткнула окровавленным пальцем в одного из амбалов. — Держи этот зажим вот здесь. Сильно. Если пальцы дрогнут — я тебе их сломаю. Ты, с фонарем! Свети на вену, а не мне в глаза!

Я одной рукой продолжала контролировать кровотечение у мальчишки, а второй дотянулась до сумки, вытаскивая жгут и систему для прямого переливания. В современных клиниках так не делают уже лет тридцать, но в моей подпольной практике это был стандартный набор для полевых условий.

Мужчина со шрамом молча сел на стул рядом со столом. Он вытянул свою мощную руку, не сводя с меня тяжелого, темного, как сама ночь, взгляда.

Я накинула жгут ему на бицепс, туго затянула и шлепнула двумя пальцами по сгибу локтя. Вены мгновенно налились, проступая под смуглой кожей.

— Ух ты, — не удержалась от комментария, протирая кожу спиртовой салфеткой. — Вены у вас просто шикарные. Мечта процедурной медсестры. Хоть гвозди забивай. Вы, случайно, тяжелой атлетикой не увлекаетесь? А то кровь качать придется интенсивно.

Я ввела толстую иглу в его вену. Мужчина даже не моргнул. Он сидел неподвижно, словно высеченный из камня, и только его черные глаза внимательно следили за каждым моим движением.

— Работай, докторесса, — тихо произнес он, пока красная жидкость побежала по прозрачной трубке к умирающему на столе мальчишке. — У тебя получается лучше, чем у твоего предшественника.

— Еще бы. Я-то пока живая.

— И останешься живой, еслионвыживет.

Я на секунду оторвала взгляд от раны и кивнула в сторону распростертого на полу тела.

— А если нет, можно мне как ему?

Густые черные брови мужчины сошлись на переносице. Шрам на его лице исказился еще сильнее, придавая ему поистине демонический вид.

— Пулю в лоб, — деловито пояснила я, накладывая очередной зажим. — Не люблю боль, уж лучше быстро. И давайте без предварительного физического насилия, пожалуйста. Я девушка хрупкая, синяки мне не идут.

— Ты нервничаешь? Поэтому так много болтаешь, докторесса?

Я тихо рассмеялась.

— О, мистер Никто, вы меня просто плохо знаете. Я всегда болтаю. Мне так легче работать, тишина давит на мозги. Может, поэтому меня и выперли из нормальной операционной. Коллег бесил мой треп.

— Тебя выгнали из-за эссенциального тремора, — холодно припечатал мужчина.

Моя рука с иглодержателем замерла ровно на долю секунды, прежде чем продолжить шить.

— А-а-а… Я смотрю, вы весьма хорошо обо мне осведомлены. Медицинскую карту мою взломали или главврача в подворотне прижали? И что, не боитесь подпускать такую бракованную, как я, к родному брату? А вдруг рука дрогнет в самый неподходящий момент? Скальпель соскользнет — и привет, патологоанатом.

Мужчина даже не моргнул.

— Демид за тебя поручился. Сказал, что лучше тебя никого нет.

Я открыла рот, чтобы выдать очередную колкость про то, что Демон тот еще льстец…

Оглушительный, резкий звук выстрела разорвал ночную тишину за стенами деревянного дома.

Я замерла. На этот раз по-настоящему. Игла застыла в миллиметре от плоти мальчишки.

Одно дело — видеть последствия огнестрела на операционном столе, ковыряться в крови, доставать сплющенный свинец. Это работа. Это привычно. И совсем другое — слышать совсем рядом, буквально за стеной, как обрывается чья-то жизнь. Этот сухой щелчок ударил по нервам сильнее, чем вид мертвого доктора на полу. Холодный пот мгновенно проступил между лопаток.

В комнате повисла звенящая, мертвая тишина. Амбалы по углам даже не шелохнулись, словно ничего не произошло. Мой жуткий донор тоже остался абсолютно невозмутим.

Я медленно сглотнула пересохшим горлом и посмотрела в черные провалы его глаз.

— Это был Демид?

Мужчина со шрамом медленно, равнодушно пожал одним плечом.

Я опустила глаза на свои руки в окровавленных перчатках. В груди что-то неприятно кольнуло, стянувшись тугим узлом.

Демон, конечно, был преступником. Бандитом, автоугонщиком и бог знает кем еще. Но он былмоимпациентом. Он привозил мне лучший в мире кофе, искренне переживал за мои нервы и всегда говорил «спасибо».

— Жаль. Я к нему привыкла.

***

Три часа. Или четыре? А может, все пять. В таких условиях время превращается в вязкую, липкую субстанцию, пахнущую железом и потом.

Моя спина затекла настолько, что позвоночник грозился осыпаться в трусы при любом неосторожном движении. Ноги в ботинках гудели. Но мои пальцы сделали последний, идеальный стежок.

Клацнули ножницы, отсекая хирургическую нить.

Я шумно, с присвистом выдохнула воздух сквозь медицинскую маску и отступила от стола. Аккуратно пережала и отсоединила трубку капельницы от мощной руки моего жуткого донора. Мальчишка на столе был бледен, как полотно, но его грудная клетка вздымалась ровно. Кровотечение остановлено, органы заштопаны. Дальше — дело за его молодым организмом.

— Жить будет? — раздался низкий голос мистера Никто.

Он сидел все в той же позе, не шелохнувшись за все эти часы, лишь лениво разминая кисть руки, из которой я только что выкачала приличную порцию крови.

Я стянула с рук окровавленные перчатки, бросив их в лоток, и устало потянулась, разминая плечи.

— Если сепсис его не прикончит, то да, — буднично ответила я, стягивая с лица маску. — У вас тут, парни, антисанитария, как видите. Я, конечно, залила в него убойную дозу антибиотиков широкого спектра, но это не стерильная палата интенсивной терапии.

Я окинула взглядом пыльную комнату, ободранные стены, труп убитого врача в углу, к которому уже привык глаз, и посмотрела на мужчину со шрамом.

— Ну, моя работа на этом закончена. Я могу идти?

По комнате прокатился грубый, хриплый смех.

Амбалы по углам заржали, переглядываясь, словно я только что выдала лучшую шутку в стендап-клубе.

Надо же, заложница, которую притащили сюда силой и заставили оперировать под дулом пистолета, просит пойти домой. Как мило.

Но мистер Никто даже не улыбнулся. Его изуродованное шрамом лицо оставалось холодным, непроницаемым и абсолютно спокойным. Он медленно опустил закатанный рукав черной водолазки, и поднялся со стула. Во весь свой огромный рост.

— Малыш, — бросил он, не глядя на меня. — Запри ее. И рот закрой, пусть молчит. Слишком много шума.

Из-за спин остальных бандитов вынырнул «Малыш». Разумеется, это была ирония. Малыш оказался амбалом ростом под два метра, с бритой головой и лицом, не обезображенным интеллектом.

Он шагнул ко мне, угрожающе поигрывая желваками.

— Эй! — искренне возмутилась я, пятясь от этой горы мышц. — Выпить хоть дайте! Воды! Я, между прочим, работала и проголодалась немного! Я вам брата с того света вытащила!

— Пошла, — рыкнул Малыш, грубо хватая меня за предплечье.

Меня резко дернули в сторону темного коридора. Я споткнулась, едва не упав, но амбал просто пихал меня в спину, заставляя перебирать ногами.

— Руки убери, неандерталец!

Он толкнул обшарпанную дверь и швырнул меня внутрь. Я едва удержалась на ногах, проехавшись подошвами по грязному дощатому полу.

Комната оказалась крошечной, похожей на старую кладовку. Ни окон, ни стола. Под потолком болталась сиротливая лампочка без плафона, а прямо по центру стоял один-единственный, облезлый деревянный стул. И больше ничего. Ни кровати, ни матраса, ни даже сраного пледа.

Малыш шагнул следом за мной.

В его огромных лапищах откуда-то взялся моток широкого серого армированного скотча. Он с противным треском оторвал кусок.

Я инстинктивно дернулась назад, но бежать было некуда — спина уперлась в холодную, сырую стену. Амбал надвинулся на меня, грубо схватил за подбородок, стискивая челюсти, и с силой залепил мне рот липкой лентой, пригладив ее своими грязными пальцами.

Кожа мгновенно стянулась.

Я возмущенно замычала, сверля его злым взглядом.

— Снимешь, и я твой рот заткну своим хуем. Поняла?

Я замерла.

А потом… просто закатила глаза.

Господи, какая банальщина.

Клише из дешевых боевиков из девяностых.

Я спасаю жизни под пулями, выслушиваю нытье Эдика, штопаю криминальных авторитетов, а этот бабуин думает, что напугает меня своим, несомненно, микроскопическим достоинством?

Я демонстративно скрестила руки на груди, оттолкнула его плечом — насколько хватило сил — и, подойдя к одинокому стулу, с тяжелым вздохом уселась на него.

Закинула ногу на ногу и уставилась на Малыша взглядом, полным абсолютного, тотального презрения. «Я жду, когда ты свалишь в туман», — кричала моя поза.

Амбал на секунду опешил.

Явно ожидал слез, истерики, ну или хотя бы дрожи в коленках. Но, не дождавшись от меня никакой реакции, кроме презрительно вздернутой брови, он смачно сплюнул на пол, развернулся и вышел.

Тяжелая дверь захлопнулась. Заскрежетал поворачивающийся в замочной скважине ключ.

Я осталась одна в тускло освещенной каморке. Рот неприятно саднило от клея, живот сводило от голода, а в голове билась только одна отчетливая, пульсирующая мысль.

Кабздец.

Уж лучше бы пристрелили.

Год назад.

Этот день я, наверное, не забуду до конца своей жизни.

День, когда заседание врачебной комиссии официально признало меня профнепригодной для экстренной хирургии.

Эдика, прячущего бегающие глазки, я тоже не забуду. И то, как дрожали мои руки, когда я подписывала приказ о переводе на амбулаторный прием — тоже.

Моя жизнь, карьера, всё, ради чего я пахала со студенческой скамьи, рухнуло в один момент из-за какого-то сбоя в нейронных связях.

Естественно, я напилась.

Нет, не так.

Я нажралась до состояния абсолютного, кристально чистого нестояния. Смешала в баре коньяк, текилу и какую-то неоново-синюю дрянь, которую мне налил бармен из жалости.

Ночь была холодной, зябкой.

Я брела по пустынной улице спального района, старательно пиная носком туфли мелкие камешки, попадающиеся на асфальте. Меня шатало из стороны в сторону, как матроса во время шторма, но в душе горел пожар бунтарства.

— Не воровка, не шалава-а-а! — горланила на всю улицу, размахивая сумочкой. — Угнала тебя, угнала-а-а! Ну и что же тут криминального-о-о?!

Очередной камешек со звоном отлетел в мусорный бак.

Я хихикнула.

Хлоп. Хлоп.

Звук раздался где-то впереди, в темном провале переулка между гаражами. Я остановилась, покачнувшись на каблуках, и прислушалась.

— Петарды? — вслух спросила у облезлого уличного кота, метнувшегося в кусты. — Идиоты малолетние, спать людям не дают.

Хлоп. Хлоп-хлоп.И следом — хриплый, полный боли мужской крик.

Алкоголь слегка отступил, уступая место холодному осознанию: это не петарды. Кажется, там кого-то убивают.

Любой нормальный человек в этой ситуации развернулся бы и побежал в противоположную сторону, на ходу набирая 112. Но я в тот вечер нормальной не была. Моя жизнь кончилась сегодня в три часа дня в кабинете главврача.

«А может, если я туда подойду, меня тоже убьют? — вдруг промелькнула в пьяном мозгу совершенно равнодушная, фаталистичная мысль. — И не придется завтра идти в поликлинику, выслушивать бабок и заполнять талоны. Ипотека закроется по страховке жизни. Идеально».

С этой светлой мыслью я поправила сползающее с плеча пальто и целенаправленно пошагала в темноту переулка.

То, что я там увидела, больше походило на кадр из криминального сериала.

Тусклый свет от единственного уцелевшего фонаря освещал сырой асфальт. На земле в неестественных позах лежали четверо мужчин.

Они не двигались.

А вот пятый, стоя на коленях, судорожно пытался зажать руками рану на животе шестого, попутно пытаясь окровавленными пальцами набрать номер на разбитом смартфоне.

Я подошла поближе. Ботинки тихо чавкнули по чему-то липкому.

— Рану ему зажмите нормально, — заплетающимся языком произнесла я, прислонившись плечом к холодной кирпичной стене гаража. — Выше давите. Кровь ведь теряет, давление упадет — не откачаете.

Мужчина, сидевший на коленях, вздрогнул, словно его ударило током. Он резко обернулся, отбрасывая телефон. В ту же секунду в его руке материализовался пистолет. Черное дуло уставилось прямо мне в переносицу.

— Ты кто, блять, такая?! — прорычал он. В его глазах плескались паника и дикая, загнанная в угол ярость.

Я посмотрела на пистолет. Потом на мужика.

— Я? — меланхолично пожала плечами. — Да хрен его уже знает, если честно. Выстрелите, пожалуйста.

Мужик опешил.

— Что?

— Выстрелите, говорю, — устало вздохнула, сползая по кирпичной стене чуть ниже. — Сделайте одолжение, дайте сдохнуть. Сил моих больше нет.

— Ты больная, что ли? — выдохнул он, всё еще не опуская оружие, но явно сбитый с толку моей реакцией.

— Нет. Просто отчаявшаяся. Жизнь — дерьмо. И, кстати, я врач. Точнее… хирург.Ик!Бывший. С сегодняшнего дня.

Тишина в переулке стала осязаемой.

Мужик перевел взгляд с меня на своего истекающего кровью товарища, который начал издавать влажные, булькающие звуки, а потом снова на меня.

Пистолет медленно опустился.

— Хирург? — Он вдруг схватил меня за край пальто, рывком притягивая к себе, отчего я едва не упала на колени прямо в лужу крови. — А ну иди сюда! Помоги ему! Если ты его вытащишь, я тебе столько заплачу, что до конца жизни хватит!

Я посмотрела на раненого.

Это был грузный мужчина с сединой на висках. У него было два пулевых: одно навылет в плече, второе в животе.

Алкогольный туман в голове мгновенно рассеялся. Я забыла, что хотела умереть. Забыла про тремор, про комиссию и про Эдика.

Передо мной лежал пациент, и счет шел на минуты.

— Руки убери, — жестко скомандовала я, отпихивая мужчину с пистолетом в сторону. — Свет свети, живо! Телефон свой включи на фонарик. Аптечка в машине есть?

Это была моя первая подпольная операция.

Прямо там, на асфальте, с помощью автомобильной аптечки, зажигалки, перочинного ножа и бутылки водки, которую нашли в багажнике.

Мужчину, которого я зашивала, звали Аркадий.

Жалко, в итоге он все равно помер — пуля его не убила, а вот сердце чуть позже не выдержало. А парня с пистолетом звали Костяном.

Тогда я спасла.

Так стала своим человеком для местного криминалитета.

Так начался мой личный, комфортный, слегка сумасшедший ад, в котором я чувствовала себя абсолютно счастливой.

Настоящее время.

Губы горели под плотным слоем армированного скотча, стягивающего кожу до боли. Спина ломила после многочасовой операции.

За этот год я привыкла ко многому.

К ночным звонкам, к угрозам, к виду огнестрельных ран и к тому, что закон — понятие очень относительное.

Я привыкла к своим, «домашним» бандитам вроде Демида и Кабана.

Они были предсказуемыми.

А вот эти… эти были другими.

Мистер Никто, чьей кровью я только что накачала подростка, не играл в благородного мафиози. Он был тем самым настоящим, первобытным монстром, которых обычно показывают в кино.

И он убил человека, просто потому что тот отказался работать.

А Демид? Выстрел, который я слышала… Неужели Демона действительно прикончили там, во дворе? От этой мысли в груди становилось тесно и тяжело дышать.

Я дернула челюстью, пытаясь хоть немного ослабить натяжение скотча, но Малыш приклеил на совесть.

Щелкнул замок.

Тяжелая деревянная дверь со скрипом отворилась, впуская в каморку тусклый свет из коридора.

Я напряглась, ожидая увидеть амбала-неандертальца, но на пороге возникла не огромная фигура моего жуткого донора. Дверь скрипнула, и в каморку протиснулись двое из той свиты, что присутствовала на операции.

Один — тощий, с бегающими крысиными глазками, второй — коренастый, с татуировкой паутины на шее.

Они зашли, плотно прикрыв за собой дверь, и уставились на меня. На их лицах играли одинаковые, мерзкие, ехидные улыбочки.

— А ничего такая, да? — хмыкнул коренастый, сально скользя взглядом по моим ногам в обтягивающих джинсах и помятому свитеру, на котором виднелись бурые пятна чужой крови.

— Красотка, — плотоядно протянул второй, делая шаг в мою сторону и облизывая пересохшие губы.

Они переглянулись, словно два гиены, делящие кусок мяса.

— Может, это… ну… — крысиный замялся на секунду, кивнув на дверь. — Сапёру ничего не скажем. По-быстрому всё сделаем. А если нужно — язык ей потом отрежем, чтобы не болтала лишнего.

Сапёр. Ну надо же. Мой внутренний голос даже присвистнул. Кличка подходила жуткому мистеру Никто идеально.

Сапёр ошибается один раз — и тот уродливый шрам на половину лица был отличным подтверждением его военной профессии.

Видимо, когда-то он все-таки перерезал не тот проводок.

Я медленно, демонстративно изогнула правую бровь, глядя на эту парочку интеллектуалов.

Вот что со мной не так, а?

Двое вооруженных ублюдков стоят в метре от меня, заперев в тесной глухой комнате, и на полном серьезе обсуждают мое изнасилование с последующей ампутацией жизненно важного органа. Любая нормальная женщина на моем месте уже билась бы в истерике, рыдала, мычала сквозь скотч, умоляя о пощаде, или хотя бы попыталась забиться в самый дальний угол.

А мне… хочется смеяться.

Вот правда.

Меня накрыла такая волна абсолютно неадекватного, истерического веселья, что я еле сдерживала себя, чтобы не заржать в голос прямо через этот чертов армированный скотч. Мои плечи предательски дрогнули в беззвучном смешке.

Язык они мне отрежут. Ага. Они хоть представляют, сколько крови будет от ампутации языка в нестерильных условиях? И кто им потом брата Сапёра выхаживать будет, если у меня от болевого шока мотор остановится?

Два клинических идиота с гормонами вместо мозгов.

Я закинула ногу на ногу, выпрямила спину и смерила их таким насмешливым, полным превосходства взглядом, каким Эдик обычно смотрел на уборщиц в больнице.

Коренастый нахмурился.

— Ты чего лыбишься, сука? — процедил он, делая еще один шаг и нависая надо мной. — Думаешь, шутки шутим?

Я чуть склонила голову набок, не сводя с него ироничного взгляда. «Давай, — мысленно подбадривала я его. — Подойди ближе. У меня в правом ботинке скальпель запрятан, как раз проверим, как быстро ты сможешь бегать с перерезанным ахилловым сухожилием».

Тощий тоже напрягся, явно сбитый с толку моей реакцией. Видимо, жертвы в их практике вели себя совершенно иначе.

— Держи ее, — скомандовал коренастый, протягивая руку к вороту моего свитера. — Сейчас мы ей эту спесь собьем…

«Спектакль окончен, гаааснет свет…»

Я меланхолично разглядывала грязный, облупившийся потолок каморки, пока меня грубо впечатывали лопатками в жесткие доски пола.

— Да разорви ты их! — рычал коренастый, наваливаясь верху над головой и удерживая мои руки, пока тощий крысёныш, сбивая дыхание и судорожно, трясущимися от похоти пальцами дергал пуговицу на моих джинсах.

А я… я просто лежала.

Мое тело, вымотанное многочасовой операцией, адреналиновыми качелями и стягивающим губы армированным скотчем, решило, что паника — это слишком энергозатратно.

Мозг просто отключил инстинкт самосохранения и включил радио.

«И многоточий бо-о-ольше нет…»— с надрывом выводила в моей голове Полина Гагарина.

— Нельзя рвать, дебил! — пыхтел крысёныш, удерживая меня, которая вообще то не двигалась. — Ей же потом надеть нечего будет, палевно. Сапёр вопросы задавать начнет, если мы ее голую потащим. Дебил.

«Останови-и-и музыку…»

Металлическая молния на джинсах поддалась и поползла вниз.

БАХ!

Оглушительный грохот в замкнутом пространстве крошечной комнаты ударил по барабанным перепонкам так, что я всем телом дернулась от неожиданности.

Музыка в голове резко оборвалась.

Тощий, который секунду назад так активно ковырялся в моей ширинке, вдруг как-то странно хрюкнул, обмяк и всей своей немалой тяжестью рухнул прямо на меня. Из его затылка, прямо мне на свитер, толчками хлынула горячая, липкая кровь.

Я поморщилась.

Ну вот, опять стирать. И химчистку они мне вряд ли оплатят.

Коренастый, чьи руки всё еще сжимали мои запястья, замер. Его глаза расширились до размеров блюдец. Он медленно поднял голову в сторону дверного проема, и вся краска мгновенно сошла с его лица, оставляя лишь землисто-серый оттенок паники.

Он отпустил меня, сбросил с себя оцепенение и на четвереньках, как побитая собака, начал отползать к противоположной стене, подальше от меня и трупа своего дружка.

— Сапёр, это… — заикаясь и давясь словами, забормотал он, вжимаясь спиной в грязные доски. — Это… мы просто припугнуть хотели, клянусь! Сапёр, не надо…

В дверях стоял он.

Огромный, мрачный, заполняющий собой всё пространство.

В руке — пистолет, из дула которого вился тонкий, едва заметный сизый дымок.

На изуродованном шрамом лице не дрогнул ни один мускул. Абсолютный, ледяной покой человека, для которого отнять жизнь — всё равно что выпить стакан воды.

БАХ!

Второй выстрел прозвучал так же буднично, как первый.

Коренастый дернулся, глухо стукнулся затылком о стену и медленно, оставляя за собой широкую кровавую полосу, сполз на пол. Аккуратная дырка точно между глаз.

Ювелирно.

В комнате повисла звенящая тишина. Только в ушах тонко пищало от акустического удара.

Сапёр медленно опустил оружие, перевел свой тяжелый, черный взгляд с убитых на меня.

Я медленно моргнула.

Посмотрела на Сапёра.

Хмыкнула прямо через скотч.

Высвободила затекшие руки из-под трупа, вальяжно заложила их за голову, словно отдыхала на шезлонге где-нибудь в Анталии, и вернулась к прерванному занятию.

«Спектакль окончен».

***

Сапёр смотрел на меня. Долго. Тяжело.

В его абсолютно черных глазах не отражалось ничего — ни сожаления о только что убитых подчиненных, ни удивления моей до абсурда расслабленной позе.

Затем он неторопливо убрал пистолет в кобуру под курткой, шагнул ко мне, переступая через растекающуюся по доскам лужу крови, и брезгливо ухватил труп тощего за воротник куртки. Одно неуловимое, мощное движение — и мертвое тело с глухим стуком отлетело к стене, словно мешок со старым тряпьем, освобождая меня от своего веса.

Я со вздохом опустила руки и села на полу, морщась от того, как промокший насквозь свитер липнет к животу.

Сапёр присел передо мной на корточки.

Его крупные пальцы с огрубевшими костяшками коснулись края скотча на моей щеке и дернули.

— Ай, блять! — совершенно искренне взвыла я, хватаясь за горящие огнем губы и подбородок. — Можно было и понежнее! Ты мне вместе с клеем эпиляцию лица сделал!

— Мог бы и ножом срезать, — ровно отозвался он, поднимаясь во весь свой гигантский рост. — Но решил, что тебе твои губы еще пригодятся.

Я растерла покрасневшую кожу и, не торопясь, застегнула молнию на джинсах. Затем встала, отряхнула колени и посмотрела на Сапёра снизу вверх.

Пришлось задрать голову — с моим метром шестьдесят пять рядом с ним я чувствовала себя хоббитом на экскурсии в Мордоре.

— Знаешь, — я указала пальцем на два остывающих тела в углах каморки, — выговоры за нарушение субординации в вашей конторе делают весьма радикально. Минтруд бы не одобрил. Но за оперативное вмешательство — спасибо. Хотя, справедливости ради, этот свитер мне нравился. А теперь он безнадежно испорчен.

Шрам на его лице снова дрогнул, когда он чуть склонил голову набок, изучая меня, словно какую-то невиданную, экзотическую зверушку под микроскопом.

— У тебя с головой все нормально, докторесса? Тебя только что чуть не пустили по кругу, а ты лежишь под трупом и улыбаешься. У тебя шок?

— У меня государственная поликлиника. Если я буду впадать в шок каждый раз, когда кто-то пытается меня поиметь — морально или физически — мне придется переехать жить в психушку. Поверь, баба Зина из пятой квартиры, которой не достался талон на УЗИ, страшнее этих двух недоумков вместе взятых.

В глазах Сапёра мелькнуло что-то странное. Всего на долю секунды мрак в них расступился, уступая место… уважению? Или насмешке? Я не успела разобрать, потому что он развернулся и бросил через плечо:

— Иди умойся. Вода на кухне. И выпей там что-нибудь. Успокойся.

— О, неужели сервис улучшается? — сыронизировала, шагая следом за ним по коридору и старательно обходя скрипучие половицы. — А домой меня отвезут? У меня, знаешь ли, кот не кормлен.

Сапёр остановился так резко, что я едва не впечаталась носом в его широкую спину. Он медленно повернулся ко мне.

— У тебя нет кота, Валерия, — его голос снова стал низким, вибрирующим, пробирающим до самых костей. — Ты никуда не поедешь.

— В смысле? Мальчишку я залатала. Всё, что могла, сделала. В няньки не нанималась.

Сапёр сделал шаг ко мне, загоняя меня в тень коридора. Он наклонился так близко, что я увидела каждый бугорок его изуродованной шрамом кожи.

— Демид больше не твой босс, — тихо произнес он, и от его слов по моей спине пробежал холодок. Значит мертв. — Его бригада переходит под мой контроль. Как и его активы. А ты, докторесса, судя по тому, что я сегодня видел — самый ценный из его активов.

Он протянул руку и большим пальцем, стер что то с моей скулы. Его прикосновение было жестким, но почему-то не грубым.

— Мой брат нестабилен. И пока он не встанет на ноги, ты будешь сидеть рядом с ним. А если ему станет хуже… — Сапёр сделал паузу. — Пуля в лоб как и просила. Ты меня поняла?

Не большое обо мне пояснение, если кто не знал.

Мой язык, как всегда, жил своей, независимой жизнью.

— Во-первых, Демид, боссом мне не был. Во-вторых... давай договоримся: я выхаживаю твоего брата, а ты обеспечиваешь мне трехразовое питание, чистую одежду и чтобы твои бабуины держались от меня на расстоянии пушечного выстрела. Справишься с организацией процесса, босс?

Он смотрел на меня еще несколько секунд. Челюсти его сжались. А потом уголок его губ, тот, что не был задет шрамом, дернулся в едва заметной, пугающей полуулыбке.

— Умоешься — иди к Денису, — бросил он, разворачиваясь к выходу. — Малыш принесет тебе поесть.

Я смотрела ему вслед, пока его широкая фигура не скрылась за дверью.

Ну что ж, Валерия Викторовна. Кажется, ты только что сменила место работы.

Сменила уютную, предсказуемую мафию на абсолютный хаос во главе с дьяволом во плоти.

Я глубоко вздохнула, стряхнула с джинсов невидимую пыль и пошла на кухню искать воду, а может что то и по крепче.

Малец оказался еще тем живчиком.

Двое суток я почти не отходила от импровизированного операционного стола, который мы совместными усилиями с мужчинами превратили в подобие больничной койки.

Я вливала в парня антибиотики, меняла окровавленные повязки, следила за пульсом и гоняла огромных, татуированных мужиков за теплой водой и чистыми полотенцами с такой яростью, что они начинали втягивать головы в плечи при одном моем взгляде.

Сапёр все это время маячил где-то на периферии.

Он почти не спал, курил одну за одной на крыльце и смотрел на брата так, словно пытался удержать его на этом свете одной лишь силой своей мрачной, демонической воли.

На исходе вторых суток, когда я уже начала клевать носом, сидя на перевернутом деревянном ящике, Денис открыл глаза.

Он мутно обвел взглядом обшарпанный потолок, перевел фокус на меня, моргнул, пытаясь сфокусироваться, и слабо, едва слышно просипел:

— Ты… ангел? Только почему… в грязном свитере?

Я облегченно выдохнула так, что с лица едва не слетела медицинская маска.

— Я твой ночной кошмар, пацан, — проворчала, нащупывая его пульс. Бьется. Ровно, уверенно. — А свитер испортили твои дружки. Так что с тебя химчистка, когда с койки встанешь.

Денис попытался усмехнуться, но тут же поморщился от боли.

«Ай да я молодец. Ай да доктор Айболит», — мысленно похвалила себя, чувствуя, как внутри разливается то самое ни с чем не сравнимое тепло. Я вытащила его. С того света, за шкирку, в полевых условиях. Эдик бы от зависти удавился своим брендовым галстуком.

Как только малец пришел в себя и его состояние окончательно стабилизировалось, Сапёр скомандовал сворачивать лазарет.

Оставаться в этой деревянной халупе было небезопасно — видимо, назревал передел территории после гибели Демида (в которую я до сих пор отказывалась верить до конца).

Нас погрузили в машины.

Дениса бережно, как хрустальную вазу, устроили на разложенных задних сиденьях микроавтобуса. Меня же запихнули в знакомый черный внедорожник.

Ехали мы долго.

Я даже успела вздремнуть, привалившись виском к холодному стеклу. А когда машина остановилась и двери распахнулись, я на секунду ослепла.

После гниющей осени в городе и мрачного леса, здесь лежал первый, кристально чистый снег.

Мы приехали к какому-то особняку. Точнее, к тому, что в скором времени должно было стать архитектурным шедевром.

Дом был огромен, в стиле хай-тек, с панорамными окнами в пол. Сейчас он находился в процессе строительства и ремонта: везде стояли строительные леса, лежали стопки кирпича и досок, пахло свежим бетоном, дорогой древесиной и морозной хвоей.

Вокруг стояли высоченные, мачтовые сосны.

Воздух был таким вкусным и чистым, что после городской копоти и запаха крови с непривычки даже закружилась голова.

Ну прямо элитный санаторий!

Я вылезла из машины, с наслаждением втягивая носом морозный воздух и потягиваясь так, что хрустнули позвонки.

Сзади хлопнули двери микроавтобуса. Парни начали аккуратно выгружать носилки с Денисом.

За эти двое суток я успела немного изучить местный контингент.

Знаете, в экстремальных условиях люди либо сходят с ума, либо начинают адаптироваться.

Я выбрала второе.

Оказалось, что Малыш — тот самый двухметровый неандерталец, который залепил мне рот скотчем — по натуре своей парень на удивление веселый, хоть и туповатый.

Когда угроза для жизни их «маленького босса» миновала, Малыш и его напарник по кличке Шуруп расслабились.

Они даже принесли мне из машины запасной, вполне чистый (хоть и мужской) флисовый джемпер, взамен моего безнадежно испорченного мозгами их бывшего коллеги свитера.

— Осторожнее на ступеньках, медведь ты косолапый! — прикрикнула я на Малыша, который тащил переднюю часть носилок. — Тряхнешь его — внутренние швы разойдутся, я тебя заставю их своими шнурками перешивать!

— Да понял я, Валерия Викторовна, не кипишуйте! Несу как хрусталь! — добродушно огрызнулся Малыш, пыхтя от натуги. В другой руке он, как дамскую сумочку, покорно тащил мой тяжеленный медицинский саквояж.

— Валерия Викторовна у нас строгая, — хихикнул Шуруп, поддерживая носилки сзади. — Шаг влево, шаг вправо — расстрел скальпелем.

Я лишь фыркнула, поправляя на плечах чужую куртку, которую мне накинули, чтобы я не задубела на морозе, и зашагала следом за ними по расчищенной от снега дорожке к главному входу.

Вокруг было потрясающе тихо. Только снег скрипел под ботинками.

— Слушайте, парни, — окинула взглядом уходящий вглубь сосновый бор, где между деревьями искрились снежинки. — А погулять потом по лесу можно будет?

Малыш споткнулся на ровном месте. Носилки опасно качнулись. Денис сквозь зубы выдал сложносочиненный мат, а шедший впереди всей процессии Сапёр резко остановился.

Он медленно обернулся.

Его черное пальто было распахнуто, несмотря на мороз, руки засунуты в карманы брюк. На фоне белого снега и темных сосен он выглядел еще более пугающим и инородным.

Он прищурился, глядя на меня своим фирменным, пробирающим до мурашек взглядом, от которого любой нормальный человек захотел бы притвориться ветошью.

— Ты серьезно сейчас?

Вся процессия замерла.

А я что?

Я лишь пожала плечами, плотнее запахивая куртку, и с абсолютно невинным видом посмотрела на дьявола во плоти.

— А что? Красота-то какая вокруг, — я повела рукой в сторону леса. — Первый снег, сосны. Когда еще побываю в таком месте? Я, между прочим, в отпуске три года не была. Эдик не отпускал. Так что считай, у меня законный перерыв на оздоровительные процедуры.

Малыш позади меня издал звук, похожий на сдавленный писк закипающего чайника — кажется, он из последних сил сдерживал истерический смех.

Сапёр смотрел на меня секунд десять.

Его лицо оставалось маской абсолютного равнодушия, но я могла поклясться, что в глубине его черных глаз мелькнуло искреннее, глубокое недоумение.

В итоге он ничего не сказал.

Лишь отвернулся, коротко бросив своим людям:

— Заносите в дом. Гостевая спальня на первом этаже готова. Доктора — в соседнюю комнату. Окна заблокировать.

Я закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный затылок.

— Да не собираюсь я бежать! Куда я попрусь по такому сугробу в осенних ботинках? Зачем мне этот ваш квест на выживание в дикой природе? Я лучше в тепле посижу, кофе попью!

Сапёр замер на месте. Его плечи напряглись. Он медленно повернулся в мою сторону, поджал губы, отчего шрам на щеке натянулся уродливой белой полосой. Он резко вскинул руку, словно собирался отдать какой-то страшный приказ или, возможно, метнуть в меня молнию.

Но вместо этого... он просто с шумом выдохнул облачко пара изо рта и бессильно опустил руку.

В этом жесте было столько невысказанного страдания, что он читался предельно ясно: «Господи, дай мне сил не пристрелить эту женщину прямо сейчас. Просто заткнись».

Он развернулся и быстро, тяжелым шагом направился к дверям особняка, явно стремясь поскорее скрыться от источника своего раздражения.

Я проводила его взглядом, затем чуть наклонилась к Малышу, который всё еще держал ручки носилок и старался дышать через раз.

— Он всегда такой бука? Или это у него от недосыпа настроение испортилось? Ему бы магний попить, нервишки шалят.

Малыш тихо, почти неслышно хрюкнул, сдерживая смех, и покосился на меня своим на удивление добродушным для такого бандита взглядом.

— Не нарывайтесь, док. Сапёр мужик жесткий. Он с юмором вообще не дружит. А вы прям по лезвию ходите.

— Я хирург, Малыш. Лезвие — это мой рабочий инструмент.

***

— Нет! Пожалуйста, не надо!

Я бьюсь, извиваюсь ужом, пытаясь скинуть с себя тяжелое, потное тело. Чужие колени больно вдавливают мои бедра в пол, трещит разрываемая ткань.

— Тихо, сука, кому сказал! — рычит голос прямо в ухо, обдавая зловонным дыханием.

Я мотаю головой, впиваюсь зубами в чью-то грязную ладонь, зажимающую мне рот. До хруста, до солоноватого вкуса крови на языке. Мне прилетает наотмашь по лицу. В ушах звенит.

— Папа! Мамочка, пожалуйста! Помогите! — кричу срываясь на хрип, колотя кулаками по чужой спине. Воздуха не хватает. Меня прижимают к полу, лишая последней надежды. Господи, только не это, пожалуйста, только не это…

Я резко, рывком сажусь на постели, судорожно хватая ртом воздух.

Темнота.

Тишина.

Только мое собственное прерывистое дыхание гуляет по комнате.

Я сижу на огромной кровати, вцепившись пальцами в дорогое шелковое одеяло. Вся спина мокрая от холодного пота, по щекам катятся ледяные слезы, а в груди…

Я привычным, отработанным до автоматизма движением прикладываю два пальца к сонной артерии на шее.

Тук. Тук. Тук.

Пульс ровный.

Семьдесят ударов в минуту.

Никакой тахикардии.

Сердце работает как швейцарские часы.

Ну а как, спрашивается, может быть иначе?

Я тяжело выдыхаю, вытираю мокрое лицо тыльной стороной ладони и откидываю одеяло.

Босые ноги касаются теплого паркета.

Комната, в которую меня определил Сапёр, была шикарной.

Я успела оценить ее еще тогда, когда меня только завели сюда несколько часов назад. В этой части дома ремонт уже был закончен: минимализм, глубокие серые тона, скрытая подсветка и огромное панорамное окно (которое, как и обещал хозяин, было наглухо заблокировано умной системой умного дома).

Тогда, едва переступив порог, я первым делом стянула с себя свитер, и залезла под горячий душ в прилегающей ванной. Терла кожу мочалкой до красноты, смывая с себя остатки этого безумного марафона.

Выйдя из ванны, я обнаружила на кровати стопку чистых вещей.

Видимо, Сапёр отправил кого-то из своих амбалов на шоппинг: мягкие, уютные кашемировые джоггеры и объемный худи сели на меня идеально.

Надев их, я рухнула на кровать и отключилась, не успев даже коснуться головой подушки.

И вот теперь я стояла в ванной комнате, опираясь руками о прохладную мраморную раковину, и смотрела на свое отражение в зеркале.

Бледная кожа, растрепанные волосы, залегли тени под глазами. Но взгляд — абсолютно спокойный. Мертвенно-спокойный.

Вот вам еще один интересный факт обо мне.

Я не чувствую страха.

Никогда.

И нет, я не супергерой из комиксов и не социопат с атрофированной эмпатией.

Просто в моей жизни было столько первосортного, отборного дерьма, что мой мозг в какой-то момент просто… устал бояться.

С медицинской точки зрения это легко объяснимо.

За страх в нашей голове отвечает амигдала — миндалевидное тело. Когда происходит что-то пугающее, она бьет в набат, гипофиз вырабатывает адреналин и кортизол, сердце колотится, хочется бежать или драться.

Но если пугать организм слишком сильно, слишком часто и слишком долго, включается защитное торможение. Рецепторы просто посылают нервную систему к черту и говорят: «Знаешь что? Если мы будем так стрессовать каждый раз, мы сдохнем от инфаркта. Так что мы уходим в отпуск».

То ли моя психика окончательно покалечилась еще тогда, в прошлом, то ли в мозгу сгорел какой-то важный предохранитель, но вывод один: страха больше нет.

Даже когда в меня тычут пистолетом, даже когда на меня падает труп, даже когда дьявол со шрамом на лице обещает привязать меня к кровати.

Мой пульс остается ровным.

Отголоски прошлого приходят только во сне.

Там моя амигдала отрывается за все дневные часы спокойствия. Но стоит мне открыть глаза — тумблер щелкает, и я снова непробиваемая Валерия Викторовна.

Очень, знаете ли, полезная мутация для подпольного хирурга.

Я сполоснула лицо холодной водой, протерла полотенцем и посмотрела на электронные часы, встроенные в зеркало.

Пять утра. Самое время для дозы кофеина.

Я бесшумно вышла из своей спальни в слабо освещенный коридор и первым делом завернула в соседнюю комнату. Денис спал.

Монитор, который парни Сапёра умудрились откуда-то притащить, тихо пищал, выдавая стабильные показатели.

Температуры нет, капельница капает.

Жить будет, никуда не денется.

Убедившись, что мой пациент в норме, пошлепала по теплому полу в сторону кухни. Ее я приметила еще с вечера: огромный остров, черные глянцевые фасады и просто космическая, сверкающая хромом кофемашина.

На кухне горел приглушенный свет.

За барной стойкой, обложившись какими-то чержами (судя по всему, планами строительства дома) и потягивая энергетик, сидел Шуруп.

Услышав мои шаги, он вскинул голову, машинально потянувшись к кобуре под мышкой, но, увидев меня, расслабился.

— Не спится, док? — хмыкнул он, откидываясь на спинку высокого барного стула. — Время-то детское.

— Ай, кошмары, мать их, — отмахнулась я, по-хозяйски проходя к кофемашине и доставая с полки кружку. — Снилось, что застряла в бесконечной очереди в регистратуру, а бабки бьют меня пенсионными удостоверениями. Жуткое дело. Как этой шайтан-машиной пользоваться? Куда жать, чтобы получить двойной эспрессо и не спровоцировать запуск ядерной ракеты?

Сапёр

Люди, застрявшие в ментальности девяностых, вызывают у меня лишь брезгливое недоумение.

Они до сих пор думают, что власть — это золотые цепи, тонированные «Гелики», стрельба в ресторанах и дешевые понты. Они не понимают, что мир изменился.

Современная власть — это тендеры на строительство, логистические цепочки, бетон, металл и цифровые активы. Убивать конкурентов ломами в лесу — это нерентабельно и шумно.

Гораздо эффективнее перекрыть им кислород на уровне банковских счетов или городской администрации.

Я усвоил это очень хорошо.

Там, где я провел последние восемь лет — в песках Сирии, джунглях ЦАР и прочих точках, которых официально нет на картах, — выживал не тот, кто громче кричал, а тот, кто лучше считал.

Частная военная компания научила меня главному правилу: любая эмоция — это уязвимость.

Любая ошибка — это труп.

Свою главную ошибку я совершил в Алеппо, перерезав не тот контакт на самодельном взрывном устройстве. Это стоило мне правой половины лица и навсегда закрепило за мной позывной «Сапёр».

Вернувшись в родной город Н. с приличным капиталом и проверенными в боях людьми, я начал строить свою империю. Легальную снаружи, монолитную и безжалостную внутри.

Я скупал землю, выигрывал строительные подряды, возводил тот самый высокотехнологичный поселок в сосновом бору.

Я не лез в уличный криминал.

Но местная фауна решила, что мое спокойствие — это слабость.

Мой кабинет в офисе строительной компании был залит холодным светом осеннего утра, когда на стол лег зашифрованный спутниковый телефон.

Шуруп, стоявший напротив, был бледен. И это само по себе являлось тревожным сигналом — Шуруп не бледнел даже под минометным обстрелом.

— Командир. Дениса забрали.

Мой взгляд отвлекся от чертежей вентиляционной системы нового комплекса. Я медленно поднял глаза на своего бойца. Внутри не дрогнуло ничего. Механизм, отвечающий за чувства, был мгновенно обесточен, уступая место чистому, ледяному расчету.

Денис. Мой младший сводный брат. Ему шестнадцать, и он единственная причина, по которой я вообще вернулся в эту страну. Наш отец умер год назад, оставив пацана на растерзание стервятникам. Я забрал его к себе, оплатил лучшую частную школу, приставил охрану.

— Где была группа сопровождения?

— Подрезали на выезде из школы. Мусоровоз заблокировал дорогу, из фургона выскочили семеро. Отработали слаженно, наших двоих парней положили на месте, водителя тяжело ранили. Пацана увезли.

Телефон на столе завибрировал.

Я нажал кнопку приема и включил громкую связь.

— Ну здравствуй, коммерсант, — раздался из динамика хриплый, прокуренный голос. Сизый. Местный криминальный авторитет, контролирующий половину складских помещений города, на которые я положил глаз. Старый, тупой, жадный ублюдок.

— Слушаю тебя, Сизый, — ровно ответил я, одновременно делая жест рукой Шурупу. Тот мгновенно открыл ноутбук и запустил программу пеленгации.

— Щенок твой у меня. Хороший пацан, только дерзкий. Плюнул в лицо моему парню, пришлось ему зубы поправить, — хохотнул Сизый. — Короче, расклад такой, военный. Ты отдаешь мне права на застройку южного порта и переписываешь контракты. И тогда, может быть, твой братик вернется домой. Целым. Даю тебе сутки на…

— Ты труп, Сизый, — абсолютно спокойно, без единой угрожающей интонации перебил я его. — Ты, все, кто сейчас находится с тобой в комнате, и все, кто был в том фургоне. Я сотру ваш генетический код из истории.

— Ты не понял, сука! — взвизгнул Сизый, теряя самообладание. — Пацан у меня! Рыпнешься — я его на куски порежу и тебе бандеролью пришлю!

— Шуруп, — я не обращал внимания на крики в трубке. — Сигнал?

— Есть. Старая лесопилка заброшенного леспромхоза, тридцать километров по северной трассе, — четко отчеканил боец. Сизый оказался настолько туп, что даже не использовал глушилку, надеясь на одноразовую сим-карту.

— Готовь группу захвата. Полная экипировка, глушители. Малыша за руль. На сборы две минуты.

Я нажал сброс, обрывая истерику Сизого.

Спустя сорок минут наши черные внедорожники без фар, словно призраки, скользили по лесной грунтовой дороге. Я сидел на пассажирском сиденье, методично проверяя ход затвора. Мозг работал как суперкомпьютер, просчитывая варианты, углы обстрела, толщину деревянных стен.

— Периметр не охраняется. Они чувствуют себя в безопасности, — доложил Шуруп, глядя в тепловизор. — В главном здании пятеро. Один тепловой контур меньше остальных, лежит на столе. Это Денис.

— Пленных не брать, — приказал, надевая тактические перчатки.

Зачистка началась без единого звука. Мы работали так, как привыкли работать в пустыне — тихо, точно.

Дверь старого деревянного дома вылетела от удара ноги Малыша. Я вошел первым.

Два выстрела с глушителем — двое охранников у входа осели на пол с пробитыми головами, даже не успев понять, что произошло.

Но планирование всегда дает сбой при столкновении с человеческим фактором.

Сизый, стоявший у составленных вместе столов, на которых лежал связанный Денис, оказался быстрее, чем я думал.

Увидев, как падают его люди, он понял всё в долю секунды. Понял, что переговоров не будет. Понял, что он мертв. И в приступе животной, бессильной злобы он направил свой ТТ не на меня. Он направил его на Дениса.

Оглушительный грохот неприглушенных выстрелов разорвал пространство.

Моя пуля вошла Сизому ровно между глаз через секунду после того, как он нажал на спуск, отбросив его грузное тело к стене. Остатки его банды были ликвидированы моими людьми еще через две секунды.

Но было поздно.

Я подлетел к столу. Денис хрипел, его глаза закатывались. Белая футболка на груди и животе стремительно пропитывалась красным. Пять пуль.

— Врача сюда. Живо!

Малыш уже тащил за шкирку из машины нашего «штатного» доктора — хирурга, которого мы держали на окладе для мелких травм. Мужик в белом халате, трясясь от страха, подбежал к столу.

Он посмотрел на месиво, в которое превратился живот моего брата. Посмотрел на лужи крови на полу. Его лицо стало пепельным.

— С-сапёр… — заикаясь, пробормотал он, пятясь назад. — Я… я не смогу. Здесь нет оборудования. Тут пулевые в живот, печень, легкие… Он пустой, кровь хлещет! Ему конец. Я его не спасу.

Мой взгляд сфокусировался на этом дрожащем, бесполезном куске мяса.

— Не спасешь?

— Н-нет… это невозможно…

Моя рука поднялась сама собой. Выстрел. Врач рухнул к ножке стола с аккуратной дыркой во лбу. У меня нет времени на тех, кто сдается до того, как начал бороться.

— Шуруп, — я зажал раны брата руками, чувствуя, как горячая кровь заливает мои пальцы. Денис уходил. Время пошло на минуты. — Кто в этом городе может вытащить пули в полевых условиях? Лучший. Мне нужен лучший.

Шуруп судорожно набирал кому-то сообщение на телефоне.

— Местные автоугонщики… Бригада Демона. У них есть какой-то гениальный хирург. Никто не знает имени, но говорят, вытаскивает с того света. Демон держит этого врача при себе.

— Взять Демона. И притащить сюда его врача. Если откажется — сломать ноги и всё равно притащить. Время пошло.

Демида приволокли быстро. Он сопротивлялся, поэтому его пришлось немного помять. А следом за ним, в мой черный внедорожник закинули того самого «гениального хирурга».

Когда дверь деревянного дома распахнулась, я ожидал увидеть кого угодно. Спившегося профессора, лишенного лицензии гения-социопата, мужика с трясущимися руками.

Но в дом влетела миниатюрная женщина в джинсах и объемном свитере. Она споткнулась о порог, грязно выругалась, увидела труп моего врача на полу… и перешагнула через него так обыденно, словно это была брошенная газета.

Она не кричала. Не плакала. Не просила пощады. Ее глаза, встретившись с моими из темноты угла, смотрели прямо, тяжело и с какой-то абсолютно дикой, пугающей насмешкой.

А потом она начала работать.

Я видел много профессионалов в своей жизни. Но то, как двигались ее руки, как она раздавала команды моим отморозкам, заставляя их бледнеть… Это была не просто медицина. Это было искусство.

И чем дольше длилась операция, чем больше она говорила своим хрипловатым, саркастичным голосом, шутя под дулом пистолета, тем яснее я понимал одну вещь.

Демон больше не владеет этим врачом.

Эту ненормальную, бесстрашную, дерзкую женщину, которая прямо сейчас вливала мою кровь в вены моего брата, я забираю себе.

И если для этого придется подмять под себя весь криминальный мир этого города — что ж, так тому и быть.

Потому что Валерия Викторовна оказалась именно тем элементом, которого так не хватало в моей идеально выстроенной системе.

***

Последние двое суток, проведенные в деревянной халупе, пропитанной запахом крови и смерти, выжали из меня больше ресурсов, чем месячная командировка в горячую точку. Адреналин отступил только тогда, когда мы перевезли Дениса в мой дом, а эта сумасшедшая докторесса подтвердила, что критическая фаза миновала.

Оставив Валерию под надзором Шурупа и Малыша, я поднялся на второй этаж, в свою спальню, и позволил себе то, чего не делал уже очень давно — проглотил две таблетки снотворного.

Нужно было перезагрузить систему.

Пробуждение было тяжелым, словно я выныривал из глубокого, вязкого болота. Я открыл глаза, привычно сканируя пространство. Тишина. Только мерный гул вентиляции. Я взглянул на тактические часы на запястье.

Десять утра. Твою мать. Я проспал почти двенадцать часов. Для меня это было сродни коме.

Я быстро принял ледяной душ, смывая остатки медикаментозного тумана, натянул чистые черные джинсы и черную футболку, закрывающую шрамы на плече.

Спускаясь по широкой деревянной лестнице на первый этаж, я ожидал услышать что угодно. Тихие доклады Шурупа по рации. Может быть, возмущенные требования докторессы отвезти ее домой к несуществующему коту.

Но я услышал смех.

Не просто смех — громогласный, раскатистый, искренний ржач взрослых мужиков, который эхом разносился по всему первому этажу.

Я замер на нижней ступеньке.

Мои люди не смеялись так на службе. Никогда. Они были вышколенными псами войны, а не завсегдатаями пивнушки.

Я бесшумно шагнул в коридор и завернул за угол, в сторону огромной кухни-гостиной.

И застыл на месте.

Картина, представшая моим глазам, нарушала все мыслимые законы субординации и здравого смысла.

Пятеро моих лучших бойцов — включая Шурупа и Малыша — стояли полукругом возле кухонного острова. Кто-то опирался на мраморную столешницу, кто-то сидел на барном стуле. А в самом центре этой композиции, прямо на столешнице, болтая босыми ногами в воздухе и обхватив двумя руками огромную кружку с кофе, сидела Валерия.

На ней был серый объемный худи, который я вчера приказал купить Малышу, и кашемировые штаны. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке. И она, с абсолютно серьезным, почти академическим выражением лица, вещала:

— …и вот представьте картину. Три часа ночи. Привозят нам в приемный покой мужика. Огромный такой, килограммов сто двадцать чистой мышечной массы и татуировок. Орет так, что стекла дрожат. А рядом семенит его жена, маленькая такая, щупленькая, и бледная как смерть. Мы его на каталку — а он руками за пах держится и воет, как раненый мамонт.

Мои бойцы слушали ее, затаив дыхание. Малыш даже рот приоткрыл.

— Ну, мы его в смотровую, — продолжала Валерия, делая театральную паузу и отхлебывая кофе. — Штаны снимаем, а там… мама дорогая. Там болт… ну, достоинство мужское, распухло так, что стало размером с хороший такой баклажан. И главное — синее всё, аж фиолетовое. Я дежурного уролога зову, тот смотрит и выдает: «Слушай, мужик, ты куда его совал-то, что у тебя некроз тканей начался?».

Шуруп нервно сглотнул, непроизвольно скрестив ноги.

— А мужик этот, сквозь слезы, признается, — голос Валерии стал вкрадчивым, как у сказочницы. — Говорит, жена вычитала в интернете новый способ… ммм… пролонгации удовольствия. Нужно было на корень надеть стальное кольцо. Ну, они и надели. Подшипник какой-то в гараже нашли. А снять — не смогли! Три часа пытались, с мылом, с маслом, с пассатижами. В итоге кровь застоялась, отек пошел.

Парни ахнули хором.

— И что делать? — трагическим шепотом спросил один из снайперов. — Резать?

— Вот уролог тоже говорит: «Всё, ампутация, иначе гангрена». Вы бы видели лицо этого амбала! Он жену готов был голыми руками задушить прямо на кушетке. А я стою, смотрю на этот подшипник, и понимаю, что хирургической пилой мы там всё распанахаем. И тут меня осеняет! — Валерия победно вскинула палец вверх. — Я звоню в МЧС!

— МЧС?! — хором переспросили мои люди.

— Да! Приезжает бригада спасателей. Серьезные ребята, в касках, с болгарками. Заходят в смотровую, видят эту картину маслом. Ржали они так, что чуть кислородные баллоны не пороняли. В итоге, взяли они маленькую ювелирную фрезу, подложили под кольцо шпатель металлический, чтобы баклажан не зацепить, и пилили минут сорок. Искры летят во все стороны, мужик орет матом, жена в обмороке валяется, МЧС-ники ржут… Но распилили! Спасли мужику гордость! Он потом нам в ординаторскую два ящика коньяка привез.

На секунду в кухне повисла тишина. А потом грянул взрыв.

Мои бойцы ржали так, что сгибались пополам.

А Валерия сидела на моем столе, довольно улыбалась и отпивала кофе.

Я стоял в тени коридора, чувствуя, как у меня начинает дергаться левый глаз.

Блядь. Какого хрена здесь происходит?

Я привел в дом пленницу. Заложницу, чья единственная задача — сидеть в комнате брата и проверять капельницы. Женщину, которую я вчера едва не пристрелил за ее дерзость.

И что я вижу? Меньше чем за сутки эта ненормальная умудрилась не только выжить, но и разложить мою личную гвардию на атомы одной-единственной байкой про х@й и подшипник.

Она сидит на моей кухне, пьет мой кофе и командует парадом так естественно, словно это она наняла нас всех в охрану.

Мой мозг, привыкший к абсолютному контролю и армейской дисциплине, заскрипел шестеренками.

Это было возмутительно.

Это было неправильно.

Это подрывало мой авторитет.

Я должен был зайти туда. Должен был рявкнуть так, чтобы стекла в панорамных окнах задрожали. Наказать парней за потерю бдительности, а докторессу загнать обратно в комнату к брату.

Но я…

Я поймал себя на том, что смотрю на то, как она улыбается. Без маски цинизма и усталости. Искренне. Широко. В свете утреннего солнца ее лицо казалось почти… красивым.

«Отставить»,— жестко скомандовал сам себе, стискивая челюсти.

Я сделал шаг вперед, выходя из тени.

— Cмотрю, у нас тут филиал Камеди Клаб открылся? — мой голос прозвучал тихо, но он мгновенно, словно ледяной водой, смыл веселье с лиц моих людей.

Смех оборвался в ту же секунду.

Парни вытянулись по струнке, кто-то поспешно убрал руки за спину. Атмосфера на кухне упала ниже абсолютного нуля.

Только Валерия не изменила позы. Она лишь перестала болтать ногами, повернула ко мне голову и, прищурившись, выдала:

— О, Спящая Красавица проснулась. А мы тут как раз обсуждали, не нужно ли тебя пойти поцеловать, чтобы чары развеялись. Кофе будешь, босс? Только он тут слишком крепкий, я бы посоветовала разбавить молоком, а то у тебя и так лицо такое, будто ты лимон целиком проглотил.

Парни вокруг нее побледнели так синхронно, словно им всем разом вкололи дозу яда.

А я стоял и понимал одну простую, пугающую вещь: Валерия Викторовна — это не просто элемент. Это стихийное бедствие, которое я собственными руками притащил в свой дом.

И, кажется, укротить ее будет гораздо сложнее, чем перерезать правильный провод на бомбе.

— О, Спящая Красавица проснулась, — выдала я, совершенно не впечатлившись той ледяной аурой, которую этот мужчина притащил с собой на кухню. — А мы тут как раз обсуждали, не нужно ли тебя пойти поцеловать, чтобы чары развеялись. Кофе будешь, босс? Только он тут слишком крепкий, я бы посоветовала разбавить молоком, а то у тебя и так лицо такое, будто ты лимон целиком проглотил.

Я с чисто медицинским, профессиональным интересом наблюдала, как под изуродованной шрамом кожей на его скулах заходили желваки.

Жевательная мышца,musculus masseter, сокращалась с такой силой, что, казалось, сейчас хрустнут зубы.

Он был в бешенстве.

В абсолютно тихом, монументальном бешенстве.

Но, черт возьми, мой внутренний эстет не мог не отметить очевидного. За время своего двенадцатичасового отсутствия Сапёр успел отмыться от крови и переодеться.

Черные джинсы сидели идеально, а обтягивающая черная футболка с коротким рукавом не скрывала, а скорее подчеркивала анатомию.

Широченные плечи, грудь, о которую можно было ломать кирпичи, и руки… Из-под края рукава на левом бицепсе выглядывал край рваного, застарелого шрама. Мой мозг тут же начал вычислять траекторию осколка, который оставил такой след, и оценивать качество наложенных тогда швов.

Шили явно в полевых условиях, грубовато.

— Слезь со стола, — его голос прозвучал тихо, но вибрировал так, что у меня чуть кофе в кружке не расплескался.

Я меланхолично пожала плечами, сделала еще один глоток, но с места не сдвинулась.

Продолжила болтать босыми ногами в воздухе.

Мраморная столешница была с подогревом, так с какого перепугу я должна морозить пятки на полу?

Взгляд Сапёра потемнел еще на пару тонов, превращаясь в две черные дыры. Он перевел его с меня на своих застывших по стойке «смирно» бойцов.

— Свободны. Заняться делами. Живо.

Клянусь клятвой Гиппократа, я никогда в жизни не видела, чтобы такие огромные мужики испарялись в пространстве с такой скоростью.

Они практически телепортировались с кухни, растворившись в коридорах дома и оставив меня один на один с этим ходячим неразорвавшимся снарядом.

Повисла тяжелая, давящая тишина.

Я склонила голову набок, разглядывая его суровое лицо.

— Имя-то у тебя есть, Сапёр?

Он сделал медленный, хищный шаг к кухонному острову.

— Со. Стола. Слезла.

— Ты мое знаешь, а я твоего нет. Парни вот свои имена мне рассказали. Никогда бы не подумала, что Малыша зовут Анатолий. Толя! Ну какой он Толя? С его габаритами он минимум Святополк или Добрыня. А Шуруп вообще…

— Ты глухая? — перебил он меня, делая еще один шаг. Теперь он стоял совсем близко.

— Да нет, со слухом всё в полном порядке. Аудиометрию проходила месяц назад на диспансеризации. Патологий барабанной перепонки не выявлено, слуховой нерв функционирует на все сто процентов. А вот у тебя, судя по всему, наблюдается легкая форма эхолалии, раз ты зациклился на фразе про стол. Это, знаешь ли, может быть признаком переутомления центральной нервной…

Я не успела договорить свой блестящий диагноз.

Сапёр шагнул вплотную.

Его большие, горячие ладони вдруг легли мне на талию. Жесткие большие пальцы ощутимо, но не больно впились в ребра прямо через мягкий кашемир худи.

Я осеклась, захлопнув рот.

Одно резкое, плавное движение — и я взлетела в воздух. Я инстинктивно напряглась, ожидая, что этот варвар сейчас просто сбросит меня на пол, как мешок с картошкой.

Но нет.

Он снял меня со столешницы легко, вообще без видимых усилий, словно я весила не больше хирургического зажима, и… абсолютно аккуратно поставил мои босые ноги на теплый паркет.

Прямо пушинку опустил.

Я замерла, стоя вплотную к нему и глядя снизу вверх на его широкую грудь.

Мой мозг мгновенно проанализировал физику этого движения.

Соотношение массы моего тела и легкости, с которой он это провернул, было просто поразительным.

Я запрокинула голову, встречаясь с его непроницаемым взглядом, и искренне, с восхищением выдала:

— Ого. А поднять на вытянутых руках вверх сможешь? Как в «Грязных танцах»?

Сапёр замер.

Его левый глаз всё-таки едва заметно дернулся.

Кажется, мысленно он прямо сейчас расчленял меня ржавой пилой и расфасовывал по мусорным пакетам.

Он не спешил убирать руки с моей талии, его пальцы всё так же крепко, как тиски, удерживали меня на месте, не давая сделать шаг назад.

Он смотрел на меня сверху вниз, изучая мое лицо с такой интенсивностью, словно пытался найти на нем кнопку экстренного отключения.

— Как ты вообще со своим языком дожила до своих лет? — наконец, глухо, почти с искренним недоумением спросил он. — И как ты год проработала на... — он брезгливо скривился, произнося это имя, — на Демида?

Я хмыкнула.

— Секрет моего долголетия, мистер Терминатор, кроется в моей исключительной профессиональной ценности, — я ткнула его указательным пальцем прямо в центр грудной клетки. — Ты можешь сколько угодно морщиться при упоминании Демида, но он, в отличие от некоторых, быстро смекнул: мертвый хирург пули не достает. А хирург с отрезанным языком, или запуганный до заикания, делает ошибки.

Я опустила руку и пожала плечами, словно констатировала самый очевидный факт во вселенной.

— Демид понимал правила игры. Я штопаю его ребят — он терпит меня, покупает мне кофемашины и сдувает с меня пылинки. Взаимовыгодный симбиоз. А ты... ты пока только стреляешь в людей и пытаешься давить на меня своей мрачной харизмой. И, кстати...

Я перевела взгляд на его руки, которые всё еще сжимали мои бока, а потом снова посмотрела ему в глаза.

— ...если ты прямо сейчас не уберешь свои лапы, я начну подозревать, что я тебе нравлюсь. А служебные романы с боссами мафии не входят в мои планы на эту пятилетку.

Пальцы Сапёра разжались так быстро, словно он обжегся о раскаленный металл.

Он отступил на шаг, мгновенно восстанавливая дистанцию и ту самую стену ледяного отчуждения, которую я на секунду пробила.

— Не льсти себе, докторесса, — ровно произнес он, обогнув меня и направляясь к кофемашине. — Мои планы касательно тебя ограничиваются исключительно здоровьем Дениса. И как только он встанет на ноги, ты вернешься в свою поликлинику выслушивать бабок.

Он взял чистую чашку и нажал пару кнопок на панели управления. Аппарат зажужжал, перемалывая зерна.

— Ну-ну. Посмотрим, как быстро ты завоешь, когда в следующий раз твоим бабуинам прострелят задницы, а под рукой окажется только ветеринар.

Я развернулась на пятках и пошлепала в сторону коридора.

— Завтрак будет готов через полчаса, — бросил он мне в спину, не оборачиваясь.

— Надеюсь, не сырое мясо с кровью? — крикнула уже из коридора. — А то у меня клыки недостаточно длинные!

Ответа не последовало, но я могла поклясться, что услышала, как он тяжело, обреченно выдохнул.

Вернувшись в комнату Дениса, я проверила его показатели.

Мальчишка спал, дыхание было ровным, температура в пределах нормы.

Молодой организм, подкрепленный убойной дозой антибиотиков и кровью его жуткого старшего брата, справлялся с травмой на ура.

Я поправила ему одеяло, сменила капельницу с физраствором и, убедившись, что всё в порядке, отправилась в свою спальню — переодеться к завтраку.

Полчаса спустя я снова спустилась на первый этаж.

На этот раз на кухне не было никого из бойцов. Огромный обеденный стол из массива дерева, стоявший у панорамного окна с видом на заснеженный лес, был сервирован на двоих.

Сапёр сидел во главе стола.

Перед ним стояла тарелка с яичницей, стейком и какими-то овощами. Он методично, с военной точностью, резал мясо ножом.

Я подошла и села на стул справа от него. Передо мной стояла такая же тарелка, только вместо стейка — пара тостов и красная рыба. Ну надо же, прямо английский завтрак.

— Спасибо. А где твоя веселая свита?

— Выполняют боевую задачу, — сухо ответил он, не отрывая взгляда от тарелки.

— Какую? Ищут для меня новые штаны?

Сапёр наконец-то поднял на меня глаза. В них снова мелькнуло то самое выражение «Господи, дай мне сил».

— Зачищают остатки людей Сизого. Тех, кто вчера напал на Дениса.

Кусок тоста застрял у меня в горле.

Я медленно прожевала, запила апельсиновым соком и посмотрела на мужчину напротив.

Он говорил о зачистке людей с таким же равнодушием, с каким я говорила бы о выписке рецепта на аспирин. Ни эмоций, ни злорадства, ни сожаления. Просто констатация факта. Боевая задача.

— Понятно. Надеюсь, они справятся без потерь. Мне не очень хочется проводить еще одну операцию на кухонном столе до того, как я допью этот замечательный сок.

Сапёр отложил приборы и откинулся на спинку стула.

— Скажи мне, Лера, — его голос стал тише, опаснее. Он впервые с момента нашей встречи, назвал меня по имени. — У тебя вообще нет инстинкта самосохранения? Или ты просто клиническая идиотка?

Я аккуратно положила вилку на край тарелки и промокнула губы салфеткой.

— Ни то, ни другое. Я хирург, Сапёр. Моя работа — чинить то, что ломается. И я видела вещи, которые ломаются так страшно, что ни одному человеку с оружием и не снилось. Так что, уж извини, но твои пистолеты и суровые взгляды на меня не действуют.

Я наклонилась чуть вперед, опираясь локтями о стол.

— Ты убиваешь людей. Я их спасаю. И сейчас мы с тобой по одну сторону баррикад, потому что жизнь твоего брата зависит от меня. Так что давай оставим эти дешевые понты для твоих конкурентов, а со мной будем общаться как два профессионала. Согласен?

Сапёр смотрел на меня долго.

А затем он сделал то, чего я никак не ожидала. Он отложил приборы, скрестил пальцы рук на столе и, чуть подавшись вперед, тихо, почти интимно спросил:

— Кто ж тебя так поломал, малышка?

Бах.

Бах.

Внешне я не дрогнула. Ни на миллиметр. Моя спина осталась идеально прямой, подбородок — вздернутым, а на губах всё так же блуждала легкая полуулыбка.

А вот внутри...

Что это? Сердце забилось? Да ладно? Я опустила взгляд на свои ладони, лежащие на коленях.

Они внезапно стали влажными.

Дыхание, которое всегда было ровным, как у йога в нирване, вдруг сбилось, участилось, словно я только что пробежала стометровку.

Я машинально, почти не осознавая, что делаю, приложила два пальца к сонной артерии на шее.

Тук-тук-тук-тук.

Сто двадцать ударов в минуту. Как минимум. Тахикардия. Амигдала, которая, как я думала, давно и надежно сдохла, вдруг подала признаки жизни, вбрасывая в кровь лошадиную дозу адреналина. И это был не адреналин азарта, который я ловила у операционного стола.

Это был чистый, первобытный, давно забытый страх.

.Всё это время Сапёр не сводил с меня глаз.

Я медленно убрала руку от шеи, сглотнула пересохшим горлом и с силой вжала ногти в ладони, заставляя физическую боль отрезвить мозг.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Сапёр? Ты, наверное, привык, что бабы перед тобой штабелями укладываются от твоей загадочной, трагической ауры. Но я не твоя фанатка.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Мягко говоря, не лезь не в свое дело. Моя психика — это закрытая территория. И если ты попытаешься поковыряться в моих мозгах, я в ответ поковыряюсь в твоих внутренностях. И поверь, я знаю, где находятся самые болезненные нервные узлы.

Отодвинула тарелку с недоеденным завтраком и резко поднялась со стула.

— Спасибо за гостеприимство. Пойду проверю катетер твоего брата. А ты... иди поуправляй миром, или чем ты там обычно занимаешься по вторникам.

Я развернулась и пошла к лестнице, чувствуя между лопаток его тяжелый, невыносимо пристальный взгляд.

Только оказавшись в безопасном полумраке коридора на втором этаже, я прислонилась спиной к стене и шумно, прерывисто выдохнула.

«Соберись, Лера, — приказала себе. — Ты здесь только ради пациента. Как только мальчишка поправится — ты свалишь в закат и забудешь этого демона с его неуместными вопросами».

С этой мыслью я толкнула дверь в комнату Дениса.

Мальчишка уже не спал. Он лежал, повернув голову к окну, и бездумно смотрел на падающий снег. Бледный, худой, опутанный проводами и трубками.

Услышав мои шаги, он медленно повернул голову. Его глаза, удивительно светлые и ясные в отличие от черных омутов Сапёра, сфокусировались на мне.

— Привет, ангел-в-грязном-свитере.

— Привет, жертва криминальных разборок, — я подошла к кровати, привычно проверяя показания — Свитер я, кстати, выбросила. Так что теперь я ангел в кашемире. Как самочувствие? По шкале от одного до десяти, где десять — это «хочу станцевать сальсу», а один — «добейте меня лопатой».

Денис слабо хмыкнул, морщась.

— Где-то на троечку. Сальсу не потяну, но лопату пока отложим. Ты... ты ведь меня спасла, да? Брат сказал, что я был почти мертв.

Я посмотрела на этого ребенка. В нем не было той стальной, безжалостной жесткости, которая сочилась из Сапёра. Он был просто мальчишкой, который оказался не в том месте и не с тем родственником.

— Скажем так, мы с твоим братом заключили бартер, — я присела на край кровати. — Я дала тебе свои навыки, а он — свою кровь. У вас с ним, кстати, одинаковая группа. Первая отрицательная. Редкость.

— Да, мы же по отцу братья, — Денис прикрыл глаза. — Руслан... он вообще-то хороший. Просто... сложный.

Я подавилась воздухом.

— Руслан? — переспросила, чувствуя, как имя странно перекатывается на языке. Руслан. Сапёра зовут Руслан. Имя, означающее «лев». Иронично.

— Угу, — кивнул Денис. — Ты его не бойся, Лер. Он только с виду такой страшный. И рычит громко. Но ради своих он кого угодно порвет.

Я усмехнулась, вспоминая, как легко он сегодня утром снял меня со стола, и как быстро разлетелись его бойцы от одного только тихого приказа.

— Я не боюсь твоего брата, Денис, — поправила одеяло на его плечах. — Я вообще мало чего боюсь. Спи давай. Тебе нужно восстанавливаться. Если будешь хорошо себя вести, завтра разрешу выпить немного куриного бульона. А пока — только физраствор и глюкоза в вену.

Денис послушно закрыл глаза. Лекарства всё еще действовали, и он быстро провалился в сон.

Я осталась сидеть на краю кровати, глядя на падающий за окном снег.

Значит Руслан.

Единственное, чему меня по-настоящему научила жизнь — это тому, что бандиты хорошими не бывают.

Никто и никогда.

Можете сколько угодно смотреть криминальные саги про благородных мафиози, которые по воскресеньям ходят в церковь, переводят бабушек через дорогу, а по будням красиво, под классическую музыку, вершат правосудие. Можете романтизировать их кодексы чести, их братство и преданность. Всё это — глянцевая, киношная хрень, придуманная сценаристами, которые в жизни не отмывали кровь с кафеля.

В реальности всё прозаичнее и грязнее.

В реальности криминал — это всегда страх, жадность, сломанные кости, искалеченные судьбы и запах пороха, въевшийся в кожу. И даже если бандит покупает тебе кофемашину или вежливо открывает перед тобой дверь машины — это не делает его хорошим. Это просто значит, что в данный конкретный момент времени ты ему зачем-то нужна. Как только твоя ценность упадет до нуля — он перешагнет через тебя и пойдет дальше.

Этот урок, жизнь вбила в меня намертво, гвоздями-сотками, когда мне было двенадцать.

Я не люблю вспоминать те времена.

Мой мозг вообще постарался заархивировать бóльшую часть того года в папку «Никогда не открывать», закинув ее на самые задворки подсознания. Но суть в том, что мой отец был… нехорошим человеком.

Отцом он был потрясающим. Он катал меня на плечах, покупал огромных плюшевых медведей, учил кататься на велосипеде и рассказывал сказки на ночь. Для меня он был супергероем, самым сильным и самым добрым папой на свете.

Но для других людей он был кошмаром. Решалой. Тем, кто выбивал долги, ломал судьбы и устранял проблемы в малиновых пиджаках. Он играл в опасные игры с очень плохими людьми.

И, как это всегда бывает в таких историях, однажды он проиграл.

Может быть, именно поэтому в двенадцать лет моя жизнь стремительно и бесповоротно пошла по женским гениталиям.

В один день я лишилась всего: отца, иллюзий о справедливости и чувства безопасности. В тот день я поняла, что мир — это не сказка со счастливым концом. Это джунгли, где выживает тот, у кого крепче нервы и быстрее реакция.

Я пошла в хирургию не для того, чтобы спасать мир.

Я пошла туда, потому что там, за операционным столом, я могла всё контролировать. Могла разрезать, зашить, остановить кровь.

Там всё подчинялось законам анатомии и моим рукам.

И несмотря на то, что вот уже чуть больше года я плотно сотрудничала с местным криминалитетом, я никогда ни одному из них не верила.

Я спасала их жизни. Зашивала им ножевые и огнестрелы. Пила с ними кофе и ела борщ. Я могла травить с ними байки и шутить под дулом пистолета. Но я всегда помнила, кто они такие.

Демид был обаятельным, но он оставался преступником. Кабан казался добродушным медведем, но мог сломать шею одним движением.

А Сапёр…

Руслан.

Я сидела в кресле в своей идеальной гостевой спальне, поджав под себя ноги, и смотрела, как за окном сгущаются сумерки.

Он был самым опасным из всех, кого я встречала.

Он не пытался казаться хорошим. Он не играл в благородство. Он просто брал то, что считал своим, и устранял то, что ему мешало.

Его вопрос за завтраком, всё еще звенел в моей голове, вызывая глухое раздражение.

Какое ему дело? С чего вдруг этот ледяной монстр, который недавно убил троих человек глазом не моргнув, вдруг решил поиграть в психотерапевта?

Может, он просто прощупывал мои слабые места? Искал рычаги давления? Или это была банальная скука?

— Не дождешься, Руслан, — тихо пробормотала я в пустоту комнаты. — Мои демоны останутся со мной. А ты получишь только идеально зашитого брата и мой фирменный счет за моральный ущерб.

Раздался тихий стук в дверь.

— Док? — раздался из коридора бас Малыша. — Вы там живы? Босс велел позвать вас на ужин.

— Жива, Анатолий, жива. Иду! Надеюсь, у вас сегодня в меню не запеченный Сизый в яблоках?

Малыш за дверью подавился смешком.

***

Я толкнула массивную дверь и вошла в кухню-гостиную.

Первое, что ударило по моим обонятельным рецепторам — это потрясающий, густой запах жареного мяса, чеснока и специй. Огромный дубовый стол, за которым мы сегодня завтракали, буквально ломился от еды. Кастрюли с дымящейся картошкой, огромные блюда с шашлыками, какие-то замысловатые салаты, нарезки... Выглядело это так, словно рота солдат готовилась к последнему банкету перед концом света.

За столом уже сидели мои старые знакомые: Шуруп, Малыш и еще трое бойцов из утренней свиты, чьи имена моя память пока классифицировала как «Амбал 1», «Амбал 2» и «Снайпер». Они увлеченно звенели вилками, но во главе стола массивное кожаное кресло пустовало.

Я остановилась в дверях, сложив руки на груди, и выразительно оглядела эту идиллию.

— Ну и где злой и опасный? — поинтересовалась, кивнув на пустое кресло. — Решил поужинать душами грешников в гордом одиночестве?

Шуруп, который как раз отправлял в рот кусок мяса, усмехнулся и указал вилкой на свободный стул рядом с собой.

— Уехал по делам, — буднично отозвался он. — Садись, док, поужинай с нами. И расскажи что-нибудь веселенькое. Давно мы так не веселились, как сегодня утром.

— Ага, Валерия Викторовна, присоединяйтесь! — пробасил Малыш, пододвигая ко мне тарелку и приборы. — Мясо — во! Сам мариновал.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что на одном английском завтраке и кофе далеко не уедешь, а калории мне нужны хотя бы для того, чтобы поддерживать уровень сарказма в организме.

Я уселась за стол, положила себе внушительную порцию картошки с мясом и оглядела своих «сотрапезников».

Пятеро вооруженных до зубов профессиональных убийц смотрят на меня с ожиданием, словно дети на утреннике, ожидающие выхода фокусника. Сюрреализм чистой воды.

— Веселенькое, значит, хотите? — я прожевала нежнейший шашлык. Малыш и правда оказался кулинарным гением. — Ну хорошо. Раз уж мы за столом, давайте поговорим о гастроэнтерологии и человеческой глупости.

Сапёр

— Ну что ты от меня хочешь, Руслан?

Игнат Валерьевич грузно осел в свое кожаное кресло, вытирая блестящую от пота лысину шелковым платком. Кабинет мэра, обшитый дубовыми панелями, казался сейчас слишком тесным для нас двоих.

Я смотрел на него без малейшего сочувствия, хотя знал этого человека больше двадцати лет.

Когда-то, когда мой отец был еще жив и держал город в ежовых рукавицах, Игнат был частым гостем в нашем доме. Он пил коньяк на нашей кухне, дарил мне на дни рождения дорогие модели машинок и называл отца «братом».

А потом отец умер. И «брат» Игнат, уже успевший пролезть в кресло градоначальника, первым же делом открестился от нашей семьи, чтобы не портить себе политическую карьеру.

Он постарел. Оброс жиром, дорогой недвижимостью и трусостью. Сейчас он смотрел на меня не как на сына старого друга, а как на призрака, который пришел забрать его душу.

— Ну весь город кишит такими, как вы, — голос мэра сорвался на нервный фальцет. — Ну что ты, всех перебьешь?

— Если нужно — перебью, — абсолютно ровно, не меняя позы, ответил я. — Имя, Игнат Валерьевич. Мне нужно имя.

— Да понятия я не имею, ну правда! — он вжался в кресло, словно пытаясь слиться с обивкой. — На кой тебе сдалась эта земля? Ну столько лет прошло, зачем ты вообще вернулся? У тебя же строительный бизнес, элитные поселки, тендеры! Зачем ты лезешь в старый порт?

— Это земля моей матери. Она мне нужна.

— Да господи боже мой, непробиваемый! — мужчина в отчаянии всплеснул руками.

Я позволил себе легкое, едва заметное движение — наклонил голову к плечу, изучая его, как сапер изучает сложный механизм с таймером. Игнат был простым механизмом. Тривиальным. Никаких скрытых проводов, только жадность и инстинкт самосохранения.

— Игнат Валерьевич, — мой голос опустился на полтона ниже. — Сизый был тупым куском мяса. У него не хватило бы мозгов и ресурсов заблокировать машину моего брата в центре города средь бела дня. Ему кто-то дал отмашку. Кто-то, кто сейчас активно скупает прибрежную зону и кому мешают мои претензии на этот участок. Кто-то, кто имеет выход на администрацию города. На тебя.

Мэр сглотнул. Кадык на его дряблой шее дернулся.

— Твой отец… Аркадий бы такого не одобрил, Руслан. Он решал дела… иначе.

— Мой отец мертв, — отрезал я, отсекая эту дешевую манипуляцию на корню. — А я не он. Я не веду долгих переговоров в банях. Я не делю сферы влияния. Я забираю то, что считаю своим. Сизый попытался сыграть в 90-е. Сейчас Сизый и шестеро его людей лежат в черных мешках.

Я сделал паузу, позволяя информации осесть в его мозгу.

— У тебя есть офшорные счета на Кипре, Игнат. Три квартиры в Марбелье, оформленные на сестру жены. И очень интересные схемы по откатам на строительстве новой объездной трассы. Если завтра утром на моем столе не будет лежать имя человека, который стоит за Сизым, послезавтра эти папки лягут на стол в Следственный Комитет в Москве. А к вечеру я приду к тебе домой. И поверь, я не буду стучать в дверь.

Тишина в кабинете стала осязаемой.

Мэр смотрел на меня расширенными, полными ужаса глазами. Он видел мой пустой взгляд и понимал, что я не блефую. Я никогда не блефую. В моей системе координат угроза, не подкрепленная действием, равна слабости.

— Градов, — наконец выдохнул он, сдуваясь, как проколотый шарик. — Это Илья Градов.

Мой внутренний компьютер мгновенно выдал досье. Градов. Московский бизнесмен с очень грязным прошлым, решивший расширить свою логистическую империю до нашего региона. Умный, жестокий, с большими связями на самом верху.

Вот почему Сизый осмелел. Он нашел себе новую, как ему казалось, непробиваемую крышу.

— Он хочет построить там частный терминал, — забормотал мэр, торопливо сдавая подельника. — Ему нужна была твоя земля для объединения участков. Сизый вызвался решить проблему с тобой. Сказал, что нажмет на больное — на пацана, и ты сам всё подпишешь. Руслан, я клянусь, я не знал, что они тронут Дениса! Я думал, они просто… напугают тебя.

Я усмехнулся. Криво, одними губами. Напугать меня. Какая очаровательная наивность.

— Градов сейчас в городе?

— Да. В “Гранд-Отеле”, в президентском люксе. У него встреча с губернатором послезавтра.

Игнат Валерьевич вдруг нервно потер лысину и, потеряв остатки самообладания, забормотал, срываясь почти на нытье:

— Руслан, я тебя Христом Богом прошу, не устраивай бойню! Губернатор с меня стружку снимет! И так жопа со всех сторон, все давят, все угрожают! У меня город по швам трещит! Еще и скандал этот с похищением…

Я слегка нахмурился, хотя ни один мускул на моем лице не дрогнул.

— Каким похищением?

— Да врачиху какую-то сперли прямо с парковки Первой городской больницы! — Игнат всплеснул руками, его лицо пошло красными пятнами от возмущения и стресса. — Камеры засняли только черный внедорожник без номеров. Главврач там визжит, как резаный, связи подключает, ментов на уши поставил! А мне отдуваться! Как будто у меня других проблем нет, кроме как пропавших баб по городу искать! Пиздец просто, отовсюду давят!

Я медленно опустил руки в карманы брюк, глядя на паникующего мэра. Внутри меня всё встало на свои места с тихим, отчетливым щелчком.

Главврач. Эдик-педиатр, как называли его мои бойцы со слов Валерии. Тот самый, который перевел ее на перебирание бумажек, но теперь почему-то рвал на себе волосы из-за ее пропажи. Видимо, потерял бесплатную рабочую силу.

— С доктерессой все хорошо. .

Игнат застыл с поднятыми руками. Его рот смешно приоткрылся.

— Что?

— Жива, здорова, скоро вернется домой.

Мэр уставился на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

— Т-ты… ты похитил врача из государственной больницы?! — он сглотнул, и его голос сорвался на шепот. — Руслан, ты совсем с катушек слетел? Это же статья! Это резонанс! Там этот главврач, Эдуард Романович, он племянник министра здравоохранения области! Он же до Москвы дойдет!

Я позволил себе короткий, снисходительный вздох.

— Я не сказал что она у меня. Я сказал что с ней все хорошо. И вообще у тебя в городе действует картель Градова, который скупает землю через подставные фирмы и убивает людей средь бела дня. А ты переживаешь из-за воплей какого-то кабинетного червяка, потерявшего сотрудницу?

— Да потому что Градов работает тихо, а ты устроил Дикий Запад! — взвыл мэр.

— Замни это дело. Спусти на тормозах. Скажи полиции, что номера машины нечитаемы, а камер на перекрестках не было. Скажи этому Эдику, что она взяла отгул за свой счет и уехала в ретрит. Придумай что-нибудь. Ты чиновник, это твоя работа — врать и выкручиваться.

— Но она же… она же вернется! — Игнат вцепился пальцами в край стола. — И всё расскажет! И тогда меня вместе с тобой поса…

— Она ничего не расскажет. Валерия Викторовна — профессионал. И она умеет хранить секреты. А если этот твой главврач продолжит поднимать шум… — я сделал многозначительную паузу, глядя прямо в бегающие глаза мэра. — Я могу попросить своих людей сломать ему ноги. Исключительно в образовательных целях.

Игнат побледнел окончательно, слившись цветом со своей накрахмаленной рубашкой. Он знал, что я не шучу.

— Я… я понял. Я сделаю. Замну, — пролепетал он, вытирая пот со лба. — Только, ради Бога, Руслан, реши вопрос с Градовым тихо. Без взрывов в центре города.

— Спасибо за сотрудничество, Игнат Валерьевич. Не смею больше задерживать. И да. Если ты попытаешься предупредить Градова — ты знаешь, что будет.

***

Дом встретил меня тишиной. Бойцы, как я и приказывал, собирали данные в цокольном этаже, оборудованном под командный пункт.

Я скинул куртку и привычным маршрутом направился к комнате Дениса. Мне нужно было убедиться, что пацан в порядке, прежде чем спускаться к своим людям и планировать операцию по устранению Градова.

Я бесшумно приоткрыл дверь гостевой спальни.

И снова замер, чувствуя, как внутри закипает глухое, абсолютно неконтролируемое раздражение, смешанное с чем-то еще, чему я пока не мог дать названия.

Денис не спал.

Он полусидел на кровати, обложенный подушками, и выглядел... живым. Бледным, слабым, но живым. А рядом с ним, на краю постели, сидела Валерия. В руках у нее была пиала с бульоном, и она, как наседка с цыпленком, аккуратно подносила ложку к губам моего брата.

Она кормила его. С ложечки.

Денис послушно проглотил бульон и, слабо усмехнувшись, просипел:

— Лер, а если я скажу, что бульон невкусный, ты меня лечить продолжишь?

— А куда я денусь?, Зонд тебе поставлю. И буду кормить тебя через нос питательной смесью, которая по вкусу напоминает размоченный картон. Так что жуй, то есть глотай, и скажи спасибо Толику, он полдня эту курицу вываривал.

Денис тихо рассмеялся, но тут же поморщился, схватившись за живот.

— Ой...

— Не смейся, швы разойдутся, — строго прикрикнула Валерия, но в ее голосе не было ни капли той циничной жесткости, с которой она разговаривала со мной или с моими людьми. Она смотрела на него почти с нежностью.

Я сделал шаг в комнату. Дверь тихо скрипнула.

Валерия и Денис одновременно повернули головы в мою сторону.

— О, братишка, — слабо улыбнулся Денис. — А я тут... ужинаю. Ты не переживай, док сказала, что я буду жить.

Я медленно перевел взгляд на Валерию. Она замерла с ложкой в руке, глядя на меня в ответ. Ее глаза, в которых секунду назад плескалась теплота, мгновенно заледенели.

— Мистер «Я-решаю-вопросы», — протянула она, аккуратно опуская ложку в пиалу. — Вы рано. Мы еще не успели подготовить красную ковровую дорожку.

Я проигнорировал ее выпад. Подошел к кровати, окинул профессиональным взглядом монитор, показывающий стабильные параметры, посмотрел на брата.

— Как ты?

— Нормально, Рус. Правда. Лера говорит, что я как Росомаха, быстро регенерирую.

Снова посмотрел на Валерию. Она сидела, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, словно я был грязью на ее белом халате.

— Оставьте нас.

Она демонстративно закатила глаза.

— Конечно, Ваше Темнейшество. Только не вздумайте его смешить или пугать. У него свежие швы на кишечнике.

Она встала, грациозно потянулась, заставляя меня снова против воли отметить идеальные пропорции ее фигуры под объемной одеждой, и направилась к двери.

Проходя мимо меня, она остановилась, подняла голову и прошептала так, чтобы Денис не услышал:

— И вытри кровь с ботинка, Рэмбо. А то твой брат еще не готов к суровой правде жизни.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я посмотрел на носок своего черного ботинка.

Ничего.

Да блять и откуда?

Стиснул зубы.

Да что с ней вообще не так?!

Почему рядом с ней я чувствую себя не хозяином положения, а нашкодившим школьником, которого отчитала строгая училка?

Я провел с братом около десяти минут, убедился, что он действительно идет на поправку, и вышел из комнаты.

В коридоре меня уже ждал Малыш.

— Сапёр — он вытянулся по стойке смирно. — Данные по Градову собраны.

Я кивнул, направляясь к лестнице.

— Толя.

Малыш вздрогнул. Я редко называл бойцов по именам.

— Да, босс?

— Мне нужно всё. На нее, — кивнул в сторону двери гостевой спальни, где скрылась Валерия.

Малыш нахмурился.

— На доктора? Так мы ж пробивали. Белякова Валерия Викторовна, тридцать четыре года. Работает в Первой городской, до этого — ведущий хирург в БСМП. Была уволена из экстренной хирургии год назад по состоянию здоровья...

— Это верхушка айсберга, — перебил его жестко. — Мне нужно глубже. Копни так глубоко, как только сможешь. Подними архивы, школу, родителей. Мне нужно знать, где она выросла, с кем спала, кого лечила и, самое главное... Мне нужно знать, что с ней произошло.

Малыш серьезно кивнул.

— Понял, командир. Подключу наших хакеров. Завтра к вечеру у вас будет на нее полное досье, начиная с пеленок.

— Сегодня. Мне нужно сегодня.

— Сделаем.

Сапёр

Цокольный этаж моего дома был переоборудован под полноценный командный пункт. Никаких окон, глухая звукоизоляция, автономная система вентиляции и серверная, способная взломать базу Пентагона, если моим хакерам дать достаточно энергетиков.

Я сидел за массивным столом, раскинув перед собой поэтажные планы «Гранд-Отеля».

На мониторах мерцали записи с камер видеонаблюдения, отслеживающие кортеж Градова. План штурма был готов на девяносто процентов. Оставалось доработать пути отхода и просчитать тайминги смены охраны. Привычная, механическая работа, которая всегда успокаивала мой разум, раскладывая хаос на четкие алгоритмы.

Но сегодня алгоритмы сбоили.

Дверь в кабинет бесшумно отворилась. На пороге возник Малыш. Обычно он заходил уверенно, как танк, но сейчас переминался с ноги на ногу, словно школьник, не выучивший урок. В его огромной руке сиротливо белела тонкая пластиковая папка.

— Докладывай.

Малыш подошел к столу и положил передо мной папку. Она была возмутительно тонкой. Два, от силы три листа формата А4.

Я перевел взгляд с папки на своего бойца, вопросительно изогнув бровь.

— Это шутка, Толя? Я просил всё. С пеленок. Я хочу знать, чем она болела в третьем классе и как звали ее первого парня. А ты приносишь мне меню из столовой?

Малыш нервно потер массивную шею.

— Командир… тут такое дело. Спецы наши рыли везде. Базы МВД, архивы ФСБ, ЗАГСы, налоговая, медицинские реестры. Прогнали через все возможные алгоритмы распознавания лиц.

— И?

— И инфа есть только с ее семнадцати лет, — выдохнул Малыш, словно сбрасывая с себя тяжесть. — Вот прям как отрезало. До этого момента Беляковой Валерии Викторовны просто не существовало в природе.

— Что значит «не существовало»?

— То и значит. Ни свидетельства о рождении, ни детской поликлиники, ни школы. Ни-че-го. Абсолютный вакуум. Впервые человек с таким именем, фамилией и датой рождения появляется в базах семнадцать лет назад. Ей выдают паспорт в паспортном столе на окраине Москвы. Сразу после этого она поступает в медицинский университет. Оттуда уже идет четкий след: красный диплом, ординатура, практика, переезд в наш город пять лет назад, ипотека, работа в БСМП. Легенда идеальная, всё официально. Но вот до семнадцати лет… пустота. Кто ее родители, откуда она приехала, где выросла — не понятно.

Я медленно откинулся на спинку кресла. Внутри поднималась темная, холодная волна гнева.

— Плохо искали, значит. Невозможно в наше время вот так просто сменить имя и ничего о себе не оставить! Ни слова, ни цифрового следа! Мы живем в эпоху, когда каждый шаг фиксируется.

— Командир, вы же знаете наших, они лучшие! — вступился за своих Малыш. — Они даже теневой интернет перешерстили. Я вам больше скажу: паспорт ей делали не в подворотне. Это не фальшивка из перехода. Это чистый документ, проведенный по всем базам на государственном уровне.

Малыш наклонился чуть вперед, понизив голос, словно нас мог кто-то услышать.

— Такое делают только по программе защиты свидетелей. Либо… если прикрывает кто-то с очень, очень большими звездами на погонах. Ей зачистили прошлое так профессионально, что стерли даже цифровой кэш. Она фантом, Сапёр.

Я взял папку, открыл ее. На первой странице была фотография из личного дела больницы. Валерия. Строгий взгляд, собранные волосы, белый халат. Обычный врач.

Обычный врач, который не моргает под дулом пистолета. Который шутит, пока на нее падает труп с простреленной головой.

Пазл, который не давал мне покоя, вдруг начал складываться, образуя еще более жуткую и непонятную картину.

Я-то думал, она просто циничная стерва, насмотревшаяся на кровь в хирургии. Думал, ее характер — это защитная реакция от усталости.

Но обычным хирургам не стирают биографию на уровне спецслужб.

Семнадцатилетним девчонкам не делают новые, бронированные легенды, если за ними не тянется шлейф из чего-то по-настоящему страшного.

«Явидела вещи, которые ломаются так страшно, что ни одному человеку с оружием и не снилось».

Да что же ты видела?

Что же такое могла пережить семнадцатилетняя девочка, что ее вот так, пришлось скрывать?

Кто ты такая, Валерия Викторовна? Дочь криминального авторитета, которую спрятали от конкурентов? Единственная выжившая в какой-нибудь мясорубке? Свидетельница, давшая показания против картеля?

Мой мозг, заточенный на анализ угроз, начал перебирать варианты, один хуже другого.

— Значит, ищите не по имени. Ищите по внешности. Прогоняйте ее детские фото, которых нет, через нейросети для старения/омоложения. Ищите крупные нераскрытые дела семнадцатилетней давности. Убийства целых семей, пропавшие без вести подростки, разборки девяностых, в которых могли уцелеть дети. Ищите всё.

— Понял, командир, — Малыш кивнул, его лицо стало мрачным. — Думаете, она может представлять для нас угрозу? Если за ней кто-то придет…

— Если за ней кто-то придет, они умоются кровью. Пока она в моем доме и лечит моего брата, она под моей защитой. Свободен. Продолжайте копать.

Малыш развернулся и вышел из кабинета.

Я знал каждого игрока в этом городе, знал их слабости и болевые точки. А теперь в самом центре моей защищенной базы, на втором этаже моего дома, спала женщина, которая была черной дырой.

И самое раздражающее в этой ситуации было то, что вместо того, чтобы вышвырнуть эту потенциальную угрозу на улицу, я испытывал непреодолимое, почти животное желание разгадать ее.

Провел рукой по щеке.

Говорят, саперы не имеют права на ошибку. Но, кажется, прямо сейчас я добровольно шел по минному полю, даже не пытаясь смотреть под ноги.

Двадцать восемь дней. Четыре недели. Почти месяц.

Именно столько времени мне понадобилось, чтобы собрать младшего брата местного теневого властелина по кускам и вернуть его в состояние функционального, хоть и слегка помятого подростка.

За этот месяц моя жизнь превратилась в сюрреалистичный ситком с элементами криминальной драмы.

Я жила в элитном особняке посреди соснового леса, спала на шелковых простынях, пила кофе из машины стоимостью с почку и каждый день проводила обход в компании вооруженных до зубов бабуинов.

Денис оказался парнем крепким. Как я и говорила — заживал как Росомаха.

Первую неделю мы боролись с температурой и угрозой перитонита, но убойные дозы антибиотиков и его молодой организм сделали свое дело. К концу второй недели он начал садиться. На третьей — Малыш с Шурупом, под моим строгим, матерным контролем, уже водили его под руки по коридорам дома.

Мои отношения с местной фауной тоже устаканились.

Бойцы Сапёра перестали смотреть на меня как на заложницу, и начали относиться… ну, наверное, как к злобному, но очень полезному талисману. Я гоняла их за медикаментами, заставляла мыть руки по локоть хлоргексидином перед тем, как зайти в палату к Денису, и периодически читала им лекции по анатомии за ужином. Они ржали над моими черными медицинскими шутками, а Толя-Малыш так вообще взял надо мной кулинарное шефство, пытаясь откормить меня до состояния румяного поросенка.

А вот с хозяином дома всё было… сложно.

Руслан появлялся редко.

Он уезжал рано утром и возвращался глубокой ночью. По обрывкам фраз парней и новостным сводкам в интернете я понимала, что в городе происходит передел власти. Кто-то горел, кто-то исчезал, чьи-то активы стремительно меняли владельцев.

Сапёр выжигал своих врагов с хирургической точностью.

Когда мы всё же пересекались в доме, атмосфера мгновенно падала до абсолютного нуля. Он смотрел на меня своим тяжелым взглядом, от которого у любого нормального человека остановилось бы сердце. Он явно что-то искал во мне. Копал. Пытался залезть в голову. Но я держала оборону, отстреливаясь сарказмом и ядовитыми комментариями.

Мы существовали в состоянии холодной, вооруженной ничьей.

Но сегодня мой контракт подошел к концу.

Я аккуратно сняла последние скобы со шва на животе Дениса, протерла кожу антисептиком и наклеила небольшую, дышащую повязку.

— Ну всё, Терминатор-младший, — я стянула перчатки и бросила их в лоток. — Кишечник работает как часы, воспаления нет, швы зажили идеально. Можно в космос запускать. Или, для начала, в школу. Ты официально здоров.

Денис радостно выдохнул и осторожно потянулся.

— Спасибо, Лер. Ты правда лучшая. Если бы не ты…

— Если бы не я, лежал бы ты сейчас в красивом ящике под музыку Шопена. Так что с тебя коробка хороших конфет на День медицинского работника. Всё, отдыхай. А я пошла оформлять выписку у главврача этой богадельни.

Я защелкнула замки на своей медицинской сумке, повесила ее на плечо и вышла из комнаты.

Сапёр был у себя в кабинете на первом этаже. Дверь была полуоткрыта. Он сидел за массивным столом из темного дерева, просматривая какие-то документы на планшете.

Я не стала стучать. Просто вошла, отодвинула стул напротив его стола и с размаху плюхнулась на него, поставив саквояж на пол.

Руслан медленно оторвал взгляд от экрана. Его черные глаза сфокусировались на мне.

— Брат здоров, — без предисловий заявила я. — Швы сняты, реабилитация идет по плану. Никакого медицинского ухода ему больше не требуется. Только нормальное питание и отсутствие пулевых ранений в ближайшие пару лет. Моя работа здесь закончена. Я еду домой.

Сапёр смотрел на меня несколько секунд, а затем так же спокойно, как читал документы, произнес:

— Нет.

Я моргнула.

— Что значит «нет»? Я месяц здесь просидела! Мы договаривались: я ставлю его на ноги, и всё! Ты обещал!

— Я ничего тебе не обещал. Я сказал, что ты никуда не поедешь. Я не называл сроков.

Внутри меня начала закипать ярость. Та самая, жгучая, первобытная злость человека, которого лишают свободы.

— Слушай, — я подалась вперед, опираясь ладонями о его стол. — Ты либо отпускай меня по-хорошему, либо пулю в лоб пускай. Потому что сидеть здесь в качестве твоей ручной зверушки я не собираюсь!

Руслан чуть склонил голову набок. На его губах появилась та самая кривая, жуткая полуулыбка, которая бесила меня больше всего на свете.

— Чего ж ты так помереть торопишься? Тридцать четыре года, вся жизнь впереди. Живи, наслаждайся. Зарплату я тебе плачу такую, что твой Минздрав удавится от зависти. Охрана, лучшие условия. В чем проблема, Валерия Викторовна?

— В том, что я не вещь! И не трофей, который ты отжал у Демида! Я живой человек! У меня есть своя жизнь, своя квартира, своя работа! Да, дебильная, с бабками и талонами, но моя! А ты просто решил поиграть в Бога! Решил, что если у тебя есть пушка и куча отморозков, то ты можешь запирать людей и решать, когда им дышать! Не тебе читать мне морали о том, как мне жить!

Я орала на него. Орала так, как никогда в жизни ни на кого не орала. Я высказывала ему всё, что накопилось за этот месяц: страх за операционным столом, усталость, бешенство от его холодной, непробиваемой самоуверенности.

А он… он просто сидел.

Сидел и смотрел на меня. Не перебивал. Не менялся в лице. Он слушал мою истерику с таким спокойствием, словно я рассказывала ему прогноз погоды. Его глаза оставались темными и холодными, как дно Марианской впадины.

И это взбесило меня окончательно.

— Да ответь ты хоть что-нибудь, черт тебя дери! Хватит смотреть на меня так, будто я…

Я не договорила.

То, что произошло в следующую секунду, было быстрее, чем бросок кобры.

Сапёр не встал. Он даже не изменил позы. Но его правая рука метнулась куда-то под стол, и в следующее мгновение я услышала лязг передергиваемого затвора.

Тяжелый, черный ствол пистолета уставился прямо мне в переносицу. Расстояние между дулом и моим лицом было не больше метра.

В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина.

Я видела его палец, лежащий на спусковом крючке. Видела, как напряглись мышцы на его предплечье. В его глазах больше не было спокойствия — там полыхнула чистая, концентрированная ярость профессионального убийцы, которого вывели из себя.

Моя амигдала дернулась… и снова отключилась.

Дыхание выровнялось. Пульс, который секунду назад зашкаливал от крика, снова стал ровным.

Я смотрела прямо в черную бездну дула, а потом перевела абсолютно спокойный, мертвенно-холодный взгляд на глаза Сапёра.

— Достал — значит стреляй. Так ведь у вас говорят?

Мы смотрели друг на друга. Человек с пистолетом и шрамом на лице. И женщина без инстинкта самосохранения.

— Давай, Руслан, — я чуть подалась вперед, так, что ствол оказался в паре сантиметров от моего лба. — Жми. Сделай одолжение. Подари мне спокойствие.

Его челюсти сжались так сильно, что я услышала скрип зубов. Пистолет в его руке не дрогнул ни на миллиметр. Но в его глазах… в его глазах промелькнуло нечто похожее на абсолютное, чистое поражение.

Нельзя напугать того, кто уже давно мертв внутри.

***

— Расскажи, — процедил он сквозь зубы. Пистолет всё так же смотрел мне в переносицу. — Что случилось семнадцать лет назад? Почему о тебе до семнадцати ничего нет? Кто ты?

Секунда тишины. Две.

А потом я рассмеялась. Искренне, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

— Покопался, значит? Молодец. Хакеры у тебя хорошие, премию им выпиши. Да опускай уже ствол, Сапёр. Меня этим куском железа не напугать. Если только ты всё-таки не решишься выстрелить. В чем дело? Ты же так хладнокровно убивал своих людей, чужих людей, того несчастного доктора в лесу. Почему со мной медлишь? Рука дрожит?

Его челюсти сжались еще сильнее. Шрам побелел. Медленно, неохотно, словно борясь с самим собой, он опустил пистолет и положил его на стол.

— Рассказывай.

— Да ни черта я тебе не расскажу. Пытать будешь?

Руслан чуть прищурил свои черные глаза, разглядывая меня так, словно я была какой-то неизвестной науке аномалией.

— Ты адреналиновая наркоманка, что ли? Хочешь, чтобы тебя пытали?

— Пустая трата времени, — я снова пожала плечами, разглядывая свои ногти. — Меня этим не расколоть. Боль я переношу отлично, болевой порог завышен. Иголки под ногти, плоскогубцы, электрошок — всё это, конечно, неприятно, но неэффективно. Мой мозг просто отключит сознание раньше, чем ты добьешься от меня хотя бы одного слова. Физиология, Сапёр. С ней не поспоришь. Так что... — я подняла на него глаза и невинно хлопнула ресницами. — Домой можно?

Он смотрел на меня. Долго. Тяжело. Изучающе. В его взгляде боролись два инстинкта: инстинкт хищника, требующий уничтожить то, что не поддается контролю, и инстинкт сапера, требующий разобраться в сложном механизме.

Сапер победил.

Руслан тяжело, с каким-то почти физическим усилием выдохнул, протянул руку и снял с базы небольшую рацию.

— Малыш.

— На связи, командир, — тут же отозвался бас Толика.

— Заводи машину. Отвезешь Валерию Викторовну по адресу, который она назовет. Проследи, чтобы она зашла в квартиру.

— Понял, командир. Через две минуты у крыльца.

Я удовлетворенно кивнула, подхватила свой саквояж и встала со стула.

— Вот и ладненько. Надеюсь, больше не увидимся. Желаю Денису крепкого здоровья, а тебе... ну, поменьше стрелять в людей, что ли. Прощай.

Я развернулась и пошла к двери, чувствуя невероятную, почти пьянящую легкость. Свобода. Моя маленькая, серая, но такая родная свобода.

Я уже взялась за ручку двери, когда его голос, тихий, но пробирающий до костей, остановил меня.

— Валерия.

Я замерла, но не обернулась.

— Я узнаю, кто ты. И если ты та, кто будет угрожать мне или моей семье... я тебя закопаю.

Я медленно обернулась. Посмотрела на этого жуткого, шрамированного мужчину, сидящего за столом, на пистолет перед ним, на этот идеальный, стерильный кабинет. И улыбнулась. Самой широкой, самой искренней улыбкой за весь этот месяц.

— Жаль, что это не так, — произнесла с ноткой поддельной грусти в голосе. — Очень бы хотела быть закопанной в таком красивом месте. Тут сосны потрясающие.

Я подмигнула ему, вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь.

Спектакль окончен.

Кабинет главврача встретил меня привычным запахом дорогого парфюма Эдика, легким ароматом кофе и атмосферой тотального бюрократического уныния.

С момента моего возвращения в реальный мир прошло два дня.

Малыш, как и было приказано, довез меня до самого подъезда моей скромной однушки в спальном районе, дождался, пока я закрою дверь, и уехал, растворившись в ночи.

Я проспала почти сутки, наслаждаясь отсутствием вооруженной охраны за дверью, а потом приняла душ, надела свой лучший, самый строгий деловой костюм и поехала на работу.

Эдик орал.

Нет, не так.

Эдуард Романович визжал.

Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами, идеальная укладка слегка растрепалась, а руки, опирающиеся на массивный стол красного дерева, мелко дрожали.

— …и ты заявляешься сюда, как ни в чем не бывало?! — вопил он, брызгая слюной. — После того как я на уши поставил всю полицию города?! После того как меня таскали на допросы, потому что камеры засняли, как тебя пихают в тонированный внедорожник?! Я звонил в прокуратуру! Ты хоть понимаешь, какой репутационный ущерб ты нанесла клинике?! И мне?!

Я сидела в глубоком кожаном кресле для посетителей, закинув ногу на ногу.

Моя спина была идеально прямой, руки спокойно лежали на коленях, а на лице не было ни единой эмоции. Я просто наблюдала за ним, как за интересным клиническим случаем острой истерии.

Господи, и с этим человеком я когда-то спала?

С этим истеричным, трусливым слизняком, который больше переживал за репутацию больницы, чем за то, что меня могли расчленить в лесу?

Контраст между Эдиком и теми людьми, с которыми я провела последний месяц, был настолько разительным, что мне даже стало немного смешно.

Сапёр доставал пистолет с меньшим шумом, чем Эдик перекладывал бумажки.

— …прогул длиной в месяц! Без объяснения причин! Без больничного! — продолжал надрываться главврач, тыча в меня пальцем. — Я думал, тебя убили, Белякова! Я думал, тебя на органы пустили! А ты… ты…

Он задохнулся от возмущения, хватая ртом воздух.

— Я жива, Эдуард Романович, — спокойно, без единой интонации констатировала я. — Как видите, все органы на месте.

— Ты уволена! — рявкнул он, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнул стаканчик с карандашами. — По статье! За грубое нарушение трудовой дисциплины! Я не потерплю такого отношения! Ты больше никогда не найдешь работу в этом городе, я тебе обещаю!

Я медленно моргнула. Посмотрела на его перекошенное лицо, на вздувшуюся вену на шее.

Уволена.

Слова, которых я так боялась еще год назад, когда меня переводили в поликлинику, сейчас прозвучали как белый шум. Ни страха, ни сожаления, ни отчаяния. Только звенящая пустота и легкое, почти неуловимое облегчение.

Я больше не буду слушать жалобы Антонины Павловны на билиарный сладж и дурной глаз соседа. Я больше не буду заполнять эти бесконечные, бессмысленные электронные талоны.

Неторопливо разгладила несуществующую складку на брюках.

— Тогда я могу идти?

Эдик моргнул.

— Куда?

— Ну, ты меня уволил. Могу идти?

Главврач медленно опустился в свое кресло, словно из него выпустили воздух. Он смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни.

— Что с тобой происходит, Лер? Я не понимаю. Нет, ты и раньше была странной. Со своими этими шуточками, с этим твоим… равнодушием. Но сейчас… сейчас всё вообще за рамки выходит. Тебя месяц не было. Тебя запихали в машину какие-то отморозки. И ты сидишь здесь, как… как робот. Где ты была?

Я чуть склонила голову набок, разглядывая своего бывшего.

Что я могла ему сказать?

Что я месяц жила в доме человека, который контролирует половину теневого бизнеса в этом регионе? Что я вытаскивала пули из его брата и пила кофе с убийцами?

Это было бы слишком сложно для его нежной, бюрократической психики.

Поэтому я выбрала самый простой, самый банальный и самый издевательский вариант.

— Влюбилась.

Глаза Эдика округлились до размеров блюдец.

— Что?!

— Влюбилась, Эдик. Закрутила страстный, бурный роман, — вздохнула, придав голосу легкий оттенок романтической мечтательности. — Он такой… брутальный. Увез меня в горы, мы отключили телефоны, пили вино, смотрели на звезды. Знаешь, как это бывает? Когда забываешь обо всем на свете, даже о диспансеризации и Минздраве.

Эдик сидел с открытым ртом.

— Ты… ты больная, Белякова, — прошептал он, и в его глазах появилось настоящее отвращение. — Ты просто психопатка.

— Возможно, — я грациозно поднялась с кресла. — Зато теперь безработная психопатка. Трудовую книжку пришлешь по почте.

Я развернулась и пошла к выходу.

— И знаешь что, Эдуард Романович? — бросила через плечо, уже взявшись за ручку двери. — Смени парфюм. Он тошнотворный.

Я вышла из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь, и направилась по длинному, выкрашенному в унылый зеленый цвет коридору больницы.

Мимо пробегали медсестры, катили каталки санитары, в приемном покое кто-то стонал. Привычный, знакомый мир, которому я отдала столько лет своей жизни.

Но я больше не чувствовала себя его частью.

Я вышла на крыльцо больницы, вдохнула морозный воздух, и остановилась.

Свобода.

Ни работы. Ни обязательств перед бандитами. Ни Эдика. Абсолютный, чистый лист.

И что мне теперь делать?

Мой взгляд машинально заскользил по парковке перед больницей, по рядам припаркованных машин.

И замер.

Там, в самом конце ряда, в тени раскидистого тополя, стоял черный, наглухо тонированный внедорожник. Знакомый до боли.

Я почувствовала, как внутри меня что-то екнуло. Не страх. Нет, это было какое-то странное, колючее предчувствие.

Стекло водительской двери медленно, бесшумно опустилось.

Из темного салона на меня смотрели внимательные, цепкие глаза Шурупа. Он не улыбался. Он просто смотрел, фиксируя мое присутствие.

Я стиснула зубы.

«Я узнаю, кто ты. И если ты та, кто будет угрожать мне или моей семье… я тебя закопаю».

Слова Сапёра прозвучали в моей голове так четко, словно он стоял прямо за моей спиной.

Он не отпустил меня. Он просто изменил длину поводка.

***

Сидеть на собственной тесной кухне, где до подоконника можно дотянуться, не вставая со стула, было до одури непривычно. После необъятных, вылизанных до стерильности пространств особняка Сапёра, моя однушка в спальном районе казалась кукольным домиком. Но зато здесь пахло не порохом и чужой кровью, а жареными гренками и старой доброй свободой.

Пили мы не вино. Для вина ситуация была слишком радикальной.

Риточка, моя теперь уже бывшая медсестра, притащила бутылку отличного, выдержанного армянского коньяка.

Мы с ней никогда не были закадычными подружками, которые секретничают о мужиках и заплетают друг другу косички. Скорее, мы были боевыми товарищами, вместе гниющими в окопах государственной медицины. И иногда, после особенно тяжелых смен, мы вот так сидели у меня на кухне, глушили крепкий алкоголь и молча ненавидели Минздрав.

Рита покрутила в руках пузатый бокал, сделала глоток и уставилась на меня своим фирменным, невозмутимым взглядом убийцы, который даже без перманентного макияжа пробирал до костей.

— И что ты будешь делать? — спросила она, нарушив уютную тишину.

Я лениво пожала плечами, глядя на янтарную жидкость на дне своего бокала.

— Отдыхать? Я скопила немного денег, так что на несколько месяцев безбедной жизни точно хватит. Может, поеду куда-нибудь… отдохну. Перезагружусь.

«Скопила». Ага. Какое очаровательно скромное слово для того финансового монстра, который обитал на моем закрытом банковском счете.

Дело в том, что все эти пухлые конверты с хрустящими купюрами, которые мне щедро отстегивали Демид, Костян, Кабан и прочие криминальные элементы за ночные штопки, я никогда не тратила на себя. Ни копейки. Моя зарплата в поликлинике уходила на ипотеку, еду и бензин, а «грязные» деньги отправлялись на отдельный счет.

Долгое время я анонимно переводила их в фонды помощи больным детям.

Своеобразная сделка с совестью: я лечу плохих парней, чтобы спасти хороших детей. Эдакий Робин Гуд в медицинском халате. Но потом из банка пару раз позвонили с вежливыми, но настойчивыми вопросами о происхождении крупных сумм, и благотворительность пришлось резко свернуть, чтобы не привлечь внимание налоговой.

С тех пор деньги просто лежали.

Я давно не проверяла баланс, но, если мне не изменяет память, там скопилось несколько миллионов. Может, пять. Может, больше.

Я никогда их не трогала, потому что не считала честно заработанными. Кровавые деньги. Деньги, пахнущие криминалом.

Но сейчас, сидя на своей крошечной кухне после месяца пребывания в заложниках у сурового мужика со шрамом на лице, я вдруг подумала: а пошло оно всё к черту.

Разве я не заработала их честно?

Разве я не стояла часами за импровизированными операционными столами, пока у меня отваливалась спина?

Разве я не рисковала жизнью, зашивая печени и вытаскивая пули под дулами пистолетов?

Да я эти миллионы потом и кровью выстрадала!

«Завтра же, — мстительно подумала я, делая глоток обжигающего коньяка. — Завтра же пойду и спущу неприличную сумму на шопинг. Куплю себе туфли, которые стоят как крыло от самолета. Запишусь на массаж. В самое дорогое спа в городе. Оторвусь так, чтобы земля дрожала. Я заслужила».

Рита хмыкнула, вырывая меня из потребительских фантазий.

— Отдыхать она поедет. Ну-ну, — она откинулась на спинку стула. — Эдик там рвет и мечет. Орет на всю ординаторскую, что ты психопатка и окончательно свихнулась.

— Пусть орет. Для голосовых связок полезно.

Естественно, Рите я тоже не сказала ни слова правды. Ни про Сапёра, ни про Дениса, ни про деревянный дом в лесу. Моя криминальная подработка всегда была тайной за семью печатями, а уж последний месяц — тем более.

Для Риты, как и для Эдика, у меня была заготовлена та самая железобетонная, идиотская отмазка.

— Так что, правда влюбилась? — Рита прищурилась, сканируя мое лицо. — Вот так просто? Шла к машине, встретила мужика, прыгнула к нему в тачку и укатила в закат на месяц, даже телефон не включив?

— Я же женщина, Риточка. Существо импульсивное, эмоциональное. Увидела его… и всё. Искра, буря, безумие. Он такой… знаешь, брутальный. Рисковый. Увез меня в загородный дом, отключил связь, чтобы никто не мешал нашему счастью. Сказка, а не месяц.

Рита смотрела на меня секунду, а потом громко, отчетливо фыркнула.

— Белякова, ты врать вообще не умеешь.

— Почему это? — искренне возмутилась.

— Потому что я видела твое лицо, когда Эдик тебе кольцо с бриллиантом подарил на годовщину. Ты смотрела на него так, будто он тебе анализ кала на яйца глист принес. «Искра, буря, безумие». Ага. Ты скорее дефибриллятор поцелуешь, чем в омут с головой бросишься.

Я рассмеялась, чокаясь своим бокалом с ее.

Рита была умной. Она всё понимала, но, что было в ней самым ценным — она никогда не лезла в душу.

— Ладно, не хочешь рассказывать — не надо, — она допила свой коньяк. — Твое дело. Главное, что вернулась целая, нигде не заколотая и не по частям. А Эдик… да хрен с ним, с Эдиком. Больница без тебя, конечно, загнется от тоски, но я за тебя рада. Вырвалась из этого болота.

Мы посидели еще с час, обсуждая больничные сплетни и перемывая кости бывшим коллегам. Потом Рита вызвала такси и уехала, крепко обняв меня на прощание.

Закрыв за ней дверь, я вернулась на кухню. В квартире стояла звенящая, непривычная тишина.

Я подошла к окну и отодвинула край шторы, глядя на темный двор.

Там, возле соседнего подъезда, сливаясь с тенью от деревьев, стоял тот самый черный внедорожник. Он не уехал. Шуруп, или кто там сейчас сидел за рулем, продолжал нести вахту.

Мой личный конвой. Моя персональная охрана. Или надзиратели?

Я усмехнулась, опустила штору и пошла в спальню.

Плевать.

Пусть сидят в своей машине и мерзнут, если им так приказал их параноидальный босс. А у меня завтра грандиозные планы. Я собираюсь тратить кровавые деньги мафии на антицеллюлитный массаж и дизайнерские шмотки.

И пусть только попробуют меня остановить.

— О, Господи, Славик… ты лучший, — простонала я — Да-а-а… сильнее. Вот так, мой хороший.

— Валерия Викторовна, пожалуйста, — раздался сверху придушенный, отчаянно краснеющий шепот. — Можно потише? Иначе тут подумают, что я вам не массаж делаю, а… ну, вы понимаете.

Я приподняла голову, сдув с лица прядь свежеокрашенных волос, и посмотрела на своего мастера.

Славик был огромным, накачанным парнем с татуировкой дракона на предплечье и лицом сурового викинга. Но при этом стеснялся он так, словно я была его первой женщиной, а не просто клиенткой с забитыми мышцами спины.

— А что, Славик? — хихикнула, наслаждаясь тем, как краска заливает его щеки до самых кончиков ушей. — Ой, какие мы стеснительные! Вы на него посмотрите, покраснел весь! И не скажешь по тебе: мышцы, пресс… а краснеешь как гимназистка.

— Я вас прошу, — простонал он, усерднее разминая мне трапециевидную мышцу. — У нас тут элитный салон, за стеной жена депутата скрабируется…

— Да ладно, ладно, молчу, — я снова уронила голову на валик, но тут же выдала: — О да, Господи… о да-а-а!

Славик обреченно вздохнул, но мять спину не перестал.

А мне было так хорошо, что хотелось мурлыкать.

Мой план по растрате криминального бюджета выполнялся с опережением графика. За последние четыре часа я успела слить такую сумму, от которой Эдика хватил бы инфаркт..

Я начала с салона красоты.

Выкинула свой унылый хвостик на помойку истории и сделала шикарное окрашивание — глубокий, насыщенный каштановый цвет с легкими бликами.

Потом был маникюр, педикюр, коррекция бровей.

Я вышла оттуда такой конфеткой, что сама себя хотела пригласить на свидание.

Затем был шопинг.

Я зашла в бутик, куда раньше заглядывала только через витрину, и скупила половину новой коллекции.

Идеально сидящие брючные костюмы, шелковые блузки, пара сногсшибательных платьев и, конечно же, они — туфли на шпильке от Джимми Чу. Идеальные. Красные. Как кровь моих врагов. И как кровь, которую я так виртуозно умею останавливать.

А теперь я лежала на массажном столе в самом дорогом спа-центре города, пахла дорогими маслами, и мои мышцы, забитые многочасовыми операциями и нервным напряжением, наконец-то расслаблялись под умелыми руками Славика.

Я была совершенна.

Я была богиней.

Я была…

Дверь массажного кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, едва не выбив штукатурку.

Я резко повернула голову.

На пороге, заслоняя собой весь дверной проем, стоял Малыш. В своем неизменном черном костюме, с рацией на плече и абсолютно безумным взглядом.

— Простите, док, — рявкнул он, тяжело дыша. — Нужно ехать. Срочно.

Я моргнула, пытаясь осознать реальность. Моя нирвана разбилась вдребезги о двухметрового бандита.

Славик, бедный Славик, отшатнулся от стола так, словно его ударило током. Он застыл, переводя перепуганный взгляд с меня на Малыша и обратно.

Я медленно, не торопясь, села на массажном столе. Простыня, которой я была прикрыта, соскользнула, открывая мою обнаженную спину и часть груди.

Малыш мгновенно, как по команде «кругом», отвернулся к стене, бормоча проклятия. Славик, пискнув, последовал его примеру, закрыв лицо руками.

— Серьезно? — я сложила руки на груди, даже не пытаясь прикрыться. — Толя, твою мать! У меня тут релакс, не видишь? А если бы у нас тут со Славиком секс был, ты бы тоже вот так вошел?

— Простите, Валерия Викторовна! — прогудел Малыш в стену, стараясь не поворачивать голову. — Времени мало.

— Кто? — коротко спросила, мгновенно переключаясь из режима «богиня шопинга» в режим «хирург экстренной помощи».

— Босс, — так же коротко ответил Малыш. И в этом одном слове было столько напряжения, что я поняла — всё очень плохо.

— О-о-о… Сапёр доигрался в свои войнушки?

Я спрыгнула со стола.

Не обращая внимания на двух отвернувшихся мужиков, быстро натянула на себя первое, что попалось под руку — белый махровый халат с логотипом спа-салона. Завязала пояс на талии, сунула ноги в свои новые, дизайнерские кроссовки.

— Поехали, — скомандовала, шагая к выходу.

Малыш обернулся, окинул меня взглядом и растерянно моргнул.

— Вы поедете так?

— Ага, — невозмутимо поправила воротник. — Я после собираюсь сюда вернуться. Мне очень понравился тот мужчина… — я выразительно посмотрела на бледного Славика, который всё еще стоял лицом к стене. — Я почти его соблазнила.

— Это… Сомневаюсь.

— Ну ты и хам, Анатолий.

Когда Малыш привез меня обратно, первое, что бросилось в глаза — особняк изменился.

За тот месяц, что я провела здесь безвылазно, строительные леса снаружи исчезли. Фасад был облицован стильным темным деревом и камнем, вокруг расчистили снег.

Теперь это был не просто строящийся дом, а настоящая, неприступная крепость, идеально вписанная в лесной пейзаж.

Я и не обратила внимания, когда от сюда уезжала. И понятное дело, хотела домой.

— Вы только не пугайтесь, Валерия Викторовна, — буркнул Малыш, открывая передо мной дверь и пропуская внутрь.

— Меня пугает только перспектива остаться без обещанного гонорара. Веди к своему бессмертному командиру.

Мы поднялись на второй этаж. Малыш толкнул двустворчатую дверь хозяйской спальни, в которой я до этого ни разу не была.

Комната оказалась огромной, выполненной в темных, графитовых тонах. Минимум мебели, огромная кровать по центру и панорамное окно.

На этой самой кровати лежал Сапёр.

Он был в сознании.

Его черная футболка была разрезана и пропитана кровью, на правый бок наложена повязка, штанина на левой ноге разорвана, и оттуда тоже сочилась кровь. Левое плечо представляло собой живописное месиво.

Вокруг суетился Шуруп с аптечкой, но, увидев меня, с облегчением выдохнул и отступил в сторону.

Я подошла к кровати, остановилась у изножья и скрестила руки на груди, насмешливо разглядывая распростертого мужчину.

— Я смотрю, нашпиговали тебя знатно, — усмехнулась, профессиональным взглядом оценивая локализацию ранений. — Какие-то не очень профессиональные ребята работали. Три раза пытались, и ни разу в голову не попали. Как-то даже обидно за отечественный криминалитет.

Сапёр медленно перевел на меня взгляд. Его лицо было бледнее обычного, на лбу выступила испарина.

— Смешно, — процедил он сквозь стиснутые зубы. А потом его взгляд скользнул ниже моего лица, и брови поползли вверх. — Ты чего в халате?

Я картинно вздохнула, запахнула белоснежный махровый халат чуть плотнее и кивнула на Малыша.

— А ты у Толика спроси. Прямо из-под мужика меня вытащил! Шикарного, между прочим. А руки какие… м-м-м, сказка.

Руслан резко перевел потемневший, почти грозовой взгляд на Малыша. Тот втянул голову в плечи так, что стал казаться меньше ростом.

— Да на массаже она была, командир! — торопливо, почти с паникой оправдался Толик. — В спа-салоне! Я же не виноват, что у них там… процедуры!

— И планирую туда вернуться, — добавила, доставая из саквояжа стерильные перчатки и ножницы. — Мне совсем немного оставалось его дожать, и он бы точно поехал ко мне на кофе.

— Сомневаюсь, — пробурчал Малыш, пряча глаза. — Парень так напуган был, что чуть в стену не врос.

Я фыркнула, разрезая остатки футболки на плече Сапёра и щедро заливая рану антисептиком.

— Напуган? — прошипел Сапёр, когда я начала ковыряться в ране пинцетом, нащупывая пулю. — Чем напуган? Толя, ты в салон с пушкой вломился?

— Да нет же! Я тихо зашел. Спросил на ресепшене, где она. Подошел к двери… А она там… ну… стонала.

Я замерла с пинцетом в ране, с трудом сдерживая смех. Руслан напрягся, его мышцы под моими руками окаменели.

— Я правда думал, что они там… ну, того. Этим самым занимаются. Но потом услышал, как парень молит прекратить, говорит, что за стеной жена депутата, и… ну, я и вошел.

В комнате повисла пауза. Я сжала губы, чтобы не заржать в голос.

Сапёр перевел взгляд с Малыша на меня.

— Ты… издевалась над массажистом?

— Я просто выражала свое глубочайшее удовлетворение качеством предоставляемых услуг, — невозмутимо ответила, извлекая первую пулю и бросая ее в металлический лоток. — Одна есть. И вообще, не отвлекайся. Давай ногу. Шуруп, свет нормальный дай!

Следующие сорок минут я работала в привычном ритме.

Сапёр оказался идеальным пациентом — не ныл, не дергался, только дышал чуть тяжелее, когда я накладывала швы на разорванные мышцы.

Ранения были сквозными, крупные сосуды не задеты. Повезло дураку. Видимо, кто-то действительно открыл по нему шквальный огонь, но реакция у этого монстра была быстрее скорости звука.

Когда я закончила с последним швом на боку, наложила повязки и вколола ему порцию антибиотиков, моя спина под халатом взмокла от пота.

— Всё, жить будешь, — стянула перчатки. — Крови потерял прилично, но переливание не требуется. Лежать, не прыгать, резких движений не делать. Иначе швы разойдутся, и я тебе их буду зашивать без анестезии, ржавой цыганской иглой.

Сапёр откинулся на подушки.

— Свободны, — бросил он своим людям.

Шуруп и Малыш мгновенно испарились из комнаты.

Я начала собирать инструменты, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя приятную усталость. И тут я вспомнила про Эдика. И про машину у дома.

Я застегнула саквояж, подошла к кровати и оперлась руками о матрас, нависая над Сапёром.

— А теперь давай поговорим о твоих методах контроля, параноик недоделанный, — я прищурилась, глядя ему прямо в глаза. — Какого черта твои люди дежурят у моего дома?

Руслан даже не попытался отвести взгляд.

— И тебе добрый вечер, Лера.

— Не зли меня, — наклонилась еще ниже, опираясь руками о матрас по обе стороны от его плеч. — Ты обещал меня отпустить. Я свою часть сделки выполнила. Денис здоров. А ты приставляешь ко мне наружку? Зачем? Боишься, что я побегу в полицию?

Его здоровая, правая рука взметнулась вверх с пугающей, змеиной скоростью. Мой мозг даже не успел зафиксировать движение, как его крупные, жесткие пальцы мертвой хваткой сомкнулись на моем горле.

Он не стал меня душить, но сжал ровно настолько, чтобы перекрыть кислород и напомнить: передо мной не просто израненный пациент. Передо мной первобытный, смертельно опасный хищник, которому плевать на свои швы, когда кто-то смеет нарушать его субординацию.

Он рывком притянул меня еще ниже. Наши лица оказались в считанных сантиметрах друг от друга.

— Тон сбавь, докторесса. Ты забываешься. Я тебе не Толик и не твой бывший. Я могу переломить тебе шею двумя пальцами. Подбирай выражения, когда открываешь рот в моем доме.

Оу, нифига как может.

Чуть приподняла подбородок, подставляя горло под его ладонь.

— Эй, Сапёр… — прохрипела, глядя прямо в его взбешенные глаза. — У меня из-за вас сегодня секс сорвался. Я сейчас на диком взводе, а ты тут меня за самую эрогенную зону хватаешь. Надави чуть сильнее, и я кончу прямо здесь.

Пальцы на моем горле дрогнули.

В его абсолютно непроницаемом, холодном взгляде на долю секунды промелькнул чистый, неподдельный системный сбой. Жесткая матрица Сапёра зависла, столкнувшись с моей абсолютной неадекватностью.

— Что, блять?

— Что слышал, — я плотоядно облизнула губы. — Люблю пожестче. Но, боюсь, ты сегодня не в том состоянии, чтобы потянуть мои запросы.

Пауза затянулась.

Мы смотрели друг на друга: я — с наглым вызовом, он — с мрачным, почти пугающим недоумением, которое медленно, очень медленно начало сменяться чем-то другим.

Его пальцы нехотя разжались. Он убрал руку с моей шеи, но взгляд не отвел.

— Ты абсолютно, больная на голову, как тебя вообще к пациентам подпустили.

— Штатный психиатр, отклонений не выявил. С головой у меня все в порядке. — я выпрямилась, демонстративно поправила воротник махрового халата и прокашлялась. — Так что там с наружкой? Будешь и дальше играть в молчанку, или мы всё-таки обсудим, почему твои бабуины пасут меня у моего дома?

— Люди, которые сегодня всадили в меня пули, могли выйти на тебя. Я приставил к тебе охрану ради твоей же безопасности.

Я фыркнула, скрестив руки на груди.

— Ой, какой заботливый! Я пошла.

— Лера.

Остановилась.

— Останься.

В его голосе не было приказа. Не было той стальной угрозы, с которой он общался со мной всё это время. Впервые за весь месяц это прозвучало почти как… просьба.

Я медленно обернулась.

— В твоей квартире небезопасно. И… мне нужен врач. Минимум на пару дней, пока я не смогу нормально вставать. Я заплачу втройне.

Вздохнула.

— Втройне, говоришь?

Сапёр кивнул.

— Ладно, — бросила сумку на кресло в углу комнаты. — Но с одним условием.

— Каким?

— Толик везет меня обратно в тот салон, на пару часов.

— Зачем?

— Я хочу Славика, говорю же если бы не Малыш...

— Хватит! — Сапёр болезненно скривился, резко подняв здоровую руку и перебивая меня.

Его лицо выражало такое глубокое, искреннее отвращение к деталям моей личной жизни, что мне стало еще смешнее. Он помахал рукой в воздухе, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена. Дескать, иди уже, ненормальная, только избавь меня от подробностей своего массажного романа.

Я довольно кивнула, развернулась на пятках и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

В коридоре меня ждал Толик. Он всё еще выглядел так, словно хотел провалиться сквозь землю.

— Ну что, Малыш, — я похлопала его по огромному плечу. — Командир дал добро. Поехали обратно в спа. Славик, наверное, уже заждался.

Люди — невероятно забавные существа.

Они строят небоскребы, делят власть, убивают друг друга за куски земли и бумаги с водяными знаками. Они окружают себя тонированными джипами, бронежилетами и иллюзией собственного всемогущества. Они думают, что если у них в руках ствол, а на банковском счете девятизначная сумма, то они контролируют этот мир.

Какая восхитительная, наивная чушь.

С точки зрения хирурга, любой криминальный авторитет, президент или миллиардер — это всего лишь мешок из костей, мяса и пяти литров жидкости. И вся их великая власть заканчивается ровно там, где начинается физиология.

Анатомии плевать на твой статус. Бактериям абсолютно безразлично, сколько людей ты закопал в лесу. Для стафилококка твое тело — это просто питательная среда. И когда свинец разрывает ткани, разрушая целостность мышечных волокон и занося внутрь грязь, твой организм запускает стандартную, прописанную миллионы лет назад биологическую программу. И тогда самый страшный человек в городе превращается в беспомощный, дрожащий кусок плоти.

Я смотрела на Сапёра и в очередной раз убеждалась в абсолютной, циничной справедливости медицины.

Прошло около десяти часов с тех пор, как я триумфально вернулась из спа-салона. Да, я довела дело до конца. Славик, бледный и заикающийся, все-таки размял мне спину, хотя руки у него тряслись так, словно он массировал не меня, а неразорвавшуюся мину.

Но моя нирвана длилась недолго.

Стоило мне переступить порог особняка Руслана, как стало понятно: хваленая регенерация дала сбой.

Сейчас в спальне царил полумрак. На тумбочке тускло горела лампа. Сапёр лежал на кровати, сбросив с себя одеяло. Его широкая, исполосованная старыми и новыми шрамами грудь тяжело и часто вздымалась. По смуглой коже градом катился пот.

Температура 39,8.

Он был без сознания.

Жар сжег его ледяной контроль, расплавил матрицу хладнокровного убийцы. Он метался по подушке, иногда глухо, хрипло рыча сквозь стиснутые зубы. Очередная пуля, прошедшая навылет, всё же сделала свое грязное дело: началась мощная воспалительная реакция. Организм боролся.

Я сидела на стуле у его кровати, машинально потирая уставшие глаза. Капельница ритмично отсчитывала капли жаропонижающего и мощного антибиотика, отправляя их прямо в его внушительную вену.

Щелкнул замок. Дверь в спальню открылась без стука, и в комнату ввалились Шуруп и еще один боец, имени которого я не знала.

В их движениях больше не было той расслабленной почтительности, с которой они ржали над моими байками на кухне. Вожак стаи лежал в отключке, и стая мгновенно ощетинилась, потеряв ориентиры. В воздухе отчетливо запахло паникой и агрессией.

— Ну и долго он будет так валяться? — грубо, с наездом бросил Шуруп, останавливаясь у изножья кровати. Его глаза недобро блеснули в полумраке. — Он горит весь.

Я даже не повернула головы в его сторону. Опустила полотенце в таз с ледяной водой, выжала и аккуратно положила прохладную ткань на горячий лоб Сапёра. Тот инстинктивно дернулся навстречу холоду и сдавленно выдохнул.

— Ровно столько, сколько потребуется его иммунной системе, чтобы сожрать продукты распада тканей.

Второй боец шагнул вперед, сжимая кулаки.

— Если бы ты не поперлась в свой блядский салон, а сидела здесь, как положено, он бы не свалился! — прошипел он. — Ты его бросила! Из-за твоей прихоти командир сейчас откинется!

Я медленно. Очень медленно. Поднялась со стула.

Повернулась к ним лицом. Внутри меня не было ни страха, ни злости. Только глухое, профессиональное раздражение человека, которому мешают работать дилетанты.

— Послушай меня внимательно, жертва естественного отбора. Температура — это не наказание за то, что я уехала на массаж. Температура — это системный воспалительный ответ. Ваш бессмертный командир получил три огнестрельных ранения. Пуля — это не стерильный скальпель. Она тащит за собой в рану куски одежды, грязь, пот и некротические массы. Сейчас его лейкоциты устраивают там Сталинградскую битву, чтобы у него не начался сепсис. И эта температура говорит мне о том, что его организм живой и работает как надо.

Я сделала шаг к ним.

— Мое присутствие у его койки в первые часы ничего бы не изменило. Законы биологии не отменить тем, что вы будете стоять вокруг и преданно сопеть. Так что закрыли рты, развернулись и вышли вон из комнаты. Вы мешаете пациенту дышать.

Шуруп скрипнул зубами, явно собираясь сказать мне какую-то грубость, чтобы поставить на место «зарвавшуюся лепилу».

Но тут из-за их широких спин вынырнул Малыш.

Он аккуратно, но настойчиво отодвинул своих товарищей в сторону.

В его руках был поднос с чашкой крепкого черного кофе и тарелкой бутербродов. Малыш выглядел помятым, под глазами залегли тени от недосыпа, но он был единственным, кто сохранил в этом дурдоме остатки адекватности.

— Пошли вон, парни. Док дело говорит, — басом осадил он Шурупа. — Командир в надежных руках.

Шуруп развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Второй боец поплелся за ним.

Малыш тихо подошел к тумбочке, поставил поднос и виновато посмотрел на меня.

— Вы их простите, Валерия Викторовна. У нас тут… ну, ситуация напряженная. Градова-то командир вчера грохнул. А теперь его партнеры из Москвы кипиш подняли. В городе стрелка на стрелке. А без босса… мы как слепые котята. Они нервничают. Боятся, что если с ним что-то случится, нас всех перещелкают по одному.

Я взяла чашку с кофе, благодарно кивнув Толику.

— Спасибо за кофе, Малыш. Не боишься все это мне рассказывать? — я сделала глоток, чувствуя, как кофеин бьет по уставшим нейронам.

— А чего мне бояться док? Вы ж своя теперь. Тем более, побежите к ментам, вас же первую и накроют. Вы не дура.

—А вот за "не дуру" спасибо. А парням передай, чтобы не скулили. Их командир не сдохнет. Не в мою смену. Моя профессиональная гордость стоит гораздо дороже, чем их паника.

Малыш слабо, кривовато улыбнулся.

— Вы это… ешьте. Вам силы нужны. Я за дверью постою. Если что надо — кричите.

Он так же тихо вышел, прикрыв за собой створку.

Я осталась одна в полумраке комнаты.

Отставив кофе, я снова подошла к кровати. Руслан перестал метаться. Снотворное и жаропонижающее, наконец, начали действовать. Его дыхание стало ровнее, глубокие морщины на лбу разгладились.

Я сняла с его лба нагревшееся полотенце.

Сейчас, когда он не сверлил меня своим черным, пронизывающим взглядом, когда не рычал и не хватал меня за горло, он казался… обычным. Просто уставшим, израненным мужчиной.

Мой взгляд скользнул по его лицу. Тот самый шрам. Уродливый, багровый, стягивающий кожу на правой скуле. Я инстинктивно, с чисто медицинским любопытством протянула руку и кончиками пальцев коснулась неровной, бугристой ткани.

— А ты ни чего такой Руслан. – улыбаюсь – Если бы не был бандитом, у нас могло бы что ни будь и получиться. Ненадолго.

***

Моя шея затекла так, словно я спала на мешке с кирпичами. Спина ныла, поясница посылала в мозг отчетливые сигналы о том, что мне давно пора на пенсию, а ноги гудели.

Два дня.

Двое долгих, тягучих суток я провела скрючившись в кресле возле его постели.

Шуруп и остальные бабуины, окончательно впавшие в паранойю из-за состояния своего драгоценного босса, попросту отказались выпускать меня из спальни. Еду приносил Малыш, в туалет я ходила здесь же, в хозяйскую ванную, а спала урывками, положив голову на край матраса, когда температура Руслана наконец-то начала ползти вниз.

Я со стоном пошевелила затекшими плечами, поморщилась от хруста позвонков и с трудом разлепила тяжелые веки. Подняла голову от матраса.

На меня, не мигая, смотрели два черных омута.

Сапёр лежал на подушках, повернув ко мне голову. Его взгляд был абсолютно ясным, осмысленным и до безобразия тяжелым. Заметив, что я проснулась, он медленно, с легкой издевкой приподнял правую, не тронутую шрамом бровь.

— У тебя своей спальни нет? — голос прозвучал хрипло, но вполне бодро.

Я выпрямилась, разминая шею руками.

— Есть. Очень красивая, с панорамным окном. Но меня туда не пускают твои цепные псы. Сказали: «Шаг за порог — стреляем по ногам». Очень гостеприимные ребята.

Я привычным жестом дотянулась до электронного термометра, лежащего на тумбочке, и приложила ко лбу Сапёра. Писк. Тридцать семь и два. Почти норма. Кризис миновал, воспаление пошло на спад. Моя личная Сталинградская битва лейкоцитов завершилась нашей безоговорочной победой.

— Ну, жить будешь. Пульс ровный, жара нет. Можешь начинать планировать, кого убьешь следующим.

Вместо ответа Руслан вдруг скрипнул зубами, оперся здоровой рукой о матрас и попытался сесть.

— Э-э-э, куда? — я мгновенно вскочила, упираясь руками ему в плечи. — Лежать! Швы разойдутся!

— От меня воняет, — процедил он, сбрасывая с себя мою руку и упрямо спуская ноги с кровати. — Как от дохлой псины. Я хочу принять душ.

Я закатила глаза. Ох уж эта мужская брутальность.

— Какой душ, терминатор недоделанный?Тебе стоять нельзя! И вообще, я тебя обтирала, пока ты в бреду валялся, так что не преувеличивай масштабы трагедии.

Руслан замер, сидя на краю кровати. Медленно повернул ко мне голову.

— Что ты делала?

— Обтирала, — невозмутимо пожала плечами. — Губкой. Теплой водой с антисептиком. А ты думал, я позволю тебе преть в собственном поту, чтобы у тебя швы загноились? Я хирург, Руслан, а не сиделка в хосписе. Я протерла каждый твой кубик пресса и каждую складочку, чтобы исключить риск вторичной инфекции. Так что ты практически стерилен.

Его глаза потемнели.

Челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

Видимо, мысль о том, что пока он был в отключке, я по-хозяйски намывала его грозное тело, ударила по его гипертрофированному эго.

Он зло выдохнул, оперся здоровой рукой о тумбочку и, проигнорировав мои слова, попытался встать.

Выпрямился во весь свой гигантский рост. И тут же покачнулся.

Кровопотеря и два дня с температурой под сорок — это вам не шутки. Его повело в сторону.

— Да нельзя тебе вставать, боже!

Я шагнула к нему, с ходу ныряя под его здоровую, правую руку, и подставила свое плечо, перехватывая его за талию. Его вес обрушился на меня гранитной плитой. Я крякнула, но устояла.

— Если я упаду, — тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз, пробормотал Сапёр, — вряд ли ты меня удержишь. Я тебя раздавлю.

— Тогда постарайся перебирать ногами, Рэмбо, — пропыхтела, изо всех сил удерживая равновесие. — Пошли. Помогу. Раз уж ты такой чистоплотный.

Мы медленно, как два инвалида на марафоне, поплелись в сторону просторной ванной комнаты. Каждый шаг давался ему с трудом, он тяжело дышал мне в макушку, а я чувствовала жар его тела сквозь свою тонкую футболку.

Добравшись до ванной, мы остановились посреди дорогого темного кафеля. Я убрала плечо, убедившись, что он надежно оперся здоровой рукой о стеклянную перегородку душевой кабины, отошла на шаг, уперла руки в боки и выжидательно на него уставилась.

Сапёр посмотрел на меня. Взгляд всё еще был мутным от слабости, но раздражения в нем прибавилось.

— Может, выйдешь?

— Чего это вдруг? — я картинно изогнула бровь. — Ты стесняешься, злой и ужасный? Ой, брось. Штаны помочь снять? Тебе наклоняться нельзя, швы на боку потянешь.

— Я клянусь, — он прикрыл глаза, шумно втягивая воздух через нос, — терпение у меня на исходе. Свали нахрен.

— И не подумаю.

— Валерия.

— Что «Валерия»? — я скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя абсолютную непреклонность. — Вот выйдешь ты из душа, поскользнешься, потеряешь сознание и разобьешь свою умную голову о мрамор. Помрешь. Ты хоть представляешь, что твои парни со мной сделают за дверью? Толик из меня отбивную приготовит!

Руслан открыл глаза. Уголок его губ дрогнул в той самой жутковатой усмешке.

— Ты же сама просила пулю в лоб. Хотела помереть — вот и помрешь. Радоваться должна.

Я тихо, искренне рассмеялась.

— Если бы, Сапёр. Не-е-ет, вряд ли они меня убьют. Врачи, способные вытаскивать пули в полевых условиях, на дороге не валяются. Они меня запрут в каком-нибудь подвале и до конца жизни заставят работать на них за еду. Это да. А мне такой график не подходит. Я, знаешь ли, свободу люблю.

Он прищурился.

— С чего ты взяла, что со мной у тебя будет свобода?

— А нет? — я выдержала его взгляд, не моргнув.

Он промолчал. Просто стиснул зубы и отвернулся.

Я вздохнула, шагнула к душевой кабине, открыла стеклянную дверцу и включила воду, настраивая комфортную, чуть теплую температуру, чтобы не спровоцировать скачок давления.

Пока я возилась со смесителем, сзади раздался шорох одежды. Сапёр всё-таки справился со своими спортивными штанами сам.

Я обернулась. Он стоял абсолютно голый, опираясь о стену. Идеальная анатомия, испорченная лишь уродливыми шрамами и свежими, наложенными мной повязками, которые сейчас нужно было уберечь от влаги.

— Заходи, — скомандовала, указывая на душевую. — Стой. Упрись здоровой рукой в стену. Я сама тебя помою.

Он шагнул под воду, послушно упираясь ладонью в кафель. Я зашла следом за ним. Вода тут же намочила мои джинсы и серую футболку, прилипая к телу холодным компрессом.

Я взяла с полки гель для душа, выдавила немного на ладони и начала аккуратно намыливать его здоровую спину, обходя повязку на плече.

— Кто ты?

Мои руки замерли на его лопатках на долю секунды, а затем продолжили плавные движения.

— Снова здорово, — я закатила глаза, смывая пену со спины. — Я же сказала, Сапёр, ничего я тебе не скажу. Отстань от моего прошлого.

В следующее мгновение мир перевернулся.

Он развернулся с такой резкостью, словно и не был ранен. Его здоровая рука метнулась вперед, обхватила меня за шею — снова! — и одним мощным рывком впечатала спиной в мокрый кафель.

Струи воды били нам на головы. Моя футболка насквозь промокла, облепив грудь. Сапёр навис надо мной, прижимая меня к стене своим огромным, горячим, мокрым телом. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

— Не страшно? — прорычал он прямо мне в губы, обдавая горячим дыханием.

Я не дернулась. Просто стояла, прижатая к холодной плитке, и смотрела в его взбешенные глаза.

— Ты одна, — продолжил он, чуть усиливая хватку на моей шее, — в запертой комнате. С голым, злым мужчиной. Ты меня провоцируешь, Лера. Мало ли что у меня на уме.

Я медленно, абсолютно спокойно скользнула взглядом по его лицу, спустилась к груди, к плоскому животу… и опустила глаза еще ниже.

Посмотрела на его член. Внушительных размеров. И в данный момент — абсолютно, железобетонно твердый.

Подняла взгляд обратно на его лицо и криво усмехнулась.

— Ну, что у тебя на уме — и так видно. Анатомию не обманешь.

Сапёр глухо зарычал. В этом звуке не было ничего человеческого.

Его рука скользнула с моей шеи вниз, ухватила ворот моей мокрой футболки, и он с яростным, неконтролируемым рывком дернул ткань на себя. Раздался треск рвущегося хлопка.

Но при этом движении он резко дернул раненым плечом.

Его лицо исказила гримаса боли. Он зашипел, инстинктивно отстраняясь. Идиот.

— Ой, не напрягайся, — я закатила глаза, скидывая с себя разорванные остатки футболки. — Я сама. Швы мне еще перешивать из-за твоих гормонов не хватало.

Не сводя с него абсолютно спокойного, холодного взгляда, я расстегнула мокрые джинсы и спустила их вниз вместе с бельем. Выбралась из кроссовок, брезгливо отшвырнула мокрые тряпки в угол душевой и выпрямилась.

Я стояла перед ним абсолютно голая.

— Повернуться или так сможешь?

Он смотрел на меня. Его грудь тяжело вздымалась. Ярость в его глазах погасла, уступив место чему-то темному, тяжелому и абсолютно ошеломленному.

— Что с тобой не так? — произнес он еле слышно, почти шепотом.

И при этом он смотрел мне прямо в глаза. Не на грудь. Не на бедра. В глаза. И в этом взгляде было столько жуткой, тяжелой, сканирующей глубины, что у меня по спине побежали мурашки.

Нет, мне не было страшно.

Мне было… жутко.

Это было похоже на то чувство, когда идешь по улице и видишь на асфальте раздавленную крысу. Или растерзанного бродячими собаками кота. Ты не боишься этого куска мяса, он не причинит тебе вреда. Но само зрелище… оно отвратительно-завораживающее, пробирающее до нутра своей неправильностью, своей сломанной, вывернутой наизнанку природой.

Именно это я сейчас видела в глазах Сапёра. Абсолютную, первобытную, сломанную тьму. И именно это чувство я сейчас испытывала.

Жуть.

— В смысле «что со мной не так»? — искренне возмутилась, смахивая с лица налипшие мокрые волосы. — Я, значит, разделась сама, чтобы тебе, инвалиду, не нужно было напрягаться и тянуться здоровой рукой, спасла твои свежие швы от разрыва, а ты еще и недоволен? Это стобойчто не так?

Сапёр смотрел на меня так, будто я на его глазах только что сожрала младенца.

Желание в его глазах боролось с абсолютным, парализующим непониманием.

— Но ты же этого не хочешь, — глухо, с каким-то странным надломом произнес он. — Зачем делаешь?

Я хмыкнула.

Откинула мокрую прядь за спину и скрестила руки под грудью, совершенно не смущаясь своей наготы.

— А насильники разве спрашивают, хочу я или нет? Семнадцать лет прошло, Сапёр. Что-то поменялось? По-моему, механика процесса осталась прежней: у кого сила, тот и диктует условия.

Его густые черные брови сошлись на переносице, образуя жесткую складку.

— Тебя изнасиловали? — его голос упал до хриплого шепота. — В семнадцать?

Я запрокинула голову и рассмеялась. Громко. Искренне. Картинно. Этот смех в тесной, залитой водой душевой кабине прозвучал дико, отражаясь от кафеля осколками разбитого стекла.

— Хочешь всё же узнать, Сапёр? — я резко оборвала смех и впилась взглядом в его черные глаза. — Точно хочешь открыть эту дверь?

— Да, — прорычал он, и в этом звуке было столько мрачной решимости, что мне стало почти весело.

— В двенадцать.

Он вздрогнул.

Это было едва заметное движение, микроскопический спазм мышц, который обычный человек даже не уловил бы. Но я хирург. Я видела, как по его огромному, искалеченному телу прошла судорога. Его лицо, вдруг как-то странно исказилось.

А я шагнула чуть ближе, безжалостно добивая своего противника.

— И это был не один человек, Руслан, — мой голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — И не один раз.

Мужчину напротив меня… замутило.

Я видела это абсолютно четко.

Этот огромный, страшный, безжалостный убийца, который еще вчера хладнокровно пускал людям пули в головы, вдруг побледнел так, что смуглая кожа приобрела землисто-серый оттенок. Кадык на его шее дернулся в тяжелом.

Ого. Его мозг, привыкший к жестокости, столкнулся с тем уровнем тьмы, который даже для него оказался запредельным? Сапёр... Милашка.

— Так, всё, — он резко поднял здоровую руку, выставляя ее между нами, словно щит. — Я понял. Пока не готов слушать.

— Ну уж нет! — я радостно оскалилась, чувствуя, как адреналин моей извращенной, поломанной психики бьет по венам. Я перехватила инициативу и теперь наслаждалась триумфом. — Я настроилась! Ты же сам хотел узнать, кто меня поломал! Смотри, какая обстановка располагающая. Мы голые, вода льется, интим кругом…

Я демонстративно, с издевательской медлительностью опустила взгляд на его пах.

— О… — с притворным сочувствием цокнула языком. — У тебя упал? Бедняга. Стресс негативно влияет на эректильную функцию. Помочь? У меня руки ловкие.

Руслан посмотрел на меня с таким глубоким, тотальным, искренним отвращением, что мне захотелось поаплодировать самой себе.

— Да пошла ты.

Он грубо отпихнул меня в сторону — не сильно, просто чтобы убрать с дороги — и отшатнулся к противоположной стеклянной стене кабины. Прижался спиной к холодному стеклу, опустил голову и закрыл глаза, подставляя лицо под струи воды. Его грудь ходила ходуном.

Я осталась стоять на месте. Абсолютно голая. Победительница в самой жуткой психологической дуэли на свете.

— Раз уж мы тут, я всё-таки домою тебя и постарайся больше не делать резких движений, у тебя повязка на плече намокла, придется перевязывать.

Сапёр не ответил. Он просто стоял в углу душевой, огромный, опасный и абсолютно раздавленный.

А я мылила мочалку и тихонько, себе под нос, напевала привязавшуюся мелодию из радио в такси.

***

Я натянула на себя чистые спортивные штаны и необъятную мужскую футболку, которую нашла в его шкафу, пока Сапёр, тяжело дыша и морщась, устраивался обратно на кровати. Жар у него спал, но слабость никуда не делась.

Я пододвинула стул поближе, открыла саквояж и достала новые стерильные бинты, мази и пластыри. Вода в душе размочила повязки, и теперь нужно было всё переделывать.

Привычно, без лишних эмоций, начала обрабатывать рану на его плече.

Руслан лежал, глядя в потолок. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как напряжена каждая мышца в его теле.

— Рассказывай, — вдруг нарушил он тишину.

Медленно подняла на него глаза.

И улыбнулась. Той самой пустой, мертвой улыбкой, от которой Эдику становилось не по себе.

— В двенадцать лет меня похитили, — буднично, словно зачитывала анамнез, начала я. — Прямо по дороге из музыкальной школы. Вывезли из страны, как бандероль, в багажнике фуры среди ящиков с каким-то барахлом. И продали в бордель. За границу.

Я взяла мазь и перешла к шву на его боку. Сапёр не шевелился. Он смотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на мертвом языке.

— Нас там было много. Таких же молодых девочек. Но я была самой младшей. Сначала, знаешь, всё было даже цивильно. Ну, насколько это вообще возможно. Нас закрыли в большой комнате, кормили. Я, конечно, плакала много. К маме просилась, кричала, что мой папа их всех найдет и убьет. Но старшие девочки быстро мне объяснили: будешь слушаться — не накажут. И я слушалась.

Усмехнулась, вспоминая ту сюрреалистичную дичь.

— Нас даже чему-то учили. Типа этикету, прикинь? Как себя вести, как улыбаться, что говорить. Нам каждый день вдалбливали в голову, что это просто работа. Обычная работа, за которую мы получаем еду и крышу над головой. А потом… потом за нами пришли. Клиенты.

Мои пальцы ловко накладывали бинт на его бок.

— Мне, слава богу, — как я уже сейчас, с высоты своего опыта понимаю, — достался более-менее адекватный мужик. Я, конечно, брыкалась, вырывалась, кусалась, но он меня хотя бы не бил. Сделал свое дело, оделся и свалил. А вот другим девочкам… некоторым повезло гораздо меньше. Одну принесли в комнату порванную настолько, что она до утра умерла от кровотечения. Я тогда всю ночь смотрела, как из нее вытекает жизнь.

Сапёр шумно, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— А потом к нам уже так добры не были, — я пожала плечами, переходя к его ноге. — Шпыняли, почти не кормили. А через пару месяцев и вовсе куда-то перевезли. И вот там начался настоящий ад. Тебе всё в подробностях пересказывать? С физиологическими деталями?

Руслан дернулся и отрицательно покачал головой, зажмурившись.

— Не надо.

— Ну ладно. Если вкратце: два года сплошного, беспросветного насилия. Я сначала думала, что если буду сопротивляться, то кто-то сжалится. Да и отец всегда учил: нужно бороться, никогда не сдаваться. Вот я и боролась. Выцарапывала им глаза, откусывала куски кожи. За это меня ломали. А потом… потом нас просто подсадили на какую-то химическую дрянь, чтобы мы лежали как куклы и не дергались. И тут я уже не помню месяцы. Время просто превратилось в липкую, цветную кашу.

Я отрезала бинт ножницами.

— Ты… — голос Руслана сорвался. Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде плескался первобытный ужас. — Ты помнишь… до сих пор всё?

Я подняла глаза от его раненой ноги и посмотрела прямо в эти черные бездны.

— Да. Почти. По крайней мере те моменты, когда была трезвой. В пятнадцать лет меня выкупил какой-то толстый, потный мужик. Индивидуальный заказ. Пока меня перевозили на его базу, на конвой напали.

Я отложила инструменты и сложила руки на коленях.

— Настоящая бойня. Перестрелка на трассе. Машина в кювет, стекла вдребезги. К тому времени от меня уже не осталось живого места. Я вообще не понимаю, на кой черт я ему сдалась в таком состоянии. Но вот их всех перестреляли. Я сидела на заднем сиденье в крови охранников и думала: всё, спасут. Полиция приехала или какие-нибудь добрые бандиты.

Я издала короткий, лающий смешок.

— А нет. Это были конкуренты. И я попала к людям, которые были в десятки раз хуже предыдущих. Следующий год я каждый божий день молилась, чтобы меня просто убили. Просила их об этом. Умоляла. Но они не убивали. Игрушка еще не сломалась до конца.

Я замолчала.

— Как… как ты выбралась? .

— Да хрен его знает, если честно. В какой-то момент, после очередного… сеанса. К тому времени я уже не сопротивлялась, смирилась, просто смотрела в стену и ждала, когда это закончится. Они избили меня. Сильно. Проломили голову, сломали пару ребер. Видимо, решили, что я сдохла. Бросили меня в том подвале и просто уехали. Больше не вернулись.

Я стянула медицинские перчатки, бросила их в мусорный пакет и посмотрела на свои руки.

— Я очнулась. Выбралась из подвала. Шла по какой-то трассе. Машина остановилась. Там была какая-то семья, туристы или местные, я не знаю. Никто из них не говорил по-русски, но они, видимо, по моему виду всё поняли без перевода. Запихали в машину, отвезли в больницу. А там уже местная полиция, Интерпол, посольство, все дела…

Я откинулась на спинку стула, глядя на Сапёра.

— В семнадцать лет меня официально вернули в Россию. Я ехала и думала, что сейчас обниму маму, что папа всё исправит. А когда вернулась… узнала, что мою семью убили. Всех. Отца, мать, младшего брата. Зачистили подчистую в каких-то их бандитских разборках. И у меня не осталось никого. А по документам я уже числилась мертвой. Меня похоронили в закрытом гробу вместе с ними, потому что отец до последнего искал меня и, видимо, перешел кому-то дорогу.

Я криво улыбнулась, глядя в потрясенное лицо Руслана.

— Одна женщина в органах, которая вела мое дело по возвращению, пожалела меня. Сказала, что возвращать меня в систему с моей настоящей фамилией опасно — те, кто убил отца, могли добраться и до меня. Она сказала, что я могу выбрать себе любое имя и начать с чистого листа. И я выбрала. С тех пор я — Белякова Валерия Викторовна. Девочка, которая появилась из ниоткуда.

Руслан смотрел на меня.

— Кто эта женщина?

— Она уже умерла, Руслан. И все те люди в органах, которые помогали делать мне документы и подчищать базы — тоже мертвы. Все, кто знал обо мне хоть что-то, кроме тебя.

— Как?

Я пожала плечами, собирая саквояж.

— Естественной смертью.

— Естественной? Все разом?

Я защелкнула замки на сумке, встала со стула и посмотрела на Сапёра сверху вниз.

— Старые люди, что тут поделаешь. Спокойной ночи, Руслан, — тихо произнесла, направляясь к двери. — Постарайся не вертеться, чтобы не разошлись швы. Я зайду утром.

— Твое настоящее имя, Валерия?

Я остановилась.

Бах. Бах. Бах.

Воздух внезапно закончился. Легкие отказались расширяться.

О, ты проснулся, страх?— мысленно, с какой-то отстраненной истерикой спросила я саму себя.

Я стояла спиной к нему, вцепившись в ручку двери так, что побелели костяшки. Мне нужно было просто выйти. Сделать шаг, захлопнуть дверь и сбежать.

Но я была дочерью своего отца. Того самого, который учил никогда не показывать врагу спину, если тебя ранили.

Я заставила свои легкие сделать вдох. Медленно разжала пальцы. И так же медленно обернулась.

— Валиева. Екатерина Максимовна.

Сапёр

Валиева.

Дверь за ней закрылась тихо, но мне показалось, что прямо в спальне взорвалась шумовая граната.

Валиева Екатерина Максимовна.

Я лежал на кровати, чувствуя, как пульсирует раненое плечо и как в висках бьется тяжелая, густая кровь.

Блядь. Что-то знакомое. Где я слышал эту фамилию?

Ва-ли-ев.

Валиев Максим…

Память, натренированная хранить гигабайты информации, начала лихорадочно листать свои архивы, выуживая из темноты обрывки старых газетных заголовков, лица людей, которых давно нет в живых, и глухие разговоры на прокуренной кухне моего отца.

Я резко сел на кровати, не обращая внимания на вспышку боли в боку. Схватил с тумбочки рацию.

— Малыш. Бегом сюда.

Дверь распахнулась через десять секунд. Толик влетел в комнату с пистолетом наголо, явно ожидая увидеть здесь отряд киллеров.

— Командир? — он быстро оглядел пустую спальню и опустил ствол, тяжело дыша. — Что случилось? Где врач?

— Ушла спать. Убери пушку. И сядь.

Малыш послушно спрятал оружие в кобуру и грузно опустился на стул, на котором еще пару минут назад сидела Валерия.

Толик был со мной много лет. С самой армии. Мы познакомились, когда обоим было по восемнадцать. Вместе жрали грязь в учебке, вместе прошли первые горячие точки, вместе ушли в частную военную компанию. Если эта фамилия всплыла в моем воспаленном мозгу, значит, и он должен ее помнить.

— Валиев. Помнишь такого?

Лицо Малыша вдруг изменилось. Лоб прорезали глубокие морщины, он уставился в пространство перед собой, явно прокручивая в голове те же самые архивы.

Он усмехнулся.

— Конечно помню. Громкое московское дело. Аккурат перед тем, как твоя семья сюда переехала. Валиев Максим Сергеевич. Грязный тип. Чиновник из какого-то министерства, мразь в общем. На нем клейма негде было ставить. Пилил бюджеты, крышевал наркотрафик, людей закапывал чужими руками. Его убили как собаку. Вместе с женой и сыном.

Малыш нахмурился, потирая подбородок.

— Хотя… погоди. Там же не сразу всех положили. Вроде дочь сначала пропала? Да, точно. Девчонка пропала без вести. А потом, через пару месяцев, и его машину взорвали. С женой и пацаном мелким. По-моему, так было.

Я закрыл глаза. Картинка сложилась. Идеально, жутко и абсолютно логично.

Мой отец был судьей. Московским судьей. Аркадий Борисович. Человек старой закалки, с железными принципами и гибкой моралью, когда дело касалось правосудия. Он судил тех, кого не могла достать полиция. И Валиев в какой-то момент перешел ему дорогу.

Отец никогда не рассказывал мне подробностей своих «дел». Но я помнил тот период. Помнил, как он не спал ночами, как курил одну за одной, как в нашем доме появились вооруженные люди.

Валиев тогда наморосил такого, что отец остаться в стороне не смог. Чиновник зарвался, решил, что он бог, и начал устранять людей отца. И тогда отец нанес ответный удар.

Он не хотел его убивать. Он хотел его прижать. Вразумить. Заставить отступить.

И для этого он приказал похитить его дочь.

«В двенадцать лет меня похитили… Прямо по дороге из музыкальной школы».

Отец думал, что Валиев сломается. Что он приползет на коленях, умоляя вернуть ребенка, и подпишет всё, что нужно.

Но Валиев оказался еще большей мразью, чем все думали. Он начал брыкаться. Поднял свои связи, устроил в Москве кровавую баню, нанял отморозков. Он пошел ва-банк.

И тогда те люди, которым отец поручил просто «подержать» девчонку в подвале, поняли, что пахнет жареным. Они испугались. И, чтобы не оставлять свидетелей, просто продали ее. Слили, как ненужный балласт, каким-то заезжим ублюдкам.

А Валиев… Валиев и его семья «случайно» разбились в машине. Потому что отец понял, что договориться не получится.

Но девчонка пропала.

Я помню, как отец узнал об этом. Он постарел лет на десять за одну ночь. Он был жестким человеком, но он никогда не воевал с детьми. Он поднял все свои связи, перевернул половину криминального мира, пытаясь ее найти. Он искал ее годами. И не нашел.

Может быть, именно на этой почве его сердце и начало сдавать.

Совесть — паршивая штука, даже если ты московский судья.

А она… она была жива.

Все эти годы она была жива. Проходила через ад, о котором нормальный человек даже читать не сможет без содрогания. Выжила. Сменила имя. Выучилась на хирурга.

И теперь эта сломанная, мертвая внутри девочка, которую мой отец когда-то бросил в мясорубку, сидела в моем доме и спасла жизнь моему брату.

Блядь. Какая ирония судьбы. Какой извращенный, больной круг.

— Командир? — голос Малыша вырвал меня из оцепенения. — Вы чего побледнели? Болит?

Я открыл глаза и посмотрел на Толика.

— Нормально. Просто вспомнил.

— Да уж, дела давно минувших дней, — Толик пожал плечами. — Земля ему стекловатой. Вы бы поспали, Сапёр. Док сказала, вам нужен покой.

— Док сказала, — эхом повторил, чувствуя, как внутри сжимается тугой, ледяной узел.

— Ага. Строгая она у нас. И смелая. Я, когда в салон ворвался, думал, она меня скальпелем порежет за то, что релакс испортил.

— Иди, Толя. Поспи. Завтра тяжелый день.

Малыш кивнул, поднялся и вышел из спальни.

***

Я проворочался до самого утра. Сон не шел. Каждое закрытие глаз возвращало меня в тесную, залитую водой душевую кабину, где передо мной стояла голая, искалеченная женщина с мертвыми глазами и смеялась над моим стояком.

Ее смех резал по нервам хуже любого ножа.

Когда за окном начало светать, я не выдержал. Откинул одеяло, проигнорировав глухую пульсацию в боку и ноге, и с трудом сел на край кровати.

Нужно было спуститься вниз. Проверить сводки, дать распоряжения по остаткам людей Градова. Но, кого я обманывал, я просто не мог больше оставаться в этой комнате один на один со своими мыслями.

Натянул спортивные штаны, зашипел сквозь зубы, когда ткань задела повязку на бедре, и взял рацию.

— Малыш. В спальню.

Толик появился через минуту, сонный, но собранный.

— Помоги спуститься.

Он подставил свое широкое плечо, я закинул на него здоровую руку, и мы, хромая и тяжело дыша, медленно побрели к лестнице.

Спуск занял целую вечность.

Каждый шаг отдавался болью, но я упрямо шел вперед, отказываясь выглядеть беспомощным куском мяса даже перед своим самым верным бойцом.

Мы спустились на первый этаж и направились в сторону кухни. Мне нужен был кофе.

Я замер на пороге, опираясь о косяк. Мой левый глаз предательски дернулся.

Валерия сидела на кухонном острове.

Снова.

Прямо на мраморной столешнице, болтая босыми ногами. На ней была та самая безразмерная мужская футболка, в которую она переоделась ночью, едва прикрывающая середину бедра. Она пила кофе из моей кружки и что-то увлеченно читала в телефоне.

Мой внутренний контрол-фрик, привыкший к абсолютной, армейской дисциплине, забил тревогу. Я терпеть не мог, когда люди сидели на столах. Для этого есть стулья. Стол — это рабочая поверхность. Это порядок.

Но сейчас, глядя на нее, я чувствовал не привычное раздражение, а какую-то странную, удушающую тяжесть в груди. Я знал, кто она. Я знал, через что она прошла. И эта ее вызывающая поза больше не казалась мне дерзостью — она казалась мне броней.

Я отстранился от Малыша, сделал несколько шагов к острову и оперся здоровой рукой о столешницу рядом с ее бедром.

Валерия даже не оторвала взгляд от телефона.

— Слезать не буду, — невозмутимо, с легкой долей наглости ответила она, перелистывая страницу на экране. — Мне тут нравится. Мрамор с подогревом — это гениальное изобретение человечества. А понимать тебе меня нельзя, так что придется смириться.

Я стиснул зубы. Мой взгляд невольно скользнул по ее голым, изящным лодыжкам.

— Сиди уж.

Она наконец-то подняла глаза, изогнув бровь в деланном удивлении.

— Ого. Сапёр пошел на компромисс? Температура всё-таки повредила нейронные связи в твоем мозгу.

— Толя. Сделай кофе.

Малыш кивнул и засуетился у кофемашины.

Я повернулся к Валерии. Злиться на нее я больше не мог. Это было физически невозможно. Как можно злиться на человека, которого твоя семья отправила в ад, и который теперь, несмотря ни на что, вытаскивает тебя с того света?

— Тебе… нужно что-нибудь? — спросил, чувствуя себя невероятно глупо. Я, человек, решающий судьбы корпораций, стоял и мямлил, как подросток на первом свидании. — Шуруп поедет в город. Может купить всё, что скажешь.

Валерия оторвалась от кофе, прищурилась, изучая мое лицо, и вдруг коварно, хищно улыбнулась. Она перевела взгляд на Малыша, потом снова на меня.

— В секс-шоп заедет?

Малыш поперхнулся у кофемашины. Раздался грохот падающей чашки.

Я застыл.

— Зачем?

— Как зачем? — она невинно захлопала ресницами, наклонившись ко мне так близко, что я уловил запах геля для душа от ее кожи. — Живу среди таких… мужчин. Соблазняюсь. А ты вчера жезлом своим размахивал, раздразнил меня, а разрядки не дал. Я, между прочим, всю ночь не спала потом. Мучилась. Ну не умею я работать пальцами для удовольствия, не получается. Мне инструмент нужен.

Я медленно, очень медленно выдохнул.

Но тут из коридора донесся веселый, наглый голос:

— Если нужна помощь, док, то я готов!

На кухню ввалился Лысый — один из тех бойцов, которые пытались качать права у моей кровати. Думали я не слышал, а я все сука слышал и собирался с этим разобраться, как только на ногах стоять самостоятельно смогу.

Он скалился, сально поглядывая на голые ноги Валерии.

Я не думал. Не анализировал.

Развернулся.

Здоровая рука метнулась к плечу Малыша, выхватила из его наплечной кобуры тяжелый «Глок», и не целясь, вскинул ствол.

Оглушительный грохот выстрела разорвал утреннюю тишину кухни.

Лысый взвыл, схватившись за простреленное бедро, и рухнул на пол, корчась от боли. Кровь мгновенно начала растекаться по дорогому паркету.

— Еще хоть слово, — я буквально рычал — И я тебя закопаю. Живьем.

На кухне повисла мертвая тишина, нарушаемая только стонами раненого. Малыш стоял, боясь пошевелиться.

Я медленно повернул голову к Валерии.

Бросил пистолет на стол рядом с ней.

— Шуруп купит всё, что тебе нужно. Напишешь ему список.

Затем я перевел потемневший от ярости взгляд на побледневшего Малыша и на остальных парней, которые, услышав выстрел, уже успели сбежаться в коридор и застыли в дверях гостиной.

— Слушай меня внимательно, Толя, и передай абсолютно каждому ублюдку в моей бригаде. Чтобы с этой секунды никто в этом доме даже не дышал в ее сторону. Чтобы не смотрел на нее и даже не думал о ней. Если я замечу чей-то лишний взгляд на Валерии Викторовне — я лично выковыряю этому герою глаза и заставлю их сожрать. Я ясно выражаюсь?

Парни в коридоре синхронно, как болванчики, закивали.

— Так точно, командир. Понял.

— Я смотрю, ты мне работы прибавляешь и прибавляешь, — недовольно цокнула языком Валерия. — Совсем отпускать не хочешь?

Она грациозно спрыгнула с мраморной столешницы, одернула мою огромную футболку и, вместо того чтобы испугаться, возмущенно всплеснула руками.

— И вообще, что за средневековье, Сапёр?! — выдала она, уверенно вышагивая босыми ногами мимо раненого. — Мне, может, нравится, когда на меня смотрят! Женщине нужно внимание! Для кого я тут, по-твоему, красивыми ножками щеголяю? Я, может, специально...

Она не договорила.

Я шагнул ей наперерез. Моя рука перехватила ее за запястье. Не так, как вчера в душевой — не с агрессией, не пытаясь сломать или подавить. Крепко, жестко, но без желания причинить боль.

Развернул ее к себе. Заставил остановиться и посмотреть мне в глаза.

— Никто в моем доме тебя не тронет, Лера, — произнес предельно серьезно, понизив голос так, чтобы это слышала только она. — И пока ты рядом со мной... тебя вообще больше никто в этом гребаном мире не тронет.

Она замерла.

В ее дерзком, привычно насмешливом взгляде на долю секунды мелькнула чистая, ничем не прикрытая растерянность. Я опустил взгляд ниже и увидел то, что она так отчаянно пыталась скрыть. Ее тонкие пальцы мелко, бесконтрольно дрожали.

Она судорожно сглотнула, отчаянно пытаясь вернуть на лицо маску циничной стервы.

— Мелодрам пересмотрел?

Я не стал отвечать на провокацию. Лишь опустил глаза на ее трясущиеся руки и коротко кивнул на них.

— Зашить сможешь? — спросил ровно, указывая подбородком на скулящего в луже крови Лысого.

Валерия резко сжала руки в кулаки, чтобы унять дрожь. Вздернула подбородок, возвращая себе привычный холодный профессионализм.

— Да, но шрам будет уродливый.

— Подходит.

Меня никто не посвящает в работу бандитов.

И, сказать по правде, я за это безмерно благодарна.

Меньше знаешь — крепче спишь, дольше живешь и реже общаешься со следователями.

Вот уже неделю я торчу в этом элитном бункере среди сосен. Дом гудит, как растревоженный улей. Парни Сапёра постоянно снуют туда-сюда, запираются в цокольном этаже, что-то напряженно обсуждают над тактическими картами, чистят оружие с таким нежным выражением лиц, с каким нормальные мужики гладят котят.

Они уезжают глубокой ночью, растворяясь во мраке на своих наглухо тонированных внедорожниках, а под утро возвращаются — уставшие, пропахшие морозом, табаком и адреналином.

Иногда, глядя на них за завтраком, я меланхолично помешиваю кофе и думаю: интересно, скольких человек они за эту неделю положили? Сколько пулевых отверстий проделали в чужих организмах, пока я тут смотрела сериалы по подписке?

Чисто медицинское любопытство, ничего личного.

Просто интересно оценить масштаб производственного травматизма у конкурентов.

Моя нервная система, впрочем, реагировала на эту напряженную атмосферу по-своему. Амигдала, может, и была мертва, но физиологию не обманешь. Фоновый стресс, адреналин от недавних событий и тот факт, что я вскрыла свои самые страшные шрамы перед Сапёром, дали о себе знать.

Мои руки начали дрожать.

Сначала это было легкое, почти незаметное подрагивание кончиков пальцев, к которому я давно привыкла. Но с каждым днем тремор усиливался. Теперь руки тряслись почти постоянно, предательски выдавая то напряжение, которое я так тщательно прятала за ядовитыми шутками. Вчера утром я даже не смогла с первого раза вставить ключ в замок своего саквояжа, и это взбесило меня до зубовного скрежета.

Тремор — это слабость. А слабость в этом доме показывать нельзя.

Но вечером ко мне в комнату постучал Малыш. Он вошел, переминаясь с ноги на ногу, и положил на тумбочку небольшой бумажный пакет из аптеки.

— Это вам, док. Босс велел передать.

Когда я заглянула внутрь, у меня буквально челюсть отпала. Там лежали препараты. Специфические, узконаправленные противосудорожные и бета-блокаторы последнего поколения. Швейцария и Германия. Оригиналы. В России их сейчас достать сложнее, чем обогащенный уран, — они дорогущие, санкционные, и возят их только подпольно, по спецзаказу.

Я вертела в трясущихся руках глянцевые коробочки и не могла поверить своим глазам. Меня это, конечно, не вылечит — эссенциальный тремор не лечится таблетками, это сбой в самих нейронах. Но эти колеса гарантированно заглушат симптомы и вернут мне твердость рук.

Кто-то не просто обратил внимание на мою дрожь. Кто-то заморочился, поднял связи, отвалил кучу денег и привез мне лучшую фарму в мире.

И я точно знала, кто именно.

Обстановка в доме вообще стала… ммм… странной.

Я имею в виду отношение ко мне. Точнее, отношениеегоко мне.

Не ожидала, что та душещипательная история моего прошлого, вываленная прямо в душевой кабине, так сильно изменит поведение дьявола во плоти.

Хрен его знает, почему я вообще окрестила его так в самом начале. Наверное, из-за шрама, пушек и этого ледяного взгляда убийцы.

Но с того самого утра на кухне, когда он прострелил ногу Лысому и заявил, что никто в этом гребаном мире меня больше не тронет, Сапёр словно переключил какой-то тумблер в своей голове.

Он больше не давил. Не нависал. Не угрожал.

Когда наши пути пересекались в коридорах или за обеденным столом, он смотрел на меня так… внимательно. Изучающе.

В его взгляде больше не было той хищной, агрессивной тьмы, которая пугала и бесила меня одновременно. Там появилось что-то тяжелое, тягучее, заставляющее волоски на моих руках вставать дыбом.

А пару дней назад вообще случился нонсенс.

Мы сидели на кухне. Я рассказывала Шурупу очередную байку из своей практики — про мужика, который пришел в приемный покой с лампочкой Ильича во рту и пытался мычать азбукой Морзе, что он просто хотел проверить физический миф.

Сапёр сидел во главе стола, пил чай (кофе ему пока был запрещен из-за давления) и вдруг… улыбнулся.

Не усмехнулся своей фирменной, жутковатой полуулыбкой, от которой хочется перекреститься. А по-настоящему, искренне улыбнулся. Его лицо, вдруг преобразилось, стало открытым, живым, и, черт возьми, до одури красивым. В уголках его черных глаз собрались морщинки, и весь его мрачный, демонический образ дал трещину.

Представляете?

Я тогда так охренела, что буквально потеряла дар речи. У меня слова застряли в горле. Я замолчала на полуслове, уставившись на него, как на восьмое чудо света, и напрочь забыла, чем закончилась история с лампочкой. Сапёр заметил мою реакцию, его улыбка медленно погасла, но теплый, почти дразнящий блеск в глазах остался.

И вот сейчас я сидела в гостиной на огромном кожаном диване, закинув ноги на журнальный столик, и листала ленту новостей в телефоне.

Послышались шаги. Ровные, тяжелые. Сапёр уже почти не хромал — регенерация у их семейки и впрямь была как у мутантов из комиксов.

Он остановился напротив меня. Одет в темные джинсы и черную рубашку, рукава которой были закатаны до локтей, открывая татуировки и мощные предплечья. Выглядел он так, что его можно было прямо сейчас ставить на обложку журнала “GQ: Криминальная элита”.

Я подняла на него глаза, лениво выгнув бровь.

— Как швы? — привычно поинтересовалась, включая режим лечащего врача. — Не тянут?

Он проигнорировал мой вопрос. Окинул взглядом мою безразмерную толстовку (его толстовку, к слову, потому что... ну, а почему и нет?).

— У тебя есть час, чтобы собраться, — спокойно, без приказных интонаций, но и не оставляя места для возражений, произнес он.

— Собраться куда? Мы переезжаем в другой бункер? Или пора зашивать кого-то нового?

Руслан чуть склонил голову набок, засунув руки в карманы джинсов.

— Нет. Малыш отвезет тебя в твою квартиру. Возьмешь нормальную одежду. Платье, туфли, что вы там обычно надеваете.

Я убрала ноги со столика и села ровно, подозрительно прищурившись.

— Зачем мне платье?

Сапёр посмотрел мне прямо в глаза, и в его черных омутах мелькнуло что-то до безумия уверенное и спокойное.

— Затем, что сегодня вечером мы едем в город. В ресторан. И ты ужинаешь со мной.

В гостиной повисла идеальная, звенящая тишина.

Я моргнула. Один раз. Второй. Мой отлаженный, циничный мозг выдал ошибку 404.

— Что?

Сапёр даже не моргнул.

— В ресторан, Лера. Ужинать. Это такое место, где люди едят еду, которую приготовил кто-то другой, сидя за красиво накрытым столом.

Я фыркнула, мгновенно приходя в себя, и откинулась на спинку дивана.

— Я знаю, что такое ресторан, Руслан. У меня ошибка системы возникла на моменте «ты ужинаешь со мной». И, кстати, гонять Малыша к моему дому не придется.

Он чуть нахмурился.

— Перед тем, как твой неандерталец вытащил меня из-под моего массажиста, я успела совершить набег на пару бутиков, — самодовольно улыбнулась. — Ваши бандитские премиальные жгли мне карман. Так что в моей гостевой спальне висит платье, которое стоит как крыло от «Боинга», и лежат красные туфли от Джимми Чу. Идеальные. Можешь не переживать, твой криминальный авторитет в грязь лицом я не ударю.

В глазах Сапёра мелькнула тень удивления, которая тут же сменилась чем-то, подозрительно похожим на предвкушение.

— Отлично. Тогда у тебя сорок пять минут.

Он развернулся и ушел, оставив меня наедине с пульсирующей в голове мыслью: «Какого черта сейчас произошло?»

***

Через час я сидела на заднем сиденье тонированного внедорожника. За рулем, как обычно, был Малыш, а рядом со мной, источая аромат дорогого парфюма, сидел Руслан.

На нем был идеально скроенный темный костюм, который сидел так, словно его шили прямо на нем. Белая рубашка без галстука, расстегнутая на пару верхних пуговиц.

А я… я чувствовала себя так, словно меня вытащили из привычного панциря и выставили на всеобщее обозрение.

Глубокий изумрудный шелк платья струился по фигуре, открывая спину и облегая бедра. Тонкие ремешки красных туфель обвивали щиколотки. Макияж, укладка — я выглядела потрясающе. Я знала это. Но от этого мне не становилось легче.

Когда мы приехали в ресторан — закрытое, пафосное место на верхнем этаже бизнес-центра, куда пускали только «своих», — нас сразу проводили в отдельную VIP-кабинку. Приглушенный свет, джаз на фоне, тяжелые бархатные портьеры и панорамный вид на ночной город.

Официант бесшумно налил нам вина и растворился, как призрак.

И вот мы остались вдвоем.

Я сделала глоток вина, чувствуя, как холодное стекло бокала приятно холодит ладонь.

Но внутри меня всё вибрировало.

Впервые за много-много лет мне было неловко.

Я, Белякова Валерия Викторовна, женщина, которая шутила под дулами автоматов, которая ковырялась в чужих кишках и спала в ординаторской на трех стульях, сейчас сидела и не знала, куда деть глаза.

Мой цинизм, моя броня, мой сарказм — всё это работало в экстремальных условиях. В крови, в грязи, в опасности я была королевой. Я знала правила игры.

Но здесь, в этой тишине, в этом шелке, напротив мужчины, который смотрел на меня так, будто видел насквозь… здесь мои алгоритмы давали сбой.

Сапёр ничего не говорил.

Он просто сидел, откинувшись на спинку кресла, крутил за ножку бокал с водой (алкоголь ему из-за таблеток был нельзя) и смотрел на меня.

Его взгляд был тяжелым, темным, обволакивающим. Он скользил по моим ключицам, по линии шеи, спускался к разрезу платья и возвращался к лицу. Он не раздевал меня глазами — это было бы слишком пошло и просто. Он меняизучал.

Он чего-то ждал.

— Слушай, — я не выдержала первой, поставив бокал на стол с чуть большей силой, чем требовалось. — Если ты пытаешься взглядом прожечь во мне дыру, то у тебя почти получилось. Что не так? Платье слишком зеленое? Туфли слишком красные?

Руслан чуть склонил голову набок. Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Всё так, — его низкий, бархатный голос в тишине кабинки прозвучал почти интимно. — Ты выглядишь… невероятно.

Моя амигдала, мертвая и глухая ко всему, вдруг лениво приоткрыла один глаз. По позвоночнику пробежала колючая волна.

— Спасибо, — нервно поправила салфетку на коленях. — Я старалась. Криминальные деньги нужно тратить красиво. Но ты продолжаешь на меня пялиться так, будто я экспонат в Кунсткамере. Чего ты хочешь, Сапёр?

Он поставил свой стакан. Наклонился вперед, опираясь локтями о стол. Расстояние между нами сократилось.

— Ни чего. Просто ужин Лера.

В горле внезапно пересохло.

— Просто. Ужин. А... зачем?

— Зачем люди ужинают? Странный вопрос тебе не кажется?

— Вопрос нормальный. Странно что я вообще с тобой ужинаю. Что происходит?

— Вопрос нормальный. Странно что я вообще с тобой ужинаю. Что происходит?

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня разворачивается настоящая физиологическая катастрофа. Мои ладони стали влажными, по спине пробежал предательский озноб, а внизу живота… внизу живота начал завязываться тяжелый, пульсирующий узел.

Я хирург с мертвой нервной системой, сидела в дорогом ресторане и не понимала, что творится с моим собственным телом.

Почему от его тяжелого взгляда у меня сбивается дыхание?

Почему этот бархатный баритон вызывает неконтролируемую вазодилатацию — расширение кровеносных сосудов, приводящее к тому, что мои щеки сейчас наверняка пылают, как у школьницы?

— Я просто хочу побыть с тобой, Лера, — ровно ответил Руслан, не сводя с меня глаз. — Хочу узнать тебя. Вне операционной, вне крови и криков моих людей.

Я нервно усмехнулась, схватившись за бокал, как за спасательный круг.

— Узнать меня? Сапёр, ты бандит. Я хирург-нелегал. Мы не в Тиндере познакомились. К чему эти ухаживания? Пытаешься поиграть в хорошего парня?

— Я не хороший парень. Я чудовище, Лера. Я убиваю людей, забираю их бизнес и ломаю судьбы. Я никогда не строил из себя святого и не собираюсь. Но это не значит, что я не могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь.

Я выгнула бровь, окончательно сбитая с толку.

— И чего же я заслуживаю, по мнению чудовища?

Руслан подался еще ближе.

— Спокойную жизнь. Жизнь без страха. Без Эдиков, без работы на износ, без оглядки на прошлое. Я хочу дать тебе безопасность.

Я рассмеялась. Искренне, громко, запрокинув голову.

— Спокойную жизнь? Ты серьезно сейчас? Руслан, ты криминальный авторитет! Ты живешь под прицелом! Тебя недавно изрешетили пулями, а твои парни спят с автоматами под подушкой! И поэтому ты собираешься втянуть меня в свой мир, где каждый шаг — это опасность, чтобы дать мнепокой?

Он дождался, пока я закончу смеяться. Его лицо оставалось абсолютно невозмутимым.

— А разве ты не была втянута в этот мир задолго до того, как встретила меня? Разве это не ты штопала Демида в грязном подвале автосервиса? Не ты моталась по ночным вызовам к бандитам, рискуя получить пулю как нежелательный свидетель? Ты уже давно в этом по уши, Валерия.

Я открыла рот, чтобы возразить, но… осеклась.

— Справедливо, — признала, откидываясь на спинку стула и сдаваясь. — Туше, Сапёр. 1:0 в твою пользу.

Мы замолчали. Официант принес горячее, бесшумно расставил тарелки и снова исчез. Но аппетита у меня не было. Я ковырялась вилкой в нежнейшем филе дорадо, чувствуя на себе его изучающий взгляд.

— Можно задать тебе вопрос? — вдруг спросил Руслан.

— Смотря какой. Если про мои политические взгляды, то я пас.

— Ты рассказывала, что просила тех... «людей» убить тебя, — он произнес это осторожно, словно ступал по минному полю. — Зачем?

Я замерла с вилкой в руке.

— Если ты так сильно хотела умереть, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза, — если тебе было так невыносимо… почему ты просто не наложила на себя руки? Дело с концом. Никаких мучений. Зачем просить других?

Я ахнула.

Вилка со звоном выпала из моих пальцев и ударилась о фарфоровую тарелку. Я посмотрела на него с абсолютно искренним ужасом.

— Ты с ума сошел? — вырвалось у меня. — Это же грех! Самоубийство — это самый страшный грех, Руслан!

Сапёр замер. Его брови поползли вверх. На губах появилась кривая, недоверчивая усмешка.

— Ты веришь в Бога? — он произнес это так, словно я только что заявила, что верю в единорогов. — После всего, что с тобой сделали в том борделе? После того, как убили твою семью? Ты серьезно веришь в Бога?

Моя спина выпрямилась, превратившись в стальную струну.

— Конечно верю, а как иначе? Руслан, посмотри на меня. Я пережила то, после чего люди либо вскрывают вены, либо сходят с ума и пускают слюни в психушке. А я сижу здесь, в дорогом платье, с красным дипломом хирурга, и спасаю жизни. То, что я выжила, то, что я сохранила рассудок — разве это не самое прямое доказательство того, что Бог был со мной?

Руслан нахмурился, сцепив руки в замок.

— Странный у тебя Бог, Лера. Если Он был с тобой, почему Он вообще возложил на тебя всё это? Почему допустил этот ад?

Я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается странное, спокойное тепло.

— Не Бог меня похитил, Руслан. И не Бог насиловал меня. Это сделали люди. Такие же чудовища, как те, с которыми ты воюешь каждый день. Люди обладают свободой воли, и они выбирают творить зло. Богу не подвластны их грязные желания. Но Он дал мне нечто другое.

Я посмотрела на свои руки.

— Он дал мне силы. Силы пережить это. Силы не сломаться окончательно. Силы стать врачом, чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощной.

В кабинке повисла тяжелая, густая тишина. Сапёр смотрел на меня так, словно видел впервые. Его взгляд сканировал мое лицо, впитывая каждое слово, каждую эмоцию.

Затем он медленно протянул руку через стол. Его большие, теплые пальцы едва ощутимо коснулись моего левого плеча, где бретелька платья не скрывала небольшой, старый, белый шрам в форме полумесяца.

— А это откуда? — тихо спросил он, поглаживая рубцовую ткань. От его прикосновения по моему телу прошел настоящий электрический разряд.

— Отверткой ткнули, — меланхолично отозвалась, стараясь, чтобы голос не дрожал от той лавины ощущений, которую вызывали его пальцы. — Клиенту не понравилось, что я слишком громко кричала.

Руслан резко убрал руку, словно обжегся, и стиснул челюсти. В его глазах снова мелькнула та самая тьма, готовая убивать.

Остаток ужина прошел на удивление легко.

Мы больше не говорили о прошлом. Он спрашивал о медицине, я травила байки из ординаторской, он рассказывал (без лишних деталей) о том, как работал в Африке по контракту. Я обнаружила, что с ним интересно. Он был умным, жестким, прагматичным и обладал потрясающим, черным чувством юмора.

Но чем больше мы говорили, чем больше он на меня смотрел, тем сильнее я чувствовала, как паника охватывает мое тело.

Я возбуждалась.

Это было дико, неправильно, невозможно. Я не испытывала сексуального влечения к мужчинам уже много лет. Секс с Эдиком был механическим процессом, долгом, во время которого я обычно составляла в уме список продуктов.

А здесь… я сидела напротив изрешеченного пулями бандита, который просто со мной разговаривал, и чувствовала, как низ живота сводит от тягучего, горячего желания.

Эта близость, эта его попытка залезть мне в душу, его откровенное желание защитить меня — всё это рушило мои железобетонные стены.

— Знаешь, что сейчас происходит с медицинской точки зрения? — я покрутила в руках бокал, глядя на него с откровенной, вызывающей насмешкой. Моя спасительная броня с лязгом вставала на место. — Банальная физиология, Сапёр. Эндокринная система и сбой в нейромедиаторах.

— Просвети меня, докторесса.

— Ты — крупный, агрессивный самец, источающий опасность, — я принялась загибать пальцы. — Мой мозг, долгое время находившийся в состоянии стресса, сейчас переключается с симпатической нервной системы на парасимпатическую. Адреналин падает, и организм решает, что раз угрозы для жизни прямо в эту секунду нет, нужно срочно размножаться, пока мы оба не сдохли в очередной перестрелке.

Я подалась вперед, опираясь локтями о стол так, чтобы вырез платья стал еще более провокационным, и понизила голос до хриплого шепота:

— Это не романтика, Руслан. Не «узнавание души». Я просто тупо тебя хочу. Банальная, животная течка, спровоцированная твоими феромонами и моей сломанной психикой. Так что давай без этих соплей про безопасность и спокойную жизнь. Хочешь снять напряжение? Поехали домой. Я тебе даже швы не сильно растревожу.

Я ждала, что он разозлится. Что рявкнет, стукнет кулаком по столу, возмутится тем, как грубо и грязно я обесценила его попытку сблизиться. Эдик бы уже читал мне лекцию о моральном облике женщины.

Но Сапёр не был Эдиком.

Он смотрел на меня долгих десять секунд. В тишине кабинки было слышно лишь приглушенный джаз. А потом он медленно, плавно поднялся из-за стола. Бросил на стол несколько крупных купюр, даже не заглядывая в счет.

— Закончила прятаться за своими диагнозами? — ровно, без малейшей тени раздражения спросил он.

Я осеклась.

— Едем, Лера.

Он подал мне руку. И мне не оставалось ничего другого, кроме как вложить свои пальцы в его широкую, горячую ладонь.

В машине мы не сказали друг другу ни слова. Малыш вел внедорожник по ночному городу плавно, как лодку по озеру, чувствуя повисшее в салоне напряжение. Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и смотрела в окно.

Мой план по саботажу провалился.

Я пыталась оттолкнуть его своей вульгарностью, но этот танк просто переехал мою провокацию, даже не заметив ее.

Когда мы вернулись в особняк, дом уже спал. Только Шуруп дежурил внизу. Увидев нас, он молча кивнул и растворился в темноте коридора.

Мы поднялись на второй этаж. Я остановилась у дверей своей гостевой спальни, не понимая, что делать дальше.

— Спокойной ночи? — неуверенно произнесла, чувствуя себя полной идиоткой.

Руслан остановился в шаге от меня. Он расслабил узел галстука, который, видимо, надел только ради меня, и стянул его с шеи. Медленно намотал темную шелковую ткань на кулак.

Я затаила дыхание, напрягшись всем телом.

Чего я ждала? Что он сейчас шагнет вперед? Прижмет меня к деревянной двери? Докажет мне, что моя ядовитая теория про «физиологию и течку» была верна, и просто возьмет то, что я так отчаянно и грубо ему предлагала в ресторане?

Но он не сдвинулся с места.

Он молчал.

Казалось, о чем-то напряженно думал, решая какую-то внутреннюю, сложную задачу. Его тяжелый, темный взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моему лицу. Затем спустился ниже — к открытым ключицам, прошелся по изумрудному шелку, облегающему грудь и бедра...

И так же неторопливо, сканируя каждую деталь, его взгляд поднялся обратно, встретившись с моими глазами.

В этом осмотре не было ни капли той животной, липкой похоти, на которую я так рассчитывала. В нем не было желания раздеть меня или унизить. В нем было лишь абсолютное, пугающее понимание. Он смотрел на меня не как на женщину в дорогом платье, а как на напуганного ежа, который выставил иголки и шипит, чтобы скрыть свою уязвимость.

— Иди спать, Лера.

И всё.

Он просто развернулся и, всё еще немного прихрамывая на раненую ногу, тяжело зашагал по полутемному коридору в сторону своей спальни.

Я осталась стоять у закрытой двери, глядя ему в спину.

Система выдала критическую ошибку.

Я медленно выдохнула, чувствуя странную пустоту. И, чего уж греха таить, предательский, крошечный укол разочарования где-то под ребрами.

— Ну и ладно, — пробормотала себе под нос.

Я коротко хмыкнула, передернула плечами, словно сбрасывая с себя остатки напряжения, нажала на ручку двери и шагнула в свою спальню.

Утро началось с того, что моя отлаженная, циничная картина мира окончательно дала трещину и осыпалась на пол кухни веселыми осколками.

Я сидела за кухонным островом, методично уничтожая восхитительный омлет с сыром, который приготовил Малыш.

Ночь прошла паршиво.

Я ворочалась, прокручивая в голове наш ресторанный диалог и то, как Сапёр мастерски разбил мою защитную провокацию, просто пожелав мне спокойной ночи. Мой мозг, лишенный привычных алгоритмов защиты, дымился.

Поэтому, когда рядом материализовался Руслан, я даже не вздрогнула, решив держать глухую оборону сытым равнодушием.

На нем были простые черные джинсы и футболка. Он двигался уже гораздо увереннее, хотя я, как врач, всё равно замечала легкую, скрытую скованность в его левом плече и ноге. Прошло чуть больше недели с тех пор, как я выковыривала из него пули, и, по всем законам медицины, он должен был лежать в кровати и пить кисель через трубочку.

— У тебя тридцать минут, — прозвучал его низкий голос. Он встал рядом, опираясь здоровой рукой о мраморную столешницу.

Я меланхолично откусила кусок тоста, даже не повернув головы.

— Пули я вытаскиваю лучше на сытый желудок, и зашиваю тоже, — с набитым ртом сообщила я, разглядывая свой омлет. — Так что твоим недобитым конкурентам или парням придется подождать, пока я поем.

Руслан нахмурился.

— Не работать.

Я замерла с вилкой на полпути ко рту. Повернулась к нему, прищурившись.

— А куда?

— В Сочи.

Я уставилась на него, искренне полагая, что у меня начались слуховые галлюцинации на фоне стресса.

— Куда?!

— Я что, невнятно говорю?

— Зачем?

— Зачем люди едут в Сочи? — он скрестил руки на груди, выжидательно глядя на меня сверху вниз.

Я моргнула. Моя медицинская логика отчаянно пыталась найти в этом диалоге хоть каплю здравого смысла.

— Люди — отдыхать, а бандиты?

— А бандиты не люди? — парировал он с таким железобетонным спокойствием, что мне захотелось удариться головой о стол.

— Ты сейчас серьезно?

— Не понимаю вопроса.

— Ты не понимаешь вопроса?! — я развернулась к нему всем корпусом, всплеснув руками. — Руслан, тебя чуть больше недели назад превратили в дуршлаг! У тебя три огнестрельных ранения! Твои ткани только-только начали процесс грануляции, сосуды еще хрупкие, а ты собрался лететь на самолете?! Перепады давления на высоте, перегрузки — ты хоть понимаешь, что у тебя швы могут разойтись прямо в воздухе, и мы будем заливать салон первого класса твоей первой отрицательной?!

Он выслушал мою пламенную медицинскую тираду, даже не моргнув.

— Мы не летим коммерческим рейсом, Лера. У меня частный борт. Пилоты проинструктированы, высота и давление в салоне будут скорректированы. На борту есть всё необходимое, включая тебя.

— Ах, включая меня! — возмущенно задохнулась. — То есть я должна лететь в Сочи с мафиози-недобитком, в качестве личного реаниматолога, чтобы он мог там… что? Подышать морским воздухом?!

— Чтобы мы могли там отдохнуть, — с нажимом произнес он. — Оба. Тебе тоже нужен перерыв. Свежий воздух, море, нормальный сон.

Я уставилась на него.

Этот человек был абсолютно, тотально, клинически ненормален. В его мире логика работала по каким-то своим, извращенным законам. Убрать конкурентов? Легко. Похитить врача? Пожалуйста. Полететь с тремя свежими дырками в теле на курорт, просто потому что он решил, что нам нужен отдых? Естественно.

— Двадцать восемь минут, Валерия, — он посмотрел на часы на своем запястье. — Малыш уже собирает твои вещи из квартиры. Можешь лететь в своих спортивных штанах, если не хочешь переодеваться. Но ровно в десять мы выезжаем в аэропорт.

— А если я откажусь? — скрестив руки на груди, с вызовом спросила я. — Если скажу, что ни в какие Сочи с тобой не поеду? Снова ствол достанешь?

Руслан чуть наклонился ко мне. В его черных глазах мелькнуло что-то теплое, почти насмешливое.

— Не достану. Я просто перекину тебя через плечо и занесу в самолет. Больно будет мне, а стыдно — тебе. Выбирай.

Я открыла рот. Закрыла. Поняла, что не шутит. С его упертостью он действительно потащит меня на себе, рискуя порвать все внутренние швы, лишь бы доказать свою правоту.

— Ненавижу тебя, — прошипела, спрыгивая с барного стула. — Ненавижу тебя, твою самодеянность и твои идиотские идеи.

— Двадцать шесть минут.

— Иду я, иду!

***

Я сидела в глубоком кожаном кресле частного бизнес-джета, скрестив руки на груди, и с мрачным удовлетворением наблюдала за тем, как физиология одерживает безоговорочную победу над бандитскими понтами.

На высоте десяти тысяч метров давление в салоне, несмотря на все хваленые системы жизнеобеспечения, всё равно отличалось от земного. И израненное тело Сапёра реагировало на это именно так, как я и предсказывала.

Руслан сидел в кресле напротив меня. Он был бледен до синевы. На его лбу, у линии роста темных волос, выступила испарина. Он откинул голову на подголовник, прикрыв глаза, и его здоровая рука с такой силой вцепилась в подлокотник, что побелели костяшки. Он не стонал и не жаловался, но я видела, как тяжело и прерывисто он дышит, стараясь не тревожить простреленный бок.

— Ну что, курортник? — я подалась вперед, профессиональным движением перехватывая его запястье и нащупывая пульс. — Как тебе полет?

Частота сердечных сокращений зашкаливала за сотню. Тахикардия налицо.

Сапёр медленно приоткрыл один глаз.

— Терпимо, — прохрипел он, хотя было видно, что каждое слово дается ему с трудом.

— «Терпимо» у него, — я закатила глаза, отпуская его руку и открывая свой саквояж. — У тебя сейчас внутричерепное давление скачет, а ткани вокруг швов отекают из-за перепада высоты. Еще пара таких виражей, и я буду колоть тебе дексаметазон прямо через эти твои модные джинсы.

Я набрала в шприц спазмолитик и мощное обезболивающее.

— Рукав закатай.

Он не стал спорить. Послушно, хоть и с гримасой боли, потянул вверх рукав черной толстовки. Я обработала сгиб локтя спиртовой салфеткой и ввела препарат.

— Через десять минут отпустит. Постарайся поспать.

Кроме нас двоих, в салоне джета находилась еще целая компания.

В хвостовой части, на разложенном в полноценную кровать диване, дрых Денис.

Малыш сидел неподалеку и с аппетитом уничтожал содержимое мини-бара, хрустя какими-то орешками. Шуруп же, напротив, был напряжен как струна. Он не спал и не ел. Он сидел у иллюминатора и буравил взглядом облака, словно оттуда в любой момент мог вынырнуть вражеский истребитель.

Помимо нашей привычной компании, на борт поднялись еще четверо. Это были новые лица. Молчаливые, коротко стриженные парни с пустыми, холодными глазами профессиональных волкодавов. Они вообще не разговаривали между собой. Просто сидели в креслах, контролируя периметр даже здесь, на высоте птичьего полета.

Обезболивающее сделало свое дело. Руслан наконец-то расслабил хватку на подлокотнике, его дыхание выровнялось, и он провалился в тяжелый, медикаментозный сон.

Я откинулась в кресле и стала смотреть в иллюминатор.

Мы летели в Сочи.

Смешно сказать, но я дожив до тридцати четырех лет, ни разу в жизни не видела моря. Никакого. Сначала был тот ад, о котором я рассказала Руслану, потом — возвращение, попытки собрать психику по кускам, медицинский университет с его бессонными ночами, ординатура, дежурства, ипотека, Эдик… Моя жизнь всегда была ограничена маршрутом «дом — больница — дом». Отпуск я проводила либо на диване с сериалами, либо на подпольных вызовах, штопая Демида и его ребят.

Море всегда казалось мне чем-то из параллельной реальности. Картинкой, где загорелые девушки пьют коктейли на фоне пальм.

И вот теперь я летела к морю. В компании мафиози, его подстреленного брата и отряда головорезов. Идеальный туристический тур, пять звезд, всё включено.

***

Когда шасси джета коснулись бетонки аэропорта Адлер, Руслан открыл глаза. Он всё еще выглядел паршиво, но спазмы отпустили, и он смог самостоятельно, хоть и прихрамывая, подняться с кресла.

Пилот объявил об успешной посадке. Дверь открылась, и в салон ворвался воздух.

Я сделала глубокий вдох и на секунду замерла.

Воздух был… другим. В нем не было привычной для нашего города морозной, сухой колкости и запаха выхлопных газов. Он был влажным, тяжелым, пахнущим солью, мокрым асфальтом и йодом.

Я вышла на трап следом за Сапёром, кутаясь в свое пальто.

Начало зимы в Сочи оказалось совсем не таким, как на картинках туроператоров. Никакого слепящего солнца и отдыхающих в шортах. Небо было затянуто плотными, свинцовыми тучами. Дул пронизывающий, сырой ветер, от которого мгновенно стыли щеки. Температура держалась где-то в районе плюс семи градусов, но из-за влажности холод пробирал до костей куда сильнее, чем наши родные минус пятнадцать.

Я обвела взглядом территорию.

Вдалеке виднелись горы, укутанные туманом, а за ограждением аэропорта торчали пальмы. Они выглядели жалко и как-то неуместно под этим серым, зимним небом, трепеща жесткими листьями на ветру.

Но это было море. Я его еще не видела, но я егочувствовала. И где-то глубоко внутри, под слоями цинизма, шевельнулся маленький, почти забытый восторг.

Однако мое лирическое настроение испарилось в ту же секунду, когда я опустила взгляд к подножию трапа.

Мы не пошли в терминал. Мы вообще не пошли к зданию аэропорта.

Прямо на взлетной полосе нас ждал кортеж. Четыре огромных, наглухо тонированных черных внедорожника. А вокруг них…

Около пятнадцати человек в тактической одежде.

Это были не обычные братки в кожанках.

Это была настоящая, профессиональная военизированная охрана. Из-под распахнутых курток торчали рации, в руках — не скрываемые под одеждой укороченные автоматы. Как только Сапёр появился на трапе, они мгновенно, без единого слова перестроились, беря самолет в глухое кольцо.

Шуруп, спустившийся первым, подошел к старшему из встречающих. Короткий кивок, пара фраз, и Шуруп начал сканировать периметр с таким напряжением, словно мы высадились в Кабуле, а не на курорте Краснодарского края.

— В машину, Лера. — голос Сапёра прозвучал у меня над ухом. В нем не было ни следа недавней слабости. Он снова был собран, опасен и холоден.

Он положил здоровую руку мне на спину, между лопаток, и буквально подтолкнул вниз по ступенькам, закрывая меня своим телом.

Мы сели на заднее сиденье второго внедорожника. Двери захлопнулись с тяжелым, бронированным звуком. Машины сорвались с места одновременно, выстраиваясь в жесткую колонну.

Я сидела в полумраке салона, глядя, как за тонированным стеклом мелькают серые сочинские улицы, мокрые кипарисы и редкие прохожие в куртках.

В машине стояла мертвая тишина.

Малыш за рулем постоянно смотрел по зеркалам. На пассажирском сиденье впереди сидел один из новых бойцов, держа руку на рукоятке оружия. Сапёр рядом со мной непрерывно проверял что-то в телефоне, его профиль был жестким, как гранит.

Мой мозг, привыкший анализировать симптомы, сложил пазл.

Отдых? Свежий морской воздух? Смена обстановки?

Я фыркнула про себя.

Такое количество охраны не пригоняют для того, чтобы начальник мог попить минералочки на набережной. Такие меры безопасности — перекрытие периметра, бронированные тачки, бойцы с автоматическим оружием — нужны только в одном случае.

Я скосила глаза на Руслана. Его челюсти были крепко сжаты, взгляд устремлен вперед.

Мы не приехали сюда отдыхать.

Мы приехали сюда прятаться.

И судя по уровню паранойи вокруг, тот, от кого прятался бессмертный дьявол со шрамом на лице, был куда страшнее самого Сапера.

Сапёр

Боль — это математически точный, абсолютно безжалостный механизм.

Люди почему-то любят ее романтизировать. Пишут о ней стихи, снимают слезливые фильмы, делят на благородную и бессмысленную. Но с точки зрения механики выживания, боль — это просто электрический сигнал, бегущий по нервным волокнам к мозгу, чтобы сообщить: «Хозяин, у нас повреждение обшивки, принимай меры».

Я знаю о боли всё.

Мы с ней старые, заклятые приятели.

Я помню жгучую, ослепительную вспышку, когда самодельное взрывное устройство под Алеппо превратило правую половину моего лица в кровавое месиво. Я помню тупую, пульсирующую тяжесть от пуль, прошивших меня.

Физическая боль понятна.

Она конкретна.

У нее есть эпицентр, ее можно заглушить химией, зашить кетгутом и замотать бинтами.

Но есть другая боль. Фантомная. Душевная.

Она не оставляет кровавых следов и не определяется на рентгене. Она въедается в подкорку, как радиация, медленно отравляя изнутри. И от нее не спасают ни швейцарские таблетки, ни армейский морфин.

Я не киборг и не гребаный терминатор, каким меня считают.

Кем бы я ни притворялся перед своими людьми, под бронежилетом и шрамами я — человек. Паршивый, сломанный, не верящий ни в бога, ни в черта, но всё-таки человек.

И мне бывает больно.

Особенно сейчас, когда каждый раз, закрывая глаза, я вижу перед собой изувеченную двенадцатилетнюю девочку, которую бросили в подвал по приказу моего отца. Девочку, чья жизнь была стерта, переписана и превращена в вечную борьбу.

Эта мысль разъедала меня заживо.

Я лежал на ротанговом шезлонге на открытой террасе закрытой виллы, укутанный в тяжелый шерстяной плед.

Зимний Сочи встретил нас свинцовым небом и пронзительным, сырым ветром. Внизу, за высоким бетонным забором и полосой голых деревьев, тяжело и глухо шумело серое, неспокойное море. Идеальная погода. Она полностью соответствовала тому, что творилось у меня внутри.

Охрана рассредоточилась по периметру виллы. Муха не пролетит. Мой брат и мой личный хирург находились внутри дома, в тепле и безопасности. А я лежал на холоде, курил и ждал.

Сзади, со стороны стеклянных дверей, ведущих в дом, послышались шаги. Не тяжелая поступь моих бойцов, а уверенный, чуть щеголеватый стук дорогих туфель.

— Твое гостеприимство, Рус, с годами становится всё более извращенным, — раздался насмешливый, интеллигентный голос.

Я медленно выдохнул дым и скосил глаза.

Егор Скворцов.

Московский адвокат высшего звена, акула юриспруденции и единственный человек в этой жизни, помимо брата, которого я мог назвать своим настоящим другом.

Егор зябко поежился, кутаясь в пальто, которое стоило как средняя квартира в провинции. Идеально уложенные волосы растрепал морской ветер. Он подошел к шезлонгу, брезгливо смахнул невидимую пыль с соседнего плетеного кресла и сел, закинув ногу на ногу.

— Мог бы и внутри подождать, — затушил сигарету в пепельнице.

— Внутри у тебя какие-то хмурые лбы с автоматами, пахнет медикаментами и паранойей, — Егор достал из внутреннего кармана пальто сигарету и прикурил. — Серьезно, Руслан, я понимаю, что у тебя там локальная войнушка с Градовым, но зачем столько охраны? Ты здесь ядерную боеголовку прячешь?

— Хуже. Я прячу здесь свою единственную слабость.

Скворцов удивленно приподнял бровь.

Мы дружили уже семь лет. С того самого дня, когда его, молодого и борзого юриста, попытались посадить на пятнадцать лет за махинации, которых он не совершал.

Конкуренты сфабриковали идеальное дело.

Егор тогда был в шаге от петли в СИЗО. Я вытащил его. Просто нашел нужных свидетелей и очень доходчиво, объяснил им, почему они должны резко забыть всё, что планировали сказать на суде.

С тех пор Егор был моим щитом в легальном мире. Я решал вопросы силой, он — законами, лазейками и многомиллионными исками. Мы были идеальным симбиозом.

— Слабость? У тебя? — Егор хмыкнул, выпуская струйку дыма. — Звучит как начало плохого анекдота. Что с Градовым? Говорят, что он рвет и мечет. Потерять половину людей и сорвать сделку в порту — это удар по его репутации. Он так просто не отстанет.

— Пусть мечет, его люди в городе кончились. Теперь он отрезан от ресурсов. Как только я встану на ноги, вернусь и вырежу его картель под корень. А пока мне нужно, чтобы ты перекрыл ему финансовый кислород.

Егор кивнул, доставая из кожаной папки планшет.

— Уже в процессе. Я наложил арест на счета трех его подставных фирм через налоговую. Инициировал проверку таможни. Он сейчас несет убытки каждый час. Но, Рус… — Скворцов стал серьезным, его адвокатский лоск исчез. — Он знает, что ты ранен. Он знает, что ты сбежал. Он будет землю рыть, чтобы найти тебя здесь.

— Пусть попробует.

— И всё-таки, кого ты прячешь на этой вилле, кроме Дениса? Я видел в коридоре женское пальто. Только не говори мне, что ты завел себе подружку в разгар криминальной войны.

Я тяжело вздохнул.

— Я привез сюда врача, Егор. Дениса вытащили с того света чудом. Меня тоже. Эта женщина… она часть моего контракта. Она должна быть под охраной.

— Врача? — Скворцов усмехнулся. — И ради обычного врача ты устроил тут филиал Пентагона? Рус, я тебя знаю. Ты бы заплатил ей денег, приставил пару бойцов и забыл. А ты потащил ее через полстраны.

Посмотрел на своего друга.

Я доверял ему свою свободу, свои деньги и свою жизнь. Но то, что касалось Валерии… то, что касалось ее прошлого, связанного с моим отцом, — это была тайна, которую я унесу с собой в могилу.

— Она лучший хирург из тех, кого я видел, — сухо отрезал, давая понять, что тема закрыта. — И пока она лечит мою семью, она неприкосновенна.

Егор понятливо кивнул. Он умел читать между строк.

— Понял. Значит, сидим в обороне. Я оформлю эту виллу через десятые руки, чтобы никто не смог пробить владельца. Продукты и медикаменты будем завозить через проверенных людей.

Сзади снова послышались шаги. На этот раз легкие, быстрые. И знакомый, до скрежета зубов саркастичный голос разрезал шум ветра:

— Я не поняла, мы сюда приехали лечиться или воспаление легких зарабатывать?!

Егор удивленно обернулся.

На террасу вышла Валерия.

На ней всё еще была серая толстовка и спортивные штаны, но даже в этом безразмерном мешке она умудрялась выглядеть так, что приковывала к себе взгляд. Волосы растрепаны, щеки красные от возмущения, в руках — электронный градусник и тонометр.

Она подошла к нам, проигнорировала Скворцова так, словно он был предметом интерьера, и нависла надо мной.

— Ты совсем идиот? — поинтересовалась она буднично, стягивая с меня плед. — На улице сырость, ветер ледяной, у тебя иммунитет на нуле! Марш в дом, пока я тебе этот тонометр на шее не затянула!

Егор, чья адвокатская челюсть слегка отвисла от такого нарушения субординации, медленно перевел взгляд с нее на меня.

— Рус… Это и есть твой врач?

Я посмотрел на Леру. На ее сдвинутые брови, на упрямо сжатые губы. На женщину, которая прошла через кромешный ад, но всё равно стояла здесь и орала на меня, потому что заботилась о моих гребаных швах.

И снова, против своей воли, почувствовал, как губы дергаются в улыбке.

— Да, Егор. Познакомься. Это Валерия Викторовна. Мой личный ангел-хранитель. С очень скверным характером.

— Кто это был? — спросила, аккуратно отклеивая пропитавшийся сукровицей пластырь с его бока.

Мы находились в его спальне.

Сапёр полулежал на кровати, откинувшись на подушки, пока я привычно колдовала над его ранами. В комнате пахло йодом, морской сыростью из приоткрытого окна и его тяжелым, древесным парфюмом.

— Адвокат, — коротко отозвался Руслан, глядя куда-то поверх моей головы.

Я не удержалась и громко, искренне фыркнула, бросая грязный пластырь в лоток.

— У бандитов есть адвокаты? Надо же, какой прогресс. А я-то думала, в вашей среде все юридические споры решаются исключительно битой, паяльником и вывозом оппонента в ближайшую лесополосу.

— Одно другому не мешает, Лера. Мы живем в цивилизованном мире. Сначала работают адвокаты, а если они не справляются — тогда уже лес и багажник.

Я покачала головой, щедро поливая свежий шов хлоргексидином.

— От кого мы прячемся? — спросила будничным тоном, вскрывая упаковку со стерильным бинтом.

Его взгляд медленно сфокусировался на моем лице.

— С чего ты взяла, что мы прячемся?

Тяжело вздохнула и закатила глаза.

— Руслан, давай без этого. Вокруг виллы топчется рота спецназа с автоматами наперевес. Мы прилетели сюда на частном борте с такой конспирацией, будто мы беглые колумбийские наркобароны. Только клиническая идиотка не поймет, что ты забился в эту бетонную нору на берегу моря не ради того, чтобы отдохнуть. От кого?

В следующее мгновение мир вокруг смазался.

Его рука взметнулась вверх с пугающей скоростью. Широкая ладонь жестко обхватила мою шею сзади, длинные пальцы зарылись в волосы на затылке.

Он не сделал мне больно, но рывок был такой силы, что я потеряла равновесие и была вынуждена упереться свободными руками по обе стороны от его торса, чтобы не рухнуть на его швы.

Мое лицо оказалось в считанных сантиметрах от его лица. Я видела каждую темную крапинку в его абсолютно черных, звериных глазах.

— Я не прячусь, Лера, — прорычал он. Его голос упал до вибрирующего, густого баса. — Я жду, пока мои люди загонят этих московских ублюдков в угол, перекроют им кислород и финансы. А потом я вернусь и вырву им глотки. Своими собственными руками. Каждому, кто посмел открыть огонь по моей семье.

Он чуть сильнее сжал пальцы на моем затылке, притягивая меня еще ближе, так, что наши дыхания смешались.

— Но пока я этого не сделал, они будут искать мои уязвимые места. А единственное место, где я могу спрятать то, что теперь принадлежит мне, и быть уверенным, что до этого никто не доберется… это здесь.

Я замерла.

Моя хваленая броня, весь мой цинизм и медицинская отстраненность вдруг начали стремительно плавиться.

Он не был героем.

Он был чудовищем.

Безжалостным, кровавым ублюдком, который прямо сейчас, глядя мне в глаза, совершенно буднично обещал вырвать кому-то глотки. Он жил вне закона, вне морали, вне человеческих правил.

И именно это… именно эта его темная, разрушительная сила, направленная сейчас на то, чтобы защититьменя, вызывала во мне абсолютный, неконтролируемый трепет.

Мне это нравилось.

Боже, как же мне это нравилось.

Мое поломанное подсознание, которое семнадцать лет назад усвоило, что правят только монстры, сейчас с каким-то больным, извращенным восторгом тянулось к самому главному монстру в этой пищевой цепи.

Мои губы приоткрылись. Дыхание сбилось. Я опустила взгляд на его рот, чувствуя, как внутри всё сводит от острого, горячего желания.

Я подалась вперед, поддаваясь этой темной гравитации, готовая поцеловать его, готовая переступить черту и сдаться этой тяге.

Но как только я попыталась коснуться его губ, его рука скользнула с моего затылка на плечо.

Он жестко уперся ладонью в мою ключицу и оттолкнул меня назад. Не грубо, но с такой непреклонной силой, что я отшатнулась и едва не упала обратно на стул.

Непонимающе, почти обиженно моргнула, глядя на него.

Лицо Сапёра оставалось непроницаемой, гранитной маской. В его глазах больше не было ни собственнического голода, ни искр. Только абсолютный, ледяной контроль человека, который всегда расставляет приоритеты.

— Иди. Мне нужно работать.

Я осталась сидеть на стуле, чувствуя себя так, словно меня с размаху окатили ледяной водой. Внутри всё горело от неудовлетворенного желания и острой, жалящей обиды.

Этот чертов сапер только что разминировал меня, заставил открыться, а потом просто отложил в сторону, потому что у него, видите ли, «работа».

— Как скажете, Ваше Криминальное Величество, — процедила я, рывком застегивая саквояж. — Только не забудьте, что от долгого сидения за экраном может развиться геморрой.

Развернулась на пятках и вышла из спальни, громко хлопнув дверью.

***

Я мерила шагами свою роскошную гостевую спальню, отмеряя ровно десять шагов от панорамного окна до двери и обратно. Ворс дорогущего ковра мягко пружинил под босыми ногами, но меня это бесило только сильнее.

— Придурок, — прошипела, резко разворачиваясь на пятках у двери и вышагивая обратно к окну. — Самовлюбленный, контуженный, железобетонный бабуин с манией величия!

«Иди, мне нужно работать».

Работать ему, блять, нужно!

Я схватила с кровати декоративную шелковую подушку и с максимальным остервенением швырнула ее в стену. Она мягко, почти беззвучно шлепнулась и сползла на пол.

. Даже разрушить в этой золотой клетке нечего, чтобы спустить пар!

Я зарылась пальцами в волосы — как раз туда, где еще десять минут назад была его широкая, горячая ладонь, — и глухо зарычала.

Нет, ну каков наглец! Сначала он включает режим первобытного альфа-самца. Прижимает меня к себе. Смотрит этими своими черными, гипнотическими дырами вместо глаз. Бархатным баритоном обещает вырвать глотки врагам и спрятать меня за своей широкой спиной. Заставляет мою давно сдохшую, закопанную и забетонированную женскую физиологию искрить, как замкнувшую проводку!

Я, можно сказать, впервые за семнадцать гребаных лет была готова добровольно, в здравом уме и твердой памяти поцеловать мужчину! Я сама к нему потянулась! Я отключила все свои защитные алгоритмы!

И что делает этот терминатор недоделанный?

Он упирается мне в ключицу и говорит: «Иди».

— Евнух с пистолетом, — злобно выплюнула, снова начиная мерить комнату шагами. — Психопат с биполярочкой! У него, видимо, от кровопотери не только давление скачет, но и нейронные связи в мозгу коротят! То «никто в этом мире тебя не тронет», то «отойди, женщина, ты загораживаешь мне планшет»!

Я остановилась перед большим зеркалом и посмотрела на себя.

Грудь тяжело вздымается под безразмерной серой толстовкой. Щеки пылают. Глаза горят какой-то абсолютно нездоровой, лихорадочной злостью. И самое паршивое — внизу живота всё еще тянуло тяжелым, тугим узлом неудовлетворенного желания.

Меня накрыло. Жестко и бескомпромиссно. Мой организм, получивший мощнейшую дозу феромонов и адреналина, теперь бунтовал, требуя логического завершения химической реакции.

— Соберись, Белякова, — жестко приказала я своему отражению, упираясь руками в край туалетного столика. — Это просто гормональный сбой. Стокгольмский синдром, помноженный на стресс. Он бандит. Он убийца. У него три свежих шва, которые разойдутся, если он попытается заняться сексом. Тебе просто нужен контрастный душ и двойная доза бета-блокаторов.

Я отвернулась от зеркала и упала на кровать, раскинув руки в стороны.

Обидно было до зубовного скрежета.

Не потому, что мне отказали в сексе — боже, я жила без него годами и прекрасно себя чувствовала. А потому, что он видел, как я сломалась. Он видел, как я поддалась. Он вскрыл мою броню, посмотрел, что там внутри, и просто закрыл дверцу обратно.

— Ну всё, Сапёр, — пробормотала в потолок, чувствуя, как злость медленно кристаллизуется в привычный, спасительный цинизм. — Ты сам напросился. Хочешь профессиональных отношений? Будут тебе профессиональные отношения. Я тебя так залечу, что ты у меня взвоешь. Я тебе клизмы пропишу для профилактики спаечного процесса. И диету номер ноль. Будешь у меня неделю одну воду через марлечку пить.

Два месяца спустя...

Знаете, что я вам скажу? Жизнь — это очень странная, непредсказуемая штука с абсолютно извращенным чувством юмора.

Прошло два месяца. Два долгих, странных, сюрреалистичных месяца с тех пор, как мы приземлились в Сочи.

Сейчас здесь начиналась весна. Настоящая, буйная, южная весна. Весь город утопал в желтом безумии цветущей мимозы — ее пушистые ветки свисали из-за каждого забора, наполняя воздух сладковатым, пыльцовым ароматом. В саду нашей (точнее, его) виллы начала распускаться магнолия Суланжа, выстреливая в серое небо огромными, нежно-розовыми бокалами цветов.

Я сидела на берегу моря, прямо на крупной, холодной гальке, подтянув колени к подбородку. На мне была объемная серая толстовка (естественно, позаимствованная из шкафа Сапёра), капюшон накинут на голову. С моря дул прохладный, пронизывающий бриз, швыряя на берег пенистые, тяжелые волны.

Я смотрела на эту бесконечную, серо-стальную массу воды и думала о том, как всё обернулось.

А обернулось всё… замечательно. Вот правда. Мне было до одури, до неприличия легко.

За эти два месяца моя жизнь превратилась в какой-то пятизвездочный санаторий с усиленной охраной. Мой эссенциальный тремор практически сошел на нет благодаря швейцарским таблеткам. Никаких Эдиков, никаких талонов, никаких бабок с радикулитом.

Парни Сапёра сдували с меня пылинки. Малыш готовил мне завтраки, Шуруп возил по магазинам, остальные бойцы смотрели на меня с таким благоговением, словно я была не доктором, а божеством, спустившимся с Олимпа.

Со мной обращались как с принцессой мафии.

Всё было идеально.

Если бы не одно огромное, шрамированное, невыносимое «НО».

За спиной хрустнула галька. Ровные, тяжелые шаги. Я даже не обернулась, прекрасно зная, кто именно нарушил мое уединение. Он сел рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы я почувствовала его запах .

— Холодно же. Замерзнешь.

Я промолчала. Демонстративно отвернула голову в другую сторону, уставившись на пролетающую над волнами чайку.

— Ты опять злишься, что ли? — в его голосе проскользнула легкая, едва уловимая насмешка.

Я медленно повернула голову, подняла на него глаза и посмотрела так, что нормальный человек должен был вспыхнуть и осыпаться горсткой пепла прямо на эту гальку. Если бы взглядом можно было испепелять, от Сапёра осталась бы только лужица расплавленного металла.

А знаете, почему я злилась? Знаете, почему во мне сейчас клокотала такая ярость, что хотелось орать чаечкой?

Потому что этот хрен меня задолбал!

Два месяца. Два, мать вашу, месяца!

Он смотрит. Постоянно. Тяжело, темно, так, что у меня мурашки по всему телу маршируют и нейроны в мозгу коротят. Но он не трогает. А если и трогает — ну там, за талию придержит, когда из машины выхожу, или прядь волос за ухо заправит, — то не трахает!

Я за эти два месяца превратилась в какую-то сучку без случки.

Мой гормональный фон, спавший летаргическим сном семнадцать лет, проснулся, огляделся и решил наверстать упущенное за одну пятилетку.

У меня либидо пробило потолок и улетело в стратосферу.

Мне физически, до зубовного скрежета хотелось, чтобы он впечатал меня в стену. Мне иногда казалось, что я готова упасть на пол и тереться об этот дорогущий ковер в гостиной, лишь бы снять напряжение. Выть хочется. На стену лезть хочется.

А он?

А он смотрит, хмыкает своей кривой улыбочкой и уходит! «Спокойной ночи, Лера». «Доброе утро, Лера». Джентльмен хренов!

И самое паршивое во всей этой ситуации — я же даже расслабиться ни с кем другим не могу!

Пару недель назад моя женская физиология взвыла окончательно. Я надела самое короткое платье, шпильки, выпила для храбрости бокал мартини и заявила Малышу, что еду в клуб. Развеяться.

Толик, конечно, побледнел, кому-то позвонил, но отвез. Встал у барной стойки, скрестив на груди свои стволы-руки. А я пошла на танцпол. Там ко мне тут же подкатил какой-то местный красавчик. Загорелый, улыбчивый, пахнущий дорогим парфюмом. Мы танцевали, началось это стандартное клубное трение, его руки легли мне на талию, я прикрыла глаза, пытаясь представить, что это…

И тут музыка для красавчика закончилась.

Из ниоткуда выросли два амбала Сапёра (и когда только успели приехать?!), молча взяли моего кавалера под локотки и вывели через черный ход. Я выскочила следом как раз вовремя, чтобы услышать глухой, влажный хруст и крик.

Парню сломали обе руки. Просто за то, что он меня трогал.

Супер. Просто отлично. Сняла напряжение, спасибо!

После этого случая до меня начало доходить. Мы с Сапёром вроде как в отношениях. Но я об этом ни сном, ни духом!

На следующий день после клуба я спускалась на кухню за водой и случайно услышала, как Руслан разговаривал с Малышом в коридоре.

— Она поела? — сухо спросил Сапёр.

— Так точно, командир, — отбарабанил Толик.

— Ну и где теперь моя женщина?

Что, блять?!

Я тогда чуть стаканом не подавилась. «Моя женщина»?! Да когда мы вдруг стали парой?! Когда я упустила этот момент подписания брачного контракта? Мы даже не целовались ни разу, а я уже чья-то женщина, из-за которой людям верхние конечности ломают!

Но последней каплей — тем самым триггером, из-за которого я сейчас сидела на холодном пляже и мечтала о его мучительной смерти, — стало сегодняшнее утро.

Я встала пораньше. Малыш умчал в город по каким-то мафиозным делам, поэтому завтрак пришлось готовить самой. Я стояла у плиты в своих любимых кашемировых штанах и топике, жарила блинчики.

Вдруг слышу шаги за спиной. Ровные, тихие. Я уже выучила его походку наизусть. Знаю, что это он идет.

Я даже не успела обернуться, как его огромные, горячие руки обвили меня сзади за талию. Он прижал меня к себе, притягивая мою спину к своей широкой груди. Наклонил голову, зарылся носом в мои волосы на шее, глубоко вдыхая.

А потом я почувствовалаэто.

В мою поясницу уперлось нечто абсолютно, железобетонно твердое. Стояк таких масштабов, что его невозможно было игнорировать даже через два слоя плотной ткани.

Мое сердце ухнуло куда-то в район пяток. Дыхание перехватило.

— Потрясающе пахнешь, докторесса, — хрипло, прямо мне в кожу прошептал он, и от вибрации его голоса по моему позвоночнику ударило 220 вольт.

Клянусь всеми медицинскими справочниками, мне показалось, что я кончила прямо там, стоя с лопаткой для блинчиков в руке. У меня колени подогнулись, я инстинктивно подалась назад, вжимаясь в его эту каменную твердость, ожидая, что сейчас он развернет меня, посадит на этот чертов мраморный стол и…

А он?

Он отстранился. Плавно убрал руки с моей талии. Взял с барной стойки свою чашку с черным кофе.

И ушел.

Просто взял, развернулся и ушел к себе в кабинет! Ушел, сука! Оставил меня стоять у плиты с пылающим лицом, пульсирующим низом живота и подгорающими блинчиками!

И вот теперь… теперь этот садист сидит рядом со мной на галечном пляже, смотрит своими невозможными, черными глазами и невинно так спрашивает, не обиделась ли я.

— Злюсь ли я? — медленно, зловеще улыбнулась, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Сапёр, да я тебе глаза сейчас выцарапаю, козлина ты контуженная.

— За что? — абсолютно искренне, с нотками оскорбленной невинности поинтересовался этот изверг.

Я скрипнула зубами. Буквально. Раздался противный, костяной звук, от которого даже у меня мурашки пробежали по затылку.

А он, скотина такая, откинулся назад, опираясь на локти на холодную гальку, и улыбнулся. Даже не улыбнулся — самодовольно оскалился, прекрасно понимая, в каком я сейчас состоянии. Морской ветер трепал его темные волосы, а в глазах плясали откровенно бесовские искры.

— Ты чего добиваешься? — прошипела я, подаваясь к нему. — Хочешь, чтобы у меня инфаркт миокарда на фоне тотального спермотоксикоза случился? Чтобы я сдохла от перевозбуждения прямо на твоем дорогом итальянском паркете?!

Он лениво повел широкими плечами.

— Я вообще ничего не делаю, Лер. Абсолютно.

— Вот именно! — рявкнула я на весь пустой пляж, распугивая пролетающих чаек. — Может, ты уже сделаешь хоть что-то?!

Одна его темная бровь медленно, вопросительно изогнулась. Мол, а что я должен сделать?

И тут меня прорвало. Плотина рухнула, и я вывалила на него всё, что кипело во мне эти недели.

— Ты ходишь за мной, как тень! — я начала яростно загибать пальцы, брызгая слюной. — Ты сломал парню руки в клубе просто за то, что он подошел ко мне! Ты называешь меня своей женщиной перед своими бабуинами! А сегодня утром? Ты прижимаешься ко мне так, что я чувствую каждый гребаный миллиметр твоей анатомии, дышишь мне в шею, а потом… потом просто идешь пить свой сраный кофе?! Я живой человек, Руслан! Моя эндокринная система не рассчитана на такие садистские издевательства! Если у тебя проблемы с эректильной дисфункцией из-за пулевых ранений, так и скажи, я выпишу тебе таблетки! Но хватит меня дразнить!

Он продолжал молчать. Лежал на локтях, смотрел на меня снизу вверх этим своим тяжелым, плавящим взглядом и просто молчал, позволяя мне захлебываться собственной истерикой.

Кровь ударила в голову. Я потеряла остатки разума, врачебной этики и инстинкта самосохранения.

Резко подавшись вперед, я перекинула ногу через его бедра и запрыгнула на него сверху, прямо на эту холодную, мокрую гальку. Схватила его за воротник куртки, притянула к себе с такой силой, что наши носы почти соприкоснулись.

— Да трахни ты меня уже и успокойся! — выдохнула ему в губы, сгорая от ярости, обиды и желания.

Воздух между нами заискрил, став плотным, как перед грозой. Его взгляд мгновенно потяжелел, став черным, как уголь. Желваки на скулах под шрамом дернулись раз, другой. Я видела, как в нем борется дикий, первобытный зверь и сапер с его железным контролем. Я чувствовала под собой всё ту же стальную твердость, которая сводила меня с ума утром, и понимала, что он хочет меня не меньше.

А затем его большие руки легли мне на талию. Но не для того, чтобы прижать ближе.

Он жестко, бескомпромиссно сгреб меня и одним мощным движением скинул с себя на камни. Встал на ноги, отряхивая куртку, даже не взглянув на то, как я барахтаюсь на гальке, глотая воздух от возмущения и полнейшего шока.

Он посмотрел на меня сверху вниз — холодный, собранный, недосягаемый.

— Я абсолютно спокоен, Лера, — ровно произнес он.

Развернулся и пошел в сторону виллы, оставив меня сидеть на пляже с распахнутым ртом и диким желанием утопиться в этом гребаном Черном море прямо сейчас.

Сапёр

«Да трахни ты меня уже и успокойся!»

Эти слова били по оголенным нервам хлестче, чем осколки разорвавшейся мины. Они пульсировали в висках в такт шагам, пока я уходил с пляжа, оставляя ее сидеть на холодной гальке.

Трахни и успокойся.

Во мне клокотала такая первобытная, слепая ярость, что перед глазами всё застилала красная пелена.

Успокоиться?

Как будто мне просто нужно было спустить пар.

Как будто я потащил бы ее на эти камни, задрал толстовку и отымел, словно дешевую шлюху в подворотне, только чтобы удовлетворить инстинкт!

Мой мозг где-то на самом заднем плане холодно констатировал: она сделала это от страха.

Ее психика, искалеченная годами насилия, просто не знала другого способа защиты.

Я пробил ее броню, я заставил почувствовать себя в безопасности, и это напугало ее до смерти. И чтобы вернуть контроль, она решила обесценить всё, сведя к грязному, животному акту. «Возьми и отстань».

Я всё это понимал. Но в данный момент во мне говорило уязвленное, растоптанное мужское эго.

Я не хотел быть для нее функцией.

Я хотел, чтобы она смотрела на меня и видела мужчину, а не ебаный вибратор из плоти.

Я хотел, чтобы она сама сгорала от потребности быть моей, чтобы плавилась в моих руках, а не бросала мне свое тело, как кость бродячей собаке.

Толкнул тяжелую стеклянную дверь, ведущую в цокольный этаж виллы, где мы оборудовали тренировочный зал.

Внутри пахло резиной, железом и мужским потом. Несколько моих бойцов тягали железо, кто-то отрабатывал удары на мешках. Звон блинов и глухие удары эхом разносились по просторному помещению.

Мой взгляд мгновенно выцепил Мо́лота.

Огромный, стодвадцатикилограммовый боец, бывший тяжеловес-рукопашник, сейчас как раз методично избивал тяжелую грушу.

Я на ходу стянул с себя куртку, отшвырнул ее прямо на пол и шагнул к татами.

— Молот. На ринг.

Здоровяк обернулся. Заметив мое перекошенное лицо, он неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Командир, у вас же швы… Док сказала…

— На ринг, я сказал!

Молот сглотнул, но ослушаться приказа не посмел. Он снял бинты, перешагнул через канаты и встал в стойку. Он явно собирался играть в поддавки. Беречь начальника.

Это взбесило меня еще больше.

Я не стал надевать перчатки. Шагнул на мат и без предупреждения, без разведки, пробил ему жесткую, пробивную двойку прямо в челюсть.

Голова Молота мотнулась назад.

В его глазах мелькнуло удивление, которое тут же сменилось злостью. Инстинкты бойца взяли верх над субординацией, и он ответил.

Тяжелый кулак вскользь прошелся по моей скуле. Боль вспыхнула яркой искрой, снимая последние блокировки. И я сорвался с цепи.

«Да трахни ты меня уже…»

Удар в корпус.

Молот крякнул, согнувшись, но я тут же пробил апперкот.

Я бил не своего бойца.

Я бил свою собственную беспомощность.

Я бил ту стену, которой Лера отгородилась от всего мира. Я ненавидел ее в этот момент так же сильно, как хотел.

Молот попытался уйти в клинч, чтобы задавить меня массой, но я вывернулся. Обрушил на него град ударов. Правой. Левой. Коленом в живот.

Я методично, с остервенением втаптывал его в маты. Молот рухнул на колени, пытаясь закрыть голову руками, но я пробил защиту. Хрустнул его нос. Брызнула кровь, заливая мне костяшки.

Я бил и бил, пока огромный мужик не завалился на бок, тяжело и сипло дыша, превратив свое лицо в кровавое месиво.

Остановился только тогда, когда чьи-то руки осторожно, но крепко легли мне на плечи сзади.

— Командир… Командир, всё. Хватит. Успокойтесь.

Это был Шуруп. Остальные парни стояли вокруг ринга бледные, в полнейшем, абсолютном ахуе, не понимая, какая муха укусила их бессмертного босса.

— Успокоиться?! — я резко вырвался из рук Шурупа, разворачиваясь к ним. Моя грудь ходила ходуном, с кулаков капала кровь Молота. Я обвел их всех бешеным, диким взглядом. — Я, блядь, абсолютно спокоен!

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Никто даже не дышал.

Тяжело выдохнул, посмотрел на свои сбитые в кровь костяшки и молча перешагнул через канаты.

— В лазарет его и пусть док его зашьет. Если она там закончила свои истерики на пляже.

Не оборачиваясь, я вышел из зала и направился по коридору в сторону крытого бассейна. Мне нужна была вода. Ледяная вода, чтобы охладить тот пожар, который всё еще сжигал меня изнутри.

По пути я достал из кармана телефон. Набрал номер.

Егор прилетел в Сочи пару дней назад. Привез мне окончательные документы по прибрежной зоне. Градов был сломлен, его счета заморожены, остатки картеля разбежались по щелям. Мои дела в городе были решены на девяносто девять процентов. Империя стояла крепко.

А вот моя личная жизнь летела в пизду со скоростью звука.

— Да, Рус, — раздался в трубке бодрый голос адвоката.

— Приезжай, — хрипло произнес я, толкая дверь в зону бассейна. От воды тянуло прохладой и хлоркой.

— Что-то случилось? Проблемы с документами? Я же всё проверил…

— Никаких проблем Егор. Всё чисто. Земля моя.

— Тогда что за тон, словно ты кого-то только что закопал?

— Приезжай, — повторил, стягивая через голову толстовку. — Я хочу напиться.

Егор на том конце провода замолчал на несколько секунд. Он знал, что я пью крайне редко и только в тех случаях, когда моя система дает критический сбой.

— Понял тебя. Буду через час. Выставляй стаканы.

***

Мы сидели на шезлонгах у края бассейна. Я опирался локтями о колени, глядя на лед, медленно тающий на дне стакана.

— Половину бутылки уже уговорили, — нарушил тишину Егор, кивнув на стремительно пустеющий «Макаллан». Он внимательно посмотрел на меня. — Может, всё-таки расскажешь, что у вас тут бахнуло? Ты мрачнее тучи.

— Нахрен, — глухо бросил и одним глотком опрокинул в себя остатки виски. Спирт обжег горло, но ледяной узел внутри даже не дрогнул. Я со стуком поставил стакан на стеклянный столик. — Наливай.

Егор молча взял бутылку и плеснул мне еще.

В этот момент дверь, ведущая из дома на террасу, откатилась в сторону.

Мы оба рефлекторно повернули головы.

На пороге стояла Лера.

На ней был белый махровый халат, полы которого развевались на ветру. Она окинула нас — двух здоровых мужиков, глушащих виски среди бела дня, — своим фирменным, уничтожающим медицинским взглядом.

Она не сказала ни слова. Просто подошла к краю бассейна, одним неуловимым движением скинула с себя халат, оставив его лежать на плитке, и осталась в одном черном бикини.

Тонкие полоски ткани ничего не скрывали. Они обнажали всё. Идеальную, хрупкую фигуру. И её. Те самые шрамы. Уродливые, белые, бугристые полосы, которые пересекали её ребра, бедра и спину — следы того самого ада, который она пережила.

Она оттолкнулась от бортика и грациозно, без единого брызга, нырнула в голубую воду.

Я застыл, не в силах оторвать взгляд от того, как её тело скользит под водой.

Сбоку раздался сдавленный свист.

— Охренеть… — выдохнул Егор, подавшись вперед на шезлонге. В его голосе был чистый, неподдельный шок. — Это кто ж её так?

Моя реакция была быстрее, чем мысль. Мой мозг, и без того раскаленный добела, коротнул.

Я медленно оторвал взгляд от бассейна и повернул голову к другу.

— На меня смотри, — прорычал, и в этом звуке было столько неприкрытой, животной угрозы, что Скворцов мгновенно перевел взгляд на мое лицо.

Он поднял руки в примиряющем жесте.

— Да блять, успокойся, собственник! — фыркнул он, откидываясь обратно на спинку шезлонга. — Я женат. Мне на других женщин вообще фиолетово, в жизни ни-ни. У меня Лёлька.

— Ага. Лёлька.

Егор помолчал, задумчиво крутя свой стакан. А потом, видимо, его адвокатский мозг сложил два и два, сделав абсолютно неверный, но логичный для моей репутации вывод.

Он посмотрел на меня с осторожностью человека, который тычет палкой в спящего медведя.

— Рус… Это… ты её так?

— Ты ебнулся?! Ты сколько лет меня знаешь, Скворцов. Я разве хоть раз в жизни женщину пальцем тронул?!

— Да нет вроде, — Егор нахмурился. — Но, Рус… на ней же живого места нет. Она вся в шрамах. Я просто подумал…

— Не твое дело.

Я поставил стакан и повернулся к Егору всем корпусом.

Сейчас мне нужен был его мозг. Мозг человека, который прошел через похожую мясорубку ради своей женщины.

— Егор, — мой голос стал тихим, почти неслышным за шумом воды в бассейне. — Вот чисто теоретически… Если бы твой отец был причастен к похищению твоей Лёльки. Если бы из-за него она попала в бордель и провела там много лет, пережив то, от чего нормальные люди вскрывают вены… Ты бы… ты бы ей рассказал?

Егор застыл.

Его лицо мгновенно окаменело.

Он медленно повернул голову и посмотрел на Леру, которая как раз вынырнула на другом конце бассейна, а потом перевел тяжелый, пронизывающий взгляд на меня.

— Нууу… — протянул он, подбирая слова так тщательно, словно шел по минному полю. — А живые остались? Те, кто об этом знает и может ей рассказать?

— Нет.

Скворцов тяжело выдохнул и потер лицо ладонью.

— Тогда не стал бы. Я столько крови выхаркал, столько сделал, чтобы она снова начала улыбаться, что нахрен эту правду, Рус. Я со своей совестью как-нибудь сам договорюсь, переживу. А вот она… снова увидеть, как её улыбка потухнет, как этот липкий страх возвращается в глаза… Нет. Сдохну, унесу с собой в могилу.

Я молча кивнул. Мой внутренний компас, который до этого метался, наконец-то застыл на нужной отметке.

Откинулся на спинку шезлонга и перевел взгляд на бассейн.

Лера как раз выбиралась из воды по хромированной лесенке. Она куталась в полотенце и смотрела в нашу сторону. Она была достаточно далеко, чтобы не слышать нашего разговора, но её взгляд метал молнии. Она злилась на меня.

И эта её злость… она была живой. Настоящей.

— Знаешь, Рус, — негромко сказал Егор, проследив за моим взглядом. — Мою Олю бывший муж ломал годами. Сначала он насиловал её морально. Втаптывал в грязь, превращал в удобную вещь. А потом перешел к физике. Когда я её забрал, она была как натянутая струна. Шарахалась от резких движений, боялась лишний раз вздохнуть без разрешения.

Он покрутил в руках пустой стакан.

— Мы очень долго притирались друг к другу. Я спал с ней в одной кровати и боялся пошевелиться, чтобы не напугать её во сне. Я наизнанку выворачивался, чтобы доказать ей: я не он. Я — защита.

Егор повернулся ко мне. В его глазах было абсолютное, мужское понимание.

— Я знаю, каково это, брат. Знаю, каково это — хотеть только одного: чтобы твоя женщина искренне улыбалась. Чтобы она видела в тебе стену, а не новую угрозу. И чтобы доверяла тебе настолько, чтобы самой снять броню. У таких женщин, как они, доверие стоит дороже любых денег, любой правды и любых принципов.

Он похлопал меня по плечу.

— Если ты дашь ей эту безопасность… она за тебя убьет. Просто дай ей время, Рус. И не лезь со своей правдой, если эта правда её разрушит. Выживание важнее исповеди.

Я смотрел на Леру, которая сердито отжимала мокрые волосы и понимал: Скворцов прав. Каждое его слово было вбито в цель.

Пусть она злится на меня. Пусть ненавидит мою упертость. Пусть думает, что я бесчувственный чурбан, который сбегает после того, как прижал её к плите. Я стерплю всё.

Главное, чтобы она больше никогда не смотрела в прошлое. И я позабочусь об этом лично.

______________________________

Если вам интересно узнать историю Егора — как он ворвался в золотую клетку своей подруги детства, вырвал её из рук мужа-тирана и хладнокровно стёр своего врага в порошок ради её спасения, — приглашаю вас прочитать мою книгу«Право на нас»! https:// /shrt/dVK6

Это пронзительная история о том, как спасти чужую душу, отомстить за слезы любимой и дождаться своего счастья спустя 17 лет.

Аннотация к книге

Я совершила главную ошибку в своей жизни — вышла замуж за чудовище. Мой муж — влиятельный бизнесмен, который за закрытыми дверями превращается в садиста. Мой удел — молчать, терпеть и скрывать синяки под закрытыми платьями. Из этой золотой клетки нет выхода. Я так думала, пока в город не вернулся он.

https:// /shrt/dVK6 Напоминаю у меня есть ТГ канал: Katie_Andres_Mir_Avtora Очень жду вас там)

Я сидела за кухонным островом, бездумно ковыряя вилкой остывший салат. Аппетита не было от слова совсем.

В коридоре послышались шаги и приглушенные голоса.

Адвокат Егор, накинув свое пижонское кашемировое пальто, вежливо попрощался с кем-то из охраны и направился к выходу.

Проходя мимо кухни, он коротко кивнул мне — без прежней насмешки, как-то до странного уважительно, — и исчез за входной дверью.

Следом за ним, спустя пару минут, из цокольного этажа, поднялся Руслан.

Он прошел мимо кухни, даже не повернув головы в мою сторону.

Я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри ворочается что-то мерзкое, липкое и очень похожее на чувство вины.

— Док? — раздался осторожный бас.

Я вздрогнула и обернулась. В дверях кухни стоял Малыш. Он переминался с ноги на ногу, теребя в огромных руках пустую кружку.

— Что такое, Толь?

— Там это… Молот просит еще обезбола. Стонет, уснуть не может. Голова раскалывается, и ребра болят. Может, уколете ему еще чего-нибудь?

Я профессионально нахмурилась, мгновенно переключаясь в режим врача.

— Никакого «еще». Я вколола ему максимальную дозу кеторолака час назад. Если я вкачу ему еще, его печень скажет нам «до свидания», а почки устроят забастовку. У него сотрясение и трещина в ребре, это должно болеть. Пусть терпит. Мужик он или кто?

Малыш вздохнул, признавая мою правоту, и опустился на барный стул напротив.

А у меня перед глазами снова всплыла картинка, от которой до сих пор мороз шел по коже.

Пару часов назад, когда я сидела в своей комнате и кипела от злости после нашей стычки на пляже, ко мне ворвался Малыш.

Когда я спустилась в тренировочный бункер, я реально охренела.

На татами, в луже собственной крови, лежал Молот. Тот самый Молот, который весил под сто двадцать килограммов, состоял из литых мышц и, по слухам, раньше выступал в боях без правил. Его лицо напоминало отбивную. Нос сломан всмятку, губа рассечена до десны, на ребрах уже наливалась огромная, жуткая гематома.

— Это кто его так? У вас тут чужие прорвались?!

Толик тогда покачал головой, мрачно глядя на татами.

— Свои. Командир с цепи сорвался.

— Такого большого и ужасного Молота, Сапёр побил? А он отбиваться не пробовал?

Молот, сплевывая кровь, только глухо застонал. А Малыш криво хмыкнул:

— От командира не отбиваются, док. Он не просто так наш босс. Он машина. Никто из нас его один на один не положит, даже если он раненый.

Я вернулась в реальность, глядя на сидящего передо мной Малыша.

— Слушай, Толь, — я скрестила руки на груди. — Вот ты говоришь, Сапёр машина. Прям-таки неубиваемый, что ли?

На кухне вдруг стало очень тихо. Малыш перестал теребить кружку и посмотрел на меня своим тяжелым, неожиданно серьезным взглядом. Вся его обычная простоватость куда-то исчезла.

— Неубиваемый? Вы вообще понимаете, кто такой Сапёр, Валерия Викторовна?

Я пожала плечами, стараясь скрыть за иронией растущую тревогу.

— Ну, криминальный авторитет. Бывший военный. Взрывчаткой, видимо, увлекался, раз позывной такой.

Малыш покачал головой.

— Позывной у него не только потому, что он провода резал, — Толик подался вперед, понизив голос, словно рассказывал военную тайну. — Вы знаете, что такое эйдетическая память?

— Фотографическая, — на автомате ответила я. — Встречается крайне редко. Способность удерживать в памяти детализированные образы, структуры, схемы.

— Вот она у него есть, — Малыш ткнул пальцем в стол. — У него мозг работает как суперкомпьютер. Он заходит в комнату — и за две секунды запоминает всё: выходы, количество людей, расстояние до предметов, траектории. Там, в Сирии, когда мы в засады попадали, он нас вытаскивал не пулеметом, а башкой. Он просчитывает каждый шаг противника на три хода вперед. Он видит вероятности. Он никогда не паникует, док. Вообще никогда. В нем ни капли лишних эмоций. Только холодный расчет и абсолютный контроль.

Толик замолчал, глядя мне прямо в глаза.

— Он разбирает любую, самую страшную ситуацию, как бомбу. Аккуратно, хладнокровно, без нервов. Я с ним десять лет бок о бок. И я ни разу — клянусь вам, ни разу! — не видел, чтобы он потерял голову.

Малыш откинулся на спинку стула, шумно выдыхая.

— До сегодняшнего дня. То, что он сделал с Молотом… это не Сапёр. Это был какой-то дикий зверь. Он просто пришел, вышел на ринг и начал убивать. Без логики. Без просчета. На голых, бешеных эмоциях. Я не понимаю, что случилось.

В моей груди что-то сжалось так болезненно, что стало трудно дышать.

«Да трахни ты меня уже и успокойся!»

Мои собственные слова эхом ударили по ушам.

— Это... ну... Я виновата, наверное.

Малыш удивленно вскинул брови.

— Вы? А вы-то тут при чем?

— Я сказала ему… блять, кое что сказала. И видимо... как то оскорбила.

Глаза Малыша расширились. Он посмотрел на меня с каким-то новым, почти суеверным пониманием.

— Док… — тихо протянул он. — Я же говорю, он машина. Его невозможно оскорбить так, чтобы он потерял контроль. Ему угрожали, его предавали, его резали. Он всегда оставался ледяным. Если вы сказали ему что-то, и он так сорвался…

Толик покачал головой.

— Я никогда еще не видел, чтобы он за кого-то так трясся. Ни за кого. Даже за Дениса он переживает иначе — жестко, собранно. А из-за вас его как будто пополам рвет. Если он так себя повел, значит, вы задели его за самое живое.

— Скорее всего. – сказала еле слышно, уставившись на него невидящим взглядом. – Так. - хлопнула по столу. – Пойду поговорю.

— Уверены?

Пожимаю плечами и иду наверх.

***

Я поднялась на второй этаж, чувствуя, как с каждым шагом внутри скручивается тугая, колючая пружина. В голове билась только одна мысль: он всё-таки не железный. Этот страшный, холодный человек, просчитывающий жизни других на несколько ходов вперед, потерял контроль из-за моих слов.

А что я сказала то? Ни чего же такого. Да?

Подошла к массивной двери его спальни. Рука даже не потянулась, чтобы постучать. К черту субординацию. К черту вежливость. У нас тут, судя по всему, вскрытие намечается. Психологическое.

Я нажала на ручку и толкнула дверь.

Руслан стоял посреди комнаты спиной ко мне и как раз натягивал через голову чистую черную футболку. Я успела бросить мимолетный взгляд на бугристые шрамы, пересекающие его лопатки, а потом он опустил ткань и резко обернулся.

На его сбитых костяшках виднелись свежие ссадины. Глаза смотрели тяжело, хмуро, как у зверя, которого застали врасплох в его логове.

— Поговорим? — с ходу бросила я, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, чтобы отрезать пути к отступлению. И ему, и себе.

Он замер, поправляя край футболки.

— О чем? — голос прозвучал сухо, без единой эмоции.

— О том, что ты творишь. Потому что я нихрена не понимаю. Твой гениальный мозг, видимо, всё просчитал, только вот я не гений, и я не могу понять твои действия.

Руслан вдруг усмехнулся. Мрачно, криво, одними уголками губ.

— Ты слишком много общаешься с парнями, — хмыкнул он, безошибочно угадав, откуда у меня информация про его «суперкомпьютер» в голове.

— Так говорить будешь?

Он тяжело вздохнул. Вся эта его непроницаемая мафиозная аура вдруг дала трещину, обнажив обычную, почти физическую усталость.

— Что ты хочешь от меня, Лер?

— Правду.

Руслан шагнул ко мне.

— Да какую нахрен правду? Нового я тебе ничего не скажу. Чего не говорил раньше. Я тебя хочу, хочу, чтобы ты стала моей. Всё.

Я нервно вскинула подбородок, чувствуя, как внутри снова поднимается паника.

Паника?

— Так в чем проблема-то тогда? — с вызовом бросила, разводя руки в стороны. — Вот она я, бери!

Он сократил расстояние между нами за долю секунды. Его огромная фигура нависла надо мной, перекрывая свет от окна.

— В этом-то и проблема, — прорычал он мне в губы. Его глаза потемнели так, что радужка слилась со зрачком. — Ты себя предлагаешь. Закрываешься, защищаешься. А я не хочу, чтобы ты меня боялась…

— Я ничего не боюсь...

— Да блять, как со стенкой говорю! — рявкнул Руслан, резко отстраняясь и в отчаянии хватаясь обеими руками за голову. Он отвернулся, тяжело дыша, словно ему не хватало воздуха. А потом снова развернулся ко мне, и в его взгляде была такая дикая, неприкрытая ярость пополам с болью, что я невольно вжалась в косяк.

Бах!

Ладони мгновенно стали липкими.

Бах!

Сердце забилось о ребра, как пойманная птица.

— Я хочу, чтобы ты мне верила! Хочу, чтобы ты сама хотела быть со мной. Но каждый раз… каждый раз, когда я вижу, когда думаю «вот оно», ты, блять, всё переворачиваешь так, как будто я тебя заставляю! А я и пальцем тебя против воли не тронул. – он закрывает глаза. – И пальцем не тронул.

Я замерла, чувствуя, как по позвоночнику ползет что-то холодное и острое.

Мне страшно?

Да.

Мне по-настоящему, до дрожи в коленях страшно.

Это не тот холодный, расчетливый страх перед пулей или скальпелем. Это другой страх — живой, пульсирующий, первобытный.

Страх перед человеком, который способен на такую сокрушительную, честную эмоцию.

Страх перед тем, что он может разрушить мой вакуум, в котором я так уютно гнила годами.

И знаете что?

Мне от этого чувства… хорошо.

Адреналин, который раньше был просто рабочим инструментом, теперь превратился в чистый кайф. Моя амигдала не просто проснулась, она устроила вечеринку. Я чувствую себя живой. По-настоящему, черт возьми, живой! Каждая клеточка тела вибрирует, реагируя на его ярость. Это почти как оргазм, только чище и опаснее.

Мои губы сами собой начали растягиваться.

Сначала в тонкую линию, а потом в широкую, безумную, абсолютно неуместную в этой ситуации улыбку.

Я смотрела на этого шрамированного монстра, который едва сдерживал себя, чтобы не разнести здесь всё к чертям, и улыбалась.

Руслан замолчал на полуслове.

Его брови сошлись на переносице, гнев в глазах сменился полнейшим, искренним недоумением. Он смотрел на меня так, будто я прямо сейчас превратилась в инопланетянина.

— Мелодрам пересмотрел, Сапёр?

Я смотрела на него, на его сжатые кулаки, на ходящую ходуном грудь, и чувствовала, как по щеке, обжигая кожу, медленно сползает предательская, одинокая слеза.

Я что, вашу мамашу, плачу?

Подняла руку, которая всё еще предательски подрагивала, и грубо, почти зло смахнула эту влажную, горячую каплю с лица.

И именно в эту секунду, глядя на смазанный след на своих пальцах, мой искалеченный, пропитанный цинизмом и формалином мозг наконец-то сложил два и два. С оглушительным, щелкающим звуком.

Он злился не потому, что я ему не давала.

Он злился, потому что я отказывалась брать.

Все эти годы я жила в режиме объекта.

Меня покупали, ломали, использовали, спасали, нанимали.

Даже с Эдиком я была просто удобным приложением к его карьере.

Я привыкла, что у меня нет воли. Я привыкла, что моя единственная защита — это лечь на спину, закрыться и сказать: «На, бери, только потом отвали».

А этот шрамированный мафиози с повадками маньяка… он не хотел брать.

Он, мать его, вручал мне пульт управления. Он требовал, чтобы ясамазахотела. Чтобы я стала субъектом. Чтобы я сделала выбор. И его сводило с ума то, что я упорно продолжала играть роль жертвы, подсовывая ему свое тело как откупную.

Моя улыбка стала шире.

Искренней.

В ней больше не было ни капли защитного яда — только кристально чистое, сумасшедшее облегчение.

— У тебя отвратительный терапевтический подход, Сапёр. Ты довел лечащего врача до тахикардии и слез. Минздрав бы тебя распял.

Я отлепилась от двери. Сделала шаг к нему.

Он напрягся, как натянутая струна, но не сдвинулся с места.

— Но знаешь что? — я сделала еще один шаг, вторгаясь в его личное пространство. — Ты абсолютно, клинически прав. Моя защитная реакция — дрянь. Я так долго ждала подвоха, что чуть не пропустила момент, когда мне дали право выбора.

Я встала вплотную к нему. Пришлось сильно задрать голову, чтобы смотреть в его глаза. От него исходил такой жар, словно у него снова подскочила температура, а запах адреналина и кедра бил по рецепторам, отключая последние остатки рационального мышления.

— Ты хотел, чтобы я сама... — тихо сказала, глядя в эти черные, застывшие от напряжения бездны.

Его кадык дернулся.

Я подняла руки, проскользнула ладонями по его широкой груди, чувствуя под тонкой тканью футболки бешеное, тяжелое биение его сердца. Зарылась пальцами в жесткие, густые волосы на его затылке. Поднялась на носочки.

И сама, с силой притянув его лицо к себе, впилась в губы.

Это не был робкий, нежный поцелуй из тех самых мелодрам, над которыми я только что смеялась.

Это было столкновение двух катастроф.

Жесткое, отчаянное, почти злое. Мои зубы лязгнули о его зубы, я прикусила его нижнюю губу, слизывая появившийся солоноватый привкус.

Руслан оцепенел. На одну микросекунду его тело превратилось в камень — он просто не ожидал. Его суперкомпьютер в голове не просчитал этот ход.

А в следующую секунду зверь сорвался с цепи.

Из его груди вырвался глухой, звериный рык. Его огромные ладони обрушились на мою талию, сминая ткань футболки, впиваясь в кожу так, что наверняка останутся синяки. Он перехватил инициативу с такой сокрушительной силой, что у меня подогнулись колени.

Он целовал меня жадно, глубоко, властно, сминая мои губы, вторгаясь языком, выпивая мой стон.

Я вцепилась в его плечи, отвечая с той же первобытной яростью. Моя мертвая амигдала горела синим пламенем. Весь мой прошлый ад, весь страх, вся боль — всё это сгорало прямо сейчас, плавилось в этом жестком, мокром, сумасшедшем поцелуе.

Я была жива. И яхотелаего. Сама. До дрожи.

***

Пол ушел из-под ног так внезапно, что я едва успела ахнуть.

Сапёр просто подхватил меня на руки, легко, словно я ничего не весила. Мой внутренний врач попытался было возмутиться по поводу того, что этот контуженный терминатор сейчас порвет себе все мышечные фасции и швы, но мой внутренний врач был безжалостно заткнут.

Потому что Руслан целовал меня.

Он шагнул к кровати, не отрываясь от моих губ ни на долю секунды. Целовал жадно, глубоко, выжигая из меня остатки кислорода и здравого смысла.

Дыхание перехватило.

Мое сердце колотилось о ребра так, словно я пробежала марафон — тахикардия в ее самом чистом, первобытном виде.

Мгновение — и моя спина коснулась прохладных простыней. Руслан тут же навис сверху, накрывая меня своим горячим, тяжелым телом.

Господи, как он целовал.

В этом не было ни грамма нежности, только отчаянный, всепоглощающий голод. И мне было мало.

Катастрофически мало.

Я вцепилась в ткань его футболки, судорожно дернув ее вверх. Сапёр понял меня без слов. Одно резкое движение — он стянул ее через голову и отшвырнул куда-то в темноту комнаты.

Моя безразмерная толстовка последовала за ней. Его руки, большие, жесткие, с мозолистыми костяшками, оказались до одури горячими. Он раздевал меня с такой пугающей, точной скоростью, словно разбирал сложный механизм.

Одежда полетела на пол.

Кожа к коже.

Его губы скользнули по моей шее, спускаясь ниже. Он обхватил мою грудь, влажно провел языком по соску, а затем слегка, дразняще прикусил.

Меня выгнуло дугой.

Из горла вырвался тихий, рваный стон, который я даже не попыталась сдержать.

Мой мозг заливало эндорфинами и окситоцином.

Целая биохимическая буря, сметающая на своем пути все барьеры.

Я тонула в этих ощущениях.

Боже, как я жила без этого раньше?

Как я вообще существовала в том стерильном, сером вакууме, убеждая себя, что мне ничего не нужно?

Было так хорошо, что на глаза наворачивались слезы — не от страха, а от абсолютной, звенящей остроты момента.

Страсть взлетела до критической отметки. Мы оба были на грани, балансируя над пропастью.

Я развела ноги, впуская его, чувствуя его каменную, пульсирующую тяжесть.

Его черные глаза встретились с моими на одну бесконечную секунду, а затем он мощным, единым толчком вошел в меня.

Руслан глухо, утробно застонал, зарываясь лицом в мои волосы.

Меня прошило насквозь — горячо, туго. Я впилась ногтями в его покрытую шрамами спину, готовясь отдаться этому безумию полностью…

Щелчок дверной ручки прозвучал в тишине спальни как взрыв.

Дверь распахнулась.

Реакция Сапёра была за гранью человеческой физиологии. Мой мозг даже не успел обработать звук открывающейся двери, как Руслан, всё еще находясь внутри меня и нависая сверху, выхватил откуда-то из-под подушки свой тяжелый, матово-черный «Глок».

БАХ!

Оглушительный грохот ударил по барабанным перепонкам. В воздухе мгновенно запахло сгоревшим порохом и озоном.

Я дернулась от неожиданности, вжавшись в матрас. Распахнула глаза и посмотрела наверх.

Руслан нависал надо мной, закрывая меня своим широким телом, словно монолитным щитом. Его правая рука с зажатым в ней пистолетом была вытянута в сторону двери. В деревянном косяке, ровно в пяти сантиметрах от головы вошедшего, зияла свежая, дымящаяся дыра от пули калибра девять миллиметров.

В дверях стоял Шуруп.

Он судорожно схватился обеими руками за голову и, осознав,чтоименно он только что прервал, мгновенно выпрямился по стойке смирно и тут же отвернулся к стене, став белее больничной простыни.

— У тебя пять секунд, сука, чтобы объяснить мне, почему ты вошел в мою комнату без стука, — голос Сапёра был тихим, ровным и абсолютно мертвым. Тем самым голосом, перед которым ломались самые отмороженные бандиты.

Шуруп нервно сглотнул.

— Простите, босс, я…

— Раз, — механически отчеканил Руслан, даже не шелохнувшись. Ствол пистолета по-прежнему смотрел точно в затылок бойца.

— Мэра грохнули, — выпалил Шуруп, зажмурившись.

Тишина в спальне стала такой плотной, что ее можно было резать скальпелем. Я перестала дышать.

— Что?

— Мэра грохнули, — повторил Шуруп в стену, стараясь говорить быстро и четко. — Игната Валерьевича. Взорвали в его собственной машине полчаса назад. Егор до вас не дозвонился, поэтому я тут. Он говорит, нужно возвращаться. Срочно.

Руслан медленно опустил пистолет.

— Жди внизу. Буду через минуту.

За дверью послышался торопливый, удаляющийся топот.

Только после этого Сапёр тяжело выдохнул. Его мышцы, напряженные до состояния каменной крошки, начали расслабляться. Он положил «Глок» на тумбочку рядом с кроватью и медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, отстранился от меня. Поднялся с кровати.

Я осталась лежать на смятых шелковых простынях, чувствуя, как по телу гуляет дикий, неудовлетворенный адреналин.

Воздух в комнате всё еще искрил от прерванной на самом пике страсти.

Руслан молча поднял с пола свои джинсы. В его движениях снова появилась та самая ледяная, пугающая расчетливость. Он переключился. Мэр убит, ситуация критическая, режим «Сапёр» активирован на максимум.

Я натянула на себя одеяло, приподнялась на локтях и посмотрела на его широкую спину.

— Ты на самом деле сейчас уйдешь?

Он застегнул ремень.

— Да, — абсолютно спокойно, даже буднично ответил он.

Затем он потянулся за черной футболкой, но вдруг замер. Его плечи напряглись. Он крепко, до побелевших морщин на лбу, зажмурился и застыл, словно борясь с накатившей болью или дурнотой.

— Прости, я в хлам, — глухо, не поворачиваясь ко мне, выдавил он. — Блять, не надо было, но…

— Не поняла, — резко перебила его, садясь на кровати и натягивая одеяло до ключиц. Моя прежняя уязвимость испарилась, уступив место возмущению. — Ты что, жалеешь сейчас?

Руслан медленно развернулся. Он провел широкой ладонью по лицу, стирая выступившую испарину, и тяжело посмотрел на меня.

— Нет. Просто… блять, я бухой. Виски с Егором. Плюс это всё… — он неопределенно взмахнул рукой в воздухе, явно имея в виду свой срыв, мою истерику и наш животный порыв. Он посмотрел на меня с каким-то затаенным, почти виноватым напряжением. — Не переборщил?

Я смотрела на этого огромного, смертельно опасного мужчину, который только что чуть не прострелил голову своему подчиненному, а теперь стоял посреди комнаты и на полном серьезе переживал, не напугал ли он меня своей жесткостью.

Мои губы сами собой растянулись в довольной, кошачьей усмешке.

— Не доборщил. Напомню: мы только начали.

Уголок его губ дрогнул. Глаза потеплели, тьма в них окончательно отступила, уступая место тому самому голоду, который никуда не делся.

Он быстрым движением натянул футболку через голову. Подошел к кровати, оперся руками по обе стороны от моих бедер и навис надо мной, загоняя в сладкую ловушку.

— Я решу вопрос и вернусь, — его голос снова стал низким, вибрирующим, обещающим. — Тогда и продолжим.

Наклонился и поцеловал. Коротко, но так горячо и собственнически, что у меня снова закружилась голова.

Оторвавшись от моих губ, он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты остаешься здесь.

Я фыркнула.

Вальяжно откинулась назад, укладываясь на его большие темные подушки, и поудобнее натянула на себя одеяло.

— А я и не собиралась никуда, — лениво, с чувством полного превосходства сообщила, глядя на него снизу вверх. — Мне и тут хорошо. У тебя матрас жестче, для спины полезнее. Мне нравится. Останусь тут?

Руслан смотрел на меня, и его лицо вдруг озарила та самая открытая, настоящая улыбка. От нее шрам на скуле натянулся, но сейчас он делал его только красивее.

Он наклонился, мягко, почти трепетно поцеловал меня в висок.

Затем выпрямился, развернулся и быстрым, военным шагом направился к выходу.

Дверь за ним закрылась.

Я лежала на его подушках, вдыхая его запах, и улыбалась в потолок. Моя мертвая амигдала молчала, а вот сердце билось ровно и счастливо.

«Значит, да».

Щелк.

Дверь внезапно распахнулась снова.

Руслан стремительно шагнул обратно в спальню. Он подошел к кровати, наклонился, схватил меня за подбородок и впился в мои губы таким глубоким, жадным и отчаянным поцелуем, что у меня перехватило дыхание.

Затем резко отстранился, сгреб с тумбочки свой «Глок», сунул его за пояс джинсов и, больше не сказав ни слова, исчез в коридоре.

Я прижала пальцы к горящим губам и тихо рассмеялась.

Сапёр

Запах сгоревшего пороха в спальне смешался с ароматом ее кожи, сладковатым, дурманящим, въевшимся мне в легкие.

Мой мозг работал в режиме перегрузки, разрываясь между животным инстинктом вернуться в ту комнату, запереть дверь и никого не впускать, и холодной, безжалостной матрицей Сапёра.

Матрица победила.

Потому что, если я сейчас останусь, завтра нас могут прийти убивать прямо в эту постель.

Я толкнул дверь на улицу. Ледяной сочинский ветер ударил в лицо, мгновенно выстужая разгоряченную кровь. Шуруп уже ждал у внедорожника, держа дверь открытой. Двигатель тихо урчал.

Я сел на заднее сиденье. Дверь захлопнулась, отсекая шум.

Достал из кармана зашифрованный спутниковый телефон. Набрал номер.

Гудки даже не успели пойти — абонент ответил мгновенно, словно держал трубку в руке.

— Ну наконец-то, блять! Рус, ты в машине?! — голос Егора Скворцова сорвался на хрип. Мой непробиваемый, лощеный московский адвокат, который на судах высшей инстанции не моргал глазом, сейчас откровенно паниковал.

— В машине. Остынь, Егор. Дыши. Рассказывай.

— Остынь?! Ты охренел?! Игната по кускам собирают на перекрестке Ленина и Садовой! Мои люди в СК говорят, там не просто криминал, там показательная казнь! Город оцеплен, менты на ушах, ОМОН стягивают. Это пиздец, Рус! У нас вся легализация земли через него шла!

Я молча слушал его истерику, глядя в тонированное окно.

— Знаешь, — произнес я абсолютно спокойным, ровным тоном. — Игнат всегда был слишком жадным. Хотел охватить весь город, везде успеть, со всех поиметь. Ну вот, наконец-то его мечта сбылась. Теперь он буквально находится в трех районах города одновременно.

На том конце провода повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как шуршат шины нашего внедорожника по асфальту.

— Ты… — Егор сглотнул. Его голос прозвучал так, будто он увидел привидение. — Ты сейчас пошутил?

— Пошутил.

— Руслан… ты еще бухой? Сука, ты за семь лет знакомства ни разу не пошутил! Даже когда нас в СИЗО прессовали! Что там с тобой эта женщина делает?!

Я коротко, мрачно усмехнулся. Что она со мной делает? Она меня оживляет. Заставляет кровь бежать по венам. Но Егору об этом знать необязательно.

— Возвращаемся к делу, — голос снова стал стальным. Режим калибровки завершен. — Что по взрывчатке? Тебе уже скинули предварительный отчет экспертов?

Егор шумно выдохнул.

— Да, скинули. Смотри. Безоболочечное взрывное устройство. Направленного действия. Заложено под водительским сиденьем. Состав: пластит, усиленный алюминиевой пудрой для температуры горения. Инициатор — двойной детонатор. Радиосигнал и барометрический датчик на случай глушилок.

Внутри головы с тихим щелчком провернулись шестеренки, анализируя данные.

Пластит с алюминиевой пудрой. Двойной детонатор с барометрией.

Это не почерк уличных бандитов. Обычная братва взрывает тротилом или гранатами на растяжке. Это слишком чисто. Слишком дорого. Слишком профессионально.

— Фокусник, — тихо, сквозь зубы произнес я.

— Чего?

— Почерк, Егор. Я знаю этого минера. Мы пересекались в Дамаске в восемнадцатом. Позывной «Фокусник». Бывший спецур, перешедший в частный сектор. Он делает такие игрушки. И стоит он столько, что Градову пришлось бы продать обе почки, чтобы нанять его на одну закладку.

Я откинулся на кожаный подголовник. Картинка, которая до этого казалась локальной войной за влияние, вдруг масштабировалась до федеральных размеров.

— Это не Градов, Егор. Градов был просто торпедой. Пешкой, которую пустили вперед прощупать почву.

— Да кому нахрен сдался ваш провинциальный мухосранск?! — взорвался Скворцов. — Из-за чего такая бойня? Из-за старого порта и куска прибрежной зоны?! Да в Москве за день такие активы туда-сюда перекидывают без единого выстрела!

— Ты не смотришь на карту, адвокат, — холодно отозвался я. — Посмотри шире. Наш «мухосранск» стоит на пересечении двух рек и имеет прямой выход на глубоководный канал. А в ста километрах от города, на земле, которую правительство год назад передало в частный фонд — крупнейшее месторождение редкоземельных металлов. Литий. Титан. То, без чего не летают современные беспилотники и не работают процессоры.

Я сделал паузу, давая ему осознать масштаб.

— Сейчас, из-за санкций, прямые поставки закрыты. Тот, кто построит на моей земле закрытый логистический хаб с глубоководным портом, будет гнать серый экспорт в Азию и на Ближний Восток в обход всех эмбарго. Это не миллионы, Егор. Это десятки миллиардов долларов. Ежегодно. И абсолютная власть над транзитом.

Егор на том конце провода присвистнул.

— Твою мать…

— Именно. И раз сюда притащили Фокусника, значит, Градов облажался, и в игру вступили его хозяева. Кто-то из московских генералов или олигархов с погонами. Они убрали Игната, потому что он был моим звеном в администрации, и показали мне зубы.

— Рус, — голос Егора стал предельно серьезным. — Если это федералы… ты их не пережуешь. У них ресурс государства. У них ЧВК, ФСБ, что угодно. Мы можем судиться годами, но физически они нас задавят. Тебе нужно уходить в тень. Отсидеться в Сочи, пока я не найду рычаги…

— Отсидеться? Егор, ты забыл, с кем говоришь. Я сапер. Если я вижу бомбу, я не убегаю от нее. Я ее разбираю.

Закрыл глаза, прокручивая в голове тактический план.

— Слушай. Я прилетаю сегодня ночью. В Москву.

— Зачем в Москву?! Тебя там могут ждать!

— Мне нужно узнать, чья конкретно собака сорвалась с цепи.

Я открыл глаза и посмотрел на ночной Сочи за окном.

— В городе начнется мясорубка. Я устрою им такой Вьетнам, что они захлебнутся собственным ресурсом. Никаких переговоров. Я вырежу каждого, кто ступит на эту землю с оружием.

— Ты сумасшедший, Рус. Ты просто устроишь бойню.

— Да. И для этого мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь.

— Говори.

— Вилла в Сочи. Перекрой все доступы. Смени охрану периметра на людей, у которых нет семей — чтобы их не могли шантажировать. Отключи всю электронику от внешних сетей, только внутренний контур. Лера и Денис остаются там.

Я до боли сжал в руке телефон.

— Если хоть один волос упадет с ее головы, Егор… Если к вилле подойдет кто-то чужой, и мои люди не справятся…

— Я понял, Руслан. Я лично отправлю туда свою лучшую теневую группу из Москвы. Комар носа не подточит. Она будет в безопасности. Я обещаю.

— Спасибо, брат.

Я нажал отбой. Бросил телефон на соседнее сиденье и откинул голову назад.

В груди тянуло.

Впервые в жизни мне было страшно уезжать.

Раньше я шел на операции, зная, что, если меня убьют, мир ничего не потеряет. Мои люди найдут новых командиров, деньги перейдут наследникам, брат обеспечен. Я был машиной, которой нечего терять.

Но теперь всё изменилось.

Перед глазами стояло ее лицо. Растрепанные волосы на моих подушках. Глаза, в которых больше не было мертвой пустоты — в них горел дикий, сумасшедший огонь. Ее губы, вкус которых я всё еще чувствовал на своих.

Лера.

Я сжал кулаки так, что затрещала кожа на костяшках, сбитых об лицо Молота.

Я вернусь. Обязательно вернусь.

И горе тому ублюдку — будь он хоть министр, хоть генерал, хоть сам дьявол — который попытается встать между мной и женщиной, которая ждет меня в этой спальне. Я утоплю их в их собственной крови.

***

Люди — это просто механизмы, обтянутые кожей.

У каждого из них есть свой предел прочности, свои скрытые рычаги и своя кнопка аварийного отключения. Я научился разбирать эти механизмы еще в Сирии, где человеческая жизнь стоила дешевле патрона. Разница лишь в том, что теперь вместо кусачек и саперного щупа я использую чистый, дистиллированный ужас. Страх вскрывает человека гораздо быстрее и глубже, чем самый острый скальпель Валерии.

Я сидел на роскошном, белом кожаном диване в центре огромной гостиной. Вокруг пахло дорогим парфюмом, итальянской кожей и густой, тошнотворной вонью животной паники и мочи.

Прямо передо мной, намертво привязанный к массивному дубовому стулу, сидел Леонид. Жирный, потный кусок мяса, возомнивший себя неприкасаемым финансистом. Он отмывал деньги для тех, кто прислал взрывчатку в мой город. Его шелковая рубашка прилипла к складам на животе, лицо превратилось в одутловатую маску из соплей, пота и крови.

У его ног, прямо на белоснежном ворсистом ковре, стояли на коленях двое: его жена и сын лет шестнадцати. Мальчишка трясся так сильно, что я слышал стук его зубов. Женщина даже не плакала — она издавала непрерывный, сдавленный сиплый звук, похожий на скулеж сбитой машиной собаки. Двое моих парней возвышались за их спинами, лениво опустив пальцы на спусковые крючки автоматов.

Обычная рутина. Скучная и грязная.

— Я ничего не знаю! — в очередной раз выплюнул Леонид, брызгая розовой слюной. — Градов просто скидывал мне счета! Я не знаю, кто за ним стоит! Я только переводил цифры, Руслан, клянусь своими детьми!

Я смотрел на него абсолютно пустым, мертвым взглядом. Мой внутренний таймер отсчитывал секунды. У меня не было времени на его дешевые спектакли. Мне нужно было имя того, кто убил мэра. Мне нужно было закончить эту грязь и вернуться на виллу. К ней.

Я закинул ногу на ногу и произнес ровным, безжизненным тоном, от которого температура в комнате словно упала на десять градусов:

— Ты же прекрасно знал правила игры, Леонид. Неужели ты настолько туп, что оставил семью без охраны, когда решил сыграть против меня?

— Пошел ты! — прохрипел жирный ублюдок, задергавшись в путах так, что стул заскрипел. — Тебе конец, Сапёр! Москва тебя сожрет! Тронь их, и из тебя кишки живьем вытянут!

Я медленно, тяжело выдохнул.

Упрямство — это всегда признак ограниченного интеллекта.

Я поднялся с дивана.

Шаги по мягкому ковру были абсолютно бесшумными. Подошел к его жене.

Женщина дернулась, попыталась отшатнуться, но мой боец жестко впечатал тяжелую ладонь в ее макушку, фиксируя на месте.

Ухоженная. Дорогие процедуры, шелковый халатик. Статусная вещь для статусной свиньи.

Моя рука молниеносно скользнула к кобуре. Холодный ствол уперся ей прямо в висок, сминая идеально уложенные волосы.

— Нет! Не смей! — истошно, срывая голос, завизжал Леонид. Его глаза едва не вылезли из орбит. — Я правда не знаю! Я…

Оглушительный грохот в замкнутом пространстве разорвал барабанные перепонки.

Голова женщины дернулась в сторону с тошнотворным, влажным хрустом. Кровь, вперемешку с серым веществом и осколками кости, веером брызнула на белоснежные обои и залила лицо сидящего рядом подростка.

Безжизненное тело тяжелым, мокрым мешком рухнуло на ковер, и темно-красная лужа начала стремительно впитываться в дорогой ворс.

Мальчишка застыл.

Он был полностью покрыт кровью родной матери. Его рот открылся в беззвучном крике, глаза остекленели от шока.

Леонид перестал дышать.

Он смотрел на жену, и в этот момент до него наконец-то дошло. Иллюзии рухнули. Он понял, что перед ним нет человека. Перед ним смерть. Абсолютная, неотвратимая и безжалостная.

Я методично, не опуская пистолета, перевел дымящийся ствол. Горячее железо уткнулось точно в переносицу трясущемуся подростку.

Я посмотрел прямо в мертвые от ужаса глаза Леонида.

— Последний шанс Лёня. Имя.

— Каверин! — дико, не своим, сорванным в клочья голосом завыл Леонид, забившись на стуле в истерике. — Каверин! Это он! Он прислал Фокусника! Только не убивай сына! Умоляю, Сапёр, умоляю, я всё сказал, это Каверин!

Ка-ве-рин.

— Зачистить.

Вышел из особняка в холодную, сырую московскую ночь. Ледяной ветер тут же забрался под куртку. Я достал из кармана мятую пачку, вытянул сигарету губами и щелкнул зажигалкой. Глубоко затянулся, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие, вытесняя запах пороха и чужого страха.

Два сухих, коротких выстрела прозвучали внутри дома за моей спиной.

Сапёр

— Пацана вывезли, — раздается за спиной голос Егора. Скрипит пластик балконной двери, отрезая нас от комнаты, но я все равно слышу приглушенный голос диктора новостей из телевизора:

«…трагический инцидент в элитном поселке Подмосковья. По предварительным данным, из-за утечки бытового газа произошел взрыв и сильный пожар в особняке бизнесмена Леонида Шатилова. Спасатели сообщают, что вся семья, находившаяся в доме, погибла…»

— Как он? — спрашиваю, не оборачиваясь. Затягиваюсь сигаретой, глядя на ночные огни Москвы с высоты двадцатого этажа нашей конспиративной квартиры.

— А как ты думаешь? — Скворцов встает рядом, ежась от холода. — Когда на твоих глазах убили отца и мать. Мои парни вкололи ему успокоительное и передали нужным людям, но у пацана истерика.

— Может, осознает и вырастет не таким ублюдком, как его родители.

Егор достает свою сигарету, нервно чиркает зажигалкой.

— Воспитательную работу мог бы и попроще выбрать.

Медленно поворачиваю к нему голову.

— Его мать затаскивала молодых девчонок в проституцию, ломала их, сажала на наркоту, которую ей тоннами поставлял ее муженек. А когда игрушки ломались, их просто выбрасывали гнить. Как думаешь, кем бы вырос их сын, впитав эту гниль с пеленок? На какие деньги он учился в частной школе?

Егор молчит несколько секунд, глядя на тлеющий огонек сигареты. Затем неопределенно пожимает плечами.

— Вот именно, — отбрасываю окурок в пепельницу на подоконнике. — Таких мразей вообще земля носить не должна. Я оказал пацану услугу. Вырастет, сменит фамилию, пойдет работать руками. У него появился шанс стать человеком.

Скворцов тяжело вздыхает, стряхивая пепел.

— Ладно. С Шатиловым всё чисто, пожарные там до утра будут угли поливать, концы мы обрубили грамотно. Но он сдал нам генерала Каверина. Рус, ты понимаешь, кто это? Теневой куратор половины таможенных потоков страны. Фокусник сидит у него на цепи. Бойцы уже в фургонах внизу. Оружие, схемы подмосковной крепости генерала — всё готово. Если поедем сейчас, у нас есть эффект неожиданности...

— Мы никуда сейчас не поедем.

Егор осекается. Моргает, удивленно глядя на меня.

— В смысле? Ты же сам сказал…

— Включи мозги, адвокат, — поворачиваюсь к нему всем корпусом. — Каверин — это не просто человек. Это верхушка гребаного айсберга. Это система. Если я сегодня вломлюсь к нему и пущу пулю в лоб, что произойдет завтра?

— Начнется передел собственности, — профессионально, на автомате отвечает Егор.

— Именно. Начнется грызня. И кто-то из его заместителей, полковников или партнеров сядет в его кресло. Система просто сменит вывеску, и весь этот конвейер продолжит работать. И новый хозяин кресла обязательно захочет отомстить за смерть босса, чтобы утвердить свой авторитет. И снова под ударом окажется мой город, мой брат.

Я замолкаю на секунду. И перед глазами тут же встают шрамы Леры. Я вспоминаю её пустой, сломанный взгляд, когда она рассказывала о борделе.

Эта мразь, которая сегодня сгорела в особняке, была винтиком в такой же системе.

И я собираюсь вырвать эту систему с корнем. Не просто убить босса, а зачистить землю от этого биомусора, чтобы ни один из них больше никогда не посмел прикоснуться к таким, как моя женщина.

Моя.

От одной этой мысли внутри всё стягивается в тугой узел.

— Я сапёр, Егор. Если ты перережешь красный провод до того, как изучишь всю схему цепи, заряд рванет у тебя в руках. Мне не нужен один Каверин. Мне нужны они все. Вся сеть. Бухгалтеры, логисты, силовой блок, поставщики.

— Ты хочешь вскрыть всю империю генерала? — Скворцов нервно проводит рукой по волосам. — Рус, на это уйдет время.

— Значит, мы его потратим. Леня идиот каких только поискать, все хранил в доме. Счета, адреса складов, имена средних звеньев. Мы будем бить по ним. Тихо, методично. Будем отрезать Каверину щупальца одно за другим, забирать его ресурсы, лишать его поддержки. А когда он останется один, параноик, запертый в своей крепости и не понимающий, кто сжирает его империю… вот тогда я приду за ним.

— Сначала свита, потом король, — медленно кивает Егор, и я вижу, как в его глазах загорается понимание. — Это логично. И это снижает риски для нас прямо сейчас.

— Распускай ребят. Оставь только группу наружки. Пусть пасут адреса. Завтра начнем анализ данных.

Я отворачиваюсь от него, упираясь руками в холодные перила балкона. Мобильный телефон во внутреннем кармане лежит мертвым грузом — я приказал обрубить любую связь с сочинской виллой. Ни звонков, ни сообщений, чтобы никто не смог запеленговать сигнал.

Я не знал, что она сейчас делает. Спит? Злится на меня? Моя физиология орет матом, требуя горизонтального положения, отдыха и её тела..

«Я решу вопрос и вернусь. Тогда и продолжим».

Держись, докторесса. Я уже начал.

Почти месяц.

Двадцать девять дней, если быть клинически точной.

Именно столько времени прошло с той ночи, когда Руслан оставил меня на шелковых простынях, забрал свой пистолет и растворился в темноте.

Ни звонка, ни сообщения, ни весточки. Только короткие, сухие сводки от его бойцов, которые сводились к одному: «Командир жив, работает».

За этот месяц моя жизнь на сочинской вилле превратилась в «День сурка» элитного режима. Швы Дениса полностью зажили, а я… я лезла на стену от скуки и неопределенности.

И, чего уж врать самой себе, от того самого нереализованного, пульсирующего напряжения, которое Руслан оставил после себя.

Малыш, разумеется, никуда не уехал. Он остался «контролировать остальных», как было официально заявлено.

Но я-то не идиотка.

Прекрасно понимала, что двухметровый Толик с пушкой под мышкой — это мой личный, добродушный, но абсолютно непробиваемый надзиратель.

Мы сидели вчетвером за огромным обеденным столом в гостиной: я, Малыш и еще двое бойцов из ночной смены. Играли в покер.

Если раньше, в своей прошлой, больничной жизни, искренне считала, что у меня отличный покерфейс (еще бы, попробуй не моргнуть, когда тебе приносят рентген с инородным предметом в прямой кишке), то здесь меня ждало жестокое разочарование.

Толик раскатывал меня в ноль.

Каждый раз.

Оказалось, что переиграть профессионального киллера, чья лицевая мускулатура вообще не отражает эмоций, физически невозможно.

— Пас, — я со вздохом бросила карты на сукно, чувствуя, как дергается глаз. — Толя, ты жульничаешь. Я точно знаю, что у тебя там ничего нет, но у тебя лицо такое, будто ты держишь роял-флеш и ключи от Кремля заодно.

Малыш только добродушно хмыкнул, сгребая фишки своими ручищами-лопатами.

— Никакого жульничества, Валерия Викторовна. Чистая психология.

Я уже открыла рот, чтобы выдать ему лекцию о том, что его «психология» — это просто легкая форма социопатии, как вдруг тяжелая входная дверь с мягким щелчком отворилась.

Бойцы за столом мгновенно, синхронно подобрались. Карты полетели на стол, руки привычно скользнули к кобурам. Но уже в следующую секунду они расслабились.

В гостиную вошла девушка.

Темноволосая, невероятно худенькая и низкого роста. Прямо миниатюрная, как фарфоровая статуэтка. На фоне гигантских кожаных диванов и бетонных стен она казалась совсем крошечной.

А следом за ней, заслоняя свет, ввалился лысый шкаф. По габаритам он ничуть не уступал Малышу — такая же гора мышц, только с блестящей лысиной и татуировкой на шее.

— Макс! Какими судьбами? — лицо Малыша мгновенно расплылось в широченной, искренней улыбке. Он даже из-за стола поднялся.

— Привет, братва, — прогудел Макс, отвечая на рукопожатие Толика. Он перевел взгляд на меня и вежливо, почти по-светски кивнул. — Добрый вечер, док. Вот, привез вам группу поддержки.

Девушка переминалась с ноги на ногу. Я прошлась по ней быстрым, профессиональным взглядом. Она явно была напугана. Оказаться в незнакомом доме, битком набитом вооруженными мужиками размером с небольшие автомобили — то еще удовольствие.

— Оль, заходи, не стой на пороге, — мягко, почти бережно подтолкнул ее Макс.

Девушка коротко кивнула, и прошла вглубь комнаты, остановившись в паре метров от нашего стола.

— Жена Скворцова, — пояснил Макс Малышу, понизив голос, но в этой гулкой тишине было слышно каждое слово. — Егор просил привезти. Пока тут поживет, с доком. А мы с тобой, Толян, пойдем поговорим. Там… по логистике вопросы.

Малыш понимающе закивал с таким серьезным, деловым видом, словно они и правда собирались обсуждать поставки цемента.

— Да-да, конечно. Логистика — дело тонкое. Особенно когда… конкуренты на рынке демпингуют.

— Вот именно. Надо перетереть, как нам… контракты переподписать.

Они переглянулись.

Боже, какие конспираторы. Два амбала со стволами под мышками пытались говорить загадками, чтобы не пугать «гражданскую», хотя оба выглядели так, будто прямо сейчас собирались ехать закапывать этих самых «конкурентов» в лесополосе.

— Мы отойдем, Валерия Викторовна, — Малыш виновато улыбнулся мне. — Оля, чувствуйте себя как дома. Док у нас человек мировой, не обидит.

Когда за ними закрылась дверь кабинета на первом этаже, в гостиной повисла тишина. Двое оставшихся бойцов деликатно испарились на кухню, оставив нас наедине.

Я смотрела на Олю. Оля смотрела на меня.

— В покер играешь? — нарушила тишину, кивнув на разбросанные по зеленому сукну карты и фишки.

Оля отрицательно покачала головой. Вздохнула, стряхивая с себя остатки напряжения, подошла к столу и опустилась на стул напротив меня, прямо на место Малыша.

— Только в дурака.

— Ну, значит, научим. В этом доме дураков нет, Оля. Тут только те, кто умеет блефовать.

Она наблюдала за тем, как быстро мелькают карты в моих руках, и вдруг уголок ее губ пополз вверх в очень знакомой, саркастичной усмешке.

— Скажи, — она кивнула в сторону закрытой двери кабинета. — Они действительно думают, что я верю в их «логистику» и «переподписание контрактов»? Макс всю дорогу от Москвы до аэропорта прятал от меня пистолет под курткой так усердно, что у него чуть сколиоз не развился.

Я не выдержала и рассмеялась. Громко, от души.

— Видимо да.

Оля тихо фыркнула, расслабляясь окончательно. Ее плечи опустились, колючий взгляд потеплел.

— Егор тоже первое время пытался оградить меня от… деталей своей работы, — она посмотрела на свои карты, даже не пытаясь скрыть их от меня. — Но когда твой муж сажает твоего бывшего, которого в тюрьме... ммм, наказывают. Не трудно догадаться, что не совсем он хороший человек.

— Тебя это напрягает?

Она рассмеялась.

— Вообще нет. Мы знаем друг друга с пеленок. Меня любит, а остальное...

Я кивнула.

— Стоп. Что там Егор сделал с твоим мужем?

— Не думаю, что это хорошая тема для первой встречи?.

— Идеальная.

Я встала, достала бутылку вина и два бокала.

— Мне же теперь очень интересно. Рассказывай и желательно в грязных подробностях.

Сапёр

Запах в этом блядском лесу стоял такой, что слезились глаза.

Смесь кошачьей мочи, аммиака, дешевого ацетона, сгоревшего пороха и густой, железистой меди.

Так пахнет смерть на производстве наркотиков.

Мы вычислили эту точку двое суток назад. Старая, заброшенная советская турбаза на глухом отшибе, в ста километрах от Москвы. Кругом только непролазный лес, бурелом и болота. Идеальное место для нарколаборатории промышленных масштабов. Это была одна из самых жирных финансовых артерий генерала Каверина.

А мы приехали эту артерию перерезать.

В прямом смысле этого слова.

Слева от меня с противным, визгливым звуком крошился кирпич — очередь из АКМ прошила стену старой котельной, за которой мы укрылись. Каменная крошка брызнула мне в лицо, царапая щеку.

Я сидел на грязном, усыпанном битым стеклом бетонном полу, привалившись спиной к холодной стене.

Левую штанину на бедре пропитывало темным, горячим пятном. В правом плече пульсировал кусок свинца.

Второе ранение за месяц.

Видимо старею, раз начал ловить маслины от всякой швали.

— Держись, командир. Сейчас будет щипать, — пробасил над моим ухом Малыш.

Егор остался в Москве со своими людьми — решать вопросы с документами и легализацией отжатых активов.

А ко мне вернулись мои псы. Моя старая гвардия.

Толик прилетел притащив с собой остальных наших, с которыми мы прошли и Сирию, и ЦАР.

С ними было легче.

Нам не нужны были слова или рации. Мы работали как единый, дышащий смертью организм.

Малыш хладнокровно, не обращая внимания на свистящие над головой пули, разорвал на мне рукав тактической куртки. Достал из подсумка гемостатик.

— Давай, не тяни, — процедил сквозь стиснутые зубы, крепче перехватывая здоровой рукой свой автомат.

Толик щедро, от души сыпанул «Целокс» прямо в открытую, кровоточащую рану на моем плече, а затем с силой вдавил туда бинт, трамбуя его пальцами.

От боли в глазах на секунду потемнело.

Я зарычал, откинув голову на кирпичную кладку, и рефлекторно дернул ногой.

— Бля, Толя, ты мне сейчас кость пальцем проткнешь, — выдохнул, когда зрение сфокусировалось.

— А вы не нойте, Сапёр, — хохотнул Малыш, быстро накладывая давящую повязку и переходя к моему простреленному бедру. Турникет он накинул еще минуту назад, сейчас нужно было просто заткнуть дыру. — В Алеппо, помните, мы вас вообще грязной тряпкой мотали и изолентой сверху. А тут сервис! Стерильно, по науке. Валерия Викторовна бы мной гордилась!

Упоминание Леры резануло по нервам похлеще пули. Я невольно усмехнулся.

— Если Валерия Викторовна увидит, как ты мне рану тампонируешь, она тебе эти бинты в задницу засунет.

— Это точно, — Малыш заржал в голос. — Она может. Суровая женщина. Готово, босс. Жить будете.

Над нами снова просвистела очередь. В ответ из соседнего здания — длинного деревянного барака, где варили синтетику — раздался дикий, истошный вопль, переходящий в бульканье.

Я выглянул из-за угла.

Там, в центре двора, заставленного ржавыми бочками с химикатами, работал Макс.

Если Малыш был нашим щитом и кувалдой, то Макс — это абсолютный, отмороженный психопат.

В мирной жизни он кидал шутки, носил костюмы, и бегал по указаниям Егора. Но стоило дать ему в руки оружие и команду «зачистка», у него срывало резьбу.

Он не просто убивал.

Он этим наслаждался.

У него закончились патроны в основном стволе, и он даже не стал перезаряжаться. В правой руке Макса тускло блестел тактический томагавк, в левой — тяжелый, как тесак, керамбит.

Я видел, как он, пригнувшись, словно тень, метнулся к двум боевикам, которые пытались перезарядить автоматы за штабелем поддонов.

Макс не стрелял.

Он влетел в них на полном ходу.

Взмах — и томагавк с влажным, тошнотворным хрустом вошел первому прямо под ключицу, разрубая кость и артерию. Кровь фонтаном ударила вверх, заливая лицо Макса густым красным слоем. Он даже не моргнул. Широко, безумно оскалился.

Второй боевик попытался вскинуть ствол, но Макс одним текучим движением выдернул топор, крутнулся на пятках и полоснул керамбитом. Лезвие вспороло горло от уха до уха. Кадык вывалился наружу, повиснув на лоскутах кожи. Боевик рухнул на колени, судорожно зажимая распоротую шею руками, из-под которых толчками хлестала бордовая, пенящаяся от кислорода кровь.

Макс стоял над ним, весь залитый чужой кровью и смеялся. Тихо так, маниакально.

— Макс, блять! — крикнул ему по рации Шуруп, который прикрывал нас со снайперской позиции на водонапорной башне. — Хорош мясо рубить, патроны экономь, маньяк хуев! У нас тут не скотобойня!

— А мне так больше нравится! — весело, с детским задором отозвался Макс по внутренней связи, вытирая томагавк об одежду хрипящего у его ног трупа. — От них так прикольно брызгает! Как в Тарантино! Командир, там в главном здании еще человек пять засело. Разрешишь мне их порезать? Пожалуйста!

Я оперся на плечо Толика и с трудом поднялся на ноги. Бедро горело огнем, плечо онемело, но адреналин глушил боль, превращая ее в фоновый шум.

— Нет, Макс. Внутри химия и газовые баллоны, — я выплюнул сгусток крови на бетон. — Они там забаррикадировались. Сейчас сами выйдут. Шуруп!

— На позиции, босс.

— Прострели вентиль вон на той цистерне у южного окна. И кинь трассер.

— Принял. Работаю.

Мы с Малышом сменили позицию, перебежками добравшись до Макса. Тот встретил нас радостной улыбкой психопата, от которой даже бывалые опера шарахались.

— Сапёр, ты чего дырявый такой сегодня? — Макс поиграл керамбитом в пальцах, не обращая внимания на трупы у своих ног. Воздух здесь был липким от крови, пахло вскрытым кишечником и железом. — Сноровку теряешь. Слишком много о бабах думаешь, да?

— Заткнись и работай, — я передернул затвор автомата здоровой рукой, упирая приклад в живот.

В этот момент глухо хлопнула винтовка Шурупа. Раздался звон металла, а следом — резкое, ядовитое шипение. Из пробитой цистерны повалил густой, едкий белый дым. Следом в окно барака влетел трассирующий снаряд.

Внутри что-то с грохотом полыхнуло. Химикаты занялись мгновенно.

Огонь сожрал кислород за секунды. Внутри здания началась паника. Раздались истошные крики, звон выбитого стекла. Боевики Каверина, кашляя, горя заживо, начали вываливаться из окон и выбивать двери, спасаясь от адского пламени химического пожара.

Они падали на землю, пытаясь сбить пламя с одежды, корчились, орали.

Мы стояли полукругом. Расслабленно. Как в тире.

Я вскинул автомат.

Короткая двойка. Один из горящих боевиков дернулся и затих, уткнувшись обгоревшим лицом в грязь.

Малыш работал из своего пулемета, методично, короткими очередями срезая тех, кто пытался бежать в сторону леса. Тела разрывало на куски от попадания. Куски мяса, ошметки курток и мозги разлетались в разные стороны.

Макс вообще не стрелял.

Он шагом подошел к орущему мужику, у которого горела спина, наступил ему берцем на позвоночник, фиксируя на земле, и с размаху вогнал томагавк ему прямо в затылок. Череп хрустнул, как переспелый арбуз. Макс с трудом вытащил лезвие, обдав свои штаны серой слизью мозгового вещества.

— Трое готовы, — весело отрапортовал он. — Ищем остальных.

Я шел вперед, прихрамывая, не обращая внимания на боль. Огонь от полыхающего барака освещал этот двор, превращая его в филиал ада. Но для нас это была привычная, рутинная работа. Мы шутили, перекидывались короткими фразами, обсуждали, что будем жрать на ужин, пока наши берцы чавкали по лужам чужой крови и рассыпанным ампулам с реагентами.

В этом был наш абсолютный, ледяной профессионализм. Для нас эти люди не были людьми. Они были целями. Мусором, который мы должны были утилизировать.

Из густого дыма вывалился последний. Видимо, старший этой точки. Он был весь в копоти, правая рука висела плетью. Он поднял свой пистолет, слепо водя им из стороны в сторону, кашляя кровью.

— Сапёр… — прохрипел он, узнав меня. — Каверин… он вас всех… на ремни порежет…

Я подошел к нему на расстояние трех метров. Посмотрел в его красные, слезящиеся от дыма глаза.

— Передай ему привет в аду.

И нажал на спуск.

***

— Чисто! — доложил Малыш, возвращаясь с периметра. — Никто не ушел.

Макс подошел к нам, снимая с лица прилипший кусок чужой кожи и брезгливо стряхивая его с пальцев. Он тяжело дышал, его глаза всё еще горели сумасшедшим, диким адреналином, но он уже приходил в норму.

— Хорошая была прогулка. Рус, тебе бы зеленкой помазаться. А то бледный как поганка.

— Отъебись, — выдохнул, приваливаясь спиной к уцелевшему куску забора.

Я достал из кармана телефон. Набрал сообщение Егору:“Точка сгорела. Свита редеет”.

Отправил. Спрятал телефон.

— Сворачиваемся, парни, — хрипло скомандовал, отталкиваясь от забора. — Выдвигаемся на следующий адрес. У нас за ночь еще два склада.

***

Малыш с Максом двинулись к машинам, на ходу перезаряжая оружие и переговариваясь. А я задержался на несколько секунд.

Боль в бедре и плече пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о том, что я всё-таки из плоти и крови. Я привалился плечом к холодному кирпичу уцелевшей стены и посмотрел на полыхающий барак, из которого валил густой, ядовито-черный дым.

Я убил много людей.

Очень много.

Если бы ад существовал, для меня там давно был бы забронирован персональный котел.

Но у меня всегда была одна черта.

Один железобетонный, нерушимый принцип, который отделял меня от таких мразей, как Каверин, Шатилов или Валиев. Который давал мне право смотреть в зеркало и считать себя санитаром леса, а не бешеным псом.

Я никогда не трогал невиновных.

Женщины, непричастные к делам своих мужей, гражданские и, самое главное, дети — это было табу. Абсолютное.

В Сирии я рисковал своей группой, чтобы вывести из-под огня местную семью. В бизнесе я ломал хребты тем своим подчиненным, кто пытался использовать семьи конкурентов как рычаг давления.

Я был хищником, но я жрал только других хищников.

И именно этот мой принцип, эта гребаная остаточная человечность решила сыграть со мной самую злую, самую жестокую шутку за всю мою жизнь.

Слева, со стороны полуразрушенной деревянной пристройки, где хранились пустые канистры, раздался едва уловимый шорох.

Мои инстинкты сработали быстрее мысли. Здоровая рука вскинула автомат, приклад привычно лег в плечо. Я резко развернулся, беря цель на мушку, готовый спустить курок за долю секунды.

Из серой дымки, волоча ноги по грязному снегу, вышла фигура.

Мой палец лег на спусковой крючок. И замер.

Это был не боевик.

Передо мной стояла девчонка. Подросток. Лет тринадцати, от силы четырнадцати. На ней была какая-то грязная, не по размеру огромная мужская куртка, худые голые ноги дрожали от холода в растоптанных кроссовках. Видимо, одна из тех, кого эта мразь держала здесь в качестве бесплатной рабочей силы. Фасовщица или рабыня.

Но мое внимание приковало не это.

Ее тонкие, перепачканные сажей руки с трудом, но твердо удерживали тяжелый армейский ТТ, который она, скорее всего, подобрала у одного из убитых нами охранников.

Черное дуло смотрело ровно мне в грудь.

В голове взвыла сирена системы безопасности.

Угроза. Вооружена. Огонь на поражение.

Любого другого человека с оружием, направленным на меня, я бы уже распилил надвое короткой очередью. Это базовый рефлекс выживания.

Но я не мог.

Я смотрел на эту маленькую, измученную фигурку и видел перед собой Леру. Ту самую двенадцатилетнюю Леру, брошенную в подвал, сломанную, уничтоженную такими же ублюдками.

Мой гребаный кодекс, моя черта сработали против меня. Я не мог выстрелить в ребенка. Просто физически не мог нажать на спуск.

— Эй… — я медленно, очень медленно начал опускать ствол автомата вниз, показывая, что не причиню ей вреда. — Опусти пушку. Всё закончилось. Я тебя не трону…

Девчонка не шелохнулась. Пистолет в ее руках даже не дрогнул.

Я посмотрел в ее глаза.

И по спине, пробивая пот, пробежал ледяной, парализующий холод.

В ее глазах не было ни страха, ни паники, ни надежды на спасение. Там вообще ничего не было. Абсолютная, тотальная, выжженная кислотой пустота. Мертвые глаза существа, которое уже давно перестало быть человеком и превратилось в пустую оболочку.

Ей было плевать, кто я — спаситель или новый хозяин.

Для нее весь мир состоял только из угрозы.

— Милая, послушай меня… — сделал полшага вперед, отрывая левую руку от автомата и протягивая ее к ней открытой ладонью.

Я даже не успел договорить.

В мертвых глазах ничего не дрогнуло.

Сухой, оглушительный хлопок выстрела разорвал морозный воздух.

Сапер

Я всегда знал, что это все закончится пулей.

Это не фатализм и не дешевая бравада. Это сухая, математическая статистика. В моем мире свинец — самая честная и ходовая валюта. Если ты годами живешь, решая, какой провод перерезать — красный или синий, если ты строишь империю на костях таких же хищников, как ты сам, глупо надеяться умереть в теплой постели в глубокой старости, в окружении внуков.

Я давно принял этот факт.

Смерть ходила за мной по пятам в Сирии, дышала в затылок в Африке, сидела на соседнем сиденье в бронированных внедорожниках.

Я не боялся ее.

Моя внутренняя матрица просто не имела алгоритма для страха перед небытием.

До недавнего времени.

До того самого момента, пока в моей жизни не появилась женщина с мертвым взглядом и дрожащими, но гениальными руками.

Женщина, которая послала меня к черту, стоя голой в душевой кабине, и которая заставила мою мертвую систему перезагрузиться.

Я просто хотел немного времени.

Впервые за свою жизнь я, мать его, захотел пожитьдля себя.

Не для картеля, не для мести, не ради контроля над глубоководным портом.

Я хотел вернуться на ту гребаную террасу в Сочи, обнять Леру со спины, зарыться лицом в ее волосы и знать, что завтра нам не нужно никого убивать. Я хотел увидеть, как исчезает тень из ее глаз. Я только-только нащупал этот пульс нормальной жизни.

Но у судьбы, как известно, извращенное чувство юмора.

Не судьба.

Сухой, оглушительный хлопок разорвал морозный воздух.

Я не почувствовал боли. Сначала был только удар. Чудовищной, несоизмеримой силы толчок, словно в центр груди с размаху впечатали кузнечную кувалду. Кинетическая энергия пули остановила меня на полушаге.

Воздух мгновенно, со свистом вышел из легких, и вдохнуть обратно я уже не смог.

Я смотрел в абсолютно пустые, выжженные глаза этой девчонки. Она даже не моргнула от отдачи тяжелого ТТ. В ее взгляде не было триумфа. Только механическая пустота сломанной куклы.

Время замедлилось, превратившись в густую, вязкую смолу.

Мои колени подогнулись. Я начал заваливаться на спину, и в этот момент мир вокруг взорвался первобытным хаосом.

Справа грохнул выстрел. Короткий, сухой. Я краем угасающего сознания увидел, как голова девчонки дернулась, и она кулем осела на грязный снег. Мой принцип, моя гребаная остаточная человечность стоила мне жизни. Я не выстрелил в ребенка, а кто то это сделал за меня. Сука.

Моя спина ударилась о промерзшую землю.

Надо мной мгновенно нависло небо, затянутое черным химическим дымом. И тут же его заслонила огромная, искаженная паникой фигура Малыша.

— Командир! Блять, Рус! — его бас сорвался на истеричный хрип.

Я слышал, как трещит разрываемая ткань моей куртки. Слышал звон падающих на бетон пустых магазинов, которые Толик отшвыривал в сторону, чтобы добраться до моей груди.

— Макс, Шуруп, периметр, нахуй! Машину сюда! Живо, блять! — орал Малыш. Его огромные руки, перепачканные моей и чужой кровью, с силой вдавились мне в грудину.

Вспышка. Боль пришла только сейчас. Острая, белая, парализующая, она прошила меня от ключиц до позвоночника. Во рту мгновенно скопилась горячая, солоноватая жидкость.

Я попытался глотнуть воздуха, но из горла вырвался только влажный, булькающий кашель. Легкое пробито.

— Держись, командир, смотри на меня! Не закрывай глаза, Рус! — Малыш давил на рану так, что трещали ребра. На его лицо падали хлопья серого пепла.

Я смотрел на него, но картинка начала расплываться. Темнота подползала с краев зрения, сужая мир до размеров его перекошенного лица. Звуки стали глухими, словно я оказался под водой. Скрежет шин, крики моих парней, треск полыхающего барака… всё это сливалось в один сплошной, белый шум.

Мой внутренний таймер остановился. Провод перерезан неверно. Бомба рванула.

Я закрыл глаза и провалился во тьму.

***

Резкий толчок вырвал меня из небытия.

Спина горела. Меня трясло. Запах снега и копоти сменился резким ароматом автомобильного освежителя и крови.

Я приоткрыл глаза. Темный потолок внедорожника. Мимо окон проносились смазанные желтые огни фонарей. Машину кидало из стороны в сторону, двигатель ревел на предельных оборотах.

— Дави, Шуруп, сука, дави! — рычал кто-то рядом.

Надо мной снова висел Малыш. Он одной рукой упирался в потолок салона, чтобы не упасть на виражах, а второй изо всех сил зажимал мою грудь.

— Рус? Рус, ты со мной? — его голос доносился будто из длинной трубы.

Я хотел сказать ему, чтобы он перестал суетиться. Сквозное в грудь, пневмоторакс, массивная кровопотеря. Это математика, Толя. Мой суперкомпьютер в голове выдавал холодный, беспристрастный прогноз: мне пиздец.

Я попытался пошевелить губами. Хотел сказать:«Охраняйте Леру. Никому не отдавайте». Но вместо слов из груди вырвался только хрип и новый поток крови на губы.

— Молчи, командир, молчи. Три минуты до точки. Мы успеем.

В глазах Малыша блестели слезы. Смешно. Огромный киллер плачет над умирающим боссом.

Тряска стала невыносимой. Боль больше не была острой — она превратилась в тяжелую, свинцовую плиту, раздавившую грудную клетку.

Холод.

Дикий, пробирающий до самых костей холод начал подниматься от ног к животу. .

Снова провал.

Темнота сомкнулась надо мной плотным, тяжелым одеялом. В этой пустоте не было ни боли, ни сожалений. Было только лицо Леры. Ее насмешливая улыбка, ее растрепанные волосы на моей подушке.

Прости, докторесса. Кажется, я нарушил обещание.

***

Свет.

Яростный, ослепительно белый, режущий свет ударил сквозь закрытые веки.

Где я?

Надо мной не было ни черного неба Подмосковья, ни крыши внедорожника. Только гигантские, круглые лампы хирургических софитов.

Запах. Резкий, стерильный запах хлорки, йода и спирта.

Я лежал на чем-то жестком. Одежды не было. Мое тело словно парило в невесомости, но грудь разрывало от ощущения.

Вокруг суетились тени в синем и зеленом. Раздавался ритмичный, настойчивый писк кардиомонитора.

— …давление падает! Шестьдесят на сорок!

— Зажим сюда! Отсос, быстрее, у нас массивное кровотечение!

Голоса были чужими, быстрыми, напряженными.

Я попытался повернуть голову. Картинка плыла, смазываясь в белые и красные пятна. И вдруг среди этого стерильного хаоса я услышал голос.

Резкий. Властный. Слегка хрипловатый. До боли, до безумия знакомый.

— Отойди от стола! Дай мне кетгут, живо! Если он сейчас сдохнет, я вас всех здесь перережу! Руслан! Ты меня слышишь?!

Лера?

Мой мозг отказывался понимать. Как она здесь? Сочи… Москва… расстояние… Это галлюцинация? Игры угасающего сознания, проецирующие то, что я хотел увидеть больше всего на свете перед концом?

Если это предсмертный бред, то он идеален.

Писк монитора слился в один сплошной, пронзительный тон.

Белый свет ламп начал стремительно меркнуть, сужаясь в крошечную точку. Голоса отдалились, превращаясь в неразборчивое эхо, пока не исчезли совсем.

***

Писк.

Размеренный, ритмичный, назойливый писк кардиомонитора. Не сплошной режущий тон, под который я провалился в темноту, а мерное, успокаивающее доказательство того, что еще жив.

Возвращение было мучительным.

Темнота не хотела отпускать, она стала густой, затягивая обратно в свое безопасное небытие.

Я попытался сделать вдох, но грудную клетку стянуло так, словно на нее положили бетонную плиту. В горле пересохло, язык казался куском наждачной бумаги. Правая рука, в которую, судя по ощущениям, была воткнута толстая игла капельницы, налилась свинцом.

Мозг, привыкший к мгновенной оценке ситуации, загружался катастрофически медленно.

Я жив.

Попытался открыть глаза.

Веки слиплись, ресницы казались неподъемными. Я с усилием разлепил их, и в зрачки тут же ударил приглушенный, но всё равно невыносимо резкий белый свет ламп. Картинка плыла. Перед глазами плясали серые и желтые пятна. Я инстинктивно сморщился, издав глухой, жалкий хрип вместо стона.

Рядом послышался тихий шорох одежды. Шаги.

— Тише, тише. Не делай резких движений.

Голос.

Женский, мягкий, с очень правильной, красивой дикцией. Приятный.

Но от этого звука по моему позвоночнику — прямо сквозь медикаментозный туман и боль — прошел такой ледяной разряд, что аппаратура слева от меня пискнула чаще.

Этот голос был до боли знакомым. До фантомной боли где-то глубоко под ребрами, там, где у нормальных людей находится душа.

Я моргнул раз, другой, отчаянно пытаясь навести фокус. В голове билась только одна мысль: Лера. Я слышал ее.

Темный силуэт у койки склонился надо мной. Теплые, сухие пальцы коснулись моего лба.

— Вот твоя анатомия тебя и спасла.

Я снова моргнул, прогоняя остатки пелены.

Контуры обрели четкость. Цвета перестали смешиваться.

Я сфокусировал взгляд на лице женщины, стоящей надо мной.

Аккуратное, всё еще красивое лицо. Глубокие, умные глаза. Едва заметная сеточка морщин в уголках губ. Она смотрела на меня с тем самым выражением, которое я выжег из своей памяти много лет назад.

Моя система выдала критическую ошибку. Пульс на мониторе подскочил, заходясь бешеной барабанной дробью.

Она мягко, чуть печально улыбнулась уголками губ.

— Привет, Русик.

Воздух застрял в легких. Боль в груди мгновенно отошла на второй план, стертая мощнейшим ударом адреналина.

Мои челюсти сжались сами собой. Я смотрел в глаза женщине, которой в моей жизни не существовало уже очень, очень давно.

Я сглотнул вязкую слюну, продираясь сквозь онемевшее горло, и, не сводя с нее тяжелого, потемневшего от глухой ярости взгляда, хрипло выдавил:

— Привет. Мама.

Сапёр

Эта женщина была моей матерью только биологически. Набором хромосом, случайным донором яйцеклетки и, по совместительству, первой женой моего отца. Его первой, фатальной ошибкой.

Мой мозг, несмотря на пробитое легкое и лошадиную дозу наркоза, мгновенно вытащил из архива сухие факты.

Когда мне было девять, у отца наступила черная полоса. Проблемы с «коллегами», долги, реальная угроза сесть или лечь в землю. И эта женщина, недолго думая, просто собрала свои вещи и свалила в туман. К кому-то, у кого статус был повыше, а проблем поменьше. Оставила девятилетнего пацана без единого вздоха сожаления.

Через два года отец женился на Елене — матери Дениса. И именно она вытащила нас из дерьма, создала дом и вырастила меня как родного сына.

Вот кто был мне матерью.

А эта…

До сегодняшнего дня я был абсолютно уверен, что она давно живет где-то за пределами России. Отец как-то вскользь упоминал, что она стала хирургом, устроилась в какую-то элитную частную клинику для тех, чьи имена не светятся в официальных базах. Но, блять, я в самом страшном кошмаре не мог представить, что однажды открою глаза на операционном столе и увижу именно её.

Я медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, отвернул от нее голову. Скосил глаза в сторону.

У стены, вжавшись в нее своими необъятными плечами, стоял Малыш. В стерильном халате, накинутом поверх куртки, он выглядел как медведь в балетной пачке.

— А другого дока найти не мог?

Малыш вздрогнул. Его глаза забегали.

— Командир… это не я, — прогудел он, виновато комкая в руках какую-то марлю. — Я вообще-то собирался тебя к Палачу везти.

Я закрыл глаза. Медленный вдох. Осторожный выдох.

Мой личный горизонт пиздеца только что расширился до невообразимых масштабов.

— К Палачу? — я снова открыл глаза и уставился на своего бойца абсолютно ровным, мертвым взглядом. — Чтобы добить?

— Ну а куда?! — взвизгнул Малыш, теряя остатки самообладания. — Валерия Викторовна в Сочи! Штатного ты сам грохнул! Кровь хлещет, ты не дышишь! Первая мысль — Палач!

— Он людей на органы потрошит, Толя, — процедил сквозь зубы. — Он мясник, а не хирург.

— Я бы за ним следил! Честное слово, Сапёр, я бы ствол ему в затылок упер, чтобы он ничего лишнего не отрезал!

— Та твоем бы месте я следила бы за своими людьми, Руслан, — раздался спокойный, ироничный голос.

Я снова повернул голову.

Моя биологическая мать стояла у стойки с капельницами, что-то помечая в планшете. Она не упала в обморок от нашей милой беседы про потрошителя на органы. Ни один мускул на её ухоженном лице не дрогнул.

Значит, отец был прав. Рыльце у неё в пушку. Она давно и плотно работает с такими же ублюдками, как я. Семейный подряд, блять. Генетика.

— Как я здесь оказался? — спросил жестко, игнорируя ее реплику и глядя на Малыша.

Толик шумно сглотнул.

— Егор. Я ему позвонил из машины, орал, что мы тебя теряем. Он сказал гнать по трассе в сторону МКАДа. И, бля буду, командир, через пять минут эту дорогу перекрыла мобильная реанимация. Прямо фургон размером с автобус. Выскочили санитары, тебя перегрузили, и всё.

Я скрипнул зубами. Егор. Мой гениальный, вездесущий адвокат. Он, видимо, поднял свои теневые медицинские контакты в Москве и выцепил ближайшую клинику, работающую «вне протокола». Какова была вероятность, что дежурным хирургом, который примет меня с пробитой грудью, окажется первая жена моего отца? Одна на миллион.

И тут меня накрыло.

Леры здесь не было.

Тот хрипловатый, властный голос, который я слышал, проваливаясь в небытие. Это был просто бред моего умирающего мозга. Мое подсознание, отчаянно цепляясь за жизнь, спроецировало её образ. Сгенерировало голос единственной женщины, которой я доверял свою жизнь.

Она в Сочи. Под охраной. За тысячи километров отсюда. Все хорошо.

— Пульс скачет, Руслан, — моя «мать» подошла ближе, профессиональным движением проверяя катетер в моей вене. — Не заставляй меня вливать в тебя седативные. Тебе повезло. Пуля прошла в миллиметрах от артерии, пробила верхушку легкого. Еще бы пара минут и я бы уже выписывала свидетельство о смерти.

— Не дождешься, — выплюнул, глядя прямо в её глаза.

Она лишь легко, снисходительно улыбнулась. Ни грамма раскаяния. Ни тени материнской любви. Два профессионала за операционным столом.

— Что произошло? — она взяла небольшую ампулу, набирая прозрачную жидкость в шприц. — Выглядит так, будто ты влез в серьезную перестрелку. Аркадий бы не одобрил такие грубые методы.

Мои челюсти сжались.

— Бизнес. Конкуренты не согласились с условиями контракта. Пришлось вносить правки.

Она понимающе кивнула, ввела лекарство в порт капельницы и отступила на шаг.

— Ты останешься здесь минимум на три дня. Дренаж из легкого я уберу не раньше завтрашнего вечера. Охрану свою можешь оставить за дверью, клиника закрытого типа, сюда никто с улицы не зайдет.

Я закрыл глаза. Химия начала действовать, растекаясь по венам тяжелой, расслабляющей волной. Боль тупела, звуки снова начали отдаляться.

Матрица перестраивалась. Фокусник мертв. Склады сожжены. Шатилов ликвидирован.

— Толян?

— Да, командир?

— Свяжись со Скворцовым. Пусть… пусть усилит периметр в Сочи.

— Сделаю, Рус. Спи.

— От меня ни на шаг и смотри что она колит.

Я проваливался в тяжелый, медикаментозный сон, и последней мыслью, прежде чем система ушла в спящий режим, была она.

Моя ядовитая, сломанная докторесса.

А может все таки успею... пожить то.

Валерия

Месяц спустя…

— …И вот представь себе картину, — я отпила остывший кофе, с улыбкой глядя на смеющуюся Олю. — Три часа ночи. В приемный покой заваливается парень. Бледный, глаза по пять копеек, мычит что-то нечленораздельное. А изо рта у него торчит металлический цоколь.

Оля, сидевшая напротив меня за кухонным островом, зажала рот ладошкой, чтобы не расхохотаться в голос. За этот месяц мы с ней сдружились. Оказалось, что жена сурового московского адвоката — девчонка простая, с отличным чувством юмора и стальными нервами. Мы с ней стали чем-то вроде клуба соломенных вдов криминального мира.

— Только не говори, что это была лампочка, — прохрипела Оля сквозь смех.

— Классика жанра! Поспорил с пьяными друзьями, что засунет лампочку в рот. Засунуть-то засунул, а вытащить — физиология не позволяет, челюстные мышцы спазмируются. Я ему говорю: «Ну что, светильник Ильича, будем бить или челюсть вывихивать?». Он мычит, слезы текут. В итоге пришлось хирургическим шпателем аккуратно…

Договорить я не успела.

Тяжелая входная дверь особняка с грохотом распахнулась.

Смех мгновенно застрял у меня в горле. Мы с Олей синхронно повернули головы в сторону коридора.

В дом ввалились двое наших бойцов. Они тяжело дышали, а на их плечах, закинув руки им на шеи, висел Малыш. Его правая нога не касалась пола.

Парни дотащили его до ближайшего кресла в гостиной и с кряхтением опустили на сиденье.

— Добрый день, Валерия Викторовна, — виновато, но на удивление бодро пробасил Толик, откидывая голову на спинку кресла. Лицо у него было серого цвета, а на лбу блестела испарина.

Я медленно встала с барного стула.

— Что с тобой, Толик? — спросила, подходя ближе и сканируя его профессиональным взглядом.

— Да так, — он попытался беспечно отмахнуться своей ручищей. — Ногу подвернул.

Я пропустила эту идиотскую ложь мимо ушей. Мой взгляд метнулся к открытой двери, за которой виднелся темный двор.

Я ждала.

Ждала, что сейчас в проеме появится знакомая широкая фигура. Что он, как всегда, шагнет в дом, снимет куртку, сверкнет своими черными глазами.

Но дверь ни кто не вошел.

В груди что-то резко, до физической тошноты больно сжалось. Дыхание перехватило.

— Рус?

Малыш отвел взгляд.

— Еще работает.

Ледяная волна прокатилась по позвоночнику. Я шагнула к креслу, наклонилась к Малышу так близко, что он рефлекторно вжался в обивку, и прошипела, чеканя каждое слово:

— Если его убили, и ты мне сейчас врешь, Толик… я тебя на лоскуты порежу, пока ты спать будешь. Ты меня понял?

Малыш сглотнул. В его глазах не было лжи — только усталость.

— Да живой он, док. Что с ним сделается? Меня сослал, потому что вот… — он кивнул на свою окровавленную ногу. — Бесполезен я пока. Отправил к вам, отлеживаться.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как отпускает тиски на легких. Живой.

— Ясно, — выпрямилась — Пошли, посмотрю, что там у тебя за «подвернутая нога».

Я развернулась в сторону комнаты, которую мы оборудовали под импровизированный лазарет.

— Валерия Викторовна, не нужно.

Я остановилась. Медленно повернулась к нему.

— Это еще почему?

— Да нормально всё, правда…

Изогнула бровь, сложив руки на груди.

— Я врач, Толик. Ты — пациент. Или стесняешься штаны снять? Ты что, белье больше не носишь? — прищурилась, наслаждаясь тем, как краска стыда проступает сквозь его бледность. — Может, стринги леопардовые надел, и теперь боишься мой эстетический вкус травмировать?

Оля на кухне издала сдавленный звук, похожий на писк. Парни-бойцы переглянулись и начали старательно изучать потолок.

— О боже… — Малыш застонал, закрывая лицо огромной ладонью. Он посмотрел на бойца, который стоял рядом. — Просто там… зрелище не для слабонервных.

— Ты меня сейчас слабонервной оскорбил? Давай, снимай свои лохмотья.

Малыш со вздохом потянулся к ремню. Он расстегнул пряжку и осторожно, морщась от боли, стянул джинсы до колен.

Я замерла.

Это была не просто рана. На внешней стороне его правого бедра буквально не хватало огромного куска мяса. Края были рваными, багрово-синими от гематом.

— Дробовик? — холодно констатировала, приседая на корточки, чтобы рассмотреть ранение ближе. — В упор.

— Ага, — криво усмехнулся Толик. — Картечь.

— Больно, наверное.

— Да не… терпимо.

Я наклонилась еще ниже. И тут мой профессиональный взгляд зацепился за то, чего я никак не ожидала здесь увидеть.

Рана была страшной, да. Но она была… обработана. Причем обработана ювелирно.

Бедренная артерия, которая чудом не была перебита в клочья, была аккуратно обойдена и укреплена. Разорванные фасции мышц были стянуты такими идеальными, ровными швами, что их можно было фотографировать для учебника по экстренной полевой хирургии. Кто-то вычистил оттуда каждый кусочек свинца, каждую нитку, промыл всё и заштопал так, что кровотечение было минимальным.

Это была потрясающая, филигранная работа. Работа мастера высшей категории.

Я медленно подняла глаза на Малыша. Внутри меня вдруг начало разгораться какое-то темное, колючее, едкое чувство. Ревность? Обида?

— А оперировал кто? Тут же артерия рядом. Тот, кто это зашивал, спас тебе ногу. И жизнь.

Малыш отвел взгляд в сторону, нервно сглотнув.

— Да нашли там хирурга… — пробормотал он, явно не желая вдаваться в подробности. — В Москве. Руки у нее от бога.

У нее.

Значит, пока я тут месяц сходила с ума, сидела в золотой клетке и придумывала себе, что я незаменимая… Сапёр просто нашел мне замену? Нашел другую женщину-хирурга, которая штопает его людей? А может, и его самого?

— Меня заменить решили, — констатировала. Ровно. Ледяным тоном.

Малыш осекся.

— Да нет же, Валерия Викторовна! Просто ситуация экстренная была, вы же далеко…

— У нее, наверное, и руки не дрожат.

— Да нет же, просто… — отчаянно замахал руками Малыш.

— Кто она? — я перебила его, впиваясь в него взглядом.

Малыш поджал губы. Его челюсть упрямо выдвинулась вперед.

— Я не могу сказать.

Медленно выпрямилась. Стянула с рук стерильные перчатки, которые так и не пригодились. Бросила их в мусорное ведро.

В груди образовалась черная дыра.

Вот и всё, Валерия Викторовна. Вот тебе и «моя женщина». Вот тебе и «никто в этом мире тебя больше не тронет». Пока ты тут размякала и придумывала себе сказки о том, что нужна этому чудовищу, он просто нашел более удобный, более исправный инструмент. Который находится под рукой в Москве и у которого не трясутся пальцы.

Я усмехнулась. Криво, зло, пряча за этой усмешкой желание разнести здесь всё к чертям.

— Ну конечно. Что ж. Буду готовиться к тому, что меня в скором времени отсюда вышвырнут за ненадобностью. Можете начинать собирать мои вещи.

— Валерия Викторовна… послушайте…

— Всё, заткнись. Оденешься сам. Ваш хирург и так всё сделала.

Я не стала слушать его оправдания. Просто вышла из гостиной, с прямой, как струна, спиной, и направилась к лестнице, чувствуя, как под ребрами медленно, но верно растекается знакомая, привычная ядовитая пустота.

Спектакль сука окончен.

Сапёр

Запах в этой бетонной коробке стоял тошнотворный. Густая, тяжелая смесь сырой плесени, застоявшейся воды, машинного масла и того специфического, кислого пота, который выделяет человеческое тело, когда животный ужас отключает все рациональные предохранители.

Это была старая, заброшенная насосная станция на окраине промзоны.

Идеальное место для тех дел, которые не терпят свидетелей и лишних ушей.

Каверин оказался не просто умным. Он оказался крысой с феноменальным чутьем.

Как только его империя начала рушиться, как только запылали склады, а его финансист взлетел на воздух, генерал понял, что запахло жареным. Он не стал строить из себя героя, не стал отсиживаться в своей подмосковной крепости. Он просто испарился. Сбежал, бросив своих людей на растерзание.

Но крысы всегда оставляют следы. И тех, кто эти следы заметает.

Я сидел на перевернутом деревянном ящике, сцепив руки в замок и спокойно глядя перед собой.

В центре тускло освещенного помещения, намертво примотанный к тяжелому металлическому стулу армированным скотчем, сидел Артур. Правая рука Каверина. Человек, который выполнял самую грязную работу для генерала и который точно знал, в какую именно нору забился его хозяин.

Штаны с Артура были стянуты до самых лодыжек, оголяя бледные, волосатые ноги. Он тяжело, со свистом дышал, с ненавистью глядя на меня исподлобья.

Справа от него стоял Макс. На его лице блуждала та самая легкая, мечтательная полуулыбка, которая обычно появлялась у него перед тем, как он начинал творить абсолютную, кровавую дичь. В руках Макс держал аккумуляторную шлифовальную машинку — тяжелую, с грубым абразивным диском. Он лениво покручивал ее в пальцах, словно любимую игрушку. Шуруп и еще двое бойцов молча контролировали периметр у выходов.

— Ну, рассказывай, — произнес абсолютно ровным, тихим голосом, не меняя позы. В этой бетонной коробке эхо разносило каждое слово. — Где Каверин?

Артур скрипнул зубами. Он был тертым калачом. Прошел девяностые, сидел. Думал, что его уже ничем не удивить.

Он набрал в рот слюны, густо перемешанной с кровью из разбитой губы, и с силой сплюнул. Кровавый сгусток шлепнулся на бетон в сантиметре от моего ботинка.

— Пошел ты нахер, Сапёр. Ты труп. Генерал тебя достанет, где бы ты ни прятался. Я ничего тебе не скажу.

Я медленно опустил взгляд на плевок возле своего ботинка. Затем снова посмотрел на Артура. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Эмоции в таких делах — это непрофессионализм. Я разбирал этот механизм так же хладнокровно, как снимал детонатор.

— Как невежливо, — тихо, почти с сожалением констатировал я. Поднял глаза на своих парней. — Ну что ж. У нас много времени, правда, парни?

Шуруп мрачно кивнул. Макс радостно оскалился, крепче перехватывая рукоятку инструмента.

Я чуть подался вперед, опираясь локтями о колени, и посмотрел Артуру прямо в глаза.

— Скажи мне, Артур, как у тебя с болевым порогом? Высокий?

Он не успел ответить. Да я и не ждал ответа.

Я коротко, едва заметно кивнул Максу.

Раздался резкий, оглушительный визг запускающегося электромотора. Абразивный диск завертелся со скоростью несколько тысяч оборотов в минуту, сливаясь в сплошное серое пятно.

Макс сделал шаг вперед и с размаху прижал ревущий диск к внутренней стороне обнаженного бедра Артура.

Это не было похоже на разрез скальпелем. Это было чистое, механическое уничтожение.

Абразив мгновенно содрал кожу, брызнув в стороны кровавой пылью. Диск вгрызся в нежную плоть, сдирая жировую прослойку и наматывая на себя мышечные волокна. Треск разрываемого мяса смешался с жутким, тошнотворным запахом жженой крови и паленого белка — трение было такой силы, что края раны моментально обугливались, запекаясь прямо наживую.

Визг машинки утонул в диком, нечеловеческом орке.

Крутизна Артура, весь его бандитский гонор испарились за долю секунды. Он запрокинул голову так, что на шее вздулись вены, толщиной с палец. Его глаза выкатились из орбит, а из разинутого рта вырвался пронзительный, свиной визг. Он забился на металлическом стуле с такой неконтролируемой животной силой, что стул запрыгал по бетону.

Макс убрал машинку через пять секунд. Диск, покрытый бордовой слизью, продолжал по инерции вращаться, разбрызгивая кровь.

На внутренней стороне бедра Артура зияла черная, дымящаяся, рваная воронка размером с кулак. Оттуда пульсирующими толчками сочилась кровь вперемешку с сожженными тканями. Оголенные, оборванные нервные окончания пульсировали прямо на открытом воздухе.

Артур хрипел.

Он глотал воздух открытым ртом, пуская пузыри из слюны, его глаза закатились так, что были видны только белки. Тело била крупная, непрекращающаяся дрожь.

— Еще раз спрошу. Где Каверин?

Артур только мычал. Слезы катились по его грязному лицу. Он мотал головой из стороны в сторону, то ли отказываясь говорить, то ли просто не в силах вытолкнуть из себя слова сквозь парализующий шок.

Молчит.

Значит, порог действительно высокий. Или страх перед генералом пока еще сильнее боли.

Ничего. Физиология всегда берет свое.

Я коротко кивнул Шурупу.

Боец, заранее надевший плотные черные резиновые перчатки, молча шагнул к столу, где стоял пластиковый контейнер. Он зачерпнул оттуда полную, щедрую горсть густой, серой кашицы — крупной каменной соли, густо замешанной с небольшим количеством воды до состояния абразивной пасты.

Шуруп подошел к Артуру. И с размаху, с силой впечатал эту соляную горсть прямо в дымящуюся, разодранную до самых мышц воронку на его бедре. Он не просто приложил ее — он жестко, с нажимом втер эту кашицу глубоко в рану, прямо в обнаженные, воспаленные нервы.

Соль, попадая на открытое, сожженное мясо и оголенные рецепторы, начала выжигать их химически. Это был концентрированный, чистый ад.

Его тело выгнулось назад немыслимой дугой. Крик, который вырвался из его глотки, был высоким и страшным. Звук перешел в булькающий, кровавый хрип.

Он рвался в путах, сдирая кожу на запястьях до костей. Из глаз брызнули слезы. Его колотило так, словно через него пропускали промышленный ток. Он задыхался, давился собственной рвотой, его мозг просто не мог обработать такой массив сигналов о разрушении тканей.

Шуруп отступил на шаг, брезгливо стряхивая с перчаток остатки кровавой соли.

Я сидел и смотрел. Как часовой механизм, ожидающий щелчка таймера.

Организм человека не может долго выдерживать пытку, если страдает напрямую нервная система. Мозг либо отключится, либо инстинкт самосохранения заставит сломать любые барьеры.

Я подождал, пока конвульсии Артура немного стихнут, перейдя в мелкую, прерывистую дрожь. Он висел на скотче, как сломанная кукла, кровь и слюна капали с его подбородка на грудь.

Медленно поднялся с ящика. Подошел вплотную к нему. Наклонился, упираясь руками в подлокотники стула, так, чтобы мое лицо было прямо напротив его.

— Макс.

Сзади снова взвизгнул электромотор.

Артур распахнул глаза. его воли рухнули, рассыпались в пыль.

— Скажу… Я… всё скажу… Сапёр… остановите его…

Я поднял руку. Визг машинки мгновенно стих.

— Слушаю. Очень внимательно.

— Охотхозяйство… — прохрипел Артур, его голова безвольно моталась из стороны в сторону. — Завидово… У него там бункер… Третий сектор… Пятнадцать человек охраны… Только свои… Он там…

Завидово. Закрытая территория. Это усложняет задачу, но не делает ее невыполнимой. Цель обнаружена. Координаты есть.

— Макс, — бросил короткий взгляд на психопата. — Закончи здесь.

Я развернулся и пошел к выходу из бетонной коробки, засунув руки в карманы куртки.

А сзади раздался снова визг, и шум машинки.

Валерия

Лето обрушилось на Сочи безжалостным, удушающим зноем.

Сезон был в самом разгаре. Воздух дрожал от жары, пах раскаленной галькой, солью и кремом от загара с ароматом кокоса. Цикады орали в саду так, словно им за это доплачивали.

Прошло четыре месяца. Четыре долгих, мать их, месяца с той самой ночи, когда бессмертный дьявол со шрамом на лице оставил меня на шелковых простынях, забрал свой пистолет и растворился в небытии.

Мы с Олей лежали на шезлонгах у бассейна, подставив тела палящему солнцу. Все было просто идеально, если не одно «но», которое стабильно, каждый божий день, отравляло мне настроение.

Телефон Оли звонил постоянно.

Егор связывался с ней каждый день, иногда по два раза. Они подолгу болтали по видеосвязи: он спрашивал, как она поела, не сгорела ли на солнце, показывал ей виды из окна своего московского офиса. Это было так… нормально. Так по-человечески. Заботливо.

А мой телефон молчал.

Я даже не знала, жив ли он вообще! Когда я, не выдержав, и еще раз приперла Малыша к стенке, тот только глаза прятал и бубнил: «С Сапёром всё в порядке, работает».

Работает он. Ну конечно. Кто я вообще для него такая, чтобы звонить? Штатный механик, который вовремя закрутил гайки на его простреленном организме? Игрушка на пару ночей, которую он запер в красивом сейфе на берегу моря и благополучно забыл пароль?

А еще эта история с Толиком, которому ногу в Москве зашивалакакая-то другаяженщина-хирург с «руками от бога»…

Моя фантазия и уязвленное эго за эти месяцы нарисовали такую картину, от которой хотелось выть.

— Лер, — голос Оли вырвал меня из водоворота жалости к себе. Она лежала на соседнем шезлонге, надвинув солнцезащитные очки на нос, и лениво тыкала ручкой в журнал. — Семь букв, воспаление слепой кишки. Вторая «и».

— Тифлит, — на автомате, даже не открывая глаз, ответила я.

— О, точно! Подошло. Слушай, а девять букв, прибор для измерения давления, не могу вспомнить.

Я лениво приоткрыла один глаз, собираясь подсказать ей «тонометр», и осеклась.

На террасу, ступая абсолютно бесшумно, вышел мужчина. В идеально сидящем светлом костюме, без галстука, с растрепанными волосами. В руках он держал невероятных размеров букет — штук сто, не меньше, темно-бордовых, бархатных роз.

Егор.

Он поймал мой ошарашенный взгляд и, лукаво улыбнувшись, приложил палец к губам. «Тс-с-с».

— Лер, ну так что там с прибором?

Егор в два шага преодолел расстояние до ее шезлонга, наклонился и закрыл ей глаза ладонью.

— Угадай кто, — бархатно прошептал он.

Оля издала такой оглушительный визг, что чайки над виллой сбились с курса. Она подскочила на шезлонге, бросившись ему на шею и обхватив его ногами.

Букет роз был торжественно вручен, начались поцелуи, объятия, шепот и абсолютная, концентрированная, тошнотворно-прекрасная романтика.

Я смотрела на них, чувствуя, как где-то внутри шевелится огромная, мерзкая зеленая жаба.

Рада ли я была за Олю? Безумно.

Было ли мне до зубовного скрежета обидно за себя? Еще как.

И именно в этот момент стеклянная дверь террасы снова откатилась в сторону.

На пороге стоял Руслан.

Живой. Здоровый. Загорелый. В черных джинсах и черной футболке, обтягивающей его плечи так, что было видно каждую мышцу. Черт возьми, он выглядел так, что у меня пересохло во рту, а сердце предательски екнуло.

Но мой взгляд мгновенно просканировал его руки.

Пусто. Ни единой сраной ромашки.

Моя тоска, копившаяся четыре месяца, мгновенно трансформировалась в чистый, концентрированный яд. Я поправила солнцезащитные очки, демонстративно закинула ногу на ногу и смерила его ледяным взглядом.

— О, ваше высочество вернулось. Не запылилось в московских боях?

Руслан, который явно ожидал другой реакции, остановился. Его густые брови сошлись на переносице.

— Цветы мои где? — ледяным тоном поинтересовалась, кивнув в сторону Егора, который, не отрываясь от жены, тихо хмыкнул.

Сапёр откровенно опешил. Он остановился в метре от моего шезлонга, перевел взгляд на огромный букет в руках Оли, потом снова посмотрел на меня.

— Чего? — вдруг выдал этот гений криминального мира.

— Цве-ты.

— А они тебе нужны?

— Да, хотелось бы! Я, между прочим, женщина! И меня четыре месяца держали в неведении! Мужья женам вон какие веники таскают, а ты с пустыми руками приперся!

Сапёр молча выслушал мою тираду. Пожал своими широченными плечами. И только сейчас я заметила, что в левой руке, чуть позади себя, он держит какой-то матовый, черный металлический кейс, похожий на те, в которых перевозят оружие.

Он поднял кейс, задумчиво посмотрел на него, потом перевел взгляд на меня.

— Тогда это выбросить и пойти купить цветы? — абсолютно ровным голосом спросил он, разворачиваясь к дому.

— Стоять! А что там?

Уголок губ Сапёра дрогнул.

Он подошел ко мне и молча положил тяжелый кейс прямо мне на колени. А затем, даже не спрашивая разрешения, этот наглец просто подвинул меня, сел на край моего шезлонга и выжидающе скрестил руки на груди.

— Открывай, докторесса.

Я подозрительно покосилась на него, а затем щелкнула металлическими замками. Крышка откинулась.

Внутри, на бархатной черной подложке, тускло поблескивала сталь. Это был не просто набор хирургических инструментов. Это был «Aesculap Noir» — легендарная, лимитированная серия из черного титана с карбид-вольфрамовым напылением. Скальпели, зажимы, иглодержатели — каждый инструмент лежал в своей индивидуальной выемке. А внизу, на рукоятке скальпеля, была изящная лазерная гравировка: «В.В.».

Набор, который делают на заказ в Германии и который стоит как хорошая иномарка.

Я смотрела на этот черный титан, и вместо восторга внутри меня начала подниматься ледяная, удушливая волна.

Мой искалеченный мозг, измученный месяцами тишины и паранойи, мгновенно сложил два и два.

Четыре месяца он мне не звонил.

В Москве у него появиласьдругаяхирургиня с идеальными руками.

А теперь он приезжает, даже не пытается меня поцеловать, не дарит цветы, как это делают мужчины, которые соскучились по своим женщинам. Вместо этого он дарит мне… рабочие инструменты. Инструменты для автономной работы. Именные.

Это не подарок.

Это выходное пособие. Отступные.

Он купил мне инструменты, чтобы я собрала манатки и валила обратно в свою поликлинику или открывала частную практику. Он со мной расплатился за услуги.

— Охренеть… — выдохнула я. Мой голос задрожал от подступающего к горлу кома унижения.

— Это лучше, чем розы? — лениво поинтересовался Сапёр, явно ожидая, что я сейчас брошусь ему на шею.

Я медленно подняла голову. Сняла солнцезащитные очки и посмотрела ему прямо в глаза. Мой взгляд был таким мертвым, что Руслан мгновенно подобрался. Его расслабленная поза исчезла, мышцы напряглись.

Я аккуратно, почти нежно закрыла крышку кейса. Щелкнули замки.

— Щедрые отступные, Сапёр. Минздрав бы удавился от зависти.

Его брови снова сошлись на переносице.

— Какие отступные? Лера, ты о чем?

— О том, что я не идиотка! — резко спихнула тяжелый кейс со своих колен прямо ему на бедра. Он едва успел его поймать. — Четыре месяца ни слуху ни духу! Ты там в Москве развлекался, нашел себе бабу-хирурга, которая тебе твоих боевиков штопает, а про меня забыл! А теперь приехал, чтобы красиво меня уволить?

— Лера, блять, что ты несешь? Какая баба-хирург?!

— Не строй из себя дурака! — я вскочила с шезлонга, чувствуя, как от обиды дрожат руки. — Малыш всё разболтал! Думаешь, кинешь мне этот чемоданчик со скальпелями, и я радостно поскачу обратно в свою хрущевку? Типа, «спасибо за работу, Валерия Викторовна, вот вам титановый наборчик, чтобы было чем бабкам фурункулы резать, контракт расторгнут»?!

Егор и Оля на соседних шезлонгах замерли и теперь во все глаза смотрели на наш скандал.

Руслан медленно поднялся. Его лицо потемнело. Он держал этот чертов кейс, и в его глазах читалось такое глухое, тяжелое непонимание пополам с зарождающимся гневом, что мне стало еще больнее. Он даже не отрицал!

— Ты больная? — прорычал он, делая ко мне шаг. — Я эту серию через три таможни тащил, контрабандой заказывал из Мюнхена, потому что помнил, как ты на нее слюни пускала! Я думал…

— А ты не думай! Тебе не идет! Засунь эти скальпели себе… в ножны! С возвращением, босс. Билет на самолет я себе сама куплю. Можешь даже охрану до аэропорта не выделять!

Я круто развернулась на пятках, но не успела сделать и трех шагов.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье. Жестко, как стальной капкан, но ровно с той силой, чтобы остановить, не причинив боли. Рывок — и я развернулась, впечатавшись носом прямо в его грудь.

— Малыш! — рявкнул Сапёр так, что, казалось, задребезжали стеклянные двери виллы.

Из дома тут же вывалился Толик. Он прихрамывал, тяжело опираясь на трость, бледный и перепуганный насмерть.

— Я тут, командир!

Руслан не отпустил мою руку, но развернулся так, чтобы просверлить своего бойца взглядом, полным абсолютной, концентрированной угрозы.

— Какая, блять, баба-хирург, Малыш?

Толик побледнел так стремительно, что стал сливаться с белой штукатуркой фасада.

— Так это… Ты же сам просил не говорить, босс! Я и молчал! Как рыба!

— И молча сказал ей, что у меня там другая баба?

— Я этого не говорил! — взвизгнул Малыш, прижимая свободную от трости руку к груди. — Клянусь, командир! Валерия Викторовна спросила, кто ногу зашивал, я сказал, что хирург из Москвы. Она сама себе всё остальное придумала!

Руслан медленно выдохнул. Перевел свой тяжелый, темный взгляд с трясущегося Толика на меня.

Я дернула подбородком, пытаясь сохранить остатки гордости, хотя щеки предательски пылали.

— Ну… я и так всё поняла! Не надо делать из меня идиотку.

Уголок его губ дрогнул в откровенно издевательской усмешке. Он чуть склонил голову набок.

— Да что ты говоришь? Прямвсёпоняла? Аналитик от бога.

Его насмешливый тон стал последней каплей. Моя обида, копившаяся четыре месяца, полыхнула ярким пламенем. Я сжала свободную руку в кулак и со всей дури, на одних эмоциях, ударила его в грудь.

— А что мне еще было думать, позволь узнать?! — крикнула, снова дергаясь. — Отпусти меня!

Но вместо того, чтобы ответить очередной колкостью, Сапёр вдруг резко сжал челюсти. Его лицо на долю секунды исказила жесткая, неконтролируемая гримаса. Он судорожно втянул воздух сквозь зубы и инстинктивно чуть ссутулился, ослабив хватку на моей руке.

— Что? — я мгновенно изменилась в лице, забыв про обиду, про другую бабу и про скальпели. Мой взгляд впился в его грудную клетку. — Что там болит?

Я шагнула вплотную к нему, обеими руками хватаясь за край его черной футболки.

— Лер, не надо, всё нормально… .

— Руки убрал, я сказала!

Отбросила его ладони и рывком задрала футболку до самых ключиц.

И замерла.

Прямо на левой стороне его груди, в области четвертого межреберья, зиял свежий, жуткий, багровый шрам от пулевого ранения. Входное отверстие. Я профессиональным, наметанным взглядом мгновенно оценила его расположение, мысленно проецируя траекторию.

Мои пальцы легли на рубцовую ткань. Я осторожно, едва касаясь, провела по шраму.

— Как? — прошептала, чувствуя, как по спине ползет настоящий, ледяной ужас.

Я подняла на него ошарашенные глаза, а потом снова опустила взгляд на рану. Мой мозг, забитый анатомическими атласами, отказывался принимать реальность.

— Входное здесь… — начала бормотать вслух, скорее для себя, чем для него, вычисляя угол. — Огнестрел, калибр крупный, судя по площади поражения. Траектория идет прямо через перикард. Пуля должна была прошить левый желудочек навылет. Это массивное кровотечение, тампонада сердца и смерть максимум через полторы минуты. Как ты вообще выжил?!

— Ну, помер бы, если бы оно у меня там было.

Я вскинула голову, сверля его злым взглядом.

— Не смешно, Руслан! У тебя пуля через сердце прошла!

— А я и не смеюсь.

Он взял мою ладонь, которая всё еще лежала на левой стороне его груди, и медленно, с нажимом, перенес ее на правую сторону.

— Оно у меня тут.

Моя ладонь легла на ровную, здоровую кожу справа. И я почувствовала это.

Тук-тук. Тук-тук.

Мощные, уверенные удары сердца бились прямо под моими пальцами. С правой стороны.

Вся обида, вся ревность, вся злость исчезли, как будто их выключили рубильником. Мой внутренний хирург только что испытал профессиональный оргазм, сравнимый с открытием нового континента.

— Охренеть… — выдохнула, почти с благоговением поглаживая его правую грудную мышцу. — Транспозиция внутренних органов? Декстрокардия? Господи, я про такое только в учебниках читала! Шанс один на десять тысяч!

Я подняла на него совершенно безумный, восторженный взгляд.

— Только сердце?

— Всё. Печень слева, селезенка справа. Полное зеркальное отражение. Мать-хирург сказала, что это генетическая мутация. Она же меня и штопала в Москве, когда я пулю словил.

Я застыла.

— Мать? Твоя мама — хирург? Та самая «баба с руками от бога»?

— Именно, Лера. Та самая баба.

Я даже не стала извиняться за свою истерику. Мне было плевать на всё на свете, потому что прямо сейчас передо мной стоял уникальный, ходячий медицинский феномен.

— Охренеть… — повторила, сжимая его футболку и глядя на него снизу вверх. — Поклянись мне. Слышишь? Поклянись, что когда ты помрешь, я буду первой, кто тебя вскроет! Я обязана это увидеть изнутри!

Сапёр рассмеялся — глубоким, грудным, бархатным смехом. Его большие руки легли мне на талию, притягивая вплотную к себе.

— Только тебе, докторесса, — прошептал он, склоняясь к моим губам. — Только тебе я позволю себя вскрыть.

— Боже, какой кошмар…

Раздавшийся сбоку голос заставил нас замереть в миллиметре друг от друга.

Мы синхронно повернули головы.

Оля смотрела на нас расширенными от ужаса глазами, а Егор, стоявший рядом с ней с букетом роз, усердно тер переносицу, пытаясь сдержать нервный хохот.

— Пойдем, заяц, — Егор мягко потянул жену за руку, поднимая ее с шезлонга. — Оставим этих ненормальных. Пусть сами разбираются со своими скальпелями и вскрытиями. У нас, слава богу, романтика по классике.

Они развернулись и быстрым шагом направились в дом. Малыш, тактично кашлянув, бочком-бочком похромал следом за ними, плотно прикрыв стеклянную дверь.

Мы остались на террасе одни.

Я перевела взгляд обратно на Руслана, всё еще чувствуя под рукой биение его сердца. С правой стороны.

— Знаешь, — прошептала я, подаваясь вперед и касаясь губами его подбородка, — а чемоданчик-то шикарный.

Сапёр глухо зарычал, подхватил меня под бедра, отрывая от земли, и впился в мои губы.

Сапёр

Сон у меня всегда был чутким. Годы в горячих точках приучили тело реагировать не на шум, а на изменение плотности воздуха, на чужое дыхание, на чей-то взгляд.

Я открыл глаза.

В спальне было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы, расчерчивая пол серебристыми полосами.

Рядом со мной, поджав под себя ноги по-турецки, сидела Лера. На ней была только моя черная футболка, небрежно сползшая с одного плеча. Она сидела абсолютно неподвижно и просто смотрела на меня в упор.

Я моргнул, прогоняя остатки тяжелого, глубокого сна, в который провалился после четырех месяцев непрерывной мясорубки в Москве.

— Ты чего делаешь?

Лера чуть склонила голову набок.

— Выспался?

Я сел, опираясь спиной на изголовье кровати, и потер лицо ладонью. Мышцы всё еще гудели от усталости, но мозг уже включился, анализируя ситуацию.

— Лера, — я тяжело вздохнул, глядя на её невозмутимое лицо. — Вот меня сложно удивить, но сейчас…

— Трахаться будем или как? Ты обещал, что продолжим, когда вернешься. Ты вернулся. Я выждала сутки, пока ты отоспишься. И вот я сижу и жду.

Я замер, пытаясь переварить услышанное.

— Ты сейчас серьезно? — искренне удивился, разглядывая эту ненормальную, потрясающую женщину.

— Абсолютно, — она чуть подалась вперед. Лунный свет скользнул по ее руке, и металл тускло блеснул. — Я сижу и жду. Откажешь мне сейчас, и я тебя прирежу.

В её тонких пальцах был зажат тот самый матово-черный титановый скальпель из подаренного мной набора. Идеально сбалансированное лезвие смотрело прямо на меня.

«Твою мать…» — с каким-то диким, животным восхищением подумал я. Нельзя напугать ту, у которой мертв инстинкт самосохранения.

Мои рефлексы сработали быстрее мысли.

Я рванулся вперед. Левой рукой жестко, но выверенно перехватил её тонкое запястье, выворачивая его под нужным углом — так, чтобы не повредить связки, но заставить пальцы разжаться. Правой рукой толкнул её в плечо.

Черный скальпель с тихим звоном упал на ковер.

В следующую секунду Лера оказалась на спине, вмятая в матрас. Я навис над ней сверху, зафиксировав ее руки над головой, придавив ее бедра своими.

Она не испугалась. Ни на долю секунды. В ее глазах не было страха — в них полыхал такой пожар, от которого плавился мой хваленый контроль. Она дернулась подо мной, облизнула пересохшие губы.

— Ну? И чего ждем?

Тумблер в моей голове щелкнул. Матрица рассыпалась в пыль.

Я впился в ее губы.

Это не был поцелуй — это было столкновение. Жадное, жесткое, сокрушительное. Я пил ее дыхание, сминал ее губы, врываясь языком, подчиняя и забирая всё, что она так нагло предлагала. Лера застонала — глухо, прямо мне в рот — и подалась навстречу. Я отпустил ее запястья, и ее пальцы мгновенно зарылись в мои волосы, больно царапая кожу на затылке.

Я сгреб ткань футболки на ее животе и одним резким, грубым рывком потянул вверх, стягивая ее через голову и отшвыривая в сторону.

Лунный свет упал на ее обнаженное тело. На эти белые, уродливые шрамы, пересекающие ее ребра и живот — следы того ада, который она пережила. Два изувеченных куска мяса, нашедших друг друга.

Я опустил взгляд ниже. Она тяжело дышала, ее грудь ходила ходуном, а бедра уже инстинктивно раздвигались, приглашая, требуя. Она была мокрой. Готовой. Четыре месяца воздержания и этот дикий, адреналиновый выброс сделали свое дело — ей не нужна была долгая прелюдия.

— Ноги шире, — хрипло бросил, избавляясь от собственных домашних штанов.

Она послушалась мгновенно, без капли стеснения обхватывая меня коленями за талию.

Я перехватил ее за бедра, вдавливая пальцы в бледную кожу так жестко, что к утру там наверняка расцветут синяки. Она даже не поморщилась.

Подался вперед и вошел в нее. Сразу. На всю длину. Одним слитным, безжалостным толчком.

Лера выгнулась дугой, запрокинув голову, и впилась ногтями в простыню. Из ее горла вырвался рваный, хриплый стон — не от боли, а от сумасшедшего переизбытка чувств. Ее мышцы сомкнулись вокруг меня плотным, обжигающе горячим кольцом, пульсируя, втягивая еще глубже.

Блядь.

Как же охуенно.

Замер на секунду, просто чтобы не кончить прямо сейчас, как сопливый пацан. Четыре месяца. Четыре гребаных месяца я держал свои инстинкты на строгом ошейнике, и сейчас этот ошейник с треском лопнул.

Я потянул таз на себя и ударил снова. И еще раз. Задавая ритм — грубый, животный, на грани.

В тишине спальни раздавались только влажные, звонкие шлепки плоти о плоть и наше тяжелое, сбивчивое дыхание.

«Господи, какая же она…»

Рваные мысли бились в черепе в такт толчкам. Она не ломалась под моей тяжестью. Не просила быть нежнее. Не пыталась играть в хрупкую девочку. Она отвечала. Отбивала каждый мой удар, вскидывая таз навстречу, словно бросая мне вызов.

Каждое ее движение было пропитано такой же сумасшедшей, отчаянной жаждой, что сжигала сейчас меня. Кожа терлась о кожу. Мой пот смешивался с ее.

Скользнул ладонями по ее бокам, нащупывая эти грубые, выпуклые рубцы на ребрах, и сжал их. Я хотел стереть, выжечь из ее клеточной памяти любое прикосновение тех ублюдков, которые ломали ее. Я хотел, чтобы отныне ее тело помнило только меня. Мою тяжесть. Мою силу. Мою абсолютную, болезненную одержимость ею.

Она впилась ногтями в мои плечи, как раз там, где кожа была стянута свежими шрамами. Острая вспышка физической боли смешалась с диким, первобытным удовольствием, закоротив мои нервные окончания.

— Еще, — выдохнула она мне в шею, обжигая горячим дыханием. Голос сорвался, превратившись в хриплый, утробный стон. — Руслан... не останавливайся.

Ее ногти царапнули мою спину.

Я вплел пальцы в ее растрепавшиеся волосы, жестко фиксируя ее голову на подушке, и заставил посмотреть мне в глаза.

В лунном свете ее зрачки были расширены до предела, радужки почти не было видно. В них не было ни грамма того спасительного цинизма, которым она отгораживалась от мира. Там была только голая, пульсирующая правда. Она отдавала мне свой контроль. Сама. Добровольно.

Я ударил глубже, меняя угол, задевая ту самую точку, от которой ее тело мгновенно напряглось, как натянутая тетива.

Лера захлебнулась воздухом. Ее голова запрокинулась, открывая беззащитную линию шеи.

Я прижался губами к этой пульсирующей венке, втягивая, кусая нежную кожу, оставляя на ней багровые метки — клеймо. Мое. Только мое. Никто в этом гребаном мире больше не посмеет даже посмотреть в ее сторону.

Звук наших сбившихся дыханий и влажных ударов плоти заполнял спальню. Я чувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься, обхватывая меня горячими, пульсирующими кольцами. Она была на грани.

— Рус… — ее голос сорвался на пронзительный вскрик.

Она выгнулась дугой, отрывая лопатки от матраса. Ее тело забилось в мощном, сокрушительном оргазме. Я чувствовал каждую волну ее разрядки, каждое судорожное сокращение, которое выжимало из меня остатки разума.

Смотреть, как эта железобетонная, сломанная женщина рассыпается на осколки от удовольствия в моих руках, было величайшим удовольствием.

Ее оргазм стал для меня тем самым детонатором.

Я сделал последний, максимально глубокий толчок, вжимая ее в матрас, и моя собственная система взорвалась.

Разрядка была слепящей. Она выжгла все мысли, все тактические схемы, весь тот мрак, который я носил в себе годами. Я изливался в нее с таким чувством, словно отдавал ей саму свою жизнь, свою душу — если она у меня вообще осталась.

Несколько долгих секунд в комнате не было ничего, кроме пульсации крови в ушах и нашего загнанного дыхания.

Мои мышцы, налитые свинцовой тяжестью, отказали. Я рухнул на нее, тяжело навалившись всем своим весом, но успел подставить локти, чтобы не раздавить. Уткнулся лицом в изгиб ее шеи, жадно глотая воздух, пахнущий сексом и ее кожей.

Сердце колотилось так, словно хотело пробить ребра. И её, и моё.

Я медленно приподнялся на локтях, переводя дух, и посмотрел на нее.

Ее губы припухли и покраснели от моих поцелуев, грудь тяжело, прерывисто вздымалась, а на бледной коже шеи и ключиц уже наливались багровые следы — мои метки.

Но она медленно моргнула, восстанавливая сбившееся дыхание. И вдруг ее губы растянулись в той самой фирменной, саркастичной, невыносимо наглой усмешке, от которой у меня обычно начинал дергаться глаз.

Лера небрежно подняла руку. Провела кончиками пальцев по моей влажной от пота груди, скользнула прямо по свежему рубцу и, глядя мне прямо в глаза, лениво протянула:

— Знаешь, Сапёр… С чисто клинической точки зрения, выброс эндорфинов прошел успешно. Но как твой лечащий врач, я вынуждена констатировать: терапевтическая доза явно недостаточна. Мне мало.

Она чуть выгнулась навстречу, провокационно скользнув голым бедром по моей ноге.

— Еще разок осилишь, терминатор? Или у дедушки уже тахикардия и пора нести корвалол?

Я замер на долю секунды, переваривая ее слова. А потом просто не выдержал. Из груди вырвался хриплый, искренний, раскатистый смех.

Эта женщина была абсолютно, тотально, клинически неисправима. Любая другая после такого срыва лежала бы и приходила в себя, а моя докторесса уже проверяла меня на прочность, умудряясь вплетать медицинские термины даже в постель. И, черт возьми, именно за это я был готов сжигать для нее города.

Мое тело, которое секунду назад казалось налитым свинцом от усталости, мгновенно отреагировало на ее вызов.

Я перехватил ее дерзкую руку, жестко впечатал оба ее запястья в матрас над ее головой и навис еще ниже. Мои губы коснулись ее уха.

— Корвалол оставь для Эдика, докторесса, — прорычал, чувствуя, как внутри снова вспыхивает тяжелый, собственнический голод. Я чуть прикусил мочку ее уха, заставляя Леру рвануть воздух сквозь стиснутые зубы. — Я тебе сейчас такую интенсивную терапию устрою… Ты до утра забудешь не только латынь, но и собственное имя.

Лера тихо, победно рассмеялась мне в шею, но смех тут же оборвался и перешел в стон, когда я снова вошел в нее — еще резче и глубже, чем в первый раз, доказывая, что дедушка только начал разминаться.

Валерия

Если рассматривать мое тело как пациента, поступившего в приемный покой, диагноз был бы однозначным: множественная политравма на фоне тотального физического истощения. На мне буквально не осталось ни одного квадратного сантиметра кожи, который бы не болел, не ныл или не был покрыт багровыми отметинами.

Кто бы мог подумать, что Сапёр ТАКОЙ любовник. Вы знали? Вот я — нет.

Конечно, как врач, подозревала, что физики, выносливости и мышечного контроля ему не занимать. Но то, что он творил…

Господи боже. Я даже пытаться не буду сравнивать своих прошлых любовников с ним. Какой там! Эдик с его унылым, стерильным миссионерским долгом по расписанию и парой заученных фраз вообще стерся из памяти, словно его ластиком замазали. Да и все остальные — тоже.

В моей голове не осталось никого. Только он.

Его горячие, жесткие руки с мозолистыми костяшками, которые, как оказалось, умеют быть до сумасшествия нежными, читая мое тело, как открытую книгу.

Его поцелуи, выжигающие кислород из легких, после которых губы горели огнем.

Его низкий, рычащий шепот мне на ухо, от которого у меня каждый раз сводило низ живота и подкашивались колени.

Три дня.

Три гребаных дня мы не вылезали из этого первобытного, животного транса.

Выдержка у этого контуженного терминатора оказалась такой, что я всерьез начала подумывать, не вшиты ли в него какие-то титановые импланты.

Все эти семьдесят два часа можно охарактеризовать одним емким, пульсирующим словом:оргазм. Ну, или если использовать множественное число — непрекращающийся, многосерийный, каскадный оргазм, переходящий в хроническую стадию.

Бедные парни в доме. Грозные, вооруженные до зубов бойцы, способные зачистить роту спецназа, последние три дня ходили по вилле исключительно на цыпочках. Они громко кашляли за десять метров до любого помещения, смотрели строго в пол, а то и вовсе старались прятаться по углам, сливаясь с обоями.

Потому что где бы мы с Сапёром ни сталкивались, всё неминуемо шло к тому, что одежда летела во все стороны, и он оказывался внутри меня.

Кухня с ее холодным мраморным островом (который очень быстро нагревался от наших тел). Лестница на второй этаж, где он просто вжал меня в перила. Душевая кабина. Бортик крытого бассейна. Пляж под покровом ночи, где мелкая галька впивалась мне в спину, но мне было плевать. Терраса, залитая лунным светом…

Нам было мало.

Мне было катастрофически мало.

Я словно пыталась напиться после семнадцати лет абсолютной, высушивающей засухи. И он поил меня, раз за разом доводя до состояния счастливой, безвольной лужицы.

И вот сейчас, лежа на его широкой груди, я лениво вычерчивала пальцем невидимые узоры вокруг его уникального правостороннего сердца. За окном уже светало. Сочи просыпался, заливая спальню нежным, теплым светом.

Его дыхание было глубоким и ровным, но я знала, что он уже не спит.

Его рука, тяжелая и теплая, накрыла мои пальцы, останавливая их движение.

— Опять ставишь мне диагнозы, докторесса? — его голос, хриплый со сна, вибрировал прямо подо мной.

Я приподнялась на локте, глядя в его сонные, но уже вспыхивающие темным, до боли знакомым интересом глаза.

— Провожу инвентаризацию повреждений, — хмыкнула, потянувшись и сладко поморщившись от ноющей боли во всех мышцах. — У меня гематомы на бедрах от твоих пальцев такие, будто меня каток переехал. Если мы продолжим в том же духе, мне придется выписывать себе больничный по уходу за разорванной анатомией. У тебя вообще батарейки садятся, Сапёр? Или ты от солнечного света заряжаешься?

Он усмехнулся. Широко, сыто, по-хозяйски. Одной рукой он сгреб меня за талию, легко переворачивая так, что я с тихим писком снова оказалась под ним, вмятая в шелковые простыни.

— Устал дедушка, говоришь? — промурлыкал он, прижимаясь горячими губами к моей шее, прямо к пульсирующей венке.

— Я этого не говорила! — выдохнула я, чувствуя, как его твердое бедро скользнуло между моих ног, и с ужасом (и полным восторгом) понимая, что этот маньяк снова готов к бою. — Руслан, побойся бога, у меня же там всё сотрется до костей! Слизистая не рассчитана на такие промышленные масштабы трения! Мне нужен хотя бы перерыв на обед!

— Ничего, — он прикусил мочку моего уха, заставляя меня выгнуться навстречу. — Ты же хирург. Зашьешь, если что.

— Сапёр, я клянусь, я зашью тебе… Ах-х…

Моя угроза захлебнулась и превратилась в протяжный стон, потому что его пальцы уже нашли ту самую точку, отправляя мою медицинскую логику обратно в нокаут.

Его пальцы двигались с убийственной, хирургической точностью. Внутри меня всё сжималось и плавилось, выбивая из легких остатки кислорода. Я судорожно вцепилась в его плечи, выгибаясь навстречу этому ритму, готовая проклясть всю свою анатомию за то, что она оказалась такой слабой перед этим мужчиной.

— Мы сегодня возвращаемся в Н…, — вдруг хрипло пробормотал он мне в шею, не прекращая своих мучительных, сладких движений, от которых перед глазами плясали искры.

Я распахнула глаза, пытаясь вынырнуть из этого чувственного тумана и сфокусировать на нем затуманенный взгляд.

— Сегодня?

— Ага. Через пару часов, — его губы скользнули по моей ключице, оставляя влажный след.

Мой мозг, отравленный окситоцином, попытался включить логику.

— А там… там теперь безопасно?

Руслан замер на долю секунды. Он приподнял голову, посмотрел мне прямо в глаза.

— Я бы не повез тебя туда, если бы было опасно.

От этого его «не повез тебя» внутри всё стянулось в такой тугой узел нежности и возбуждения, что я едва не заскулила. Но физиология — вещь упрямая, и она уже начинала бить тревогу. Как бы мне ни хотелось продолжения этого безумия, ткани моего организма имели свой предел прочности.

— Рус… — я тяжело сглотнула, жалобно глядя на него. — Правда, мне очень хорошо, но… у меня там уже всё болит. Слизистая просто кричит о пощаде.

Сапёр замер. В его черных глазах на секунду мелькнуло понимание, смешанное с темным, нерастраченным голодом.

Он послушно остановился. Медленно, дразняще вытащил пальцы, заставляя меня почти разочарованно простонать от потери этого давления внутри. Но стон тут же превратился в рваный вдох, потому что его большой палец лег прямо на мой клитор. Он начал мягко, круговыми, выверенными движениями массировать этот пульсирующий, сверхчувствительный центр.

— Понял, но есть же и другие варианты.

Я приоткрыла один глаз и подозрительно прищурилась, стараясь сохранить хоть остатки рассудка под его руками.

— Например?

Руслан перестал массировать ровно на секунду. Он навис надо мной, обдавая своим жаром, и задал вопрос, от которого по спине пробежал новый табун мурашек:

— Ты мне доверяешь?

— Тебе? — я выгнула бровь, глядя на этого шрамированного дьявола. — Да ни за что.

Руслан рассмеялся — тем самым глубоким, грудным, искренним смехом, от которого у меня переворачивалось сердце.

Одно неуловимое, мощное движение, и мир вокруг снова перевернулся. Он легко, как пушинку, перевернул меня на живот. Я уткнулась пылающим лицом в шелковые подушки, чувствуя, как его тяжелое тело нависает надо мной, прижимая к матрасу, а его колено властно раздвигает мои бедра.

Он наклонился к самому моему уху, обжигая кожу горячим дыханием.

— Уверен, тебе понравится.

И я почувствовала, как его твердая, раскаленная плоть медленно скользнула по моей пояснице вниз, останавливаясь у совершенно другого, запретного входа…

Валерия

Мы вернулись в город Н.

И вот уже несколько месяцев в моей жизни царит такая абсолютная, стерильная, звенящая тишина, что у меня иногда начинает дергаться глаз.

Никто никого не убивает. Никто не врывается посреди ночи с пулевыми ранениями, брызгая кровью на итальянский паркет.

Мои хирургические навыки простаивают, а адреналиновые рецепторы, кажется, всерьез готовятся подавать заявление на биржу труда по причине массового сокращения.

Даже как-то скучно.

Моя жизнь окончательно превратилась в режим «принцесса мафии». Сапёр, зачистив в Москве всё, что только можно было зачистить, и вернув себе полный контроль над городом, переключился на меня с той же маниакальной, пугающей методичностью.

Он меня боготворил. Это читалось в каждом его взгляде, в каждом жесте.

Он даже цветы мне подарил! Ну, как подарил…

Выглядело это максимально в стиле нашей ненормальной семейки. Я сидела на кухне, пила кофе, когда в дверях появился Малыш. Двухметровый, татуированный киллер переминался с ноги на ногу, красный как вареный рак, и прятал что-то за спиной. А потом, с видом человека, идущего на эшафот, вытянул вперед огромный, нелепо-пышный букет нежных пионов.

«Это вам, Валерия Викторовна. От командира. Он… ну, он приказал вручить, чтобы романтика была, значит», — пробасил Толик, всучил мне веник и поспешно ретировался, пока я не успела задать вопросы.

Приятно? Очень.

Бесполезно с точки зрения здравого смысла? О, да.

Но тем не менее, мой суровый, шрамированный дьявол хотя бы старался играть в нормальность.

Конечно, наши отношения нормальными назвать было нельзя при всем желании. И если у нас когда-нибудь спросят: «А как вы познакомились?», мы вряд ли сможем рассказать эту трогательную историю. «Ну, понимаете, он убил при мне человека, приставил пистолет к моей голове, а потом я вливала его кровь в его брата на грязном столе, а через пару месяцев мы занялись сексом после того, как он чуть не застрелил подчиненного».

Идеальный сценарий для диснеевского мультика, ничего не скажешь.

Ах да, о детях.

Этот вопрос зачем-то поднял Руслан несколько дней назад. Точнее, понятно зачем — мы-то не предохраняемся. Мой организм для него — зона свободного доступа в режиме 24/7. И, видимо, в его гениальном суперкомпьютере в голове сошлись цифры, и он решил, что я могу случайно залететь.

Мы лежали в кровати после очередного марафона. Я дремала на его груди, а он вдруг заговорил. Разговор был до одури неловкий. Ну, неловко было ему. Этот человек, который без колебаний отдавал приказы на зачистку картелей, вдруг начал запинаться, подбирать слова.

Мол, он вообще-то не против детей, если вдруг что. Просто, может, сейчас пока не самое идеальное время, всё еще есть небольшие риски, надо бы обсудить наши планы на будущее и всё такое.

Я слушала его бормотание, чувствуя, как внутри расползается привычная, глухая, фантомная пустота.

Тут нужен небольшой факт обо мне. И если вы сейчас начнете закатывать глаза и говорить: «Ой, да брось, медицина сейчас творит чудеса, ЭКО, гормоны, бесплодие лечится!» — нет. У меня не лечится. Медицина, конечно, шагнула далеко вперед, но она пока не научилась выращивать новые органы в пробирке.

А у меня нужных органов просто нет.

Тотальная экстирпация матки с придатками. Я не буду вдаваться в физиологические подробности и объяснять,почемумне в шестнадцать лет пришлось вырезать всё по-женски. Просто представьте, что делает с внутренними органами девочки-подростка непрерывное, жестокое насилие, инфекции, которые никто не лечит, и последующие осложнения в виде гнойного перитонита. В той больнице, куда меня привезли после побега, хирурги спасали мою жизнь, а не мою репродуктивную функцию. Внутри меня пустошь и рубцы.

Я не могу иметь детей. Никак. Никогда. Точка.

Я приподнялась на локте, посмотрела в его черные глаза и сказала ему об этом. Спокойно, медицинскими терминами, без слез и истерик. Сказала, что ему не нужно переживать о случайной беременности и подбирать слова.

Реакция дьявола?

Он замер. Я видела, как в его глазах промелькнуло осознание того,откудау меня такой диагноз. Вся та ненависть, которую он испытывал к моему прошлому, снова ударила ему в голову.

Он ничего не сказал. Не стал меня жалеть, не стал говорить утешительные банальности. Он просто молча встал, натянул спортивные штаны и вышел из комнаты.

Больше мы к этому разговору не возвращались.

Он вел себя как обычно, даже нежнее, но эта тема стала невидимым слоном в нашей спальне.

Ну и к хорошим новостям.

Оля с Егором ждут ребенка.

Оля позвонила мне пару дней назад, визжа от радости в трубку.

Лично я за них безумно рада. Они отличная пара, и из Егора выйдет сумасшедший, гиперопекающий папаша.

А вот Сапёр не очень рад. Потому что Егор, этот гениальный юрист и акула правосудия, отошел от дел ровно в тот же день, как жена показала ему сообщила. Скворцов просто позвонил Руслану и сказал: «Всё, брат. Я на пенсию. Буду менять памперсы и судиться максимум с коммунальщиками».

Сапёр его, конечно, понял и отпустил без вопросов, но всё равно ходит расстроенный, потому что потерял свою правую руку в легальном мире.

***

Конец ноября.

Я сижу во дворе нашей крепости, на открытой террасе, уютно закутавшись в теплый кашемировый плед. В руках у меня какая-то бульварная, сопливая книга про любовь с первого взгляда, властных боссов и невинных девственниц. Читаю и периодически фыркаю, закатывая глаза от анатомических несостыковок в постельных сценах.

Тишина.

Охрана, как обычно, не отсвечивает, патрулируя внешний периметр за высоким забором.

Вдруг я слышу звук.

Сначала тихий, потом нарастающий. Жужжание. Прямо сверху.

Я отрываюсь от книги и поднимаю голову. В сером осеннем небе, прямо над террасой, завис небольшой черный квадрокоптер.

Моя медицинская логика тут же уступает место криминальной паранойе, нажитой за последние полгода. Я замираю. Внутри всё сжимается.

А вдруг это взрывчатка? Вдруг кто-то из недобитых конкурентов решил сбросить гранату или химическую дрянь прямо нам на голову?

Дрон делает резкий маневр, и от него что-то отделяется.

Маленький предмет со стуком падает прямо на деревянный настил террасы, метрах в пяти от меня. Квадрокоптер тут же взмывает вверх и с жужжанием растворяется за верхушками сосен.

Сижу.

Не двигаюсь.

Мой внутренний голос орет сиреной.

Я сейчас как та самая тупая героиня из второсортных ужастиков. Сидишь перед экраном и орешь ей: «Дура, не иди в этот темный подвал, там монстр! Беги из дома!» А она берет фонарик и прется прямо в лапы к маньяку.

По-хорошему, мне надо прямо сейчас вскочить, забежать в дом, заорать: «Малыш, у нас тут неопознанный летающий объект!», и пусть бравые саперы сами разбираются.

Но… любопытство — это диагноз. Оно зудит под кожей.

Ну интересно же, сука, что там упало! Граната бы уже взорвалась. Камень? Кому нужно скидывать камень с дрона на охраняемую территорию?

Я сбрасываю с себя плед. Осторожно, стараясь не делать резких движений, встаю с плетеного кресла.

Шаг. Второй.

Подхожу ближе, вглядываясь в деревянные доски.

Там нет ни взрывчатки, ни отравленного дротика, ни отрезанного пальца.

На полу лежит обычный, маленький черный пластиковый прямоугольник.

Флешка.

Обычная USB-флешка, к которой скотчем примотан небольшой клочок бумаги.

Я приседаю на корточки, оглядываясь по сторонам. Охраны не видно. Медленно, кончиками пальцев, поднимаю предмет. Отклеиваю бумажку.

На ней, распечатанным, безликим шрифтом, написано:

«Думаешь, ты знаешь, кто тебя спас? Посмотри и узнаешь, кто тебя продал».

Сапёр

Кабинет тонул в сигаретном дыму и запахе кофе.

Я сидел за массивным столом, просматривая отчеты по новым логистическим схемам, которые мы перестраивали после зачистки каверинской империи.

Дела шли ровно, но бумажная рутина, от которой меня всегда избавлял Скворцов, теперь висела на мне мертвым грузом.

Дверь приоткрылась без стука. На пороге появился Егор. В своем неизменном пальто, свежий, отдохнувший, с лицом человека, который теперь решает проблемы выбора цвета обоев для детской, а не отмазывает киллеров от пожизненного.

Я откинулся в кресле, отложив ручку.

— Передумал? Решил вернуться?

Егор прошел в кабинет, бросил на край моего стола толстую кожаную папку и усмехнулся, стягивая перчатки.

— Не надейся. Приехал отдать кое-какие… бумаги. Переоформление активов завершено, концы в воду спрятаны. Дальше вы сами. Макс займет мое место.

Я скептически выгнул бровь, представив, как наш штатный маньяк-расчленитель будет вести переговоры в кабинетах с кожаными диванами.

— Макс — псих.

Егор тихо рассмеялся, вальяжно опускаясь в кресло для посетителей.

— Не давай ему пушку, и он лапочка. У него, между прочим, два высших образования. Если он не будет пугать конкурентов томагавком, то задавит их интеллектом и цитатами Ницше.

Я собирался ответить, что Макс скорее вырежет конкурентам на лбу цитаты Ницше тем самым томагавком, но договорить не успел.

Дверь кабинета буквально снесло с петель.

Внутрь вломился Малыш.

Лицо серое, глаза дикие, габариты медведя сейчас казались сжатыми до предела от паники.

— Сапёр, код красный!

Мои инстинкты сработали мгновенно. Матрица переключилась с мирного режима на боевой

— Что?

Код красный в моей системе означал тотальное обрушение периметра.

— Система безопасности взломана! Внешние камеры отключены, глушилки легли!

— Как? — резко подался вперед Егор, вскакивая с кресла. — Там автономный контур! Извне не подобраться!

Не успел Малыш ответить, как в кабинет влетел Макс. Без своей обычной пугающей улыбочки. Собранный, жесткий, ствол уже в руке.

— ОМОН на подходе. Кто-то слил координаты и пробил коридор. Минут тридцать — и будут тут. Полная боевая готовность, штурмовая группа.

— Сука!

Я начал метаться по кабинету.

Мой мозг заработал на предельных оборотах, выстраивая варианты.

Кто?

Как обошли систему?

Направленный сигнал?

Слив изнутри?

Тридцать минут. Этого хватит, что бы вывести ее. Нужно первым делом вывести от сюда Леру и Дениса.

— Оружие в чехлы, жесткие диски в кислоту! Малыш, бегом за Денисом и Лерой, головой за них отвечаешь, в машину их…

Но я не договорил.

В дверном проеме, оттолкнув Малыша так, словно он ничего не весил, возникла Валерия.

Я замер, осекшись на полуслове.

Она была взьерошенная, волосы растрепаны, грудь тяжело, прерывисто вздымалась под тонкой тканью. Но страшнее всего были ее глаза. Тот самый мертвый, выжженный взгляд.

Только сейчас в этой пустоте полыхала такая концентрированная, первобытная ярость, что воздух в кабинете, казалось, затрещал от статического электричества.

В ее правой руке был зажат один из тех самых черных, титановых скальпелей.

Она не произнесла ни звука. Никаких криков, никаких обвинений.

Она просто сделала шаг вперед и с размаху, с идеальной, пугающей хирургической точностью, метнула скальпель прямо в меня.

Черное лезвие сверкнуло в воздухе. Я мог бы увернуться. Рефлексы позволили бы мне уйти с линии броска. Но я просто не поверил, что она это сделает.

Титановое лезвие с глухим звуком вошло мне в левое плечо — чуть выше ключицы.

— С-с-сука… — зашипел сквозь зубы, отшатнувшись назад и хватаясь рукой за рану, из-под которой мгновенно расплылось темное пятно.

В ту же долю секунды раздался лязг передергиваемого затвора.

Малыш, чей инстинкт телохранителя сработал быстрее осознания, выхватил ствол и навел его прямо на Леру.

Я вскинул глаза.

Лицо Толика было белым как мел, руки тряслись. Но в его глазах была не злость на нее. Там был чистый, животный страх.

Он знал устав. Знал, что за нападение на командира полагается пуля в голову на месте.

— Стоять! — дико, во всю мощь своих легких рявкнул я, игнорируя боль в плече. — Опустил пушку, сука, иначе я ее тебе в зад засуну!

Малыш вздрогнул.

Пистолет в его дрожащих руках мгновенно опустился дулом в пол. Макс и Егор стояли, боясь пошевелиться.

Лера даже не взглянула на оружие. Ей было абсолютно плевать, что секунду назад она была на волосок от смерти.

Она стояла посреди моего кабинета, тяжело дыша. Ее тонкие пальцы были сжаты в кулаки. В левой руке она судорожно, до побелевших костяшек сжимала какую-то крошечную черную флешку.

— Ты знал? — прошипела она.

Я замер. Мой мозг, анализируя флешку в ее руке, пробитую безопасность и приближающийся ОМОН, сложил два и два с оглушительным, фатальным треском. Нас не просто взломали.

Она сделала еще один шаг ко мне. Из ее глаз покатились злые, обжигающие слезы, но она даже не пыталась их стереть.

— Ты знал, что твой отец меня продал?

Сапёр

Если бы можно было отмотать время назад, до той самой секунды, когда я узнал её настоящее имя… я бы поступил точно так же.

Смотрел в её полные слез, выжженные предательством глаза, чувствовал, как по груди, пропитывая рубашку, стекает горячая кровь от всаженного ею скальпеля, и понимал одну страшную вещь.

Я эгоист.

Конченый, самовлюбленный, жестокий эгоист.

Потому что, то недолгое время, что мы провели вместе, было лучшим в моей проклятой жизни. Я бы ни за что его не променял. Ни на чистую совесть, ни на её гипотетическое спокойствие вдали от меня. Рядом со мной она улыбалась. Она смеялась, язвила, дышала полной грудью. Онажила. И я готов был сгореть в аду, лишь бы подарить ей эти несколько месяцев нормальной жизни. И, надеюсь, впредь у нее тоже всё будет так.

Стою и молчу.

Не обращаю внимания ни на суету за спиной, ни на пульсирующую боль в плече. Я просто смотрю на неё, пытаясь отпечатать на подкорке, выжечь на сетчатке глаз каждую черточку её лица. Излом бровей, дрожащие губы, бледную кожу.

В моем мире любовь — это слабость.

Это непозволительная роскошь, за которую расплачиваются кровью.

Я никогда, даже в самых смелых мыслях не допускал, что после стольких сломанных жизней, после стольких трупов, грязи и убийств я вообще способен что-то почувствовать. Что в моей выжженной груди может что-то забиться.

А вот её — полюбил.

Так сильно, так отчаянно и больно, что сама мысль о том, что эта правда, эта флешка прямо сейчас разрывает её на куски, становится для меня физически невыносимой. Словно мне в грудь всадили не скальпель, а провернули там ржавый лом.

Люблю.

Твою мать, как же я её люблю.

— Сапёр. Двадцать минут, — раздается сбоку глухой, напряженный голос Макса.

Я медленно перевожу на него взгляд. Моя матрица, давшая сбой, с металлическим лязгом возвращается на место.

— Готовимся.

И эта фраза срабатывает как спусковой крючок. В коридоре уже снуют мои бойцы. Раздается лязг затворов, тяжелые шаги, команды. Мои псы рассредотачиваются по периметру, превращая дом в крепость, которая сегодня станет для кого-то братской могилой.

Лера вздрагивает.

Её гнев мгновенно смывает волной непонимания. Она начинает оглядываться по сторонам, видит суету, оружие, бронежилеты. В её глазах, еще секунду назад метавших молнии, вспыхивает чистая, первобытная паника.

— Что происходит? — голос дрожит.

Я подхожу к ней вплотную..

— Если тебе интересно, — произношу тихо, — я бы никогда тебе об этом не рассказал сам. И клянусь своей жизнью… тот, кто прислал тебе это, — киваю на зажатую в её кулаке флешку, — он труп.

Поворачиваю голову.

— Егор?

Скворцов тут же оказывается рядом. Собранный, бледный, но готовый.

— Слушаю, Рус.

— Помнишь наш уговор?

Егор замирает. Он всё понимает. Понимает, к чему идет дело и какой приказ я сейчас отдам.

— Ты о чем? — пытается сыграть дурака, оттягивая неизбежное.

— Егор.

— Помню, но...

— Машина на заднем дворе. Денис и Валерия на тебе. Сдержи слово, брат. Вывези их.

Разворачиваюсь и тяжело иду к выходу из кабинета, на ходу вытаскивая скальпель из плеча и отбрасывая его в сторону.

— Идем, Лер, — слышу за спиной сдавленный голос друга.

— Руслан?! — её отчаянный крик бьет меня по нервам, как хлыстом. — Что происходит?! Руки убери!

Слышу возню. Она догоняет меня в коридоре, судорожно хватая за руку.

— Руслан! Это из-за того, что я сказала?! Из-за того, что я сделала?! — она задыхается, торопится, слова наскакивают одно на другое. — Так я это… прости меня! Я понимаю, ты не виноват в том, что делал твой отец! Боже, у тебя кровь… прости меня, пожалуйста, прости!

— Лера, идем! — Егор настигает её, крепко хватает за плечи, пытаясь оттащить от меня.

— Руслан! — она упирается, скользит ногами по паркету. — Не прогоняй меня! Руслан, пожалуйста! Прости! Я не хотела, прости меня, Руслан!

Стою спиной к ней.

Закрываю глаза.

Каждый её крик, каждое её «прости» сдирает с меня кожу заживо. Мое сердце прямо сейчас рвется на куски, крошится в труху.

Мне хочется зажать уши руками, выбежать отсюда, только бы не слышать, как она умоляет. Как она, сломанная и напуганная, берет вину на себя. Я делаю это для неё. Чтобы она жила. Чтобы она дышала.

— Руслан… — она уже шепчет, обессиленно повисая на руках Егора, который тащит её к черному ходу. И в этом шепоте столько отчаяния, что я не выдерживаю.

Не могу.

Я срываюсь.

Разворачиваюсь в два шага преодолеваю расстояние между нами. Беру её бледное, заплаканное лицо в свои ладони. Заставляю смотреть мне в глаза.

— Никто, слышишь? Никто в этом мире больше не посмеет тебя тронуть. Запомни это, Лера. Никто и никогда.

— Руслан, не прогоняй меня… — всхлипывает, цепляясь за мою рубашку.

— Всё будет хорошо.

Коротко, жадно целую её в соленые от слез губы. Вдыхаю её запах.

— Через лес. И не останавливайтесь.

Егор молча, сцепив челюсти, кивает. Он подхватывает обмякшую, рыдающую Леру на руки, словно она ничего не весит, и уносит её прочь.

В коридоре стоит Денис.

Мой младший брат смотрит на меня своими светлыми глазами. Нам не нужны слова, не нужны сопливые прощания. Мы с ним давно уже всё это обсудили. Я знаю, что с ним всё будет в порядке. Егор доставит их в безопасное место. С Денисом всё будет хорошо. Как и с ней.

И это самое главное.

Дверь черного хода с тяжелым лязгом закрывается.

Я медленно выдыхаю. Всё. Якорей больше нет.

Ко мне подходят Макс, Малыш и Шуруп. За ними стягивается остальная команда. Десять отборных, лучших моих псов, которые остались со мной до конца.

Я перевожу взгляд на Макса. Психопат абсолютно спокоен, только в глазах пляшут привычные маниакальные искры.

— Уйти не хочешь?

Он лениво поводит плечами.

— Да мне как-то тоже порядком надоело всё. Устал, — он усмехается своей жуткой улыбочкой. — Да и скучно там, на пенсии.

Молча киваю. Перевожу взгляд на своих парней. На тех, с кем жрал грязь в песках, с кем строил эту империю.

— Ну что ж, как в старые добрые! — ору, подбадривающе хлопая в ладоши. Парни оживают. Раздается смех, лязг оружия.

Малыш подходит ко мне, протягивая комплект.

— Держи, командир.

Я беру активные тактические наушники — чтобы не оглохнуть и надеваю их на голову. Шуруп и еще один боец подходят с двух сторон, помогая мне накинуть тяжелый штурмовой бронежилет шестого класса защиты прямо поверх окровавленной рубашки. Мы помогаем друг другу затянуть липучки, проверяем подсумки с магазинами.

— Пять минут, и они здесь, — говорит Малыш, проверяя ход затвора на своем пулемете.

— Они выехали за пределы лесополосы? — уточняю, защелкивая карабин на груди.

Малыш кивает.

— Хорошо.

Я беру свой автомат. До щелчка вгоняю полный магазин, с лязгом передергиваю затвор, досылая патрон в патронник. Чувствую тяжесть оружия в руках, и последние остатки человеческого, теплого и слабого, исчезают. Остается только Сапёр.

Обвожу взглядом свою команду.

— Ну что, в последний бой, бойцы. Приготовились встречать гостей.

____________

Девчонки далеко не уходите, еще одна глава будет вечером.

Валерия

«…Вчера поздно вечером в ходе масштабной спецоперации федеральных сил безопасности в закрытом поселке была ликвидирована верхушка крупнейшей организованной преступной группировки. При попытке штурма особняка, где укрывались вооруженные преступники, произошла детонация самодельного взрывного устройства колоссальной мощности. Здание уничтожено полностью. По официальным данным Следственного комитета, выживших нет. Под завалами обнаружены тела как бойцов спецназа, так и самих участников ОПГ. Опознание осложнено критическими повреждениями, однако экспертиза уже подтвердила личности…»

Голос диктора с экрана телевизора звучит ровно. Монотонно.

«Смирнов Анатолий Викторович».

«Волков Александр Николаевич».

«Воронов Максим Эдуардович».

Имена звучат одно за другим. Лебедев. Иванов. Соколов.

Все те, кто смеялся на моей кухне. Те, кто называл меня «док». Те, чью кровь я смывала со своих рук.

«И лидер группировки — Громов Руслан Аркадьевич».

Телевизор гаснет. Экран становится черным.

Я сижу на диване. Моя спина идеально прямая. Руки лежат на коленях.

В груди нет боли.

Боль — это физиологический процесс, сигнализирующий о повреждении тканей. А то, что происходит сейчас со мной, не имеет отношения к медицине.

Это черная дыра.

Вакуум, который всасывает в себя кислород, мысли, способность дышать.

Сапёр.

Мой контуженный, невыносимый, страшный дьявол.

Он не сдался.

Он не дал им взять себя живым.

Он просто заминировал свой собственный дом, дождался, пока они войдут, и нажал на кнопку, унеся с собой на тот свет десятки жизней. Он взорвал себя, чтобы я могла сидеть здесь, в этой безопасности.

Мой мозг хирурга, мой проклятый, рациональный мозг рисует мне картины, от которых хочется вырвать себе глаза.

Я знаю, что делает с человеческим телом взрыв такой мощности. Я знаю, что там, под этими бетонными плитами, нечего зашивать. Нечего спасать. От его уникального, бьющегося с правой стороны сердца не осталось ничего. От его сильных рук, от его губ, от его шрама.

Только пепел.

Воздух застревает в горле битым стеклом. Я открываю рот, чтобы сделать вдох, но получается только сухой, надтреснутый сип.

Я даже не могу кричать.

Я сломалась.

Семнадцать лет меня гнули, резали, ломали, втаптывали в грязь — и я выжила. Собрала себя по кускам, заковала в броню. Я думала, что меня больше нельзя уничтожить.

А оказалось, что для этого нужно было просто дать мне полюбить. Дать мне поверить, что кто-то может заслонить меня от всего мира. А потом разорвать этого человека на куски.

Сбоку раздается глухой, сдавленный всхлип.

Я медленно поворачиваю голову.

В кресле, сжавшись в комок и обхватив голову руками, сидит Денис. Ему шестнадцать, и за этот год он что только не пережил, а теперь потерял и брата. Он остался совсем один.

Как и я.

Мы два осколка, которые Руслан выбросил из эпицентра взрыва.

Дверь в гостиную открывается.

Входит Егор. Его лицо серое, под глазами черные круги, пальцы сжаты так, что белеют костяшки. Он потерял лучшего друга.

Егор молча подходит к журнальному столику. Кладет на стекло два темно-бордовых паспорта. Сверху ложатся пластиковые карточки, ключи и тугой конверт.

— Через два часа у вас вылет, — голос Егора звучит хрипло, механически. Он не смотрит мне в глаза. — Частный борт до Милана. Оттуда на машине на юг, в Тоскану.

Я смотрю на эти паспорта пустым, немигающим взглядом.

— Руслан всё подготовил заранее, — продолжает Скворцов — Дом куплен. Счета открыты. Документы чистые, проведены по всем базам. Вас никто и никогда не найдет.

Я медленно протягиваю руку. Открываю первую страницу. С фотографии на меня смотрит чужая женщина с моими глазами.

Кравченко Вероника Алексеевна

Новое имя. Новая биография. Очередная стертая жизнь.

Я больше не Валиева Екатерина. Я больше не Белякова Валерия.

Но это уже не имеет никакого значения. Какая разница, как зовут мертвеца? Та женщина, которая смеялась на его кухне, которая спорила с ним и стонала в его руках, умерла в том особняке.

Закрываю паспорт.

— Собирайся, Денис.

Поднимаюсь с дивана.

Внутри нет ни страха, ни надежды, ни слез.

Только мертвая, звенящая пустота, в которой до конца моих дней будет пахнуть порохом и пеплом.

С медицинской точки зрения, фантомная боль — это удивительный парадокс нервной системы. Человеку ампутируют конечность. Ноги больше нет. Ее сожгли в крематории или закопали в землю. Физически на ее месте — аккуратно зашитая культя. Но мозг, этот глупый, застрявший в прошлом кусок серого вещества, отказывается принимать реальность.

Нейронные связи продолжают посылать сигналы в пустоту, и человек корчится от дикой, невыносимой боли в пальцах, которых не существует.

Моим ампутированным органом был Сапёр.

Его вырезали из моей жизни без наркоза, тупым ржавым скальпелем, оставив после себя зияющую, кровоточащую дыру размером с целую вселенную. И самое страшное, самое невыносимое во всей этой клинической картине было то, что скальпель держала я сама.

Первые несколько месяцев в Тоскане я помню урывками. Это был сплошной, вязкий, серый туман, сквозь который я передвигалась на чистом автопилоте.

Егор всё организовал безупречно: потрясающая каменная вилла в окружении виноградников, хрустящие новые документы на имя Кравченко Вероники Алексеевны, банковские счета.

Но я задыхалась. Задыхалась от чувства вины, которое разъедало мои внутренности хуже любой серной кислоты.

Нужно быть конченой идиоткой с отрицательным IQ, чтобы не сложить два плюс два.

Чтобы не понять,почемувсё это произошло.

На него вышли не из-за старых криминальных разборок.

На него вышли из-за той проклятой флешки. Из-за меня. Я сама, своими собственными руками, привела к нему смерть.

Я подставила его.

Я прокручивала тот день в голове миллионы раз, доводя себя до истерики. У меня тогда просто снесло башню. Мой хваленый аналитический ум отказал.

Я, взрослая баба, хирург, почему-то решила, что Сапёр ввязался во всё это, спас меня и был со мнойтолькоради того, чтобы искупить вину своего отца. Я обесценила всё, что между нами было, сведя это к банальному комплексу вины!

Дура. Какая же я клиническая, непроходимая дура.

Денис спас меня от петли в тот первый, самый страшный период. Мальчишка сломался. В свои шестнадцать он потерял сначала отца, потом мать, а теперь и старшего брата, который заменил ему всех. Глядя на его худую, вздрагивающую от беззвучных рыданий спину, я поняла, что у меня нет права сдохнуть.

Моя проклятая клятва Гиппократа и животный инстинкт искупления взяли верх. Раз уж я убила Руслана своей тупостью, я была обязана спасти его брата.

Я заставляла Дениса есть.

Орала на него, когда он пытался замкнуться, плакала вместе с ним, сидя на полу в ванной. Мы вдвоем, два куска пепла, оставшихся от пожара Сапёра, медленно пытались собрать себя заново. Мы оформили его в лучшую частную школу в Милане. Ему нужно было будущее, за которое Руслан заплатил собой.

А потом, когда Денис уехал на учебу и я осталась на огромной вилле совершенно одна… моя психика сказала: «Знаешь что, Лера? Я устала. Я ухожу в отпуск».

Начались галлюцинации.

Сначала это были мелочи. Запах. Я могла сидеть на террасе и вдруг четко, до спазма в легких, чувствовала запах кедра, дорогого табака и пороха. Потом добавились звуки. Тяжелые, ровные шаги по итальянскому паркету.

А потом он пришел.

Я стояла на кухне, нарезала сыр. Подняла глаза и увидела его. Руслан сидел за кухонным островом в своей черной футболке. Темные, невозможные глаза смотрели прямо на меня, а шрам на скуле изгибался в той самой дерзкой полуулыбке.

Мой нож со звоном выпал из рук.

Как врач, я прекрасно понимала, что это острый психоз на фоне ПТСР. Зрительная проекция. Но как женщина… я просто осела на пол, подползла к острову и уткнулась лбом в то место, где в воздухе висели его воображаемые колени.

— Прости меня, — выла, царапая ногтями дорогой кафель. — Пожалуйста, Руслан, прости меня. Это я виновата. Эта флешка… моя глупость. Я думала, ты из-за отца… Прости меня, Сапёр, умоляю, прости!

Он ничего не ответил.

Галлюцинации редко ведут осмысленные диалоги.

Он просто смотрел на меня, и в его взгляде не было прощения. Только мое собственное отражение.

И я начала с ним жить.

Днем я была Вероникой Алексеевной: учила итальянский, подтверждала диплом, улыбалась соседям. А вечером я наливала бокал вина, садилась на диван, смотрела на пустующее кресло напротив и каялась.

Я рассказывала своему призраку всё.

Просила у него прощения каждый гребаный вечер. За то, что не поняла. За то, что усомнилась. За то, что осталась жива.

Этот сюрреализм длился около полугода. Я медленно, но верно скатывалась в тяжелую форму шизофрении.

Точку невозврата я прошла в день его рождения. Ему должно было исполниться тридцать восемь. Я выпила почти бутылку кьянти, подошла к креслу, где он «сидел», и, не выдержав, протянула руку, чтобы коснуться его лица.

Мои пальцы прошли сквозь пустоту. Воздух. Ничего.

Реальность обрушилась на меня бетонной плитой. Иллюзия рассыпалась.

Я упала на колени прямо там, в гостиной, и завыла. Выла, как раненое животное, раздирая ногтями собственную кожу на руках, потому что физическая боль была единственным способом хоть как-то заглушить ту агонию, что рвала меня изнутри.

Утром, глядя на свое опухшее, серое, изуродованное отчаянием лицо в зеркало, я поставила себе ультиматум.

Либо я сейчас иду в магазин за мылом и веревкой, либо иду сдаваться психиатрам. Руслан не для того сжег себя и половину Подмосковья, чтобы я закончила жизнь в сумасшедшем доме, пуская слюни на ковер.

Я выбрала второе.

Нашла Марка Иосифовича — отличного, циничного русскоговорящего мозгоправа во Флоренции.

— Доктор, у меня прогрессирующие зрительные галлюцинации на фоне патологического горя. Я убила человека, которого любила, своей тупостью и теперь каждый вечер прошу у его призрака прощения. Выпишите мне нейролептики и транквилизаторы, иначе к утру я вскрою себе вены хирургическим скальпелем.

С того дня началась моя химическая кастрация.

Таблетки убили мою боль.

Они стерли панические атаки и заставили амигдалу заткнуться. Но самое страшное — они убили моего призрака. Руслан больше не приходил. Я сидела по вечерам в пустой гостиной и плакала от того, что таблетки забрали у меня даже его фантом, но продолжала их пить, как проклятая.

Чтобы окончательно заякориться в реальности, я вернулась в операционную.

Устроилась в частную клинику.

Когда я брала в руки скальпель, я отключала все эмоции. Итальянские коллеги шутили, что вместо крови у меня течет жидкий азот. Пусть шутят. Главное — я функционировала, спасая чужие жизни, раз уж не смогла спасти его.

Два года.

За эти два года я научилась жить с ампутированной душой. Я научилась улыбаться Денису, искренне радоваться за Олю с Егором, которые показывали мне по видеосвязи своего сына Макса. Научилась пить кофе по утрам, не ожидая, что кто-то сзади обнимет меня за талию и уткнется носом в макушку.

Я выжила.

Собрала себя по кускам, стянула суровыми хирургическими нитками, заклеила пластырем из антидепрессантов и пошла дальше.

Я считала себя абсолютно, клинически здоровой. Мертвой внутри, но функциональной снаружи.

Пока однажды, ясным тосканским днем, не пропустила прием у своего психиатра, отмахнувшись от его предупреждений об откате на фоне снижения дозировки препаратов.

Кто же знал, что мой «откат» приведет к такому...

— Марк Иосифович, я вас умоляю, давайте без этих ваших психоаналитических завываний, — я прижала телефон плечом к уху, свободной рукой ловко нарезая прошутто на кухонном острове. — Я сегодня не приеду. У меня гости. И нет, это не избегание проблемы. Мой уровень серотонина сейчас вполне стабилен, я прекрасно себя чувствую.

— Вероника Алексеевна… — раздался в трубке укоризненный вздох моего дорогого (в прямом и переносном смысле) русскоязычного психиатра. К новому имени я привыкала долго, но сейчас откликалась на автомате. — Мы же обсуждали. Резко прерывать терапию нельзя. Вы достигли отличного прогресса, но если вы пропустите сеанс, может случиться откат. Ваши зрительные галлюцинации…

— Мои галлюцинации остались в прошлом. Я пью таблетки строго по расписанию. Никаких фантомов я не видела уже давно. Всё, Марк Иосифович, ко мне пришли. До среды!

Я сбросила вызов, бросила телефон на столешницу и, вытерев руки полотенцем, поспешила к входной двери своей просторной тосканской виллы.

Жизнь в Италии была… спокойной. Денис успешно грыз гранит науки, приезжая ко мне на выходные, а я легализовала свой диплом и вела тихую практику в местной частной клинике. Солнце, виноградники, море. Идеальный санаторий для людей с поломанной психикой.

Я распахнула тяжелую дубовую дверь, и мое лицо мгновенно расплылось в самой искренней, широкой улыбке.

На пороге стояли Скворцовы.

Оля, всё такая же миниатюрная и загорелая, Егор в своих вечных брендовых шмотках, а на руках у него восседал годовалый, пухлощекий, абсолютно очаровательный Максим.

Они не бросили нас.

Весь период Олиной беременности, а потом и после рождения Макса, они прилетали сюда стабильно несколько раз в год. Егор контролировал наши счета и безопасность, Оля вытаскивала меня из депрессивного болота, а мелкий… мелкого я просто обожала до одури.

— Приехали! — с ходу протянула руки и бесцеремонно выхватила Макса из рук опешившего адвоката. Карапуз тут же радостно загулил, вцепившись пухлыми пальчиками в мои волосы.

— Привет, — рассмеялась Оля, пытаясь обнять меня вместе с ребенком.

— Так, всё, лимиты нежностей исчерпаны, — быстро чмокнула Олю в щеку, кивнула Егору и, перехватив Макса поудобнее, шагнула назад в коридор. — Я забираю этого мужчину. А вы идите, погуляйте,, выпейте, сделайте нам второго, в конце концов. Дадим родителям немного отдохнуть!

И, не дав им даже рта раскрыть, я с наслаждением захлопнула дверь прямо перед их носами.

— Ну что, мужик, — подмигнула Максу, который пускал пузыри. — Пойдем покажу тебе, как правильно препарировать итальянскую ветчину.

Стук в дверь раздался через три секунды.

Я закатила глаза.

— Ну чего вам еще? — крикнула, распахивая створку. — Памперсы забыли, или…

Слова застряли в горле. Словно кто-то перекрыл кислородный вентиль. Мое сердце пропустило удар, второй, а потом сорвалось в глухой, болезненный штопор.

На пороге стоял он.

В черной футболке, подчеркивающей широкие плечи, в темных джинсах. С тем самым шрамом, рассекающим правую скулу, и с абсолютно черными, гипнотическими, невозможными глазами. Он смотрел на меня сверху вниз, и уголок его губ едва заметно подрагивал.

Руслан.

Воздух в легких превратился в битое стекло. Я замерла, прижимая к себе Макса так крепко, что мелкий недовольно пискнул.

Мой мозг, выдрессированный терапией, тут же выдал логичный, клинически обоснованный диагноз.

— Ну ни хрена себе… — прошептала, уставившись на фантом. — Не так же быстро пришел откат из-за пропущенного приема! Марк Иосифович, чтоб вас, накаркали!

Здрасьте приехали.

Стоило один раз пропустить сеанс!

Я зажмурилась, сделала глубокий вдох и захлопнула дверь.

— Дышим, Валерия Викторовна. Дышим. Это просто сбой в нейромедиаторах. Химический дисбаланс. Сейчас открою, и там никого не будет.

Я резко выдохнула, нажала на ручку и снова распахнула дверь.

Он стоял на том же месте. Даже позу не поменял. Только теперь смотрел на меня с откровенным, мрачным весельем.

— Твою мать, Сапёр! — всплеснула свободной рукой, окончательно выходя из себя. — Ну где я провинилась-то, а?! Почему ты ко мне после смерти являешься?! Я же не грешу! Живу, наслаждаюсь жизнью, вино пью, на солнце загораю!

Фантом Сапёра чуть склонил голову набок, внимательно слушая мою истерику.

— Погоди, — меня вдруг осенило, и я подозрительно прищурилась на галлюцинацию. — Это же не из-за вибратора, да? Так я это исключительно для здоровья! Это не грех, это медицинская необходимость! Профилактика застоя крови в малом тазу, между прочим!

Тень улыбки на его губах стала шире.

— И за братом твоим я слежу! — продолжала оправдываться перед воздухом. — Поблажек Денису не даю, учится как проклятый! Так чего ты не упокоишься-то, а?! Иди к свету, Руслан!

Галлюцинация хмыкнула. А потом… заговорила. Бархатным, низким, до боли родным голосом, от которого по моему позвоночнику ударило 220 вольт:

— Да жить еще хочу.

У меня отвисла челюсть.

— Опа, а это что-то новенькое. Раньше ты никогда со мной не разговаривал. Прогрессируем. Значит, мне нужны таблетки посильнее…

В этот момент из-за широкой спины Руслана шагнул Егор. Адвокат, пряча нервную, извиняющуюся улыбку, аккуратно подошел ко мне и бережно забрал из моих одеревенелых рук Макса.

— Поговорите, — тихо сказал Скворцов. — Мы с Олей и Максом пока пойдем в город. Вечером придем.

Я тупо перевела взгляд с Егора на Руслана, потом снова на Егора. Моя челюсть всё еще висела где-то в районе ключиц.

— Погоди… — прохрипела, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам. — Ты… ты тоже его видишь?

Егор сочувственно вздохнул, поудобнее перехватил сына и быстро ретировался в сторону калитки, оставляя нас один на один.

Я снова посмотрела на мужчину на пороге.

— Лер, — тихо, предупреждающе прошипел он.

Тот самый, его фирменный, стальной шип, которым он останавливал меня от самых безумных поступков.

Амигдала, спавшая под таблетками два года, внезапно проснулась, выбила дверь с ноги и заорала так, что у меня заложило уши.

Мозг, наконец-то, сложил два и два. Тени на солнце. Сдвинутая ткань джинсов. Запах кедра и табака. Скворцов, который его видит.

Это не глюк.

Он. Мать его. Живой.

Паника ударила в голову с такой силой, что я отшатнулась назад, едва не споткнувшись о порог.

Живой.

Он всё это время был живой!

Пока я тут жрала антидепрессанты, плакала по ночам в подушку и разговаривала с воздухом!

Два года!

Я обвела коридор абсолютно безумным, диким взглядом.

Мой инстинкт выживания, смешанный с чистой, концентрированной женской яростью, требовал немедленных действий.

Мне нужно было оружие.

Взгляд метнулся к углу прихожей. Там, на красивой подставке, стояла огромная, тяжеленная, килограммов на пять, тосканская керамическая ваза.

Идеально.

Тупая травма головы — это именно то, что я собиралась ему сейчас обеспечить.

— Даже не думай, — с угрозой произнес Сапёр, делая шаг внутрь моего дома.

— Я убью тебя! — взвизгнула, бросаясь к вазе.

Сапёр

Полтора года назад...

— Объект на месте?

Мой голос звучит в микрофоне гарнитуры глухо, почти сливаясь с шумом ночного дождя. Вода холодными струями стекает по капюшону дешевой куртки с логотипом службы доставки. В руках я держу бумажные пакеты из дорогого ресторана. Запах жареного мяса и трюфельного масла кажется сейчас до тошноты неуместным. Настоящего курьера мои люди аккуратно перехватили и усыпили в соседнем переулке десять минут назад.

— Да. Охраны не видно, но если что — я напротив, контролирую. Держу прицел, — раздается в наушнике сосредоточенный бас Малыша.

— Отлично. Захожу.

— Сапёр… ты уверен? — голос Толика на секунду дрогнул, выдавая напряжение. — Может быть, мы сами? Это всё-таки…

— Отставить. Это моя война.

Я отключаю связь, выхожу из тени арки и направляюсь прямо к элитному жилому комплексу.

Последнее дело.

Последний человек в этом бесконечном, кровавом списке. Тот самый кукловод, который дергал за ниточки все эти долгие годы, оставаясь в тени.

Как я мог быть таким слепым? Как мой суперкомпьютер в голове, привыкший просчитывать ходы конкурентов на годы вперед, упустил эту единственную, фатальную деталь? Каверин, сука, ничего не сказал. Даже когда с него заживо сдирали кожу, он молчал, потому что сам был лишь инструментом.

Косяк, Сапёр. Ой какой косяк. А ты, отец… ты был просто идиотом.

Консьерж внизу даже не поднимает глаз от монитора, когда я прохожу мимо, махнув ему термосумкой. Захожу в бесшумный лифт, нажимаю кнопку нужного этажа. Зеркальные стены кабины отражают чужого человека в натянутой на глаза кепке.

Створки открываются. Длинный коридор пуст. Я сразу направляюсь к нужной двери. Камер здесь нет — мои хакеры закольцевали сигнал еще час назад.

Стучу. Два коротких, один длинный.

За дверью слышатся легкие шаги. Щелкает дорогой магнитный замок. Створка приоткрывается.

Я не даю ей сказать ни слова. Не даю даже осознать происходящее.

Рывком толкаю дверь плечом, роняя пакеты с едой, шагаю внутрь и мертвой хваткой хватаю женщину за горло. Впечатываю ее в стену прихожей, одновременно захлопывая за собой дверь ногой.

Ее глаза, всё еще сохранившие остатки былой, холодной красоты, расширяются от животного ужаса. Она пытается судорожно вдохнуть, цепляясь ухоженными пальцами за мою руку в черной тактической перчатке.

— Руслан… — хрипит она, узнавая меня сквозь мрак коридора и надвинутую кепку.

— Привет, мама.

Я произношу это ровно. Без злости. Без ненависти. Просто констатирую факт.

Ее зрачки дергаются. Глаза едва заметно, на долю миллисекунды, устремляются в сторону гостиной. Инстинкт.

Моя реакция срабатывает быстрее мысли. Свободная рука молниеносно выхватывает из-под куртки «Глок» с накрученным глушителем. Я вскидываю ствол в сторону дверного проема и нажимаю на спуск прежде, чем вышедший на шум мужчина успевает поднять свой пистолет.

Тихий хлопок.

Мужчина лет двадцати пяти, в дорогом домашнем костюме, дергается. Аккуратная темная дыра появляется ровно посередине его лба. Он валится на спину, тяжело и глухо ударившись затылком о паркет.

Женщина в моих руках начинает истошно, дико визжать. Срывается на рыдания, бьется, пытаясь вырваться.

Я не обращаю на это внимания. Одной рукой намертво прижимая ее к себе, как щит, я прохожу по квартире, методично сканируя гостиную, спальню и кухню. Вожу стволом из стороны в сторону, проверяя слепые зоны.

Чисто. Больше незваных гостей нет.

Возвращаюсь в гостиную. Швыряю мать на белый кожаный диван. Сам сажусь напротив, прямо на низкий журнальный столик. Опускаю пистолет на колени.

Она сидит, вжавшись в спинку дивана, смотрит на мертвого парня с дыркой во лбу, чья кровь сейчас заливает светлый ковер, и рыдает, размазывая тушь по бледному лицу.

— Твой любовник?

— С-сын… — захлебываясь слезами, выдавливает она.

Я замираю на долю секунды. Мой сводный брат. Еще один. О котором я даже не подозревал.

— Ой, — пожимаю плечами. — Ну, прости. Не знал. Кстати, еще один твой сын жив, как видишь.

Она вздрагивает.

Медленно отрывает взгляд от трупа и смотрит на меня. В глазах плещется абсолютный, не поддающийся осмыслению шок.

— Как?.. Вы же сгорели… Дом взорвался…

Тихо, сухо усмехаюсь.

— Я сапёр, мама. Я умею не только разминировать, но и собирать.

Пара купленных экспертов в морге, фрагменты тел каверинских боевиков, заложенный по всем правилам пластит — и идеальная иллюзия готова. Я не мог защитить Леру иначе. Мне нужно было, чтобы вся эта система, всё это государство считало меня мертвым. Только так я мог отрезать все концы и дать ей ту жизнь, которую обещал.

Она смотрит на меня, не моргая. Скулит, зажимая рот дрожащими руками.

— А я всё никак не мог понять. Тогда, когда дочь Валиева пропала. Как доверенные, проверенные люди отца так просто продали ее, миновав его прямой приказ? И почему отец, несмотря на то, что ты бросила нас, сбежала к другому, никогда о тебе ничего плохого не сказал? Нет, я, конечно, подозревал, что моя мать не самый добропорядочный гражданин, но чтобы такое… Видимо, именно от тебя я унаследовал свой аналитический ум, да, мама?

— Я… я не понимаю, о чем ты, Руслан… — лепечет она, вжимаясь в диван.

— О, а я сейчас расскажу.

Смотрю прямо в ее бегающие глаза, наслаждаясь тем, как рушится ее безопасность.

— Мне пришлось вернуться на восемнадцать лет назад. Поднять такие связи и оказалось, что ты была любовницей Валиева. Вот так неожиданность, да? — улыбаюсь — Вы хотели сместить отца. Но несмотря на то, что у отца начались проблемы, у него была хорошая, бетонная крыша. И тогда Валиев начал творить дичь. Откровенный беспредел. С твоей подачи, мама. А когда ты поняла, что план скоро рухнет и вас сожрут, ты ушла. Просто сбежала, чтобы тебя не зацепило осколками. Бросила меня.

Делаю паузу, позволяя тишине продавить ее барабанные перепонки.

— А не тут-то было. Отец выстоял. Окреп. Начал отбиваться от Валиева. И тут, спустя восемь лет, ты возвращаешься к отцу. Плачешься. И аккуратно подкидываешь ему идею насчет дочери Валиева. Еще один факт, который никак не укладывался у меня в голове: отец был жестким, но он бы никогда не тронул ребенка. А тут — похитил. А теперь понятно, с чьей подачи. Я правильно выстроил хронологию событий, мам?

Она молчит. Лишь судорожно всхлипывает, глядя на меня с нарастающим ужасом.

— Сочту за «да», — киваю. — Так вот. Ты, действуя от лица отца, отдаешь приказ парням, охранявшим девчонку, продать ее. А потом убираешь их. Девочка пропадает в борделях. Ты думаешь, что Валиев ожесточится, узнав о потере дочери, придет за отцом, и в итоге они переубивают друг друга, освободив для тебя площадку. Да вот только отец перешагивает через себя и убирает Валиева первым. Валиев убит. Девочка пропала. Ты, поняв, что опять ничего не получилось, снова исчезаешь. Вот только… на кой черт ты вернулась теперь? Спустя столько лет?

Она молчит, закусив губу.

— Отец умер, да? — я чуть наклоняюсь вперед. — Ты ведь пропала тогда только потому, что он всё понял. Понял, что это ты стояла за пропажей девчонки. И ты убежала, как крыса. А когда у него не выдержало сердце, ты вернулась. Залезла под хвост генералу Каверину. И оттуда, дергая за ниточки, подбиралась ко мне. Игнат, Фокусник, Шатилов — это всё была твоя многоходовка. Моя земля была нужна? Власти захотела? Моей империи?

— Откуда ты…

Я смеюсь. Глухо, жестко.

— Да я бы ни за что в жизни не понял этого, мам. Если бы ты не совершила одну фатальную глупость. Ты просчиталась. Твоя жадность тебя погубила. Ты начала через полгода после моей «смерти» пытаться вступить в мое наследство через подставные фонды. Глупость, мама. Непростительная глупость.

Я медленно поднимаюсь со столика. Левой рукой достаю из ножен на поясе тяжелый армейский нож. В свете дизайнерских люстр матовая сталь кажется абсолютно черной.

— О Лере как узнала? — спрашиваю, делая шаг к дивану.

Женщина вжимается в обивку. Ее трясет так, что стучат зубы.

— Д-девчонку… я эту девчонку видела всю жизнь, во снах. Совесть мучала. — заикаясь, шепчет она, глядя на лезвие. — Я ее лицо помнила… трудно было не узнать, когда твои люди ее по городу возили…

Замираю. Внутри, там, где раньше было сердце, сейчас полыхает ядерный реактор.

Всё это время. Всё это блядское время моя мать была архитектором того ада, через который прошла моя женщина. Это из-за нее Лера кричала в подвалах. Это из-за нее ее тело покрыто шрамами. Это из-за нее в ее глазах поселилась мертвая пустота.

— Знаешь, мам, — наклоняюсь к ней, говоря почти шепотом. — Если бы ты тронула только меня. Если бы ты пыталась убить только меня, отжать мой бизнес… я бы, может, и простил. Оставил бы тебя гнить со своими амбициями.

Подаюсь вперед.

— Но ты тронула моего брата. И ты сломала жизнь моей женщине. А этого я не прощаю.

Моя рука делает одно резкое, неуловимое движение.

Я вонзаю армейский нож ей прямо в шею, пробивая сонную артерию и трахею.

Ее глаза выкатываются, фиксируясь на мне в абсолютном, немом шоке. Она хрипит, изо рта мгновенно толчками бьет густая, темная кровь, заливая ее дорогую шелковую блузку. Ее руки судорожно взмывают вверх, пытаясь ухватиться за рукоять ножа, но силы стремительно покидают ее.

— Никто в этом мире ее больше не тронет, — произношу каждое слово, глядя прямо в ее угасающие глаза. — Я дал слово.

Смотрю, как она умирает. Не отвожу взгляд, пока ее руки не падают плетьми, а тело не обмякает на белой коже дивана, превращаясь в кусок мертвого мяса.

Только тогда разжимаю пальцы, оставляя нож в ее шее. Выпрямляюсь.

Тянусь рукой к гарнитуре в ухе. Нажимаю кнопку связи.

— Малыш.

— На связи, босс.

— Тут сын ее. Имя его пробей, если он чистый — тело убрать и спрятать надежно.

— Сделаем, командир. С ней что?

Бросаю последний взгляд на женщину, которая меня родила.

— Оставь как есть. Будем наблюдать. Посмотрим, кого она еще после себя оставила в этой цепочке и кто придет на запах крови. Не высовываться. Работать чисто, не светиться.

Я поворачиваюсь к выходу, перешагивая через растекающуюся по паркету лужу крови.

— Если повезет, быстро управимся со всем этим дерьмом и разойдемся. Жить.

— Принято, босс.

Сапёр

Огромная ваза, весом килограммов пять, взмывает в воздух с такой скоростью, словно Лера всю жизнь тренировалась метать ядра.

Я даже не дергаюсь.

Просто делаю выверенный, плавный шаг в сторону. Сзади раздается оглушительный грохот — тяжелая керамика разлетается на сотни осколков, усыпая пол коридора.

Я смотрю на неё и чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Злая.

Дикая.

Живая.

Моя.

Господи, как же я скучал по этому первобытному огню в её глазах. Я готов был вечность стоять под этим обстрелом, лишь бы видеть, что она дышит.

Понимает, что промазала.

Грудь тяжело вздымается, взгляд лихорадочно мечется по пустой прихожей в поисках новых снарядов. Не найдя ничего подходящего, она круто разворачивается на босых пятках и бросается вглубь дома, на кухню.

Я иду следом.

Медленно, не делая резких движений. Как сапер, который заходит на заминированное поле, прекрасно зная, что сейчас рванет.

Захожу на кухню. Лера стоит за кухонным островом, отгороженная от меня мраморной столешницей, как баррикадой.

В меня тут же летит плоская керамическая тарелка. Я уклоняюсь легким движением головы. Тарелка вдребезги разбивается о стену за моей спиной. Следом, словно граната, летит тяжелая деревянная разделочная доска. С неё прямо в воздухе слетает тонко нарезанный пармский окорок. Куски ветчины шлепаются мне на грудь, пачкая черную футболку, и падают на пол.

— Ты ублюдок! — срываясь на визг, кричит Лера, запуская в меня солонку. — Эгоистичный, контуженный, самовлюбленный ублюдок!

Я отбиваю солонку предплечьем.

— Я два года жрала таблетки! — в меня летит перечница. — Я разговаривала с пустотой! Я чуть в дурку не отъехала, Сапёр! Я думала, что сошла с ума!

Делаю медленный шаг вперед.

— Прости, — говорю тихо, но мой голос заполняет всю кухню, прорезаясь сквозь звон бьющейся посуды. — Так было нужно, Лер.

Она делает шаг в сторону, двигаясь вдоль острова, чтобы удержать дистанцию. Я зеркалю её движение. Мы начинаем кружить вокруг этой мраморной глыбы. Шаг за шагом. Напряженные, как два зверя в клетке.

— Нужно?! Кому нужно?! Ты решил сдохнуть! Ты оставил меня одну! Я каждый божий день видела, как тебя разрывает на куски под теми плитами! Я хоронила тебя в своей голове каждый вечер! Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал, психопат?!

Она хватает с блюда надкусанное яблоко и швыряет в меня.

— Я сделал это, чтобы ты жила, — отвечаю ровно, делая еще один шаг вдоль стола. — Чтобы система поверила, что я мертв. Чтобы они никогда не пришли за тобой. Мне нужно было время, чтобы вырезать их всех до единого. До последнего человека, который хотя бы косвенно был причастен к твоему прошлому.

— Да пошел ты со своим геройством! — слезы градом катятся по её щекам. — Я просила тебя спасать меня ценой своей жизни?! Я тебя просила?!

Она задыхается. На столешнице больше не остается ничего, что можно швырнуть. Её взгляд падает на магнитную ленту на стене. Она резко тянется туда и срывает большой, блестящий поварской нож.

Её руки трясутся.

Она выставляет лезвие перед собой, направляя его мне в грудь.

— Подойдешь — вскрою! — шипит она сквозь слезы. — От печени до грудины! Без наркоза! И мне плевать, с какой стороны у тебя сердце, я найду оба и вырежу!

Останавливаюсь. Смотрю на лезвие, дрожащее в её руках, а потом поднимаю глаза на её бледное, залитое слезами лицо.

Обхожу кухонный остров. Иду прямо на неё.

— Руслан, я не шучу! — кричит она, отступая на шаг, пока её спина не впечатывается в холодильник. Нож всё еще выставлен вперед.

Подхожу вплотную.

Делаю последний шаг, грудью натыкаясь на острие ножа. Острая сталь прорезает тонкую ткань футболки и больно, ощутимо впивается в кожу.

Лера судорожно вздыхает, широко распахнув глаза, но нож не опускает.

— Режь, — говорю, глядя прямо в её безумные, отчаянные глаза. Подаюсь еще вперед, насаживаясь на лезвие. — Если тебе от этого станет легче, если это вылечит всё, что ты пережила за эти два года — режь, Лер. Я заслужил.

Она смотрит на кровь на ноже. Смотрит на меня. Её губы дрожат.

— Но я больше никуда не уйду, — продолжаю, медленно поднимая руки и накрывая её дрожащие пальцы, сжимающие рукоять ножа, своими ладонями. — Я закончил. Я вернулся домой, докторесса.

Нож со звоном выпадает из её ослабевших пальцев и бьется о кафельный пол.

Ноги Леры подкашиваются. Она издает абсолютно сдавленный, детский всхлип, и если бы я не поймал её, рухнула бы прямо на осколки посуды.

Сгребаю её в охапку. Вжимаю в себя так крепко, словно пытаюсь врастить её под свои ребра. Она цепляется за мою футболку, зарывается лицом мне в шею и начинает рыдать. Громко, навзрыд, колотя меня кулачками по спине, по плечам, куда дотянется, и сквозь слезы продолжая хрипло повторять, как сильно она меня ненавидит.

—Знаю. Знаю, девочка. Бей. Делай, что хочешь. Только не отпускай.

Закрываю глаза, прижимая к себе свою главную слабость, которая стала моей единственной силой, и впервые за всю свою жизнь чувствую, что мне больше не нужно воевать.

Просто не хочу.

Валерия

Живой.

Его руки сминают мою спину. Пальцы впиваются под ребра так жестко, что перехватывает дыхание.

Мой мозг, который два года сидел на химической диете из нейролептиков, сейчас взрывается.

Амигдала не просто орет — она сгорает в термоядерной вспышке.

Он отрывает меня от пола прямо посреди кухни. Мои ноги рефлекторно обвивают его узкие бедра. Осколки разбитой тарелки хрустят под его тяжелыми ботинками.

Я впиваюсь в его волосы, тяну на себя, и наши губы сталкиваются. Это не поцелуй. Это реанимация. Прямой массаж сердца без вскрытия грудной клетки. Мы бьемся зубами о зубы, я чувствую солоноватый вкус собственных слез, но мне мало.

Боже, как же мне мало.

Я кусаю его губы, задыхаюсь, глотая его выдохи.

Он делает два широких шага и с размаху усаживает меня на кухонный остров. Холодный мрамор обжигает голые бедра.

Руслан отрывается от моих губ.

Его глаза — две черные, расширенные до предела бездны. Грудь тяжело вздымается. Он смотрит на меня так, словно я — единственное, что удерживает его на этой планете.

Его ладони ложатся на мои колени и властно, бескомпромиссно раздвигают их в стороны.

Он скользит ладонями вверх по моим бедрам, забираясь под подол легкого домашнего платья. Его пальцы обжигают.

— Руслан… — мой голос срывается на жалкий, сиплый стон, когда его большой палец мажет по самому чувствительному месту прямо через тонкую ткань трусиков.

Я уже мокрая. Насквозь. Абсолютно, катастрофически готовая.

Он останавливается.

Склоняет голову набок. Шрам на его скуле дергается в той самой, до одури знакомой, дьявольской усмешке.

— Я слышал, у тебя тут проблемы со здоровьем образовались, докторесса, — его голос падает до хриплого баса, от которого у меня вибрирует каждая косточка. — Ты там что-то кричала про застой крови в малом тазу? Медицинская необходимость?

Я судорожно сглатываю, не в силах отвести от него взгляд.

— Выкидывай свои игрушки, Лера, — он наклоняется, обжигая дыханием мою шею. Одно резкое движение — и тонкая ткань моего белья с тихим треском рвется в его кулаке. Он отшвыривает лоскутки на пол. — Твой инструмент вернулся.

Я всхлипываю, когда он опускается на колени.

Его руки жестко ложатся мне на бедра, фиксируя, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Горячее дыхание касается самого чувствительного, пульсирующего центра.

А затем его язык глубоко и бессовестно проникает внутрь.

Меня выгибает дугой.

Двигается с безжалостной, хирургической точностью. Он знает меня. Он помнит каждую мою реакцию. Широкие, влажные мазки чередуются с резкими, точечными касаниями, выбивающими из моих легких остатки кислорода.

Мои пальцы судорожно зарываются в его темные волосы. Я тяну, сжимаю, царапаю, не в силах сдержать громкий, бесстыдный стон.

— Да… Боже…

Его жесткая небритость царапает мои бедра, а он продолжает пытать меня этим сладким, невыносимым контрастом — холодный мрамор под спиной и обжигающий, влажный жар между ног.

Он пьет меня так, словно умирал от жажды эти два года. С каждым движением его языка нейронные связи в моем мозгу вспыхивают и плавятся. Эндорфиновый шторм сносит последние барьеры.

Я начинаю дрожать. Крупная, неконтролируемая судорога бьет по мышцам.

— Сапёр… пожалуйста… — скулю, сжимая бедрами его голову, пытаясь прижаться еще плотнее. — Я сейчас… я больше не могу…

Он вдруг останавливается. Поднимает голову. Его губы влажные, глаза темные, злые, собственнические.

— Сама, — хрипит, поднимаясь на ноги вплотную ко мне. — Скажи мне это, Лера. Как тогда на пляже.

Я смотрю на него, задыхаясь от возбуждения и слез.

— Трахни меня, — выдыхаю, глядя прямо в его черные омуты. — Трахни меня, Руслан. Живо.

Он судорожно дергает пряжку ремня. Расстегивает джинсы. Я не жду — мои руки сами тянутся к нему, помогая освободить его раскаленную, твердую плоть.

Руслан перехватывает меня за талию, подтягивая на самый край столешницы, и одним слитным, сокрушительным толчком входит в меня на всю длину.

И я кричу.

Громко, отчаянно, на всю виллу.

***

Мы лежим на широком кожаном диване в гостиной. На мне только его безразмерная черная футболка, а сам он лежит на спине, закинув руки за голову, расслабленный и умиротворенный, как сытый хищник. В открытые окна с террасы тянет прохладным воздухом.

Я веду пальцем по его груди, обводя контуры старых шрамов, и нарушаю уютную тишину:

— Всех покарал?

Руслан глухо хмыкает. Грудь под моей щекой вибрирует.

— Ага.

— Ты сказал, что вырезал всех, кто был причастен к моему прошлому, — приподнимаюсь на локте и внимательно смотрю на его лицо. Руслан лежит с закрытыми глазами, но я вижу, как под кожей на скулах напрягаются желваки. — Я еще не забыла, что это сделал твой отец.

Он тяжело вздыхает.

— Мой отец просто хотел похитить тебя, чтобы остановить твоего, — ровно произносит он, не открывая глаз. — Валиев тогда беспредел творил, берегов вообще не видел. Но моя мать… которая спустя восемь лет вернулась…

Он делает паузу.

— Она хотела избавиться от отца. С самого начала за всем стояла она. Я только спустя полгода после инсценировки понял всё. Сложил этот гребаный пазл до конца.

Внутри меня всё холодеет. Мой врачебный, циничный мозг мгновенно дорисовывает картину того, что произошло в Москве.

— Ты ее убил?

Он открывает глаза. Смотрит на меня в упор. И молчит.

Ему уже не нужно отвечать.

Ответ вижу по глазам.

Я слишком хорошо знаю этот ледяной, мертвый взгляд Сапёра, который только что перерезал нужный провод. Он убил собственную мать за то, что она сделала со мной.

Мое сердце сжимается от какой-то дикой, пугающей нежности к этому чудовищу.

— Значит, всё? — спрашиваю почти шепотом.

— Всё.

Я ложусь обратно, укладывая голову ему на плечо, и позволяю себе легкую, провокационную усмешку.— И как теперь тебя величать, воскресший ты наш? Руслана Громова ведь больше нет. По документам ты пепел под завалами.

— Александр. Столяров Александр Николаевич.

Фыркаю.

— Саша? Шурик? Сан Николаич? Вообще не идет. Звучит как имя бухгалтера из ЖЭКа, а не криминального гения. Ты Сапёр, а не…

Договорить не успеваю. Входная дверь сотрясается от громкого, требовательного стука. А затем раздается голос Егора:

— Лер! Мы вернулись! Открывай, у нас Макс капризничает!

— Твою ж… — вскакиваю с дивана, как ужаленная, судорожно одергивая его футболку, едва прикрывающую мне бедра.

Я диким взглядом оглядываю нашу гостиную, плавно переходящую в кухню, и мне хочется провалиться сквозь паркет. Погром такой, словно здесь работала штурмовая группа ОМОНа.

— Ну вот что ты натворил с моим домом?!

Руслан неторопливо, с грацией сытого льва, садится на диване. Он лениво потирает затекшую шею, обводит взглядом разгромленную кухню, затем переводит взгляд на меня и с абсолютно невинным, до одури наглым видом выгибает бровь:

— Я?!

Семь лет спустя...

Вы спросите, как я до такого докатилась?

Уважаемый хирург, гений скальпеля, женщина со стальными нервами и некогда мертвой амигдалой — и вот я стою посреди залитой солнцем тосканской кухни, оттирая с лица присохшее фруктовое пюре.

Вокруг меня творится локальный, тактически выверенный армагеддон.

Двое пятилетних близнецов, Марк и Лука, с визгом носятся вокруг кухонного острова, играя в какую-то свою версию спецназа.

Десятилетняя София, закатывая глаза с грацией, которую она явно переняла у меня, пытается сделать домашнее задание по итальянскому.

А на полу, в окружении разобранного на запчасти дорогущего робота-пылесоса, сидит наш старший, тринадцатилетний Матвей, и меланхолично жует яблоко.

Четверо.

Мы усыновили и удочерили четверых детей.

Если бы мне, той самой Валерии, которая вытаскивала пули в грязных подвалах автосервисов, сказали, что через семь лет я стану многодетной матерью, я бы лично вколола этому пророку галоперидол.

Моя анатомия не позволяла мне выносить ребенка, но, как оказалось, для того чтобы стать матерью, матка — это вообще не самый главный орган. Главное — это сердце. И, желательно, железобетонная нервная система.

На террасе раздаются тяжелые, знакомые до дрожи шаги. Стеклянная дверь откатывается в сторону, и в кухню входит он.

Александр Николаевич Столяров. Уважаемый в Италии бизнесмен, владелец обширных виноградников и производства оливкового масла премиум-класса.

Или, для меня — всё тот же Сапёр.

Он выглядит до одури шикарно. В простой белой футболке, льняных брюках, с легкой небритостью.

— Папа! — близнецы мгновенно бросают свою «перестрелку» и с разбегу врезаются в его ноги.

Один из самых страшных и безжалостных людей в прошлом криминальном мире России, человек, который зачищал картели и взрывал особняки, с тяжелым вздохом опускается на корточки.

— Бойцы, докладывайте обстановку, — абсолютно серьезным, генеральским тоном произносит Руслан, подхватывая обоих на свои огромные татуированные руки. — Почему база не убрана? Почему кот опять заперт в кладовке?

— Это тактическое отступление! — радостно вопит Лука.

Я смотрю на эту картину, опираясь бедром о столешницу, и чувствую, как внутри разливается теплый, тягучий, концентрированный окситоцин.

Никакого криминала. Всё. Точка. Рубильник был выключен в тот самый день, когда он инсценировал свою смерть.

Наши прошлые жизни сгорели под теми завалами в Подмосковье, и из пепла восстала совершенно новая, нормальная реальность.

Мы абсолютно чисты перед законом.

Единственное оружие, которое Руслан теперь держит в руках — это секатор для виноградной лозы и игрушечные бластеры.

Его парни, те самые грозные бабуины, разъехались по всей планете, получив отступные, которых им хватит на три жизни вперед. У каждого из них теперь своя история.

Малыш, например, осуществил свою кулинарную мечту. Он открыл стейк-хаус в Техасе. Периодически шлет нам видео, где он в ковбойской шляпе жарит на гриле куски мяса размером с половину коровы. Женился на местной официантке, стал пухлым и абсолютно счастливым.

Шуруп осел где-то на Бали. Занимается легальной кибербезопасностью, пишет код, сидя под пальмой с ноутбуком, и изредка присылает нам в мессенджер фотографии своих медитаций.

А Макс…

Вот с ним история вышла куда более закрученная. У него поначалу всё шло просто отлично. Он решил остаться в России. Легализовался, открыл какой-то вполне успешный, белый бизнес. Даже лег под скальпель пластического хирурга — исправил свой знаменитый сломанный нос, чтобы окончательно изменить внешность и затеряться в толпе.

Жил себе спокойно, пока в его размеренную реальность не ворвалась какая-то малолетка. Девчонка совсем, насколько я знаю, ей едва двадцать исполнилось. Каким-то ураганом она снесла его крышу и, видимо, втянула в неприятности. Как то Макс позвонил моему мужу. Просил то ли помощи, то ли совета.

Руслан помог ему.

В самый последний раз, обрубив после этого все ниточки.

Что с Максом теперь, где он и чем закончилась история с его малолетней катастрофой — никто не знает. Но, зная его выживаемость, я почему-то уверена, что он в порядке.

Денис, брат Руслана, живет в Милане. Успешный молодой архитектор, приезжает к нам на каждые выходные и безбожно балует племянников.

А Оля и Егор Скворцовы вообще купили виллу в тридцати километрах от нас, так что наши дети теперь громят дома по очереди.

Всё закончилось. И всё только началось.

Руслан, раздав детям ценные указания по уборке периметра, подходит ко мне. Его большие горячие руки ложатся мне на талию, притягивая вплотную. Я привычно укладываю ладони ему на грудь.

— Ты устала, докторесса, — он зарывается носом в мои волосы, вдыхая запах. — Я же просил не брать сегодня дежурство.

— Без работы я сойду с ума от ваших домашних порядков, — хмыкаю, запрокидывая голову, чтобы поймать его губы. — К тому же, кто-то должен спасать людей.

Он целует меня. Всё так же жадно, глубоко и собственнически, как и в тот самый первый раз. Семь лет прошло, а между нами до сих пор искрит так, что в доме периодически перегорают лампочки. Каждую ночь, когда дом затихает, он доказывает мне, что ни один год из нашего брака не притупил этот сумасшедший, животный голод.

— Отправлю мелких к Денису на выходные, — хрипло шепчет он мне в губы, прижимаясь так тесно, что я чувствую его реакцию. — Запру тебя в спальне. Трое суток. Только вода и ты.

Тихо смеюсь, чувствуя себя самой живой, самой целой и самой счастливой женщиной во Вселенной. Мои шрамы больше не болят. Его прошлое больше не отбрасывает тень. Мы выжили в аду, чтобы построить свой собственный рай.

Я смотрю в его черные, бездонные глаза, в которых сейчас нет ничего, кроме абсолютной, бесконечной любви ко мне.

Вы спросите, как я до такого докатилась?

Как сломанная, циничная женщина из государственной поликлиники оказалась здесь, в объятиях самого опасного человека на земле, став матерью четверых детей?

Всё очень просто.

Нужно было просто однажды не испугаться. И вытащить пулю не из того человека.

Я — Белякова Валерия Викторовна. Ну, или Столярова Вероника Алексеевна.

Я личный хирург для дьявола.

И я бы ни за что не променяла бы эту жизнь на другую.

Конец