Первая половина 16 века. Апеннинский полуостров разделен на карликовые государства, которые постоянно воюют между собой. Еще это поле боя между Священной Римской империей и Францией. эти войны войдут с историю, как Итальянские. Всем позарез нужны воины. Туда хлынули наемники со всей Западной Европы, которых будут называть ландскнехтами. Наш герой нанимается конным аркебузиром в один из таких отрядов, которым командует известный кондотьер Джованни ди Медичи. Это период, когда ручное огнестрельное оружие вытесняет с поля боя рыцарей в латных доспехах.
ЧЁРНАЯ БАНДА
Тридцать четвертый роман (сорок четвертая книга)
цикла «Вечный капитан».
1.Херсон Таврический (Византийский).
2.Морской лорд.
3.Морской лорд. Барон Беркет.
4.Морской лорд. Граф Сантаренский.
5.Князь Путивльский.
6.Князь Путивльский. Вечный капитан.
7.Каталонская компания.
8.Бриганты.
9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.
10.Морской волк.
11.Морские гезы.
12.Морские гёзы. Капер.
13.Казачий адмирал.
14.Флибустьер.
15.Флибустьер. Корсар.
16.Под британским флагом.
17.Рейдер.
18.Шумерский лугаль.
19.Народы моря.
20.Скиф-Эллин.
21.Перегрин.
22.Гезат.
23.Вечный воин.
24. Букелларий.
25. Рус.
26. Кетцалькоатль.
27. Намбандзин.
28. Мацзу.
29. Национальность — одессит.
30. Крылатый воин.
31. Бумеранг вернулся.
32. Идеальный воин.
33. Национальность — одессит. Второе дыхание.
34. Любимец богини Иштар.
35. Ассирийский мушаркишу.
36. Ворота богини Иштар.
37. Карфагенский мореход.
38. Меня зовут Корокотта.
39. Убей крестоносца.
40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.
41. Боги войны.
42. Боги войны-2
43. Боги войны-3
44. ЧЁРНАЯ БАНДА.
© 2026
ПЕРВЫЙ ТОМ
1
Я сразу заметил перемены на обоих берегах реки Траве. За без малого век город Любек изменился основательно. Он сильно вылез за крепостные стены и прочно обосновался на правом берегу, но заметно было увядание. Португальцы уже открыли путь из Европы в Индию вокруг Африки, испанцы стремительно осваивают Америку, англичане усилились и начали наглеть, русские уничтожили Немецкий двор в Новгороде и прекратили всякую торговлю с Западной Европой, правильно считая, что иностранный купец прокладывает путь вражеской армии. Любек все еще богат, но похож на старика, который живет за счет заработанного в молодости.
Я проплыл мимо купеческих судов, ошвартованных к каменным пристаням у обоих берегов. Это были большие, под тысячу тонн, каракки, длинные галеасы, маленькие каравеллы… На каждом десятки вертлюжных пушек калибром около дюйма, сейчас зачехленных. Члены экипажей разговаривали на разных языках, в том числе испанском. В предыдущую эпоху суда из тех краев сюда, если добирались, то очень редко. Я не видел ни одного.
Выше города я поджался к левому берегу. Где-то здесь должен браконьерствовать мой будущий слуга тринадцати лет от роду, рослый не по возрасту, худой, белобрысый и конопатый. На нем залатанная холщовая рубаха до колена, подпоясанная веревкой, и штаны до середины щиколоток. Босой и ноги в цыпках. Заметил его не сразу, потому что прятался за кустом. Рыбалка в реке без лицензии запрещена. У немцев надо платить за всё. Ловил не на удочку. Может быть, на закидушку или поставил небольшую вершу из ивовых прутьев.
— Эй, рыбак! Не прячься, я не из Любека! — крикнул я, заворачивая к берегу, и предложил: — Заработать хочешь? Помоги донести мои вещи до ближнего постоялого двора, только не самого поганого.
— На нашей улице плохих нет, — сообщил он, выбираясь из куста.
— Тебе лучше знать, — согласился я.
Когда лодка вылезла носом на мелководье, спрыгнул на берег и вытянул ее подальше от воды, чтобы не смыло волной. Надел кожаную портупею с саблей на левом боку и кинжалом на правом, закинул через плечо сагайдак, винтовку взял в левую руку, баул в правую.
— Бери весла, — приказал я, — а то лодку украдут.
— Днем вряд ли, много свидетелей будет, — возразил он. — Вот на ночь нельзя оставлять.
— Не знаешь, кому ее продать? — задал я вопрос. — Если найдешь покупателя, получишь десятую часть от ее стоимости.
— Конечно, найду! — радостно пообещал пацан.
— Как тебя зовут? — спросил я, хотя прекрасно знал.
— Ганс, — ответил, немного подумал и добавил: — Леммель.
После чего взял по веслу в руки и пошел впереди, постоянно оглядываясь, словно боялся, что я сбегу, оставив его без десятой доли от продажи лодки. Пацана очень интересовало мое оружие и особенно доспехи, такие необычные. Любопытство так и перло из него, но пока справлялся.
Улица пригородной слободы была вымощена булыжником. Недавно ее подмели. Раньше где-то здесь было ристалище и проходила грунтовая дорога, по обе стороны которой стояли одноэтажные деревянные дома с тростниковыми крышами. Теперь фахверковые двухэтажные, стены которых были как бы собраны из самых разных геометрических фигур, по большей части неправильных трапеций и треугольников.
— А ты кто? — спросил Ганс Леммель, не сумев совладать с любопытством.
— Ландскнехт, — ответил я. — Ищу, к кому наняться.
— Я слышал, сейчас император Карл собирается воевать с сарацинами! Он их всех побьет! — сообщил пацан восторженно, будто имеет личную выгоду с этого мероприятия.
Константинополь пал в прошлом веке. Осталась одна Римская империя, которая считает себя священной.
— Значит, к нему поеду, — сказал я.
— А можно мне с тобой? — закинул он. — Я буду тебе прислуживать. Я умею всё: и готовить, и стирать, и оружие чистить…
— … и браконьерствовать, — подсказал я.
— Есть хотелось, — смутившись, произнес Ганс Леммель в оправдание.
— В моем деле это положительное умение. Иногда задерживают выплату денег, перебиваешься рыбалкой, — поделился я и сам задал вопрос, на который знал ответ: — А родители не будут против?
— Они померли от черной смерти. Я у тетки живу, маминой сестры. Она вдова, своих трое, так что будет рада избавиться от лишнего рта, — поведал он.
— Если поможешь продать лодку и приведешь тетку, чтобы подтвердила, что не возражает расстаться с любимым племянником, возьму тебя с собой, — пообещал я.
— Она согласится! — радостно заверил пацан.
Так и будет. Тетка со снулым лицом монахини, облаченная во все черное — вдовий цвет, придет на постоялый двор перед ужином. Я не очень понравлюсь ей. Наверное, ожидала увидеть зрелого мужчину, а не юношу лет восемнадцати. В это время со мной рассчитывался покупатель лодки, ее сосед с бульдожьим лицом и серыми глазами, полными недоверия. Он раз пять спрашивал меня, не краденая ли лодка? Успокоился только после того, как я сказал, что он видел ее, что здесь такие не делают.
Заметив, что мне отдают серебряные монеты, отвела взгляд, будто подсматривала за чем-то неприличным, и тихо попросила:
— Не обижай сироту.
— Постараюсь, — пообещал я. — Голодать он точно не будет.
— Дай бог! — перекрестившись, произнесла женщина, обняла племянника, который был почти с нее ростом, поцеловала в щеку, перекрестила, беззвучно шевеля тонкими бледными губами, и ушла, не оборачиваясь и вытирая глаза концом черного платка.
2
По дороге из Любека в Гамбург неторопливо следует купеческий караван. Мне кажется, он раза в два длиннее тех, что ездили здесь в предыдущую эпоху. Мы с Гансом путешествуем на нынешнем немецком варианте дилижанса. У него два ряда сидений на пять человек каждое, но не напротив друг друга, а спиной. Есть подставка для ног. Можно спрыгнуть на ходу, пройтись и вернуться на свое место. Сверху крыша для багажа, заодно защищавшая от дождя. Впрочем, нам повезло с погодой, было не жарко и не холодно. Спинки немного наклонены внутрь. При некоторой сноровке можно покемарить. У моего слуги получалось, а у меня нет. Ганс или спал или болтал без умолку, восхищаясь или возмущаясь всем подряд, причем одно и тоже явление или предмет могли по очереди вызывать у него оба эти чувства. Этим напоминал мне Афоню из предыдущей эпохи. Я купил ему приличную одежду и деревянные сабо с веревочными завязками, чтобы своими лохмотьями не позорил меня. Старую одежду пацан отнес своей тетке, которая выкроит из нее что-нибудь для своего сына.
Остановки были на тех же самых местах, что и раньше, и торговали там тем же. Мне даже показалось, что одна из старых торговок молоком опознала меня, хотя так долго прожить не могла. Она с восхищением смотрела, как Ганс за три захода выдул целую глиняную темно-коричневую кринку молока, а потом умолол половину каравая из смеси пшеничной и ячменной муки. Употреблять эти продукты вместе, как это сделал я, у него не получалось.
В Гамбурге мы пересели на двадцатичетырехвесельный шкут, который вез в Прагу бочки с соленой сельдью из Дании. Кроме нас, плыла до Дрездена семья с пятью детьми, которые носились по кормовой части судна с утра до вечера, поэтому я проводил время на коротком полубаке, где лежал или сидел, глядя на проплывающие мимо, встречные галеры и баржи и леса, поля, деревни, города…На Эльбе тоже все было по-старому. Возле каждого приличного населенного пункта находился таможенный пост, где собирали плату за возможность проплыть мимо. Видимо, это было обязательным приложением к их статусу.
Прага сильно разрослась и при этом опустела. То тут, то там попадались брошенные дома. Это случилось по двум причинам. Как по мне, первая и главная — истощение серебряных рудников в Кутне-Горе и окрестностях. На них еще что-то добывали, но не сравнить с тем, что было лет сто назад. Теперь поставщиком драгоценного металла стал город Иоахимисталь или, как называли чехи, Яхимов, расположенный на северо-западе королевства, на границе с Саксонией, но там тоже запасы не бесконечные. Вторая причина была следствием первой — королевский двор находился в Буде, как сейчас называют Будапешт. Наверное, там спокойнее и сытнее. Богемией и Венгрией правит Людовик, племянник польского короля Сигизмунда, внука Ягайло. То есть можно сказать, что оба королевства под протекторатом Польши. О гуситах еще помнят, сравнивая их с чумой. Впрочем, я разговаривал не с бедняками, у которых могло быть иное мнение.
В Праге я нанялся охранником купеческого каравана, следовавшего в Вену, и купил двух гнедых меринов, верхового и вьючного. На первом ехал сам налегке, на втором — Ганс Леммель с багажом. Впрочем, первые дня три пацан больше шел пешком, ведя коня на поводу. Для езды верхом нужна практика, привычка, иначе сильно растираешь бедра и болят колени и голени из-за того, что неправильно держишь ноги, разводя их в стороны. На стоянках я указывал ему на ошибки. Ганс внимательно слушал, искренне обещал именно так и сделать — и через полчаса слезал с лошади и топал на своих двоих, благо караван двигался медленно.
Переход занял тринадцать дней. Я бы в одиночку добрался быстрее раза в три, но это было бы опаснее, потому что на дорогах промышляет много банд из бывших ландскнехтов, которые сидели без дела, и накладнее. Меня и слугу по предварительной договоренности кормили утром и вечером, обеспечивали ночлегом, а по прибытию заплатили мне горстью медяков и одним иоахимисталером, как называли монету в честь города, в котором ее чеканили, или сокращенно талером. Она весом двадцать девять с половиной граммов с содержанием серебра высшей пробы двадцать четыре и две десятые, то есть равна по стоимости золотому дукату или флорину. На аверсе изображен святой Иоахим, покровитель шахтеров, а на реверсе — геральдический лев и титул нынешнего богемско-венгерского короля Людовика. Этой монеты должно хватить мне на проживание и питание в Вене, пока найду нанимателя на войну или другую выгодную работенку.
После расчета я перебрался на другой постоялый двор, поменьше, потише и подешевле. Он уже больше напоминал гостиницу. Между двумя крыльями с каменным первым этажом и фахверковым вторым находился узкий двор, телега с трудом развернется. Со стороны улицы был тоннель с двустворчатыми дубовыми воротами, а рядом с ним, правее, крыльцо главного входа, ведущее в столовую для постояльцев, которая вечером превращалась в пивную, хотя можно было и вино заказать. В левом крыле на первом этаже была конюшня всего на шестнадцать стойл по обе стороны от центрального прохода и пять небольших кладовых, а на втором — сеновал и дальше глухие комнаты для постояльцев. Окна, невысокие и узкие, закрываемые деревянной ставней, были только в коридоре, который шел по периметру всего здания до скрипучей деревянной лестницы, ведущей на первый этаж, в столовую. Так что незаметно не проскочишь мимо хозяина, радушного круглолицего толстячка, почти все время торчавшего за стойкой, на которой лежал в специальных козлах бочонок с пивом, и насупленной тощей хозяйки, которая подменяла его или подгоняла прислугу.
Кормили нас утром и вечером бобами с кусочком жареной рыбы. Плюс кружка пива емкостью грамм триста или раза в полтора больше молока. Мне это быстро надоело, поэтому на второй день проехался по окрестностям с мыслью добыть хотя бы кролика. Мысль купить мясо на рынке отмел сразу. С моим статусом шляться по рынкам западло, а хозяйка постоялого двора не внушала мне доверия. Рыба, которой нас кормили, была мелкой и, как подозреваю, не первой свежести. Кроликов так и не нашел, но километрах в пяти от города на большом лугу со скошенной травой, на котором паслись без пастуха десятка три тучных пятнистых коров, подстрелил пару куропаток. В первый раз с дюжину их с фурканьем взметнулись чуть ли не из-под копыт коня, испугав его и меня. Летели низко и по плавной дуге. Я заметил, где сели, подъехал туда, спутал коня, чтобы попасся, и, подкравшись, завалил пару рябых птиц, похожих на укороченных сзади куриц. Выбирал самцов, у которых расцветка ярче. В кого на самом деле попал, не знаю.
Куропатки были приготовлены поварихой и съедены мной и Гансом на ужин. На вопрос, где взял их, ответил, что купил по дешевке у какого-то мужика в деревне, через которую проезжал. Не думаю, что мне поверили, но больше не спрашивали, хотя этот браконьер поджидал меня в засаде каждый раз, когда я отправлялся на конную прогулку.
3
Вена по нынешним меркам довольно большой город с населением около ста тысяч человек. Хозяин каравана, который я охранял, заверил меня в Праге, что император Карл сейчас именно там. Может быть, купец не врал, просто сведения устарели. С конца апреля эрцгерцогом (выше герцога, но ниже короля) является Фердинанд, младший брат правителя, по слухам, человек не воинственный. Узнав, что императора в городе нет и никому пока не нужны наемники, я начал расспрашивать, кто готовиться воевать с Османской империей, как после завоевания Константинополя стали называть свое государство тюрки. Теперь ведь истинные наследники Римской империи они, а не какие-то западные самозванцы. Оставалось захватить Рим — и больше никто не сомневался бы. Я знал, что тюрки дважды доберутся до Вены, но так и не смогут захватить ее. Случится это нескоро.
Тогда я начал выяснять, кто с кем воюет. Единственный серьезный конфликт происходил на Апеннинском полуострове, где испанцы под командованием своего короля Карла и заодно правителя Священной Римской империи германской нации или просто Империи, бодаются с французским королем Франциском, который тоже претендовал на самый высокий трон в Западной Европе. Я решил отправиться туда и наняться к любому из них, кто возьмет. Оставалось найти попутный караван, чтобы не тратить деньги на дорогу. Я обошел несколько больших постоялых дворов, на которых останавливались итальянские купцы, выбрал на каждом по смышленому слуге и пообещал пражский грош, если поможет мне устроиться охранником. После чего убивал время, ожидая, когда удача улыбнется.
Она объявилась в виде отряда из девяти человек, которые охраняли купеческий караван из Лейпцига. После того, как с ними расплатились, остановились на том же постоялом дворе и. как предполагаю, по тем же причинам, что и я. Вечером устроили знатную попойку, свернув носы десятку местных пьяниц и перебив немало посуды, за которую заплатили утром. Я не видел побоище, только слышал из своей комнаты, потому что, догадавшись, что будет дальше, ушел к себе сразу после ужина и Гансу приказал не высовываться. Мы с ним снимали комнату с одной низкой деревянной кроватью с матрацем, набитым сеном, но без подушки. Слуга спал на полу на втором таком же, который утром, свернув, прятал под мое ложе.
На следующий день я съездил на охоту и вернулся с уткой, подстреленной из лука на берегу Дуная. Птица упала в реку, и ее прибило к тростнику. Пришлось разуваться, снимать штаны и лезть в воду, довольно теплую. Когда выбрался с добычей на берег, увидел, что ко мне бегут три типа, вооруженные копьями. Не стал выяснять, кто это — грабители или егеря. Сейчас между ними нет разницы. Вскочив на коня, полуголым ускакал к лесу, где облачился, а потом поехал на постоялый двор.
Ганс сидел на колоде возле дровяника и с умнейшим видом ковырялся пальцем в носу. Пропадает в нем философ. Увидев меня, бросился навстречу, чтобы расседлать коня, отвести в конюшню.
В это время во двор вышли три новых жильца. У одного был фингал под левым глазом, а у другого болячки на пухлых губах. Местные в долгу не остались.
Третий, их командир, здоровенный мужик лет сорока с густыми усами на давно не бритом лице с грубой и словно бы поклеванной кожей, поинтересовался, увидев утку в моей руке:
— Где взял ее?
Я не собирался общаться с ними, но стояли у двери, не обойдешь, поэтому выдал расхожую фразу из моей юности, которая на немецком звучала не так красиво:
— Купил-нашел, едва ушел. Хотел отдать, но не смогли догнать.
Троица весело заржала.
— Хозяин постоялого двора сказал, что ты ландскнехт. Кому служишь? — отсмеявшись, задал командир второй вопрос.
— Сейчас никому. В активном поиске, — произнес я еще одну фразу из своей первой эпохи.
— Ты католик или лютеранин? — продолжил он допрос.
Протестантов еще нет, но протестантизм уже есть. Император Карл объявил Мартина Лютера еретиком, учение которого, благодаря этому пинку, еще быстрее зашагало по Северной Европе, где население менее выпендристое и более расчетливое, не жалеющее кормить разряженных и зажравшихся священников.
— Ландскнехт, — ответил я.
— В смысле? — не понял командир.
— Если платят католики, то католик, если лютеране — лютеранин, — растолковал я.
Моя беспринципность еще раз рассмешила их.
— Через день мы отправляемся с караваном в Грац. Там наймемся к кому-нибудь, кто едет в сторону Рима. В тех краях сейчас война идет, ландскнехты нужны. Не хочешь составить компанию? — предложил он.
— С удовольствием! — радостно согласился я.
Звали командира Георг Бирхалс (Пивная глотка). И действительно, этот напиток употреблял в неимоверных количествах. Возможно, это был псевдоним. Я назвался Александром Гофманом, то ли в честь известного химика, то ли малоизвестного писателя. Сказал, что родом из ливонской Нарвы, которая на границе с Московией. Это объясняет мой не самый идеальный немецкий. Впрочем, сейчас в каждом регионе свой диалект, с трудом понимают соседей. По легенде отец был немцем, служил в гарнизоне, а мать венецианка, поэтому, кроме немецкого, свободно говорю на итальянском и русском и немного на шведском, датском, французском, испанском и польском. Моя семья умерла во время чумы, а я выжил, потому что был в рейсе, служил на купеческом корабле. Теперь вот решил поискать счастья на суше. Поскольку первое время не сразу отзывался на якобы свою фамилию, мои сослуживцы сделали вывод, что это псевдоним. Для наемника — типичное явление. Не хочет человек называть настоящую, значит, на то есть причины. В этой среде не принято лезть к соратнику с нескромными вопросами. Можно нарваться на скромный ответ кинжалом
4
Дорога до Граца заняла неделю. В день одолевали километров двадцать пять-тридцать. Места там красивые. Лесов пока что много, а это, так сказать, дополнительный фактор риска для путешественников. Наш караван был не очень большой, всего с полсотни телег и арб. Идеальный вариант для нападения банды из пары сотен человек. Приходилось постоянно быть наготове. Доспехи не снимали, хотя погода стояла жаркая. В моих было легче, чем в железных шлемах и хауберках. На вопрос «Из чего сделаны?», отвечал, что из кожи, пропитанной каменной пылью. Весят меньше «белого» доспеха, а защищают не хуже. Привезены из Средней Азии. Обошлись мне в три цены хауберка. Потратил на них почти всё, что получил от продажи родительского дома и другого наследства. Ещё донимали оводы и мухи. Их было так много, будто слетелись со всего герцогства.
В советское время у города было второе название Ленинграц из-за сильного влияния коммунистов и профсоюзов. Как и тогда, это второй по величине город Австрии. В нем много ткачей и пивоваров. Впритык к Грацу гора с замком на вершине и высокой дозорной башней. Говорят, что ни разу не был захвачен. Крутые склоны горы наводят на мысль, что не врут.
Задержались в Граце всего на два дня. Наш маленький отряд наняли в помощь уже имеющемуся, чтобы вместе охраняли купеческий караван, следующий в Венецию. Предполагаю, что мы не очень-то были нужны, но Георг Бирхалс сумел переубедить. У него потрясающее умение находить нужных людей, подавать себя и договариваться. Я уверен, что, попав в ад, наш командир устроится там подносчиком дров для костров, на которых будут варить и жарить всех остальных грешников, как нарисовано на фреске в церкви, расположенной неподалеку от постоялого двора, в котором мы жили. Георг Бирхалс имеет с каждого из нас процентов по десять или больше, но явно заслуживает этих денег. Я бы уж точно застрял в Граце надолго и сильно потратился, пока нашел бы, к кому наняться на службу. Отвык это делать, потерял навыки. В предыдущую эпоху ко мне приходили с просьбой взять на работу.
Дальше опять был неторопливый переход в жару и в сопровождении оводов и мух. Занял он шестнадцать дней. От предыдущего отличался тем, что нанял нас венецианец, поэтому на завтрак и ужин было белое вино средней паршивости, а не пиво такого же качества. К моему сожалению, разбойников так и не встретили. По договоренности с работодателем все трофеи были бы наши, но после возмещения ущерба, нанесенного каравану, если таковой допустим. Я подкинул Георгу Бирхалсу мысль, что надо бы договориться остальными охранниками и в случае, если разбойники натворят много дел, грохнуть купца и захватить и продать оставшееся. Так и не узнал, договорились или нет, потому что на нас никто не отважился напасть.
Венеция стала больше, выше и богаче. При этом на всём этом глянце появились трещины и потёртости. Португальцы сильно подвинули венецианцев в торговле благовониями и пряностями, резко сбив цену. Морские перевозки намного дешевле. Одна каракка может доставить из Индии за раз от пятисот до тысячи тонн. В первом случае для транспортировки по суше потребовались бы пара тысяч верблюдов с пропорциональным количеством охраны для каравана, растянувшегося километров на пять-семь. При этом скорость доставки была бы сопоставима. Вдобавок подключились испанцы, начавшие привозить из Центральной Америки в Западную Европу перец чили и ваниль.
Мы застряли в Венеции на неделю. Сперва Георг Бирхалс пробивал вопрос, не нужен ли венецианцам маленький отряд ландскнехтов. Никто не заинтересовался и именно потому, что нас мало. Посоветовали прибиться к какому-нибудь кондотьеру, как на Апеннинском полуострове сейчас называют командиров больших отрядов. Название происходит от слова «кондотта (договор)», который заключается между городом и наемниками. Георг Бирхалс такого не нашел или не захотел найти и договорился сопроводить купеческий караван в Рим.
Пока он занимался этим, я прогулялся по местам боевой славы. Если не считать площадь Святого Марка, которая приблизилась к тому, какой увижу ее в начале двадцать первого века, всё остальное было другим. Что-то изменилось больше, что-то меньше. Стало грустно, будто побывал на могиле родственника. Утешился хорошим вином, не местным, привезенным из-за границы, то есть из других областей Апеннинского полуострова, разделенного на множество государств, которые постоянно воевали между собой, заключая самые невероятные союзы.
Ехали мы по старой дороге Фламиния. Сперва вдоль моря до Римини, а потом через Апеннинские горы на Рим. Когда двигались на подъем, одолевали километров двадцать в день, а иногда и меньше. После остановки на ночлег я отправлялся на охоту. В горах леса не поделены. Охоться, где хочешь. Дважды добывал серн возле рощ пробкового дуба. Не знаю, что они там делали, ведь желуди еще не созрели. На стволах деревьев видны были соскобы. Первый, который называют мужским, потому что кора грубая, низкого качества, делают, когда дуб достигнет лет двадцати пяти, а второй и последующие, женские, лет через десять каждый. Пока что используют для изготовления паркета и подошв для обуви. На пробки идут отходы. Стеклянные бутылки пока что товар штучный, не каждому по карману. Как по мне, пробковый пол самый лучший. Звукоизоляция офигенная, приятно ходить босиком, потому что кажется теплым и малехо пружинит, и при этом выглядит очень красиво.
Спустившись в долину, пошли быстрее, делая километров по тридцать в день. Поражало количество виноградников и оливковых садов. Такое впечатление, что аборигены теперь употребляют только жидкую пищу. Отары овец и коз убеждали, что это не совсем так. Обычно пас их один человек с длинным посохом, за который держался двумя руками, замерев и уставившись на нас. Видимо, купеческий караван — это что-то типа яркой рекламной вставки в его тусклый сериал под названием «Жизнь». Смотрел отчужденно, потому что приобрести то, что мы везем, все равно не сможет или не решится.
5
Вечный город пока что подтверждает свое название, данное ему поэтом Альбием Тибуллом. Рим стал больше по площади и при этом малолюднее. Исчезли почти все инсулы. Преобладают одно-двухэтажные каменные дома с большими огороженными дворами и часто с садами и огородами. Много пустырей, на которых стоят шалаши местных бомжей. Не знаю, как их сейчас называют. Город стал более сельским, что ли. Никто не знает, сколько сейчас в нем постоянных жителей. По моим прикидкам около пятидесяти тысяч. Я исходил из того, что во время моего предыдущего проживания в Риме людей на улицах было раз в двадцать больше, постоянная толчея, а тогда здесь жило под миллион. Исчезли многие храмы, как и мои дома. Что осталось прежним — это вонь. Такое впечатление, что здесь по-прежнему гадит целый миллион. Интересно, живет ли в Риме хоть один мой потомок? Если да, то по женской линии. Мужчин захватчики уничтожают в первую очередь.
Вернувшись после грустной прогулки по городу в дешевый постоялый двор, в котором мы поселились после расчета с хозяином каравана, я увидел во дворе своих соратников, бурно, прямо таки по-итальянски, обсуждавших что-то. Видать на них повлиял местный воздух.
— Что случилось? — поинтересовался я.
— Пока ничего, — ответил Георг Бирхалс. — Я нашел кондотьера, который предлагает по пять золотых флоринов в месяц, но набирает только конных аркебузиров.
— И в чем проблема? — не сразу врубился я.
— Только у двоих, у тебя и Вилли, есть аркебузы, — проинформировал он.
— Так купите. Стрелять научу за полдня, — предложил я.
— Они дорого стоят, — возразил он. — Вдруг не договоримся, придется продавать их, потеряем много!
— Уверен, что пригодятся. Спрос на стрелков из аркебуз будет расти, — не согласился я.
— Не привык я к ним. Грохота много, а толку мало, — честно признался командир нашего маленького отряда. — Копьем и мечом сподручнее воевать.
— За пять флоринов в месяц и богатые трофеи потерпишь, — подсказал я и предупредил: — Если сейчас не перейдешь на аркебузу, то потом все труднее будет. Наверное, рыцарям уже меньше платят, чем стрелкам.
— Столько же, — сообщил он. — Вот это меня и настораживает. Если так пойдет и дальше, то придется до конца жизни купеческие караваны охранять, а мне это чертовски надоело. Хочется захватить богатые трофеи и осесть где-нибудь, купив дом и землю.
— Мне тоже. Так что, если не хочешь покупать аркебузу, скажи мне, кто нанимает, — попросил я.
— Джованни ди Медичи, родственник нынешнего Папы Римского, — поделился информацией Георг Бирхалс. — Пока не ходи к нему. Может, мы все-таки купим аркебузы, научишь стрелять из них.
— Да запросто, — пообещал я, потому что понятия не имел, где искать этого представителя очень известной фамилии.
Не идти же на Ватиканский холм, на котором раньше были виноградники и оливковые сады, а сейчас обитает Лев, Папа Римский, он же до принятия сана тезка кондотьера.
Ландскнехты таки решили купить аркебузы, но не все. Четверо предпочли остаться охранниками караванов и утром ушли на постоялый двор, где располагался купец из Венеции, от которого в Риме ушли почти все, несмотря на то, что платил исправно и кормил не слишком плохо. Запахло войной, и охранники подались в ландскнехты. Император Карл пообещал Льву, папе Римскому, вернуть Пьяченцу и Парму семье Медичи и заимел богатого союзника в войне с Франциском, королем Франции. Папская казна позволяла набирать лучших. Из-за этого цены на аркебузы поползли вверх.
В квартал оружейников мы отправились все вместе. Это были три короткие улицы на бывшем Марсовом поле с двухэтажными каменными домами. На первом была мастерская или кузница, на втором жила семья. Огнестрельное оружие продавали на улице возле реки. Может быть, чтобы ближе было носить воду во время пожара и/или доставлять древесный уголь, потому что во многих домах были кузницы. В них, вставив в середину толстый железный прут, ковали стволы длиной сантиметров семьдесят плюс-минус десять, как у среднего охотничьего ружья двенадцатого калибра. Затем отверстие рассверливали там же или в соседней мастерской, чтобы было круглым, и делали запальное отверстие с полочкой с правого бока, а не сверху, как у более ранних версий. Ложе изготавливали из древесины грецкого ореха почти на всю длину ствола и с прикладом-крюком, за который держались рукой во время выстрела. К нему крепили фитильный замок с зажимом для пропитанного селитрой шнура и спусковым крючком. Уже есть колесцовые замки, удорожавшие оружие раза в три, поэтому позволить себе такой могли только богачи. Калибр около пятнадцати миллиметров. Даже у сделанных в одной мастерской могут быть разные, поэтому пули каждый отливает себе сам. Расплавляют свинец и выливают через плашку с круглым отверстием, которую держат высоко над сосудом с холодной водой, благодаря чему получаются почти сферические шарики. Порох уже зерненный, но качество все еще желает лучшего. Засыпают в ствол специальным бронзовым мерником в количестве, равном половине веса пули. На роль пыжа используют клок пакли, овечьей шерсти, материи или кусок бумаги, которой уже много, стоит недорого. Из аркебузы стреляют, зажав приклад подмышкой или с подставки-рогатки, воткнутой в землю. У некоторых есть на стволе прицельная мушка. Точность все равно низкая, но метров с тридцати попадают во всадника или хотя бы коня. На такой дистанции пуля пробивает любые нынешние доспехи. Раны жуткие, «грязные». Даже если попала не в жизненно важные органы, можно завернуть ласты от заражения. Тем более, что лечат сейчас такие раны, обливая кипящим оливковым маслом.
Выбирали оружие долго, а торговались еще дольше. Предложение было большое. Огнестрельное оружие становится всё востребованнее. Я осматривал аркебузы, говорил, что в них хорошо, что плохо и почему. Отсеивал только совсем уж никчемные образцы. Дальше дело было за покупателем. Хочет не совсем хорошее, но подешевле, или наоборот. Георгу Бирхалсу, у которого деньги водились, посоветовал купить с колесцовым замком, изобретенным Леонардо да Винчи, недавно почившим. Жаль, что не пересеклись. У меня было к нему много вопросов.
— Избавишься сразу от многих проблем, каждая из которых может стоить тебе жизни. Да и стрелять с ним намного легче и быстрее, — посоветовал я командиру нашего маленького отряда.
Как догадываюсь, проблемы не сильно пугали его, а вот легкость и быстрота показались важными. Я выбрал из трех образцов, имеющихся в продаже, самый лучший. К нему дали ключ для заводки пружинного механизма и запас кремниевых стержней. Другие два забрала пара немецких ландскнехтов, разряженных в разноцветные одежды, из-за чего напоминали бы клоунов, если бы не внушительные габариты и бандитские рожи. Они тоже собирались наняться в отряд Джованни ди Медичи.
Купив порох и готовые пули, мы сразу отправились за город, где испытали покупки, постреляв в толстые пробковые дубы с дистанции метров пятнадцать-двадцать, чтобы уж точно не промахнуться. Я рассказал теорию, а Вилли показал, как надо заряжать и целиться. Сделали по несколько выстрелов, и кое-кто даже умудрился промахнуться. Было много смеха и ругательств. Через пару часов все стали опытными аркебузирами.
— Да, это тебе не обучаться годы, как мечом и копьем владеть на скаку, — сделал вывод Георг Бирхалс.
6
База Джованни ди Медичи располагалась милях в трех севернее Рима в большой латифундии, принадлежавшей Патримониуму святого Петра, или Церковной области, или Папскому государству. Часть зданий была из римского бетона и плинф. Видимо, принадлежали ранее какому-нибудь древнеримскому богачу. К ним сделали пристройки из камня и кирпича. Предполагаю, что в те времена здесь выращивали овощи для жителей столицы, трудились сотни рабов. Сейчас везде были виноградники, для обслуживания которых, не считая сбор урожая, требовалось меньше людей. Пустующие здания превратили в казармы, в которых обитало несколько десятков воинов. Судя по яркой, разноцветной одежде, это были ландскнехты, слетевшиеся сюда на запах денег из многочисленных немецких княжеств. Они развлекались, как умели, в тени высокого здания. В основном играли в кости. Увидев наш маленький отряд, отвлеклись на пару минут, перекинулись нелестными мнениями о нас, и вернулись к азартному процессу. Только один подсказал нам, куда надо проследовать. В семье не без урода.
Мы въехали в длинный двор, образованный главным корпусом с фундаментом из римского бетона, первым этажом из камня, вторым из плинф и третьим из нынешнего коричневатого кирпича, и тремя двухэтажными крыльями из камня. Возле полукруглого крыльца из каррарского мрамора, белого с серыми «паутинками», стояла охрана из десятка аркебузиров.
— Наниматься приехали? — спросил пожилой воин с немодной сейчас, длинной бородой, светло-русой и частично седой с левой стороны, и, зная ответ, приказал: — Сейчас доложим капитану. Постройтесь в линию и с лошадей не слезайте, он осмотрит. Слуги пусть в стороне подождут.
Один из воинов зашел в здание, а остальные завязали разговор с нами, расспрашивая, кто и откуда. Нашлись земляки, и разговор пошел о том, что творится в немецких землях. На наши вопросы о том, как им здесь служится, отвечали уклончиво. Значит, или слишком хорошо, или слишком наоборот. Если нас не наймут, собирались сразу отправиться в Милан, который сейчас под властью французов, чтобы наняться к ним. Купеческих караванов в ту сторону не было в Риме. Решили не ждать. Может, попадется в каком-нибудь городе по пути.
Кондотьер или, как называли подчиненные, капитан Джованни ди Медичи вышел минут через пятнадцать. Ему двадцать три года. Роста среднего, склонен к полноте. Вьющиеся рыжевато-темно-русые волосы длиной до плеч и аккуратно расчесаны, словно прихорошился у зеркала перед выходом к нам. Лицо пухловатое, округлое. Нос по итальянским меркам можно назвать коротким. Под ним пышные усы, свисающие вниз, хотя концы безуспешно пытаются загнуться вверх. Губы полные, но при этом не кажутся чувственными из-за изогнутости, какая появляется у людей, привыкших властвовать. Я обратил внимание, что знать на Апеннинском полуострове больше похожа на германцев, а беднота мало отличается от римлян начала новой эры. Одет представитель семейства Медичи в гранатово-красный нынешний вариант пурпуэна, который здесь называют джуббоне, более узкий, длиной до середины бедер и с пышными рукавами с разрезами, обшитыми по краю черной ниткой, через которые проглядывала нижняя рубаха, ярко-желтая, штаны до колена, левая половина которых была ярко-красной, а правая темно-красной, и чулки противоположных цветов. Обут в темно-коричневые туфли без каблуков, острые носы которых не очень длинные и лишь немного загнутые вверх, чтобы не цеплялись во время ходьбы. На черном кожаном ремне слева висел кинжал с рукояткой из слоновой кости в ножнах из дерева черного цвета с золотыми кольцами и бутеролью.
Наметанным глазом он оценил нас, кивнул, удовлетворенный увиденным, и спросил на корявом немецком языке:
— Кто из вас лучший стрелок?
— Можно начать с меня, — произнес я на итальянском.
— Стань возле рогатины и попади вон в ту мишень, — перейдя на родной язык, приказал он, показав сперва на воткнутую в землю подставку для аркебузы, а потом на деревянный щит размером метра два на полтора, приделанный к стене противоположного глухого крыла, шагов на семьдесят дальше.
Я решил понтануться, заявил:
— Могу прямо отсюда.
Повернув коня полубоком к мишени, достал из закрепленного справа сразу за седлом коричневого кожаного чехла винтовку, уже заряженную, потому что предполагал сдачу вступительного экзамена, и прямо из седла прицелился, приложив приклад к плечу, и выстрелил. Звук во дворе прозвучал громче, резче, испугав лошадей, которые, включая мою, шарахнулись, еле успел схватить повод и сдержать. Пуля попала почти в центр. Мишень, закрепленная неплотно, гулко щелкнула, выкинув сверху и с боков легкие облачка светло-коричневой пыли.
— Твою мать! — дружно выдохнули немецкий вариант этой фразы караульные и те, кто приехал со мной, то ли возмущаясь, что чуть не вылетели из седел, то ли поражаясь моей меткостью.
— Отличный выстрел! — восхищенно согласился с ними на итальянском Джованни ди Медичи и спросил: — Судя по говору, ты из Венеции?
Видимо, я приобрел его за неделю, пока торчали в этом городе.
— Из Ливонии, — ответил я. Поняв, что собеседник не настолько хорошо знает географию, уточнил: — Это германское княжество далеко отсюда на северо-востоке, но мама была венецианкой.
— Значит, ты пошел в мать, потому что венецианки — мастерицы на меткое словцо! — пошутил он и приказал на ломаном немецком языке командиру караула: — Отведи их во вторую роту Пауло Дзаппа.
Наш лейтенант был крепышом с мощной грудной клеткой и довольно буйным характером, что не вязалось с его именем, которое можно перевести, как маленький или скромный. Густые курчавые черные волосы образовывали как бы ореол вокруг головы, из-за чего подчиненные в шутку называли его святым из преисподней. На момент нашего зачисления таковых было всего сто двенадцать человек. Четкого штатного количества воинов в роте пока что нет, но принято считать, что около трех сотен. Как старожилы поделились с нами, пополнение прибывает каждый день. Пока что берут всех, кто умеет зарядить аркебузу и выстрелить в нужном направлении. Располагалась наша рота в бывшем сеновале, высоком и длинном, где вдоль стен соорудили двухъярусные нары, а посередине были составлены из нескольких длинный стол на Х-образных ножках и две лавки по обе стороны его из досок, положенных на чурки. В помещении все еще стоял сильный запах сена и водились мыши, изредка и тихо попискивавшие.
Как только разместились, Пауло Дзаппа на довольно сносном немецком языке очень тонко намекнул:
— У нас тут новички с уважением относятся к старожилам.
Георг Бирхалс намек понял и предложил от имени всех нас:
— Вечером сходим в трактир.
— Ближний в Риме, и придется там заночевать: ворота будут закрыты. Лучше здесь купить вино у эконома. Берет дороже, чем в городе, но хлопот меньше, — подсказал сотник.
Мы скинулись по одной венецианской серебряной лире, которая весит шесть с половиной граммов. Один золотой цехин, он же дукат, или флорин обменивают на семь таких монет. На аверсе изображен Иисус Христос, а на реверсе коленопреклоненный дож перед святым Марком. После чего сотник отвел Георга Бирхалса к пожилому эконому с гладко выбритым лицом и в черной мешковатой одежде из дорогой ткани, из-за чего походил на случайно разбогатевшего монаха. Они договорились, после чего нас позвали в винный погреб, чтобы доставить в деревянных ведрах емкостью литров двенадцать купленное вино в сеновал-казарму.
Погреб был глубоко под землей, десятка два каменных ступеней. У входа забетонированный яма для сбора вина, если будет разлив. По обе стороны у стен лежат на деревянных опорах, напоминающих кильблоки, огромные бочки емкостью с полтонны каждая. В помещении пованивало подкисшим вином и горелым буковым маслом, которым была заправлена бронзовая лампа эконома, напоминающая кувшинчик с тонкой рукояткой сбоку во всю его высоту. Нам продали белое не самого лучшего качества. Набирали из третьей бочки от дальнего края с правой стороны, хотя ближние слева, я проверил, постучав, были полными. Видимо, допродает прошлогодние остатки, а новое придерживает на продажу или для других целей. Наполнив девять ведер, эконом вышел из погреба вслед за нами, закрыв на большие висячие замки нижнюю и верхнюю двери, толстые и оббитые с двух сторон войлоком. Связка ключей, не меньше десятка, висела у него на ремне слева, поэтому поворачивался левым боком к двери, чтобы, не отвязывая, смог дотянуться до замка. Предполагаю, что лень — его самая главная черта характера, даже обгоняет жадность.
Собирались начать пьянку во время ужина, но терпеть так долго не хватило сил. Мы неполной ротой расположились за столом возле своих мест на нарах. Каждый пил из своей чашки, зачерпывая ею из ведер, поставленных на стол. Потихоньку к нам начали присоединяться солдаты удачи и их слуги из первой роты, в которой тоже большой недобор, до этого проводившие время во дворе. Вина хватило от силы на час. Разгоряченные выпивохи дружно отправились в Рим, чтобы продолжить там. К ним присоединились многие из тех, кто валял дурака во дворе. Ни у кого не отпрашивались, никого не предупреждали. Кто не в наряде, может делать, что хочет и где хочет. Я остался в казарме и не пожалел, потому что вечером слуги принесли нам с кухни шесть — по одному на двадцать человек — больших бронзовых котлов с вареными бобами, большие куски свиного сала, пучки лука-порея, шестьдесят караваев ячменного хлеба, недавно испеченного, с хрустящими корочками и одуряющим ароматом, и пять ведер белого вина, такого же, как мы покупали. Еда и вино были поделены между оставшимися, которых набралось человек тридцать, поэтому все, включая слуг, наелись досыта, не оставив ни крошки. Если мои нынешние соратники воюют так же, как едят, нас не победить.
7
Бездельничали мы почти две недели. Все это время в латифундию прибывали наемники со всех концов Европы. Территория будущей Италии сейчас — лоскутное оделяло из государств разной величины и формы управления. Почти весь юг Апеннинского полуострова под испанцами, то есть Священной Римской империей. В центре Папское государство с понтификом во главе. Севернее графства, герцогства и республики, которые постоянно воюют друг с другом. Так что все, кто хотел попытать счастья на войне, находили здесь возможность проявить свои таланты. В наш отряд брали тех, у кого есть аркебуза. Некоторых даже не проверяли, умеют ли стрелять?
Вскоре обе роты пополнились почти до штатного расписания. Видимо, это был минимальный уровень, который собирался завербовать Джованни ди Медичи, или военная ситуация изменилась в худшую сторону, но однажды утром нас проинформировали, что завтра отправляемся в поход. Поскольку деньги у многих закончились, а платить нам пока не за что, все обрадовались. Я не бедствовал, но тоже хотел поскорее отправиться в путь. Надоело торчать в этой дыре, несмотря на то, что охота в окрестностях была великолепная. Я не ожидал, что возле Рима осталось так много дичи. Видимо, простым смертным запрещалось охотиться в этих краях. На ландскнехтов указ не распространялся. По крайней мере, никто не рискнул заявить мне, что нельзя охотиться рядом с латифундией.
Вечером те, у кого остались деньги, отправились в Рим, чтобы оттянуться напоследок. Что там ждет в походе, никто не знал, но обычно редкие сытые и пьяные дни сменяются неделями, а то и месяцами, жизни впроголодь. Примерно половина нашей роты осталась в казарме. Кто-то чистил оружие, кто-то ремонтировал обувь и одежду себе или другим в долг, кто-то играл в кости, кто-то уже дрых на нарах. На ужин все наелись, потому что поделили порции ушедших. Те спешили попасть в Рим до закрытия ворот.
Мне не спалось, поэтому предложил Георгу Бирхалсу:
— А не испить ли нам винишка?
У немцев, как и у русских, с этой фразы начинаются многие неожиданные события и резкие перемены в жизни.
— А где его взять? — задал встречный вопрос мой бывший командир. — Эконом уже спит.
— В винном погребе, — ответил я.
— Если начнешь сбивать замок, караул услышит, — предупредил он.
— Зачем сбивать⁈ Я тихо открою, наберем вина и закрою. Недостачу обнаружат нескоро. Мы к тому времени будем далеко отсюда, — произнес я и предложил: — Организуй масляную лампу, ведра и носильщиков.
— Это я мигом! — пообещал Георг Бирхалс.
Замки оказались с тремя сувальдами. Трудность была только с верхним, потому что приходилось открывать с помощью отмычек при свете старой луны, которая в эту ночь трудилась в щадящем режиме. При открытии нижнего мне подсвечивали масляной лампой, глиняной, но тоже заправленной буковым маслом.
В погребе сразу направились к дальней бочке слева. Я предположил, что этот ряд тоже начнут от входа, и до нее доберутся в самую последнюю очередь, то есть не раньше следующего лета. Работали аккуратно, чтобы не разлить вино, не оставить следы. В южных германских княжествах много виноградников. Выходцы оттуда умеют делать это сноровисто. Выдернув кран из бочки в правом ряду и зачопив отверстие, высверлили кривым коловоротом в бочке слева другое, в которое и переставили его. Дальше пошел отбор благословенного напитка. Ведер было всего семь, поэтому украденное вино относили в сеновал-казарму, где переливали в разную посуду и бурдюки. После чего наполнили в последний раз, вернули кран на прежнее место, а в отверстие заметно опустевшей бочки забили деревянный чоп и переложили ее этой стороной к стене, чтобы в проход смотрело нетронутое днище. Я закрыл оба замка и отравился пировать.
— Бурдюк наполнил вином, — доложил слуга Ганс Леммель, встретивший меня у входа в сеновал-казарму.
Значит, несколько дней нам будет, чем разбавлять воду из колодцев.
Судя по покрасневшему лицу, пацан хорошенько отхлебнул из ведра, наполняя бурдюк, поэтому я разрешил:
— До утра свободен.
Ганс Леммель отправился к компании слуг, большая часть которых была его ровесниками или чуть старше. Они расположились в дальнем углу помещения прямо на земле, зачерпывая вино из ведра, стоявшего в центре кривого круга.
В нашу казарму-сеновал подтянулись воины из первой роты. Свободного места за столом не было, но для меня организовали. Все знали, благодаря кому оттягиваются на халяву. Не сильно ошибусь, заявив, что стал, если не самым популярным человеком в отряде, то вторым после Джованни ди Медичи.
Пировали до поздней ночи. Как обычно, не хватило еще одной бочки вина. Начали пробивать, не повторить ли налет на погреб? Я сказал, что не надо сердить удачу. Во второй раз она может рассердиться на нашу жадность и проскакать мимо. Солдаты удачи, относившиеся к своей покровительнице с огромным почтением, согласились со мной.
Я отправился спать на нары, а многие остались за столом разговоры разговаривать. Кто его знает, что ждет впереди. Может быть, это последняя ночь, когда все неплохо, а впереди смерть или рана, после которой станешь калекой. Все храбрились, надеялись, что такая участь минует их, но где-то в глубине души пульсировало тревожное «А вдруг⁈».
8
Конные аркебузиры — это новый род войск, легкая кавалерия с огнестрельным оружием, предшественники драгун. Доспехи можешь иметь любые или никаких. У большей части моих сослуживцев были шлемы типа гроссшаллер (большой салад) — цельнокованый с узкой смотровой щелью и отлогим затыльником. Его легко сдвинуть вперед, чтобы смотровая щель была напротив глаз и при этом защищено лицо, или назад, улучшив обзор. Иногда у них были широкие поля, как у шлемов-шапелей, и снизу крепили кольчужную бармицу. Доспехи сейчас принято покрывать черным лаком, чтобы не ржавели, поэтому второе название шлема шварцшаллер (черный салад). Именно такой с опускающимся забралом был у нашего кондотьера, как часть полного латного доспеха черного цвета. Примерно у половины ландскнехтов имелся хауберк, а у остальных кожаные доспехи с металлическими пластинами и кусками кольчуг или без них или тканевые с набивкой из пеньки, шерсти, ваты. Последние считаются лучшими для защиты от огнестрельного оружия. Свинцовые пули редко пробивают их. Из оружия обязательна аркебуза и желательны короткая пика и меч, палаш или сабля. Воюют по большей части в пешем строю, но могут и в конном преследовать удирающих врагов. Главное преимущество — высокая мобильность. Ударили здесь, а через несколько часов в другом месте за много километров от предыдущего. Попробуй угадай, где и когда нападут⁈ Джованни ди Медичи одним из первых понял преимущества этого рода войск и набрал отряд в шесть сотен стволов, подписав кондотту с Львом, Папой Римским. Я предположил сперва, что это такая хитрая кормушка для бедного родственника, четвероюродного брата, но ошибся. Капитан оказался толковым командиром и вдобавок щедрым.
Наш отряд расположился на склонах двух холмов, густо поросших деревьями и маквисом, между которыми, немного изгибаясь, проходит дорога на Милан. Все спрятались в тени. Жара по ощущению за тридцать градусов. Ветра нет. Нагретый воздух колеблется, из-за чего расположенное вдали кажется размытым. Надрывно и без перерывов трещат цикады. Вот уж кому неймется.
По дороге медленно тянется длинный обоз. Впереди скачут по десять сержантов и конных арбалетчиков. За ними, отставая метров восемьдесят, отряд из сотен трех рыцарей и сержантов в разномастных доспехах. Полный латный доспех имеют не больше полусотни. Видимо, остальные — их оруженосцы или члены рыцарского копья. Дальше неторопливо катят арбы, запряженные волами и нагруженные с горкой, накрытой сверху брезентом. Скорее всего, провиант для миланского гарнизона. В арьергарде шагают сотни полторы копейщиков и за ними скачут еще с полсотни конных арбалетчиков.
Я сижу за стволом толстого каштана, к которому прислонена винтовка с кремниевым замком, подвижной прицельной планкой и мушкой. Уже умеют делать линзы, поэтому собираюсь при случае обзавестись оптическим прицелом. Под деревом валяется много кожуры прошлогодних плодов, но ни одного ореха, хотя до ближней деревни пара миль. Свиней на выпас сюда вряд ли гоняют. Значит, собрал кто-то другой, может, кабаны или серны, а может, люди. Каштаны перетирают и добавляют в муку для выпечки хлеба, едят печеными в углях, жаренными на сковороде, сделав на выпуклой стороне глубокий крестообразный надрез. Я вытираю пот со лба темно-синим квадратным куском хлопковой ткани, который служит мне носовым платком, и расстилаю его на шлеме, положенном на выпирающий толстый корень дерева, чтобы быстро высох. Обругав про себя обоз, который, по моему мнению, тянется по дороге слишком медленно, срываю сухую высокую травинку и начинаю жевать. Этот процесс успокоил бы меня, если бы растение не оказалось горьковатым. С отвращением выплевываю жвачку — и передней части обоза прерывисто гудит охотничий рог.
У аркебузиров приказ по этому сигналу выстрелить в ближнего врага. С дистанции метров двадцать-тридцать промазать сложно, однако некоторые постараются. У меня индивидуальный приказ капитана, как у самого меткого стрелка — уничтожить командира и желательно первым выстрелом. Он едет во главе отряда рыцарей. Ему за сорок. Длинные черные волосы, собранные сзади в хвост, и усы, торчащие вбок и загнутые на концах вверх, с редкими седыми волосинами. На темени маленькая красная шапочка, словно бы, как у монаха, прикрывающая тонзуру. Покрытый черным лаком шлем-салад висит на передней луке седла. Поверх доспехов белое сюрко, чтобы не сильно нагревались, из-за чего напоминает мне крестоносца. За ним скачет оруженосец со щитом, повернутым лицевой стороной от меня, не могу разглядеть герб, и длинным копьем с баннером. Ветра нет, узкое полотнище обвисло, поэтому различаю только цвета — красный и зеленый.
Услышав гудение рога, командир вражеского отряда, разговаривавший со скакавшим рядом рыцарем, поворачивает в ту сторону голову. Я стреляю с колена. Пуля попадает ему немного выше переносицы. Командир резко дергается и медленно кренится вправо. Упало он или нет, не успеваю заметить, потому что, сместившись за ствол каштана, достаю патрон из кожаного патронташа на двадцать выстрелов. У меня два таких. Остальные патроны хранятся в деревянном пенале в обозе. Я скусываю верхушку патрона, насыпаю малость пороха на полку, а остальное в ствол, и заталкиваю следом навощенную бумагу на роль пыжа и пулю, утрамбовываю бронзовым шомполом с деревянным навершием. В это время со всех сторон грохочут выстрелы аркебуз. Воздух быстро наполняется едким запахом сгоревшего дымного пороха.
Я выглядываю из-за ствола каштана, замечаю рыцаря, который, расталкивая, лошадей, оставшихся без наездников, решил прорваться вперед. Лицо закрыто опущенным забралом старого шлема-бацинета, доставшегося, видимо, по наследству от прапрадеда. Я стреляю в грудь, защищенную черным панцирем без сюрко. Замечаю, что попал, но рыцарь продолжил скакать. Когда я опять перезарядил винтовку, его уже не было видно. Кроме возниц, прятавшихся под арбами, на дороге остались только раненые и убитые и вдали видны были удирающие пехотинцы. По ним никто не стрелял. Не стоят заряда дорогого пороха. Я тоже решил приберечь. В стволе винтовки при такой жаре он не отсыреет. Использую в следующем бою. Устраиваем засады не реже трех раз в две недели. Могли бы и чаще, но мало достойных целей и на продажу трофеев надо время.
На дорогу спускаются со склонов аркебузиры и прятавшиеся дальше и выше по склону слуги, начинают собирать и сортировать трофеи. Когда снимали доспехи с убитого командира вражеского отряда, обратили внимание на рану во лбу, кровь в которой подсохла, образовав темно-красный нарост овальной формы. Это уже мой фирменный знак. С моей-то снайперской подготовкой нетрудно попасть на такой короткой дистанции. Для аркебузиров — фантастика. В первый раз подумали, что случайность, во второй удивились, начиная с третьего, принимают, как само собой разумеющееся, но обязательно подходят, чтобы посмотреть, туда же попал или на этот раз сплоховал на сантиметр-два?
Подъехал на вороном дестриэ и Джованни ди Медичи, восхищенно помотал головой и порадовал меня:
— В лагере получишь награду в десять флоринов!
Шесть раненых рыцарей вытряхивают из доспехов. Два получили по пуле в живот, и их добивают кинжалами. Четверых подводят к капитану. За них получим выкуп не меньше пары сотен флоринов за каждого, но не скоро. Обычно процесс затягивается на несколько месяцев, если только нет богатого родственника в каком-нибудь гарнизоне на Апеннинском полуострове или пленник не состоит в товариществе, у которого есть общая касса на такой случай. Так зарождаются страховые общества.
Собрав и рассортировав доспехи и оружие, погрузили их на трофейных лошадей и арбы. Отвезем на базу и продадим. Капитан заберет треть. Оставшееся поделим пополам между ротами, после чего десятая часть достанется лейтенанту. Простые воины получат поровну. Распределять буду я, как единственный, способный совершать такие сложные математические операции. Остальные воины роты в лучшем случае могут посчитать монеты, которые получат.
Цена на полный латный доспех начинается с пятидесяти флоринов и доходят до пятисот, на дестриэ — с двадцати, на меч — с трех. Плюс обоз. В нем, действительно, везли муку, бобы, вино и оливковое масло миланскому гарнизону. Скорее всего, продукты оставим себе, а продадим только арбы и волов по дешевке, причем возницам, которые в большинстве своем являются хозяевами. Их наняли французы, пообещав хорошую оплату, но судьба распорядилась иначе.
По моим прикидкам за этот бой получу, кроме премии, еще и с месячное жалованье. Он оказался самым удачным. За предыдущие капало не больше трех флоринов. О зарплате никто не заикается, хотя прослужили дольше месяца и пока не обломилось ничего. Оказалось, что папская казна не настолько богата, как считали. Точнее, она была таковой, пока папский престол не занял Джованни ди Медичи, взявший имя Лев. Кстати, на момент избрания он не имел священного сана. Только позже его рукоположили в священники, потом в епископы и Папу. Он так и остался светским человеком, любящим пиры и балы, которые, по слухам, длятся по несколько дней. В итоге накопленное непосильным трудом предшественников стремительно улетучилось.
9
Главнокомандующим армией союзников стал кондотьер Просперо Колонна. Он вырос в Риме, что важно для Папы Римского, и долго воевал в армии королевства Неаполитанского, которое сейчас является частью Испании, что важно императору, который заодно король этой страны. Я видел главнокомандующего мельком. Просперо Колонне уже шестьдесят девять лет, что по нынешним меркам обозначается словом «зажился». У него длинный орлиный нос и еще более длинная седая борода. Глаза, как у совы днем, которая никак не поймет, зачем ее разбудили. Говорят, что хороший стратег. Судя по неторопливым успешным действиям, так оно и есть. Армия под его руководством, двигаясь с юга и востока по направлению к Милану, осаждала и захватывала без штурма один город за другим. Гарнизон ждал несколько недель помощь от французского маршала и наместника Миланского герцогства Одо де Фуа, виконта де Лотрека, после чего капитулировал с правом выхода с личным оружием и вещами.
Сейчас мы окружили Павию, от которой до Милана километров сорок — один легкий конный переход или напряженный пеший. Нашему отряду приказано вести разведку, нападать на небольшие вражеские подразделения, обозы и деревни. У Джованни ди Медичи есть широкая сеть платных информаторов, которые сообщают нам о передвижениях французов. Мы заранее узнаем, когда и куда отправляются обозы, где находятся большие подразделения противника, встреча с которыми нежелательна, несмотря на то, что численность нашего отряда постоянно растет. Слухи о наших удивительных победах и трофеях разлетелись по миру ландскнехтов, добровольцы прибывают почти каждый день, формируется третья рота.
Девятого ноября мы выехали, как обычно, по утренней прохладце, хотя уже не жарко даже в полдень. Небо было ясное, обещало теплый день. Листья на деревьях только думают, желтеть им или подождать пару недель. Где-нибудь в Новгороде такую погоду назвали бы бабьим летом. Для аборигенов — почти зима. Собирались совершить налет возле городка Кассано, до которого от нашей базы миль восемь. По данным осведомителей, туда вчера вечером прибыл большой обоз с провиантом из Венецианской республики, союзницы французов. Охраняет его пара сотен кавалеристов и около полутысячи пехотинцев. Как раз нам по зубам. Устроим ему засаду на пути в Милан.
Двигались с вынесенным вперед на полмили дозором, а в арьергарде скакали слуги. Если на нас нападут сзади, примут первый удар, дадут нам время подготовиться к отпору. Должна же быть и от слуг какая-то польза во время боевых действий. Мы обогнули Кассано и выехали на дорогу, ведущую на Милан, когда колонна остановилась. Команды к бою не было, поэтому я подумал, что прибыли на место засады, и удивился, потому что плохо подходило для этой цели: только с одной стороны склон, а с другой — долина с виноградниками, огражденными стенкой высотой с метр, сложенной на сухую из камней разной величины и формы, чтобы коровы, овцы и дикие кабаны не забредали. С головы колонны добралось до нас известие, что в полумиле навстречу движется вражеская армия. Обычно мы узнаем о маневрах французов до того, как они выйдут из Милана. В городе хватает ждунов-папистов, бесплатно снабжающих нашу армию разведывательными данными. В этот раз что-то пошло не так. По цепочке передали, чтобы колонна разворачивалась и начинала движение в обратную сторону, а мне прибыть к капитану.
Джованни ди Медичи ехал мне навстречу. Мы встретились примерно на середине колонны. Он был в своем черном латном доспехе ценой не менее пары сотен флоринов, даже если продавать по-быстрому, только шлем был надет на переднюю луку. У капитана красивые волосы, поэтому, вопреки хорошему тону, редко носит головные уборы, разве что в сильную жару и, наверное, в морозы. На груди закреплена, завязанная бантом, фиолетово-белая ленточка — цвета его герба, младшей ветви рода Медичи. Такие же должны носить, как опознавательный знак, и все воины отряда, но желающих мало. У меня вот нет. На моем доспехе ее просто не за что закрепить спереди на видном месте, а там, где есть, сочтут за оскорбление.
— Надо задержать французов. Убей Одо де Фуа, — без предисловий приказал Джованни ди Медичи.
— Попробую, но не знаю, как он выглядит, — предупредил я.
— Ему лет под сорок, лицо выбрито, потому что в жутких шрамах от меча, полученных во время сражения при Равенне девять лет назад, — рассказал он. — Может командовать его брат Тома, бывший епископ, который моложе на два-три года. У этого короткие усы и бородка. Если и его не будет, тогда застрели любого командира, а лучше пару или больше. За каждого получишь по десять золотых.
— За такие деньги всю их армию перестреляю! — шутливо пообещал я.
— Оставь нам немного! Убей только старших командиров! — улыбнувшись, в тон мне ответил капитан. — Мы возвращаемся в свой лагерь. Как выполнишь приказ, догоняй.
Я перевел коня через густые заросли маквиса и деревьев на противоположный склон холма, где привязал к дереву, и успел вернуться к тому моменту, когда в долину по дороге выехал передовой разъезд французов из двух десятков конных арбалетчиков. За ними, отставая метров на триста, скакала рота жандармов численностью сотен в шесть. Это те же самые рыцари со своим подразделением-копьем из пяти человек (кутилье, паж и три конных лучника или арбалетчика), но находящиеся на постоянной службе у короля, за что получают жалованье. Пока что считаются самыми лучшими воинами во французской армии. За ними топала, не соблюдая строй, баталия швейцарцев, не меньше тысячи. Те, что во время боя будут в первых двух шеренгах, несли на плече пики длиной метра три с половиной, в третьей вооружены алебардами, в четвертой и пятой имеют пики длиной до шести метров, а в центре построения будут командир, знаменосец, барабанщики и трубачи, сейчас шагавшие в хвосте.
За швейцарцами, отставая метров на пятьдесят, скакала вторая рота жандармов, перед которой, отдельной группой обладателей полного латного доспеха, ехали на дестриэ в бардах с дюжину отцов-командиров. Все без шлемов, но в самых разных головных уборах, от шерстяных подшлемников до фетровых шляп с разноцветными лентами-завязками, чтобы откинуть ее за спину перед боем. Выбритого со шрамами среди них не увидел. Был один с короткими усами и бородкой, но в возрасте явно за пятьдесят.
Я решил начать со скакавшего чуть впереди, как положено командиру. Ему около тридцати пяти. Может, это побрившийся Тома де Фуа. По крайней мере, черный латный доспех у него не дешевле, чем у Джованни ди Медичи. Чтобы уж точно убить, зарядил пулю с надрезанной крестообразно головкой. На выходе она вырвет кусок черепа и прихватит много содержимого. Так сказать, вынос мозга вручную. Встав за невысокое деревце дикой груши, положил ствол на серую ветку с мелкими чешуйками, прицелился. С дистанции метров сто всадил пулю в лобешник над переносицей. Француз дернулся и начал заваливаться вперед. Я мигом перезарядил винтовку и поразил второй пулей рыцаря, который отдавал команды трем другим, слезшим с лошадей и пытавшимся оказать помощь своему командиру, лежавшему на дороге. Третья досталась одному из спешившихся, который смотрел в мою сторону, но ниже по склону, пытаясь, наверное, найти там аркебузира. Что так метко можно стрелять с большей дистанции, с самого верха холма, ему не приходило в голову, поэтому в нее залетела пуля, после попадания которой у бедолаги отвисла челюсть. Четвертой сбил с коня еще одного, решившего покомандовать, который орал, чтобы нашли стрелков и привели к нему живыми, иначе и с них сдерет шкуру. По его мнению, так быстро могли стрелять не меньше двух-трех человек. Он так и не узнает, как сильно ошибался.
Я решил, что сорок флоринов тоже хорошая сумма, и побежал вниз по склону, где мой конь нервно всхрапывал. Он уже столько раз слышал винтовочные и аркебузные выстрелы, но никак не привыкнет к ним. Поскакал я не параллельно дороге, потому что пришлось бы постоянно прорываться через густые заросли, а к реке Адда. В этих местах она, вырвавшись из горной расщелины, разливается, иногда делясь на рукава с маленькими вытянутыми скалистыми островками, поросшими низкими деревьями и кустами, часто имеет заболоченные берега и много бродов. Вода в ней и летом холодновата, а сейчас и вовсе вызывает разные нецензурные восклицания. Конь упрямился, не хотел заходить в реку. Пришлось подогнать шпорами. Ближе к дальнему берегу попали в яму. Туловище коня погрузилось выше седла. Испуганно всхрапывая, он рванул вперед, быстро выбрался на мелководье. Я промок до пояса и набрал полные сапоги холоднючей воды. На противоположном берегу остановился, вылил ее, снял и выкрутил штаны и портянки. Здесь уже можно было не спешить, потому что начиналась нейтральная территория, то есть скорее наша, чем французская, хотя и там, и там Миланское герцогство. Не любят здесь галлов еще со времен Древнего Рима.
10
Наши добровольные информаторы донесли, что между городками Кассано и Труккаццано расположилась армия французов и венецианцев, состоявшая из тысячи двухсот всадников, восьми тысяч пехоты и большого количества артиллерии. Точное количество пушек так и не сообщили. Такое впечатление, что их было на порядки больше, чем конных и пеших воинов вместе взятых, а не наоборот. Эта армия должна была не дать нам переправиться через реку Адда, остановить продвижение на Милан.
Мы расположились в городке Риволта на западном, противоположном берегу почти напротив Труккаццано. По приказу Просперо Колонна ближе к реке установили батареи фальконетов разного калибра, якобы чтобы прикрывали сооружаемую нами переправу. Враги подтянули к Труккаццано свои подразделения и артиллерийские батареи, приготовились встретить нас. Старый кондотьер не спешил лезть под ядра. Он приказал обследовать окрестности, поискать более безопасное место. Таким оказался отрезок реки выше по течению возле городка Ваприо. Французы оставили там пару сотен конных арбалетчиков. В ночь на тринадцатое ноября наши пешие ландскнехты переправились на противоположный берег на лодках и разгромили их. Обе противоборствующие стороны начали перекидывать туда подразделения.
Наш отряд прибыл в Ваприо одним из первых рано утром под мелким дождиком. Лошадей отправили вплавь. Они горячие, взбодрятся, благодаря ледяной воде. Наездников быстро перевезли на лодках- плоскодонках, благо от берега до берега было всего метров сто. В ту, в которой переправляли меня, набралось столько пассажиров, что борта еле возвышались над водой. Я прикинул, как буду добираться до берега в доспехах и с оружием в холоднючей воде, если вдруг перевернемся. Винтовку и саблю ни за что не выброшу. Главное, чтобы за меня не схватился кто-нибудь из тех, кто не умеет плавать. Буцефал троих не выдержит. Высадились на скалистый, скользкий берег. То тут, то там кто-нибудь чертыхался, навернувшись. Лошади выбрались ниже по течению, пришлось ловить их. Седло было мокрое. Сверху накрапывает и снизу не лучше. Сплошная романтика, мать ее!
Ваприо — это селение на холме. Дома стоят плотно и внешние смотрят глухой стеной наружу. Редкие промежутки между ними загорожены каменной кладкой высотой под три метра. Два входа с толстыми двустворчатыми воротами на разных концах одной улицы, идущей от реки на запад, над которыми сторожевые площадки под деревянными навесами. Ближние были нараспашку и возле них валялись три голых трупа без голов. Ландскнехты не побрезговали даже грязным, окровавленным, нательным бельем. Зарплату им задерживают и пока что с трофеями жиденько, не как в нашем отряде. Многие уже заявляют, что при первой возможности купят аркебузу и коня и переберутся к нам. Как только дела пойдут лучше, сразу передумают. За те деньги, что потратишь на такие дорогие покупки, можно гужбанить несколько дней, что для ландскнехта важнее. Для них война — это пир, а пир — это война. По крайней мере, в конце каждого падают замертво.
Капитан Джованни ди Медичи приказывает первой роте занять оборону слева от центральной улицы, второй — справа, а третьей, неполной, быть в резерве возле обоих ворот. Я заезжаю во двор двухэтажного каменного дома с узкими окнами, закрытыми ставнями, ближнего справа от ворот. Левая его стена одновременно является и крепостной. Крыша двускатная, крытая римской черепицей, не изменившейся за пару тысячелетий. Подъезжая к дому, я заметил, что в чердаке есть дверца. Наверное, на противоположной стороне его, глядящей на дорогу, есть окошко. Во дворе имелась конюшня с двумя стойлами и отсеком для коров, сейчас пустующими, хотя еще сохранился резкий запах животных, которые, как догадываюсь, стали добычей ландскнехтов. Когда ехали по улице, я видел, как варили на костре в бронзовом котле емкостью литров пятнадцать куски мяса, нарубленные щедрой душой. Мы с Гансом оставили в конюшне своих лошадей. Пока слуга расседлывал их, я пошел в дом.
Перед низким крыльцом без навеса стояли, прислоненные к стене, две алебарды и восемь длинных пик с короткими ржавыми наконечниками. Дверь с барельефом-крестом в верхней трети была не заперта. Первый этаж служил одновременно кухней, столовой и гостиной. На второй этаж вела крутая деревянная лестница с перилами на резных балясинах. Рядом с ней у стены валялись баулы. Наверное, принадлежат ландскнехтам, которые сейчас отсыпаются наверху после напряженной ночи. Возле очага, дым от которого выходил в дыру в стене, возилась женщина немного за тридцать, далеко не красавица, одетая в желтовато-белую рубаху с короткими рукавами, поверх которой был темно-красный фартук из плотной ткани. Судя по почти оторванному левому рукаву и испуганному, затравленному взгляду, кинутому на меня, ее изнасиловали изголодавшиеся ландскнехты и, возможно, по несколько раз каждый. Наверное, мечтала, чтобы многие мужчины обратили на нее внимание, но не уточнила детали. Мечты сбываются, поэтому получила то, что получила. Судя по запаху, варила в котле курицу. Ее муж-ровесник складывал возле очага дрова, принесенные, из сарая. Усато-бородатая морда основательно разбита. Он следил за мной боковым зрением и при этом делал вид, что не замечает. За столом сидели два ландскнехта в одеждах, сшитых из разноцветных лоскутов по принципу «Нарочно не придумаешь», лениво жевали вареную курицу, отламывая грязными пальцами небольшие куски от тушки.
— Конные аркебузиры? — увидев в моей руке винтовку, догадался один из них, сидевший лицом к двери, обладатель большой лысины и длинной рыжей бороды, из-за чего казалось, что волосы с головы стекли на подбородок и скоро шлепнутся на каменный пол.
— Да, — ответил я.
— Садись, поешь, — пригласил он. — Сейчас баба еще сварит.
— Не хочу пока. Может, позже, — отказался я.
— Если к тому времени что-нибудь останется! — с набитым ртом весело заявил второй с русыми усами, кончики которых были загнуты вверх, и массивным небритым подбородком и, будто произнес что-то очень смешное, заржал, выбрасывая изо рта недожеванные волокна куриного мяса.
Судя по отсутствию реакции сослуживца, только один человек во всем их отряде не понимает, насколько его шутка тупые.
— Хозяин, есть проход из дома на чердак? — спросил я на итальянском языке.
Супруги напряглись, будто спросил, кого из них убить первым?
— Нет, мы туда не лазим, там ничего нет, — после паузы произнес муж.
— А мне ничего и не надо. Оттуда обзор будет хороший, — сказал я и потребовал: — Приготовь лестницу, поднимусь туда.
— Нет ее, забрали ваши, — торопливо молвил он.
Я понял, что чувак врет, грозно рявкнул:
— Так найди быстро! Иначе твоя жена сейчас станет вдовой!
— Принеси, — тихо шепнула она, помешивая варево в котле большой деревянной ложкой с длинной рукояткой.
Хозяин дома нашел лестницу минут через десять, приставил к стене дома возле чердачной дверцы. Она была сколочена без гвоздей из двух толстых брусьев и вставленных в пазы перекладин. Обычно длинные лестницы держат вне помещений, из-за чего покрыты слоем пыли, а эту кто-то протер недавно. Не думаю, что хозяин дома позаботился обо мне. Я прихватил топор, чтобы сделать отверстие, если нет окошка с дальней стороны. Перекладины были гладенькие. Видимо, лестницей часто пользуются. Когда открыл дверцу на двух кожаных петлях, из чердака сильно пахну́ло пересохшей соломой, слой которой был сантиметров двадцать, и мочой или мышиным пометом. Помещение было низкое. Вдобавок приходилось нагибаться, чтобы пролезть под брусьями-ригелями, потемневшими от времени. В дальнем конце в правом углу лежал ворох тряпья, накрытый шерстяным одеялом. Сейчас бедняки пускают в дело любой клочок материи, а тут такое расточительство. Я наклонился и потыкал хвостом топорища. Под одеялом лежал, как я подумал, сын-подросток, которого спрятали здесь от беды подальше.
— Вылезай, — приказал я на итальянском языке.
Оказалось, что заныкали дочку лет тринадцати-четырнадцати с густыми черными волосами, придававшими шарм ее простенькому личику. Выбравшись из-под одеяла, она испуганно уставилась на топор в моей руке.
— Не бойся, убивать не собираюсь, — успокоил я и спросил: — Как зовут?
— Кьяра, — ответила девушка.
— Почему не замужем? — поинтересовался я, ведь голова не покрыта и платка рядом не наблюдалось.
— Не за кого выходить. Все парни или на войне, или в Милане прячутся. В деревне только старики остались, — печально поведала она.
Сейчас в ее возрасте стариками считают тех, кому за тридцать.
— Да, не повезло тебе, — пожалел я и занялся делом — открыл деревянную ставню на небольшом окошке.
С чердака открывался вид на подступы к селению с запада, на дорогу, идущую между огородами и полями почти по прямой до леса, который был примерно в полумиле. Как раз то, что мне надо. Я немного расширил топором окно снизу на тот случай, если враги подойдут близко. После чего прикинул, какой высоты надо сиденье-чурка для меня и на подпорку для винтовки, чтобы стрелять метров с трех от окна. Тогда будет меньше шансов, что враги обнаружат огневую позицию.
— Сиди тихо, никому не скажу о тебе, — пообещал я девушке и пошел к лестнице.
В дровяном сарае я нашел пару нужных чурок, затащил наверх, обвязав веревкой. Туда же доставил свои боеприпасы, одеяло и подушку, решив покемарить наверху, подальше от назойливых ландскнехтов. У меня была пара наволочек из дерюги, которые на ночь слуга набивал подручными материалами: сухой травой, соломой, опавшими листьями… Места занимают мало, а какое-никакое удобство.
Я зашел в дом. За столом было пусто. Хозяин отсутствовал, а хозяйка теперь варила, судя по запаху, бобы в курином бульоне.
— Когда приготовишь, добавь кувшин вина и отправь с моим слугой на чердак. Ландскнехтам скажешь, что для меня, — тихо приказал я на итальянском языке.
— Хорошо, — потупив глаза, произнесла женщина, решив, наверное, что лучше пусть ее дочку насилует один, а не пустят по кругу.
Во дворе я приказал Гансу Леммелю охранять мой отдых, а когда будут готовы бобы, крикнуть мне.
— Со двора не уходи, присматривай за лошадьми и нашим имуществом. Ландскнехты утащат всё, что не прибито. Если начнется бой, будь наготове быстро оседлать лошадей. Возможен вариант, что придется сматываться отсюда, — проинструктировал я слугу.
Ландскнехты, конечно, хорошие воины, но, как каждый нормальный наемник, помнят, что до получения жалованья надо дожить, иначе достанется капитану.
PS: Не забывайте щелкнуть на сердечко под названием книги (Нравится) и подписаться на автора:http://author.today/u/a_cherno
11
Голова Кьяры лежит на моей груди. Ее теплое дыхание как бы соскальзывает с моего тела. От волос идет приятный цветочный аромат. Скорее всего, недавно помыла голову в воде, настоянной на травах или лепестках. Мы оба удовлетворены и расслаблены. Я у нее не первый и, скорее всего, не второй. Из-за отсутствия парней, годных в мужья, пользовалась чужими. Каждый итальянец заявляет, что перепробовал всех женщин в своем селе (квартале, районе, городе… — нужное подчеркнуть), но его жена — неприступная крепость для других.
— Возьми меня с собой, — тихо просит она.
— У меня слишком тяжелая жизнь, не для женщин, — сказал я.
Соврал, конечно. Несколько моих соратников возят с собой жен или конкубин, которые исполняют роль слуги. Некоторые в придачу подрабатывают телом с разрешения или даже по приказу сожителя, считающего, что деньги не пачкаются.
— Тяжелей, чем здесь, все равно не будет, — заявила Кьяра.
Так говорят все женщины, пока не распробуют походную жизнь. После чего опять говорят, что тяжелей все равно не будет.
Мне помогает выкрутиться из неловкой ситуации крик часового на надвратной площадке:
— Тревога!
Я вскакиваю и, одеваясь, приказываю девушке:
— Сложи посуду, отнеси осторожно к лестнице, а потом спрячься.
Из леса по дороге выехал отряд жандармов, остановился метрах в пятистах от Ваприо. Будут ждать, когда подтянется пехота. Так что у меня есть время решить бытовые проблемы. Вместе с грязной посудой, сложенной в корзину, спускаюсь во двор, куда выходят из дома заспанные ландскнехты, разбирают свои пики и алебарды. Ганс Леммель болтает с ними, как со старыми знакомыми. Получив от меня корзину, уходит в дом.
— Буду прикрывать вас из аркебузы с чердака, — говорю я ландскнехтам, которые видят меня впервые и пытаются угадать, кто я есть такой и какая есть моя задача?
— Ты бы еще выше забрался, чтобы уж точно попасть! — насмешливо бросает один из них, длинный и белобрысый, вооруженный длинным копьем под стать своему росту.
Его соратники улыбаются, глядя на меня снисходительно. Пикинеры и алебардисты недолюбливают аркебузиров, что пеших, что конных, считают трусливыми мазилами, получающими деньги ни за что.
— А давай забьем? — предлагаю я. — За каждое попадание ты выставишь мне кружку пива, а за каждый промах — я тебе.
— С радостью! — опрометчиво соглашается он. — Только как мы узнаем, ты попал или кто-то другой? Вы же толпой будете стрелять.
— Меня ни с кем не перепутаешь, — пообещал я.
Весело переговариваясь, они уходят к воротам. Там уже собралось много воинов из разных подразделений, в том числе и из моего отряда. Все надеются, что бой будет жарким, что перебьют тысячи французов и наконец-то соберут много трофеев, которые будут пропивать несколько дней.
Я отправляюсь к каменной выгородке с крышей из тростника в углу двора, где находится сортир — узкая яма с положенными по краям досками. Кьяра отливает на чердаке в старый кувшин с надбитым горлышком. Там и без моей помощи здорово воняет. Перед тем, как подняться на чердак, еще раз напоминаю слуге, что он должен находиться во дворе, как бы ему ни хотелось посмотреть, как воюют ландскнехты, и ждать мои приказы.
Возле леса все больше вражеских воинов. Они строятся на полях и огородах слева и справа от дороги, потихоньку смещаясь в сторону Ваприо. Когда появляются швейцарские баталии, ландскнехты у ворот начинают свистеть, выкрикивать оскорбления. И те, и другие наемники, но редко воюют на одной стороне и в плен друг друга не берут. Мне кажется, если бы швейцарцы нанялись к императору, все ландскнехты тут же разорвали бы с ним контракты и отравились на службу к французскому королю.
К тому времени, когда приехала батарея из пяти фальконетов, от первых вражеских шеренг до ворот поселения оставалось метров четыреста. Это были бронзовые пушки на двух колесах с длиной ствола около метра с четвертью и калибром два-три дюйма. Название получили из-за того, что на ранних были барельефы в виде молодого сокола, по-итальянски «фальконетто». Стреляют на дистанцию до одной сухопутной мили чугунными ядрами, в том числе и полыми. Последние делают с помощью двух форм в земляной лунке, соединив их перемычкой-подпоркой. После заливки чугуна выковыривают грунт из середины или так и оставляют. Расход металла намного меньше, а поражающая способность против кавалерии и пехоты не намного ниже. Говорят, именно благодаря фальконетам французы захватили север Апеннинского полуострова два с половиной десятилетия назад. Теперь такие пушки есть у обеих противоборствующих армий.
Фальконеты расположились впереди, встав метрах в двадцати друг от друга. Расчеты работали сноровисто. Командовал ими коротконогий офицер в вороненом латном доспехе, приехавший на дестриэ. Наверное, из рыцарей, о чем все должны знать и помнить. Я выставил прицельную планку на дистанцию четыреста метров и подождал, когда он закончит суетиться, остановится метров за десять позади батареи. Целил в живот ему, но попал выше. Командир батареи, дернулся, после чего наклонил голову, чтобы увидеть, что это ударило его в грудь? Мне показалось, что вырубился он, рухнув ниц, не из-за смертельной раны, а из-за обиды, что продырявили такой шикарный доспех.
— Упал! — радостно вскрикнула Кьяра, которая, вопреки моему приказу спрятаться, наблюдала, стоя позади меня.
Ландскнехты, стоявшие у ворот, прямо таки взревели от восторга. Для прицельного выстрела дистанция была невероятная. Для нынешних аркебузиров за счастье попасть в ростовую мишень с сорока метров. У ландскнехтов хватило мозгов сопоставить звук выстрела на чердаке дома и падение командира батареи.
— Кружка пива! — проорал кто-то из тех, кто слышал наш уговор.
Артиллеристы, позабыв о стрельбе, занялись своим командиром: четверо понесли его, а остальные пошли рядом. Возле фальконетов осталось по одному человеку. Вернулись минут через пятнадцать и начали наводить все орудия на ворота. Видать, из-за радостных криков ландскнехтов решили, что стрелок находится именно там. Руководил ими один из наводчиков, одетый в стеганку. Если она набита ватой, то возможны ненужные мне варианты. Первый выстрел помог определить поправку на расстояние.
Я подождал, когда наводчик вернется к своему фальконету и замрет на месте, собираясь отдать команду. Моя пуля опередила его на доли секунды, попав в голову. Упал навзничь, согласно своему статусу — не так, как благородный командир.
После продолжительного восторженного рева от ворот донеслось:
— Вторая кружка пива!
Батарея фальконетов все-таки выстрелила. По воротам попало всего одно ядро и повредило их не сильно. Остальные выбили выемки в стенах домов и каменной стене между ними. Следующего залпа не последовало. Никто не захотел брать на себя роль командира и получать пулю в голову. Примерно через четверть часа привели лошадей, которые утащили батарею фальконетов в тыл. Первый раунд мы выиграли. Может быть, самый главный, потому что, судя по радостным крикам, в Ваприо прибыли основные силы, благополучно переправившиеся где-то в другом месте и добравшиеся к нам по берегу реки. Видимо, мы отвлекали внимание противника. Просперо Колонна не откажешь в полководческом таланте.
12
Франко-венецианская армия после серии стычек отступила к Милану. Виконт Оде де Фуа стянул туда все силы, чтобы удержать столицу герцогства. Наш отряд преследовал врага, нападая на небольшие подразделения из засад. Потерь было мало, а трофеев, пусть и дешевых, много. Основные силы медленно двигались за нами. Осаждать Милан не спешили, потому что слишком большой там гарнизон, но блокировали дороги, затрудняя подвоз продовольствия. В этом нам помогали многие миланские аристократы, перебежавшие на нашу сторону из-за непомерной жадности коменданта Тома де Фуа, который внаглую грабил горожан, невзирая на титулы и заслуги. Наверное, понимал, что халява скоро закончится, запасался на будущее.
Второго декабря до нас добралась весть, что предыдущим вечером приказал долго жить Джованни ди Медичи, он же Лев, Папа Римский, тезка, четвероюродный брат и дядя жены нашего командира, который тут же добавил черную полосу в свою фиолетово-белую ленту и заставил всех подчиненных сделать так же или хотя бы носить траурную. Из-за них наш отряд и прозвали сперва Черными полосами, а поскольку в итальянском языке слова лента и банда (знамя, отряд) созвучны, вскоре переименовали в Черную банду, что по-русски звучало, скажем так, романтичнее и полностью соответствовало тому, чем мы занимаемся.
Информаторы сообщили о предстоящем выходе из Милана обоза с награбленным Тома де Фуа. Для нас было делом чести захватить чужую добычу. Выдвинулись всем отрядом, предполагая, что охрана будет немалая. Третья рота уже почти набрана, так что в деле будут без малого девять сотен стволов. Место для засады выбрали северо-западнее города на удалении от него миль десять. Выехали в утренних сумерках и поскакали быстро. Не только потому, что спешили, а еще из желания согреться. С Альпийских гор, до которых по прямой с сотню миль, дул порывистый холодный ветер, срывающий желтые и красные листья с деревьев. Они падали на дорогу, образуя тонкий слой, и заглушали стук копыт.
Место для засады выбрали на склонах холмов возле вытянутой равнины длиной пару миль, разделенной на поля разной величины, покрытые зелеными озимыми. На противоположной стороне ее была деревенька. Крестьяне видели нас. Надеюсь, не предупредят французов. Аркебузиры разместились на обоих склонах на расстоянии метров двадцать от дороги. У меня место почти на вершине, метрах в пятидесяти от нее. На самом верху и чуть дальше от долины расположился капитан Джованни ди Медичи со свитой. Ему хочется посмотреть, как я буду отстреливать командиров. После того, как сорвал в одиночку атаку на Ваприо, обо мне слагают легенды. Да и оттуда хорошо видно, когда нужная цель выедет на меня, и подать сигнал к бою. Я расположился за высоким камнем, чтобы, положив на него ствол, стрелять с колена. Лежа было бы удобнее, но тогда пришлось бы вставать, чтобы зарядить винтовку, терять время. Да и земля уже холодная, а у меня с собой нет одеяла.
Первыми вышли в долину швейцарцы, шагавшие плотно и во всю ширину дороги. Я сперва подумал, что это передовой отряд, хотя обычно перед ним скачет конный разъезд. Вдобавок они были без своих длинных пик, шагали налегке, не боясь нападения, что тоже странно. Широкая колонна словно бы выдавливалась из леса, и казалось, что нет ей конца и края.
Увидев их, Джованни ди Медичи громко скомандовал:
— Все отходим к лошадям! Это швейцарцы возвращаются домой!
— Почему они бросили французов? — спросил я командира своей роты Пауло Дзаппа, взбираясь на вершину холма, на противоположной стороне которого нас ждали слуги с лошадьми.
— Им жалованье не заплатили. Швейцарцы — не ландскнехты, в долг не воюют, — объяснил он.
Вспомнив менталитет этого народа, я крикнул:
— Капитан, подожди!
— В чем дело⁈ — сердито спросил Джованни ди Медичи, остановившись и повернувшись ко мне
— Давай пропустим швейцарцев и нападем на французский обоз, который едет за ними, — предложил я.
— И сразимся с несколькими баталиями⁈ Ты перестреляешь их всех⁈ — язвительно произнес он.
— Швейцарцы не будут вмешиваться, потому что им не заплатили, — уверенно заявил я.
— Не заплатили — и что⁈ Это помешает им напасть на нас⁈ — продолжил он язвить.
— Именно так, — подтвердил я. — Теперь это не их война, а наша и французов. Они в чужие дела не вмешиваются.
— Ты серьезно это говоришь⁈ — уже без подковырки спросил капитан, который, как истинный итальянец, не понимал, как можно не вмешиваться в то, что происходит рядом, даже если его абсолютно не касается.
— В свое время я вел дела с ними. Они поступят именно так, — медленно и твердо сказал я.
Кого-то другого Джованни ди Медичи, скорее всего, послал бы далеко и надолго, но у меня уже какая-никакая репутация человека, у которого слова не расходятся с делами. К тому же, ему очень хотелось захватить обоз Тома де Фуа. Не только ради наживы, но и чтобы нос утереть несостоявшемуся епископу.
— Что ж, давай попробуем, — согласился он и громко приказал: — Возвращаемся на позиции, пропускаем швейцарцев и нападаем на французский обоз! — После чего обратился к трем командирам рот: — Обойдите всех своих воинов и объясните каждому, что в швейцарцев не стрелять ни в коем случае. Если пойдут в атаку, сразу отступить к лошадям.
Голова колонны уже прошла треть долины, когда появился обоз, но не тот, что мы ждали, а длинные телеги, везущие пики и алебарды. За ними опять шли швейцарцы, не больше тысячи, за которыми и скакал французский конный дозор из десяти всадников в шлемах-саладах и хауберках. Следом, отставая метров на сто, выехала пара сотен жандармов, а затем появились и арбы, нагруженные с верхом, накрытые брезентом и обвязанные веревками. Воры больше всех боятся, что их обворуют. Переднюю арбу тащили две пары серовато-коричневых волов, точь-в-точь, как те, которых я видел в этих краях лет эдак тысячи полторы назад. Когда вернусь в будущее, займусь изучением ДНК домашних животных. Наверняка будет много удивительных открытий.
Швейцарцы шли мимо нас долго. Судя по репликам, которыми обменивались, они мысленно уже дома. Мне показалось, что рады, что появилась уважительная причина свалить. В полководческие таланты виконта Одо де Фуа не верили и отзывались о нем крайне неуважительно. Впрочем, причина злости могла быть и в том, что им недоплатили.
Я пропустил передовой дозор, а когда командир жандармов, облаченный в шлем-бургиньот, отличительными чертами которого являлись невысокий гребень и подвижные козырек и наподбородник, первый из которых был сдвинут наверх, а второй отстегнут и откинут вниз. Усатое лицо было видно хорошо, в том числе и часть лба над переносицей. Я оглянулся и кивнул тринадцатилетнему пажу-трубачу, дальнему родственнику капитана, который держал наготове олифан — охотничий рог из слоновой кости в серебряной оправе и украшенный резьбой. С первыми, далеко не музыкальными звуками прогремел выстрел из винтовки. Пуля с дистанции метров шестьдесят по движущейся мишени попала в лоб над переносицей. Постоянство — признак мастерства.
Я быстро перезарядил винтовку, приготовился выстрелить еще раз. Из двух сотен жандармов большая часть валялась на дороге с отверстиями в самых неожиданных местах, а с десяток мчались вдогонку за швейцарцами. Я завалил заднего в латных доспехах, попав в спину в районе сердца. Он проскакал еще немного и завалился влево, упав на дорогу с лязгом, какой в годы моей юности издавали листовые рессоры грузовиков на колдобинах. Больше не стал заряжать. Смотрел на дорогу, ожидая, появятся швейцарцы или нет? Смотрел в ту сторону и Джованни ди Медичи, и его свита, и даже юный паж с олифаном. Так никого и не увидели.
Прождав минут десять, капитан удивленно хмыкнул и громко скомандовал:
— Спускаемся на дорогу, собираем трофеи! Возничих не трогать!
Не только меня интересовало, что везли в передней арбе. Джованни ди Медичи тоже спустился к ней и приказал снять брезент. Оказалась заполненной бронзовыми статуями, самая большая из которых, обнаженного Геракла высотой метра три, весила с полтонны. Тома де Фуа оказался любителем искусства. Воровство по-крупному — это ведь тоже искусство.
После ухода швейцарцев воевать стало некому. Виконт Одо де Фуа, оставив в Милане небольшой гарнизон, начал с главными силами отступать на северо-восток, к Венеции. Наша армия обложила со всех сторон второй по величине город на Апеннинском полуострове, будущую мировую столицу моды. Впрочем, он и сейчас тянет на это звание. Миланские доспехи считаются лучшими в Европе. Еще здесь производят много шелка и шьют из него самые красивые одежды. Так, по крайней мере, считают сами миланцы. В диковинку для меня было то, что здесь очень много садов тутовника для корма шелковичных червей и рисовых чеков. Местность в герцогстве болотистая, вот местные крестьяне и додумались, как использовать ранее непригодные земли. Так что экспансия Китая в Западную Европу началась не в двадцать первом веке.
Пока мы готовились к штурму, дожидались крупнокалиберную артиллерию, миланцы ночью вырезали немногочисленный караул ворот Чикка и впустили в город имперские войска. Гарнизон сдался без боя. Его под усиленным конвоем отправили в Рим. Не потому, что боялись, что сбегут, а чтобы местные жители не убили. Сумели французы настроить против себя все слои населения. Обычно, если богатые поддерживают оккупантов, то бедняки против, и наоборот, а средний класс перебегает из одного лагеря в другой. На этот раз все объединились. Миланским герцогом по согласованию императора Карла и почившего папы Римского опять стал представитель семейства Сфорца по имени Франциск, родственник по матери нашего капитана. Горожане сами убили немногочисленных французских сторонников и разграбили их имущество, так что армия осталась без трофеев. Большая ее часть даже не побывала в Милане. Наш отряд сразу отправили преследовать отступавших французов, чему мы были рады. Если захватим трофеи, найдем, где оттянуться.
13
Черная банда обосновалась в селении Каорсо, которое находится на правом берегу реки По напротив Кремоны, последнего из городов Миланского герцогства, который все еще под властью французов, точнее, не под властью императора Карла. Нам приказано беспокоить горожан, перерезать им снабжение, нападая на обозы. Оказалось, что в Кремону ездят только крестьяне из ближних деревень, грабить которых — себя не уважать. Вдобавок наш кондотьер Джованни ди Медичи ускакал в Рим, чтобы получить деньги, полагавшиеся нам по договору. Так что личный состав проводит время, как хочет. Тем более, что деньги у всех есть. В Каорсо проживает тысячи две жителей и ни одной местной молодой и красивой девушки или женщины. Скорее всего, пережидают в Кремоне или Пьяченце, расположенной чуть дальше в противоположном направлении. Зато много приезжих дам наилегчайшего поведения, которые, не разгибаясь, день и ночь обслуживают клиентов. Обозы с вином прибывают к нам чуть ли не каждый день. В основном привозят то, что местные ни за что не будут пить, а ландскнехтам, выросшим на «пивных» территориях, любое вино за счастье. Я поговорил с одним из поставщиков на итальянском языке и через день получил бочонок великолепного вина насыщенного рубинового цвета, со средними танинами и яркой фруктовой ароматинкой из винограда сорта Кроатина, самого популярного в Ломбардии, частью которой является герцогство Миланское, и особенно в окрестностях Пьяченцы. Самое интересное, что с меня взяли меньше, чем за бурду, которую продавали ландскнехтам. В Италии на первом месте стоит уважение к человеку, а как можно не уважать того, кто хорошо разбирается в винах⁈
Я жил со слугой в небольшом доме пожилой супружеской пары. Само собой, нам были не рады, но вида не показывали. С ландскнехтами, даже если они из Черной банды, как бы свои, лучше быть предельно осторожными. Нам готовила хозяйка, довольно хорошая повариха, и обстирывала пожилая служанка, на чем и заканчивалось общение. Это притом, что первая и вторая ругались каждый день и подолгу. Предполагаю, что высказывали друг другу то, что накопили для нас. Даже дичь, почти каждый день привозимая мной с охоты и съедаемая, в том числе, домочадцами, не смогла растопить лёд. Зато, когда я однажды, сидя у очага, который по конструкции был наполовину камином, предложил хозяину отведать вместе со мной привезенного вина, тот покочевряжился малость, боясь отравиться уксусом.
— Я пью только хорошие вина, — успокоил его.
Пригубив напиток из деревянной чаши, хозяин удивленно охнул, а потом озвучил восторженный вывод:
— Синьор хорошо разбирается в винах!
— У синьора мама была венецианкой из богатой семьи Мочениго, — соврал я.
— О-о! — еще больше впечатлился он, после чего проболтал со мной у очага до поздней ночи.
Со следующего дня ко мне относились, как к дальнему родственнику, по делам приехавшему в их селенье.
Кондотьер Джованни ди Медичи вернулся из Рима без денег и взбешенный. Андриан, новый Папа Римский, избранный всего пару недель назад, до сих пор не появился в Вечном городе. Без его разрешения деньги выдавать отказались, несмотря на письменный договор. Судя по тому, как отзывался наш капитан о папских чиновниках, ему мстили за родственника, которому они подчинялись ранее.
Собрав нас на лугу за селением, потому что в нем не было площади, на которой поместилась бы вся Черная банда, ускоренно набиравшая уже четвертую роту, капитан объявил:
— Денег мне не дали, поэтому я разорвал договор с Римом. Императору мы тоже сейчас не нужны, а нам надо дотянуть до тепла. Попробую договориться с французами или венецианцами. Кто не хочет служить им, может уйти прямо сейчас. Вернетесь, когда будем воевать против тех, кто вам не нравится.
Само собой, никто не ушел. Решили подождать и узнать, к кому наймется кондотьер Джованни ди Медичи и наймется ли? Спешить все равно некуда. До наступления тепла мы никому не нужны, а в глуши жизнь намного дешевле, чем в больших городах, пусть и настолько же скучнее.
Ответ узнали через день. Наш капитан не стал искать далеко, обратился в Кремону. Горожане понимали, что против папско-императорской армии в одиночку долго не продержатся. Виконт Одо де Фуа не спешил к ним на помощь, хотя его известили, что возле города расположилась Черная банда, не дает спокойно жить.
Перед полуднем Джованни ди Медичи собрал нас на том же месте за селением и объявил:
— Кремонцы предлагают всего по три флорина в месяц и питание за то, что будем охранять город. Жить придется в казармах. Кто захочет, сможет снять жилье у горожан. Решать надо прямо сейчас. После отдыха я поеду к ним подписывать кондотту, и мне нужно точно знать, на сколько человек. Кого такие условия не устраивают, уходите, чтобы я смог пересчитать оставшихся.
Охранять город — это не в холодрыгу месить грязь на лесных дорогах и сражаться со швейцарцами. Их редко используют во время штурмов. Швейцарцы, как и их любимые барана, привыкли перемещаться отарой, то есть баталией, а карабкаться на стены приходится по одному. Да, денег будем получать меньше, но других вариантов все равно нет или есть, но их надо самому искать. Даже среди пассионарных ландскнехтов мало тех, кто привык самостоятельно принимать решение и действовать. Обычно, как и швейцарцы, следуют вместе с отарой, которая сегодня решила остаться с прежним пастухом.
Джованни ди Медичи еще раз съездил в город и вернулся поздно вечером с кондоттой на три месяца с возможным продлением и зачитал нам ее при свете факела. Кроме денег, каждый ландскнехт будет получать в день три фунта муки, два фунта мяса или рыбы, полпинты бобов и один меццо вина. Я подумал, что условия, конечно, не шибко хорошие, но позволят дотянуть до тепла, а там посмотрим.
На следующий день мы переправились через реку По и прибыли в Кремону, разместившись в больших и холодных каменных казармах, так называемых осадных, в которых обитали крестьяне из ближних деревень, когда приходили враги. Тут и выяснилось, что, заключая договор, капитан не учел, что миланские меры веса и объема отличаются от римских в меньшую сторону. Если разница между фунтами была незначительной, то миланский меццо уступал римскому почти в два с половиной раза и равнялся всего-то граммам четыремстам без малого, а именно в нем измерялось выдаваемое нам вино — самый главный продукт питания для каждого нормального ландскнехта. И предъявить кремонцам было нечего. Они не виноваты, что кондотьер не знал, что в каждом государстве на Апеннинском полуострове свои единицы измерения. Я, кстати, тоже был не в курсе. Раньше мы забирали всё без взвешивания.
14
Я снимаю комнату в небольшом двухэтажном домике с маленьким двориком и конюшней с двумя стойлами у пожилой вдовы Паолы Моретти, которая, если нет возможности поговорить с кем-нибудь, общается сама с собой. Я всегда знаю, в какой части дома она находится, а если стало тихо, значит, ушла потрепаться с соседкой или рыночными торговками. Я прощаю ей этот грех за то, что хорошо готовит. Мне кажется, итальянцы рождены быть поварами и певцами. Лишь бы эти два дара не пересекались. Нет никого опаснее поющего повара или готовящего певца. В первом случае в стряпню обсыпается слишком много нот, а во втором они становятся слишком острыми.
Проблем с добыванием приварка к пайку у нас нет. Ландскнехтам плевать, кому принадлежат леса, луга и поля возле города. Охотятся везде, не спрашивая разрешения и не платя налоги. Я тоже частенько езжу с луком на конную прогулку, возвращаясь с подвернувшейся под руку косулей, серной или подсвинком, или рыбачу на реке По там, где есть возможность. Зима выдалась холодная. У берегов образовались широкие полосы льда. Его обкалывают возле каменно-деревянной пристани, к которой постоянно прибывают лодки и баржи с побережья Адриатического моря. Пристроившись между судами, ошвартованными под грузовые работы, беру на спиннинг окуня, щуку, изредка налима. Синьора Моретти сперва кривилась, увидев среди улова окуней., потому что их трудно чистить, но, когда я показал, как снимать с них шкуру вместе с мелкой чешуей, возлюбила эту рыбу. Она продает или обменивает излишки, а из остального и пайка, получаемого мной раз в неделю, готовит очень вкусные блюда для себя и заодно для нас с Гансом Леммелем. У пацана стремительно начало округляться лицо и накапливаться жирок на теле. Кстати, он уже освоил итальянский язык на уровне поругаться с хозяйкой.
Город Кремона небольшой и уютный. Я ночевал в нем несколько раз в предыдущие эпохи. Построен был, как приграничная крепость, поэтому, наверное, постоянно возвращается к этому статусу. Еще это важный речной порт, через который идут товары с Адриатики на север и запад полуострова. В центре Кремоны большой и красивый собор Девы Марии с колокольней высотой сто двенадцать метров. Никакого строения выше пока не попадалось мне на Апеннинском полуострове. К колоколам ведут пятьсот две ступеньки. Это, если мерить советскими панельными домами, почти двадцать восемь этажей. Я дал на лапу звонарю и вместе с ним поднялся на самый верх. По форме это квадратная башня, на вершине которой два восьмиугольных барабана с коническим шпилем. В нижней части окна в виде узких арок, выше арки становятся двойными, на предпоследнем уровне — четверными и на последнем — семерными. В свою первую эпоху я два года прожил на шестнадцатом этаже в доме, в котором время от времени ломались лифты, и приходилось, матерясь, добираться наверх своим ходом. Теперь понял, что то были легкие прогулки. С верхней площадки открывается прекрасный вид на окрестности. Самая лучшая дозорная башня из тех, что попадались мне в последние эпохи.
Наша служба состоит из охраны пяти ворот и патрулирования дорог конными разъездами. Рота трудится сутки и следующие двое находится в резерве, то есть отдыхает. При этом днем заступает одна половина ее, а ночью вторая. На следующую неделю меняются. Договорившись с Георгом Бирхалсом, который по жизни «жаворонок», я все время дежурю ночью, а он днем. Наш пост у ворот Маргариты, которые сейчас считаются главными, потому что идут на восток, к Адриатическому морю. Во время ночного дежурства одна треть ландскнехтов службу несет, а две харю давят в караульном помещении. Обычно я на посту в первую треть ночи, поэтому возвращаюсь со службы не шибко уставшим. Главное, что враги знают, что Кремону охраняет Черная банда, и не суются в нее. Никто из имперских старших командиров не хочет получить пулю в лоб чуть выше переносицы.
Кремонцы посмотрели, как ненапряжно мы служим, и решили, что платят нам зря. На них ведь никто не нападает. Кинуть ландскнехта на деньги — это сейчас любимая игра местных властей. Иногда проскакивает, иногда заканчивается печально для того, кто это заварил. По истечении месяца, подеста, как здесь сейчас называют мэра, заявил Джованни ди Медичи, что в казне нет денег, но, как только появятся, то с нами сразу рассчитаются. Кондотьер дал ему три дня на исполнение условий контракта. Подеста был не из пугливых, платить отказался. В конце третьего дня всем ландскнехтам донесли приказ капитана на рассвете прибыть к воротам, у которых несут службу, с оружием и в боевой экипировке. Я был на дежурстве, так что даже идти не пришлось. Меня лишь разбудили немного раньше обычного.
Капитан Джованни ди Медичи лично руководил отрядом у ворот Маргариты. По его приказу часть воинов построилась в три шеренги перед закрытыми воротами, а остальные расположились на надвратной башне и стенах рядом с ней. Кондотьер тоже поднялся наверх и приказал мне следовать за ним.
— Устройся, где тебе удобно будет стрелять по тем, кто подойдет от центра города, и жди приказа, — сказал он.
Я выбрал место напротив середины улицы, вымощенной булыжником. Из караульного помещения мне принесли табуреточку, чтобы легче было дожидаться. Сидя на ней, мне было удобно стрелять, положив ствол винтовки на парапет сторожевого хода. Я контролировал участок улицы до того места, где она подворачивала влево к центральной площади Кремоны.
Начало светать, и к воротам потянулись горожане пешком, верхом, на всяческих повозках. У многих были дела за городскими стенами. Увидев, что ворота все еще закрыты, начали галдеть. Им посоветовали заткнуться, пока живы, и объяснили, что сперва придется сходить к подесте и потребовать, чтобы расплатился с нами. Тогда ворота будут открыты мигом.
Дальше было продолжительное ожидание. Я подумал, что подеста собирает деньги. Оказалось, что бывшую городскую стражу. Она была отправлена, так сказать, в неоплачиваемый отпуск после найма Черной банды. Жители Апеннинского полуострова любой национальности и во все времена умеют считать деньги, несмотря на то, что числятся в транжирах. Наверное, воздух здесь такой, что после красивого жеста требуется скопидомское покаяние. Не гульнешь — не накопишь.
Они пришли колонной во всю ширину улицы, выдавив с нее в переулки тех, кто дожидался открытия ворот. По большей части это были бывшие наемники, которым не хватило смекалки накопить хорошие деньги и завести какое-нибудь собственное дело. Почти все в металлических шлемах, самых разных, вплоть до образцов, которым место в музее, которых пока нет, и кожаных доспехах. Вооружены копьями и мечами. Может, у кого-то в задних шеренгах есть огнестрел, но я не увидел ни одного. Остановились от нашей первой шеренги метрах в пятидесяти. Вперед вышел тип в новом шлеме-бургиньоте открытого типа без наподбородника, чтобы, наверное, не скрывал холеную длинную бронзово-рыжую бороду, которая свисала на хауберк с изогнутыми прямоугольными пластинами-«погонами» на плечах и большой овальной на животе. В левой руке он держал пятиугольный щит, как у верхового рыцаря, а в правой меч, которым грозно размахивал над головой, произнося пламенную речь, состоявшую из повторов, произносимых со все увеличивающемся эмоциональным накалом. Если коротко, мы должны были испугаться его отряда сотни в три копий, тотчас открыть ворота и убраться из Кремоны, потому что город больше не нуждается в наших услугах.
— Убей этого болтуна, — спокойно приказал Джованни ди Медичи, стоявший за моей спиной.
Пуля попала под козырек шлема, сдвинутого на затылок. Командир городских стражников запнулся с открытым ртом и очень картинно рухнул ниц на булыжную мостовую. Звук был такой, будто неопытный официант споткнулся и уронил на каменный пол высокую стопку грязной металлической посуды. После чего стало неприлично тихо. Молчали стражники, молчали горожане, молчали ландскнехты и даже кондотьер держал паузу, прямо таки театральную. Я тоже старался не шуметь, перезаряжая винтовку, чтобы прикончить следующего болтуна, если такой объявится. Зря старался. Стражники, как по команде «Все вдруг на обратный курс!», развернулись и рванули к центру города. Топот их ног развеселил горожан, которые начали свистеть им вслед и выкрикивать неприличные слова. Такое впечатление, что они с самого начала были на нашей стороне. Может, так и оно и есть. Их тоже порой кидали богачи, так что, если и не одобряли наши действия, то понимали нас.
Прошло еще около часа, и появилась делегация из шести человек. Возглавлял ее один из помощников подесты, худой и верткий тип в лисьей шапке и темно-коричневом длинном плаще. Метров за сто до убитого командира стражников он начал кричать, что несет деньги, не надо стрелять. Возле трупа остановился, перекрестился и дальше пошел молча.
Его встретил командир первой роты, человек грамотный, умеющий считать до десяти тысяч, а может, и до миллиона. Они зашли в караульное помещение, в котором пробыли минут десять.
— Все в порядке! — радостно доложил командир первой роты, выйдя на улицу так, чтобы был виден с надвратной башни.
— Открыть ворота! — приказал Джованни ди Медичи и крикнул принесшим деньги: — Передайте подесте, что в следующий раз пулю получит он!
Предупреждение подействовало. Больше задержек жалованья не было. Продуктовый паек тоже начали выдавать своевременно, а раньше могли придержать на день-два и недодать. За две недели до окончания кондотты капитана предупредили, что продлевать ее не будут. К тому времени у нас уже была предварительная договоренность с виконтом Одо де Фуа, который считал, что каждый воин из Черной банды достоин пяти флоринов в месяц. Швейцарцы и ландскнехты из отрядов известных кондотьеров получали по четыре, а прочие — и вовсе по три с половиной, а то и три. Никто не ценит нас так высоко, как те, кого мы били неоднократно.
15
В начале апреля на службу к виконту Одо де Фуа прибыли шестнадцать тысяч швейцарцев, получившие месячную предоплату. Чтобы не получилось, как в прошлом году, он сразу начал наступление на Милан с территории Венецианской республики, где отсиживался со своей армией. Главные силы двигались со скоростью не больше десяти миль в день. Черная банда присоединилась к его армии на переходе. Все знали, что это именно мы перебили многих их товарищей, но предъяв не было. К нам относились примерно так же, как в будущем к профессиональным футболистам, которые в прошлом сезоне забивали в ваши ворота, а в этом будут их защищать. Мы опять занимались тем же самым, только теперь нашими жертвами были бывшие соратники.
Платный информатор сообщил нашему капитану, что с севера в сторону Милана движется большой караван. Скорее всего, это были обычные купцы, не имеющие никакого отношения к вражеской армии. Нас это абсолютно не смущало. Если есть возможность захватить богатую добычу, повод найдется быстро. Мы выдвинулись утром и километрах в двенадцати от столицы герцогства расположились на склоне холма, поросшего лесом. По другую сторону дороги находились виноградники с правильно обрезанной лозой.
Ждать пришлось долго. У меня, да и у многих сослуживцев, появилось подозрение, что наводчик соврал. Чем дольше ждали, тем чаще обсуждалась эта тема. Я не принимал участия в разговорах, потому что моя лежка была метров на тридцать выше. Там я и заснул самым пошлым образом, пропустив момент, когда прискакал дозор с сообщением, что с севера приближается обоз с многочисленной охраной. Как позже выяснилось, это были ландскнехты, которые добирались до Милана, чтобы наняться в армию Империи или Папства или в Черную банду.
Снился мне удивительно приятный юношеский сон. По закону подлости разбудили в самый ответственный момент. Я готов был застрелить любого. Начал с самого богато обдоспешенного. На нем был, по моему мнению, забавный вариант из выгнутых стальных пластин, соединенных кольчугой. Наверное, в таком легче двигаться. Шлем был устаревшей модели армэ, но изготовленный недавно и сидевший на голове плотно. Только вот гладкое забрало было поднято. Из-за этого осталось незащищенным лицо, усатое и бородатое. Перемещалось оно справа налево, а мне почему-то удобнее стрелять, когда цель движется слева направо, поэтому не стал особо выцеливать, чтобы пуля попала под самый обрез поднятого забрала, нижний край которого был над самой переносицей, а влепил в хрящеватый нос. Жертва дернула головой и начала медленно клониться вперед. Глубокое седло не давало ей упасть.
Пока я перезаряжал винтовку, грохотали вразнобой аркебузы моих соратников, которые брали не меткостью, а плотностью огня. Лошадей распугали много да и убили немало. Вторым выстрелом свалил всадника в хауберке и шлеме, который я бы назвал ранней версией мориона: поля были узкими, а гребень низким. Третий не потребовался, потому что уцелевшие ломанулись кто в обратную сторону, кто между рядами виноградника.
Аркебузиры спустились на дорогу и начали вытряхивать трупы из доспехов и разворачивать груженые арбы и телеги. Нам надо в другую сторону, на восток. Если в доспехах оказывался живой человек, исправляли кинжалом эту недоработку. Богатых рыцарей в охране обоза не бывает, а бедные нам не нужны.
Из виноградника окликнули вернувшиеся к дороге разбежавшиеся охранники каравана и на немецком языке спросили ближних наших воинов, не Черная ли мы банда? Получив утвердительный ответ, изъявили желание поговорить с капитаном. Им разрешили. Если договорятся, станут соратниками.
Джованни ди Медичи к тому времени уже спустился на дорогу, и ему привели крупного вороного дестриэ. У кондотьера их несколько одной масти. Если у животного имеются светлые пятна, заставляет закрашивать. Он считает, что под вороненый доспех прилично иметь только вороного коня. Разговор был короткий. Ландскнехты, вооруженные аркебузами, были зачислены в отряд и получили по коню из трофейных, за которых заплатят после следующей засады, а остальные ушли, пообещав, что вернутся, когда купят огнестрельное оружие. Возможны, конечно, варианты, но мне показалось, что эти придут к нам обязательно. Они охраняли обоз, знали, что везли и сколько это стоит — много. Даже не умеющие считать поняли, что каждый из нас получит больше, чем они заработают в другом отряде за полгода-год, а таких засад мы устраиваем по несколько в месяц.
Мы уже начали движение, когда прискакал дозор, наблюдавший за дорогой, ведущей к Милану, и доложил, что оттуда скачет большой отряд, не меньше пары тысяч копий. Джованни ди Медичи приказал первой роте охранять захваченный обоз, который продолжил движение к тому месту, где вечером будет лагерь французско-венецианской армии, а с остальными воинами, включая только что зачисленных, решил встретить преследователей. На этот раз расположились на склонах по обе стороны дороги. Прождали с час, пока не вернулся дозор и доложил, что преследователи доскакали до валявшихся на дороге трупов, простояли там минут пятнадцать, что-то решая. Наверное, спорили, стоит ли рисковать, связываться с Черной бандой? Приняли правильное решение и умотали восвояси.
Капитан приказал дозору проехать в сторону Милана и узнать, откуда так быстро прискакали имперцы? Из города не успели бы. Мы уже подъезжали к своему лагерю, когда дозор вернулся и доложил, что милях в четырех севернее столицы Миланского герцогства находится если не вся, то большая часть вражеской армии. Воины копают ров и насыпают вал, готовясь к сражению.
— Это похоже на Просперо Колонна, — сделал вывод кондотьер и поехал докладывать виконту Одо де Фуа важную информацию.
16
Местность возле Милана болотистая, изрезанная ирригационными каналами, с большим количеством рисовых чеков. Просперо Колонна, неторопливый и рассудительный, был не из тех полководцев, которые дают сражение там, где столкнутся с вражеской армией, превосходящей по количеству раза в два. Импульсивности французов он противопоставил холодный расчет. Поняв важнейшую роль артиллерии, главнокомандующий силами имперцев решил дать бой там, где численное преимущество противника сильно нивелировалось. Французская разведка, в составе которой были опытные офицеры, доложила, что вражеская армия оборудовала крепкие позиции возле дороги на Милан. По фронту они занимали всего метров шестьсот, так что большими силами наступать не получится. Имперцы вырыли глубокий ров, за которым насыпали вал из трех террас с фальконетами, а дальше были испанские аркебузиры и пикинеры, за ними германские ландскнехты и в резерве конница. С запада позиции прикрывало широкое болото, с востока — глубокий ров, отделявший от дороги, через который был всего один мостик далеко в тылу. Атаковать в лоб — положить много воинов, попробовать проскочить по сравнительно узкой дороге — потерять еще больше. По слухам, на совещании многие старшие командиры, включая Джованни ди Медичи, предлагали обойти вражескую армию, напасть на Милан с другой стороны, где рельеф будет более благоприятным для нас и место сражения выберем мы. Решающим оказалось мнение швейцарцев, у которых истекал контракт, а продление не предвиделось. Им хотелось вернуться домой с богатыми трофеями. Привыкшие легко побеждать тяжелую рыцарскую конницу, они заявили, что прорвут любую оборону. На том и порешили: баталии атакуют в лоб, а конница попробует прорваться по дороге до мостика, перебраться по нему внутрь вражеских позиций и ударить с тыла. Для французов, привыкших воевать на эмоциональном порыве, план выглядел идеально.
Сражение начала Черная банда. Пока швейцарцы строились и добирались до поля боя, наш кондотьер собрался спровоцировать врага на атаку, заманить в засаду и расстрелять. Первая рота вертелась перед позициями имперцев, постреливала по ним, получая в ответ ядра из фальконетов и неся потери. Три другие, включая мою, спрятались между деревьями и кустами, растущими вдоль дороги. Я, как обычно, должен был завалить командира. К сожалению, в имперской армии идиотов было меньше, чем нам хотелось бы, так что при приближении нашей пехоты первая рота, сократившись на несколько десятков человек, присоединилась к засаде. Такие большие потери были впервые в истории Черной банды.
Дальше пришел черед швейцарцев. Командовал ими француз Анн де Морморанси, бледный и с редкой рыжеватой растительностью на голове, из-за чего был похож на англичанина больше, чем многие уроженцы сырого острова. Точнее, пытался это делать. Он приказал баталиям остановиться и подождать, когда приедет артиллерия и подавит имперскую. Швейцарцы подождали минут двадцать и пошли дальше двумя линиями, состоявшими из прямоугольных баталий шириной человек пятьдесят каждая. В первых двух шеренгах воины в доспехах, по большей части в хауберках, вооруженные копьями длиной метра три-три с половиной. Первая держит двумя руками на уровне бедра, вторая — на уровне груди. Все остальные шеренги в легких доспехах, а то и вовсе без них. Третью составляют алебардисты. Четвертую и пятую — опять пикинеры, но оружие имели длиной метров пять-шесть, чтобы помогать отбиваться первым трем. Внутри капитан, знаменосец и по несколько барабанщиков и горнистов, чтобы подавать сигналы. В общем, очень удобная цель для фальконетов и аркебузиров, не промахнешься. Швейцарцы еще не понимают, что время баталий прошло. Их уже били несколько раз, но считают, что это были случайные совпадения нескольких неблагоприятных факторов. Я переводил взгляд с плотных баталий на фальконеты и обратно и делал вывод, что сегодня факторы опять начудят.
Обстрел начался метров за шестьсот до рва. Сперва артиллеристы взяли высоковато. Ядра в прямом смысле слова прошлись по головам второй линии, сбив несколько. Внеся поправку, начали выкашивать передние шеренги. Стреляли вразнобой. Громыхнул фальконет, выплюнув много черного дыма — и в какой-нибудь передней баталии всплеск криков боли, стонов и проклятий. Выкашивали глубоко, до центра. Это не останавливало швейцарцев. Они во все времена славятся тупым упрямством.
В атаку рванула по дороге французская тяжелая кавалерия под командованием Тома де Фуа. Многие рыцари были в вороненых латных доспехах. Лет сто назад такие давали почти стопроцентную гарантию уцелеть во время сражения. Теперь все стало сложнее. Просперо Колонна предвидел этот маневр и поставил аркебузиров на валу у рва, отделявшего позиции от дороги. Они встретили конницу дружными залпами. С метров двадцати-тридцати промахнуться по такой цели, как всадник, трудно, а пуля на такой дистанции пробивает любой нынешний доспех. Надо отдать должное французам, они таки прорвались, понеся большие потери, поскакали дальше. Что там их ждало впереди, с моей позиции не было видно.
Зато я мог с насмешкой наблюдать за швейцарцами, которые добрались до широкого, метров семь, рва, заполненного грунтовыми водами, и остановились. Мостков у них с собой не было, пикой не дотягивались до противоположного края. При этом фальконеты продолжали стрельбу, выкашивая теперь задние шеренги, потому что ближние оказались в мертвой зоне. Кто-то из швейцарцев умудрился перебраться через ров, но на валу их поджидали испанские родельерос (щитоносцы). Это легкая пехота, вооруженная небольшими круглыми щитами-рондашами и мечами, предназначенная для расстройства баталий. Протиснувшись между копьями, они выбивали передние шеренги, пока не погибали от алебард. У ландскнехтов эту роль выполняли доппельсолднеры (двойное жалованье) с цвайнхендерами (двуручными мечами), за что и получали больше, чем остальные. На помощь им подошли освободившиеся аркебузиры и принялись безответно расстреливать швейцарцев, плотно стоявших ниже и по ту сторону рва. Даже целиться не надо было. Заряжай и стреляй от бедра. Ландскнехты Черной банды, наблюдавшие за этим избиением, радостными криками подбадривали своих коллег из вражеской армии. Не любят они швейцарцев и в плен не берут. И чувства эти взаимны.
Даже самое тупое упрямство излечивается пролитой кровью. Швейцарцы дрогнули, начали отступать. Сперва организованно, под барабанный бой. Затем ядра придали им ускорение. Непобедимые когда-то баталии рассыпались. Артиллерия — это вам не рыцарей в чистом поле гонять. Побросав длинные пики, оказавшиеся ненужными в этом сражении, доблестные швейцарцы ломанулись в тыл настолько быстро, насколько смогли. Мимо нас пронеслись без остановки под свист и улюлюканье ландскнехтов. Позади швейцарцев осталось поле, устеленное трупами, по которому медленно брели сотни раненых. Навскидку погибло тысячи три и около тысячи раненых — всего примерно четвертая часть нанятых французами. Деньги на ветер.
Зато Черная банда свое жалованье отработала. Вскоре вслед за швейцарцами понеслась тяжелая конница французов, пытавшаяся ударить в тыл имперцам. Впереди опять скакал Тома де Фуа. Мне пришлось сделать усилие, чтобы не пристрелить его. Этот гонористый тип бесил меня, хотя я ни разу не пересекался с ним. Бывает такая стихийная неприязнь. За французами гналась вражеская конница, свежая и подбодренная их трусостью. Ее мы и отсекли.
Впереди скакал рыцарь на добротном вороном дестриэ. Я даже знаю, кто будет новым хозяином этого коня, если, конечно, не получит шальную пулю. Маска на шлеме-армэ была опущена, поэтому не знаю, в какую часть головы попала пуля. Главное, что всадник сразу свалился, и об него споткнулся скакавший следом игреневый жеребец, кувыркнувшийся через голову. Наездник пролетел вперед метра три и приземлился плашмя, подняв облачка коричневатой пыли. Наверное, доспехи лязгнули звонко, как литавры, но я не расслышал из-за грохота аркебуз. Вторым выстрелом я свалил всадника в хауберке, может быть, рыцаря, может быть, сержанта, который разворачивал красивого гнедого дестриэ. Я подумал, что надо будет забрать этого коня в счет своей доли трофеев. Переводить дальше патроны не стал, хотя можно было пульнуть в спину удиравшим имперцам. Стараюсь экономить, потому что запас стремительно иссякает, а пополнять приходится за свои.
Мы оставались на своей позиции еще часа три, давая возможность французской армии отступить. За это время часть ландскнехтов собрала трофеи, в том числе снятые с мертвых или тяжело раненых и ими добитых швейцарцев. Имперцы не стреляли по ним из фальконетов, не мешали. Впрочем, наши не приближались близко к их позициям.
Прискакал гонец от виконта Одо де Фуа с разрешением сняться и проследовать вслед за главными силами. Если будет погоня, остановить ее. Осторожный Просперо Колонна не послал никого в погоню. Или вынес урок из расстрела отряда, гнавшегося за удирающей французской конницей, или решил, что хватит ему и победы в сражении.
17
Французская армия отступила на территорию Венецианской республики. Деморализованные швейцарцы на третий день отправились домой, малость не дослужив. Поскольку до завершения их контракта сражений не предполагалось, виконт Одо де Фуа не возражал. Еще через день ушли венецианцы, понявшие вдруг, что французы не так сильны, как раньше, а воевать на стороне слабаков глупо. Лучше договориться с императором Карлом о мирном сосуществовании. Доведя остатки армии до Кремоны, виконт Одо де Фуа поручил ее своему брату Тома, поскакал в Лион с докладом королю Франциску, что всё пропало.
Не знаю, пожаловались ли на нас горожане, или новому главнокомандующему не нравилась Черная банда, или только ее командир, но нам было объявлено, что денег нет и не предвидятся в ближайшее время, так что можем катиться на все четыре стороны. Когда появятся, нам заплатят за прослуженный месяц и опять наймут. Кондотьер Джованни ди Медичи собрал нас на лугу за городом (в Кремону нас не впускали) и объявил эту новость перед строем. Мы догадывались, что к этому идет, поэтому не удивились, и захватили трофеи во время сражения, которые в разы перекрывали неполученное жалованье, поэтому особо не возмущались.
— Как только я найду богатого и честного нанимателя, кину клич. Сразу приезжайте, приму всех с радостью, — закончил речь капитан.
Мы, шесть человек, прибывших вместе на Апеннинский полуостров, сели кривым кругом на землю в тени под старым каштаном, выпили по чаше вина, купленного у местного торговца, и начали решать, чем заняться дальше. Выбор был невелик: податься на службу к имперцам, у которых командовал ландскнехтами Георг фон Фрундсберг, недолюбливавший Черную банду, или наняться охранниками к какому-нибудь купцу. В первом случае трудно будет свалить, если позовет Джованни ди Медичи, платят с задержками и с трофеями негусто. К тому же, неизвестно, продолжится война или нет? У французов дела настолько плохи, что пора мир заключать. Во втором случае свалить будет легко, но жалованье меньше и постоянно надо искать следующего нанимателя.
— Венеция рядом. Там можно наняться охранниками на галеру до конца сезона. Служба не тяжелая: ночью в карауле, днем отсыпаешься. Кормят там хорошо, каждый день дают вино. Можно везти свой товар оговоренного веса и зарабатывать на нем, — подсказал я. — Если не найдем место, наймемся к сухопутному купцу.
Соратники переглянулись и зависли, размышляя. Мне показалось, что слышу скрип их заржавевших извилин. Интересно, как давно ими пользовались в последний раз⁈
— Если попадем в плен к сарацинам, сгнием гребцами, — высказал опасение Георг Бирхалс.
— У венецианцев с ними мир да торговля, — проинформировал я. — Поймем, что грядет война, уволимся с галеры и наймемся в их армию.
Больше ни у кого не нашлось возражений. Утром мы двинулись в путь. К нам примкнули еще с сотню ландскнехтов, которые решили вернуться домой в германские княжества и там подождать новой войны. В основном это были, так сказать, рассудительные, если к ландскнехтам можно прилепить это слово без клея, которые пропивали не все деньги, а откладывали часть в кубышку.
До Венеции добрались быстрым конным маршем на пятый день, одолев более ста тридцати миль. Я ехал на новом гнедом жеребце, предыдущего хозяина которого убил во время сражения. При разделе я сказал, что хочу получить его, несмотря на то, что моя доля была меньше — и никто не стал возражать. Вороного дестриэ, как я и предполагал, забрал Джованни ди Медичи, а остальное, что полагалось ему, подарил нам. Именно благодаря мне, все стали чуточку богаче и учли это. Остановились на материке в деревне Мальгера, расположенной на берегу канала, где были таможенные склады. Именно сюда прибывали сухопутные караваны. После уплаты пошлины товары перегружались в гондолы или баржи и отправлялись в город. В будущем здесь построят торговый порт Венеции для судов с большой осадкой, который назовут Маргера. Тот постоялый двор, в котором мы останавливались в прошлый раз, был забит, поэтому переночевали в другом, подороже.
На этот раз искать работодателя отправился я. Сам когда-то нанимал людей, не позабыв, где именно. Утром поплыл туда на гондоле, перевозившей товар — тюки шерсти, доставленной купеческим караваном со склонов Альп. В Венеции из нее изготовят великолепные ткани, которые отправят, в том числе, и в обратном направлении. Сейчас столица республики является одним из главных поставщиков люксовых товаров по всему миру.
Контора, в которой формируются караваны купеческих галер, находится неподалеку от площади святого Марка. Впрочем, в маленькой Венеции всё находится рядом с этой площадью. На галерее возле входа в нее, как обычно, сидели на коротких, трехместных, мраморных скамьях или стояли рядом небольшими группами купцы, судовладельцы, ростовщики, пришедшие не только по делу, а немного дальше сидели на одной длинной каменной лавке те, кто искал работу. Раньше я подходил ко вторым, а теперь направился к первым.
Остановившись напротив входа, я похлопал в ладоши, привлекая внимание, и громко задал вопрос:
— Синьоры, никому не нужны шесть или более охранников-аркебузиров, служивших ранее в Черной банде?
Как я и предполагал, предыдущее место службы сразу заинтересовало всех присутствующих. Они уставились на меня, определяя, наверное, насколько мои слова соответствуют действительности. Внешне я похож на ландскнехта, но одет прилично, не конкурирую с попугаем.
— А почему ушли из Черной банды? — спросил пожилой мужчина с немодной, длинной бородой, сидевший на первой лавке справа от входа, что говорило о более высоком статусе, чем у остальных, собравшихся в галерее.
— У французов закончились деньги, а вы не хотите помогать этим неудачникам и правильно делаете. Вот и пришлось кондотьеру Джованни ди Медичи распустить свой отряд на время, — ответил я.
Слушатели закивали головами, соглашаясь, наверное, с моей оценкой французов, а потом принялись высказывать свое мнение о них, такое же невысокое. Только пожилой мужчина спросил, где нас найти, если вдруг потребуемся. Я знал, что охранников на галеры постоянно не хватает, что в первую очередь нанимают земляков, но и ландскнехтами не брезгуют. Уклончивый ответ говорил о том, что по каким-то причинам именно нас брать не хотят. Может быть, из-за того, что из Черной банды. Выяснять бесполезно, правду все равно не скажут.
Я был готов и к такому варианту, поэтому задал другой вопрос:
— Тогда скажите, к кому можно войти в пайщики?
В прошлое пребывание в Венеции я расспросил об этом виде повышения личного благосостояния. Как и раньше, можно было вложиться в товар какого-нибудь судовладельца и получить прибыль, если ничего не случится. Доходы, конечно, сильно просели, не сравнить с теми, что были лет триста назад, но процентов десять-двадцать за рейс набегали, что намного лучше, пусть и опаснее, чем хранить деньги в банке под три-пять процентов. Кстати, вывески банков в центре города чуть ли не на каждом доме.
— Пай сто золотых дукатов, тебе не по карману, — со скрытой издевкой произнес мой собеседник и погладил свою длинную бороду, словно это именно она подсказала ему такие умные слова.
Остальные заулыбались, оценивая юмор.
Я скорчил расстроенную физиономию и произнес:
— Жаль! — а потом продолжил с явной издевкой: — Собирался вложить сотен пять, но иметь дело с мелкими торговцами не хочу.
Своих у меня накопилось две с половиной сотни. Еще столько же или даже больше могли бы вложить мои соратники. Я им рассказал, как можно зарабатывать, не напрягаясь, сильно заинтересовались.
После моих слов все присутствующие в галерее резко приняли стойку охотничьей собаки, почуявшей дичь, и на меня со всех сторон посыпались предложения вложиться в товар, который повезет именно его галера.
— Подождите, не все сразу! — шутливо взмолился я. — Меня интересуют только те судовладельцы, которые наймут мой отряд для охраны. Я хочу контролировать, как будут распоряжаться моими деньгами.
Большая часть тут же отвалила. Остались двое из каравана, формировавшегося на Стамбул. Каждый согласился нанять шесть охранников, если будет вклад в пятьсот золотых дукатов. Платить будут по четыре дуката каждому и разрешат перевозить по двадцать фунтов товара. Мы договорились, что я смотаюсь на постоялый двор, проговорю со своими соратниками, выясню, сколько из них готовы наняться и вложить деньги, после чего встретимся еще раз и заключим договора, если условия устроят обе стороны.
Я нанял лодку, вернулся на постоялый двор. Там уже была движуха. Георг Бирхалс, не сидевший без дела, нашел купца, следовавшего в Линц, лет тридцать назад побывавший недолго столицей Священной Римской империи. Оплата по прибытию из расчета три дуката в месяц. Возможна еще одна ходка в Венецию и обратно.
Выслушав, какое предложение нашел я. согласились, что оно интереснее. Вшестером мы запросто набирали пять сотен дукатов. Поскольку можно было наняться еще шестерым, я кинул клич среди прибывших с нами ландскнехтов, людей небедных. В итоге я поплыл на той же лодке в город с предложением нанять на каждую галеру по девять ландскнехтов, которые вместе внесут по семьсот пятьдесят дукатов в товар каждой. Это было даже лучше, чем ожидали купцы, поэтому во второй половине дня были заключены договора найма и выданы расписки на получение паев. Выход каравана в рейс намечался через четыре дня. К тому времени будут докуплены товары и погружены на галеры.
18
Караван состоит из двух военных галер, которые возглавляют и замыкают, и двадцати одной торговой. У первых соотношение длины к ширине, как восемь к одному, у вторых один к шести. И те, и другие принадлежат Венецианской республике. Купцы арендуют их на сезон, оплатив вперед и внеся залог от двухсот до тысячи дукатов в зависимости от водоизмещения, возраста судна и личных связей.
Венецианская большая торговая галера — это вершина развития гребного флота и его финальная стадия. Она чаще идет под парусами, чем на веслах. Длина нашей была почти пятьдесят метров. Осадка в полном грузу два с половиной метра. Берет до пятисот миллиариев (около двухсот тридцати пяти тонн) груза. Две мачты с латинскими парусами, грот и низкая бизань. Фок-мачту убрали, разместив на ее месте площадку для пушек. Есть румпельный руль и вдобавок два рулевых весла по бортам для маневров в узостях. По тридцать банок для гребцов на борт. Стоят под углом к нему. На каждой сидят три гребца, по одному на весло. Ближнего к проходу называют пианеро, среднего — потиччо, у фальшборта — терцикьо. Если смотреть со стороны, то весла как бы разбиты на тройки. Всего должно быть сто восемьдесят гребцов, но у нас не хватает двадцать четыре человека. В Венеции никто не хочет заниматься тяжелым физическим трудом, даже за такую же зарплату, как у охранника. По большей части это жители греческих островов или из центральных регионов северной части Апеннинского полуострова, сбежавшие от войны. На полубаке на платформе с низкой крышей стоит бомбарда калибром дюймов пять, которую обслуживает расчет из четырех человек, на полуюте, прямо в беседке, оттянутой тентом — два трехдюймовых фальконета и на палубу во время боя выносят по паре вертлюжных полуторадюймовок. Артиллеристы получают по шесть дукатов. Мы продешевили, согласившись на четыре. Аркебузиров нанимают за пять. Впрочем, воевать сейчас не с кем. У венецианцев мир с турками, которые извели под корень пиратов в восточной части Средиземного моря. Все, кто хочет жить морским разбоем, что мусульмане, что христиане, перебрались в западную.
Арендатора нашей галеры зовут Анджело Симонелли. Ему немного за сорок. Пузат, криклив и суетлив. Много шума из-за ничего. Кормит сносно, вино выдает среднее. Слугу взять запретил, заявив, что и так мало места. Не соврал. Даже с неполным комплектом гребцов, развернуться негде. Мы, бывшие члены Черной банды, оставили своих слуг, походных жен и лошадей в латифундии на материке неподалеку от Венеции. Поработают до конца навигации на полях и виноградниках. Нам не придется тратить на них деньги, и что-то еще получат.
Караван идет под парусами с попутным северным ветром. Гребцы дрыхнут на своих банках и в проходах между ними. Я лежу в тени на артиллерийской платформе на полубаке. Со стороны кормы она открыта, задувает ветер, а со стороны бака длинная амбразура для стрельбы из бомбарды, которая сейчас закреплена канатами. Рядом лежат мои соратники. Расчет бомбарды на корме играет в кости. Служба у нас не бей лежачего. Раз в три-четыре дня заходим в порт, чтобы пополнить запасы воды и провианта, где и дежурим по ночам.
Предыдущую провели в порту Дураццо, он же Дуррес, двадцать один год назад отбитом турками у Венецианской республики. Несмотря на то, что мы пришли засветло, стража на воротах никого не впускала в город, даже без оружия. Наверное, по договорняку с торговцами-турками, обслуживавшими караван. Впрочем, дело могло быть и в том, как члены экипажей вели себя в городе. Вполне возможно, что вали Дурреса просто оградил жителей от пьяной матросни. Платить втридорога мне не хотелось, поэтому подошел к воротам и поприветствовал стражу на арабском языке.
Это были янычары. У многих славянская внешность. Шлемы кожаные на металлическом каркасе. Доспехи матерчатые. Копья длиной метра два с красной метелкой конских волос ниже тридцатисантиметрового листовидного наконечника и овальные щиты, разрисованные яркими полосами и зигзагами и украшенные птичьими перьями, стояли прислоненными к стене у ворот. На перекинутом через шею коричневом кожаном ремешке, пропущенном под широким черным матерчатым поясом, висел в деревянных ножнах килич — сильно изогнутый ятаган.
— Что тебе надо, гяур? — не ответив на мое приветствие, спросил на скверном итальянском один из них, выглядевший, как болгарин.
— Мой дед раньше жил здесь. Хочу посмотреть его дом. Дед много мне рассказывал о нем, о городе, — соврал я на тюркском языке, судя по удивлению стражников, довольно приличном.
— Откуда знаешь наш язык? — спросил обасурманившийся славянин.
— Кормилица была из вашего народа, — продолжил я гнать пургу.
Мне сразу заулыбались, точно узнали, что состою с ними в кровном родстве.
— Где был дом твоего деда? — спросили меня.
— Возле церкви, которая рядом с рынком, — ответил я.
— Церквей больше нет. Теперь в них мечети, — с важным видом заявил стражник, будто именно он и перестроил все.
— Неужели и рынка нет⁈ — иронично воскликнул я.
Они дружно засмеялись. Рынок может быть вне города, но город без рынка — никак.
— Иди по этой улице до переулка и поверни туда, — показал он налево, — а на следующем туда, — показал направо.
Я поблагодарил их неформальной фразой, как друзей, чем улучшил мнение о себе, и пошел в арочный тоннель в надвратной башне. В нем сильно воняло ослиной мочой, хотя, уверен, ссали там только стражники. Видимо, тоннель упрекал таким образом тех, кто это делал.
На рынке уже не было торговцев, но работали несколько лавок. В одной я купил три горячих бурека — родичей чебуреков, в другой — кунжутную халву. Расплатился папской мелкой серебряной монетой, которая называлась карлито в честь какого-то правителя Карла. Взяли ее без раздумий. Возле церкви, превращенной в мечеть, я увидел двухэтажный дом в венецианском стиле и спросил, кто в нем живет? Оказалось, что мулла. Назвал его стражникам у ворот новым хозяином дома моего деда. Они посочувствовали мне, решив, что я из обедневшей знати, вынужденной зарабатывать на жизнь примерно тем же, что и они.
То, что я запросто сходил в город, не осталось незамеченным членами экипажа галеры. Всем было любопытно, как мне это удалось? Сказал честно, что помогло знание языка. Видимо, эти сведения сегодня добрались до Анджело Симонелли. На полубак притопал его слуга — нескладный мужичонка, глуповатый и бесхребетный, ровесник своего синьора. При этом ходил он, четко припечатывая ступни к палубе, как советский мичман, встретив в коридоре командира корабля. Уже на второй день я с закрытыми глазами мог определить, что приближается именно он.
— Синьор желает поговорить с тобой, — произнес слуга виноватым тоном.
Он всегда передавал приказы таким тоном, будто извинялся, что вынужден побеспокоить.
— Что ему надо? — спросил я, не открывая глаза.
С одной стороны я член экипажа, который обязан беспрекословно подчиняться работодателю, а с другой — представитель пайщиков, внесших семьсот пятьдесят дукатов — примерно двадцать процентов капитала, и мне принадлежит треть этой суммы. За такие деньги в Венеции можно купить домик на окраине.
— Синьор желает узнать, действительно ли ты хорошо говоришь на сарацинском языке? — проинформировал слуга.
— Скажи ему, что даже лучше, чем он думает, — продолжил я стебаться над слугой.
— Тебе придется самому это сделать. Мне не поверит, — продолжил уговаривать он.
Я понял, что от меня не отстанут, отправился на корму.
Полуют представлял собой что-то типа ажурной беседки с решетчатыми верхними частями стенок и крышей, накрытой брезентом, который сейчас подвернут с боков, чтобы ветер обдувал сидевших в ней, а то были бы видны «медальоны» с красно-золотым образом святого Марка. С трех сторон вдоль бортов были приделаны лавки, поднимавшиеся, как в вагоне пассажирского поезда. В центре стоял стол, составленный из двух. Анджело Симонелли сидел за дальним узким концом в компании расположившегося по правую его руку сопракомито (капитана) Луиджи Бьянки (Белый), хотя был черноволос и смуглокож, главными достоинствами которого были немногословность и невозмутимость. В первую и вторую очередь он служил свободными ушами для арендатора галеры и только в третью командовал ею. Оба дули белое вино, наливая его из бронзового кувшина литров на пять, пузатого и низкого, так сказать, с повышенной остойчивостью, в широкие низкие бронзовые чаши с барельефами на внешних стенках в виде вставших на хвост дельфинов. Мне предложили место слева от работодателя. Слуга наполнил третью бронзовую чашу почти до краев и поставил передо мной. Поведение слуги отражает отношение его хозяина к тебе. Значит, меня здесь уважают или надеются, что пьяным буду сговорчивее.
— Это правда, что ты говоришь на языке сарацинов? — спросил Анджело Симонелли.
Для нынешних венецианцев все мусульмане — сарацины.
— У меня кормилица была оттуда и способности к языкам, так что говорю на нескольких восточных, — проинформировал я.
— Насколько хорошо? Сможешь провести переговоры с сарацинскими купцами? — продолжил он допрос.
— Запросто. Могу даже обсудить с ними их героический эпос «Деде Коркут», — похвастался я.
— Мне их сказки ни к чему, — отмахнулся Анджело Симонелли. — Мне надо договориться со стамбульскими купцами напрямую, а не через наших грабителей!
В Венецианской республике сейчас регламентировано почти все и особенно морская торговля, которая пока что главный источник пополнения казны. Поскольку после вмешательства португальцев в торговлю специями и благовониями доходы резко упали, а расходы не собираются, правительство пытается навязать купцам деловые отношения в иностранных портах только через своих чиновников, чтобы снимать сливки. Поскольку венецианцы искренне уверены, что весь мир должен знать итальянский язык, за редчайшим исключением изучать иностранные не спешат. Заграницей живут обособленными колониями и в лучшем случае осваивают набор бытовых фраз.
— Сколько заплатишь мне за это? — спросил я.
— Какая оплата⁈ Ты же пайщик! Тебе это выгодно! — возмущенно воскликнул он.
— Но не так, как всем остальным пайщикам. Придется вам поделиться, если хотите получить больше, — возразил я.
Анджело Симонелли засопел обиженно, а потом резко включил обаяние, заулыбался:
— Теперь я верю, что твоя мать была венецианкой! Получишь три процента от того, что поможешь нам сэкономить.
— Моя мама сказала бы, что тридцать процентов более интересная цифра, — мило улыбаясь в ответ, произнес я.
Купец опять театрально возмутился, замахал руками, но быстро понял, что я на такое не ведусь, перешел к торгу. Сошлись на двадцати процентах от сэкономленного. Уверен, что он завысит цену своих товаров и обманет меня, но даже десятая часть будет неплохим приварком к моим доходам. Я уже начал подумывать, что можно построить свое судно и заняться морской торговлей. Для этого нужны деньги и немалые. Цены сильно подросли с тех пор, как я последний раз был в этих краях.
19
С момента захвата Константинополя тюрками-османами прошло без малого семьдесят лет. По историческим меркам сущая ерунда. С Мраморного моря город кажется таким же, как при христианах, разве что кресты исчезли. Через Босфор все так же снуют плавсредства самой разной конструкции и размера. Бухта Золотой рог тоже не изменилась. Христова башня на вершине холма уже есть, но теперь называется Галатской в честь генуэзского района, посреди которого находилась, хотя представители этой республики давно не живут здесь. Теперь это мусульманский район
Часть торговых галер была вытащена носами на берег бухты для грузовых работ, а остальные, включая нашу, встали на якоря, дожидаясь своей очереди. Обе военные ждут нас в Мраморном море напротив западной стороны Стамбула. В город впускают без оружия всех, так что меня и небольшую группу желающих отвезли на берег к воротам. Мои попутчики рлшди сбывать привезенные десять фунтов товаров мелким торговцам, а я отправился на прогулку по местам боевой славы.
Внутри изменения заметны хорошо. Все церкви превратились в мечети или были разрушены. Улицы стали грязнее. Видимо, квартальных, строго следивших за чистотой и порядком, сократили за ненадобностью. Для кочевника всё, что за пределами юрты, в чистке не нуждается. Станет слишком грязно, перевезет ее на другое место. На улицах редко встретишь людей со светлыми волосами и кожей. Чаще всего это рабы. На меня, одетого богато и с кинжалом на поясе, смотрели удивленно. Когда заводил с кем-нибудь разговор на тюркском языке, принимали за иностранца на службе у султана, поэтому относились с предельным уважением.
Прогулявшись по городу и убедившись, что он сильно изменился, что прошлое не найдешь и уж тем более не вернешь, я вернулся в ту часть Стамбула,которая с запада примыкала к бухте Золотой рог. Во все времена в этом районе находились склады купцов, связанных с морской торговлей. Я переходил от одного к другому, наблюдал, как в них работают. У хорошего руководителя, даже если его предки были кочевниками, всё отлажено чётко, товары сложены аккуратно, никто не слоняется без дела. Обнаружив именно такой, я зашел во двор, посреди которого три раба-славянина грузили бочки на арбу, запряженную парой светло-коричневых волов. Скорее всего, в них соль, потому что были очень тяжелы. За работающими наблюдал, стоя в воротах склада, поджарый тюрок с залихватскими густыми черными усами. На нем цилиндрическая красная феска с кисточкой, белая длинная хлопковая рубаха, подпоясанная красным кушаком, и сверху короткая черная жилетка с растительными узорами, вышитыми желтыми нитками. Черными были и шаровары, сужающиеся на голенях. Босые ноги обуты в темно-коричневые кожаные шлепанцы. Увидев меня, идущего к складу, удивился, но тут же сделал безразличное лицо: кого я тут только не повидал⁈
Я поздоровался с ним, спросил на тюркском, кивнув на рабов:
— Соль грузят?
Во второй раз справившись с удивлением, он ответил как можно спокойнее:
— Да. Отправляю партию покупателю.
— Другими товарами не торгуешь? — поинтересовался я.
Вместо ответа тюрок спросил настороженно:
— Ты кто такой и почему спрашиваешь?
— Я с венецианской галеры, приплывшей вчера вечером в составе каравана. Ищу, кому можно продать часть товара по взаимовыгодной цене, обойдя наших чиновников, — сообщил я.
Венецианские чиновники — сущие дети в сравнение с тюркскими, поэтому купец, как догадываюсь, немало пострадавший от своих, понимающей улыбкой оценил услышанное и поинтересовался:
— Что за товары и по какой цене?
— Дорогие ткани, шерстяные и шелковые. Места занимают мало, а заработаешь на них много. Цена родится во время торга, но будет выше той, что заплатили бы нам венецианские чиновники, и ниже той, за которую они потом продали бы тебе. Такая выгодная сделка тебе не скоро подвернется, — ответил я.
— Надо сперва посмотреть, что за ткани, — заинтересованно произнес он.
— Поплыли на галеру, проверишь, — предложил я. — Нам нечего скрывать и нет смысла обманывать тебя. Уверен, что эта сделка будет не последней,
Лодка ждала меня на берегу напротив ворот. Место было на самом солнцепеке, поэтому оба матроса сидели в тени старой каменной крепостной стены, которая показалась мне такой же, какой была в те времена, когда служил у Атиллы. Заждались бедолаги. Я специально сперва прошвырнулся по городу и только потом занялся поиском торгового партнера. Пусть Анджело Симонелли думает, что это было нелегким делом. Так ему будет легче заплатить мне за оказанную услугу.
Я предполагал, что впереди торг, осмысленный, но все равно беспощадный. Ошибся. Стамбульский купец, которого звали Сахин (Сокол) Биниджи (Всадник), внимательно осмотрел предложенные ему товары. Они были высочайшего качества. Венеция после гибели Восточной Римской империи и бегства оттуда в нее искусных ткачей быстро стала лидером в производстве тканей высшего качества. В последнее время ее начали теснить Генуя и Милан, куда тоже перебрались мастера из Константинополя. Тюрки так и не смогли восстановить ткацкое производство выше среднего уровня, поэтому теперь покупают дорогие ткани, произведенные на Апеннинском полуострове. К моему удивлению, купцы быстро договорились о цене, как на ткани, так и на то, что купим здесь и повезем в обратную сторону. Это были специи, благовония и кармин — красный краситель, получаемый из кошенильных червецов. Стоят дорого, места занимают даже меньше, чем ткани.
Выгрузку произвели ночью при свете масляных ламп на лодки, подогнанные стамбульским купцом. Они потом уплыли из бухты, чтобы, как предполагаю, выгрузиться где-нибудь за городом. Никто не хочет делиться с чиновниками. Хоть мы и стояли самыми ближними к городским воротам, в стороне от остальных торговых галер каравана, наверняка на них слышали шум и догадывались, что происходит, но помалкивали. К тому же, мы оказались не единственными такими шустрыми. В следующие ночи не спалось экипажам и на других галерах.
Через два дня мы подошли к берегу, начали выгрузку, а затем погрузку. За обоими процессами наблюдали венецианские чиновники, постоянно менявшиеся для того, видимо, чтобы не вступили в преступный сговор с купцом. Все было тщательно проверено и пересчитано обеими сторонами. То, что у нас груз дешевый и трюм не полный, не удивило. Анджело Симонелли пока не числится богатым купцом.
После погрузки галера опять встала на якорь. Я сплавал в город и сообщил об этом стамбульскому купцу. Ночью к нам со стороны пролива подошли лодки и выгрузили заказанные товары. Сахин Биниджи поднялся на борт галеры. При нем были проверены привезенные товары, после чего произведен расчет теми же серебряными монетами, крупными пражскими грошами и тюркскими мелкими акче на вес, которыми он заплатил за ткани. Обе стороны остались довольны и с моей помощью договорились продолжить взаимовыгодное сотрудничество.
20
По прибытию в Венецию мы узнали много интересных новостей. Имперцы захватили Кремону, которая пожадничала заплатить нам. Тома де Фуа сбежал со своей армией во Францию, потеряв по пути возле Альп восемь тысяч (врут, конечно!) воинов, которые попали в плен. Очистив от неприятеля всю Ломбардию, Просперо Колонна осадил Геную, дож которой поддерживал французов. Гарнизон города был чуть ли не больше, чем армия имперцев. Это не помешало ей захватить Геную всего за десять дней во время третьего штурма и основательно разграбить. Таким способом Просперо Колонна погасил все свои долги ландскнехтам. По крайней мере, о задержке жалованья они больше не заикались. Мои соратники, услышав об этом, печально вздохнули. Если бы Черная банда осталась на стороне имперцев, какая-то часть генуэзских богатств досталась бы нам.
С другой стороны тем, кто устроился служить на нашу галеру, грех было жаловаться. Не сильно напрягаясь и ничем не рискуя, заработали по нынешним временам неплохие деньги, получив жалованье и доход с паев, который составил семнадцать с половиной процентов. Мне еще и премия подвалила за организацию сделки со стамбульским купцом. Анджело Симонелли насчитал прибыль от нее всего в сто пятьдесят дукатов, а я в двести пятьдесят. Сошлись на двух сотнях, из которых двадцать упали в мой карман. К ним добавились доход на вложенный пай и полученное от продажи разрешенных десяти фунтов груза. В Стамбуле я продал рулоны шелковой ткани алого цвета, а в Венецию привез порох. Оказывается, артиллерия и всё, что с ней связано, у тюрок сейчас лучше, чем у христиан. Покупал для себя, собираясь смешать с бездымным и повысить качество, но потом решил сам изготовить зимой более приличный. Все равно делать будет нечего. В итоге в следующий рейс я вложил уже триста двадцать дукатов и получил разрешение взять с собой Ганса Леммеля. За предыдущие эпохи я настолько обленился, что теперь без слуг, как без рук.
На второй рейс мы основательно нагрузились дорогими тканями. Привезли их в ночь перед выходом на стоявшую в отдалении галеру и быстро перегрузили при свете двух фонарей: один был в трюме, а второй свешен за борт, дальний от города. Что-то похожее происходило и на других судах.
— Так вот, как они все быстро разбогатели! — огорченно молвил Анджело Симонелли, наблюдая за соседями.
Наверное, сожалеет, что раньше не додумался найти в Стамбуле местного делового партнера.
Утром флотилия из почти трех десятков больших галер снялась в рейс. На набережной собрались родственники моряков и зеваки, которые провожали нас приятными пожеланиями и радостными криками. Встречают по-другому, со слезами, хотя, казалось бы, надо делать наоборот.
В Адриатическом море, где преобладают северные ветра, мы шли под парусами и сравнительно быстро. Придерживались восточного берега. Из-за войны с имперцами и папой Римским, оба опасны для венецианцев. Восточный более привычный, потому что вдоль него ходили веками. В то время почти все побережье принадлежало венецианцам, а теперь таких участков все меньше. Республика ослабла, и соседи начали рвать ее на части.
В Эгейском море встретились с огромным тюркским флотом. Точнее, он шел вдоль азиатского берега, а мы на всякий случай сразу прижались к европейскому. Скажи кто-нибудь султану Баязиду, что у его потомков будет такая мощная военно-морская сила, наверное, хохотал бы до упаду. Это султан Сулейман, нынешний правитель Османской империи, спешит на помощь другой своей армии, осаждавшей Родос, где пока что сидят госпитальеры, выбитые великим эмиром Тимуром ибн Тарагаем из Смирны. Я знаю, что у него все получится, что последние крестоносцы уберутся на Мальту. Там они расквитаются, сумев отбиться от султана Сулеймана, которого потомки назовут Великолепным. Он начнет правление с победы над госпитальерами и закончит поражением от них. В промежутке между этими событиями будут другие победы тюрок, пик их могущества, за которым последует медленное угасание.
В Эгейском море тоже преобладают северные ветра, поэтому большую часть времени шли на веслах, ночуя на берегу. Только в Мраморном море поймали южный ветер и под парусами добрались до Стамбула. Военные галеры тут же отвалили, встали на якоря напротив юго-западных стен города, а торговые проследовали в бухту Золотой рог. Там нас встретила лодка с важным чиновником в зеленом тюрбане совершившего хадж. Наверное, предполагается, что такой будет меньше воровать или делать это, стыдясь. Процедура была чисто символическая, потому что перемещения золотых монет будут произведены в другое время и в других местах.
Наша галера встала напротив ворот, ближних к складу Сахина Биниджи. Я обратил внимание, что и другие, не все, есть и лохи, поспешившие под выгрузку, расположились не абы где. Я тут же смотался на берег, проинформировал стамбульского купца о нашем прибытии. Впрочем, он и сам уже знал. Прибытие венецианского торгового каравана — это одно из важных событий в скучной, однообразной жизни горожан. Скоро у местных торговцев появятся новые товары, цены на которые немного просядут. Самое время делать покупки.
Ночью к галере подошли лодки, на которые были перегружены контрабандные товары. Сахин Биниджи лично проконтролировал процесс, проверив каждый рулон. В предыдущий раз делал выборочно. Скорее всего, его подвигла на это дотошность Анджело Симонелли при покупке специй и благовоний. Раз деловой партнер не верит в твою честность, значит, и ты обязан не доверять ему. Мы приписываем другим собственные недостатки.
Через день наша галера встала под выгрузку. Венецианский чиновник лично проверил всё привезенное. Количество товаров совпало с указанным в списке, заверенном в Венеции. В прошлый раз Анджело Симонелли пришлось отстегнуть за небольшую разницу, а в этот он честнейший человек, взятку не сдерешь. После погрузки строго по списку, вернулись на прежнее якорное место и ночью приняли еще немного товара от стамбульского купца. Получается, что я попал из Черной банды в контрабанду.
21
Второй рейс был заключительным в этом сезоне. Мы добрались до Венеции к середине октября. Я бы рискнул и сделал еще один, но венецианцы привыкли не сильно напрягаться. Экипажи были рассчитаны. Нам пришлось подождать немного, когда будут проданы все товары и произведены выплаты, легальные и не очень. Большая часть моих сослуживцев по Черной банде все-таки отправилась на зиму в немецкие княжества, нанявшись охранниками сухопутного купеческого каравана и пообещав вернуться к началу навигации. Меньшая обосновалась в Венеции или ее пригородах. У меня мелькнула мысль, не прикупить ли тут домишко и осесть, но быстро отогнал ее. Во-первых, в Венецианской республике начался упадок, хотя пока что бодрится. Во-вторых, тогда не из чего будет выкраивать паи, а на зарплату охранника не разбогатеешь. Вложил четыреста золотых дукатов из моего подросшего состояния на шесть месяцев под три процента годовых в банк Габриеля Бальди. Накапает всего шесть дукатов, зато деньги будут храниться в более надежном месте, чем съемное жилье.
Выбор банковских домов в Венеции очень большой. У многих филиалы по всей Западной Европе. Чем меньше прибыли приносила морская торговля, тем больше денег отправлялось в ссудный бизнес. Остановился именно на этом банковском доме я потому, что фамилия была знакомая еще с тех времен, когда служил у Гая Юлия Цезаря. Предок нынешнего Бальди, если это не просто однофамилец, был потомком выходцев из Карфагена, вовремя перебежавших на сторону победителей. Он снабжал деньгами и знаменитого римского полководца, и его соперников, поэтому благополучно прошел через бурный период в истории страны. Его сыновья были крупными ростовщиками во времена императора Гая Октавия, а их потомки умудрились выжить под германцами в Темные века. У меня даже появилось подозрение, что это Вечный жид, шляющийся, как и я, по эпохам, но занимающийся более мирным и доходным делом. Такому можно доверить деньги. Если что, найду его в следующую эпоху и грохну.
Зимовать я остался в Мальгере, хотя денег хватило бы на аренду приличного жилья в центре Венеции. В сельской местности жизнь спокойнее и есть, где поохотиться и порыбачить, как на речную, так и морскую рыбу. Соскучусь по городу, сплаваю туда на пассажирской лодке, которые работают на этом маршруте весь световой день. Вторым плюсом была молодая, двадцать четыре года, смазливая и бездетная вдова Люция Фарина, сдававшая в аренду большую комнату с отдельным входом и очагом с глиняным куполом с трубой, уходящей в стену под потолком (дрова покупать буду сам) в каменном одноэтажном доме. Там жил только Ганс Леммель, потому что хозяйка без ложной скромности предложила дополнительную ночную услугу за небольшую доплату, и я так и остался в главной части дома из кухни-столовой и гостиной-спальни. В постели Люция Фарина была избыточно темпераментна и кончала так бурно, что слышала вся улица. Исходя из того, кто больше получал удовольствия, это она должна была доплачивать мне, но я решил не мелочиться.
Однажды я заглянул в местную таверну, чтобы выпить вина и поболтать с людьми. Там ждали прибытия их гондолы два богатых купца. За каким-то чертом заглянувшие в нашу глухомань. Разговорился с ними и узнал, что в городе дает уроки Гвидо ди Лука, величайший мастер скримы (древнего фехтования), как он себя называл. Я спросил, где он обитает, и поехал посмотреть, что это за грозный перец. Давал уроки он в большом зале сразу полудюжине учеников. Ему помогали два подмастерья. Оказался твердым хорошистом, годным для обучения богатых недорослей. Когда величайший мастер скримы спросил, желаю ли я брать у него уроки по цене три за дукат, я сказал, что могу дать ему несколько уроков по дукату за каждый. Гвидо ди Лука снисходительно улыбнулся, а вот один из его подмастерьев, тоже Гвидо, но Рангони, обладатель длинного и немного вздернутого носа, что в этих краях в диковинку, пренебрежительно высказался в мой адрес.
Я предложил ему проверить, кто на что способен:
— Ставим на кон по сто дукатов и проводим три поединка.
Он согласился на свою голову. Наверное, надеялся еще и на лояльное судейство, потому что я сказал, что мне без разницы, кто будет выполнять эту роль, а достойный претендент был только один — Гвидо ди Лука. Каждый раунд заканчивался максимум через десять секунд бесспорной победой, не признать которую — опозориться. После этого величайший мастер скримы сделал вывод, что и среди германцев изредка встречаются хорошие мастера, но сразиться со мной не захотел. Впрочем, я и не настаивал. Проигранные деньги мне отдавали частями до начала навигации и только потому так быстро, что я приезжал за ними в зал для тренировок во время занятий и громко требовал их. После второго раза меня встречали в дверях, вручали деньги и сразу выпроваживали.
Как-то поехал я со слугой на охоту. Места возле Мальгеры заболоченные, поросшие высоким тростником. Иногда попадаются небольшие лужи, на которых кормятся дикие утки. Обычно я с помощью лука добываю пару крякв, чтобы хватило нам на троих на пару дней. В тот раз подстрелил трех, но привез двух, потому что один подранок заныкался в тростнике, мы так и не смогли найти. На обратном пути проезжали мимо ирригационного канала, которых здесь много. Небольшую стаю черных крупных ворон я заметил издали. Сперва решил, что обклевывают труп. Вели себя как-то странно, будто играли, отпрыгивая друг от друга. Завидев нас, взлетели, громко, раздраженно каркая. В том месте, где они развлекались, возился крупный щенок свинцовой масти. Голова с квадратной мордой казалась слишком большой для его худого тела. И то, и другое во многих местах было в ранках — поклевали вороны. Глаза уже открыты, значит, больше двух недель, но видит плохо. Голову повернул в нашу сторону, учуяв или услышав лошадей. Я подумал, что кто-то утопил весь помет, но один щенок выбрался на берег по обсыпавшейся, не крутой в этом месте стенке канала. Когда я взял за холку, он издал звук, который с огромной натяжкой можно назвать рычанием. Короткая шерсть была мокрой. Оказалось, что это сучка. Поэтому, видать, и решили избавиться, чтобы потом не топить каждый год щенков. У меня за пазухой затихла, не пошевелилась и не издала ни звука, пока добирались до дома.
У Люции Фарины девять коз, с помощью которых и сдачи жилья и тела в аренду выживает. Пасутся в деревенском стаде. Из молока делает твердый сыр, который в форме цилиндров диаметром сантиметров тридцать пять, высотой около пятнадцати и весом килограмм десять-двенадцать выдерживает месяца четыре в специальной комнате на деревянных полках. Я заглянул туда всего раз и зарекся делать это из-за ядреного аромата. Не скажу, что очень неприятного, но давящего. При этом сам сыр почти не воняет и очень вкусный. Я покупаю его у хозяйки, и мы вместе съедаем. Налив козьего молока в мелкую глиняную тарелочку, я аккуратно ткнул щенка в нее мордочкой пару раз. После второй попытки сучка облизалась и распробовала. Дальше лакала сама, жадно и долго, а потом с раздутым животом неуклюже перебралась ближе к очагу, где, свернувшись калачиком на земляном полу, застеленном тростником, сразу заснула. Дал собаке из-за темно-серого цвета погоняло Галка. Не скажу, что Люция Фарина обрадовалась появлению в доме собаки, у нее даже дворовой нет, а только толстый ленивый серо-белый кот, который любил спать на кровати у нас в ногах. Впрочем, Галка большую часть времени проводила у Ганса Леммеля, который в ней души не чаял.
На хорошем питании щенок начал быстро расти. Оказалось, что это кане-корсо, не самая маленькая собака. Встречал представителей этой породы на Апеннинском полуострове еще в древнеримские времена. Перед гладиаторскими боями для разогрева публики их выпускали против диких животных и использовали на войне, натравливая на вражеских воинов. Сейчас охраняют дома, пасут скот, охотятся на крупного и небыстрого зверя: кабана, медведя… Несмотря на то, что большую часть времени проводила с моим слугой, хозяином считала меня. Я вожак, а остальные — члены моей стаи, и она одна из них. Любила спать на моих коленях, пока не вымахала и перестала помещаться на них. Мне кажется, у нее в подкорке отложилось, что запах моего тела связан со спасением, защитой, едой и теплом. Большую часть симпатий и антипатий мы набираем в младенчестве, не анализируя.
22
Зима прошла скучно. Несмотря на то, что сейчас климат холоднее, чем был в мою предыдущую эпоху, в этих краях зима кислая, почти бесснежная. В Новгороде такой была вторая половина октября. Настроение портили частые холодные ветра, резкие, пронизывающие даже кожаную куртку.
Весной с первым купеческим караваном пришли новости из Швейцарии. Там набирал обороты протестантизм, хотя такого названия все еще нет: у попов отобрали все земли, отменены месса и почитание икон и святых. Где-то севернее, в немецких княжествах, последние рыцари сражались против своих сеньоров, пытаясь затолкать фарш в мясорубку. Не хотели понять, что их время прошло, что на первый план выходит дешевая, многочисленная и дисциплинированная пехота с огнестрельным оружием, которая будет служить круглый год, а не два месяца. Видимо, поэтому почти все, кто уехал на зиму, так и не вернулись в Венецию.
В начале навигации нас было всего восемь человек. В таком составе и нанялись к Анджело Симонелли, но на этот раз за пять дукатов в месяц, и стали его пайщиками. Я вложил все четыреста двадцать дукатов, которые у меня были на тот момент, и получил место командира охранников с окладом в десять дукатов. Для кого-то это была бы успешная карьера. Сейчас небогатая венецианская семья живет сносно на один дукат в месяц. Командиром охранников я за шесть с половиной месяцев навигации заработаю на пять лет приличной жизни в Венеции и лет на десять в Мальгере. Это не считая прочие доходы, которые превысят мое жалованье.
Теперь мое место на корме под палубой с беседкой, где оборудована еще одна над грузовым трюмом со спальными местами для, так сказать, офицеров. Кроме меня к ним относятся подшкипер и командир артиллеристов, мой заместитель. Я взял с собой слугу и собаку. Взрослая сука этой породы весит килограмм сорок-пятьдесят, и Галка уже набрала около половины этого веса, оставшись все еще щенком. Как я понял, Анджело Симонелли боится собак, поэтому не держал раньше на галере, хотя почти на всех остальных были, ведь лучшего охранника не придумаешь. К щенку, пусть и крупному, отнесся спокойно.
В первом рейсе на Стамбул удача дула в наши паруса. Ветер почти все время был попутным. Весной и в начале лета в Эгейском море часто дуют южные ветры, благодаря которым мы шли со средней скоростью узлов пять. Если бы не остановки на ночь каждые три-четыре дня, добрались бы до места назначения дней за десять, а так ушло в два раза больше.
Сахин Биниджи ждал нас. В прошлом году он договорился с Анджело Симонелли, какие товары хотел бы купить, и услышал, что должен подготовить на продажу. Всё было готово. В первую же ночь мы избавились от контрабандного груза, а утром нам приказали становиться под выгрузку, хотя была не наша очередь. Наверняка венецианские чиновники, служившие здесь, знали о тайных торговых операциях и желали прихватить нарушителей закона, поэтому подозрительные галеры, которые становятся на якоря слишком близко в западному берегу бухты Золотой рог, а не восточному, где их ждут, направляли под выгрузку без очереди. Не потому, что за державу обидно, а чтобы пополнить свои карманы. С нами у них получился облом. Зато на соседней галере что-то нашли. Судя по тому, с каким лицом и как часто сплевывал за борт купец, арендовавший ее, нерасторопность обошлась ему в кругленькую сумму. На обратный путь мы загрузились контрабандой в ночь перед отплытием и правильно сделали, потому что дважды к нам, стоявшим на якоре, приплывали чиновники и осматривали, не прибавилось ли у нас товара? Предположив, что кто-то настучал на нас, сказал об этом Анджело Симонелли.
— Я знаю, кто! Луиджи Заппа! — уверенно и злобно заявил купец.
Это был арендатор сразу трех галер, почти весь груз на которых был приобретен им на свои, и сам грешивший контрабандой. Не знаю, зачем он гадил коллегам. Анджело Симонелли не конкурент ему, слишком разные весовые категории. Может быть, благодарил чиновников за то, что закрывали глаза на его художества, или просто сволочь по жизни. Есть люди, которым становится хорошо, когда сделают кому-то гадость.
На обратном пути в Мраморном и Эгейском морях дули северные ветры, а Адриатическом нас четыре дня подгонял южный. Только последние два дня шли на веслах. По словам старых сопракомито, это был самый быстрый рейс за все их годы.
— Моя собака принесла нам удачу, — шутки ради сказал я.
Анджело Симонелли поверил и стал подкармливать Галку косточками со своего стола, довольно обильно накрываемого. Несколько раз он приглашал меня отужинать с ним. Мероприятие не из самых приятных, потому что купец был большим оригиналом в выборе вин. Не знаю, добавлял ли он сахар в них, или изначально были слишком сладкими и с карамельным привкусом, но мне в горло не лезли, просил развести водой напополам.
За время нашего отсутствия в Венеции произошли изменения. Вместо почившего дожа Антонио Гримани был избран Андреа Гритти. Первым делом новый правитель республики отправил посольство к императору Карлу с предложением заключить мир и сосредоточиться на борьбе с тюрками. При этом во второй рейс с нами отправился на военной галере его сын Луиджи к султану Сулейману на роль советчика, точнее, решалы трений, возникавших между их государствами. Как я подсказал, чтобы отмазать свою собаку, именно из-за этого пассажира второй рейс стал прямо противоположным первому. Пока мы шли по Адриатическому морю, дули редкие в этих местах встречные, южные ветра, причем довольно сильные. Приходилось идти на веслах и на ночь притыкаться к берегу на старых стоянках, большая часть которых в последнее время пустовала. Жители деревень, раньше жившие за счет снабжения морских караванов, разъехались, а оставшиеся не сразу поверили в свое счастье. На Эгейское море южных ветров не хватило, зато постоянно дули крепкие северные, из-за чего торговый караван даже на веслах плелся еле-еле. Мечты о том, что успеем сделать за навигацию четыре рейса и заработаем на треть больше, таяли каждый день.
На обратном пути в Эгейском море случилась другая напасть — безветрие. К полудню, конечно, ветер немного раздувался, но все остальное время приходилось идти на веслах. При этом жара стояла за тридцать градусов. Даже короткошерстая Галка, обычно носившаяся по галере весь день, лежала в тени с высунутым, бледно-розовым языком и с сочувствием смотрела на работавших гребцов.
Зато на обратном пути в Адриатике на этот раз было все, как обычно — дул мистраль, северо-западный ветер. Начинал часов в девять утра, к полудню набирал силу и к закату стихал. Мы шли на веслах, подстраиваясь под него, отдыхая в середине дня у берега, часто в диких местах. Вот тут-то и пригодилась Галка. Она устраивалась на носовой пушечной площадке под навесом и зорко стерегла сон и покой экипажа, отдыхавшего в сиесту. Службу несли только охранники, выбиравшиеся из тени на солнцепек, когда слышали ее басовитый лай.
Третий рейс был средний по всем параметрам. Вернулись в Венецию в конце октября, получили окончательный расчет. Я почти удвоил свой капитал. Собирался отдать его на полгода в рост Габриелю Бальди и поселиться у Люции Фарины. Тут Георг Бирхалс и принес известие, что кондотьер Джованни ди Медичи, заключив в конце августа договор с имперцами, собирает всех бывших членов Черной банды. Банкир таки получил мои деньги, но на год и под четыре процента, а вот Люции Фарине пришлось искать на зиму другого квартиранта.
23
Флоренция видна издалека, благодаря куполу собора, красновато-коричневому с серовато-белыми вертикальными выпирающими опорами и башенкой наверху, и нескольким каменным колокольням. Я бывал в этом городе только проездом, и в будущем, когда его вместе с Римом и Венецией называли музеем под открытым небом, и во времена, когда Гай Юлий Цезарь раздал здесь земли получившим гражданство легионерам, и образовалось поселение, точная копия каструма, пребывавшее в забвении много веков, а потом расцветшее в Средневековье, оправдав свое название, которое переводится с латыни, как Цветущая.
На предыдущей ночевке в городишке Борго Сан Лоренсо мы пересеклись с тремя ландскнехтами из Черной банды, которые скакали в Вену, чтобы навербовать там аркебузиров, и узнали от них, что Черная банда во главе с Джованни ди Медичи должна была выехать на два дня позже. Если будет двигаться в таком же темпе, то послезавтра прибудет во Флоренцию, если медленнее, что более вероятно, то на два-три дня позже. Мы решили добраться до столицы Тосканы и подождать там. Поселились на постоялом дворе в пригородной слободе, которую, судя по следам пожара, недавно сжигали то ли сами жители перед осадой, то ли враги во время нее.
На следующее утро я отправился на прогулку. Десяток стражников у ворот в высокой и толстой надвратной башне, обсуждали, отчаянно жестикулируя, какое из двух вин лучше. Поскольку оба названия ни о чем не говорили мне, решил не вмешиваться. И они в мою сторону даже не глянули. Я еще подумал, не стащить ли у них пару копий или щитов, стоявших прислоненными к крепостной стене, сложенной из больших блоков известняка? Оставил бы их в тоннеле и посмотрел, кинутся ли искать раньше, чем придет время закрывать ворота на ночь?
Сейчас Флоренция как бы республика, потому что официально правит городской совет, но на главные руководящие посты назначает своих ставленников генерал-капитан Джулио ди Медичи, кузен почившего Папы Римского Льва (Джованни ди Медичи) и сторонник императора Карла. Видимо, это он помог своему дальнему родственнику капитану Джованни ди Медичи заключить новый договор с Просперо Колонна. Кстати, кондотьер вырос в этом городе и был изгнан за два убийства и изнасилование одного из своих врагов.
Улицы Флоренции вымощены и подметены. Цветы посажены на любом клочке земли, где не мешают движению. Изредка попадутся свежие конские «каштаны». Уверен, что вечером их не будет. Ширина улиц разная. На некоторых на бедных окраинах с трудом протиснется подвода, запряженная одной лошадью, на других свободно разъедутся три арбы, запряженные парой волов. Дома каменные, от одноэтажек до многоуровневых клановых башен, в которых собирались все родственники во время внутригородских разборок между гвельфами и гибеллинами. Первые, в большинстве своем простолюдины, считали, что Папа Римский круче императора Западно-римской империи, а вторые, знать — наоборот. Наверное, чтобы клановые башни не простаивали зря, гвельфы во Флоренции после победы над врагами разделились на белых (богатых горожан) и черных (знать). В общем, поводы находились постоянно.
Во всем остальном город большой и красивый. Есть, что посмотреть. Уже сейчас можно назвать музеем под открытым небом, благодаря великолепным дворцам и статуям в центре. Да и рядом с ним много чего интересного. Флоренция считается интеллектуальной столицей Апеннинского полуострова и, как следствие, всей Западной Европы. Здесь отметились все звезды итальянского Возрождения, включая Леонардо да Винчи, Микеланджело, Боттичелли, Данте, Боккаччо, Макиавелли…
Я подумал, что неплохо было бы поселиться здесь и примкнуть к этому перечню, даже если неблагодарные потомки не запомнят меня, а так оно и будет. Поспрашивал цены на жилье, оказавшиеся ниже, чем в Венеции, не говоря уже о Риме, до которого всего-то сто семьдесят миль. Посмотрел, чем здесь занимается население. Само собой, сельским хозяйством с преобладанием виноградарства и обработкой каррарского мрамора, который добывают в северо-западной части Тосканы, а еще изготовлением тканей, в том числе парчи, и красок для них и живописи. Неподалеку от города есть месторождения киновари и оксида железа, перерабатываемого в охру. Если найду каолин в этих краях, то завалю всю Западную Европу ультрамарином.
Черная банда прибыла на третий день нашего ожидания. Встречали ее колокольным звоном, то ли от радости, то ли это был такой вариант набата. Мол, приближается опасность, но не такая, чтоб уж очень. Мы налегке выехали на дорогу, идущую из Рима, остановились в полумиле от городских ворот, которые срочно закрыли, тонко намекая, наверное, что не впустят такой большой отряд в город. Кондотьер Джованни ди Медичи обрадовался, увидев нас, мы — увидев его.
— Вы были во второй роте? — задал он уточняющий вопрос.
— Да, — ответил я за всех.
— Теперь будете в третьей. Ты временно станешь ее лейтенантом, — решил он.
— Благодарю, синьор! — искренне произнес я, потому что нет ничего более постоянного, чем временное, и десятая часть от добычи роты, даже неполной — это в разы больше, чем доля простого ландскнехта.
Вот я и опять лейтенант. Не помню уже, в который раз.
24
И я опять в Кремоне. То ли она дана мне в наказание, то ли я ей. Король Франциск оправился после нападения англичан, которые дошли от Кале почти до Парижа, поднакопил денег, собрал армию из своих подданных численностью восемнадцать тысяч человек, как он утверждает, и добавил к ней еще столько же швейцарцев и отправил отвоевывать Ломбардию. Командует сводными силами адмирал Гийом де Бонниве. Главный его полководческий талант — воспитывался вместе с королем. Не удивлюсь, если этот адмирал ни разу не был на военном корабле. У Просперо Колонна сил в четыре раза меньше, зато есть Черная банда. Мы хорошенько потрепали французов, замедляя их движение к Милану, взяли богатые трофеи. За это время основные силы приготовились к осаде. Три роты Черной банды были отряжены для защиты трех городов: Павии, Лоди и Кремоны. Первый, как самый важный, защищал сам капитан Джованни ди Медичи, третий, как самый дальний от Милана, моя неполная рота, насчитывавшая двести шестьдесят шесть аркебузиров. В помощь мне дали две сотни ландскнехтов.
Кремонцы еще помнили, кто застрелил их капитана городской стражи, поэтому общались со мной предельно вежливо. Догадываюсь, что им не нужны ни французы, ни имперцы. С удовольствием бы отсиделись в зрительном зале, даже постояли на галерке, наблюдая, как мы уничтожаем друг друга. Не вышло. Теперь у них выбора нет. Город окружен французами, которые ждут прибытия пушек из-под Милана. Мы не сдались по первому требованию, значит, в случае захвата города всё сопротивлявшееся будет убито, всё шевелящееся — изнасиловано, всё ценное — отнято, всё остальное — подожжено. Горожане это прекрасно понимают, поэтому, вооруженные кто чем, дежурят на крепостных стенах и в башнях. Чтобы им не пришло в голову договориться с французами, предупредил, что виновник будет казнен не один, а в компании со всеми своими родственниками, какие только есть в городе. Соврал, конечно, однако мне поверили. О Черной банде ходят жуткие россказни. Мы ведь все время побеждаем превосходящие силы, а на такое способны только изверги, спутавшиеся с нечистой силой.
Командует осадой Пьер де Баярд, придумавший себе девиз «Рыцарь без страха и упрека». Были рыцари бесстрашнее и порядочнее, но в историю войдет именно он, станет культовым персонажем во Франции и не только. Бельгийцы наладят в начале двадцатого века производство небольшого пистолета «баярд» калибром шесть и тридцать пять сотых с магазином на пять патронов. Он был любимым оружием истеричных барышень и ревнивых мужей.
Я мог бы застрелить Пьера де Баярда в первый день осады, но сделал неправильный выбор. Группа жандармов подъехала к западным воротам на дистанцию метров двести, предполагая, что там их не достанут из арбалета. То, что с такой дистанции могут попасть из аркебузы, они до этого случая сочли бы глупой шуткой и, в общем-то, были бы правы. Я ведь стрелял из винтовки. Впереди были двое на мощных караковых дестриэ. Оба в вороненых латных доспехах, но без шлемов, только в маленьких шерстяных черных подшлемниках. Один крепкий, с залихватскими черными усами на красной роже и длинными, вьющимися волосами. Второй длинный, худой и с выбритым бледным лицом. Каштановые прямые волосы со стрижкой каре, какую любили правильные девочки в годы моей молодости. Я решил, что именно первый является рыцарем без страха, упрека, совести, морали, денег и далее без остановок. Пуля попала ему в лоб, закрытый черными вьющимися волосами. Рыцарь дернулся и начал заваливаться вперед. Второй схватил повод его коня и потянул за собой, поскакав подальше от беды. Пока я перезаряжал винтовку, обоих закрыли жандармы, следовавшие за ними, один из которых получил пулю в спину и остался лежать на дороге до темноты. Никто не осмелился подойти и помочь или забрать труп, хотя я вскоре ушел из надвратной башни.
На второе утро осады я занял позицию в башне ворот Маргариты на третьем уровне возле узкой бойницы, расширяющейся наружу. Ганс Леммель принес мне из караульного помещения трехногий табурет с заеложенным, деревянным сиденьем и встал позади, чтобы понаблюдать, как буду стрелять. Я научил его заряжать аркебузу турецким порохом и дал пальнуть несколько раз из трофейной. Между нами лежит Галка. Она обошла помещение по кругу, обнюхала всё, будто здесь должно быть написано послание от кобеля, после чего легла между мной и слугой, как бы давая понять, что любит нас обоих.
Через амбразуру я вижу метрах в трехстах пятидесяти ближний край французско-швейцарского лагеря на лугу, на котором весной пасется скот, а летом проводятся ярмарки. Шатры, палатки и шалаши стоят, как попало. Отхожих мест нет. Самые воспитанные ходят в виноградник с пожелтевшими листьями, с которого собрали последние гроздья буквально за день до прибытия врагов. Жандармов-французов всего сотни три и раз в десять больше пехотинцев-швейцарцев. Первые живут в шатрах и палатках и имеют слуг, вторые — в шалашах и обслуживают себя сами. Я жду достойную жертву. Долго жду. Снайперское дело — довольно нудное занятие.
От скуки осматриваю помещение, в котором нахожусь. Стены сложены из плохо обтесанных камней. Под и потолок из толстых досок, постеленных на бревнах средней толщины. В верхних углах слева и справа от бойницы большие паутины. Паук сплетает ее часа за два. Если сделает неправильно, съедает, переваривает и выделяет новую нить из желез в задней части туловища. Рациональное использование отходов жизнедеятельности.
Ганс Леммель тихо покашливает. Предупреждал его, что, если издаст хоть звук, выгоню. Значит, что-то важное.
Я смотрю в бойницу. К костру возле шатра вышел простоволосый мужчина лет под тридцать, одетый в темно-красную короткую курточку с длинными рукавами с разрезами в районе локтя и шнуровкой на груди поверх ало-желтой рубахи и узкие, обтягивающие штаны-чулки желто-алые. Такую двухцветность одежды француза величают ми-парти, а штаны получили от итальянцев название кальцони. То есть раньше кальсоны были верхней одеждой. Жандарм остановился у костра и принялся что-то втирать слуге, который молча кивал и помешивал маленьким деревянным веслом варево в ведерном бронзовом котле. Оба стояли боком ко мне. Я решил помочь слуге. Пуля попала жандарму в район виска. Он дернулся так, словно хотел подпрыгнуть, но передумал, и, как бы медленно приседая и наклоняясь вперед, рухнул головой в костер, ударившись ею вскользь о черный, закопченный бок котла. Слуга отпрыгнул, оставив деревянное весло в вареве, а потом рванул между палатками и шалашами, только его и видели. Наверное, считает себя самой достойной целью. Стоявшие неподалеку от костра тоже быстро спрятались. Только один швейцарец подошел к трупу, у которого загорелись темно-русые волосы, вытащил за ноги из костра, а потом, как ни в чем не бывало, залез в свой шалаш. Наверное, ему не нравится, когда воняет горелыми волосами и мясом. Я согласен с ним, поэтому и не убил, хотя винтовка была уже заряжена.
— Отнеси табуретку в караульное помещение. Идем в другую башню, — приказал я Гансу Леммелю.
Пойдем поищем непуганых лохов. И развлечение интересное, и пользу принесу. Мало того, что сокращаю количество врагов, так еще у остальных боевой дух резко сдувается, когда все время думают, что в любой момент пуля в голову может прилететь.
Патронов у меня много. Наделал зимой в Мальгере из доработанного турецкого черного пороха и изготовленного самостоятельно бездымного двухосновного. Первый нужен был, чтобы скрывать второй, серо-зеленый. К тому же, производить бездымный намного сложнее. В патрон засыпал три части его и сверху, стараясь не сильно смешивать, две части черного и немного на запал. В стволе они располагались наоборот. Черный легче поджигается и быстрее горит, а бездымный мощнее. При выстреле вместе с черным дымом вылетали искры из недогоревшего в стволе пороха. При всех недостатках этот гибрид давал лучший результат, чем нынешний дымный порох. Любой латный доспех на дистанции четыреста метров свинцовая пуля с железным сердечником прошивала запросто. На большую не стрелял, точность сильно падает.
Уже первые мои два метких выстрела сильно впечатлили горожан, придали им уверенности в победе. Если я за пару минут уничтожил на такой дистанции двух рыцарей, то сколько нащелкаю, когда они попрут на штурм⁈ Вопрос остался открытым, потому что атаковать французы не отваживались. Все следующие дни горожане подсчитывали мои выстрелы, которые были слышны по всему городу, и, как мне рассказали подчиненные, вели счет убитым мною врагам. Я немного не добрал по полусотни, потому что пушки так и не привезли, и на одиннадцатый день французско-швейцарский отряд умотал в сторону Милана. Как позже выяснилось, с осадой столицы герцогства всё пошло не так, и сухопутный адмирал Гийом де Бонниве решил отчалить на зимние квартиры на север Ломбардии, поближе к швейцарским кантонам, откуда ждал подхода новой партии наемников.
Успешная защита Кремоны не принесла нам трофеев, но из нее многие сделали выводы. Первыми — жители города. Меня перехватил на улице подеста — пожилой округлый коротконогий мужичок, предпочитавший одежду пятидесяти оттенков серого, из-за чего напоминал перекати-поле — и предложил место капитана городской стражи с окладом десять дукатов в месяц, равным моему, как лейтенанта, о чем, уверен, узнал у моих подчиненных. Их нынешний получал всего восемь. Для небольшого провинциального города это хорошие деньги — уровень доходов крепкого среднего класса. До этого подеста старался не общаться со мной, обходил по дуге большого круга, как и мою Галку, вымахавшую на хороших харчах в здоровенную псину весом килограмм сорок пять. У них взаимная антипатия. Я сказал, что сейчас связан контрактом, но по окончанию его могу рассмотреть их предложение.
— Я понимаю и не требую ответа прямо сейчас. Как будешь свободен, приезжай. Будем рады тебе, — заверил подеста. — Ты один стоишь всех наших бездельников!
Так у нас и задачи разные. Я воин, а они сборщики пошлин и взяток.
Вторым был кондотьер Джованни ди Медичи. Вторая рота, защищавшая Лоди, не справилась со своей задачей. Французы захватили город, благодаря пособничеству горожан, которые ночью вырезали караул ворот и открыли их. Французы перебили почти всю роту. Сбежать сумели всего с полсотни ландскнехтов, охранявших город с противоположной стороны. Взятых в плен отдали на расправу швейцарцам, которые оказались изощренными садистами. Их и раньше недолюбливали. После этого случая в Черной банде закрепился лозунг, подкинутый мной, что хороший швейцарец — мертвый швейцарец. Капитан назначил меня, как справившегося со своей задачей, постоянным лейтенантом второй роты, которую дополнили всеми ландскнехтами из третьей, временно упраздненной.
Были и другие, сделавшие правильные выводы, о чем я узнаю позже. Сперва до меня доберется мнение Пьера де Баярда, который обозвал аркебузиров подлыми трусами, воюющими не по правилам. Он, видимо, забыл, что правила войны пишут победители. Отжившая эпоха рыцарства с презрением и тщательно скрываемым страхом относилась к наступавшей эпохе огнестрельного оружия. Зато его командиры, как и старшие имперские, узнали, кто именно командовал защитой Кремоны, и запомнили мое имя.
25
Черная банда в составе двух рот организовала засаду на дороге, ведущей из Бергамо в Каври. Первый, довольно большой город, принадлежит Венецианской республике, которая заключила мирный договор со Священной Римской империей, что не мешает ей снабжать продуктами французскую армию. Бизнес, ничего личного. Второй, зачуханный городишко в двадцати пяти милях северо-восточнее Милана, в предгорьях Альп, находится под властью французов. Там зимует пятитысячный отряд французов и примкнувших к ним швейцарских наемников, большая часть которых ушла на зиму в родные кантоны, расположенные неподалеку. Чуть ближе находится озеро Комо, с берега которого я водил римские отряды в Альпы. Вполне возможно, что сейчас воюю против предков тех, кто жил там полторы тысячи лет назад. В холодных горах реликтовые этносы, как консервы в холодильнике, сохраняются долго.
Стоит типичная для Нечерноземья, а не для севера Апеннинского полуострова, погода с морозцем градусов десять и ярким солнцем. Лучи отражаются от толстого слоя чистейшего снега, из-за чего многие ландскнехты болезненно щурят глаза. Обе роты расположились на южном склоне холма, вдоль которого проходит дорога. С северного неудобно стрелять, солнце слепит. Вдобавок в нашу сторону смотреть будут редко, а это нам плюс, потому что с одной стороны зимой спрятаться легко, закопавшись в снег, а с другой трудно, потому что холодно лежать без движения, хочется поднять голову, посмотреть, что там на дороге. К тому же, у некоторых фитили коптят так, что я вижу дымки. Впрочем, с дороги они не должны быть заметны.
Я, как обычно, на самом верху холма, метрах в семидесяти от дороги. Прячусь за фисташку с толстым и кривым стволом. Эк ее раскорячило! Другое дерево уже бы рухнуло, а это вцепилось корнями в склон, не сковырнешь. Положив ствол винтовки на толстую ветку, приклад на известняковый выступ, с которого смел снег, я засунул руки в карманы короткого нагольного однобортного тулупа из белой сыромятной овчины, сшитого по моему заказу, не модного здесь. Пуговицы круглые крупные и продеваются не в пришитые петли, а в обметанные прорези, что тоже в диковинку аборигенам. Зато мне, в отличие от них, не страшны ни ветер, ни мороз и не надо искусно прятаться, потому что светлый тулуп не сильно выделяется на фоне снега, особенно, если смотришь в сторону солнца.
По дороге проскакал дозор из десятка всадников. Они в пути уже часа три, поэтому замерзли, устали, глаз замылился. Да и чего вертеть головой по сторонам, если врагов, по их мнению, в этих краях не должно быть⁈ Наверное, не первый раз едут по этой дороге. Раньше ничего не случалось. За ними, отставая метров на сто, скачут неплотным строем двести жандармов. Передние в хауберках, надетых поверх стеганых гамбезонов. Примерно за первой третью едут рядом двое в латных доспехах и шлемах-армэ с поднятыми забралами. Кто из них старший командир — попробуй угадай. Следом шагает столько же швейцарских копейщиков и алебардистов, основное оружие которых сложено на длинной арбе, запряженной парой комолых волов цвета моего тулупа. Они привыкли, что при встрече с врагом будет время вооружиться и построиться в баталию. За ними катят нагруженные арбы, запряженные волами. Большие грузовые или пассажирские сани мне здесь пока не попадались, хотя детские видел.
У дальнего от меня жандарма в латных доспехах конь крупнее и дороже. Я решаю начать с него, но в это время вперед вырывается ближний и оказывается на линии огня. Он сам выбрал свою судьбу. Пуля залетает под обрез поднятого забрала, затенявшего лоб и верхнюю часть лица. Куда попал, не вижу, потому что быстро перезаряжаю винтовку.
Как-то сложилось само собой, что в последнее время бой начинается после моего выстрела, а не сигнала, подаваемого охотничьим рогом, как раньше. Тут же дружно грохочут аркебузы. Залп с короткой дистанции по крупным целям дает впечатляющий результат. Большая часть жандармов и пехотинцев из передового отряда валяются на снегу. Кто-то отмучился сразу, кто-то катается по холодному белому снегу, оставляя на нем желтоватые пятна размывшейся крови.
Второй всадник в латных доспехах развернул коня и собрался удрать. Моя пуля догнала его, попав в район сердца. Мне показалось, что увидел маленькое отверстие, проделанное ею. В бою зрение, слух, осязание становятся потрясающе хорошими или наоборот. Фантазия тоже работает отменно и умеет убеждать, что было именно так, а не иначе, даже вопреки фактам. Еще несколько выстрелов из аркебуз залпами и вразнобой — и авангарда нет. Кто уцелел, бегут вдоль обоза к арьергарду. Там примерно столько же воинов, как донесла наша разведка.
Аркебузиры тоже бегут в ту сторону по склону холма. После четырех выстрелов подряд ствол сильно нагревается, из-за чего порох может самовозгореться. Пока пробегутся, как раз остынет. Я иду по вершине холма. Протоптал дорожку заранее, но оказалось, что ошибся с размером обоза. Дальше пришлось прорываться по целине. Когда добрался, там уже шел бой. Швейцарцы вооружились и построились, выставив пики. Лезть вверх по склону через маквис не решались, несмотря на приказы жандарма в латном доспехе и шлеме типа большой салад с опущенным забралом, который сидел на кауром дестриэ. Я влепил ему пулю в район живота. Лакированная выгнутая поверхность панциря отсвечивала на солнце, а жандарм продолжал орать, поэтому я решил, что пуля срикошетила. Пока перезаряжал винтовку, жертва вдруг заткнулась и рухнула с громким звоном с коня. Загрохотали аркебузы метров с двадцати-тридцати, а некоторые удальцы подходили и ближе, выкашивая швейцарцев пачками. Те по приказу своего командира начали медленно пятиться по дороге. Аркебузиры, перезарядившись, бегом догоняли их по склону и расстреливали, особо не целясь. Я не сразу нашел того, кто отдавал приказы. Предполагал увидеть воина в доспехах, а он был в беличьем плаще с черным верхом и шерстяной шапке-колпаке с наушниками, напоминая красногвардейца в буденовке. Всадил ему пулю по «классическому» варианту — над переносицей. Это было последней каплей. Швейцарцы побросали пики и алебарды и рванули толпой в сторону Бергамо. Передал с ними привет Труффальдино, слуге двух господ.
Собрав трофеи, мы провели захваченный обоз и двух пленных жандармов на милю вперед, где свернули к деревне и оставили рядом с ней под охраной небольшого отряда аркебузиров и слуг. Там невозможно подойти к ним незаметно, а атаковать придется узким строем, который аркебузиры запросто перещелкают. Пленных швейцарцев не было. Во-первых, за них много не заплатят. Во-вторых, по мнению ландскнехтов, лучше застреленного швейцарца может быть только зарезанный. В третьих, как вам во-вторых⁈
Ганс Леммель и Галка остались охранять обоз, хотя оба порывались понаблюдать, что будет дальше. Отряд поскакал в сторону Карви вслед за удравшим передовым дозором, который специально пропустили. Судя по следам на снегу, неслись они цепочкой, редко где двое рядом.
Место для второй засады мы выбрали милях в двух от городка, в котором зимовал франко-швейцарский отряд, чтобы не ждать его долго. Дорога тут шла между холмами с юга на север, поэтому расположились на обоих склонах. Мы опередили врагов всего на полчаса или немного больше. Я не успел замерзнуть.
Опять впереди проскакали десять жандармов. Если это те же самые, то, наверное, редкие дураки, потому что за несколько часов умудрились дважды разминуться со смертью. Следом ехали сотен пять жандармов-французов, а за ними быстро шагали пехотинцы-швейцарцы с алебардами и короткими, трехметровыми пиками на плече. Спешат на помощь соратникам. Дело хорошее, а такие не остаются без наказания. Командовал ими пожилой рыцарь в древнем шлеме-бацинете с «собачьей» мордой. Наверное, получил его, тяжелый и с плохим обзором, в юности от деда, дожившего до седин, благодаря именно этому предмету экипировки, и до сих пор носит, как талисман. Я решил не проверять шлем на прочность и магические свойства. Вдобавок после предыдущего боя в голове застряла мысль, что пуля может отрикошетить. Выстрелил в грудину, где хауберк не был усилен овальными стальными пластинами. Кстати, тоже довольно древний доспех, доставшийся, скорее всего, от деда. Гнедой дестриэ тоже не молод и дорог. Наверное, рыцарь из обедневшей знати, долго и упорно выслуживавшийся в старшие командиры, чтобы, добившись цели, погибнуть вдали от родины. Хотя не удивлюсь, если узнаю, что командует зимовавшими в Карви войсками другой, а этот всего лишь выполняет его приказ. Богатая знать, французская и не только, уже не стесняется отсиживаться в тылу. Жертва продолжила скакать, медленно наклоняясь в шее коня, будто собралась прилечь на нее, отдохнуть. Когда я перезарядил винтовку, конь продолжал медленно скакать, а наездник лежал на дороге, широко раскинув руки, будто собирался обнять смерть и похлопать ее по костлявой спине. Шлем-бацинет лежал рядом с головой, и казалось, что у убитого их две.
Я завалил еще трех конных жандармов. На швейцарцев патроны не тратил. Да и продержались они недолго, удрали, побросав пики и алебарды. Собрав оружие и доспехи, мы погрузили их и шесть раненых плененных жандармов на трофейных лошадей, повезли к обозу, чтобы вместе с ним отправиться в городок Калуско, переночевать там и поутру продолжить путь к Милану, где находились основные силы имперцев и их новый главнокомандующий Шарль де Ланнуа, фламандец. Просперо Колонна преставился в конце декабря. Так продадим добычу и поделим деньги. За один этот выход я получу больше, чем имел за навигацию в Венеции. До определенного уровня стартового капитала человек с оружием имеет больше, чем человек с весами.
26
У нашего капитана Джованни ди Медичи не сложились отношения с новым главнокомандующим, который страдает дотошным педантизмом. Посылал на переговоры с ним первого лейтенанта Орацио ди Бальони или, если вопрос был очень сложен, второго, то есть меня. Благодаря знанию фламандского языка и строевым навыкам, приобретенным в мореходке и во время службы в разных профессиональных армиях, я производил на Шарля де Ланнуа хорошее впечатление. Особенно ему нравилось, как я четко разворачиваюсь через левое плечо и, чеканя шаг, выхожу из помещения. Он из тех, для кого правильность движений важнее результата. Впрочем, командиром был смелым и результативным, поэтому в тридцать семь лет Шарль де Ланнуа занимал довольно высокую должность в армии, являясь одновременно вице-королем Неаполитанского королевства. У него большая лысина спереди, зрительно увеличившая высокий лоб, узкое лицо с умными глазами, темно-русыми прямыми усами и только начавшей входить в моду бородкой-плевком от нижней губы до подбородка.
— Передашь своему капитану, что на этот раз ему придется сразиться с французами не из засады, в которых вы, безусловно, мастера, а в пешем строю на ровной местности. Надо задержать их до подхода наших главных сил, не дать им переправиться через реку Сезия, — потребовал Шарль де Ланнуа, приняв меня в большом темно-красном шатре, в котором дорогой мебели, в том числе из красного дерева, было больше, чем в домах многих миланских богачей.
— Аркебузиры не могут вести частый, плотный огонь, нужно время на перезарядку. Нас быстро уничтожит французская кавалерия, — напомнил я.
— Ей потребуется на это время, за которое подойдут наши главные силы, — произнес главнокомандующий тоном, который ясно давал понять, что жизни наемников его мало интересуют.
— Это не последнее сражение с французами, и отряд опытнейших аркебузиров может пригодиться еще не раз. Если придать нам пару рот пикинеров для защиты, потерь будет намного меньше, — подсказываю я, прекрасно зная состав, построение и тактику испанских терций, которых еще нет.
— Пока пикинеры дойдут туда, будет уже поздно, — возразил он.
— Мы довезем их на своих лошадях. Будем ехать по двое, — сказал я.
Шарль де Ланнуа хмыкнул, задумался ненадолго, представляя, наверное, как мы будет скакать парами, и произнес:
— Интересная идея. Давай попробуем. Сейчас пришлю их в ваш лагерь.
Я четко развернулся через левое плечо и строевым шагом вышел из шатра. Пусть считает, что не зря согласился со мной.
У меня теперь два молодых крупных дорогих дестриэ. На одном езжу я, на втором мой слуга. Бывший мой верховой конь теперь выполняет роль вьючного, который был продан одному из моих разбогатевших подчиненных. На этот раз переметные сумы и мешок с другим барахлом были перемещены на запасного дестриэ, а на освободившемся коне ехали два пикинера: один в седле, второй на крупе боком, держась рукой за ремень первого. Их оружие и доспехи воинов из первых двух линий везли те аркебузиры, которым не выпала честь транспортировать пехотинцев. В Черной банде теперь почти три полные роты, а пикинеров всего две неполные. Проехать надо было миль десять — около двух часов трусцой. На середине пути сделали привал на четверть часа, чтобы отдохнули лошади. Физическое состояние наездников никого не интересовало.
Сезия — левый приток реки По. Она короткая, но многоводная и бурная весной, потому что берет начало в Альпийских горах и по пути собирает много притоков. Сейчас конец апреля, самое таяние снега на вершинах, и река, выйдя из берегов, разлилась широко. Из-за этого французы торчат возле нее уже третий день, пытаясь переправиться по двум длинным наплавным мостам, которые постоянно разваливаются на части, в лучшем случае на две. Первыми отправили на противоположный берег фальконеты, которые, заняв там позиции, постреливают по нам очень неприцельно. Сейчас перегоняют обоз, довольно большой. Груженые арбы и телеги следуют по покачивающимся и притапливаемым мостам медленно и держа дистанцию до передней метров тридцать-сорок. Такими темпами будут переправляться еще несколько дней.
Джованни ди Медичи согласился привести сюда Черную банду только для того, чтобы не обвинили в трусости и не расторгли кондотту, подмочив ему репутацию. Капитан не без оснований считает, что Шарль де Ланнуа, мягко выражаясь, недолюбливает его и желает погубить вместе с аркебузирами. То, что я выбил две роты пикинеров, внушило ему надежду, что все может закончиться не так уж и плохо. Я объяснил, как их надо использовать, и кондотьер, построив испанцев, растолковал, какая у них задача на этот бой — защита аркебузиров от конницы. Они выходят на дистанцию метров пятьсот до ближней баталии швейцарцев и строятся длинной линией в три шеренги на берегу болотины, изогнутой в этом месте. С тыла и флангов, а углы — самые уязвимые места построения пикинеров, их прикрывает подтопленная, болотистая местность, куда конница уж точно не сунется. Фальконеты тоже не будут стрелять по ним, потому что между нами швейцарская пехота и французская конница. Они не настолько хорошие артиллеристы, чтобы метко стрелять по навесной траектории. Им намного легче попасть в своих, чем в нас, даже если не захотят этого.
Спешенные аркебузиры выдвигаются к трем вражеским баталиям — квадратам, в которых при полном штате должно быть пятьдесят воинов на пятьдесят, а сейчас это прямоугольники глубиной меньше раза в полтора, а то и два. Каждая наша рота направляется к своей. Первая и третья идут толпой. Моя вторая — четырьмя шеренгами. Останавливаю их метров за сорок до первой швейцарцев, ощетинившейся пиками. Вперед вместе со мной выдвигается первая шеренга и останавливается на полпути до врага. С такой дистанции надо сильно постараться, чтобы промазать по стоящему неподвижно человеку. Я объяснил им, что целиться надо в ноги, чтобы попасть в грудь или голову. Каждый должен выстрелить четыре раза, после чего отойти и встать за задней шеренгой. Пока отстреляют следующие три, ствол аркебузы остынет.
Я стою на правом фланге, командую, чтобы стреляли залпом. Когда падает убитыми и ранеными полсотни человек, это производит очень сильное впечатление на остальных. Сам стреляю через раз или два, когда замечаю интересную цель. После первого нашего залпа на землю падает почти вся первая шеренга, и среди тех, кто остался в строю, есть раненые. Опустевшие места занимают подтянувшиеся из глубины строя. Я смотрю на напряженные лица швейцарцев, ждущих следующий залп. Они нанялись подзаработать, как это делали их отцы, деды, прадеды, возвращавшиеся, за редким исключением, живыми и здоровыми. С появлением огнестрельного оружия количество погибших начало стремительно расти. Почти безопасный когда-то промысел превратился для них в бойню. Самое досадное, что нельзя ответить. Обидчики недосягаемы. Медленная баталия не способна их догнать. После следующих трех залпов две передние шеренги из воинов в добротных доспехах и две, ранее стоявшие за ними и облаченные в легкие, лежат на земле. Остальные больше не выходят вперед, чтобы не топтаться по трупам соратников, стоят на месте. Я приказываю первой шеренге отступить, а ее место занять второй.
В это время справа и слева от нас палили залпами и вразнобой первая и третья рота по своим баталиям. Швейцарцы падают десятками, но уцелевшие продолжают держать строй. Они все еще не верят, что такое может продолжаться долго, что зарядов у нас хватит на них всех и даже останутся. Они еще не поняли, что эпоха пикинеров закончилась. Быстро выстрелив положенные четыре раза, соседи отходят все вместе и ждут, когда остынет оружие, наблюдая, как ведут огонь с короткими перерывами на перезарядку и перестроение мои подчиненные. Командиры рот делают правильные выводы и начинают строить своих подчиненных в четыре шеренги. Я предлагал сразу сделать это, но все считают самыми умными себя.
Когда четвертая моя шеренга вышла на огневую позицию, горцам надоело погибать, не отвечая. Все три обстреливаемые нами баталии, сократившиеся к тому времени почти наполовину, пошли вперед. Я приказал своим подчиненным отступать быстрым шагом. Шеренги останавливались по очереди, делали залп и, злобно смеясь и выкрикивая оскорбления, быстро отступали. Первой сломалась баталия, гнавшаяся за нами и понесшая самые большие потери. Сперва остановилась. Швейцарцы, бросая пики и алебарды, начали выпадать поодиночке и малыми группками из строя на флангах и, наверное, в тылу, а за ними толпой побежали и остальные. Другие две баталии, увидев это, последовали их примеру под свист, улюлюканье и презрительные крики ландскнехтов. Когда-то они сражались против швейцарцев подолгу и жестоко, а теперь вот убивают безнаказанно. Даже Георг Бирхалс, взявший в руки аркебузу только ради того, чтобы получать пять флоринов в месяц, прижимает ее к груди, как любимую женщину.
Джованни ди Медичи, наблюдавший за нами с коня возле строя испанских пикинеров, быстро понимает новые правила ведения боя и приказывает им перейти ближе к врагу, ко второй линии баталий. Там один фланг будет прикрывать ирригационная канава шириной метра полтора. Мы перепрыгиваем через нее, не все удачно, и со смехом и шутками идем на сближение с врагом, строясь в четыре шеренги.
Вторая линия из двух баталий. Учтя опыт первой, они медленно отступают, надеясь, видать, что это спасет. Сблизившись с ними, мы стреляем залпами. Первая рота бьет во фланг баталии, ближней от канавы. Плотный огонь с двух сторон выкашивает швейцарцев, шагавших сперва медленно и очень уверенно. Хватает их ненадолго. После очередного залпа моих подчиненных, когда падает сразу вся крайняя шеренга, баталия рассыпается. Каждый становится сам себе командиром и отдает приказ спасать шкуру, пока в ней не сделали большую дырку, не предусмотренную природой. Впрочем, многие свое длинное и тяжелое оружие не бросили, удрали вместе с ним.
Аркебузиры возвращаются к испанским пикинерам, а затем по приказу капитана идут в тыл, чтобы пополнить боеприпасы и почистить стволы. Я остаюсь, попросив, чтобы передали Гансу Леммелю привезти мне патроны. Останавливаюсь рядом с Джованни ди Медичи, который слез с коня, отдав повод слуге.
— Здорово мы их отделали! — произносит капитан со злобным торжеством, будто сам стрелял по баталиям.
Побеждает командир, а проигрывают рядовые.
— Да, теперь никто не посмеет сказать, что мы зря получаем жалованье, — соглашаюсь я.
— Посмотрим, как получится у испанцев, — кивает он на приехавших по двое на лошадях аркебузиров из отряда Фернандо ди Авалоса, которого называли ушами и глазами императора Карла и у которого из-за рыжей бороды было погоняло Барбаросса.
Вообще-то он неаполитанец. Родился и вырос в столице королевства, но считает себя испанцем, потому что происходит из старинного арагонского рода, и разговаривает со всеми, даже с женой-итальянкой, родственницей почившего Просперо Колонна, на испанском языке. По слухам, лучший способ подольститься к нему — сказать, что итальянский язык — это исковерканный испанский, а не наоборот. Командует Фернандо ди Авалос отрядами, прибывшими из Неаполитанского королевства. Это приплывшие туда из Испании аркебузиры и легкие кавалеристы, бывшие хинеты, вооруженные дротиками. Теперь вот объединил их, наверное, по приказу Шарля де Ланнуа, принявшего к сведению услышанное от меня. С тяжелой кавалерией у испанцев большие проблемы. При огромном количестве донов, потому что во время Реконкисты титул получал любой, кто на коне сражался с маврами, рыцарей среди них мало. Это слишком дорогое удовольствие для бедных дворян. Зато много легкой кавалерии, которая со временем превратится в драгун. Видимо, мы наблюдаем начало этого процесса.
Испанские аркебузиры подходят толпой к двум баталиям, прикрывавшим вражеский лагерь с юга, и начинают обстреливать с короткой дистанции. Некоторые сорвиголовы бьют с дистанции всего метров пять-шесть, то есть стоя перед самыми кончиками пик. Прямо таки издеваются над швейцарцами, которые какое-то время держались стойко, а потом начали пятиться.
На помощь швейцарцам прискакали французские конные арбалетчики и лучники, которые, рассыпавшись по полю, начали с трех сторон обстреливать аркебузиров с дистанции метров пятьдесят-семьдесят. Испанцы отвечали, но счет был явно не в их пользу, пока на помощь не пришли хинеты. Эти ловко и быстро разогнали вражескую легкую конницу и начали ловить бесхозных лошадей.
Вот тут-то по ним и аркебузирам ударила тяжелая рыцарская конница, к которой пристроилась сбежавшая легкая. Сопротивление хинетов было сломлено быстро. Аркебузиры продержались пару залпов, после чего начали разбегаться. Их догоняли и кололи копьями или рубили мечами. Фортуна, отвернувшаяся было от французов, сделала реверс.
Джованни ди Медичи, опять севший на коня, чтобы лучше было видно, наблюдал за происходящим с нескрываемым профессиональным интересом. Ему как бы давали наглядный урок, какой род войск против какого хорош или плох. Война стала другой, и кто первый поймет это, тот и будет побеждать. Ученик был способный, выводы делал правильные.
— Аркебузирам построиться перед пикинерами! — приказал кондотьер подчиненным, вернувшимся из нашего лагеря, где пополнили боеприпасы и почистили оружие, а испанцам: — Будьте готовыми быстро пропустить стрелков через свои шеренги, если нападет конница!
Она таки нагрянула. Окрыленные легкой победой, французские рыцари и конные арбалетчики и лучники решили разобраться сразу со всеми вражескими аркебузирами, поскакали на нас, чтобы отомстить за избиение швейцарцев. Наверное, они видели, что за нами стоят пикинеры, но решили, что справятся и с этой проблемой. Тяжелая конная лава понеслась на нас, набирая скорость.
От этого зрелища даже у меня, повидавшего немало, пробежал холодок по спине. Чтобы отвлечься от неприятных чувств, начал целиться. Жертву выбрал в дорогих вороненых доспехах с золотыми узорами. Такие стоят сотни три дукатов или больше. Не по карману рядовому рыцарю. Голова в шлеме-армэ была наклонена вперед, пуля могла отрикошетить, поэтому прицелился под обрез овального золоченного горжета, прекрасно смотревшегося на фоне черного панциря и заодно создававшего дополнительную защиту. Выстрелил, когда нас разделяли метров сто пятьдесят. Рыцарь, выронив копье и щит, откинулся назад, но не выпал из глубокого седла. Я тут же, раздвигая длинные пики, протиснулся между испанскими пикинерами, и уже за ними остановился, чтобы перезарядить винтовку.
В это время за моей спиной прогрохотали аркебузы. Когда я повернулся, конная лава, словно налетевшая на невидимую стену, резко притормозила. На земле бились раненые лошади, истеричное ржание которых резало уши. Рядом с ними возились на четвереньках люди в тяжелых доспехах, пытаясь не попасть под копыта скакавших следом. При этом задние напирали, сбивая и затаптывая их. Атака с разгона не получилась, а на малой скорости налетать на пики, жертвовать дорогим конем смысла не имело, потому что строй не прорвешь. Конная лава замерла, не зная, что делать.
Я зарядил винтовку и поверх голов испанских пикинеров и спрятавшихся за ними аркебузиров застрелил одного за другим еще двух рыцарей в дорогих доспехах. Меня поддержали остальные стрелки, окончательно отбив желание нападать на нас. Французская тяжелая конница, оставив на поле боя десятки трупов и лошадей без всадников, поскакала в сторону своего лагеря. Уцелевшие рыцари без страха и упрека драпали резвее швейцарских пехотинцев. Только один задержался, пытаясь образумить соратников, но его не слышали или не хотели слышать. Пока я перезаряжал винтовку, он тоже развернулся, но поскакал медленнее остальных. Мол, вы все трусы, а я герой. Моя пуля попала ему в спину — позорная рана для рыцаря. Теперь в герои не попадет. Он удержался в седле, но наклонился вперед, припав к лошадиной шее, чтобы, как я подумал, не получить вторую.
— Наши идут! — радостно прокричал кто-то из аркебузиров, показывая на дорогу ведущую с востока к реке.
Там шагали длинной колонной ландскнехты под командованием Карла де Бурбона, родственника короля Франциска, который отобрал у него наследство жены. Жадность сгубила правителя. В результате получил еще одного влиятельного врага, который перешел на сторону своего тезки, западно-римского императора. Ландскнехты с ходу перестроились в баталии и поперли в сторону мостов.
Там началась паника. Про обоз забыли. Лошадей отправили вплавь. По обоим мостам ломанулись неуправляемой толпой пешие воины, сталкивая соратников в реку. В тяжелых доспехах долго не поплаваешь. Да и вода ледяная, с гор притекла. Предполагаю, что во время переправы погибло больше, чем от пуль аркебузиров. Когда ландскнехты подошли к реке, оба моста через которую были разрушены в последний момент, во вражеском лагере остались только раненые и обоз. Швейцарцев тут же добили, французов оставили на обмен или для получения выкупа. После чего начали сбор и дележ трофеев. Кто вступает в бой последним, тот получает больше всех.
27
В сражении у реки Сезия был ранен пулей в грудь главнокомандующий франко-швейцарской армией адмирал Гийом де Бонниве и в спину — Пьер де Баярд. Первого успели перевезти на западный берег и потом вылечить, а второй попросил оставить его под деревом на восточном, чтобы умер на поле боя. С раной в спину трудно слыть героем без страха и упрека. Все точно знали, кто именно подстрелил обоих. Я теперь по знаменитости уступаю в обеих воюющих армиях только Джованни ди Медичи, которого объявили главным автором победы в этом сражении. Или он мне — кто знает⁈ Допустим, Шарль де Ланнуа ценил меня больше, о чем и заявил своей свите, когда мы пересеклись во время перехода.
Имперская армия, преследуя отступающих французов, вторглась в Прованс, всего лет сорок назад ставший французским. Сопротивление нам никто не оказывал, маленькие городки сдавались без боя. Населению было плевать, кому подчиняться, лишь бы не грабили. Только в Тулоне и Марселе заперлись большие гарнизоны, которые прикрывали с моря французский и генуэзский флоты. Мы собирались осадить и захватить оба, но большая часть тяжелой артиллерии, которую везли по морю на галерах, досталась французам. Они бы получили всю, если бы не вторая рота Черной банды.
Чтобы не сильно обременять аборигенов, имперская армия двигалась несколькими колоннами. Моей роте выпала доля идти по берегу моря. Мне такой маршрут больше нравился. Каждому мелкому населенному пункту на нашем пути предлагали на выбор сдаться и выдать баранов, коз, вяленую рыбу, зерно и вино пропорционально количеству живущих в нем или оказать сопротивление и потерять всё, включая жизнь. Второй вариант смог позволить себе только замок Брегансон, расположенный на скалистом острове, отделенном от материка узким проливом. Неподалеку от него и случилось морское сражение. Спрятавшиеся за островом военные галеры французов напали на неаполитанские, которые везли нашу тяжелую артиллерию.
Мы это время были в деревне западнее, ждали, когда крестьяне, кривясь и стеная от жадности, отдадут нам провиант, чтобы мы не взяли его сами в большем количестве. День был жаркий и безветренный. Сильно пахло сухими водорослями. Я сидел в тени платана, лениво наблюдая, как мои подчиненные спорят с крестьянами, которые стараются недодать. В это время и донеслись с моря звуки выстрелов из фальконетов. Прихватив винтовку, я пешком отправился посмотреть, что там происходит. Следом за мной отправилась и большая часть роты.
Неаполитанских галер было пять, а французских четыре. Простая арифметика войны подсказывала, что первые должны вломить вторым, но у высшей математики боевых действий свои правила. Какое-то число она, благодаря боевому духу, умножает на два или больше, а какое-то — на ноль. Вместо того, чтобы напасть на французов, две передние неаполитанские галеры рванули к берегу. Гребли так слажено, красиво, как могут только удирающие трусы. Я приказал одному подчиненному позвать остальных аркебузиров, а с теми, что пришли со мной, спустился ближе к тому месту, где должны были пристать перепуганные галеры. Берег был покатый и густо заросший деревьями и кустами. Стрелки рассредоточились влево и вправо от меня, приготовились к бою. Сколько мы таких засад уже организовывали, не сосчитать. Каждый четко знает, что надо делать, и, что важнее, чего не надо.
Обе неаполитанские галеры с разгона выскочили носами на песчаный берег. Тут же, до того, как установили сходню, члены экипажа с баулами в руках начали спрыгивать кто на сушу, кто в воду и улепетывать в нашу сторону. Завидев в кустах кого-то из моих подчиненных, шарахнулись вправо.
— Бегите дальше, трусы, не мешайте нам! — крикнул я на испанском языке.
Меня услышали и даже поняли. Миновав аркебузиров, многие остановились. Может, из любопытства, может, поверили в нас. Топать отсюда до Неаполя пешком по суше да еще и по враждебной территории — то еще удовольствие с непредсказуемым финалом. Скорее, первое, потому что напряженно следили за тем, что происходит в море с тремя другими неаполитанскими галерами, которые взяли на абордаж три французские, каждая по одной.
Четвертая подошла к нам минут через пять. К берегу приткнулась осторожно. С носа спустили сходню, по которой сбежали арбалетчики, алебардисты и, наверное, фальконетчики и неторопливо направились к, как они считают, призовым судам. Первым шагал рослый молодец в вороненом латном доспехе, но без шлема, вооруженный только мечом. Его темно-каштановые, вьющиеся волосы были длиной до плеч. Длинные усы под немалым носом с горбинкой торчали параллельно земле. Щеки и подбородок покрыты многодневной щетиной. Наверное, чтобы казаться старше, потому что на вид ему лет восемнадцать. Моя пуля попала ему в правый глаз, ближний, прошла насквозь и не смертельно поразила шагавшего левее и чуть позади арбалетчика, судя по тому, как тот громко вскрикнул, отпрыгнув, словно это рыцарь ширнул его чем-то острым.
Следом загрохотали аркебузы моих подчиненных, выкосив почти всех французов, спустившихся на берег. Я перезарядил винтовку и убил капитана французской галеры, который, стоя на корме возле шатра из желтовато-белой ткани истерично орал гребцам, чтобы гребли, стягивали ее нос с суши. Сидела крепко, так что без помощи с берега все равно ничего бы не получилось. Еще какой-то тип в хауберке и шлеме саладе без забрала поднялся на полуют, наверное, чтобы покомандовать, получил свои сколько-то там грамм свинца и завалился рядом. Больше никто не решился выбраться из трюма.
Я приказал своим подчиненным не высовываться. Надеялся, что подплывут и другие французские галеры, чтобы помочь отбуксировать две захваченные их соратниками. Не тут-то было. Все три, имея мористее по захваченному призу, пошли на юго-запад, огибая выдавшийся далеко в море полуостров, в сторону Тулона или даже Марселя. Каждый отвечает за свою добычу. Я согласился с ними и отдал команду собирать трофеи.
28
Возле Марселя был оставлен большой отряд с тяжелыми пушками якобы осаждать город. Без морской блокады это было равносильно переноске воды в сите. Главные силы пошли дальше, к городу Экс, который сейчас столица Прованса. Передовые подразделения прибыли туда седьмого августа. Городские власти сдали им город без боя. На следующий день прискакал Карл де Бурбон со свитой и назначил себя графом Прованса.
После чего армия потопала в обратном направлении. Вернулись к Марселю тринадцатого августа. Долго обустраивались, словно прибыли на курорт отдохнуть. Только через шесть дней заработала тяжелая артиллерия. К тому времени в город по морю прибыл отряд из двухсот рыцарей и трех тысяч пехотинцев, в основном арбалетчиков. Я не позавидовал тем, кому придется штурмовать Марсель.
К счастью, не нам. Денег в имперской казне не было, платить нам отказывались, отношения у Джованни ди Медичи с Шарлем де Ланнуа сложились хуже некуда, поэтому кондотту с Черной бандой расторгли по обоюдному согласию. Мы неторопливо поскакали на Апеннинский полуостров. Впереди были холода, которые лучше пересидеть подальше от войны. Когда появится новая работа и появится ли вообще, никто не знал, поэтому по пути наш отряд таял. Кто-то поехал зимовать в Милан, кто-то, как я — в Венецию, кто-то — во Флоренцию, кто-то вместе с капитаном — в Рим.
Я был уверен, что придется сидеть без дела до весны, когда, если не подвернется ничего лучше, можно будет наняться на торговый морской караван. Заработанное за время кондотты разместил на полгода у Габриеля Бальди, который, как мне показалось, был огорчен, что я остался жив. Покойникам, не имеющим родственников, указанных в договоре, вклады не возвращают и проценты не платят. У Люции Фарины постояльцев не было, поэтому с удовольствием сдала комнату нам с Гансом Леммелем и Галкой. Потянулись скучные дни, в которые вносили небольшое разнообразие охота и рыбалка.
Я не успел втянуться в эту рутину, потому что меня нашел, а я перед отъездом из армии предупредил, где буду зимовать, гонец от главнокомандующего Шарля де Ланнуа, предложившего именно мне нанять отряд аркебузиров и подписать кондотту с ним. Пообещал аванс в размере двухмесячного жалованья. Я поговорил с ландскнехтами, приехавшими со мной в Венецию. Решили, что мы всё-таки псы войны, которым следует зарабатывать, воюя, а не транжирить деньги, бездельничая. Тем более, что у кое-кого они быстро подходили к концу. Только договоримся с Шарлем де Ланнуа о возможности расторгнуть кондотту, если Джованни ди Медичи будет собирать Черную банду.
Гонец рассказал нам, что осада Марселя провалилась. Самозваный граф Прованса оказался тем еще полководцем. Увеселения занимали его больше, чем война. Время от времени, видимо, чисто от скуки, устраивал бомбардировку города и посылал воинов на штурм. Осажденные легко отбивали атаку и надолго — желание ее повторять. В то же время часть армии под командованием Фернандо ди Авалоса смогла дожать Тулон и перекинуть свои тяжелые пушки под Марсель, но было уже поздно. К городу приближалась большая французская армия под командованием самого короля Франциска. В последних числах сентября имперская армия потопала, считай ни с чем, на Апеннинский полуостров. Следом за ней в Ломбардию вторглись враги.
Сто шестьдесят миль до Милана мы одолели за шесть дней. По пути я отправлял через купцов и путешественников послания ландскнехтам из моей роты, осевшим на зиму в разных городах. Если передадут, получат от адресата монетку, соразмерную радости, какую вызовут у него.
Несмотря на приближение французской армии, в Милане словно бы разлили патоку: все счастливы и спокойны. Шарль де Ланнуа принял меня в так называемом Королевском дворце. На самом деле в здании, частично разрушенном, чтобы хватило места для постройки рядом огромного собора Девы Марии из белого мрамора в нетипичном для Апеннинского полуострова стиле готика, в который добавили немного ренессанса, размещались второстепенные административные учреждения города. Главные были в новой ратуше, которая называлась Дворцом Разума и располагалась на Купеческой площади, сейчас центральной. У меня с двухтысячного года, когда впервые попал в Италию, слово «разум» и граждане этой страны кажутся несоединимыми. Процесс их расхождения начался еще при римлянах, когда те захватили всю ойкумену и зажрались.
— Сколько сможешь набрать аркебузиров? — первым делом спросил главнокомандующий.
— Постараюсь всю свою роту, сотни три, — ответил я.
— Мало! Надо больше! — с несвойственной фламандцам эмоциональностью молвил он. — Набирай не только конных, но и пеших. Придется сидеть в осаде, а там лошади не нужны.
— Думаешь, французы осадят Милан? — поинтересовался я.
— Только не Милан. Мы оставим этот город. Появились случаи заболевания чумой да и население в нем ненадежное, — сообщил он.
— Хорошо, наберу, сколько смогу, — согласился я.
— Тогда и подпишем кондотту, — пообещал Шарль де Ланнуа. — Пока размещай своих людей во дворце Сфорца. Там есть казарма на две тысячи человек. Я прикажу, чтобы вам выдавали довольствие.
Замок Сфорца, башни которого были похожи на кремлевские, находился в неприглядном виде. Им редко пользовались, потому что три года назад в одну из башен, в которой был пороховой склад, попала молния. С тех пор хотя бы крупица замка есть в каждом дворе города. Недавно в сохранившихся помещениях сделали генеральную уборку и поставили двухъярусные сплошные нары в три ряда, застеленные свежей соломой, еще пахнущей летом. Лишь малая часть первого была занята сотней неаполитанских арбалетчиков, служивших ранее на военных галерах. Им, кстати, платят по пять флоринов, как и аркебузирам. Я приказал своим людям располагаться в третьем ряду, подальше от них, чтобы меньше было стычек. Сейчас нас втрое меньше, и неаполитанцы могут воспользоваться этим, а потом станет больше, и им все припомнят. Чтобы это не случилось, я предупредил командира сотни, что скоро прибудет пополнение.
29
Как и сказал главнокомандующий Шарль де Ланнуа, Милан защищать не стали. Имперская армия оттянулась на юг. Главные силы ушли в Лоди. В этом городе после изгнания французов из Ломбардии провели чистку, рассчитались за убийство второй роты Черной банды. С тех пор там живут только лояльные Священной Римской империи. Несколько отрядов были распределены по другим городам. Мой в количестве трехсот тридцати шести человек был отправлен в Павию. Я вез в дубовом сундуке с внутренним замком и бронзовыми углами и рукояткой четыре тысячи двести золотых флоринов — жалованье моим подчиненным за два месяца вперед, которое должен выдать только по истечению всего срока. Все аркебузиры это знают и охраняют сундук и заодно меня, как зеницу ока. Двадцать процентов от этой суммы принадлежат кондотьеру, то есть мне. Оказывается, это очень выгодный бизнес, если, конечно, рассчитаются, что случается редко. Именно поэтому тем, кто очень нужен, как ранее швейцарцам, а теперь вот аркебузирам, платят вперед.
Павия — средний по местным меркам город на берегу реки Тичино, бывшая столица лангобардов. Стены разной высоты, от четырех метров вдоль берега реки до восьми с противоположной стороны. Через реку перекинут крытый каменный мост из семи арок. По обе стороны его по четырехугольной башне высотой метров двенадцать. Дома в городе каменные, улицы мощеные. Много цветов. Ритм жизни медленный, провинциальный. Вся лишняя энергия уходит на болтовню. Вести разговор из окна в окно через улицу — в порядке вещей. Могут подключиться все желающие, если способны вставить хоть слово в беспрерывный и бесконечный словесный понос.
Командует гарнизоном Павии испанец, точнее, наваррец, Антонио ди Лейва. Ему сорок четыре года, из которых половину провел на войне. Короткие черные волосы толстые, как проволока. Лоб невысокий. Лицо узкое костистое с выдающимся во всех смыслах, тонким, загнутым, орлиным носом. Короткая шкиперская бородка по краю челюсти и сросшиеся с ней тонкие усы, в которых уже появилась седина. Верхняя губа настолько тонкая, что почти незаметна, а нижняя сочнее и кажется чужеродной. На Апеннинском полуострове находится давно, однако все еще говорит на итальянском, как и на испанском, с заметным наваррским акцентом, который еще называется баскским, а во времена римлян был васконским. Мы с ним быстро нашли общий язык во всех смыслах слова.
— Откуда ты знаешь его? — спросил Антонио ди Лейва.
— Служанка была родом из Доностии. Приплыла к нам с мужем-моряком. Он умер от чумы, а она так и осталась в Ливонии, — соврал я.
Доностия — это на языке басков город Сан-Себастьян.
— А меня судьба закинула в Неаполь — и так и остался здесь. В последнее время даже родные горы перестали сниться, — признался он.
— В Неаполе тоже красивые места, — сказал я в утешение.
Нас распределили по домам местных жителей. Я разделил подчиненных на четыре отряда для защиты с четырех сторон света: по сотне от атак с суши и тридцать шесть человек — на южные, приречные куртины и башни. Возле своих позиций они и поселились. Меня со слугой и собакой приютил местный производитель шелковых тканей Мартин Романо (Римлянин), живший в большом трехэтажном палаццо рядом с центральной площадью и недостроенным Дуомо, как на Апеннинском полуострове называют кафедральные соборы. Мне выделили на втором этаже большую комнату с двумя застекленными, арочными окнами и камином. Ганса Леммеля пристроили к слугам на третьем, а Галка стала королевой двора, который охраняли три мощных кобеля породы кане-корсо. С утра до вечера они теперь ходили за ней и по очереди совали носы под хвост или пытались запрыгнуть. Галка, как порядочная сука, покусывала их за несвоевременные приставания. Питался я в большой столовой за длинным овальным столом вместе с хозяевами и их двумя младшими сыновьями. Старшие живут отдельно. Мы с главой семьи сидели на одном конце, а синьора Роза-Клара с сыновьями — на другом. Повар у них был отменный, и мы с Гансом Леммелем и Галкой начали стремительно толстеть. Впрочем, наша дама округлилась по другой причине: с ней пошутили, а она надулась. Единственным недостатком этого жилья были строительные работы в храме, которые не прекращались всю осаду. Частично его компенсировала уже завершенная башня-колокольня, которая метров на пятнадцать ниже кремонской, но с нее тоже видно далеко. Именно звонарь первым сообщил двадцать четвертого октября о приближении вражеской армии.
Мы были уверены, что французы сперва пойдут на Лоди, чтобы разбить главные силы имперской армии. Надеялись, что пересидим без напрягов зиму в хороших условиях и на приличном жалованье. Пришлось срочно закатывать губы и готовиться к бою. Враги пришли с двумя десятками тяжелых пушек и мортир и полусотней фальконетов. Лагерь французы разбили севернее города в большом охотничьем лесопарке Мирабелло, огороженном каменной стеной пятиметровой высоты. Там были кавалерия, арбалетчики, артиллеристы и обоз. Орудия после сооружения земляных укреплений перетащили ближе к городским стенам. Восточнее Павии, в районе пяти аббатств, стояли наемники-швейцарцы, западнее и южнее — немецкие ландскнехты на службе у французов. Их былов несколько раз больше, чем девятитысячный гарнизон города плюс ополчение. Нам помогали крепостные стены, не самые высокие и крепкие, внушительные запасы провианта и пороха и мерзкая погода. Дожди лили часто, превращая окрестности в непроходимые болота. Из-за них французы долго возились с насыпкой земляных брустверов возле Павии.
Обстрелы начались через неделю. Когда не было дождя, французы заряжали свои тяжелые пушки и шмаляли по стенам или с помощью мортир закидывали в город закругленные каменюки разного веса, которые попадали по жилым домам, убивая мирных жителей. После каждого «удачного» выстрела ополчение пополнялось желающими отомстить.
В середине ноября французский отряд в полторы тысячи человек после нескольких часов обстрела из пушек и атак склонил гарнизон башни на противоположном конце моста к сдаче. Там отбивалось всего сорок испанцев. К моменту сдачи выйти сами смогли только девять. Командир французского отряда Анн де Монморанси приказал повесить их для устрашения горожан. Результат был прямо противоположным. Вечером прибыл гонец от короля Франциска с извинениями за действия его подданного, но горожане со стен прокричали ему и его правителю самые искренние и сердечные проклятия.
Двадцатого ноября ближе к вечеру пушки все-таки проломили восточную стену в двух местах. Предвидя это, гарнизон вместе с горожанами успел вырыть ров и насыпать вал на улице, идущей вдоль этих куртин. В домах возле нее я с утра разместил у окон вторых этажей самых толковых аркебузиров в помощь выстроившимся на валу ландскнехтам-пикинерам, а с другими устроился в башнях. Я сидел на третьем ярусе возле бойницы, расширявшейся наружу. В нее задувал сырой холодный ветер, из-за которого у меня слезились глаза, постоянно вытирал их тыльной стороной ладони. Непростительный недостаток для снайпера.
На штурм пошли рассыпным строем швейцарцы, вооруженные короткими, трехметровыми пиками и алебардами и французские арбалетчики. Всего тысячи три. Они долго месили грязь, чтобы добраться до внешнего рва, засыпанного обломками крепостной стены. Атакой командовала какая-то важная птица в вороненых доспехах на белом дестриэ. Забрало армэ поднято, но слезящимися глазами лицо не разглядишь, только светлый овал. Все равно никто из моих подчиненных не увидит, куда именно я попал, так что выстрелил внутрь шлема. Рыцарь, не дернувшись, продолжил медленно ехать вперед. Я решил, что промазал, перезарядил винтовку и собрался было выстрелить еще раз, но наездник вдруг завалился влево и повис головой вниз и пузом кверху, потому что правая нога застряла в стремени. Конь встал и оглянулся, пытаясь понять, какой маневр выполняет его хозяин. В башнях и на валу внутри города раздались восторженные крики. Хорошее начало боя, символичное.
Я завалил пару швейцарцев, которых счел командирами, но остальные продолжали, переставляя вязнущие в грязи ноги, двигаться вперед. Мне пришлось поменять позицию, перейти к боковой амбразуре. Там я отдал нагревшуюся винтовку слуге Гансу Леммелю и взял у него лук, приготовленный к бою, и три колчана стрел. Теперь стрелять пришлось стоя, потому что цели были рядом с башней. Зато бил сверху в головы, выбирая не защищенные металлическим шлемом, а таких было намного больше. Количество убитых сразу подросло. Если не шибко выцеливать, я могу выпустить до двадцати стрел в минуту. Сейчас был именно такой случай, когда можно просто бить в толпу. Даже если не попаду в голову, стрела найдет, во что воткнуться. Три колчана улетели во всех смыслах слова за несколько минут.
Настырные швейцарцы все-таки взобрались на обломки разрушенной стены. Наверное, считали, что дальше будет легче. Там их и поджидал сюрприз — глубокий ров шириной метра три, за которым был вал с ландскнехтами, вооруженными длинными пиками. Вдобавок по ним долбанули из аркебуз со вторых этажей домов. Хватило одного залпа, чтобы уцелевшие ломанулись в обратном направлении. Убегали намного резвее, чем наступали. Такое впечатление, что грязь успела подсохнуть.
Десятка два ландскнехтов выбрались на развалины куртины и дальше, чтобы добить раненых врагов и собрать трофеи. Действовали избирательно: арбалетчиков просто убивали одним ударом, а вот над швейцарцами измывались подолгу и с радостными криками. Чуть ли не ритуальные пляски исполняли на трупе врага. Мне стало понятно, почему даже в двадцатом веке швейцарцы, как по мне, та же немчура голимая, недолюбливали своих северных соседей.
Я отправил Ганса Леммеля собирать стрелы. Он тоже немец, поэтому не удержался и несколько раз ткнул выдернутой из тела стрелой в глаз швейцарцу, который притворялся мертвым. В башню вернулся с таким видом, словно наконец-то познал женщину. Ландскнехты отдали ему коня, доспехи и оружие убитого рыцаря, поэтому я отправил слугу с трофеями домой. Заодно отмоет стрелы от крови. Высушим их, закрепив между клинышками, чтобы не согнулись. Все равно нападать во второй раз враги не отваживались.
После полудня пришли парламентеры и попросили разрешения забрать трупы погибших. Само собой, им разрешили. Даже выкинули за пределы внешнего рва тех, кто валялся на обломках разрушенных куртин. В первую очередь враги увезли на отдельной телеге важную птицу, которая в грязном нижнем белье смотрелась не ярче обычного арбалетчика. Я так и не узнал, кто это был. Кстати, мне показалось, что его смерть была воспринята швейцарцами, как благо. Есть такие командиры, которых мертвыми ценят больше, чем живыми.
30
Я не придал особого значения смерти в сентябре прошлого года Андриана, Папы Римского. Считаю, что история делает личность, а не наоборот. Просто бывают случаи, когда человек попал в нужное время в нужное место и накосячил так, что потомки веками расхлебывают. В ноябре анклав избрал Джулио ди Медичи, генерал-капитана Флоренции, новым Папой Римским, который принял имя Климент. Он сперва попробовал помирить короля Франции и правителя Священной Римской империи, направить объединенные силы против тюрок-османов, которые напирали на католическую Венгрию. Узнав, что Франциск ведет переговоры с мусульманами о совместном нападении на своего врага, новый Папа Римский поддержал императора. Когда французы захватили Милан и осадили Павию, решил, что может оказаться на стороне проигравших, и в декабре тайно провел переговоры с их королем. Что ему предложили за переход на сторону добра, не знаю. Зато до нас дошла новость, что Климент, дальний родственник Джованни ди Медичи, пообещал кондотьеру вернуть владения его матери — города Имолу и Форли — и заплатить долги, набежавшие Черной банде при его предшественниках, если тот будет воевать на стороне французов.
Вот тут-то и начались брожения в моем отряде. Основу его составляли те, кто три с половиной года назад начинал в Черной банде. Кто-то пустил слух, что Джованни ди Медичи собирается вернуть долги им, а это немалые деньги. Вдобавок закончились два месяца, за которые нам заплатили авансом, и новые платежи не предвиделись, потому что даже пытаться провезти деньги в осажденный город никто не будет. К тому же, в кондотте был пункт, что мы может расстаться с нанимателем, если позовет Джованни ди Медичи. Никто не сомневался, что французы разрешат нам выйти из Павии, чтобы присоединиться к ним в составе Черной банды. Другое дело, позволит ли это Антонио ди Лейва? Ему выгоднее перебить нас. Заодно получит три сотни аркебуз и боеприпасы к ним и вооружит городских ополченцев. На довольно бурной сходке, устроенной на строительной площадке Дуомо, верх взяли тупые горлопаны, уже подсчитывавшие папские флорины в своих кошельках, которые слушать меня не захотели, потребовали, чтобы срочно порешал вопрос с комендантом Павии.
Наверняка у Антонио ди Лейва были осведомители во всех отрядах, в том числе и моем, поэтому встретил меня насупленным, готовым к резкому разговору. У него очень сложная ситуация. С одной стороны вроде бы все более-менее хорошо. Запасов провианта и пороха в городе на несколько месяцев, а у врагов нехватка всего, особенно сухого пороха, из-за чего перестали обстреливать нас. Штурмовать город не собираются, надеются взять измором. Французы попробовали отвести реку Тичино от Павии, но после сильного дождя насыпанную ими дамбу смыло. С неделю назад их армию покинули пять тысяч швейцарцев. Ландскнехты, шедшие через их земли наниматься в имперскую армию, здорово поживились и побеспредельничали, разграбив по пути деревни и села. С другой стороны бо́льшую часть гарнизона составляли наемники. Если моему отряду заплатили за два месяца, то остальные пока не получили ничего, и по этому поводу ропот был всё громче. На это накладывалась боязнь ландскнехтов попасть в плен. Они прекрасно знали, что будут отданы на расправу швейцарцам. Поэтому в последнее время все чаще были случаи дезертирства. Небольшие группы спускались ночью со стен и уходили на запад, где был лагерь их коллег-соплеменников, к которым и присоединялись или направлялись в Лоди, к основным имперским силам. Французы наверняка знали об этом и не мешали.
— Я останусь в городе до конца осады, но за весь свой отряд не ручаюсь. Мои приказы их не удержат. Сам знаешь, у ландскнехтов всего один командир — деньги. Будешь платить им — будут воевать, не будешь — разбегутся, — начал я разговор с главного.
— Я был бы рад заплатить им, но денег нет совсем! — с отчаяньем молвил он.
— Найди, — посоветовал я.
— Где⁈ Ограбить горожан, которые помогают нам защищаться⁈– иронично задал он вопрос.
— Есть среди них те, кто не помогает — священники, — подсказал я. — Понимаю, что тебе, как ревностному христианину, будет тяжело это слышать и уж тем более делать, но если изъять церковную утварь и заплатить ею ландскнехтам, они будут стоять насмерть.
— Ты предлагаешь заплатить священными сосудами⁈ — пораженный моим богохульством, воскликнул Антонио ди Лейва, перекрестившись, будто предложение исходило от дьявола.
— Не совсем так, — сказал я. — Ты отдашь их в залог будущей оплаты. Когда осада будет снята, рассчитаетесь с ландскнехтами, и они вернут священные сосуды в храмы.
— Церковь не согласится на это, — уверенно произнес он.
— Куда она денется⁈ — возразил я. — Если в город ворвутся ландскнехты-лютеране, они не только заберут всё ценное, но еще и перебьют всех священников, которых считают еретиками.
— Это лютеране еретики! — возмутился комендант.
— Полностью согласен с тобой, — соврал я, — но споры на эту тему пусть ведут богословы, а нам надо выдержать осаду. Так что собирай священников и ставь их перед неприятным выбором: или на время пожертвуют частью, или навсегда потеряют всё, в том числе жизни.
— Черт побери! — отчаянно воскликнул Антонио ди Лейва. — Понимаю, что это единственный выход, но не могу заставить себя сделать это!
— А придется, — спокойно молвил я. — Могу проводить тебя до Дуомо. Поговори с викарием Джироламо дела Порта.
Епископом Павии сейчас числится Антонио Чокки дель Монто, который живет в Риме, потому что является еще и кардиналом. Здесь его заменяет викарий. Не знаю, что и как Антонио ди Лейва сказал павийским священникам, мы с ним больше никогда не говорили на эту тему, но они приняли предложение. На следующий день ландскнехтам в залог выплаты жалованья за отслуженное ранее были выданы серебряные предметы культа по весу. Если прослужат два месяца, получат еще. Это сразу погасило брожение в среде наемников. Хотя мои подчиненные не получили пока ничего, потому что не набежало два месяца, в Черную банду вернулись, сбежав ночью, всего одиннадцать человек. Остальные решили, что лучше серебряные сосуды в руке, чем папское обещание заплатить золотыми флоринами.
По большому счету они не ошиблись. Вскоре возле Павии появилась Черная банда под командованием Джованни ди Медичи. Она привела обоз из Рима с продовольствием и сухим порохом и расположилась западнее города рядом с другими ландскнехтами. Кто-то из моих подчиненных, как предполагаю, не один, смотался ночью к ним в гости и по возвращению рассказал, что там и как. Главных новостей было две: обещанного погашения долгов пока не было, но Черная банда устроила засаду возле Фьоренцуолы и разгромила отряд имперцев, взяв хорошие трофеи. Джованни ди Медичи знал, что в Павии держат оборону бывшие его подчиненные, но отнесся к этому спокойно. Договор с ним мы не нарушали, а ландскнехт сам решает, кому служить. Я передал ему, что после окончания осады присоединимся к Черной банде. Он сказал, что примет нас с удовольствием. Этот ответ очень понравился моему отряду. До нас уже дошло известие (Антонио ди Лейва позаботился), что к имперцам присоединились пятнадцать тысяч ландскнехтов под командованием самого Георга фон Фрундсберга, легендарного кондотьера по прозвищу Отец ландскнехтов. Это они по пути сюда ограбили швейцарцев. Значит, скоро будет генеральное сражение, которое и решит судьбу Павии.
31
Ночь была темная и сырая. Два дня шел снег, а на третий резко потеплело, и он частично растаял, образовав вместе с грязью кашу, которая чавкала под подошвами сапог. Вдобавок нет желания ползать, промокая и пачкаясь. Приходится перемещаться, пригнувшись и медленно, осторожно ставя ноги. Я без доспехов. Из оружия только кинжал и сабля за спиной, чтобы не хлопала по бедру. До ближнего костра, у которого сидят два швейцарских часовых на бревне спиной ко мне, осталось метров пятьдесят. Дальше идут ровными улицами большие шалаши и полуземлянки. Швейцарцы неплохо обустроились за время осады. Часовые тихо обсуждают, успеют вернуться домой к посевной или нет? Оба за первый вариант, поэтому хотят побыстрее разбить имперцев и выражают недовольство, что враг приближается слишком медленно. Затем разговор пошел о том, как позавчера во время снегопада сходили толпой в четыре тысячи воинов в городок Белджозо, расположенный милях в девяти от Павии, захваченный сотней ландскнехтов. Им сказали, что там большой отряд. Захватчики благоразумно отступили, подождали в деревне по соседству, когда отряд уйдет, оставив сотню воинов, и перебили их. Швейцарцы сильны в плотном строю, а малые отряды ландскнехты бьют запросто. Часовые начали перебирать варианты, зачем они туда сходили и зря сгубили сто человек? Не успели выбрать устраивающий обоих, потому что сзади подкрался я и убил их двумя ударами кинжала в шею ниже черепа. Первый умер тихо, а второй, довольно крупный, издал что-то типа мышиного писка и, упав боком в грязь, пару раз дрыгнул ногами, завалив пустой глиняный кувшин, стоявший возле бревна. Судя по запаху, ранее сосуд был наполнен вином. Наверное, реквизировали в Белджозо. Так что не зря сходили туда — разговелись перед смертью.
Я возвращаюсь к отряду ландскнехтов, ожидавших меня метров за четыреста от лагеря швейцарцев. Не знаю, сколько точно я привел сюда, но не меньше пары сотен. Все в легких матерчатых или кожаных доспехах. На шлеме или обычном головном уборе белая повязка, чтобы отличать праведных от грешников. Вооружены короткими копьями, алебардами, мечами. Сидеть в осаде скучно, даже если жалованье хорошее. К тому же, трофеев нет. Вот я и произнес вечером заветные слова: «А не погонять ли нам швейцарцев?». Договорились, что встретимся в полночь у не до конца заделанного пролома в восточной стене. Открытие и закрытие ворот наделало бы много шума. Когда я пришел, там собралось немало ландскнехтов. Пересчитывать не стал. Да и не все пошли. Перед выходом проинструктировал добровольцев, что и как надо будет делать и чего не делать. Главные условия были не шуметь и не болтать. Соблюдали их в меру своего понимания, поэтому и оставил ландскнехтов так далеко от вражеского лагеря.
— Сейчас подойдем тихо и нападем. Постарайтесь не орать хотя бы в начале, не будить всех. Так больше перебьем, — еще раз шепотом проинструктировал я, прекрасно знаю, что швейцарцев нельзя убивать молча: удовольствие не то.
Стадом слонов потопали они за мной, ступавшим почти бесшумно. На наше счастье враги спали крепко, за что и поплатились. Ландскнехты цепью пошли по «улицам», тыкая копьями в шалаши, а когда оттуда кто-нибудь умудрялся выбраться, рубили алебардами и кололи мечами. Сперва делали это почти тихо, а потом вошли в раж и начали орать, как в пивной. В итоге разбудили обитателей дальних шалашей и полуземлянок, которые выскакивали из своих убежищ и хватали оружие, стоявшее пирамидками или у стоек, вкопанных рядом с входом. В темноте и суматохе швейцарцам было трудно разобраться, где свои, где чужие, убивали всех подряд. К тому же, ландскнехты, наученные мной, орали, вторя врагам: «Свои!».
Я сразу рванул к самому большому шалашу, срубив саблей несколько человек по пути. Достигнув цели, стал сбоку у стойки с алебардами и, когда внутри проснулись и начали выходить по одному, сек их быстро и коротко. Только последние что-то поняли и, выбив заднюю стенку, рванули в другую сторону с громкими криками. Швейцарцы не умеют убегать молча: удовольствие не то.
В шалаше было темно и стояла давящая вонь казармы, которую никогда не убирали. По обе стороны от прохода нащупал деревянные нары, застеленные соломой. Я выждал, нет ли на них кого-нибудь, которого забыли разбудить. Не услышал ни звука, кроме звуков боя снаружи. Почиркав захваченным с собой кремнем по кресалу, высек искры и зажег ими солому на нарах справа от входа, которая разгоралась медленно. Неяркий свет постепенно заполнял шалаш, словно с трудом выталкивая темноту за опущенный кожаный полог, которым был завешен вход. Вскоре смог разглядеть, что барахлишко свое швейцарцы держали под нарами. Я вытаскивал кожаные баулы, ощупывал их и, если внутри было что-то твердое, доставал его. Чаще это были монеты в кожаных кошелях, но попадались и маленькие украшения из драгоценных металлов. В одном в самом дальнем конце шалаша обнаружил кошель с тремя или четырьмя десятками монет и небольшую серебряную соусницу в виде стилизованной лодочки с рукояткой в кормовой части и на круглой подставке. По весу тянула грамм на двести пятьдесят. К тому времени солома уже хорошо разгорелась и наполнила шалаш дымом, поэтому я выскочил наружу, чуть не нарвавшись на копье ландскнехта, который в самый последний момент разглядел белую повязку на моей голове и отвел наконечник влево.
— Свои! — с перепугу крикнул я, хотя уже было ни к чему.
— Я понял! — весело крикнул ландскнехт и побежал дальше громить заклятых коллег.
Я собрал оружие убитых швейцарцев. Хотел взять все алебарды, но быстро поумнел. Ограничился парой и несколькими кинжалами. Типа это все, что успел захватить. Про остальную добычу умолчу, иначе предложат поделиться.
32
Почти без потерь мы знатно покрошили швейцарцев, что само по себе голубая мечта каждого ландскнехта, да еще захватили какие-никакие трофеи, кто сколько смог донести. Да, дешевых, но это лучше, чем ничего. Наш пример оказался заразительным. Начиная со следующей ночи, из осажденного города выходили отряды разной численности на промысел. Обычно немцы шли громить швейцарцев и французов севернее, восточнее и южнее Павии, в последнем случае переправляясь на лодках через реку Тичино, потому что противоположный конец моста был блокирован, а испанцы — на запад, чтобы сразиться и ограбить германцев, в том числе и Черную банду, от которой им ранее доставалось. Я запустил этот процесс, сообщив о нем коменданту Антонио ди Лейве, чтобы ценил меня еще выше, и самоудалился. Дешевые трофеи меня не интересовали, как и бесцельные убийства.
Первые вылазки оказались удачными, потому что были неожиданны. Один наш отряд ударил так, что все швейцарцы восточнее города дружно побежали. К сожалению, ночь была лунная, светлая, и им на помощь прискакала французская тяжелая кавалерия, которая смогла остановить натиск ландскнехтов, для которых трофейные дорогие лошади и доспехи оказались важнее прорыва блокады. Со временем наши враги приспособились, начали устраивать засады.
В одну такую, устроенную Черной бандой, попал отряд испанцев, среди которых были аркебузиры. Кто-то из них и подстрелил Джованни ди Медичи в начале февраля. Хотя была и версия, что сделал это свой, то ли перепутав в темноте, то ли преднамеренно, потому что французы, мягко выражаясь, относились к кондотьеру без должного уважения, поэтому могли заказать его. Пуля попала в голень, перебив малую берцовую кость.
Подробности мы узнали через несколько дней, когда капитан, распустив Черную банду, уехал лечиться в Пьяченцу, входившую в Папскую область, а не в захваченный французами Милан, что было бы логичнее, потому что там много хороших врачей, да и ехать ближе. Видимо, понаблюдав за французской армией, он понял, кто победит, а поскольку Климент, папа Римский, до сих пор не погасил долги, решил, что незачем терять опытных аркебузиров. Впереди еще много войн.
Я сделал такой вывод из рассказов вернувшихся дезертиров. Они связались с моими подчиненными, узнали, что у нас ситуация намного лучше, что нам дают в залог серебряные церковные сосуды, которые оставим себе, если с нами не расплатятся, и попросились обратно. Я поговорил с Антонио ди Лейвой, который согласился, что так нам будет двойная выгода: у врагов станет меньше толковых стрелков, а у нас больше. К перебежчикам присоединились аркебузиры из других рот, у которых не было желания наниматься к французам. Многие в Черной банде пришли к выводу, что все беды у них именно из-за того, что перешли не на свою сторону конфликта. В итоге под моим командованием оказались почти пять сотен воинов. Я разделил их на две роты. Командиром второй назначил Георга Бирхалса.
В ночь на двадцать третье февраля к нам по реке приплыл гонец от Шарля де Ланнуа, который уведомил Антонио ди Лейву, что следующей ночью имперцы нападут на французов с севера и востока. Мы должны будем ударить с юга и встретить обоз с деньгами, провиантом, порохом, ядрами и свинцом на пули. Гарнизон сразу приободрился. Большую часть его составляли наемники, для которых деньги — главный бог. С едой, вторым богом, в городе становилось все хуже. Даже меню семьи Романо, приютившей меня, с каждым днем все короче и скромнее. Специи исчезли еще в начале февраля, а мясо — с неделю назад. Теперь едим речную рыбу, хотя Великий пост начнется только третьего марта.
Мой отряд вместе с другими ландскнехтами с вечера расположился во дворе замка Висконти, который был напротив южного входа в парк Мирабелло. Каждый мой аркебузир взял с собой все запасы пороха и пуль. Если обоз прорвется в город, нам все компенсируют с лихвой. Разведя там костры, выплясывали, чтобы согреться. День был теплый, солнечный, а ночью подморозило, из-за чего начал сгущаться туман. После полуночи видимость упала метров до пятидесяти. С одной стороны это, вроде бы, в помощь нам, а с другой — как бы обоз не заблудился.
Командирам разрешили зайти в помещения на первом этаже, где были казармы испанцев. Меня пригласили на второй этаж в большой зал с огромным камином, в котором сжигали трехметровые бревна, расколотые на две или четыре части. Неподалеку от него я и завалился в доспехах, сняв только шлем, на длинном сундуке с ровной верхней крышкой. От камина невидимыми волнами накатывалось тепло, быстро сморившее меня. Отрубился минут через пять. Когда прозвучит сигнал к атаке — три холостых пушечных выстрела через равные промежутки времени — меня разбудят.
— Вот кто уверен в победе! — после толчка в плечо раздался надо мной насмешливый голос Антонио ди Лейвы.
Комендант гарнизона стоял возле сундука вместе со своими старшими командирами-испанцами, которые явно не разделяли его веселое настроение. Можно подумать, что будут идти в первых шеренгах, а не прятаться за спинами солдат.
— Если не верить в победу, незачем идти на войну, — пробурчал я, потому что спросонья тоже не самый приятный человек.
— Золотые слова! — восторженно согласился Антонио ди Лейва, которого, как я догадался, малость колотило перед боем, что вполне понятно, и это проявлялось в виде несерьезного настроения.
Мы вышли из здания. Было еще темно, хотя время около семи утра. Туман начал рассеиваться. Во дворе остались только мои аркебузиры и конный конвой коменданта. Где-то в северной части парка Мирабелло грохотали пушки. Звуки выстрелов добирались до нас через туман приглушенными, неопасными. Я приказал подчиненным построиться в колонну по четыре. На поле боя она повернется к врагу флангом и начнет стрелять по очереди шеренгами по четыре выстрела каждая. Первыми выехали со двора всадники. Мы пошагали за ними.
Испанские и немецкие пикинеры и мечники уже стояли у входа в парк Мирабелло. Ворота вышибли сами французы еще в начале осады Павии. Первое время здесь стоял дозор сперва из двух десятков воинов. Осажденные пару раз уничтожили их всех, после чего место занял отряд из двух сотен, которых постигла почти та же судьба, потому что единицам удавалось вовремя сбежать. В итоге напротив ворот и метров за пятьсот от них поперек дороги, ведущей к Охотничьему дворцу, был вырыт ров и насыпан вал, который служил укреплением паре тысячам французов при четырех фальконетах. Дальше дорога поворачивала влево, в северо-западный угол парка. Там возле ворот Репентино была ставка короля Франциска, которого и охраняли верноподданные. Обоз должен был прорываться правее по почти прямой дороге, ведущей от ворот Пескарино до замка Висконти. По ней мы и пошли медленно. За ночь грязь подмерзла, так что идти было легко. Впереди двигались испанские пикинеры с оружием наготове, позади — их немецкие коллеги, а в середине аркебузиры, немногочисленные арбалетчики и конница. Одолев метров сто-двести, останавливались минут на пять. По каким причинам, не знаю.
Постепенно мы углубились в парк. К тому времени небо начало светлеть, и звуки боя стали доноситься левее, из района Охотничьего дворца. Уверен, что это просто охотничий домик, где устраивали попойку, подстрелив оленя, которые здесь почти ручные, но у знатных итальянцев любое их строение — палаццо. Командиру гарнизона передали по цепочке, что встретились с отрядами Фернандо ди Авалоса, маркиза ди Пескара, и Антонио ди Лейва поскакал к нему, чтобы согласовать действия.
Не было его долго. За это время звуки боя сместились восточнее. Судя по истеричному ржанию лошадей, в дело вступила французская тяжелая конница, которая в разы превосходила имперскую, как по количеству, так и по качеству. Зато смолкли французские фальконеты. Видимо, боятся попасть по своим. У меня появилось подозрение, что обоз уже захвачен врагами, что вернемся в Павию ни с чем.
Прискакал Антонио ди Лейва и скомандовал:
— Идем через лес на звуки боя!
Это уже было интереснее, чем бестолку стоять на лесной дороге. Ломанулись широким фронтом. Строй никто не держал. Да и не так-то и легко делать это в лесу. Впрочем, на настоящий лес парк Мирабелло не тянул.
Вышли мы на обрывистый берег широкого ручья. Противоположный был заболоченным, поросшим сухим тростником. Дальше, метрах в двадцати-тридцати от нас стояла плотной массой французская кавалерия, состоявшая из жандармов и рыцарских копий. Первыми там оказались испанские пикинеры и замерли, не зная, что делать.
— Отойдите от края, уступите нам место! — приказал я, а своим подчиненным: — Построиться у обрыва в четыре шеренги!
Жандармы заметили нас. Несколько попробовали переправиться через ручей и напасть. Лошади, ступив в вязкую жижу, шарахались назад. Всадники их подгоняли, чтобы с разгона взобраться по крутому склону. Они и получили первые пули почти в упор. Больше никто не пытался напасть на нас, не до того было. Пули летели одна за другой через короткие промежутки времени, сшибая наездников, убивая лошадей. Выпустив четыре пули, шеренга уходила назад, а ее место занимала другая. Дым не успевал рассеиваться, а ржание раненых лошадей и стоны людей становились все громче.
Я тоже отметился. Стрелял при смене шеренг один-два раза, чтобы винтовка не перегревалась. Цель выбирал подальше от ручья. Только рыцарей в вороненых латных доспехах. Пробивал им шлем в районе виска или, если ракурс был неудобен, дырявил панцирь в районе живота. Один выстрел — один труп. Где-то далеко отсюда живут наследники убитых, еще не подозревающие, что стали богаты. Может быть, помянут меня добрым словом.
Французы пытались убраться из-под огня, но на них давили с востока ландскнехты-пикинеры, с запада собственная пехота, которая плохо понимала, что происходит впереди, а с севера и юга был лес, откуда стреляли аркебузиры. Так произошел беспощадный и безответный расстрел цвета Франции. Рыцарей убивали сотнями. Огнестрельное оружие писало новые правила войны, в которых тяжелой коннице отводилась второстепенная роль.
33
Мероприятие, задуманное, как рейд по проводке обоза в Павию переросло в итоге в генеральное сражение, в котором французская армия была разгромлена по частям, потеряв около половины личного состава, в том числе почти всю свою рыцарскую конницу вместе с ее командиром, сухопутным адмиралом Гийомом де Бонниве. В плен попали Франциск, король Франции, которого ландскнехты чуть не убили, Генрих, король Наварры, Анн де Монморанси, оставшийся живым только потому, что захватившие его не знали, что это он приказал повесить гарнизон башни на дальней стороне моста. Вместо него по ошибке выстрелом в голову вынесли мозги сдавшемуся в плен маркизу Жаку де ла Палиссу, маршалу Франции. Перебили всех швейцарцев, которые, прижатые к берегу Тичино, не отважились переплыть ее. Многие попробовали, но не у всех получилось. Таяние снега в Альпах еще не началось, река была неширокая, зато вода очень холодная. Уничтожили и ландскнехтов на службе у французов. Это подразделение называли Черной гвардией (стражей, легионом или отрядом) и часто путали с Черной бандой, особенно после того, как Джованни ди Медичи подписал кондотту с королем Франциском. Среди них были и наши бывшие сослуживцы, которые после ранения кондотьера сделали неправильный выбор. Теперь уже никто из немецких ландскнехтов, людей предельно суеверных, не сомневался, что переход на службу к французам приносит несчастье.
Зато те, кто сделал правильный выбор, не пожалели. Каждый аркебузир моего отряда получил из трофеев по дестриэ и полному латному доспеху плюс много чего по мелочи, а это от полутора сотен флоринов, как сумеешь продать. Таких денег хватит на приобретение небольшого поместья и сытую и спокойную старость. Хотя можно продолжить службу у себя на родине, но не простым ландскнехтом, а в таких доспехах и на таком коне устроиться в свиту какого-нибудь князька, которых сейчас в Германии, как собак нерезаных. Это и статус, и жалованье раза в три-четыре больше, и семья под боком. Уверен, что кое-кто из моих подчиненных именно так и поступит и больше не вернется на Апеннинский полуостров.
Расплатился с нами серебряными грошами и Антонио ди Лейва, как с внесшими наибольший вклад в победу над французами. У остальных ландскнехтов только выкупил священные сосуды; больше не получили ничего. Они не роптали, удовлетворившись богатыми трофеями. Такая удача давно не подваливала ландскнехтам. О ней будут рассказывать легенды, которые с каждым годом будут становиться все красочнее и смущать умы юношей из бедных семей.
Заодно комендант Павии по собственной инициативе познакомил меня со знаменитым кондотьером, Верховным капитаном ландскнехтов Георгом фон Фрундсбергом, пятидесятидвухлетним крепышом с немодными бакенбардами длиной до нижней части коротенькой бородки, подстриженными вровень с ней, из-за чего голова казалась прямоугольной. Одет он был разноцветно, как шут гороховый, и при этом склонности к шуткам не имел. Мы встречались во время сражения при Бикокке, но тогда я был всего лишь рядовым аркебузиром, абсолютно неинтересным ему. К тому же, по слухам, Верховный капитан недолюбливал огнестрельное оружие. Теперь меня представили, как опытного кондотьера, внесшего большой вклад в победу.
— Подрастает смена мне, — очень серьезно произнес Георг фон Фрундсберг. — Надеюсь, мы еще повоюем вместе.
После победы кондотта со мной была расторгнута. Наемники больше не требовались, и я распустил свой отряд. Расстались довольные друг другом. У меня теперь репутация молодого, но фартового кондотьера.
Я с небольшой группой бывших подчиненных поехал в Венецию. Надо успеть до начала навигации, чтобы вложиться в торговые операции и наняться охранниками. Трофейная телега, управляемая Гансом Леммелем, везла мою добычу: по пять латных доспехов, конских бардов, седел, рыцарских копий и мечей, по двадцать три шлема-салада, гамбезона и алебарды. Шесть, включая моего запасного, дестриэ шагали на поводу за ней. По самым скромным подсчетам получу за трофеи тысячи полторы золотых дукатов. Я поставил себе цель нарубить тысяч десять, после чего осесть где-нибудь и заняться чем-нибудь поспокойнее. После битвы у Павии осуществление ее стало намного ближе.
Попутчики тоже везли хорошую добычу. Часть из них останется в Венеции, чтобы подзаработать на международной морской торговле, а остальные отправятся на родину, где будут ждать мой призыв присоединиться к отряду, если вдруг подпишу новую кондотту. Сомневаюсь, что это будет скоро. Франция в ближайшие годы не будет воевать, хотя бы потому, что ее король в плену, а больше в Европе нет дураков бодаться со Священной Римской империей. Одна надежда на тюрок-османов.
В Венеции я быстро и по хорошей цене распродал привезенные доспехи, оружие и лошадей и помог сделать это своим попутчикам. Большая часть этих товаров сразу отправилась по суше в Венгрию, где готовились к войне с Османским султанатом. К вырученным деньгам добавил банковский вклад. Судя по кислому лицу Габриеля Бальди, я опять не оправдал его надежды. Ему так не хотелось возвращать мои деньги с процентами! Пришлось, иначе больше никто не доверит ему свои.
Зато Анджело Симонелли был рад моему возвращению в Венецию, особенно, когда услышал, что вложу в товары его галеры пару тысяч дукатов. Остальные деньги я распихал по другим направлениям, чтобы не потерять сразу всё. Договорился и о найме в качестве охранников меня с соратниками, которые тоже вложились в торговое мероприятие. Анджело Симонелли даже сам желал этого. Уж мы-то свое имущество будем защищать намного отважнее, чем обычные наемники.
— Только я не буду доплачивать тебе за переговоры с Сахином Биниджи, — сразу выдвинул условие арендатор галеры. — Я уже сам веду с ним дела.
Пришлось согласиться, потому что чужакам галеры в аренду не сдают, даже под денежный залог, которого у меня все равно нет. Можно взять через «прокладку» из местных, как это делают немецкие купцы, но заплатить придется немало. Таким способом Венецианская республика помогает своим гражданам, которые в последние годы начали стремительно беднеть. Привычка жить на широкую ногу осталась, а поступление денег резко сократилось из-за падения цен на специи, благовония, красители из Юго-Восточной Азии.
В Стамбуле готовились к войне с венграми, не скрывая это. Купец Сахин Биниджи предупредил нас, чтобы не ходили без дела по городу и особенно за его стенами, и особенно вечером. Религиозные фанатики прогревали массы, призывали к священной войне с неверными. Распаленная толпа могла запросто убить подвернувшихся под руку христиан, даже если они не венгры. Мы последовали совету, просидев на галере или рядом с ней все время стоянки в порту. Только в первые пару дней нашли покупателей на товары, разрешенные к перевозке членам экипажа.
По возвращению в Венецию узнали, что в город приезжали вербовщики, звали в германские княжества на войну с крестьянами и шахтерами, которых достали поборы обнаглевших феодалов. Мы собрались, обмозговали предложение и сочли несерьезным. Во-первых, платить обещали всего по четыре дуката. Во-вторых, никаких авансов, расчет после окончания кондотты, то есть ничего не получим. В-третьих, а это самое важное, с крестьян дорогие доспехи не снимешь и в их домах ничего ценного не найдешь. Если уж ехать туда, то воевать на стороне восставших против богачей, но таких предложений не было.
После второго рейса до нас дошла новость, что Альбрехт, правнук польского короля Ягайло (Владислава), Великий магистр Тевтонского ордена, преобразовал его в герцогство Пруссия и объявил лютеранским государством. Кенигсберг, ставший столицей, стоил отказа от мессы. К моему удивлению, братья-рыцари поддержали его и превратились в чиновников, завели жен. Не тот пошел крестоносец…
Третий рейс, как и предыдущие, был средним по погодным условиям и прибыли. В итоге мы неплохо заработали за счет вложенных денег, продажи разрешенных к перевозке товаров и, конечно, жалованье набежало. Поскольку нас кормили и поили бесплатно, почти ничего не тратили. На зиму вышли, так сказать, с хорошим запасом подкожного жира. Я опять закинул сбережения, заметно увеличившиеся, в банк Габриеля Бальди. Он не догадывается, что я не могу погибнуть в бою, или утонуть в реке (море), или свалиться со скалы и свернуть шею. Надеется, что когда-нибудь не вернусь за вкладом, а наследников у меня нет. Эта маленькая халява, по большому счету, ничего не изменит в его жизни, но почему-то мечта о ней греет душу банкира. Видимо, он человек тонкой душевной организации.
Я по привычке снял жилье у Люции Фарины. Вдова очень обрадовалась: и денег заработает, и при мужике зиму проведет. За окном дует резкий, сырой ветрюган, валит мокрый снег, на дороге грязь по уши, а ты сидишь в тепле, и рядом свободные уши и мозг, который можно выедать, пусть и небольшими порциями. Для женского счастья надо так мало.
34
В середине марта я вместе со слугой Гансом Леммелем вернулся с охоты с двумя подстреленными из лука селезнями. Мясом разжились и коней размяли. Им скучно стоять в загоне, уныло жуя старое сено.
Забирая у меня добытое, Люция Фарина сообщила:
— Тебя какой-то приезжий спрашивал. Сказал, позже зайдет. Он остановился на постоялом дворе Мартина Гуилани.
Я подумал, что это какой-нибудь ландскнехт подыскивает работу охранника на галере. Если впустить его в дом, потом трудно будет выгнать. Решил сам сходить на постоялый двор. Если мне что-то не понравится, оборвать разговор и уйти оттуда будет намного легче.
Незнакомцев было трое. Они сидели за столиком в углу, цедили вино из глиняных чаш, о чем-то негромко болтая. Увидев меня, сразу заткнулись. На воинов не похожи, как и на купцов. Скорее, на разбогатевших ремесленников.
Я поздоровался, представился и спросил:
— Вы меня искали?
Они поздоровались в ответ, и самый серьезный с виду, обладатель черных широких усов и густой бороды средней длины, произнес:
— Мы из Сиены приехали. Есть разговор деловой, присаживайся.
Сиена — столица одноименной республики, извечный соперник Флоренции. Эти два города разделяют пятьдесят миль и пятьсот лет ненависти. Первая была на стороне гибеллинов (Западно-римского императора), вторая — гвельфов (Папы Римского). Я подумал, что у них очередной горячий раунд. Оказалось, что все сложнее.
— До нас дошли слухи, что Папа Римский собирается захватить нашу республику. Мы отправили к нему под видом изгнанника Джованни Палмьери, не самого лучшего из горожан, но на этот раз искупившего все свои прошлые грехи. Он втерся в доверие к Клименту и узнал, что нападение будет летом. Мы сдаваться не собираемся, но у нас мало опытных воинов, — поведал глава делегации, которого звали Лучано Лето, и перешел к делу: — Мы слышали много хорошего о тебе, как во время службы в Черной банде, когда ты отстоял Кремону, так и в Павии, когда у тебя был свой отряд. Говорят, что, именно благодаря твоим аркебузирам, имперцы выиграли сражение.
Ох, и знатно он лизнул! Я чуть не зарыдал от умиления.
— Мы хотим нанять твой отряд. Нам надо пятьсот аркебузиров или больше. Набирай, сколько сможешь, хоть тысячу. Каждому будем платить по пять флоринов, командирам рот по десять и вдобавок тебе пятую часть за подписание кондотты. Проживание, питание, порох и свинец на пули тоже за нас счет. Все трофеи, которые захватите, будут ваши, — продолжил он.
Условия были типичные. Разве что часть трофеев, от десятой доли до половины, обычно забирал наниматель. Оставалось выяснить, насколько серьезно их предложение.
— Видите ли, я меня, как у швейцарцев, правило: «Нет денег — нет воинов». Я беру предоплату за два месяца. Весь этот срок мы будем служить настолько хорошо, насколько умеем, а мы лучшие, — без ложной скромности заявил я. — После окончания его придется заплатить за следующие два и так далее. Если не найдете деньги, мы тут же уйдем, даже если город будет осажден. Враги с радостью выпустят нас.
— Мы это знаем, — подтвердил Лучано Лето. — Деньги у нас есть. Как только приведешь в Сиену первых пятьсот аркебузиров, тут же подпишем кондотту, и получишь шесть тысяч флоринов. Будет пополнение, выдадим и за них.
Люди, вроде бы, серьезные и состоятельные, поэтому я согласился. Надоело мне мотаться в Стамбул и обратно. Пусть мои накопления путешествуют, прирастая, без меня. Кондотта даст мне больше, если слова нанимателей не разойдутся с делом. К тому же, будут и трофеи. В армии Папы Римского наверняка много знатных воинов в дорогих латных доспехах на дорогих дестриэ в дорогих бардах. Оставалось набрать пять сотен аркебузиров. Было у меня сомнение, что те, кто охранял вместе со мной торговые галеры, захотят поменять спокойный, сравнительно безопасный и прибыльный промысел на авантюру с непредсказуемым исходом. Я не учел, что ландскнехт — это не профессия, а диагноз.
35
Сиена — довольно крупный по нынешним временам город на холме. Как мне сказали, сейчас в нем около шестидесяти тысяч жителей. Крепостные стены старые. Сейчас их ускоренно ремонтируют, но без учета артиллерийских обстрелов. Мои советы слушать не стали. В центре большая мощеная плитами площадь Кампо. Дважды за лето на ней проводят скачки, для чего засыпают землей, а потом очищают. Доминантное здание на площади — немного вогнутый Народный дворец. Средняя часть четырехэтажная, крылья двухэтажные. Нижний уровень сложен из блоков светлого туфа, остальные из коричневого кирпича. Из левого крыла вырастает прямоугольная Башня транжиры, которая всего на десять метров ниже кремонской, вровень с высотой кафедрального собора, что символизирует равенство светской и духовной власти города. Название получила в честь первого звонаря, мота, обжоры и бездельника. На площади рядом с Народным дворцом расположен красивый прямоугольный фонтан Радости, три стены которого украшены мраморными скульптурами и рельефными композициями, религиозными и из истории Рима. Под ними скульптуры львов и волков из эмблемы республики, которые изблевывают воду в бассейн.
До позапрошлого года власть в Сиене номинально принадлежала роду Петруччи, когда последний представитель его был изгнан. Это очень популярное ныне мероприятие. Во всех городах Апеннинского полуострова только и занимаются тем, что изгоняют друг друга. Через несколько лет изгнанники возвращаются и показывают на выход тем, от кого пострадали — и так без конца, передавая эстафету по наследству.
Сейчас республикой управляет Совет десяти, а вооруженными силами — Народный капитан. Эту должность занимал тридцатишестилетний Джулио Колонна, который, благодаря яркой одежде, был похож на ландскнехта. На этом сходство и заканчивалось. Он утверждал, что является дальним родственником недавно почившего полководца. Так это или нет, мне было плевать. Главное, что он сразу понял, что со мной лучше соглашаться, чем спорить, и отнесся к этому спокойно, в мои дела не лез и прислушивался к советам. Предполагая, что горожане, напуганные диктатурой семейства Петруччи, захватившего власть в Сиене в бытность Народным капитаном, решили назначать на этот пост бесхребетных. В мирное время это работало. Ему помогал тот самый псевдоизгнанник Джованни Палмьери, который вернулся в Сиену с двумя папскими агентами, тут же брошенными в темницу, и получил за это выгодный пост с хорошим жалованьем и без каких-либо обязанностей. Он любил потереться рядом с ландскнехтами, пройтись в их компании по улицам, посидеть в таверне, чтобы горожане думали, что является одним из нас, ни на что больше не претендуя. Поняв, что с такими командирами защитить Сиену будет трудно, я вел себя так, будто их нет.
Под моим командованием без малого шесть сотен аркебузиров, разделенных на две роты. Мы пришли из Венеции, где я собирал отряд, в Сиену двадцать восьмого мая и на следующий день подписали кондотту. Я получил аванс за два месяца — семь тысяч сто пятьдесят два золотых флорина в кожаных мешочках по сотне в каждом. Подчиненные видели, как деньги были перевезены в осадную казарму, где мы жили, в мою комнату и сложены в большой дубовый сундук с углами и краями, оббитыми бронзовыми полосами и уголками, и одним внутренним и двумя висячими замками. Ключи были у меня. На входе в комнату день и ночь стоял часовой. По условиям кондотты я обязан буду раздать деньги не раньше, чем отслужим два месяца. Аркебузиры это знали и не роптали. Главное, что деньги у нас. Так просто не отберешь.
Кроме нас, наняты два отряда пикинеров и алебардистов, в которых почти девять сотен немецких ландскнехтов. Они получают по четыре флорина в месяц. Тоже хорошие деньги. Столько тратит бедная семья за год. Я договорился с обоими капитанами, Густавом Нойманом и Рихардом Шварцем, и мы провели на лугу возле Сиены учения. Пикинеры и алебардисты строились в линию или каре, а аркебузиры выходили вперед, стреляли холостыми и протискивались внутрь каре, которое проходило метров двести, останавливалось, пропуская стрелков вперед. Эти незамысловатые действия, повторенные несколько раз, произвели сильное впечатление на горожан, привыкших сражаться толпой. Мы типа подтвердили, что не какие-то там самозванцы, а действительно обученные воины. Оба капитана, да и их подчиненные, сперва без энтузиазма отнесшиеся к моему предложению провести маневры, быстро поняли, как я прав, и недели через две поутру, пока не жарко, предложили повторить учения. Что мы и сделали, продемонстрировав сиенцам, чем отличаются профессиональные воины от любителей. Особенно это понравилось детворе, у которой появилась новая игра — вооружившись палками, ходили строем туда-сюда.
В среду седьмого июля сиенские курьеры, расставленные по дороге в Рим, доставили известие, что днем ранее папская армия под командованием Вирджинио ди Агильяро вышла в нашу сторону. По приблизительным подсчетам в ней от шести до восьми тысяч воинов, батарея из семнадцати бомбард калибром около ста двадцати миллиметров и трех по шесть фальконетов. Для нынешних войн и армии такой численности впечатляющая артиллерийская поддержка. Поговаривают, что могут добавить еще две-три батареи. За армией движется обоз с провиантом и боеприпасами, который растянулся на пару миль. В общем, к нам идут серьезные ребята с серьезными намерениями. Нам таки придется отработать аванс по полной программе.
36
На бездонном голубом небе ни облачка. Такое впечатление, что они испарились из-за испепеляющей жары. Кажется, что раскаленный воздух звенит. Все замерло. Даже птицы попрятались в тени.
Я тоже лежу в одной рубахе на земле под густой кроной пробкового дуба на вершине холма. Доспехи прислонены вместе с винтовкой к стволу, неоднократно ободранному. Лень шевелиться, лень говорить, лень думать. Хочется пить, но нет сил дотянуться до серебряной фляги в кожаном чехле, наполненной белым вином, разведенным напополам водой, которая лежит рядом с доспехами.
Ниже на склоне этого и противоположного холма разместились мои подчиненные, обе роты. Они тоже расклеились из-за жары, стали похожи на снулых рыб. Мне кажется, пни любого ногой со всей силы — даже не ойкнет.
Мы прискакали сюда утром, когда температура была терпимой. От Сиены около десяти миль, пара часов трусцой. Теперь загораем, дожидаясь папскую армию. По сообщению нашей разведки, она, покемарив в сиесту, плетется по дороге к городку Монтерони, мимо которого мы проехали, добираясь до места засады. Там собираются остановиться на ночь, чтобы на следующее утро одолеть до полудня последний отрезок пути. Они, надеюсь, не подозревают, что какой-то кондотьер решил подкорректировать их планы.
— Едут! — раздается радостный крик на южном краю засады.
Я встаю, облачаюсь в доспехи. Они рассчитаны и на жаркую погоду, но не подозревают об этом. Как только надеваю панцирь, тело сразу становится мокрым от пота. Чувствую себя фиолетовым баклажаном, тушеным в собственном соку. Сажусь за стволом дуба, чтобы меня не было видно с дороги, прислоняюсь к нему спиной. Через доспех не должен ощущать дерево, но кажется, что впитываю из него прохладу.
По дороге медленно скачет передовой дозор десятков из двух легких всадников. Жара вымотала и наездников, и лошадей. Наверное, и у тех, и у других одна мысль — поскорее добраться до места ночевки. Основные силы отстают от них метров на сто. Впереди движется конница, тяжелая и легкая, всего около тысячи. Второй в разы больше. Рыцарство как-то не прижилось на Апеннинском полуострове. Может быть, потому, что здесь много республик, в которых аристократов силой переселили в города. Не надо было служить синьору за феод конно и оружно, значит, незачем и тратиться на дестриэ и доспехи, если ты не связал жизнь с войной. Среди нынешних потомков римлян таких мало. Они искренне уверены, что жизнь дана для того, чтобы получать удовольствия, а не погибнуть на поле брани за чьи-то интересы. Пусть воюют ландскнехты. Судьба у них такая.
Тип в самых шикарных вороненых доспехах, поверх которых белое сюрко с зелено-красным гербом, ехал не впереди колонны, а во второй сотне. Шлем-армэ насажен на переднюю луку. В нем чувствовал бы себя засунувшим голову в разогретую духовку. Вместо шлема надета соломенная шляпа среднего размера с немного обвисшими полями. Богач что-то говорил с кривой ухмылкой своему спутнику, скакавшему справа, дальше от меня, у которого доспехи тоже латные вороненые, но явно более дешевые. Наверное, горько шутил по поводу изматывающей жары. Это была его последняя шутка.
Тут же загрохотали аркебузы моих подчиненных. Залп был настолько мощным, что в крайних рядах конной колонны не осталось наездников на лошадях. Заодно попали и по животным, убив или ранив несколько. Безмятежное, унылое шествие сразу взбодрилось, наполнилось криками боли, ругательствами, ржанием раненых и испуганных лошадей…
Я быстро перезарядил винтовку и подстрелил второго обладателя латных доспехов, а потом еще двух, пытавшихся ускакать. Отстрелялись и аркебузиры обоих рот. На дороге остались только убитые и тяжелораненые, между которыми шарахались испуганные лошади. Лишь небольшая часть всадников смогла проскочить вперед и исчезнуть за поворотом и чуть больше — назад, к пехотной колонне, которая выстраивалась к бою во всю ширину дороги.
— Первая рота собирает трофеи, вторая атакует пехоту! — приказал я и пошел по верху холма на помощь тем, кому придется вести бой.
Вражеская колонна ощетинилась пиками и приготовилась отбить нападение конницы и пехоты. Когда какое-то новшество, в данном случае модифицированный швейцарцами опыт македонцев, распространяется везде, вдруг оказывается, что оно срабатывает не всегда, а тио и вовсе не работает. Аркебузиры по склонам холмов зашли во фланг баталии или, как называют немцы, гевальтхауфена (большой кучи) и принялись обстреливать с дистанции метров двадцать, не давая продвигаться вперед по дороге, мешать нашим соратникам собирать трофеи. Двинуться вверх по склонам, поросшим маквисом и деревьями, враги тоже не могли, поэтому начали медленно пятиться, надеясь выйти из зоны обстрела. Аркебузиры преследовали их, подстегивая выстрелами, убивая все больше и больше. Я занимался уничтожением командиров в середине строя. Как только кто-нибудь начинал отдавать приказы, тут же получал пулю в голову или грудь. После третьего выстрела смельчаков больше не было. Баталия без приказов медленно пятилась, даже не думая помешать части воинов второй роты спуститься на дорогу и добить раненных и обшмонать трупы. Забирали мечи, кинжалы, алебарды, металлические шлемы и доспехи. Последние редко были на пехотинцах, в основном матерчатые. Пики оставляли, но ломали, положив одним концом на склон или большой и высокий камень и прыгнув на древко.
Увлекаться не стоило, потому что враг мог очухаться от шока и что-нибудь придумать, поэтому я скомандовал:
— Отходим!
Большая часть второй роты пошла по дороге на север, чтобы присоединиться к первой, которая упаковала трофеи и погрузила на захваченных лошадей. Туда же привели наших ездовых, чтобы нагрузить и их. Отряд из полусотни аркебузиров прикрывал отход. Впрочем, желание преследовать нас никто не проявлял.
37
Пошел шестой день осады Сиены. Наши враги не спешат. Три дня они обустраивались на новом месте, наставив вокруг города шатров, палаток и наделав навесов, под которыми в жару отлеживаются рядовые воины. На второй день к ним добавились две тысячи флорентийцев, расположившихся севернее города. Главный лагерь папской армии напротив северо-восточных Камоллиойских ворот. Крепостные стены по обе стороны от них самые ветхие. Там и поставили батарею бомбард, защитив ее рвом и невысоким валом. Закончили это делать вчера. Сегодня начали обстрел города. Били утром по очереди с получасовыми перерывами на перезарядку. Сейчас сиеста, отдыхают. Ядра использовали чугунные, покрытые свинцом, и каменные, чаще мраморные, обвязанные веревками, чтобы придать округлость и ствол не обдирали. И те, и другие выбивали куски из куртин, порой большие. Недели две, максимум три — и появятся проломы. Тогда нам придется туго.
Я спускаюсь с башни Камоллиойских ворот и вижу, что к ним идут Лучано Лето, который, как выяснилось, член Совета десяти, капитан Джулио Колонна, его помощник Джованни Палмьери и свита из незнакомых мне людей. Вид у них озабоченный, какой положено иметь чиновникам, пытающимся осилить неразрешимую проблему. Завидев меня, меняют курс.
— Что скажешь, капитан? — задает вопрос Лучано Лето.
Не знаю, что он хочет услышать, но наверняка использует мои слова для оправдания собственных просчетов. Я говорил ему еще в начале июня, что нужно срочно обзаводиться пушками для контрбатарейной борьбы и строить бастионы — укрепленные выступы в крепостной стене для фронтального и флангового обстрелов противника. К моим словам отнеслись тогда с пренебрежением.
Я не стал давить на больную мозоль, ответил просто:
— Скоро проломят стены и пойдут на штурм.
— И что нам делать⁈ — огорченно воскликнул он, явно не ожидая, что услышит ответ.
— Атаковать первыми, — подсказал я.
— Первыми⁈ — удивился член Совета. — Их намного больше!
— С чего ты взял⁈ — в свою очередь удивился я. — В городе тысяч пятнадцать мужчин, способных носить оружие. Вместе с ландскнехтами это раза в два больше, чем осаждающих. Ударим ночью, когда не ждут. Мы по бомбардам и главному лагерю, выйдя через эти ворота, а горожане — по всем остальным вражеским отрядам. Мы постараемся захватить пушки, затащить их в город, а ваша задача будет отвлекать внимание, не давать врагам прийти на помощь своим командирам. Так что приготовьте упряжки волов на все орудия, добровольцев, которые будут нам помогать, и проследите, чтобы враги не узнали о предстоящей вылазке.
Последнее сказал не без повода. В городе недавно раскрыли заговор. Лучио Арингьери, наставник церкви святого Петра собрался с единомышленниками прорыть подземный ход под крепостной стеной. Погорел на тупости, заказав плотнику длинную лестницу. Могли бы и сами сколотить, не велика трудность. В итоге все сейчас в темнице, что не гарантирует отсутствие других предателей.
— Я позабочусь об этом! — решительно пообещал Лучано Лето.
— А ты поработай с горожанами, выступи на площадях, объясни, что от ночного удара будет зависеть и их судьба. Чем больше людей примет участие в вылазке, тем больше шансов, что у нас все получится, — обратился я к Джованни Палмьери, который, как положено мошеннику, умел разводить лохов. — Никто не сможет зажечь их так, как ты.
Последние слова были для него елеем. В кои-то веки оценили по достоинству!
— Я сделаю это и сам поведу людей на штурм флорентийского лагеря! — искренне пообещал Джованни Палмьери.
В его словах чувствовалась личная обида. Не знаю, чем именно насолили ему флорентийцы. Может быть, пожил там во время изгнания и не вписался в местный ландшафт или вырос с этой ненавистью в душе, как каждый нормальный сиенец.
38
Ночь выдалась безветренная и темная. Белые повязки на головах участников вылазки видны хорошо. Первыми возле Камоллиойских ворот стояли две роты аркебузиров. Рядом ландскнехты с алебардами и цвайхендерами (двуручными мечами). Они должны будут напасть на артиллерийские батареи, разогнать охрану, дать возможность увезти пушки, после чего присоединиться к пикинерам, которые стояли за добровольцами с упряжками волов. Ополченцев тысячи две, а то и три, в основном молодежь. Джованни Палмьери не подвел, сагитировал многих. Они громко переговариваются и смеются, но нервно, чувствуется напряжение перед боем, для большинства первым в жизни.
Тоннель надвратной башни днем очистили от земли и камней, которыми был завален в начале осады по моему совету. Я был уверен, что бомбарды первым делом вышибут ворота. Оказалось, что засыпать тоннель — это теперь норма, поэтому враги и лупят по стенам. Перед внешними воротами есть железная решетка, которая поднимается с громким скрежетом. Такое впечатление, что металлические зубья больших шестерней цепляются за металлические ячейки, хотя поднимается двумя канатами. Не меньше шума наделал и подъемный мост через сухой ров, в последний момент громко шлепнувшийся об землю дальним концом. Я был уверен, что мы разбудили врагов, что там уже строятся к бою. Оказалось, что сильно переоценивал их. Часовые с факелами поднялись только на ров, защищавший бомбарды, точно хотели подсветить нам, чтобы не проскочили мимо в темноте.
— Цель видишь? — обратился я к капитану Густаву Нойману, который вызвался командовать алебардистами и цвайхендерами, собранными из двух отрядов. — Атакуй бегом, пока не поняли, что происходит, и не приготовились к защите.
— Яволь (Так точно)! — бодро рявкнул германец и скомандовал ландскнехтам: — За мной, парни! Надерем их задницы!
Они побежали к валу. За ними пошла с волами часть ополченцев, остальные пристроились за пикинерами, которые вытягивались в две длинные шеренги, чтобы идти так за аркебузирами.
— Бежим трусцой! Не отстаем! — приказал я последним, построенным в четыре шеренги, и рванул впереди, держа винтовку двумя руками.
До ближних палаток и навесов было метров четыреста пятьдесят. Тем, кто в начале осады располагался ближе, я объяснил популярно пулями, что так делать не надо. Теперь пожалел, потому что бежать пришлось дольше.
Когда мы были метрах в ста, слева, на артиллерийских батареях, уже начался бой. Крики и звон оружия разбудили многих в лагере. Они стояли, освещаемые кострами, и пытались понять, что происходит. Нас сперва приняли за своих, удирающих от врага. Только когда мы остановились метрах в пятидесяти от ближних, почуяли недоброе, и некоторые метнулись к оружию.
— Огонь! — скомандовал я, заняв место в середине первой шеренги, и первым выстрелом свалил какого-то здоровяка в длинной светлой рубахе, который вышел из шатра и начал отдавать приказы.
Он опять оказался в шатре, но только верхней частью тела. Рядом с ним упали воины, так и не успевшие выполнить его приказ.
— Вторая шеренга выходит вперед на десять шагов и стреляет! — приказал я и сам сделал это, показав, где остановиться.
Так, продвигаясь рывками вперед и стреляя, мы оказались между навесами, палатками и шатрами, где строй распался.
— Дальше атакуем поодиночке! — отдал я следующую команду. — Если нападет конница, отходим за пикинеров!
После чего увидел, что пикинеры тоже потеряли строй и поперли вперед, а вместе с ними, порой обгоняя, ломанулись с громкими криками ополченцы. Я решил, что черт с ним, будем атаковать, как получилось. Нам надо выиграть время, чтобы успели перетащить в город все пушки. Нарвемся на сильное сопротивление, отступим в город.
К моему удивлению, организованного сопротивления не было. Паписты разбегались от нас, бросая оружие и доспехи, как тараканы от луча фонарика. Только отдельные воины вступали в бой и быстро погибали, потому что на них нападали толпой с разных сторон. Я добрался до высокого темного шатра, установленного в центре лагеря главных сил. В нем, видимо, жил главнокомандующий вражеской армии Вирджинио ди Агильяро. Внутри было пусто и сильно поняло ядреными духами на основе гвоздики. На низком столике стояла бронзовая масляная лампа в виде лиры с двумя язычками пламени и три серебряных кубка. Справа у стенки шатра на распялках висел латный доспех, слева стоял большой дубовый сундук, а в глубине была походная широкая расстеленная кровать, на которой, судя по вмятинам на желтых подушках, недавно спала пара. Интересно, кто был вторым? Я стянул с кровати багровое покрывало из плотного шелка, расстелил на земле, скинул на него серебряные кубки, после чего занялся доспехом. Надо было спешить, потому что враг скоро очухается и контратакует.
В шатер ввалились два горожанина. У одного в руке был топор, у другого короткое копье с ржавым наконечником, какие обычно используют моряки. Наверное, осталось в наследство от прадеда, морского волка.
— Берите сундук и несите в город, — приказал я.
— Да, — ответил тот, что с топором.
У сундука по бокам имелись бронзовые рукоятки. Видимо, был тяжеловат, потому что ополченцы подняли его, удивленно охнув.
— Тяжеленный! Видать, с деньгами! — радостно сделал вывод тот, что с копьем.
Мы вышли из шатра втроем, направились к Камоллиойским воротам. Я нес узел с доспехами, неудобный, давивший в спину. Нести неудобно и выкинуть жалко. Ополченцы тоже кряхтели, но не сдавались, лишь останавливались через каждые метров двести, чтобы передохнуть.
Звуки боя, точнее, крики атакующих, смещались на юго-восток, как бы на соединение с доносившимися с запада. Пока все идет хорошо. От вала, где стояли артиллерийские батареи, движутся к воротам при свете факелов, не боясь, пары волов, тянувшие бомбарды. С разных сторон подходили воины и ополченцы, нагруженные трофеями. При этом никто не преследовал их.
Всю добычу складывали на площади Кампо. Утром разделим. Каждый отряд оставил своих часовых, чтобы другие не украли самое ценное. Только бомбарды, фальконеты и боеприпасы к ним оставили у ворот, чтобы не таскать туда-сюда. Возможно, пригодятся уже завтра, когда вражеская армия очухается и вернется к осаде.
Я покемарил часа три в казарме и рано утром пришел к Камоллиойским воротам. Они были нараспашку. По брошенному лагерю папистов разгуливали горожане, собирали всё, что может пригодиться в хозяйстве, а там ненужных вещей не бывает. Стражники на воротах отбирали действительно ценное, а остальное разрешали присваивать.
Армия папистов и флорентийцев исчезла. Как мне доложили, конные разъезды проехали по дорогам миль на десять в сторону Рима и в сторону Флоренции, не увидев ни одного врага. Операция, задумывавшаяся всего лишь для захвата артиллерийских батарей, закончилась полным разгромом осаждавшей армии.
Трофеев мы захватили столько, что по городу гуляла шутка, что надо почаще воевать с Папой Римским. Сперва разделили пушки. Городу достались бомбарды, хотя, как по мне, во время осады от фальконетов было бы больше пользы. Я недооценил членов Совета десяти, представлявших интересы Сиены. Каждый отряд ландскнехтов получил по шесть фальконетов, которые тут же были Густавом Нойманом и Рихардом Шварцем проданы городу за полцены. Бомбарды обошлись бы дороже. Я знал реальную цену фальконетам, поэтому отказался. Собирался продать в Венеции или другом крупном городе, но передумал и организовал собственную артиллерийскую батарею, набрав и обучив расчеты из своих подчиненных, для которых это были всего лишь более крупные аркебузы. Сиенцы тут же наняли мою батарею, пообещав артиллеристам по шесть флоринов в месяц, и заплатили мне сотню за то, что обучил расчеты, набранные из горожан, для их бомбард и фальконетов.
Остальное поделили на пять частей. Каждому отряду ландскнехтов досталось по одной и две ушли горожанам. В моем отряде простые воины получили по тридцать восемь флоринов, лейтенант Ганс Бирхалс в два раза больше, а я в десять. В придачу через три дня была продлена кондотта с нами еще на два месяца.
Легкая победа не вскружила голову сиенцам. Они ждали повторного нападения Папы Римского и его союзников. Оказалось, что Климент создал лигу врагов Карла, императора Священной Римской империи. Назвали ее Коньякской по городу, где был подписан договор о совместных действиях. В лигу вошли Франция, Венецианская и Флорентийская республики и Миланское герцогство. В общем, будет, с кем пободаться, хотя название вызывало у меня легкомысленное отношение к этому союзу.
39
Весь август я занимался обучением своих и городских артиллеристов, проводил учебные стрельбы. Неподалеку от города между холмами был устроен полигон с деревянными мишенями немалого размера, что не мешало мазать по ним, как минимум, через раз. В любом случае я научил стрелять в нужном направлении, а дальше уже будет зависеть от того, к кому удача повернется передом, а к кому наоборот. Вместе с нами на полигон отправлялись все сиенские пацанята и немало взрослых. Грохот выстрелов, клубы черного дыма — это ведь так интересно!
В начале сентября ко мне в казарму поутру как бы мимоходом заглянул Лучано Лето, член Совета десяти. На нем был новенький джуббоне из тонкой шерстяной ткани, красной и желтой — имперских цветов. Враг моего врага — мой друг. Сиенцы пока не догадываются, что этот друг опаснее врага. У меня на столе стояла пузатая стеклянная бутыль литров на пять, оплетенная липовым лыком, с местным красным вином кьянти двухлетней выдержки, довольно приятным, с ореховыми нотками. В начале двадцатого века будет очень популярным в Российской империи. Мы выпили его из серебряных бокалов, затрофеенных в шатре командующего папской армией, осаждавшей Сиену.
— К нам обратился за помощью кардинал Помпео Колонна, вице-канцлер Римской церкви, — перешел гость к делу. — Ему нужна военная поддержка для борьбы с Климентом, Папой Римским. Мы согласились помочь ему материально. Было бы неплохо поддержать еще и воинами. По условиям кондотты твой отряд не обязан воевать за наших союзников, но мы бы доплатили каждому по паре флоринов, если примете участие в борьбе кардинала.
Помпео Колонна — племянник почившего полководца Просперо Колонна. Это семейство очень многочисленное, богатое и влиятельное. Заиметь такого покровителя — уже само по себе награда.
— Предложение интересное. Мне хочется испытать свои фальконеты, а моим ландскнехтам понравится доплата. Да и заскучали они здесь, — сказал я и пообещал: — Сегодня поговорю с ними.
— Если у вас всё получится, мы продлим с тобой кондотту до весны, — добавил член Совета десяти еще один пряник.
Этот был самым вкусным. В конце месяца истекает срок предыдущей кондотты. Папе Римскому сейчас явно не до Сиены, поэтому вряд ли нападет, так что держать большой гарнизон и тратить на него деньги смысла нет. Капитанам Густаву Нойману и Рихарду Шварцу, кондотты с которыми истекают через неделю, сообщили, что продления не будет, останутся на зиму без работы.
— На таких условиях согласятся все! — радостно заверил я.
Я собирался поговорить с подчиненными вечером, но у стен есть уши. Я даже знаю, на чьей голове расположены эти лопухи. Поболтав с гостем с полчаса о второстепенных вопросах и мировой политике, а все непричастные разбираются в ней великолепно, я проводил Лучано Лето до ворот казарменного двора.
На обратном пути у входа в казарму стояла группа аркебузиров под предводительством лейтенанта Георга Бирхалса, который произнес полувопросительно-полуутвердительно:
— Пойдем воевать с папистами?
— Можем отказаться, но, если нами останутся довольны, кондотта с Сиеной будет продлена до весны, — сообщил я самую заманчивую часть переговоров.
— Зачем нам отказываться от такого хорошего предложения⁈ — воскликнул он. — Мы согласны!
— Насчет тебя я не сомневался, но надо узнать мнение остальных. Вечером соберемся и решим, — предложил я.
Они собрались уже к полудню и объявили, что все, как один, согласны на прибавку два флорина в месяц и продление кондотты до весны. После сиесты я сходил в Народный дворец и уведомил Лучано Лето об этом решении. Он был вялый после полуденного сна, но сразу взбодрился и заулыбался
— Я сейчас же пошлю гонца к кардиналу. Он сообщит, когда и куда вы должны прибыть, — пообещал член Совета десяти.
Ответ пришел через пять дней. Всем трем отрядам ландскнехтов было приказано передислоцироваться в аббатство Фарфа, расположенное милях в сорока севернее Рима и ждать указаний. Капитаны Густав Нойман и Рихард Шварц согласились принять участие в этой авантюре под обещание кардинала Помпео Колонна оплатить их услуги. А что им оставалось делать? Других предложений все равно нет, а так хоть поживут за чужой счет. В аббатстве нас будут кормить и поить монахи. Кстати, находилось оно под властью рода Орсини, с которым у рода Колонна были многовековые терки, закончившиеся всего пятнадцать лет назад по приказу Юлия, Папы Римского, который издал буллу, запрещавшую этим семьям враждовать. Как показывают нынешние события, он подложил свинью одному из своих преемников.
40
Я не знал, какими силами, кроме наших трех отрядов, располагает кардинал Помпео Колонна. Говорили, что есть еще Уго ди Монкада, бывший вице-король Сицилии, который привел большую армию из Неаполя, во что верилось с трудом. Даже наше передвижение, всего полторы тысячи человек, не осталось незамеченным, а о большем подразделении слухи разнеслись бы быстро. Исходя из имеющихся сил, я предполагал, что мы нужны для засад, внезапных налетов, в общем, для малой или партизанской войны. Каково же было мое удивление, когда нам приказали ускоренным маршем двигаться к Риму.
Мы одолели сорок миль за два дня и разместились на ночь в восточном предместье столицы Папского государства в больших пустых складах. Там нас ждали мешки с продуктами, бочки с вином, дрова для костров и приказ не выходить за ворота. Мне было интересно, есть ли в Риме хоть кто-нибудь, кто не знает о приходе нашего отряда? Но раз приказали, мы выполнили. Вина было много, ландскнехты засиделись у костров допоздна. К тому времени выходить за ворота уже не имело смысла. Разве что римское ворье погонять, которое нам абсолютно не мешало.
Рано утром двадцатого сентября к нам приехал Уго ди Монкада на крупном буланом дестриэ с мохнатыми ногами, наверное, метисе фризской лошади. Бывший вице-король был облачен в латные вороненые доспехи с золотым растительным орнаментом на шлеме-барбюте, напоминающем гоплитские, и панцире спереди и сзади. Такой тянул сотни на три дукатов. Надо будет не упустить его из виду в бою, чтобы, если проиграем, доспехи не достались врагам.
Бывший вице-король трёкнул с броневичка (лохматого дестриэ) короткую речь:
— Мы идем наказать отступника! Римляне на нашей стороне, мешать не будут! Следуйте за нами, и да поможет нам бог!
Впереди поскакал отряд сотен из семи всадников, большую часть которого составляла легкая конница в гамбезонах. За ней шагала испанская пехота в количестве не более полутора тысяч. Замыкали мы: два отряда пикинеров и посередине аркебузиры и шесть фальконетов с расчетами. Вот так строем и зашли в Рим через открытые ворота святого Иоанна и направились в западную часть города на левый берег Тибра к Ватиканскому холму, где располагался Бельведерский дворец — место обитания Папы Римского. Насчет горожан Уго ди Монкада почти не соврал. Они были не за нас, но и не против. Им было плевать, что происходит, если их не беспокоят. Идут себе солдаты — и пусть идут.
На мосту через Тибр небольшой отряд с парой фальконетов мог бы остановить нас, но этого не случилось. Мы спокойно перебрались через реку и пошли к холму по улице между двух-трехэтажными домами с большими дворами к Бельведерскому дворцу. Кто-то ехидно заявил, что в них живут святоши, для которых духовное выше земного.
Колонна вдруг остановилась. Впереди послышались крики и звуки боя. Сперва сражались холодным оружием, а позже громыхнул нестройный залп их пары десятков аркебуз, потом второй и стало тихо. До нас добралась информация, что полторы сотни швейцарцев дали бой, чтобы Климент, Папа Римский, успел добежать до замка Ангела, бывшего мавзолея императора Адриана, расположенного на берегу Тибра. Сооружение высокое и крепкое. Даже имея артиллерию большого калибра, пришлось бы провозиться много дней, а то и недель. Отряд под командованием Уго ди Монкадо прошел в сторону замка, понял, что опоздали, и остановился. Наши отряды продолжили движение к Бельведерскому дворцу. По пути миновали строящийся собор святого Петра, где, как ни в чем не бывало, трудились рабочие. Точнее, сделали перерыв, чтобы полюбоваться битвой швейцарцев и испанцев, а потом шагающими мимо ландскнехтами.
Бельведерский дворец — впечатляющее строение. В будущем я был только снаружи во время экскурсии, которая длилась два с половиной часа. То еще мероприятие, после которого в голове остается мешанина, никак не складывавшаяся во что-то цельное. Экскурсоводша-итальянка, с виду интеллигентная женщина, порой несла такую пургу, что мне становилось стыдно за тех, кто слушал ее с открытым ртом. Я один раз поправил. Она посмотрела на меня, как училка на двоечника, и, нимало не смущаясь, поведала следующую несусветную чушь. Решил больше не нарываться. Если человек врет, как дышит, противогаз не поможет.
На этот раз экскурсовода не было. Мы толпой поднялись с двух сторон по лестницам из светлого мрамора на крыльцо и прошли дальше под высоченный арочный свод, словно из здания коричневого цвета выскребли огромной ложкой, как шоколадное мороженое, порцию в четверть шара. Двустворчатая входная дверь была нараспашку. Внутри мраморный пол и статуи в каждом углу и нише.
Ландскнехты ломанулись на верхние этажи за добычей, а я с небольшой группой подчиненных спустился по крутой спиральной каменной лестнице в подвал, прихватив стоявшие в прямоугольной нише за толстой дубовой дверью две стеклянно-бронзовые масляные лампы, которые мы зажгли. Внизу была вторая дверь, открытая, за которой начиналось длинное арочное помещение со стоявшими у стен сундуками. Почти все были с поднятыми крышками и пустые. Кто-то поживился до нас или перепрятал сокровища. Только в последних двух, висячие замки на которых сшибли прикладами аркебуз, были серебряные монеты разных стран и номиналов, но строго одинаковых в каждом кожаном мешочке, которых было очень много.
— О-го-го! — радостно загоготал Георг Бирхалс, увидев это богатство. — Не зря мы согласились идти в Рим! Теперь заживем!
Мешочки разделили почти поровну, кидая в кучи на полу. Только мне и Георгу Бирхалсу доставались с крупными монетами, а остальным с мелкими. Вот тут-то и возникла сложная проблема. Во-первых, доля каждого весила с полцентнера, а моя больше. Во-вторых, ее надо было во что-то сложить, иначе не унесешь за раз, а второго может и не быть. Я отправил наверх трех воинов, чтобы нашли корзины или куски ткани на узлы и принесли в подвал, и двоих к верхней двери, чтобы не пропускали больше никого. Самим так мало, что унести не можем.
Сев на корточки у стены, от которой шел успокаивающий запах сухой штукатурки, хотя таковая отсутствовала, поверхность была ноздреватая, каждый смотрел на свою долю и, наверное, мечтал, как распорядится такими огромными, по их мнению, деньгами. По нынешнему курсу серебра к золоту, как одиннадцать к одному, каждому достались всего-то около тысячи трехсот золотых дукатов. В отличие от меня, они такие деньги никогда не имели, поэтому, наверное, головы кружатся от счастья. Если выберемся из Рима с награбленным, можно будет купить дом в небольшом немецком городе и какую-нибудь мастерскую, нанять работников и жить за счет их труда. Это при условии, что деньги не будут пропиты за несколько дней, что обычно с ландскнехтами и случается.
41
Замок Ангела мы обложили плотно с трех сторон, но по реке Тибр туда ночами прибывали лодки, кого-то привозили, кого-то увозили. Климент, Папа Римский, разослал гонцов к остальным участникам Коньякской лиги, моля о помощи. Подписываться за него никто не спешил. Франция далеко, Венеция, как обычно, петляла, у Флоренции мы отбили желание воевать, а миланский герцог Франческо Сфорца, получивший титул из рук императора Карла, все еще не определился, на чьей он стороне. Поняв это, Климент начал переговоры с кардиналом Помпео Колонна.
Этому семейству не впервой ставить понтификов на колени. Условия выдвинули жесткие: выход из Коньякской лиги, вывод папских и венецианских войск из Ломбардии и отказ от сотрудничества со знаменитым генуэзским адмиралом Андреа Дориа, который хорошенько так пограбил приморские районы Сиенской республики. Пришлось Клименту согласиться и выпросить взамен немедленный выход нашей маленькой армии из Рима. Чему ландскнехты были рады. Все, что можно, мы уже разграбили, а нападать на горожан нам запретили. Теперь надо было, так сказать, зафиксировать прибыль, вывезя ее в безопасное место.
Примерно за неделю до предполагаемого выхода из Рима до нас дошла новость, что Джованни ди Медичи вылечился и начал собирать Черную банду. Я сообщил ее своим подчиненным, что могут перейти в нее, потеряв жалованье сиенцев, которое набежало за третью кондотту, уже начавшуюся, но еще не подписанную и оплаченную, потому что надо сперва добраться до этого города. Уехали всего шесть человек из тех, кто служил кондотьеру до моего поступления в Черную банду. Хотя могли просто использовать эту уважительную причину, чтобы поскорее свалить с награбленным. Я тоже сделал кое-какие выводы из этой новости. Мы держали в осаде другого Медичи, а родственные узы на Апеннинском полуострове всегда были на первом месте, если ты беден, и на втором, если богат. Устроить засаду в Риме, конечно, сложнее, чем за пределами крепостных стен, но всякое могло случиться. Наше нападение на Рим тому пример. Поэтому я усилил караулы, несмотря на ропот аркебузиров.
Вечером перед выходом, мы три командира отрядов, сидели в комнате, которая раньше служила чем-то типа гардеробной, потому что в ней висело много нарядов, как для торжественных мероприятий, так и будничная. Все шмотки были поделены и проданы, и мы устроили в помещении столовую для старшего комсостава. На ужин у нас была кода алла ваччинара (хвост мясников). Это блюдо существует с древнеримских времен. Тогда его ели бедные плебеи, в первую очередь мясники, которым отдавали за работу малосъедобные части туши. В то время у них даже погоняло было пожиратели хвостов. Теперь это деликатес. Хвосты слегка обжаривают в оливковом масле, а потом тушат с сельдереем в пропорции один к полутора, добавив другие овощи, травы, специи и красное вино, пока мясо не начнет легко отделяться от костей. Запивали вином из погреба понтифика. Точнее, погребов было три: для избранных, среднего духовенства и прислуги. Как ни странно, самым большим был первый. Уго ди Монкада сразу наложил на него лапу. Перед самым уходом, поняв, что сам все не выпьет, как бы ни старался, разрешил брать всем. Мы наполнили бурдюки на дорогу и кувшины на ужин и завтрак. После еды цедили белое винишко, очень даже приятную мальвазию, которая сейчас популярна в Риме и окрестностях.
— Как-то надо сделать так, чтобы мы на переходах отставали от испанцев на милю или даже две, — предложил я своим сотрапезникам. — Если вдруг будет засада, мы не попадем в нее.
— Ты что-то знаешь? — настороженно спросил Густав Нойман.
— Я знаю Джакомо ди Медичи, служил у него, — ответил я. — Он родственник Климента, который наверняка позвал кондотьера на помощь. Черная банда до Рима пока не добралась, значит, может ждать где-нибудь на дороге в Милан, на которой много хороших мест для засады.
У меня не сложились отношения с Уго ди Монкадо. Слишком он раздут из-за завышенной самооценки. Может, по жизни такой, а может, потому, что это его первая успешная военная операция, если ее можно считать таковой. Справиться с полутора сотнями швейцарцев — это, как по мне, не повод для зазнайства. Командуя большим отрядом в предыдущий раз, спеша на помощь Павии, он оказался в плену у французов и после разгрома последних был обменян на Анна де Монморанси. Так что я без угрызений совести использую этого индюка на роль живца. Уго ди Монкада вместе с конными и пешими испанцами направлялся в Миланское герцогство на помощь Карлу де Бурбону, который летом с отрядом в восемьсот воинов вошел в город и помог отстоять его. Никто особо не рассчитывал, что Папа Римский сдержит все свои обещания, поэтому готовились к продолжению войны, которую он начал. При этом кардинал Помпео Колонна так и не заплатил ландскнехтам. Мол, хватит вам трофеев. Они точно знали, что и у Карла де Бурбона нет денег. Такая информация быстро расходится среди коллег. Надеялись, что и в Милане им улыбнется удача. Мой отряд пройдет с ними до Сиены, где останется на зиму.
Утро у отряда Рихарда Шварца, который должен был возглавлять вторую половину нашей армии, началось с поломки телеги, на которой везли трофейные продукты. Испанцы подождали немного и пошли одни. Мы покинули Рим минут на двадцать позже них и поехали медленно, чтобы ни в коем случае не догнать. Я был уверен, что нападут на нас возле города, чтобы заехать в него с трофеями до того, как закроют ворота. Не срослось. Не напали на нас и на следующий день, и на третий, и на четвертый, и на пятый. Густав Нойман и Рихард Шварц уже начали подкалывать меня. Я тоже подумал, что переоценил Джованни ди Медичи.
Шестое утро началось так же, как предыдущие. Испанцы уже привыкли к этому, сразу отправились в путь. Мы отпустили их на милю, после чего медленно поехали следом, отставая еще больше. От Рима до Сиены около ста сорока миль. Неторопливые купеческие караваны преодолевают это расстояние за девять дней. Уго ди Монкадо тоже не спешил. Погода была хорошая, ни жарко, ни холодно, местный вариант бабьего лета, и можно было бы поднапрячься и уложиться в неделю, но испанцы останавливались на ночь задолго до захода солнца. Так что наша задержка минут на тридцать-сорок вполне укладывалась в их ритм передвижения.
Дорога петляла между холмами, покрытыми маквисом и деревьями. Изредка попадались долины или пологие холмы с полями, садами и виноградниками. Использовался любой клочок земли, удобный для обработки. На неугодьях пасли скот, чаще овец. В нежаркую погоду места здесь красивые. Это когда температура сильно за тридцать, что тепла, что холода, ничего не замечаешь, а если вдруг что-то увидишь, то, скорее всего, покажется уродливым.
Мы были как раз перед очередной длинной и узкой долиной, когда впереди, за дальним концом ее, между холмами раздался залп из аркебуз. Наш отряд сразу остановился, прислушался. Впереди продолжали стрелять вразнобой.
Ко мне подъехал улыбающийся Густав Нойман, отряд которого возглавлял нашу колонну, и сказал:
— Ты оказался прав! Кто-то там громит испанцев!
Мы могли бы поскакать вперед и помочь Уго Монкадо, если бы он был достоин этого, а так я приказал:
— Раздели своих людей на две части, и пусть спрячутся на склонах, а мы вернемся назад, к ложбине, оставим там лошадей.
Бой закончился быстро, а вот ждать Черную банду пришлось долго. Я даже подумал, что поехали в противоположную сторону. Они появились в долине часа через два. Впереди скакал на вороном дестриэ капитан Джованни ди Медичи со своими лейтенантами. Считает, что опасаться здесь некого, что право на засады только у него. Следом ехали конные аркебузиры, сотен семь-восемь. За ними катил затрофеенный обоз, догруженный доспехами и оружием убитых испанцев. Замыкали шествие конные и пешие пикинеры, еще сотен пять-шесть. Первые, наверное, ехали на захваченных лошадях. Среди них не было буланого дестриэ с мохнатыми ногами. То ли пал вместе с наездником, то ли удача сегодня была на стороне Уго ди Монкадо. Я прикинул длину их колонны. В нашу засаду вся, вроде бы, не помещалась. Придется отсечь авангард или арьергард. Решил отпустить известного кондотьера. Может, он историческая личность, обязанная умереть в нужном месте в нужное время, так что все равно проскочит между долбанных, как и командир испанцев.
Я расположил вторую роту аркебузиров и треть первой так, чтобы отработали по своим коллегам, а оставшиеся две трети решил использовать против пикинеров. Рядом со стрелками спряталась наша пехота. Сам занял позицию за низким и толстым дубом с небольшим дуплом на высоте метра два. Хозяин жилища не появлялся, так что не знаю, кто там обитал, птица или зверь, и обитал ли хоть кто-нибудь.
Черная Банда ехала медленно. Дело сделали, можно не спешить. Джованни ди Медичи был без шлема, но в небольшой соломенной шляпе. Он что-то негромко говорил скакавшему слева лейтенанту Орацио ди Бальони, который слушал с напряженным лицом, будто умножал в уме, как минимум, трехзначные цифры. Если сравнивать капитана и его заместителя, то это первая скрипка и барабан.
Арьергард возглавлял бравый лейтенант с густыми и длинными усами, чуть ли не на всю ширину довольно большой морды с красным румянцем на щеках. Он был в шлеме бацинете без забрала, сдвинутом на затылок. Я знал, что мои подчиненные заключают пари на мой первый выстрел: попаду в лоб над переносицей или нет? В любом случае один из них выигрывал, но я постарался, чтобы это был тот, кто верит в меня. Усатый лейтенант как бы подпрыгнул в седле и, наклонившись влево вперед, рухнул с лошади. Аккомпанементом ему были выстрелы сотен аркебуз, сильно проредившие вражескую колонну. Ржание лошадей, крики и стоны людей, бестолковые команды. Уцелевшие ломанулись на склоны, то ли желая спрятаться, то ли отомстить. Там их встречали длинными пиками, алебардами и двуручными мечами наши пехотинцы, прикрывавшие стрелков. Аркебузы продолжали грохотать. Я тоже выстрелил еще трижды, выбирая цели в хороших доспехах. Теперь уже бил, не особо выцеливая. Главное — вывести противника из боя. Если останется жив, будет прирезан кинжалом. Нам пленные не нужны. Лишняя обуза.
Ландскнехты выскочили на дорогу, когда еще стреляли аркебузы. Перебив уцелевших, занялись ранеными врагами. Неприлично снимать доспехи и стягивать сапоги с живого человека. Несколько воинов пошли в долину ловить лошадей, оставшихся без наездников.
Когда спустился я, подъехал на трофейном дестриэ Густав Нойман и пожаловался:
— Жаль, передние всадники ускакали! На них доспехи — целое состояние каждый!
— Обоз главнее. В нем испанские доспехи и оружие, тоже дорогие, — возразил я.
— Да я понимаю, но все равно обидно! — с горечью признался он.
— Зато теперь будешь хвастаться, что разгромил Черную банду, — сказал я в утешение.
— Это да! — сразу повеселев, произнес Густав Нойман. — Многие ландскнехты будут мне завидовать!
Мы готовы на многое ради того, чтобы не завидовать самим. Во время этого процесса перекачиваешь свое достоинство в другого и наоборот.
42
Совет десяти в Сиене, впечатленный нашими успехами, сдержал свое обещание. По возвращению с нами была заключена кондотта сразу на пять месяцев, до конца февраля. Отряды Густава Ноймана и Рихарда Шварца, задержавшиеся в городе на два дня, чтобы выгодно распродать свою часть трофеев, позавидовали нам и пошли в Милан. Кстати, многие ландскнехты, которым достались аркебузы, оставили их себе и быстро научились заряжать и стрелять. Меткость — дело наживное. В следующий раз наймутся не пикинерами, а стрелками. И спрос и оплата выше, и оружие не такое тяжелое и громоздкое.
В Сиене мы узнали, что Уго ди Монкада уцелел вместе с парой десятков отважных рыцарей, сдрыстнувших сразу, как только по ним начали стрелять. Ехать в Милан он передумал. Переночевав в Сиене, помчался в Неаполь по второстепенным дорогам вдоль моря. Наверное, решил, что там уж точно не встретит Черную банду, не догадываясь, что в ближайшие дни Джованни ди Медичи будет занят пополнением ее.
Я вложил на полгода нажитое непосильным грабежом в местный филиал римского банка, основанного Агостино Киджи, уроженцем Сиены, и снял за двойную цену комнату неподалеку от казармы у молодой и симпатичной вдовы Доменики ди Пьетро. У нее было еще одно достоинство — иногда замолкала на несколько минут, из-за чего по итальянским меркам можно считать немой. Моему примеру последовали многие ландскнехты. Такой вот вид замаскированной проституции. Приличия соблюдены и обе стороны довольны друг другом.
Как я и предполагал, Климент, папа Римский, ни одного из обещаний не сдержал. Более того, он снял кардинала Помпео Колонна со всех должностей, довольно прибыльных, конфисковал его имущество, до которого смог дотянуться, и объявил, что будет и дальше вести войну с императором Карлом. К тому времени уже было известно, что на Апеннинский полуостров движется армия из двенадцати тысяч немецких ландскнехтов под командованием Георга фон Фрундсберга, а у союзников по Коньякской лиге под рукой было на половину меньше.
Кстати, эта новость не взбудоражила моих подчиненных, хотя я предполагал обратное. Синица в руке — жалованье от сиенцев — показалась им надежнее. По слухам, ландскнехтам пообещали под гарантию знаменитого кондотьера заплатить позже, а это с вероятностью в девяносто девять процентов значит, что не получат ничего. Компенсацией могли послужить трофеи, но пока непонятно было, с кем тут воевать. Желающих самоубиться об немецких ландскнехтов пока не наблюдалось. Да и зима скоро. Шляться по горам в мерзкую погоду тоже не хотелось. Так что мои подчиненные решили подождать, посмотреть, как будут развиваться события.
Дальше были бои местного значения. Кондотьер Джованни ди Медичи по просьбе и на деньги своего родственника Папы Римского быстро пополнил Черную банду тысяч до полутора-двух и принялся покусывать армию ландскнехтов, появившуюся в Ломбардии, замедляя ее продвижение на юг, давая время Клименту собрать силы. Нападал из засад, избегая лобовых столкновений.
Слухи о баснословных трофеях понеслись по ушам ландскнехтов, добравшись и до моих подчиненных. Кое-кто засобирался в дорогу. Ко мне пришел Георг Бирхалс и заявил, что хочет с частью своей роты и некоторыми аркебузирами из первой отправиться на поиски счастья под знаменем капитана Джованни ди Медичи.
— Идите, никого не держу. Сиенцы будут даже рады, что придется платить меньше денег отряду, который, в общем-то, им не нужен, — разрешил я. — Только ответь мне на вопрос, какие очень дорогие трофеи можно снять с убитого ландскнехта, не получавшего жалованье?
Мой лейтенант почесал затылок и промычал:
— А ведь верно…
В итоге никто не ушел. Опять решили посидеть в тепле и уюте, посмотреть, что будет дальше. Как оказалось вскоре, правильно сделали. В одной из таких стычек Черная банда нарвалась на батарею фальконетов, которых у Георга фон Фрундсберга раньше не было. Пушки подогнал Альфонсо ди Эсте, герцог Феррарский, который, увидев армию ландскнехтов, определился с выбором. Раньше он обещал фальконеты папистам. Одно из ядер попало Джованни ди Медичи в правую ногу ниже колена, в то же самое место, что ранее пуля из аркебузы. Капитана отвезли к известному врачу, который ампутировал ногу. Говорят, что Джованни ди Медичи запретил его привязывать или держать, чтобы наблюдать, как будет проходить операция, и таки вытерпел. Правда, было уже поздно. То ли инфекция, то ли гангрена сделали свое дело. Тридцатого ноября знаменитый кондотьер отправился в мир иной.
— Правильно мы сделали, что не присоединились к Джованни ди Медичи, — сделал вывод Георг Бирхалс. — Говорили ему, что не надо переходить на сторону французов, что это добром не кончится. Не поверил и поплатился.
На самом деле никто ничего подобного не говорил. Теория невезения появилась позже, после первого ранения. Как бы там ни было, мы, действительно, вовремя свалили из Черной банды.
43
Зима прошла спокойно. Ландскнехты Георга фон Фрундсберга болтались без дела по Ломбардии, надеясь найти врага и трофеи. Денег тоже не было. Говорят, знаменитый кондотьер погасил часть долга своими, но их было слишком мало. Ландскнехты начали бузить, и у старика от горя случился инсульт. Командование армией перешло к Шарлю де Бурбону, который решил выбить деньги на содержание армии из Папы Римского, затеявшего эту войну, и повел ее к Риму, чтобы его требования прозвучали внушительнее. Как по мне, решение логичное и справедливое.
К тому времени кондотта с Сиеной закончилась. Я договорился, что мои люди поживут в казарме, пока найдут новую работу. Совет десяти не возражал, потому что мы тратили в городе деньги, косвенно оплачивая аренду здания, которое бы пустовало. Я пытался найти другого нанимателя, но их просто не было. Тратить деньги на заведомо проигрышную войну с императором Карлом никто не желал, а у него не было денег даже на оплату тех, кого уже нанял. Защитники городов тоже не требовались. В регионе была всего одна действительно грозная сила, с которой проще договориться. Наверное, кому-нибудь в Германии нужны были воины, но сейчас нет телефонов, интернета, чтобы связаться с ними. Сперва нужно прийти туда и поспрашивать.
Весть о том, что армия Шарля де Бурбона сейчас в Ареццо, милях в сорока пяти от Сиены, и направляется в Рим, принес Георг Бирхалс. Он всегда и всё узнавал первым. Вдобавок умел красиво изгибать информацию в нужную ему сторону. В будущем из него получился бы отличный журналист. Я еще раздумывал, хороша для нас эта новость или нет, а он уже сагитировал весь отряд.
— Давай присоединимся к ним. Если поскачем быстро, то догоним через пару дней, — предложил мне Георг Бирхалс. — Все равно сидеть в Сиене нет смысла. Если ничего не выгорит, пойдем вместе с другими ландскнехтами на север. Говорят, там собирают армию на войну с османами.
Прошлым летом тюрки разбили венгерского короля возле города Мохач и захватили столицу Буду. Всю зиму шли разговоры, что христиане соберутся все вместе и как вломят мусульманам. Пока что дальше разговоров дело не пошло.
— Давай попробуем, — согласился я, потому что Доминика ди Пьетро порядком надоела мне, несмотря молчаливость по-итальянски. — Только пойдем сразу к Риму и перед ним присоединимся к армии. Иначе будут проблемы с едой. Такая орда, как саранча, будет сжирать всё на своем пути.
— Это точно! — гыгыкнув, согласился он.
Через день отряд покинул Сиену. Горожане пожелали нам счастливого пути и вздохнули облегченно. Мы пошли на юг с соблюдением всех мер предосторожности. Где-то ведь есть Черная банда, которой сейчас командует капитан Орацио ди Бальони, с которым у меня не сложились отношения. Он мог затаить на нас зло. У него, конечно, не та высота полета, какая была у Джованни ди Медичи, но может устроить засаду, ведь неоднократно видел, как это сделать грамотно.
Передвигались мы быстро и почти весь световой день, несмотря на проливные дожди. Видимо, я переоценил полководческие таланты нового командира Черной банды, потому что никто не осмелился напасть на нас. За неделю мы без проблем доскакали до деревни Рубра (Красная), расположенной на Фламиниевой дороге в девяти милях севернее Рима. Название населенный пункт получил из-за красноватых туфовых пород в его окрестностях. Остановились на холме восточнее дороги возле развалин виллы Ливии Друзиллы, жены императора Октавиана. Раньше к ней вел акведук, пересекающий Фламиниевую дорогу, и арку над ней, сохранившуюся до сих пор, путешественники в шутку называли первыми воротами Рима. С холма хороший вид на город и долину Тибра. Армия ландскнехтов уж точно не пройдет мимо нас незаметно. Между развалинами мы установили бывшие испанские шатры, в прошлом году ставшие за пару часов дважды трофейными, и выставили караулы. Напасть на нас незаметно не получится, как и выбить из развалин без больших потерь.
Передовой конный отряд армии ландскнехтов появился четвертого мая во второй половине дня. Всадники добрались до Первых ворот, полюбовались окраиной Рима с холма на противоположной стороне дороги и поскакали обратно. Во второй раз появились на следующее утро. За ними шагала пехота, тысячи три, неся пики на плече, то есть готовые к бою. С кем они собрались воевать, не знаю. За ними неторопливо скакал второй отряд конницы, включавший всех старших командиров.
Я спустился на дестриэ и в своих запоминающихся доспехах к дороге и, когда они приблизились, поприветствовал на французском языке и спросил Шарля де Бурбона:
— Мой сеньор, разрешите моему отряду присоединиться к вашей армии?
Бывший маршал Франции имел вытянутое узкое лицо с длинным тонким носом и напоминал собаку с умными глазами, хотя интеллектом не блистал, но был смел, как хладнокровный бойцовый пес.
— Я помню тебя по Павии. Ты там хорошо проявил себя, — произнес он.
— У вас хорошая память, сеньор! — лизнул я в ответ.
Обращение во множественном числе к одному человеку появилось еще в те времена, когда в Римской империи было два правителя: один в Риме, второй в Константинополе. Обращаясь к одному, подразумевали обоих. Франки позаимствовали его для умасления своих королей, а потом распространили на всех, кто знатнее, или богаче, или выше по должности. Со временем эта незамысловатая лесть доберется вместе с французским языком до России и распространится на всех, у кого не выработан иммунитет.
— Конечно, присоединяйся, но нанять твой отряд мне сейчас не на что, — разрешил Шарль де Бурбон и патетично воскликнул: — Я должен всему миру!
Его свита заулыбалась, точно услышала что-то удивительно смешное.
— Это временно, мой сеньор. Отважный воин бедным не бывает, — сказал я.
— Ты меня утешил! — иронично молвил он и добавил серьезно: — Из тебя получится хороший придворный. Когда верну свои владения, возьму тебя на службу.
— Благодарю, мой сеньор! — стараясь быть искренним, воскликнул я.
Они поехали дальше, а я остался у дороги, поджидая, когда к ней спустятся мои подчиненные. Мы вклинились в колонну после пехоты и перед обозом. Наши телеги как бы возглавили его. Теперь мы часть этой армии.
44
Все ворота на правом берегу Тибра закрыты, а на левом нет. Мне показалось, что римляне не воспринимали нас всерьез. Точнее, кто поумнее, свалили, когда узнали, что приближается армия ландскнехтов, а остались уверенные, что никто не отважится осаждать и штурмовать главный город католиков, в котором обитает сам наместник Христа. Я тоже так думал. Предполагал, что испугаем Папу Римского, получим откупное, которого хватит на дорогу до Вены, и отправимся воевать с тюрками-османами. Не тут-то было. Переговоры были короткими. Климент попытался отделаться общениями. К тому времени он уже столько раз отказывался от своих слов, что поверить ему мог только совсем уж тупой лох. Шарль де Бурбон был немного острее. Да и наш прошлогодний захват Рима без особых проблем и с намного меньшими силами послужил хорошим примером. Решили, что и на этот раз будет так же легко
Штурм начался в утренние сумерки без артиллерийской подготовки и сразу с нескольких сторон, чтобы растянуть немногочисленные силы осажденных. На стенах были только наемники. Горожане защищать Папу Римского не пожелали. Ландскнехты с наскоро сколоченными лестницами пошли толпами к крепостным стенам. Мне жутко хотелось спать, но пришлось идти за ними, немного отставая. Слева и справа шагали мои подчиненные. Мы будем оказывать штурмующим огневую поддержку. Лезть на высокую стену по хлипкой лестнице в мои планы не входило. Постреляю немного, отмечусь в штурме. Получится у атакующих захватить стены и открыть ворота, зайду через них, а не получится, не шибко-то и хотелось.
Левее, напротив лагеря, в котором ночевал Шарль де Бурбон, бывший маршал Франции, загрохотали вражеские фальконеты. Наверное, их перетащили туда из-за него. Я свои оставил в обозе. Незачем тратить дорогой порох. Компенсации за него не дождешься. Как оказалось, вражеские артиллеристы старались не зря.
— Шарлю де Бурбону оторвало голову! — раздался радостный крик ландскнехта со стороны лагеря, как будто убили вражеского главнокомандующего, а не наоборот, и полетел дальше, озвученный кем-то из аркебузиров.
Вот и накрылась моя придворная должность. Правда, она была не нужна мне, но горький осадок остался.
Обычно при такой потере штурм, как минимум, приостанавливается. В этот раз было наоборот. Как я догадался, главнокомандующий был сдерживающим фактором. Перед штурмом нас известили, что убивать, грабить и насиловать нельзя. Мы воюем с Папой Римским, а не горожанами. Теперь запрещать было некому. Удачный выстрел «срикошетил», став роковым для тех, кто его произвел. Ландскнехты с радостным воем полезли на стены.
Я помогал им снизу. Первым свалил воина в латных доспехах, который из-за лихости или понтов сдвинул шлем-салад на затылок. Он упал на сторожевой ход. Там в просвете между двумя прямоугольными зубцами мелькнула черная курчавая голова без головного убора, наверное, слуги покойника. Больше никто не отважился встать у этого просвета. Ландскнехт с алебардой в правой руке быстро поднялся туда по деревянной лестнице, протиснулся между зубцами. Я помог ему, подстрелив врагов в просветах правее и левее. Дальше наблюдал, как он, размахивая своим оружием на длинной рукоятке, расчищает сторожевой ход от врагов, продвигаясь в сторону надвратной башни и помогая соратникам. Вскоре наверху их уже было с десяток, и быстро поднимались другие, которым никто не мешал. Всё, Рим можно считать захваченным.
— Отходим! — скомандовал я своим подчиненным. — Бегите к лошадям и возвращайтесь верхом и вместе с обозом. Так мы быстрее доберемся до богатых районов.
Немногочисленные враги сопротивлялись недолго. Вскоре была захвачена надвратная башня и минут через двадцать открыты ворота. Никто не удосужился засыпать тоннель. Армия ландскнехтов, озверевшая от безденежья, недоедания и воздержания, хлынула в город.
Еще через примерно такой же промежуток времени прискакали мои подчиненные, приведя и моего коня, и приехали наши телеги. Свое добро надо иметь под рукой, иначе растащат. Когда мы въехали в город через ворота, на улицах уже валялись трупы мужчин, явно не военных, и со всех сторон слышались женские крики и плач. Горожане расплачивались за грехи безмозглого и беспринципного понтифика. В отличие от большинства ландскнехтов, я хорошо знал Рим, поэтому повел своих подчиненных в богатые кварталы возле Палатинского холма. Дома там, конечно, не настолько роскошны, как во времена императора Октавиана Августа, но поживиться можно намного лучше, чем на бедных окраинах.
— Убегайте из города, пока не поздно! — советовал я людям, выглядывавшим из ворот и окон домов.
Мало кто прислушивался. Значит, произойдет естественный отбор. Природа далека от таких понятий, как жалость, сострадание. Выжить и произвести потомство должен сильнейший, умнейший, подлейший… Для лохов эта опция отключена.
Мы добрались до района богатых домов в два этажа и с большими дворами и садами. На перекрестках, где можно было зайти в него, я расставил караулы, чтобы никого не выпускали без выкупа и не пропускали ландскнехтов из других отрядов. Это наша добыча. Остальные пусть идут дальше.
— Разделитесь на десятки и приступайте к грабежу. Золото, серебро, драгоценные камни, дорогие ткани, специи и благовония сносите вон в тот дом, — показал я на самый большой. — Остальное пакуйте и складывайте у ворот, чтобы можно было быстро погрузить и увезти. Кто его знает, сколько мы здесь пробудем⁈ Людей не убивайте без нужды. Здесь живут богачи, За них заплатят хороший выкуп.
Я отправился с пустой телегой, которой управлял Ганс Леммель в самый большой дом. Думал, там будет самая богатая добыча. Оказалось с точностью до наоборот. Хозяева умотали из Рима, прихватив все самое ценное. За домом приглядывали старые слуги, две супружеские пары. Зато в кладовых было много муки, круп, копченостей и в большом погребе стояли дубовые бочки литров на пятьсот с отменными винами, красными и белыми. При доме имелись древнеримские мраморные термы, чудом дожившие до этих дней. Стены были с мозаиками, изображавшими похищение купавшихся сабинянок.
— Кто из вас бальнеатор? — спросил я слуг.
— Я, синьор, — ответил тощий старик со впалыми щеками.
Я подумал, что он болеет туберкулезом, но позже разглядел, что у него не осталось жевательных зубов, только резцы.
— Приготовь термы, — приказал я.
— Хорошо, синьор, — поклонившись, произнес он и, подволакивая правую босую ногу, отправился выполнять приказ.
К тому времени во двор начали приносить самое ценное из награбленного. Золото, серебро, драгоценные камни складывали в кожаные мешки, рулоны тканей клали на дно телеги, а специи и благовония — в корзины, стоявшие в кладовой около ворот. Я сидел на мраморной скамье возле терм, ждал, когда нагреют помещение и воду и полусонный наблюдал, как становлюсь все богаче и богаче. Если удастся вывезти все это, можно будет подумать о приобретении постоянного места жительства и других, связанных с ним, радостях.
Ганс Леммель отвел в сад наших лошадей. Там между деревьями что-то зеленело. Пусть пощиплют. Затем смотался в погреб и вернулся с кувшином литров на пять, наполненным красным вином, и с чисто германской ненасытностью стал пить прямо из горла, облив белую рубаху на груди, из-за чего казалось, что ранен. Затем угостил воинов, принесших ценную добычу. Они втроем гоняли кувшин по кругу и весело гоготали над чем-то. Слуга ушел вместе с ними. Наверное, оттягиваться. Победа, добыча, пьянка, бабы — что еще надо бравому вояке, каковым считает себя Ганс Леммель⁈
45
Филибер де Шалон, принц Оранский, ставший главнокомандующим нашей армией, попробовал остановить грабежи и насилие через три дня. Авторитет среди ландскнехтов у него был не очень высок, но большая их часть прислушалась чисто ради традиции. Принято отдавать город на разграбление именно на такой срок, а у германцев, даже таких отморозков, как в нашей армии, порядок всегда на первом месте. Мой отряд разделил добычу по-братски, то есть я забрал пятую часть, а лейтенант Георг Бирхалс десятую, но зато все остальное поровну. Все вдруг стали сказочно богаты.
Поскольку покидать город приказ не поступал, потому что Папа Римский опять отсиживался в замке Ангела и на переговоры идти не собирался, беспредел мягко перетек в крышевание. Я сообразил, что можно зарабатывать на оказании, так сказать, охранных услуг, и наладил этот бизнес. Кто хотел покинуть город, платил договоренную сумму, и мои подчиненные вывозили его за пределы Рима до безопасного места, чем дальше, тем дороже. Кто хотел остаться, платил меньше и спокойно перемещался по району, охраняемому моим отрядом. Были специальные места, где устраивались рынки. Имелись торговцы, которые под охраной аркебузиров привозили в этот район из близлежащих деревень продукты и всё, что закажешь. Собранные деньги поступали в общак, который я делил в той же пропорции. В первый месяц каждому воину досталось почти по сорок золотых дукатов. Дальше ручеек начал мелеть. Богатые уезжали, а с бедняков много не сдерешь. По-любому мы получали больше, чем воюя, и при этом ничем почти не рисковали. В самом начале было несколько стычек между своими, но потом определились с охраняемыми территориями и договорились не залезать на чужие.
Позже нам помогали в этом отряды Густава Ноймана и Рихарда Шварца. Я случайно столкнулся с первым неподалеку от развалин Колизея, который горожане разбирали для постройки домов. Кондотьер с умным видом смотрел на руины, будто должен разгадать какую-то архитектурную или историческую тайну. Увидев меня, обрадовался, сообщил, что и второй коллега здесь. У них с крышеванием не получалось, потому что оба так и не выучили итальянский язык. Я предложил им присоединиться к моему отряду, потому что собирался расширить обслуживаемый район, а аркебузиры в компании с пикинерами и алебардистами производят лучшее впечатление на тех, кто полезет на нашу территорию. Договорились, что Густав Нойман и Рихард Шварц будут получать, как лейтенанты, а остальные поровну с моими подчиненными.
Не у всех, желающих удрать из Рима, было достаточное количество наличных, некоторые расплачивались имуществом. Все делалось официально, через нотариусов. Владелец дома «продавал» дом или земельный участок за оговоренную сумму, которая была платой за эвакуацию или охрану. Это было, конечно, рискованно. Владелец мог сослаться на оккупацию города, принуждение и отказаться выполнять договор. В таком случае потеряю то, чего другим способом и не получил бы. Я сперва обзавелся домом в «своем» районе. Сделку оформил нотариус. Как здесь теперь заведено, я в присутствии нотариуса обошел все комнаты и подсобные помещения, открыл и закрыл все окна, после чего был признан хозяином приобретенного имущества. Второй «покупкой» был виноградник милях в трех от города, который я тут же пересдал прежнему арендатору. Он подписал договор с радостью. Кормовая база в Риме быстро истощалась, и ландскнехты уже начали осваивать территории, прилегающие к Риму, а у этого крестьянина теперь была надежнейшая «крыша». Я как-то заглянул к нему, возвращаясь с охоты, и узнал, что уже несколько отрядов заглядывали, узнавали, кому принадлежит виноградник, и сразу сваливали.
Еще одним способом оплаты были векселя банков. Жертва брала кредит по договору, но вексель выписывался на имя того, кто оказывал услугу. Точнее, оформлял на эту сумму договор о вкладе. Я пользовался услугами банка Киджи, клиентом которого стал в Сиене. «Крышевал» кредитную организацию кардинал Помпео Колонна, живший неподалеку в шикарном палаццо. Кстати, он приехал в Рим через два дня после захвата и привел крестьян со своих ограбленных папистами имений, которые с лихвой возместили убытки, помогая ландскнехтам грабить горожан. В банке мне и подсказали эту форму заработка.
Я заглянул к ним недели через три после захвата Рима, когда ситуация в городе устаканилась. Это было массивное двухэтажное здание с широким мраморным крыльцом, на котором тусовались пять охранников-ландскнехтов и еще двое были в вестибюле с мягкими скамьями для клиентов. Внутрь пропускали без оружия. Пришлось оставить его Гансу Леммелю, который вместе с десятком аркебузиров сопровождал меня. Клиентов в тот момент не было. Меня приняли сразу. Гибкий пожилой клерк с узким лицом и черными короткими усиками и бородкой, облаченный в черную плоскую шапочку и темно-коричневый джубонне, поздоровавшись на корявом немецком, провел меня в отдельную комнату с узеньким застекленным окошком, ребенок не протиснется, и без двери. Вход был завешен шторой из темно-зеленой плотной ткани. Мы расположились за столиком, застеленным темно-зеленой скатертью. Табуретка была с кожаным сиденьем, набитым конским волосом.
— Выпьешь вина? Предпочитаешь белое или красное? — предложил клерк на немецком языке.
— Не откажусь от бокала выдержанной мальвазии, — сказал я на итальянском.
— Я был уверен, что синьор германец! — извиняющимся тоном произнес он на родном языке.
— Все правильно, но мама была венецианкой, — сообщил я.
— Я так и подумал по акценту, что синьор связан с Венецией! — радостно произнес клерк и крикнул кому-то: — Пепито, два бокала выдержанной мальвазии!
Дальше по коридору послышались легкие шаги.
— Синьор хочет стать клиентом нашего банка? — перешел он к делу.
— Уже являюсь им через отделение в Сиене, — уточнил я и показал ему расписку на вклад.
Прочитав ее, клерк вскинул на морщинистый лоб широкие черные брови, поразившись, наверное, сумме вклада, посмотрел зачем-то обратную чистую сторону и спросил:
— Хочешь снять деньги?
— Возить с собой много наличности неразумно в нынешней ситуации, — возразил я.
— С синьором трудно не согласиться! — кисло улыбнувшись, произнес он.
— Хотел бы сделать еще один вклад на семьсот пятьдесят дукатов с возможностью пополнения, если предложите хорошие условия, — сказал я.
— Сейчас в городе сложная ситуация, много рисков, поэтому мы берем вклады под два процента годовых, — начал он, но, заметив, что мне цифра не понравилась, продолжил таким тоном, будто делает огромное одолжение: — Но синьору, как старому клиенту нашего банка, оставим прежние три.
В это время в комнату зашел подросток лет двенадцати с туповатым крестьянским лицом, принес на черном деревянном подносе два бронзовых бокала емкостью грамм сто пятьдесят с белым вином. При этом сопел так, будто несет килограмм пятнадцать. Поставив перед нами бокалы, молча ушел.
— Вот это серьезный разговор, — молвил я и достал из сумки кожаные мешочки с золотыми дукатами и флоринами,
Клерк пересчитал их, проверяя каждую на звон, сложил столбиками по десять и крикнул Пепито, чтобы тот принес чернильницу, бумагу и восемь кожаных мешочков. Тару принято возвращать, она денег стоит.
— Возможно, в ближайшее время привезу еще, — сказал я.
— Наш банк всегда рад клиентам! — патетично произнес он и поинтересовался: — Синьор служит в имперской армии?
— Можно и так сказать. Я начинал в Черной банде. Теперь у меня свой отряд аркебузиров, но кондотты ни с кем в данный момент нет. Сейчас оказываем охранные услуги римлянам, которые попали в сложную ситуацию и которым это по карману, — ответил я.
— Если банку вдруг потребуются такие, мы сможем нанять твоих воинов? — задал он вопрос.
— Если договоримся по оплате, то запросто, — сказал я.
Вот тут-то он и подсказал мне еще один способ зарабатывать деньги:
— Если у кого-то из клиентов синьора вдруг не будет хватать денег, мы можем выдать ему кредит.
— Спасибо за совет! — поблагодарил я. — У меня как раз есть два небедных человека, которые хотели бы уехать из Рима, но наличных нет, а продавать дома не хотят.
— Мы с радостью выдадим ссуду под залог дома, — пообещал клерк.
И действительно, клиенты получили в банке деньги, один под пятнадцать, второй под восемнадцать процентов годовых, расплатились со мной и покинули город. После чего прислали весточку своим знакомым, что добрались благополучно. Слух разлетелся по Риму, и у нас появились другие клиенты. Я добавлял свои доли к вкладу, на которых банк зарабатывал от двенадцати до пятнадцати процентов. И кто из нас грабитель⁈
46
Через месяц Папе Римскому надоело сидеть в осаде в замке Ангела, где, видимо, заканчивались продукты, по крайней мере, вкусные, согласился сдаться и выкупиться за четыреста тысяч дукатов. В придачу он в очередной раз пообещал выйти из Коньякской лиги, отказаться от нескольких крепостей и претензий на некоторые города. Отряд имперцев вошел в замок Ангела и разрешил подвоз продуктов. В одном из подсобных строений соорудили плавильню и установили наковальни, на которых десятка два мастеров чеканили золотые и серебряные монеты. Металл получали из тиар, оставив одну, и церковных сосудов, которые, в том числе, привозили вместе с деньгами из церквей и монастырей со всего Папского государства.
Тем временем разграбление Рима продолжалось. Появился новый вид добывания денег — похищение ради выкупа, в том числе детей. Я таким не занимался. Мне хватало того, что получал с охраняемых нами и вывозимых за пределы города клиентов. Иногда, как владеющий итальянским языком и имеющий хорошую деловую репутацию, выступал посредником между похитителями, родственниками жертвы и банком, получая за это двадцатую часть. Мне отдавали деньги, мои люди доставляли похищенного домой, а чаще увозили вместе с семьей подальше от Рима, после чего я расплачивался с преступниками.
Бизнес был нехлопотным, времени свободного валом, на охоту ездил всего два-три раза в неделю, а всё остальное время не знал, чем заняться. Кто-то мне сказал, что на территории комплекса Бельведерского дворца есть большая Апостольская библиотека. Решил сходить, посмотреть, что там. Вдруг что-нибудь интересное найду? Библиотека находилась в отдельном здании. У входа стоял караул из десятка воинов. На меня, приехавшего со слугой и тремя охранниками, внимания не обратили. На грабителя я не похож. Да и пошел в скрипторий, где, по мнению ландскнехтов, брать нечего.
Печатные мастерские сейчас есть в каждом крупном городе. У папы Римского была своя, издававшая в основном Библии и другую церковную литературу. Меня она не интересовала. Зато рукописи — да. Наверняка среди них есть уникальные. К моему удивлению, в скриптории работало несколько монахов, как до захвата города. Каждый сидел за отдельным маленьким столиком и старательно выводил буковки черными чернилами из галлов — болезненных наростов на листьях дуба — и большие буквицы красными из киновари, растертой с камедью и яичными белками.
Ближний к входу, мосластый, с вытянутым костистым лицом, как у германца, но черными курчавыми волосами, как у итальянца, облаченный в коричневато-черную рясу, какой она становится после многочисленных стирок, произнес, отвлекшись от работы, на довольно приличном немецком языке:
— Здесь нет ничего ценного.
— Я пришел за духовными, а не материальными ценностями. Хочу почитать древние рукописи, — проинформировал я.
— Они на забытых языках, — предупредил он.
— Я бы удивился, если бы они были на современных, — продолжил я стебаться, после чего серьезно похвастался: — У меня способности к языкам. Владею латынью, древнегреческим и несколькими восточными.
Теперь уже писать бросили все монахи и уставились на меня, пытаясь, наверное, понять, полиглот я или балабол.
Я подошел к столику, глянул текст, над которым работал монах, и произнес удивленно:
— Вот уж не думал, что церковников интересуют «Буколики» Вергилия!
Монахи дружно заулыбались. Человек, который по нескольким строкам может определить название и древнего автора, явно не тупой вояка.
Один из них, пожилой толстяк с багровыми тонзурой и лицом, сидевший в дальнем конце скриптория на невысоком пьедестале, видимо, старший у них, сказал:
— Мы копируем и церковные, и светские рукописи. Что именно ты хотел бы почитать?
— Не знаю, — признался я. — Что-нибудь старинное. Желательно на незнакомом вам языке.
— У нас есть пара таких рукописей, сейчас принесу, — сказал он, тяжело встал, оперевшись на стол, и медленно, шаркая ногами в растоптанных шлепанцах, пошел к нескладывающейся стремянке, стоявшей возле варианта книжного шкафа для рукописей.
Это было деревянное сооружение из восьми длинных, во всю длину помещения, рядов небольших отсеков, закрывавшихся дверцами на направляющих. Каждый был разделен на неглубокие маленькие ячейки, в которых лежали одна, изредка две рукописи.
Следом за толстяком туда пошел юный инок, сидевший в углу на табуреточке, которого я заметил только, когда он встал. Передвинув стремянку, юноша поднялся к самому верхнему ряду и по указанию монаха достал из самых верхних ячеек две рукописи, принес мне. Одна была торговой накладной или перечнем покупок на карфагенском диалекте финикийского языка, а вторая — эпос о Гильгамеше на арамейском.
— Что тебя позабавило? — спросил старший по скрипторию, заметив мою ухмылку.
— Это, — показал я первую рукопись, — список покупок карфагенского купца, судя по товарам, крокодиловым шкурам и папирусу, купленным в Египте, а это, — показал второй, — эпос шумеров.
— Кто такие шумеры? — задал он вопрос.
— Народ, который жил тысячи за три лет до Христа в тех местах, где позже будет Вавилон, а сейчас Османская империя, — проинформировал я.
— Ого! — удивился он и попросил: — Тебя не затруднит прочесть его нам?
— Нет, но отдельные места выцвели, не прочтешь, — предупредил я и стал у окна, чтобы свет падал на текст.
— Хотя бы что-то, чтобы мы имели представление, о чем в нем говорится, — сказал толстый монах.
Это была неполная одна из шести частей эпоса, в которой рассказывалось о сотворении человека, возникновении царской власти, потопе и шумерском варианте Ноева ковчега, а хвастун и неудачник Гильгамеш отсутствовал. Видимо, поэтому и была отобрана для папской библиотеки. Я прочитал эти примитивные стишата, стараясь делать это немного нараспев, как шумерские жрецы. Концовка отсутствовала. Я точно не помнил, что там было, а сочинять не решился. Слушали меня с открытыми ртами, причем, как выяснилось позже, не только монахи.
— Начало Ветхого завета! — восхищенно произнес кто-то от порога на плохом итальянском.
Это был нынешний главнокомандующий армии, захватившей Рим, Филибер де Шалон, фюрст (удельный князь) Оранский. Ему всего двадцать пять. Волосы темно-русые, подстриженные так, что при определенном ракурсе напоминают уши спаниеля. Лицо узкое, вытянутое, с длинным носом, под которым тонкие короткие усики, и выпирающим острым подбородком. На правой щеке шрам от пули, прошедшей по касательной. Головной убор желтого цвета напоминает вздувшийся берет, джуббоне красное, а штаны-чулки синие. Это цвета маленького государства Оранж, ранее феода Бургундии, а теперь Священной Римской империи. Преемники Филибера де Шалона (детей у него нет) станут правителями Нидерландов, и я помогу одному из них бороться с испанцами, на стороне которых он сейчас воюет. У меня сложилось впечатление, что время от времени всех этих мелких правителей складывают в стаканчик для игры в кости, трясут и рассыпают на две или больше кучек. В этот раз ты воюешь за белых, в следующий — за черных, а в третий — и вовсе за красных или синих.
— Да, — согласился я на французском, — но более древняя версия, чем записанная иудеями. Возможно, они позаимствовали ее у вавилонян, потомков шумеров, у которых много лет были в плену.
— Откуда ты знаешь? — удивился он.
— Меня учили образованные люди, — дал я уклончивый ответ.
— Шарль де Бурбон и Антонио ди Лейва хвалили тебя, как отважного воина, а ты, оказывается, образованней многих священников! — как бы шутливо произнес фюрст Оранский и спросил: — Где я видел тебя раньше, до Рима?
— Под Марселем. Я отбил у французов галеры, — ответил я.
— Точно! — вспомнил он и продолжил шутить: — На одной из них я попал в плен к генуэзскому адмиралу Андреа Дориа, но тебя не виню в этом.
Филибер де Шалон просидел в тюрьме два года. Может быть, это спасло ему жизнь, потому что не поучаствовал во многих сражениях. Так что благодарить должен. Он пригласил меня на второй этаж, где жил вместе со свитой. Поэтому библиотеку и не разграбили до сих пор. Перед нашим уходом старший по скрипторию сказал, что могу заходить к ним в любое время днем, что я потом и делал.
Фюрст Оранский обитал в большой комнате с высокими узкими окнами, заполненной мебелью из Бельведерского дворца, которую расставили, как попало. Нам принесли красное вино из погреба понтифика. Пили из новых серебряных кубков, приобретенных, видимо, после нашего предыдущего разграбления дворца.
— Что собираешься делать, когда уйдем из Рима? — спросил он.
— Попробую наняться к кому-нибудь, но теперь воевать против императора некому, — ответил я.
— Зря ты так думаешь. Друзья написали мне, что король Франциск собирает большую армию для наступления на Ломбардию. Так что скоро будет много желающих нанять твой отряд, — сообщил Филибер де Шалон и задал вопрос: — Когда начнется вторжение, пойдешь служить ко мне?
— Это будет честью для меня! — произнес я.
Вот так неожиданно нарабатываются деловые связи. Надо будет чаще ходить по библиотекам.
47
В августе французская армия под командованием битого, в том числе и мной, Оде де Фуа добралась до Генуи, которая с радостью открыла ворота, а потом до Алессандрии. Первого октября французы осадили Павию и через четыре дня захватили ее, потому что гарнизон был слабый во всех смыслах слова. Неделю там продолжались резня и грабежи. Осаждать Милан, в котором засел с крепким гарнизоном Антонио ди Лейва, французы не решились, пошли на юг. Двигались очень медленно, чтобы не нарваться на имперскую армию, все еще грабившую Рим.
Шестого декабря после выплаты первой части выкупа в размере семьдесят тысяч дукатов имперская охрана покинула замок Ангела, остался только караул на воротах. Следующей ночью Папа Римский сбежал из-под стражи. Ему помог начальник караула Луиджи Гонзага то ли из религиозных соображений, то ли за хорошие деньги, то ли два в одном. Понтифик под видом зеленщика был препровожден за пределы города и отправился на север, навстречу своим союзникам. К тому времени в городе уже не осталось продовольствия и тех, с кого можно содрать хоть что-то, поэтому ландскнехты и всякая шушера, выдававшая себя за них, начали разбегаться. Процесс этот резко ускорился в середине января, когда появились первые больные чумой. По моим прикидкам, в Риме обитало всего тысяч десять жителей: небольшая группка богачей, у которых были сильные покровители, и беднота, которой нечего терять.
Я приехал в очередной раз в Апостольскую библиотеку, чтобы вернуть рукопись, которую брал домой, и взять другую. Там шла подготовка к отъезду Филибера де Шалона: на арбы и телеги грузили мебель, конфискованную из Бельведерского дворца. За этим процессом наблюдал лично фюрст Оранжа. У нынешних старших командиров, как по мне, нездоровая тяга к красивой мебели.
— Хорошо, что ты пришел. Уже собирался послать за тобой, — сказал он. — Мне приказали со всеми отрядами, которые смогу нанять, следовать в Неаполь. Присоединяйся. По прибытию туда с тобой будет заключена кондотта на типичных условиях.
Я и сам подумывал, что давно пора свалить, но, несмотря на вторжение французов, желающих нанять ландскнехтов не наблюдалось. Предложил через венецианского купца наши услуги его республике, которая, пользуясь слабостью союзника, оттяпала у Папского государства Равенну и Червию и несколько небольших замков на Адриатическом побережье. Наверняка им нужны гарнизоны в эти города. Ждал ответ долго и безрезультатно. Предложение Филибера де Шалона было не очень заманчивым, потому что решение о найме моего отряда будет принимать не он, но других все равно не было, а оставаться в голодном и зачумленном городе не имело смысла. Если откажут, досидим до тепла в Неаполе, а потом двинемся на север в сторону королевства Венгрия. Деньги у нас есть и немалые, не пропадем.
— Когда выступаем? — задал я вопрос.
— Завтра утром, — ответил он.
Я вернул рукопись монахам, попрощался, пообещал заглянуть к ним, если буду в Риме, а это обязательно случится, потому что у меня здесь теперь есть свой дом и два виноградника возле города. На обратном пути заглянул в банк Киджи, договорился, что срок вклада будет продлеваться, пока я не вернусь за ним или не получу в другом городе, где есть их филиалы, и попросил предупредить об этом всех, чтобы потом не ждать подтверждения. Мне пообещали, что все будет тип-топ. Затем нанял охранника в свой дом и выдал ему аванс продуктами. Остальное получит, когда я приеду, или, если задержусь надолго, передам через кого-нибудь.
Мои подчиненные тоже заскучали в Риме. К тому же, доходы стали мизерными, а известие о чуме и вовсе подтолкнуло несколько человек к дезертирству. Уехали на охоту и не вернулись.
— Утром едем в Неаполь наниматься на службу, — объявил я.
Известие встретили радостными криками, будто победили сильного врага, и засуетились, пакуя нажитое грабежом. Густав Нойман и Рихард Шварц таких предложений не имели, поэтому решили остаться в моем отряде на должностях лейтенантов, если я заключу кондотту. В итоге под моим командованием теперь было более полутора тысяч ландскнехтов.
Колонна, вышедшая из Рима, растянулась на несколько миль. Большая часть шла не в Неаполь, а просто убегала из зачумленного города. Слишком много злых дел натворили там, поэтому оставаться в малом количестве было смертельно опасно. По пути эти отряды отсеивались, сворачивая на перекрестках. До Неаполя добрались всего тысячи три с половиной испанцев и мой отряд, Увидев, сколько воинов выходит из Рима, я подумал, что кондотта нам не светит, но перед Неаполем поменял точку зрения на позитивную. Я знал, что Филибер де Шалон везет часть выкупа за Папу Римского. Так что деньги на наем ландскнехтов есть, по крайней мере, на первые месяца два. И не ошибся.
Вице-королем Неаполитанского королевства был мой старый знакомый Уго ди Монкада, выскочивший из засады, устроенной Черной бандой. Кто-то рассказал ему, что мой отряд навалял его обидчикам. Типа мы не успели к нему на помощь, потому что бой был короткий, но напали на врага, когда он возвращался в Рим. По меркам Испании я теперь почти родственник ему. Со мной тут же заключили кондотту на четыре месяца, выплатив деньги вперед. Вице-король знал о продвижении французской армии на юг, а следующей целью после Рима мог быть только Неаполь. За каждый фальконет я получал десять золотых дукатов в месяц, столько же имели лейтенанты, артиллеристы по шесть, аркебузиры по пять, пикинеры и алебардисты по четыре, но цвайнхендеры двойной оклад.
48
Французы не сразу пошли к Неаполю. Сперва они решили зачистить тылы и напали на городок Мелфи, который я помнил еще по временам Римской империи. От него начиналась одна из дорог в южные регионы Апеннинского полуострова. Это было небольшой поселение, но с крепким замком, построенным еще норманнами, в котором засел со своим отрядом кондотьер Джованни Караччоло. Деньги он получал не зря, врагов перебил много. Свой вклад в потери внесла и Черная банда, служившая Папе Римскому, которой теперь командовал Орацио Бальони. С разведкой у него было не так хорошо, как у погибшего Джованни ди Медичи. Аркебузиры устроили засаду и перебили большой, около тысячи, отряд французов, своих союзников, приняв за имперский, спешивший на помощь гарнизону Мелфи. Городок был разграблен, всех защитников уничтожили, но часть их, включая кондотьера Джованни Караччоло, сумела сбежать и рассказать, как было дело. После этого вражеская армия потусовалась в тех краях какое-то время, зализывая раны, и только двадцать второго апреля подошла к Неаполю.
Все это время Уго ди Монкадо не терял время зря. Были обновлены и дополнены с учетом предполагаемых артиллерийских обстрелов городские укрепления. Вырублены в вулканическом грунте, зацементированы и заполнены цистерны для пресной воды. Город расположен на западном склоне Везувия и вода в него поступает по акведуку, построенному еще римлянами. Предполагалось, что его перекроют, что и случилось в первую неделю осады. В акведуке пробили дыру, и вода начала выливаться, образовав много луж и ручьев. Запаслись провиантом на несколько месяцев. С этим были проблемы, потому что доставка осуществлялась по морю, а там патрулировали корабли известного генуэзского адмирала-кондотьера Андреа Дориа, который сейчас служил французскому королю Франциску. Из Испании прибыл на помощь отряд пехоты численностью пара тысяч. Мало, конечно, но это мотивированные и дисциплинированные испанцы. Их разместили в казармах рядом с моим отрядом возле самого опасного участка, предполагая, что французы сразу пойдут на штурм.
Одо де Фуа был из тех командиров, которые лучше воюют до и после сражения, а не во время него. Штурмовать Неаполь он не решился. Земляные валы, насыпанные перед городскими стенами, пусть и не полностью, но сильно ослабили бы артиллерийские обстрелы, а лезть на не разрушенные стены было стрёмно. Наверное, потери при взятии Мелфи чему-то научили. Армия у Одо де Фуа большая, за двадцать тысяч, раза в два больше городского гарнизона, если считать с ополченцами, но не бесконечная. К тому же, стоять мы будем насмерть. Примеры Павии и Мелфи, вырезанных подчистую, чему-то научили и имперцев. Неаполь попытались плотно обложить со стороны суши, но воинов не хватало, поэтому образовали узлы обороны, через которые наша легкая конница прорывалась, пусть и не запросто. Подвоз с моря тоже был. Несмотря на блокаду эскадры Андреа Дориа, суда по ночам прорывались в город, привозили воду и продукты. Да и местные рыбаки быстро сообразили, что на этом можно зарабатывать хорошие деньги, и занялись доставкой, а гоняться за каждой рыбачьей лодкой, плывущей с парой бочек воды по мелководью вдоль берега, утомительно и неприбыльно.
Я установил свою батарею в башнях на самом сложном участке. В первый же день мы отмерили врагу, насколько близко можно приближаться большим группам воинов. Я лично наводил фальконеты, поразив ядрами десятка три французов. При попадании в толпу каждое убивало или ранило несколько человек. Малыми группами и поодиночке тоже было опасно, потому что время от времени я выходил на охоту и подстреливал самоуверенных дураков. В итоге они удалились от городских стен на безопасное расстояние или спрятались за складками местности и в вырытых укреплениях. Потянулись скучные дни осады, что для экстравертных французских воинов было большим наказанием, чем для интровертных испанских.
Впрочем, не для всех. Уго ди Монкадо тоже не сиделось без дела. Он решил снять морскую блокаду. В его распоряжении имелись шесть военных галер, три бригантины, две фусты (малые галеры) и десятка два больших рыбацких судов. На каждом было от одной до трех пушек: на больших судах бомбарды, на малых фальконеты. При этом основная надежда была на абордаж. Испанцев и немецких ландскнехтов было больше, доспехи имели лучше и воевали круче, чем генуэзцы, составлявшие большую часть экипажей вражеских кораблей. Меня с собой не взяли, оставили охранять город.
Самое забавное, что командовать этой эскадрой был назначен двадцатишестилетний Альфонсо ди Авалос, маркиз ди Пескара, двоюродный брат Фернандо, почившего три года назад, под командованием которого я участвовал в снятии осады с Павии, где мы и познакомились, но шапочно. При этом Уго ди Монкада командовал одной из галер. По слухам, такой выбор был сделан потому, что знатный аристократ родился и вырос на острове Искья, который находится в Неаполитанском заливе, поэтому знал эти воды, как свои пять пальцев.
В поход отправились вечером двадцать седьмого апреля. Наверное, собирались подойти незаметно поближе и напасть утром. Через день вернулась одна фуста, командир которой был казнен за трусость. Еще пара сотен воинов с потопленных кораблей доплыла до берега и позже была перевезена в город на рыбачьих лодках. Они и рассказали, как было дело.
Их флотилия на следующий вечер встретилась с пятью генуэзскими галерами, которыми командовал Филиппо Дориа, пятидесятилетний племянник известного адмирала. У генуэзцев была лучше артиллерия, у испанцев — морская пехота. Несмотря на большие потери от ядер, маркиз ди Пескара повел свою флотилию на абордаж. Корабли сцепились, началось методичное уничтожение экипажей, к которым присоединились гребцы, каторжники и рабы-мусульмане, благодаря обещанию Филиппо Дориа отпустить их на свободу. В этот момент и подоспели еще три генуэзские галеры и принялись расстреливать с короткой дистанции неподвижные, сцепившиеся корабли. В итоге испанский флот был уничтожен или захвачен, Уго ди Монкада погиб, Альфонсо ди Авалос вместе с шестью сотнями подчиненных попал в плен. Командир второй уцелевшей фусты оказался поумнее, не стал возвращаться, пока начальство не остынет.
49
Вице-королем Неаполя стал Филибер де Шалон, фюрст Оранжа, как самый титулованный из старших командиров. Он сразу и неожиданно для меня показал себя довольно жестким руководителем: повесил пару ландскнехтов, ограбивших лавочника, и выгнал из города всех лишних едоков, включая монахов. Нынешние католики порой действуют покруче атеистов. Поскольку мы с ним до сих пор поддерживаем приятельские отношения, иногда приглашает меня на ужин, чтобы побеседовать на разные темы, далекие от войны, поражаясь моим знаниям (могём!), то и мой статус сильно подрос. Будь у меня отряд побольше, был бы старшим офицером и принимал участие в военных советах. Может, что-нибудь дельное посоветовал бы.
Впрочем, я и без совещаний неплохо помогал вице-королю Неаполитанского королевства. Меня быстро утомило осадное безделье. Как-то, выбрав для снайперской охоты башню святого Януария, заметил, что напротив нее находится лагерь Черной банды. После событий в Мелфи знал, что она опаснее для работодателя, чем для врагов, но убрать конкурента было важнее. Я потолковал со своими парнями. Они были за. Про Филибера де Шалона и говорить нечего. Уничтожение знаменитой Черной банды сильно поднимет моральный дух осажденного гарнизона и настолько же подорвет у осаждавших.
— Тебе нужна помощь? — задал он вопрос. — Могу выделить пару рот.
— Тех, что есть, хватит. Надо, чтобы расчистили тоннель ворот святого Януария, ночью открыли их для нас и подождали, когда вернемся, — ответил я. — Можно подстраховать усиленным караулом, но не думаю, что потребуется.
— Все это будет сделано. Если разобьете их лагерь, получите премию, — пообещал фюрст Оранжа.
Мы предполагали поживиться за счет трофеев, но и от премии не откажемся.
Первым отправился я, спустившись по веревке с крепостной стены. На мне черная шерстяная шапка с вырезами для глаз и рта в подвернутой сейчас вверх, нижней части, черный стеганый гамбезон из длинноволокнистого хлопка, льняные штаны и кожаные туфли без каблука. Из оружия только кинжал на ремне справа. Двигаюсь быстро и бесшумно, вдыхая успокаивавший запах высушенной солнцем травы. В мирное время здесь пасли скот, а теперь луг отдыхает.
Надо было расчистить путь к лагерю Черной банды. Метрах в пятистах от ворот был ее передовой пост, защищенный с трех сторон валом высотой метра два из земли и камней. Менялись они в вечерние сумерки, поэтому мы понятия не имели, сколько их там. Я был уверен, что не больше двадцати и службу ночью несут абы как. Насчет последнего не ошибся, а вот караул был в два раза меньше, всего одиннадцать человек. Десять дрыхли на толстом слое соломы, расстеленной на теплых, нагретых за день камнях, а одиннадцатый клевал носом, сидя у маленького костерка, только пара язычков бегала над кучкой красно-серых углей. После каждого клевка часовой тряс головой, отгоняя сон, но его опять смаривало. Поймав его на очередной попытке не заснуть, вогнал кинжал под основание черепа. Часовой издал звук, похожий на отрыжку, и медленно, поддерживаемый мной, завалился на бок. Остальным перерезал горло, действую быстро и уверенно. Не растерял навыки, хотя давненько не занимался этим. После обшмонал трупы, снял с одного серебряный крестик, а с другого тонкий браслет и нашел в кармашках широких кожаных поясов всего восемь серебряных грошей и мелочь. Бедный чернобандовец пошел. Во времена Джованни ди Медичи у каждого аркебузира была хотя бы одна золотая монета в кармашке пояса. Считалось, что она позовет в гости другие, и так оно и было.
Я прихватил с собой пару аркебуз, оставив остальное оружие на валу, и отправился к тому месту, где на стене висела веревка. Там уже заждались.
— Не получилось? — шепотом спросил Георг Бирхалс.
— Обижаешь, дорогой! — с грузинским акцентом громко сказал я на немецком языке, привязывая к веревке трофейное оружие. — Прикажи открыть ворота.
Первым вышел мой слуга Ганс Леммель. Он отдал мне саблю, которую я закрепил на спине так, чтобы рукоять выступала малость над правой ключицей, и обвязал мою шапку широкой белой полосой, чтобы свои не зашибли ненароком. Следом вышли аркебузиры, а за ними ландскнехты с мечами и алебардами. Построившись в колонну, как я называю, по четыре с половиной, пошли за мной настолько тихо, насколько могли — чуть тише, чем стадо слонов. Возле зачищенного блокпоста сделали остановку, и я показал своему слуге и еще двум трофейное оружие: аркебузы, кинжалы, ножи. Пусть отнесут в город, оставят внутри у ворот.
С остальными преодолел еще метров пятьсот, отделявших нас от лагеря Черной банды. Там все спали под навесами, даже часовых не было. Мой отряд растянулся в ширину и пошел в атаку сперва молча, как я говорил перед вылазкой, а потом начался такой ор, словно рубятся стенка на стенку, а не избивают спящих и едва проснувшихся.
Я сразу рванул к трем шатрам, казавшимся ночью бледно-серыми и стоявшим примерно в середине лагеря. В них должны жить командиры, включая Орацио ди Бальони. У нас с этим типом взаимная неприязнь. Есть люди, которые тебе не нравятся вот просто так, без, казалось бы, причины. На самом деле объяснение есть, только мы его не знаем. Может быть, это и к лучшему.
Из ближнего шатра начали выскакивать полуодетые люди. Я сек их саблей, не вглядываясь, нужный мне это человек или нет. Утром узнаю результат, а пока заготавливал побольше. Остановился, когда рядом никого не было. Заглянул по очереди в каждый шатер, выкинул из них найденные на ощупь кожаные мешки с личными вещами. Выйдя наружу, вытряхнул содержимое. В одном был кожаный мешочек с золотыми монетами, двадцать две штуки, в другом — тонкая маленькая тарелочка или большое блюдце из серебра, в третьем — массивный бронзовый кубок с выступающими бычьими мордами на боках, а четвертый набит спагетти — одной из разновидностей маккарони или пасты. В Сиене их готовят с мясным фаршем, а здесь — с морепродуктами. Я добавил в последний монеты и тарелочку, прихватил по пути три аркебузы, каждая из которых весила килограмма четыре. Звуки боя сместились к противоположной окраине лагеря Черной банды, так что с меня на сегодня хватит, пора к воротам святого Януария.
Навстречу мне бодренько шагали воины из других отрядов с белыми повязками на голове.
— Что-нибудь ценное нашел? — спросил один из них.
— Нет, только аркебузы, — соврал я. — Темно там, ничего не видно.
— Мы подсветим! — весело сказал другой, несший пару факелов.
На следующий день в Неаполь просочились сведения, что мы уничтожили примерно две трети Черной банды, но Орацио ди Бальони уцелел, удрав в нижней рубахе и оставив свой авторитет в шатре. Среди ландскнехтов пошли слухи, что далеко ему до Джованни ди Медичи, что нефартовый: то по своим стреляет, то удирает позорно. При этом отряду до сих пор не заплатили, а единственные захваченные трофеи пришлось вернуть. Зато выходцы из Черной банды под моим командованием и в Риме поживились невероятно, и в осажденном Неаполе получили жалованье и премию, и трофеи ночью захватили. Видимо, удача известного кондотьера перешла ко мне.
50
Наша ночная вылазка послужила примером для остальных отрядов, сидевших в осажденном Неаполе. Особенно хороши были в этом испанцы. Они называли ночные вылазки энкамисада, потому что отправлялись с рейд в белых нижних рубахах (камисах), чтобы в темноте хорошо было видно, кто свой. Обычно нападали небольшими отрядами, убивали, кого успеют, и с трофеями возвращались в город. Однажды в энкамисаду отправились сразу несколько тысяч воинов. Французы к тому времени стали намного осторожнее, усилили ночные караулы, поэтому заметили такой большой отряд и организовали контрудар. Пришлось испанцам удирать, потеряв около сотни человек. После этого ночные вылазки прекратились на время, если не считать небольшие группы, рыскавшие возле вражеского лагеря по ночам, чтобы разжиться продуктами.
Вторым местом растраты энергии обеими сторонами были две водяные мельницы на реке Собето в предместье Маддалена, к которым шла дорога от Рыночных ворот города. Когда какой-то из сторон надо было смолоть зерно, то захватывала их и держала, пока не получит муку или противник не выбьет. Поскольку у обеих армий проблемы с поставками еды, захватить чужой обоз считалось делом чести. Иногда мельницы, как избушка лесника из анекдота, по несколько раз переходила из рук в руки, но при этом мельников не трогали ни те, ни другие.
Двадцать второго мая рано утром во вражеском лагере началась движуха. Большой отряд конницы и пехоты двинулся к мельницам. За ними следовал длинный обоз. Как предполагаю, французам привезли много зерна, которое надо было смолоть. За отрядом внимательно следили, дожидаясь, когда большая часть привезенного будет перемолота, чтобы потом самим не ждать. К Рыночным воротам подтянулись испанцы. Следом за ними — мой отряд. Трофейные доспехи и оружие сами пришли так близко к нам, что грех не воспользоваться этим.
Помол — дело медленное. Время шло, солнце поднималось всё выше, припекая всё сильнее. С моря дул соленый ветер, разгонявшийся в узких улочках между трех-четырехэтажными домами, и немного освежал. Воины, сняв доспехи, рассредоточились в тени крепостных стен и домов. У кого были деньги, зашли в таверну в полуподвале старого дома. Я тоже спустился туда, выпил глиняную чашу белого вина, разведенного напополам водой, за которую пришлось доплатить. Это заведение напомнило мне забегаловку на Молдаванке, через которую я забивал стрелки с подельниками. По крайней мере, в ней было так же прохладно и запах подкисшего вина похожий. Отличалась только отсутствием табачного дыма.
— Вроде бы заканчивают! — послышался крик с надвратной башни
Я вышел на улицу и словно бы оказался в духовке. Вроде бы, разница температур небольшая, а чувствуется сильно. Ганс Леммель помог мне надеть доспехи. Винтовку я повесил на правое плечо, чтобы приклад не бился о саблю в ножнах. Рядом столпились подчиненные, как аркебузиры, так и пикинеры. Сегодня в деле будут все.
Загремела лебедка, поднимая железную решетку в тоннеле между внутренними и внешними воротами. Затем опустили подъемный мост через сухой ров шириной метров пять и открыли одну створку внешних. Ландскнехты, обмениваясь подколками, пошли вперемешку с испанцами по дороге в сторону водяных мельниц. Я шел в передней трети. Было так жарко, что воздух колебался и звенел. У меня всё тело мигом покрылось по́том. Предполагаю, что вытекло даже больше, чем выпил в таверне.
Враги заметили нас, начали выстраиваться для боя. Впереди стояли одной длинной шеренгой аркебузиры из Черной банды. Маловато их осталось. Может, не всех послали на это задание. За ними — пикинеры и алебардисты. Это уже становится типичной формой построения. Конница в это время перегруппировалась ближе к мельницам, возле которых стояли арбы с мешками муки. Большая часть уже была нагружена. Жаль, если успеют уехать.
Когда я служил в Черной банде, там тренировались начинать бой против конницы со ста шагов, а против пехоты с пятидесяти, иначе не попадешь. Уверен, что так делают до сих пор. Я остановил своих подчиненных шагов за семьдесят и скомандовал вести огонь по готовности. Винтовка уже была у меня в руках, поэтому, увидев, кто отдает приказ вражеским стрелкам — тип в шлеме-армэ с поднятым забралом и кольчуге — решил, что это Орацио ди Бальони и влепил ему пулю куда-то в лицо. Заткнувшись на слове «Приготовились!», он, как оловянный солдатик, получивший щелбан по голове, рухнул, не согнувшись, на спину, благо места до пикинеров, выставивших свое длинное оружие, было много. Следом лупанули почти залпом мои аркебузиры и выкосили многих вражеских коллег, попав заодно и в тех, кто стоял за ними. Нам ответил сперва один, потом еще два, а за ними и остальные уцелевшие стрелки. Как минимум, трое целились в меня, и один попал в верхнюю часть шлема. Пуля срикошетила, полетела дальше, никого, вроде, не зацепив. Приученный стрелять с пятидесяти шагов, вражеский аркебузир не сделал поправку. Пока они перезаряжались, я завалил двоих, стоявших напротив, а мои подчиненные — их соседей. Четвертым выстрелом убил длинного пикинера, попав ему под обрез высокой розовой шляпы с широкими полями и обвитым вокруг тульи желтовато-коричневым пером страуса. Видимо, на белое или черное не хватило денег. Я перешел в четвертую шеренгу подождать, когда остынет ствол винтовки. Уверен, что она выдержала бы и пять-семь, но надо дать своим подчиненным пострелять, приобрести опыт.
Третья наша шеренга успела выстрелить раз, когда вражеская баталия, потерявшая уже много воинов, начала движение вперед. Еще по два выстрела из аркебуз и большие потери, потому что дистанция сократилась, заставили их побросать длинные пики и ломануться не в сторону мельницы, а сразу к своему лагерю.
— Вперед! — скомандовал.
Нам-то как раз надо к мельницам. Туда направлялась и вражеская конница. Она было поскакала на помощь своей пехоте, но, увидев удирающих пикинеров, резко передумала. Остановившись возле нагруженных арб, командир отряда снял шлем-бацинет, надел на переднюю луку, водрузив на голову вместо него соломенную шляпу, висевшую ранее на шнурке за спиной. Воевать не придется, так что и мучиться ни к чему. Как я его понимаю! На что у меня шлем более комфортный, не сильно греется, и то с удовольствием снял бы его. Память о срикошетившей пуле не давала сделать это.
Я остановился, вскинул к плечу винтовку, чего больше никто не делает, потому что прикладов как таковых нет, на конце аркебузы рукоять. Мои подчиненные и вслед за ними пикинеры остановились. Им было интересно, попаду я или нет с дистанции метров двести? Если бы не пялились на меня, выстрелил бы в туловище офицера. Пробила бы пуля латный доспех или нет, было бы неважно. Теперь надо бить в голову, чтобы завалить наверняка. Они все знают, что я меткий стрелок, что ранее попадал и на большей дистанции, но запомнят именно этот промах. Я прицелился. Стоя стрелять тяжко. К тому же, цель вертела головой и гнедой конь дергался. Затаив дыхание, я между ударами сердца нажал на курок. Командир конного отряда дернул головой, словно получил пощечину, а не кусочек свинца с металлической начинкой. Глубокое, рыцарское седло не дало ему упасть. Завалился вперед, раскинув руки по обе стороны лошадиной шеи.
Мои подчиненные дружно и громко заревели от восторга. Этот выстрел сделал им день. Будут помнить всю жизнь и рассказывать о нем при каждом удобном и не очень случае, а слушатели будут думать: «Во заливает, а!». Поразил выстрел и французских всадников. У них как-то сразу пропало желание конвоировать обоз, поскакали без него, причем быстро перешли на рысь. Возницы из гражданских тоже разбежались. Только мельники и их рабочие остались. Когда мы подошли к ближней, оттуда вышел крепкий кривоногий парень в одежде, испачканной мукой, словно катался в ней несколько часов, и с мешком на плече, скинул его на ближнюю арбу и пошел за следующим, не обращая на нас внимания. Ходю́т тут всякие…
— Разворачивайте нагруженные арбы и поезжайте в город. Наверняка скоро придут французы, будет бой, и всякое может случиться, — приказал я четырем аркебузирам. — Там ждите меня у ворот, муку никому не продавайте, ее сперва поделить надо.
По договоренности с Филибером де Шалоном одна половина муки поступит на провиантский склад, снабжавший гарнизон, а вторая будет разделена между нами и испанцами, которые подходили к мельницам с другой стороны, потому что должны были перерезать дорогу обозу, если бы попытался уехать. Все остальные трофеи наши, поэтому я отправил воинов собирать их.
Вскоре один из тех, с кем я начинал службу в Черной банде, вернулся и сообщил:
— Там труп Орацио ди Бальони валяется. Испанцы убили.
Обычно офицеров берут в плен, чтобы получить выкуп, поэтому я не понимал, почему они так поступили, пока не увидел, что командир Черной банды одет в дешевый гамбезон, как простой воин. То ли ему слишком жарко было в латном доспехе, то ли был уверен, что на ближней дистанции воевать не придется, то ли по какой-то другой причине, неведомой мне. Тело было проколото пикой в районе живота, и дважды ударили мечом по шее, перерубив гортань, но не зацепив сонную артерию. Скорее всего, умер он не сразу, помучился.
51
Десятого июня в Неаполитанский залив прибыла флотилия венецианцев из двадцати двух галер. Они были ленивее генуэзцев, но все равно сильно осложнили нашу жизнь, перехватывая лодки с провизией и водой. В городе с едой становилось все хуже. Выручала рыба, выловленная у самого города, куда галеры не доходили, чтобы не попасть под обстрел наших бомбард, рейды легкой испанской конницы, которая прорывалась через растянутые вражеские позиции и время от времени приводила отары баранов, и контрабандисты, приплывавшие по ночам. Все в округе, у кого было хоть какое-нибудь плавсредство, занимались этим. В Неаполь везли еду и вино, а в обратную сторону тех, кто не верил, что мы выдержим осаду. Таких становилось все больше. Я тоже подготовил маршрут ночного выхода из Неаполя, если пойму, что город решат сдать.
В конце июня генуэзская эскадра вдруг перестала контролировать Неаполитанский залив. Оказалось, что у них закончилась кондотта с французами, и за нее еще не заплатили, а нет денег — нет службы. Более того, некоторые генуэзские корабли вступили в сговор с неаполитанскими купцами и начали поставлять продукты. Четвертого июня вся флотилия ушла на север и не вернулась. Наши моряки не сразу поверили в свое счастье, решили, что Андреа Дориа на время отступил, чтобы мы расслабились, а потом внезапно нападет и захватит всех, кто повелся на эту уловку. Прошла неделя, а генуэзская флотилия так и не появилась.
Венецианцы в это время, вытянув носы галер на сушу, переквалифицировались в саперы — рыли канавы и насыпали рвы, чтобы перегородить дороги, по которым наша легкая конница прорывалась в их тыл. Пятнадцатого июля и они ушли на север за провиантом. В это время из Сардинии прибыли к нам две большие торговые галеры с продуктами и сообщили, что знаменитый адмирал поссорился по переписке с французским королем Франциском и отказался продлевать кондотту. Франциск задолжал двадцать тысяч дукатов и назначил адмиралом француза Барбезье. Последнее по нынешним меркам — публичная оплеуха за безупречную пятилетнюю службу. Что сказать⁈ Предложил бы им еще и сразиться на дуэли по переписке.
Для осажденного Неаполя это, конечно, оказалось подарком синьоры Удачи. К тому времени у нас уже были большие напряги во всем, но главной бедой было то, что у Филибера де Шалона закончились деньги. Среди ландскнехтов начались брожения. Предполагаю, что причина была не только в деньгах, а еще и в боязни попасть в плен, если город падет. Мои подчиненные тоже начали кучковатиься, что-то эмоционально обсуждая
Заметив это, я собрал их вечером во дворе казармы и объявил:
— В Неаполь скоро придет большой испанский флот из Сицилии, привезет продукты и деньги. Вице-король пообещал мне, что мы первыми получим жалованье, как лучшие воины гарнизона. Может, и премию даст, но это не точно. Так что, кто хочет, может дезертировать. Мы поделим его долю.
— Когда придет флот? — спросил кто-то из пикинеров.
— Откуда я знаю⁈ Они мне почтовых голубей не присылают! — произнес я шутливо.
Ландскнехты погыгыкали немного и после этого перестали собираться без причины.
Продолжение было через шесть дней, когда я столкнулся в порту с фюрстом Оранжа. Он прибыл туда встретить галеры, пришедшие с Сардинии, а не Сицилии. Я неточно наванговал.
— Так какую премию я обещал выдать твоему отряду? — насмешливо поинтересовался он.
Значит, в моем отряде есть стукач и, наверное, не один.
— Обещать — не значит жениться, — в тон ему ответил я и добавил: — Зато из моего отряда никто не дезертировал и не поучаствовал в беспорядках.
За два дня до этого ландскнехты попытались качнуть права. Испанцы разогнали их, наделав в телах отверстий, не предусмотренных природой. Теперь ходят по разным сторонам узких улиц.
— Получите сверху по месячному жалованью, — пообещал Филибер де Шалон.
Обещание выполнил в конце июля, когда с Сицилии таки прибыл большой флот и привез много чего, включая подкрепления, деньги и новость, что адмирала Андреа Дориа нанял император Карл. Посредником на переговорах был Антонио ди Авалос, находившийся в плену у генуэзцев. Вот уж кто был кровно заинтересован, чтобы сделка состоялась. Не знаю, сколько заплатили кондотьеру, но из самого опасного врага для нас он превратился в головную боль французов. Осажденный гарнизон, узнав эту новость и получив деньги и провиант, воспрял духом. Мысли о дезертирстве сразу улетучились. Более того, возобновились вылазки, как ночные, так и дневные. При этом у врага из-за дезертирства и болезней на позициях оставалось все меньше пехоты, а конница была отведена в глубокий тыл, размещена в городах, заодно гарантируя там спокойствие. Если ты не выигрываешь, сразу появляются желающие вовремя перебежать на сторону предполагаемого победителя.
По неведомым мне каналам обе стороны быстро узнавали новости во вражеском стане. Насколько изменилось к лучшему настроение у нас, настолько ухудшилось у них. Вдобавок там появилась какая-то зараза, то ли дизентерия, то ли малярия, то ли холера. После разрушения части акведука вода залила местность возле их лагеря. Поступало ее много и круглосуточно, за день испаряться не успевала. Там образовались болота — и во второй половине лета случилось то, что и должно было. Для нынешних людей любое инфекционное заболевание — это еще и кара божья за грехи. За какие именно, каждый выбирает сам, но большинство наших врагов решили, что осаду надо снимать. Мол, наверху решили, что мы делаем что-то не то, пора убегать.
Главной помехой этому был главнокомандующий Одо де Фуа, мечтавший стать великим полководцем, захватившим столицу Неаполитанского королевства. Он завернул ласты пятнадцатого августа. Его место занял двадцативосьмилетний Луи де Водемон, граф и епископ, младший сын герцога Лотарингского, назначенный Папой Римским Климентом вице-королем Неаполитанского королевства. При этом его старший брат Антуан провозгласил себя герцогом Калабрии, в которую входил и Неаполь. Он пережил предшественника всего на восемь дней. Сразу возник вопрос, прокляты должность или осада? Новый главнокомандующий Микеле ди Васто, граф Салуццо, решил, что второе, и приказал отступать на север. Наверное, очень хотелось покомандовать большой армией. Кстати, все три главнокомандующих осаждали Павию и были пленены. Может быть, причину надо искать там⁈
52
Предполагаю, что французы были уверены, что мы не будем преследовать их, больных и морально подавленных, что захотим отдохнуть после осады. Мы, конечно, устали, но от безделья. К тому же, деньги опять заканчивались. Держать много наемников было не на что, а распустить нельзя, пока рядом большая вражеская армия. Поэтому Филибер де Шалон тут же приказал преследовать врага. В Неаполе остался небольшой гарнизон, а все остальные, включая мой отряд, отправились в поход часа за два до захода солнца. Успели пересечь изрядно удобренную территорию, на которой был лагерь французской армии, и выйти в относительно чистую долину, где и встали на ночь.
Я собирался поужинать бобами с прошутто — вяленым свиным окороком, любимым еще римскими легионерами, когда ко мне подошел Георг Бирхалс и сообщил:
— С тобой хочет поговорить лейтенант из Черной банды.
Это был обладатель длинной раздвоенной рыжеватой бороды, которая как бы являлась продолжением усов. Цветистая одежда рваная, через многочисленные дыры проглядывало тело. Голодный взгляд из-под густых бровей, похожих на пшеничную стерню. Служба на французов не пошла впрок. Я не помнил его. Наверное, из недавно набранных. Звали лейтенанта Якоб Клеменс.
Я предложил ему разделить со мной трапезу. Ел он так, будто голодал дней пять. Впрочем, остальные ландскнехты жрут не меньше. Метаболизм у них отменный. После того, как гость обгрыз остатки ветчины с кости, я спросил, зачем он пожаловал, хотя и так было понятно.
— Нас почти две с половиной сотни аркебузиров. Отстали от французской армии. Бог не на их стороне, и деньги не платят, так что нам с ними не по пути, — рассказал ландскнехт. — Мы хотим присоединиться к тебе.
— Я-то не против, но до заключения следующей кондотты платить вам не из чего, только провиант, правда, скудный, и трофеи, если будут, — предупредил я.
— Да мы знаем, — сказал он. — Трофеи точно будут. У французов много больных и еще больше дезертирует каждый день. Никто не хочет умирать вместе с ними. Так что завтра догоним и разобьем.
Я приказал Георгу Бирхалсу сопроводить пополнение в наш лагерь, а сам отправился к фюрсту Оранжа, который проживал в большом шатре, черно-красно-желтом, цветов Священной Римской империи. У знатных свои причуды: внутри стояла мебель, конфискованная в Бельведерском дворце, загромождала шатер и выглядела нелепо, но без нее, видимо, Филибер де Шалон прожить не мог. Полулежа на чем-то типа садовой плетеной скамейки с мягкими сиденьем и подлокотниками, он показал мне на один из трех плетеных мягких стульев из этого же гарнитура, стоявших по другую сторону столика с серебряным кувшином и тремя пузатыми стеклянными бокалами на низких ножках с широкими круглыми основаниями. Смазливый слуга лет четырнадцати тут же налил мне в один из бокалов белого вина. Ходят слухи, что фюрст Оранжа предпочитает мальчиков. Свечку не держал, не поручусь. Вино было фалангина из винограда с таким же названием, выращенном на вулканических склонах Везувия. Мне кажется, этому сорту больше лет, чем Неаполю. По крайней мере, помню его еще с тех времен, когда служил на древнеримском флоте. Вкус тот же, запоминающийся.
— Ко мне прибились две с половиной сотни аркебузиров — остаток Черной банды. Платить им пока не надо, но кормить придется. Прикажи, чтобы нам выдавали провиант и на них, — отпив вина, попросил я.
Мы сейчас на территории Неаполитанского королевства, поэтому грабить крестьян запрещено. Вместо нас этим занимаются армейские интенданты. У них получается намного лучше обдирать крестьян.
— О-о! Это хорошо! Сегодня же прикажу! — пообещал он и поинтересовался: — Что они говорят? Как там боевой дух во французской армии?
— Ты спрашиваешь о том, чего там давно нет, — шутливо ответил я. — Если догоним, сопротивление будет минимальным.
— Ты принес хорошую весть! — сев на скамейке, радостно произнес он и жестом показал слуге, чтобы наполнил и его бокал. — Признаюсь честно, в конце июня я был уверен, что нам придется сдать Неаполь. Всё было настолько плохо, что я не знал, что делать. И вдруг бах — и всё изменилось! Бог услышал мои молитвы!
— Он помогает только тем, кто борется, — сказал я.
— Тоже верно. Если бы я послушал некоторых советчиков и сдался, то ему незачем было бы помогать мне, — не стал спорить Филибер де Шалон. — Значит, завтра снимемся пораньше и будем идти быстро. Нам нельзя упустить такую возможность. Иначе на следующий год сюда вернется еще большая армия.
— Это же хорошо, — возразил я. — Ты опять подпишешь со мной кондотту и будешь платить премиальные.
— Лучше я подпишу ее, когда отправимся в поход на Францию, — предложил он.
— Тоже неплохо, — согласился я.
Ландскнехту всё равно, где и с кем воевать. Лишь бы платили много, кормили хорошо и была возможность захватить богатые трофеи. Последнее — самое важное. Это не только материальные ценности, а еще и возможность похвастаться, чем они занимаются всё свободное от войны время. Хвастливей ландскнехта может быть только другой ландскнехт.
53
Аверса — маленький город на холме, расположенный милях в одиннадцати от Неаполя. Стены высотой метров пять из блоков известняка, а башни метра на три выше. Я бы сказал, что и то, и другое построено для того, чтобы скот не разбегался. Таких городков на Апеннинском полуострове сотни. Уверен, что, кроме тех, кто живет неподалеку, никто больше не слышал о нем до начала осады. Французы уж точно, как и германские ландскнехты. Теперь это название будет местом позора для одних и победы для других. Никто не сомневался, как будут распределены эти роли. Французская армия, переночевавшая в нем, решила не идти дальше. Наверное, чувствовала себя увереннее за пусть и слабыми крепостными стенами. Хотя возможен вариант, что поняли, что, даже если бросят обоз с больными и ранеными, все равно не смогут оторваться от преследования, и решили дать бой на более сильной, укрепленной позиции. Пока мы будем готовиться к штурму, отдохнут, а кто-то и выздоровеет. Боеприпасы у них остались, пусть и мало, и вода есть. Только с едой проблемы. Перебежчики сообщили, что хватит самое большее на месяц. Наверное, надеются, что за этот срок к ним доберется помощь с северной части Апеннинского полуострова.
Филибер де Шалон, догадываясь об этом, сразу послал гонца в Неаполь, чтобы к Аверсе привезли бомбарды крупного калибра, боеприпасы к ним, лестницы и щиты, которые наделали за время осады Неаполя, готовясь отбивать штурмы противника. В лесах в округе тоже стучат топоры. Крестьяне помогают бесплатно. Не столько из злости на французов, сколько из желания, чтобы они и мы убрались отсюда, как можно быстрее.
Мой отряд расположился восточнее города в низменности на виноградниках. Это та самая фалангина, но выращенная не на вулканическом пепле. Предполагаю, что во время извержений эти края лишь маленько посыпало им. Сорт среднепоздний, почти созревший. По мнению вечно голодных германских кондотьеров, в самый раз. Они ели виноград в первый день без ума, а потом дрыстали без памяти. Хотя не все. Желудки сейчас у многих луженые. Слабаки долго не живут.
Я прогулялся вдоль стен, подстрелил пяток рыцарей в шикарных латных доспехах, после чего осажденные перестали торчать подолгу на открытых пространствах. Выглянул из-за зубца крепостной стены или в амбразуру башни и сразу спрятался. Как говорили в годы моего детства, кто не заховался, я не виноват.
Три бомбарды привезли на шестой день, хотя одиннадцать сухопутных миль пара неторопливых волов преодолевает за один неполный световой. Наверное, никак не могли решить, какие красивее или какие не жалко. Решили далеко не возить, установили прямо на дороге, идущей из Неаполя. На следующий день начали обстрел. На подготовку к выстрелу уходило минут пятнадцать-двадцать. Порох и пушки стали лучше. При желании можно было бы пулять ядра каждые минут пять-семь. Однако артиллеристы словно бы исполняли сложный магический ритуал, шаманили или волховали, двигаясь медленно и важно. Нет никого круче них на земле, но нет и выше. Изрыгнув клубы черного дыма, бомбарда выплевывала каменное ядро цвета от фиолетового до оранжевого из легко обрабатываемого, вулканического туфа. Попав в стену, снаряд выбивал из нее кусок. После чего еще с полчаса ждали, когда остынет ствол. Банить с помощью уксуса и воды пока не додумались. По воротам угодили только со второго залпа. Тоннель за ними был завален до самого верха камнями и землей, так что стрелять по воротам дальше передумали, сосредоточились на куртине слева от надвратной башни. За световой день с перерывом на сиесту каждая бомбарда делала шесть-восемь выстрелов. Такими темпами мы будем осаждать Аверсу дольше, чем французы Неаполь.
Вскоре это дошло и до нашего командующего Филибера де Шалона. Начали делать подкоп, чтобы заложить пороховую мину и рвануть. Их уже часто применяли. В том числе дважды испанцы при осаде Неаполя, когда город был под французами. По иронии судьбы саперными работами тогда руководил знаменитый осадный инженер Педро Наварра, который в эту кампанию был против своих соплеменников. Его не оценили по достоинству, обиделся и перешел на службу к французам. Шесть лет назад попал в плен в Генуе. После подписания мирного договора был отпущен под обещание не служить врагам своей родины. Не сдержал его, пришел с ними захватывать Неаполь еще раз. Правда, во второй были проблемы с порохом, не хватало даже на артиллерию. В итоге в самом начале отступления был захвачен испанским передовым отрядом и тут же повешен без суда, как предатель, несмотря на то, что выходец из знатного наваррского рода.
По приказу фюрста Оранжа начали вырубать тоннель в известняке. Работа шла медленно. Во-первых, не было толкового инженера-сапера. Точнее, был один высочайшего класса, но не заинтересованный, чтобы осада закончилась быстро. Чем дольше просидим в хорошую осеннюю погоду возле Аверса, тем с бо́льшими деньгами уйдем на зимовку. Во-вторых, ландскнехты по этой же причине всячески уклонялись от саперных работ, филонили. Вдобавок негоже крутым пацанам ковырять землю кирками.
Время шло. Виноград созревал. Вскоре мои подчиненные и ландскнехты из других подразделений доели весь в округе и начали потихоньку грабить крестьян в окрестных деревнях. Бедолаге приставляли к носу ствол аркебузы, из которого воняло горелым порохом, и начинали задавать нескромные вопросы. Если получали правильный ответ и находили в указанном месте какую-нибудь еду, отпускали, если нет, могли со связанными руками повесить за ноги на толстой ветке и оставить в таком положении на несколько часов. Крестьяне жаловались Филиберу де Шалону. Он заставлял ландскнехтов построиться, а крестьянину приказывал пройти перед строем и найти среди них виновников, которые будут тут же казнены. Только вот жертву тихо предупреждали, что случится с ней и ее семьей, если вдруг кого-нибудь опознает. Поэтому грабители так и оставались неопознанными. То есть беды у крестьян случались не из-за ландскнехтов, а из-за банд дезертиров, которые, сбежав из французской армии, шлялись по окрестным лесам.
Во второй половине октября фюрст Оранжа попросил меня пострелять по городу из фальконетов и выделил для этого порох и ядра. Что-то ведь надо было делать, если с подкопом движется слишком медленно. Я сразу согласился. Расчеты у меня малоопытные. Лучшего способа повысить их профессиональный уровень, чем за чужой счет, не придумаешь. Батарею поставил севернее города, где она была на одном уровне с крепостными стенами. Стреляли с дистанции метров пятьсот по амбразурам башен и зубцам. По вторым чаще, чтобы во время штурма было легче взобраться на стену. Нарабатывали меткость. В первом случае при промахе ядро попадало в стену башни, во втором улетало в город. Мазали так часто, что какое-то ядро попало в главную цель — залетело в окно дома, в котором находился командующий французской армией Микеле де Васто, и смертельно ранило его. Узнали мы это не сразу, сделали еще по несколько выстрелов.
Утром девятнадцатого октября моя батарея в очередной раз выехали на позицию, приготовились к стрельбе, как вдруг прискакал гонец от Филибера де Шалона с приказом не стрелять. Микеле де Васто умер ночью, а остальные решили пожить еще и запросили переговоры. Торг шел до вечера. Вокруг шатра главнокомандующего на расстоянии метров пятьдесят, перед самым вторым кольцом охраны, стояли кругом ландскнехты и испанцы и пытались угадать по отдельным услышанным словам, как продвигаются переговоры. При этом одни надеялись, что договорятся, и можно будет вернуться домой, другие — что война продолжится, и накапает еще пара золотых дукатов. Удача была на стороне первых. В итоге рядовых, незнатных договорились отпустить без оружия и доспехов, только кинжалы для самообороны, и с условием, что полгода не будут воевать против императора, а офицеры и рыцари, за которых можно получить выкуп или обменять, будут пленены. Весть об этом тут же разнеслась по всему нашему лагерю. Испанцы, устроив попойку с традиционным мордобоем, полночи орали песни. В моем отряде отнеслись сдержаннее. Скоро придется подыскивать новое место службы, а это будет непросто, потому что без дела останутся сразу несколько тысяч ландскнехтов.
На следующее утро первыми выехали будущие пленники. Фюрст Оранжа поприветствовал их, обменялся любезностями со знакомыми. Такое впечатление, что встретились приятели во время конной прогулки. У пленных забрали оружие, доспехи и боевых лошадей, четко зафиксировав, где чьё, чтобы, когда освободятся, могли выкупить, если пожелают. Всё происходило исключительно галантно. После этого пленные под сильным конвоем были отправлены в Неаполь, где кто-то будет гнить в темнице в одной камере еще с несколькими товарищами по несчастью, а очень знатные и те, у кого есть деньги, будут жить под домашним арестом в снятой за свой счет комнате или даже доме в окружении прислуги. У неволи тоже бывают сословные различия.
За ними вышли большой толпой несколько тысяч нижних чинов, грязных и голодных. Они швыряли на обочины оружие и доспехи, в большинстве случаев купленные на свои деньги. Пленных обыскивали, не церемонясь и отбирая все ценное, а непонятливым отвешивали люлей. После чего советовали как можно быстрее проваливать к чертовой матери и никогда больше не проявляться в Неаполитанском королевстве с недобрыми намерениями. Были среди них и несколько ландскнехтов-пикинеров, ранее служивших в Черной банде, которые с завистью смотрели на своих бывших сослуживцев-аркебузиров, вовремя переметнувшихся на нужную сторону, поэтому при разделе трофеев что-нибудь да получат, не говоря уже о том, что ничего не потеряют.
54
Филибер де Шалон, фюрст Оранжа, разместился в местной ратуше — довольно приличном двухэтажном доме, может быть, самом лучшем во всем городке. Это чисто по-итальянски — иметь красивую витрину. Внутри может быть бедно или грязно, но входная дверь (ратуша) должна быть шикарной. Или хотя бы рукоятка на ней. Я не удивился, увидев в большом зале с круглыми колоннами из каррарского мрамора мебель из Бельведерского дворца. Наверное, является талисманом Филибера де Шалона. Его, одетого в красно-желто-синее, цвета его феода, прямо таки распирало от самодовольства и самолюбования. Мне даже показалось, что он стал выше ростом и растолстел. В последнем могла быть виновата одежда свободного покроя из дорогого фламандского сукна. У фюрста Оранжа были на то причины. Он выдержал осаду Неаполя и разгромил французскую армию, превосходившую испанскую, как минимум, вдвое по количеству воинов. Отныне будет на лучшем счету у императора Карла, и его ждет блестящая карьера. Добиться такого в двадцать шесть лет — это здорово. С чем я и поздравил главнокомандующего.
Тот же смазливый слуга подал нам два пузатых стеклянных бокала и налил белого вина фалангина, но с нотками полыни в послевкусии. Тоже интересно. Мы, так сказать, обмыли победу, после чего перешли к делу, ради которого меня и вызвали сюда.
— Мне доложили, что Микеле де Васто убило ядро, выпушенное из какого-то твоего фальконета. За это каждый из твоих бомбардиров получит по три месячных жалованья, — начал Филибер де Шалон со сладкого, после чего перешел к горькому, чтобы жизнь показалась ярче: — Денег в казне нет. Даже на то, чтобы расплатиться с твоим отрядом, а вы в очереди первые, — и вернулся к полусладкому: — Я решил отдать вам трофеями из той части, что отходят в казну, вдобавок к вашей доле, — а потом к полугорькому: — Бомбарды, фальконеты и порох не проси, нужны самому, — и опять к полусладкому: — Ладно, пороха бочку дам. Оставшуюся сумму получите пиками, алебардами, мечами. Выбирать будете первыми, самое лучшее.
— Лучше доспехами и аркебузами. Они стоят дороже и места меньше занимают. Мне до Рима добираться, а кому-то и дальше, — попросил я.
— Хорошо, сделаю для тебя исключение, — согласился он и поинтересовался: — Намечается кондотта в Риме?
— Пока ничего нет. У меня там дом и пара виноградников. Перезимую в Риме, а потом начну искать, с кем заключить новую кондотту, — ответил я.
— К тому времени, может быть, я что-нибудь предложу. У нас здесь еще много врагов, — пообещал он и перешел к лирике: — Когда мы встретились в скриптории, я подумал, что Антонио ди Лейва зря хвалил тебя, что ты сумел обвести его вокруг пальца, убедив, что хороший воин. Еще он сказал, что ты приманиваешь удачу. Теперь я знаю, что он был прав. Так что, как только мне предложат набрать ландскнехтов, твоя Черная банда будет первой.
— Черная банда не моя, — возразил я. — Ее основал Джованни ди Медичи.
— Он погиб. Командование перешло к следующему. Насколько я знаю, ты теперь единственный живой из его лейтенантов и единственный достойный заменить его на этом посту. Так что теперь Черная банда твоя, — сделал мне бесплатный подарок Филибер де Шалон.
Я отблагодарил в ответ:
— Мне тоже в скриптории показалось, что ты годишься только в помощники опытным командирам. Когда погиб Уго ди Монкада, я решил, да и не только я, что Неаполь скоро падет. Ты оказался решительнее и смелее, чем я предполагал, и в итоге выиграл сражение.
В общем, кукушка и петух обменялись любезностями.
Вернувшись в свой лагерь, я приказал созвать всех. Они знали, куда я поехал, и догадывались, зачем меня позвали, поэтому большая часть ждала возвращения возле шалаша, сооруженного для меня сразу по прибытию под стены Аверсы. Не надо быть шибко умным, чтобы понять, что кондотту с нами расторгнут со дня на день. Опасного врага рядом нет, так что тратить на нас деньги неразумно. Знали и о том, что в казне нет денег, а нам задолжали за полтора месяца. По нынешним временам немалая сумма. Кто-то за год столько тратит. Нам, конечно, досталась часть трофеев от сдавшейся французской армии, но треть забрали в казну, на пятую часть наложил лапу главнокомандующий, и уже оставшееся было разделено между испанцами, которых было больше и которым досталось лучшее, и ландскнехтами. В итоге некоторые получили всего лишь запасную пику и потрепанный гамбезон. Это, конечно, лучше, чем ничего, но очень мало. На вырученные за них деньги зиму не протянешь.
Я поднялся старый толстый пень, который иногда служил мне обеденным столом, и толкнул речь, изложив условия, на которых главнокомандующий готов расстаться с нами. Конечно, лучше было бы получить жалованье золотыми дукатами. На продаже оружия и доспехов потеряем часть суммы, особенно, если продадим здесь. Зато где-нибудь в Венеции можно и навариться. В любом случае денег хватит скромно провести зиму даже тем аркебузирам, которые присоединились к нам после снятия осады Неаполя. Остальным, кто не пропьет в первые дня три, хватит на год.
— И еще. Мы отлично проявили себя, служа вице-королю Неаполитанского королевства, и он пообещал, что, как только потребуются ландскнехты, тут же наймет Черную банду, которой, по его мнению, отныне являемся именно мы, — добавил я.
Это известие было встречено такими радостными криками, словно каждому пообещали по сотне золотых. Наверное, решили, что вернутся прежние времена, когда за несколько месяцев добывали столько, сколько людям поскромнее хватило бы на всю оставшуюся жизнь.
На следующий день нас впустили на склад торговца зерном, где в двух пустовавших ранее амбарах были сложены трофейные доспехи и оружие. Я коротко общнулся с испанским чиновником, который отвечал за это имущество, и он, спрятав золотые монеты в потайной кармашек широкого кожаного ремня, не мешал нам взять то, что сочтем нужным, лишь бы количество совпадало. Тот же латный доспех мог стоить и одну сотню дукатов, и полторы, и две. В общем, возместили то, что потерям на быстрой продаже.
В лагере это все было разделено на паи и распределено между группами ландскнехтов. Каждая пусть продает своё, где и за сколько захочет или сможет, а потом делит деньги. Было много шума и споров, но до драки так и не дошло. Я взял свою долю латными доспехами и отменным зерненным порохом, целую бочку которого выделил фюрст Оранжа. Сейчас это зелье продается по цене один золотой дукат за десять-пятнадцать фунтов в зависимости от качества.
Утром в сторону Рима отправился, соблюдая все меры предосторожности, отряд тысячи в три ландскнехтов, конных и пеших, с обозом из более сотни телег, конфискованных в деревнях неподалеку от Аверсы. Вместе с нами уходили и воины из других отрядов, которым было по пути. На всех стоянках они первым делом информировали местное население, что это возвращается по домам Черная банда, отслужившая кондотту вице-королю Неаполя, разгромившая французскую армию. Да, немного помогли испанцы, но вы сами знаете, какие из них воины в сравнение с нами⁈
Продолжение следует: «Черная банда-2».
PS: Если роман понравился, не забывайте кликнуть на сердечко под названием книги на ее странице и подписаться на автора.