Древний Восток неслучайно называют колыбелью не только нескольких цивилизаций, но и мировой истории, потому что именно здесь проросли, а потом распространились по всему миру, как семена, все элементы человеческой культуры: письменность и литература, философия и наука, закон и государственность, не говоря уже о религии. В этом же списке находятся и города. Не только в письменных источниках (таких, как клинопись на глиняных табличках и иероглифическое письмо на камне и папирусах) сохранилась информация о наших предках, но и среди руин древних городов, где можно обнаружить приметы определенных правил жизни в сообществах, менявшихся вместе с жителями.

Именно на Древнем Востоке возникли города-государства – в них объединялись группы людей, которых связывали общие родовые корни, проблемы и способы их решения. Мы неслучайно называем древнее поселение ГОРОД, потому что оно уже отличалось от не города с его сельскохозяйственной формой существования, а территорию, находящуюся под его контролем, – ГОСУДАРСТВОМ, потому что оно брало на себя все функции – общественные, административные, финансовые, политические, военные – и имело религиозный центр – главный храм. Довольно долго в древнем мире сами слова «город» и «государство» были практически синонимами, пока на сцену истории не вышли первые империи.

Древний город строился именно как гражданское государство, разделенное на общины, но состоящее из полноправных свободных граждан. Современные историки предпочитают не называть такое общество рабовладельческим: во-первых, на самом деле рабовладение не являлось главной экономической силой, как считалось до недавних пор, и было таковым лишь в исключительных случаях; а во-вторых, понятие «рабовладелец» даже в те времена могло относиться не только к свободным гражданам города, но и к иностранцам, и к неполноправным горожанам, в том числе к рабам, которые могли иметь собственных рабов[1].

Как мы теперь знаем, города, описанные в Библии, представляли собой совершенно реальные поселения, что подтверждают находки археологов. Например, Иерихон, что в современной Палестине, был основан, согласно археологическим данным, более 10 тысяч лет назад (7–8 тысяч лет до н. э.!) и хорошо укреплен прочными стенами. Сегодня его считают самым древним городом на планете, показавшим археологам подлинность своих почти сорока так называемых «культурных слоев» – развалины зданий, выброшенный на улицу мусор, следы человеческого пребывания, а не просто упоминания в библейских текстах! У Иерихона есть ровесник – город Эрбиль на территории современного Ирака, ему тоже около 10 тысяч лет.

Тем не менее в современном понимании эти города являлись скорее поселениями со своими особенностями, отличающими их от «не города». Именно поэтому

Клаус Шмидт[2] в 1990-х годах заявил, что найденный на юге Турции древний храмовый комплекс Гёбекли́-Тепе́, возраст которого предположительно более 12 тысяч лет, – еще не город, а особый населенный пункт для обслуживающего персонала – людей, обеспечивающих ритуальные практики, поклонение богам в храмах. То есть ограниченный функционал храмового комплекса не дает возможности называть его городом. Подобные городки были и при древних египетских пирамидах с их погребальными храмами, сложной инфраструктурой и повседневными ритуалами. Такого постоянно проживающего персонала могло быть несколько сотен человек, речь не идет о рабочих поселках, возникавших на время возведения пирамид и других погребальных комплексов, хотя, как мы знаем, грандиозные постройки возводились в течение десятков, а то и сотен лет.

Древний город стал таковым, впервые объединив разные группы людей: воинов и ремесленников, художников и жречество, представителей аристократической и интеллектуальной элиты (их особенно ценили за знания не только правил выполнения религиозных ритуалов, но и законов и художественных ремесел). Именно там накапливались и хранились знания Древнего мира, поскольку строились первые библиотеки и школы[3].

Жизнь в городе подразумевает изменения в социальной жизни, формирование общих для всех привычек и выполнение единых правил. Более того, поменяться должно само мышление городского жителя, поскольку новый ритм жизни влечет за собой смену работы, появление «свободного» времени и иное отношение к удовольствиям. У горожан возникли новые профессии – сказывалась особая востребованность специальных умений. Религиозные обряды, праздники, календарные периоды – все влияло на городскую жизнь. Однако шел и обратный процесс: изменение сознания горожан уменьшало или увеличивало значимость ритуалов и законов. Городская среда особенно подчеркнула разницу в классах и сословиях, слишком большие отличия профессиональных направлений.

Описанные процессы неизбежно поделили горожан на группы с совершенно разными интересами, образом жизни и не только размерами «кошельков», но и представлениями о справедливости и правде. Конечно, возникали конфликт интересов, сложности совместного проживания внутри общих городских границ, поэтому проблема управления новым сообществом встала в полный рост: как сделать более комфортной жизнь разных людей на одной территории? Создать правила для всех, которые соблюдаются всеми. Или не всеми… Вопросы «Кому можно то, что нельзя другим?», «У кого прав больше?» решались в каждом городе по-своему. Но на Древнем Востоке гораздо дольше, чем на Западе, сохранялась значимость отдельных общин, отстаивающих собственные интересы.

Чаще всего мы узнавали о древних городах тогда, когда встречали упоминания о них в старинных текстах в связи с какими-то событиями, например с военными действиями или строительством крупного сооружения и крепостных стен, хотя города и до этого существовали и развивались, вот только об их «личной жизни» пока никто не написал. Так, о городе Библ (сейчас носит название Джебейль, находится на территории современного Ливана) нам стало известно, когда примерно в 5000 г. до н. э. он обзавелся каменной стеной и гаванью, и это стало важным событием, достойным упоминания, тем более что в возведении таких построек участвовали почти все жители.

В городе Ур, построенном на холме, стену разрушили еще в древности, но сохранились следы ее основания – оборонительный вал высотой в несколько метров и шириной от 25 до 34 метров, плотно сбитый из необожженных кирпичей. Исследуя остатки, археологи убедились, что сооружение было грандиозным и охватывало городскую площадь около 230 гектаров[4]. Внутри размещались и храмовые участки, и жилье, и возделанная земля.

Даже кладбища располагались внутри городских стен, причем не городские, а индивидуальные: каждая семья хоронила умерших сородичей на собственном участке земли – в длинном узком открытом дворе за задней стеной. Прямо около нее под навесом устраивался и семейный алтарь. Двор мостили довольно тонким слоем кирпича, под ним оборудовали склеп и укладывали там тело родственника или раба, постройку запечатывали, а при необходимости снова вскрывали. Умерших детей, а смертность тогда была высокой, хоронили в глиняных сосудах нужного размера совсем близко от дома[5]. На территории царских дворцов археологами найдены такие же частные кладбища рядом со святилищами, только более обширные, разумеется, потому, что народа в священных и дворцовых кварталах обитало много. Некоторые захоронения сформировали несколько слоев разных временных периодов[6]. То есть в Месопотамии довольно поздно стали выделять специальные участки для кладбищ вне городских границ и до тех пор никак не регламентировали их, важным был сам ритуал, проведенный по всем правилам.

Однако, как показали исследования, наличие стены или другой четкой разделительной полосы вовсе не гарантировало поселению получение статуса города, так же как отсутствие или уменьшение аграрных участков не давало ему права только по этому признаку считаться не городом. Можно найти множество примеров древних городов, у которых не только отсутствовали стены, но и вообще линия городского предела была неявной, зато посевы, огороды, сады – городские и частные, занимающие больше половины территории, – вовсе не делали эти населенные пункты деревнями.

Что же позволило древним поселениям получить городской статус среди своих (прежде всего!) сограждан? Самыми важными показателями являлись многоукладность общества, разделение его на социальные группы (от элиты со своей иерархией до подневольных, очень зависимых слоев населения) и, конечно, наличие разнообразных профессий, востребованных именно в городе как в новой функциональной структуре.

В III тысячелетии до н. э. в Древнем Двуречье – на территории в Передней Азии[7] между реками Тигр и Евфрат (позже, во времена Александра Македонского, именно эту землю греки назвали Месопотамией, то есть Двуречьем) – располагались царства Шумер, Аккад, Вавилония и Ассирия. Протогорода в ранней цивилизации Шумера были основаны еще раньше, примерно в середине IV века до н. э., и оставили нам следы урбанизации и глиняные таблички с текстами как древний архив, а рядом располагались аккадские племена со своим языком и условиями быта.

Шумер состоял именно из городов-государств, многие из них были довольно крупными не только по меркам того времени. Сколько же человек проживало в древнем городе? Разные исследователи называют разные цифры – от двух до шести, а то и десяти тысяч жителей, – потому что археологи часто спорят между собой, обнаруживая так много исторических слоев, накладывающихся друг на друга, что приходится делать поправки. Последние данные говорят, что в городе-государстве Ур (Телль эль-Мукайяр на территории современного Ирака) население «Старого города», проживающее рядом с главной храмовой территорией, достигало 34 тысяч человек, а в Большом Уре в целом могло проживать 250 тысяч человек, хотя некоторые ученые утверждают, что там проживало, возможно, до 500 тысяч человек, то есть в два раза больше, учитывая особенности жизни шумеров, которые стремились к большим семьям, а разрешенное многоженство этому способствовало[8]. Вместе с хозяином и домочадцами проживали и рабы, что тоже было обычным явлением, поэтому неудивительно, что в столице-государстве Урук в период расцвета в XXVI веке до н. э., скорее всего, насчитывалось около 700 тысяч человек. Не говоря уже о Вавилоне: будучи новой столицей, он поражал свей пышностью, размерами и более чем миллионом жителей – это колоссальное число даже для современных крупнейших городов!

В РФ на сегодняшний день, например, 24 города с населением от 500 тысяч до 1 млн человек, без учета 15 городов-миллионников, а на всю Европу таких мегаполисов всего 50.

До недавнего времени в России городом считался населенный пункт с 12 тысяч жителей и заведениями профессионального образования (техникумами или колледжами), если в нем проживало менее 12 тысяч человек – он считался поселком городского типа (пгт). Сейчас в РФ статус малого города может получить поселение, где живет от 10 тысяч человек[9]. В странах Европы городом может считаться поселение с 2 тысячами жителей и даже меньше. А в некоторых странах не устанавливается нижний предел численности населения (например, в Литве) или вообще не используется юридическое понятие «город», и оно сохраняется только на исторических и туристических картах.

Современные историки насчитывают около 30 городов-государств на территории Древней Месопотамии, но о некоторых из них мы знаем только по текстам клинописных табличек, сами города пока не открылись археологам.

Да, города-государства постоянно воевали между собой, поэтому возвышался то один, дававший свое имя названию династии, то другой. Так появились шумерские города Киш, Ур, Урук, Лагаш, Ларса и др. – каждый успел побывать столицей. Конечно, города строились как укрепленные крепости – с мощными стенами, прочными воротами, сложной ирригационной системой, доставлявшей воду и в сельские районы, и в городские. Ее использовали исключительно для орошения земель и бытовых нужд, а питьевая вода всегда была особой ценностью, потому что приходилось рыть глубокие колодцы, чтобы добраться до нее. Настоящих питьевых колодцев, разумеется, было немного, а потому они сразу становились важными городскими центрами. Примерно одна четвертая часть всей площади города отводилась под священные храмовые участки, примерно столько же занимали жилые постройки, остальную землю заполняли обширные плантации и посадки. Тем не менее это пространство представляло собой именно город – с четкими границами и охраной. Более того, в некоторых из них за тысячи лет до н. э. уже сформировались правила жизни для горожан, иногда еще неписаные, а большие и важные храмовые города приобрели особые привилегии. Разумеется, до средневековых «свобод» было еще далеко, но сами попытки объединить жителей общим законом стали невероятно ценными, потому что определить нормы поведения – значит управлять человеческим сообществом, увеличивавшимся, развивавшимся и менявшимся.

Шумерские города еще и потому можно называть отдельными государствами, что в каждом был свой бог-покровитель, в честь которого строили главный храм и подчиняли праздникам в его честь и особо пышным ритуалам всю жизнь. Нужно понимать, что шумеры поклонялись богу, не просто обитающему где-то там, на небесах, а живущему именно в этом храме, в этом городе – не виртуальном или символическом, а настоящем Доме с большой буквы. На шумерском языке храм назывался «Домом реального божества». Даже если человек переезжал в другой город, или покидал его, отправляясь в поход, или уезжал по работе, за товаром, он всегда чувствовал себя оберегаемым «своим» богом – защитником того города, где родился.

Неразрывная связь с землей сохранялась на всю жизнь. Особенностью шумерских городов было и то, что, имея бога-покровителя, города даже Новый год отмечали по-разному и в разные дни – все зависело от особо значимых в «истории» божества праздников. Поэтому и время исчислялось по-своему, и календари различались. Более того, в каждом шумерском городе жрецы переписывали мифы и эпос, усиливая тем самым наиболее ценные для данного места качества «своих» богов.

Конечно, различие вариантов и интерпретаций древних текстов создает дополнительные трудности для исследователей мифов и сказаний Древней Месопотамии.

Среди таких самостоятельных городов-государств город Ниппур выделялся особо и считался священным, потому что именно там, по представлению шумеров, жили все их боги во главе с Энлилем[10]. Для них возвели лучшие святилища-чертоги, так что боги могли легко собираться и обсуждать здесь какие-то важные вопросы. Энлиль – бог воздуха, «дыхания», а позже и земли, определял мировой порядок, поэтому именно в Ниппуре сформировался лунно-солнечный календарь, ставший впоследствии эталонным и для шумеров, и для аккадцев, а позже его перенял Вавилон. Там появился и наш сегодняшний календарь. Удивительно, что несколько тысяч лет назад в этом религиозном календаре уже было 360 дней и 12 месяцев, а в нужный цикл царем издавался особый указ об установлении дополнительного, 13-го месяца, выравнивая календарь и делая его более точным. Очень сложные подсчеты объединяли лунные и солнечные циклы. Например, дни месяца определялись по лунному календарю, каждый месяц начинался с новолуния, но мог иметь 29 или 30 дней, иногда первые и последние дни были очень короткие. Часы суток выстраивались по солнцу, при этом дневные часы летом были длиннее, чем ночные, а зимой – наоборот[11]. Строгая система зодиака, с древнейших времен использующаяся астрологами и астрономами, пришла к нам из Вавилона в адаптированном варианте, а первоначальный тоже возник в Ниппуре. Разумеется, для управления такой сложной структурой времени выделялась особая команда жрецов.

Аккадские племена семитов, проживающие чуть выше Шумера, постепенно завоевывали земли соседей. Процесс шел очень долго, почти тысячу лет, – аккадцы планомерно захватывали город за городом, превращая их из самостоятельных в вассальные государства. Особенностью было то, что аккадцы эти новые территории не просто поглощали, а ассимилировали, не отвергая шумерский язык (все чиновники и образованные люди говорили на двух языках), не вычеркивая прежних богов, просто присоединяя их к своему пантеону или переименовывая. Так образовалось Шумеро-Аккадское государство с новой столицей и главными богами-демиургами Мардуком и Ашшуром, то есть бывшие «местечковые» божества подчинили всех остальных, но никого не «сбросили с олимпа», и потому в городах оставалось несколько богов-покровителей, что очень ценили жители.

Например, заняв город Ларса, аккадцы только переименовали Уту – шумерского солнечного бога – в Шамаша, сохранив его как главное оберегающее божество. Объявив Ларсу столицей, а позже завоевав крупнейшие шумерские города Ур и Урук, аккадские цари не только не растоптали традиции здешних предков, а даже позволили бывшим правителям этих городов проводить богослужения в той форме, как это делали раньше, не разрушив старые храмы. Более того, еще и финансировали начатое строительство храмов[12]. Это был удивительный период 1930–1920-х гг. до н. э., когда шумерские города перестали существовать как отдельные государства, потому что теперь подчинялись единой централизованной власти. Разумеется, главным храмом с самым могущественным богом становился тот, что возводился в столице. Прежние городские боги-покровители хоть и не исчезли, но перешли под крыло «столичного».

После того как Аккадское царство подчинило себе Шумер и стало единым государством, столицу перенесли в Аккад (ассириологи считают, что правильно называть этот город Аккаде) – он до сих пор не найден и остается загадкой, его местонахождение пока очень условно, но в древних текстах-табличках о нем писали довольно много. На этой неспокойной земле столицы перемещались еще несколько раз – то главным городом снова становился Ур, то царская администрация переселялась в Ларсу, то в Вавилон. Именно Вавилон при царе Хаммурапи, объединившем несколько народов под своей властью, начал расти так стремительно, поддержанный военными успехами, развитием политики и экономики, что дал имя огромному по тем временам царству, а его разноплеменных граждан с тех пор именовали вавилонянами.

В «довавилонское» время особенно непросто с дресс-кодом было шумерским царям, потому что они выполняли сразу несколько важнейших функций – выступали одновременно в роли жрецов и высших военачальников. А жрец обязан был заходить в храм не просто после ритуального омовения, но к тому же абсолютно раздетым и гладко выбритым с головы до пят – это символизировало чистоту тела и помыслов (поэтому при храме обязательно держали цирюльника). Зато настоящий шумерский воин должен был иметь длинные волосы и бороду как знак мужественности и силы. Так что цари, исполняя то одну, то другую свою роль, скорее всего, вынуждены были носить парики и даже накладные бороды, чтобы соблюсти городские правила. Позже в Вавилонском государстве все стало проще: и жрецы, и воины, и цари могли оставлять бороды и волосы, дресс-код ограничился одеждой и головными уборами.

С обязательными требованиями к женской одежде все было не так однозначно. В Ассирии, населенной, как и Вавилонское царство, аккадскими племенами, тем не менее уже во II тысячелетии до н. э. строго запрещалось ходить не покрывая голову и не закрывая лицо. Более того, покрывала для лица считались привилегией полноправных девушек и замужних женщин, к тому же так среди горожанок легко было узнать рабынь и проституток, потому что им как раз не позволялось прятать лица. Рабыня-служанка должна была покрывать голову как порядочная женщина, только если она сопровождала госпожу по каким-то делам вне дома. Как видим, законы, регламентирующие женские одежды и ставшие привычными для современного Ближнего Востока, уходят корнями в тысячелетнюю глубину и сложились задолго до мусульманских религиозных ограничений. Однако в древности подобные правила вовсе не были обязательными для женщин Египта, Палестины, Финикии, Вавилона и других. Например, вавилонские традиции позволяли девушкам и замужним женщинам появляться на улицах города только в сопровождении мужчин – мужа или отца, брата или другого родственника. Но в этом случае женщинам достаточно было ходить в шапках или в чем-то вроде тюрбанов[13]. Это связано с тем, что аккадские семитские племена, поглотив Шумер, переняли и сохранили многие традиции, сформировавшиеся до них.

Несмотря на то что без войн не обходилась ни одна цивилизация, историки отмечают, что в Месопотамии вследствие военных противостояний убитых было относительно немного, потому что гораздо больше ценились пленные – за них можно было просить хороший выкуп, а их самих привлекать к работам на возведении каналов и других построек. Но нужно помнить о том, что для шумера сдаться в плен без боя – то же самое, что дезертировать, опозориться на всю жизнь. Если же он попытается вернуться, общество его не примет, а жена имеет право выйти замуж повторно и не возвращаться к бывшему супругу. Только если все знали, то есть были свидетели, что воин храбро сражался перед тем, как его все-таки захватили в плен, он имел шанс быть выкупленным и вернуться домой, сохранив свою честь. Тогда жена должна была дождаться мужа из плена, и выйти замуж повторно ей разрешалось только в том случае, когда в доме нечего было есть.

В городе-государстве Ур царские служащие, которых мы бы сейчас назвали «бюджетники» или «госслужащие», не имели собственных земельных участков, чтобы возделывать их. Все эти многочисленные царские работники получали своего рода «пайки», позволяющие кормить и себя, и семью. Кстати, у гурушей, царских работников, скорее всего, не было семей в привычном нам понимании – таковы были правила царского «дома». Землю в личное пользование они не получали, чтобы ничего не отвлекало от основной службы.

Однако в трудные времена, когда военные и политические распри нарушали нормальный ритм продовольственных и других поставок и царские люди лишались привычной «зарплаты», они вынуждены были работать на полях, чтобы прокормиться. Для этого им бесплатно выдавались участки царской или храмовой территории, но не в личную собственность, а на время. Чтобы как-то освободить тех своих служащих, кто вынужден работать и на царя, и на земле, привлекались амореи[14], в основном перешедшие от овцеводства к оседлой городской жизни. Особенно часто их нанимали на воинскую службу и на земледельческие работы – вот такие «гастарбайтеры» Древнего мира.

Государство Ур, несмотря на жесткую внутреннюю бюрократическую систему, во времена III династии не смогло справиться с внутренними противоречиями – в городе возникли враждующие группировки, разваливающие страну изнутри. Как результат – случилось мощное вторжение скотоводческих племен с юга и запада через реку Тигр. Война привела к тому, что стоимость хлеба в городе взлетела в 60 раз! И хотя Ур в целом выстоял, никто не попытался восстановить его государственную структуру. Наоборот, в 2017 году до н. э. урский полководец Ишби-Эрра не захотел повторять ошибки и возрождать пороки прежней власти, а потому объявил о создании нового государства со столицей в городе Иссин. Это было кардинальное решение, как будто проблема в городе, а не в людях, но так сложилось, что наказан был именно город, а чиновники благополучно переселились в новую столицу… Ур, потеряв столичный статус, постепенно затухал, хотя жрецы изо всех сил старались поддерживать ритуалы и праздники, но под натиском воинственных соседей в конце концов он исчез как самостоятельное государство[15].

Этот древний город пережил разные эпохи и несколько царей, войн и других напастей. Шансы на возрождение появились с царем Навуходоносором. Восстановив Вавилон, он в конце своего долгого царствования добрался и до далеких, когда-то значимых и густо населенных пунктов. Так, в VI в. до н. э. по его приказу начали восстанавливать храмы великих в прошлом богов Ура. Новаторские идеи Навуходоносора затронули не только сами постройки, но и религиозные основы: на вершине зиккурата, то есть на главном сооружении всего священного квартала, появился не Мардук, а бог луны Син (шумеры называли его Нанна), бывший главным божеством этого города сотни и сотни лет[16]. Преемникам Навуходоносора не удалось завершить начатое царем-реформатором, и Ур так и не смог вернуть себе прежнюю силу и статус, но потрясает то, что спустя тысячи лет сохранились нижние ступени башни-зиккурата, выложенные обожженными кирпичами, скрепленными раствором из битума: до сих пор городу есть что рассказать о своем прошлом не только текстами глиняных табличек, но и сохранившимися постройками.

Особенностью следующего периода II династии стало то, что позднее возникли города нового типа, сильно отличающиеся от царской деспотической монополии. Однако, помимо мощной царской власти, существовала и должность городского старейшины (сегодня мы бы назвали его председателем городского собрания). Конечно, он не относился к системе царской администрации, зато являлся главой общинного самоуправления, представителем населения на судебных заседаниях и даже участвовал в решении важных для горожан вопросов – когда его приглашала власть, разумеется. И все-таки это означает, что даже в третьем тысячелетии до н. э., несмотря на жесткий контроль царских чиновников и всей государственной системы, действовали элементы городского общинного самоуправления.

Самым важным местом в древнем городе, конечно, являлся культовый участок с храмом, посвященным самому почитаемому здесь божеству – хранителю этого поселения. Он располагался в самой высокой части города и дополнительно обносился стеной с башнями и воротами. Храмовый комплекс становился хорошо охраняемой цитаделью, и это было оправданно, потому что именно там не только «жил» бог, но под его покровительство собиралось все самое ценное: важные документы на глиняных табличках, налоги и расписки, исторические и ритуальные записи, городская казна – своеобразный банк с администрацией, архивом, судом и налоговой в одном лице. Кроме того, в подвалах хранился запас зерна и других продуктов, державшихся на случай войны, неурожая, осады. Священный участок был немаленьким и занимал около четверти всего города-государства – внутри находились главная площадь, где жители отмечали праздники, садово-огородные посадки, ритуальные службы, готовившие жертвоприношения, и, конечно, колодец с ценнейшим ресурсом – питьевой водой.

Самым крупным объектом, стоявшим за главным храмом, был зиккурат – ступенчатая пирамида, подчиняющая себе все пространство города и ставшая символом Древней Месопотамии. Слово «зиккурат» пришло из аккадского языка и переводится как «вершина», но такие сооружения создавали и шумеры, и ассирийцы, и вавилоняне. Никаких внутренних помещений в зиккуратах не было, там никогда не хоронили великих правителей, под ними не проходили коридоры к саркофагам умерших царей, как у египтян. Зиккурат представлял собой ритуальную гору – рукотворную вершину, к которой нужно было не символически, а действительно подняться по специальным ступеням, чтобы подойти к святилищу на самом верху. Возможно, когда-то, в глубокой древности, на священном участке возводилась платформа из кирпича-сырца в один уровень, а затем шумеры начали строить зиккураты с тремя ступенями и облицовывали их обожженными кирпичами. Вавилония позднее превзошла всех со своими семиступенчатыми зиккуратами, посвященными богу Мардуку, войдя в библейскую историю благодаря преданию о Вавилонской башне.

Семь ступеней зиккурата символически соответствовали семи планетам звездного неба, видимым невооруженным глазом и хорошо известным шумеро-аккадским жрецам. Каждая планета была представлена своим божеством и особым цветом. Поэтому многие исследователи уверены, что ступени зиккуратов тоже были выкрашены в соответствующие цвета. Например, черный принадлежал Мардуку-Юпитеру.

Вообще, привычная нам сейчас привязка семи дней недели к планетам была введена в античную культуру Александром Македонским. Он побывал здесь в IV веке до н. э., захватывая новые земли и создавая свою империю, и многое перенял из опыта Древнего Востока. Александру Великому очень понравился Вавилон, и не только потому, что город встретил его с великими почестями как освободителя, назвав «царем четырех сторон света». Александр объявил Вавилон столицей новой империи, но не отметал сложившиеся традиции и верования, а, наоборот, внимательно вникал и нашел массу полезного. Так, именно благодаря Александру в империю, в том числе и в Грецию, пришли новая (то есть вавилонская) система летосчисления, структура календаря и дни недели, соответствующие богам-планетам (некоторые исследователи считают, что самого понятия семидневной недели у шумеро-аккадцев не было, но была связь между днями и богами-покровителями).

Конечно, греки, а затем и римляне назвали богов и планеты другими именами, и Мардук стал Юпитером (символически связан с четвергом), богиня Иштар – Венерой (день недели – пятница), воскресенье в романо-германских языках до сих пор сохраняет в названии «день солнца» в память о боге Солнца Шамаше, как и понедельник – «день бога Луны». Вот так уже несколько тысяч лет человечество пользуется системой, заложенной в глубокой древности месопотамскими городами. Зиккураты сохранились до наших дней не только в Вавилоне, но и на территории современных Ирана и Ирака, например в Борсиппе, Дур-Шаруккине, Уре и других древних городах.

Рядом с храмовой оградой селились священники и другие многочисленные служители. Высшие жрецы и жрицы с их недосягаемо высоким статусом жили внутри стены при тех храмах, чьих богов они представляли и которым служили.

Вся цивилизация Месопотамии построена на глине и создана из глины как главного материала. Из нее делали все – от клинописных табличек до грандиозных городских сооружений. Священные участки со святилищами и площадями перед ними, царские дворцы с садами и полями имели другие размеры, разумеется. Дома простых горожан строились в соответствии с размерами участка и кошелька, некоторые имели несколько просторных комнат для хозяев, слуг и рабов, гостей. Улицы были очень узкими – иногда по ним едва могла проехать повозка. Мостовые тоже формировали из утрамбованной глины, и в сезон дождей или разлива рек улицы превращались в скользкое месиво. Вдобавок городская «канализация» представляла собой узкие каналы вдоль дорог, куда из домов просто сливались нечистоты, а в плохую погоду, сами понимаете, вместе с городским мусором это превращалось в огромную проблему. Неслучайно строения старались возводить выше уровня улицы и обязательно с высокими порогами, чтобы оградить жилище от потоков грязи. Археологи обнаружили, что у некоторых сохранившихся построек такие пороги регулярно повышались, а иногда настолько, что возникало новое неудобство – приходилось достраивать несколько ступенек изнутри дома, чтобы можно было с такого порога спуститься в комнаты[17]. Таковы были повседневные хлопоты обычного горожанина.

Города Шумера и Аккада кардинально изменились с тех пор, как столицей империи стал Вавилон, задав новый статус и повысив планку понятия «достойного» города. По-вавилонски вырастали вверх зиккураты и Дома-храмы, толще и массивней становились оборонительные стены и башни, появлялись парадные ворота и широкие главные улицы – «дороги процессий» для больших религиозных шествий, в которых участвовали не только знать и духовенство, но и многочисленные горожане. Даже в далеких провинциальных городах захоронения стали делать на вавилонский манер, затронув самую консервативную область человеческой жизни. Такова была сила великого Вавилона, но и, разумеется, экономические возможности…

Древние законы строились прежде всего не на этических, а на религиозных нормах, поэтому самым страшным проступком было нарушение ритуальных правил, несоблюдение установленных запретов. Потому что нарушение порядка означало возвращение к первозданному хаосу, а ведь именно с ним боролись боги практически во всех мифологических сюжетах.

Вот почему строгое следование ритуалам и религиозным обрядам считалось залогом сохранения равновесия, достигнутого в мире, и нарушать его не дозволялось никому. Если раньше «все отвечали за всех» – сообщество (или община) несло коллективную ответственность и коллективное наказание, – то теперь, когда появился городской суд, человек стал персонально отвечать за собственную вину. Сегодня подобный подход кажется нам вполне естественным, а оказывается, что это новое отношение к личности сформировалось только с развитием городского образа жизни, который значительно повлиял и на религиозные нормы и табу, постепенно впитывавшие и этические нормы, накладывающие на человека индивидуальную ответственность.

Шумерские города не имели тюрем, во всяком случае, до сих пор о таких постройках археологам неизвестно, также нет сведений о принудительных работах в качестве наказания за уголовные преступления. Храмовый суд вообще не делил человеческие провинности на уголовные и гражданские, рассматривал их «по порядку» поданных заявлений[18]. Признанный виновным обязан был возместить нанесенный ущерб, и объем компенсации устанавливал суд. Телесные наказания для свободных сограждан были запрещены – это считалось позором, допустимым только для рабов или военнопленных, но все вопросы, касающиеся войны, решались уже не городским судом, а особыми чиновниками, назначенными царем.

Аккадский царь Хаммурапи, талантливый политик и успешный завоеватель, объединил в 1755 году до н. э. в единое государство несколько городов-царств Месопотамии, а столицей сделал Вавилон. В древности его название звучало как «Баб-илу» – «Врата бога». Именно Законы Хаммурапи, поначалу действовавшие только в царских границах, в старовавилонский период утвердились на всей обширной территории страны и изменили взаимоотношения между людьми. Об этих кардинальных трансформациях в обществе историки узнали только в начале ХХ века (всего сто лет назад!), когда в древнем городе Сузы обнаружили черную каменную стелу из диорита с клинописным текстом.

С одной стороны, эти нормы, прежде всего городские, закрепили правила жизни, многие из которых использовались ранее многими поколениями, но никогда не записывались, потому что люди того времени знали и придерживались их, передавали потомкам как незыблемые. С другой стороны, они стали образцовыми не только для Вавилонии, но и всего Древнего Востока на несколько столетий. Кроме того, царь Хаммурапи ввел общую для всех городов и поселений систему летосчисления, и теперь не только бог Мардук считался главным в пантеоне, но и время начала Нового года по всей стране стало единым и отсчитывалось от праздника в честь Мардука. Городам приходилось приспосабливаться к новым правилам – надо было и своих богов-покровителей не обидеть, и государственный порядок не нарушить, а это во все времена непростая задачка.

Законы Хаммурапи (их еще называют Кодекс Хаммурапи) подробно описывали все вопросы повседневной жизни – от семейных до личных, от преступлений до наказаний, от свободы до несвободы, от аграрных до торговых отношений, от общественной до частной жизни. Сейчас многие из них покажутся нам слишком жестокими, но они представляли собой первую проработанную правовую систему, и превзойти ее смогли только древние римляне более чем через тысячу лет.

Древняя Месопотамия, объединившая в одном государстве разные племена и обычаи, задолго до появления многонациональной Римской империи утвердила в Кодексе правило, гласящее, что люди, оказавшиеся на общей территории, должны жить в «едином правовом поле», как мы бы сказали. Единые, действующие абсолютно для всех, независимо от народа и языка, законы выглядели неслыханным новшеством. Конечно, разделение на знатные семьи и простых свободных граждан никто не отменял, но даже рабы и пленные оберегались законом[19]. Да, рабы клеймились, как скот, их можно было продавать или отдавать в залог, но при этом сами рабы тоже могли иметь собственность, а казнить их разрешалось только при наличии судебного вердикта.

Особенно актуальными правила становились в многотысячных городах. Поэтому неудивительно, что, помимо внимания к качеству старых и новых дорог и каналов, Хаммурапи позаботился и о едином календаре, и о законодательстве. Юридические нормы требовали обязательного подтверждения личного присутствия, если совершалась сделка или любое другое действие. Например, когда человек что-то у кого-то покупал – неважно, раба, овцу или серебро, – он должен был сделать это при свидетелях, иначе мог быть объявлен вором[20]. Если же кто-то кого-то обвинил в убийстве, но не смог привести доказательства, то сам должен быть убит[21]. Иногда, если обвинение в тяжком проступке было объявлено, но доказательства не представлены, закон требовал пойти «к божеству Реки», и тогда, как правило, обвинение снималось, не доходя до «оправдания водой». Это правило требовало от обвиненного «погрузиться в Реку», и если он не выживал, то обвинение считалось принятым, а обвинитель мог забрать дом того, кого «схватила Река», – то есть боги тем самым подтвердили истинность его вины. Но в противном случае, когда обвиняемый не погиб, а выжил в этом испытании, тогда должен быть убит клеветник, и теперь уже его дом мог забрать пострадавший[22].

Помните, в шумерских городах не было казней для провинившихся, все можно было решить хорошей компенсацией за нанесенный ущерб? В Вавилонии царь Хаммурапи уже не видел иного способа наказать виновных, кроме смертной казни тех, кто совершал тяжкие преступления – убийство, воровство «имущества бога» в храме или в царском доме (в том числе раба, особенно если укравший «вывел его за городские ворота»), грабеж или прелюбодеяние, кража ребенка[23]. Вор, похитивший в храме или во дворце животное или другое имущество (лодку, например), должен был возместить его стоимость в тридцатикратном размере, иначе – смерть[24]. Казнь совершалась тут же, на суде, на глазах у горожан. Мужчин убивали боевым топориком, женщин чаще всего топили в воде. А вот казней с повешением не было просто потому, что дерево считалось такой редкостью и ценностью, что его жалко было тратить на виселицы. Надо отметить, что в Вавилоне никогда не применяли к преступникам пытки, потому что понимали уже тогда, что такой способ дознания не позволяет установить истину[25].

Каждый свободный мужчина (то есть не раб) обязан был нести воинскую службу, а город в качестве платы за службу выдавал ему землю и сад, чтобы он мог кормить себя и семью. Если же человек попадал в плен или погибал, его воинскую обязанность брал на себя его сын, приняв в пользование земельные участки отца – не в наследство, а как уплату за должность. Если же сын был еще слишком мал, то город давал одну треть «отцовской доли» земли матери, чтобы она вырастила мальчика[26]. Человек, служивший городу, не мог завещать этот земельный надел жене или дочери, такая ценность могла переходить только к сыну, который потом вместо отца будет исполнять воинский долг.

На воротах города вывешивалась глиняная «табличка-расписание», где указывалось время начала и окончания сезонных работ в поле – что необходимо делать в определенный период и чего нельзя. Эти правила были важны не только для пахарей, но и для пастухов – оговаривалось, когда загонять овец на чужие поля уже не позволялось, запрещалось под угрозой большого штрафа[27].

Государственные чиновники тамкары, которые собирали налоги, осуществляли торговые сделки, давали в аренду участок земли или сада, дом, а также хлеб или серебро в долг, – отвечали перед судом, если превышали свои полномочия, и теряли по закону больше, чем пытались получить на нечестной сделке. За чиновниками следила целая служба государственных контролеров. Представляете, какие вопросы поднимались пять тысяч лет назад! Надо отметить, что при Хаммурапи цены на основные товары – зерно, серебро и пр. – устанавливались государством, оно же управляло установленными пределами, не позволяя никому превысить стоимость.

Совершенно особое положение в городе занимали женщины-жрицы. Они делились на несколько категорий: высшие жрицы жили при храмах на границе священного участка, у них была своя свита и слуги. Жрицы рангом попроще селились в городе вместе с обычными жителями. Все они получали зарплату, выполняя свой долг перед богами и городом. Поэтому если какая-то из них пыталась открыть свое питейное заведение или даже просто купить здесь пива, это грозило ей смертной казнью[28]. Тех, кто уже получал плату по своей должности, но пытался заработать больше, жестко наказывали. Если же кто-то обвинял жрицу или другую женщину в прелюбодеянии, но не мог доказать, то клеветнику наполовину обривали голову, что считалось страшным позором[29].

Более того, жрицы, живущие в городе, получали землю для возделывания. Конечно, сами они не пахали, зато могли сдавать участок в аренду и жить с дохода. Продавать такой надел жрицам не разрешалось, но они имели право завещать землю близкому родственнику. Жрицы особой категории – надитум – даже могли выйти замуж, однако детей нельзя было заводить никому из них, таковы были условия «контракта» с храмом и городом. Казалось бы, какой смысл в брачных связях, если женщина не могла родить ребенка? На самом деле выгода прослеживалась для обоих – и у мужчины, и у женщины повышался статус в обществе, кроме того, с женой-жрицей, имевшей свой кусок земли, можно было объединить земельные участки. А вопрос с детьми чаще всего решался так: жрица приходила в дом мужа со своей рабыней, и та рожала наследников, которые считались законными. Тем не менее их мать оставалась рабыней. Да, ее значимость возрастала, но никогда не позволяла встать вровень с хозяйкой дома. И хотя по закону продать такую рабыню уже было нельзя, в качестве наказания за какую-то большую провинность ее разрешалось отметить особым клеймом[30].

Жрицы – это особые городские жительницы, их социальное положение было высоким, но и ограничений накладывало много. Жрицей могла стать только невинная девушка – отец в ходе ритуала посвящал ее главному богу или богине города. Такие жрицы – иеродулы – защищались законом и получали свою долю наследства от отца, но продать ее не могли – только завещать кому-то из семьи. Даже храмы не имели права распоряжаться их землей, и уж тем более отнимать в свою пользу, здесь правила строго стояли на страже интересов семьи. У храмовых жриц, конечно, могли рождаться дети в результате ритуалов (разумеется, строго отслеживалось, чтобы зачатие происходило только на территории храма), но растить своих детей самостоятельно этим женщинам запрещалось, и отпрыски передавались на усыновление в другие семьи, где эти дети были такими же полноправными по закону. Позже в Кодексе Хаммурапи установили строгие наказания для тех, кто, повзрослев, пытался найти своих настоящих родителей, – настолько строго соблюдался «договор» между городом, жрицей и богами.

В вавилонских законах впервые подробно прописывался обязательный контракт при вступлении в брак. Более того, брак без письменного контракта считался незаконным[31]. Все, что касалось семьи и детей, фиксировалось в Кодексе и прописывалось подробно. Притом что женщины в целом имели в шумеро-ассирийском обществе низкий статус и, соответственно, ущемлялись в правах (за исключением жриц и храмовых проституток – в отношении них устанавливались особые права – регламент ритуальных действий), все-таки они были гораздо свободнее по сравнению с гречанками и римлянками – могли распоряжаться своим наследством и возвращать приданое при необходимости, иметь недвижимость, сдавать ее в аренду и зарабатывать на этом, кормить себя и детей, держать собственный бизнес и торговать, занимать высшие должности в культовой иерархии. Жена, при всей зависимости от мужа, тем не менее имела возможность пожаловаться суду на мужа, изменяющего ей (но только если имела доказательства), и даже потребовать развода. В Законах Хаммурапи оговаривается, что для составления брачного договора обязательно согласие обоих родителей, и если мать возражает, чтобы отдавать дочь замуж за какого-то человека, то такой брак мог и не состояться. Если же отец невесты по каким-то причинам отказывал жениху, то обязан был вернуть его семье подарки и подношения в двойном размере[32].

Нюансов было много, особенно при рождении детей от рабыни при бездетной супруге. Если хозяин-отец признавал этих детей полноправными наследниками, то их мать-рабыню уже нельзя было продать. Конечно, такая женщина не становилась полноценной частью семьи, но у нее появлялась законная защита. Более того, разрешались смешанные браки, и тогда рабыня получала статус свободной женщины, а дети считались свободными от рождения – довольно смелые решения для Древнего Востока. Видимо, раньше любые сложности решались «по обычаю предков», а позже потребовалось сделать эти законы не только общими для всех, но и незыблемыми – скрепленными печатями.

Да, можно много говорить о женском неравенстве, резко усилившемся, когда территории шумеров были поглощены аккадцами, – положение женщин кардинально изменилось, исчезли некоторые профессии, которые в шумерском обществе могли выполняться и женщинами, и мужчинами, то есть кормить семью в равной степени. В шумеро-аккадском государстве полноправными членами сообщества стали считаться только мужчины, а женщины рассматривались как часть домашнего хозяйства, практически наравне с домашними животными, и полностью зависели от отца или мужа. Несмотря на это, нельзя забывать и о таких правилах древних городов: если жена сильно заболела, то мужчина может жениться снова, но обязан содержать больную супругу в своем доме до самой ее смерти. Если эта женщина сама хочет вернуться к отцу, то муж должен вернуть все приданое, с которым она пришла в его дом.

Документ с печатью, а тем более дарственная, имел огромное значение для женщины в любую эпоху, а представьте, что было несколько тысяч лет назад! Жена не имела права получить недвижимость по завещанию после смерти мужа, потому что по закону имущество наследовали сыновья или другие родственники-мужчины. Однако если муж правильно оформил дарственную, то после его смерти женщина не оставалась без средств к существованию и никто не смел оспорить такой подарок или претендовать на него, зато она сама могла потом передать сыну (но не брату!) то, что получила, – дом, сад, землю и прочее[33]. То есть после смерти отца все дети делили наследство поровну, кроме дочерей, если они уже вышли замуж и получили свою долю в виде приданого, а мама свой «подарок» отдавала одному из сыновей. Огромное значение имели печати – те самые знаменитые круглые цилиндры с многозначными рисунками по всей длине, оставлявшие оттиски на глиняных дощечках. Такие печати были своего рода паспортом для тех, кто их имел, – не только для царей, но и высших служащих и жрецов. Потерять печать для чиновника означало попасть в черный список и понести серьезное наказание, а чтобы получить новую, приходилось долго ждать, то есть, по сути, это означало отстранение человека от работы и лишение «зарплаты». Конечно, если печать истиралась со временем и не давала оттискам нужной четкости, то ее заменяли новой, и это, разумеется, не наказывалось. Именно месопотамские документы с личными печатями стали образцами для расписок, законов и грамот разных стран.

Сила печати позволяла сохранять имущество и не платить по чужим счетам. Например, если люди вступили в брак, а у кого-то из супругов были долги и кредиты (увы, системе долгов и кредитов уже более четырех тысяч лет!), то другой не обязан был расплачиваться за них, только за те, что появились уже в ходе совместной жизни. Если же долги семьи оказывались слишком большими и оплатить их не представлялось возможным, должник попадал в рабство к своему кредитору, но только на три года, и суд строго следил, чтобы с должником хорошо обращались. В долговое рабство могли вместо себя отдать жену и детей, но через три года их тоже обязаны были отпустить[34]. Надо сказать, что закон учитывал и то, по какой причине долг не был выплачен вовремя, и если главной проблемой становились не личная вина человека и его нерадивость, а природные явления – неурожай, затопление, прорыв плотины и др., – то снижались и долги, и проценты.

Все законы и правила основывались исключительно на практике повседневной жизни, условиях материальной среды и не привязывали мотивы, проступки и наказания за них к религии, то есть не искали виноватых перед богами или обычаями далеких предков. Именно это кардинально отличало их от правил жизни других государств. Просто удивительно, как внимательно относились на Древнем Востоке к документам, которые достались нам в наследство от месопотамской цивилизации, а не прописаны современными юристами!

Шумеро-аккадские города уже три тысячи лет назад наполнялись представителями самых разнообразных профессий, рынок труда тоже находился под городским управлением – должности и обязанности строго прописывались. Но в эпоху Хаммурапи не только законы утверждались государем, но и объем вознаграждения за работу. У ряда профессий уровень заработной платы фиксировался законом, например у врача, ветеринара, ремесленника, наемного рабочего – все эти категории жителей принадлежали к низшему сословию, хотя многие их представители хорошо зарабатывали.

Услуги врача, безусловно, были высокооплачиваемы, причем серебром, но стоимость одной и той же процедуры могла сильно различаться, поскольку напрямую зависела от статуса пациента. Например, полноправный собственник земли или царский служащий (то есть не имеющий участка земли) платили за себя одну цену, а за своего сына или раба – в два раза меньше. Для сравнения: если врач сделал сложную операцию и она прошла удачно, то состоятельный человек обязан был заплатить 10 сиклей серебра. За такую же операцию, проведенную для его сына, доктор получал 5 сиклей, а для раба – всего 2 сикля. За лечение перелома госслужащему назначалось 5 сиклей серебра, а за сращивание кости его сыну – 2 сикля. Разница, как видите, очень велика – в 2, а то и в 5 раз. Но в любом случае речь идет о крупных суммах, потому что, к примеру, годовая оплата аренды дома выходила около 5 сиклей, а зарплата простого работяги составляла примерно 0,3 сикля серебра[35]. Разумеется, при рождении мальчика гонорар врача значительно превосходил плату, получаемую им при появлении на свет девочки.

Тем не менее профессия лекаря в Вавилонии считалась хоть и почетной, но небезопасной, потому что в некоторых случаях наказание за врачебную ошибку было очень жестоким. Если врач рискнул сделать сложную операцию полноправному горожанину или царскому чиновнику, но это привело к смерти пациента, то по Закону Хаммурапи врач лишался кисти руки. Если же в ходе лечения умирал раб, то врач обязан был возместить это хозяину – отдать собственного слугу. Таковы были вавилонские понятия справедливости. Ветеринар, конечно, не так рисковал в случае, если провел операцию животному, но не смог спасти его, – просто возмещал владельцу четверть рыночной цены погибшего вола или осла[36].

Именно эти жестокие законы в итоге привели к тому, что медицина в Месопотамии пришла в упадок, и к I тысячелетию до н. э. то шумерское наследие врачевателей, которое получили Ассирия и Вавилон, было вытеснено магией, ритуалами и заклинаниями. Врачи-асу (или асуту), соглашавшиеся проводить хирургические операции, с их медицинскими приемами и знаниями, несли слишком большую ответственность и зачастую могли поплатиться и профессией, и жизнью. Разумеется, гораздо безопаснее было работать ашипу – врачевателем-магом, заклинателем, гадателем, трактователем судьбы по внутренностям животных, – и ничем не рисковать, ведь всегда можно было сослаться на волю богов и на то, что пациент получил наказание в виде болезни за свои проступки, ошибки или неправедность, поэтому и выздоровление целиком находится в руках провидения – простят или не простят боги человека. Главной частью лечения ашипу являлись ритуалы и заклинания, лечебные травы использовались лишь как подспорье. Поэтому, несмотря на большие достижения, медицина в Месопотамии не только не получила дальнейшего развития на протяжении столетий, но и оказалась заменена строго прописанными ритуалами. Врачи-асу исчезли с рынка востребованных и уважаемых городских профессий.

А вот архитекторы-строители и корабельщики уже принадлежали к другой, более высокой социальной категории, их работа как высокоинтеллектуальная деятельность не могла измеряться общим ремесленным стандартом, и поэтому специалистам платили своеобразные гонорары – что-то вроде подарка за услугу. Но вознаграждение все-таки имело свою единицу измерения и зависело от величины построенного дома или судна, при этом за единицу измерения брали приблизительно 35 кв. метров. Строитель обязан был отвечать за качество своего труда, и если выяснялось, что дом или корабль оказались непрочные и это привело к гибели хозяина, то строителю в качестве наказания грозила смертная казнь. Если же рухнувшая постройка убила сына домовладельца – должен быть убит и сын строителя[37]. Вот такие правила справедливости и возмездия – «око за око», «сына за сына», «раба за раба».

Уникальность древней Месопотамии, сформированной самостоятельными городами-государствами, как раз и состояла в особом – городском – характере населения, которое имело в целом высокий уровень образования. Неслучайно именно эти поселения первыми в человеческой цивилизации обзавелись школами и библиотеками, историками и летописцами, архивистами и юристами, чиновниками и военными – то есть постройками и профессиями, которые отсутствовали в деревнях. Даже после того, как города потеряли независимость и стали частью государственных систем с единым правителем, общими законами и верховными богами, города продолжали влиять и на сами законы, и на государей. Рычагами «давления» могли быть экономическая и религиозная значимость сильных торговых и храмовых городов. Удивительно, но уже три тысячи лет назад многие из них имели здесь, на Древнем Востоке, те же привилегии, что и средневековые города Западной Европы, с боем получившие особые права несколько столетий назад.

Этих особых условий, то есть уступок от правителей, древние города добивались… экономическими санкциями и религиозным шантажом, но, разумеется, называли это иначе, не используя такую современную терминологию. Например, на глиняных табличках встречаются записи, гласящие, что если царь не проявит должного уважения по отношению к жрецам, то боги накажут его болезнью или смертью или чума поразит войско, а если будет обижать жителей священных городов, то божества этих городов обрушат на такого правителя весь свой гнев. Да, интересно, что для самих горожан законы прописывались исключительно земные, практические, а над государями довлел высший суд.

Самыми почитаемыми городами были Сиппар с Шамашем – богом Солнца и судьей для всего мира, Ниппур с Энлилем – богом воздуха и земли, Вавилон с Мардуком – богом неба и земли. Ниппур и Сиппар – древнейшие города-святыни, сохранившие свою значимость с шумерского периода до эпохи Вавилонии и Ассирии. Города воспринимались не просто как место, где есть храм, а как священная земля, на которой жили сами боги, – вот для них все и строилось. Угрозы от имени гневных богов, судя по всему, были действенными, недаром глиняные таблички донесли до нас тексты, что если царь будет притеснять жителей Ниппура, например, то бог Энлиль нашлет такого страшного врага, что погибнет все его царство, а самого «царя и главного полководца будут влачить по улицам»[38], и такой жуткой участи боялись все – от простых пленных до правителей.

Боги Шамаш и Мардук тоже вставали на защиту своих горожан со страшными обещаниями покарать тех, кто не соблюдает особые условия договора между городами, царями и богами (согласитесь, такой договор выглядит намного жестче поздней средневековой хартии, прописанной всего лишь между городом и правителем). Так, жители храмовых городов Месопотамии не обязаны были служить в армии, хотя воинская повинность распространялась на всех остальных свободных мужчин. Более того, горожан Ниппура, Вавилона и Сиппара не имели права судить и сажать в тюрьму в другом городе, не могли привлечь к принудительным работам выше их обязанностей, и не дай бог отнять деньги – тот, кто отобрал, потеряет все, что вообще имел. Грамоты неприкосновенности должны были соблюдать не только цари, но и все госчиновники, писцы, армейские командиры. Горожане могли без страха пожаловаться самому правителю – написать ему в столицу, если его служащие нарушали гарантированные законом права.

Конечно, привилегии священных городов нарушались в ходе военных кампаний, когда территории оказывались завоеванными дерзкими соседями, которые не собирались придерживаться чужих правил. Но войны заканчивались, возвращались прежние правители или их наследники, и самым важным условием для поддержания своей власти было восстановление прежних порядков – городских привилегий. Бывало так, что даже новые властители, стараясь укрепить свое господство, действовали именно через одобрение со стороны жителей храмовых городов. Примерно за 200 лет до Хаммурапи царь Ишме-Даган (царство Исина), завоевав Ниппур, освободил жителей от воинской службы и даже от «десятины» – обязательного налога в 10 % от дохода города в пользу царя[39]. Дело в том, что в храмовых городах все жители были задействованы в многочисленных и довольно сложных ритуалах, чтобы обеспечить всем необходимым праздники и религиозные процессии, поэтому одни разучивали гимны, другие прописывали тексты, кто-то заправлял светильники, а кто-то изготавливал ткани, одежду, подготавливал жертвенных животных и многое другое, плюс необходимо было просто кормить многочисленное население, так что свобода от воинской повинности просто обеспечивала качественное соблюдение всех религиозных требований, а вовсе не давала дополнительное свободное время для отдыха, увы.

Традиционные храмовые города настолько долго сохраняли свою ценность для всей Месопотамии, что превращались в незыблемые святыни уже в древности, поэтому сохранение их прав и привилегий давало большую силу царской власти. Например, знаменитый Саргон II, живший почти на тысячу лет позже Хаммурапи, придя к власти, пытался возродить могущество Ассирии и первым делом вернул преимущества священных городов, отнятые завоевателями. Так, Ниппур, Вавилон и Сиппар снова получили свои свободы, жрецы вернулись в храмы, жителей выпустили из тюрем, конфискованные земли возвратили хозяевам, в том числе и храмам. Конечно, благодаря этим «подаркам» новый царь получил огромную поддержку от горожан, уставших от войн и потерь[40]. Не только эти три религиозных центра, но еще девять вавилонских городов добились особых льгот и послаблений, хоть и не таких широких.

Саргону II Вавилон был нужен как стратегический центр и символ его победы, поэтому он провозгласил себя царем Вавилонии именно здесь, тем более что горожане видели в нем освободителя и встретили с почестями. Однако жить там правитель не захотел, и хотя много средств вложил в восстановление города и его храмов, но оставил вместо себя наместником сына Синаххериба, женив его на вавилонянке высокого рода, чтобы породниться с населением. Новой столицей Ассирии и главной резиденцией царя стал город Дур-Шаррукин – «Крепость Саргона», – названный им в свою честь (имя Саргона на аккадском языке звучало как Шаррукин). Всего за десять с небольшим лет, к 707 году до н. э., на месте старой маленькой деревни вырос огромный город – почти 3 кв. километра площади с великолепным дворцом, с большими храмами, посвященными самым могущественным божествам Солнца, Луны, Мудрости, и святилищами поменьше для других богов. К городским стенам примыкали оливковые деревья, парк для царской охоты и фантастический по красоте сад, где высадили привезенные издалека тысячи фруктовых деревьев, что само по себе было чудом.

Этот город не просто был возведен по заранее продуманному прямоугольному плану, но и расчерчен с нумерологической точностью. Например, границы городских стен в длину составляли 16 280 единиц ассирийской меры длины, что в «переводе» с языка цифр означало имя царя Саргона II. С той же точностью через каждые 27 метров оборонительной стены расположились 157 сторожевых башен, высота которых тоже была наполнена особым смыслом и на 4 метра превышала 20-метровые стены. Ширина городских стен поражает и сегодня: по верху могли проехать семь колесниц, а значит, и башни и городские ворота были еще прочнее и массивнее. Именно в Дур-Шаррукине стояли знаменитые сторожевые крылатые быки с человеческими головами – духи-хранители весом 40 тонн, ставшие символами ассиро-вавилонского государства[41].

Самым крупным зданием стал, конечно, величественный зиккурат в семь ступенчатых уровней. Эта колоссальная, почти 43-метровая, укрепленная обожженным кирпичом и окрашенная в символические цвета богов и соответствующих им планет постройка в два раза превышала городские стены и воспринималась в стране, не имеющей гор и лесов, как знак особой божественной силы и мощи, видимый издалека. Разумеется, такое грандиозное и быстрое строительство могло быть обеспечено только успешными завоеваниями, позволившими насильно переселить сюда необходимые человеческие ресурсы, не говоря о материальных.

Тем не менее времени для завершения города мечты у Саргона II не хватило: он погиб на последней войне в Малой Азии. Его не нашли среди мертвых, а значит – не смогли похоронить по строгому религиозному обряду, что для ассирийца было самым кошмарным итогом жизни. Ассирийцы посчитали это знаком того, что боги отвернулись от царя – что-то он сделал не так, нарушил какой-то важный закон и был наказан страшной смертью без достойного погребения. Поэтому Синаххериб, сын Саргона II, не захотел достраивать Дур-Шаррукин, ведь место приобрело славу проклятого. Город, потерявший высокий столичный статус, довольно быстро покинуло население, стены больше не защищали его. И вскоре Дур-Шаррукин был окончательно разрушен очередным завоевателем и превратился в город-призрак, обнаруженный археологами только в середине XIX века рядом с поселением Хорсабад на севере Ирака.

Синаххериб, судя по всему, не любил Вавилон, где исполнял роль наместника отца. С ним, как и с другими городами, новый царь не сумел установить хорошие (и полезные для себя!) отношения и договориться. Непрекращающиеся конфликты с горожанами и жрецами, особенно статусными (столичными и храмовыми), которых унижали новые правила, создавали постоянное напряжение в стране. Поэтому Синаххериб отказался короноваться в Вавилоне, и это была серьезная политическая ошибка, ведь этот город в то время являлся важнейшим культовым центром всей Месопотамии, его верховный бог Мардук почитался повсеместно наравне с богом Ашшуром и остальными титульными покровителями своих городов. Эта ошибка привела к бесконечным восстаниям и войнам, потому что грозным соседям-государствам было чрезвычайно важно показать, кто на самом деле сильнее в Месопотамии, заняв трон в Вавилоне. Как следствие – некоторые земли сумели восстановить свою независимость от Ассирии.

Синаххериб предпочитал Ниневию, здесь он короновался, сразу же предоставил городу статус древней столицы и переехал туда со своим двором – домочадцами, чиновниками, рабами и слугами. Ниневия, возникнув как поселение более 4–5 тысяч лет назад, была любимым местом нескольких правителей, планомерно расширявших ее границы, вкладывавших немалые средства и в титульные храмы, и в собственные резиденции, и в благосостояние населения. Именно Синаххериб возвысил город над всеми остальными, сделав его столицей империи. Притом что этот правитель больше тратил на войны, чем на другие задачи, в Ниневию он провел акведук, и жители наконец получили в достатке питьевую воду, Синаххериб перестроил и обновил храмы, возвел для себя и многочисленных служащих новый дворец[42].

Как бы ни пытался молодой царь быть непохожим на Саргона II, он все равно использовал градостроительные решения своего отца и, значительно увеличивая территорию города, застраивал его по принципу регулярной планировки – с прямоугольной сеткой кварталов и улиц, появившейся намного раньше римских военных гарнизонных городков. Столицу обнесли новыми мощными крепостными стенами длиной 12 километров и высотой более 20 метров (почти как в ненавистном отцовском Дур-Шаррукине), с пятнадцатью сторожевыми башнями. Но внутри стен пространство не казалось тесным – главная улица для религиозных процессий имела ширину 26 метров, кварталы были строго отмерены, а правила застройки – едиными для всех, и нарушать их не позволялось никому.

Именно в Ниневии позже построили знаменитую библиотеку царя Ашшурбанапала, сохранившую до наших дней более 30 тысяч ассирийских глиняных табличек – главный источник информации об эпосе, истории, религии, повседневности тысячелетней давности.

По иронии судьбы эту столицу, с такой любовью взращенную Синаххерибом, в 612 году до н. э. разрушили войска военного союза нескольких государств во главе с вавилонянами. Можно сказать, это стало местью за то, что владыка в свое время не только унизил жителей Вавилона, отказавшись здесь короноваться, но и спровоцировал таким политически недальновидным решением разрастание внутренних и внешних конфликтов, поскольку формально оставил трон в Вавилоне «свободным». Претендентов на него оказалось немало, и Синаххерибу пришлось дважды восстанавливать здесь свою власть с помощью армии. Третьим походом в 689 году до н. э. Вавилон был полностью разрушен, мятежное население переселили в другие земли империи или продали в рабство, а остатки города затопили водами реки, чтобы он исчез с лица земли в прямом и переносном смысле. Перед этим, разумеется, казну и сокровища храмов вместе со статуей Мардука перевезли в любимую Ниневию. Конечно, это было воспринято как страшное святотатство и всколыхнуло весь Ближний Восток – неслыханно было забрать богов, оторвав их от родной земли, лишить своих Домов, специально для них возведенных в городе. Поэтому закономерным итогом стало то, что всего через 77 лет после трагедии Вавилона новая столица, два года выдерживавшая осаду, была уничтожена вавилонянами, что запустило процесс распада всего обширного царства.

Хотя сын Синаххериба, став государем после смерти отца, вложил все силы в возрождение Вавилона и его главного храма, вернул статую Мардука на законное место, а в качестве своеобразного покаяния возвел знаменитый грандиозный зиккурат, который вошел в Библию под именем «Вавилонская башня» (именно тогда она появилась, но замысел был так грандиозен, что заканчивали стройку два последующих царя!), восстановил и даже расширил привилегии городов Вавилонии и Ассирии, – жители Вавилона не простили ассирийским царям надругательства над своим городом и богами[43]. После падения ассиро-вавилонской империи менее чем за 200 лет Ниневия исчезла как город и постепенно была забыта, оставшись только в текстах древних табличек. Середина XIX века оказалась временем открытия остатков столицы и ее библиотеки рядом с иракским городом Мосул и одновременно появления новой науки ассириологии.

В отличие от забытой Ниневии, Вавилон ждала еще одна эпоха ярчайшего взлета, когда царь Навуходоносор своими почти всегда успешными войнами расширил границы империи, а ресурсы завоеванных земель позволили вкладывать деньги не только в армию, но и в строительство (к тому же тысячи пленников работали на новых хозяев за еду). За 43 года правления Навуходоносор вложил в Вавилон колоссальные средства, намного больше предшественников, восстанавливая разрушенное в прошедших войнах и воздвигая новое. Царь поставил перед собой грандиозную цель – сделать этот город столицей мира, а не просто важным религиозным центром, где люди собирались на праздник бога Мардука, чтобы отметить начало Нового года[44].

Конечно, еще отец Навуходоносора старался расчистить засыпанные каналы, укрепить разрушенные городские стены, восстановить главную улицу для религиозных процессий, отреставрировать храмы. Он достроил почти до 90 м в высоту знаменитый зиккурат с храмом Мардука, называвшийся «Дом основания неба и земли». Помните, с шумерских времен земля и храм на ней считались именно обиталищами богов? Поэтому совершенно естественно, что шумеры, аккадцы и ассирийцы называли храмы именно домами.

Однако только Навуходоносор, «вычертив» новые границы своей империи и заставив воинственных соседей затихнуть, сумел превратить Вавилон в то самое «чудо света», восхищавшее и пугавшее древних историков и путешественников.

Царь, прежде всего, имел для воплощения своих планов деньги (благодаря поборам с жителей покоренных территорий) и рабочие руки (на власть трудились пленники и насильно переселенные народы). Главный город хоть и подчинялся правителю и его чиновничьей системе, но имел собственное управление – городской совет с самыми высокими по статусу жрецами. По тому же принципу строились и другие крупные города, тем более храмовые, и это было понятно, ведь именно жрецы задавали порядок повседневной жизни – управляли календарем, временем и ритуалами.

Свою миссию по превращению Вавилона в мировую столицу с международными торговыми связями Навуходоносор начал с восстановления и украшения главных храмов – святилищ Мардука («Дом поднятой головы») и Набу (еще один семиступенчатый зиккурат «Дом вечности» для бога мудрости, покровителя письма и каллиграфии). Набу в ассирийской мифологии – сын Мардука, тот самый вершитель человеческих судеб, который пишет таблички жизни. Его имя присутствует в имени самого Навуходоносора, поэтому появление такого храма легко объяснить. Кроме того, в честь Шамаша – бога солнца, правосудия и предзнаменований, одного из двенадцати знаковых богов, – назывался храм «Дом судьи земли».

Навуходоносор расширил и границы города, сначала воздвигнув один ряд оборонительных стен с обязательными мощными воротами за новой грандиозной царской резиденцией с дворцом, а потом и второй ряд толстых стен, выложенный кирпичом и укрепленный асфальтом («земляной смолой») в восточной части. Таким образом, Вавилон превратился в настоящую крепость. Вавилон стал разрастаться быстрее, чем царь предполагал, – одних только рабочих прибывали тысячи, и нужно было их где-то размещать. Да и амбиции государя постоянно увеличивались. Так, рядом с дворцом появился «дачный дворец» на высокой платформе с террасами, засаженными растениями, – те самые знаменитые сады Семирамиды для любимой жены Навуходоносора[45].

Правитель, возродивший несколько городов, восстановивший и выстроивший около сорока храмов, расширивший главные улицы в городах и проложивший хорошие дороги, в текстах больше писал именно об этом, а не о военных победах, но… завоевание Иерусалима и разрушение главного храма в наказание за бесконечное «беспокойство» со стороны Израиля сделало его в глазах потомков тираном и деспотом, одержимым войной. Таким Навуходоносора, к сожалению, описали в иудейских книгах, оттуда негативный образ царя перекочевал на страницы христианской версии Ветхого Завета, вычеркнув многие добрые дела, а что написано пером, как говорит русская пословица, очень трудно исправить, тем более в истории.

Древнейшие города Месопотамии стали открываться археологам только в первой половине XIX века – можно сказать, совсем недавно, – поразив удивительными находками. Исследования Древнего Востока продолжались все эти годы, пока в 2015 году ИГИЛ (запрещенная в России террористическая организация) не начала уничтожать памятники всемирного наследия по религиозным мотивам. Были разграблены или разрушены Дур-Шаррукин, Нимруд, Хатра и другие города, а крепость Ашшур – древнюю столицу и первый ассирийский город, возникший 4–5 тысяч лет назад, – взорвали. В 2016 году пострадала и Ниневия – тяжелой техникой уничтожили памятники архитектуры, сумевшие простоять тысячи лет…

Уникальность Древнего Египта в том, что он постарался донести до нас все, что знал о мире, все, что считал важным сохранить в веках. Сегодня уже многое стало известным за 200 лет исследований и расшифровки иероглифов, несмотря на тысячелетия, разделяющие нас, потому что древние египтяне оставили огромное количество текстов – несравнимо больше, чем другие ушедшие цивилизации. Не только на многочисленных дошедших до нас папирусах, но и на стенах, колоннах и потолках святилищ и заупокойных храмов, дворцов и саркофагов зафиксирована информация об истории, мировоззрении, религии, правилах ритуалов и законах повседневной жизни. Именно эти записи позволили «декодировать» функции сложных городских структур и предназначение построек, потому что весь Древний Египет – это система символов, зашифрованных в иероглифическом письме.

Долина и дельта реки Нил – довольно узкая плодородная полоса земли, которая позволяла кормиться, поэтому люди там поселились очень давно, и в 2950 году до н. э. образовалось сильное государство с единым центром власти во главе с царем (или, по-гречески, фараоном). Считается, что именно древние египтяне первые придумали эту монархическую систему власти, которая позже распространилась в другие земли, принимая разные формы в более поздние эпохи. Первое в мире национальное государство (хотя и сложившееся из разных племен) появилось в результате объединения (не без войн, конечно) огромных территорий Нижнего и Верхнего Египта[46]. В этом было коренное отличие от разрозненного набора самостоятельных городов-государств Месопотамии. На «живой» земле вдоль и вод Нила, как бусины на ожерелье, возникали древнеегипетские поселения – номы. Они становились региональными экономическими единицами со своими столицами и правителями-номархами. Понятие «ном» тоже греческое – от слова «nomos», т. е. «порядок», – очень точно раскрывает смысл. Ном – это не просто населенная территория со своими границами и администрацией. Здесь действовали собственные обычаи и уклад жизни, ценные в своей неизменности, а также законы, установленные на земле нома[47].

Нил как главная артерия страны делил ее на две части – Верхний Египет (назывался «земля лилий» и располагался в долине реки, ближе к центру Африки) и Нижний Египет (именуемый «земля папируса», занявший дельту на севере). Значительная разница в ландшафтах отразилась не только в символике и названиях этих мест, но и в оформлении главных царских регалий: красная корона соответствовала северной, Нижней части Египта (красная земля пустыни), а белая корона – южной, Верхней (черная земля – плодородная, дающая жизнь). Неслучайно фараон, объединивший страну, соединил и две короны воедино, превратив в новый красно-белый символ[48].

Нил был не просто главной транспортной артерией Египта, а правильнее сказать – единственной, позволяющей перевозить не только продовольствие, но и строительные материалы – огромные блоки из каменоломен и прочее. В условиях абсолютной зависимости от реки необходимо было укреплять центральную общегосударственную власть, потому что без такого контроля каждый город-столица устанавливал собственные «таможенные правила», создавая трудности в передвижении. Конечно, это пограничное своеволие создавало массу препятствий для нормальной торговли и жизнеобеспечения, но корабельщикам приходилось подчиняться чужим правилам. Поэтому формирование государства с единым монархом, общими налогами и пошлинами воспринималось как спасение от произвола местных властей, а также способствовало свободной торговле, установлению более безопасных речных связей, возведению крупных строительных проектов, в том числе ирригационной системы, созданию каналов для обеспечения водой городов и сельскохозяйственных угодий и, конечно, развитию ремесел и других профессий, концентрировавшихся в городах.

История Египта знает примеры, когда царская власть ослаблялась и сильные речные города тут же возобновляли свои «пиратско-разбойничьи» законы и поборы для караванов и отдельных кораблей и лодок, пересекающих береговые таможни. В конце эпохи Древнего царства фараонам V–VI династий пришлось договариваться с влиятельными большими храмами святынь и крупными городами – столицами регионов (номов), которые возглавляли номархи – чиновники, управляющие, назначенные правителем. То, какой реальной властью они обладали, можно увидеть в грамоте фараона Пиопи II, где он перечисляет должности номарха Коптоса, обращаясь к нему: «Начальник города, верховный судья, визирь, начальник писцов царских документов… начальник жрецов, надзиратель жрецов»[49]. Как видите, такому «госслужащему» подчинялись все главные службы города и региона. Поэтому неудивительно, что эти местные правители-номархи могли требовать особых привилегий для своих подчиненных и для городского населения.

Например, служители крупных храмов, жители религиозных центров и столиц номов освобождались от обязательных для всех трудодней типа сезонных работ в поле. Их не заставляли пасти скот, выполнять строительные работы, не связанные с храмом или городом, и многое другое – особые условия прописывались в так называемой «иммунитетной грамоте». Она гарантировала, что эти люди имеют право не подчиняться никому из царских чиновников, военных и других начальников, даже родственникам фараона, если кто-то из них решит провести набор на работу или военную службу. Эти привилегии были своего рода бронью и не позволяли никому заставлять жителей таких городов работать на крупных государственных стройках и даже на возведении пирамид, что считалось особой миссией для религиозного египтянина – нельзя было отрывать от важных повседневных трудов и выполнять иные повинности. Чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений в легитимности этих привилегий, их выбивали на камне – обычно на стеле, установленной в главном храме. Разумеется, незыблемость и нерушимость такого документа ни у кого не вызывала сомнений – люди «были защищены для блага его [фараона]… во веки веков»[50].

Именно в таких городах ремесла и торговля развивались гораздо быстрее, появлялись новые востребованные специальности, а как следствие – росло население. Правительству было важно, чтобы труд жителей, зачастую тяжелый, был уважаем, а недовольство не перерастало в бунты в таких плотных человеческих скоплениях. Читая поучения фараона сыну – будущему царю, понимаешь, какой жесткий регламент был установлен для каждого работника. Например, цирюльник выполнял свою работу только вечером, то есть когда мужчины возвращались в дома, брадобрей «полагается на глотку свою и на плечи свои», мог ходить «с улицы на улицу… подобно пчелам…»[51]. Это понятно, ведь регламент требовал регулярно обривать не только лица, но и головы, поскольку египтяне, мужчины и женщины, особенно из высших слоев, обязаны были носить парики, которые различались не только в зависимости от статуса владельца, но и строгого соответствия конкретным мероприятиям, тем более религиозным. Для того чтобы парики хорошо сидели, женщины носили очень короткие волосы, а мужчины стриглись под ноль. Жрецы париков не носили и всегда тщательно брились, подтверждая свою «чистоту снаружи и изнутри», а высшие жрецы в ходе ритуала должны были надевать довольно тяжелые (иногда в несколько килограммов) маски из картонажа – во много слоев проклеенного папируса.

За исключением жрецов, в отдельные религиозные праздники проводивших ритуалы и ночью, почти все профессии требовали ежедневной работы только до заката солнца. У египтян не было семидневной недели, счет велся на декады по 10 дней с единственным выходным. Иногда к ним добавлялись большие праздники или особые семейные события, становясь дополнительными выходными. Если же человек входил в команду работников, объединенных общей специальностью или собранных в коллектив для выполнения какой-то задачи, то обязан был получить разрешение от своего начальника отсутствовать, когда в его семье происходило какое-то значимое мероприятие, где присутствие было обязательным. То есть нужно было иметь официальное позволение не выходить на работу. Кстати, собственный день рождения тоже был серьезным поводом для выходного. Все пропущенные дни четко фиксировались, ведь неслучайно египетская структура госсистемы строилась на строгой иерархии начальников разных рангов – каждый контролировал свою команду подчиненных, маленькую или большую.

Любой человек с утра до вечера занимался своим делом, поэтому у резчиков и строителей после трудового дня руки были «как неживые от работы по камню» (в дословном переводе про руки резчика сказано, что они «погибли»). А ткач в конце трудового дня был «более слаб, чем женщина», то есть буквально обессилен, потому что всегда находился в закрытом помещении и согнутом состоянии, и к тому же должен был выдавать определенную норму ткани, иначе его били – за этим строго следил надсмотрщик. Даже просто выйти на улицу, чтобы подышать, ткач мог только за взятку – давал «хлеб привратнику ради позволения увидеть свет»[52]. Не только рабы, но и свободные люди находились в жестких трудовых отношениях.

Древние египтяне хоть и не достигли того уровня планирования, каким отличалась советская система, но уже имели четкие нормы выработки любого труда: каждый рыбак знал, сколько килограммов рыбы должен наловить за месяц и сколько из них предоставить в государственные закрома, каждый горшечник имел свою норму и делал определенное количество мисок или сосудов (кстати, норма рассчитывалась индивидуально, в зависимости от способностей и опыта работы). Даже прачечник обязан был выстирать белье мастеров – жителей трех домов и принести чистое на следующий день, то есть своеобразный наряд – план работы – выдавался человеку на день, на декаду, на месяц, на год в зависимости от профессии, должности и выработки. Выполнить норму требовалось обязательно, иначе не только зарплату в виде зерна не получишь, но и задолженность будет черным пятном отмечена в списке. Никто не прощал невыполнение работы, и если кто-то не справился в срок, значит, в следующий раз необходимо будет выработать и «долг». Горожане – мастера и простые люди, занятые на каком-то крупном объекте и считавшиеся одним коллективом (например, при строительстве храма или гробницы), старались помогать друг другу независимо от профессии. Можно назвать это особым братством и взаимопомощью, а можно увидеть зависимость от результатов общего труда, коллективную ответственность, поэтому водоносы могли прийти на помощь дровосекам, а горшечники – прачечникам, помогая выполнить норму[53].

Конечно, почти любая профессия имела свои риски – для статуса, например, как у прачки (мужчины, разумеется), вынужденного надевать «одежды женские» для удобства; или для здоровья, как у каменщика, корабельщика, ткача, земледельца с их рисками потерять имущество и прибыль; или даже для жизни, как у рыбака на реке, кишащей крокодилами. Особая работа была у гонцов – тех, кто должен быстро передавать распоряжения и информацию в разные точки страны: им необходимо было сразу написать завещание на «имущество свое детям своим, боясь львов и азиатов…»[54] – такая непредсказуемость судьбы и опасность подстерегала в те времена, когда опасные животные еще обитали в Древнем Египте, не говоря уже о лихих людях. Вот почему от гонцов требовали заранее оформить все важные документы на случай смерти.

Почти все земледельцы и горожане являлись, по сути, госслужащими: их работа контролировалась и оплачивалась из бюджета, то есть из казны. Деятельность любого ремесленника регламентировалась, а сам он прикреплялся или к храму, или к профессиональной группе с обязательным государственным надсмотрщиком-«контролером». Земля тоже считалась условно «государственной» – то есть принадлежала царскому дому, но участками наделяли и крестьян, и воинов, и госслужащих для личного пропитания. Несмотря на то что армия и чиновничий аппарат ежедневно получали еду для обеспечения семьи, каждому выдавался кусок земли в качестве зарплаты.

Военные тоже получали наделы и даже имели право обзавестись семьей, которую тем более нужно было кормить. Чаще всего такие участки предоставляли тем, кто продвинулся по карьерной лестнице, – это было серьезным стимулом, особенно для молодого рекрута, призванного в армию. Землю можно было передать сыну, если он тоже шел служить. Кстати, вооружение для пехоты (в том числе и для городского ополчения) полностью обеспечивалось из бюджета, то есть не за деньги самих солдат, как часто бывало в других древних государствах. Более того, отправляясь в поход, египетский воин тащил за плечами не тяжелые «сумки», а только немногие личные вещи, потому что все остальное – щиты, кожаные стеганые защитные куртки, другое вооружение и прочее – доставляли на повозках и раздавали перед самой битвой. Такая система позволяла армии быть очень мобильной и быстро передвигаться. Дезертирство было большой редкостью, потому что все знали: за такой проступок тяжелое наказание и тюрьма ждут прежде всего родных[55].

Земля от государства, то есть от фараона, доставалась и храмам, особенно заупокойным, которые должны были многие годы обеспечивать необходимые ритуалы после смерти царя, поэтому необходимо было гарантировать выполнение ритуалов. Такие участки были огромными, ведь предназначались они не только для самого храмового комплекса, размещения жрецов, их семей и многочисленной обслуги, но и для того, чтобы прокормить всех этих людей и поддерживать религиозную деятельность. По сути, это была своеобразная пожизненная зарплата. Жрец мог передать свою долю участка по завещанию сыну, но только в том случае, если сын после смерти отца принимал на себя его обязанности – такая земля наследовалась только вместе с должностью. Крупный храм с его сложнейшей структурой, состоящей из нескольких зданий, по сути, представлял собой отдельный городок с жесткими порядками. Чтобы сохранить храмовые комплексы на века, гарантировать их сохранность и строгое соблюдение ритуалов, фараоны издавали особые «иммунитетные грамоты» специально для населения, проживающего при заупокойных храмах. Привилегии подобного рода появились еще в эпоху Древнего царства, а позже, в Среднее и Новое царство, распространились на все храмы страны.

Конечно, чем крупнее были культовые центры, а значит, выше их статус и значимость жрецов, тем больше у них было преимуществ по сравнению с мелкими храмами. Это касалось не только налогообложения и имущественных вопросов, но и судебных разбирательств: при храмах появились собственные суды, почти целиком состоявшие из священнослужителей и писцов – никакой светской власти там уже не существовало, все решалось за закрытыми дверями в узком кругу[56]. Как любое крупное хозяйство, имеющее обширную территорию, множество построек, огромное количество персонала, обслуги и рабов, религиозное поселение при храмовом комплексе должно было иметь собственное управление, которое возглавлял высший жрец и целый штат священников поменьше. Особую должность занимал царский писец запасов – госчиновник, назначаемый фараоном, – он контролировал прибыль, получаемую храмом с земельных наделов, объемы зерна и других культур, закупки и продажи чего бы то ни было. От него зависело, будет ли живо храмовое хозяйство, а люди – сыты, но еще одна его обязанность – обеспечивать постоянный доход в «закрома» фараона. Конечно, борьба за «иммунитетные грамоты» позволяла храмам облегчить налоги, уменьшить подати и самих жрецов.

Настоящие брачные контракты, прописанные и подписанные, появились гораздо позже, и простым людям поначалу достаточно было договориться главами семей и обменяться подарками, даже освящать брак в присутствии жреца не требовалось. Тем более не могло идти и речи о пышных свадьбах – все проходило обыденно и скромно. Зато и развестись было гораздо проще.

Очень важно, что в Древнем Египте женщины имели юридически равные права с мужчинами и даже могли подавать жалобы в суд на нерадивых супругов, а самое главное – имели право наследования наравне с мужчинами. Более того, согласно законам, земельная собственность передавалась только по женской линии. Если женщина обладала недвижимостью – землей, то этим наделом мог пользоваться ее муж, пока она жива. После смерти супруги вся земля становилась наследством для дочери, ее главным приданым. Безусловно, в таких условиях особенно выгодно было жениться на наследнице земельного владения, и тем более на египетской принцессе, ведь за ней стояли такие наделы, что сулило власть над большими территориями. Вот почему девушка – владелица земли имела огромную ценность, и когда мы читаем, что фараоны зачастую женились на своих сестрах и даже дочерях, то причина кроется в древнем законе наследования. Именно дочери и сестры владели землями, и женитьба (реальная или ритуальная) означала возможность сохранить недвижимость в руках самого фараона, сконцентрировать главное богатство – наделы – в одной семье, избежать междоусобиц и конкурентной борьбы за власть.

Согласно этому закону, в Древнем Египте, несмотря на высочайший статус и власть фараона как воплощения бога Хора и обожествление при жизни, настоящим царем мог стать только тот, кто женился на настоящей наследнице тех земель, которыми он потом будет управлять. Именно женщина была настоящей наследницей престола как владелица земель, поэтому женитьба на принцессе давала ее мужу законную возможность стать настоящим царем. Вот почему дочери ценились так же, как и сыновья, – сам закон о женском праве на наследование земли ставил вопрос о легитимности царской власти!

Несколько ярких примеров: Рамсес Великий (Рамсес II) за свое долгое царствование имел семь жен, некоторые из них были его же дочерями, а молодой Тутанхамон женился на собственной сестре. Цель таких браков – иметь право управлять территориями, полученными в качестве приданого супруги. Знаменитая Клеопатра (Клеопатра VII) потому и вынуждена была выходить замуж за братьев (сначала за старшего, а потом за младшего), что только в этом случае ее братья приобретали законные права на царство[57].

Такой закон трудно было понять государям других стран, где мужчина обладал полной властью над женщиной и недвижимостью в целом. Поэтому среди жен фараонов во дворце жили принцессы-иностранки, но они никогда не играли какой-либо роли вне «женского царского дома» – такие политические браки всегда являлись частью взаимовыгодного дружеского договора. А вот египетские принцессы, как огромная ценность, никогда не выдавались замуж за чужестранцев за пределами своей страны. Например, Аменхотеп III прямо попросил у вавилонского царя Кадашман-Эллиля его дочь себе в жены, притом что отец Кадашман-Эллиля, будучи царем, уже направил когда-то в жены Аменхотепу III свою дочь – сестру нынешнего царя. Казалось бы, совершенно логично, что и Кадашман-Эллиль тоже однажды обратился к фараону с подобной просьбой – отдать ему в супруги царскую дочь, чтобы заручиться поддержкой могущественного владыки, ведь Египет при Аменхотепе III был очень влиятелен с его военными, экономическими и политическими силами. Кстати, вавилонский правитель ясно намекнул, вместе с обещанием направить фараону свою дочь, что неплохо бы (услуга за услугу!) прислать ему самому побольше золота, поскольку он затеял важное строительство. Фараон ответил коротким письмом, где заявил, что по закону его страны «египетская царевна никогда никому не отдавалась» замуж за границу. Кадашман-Эллиль недоумевал: «Почему так? Ведь ты царь и можешь поступать по желанию сердца, и если ты ее выдашь, кто будет противоречить?» Более того, вавилонянин даже предлагал тайную сделку: пусть пришлют ему другую девушку из царского дома, никто ведь не узнает, что она не принцесса. Однако Аменхотеп III твердо заявил, что дочь египетской земли нельзя выдать замуж за иностранца[58]. Даже фараон не посмел нарушать древний закон. Соседи считали Египет государством богатым и сильным, но закрытым для внешнеполитических браков. В основе всего лежало правило наследования земли по женской линии, поэтому выдавать замуж египетских женщин означало разбазаривать свои владения, чего фараон, как рачительный хозяин, допустить не мог.

Непонимание силы и власти этого закона приводило, конечно, и к трагическим поворотам судьбы. Например, сыновья Клеопатры VII (один от Юлия Цезаря, второй от Марка Антония) после смерти царицы и захвата Египта были убиты по приказу Октавиана, ведь римляне считали мальчиков главными претендентами на египетский престол, в соответствии с римскими правилами наследования. Зато по тем же римским законам дочь Клеопатры выжила и удачно вышла замуж, ведь никто не видел в ней угрозы[59].

Древние египетские документы показывают, что не только фараоны, но и чиновники могли себе позволить смешанные браки, их женами становились женщины любого возраста, поскольку главное – обладание наделами, а значит – властью и достатком. Даже выдавая дочь замуж, семья не теряла своей недвижимости, как происходило в других государствах (в некоторых странах – почти до середины ХХ века!), где женщина не имела права собственности совсем или была очень ограничена и даже собственным наследством могла распоряжаться только через посредника-мужчину.

Несомненно, писцы, оформлявшие все виды документов и договоров, расписывавшие налоги, подсчитывавшие подати, считались обладателями одной из самых почитаемых профессий, тоже передававшейся по наследству. Для них были свои школы при крупных храмах. Там царила сложная иерархия и лестницы карьерного пути, но в целом для обычного горожанина статус любого чиновника-писаря был очень высок – недаром фараон Ахтой считал, что «нет должности, свободной от руководителя, кроме писца, – сам он руководитель»[60].

Писцы, достигшие высшей социальной ступени в Древнем Египте, становились представителями самого высокого класса в обществе – после самого фараона и его семьи, разумеется. Они выполняли и функции жрецов в важнейших ритуалах. Так называемого «класса белой юбки», выполненной из дорогого тонкого белого льна с плиссировкой, достигал чати (или джати по-египетски, но сейчас чаще используется термин из арабского языка, переводимый как «великий визирь») – верховный ранг среди высшей знати. Сегодня мы бы назвали его премьер-министром, ближайшим человеком при фараоне, который, по сути, руководил страной от лица владыки. Он одновременно занимал должность главного казначея и отвечал за царскую сокровищницу, контролировал поступление налогов и продовольственных запасов, управлял всей недвижимостью, принадлежащей царскому дому, ведал судебной системой и распределением должностей, следил за набором воинов в армию и военным обеспечением, занимался крупным государственным строительством – проектами ирригации и возведения храмов, дворцов, заупокойных комплексов и многого другого. При этом чати обязан был везде бывать лично, в сопровождении помощников приезжать не просто на закладку храма, а внимательно выбирать место, прописывать и «прочерчивать» планировку помещений, определять их функциональное содержание и строгое соответствие религиозным традициям с их жесткой последовательностью правил вплоть до рельефов, росписей и предметов интерьера[61].

Трудно представить, чтобы наш современный премьер-министр выполнял такое количество задач, но хорошо отработанная бюрократическая система управления в Древнем Египте позволяла с ними справляться. Разумеется, должность чати могли получить только люди, максимально приближенные к государю, поэтому неудивительно, что поначалу ими становились сыновья фараонов, а позже – высшие придворные и жрецы. Они имели право передавать эту должность по наследству, а некоторые из них сами становились царями. Поэтому оказаться царским писцом, то есть госслужащим, обладающим образованием и знаниями, означало встать на ступеньку иерархической лестницы, ведущей к самому высокому статусу в обществе. Причем в текстах описано немало случаев, когда талантливых юношей из бедных семей замечали знатные люди, оплачивали образование и помогали добиться положения, достичь уровня влиятельного сановника.

В смутные времена, когда царская власть трещала по швам, что сопровождалось потерей урожая, междоусобицами, военными конфликтами и даже восстаниями, когда жителям городов самых разных профессий приходилось брать в руки оружие для собственной защиты и даже на поля выходить «со щитами»[62], номархи брали под контроль не просто территорию, но и всю власть над номом, даже начинали передавать ее по наследству, как полноправные правители, не собираясь дожидаться чиновника, назначенного царем. В истории Египта есть случаи, когда номархи становились фараонами и основывали сильные династии на несколько поколений[63]. Более того, бывало, что сразу несколько номархов в Египте объявляли себя правителями с царскими титулами, со своими столицами и администрацией, соперничая друг с другом. Подобные исторические события и сегодня создают проблемы для ученых-египтологов, потому что некоторые династии буквально накладываются по времени царствования друг на друга[64].

Река, дающая жизнь египтянам, сама считалась одним из божеств, называемым Хапи. Нилу необходимо было поклоняться и дарить щедрые подарки. Он не просто являлся главной транспортной жилой страны, но своими сезонными ритмами заложил основу аграрной экономики и политической структуры, подчинил себе всю хозяйственную и религиозную жизнь. Нил стал стержнем и для египетского календаря – тонкой взаимозависимости и неизменного взаимодействия всего, что происходило на земле и на небе. Календарная система строилась на праздниках и на самом деле была довольно сложной – объединяла «гражданский» календарь, созданный не на солнечных циклах (точки равноденствия и солнцестояния, разумеется, никто не исключал), а на сезонах и сельскохозяйственных работах, полностью зависящих от Нила, и лунный календарь, все события которого соответствовали теологической концепции происхождения мира. Тем не менее часто религиозные праздники, исчисляемые фазами луны, несли и черты сезонного годового цикла, придавая им двойной смысл. И храмовая, и повседневная жизнь простых обитателей городов и поселений были неотъемлемой частью жизни самой реки, поэтому год делился на три сезона по четыре месяца: разлив, посев, жатва. Каждый месяц делился на 30 дней, складываясь в 12 месяцев года. Чтобы уравнять лунный и сезонный календари, перед началом нового года добавлялись пять особых дней – своеобразная точка перехода из старого года в новый. В первый день из пяти, по версии египтян, рождался бог Осирис, во второй – Хор, в третий – Сет, в четвертый – Исида, в пятый – ее сестра Нефтида[65]. С древнейших времен египтяне знали, что раз в четыре года нужно добавить еще один день, посвященный Тоту – богу точности и счета, сотворившему календарь (сейчас такие годы мы называем високосными). В особо тяжелые времена этот введенный порядок иногда забывался, но с эпохи фараона Птолемея III (с 238 года до н. э.) установился окончательно и строго соблюдался каждые четыре года[66].

Пять дней перед Новым годом считались не просто неблагоприятными, а даже губительными, потому что именно в это время, по представлению египтян, они не защищены и богиня Сехмет (гневная ипостась богини Хатхор) могла наслать бедствия на людей. На самом деле, когда в Ниле почти не оставалось воды, пустыня наступала на истощившиеся земли, а человеческие силы были на пределе, последние дни изнуряющей засухи казались особенно тяжелыми, несущими болезни и прочие неприятности. В такие дни жители городов старались вообще не выходить из домов, только в случае крайней необходимости. Особенно опасным считался третий из пяти дней, когда, по преданиям, рождался бог Сетх – убийца Осириса, в соответствии с мифологией.

Через два месяца после начала разлива Нил достигал своего высшего уровня, затапливая не только поля, но и города, и деревни, нарушая весь привычный ритм города. Пройти и проехать можно было только по редким улицам и дорогам, изначально поднятым в виде дамб, в других местах спасали только лодки. Примерно через два следующих месяца, к концу разлива, река восстанавливалась в прежних берегах, города возвращались в привычные границы, и начинался сезон посева пшеницы и ячменя, наполненный заботами о будущем урожае и новыми календарными праздниками. Месяцы разлива Нила останавливали сельскохозяйственные работы, зато запускали строительные проекты. Но, помимо обязательной трудовой повинности, период разлива реки был и тем счастливым временем, когда религиозные египтяне совершали паломничества к великим святыням и особо чтимым храмам. Там проходили значимые события, напрямую связанные с конкретными городами и их богами-покровителями. Например, праздник Птаха в сезон разлива Нила отмечался, разумеется, в Мемфисе, праздник Выхода Осириса – в Абидосе, а праздник Хатхор – в Эдфу и Дендере[67].

Многим египтянам сезон разлива давал возможность побывать в святых местах, поучаствовать или хотя бы посмотреть на роскошные многозначные ритуалы. Города заполнялись сотнями и тысячами жителей и прибывающих гостей, резко меняя привычную жизнь коренного населения, ведь многие храмовые ритуалы хоть и совершались ежедневно, но проходили чаще всего скрыто от обычных людей. Конечно, и в великие праздники оставалась сакральная их часть, строго сохраняемая жрецами и доступная лишь посвященным, но часть торжеств выходила за пределы храмовых стен на улицы городов, делая жителей и гостей сопричастными религиозным таинствам.

Праздник открытия года, или Нового года, с разной пышностью отмечался в каждом городе. Нил, как живая река, начинал подъем воды, разумеется, не «строго по графику», поэтому уровень внимательно отслеживали жрецы. От достижения благоприятной отметки уровня воды в реке зависело все благополучие Египта – будет богатый урожай с щедрыми плодами и тучными стадами или голодный год с бедами и напастями. При самом важном храме города обязательно был ниломер – своеобразный «водомер»-колодец, связанный специальным каналом с рекой. На стену или колонну такого колодца наносили риски. Храмовые служащие спускались по ступенькам колодца и следили по отметкам за подъемом воды. Один из таких ниломеров находится на острове Элефантина на самом юге, где начинались первые пороги Нила. Маленький город-остров (примерно 1200 на 400 м) строился как крепость на границе государства с опорным пунктом торговли слоновой костью и бивнями других животных (отсюда и название, которое греки перевели на свой язык с египетского). Помимо оборонного и рыночного значения, Элефантина была той начальной точкой, которая определяла отсчет подъема воды в реке. Как только жрец фиксировал, что уровень начинает повышаться, в храме наверху зажигали огонь, и добрая весть стремительно распространялась по всем городам вниз по реке до самой долины.

Этот день считался началом Нового года, окончанием тяжелого периода иссушающей жары – настоящим праздником. С этого дня египтяне с радостью и надеждой ожидали, когда вода бурными потоками донесется и до их городов и земель. Но торжество смешивалось с тревогой, ведь еще никто не знал, принесет ли новый разлив счастливый год или катастрофические последствия – засуху или потоп. Поэтому работа жрецов с замерами воды не останавливалась ни на один день. Считалось, что уровень подъема воды на высоту в 16 локтей (примерно 8 метров) способствует хорошему урожаю и год будет благополучным, а вот другие значения грозили голодом: воды оказывалось или слишком мало, чтобы напитать землю, или чересчур много, потому что тогда плодородный слой смывался потоками. Записи многовековых наблюдений позволили египтянам обнаружить цикличность в разливах Нила, когда семь благополучных лет сменяли семь неблагоприятных, что отразилось даже в Ветхом Завете как периоды «семи тучных коров и семи тощих коров»[68], [69].

Еще одним ориентиром для старта Нового года был восход звезды Сириус (Сопдет по-египетски, Сотис по-гречески) вместе с солнцем на востоке приблизительно 19 июля. Эти события – начало разлива Нила и восход Сириуса – были для египтян близки и по времени, и по космическим циклам, и по мифологическому содержанию. Сириус ассоциировался с богиней Исидой, покровительницей года, и появление звезды на небосклоне вместе с солнцем считали первым днем Нового года и началом обновления всей египетской земли. Согласно мифам, в этот день Исида-Сириус плакала о смерти мужа Осириса, и ее слезы заставляли Нил подниматься[70]. Первые лучи солнца должны были позолотить статуи главных богов – высшие жрецы заранее выносили их из святилищ на крыши храмов[71].

Первая ночь перед началом нового года – самый драматичный эпизод в египетской мифологии, когда в потустороннем мире солнечное божество, олицетворяющее продолжение жизни, побеждает змея Апопа и его злобную свиту, стремящуюся разрушить этот мир, то есть миропорядок – богиня Маат – борется с хаосом. В этот день принято было дарить друг другу фигурки кошек, символизирующих умиротворение гневной Бастет, богини – родительницы мира. Еще одним добрым подарком в Новый год выступали фигурки бабуинов. Считалось, что именно бабуины в ночь перед наступлением Нового года подавали великой богине-матери свиток с именами всех живущих на земле людей, и Госпожа Года отмечала красным цветом имена тех, кто должен покинуть этот мир. Фигурка в виде бабуина была пожеланием, чтобы бабуины вращали свиток быстрее, тогда богиня не успеет пометить красным того человека, кому уготована смерть в будущем году[72]. Бабуины и другие священные атрибуты были напрямую связаны и с Хонсу – богом Луны, магии и временных циклов. Таким образом, праздник Нового года сопровождался множеством ритуалов, символически подтверждая, что порядок не нарушен, что время идет правильно, давая надежду на благословение богов и щедрый урожай.

Разумеется, такие сложные календарные вычисления были понятны только жрецам и высшим чиновникам, но совершенно недоступны простым людям. Любому горожанину было гораздо важнее знать, какие дни в году считаются удачными, а какие – нет. Конечно, только жрецы составляли календари, где отмечали хорошие и плохие дни. Но… календари заметно различались в зависимости от того, в каком городе и храме написаны, каких богов там особенно почитают, считая их самыми сильными. Например, в городах, посвященных Осирису, Хору и Амону, самыми благоприятными считались дни этих божеств, а даты, связанные с коварным Сетхом, – опасными. Зато в Верхнем Египте, где перед Сетхом благоговели, те же дни календаря воспринимались как самые удачные. Так что разумный египтянин мог по своему усмотрению и в зависимости от места нахождения считать один календарь самым правильным и полезным для себя, а другой – игнорировать[73].

Естественному сезонному ритму Нила с его разливами подчинялись не только сельскохозяйственные, но и строительные работы – от мелких повседневных, типа ремонта дома или городских стен, до грандиозных царских проектов, продолжающихся десятилетиями и даже столетиями. Правда, назвать их долгостроями все-таки нельзя, потому что чаще всего разрабатывалась четкая последовательность этапов строительства, каждый из которых продолжал развивать изначальную концепцию.

Да, разливы Нила останавливали все сельхозработы почти на четыре месяца, зато были временем активного строительства: те же самые люди, оставив поля, теперь помогали возводить грандиозные постройки, задуманные фараонами. Поэтому старые рисунки из школьных учебников истории, изображающие рабов, волочащих тяжелые каменные блоки на стены пирамид, – всего лишь эффектные картинки. Рабы, конечно, были, но у исследователей до сих пор нет четкого ответа на вопрос, насколько распространен был рабский труд. Задействовали и пленников, и преступников на самых разных работах – от прислуживания в храмах и домах до тяжелейшего труда по добыче полезных ископаемых и драгоценных металлов на приисках и золотых рудниках. Но они не являлись главным экономическим ресурсом Древнего Египта в целом и строительной силой в частности.

Надо отметить, что в Древнем Египте тюрем в привычном нам понимании не было – провинившегося содержали в специальном помещении совсем недолго, только до суда и вынесения приговора. За любые проступки наказания чаще всего были связаны с каким-то видом общественных работ, в зависимости от степени тяжести проступка. Пожизненное заключение ожидало государственных преступников, изменников, участников дворцовых переворотов, покусившихся на жизнь царя. Такие люди отправлялись на рудники, но дорога к ним через пустыню была такой тяжелой, что до места наказания доходила только половина. Такова была цена драгоценных металлов, особенно золота – символа бессмертия для египтян, которые называли его «плотью богов».

Идеология, основанная на религиозном миропонимании, делала египтян людьми, которые видели свою особую миссию в том, чтобы участвовать в «божественном сотворчестве» с правителем – воплощенным богом Хором, сыном Осириса. Умерший царь становился обожествленным Осирисом, а его преемник – новым Хором, то есть религиозная традиция не прекращалась, даже если менялись династии, и это было основой всей системы власти в стране.

Конечно, на строительстве городов, дворцов, храмов и погребальных комплексов трудились не только «вчерашние крестьяне», но и профессионалы: ремесленники, художники, мастера всех направлений – особая категория горожан, которые не отрывались от своей работы независимо от сезонов. Еще одной силой, способной ускорить процесс возведения царских комплексов, грандиозных по замыслу и размерам, были военные. Хотя узких специалистов-мастеров, тоже «послушных призыву господина обеих земель», то есть фараона, и называли в документах «воинами отряда», они не принадлежали к армейской структуре. Зато их начальники, которых называли «управители работ», могли попросить вышестоящих чиновников привлечь воинские подразделения к вспомогательным работам, если требовалось откопать, переместить, вырезать из скальной породы большой объем грунта и камня. Для примера, количество мастеров, участвовавших одновременно в возведении царской гробницы к западу от Фив, составляло всего около 120 человек, не считая их домочадцев и обслуживающего персонала. Зато было привлечено около 600 военных, иначе было невозможно соблюсти сроки строительства, а наказания в этом случае предусматривались чрезвычайно строгие: за несоблюдение выданного «наряда-задания» провинившихся работников ждало избиение палками (надсмотрщики тоже должны были качественно исполнять свою работу) или разжалование из мастеров в обслуживающий персонал[74]. Просто удивительно, что с древнейших времен даже профессиональная армия (а в Египте она стала таковой впервые в истории уже в XVI веке до н. э., в начале Нового царства) в разных странах и до настоящего времени активно участвовала, хоть и не всегда добровольно, в крупном общественном строительстве.

Нельзя забывать, что религиозно-идеологическая основа египетского населения формировала такое отношение общества к царским стройкам, что египтяне считали за честь быть причастными к великому божественному замыслу. Ни один житель не сомневался в божественной власти фараона – на такой основе строилась модель управления городами и государством в целом, объединившая религиозную, экономическую и политическую системы и просуществовавшая около трех тысяч лет. Эта единая система читается во всех свидетельствах, дошедших до нас из прошлого, – в искусстве и литературе, в архитектуре и градостроительстве, в повседневных записях и религиозных текстах на папирусе.

Идея всеобщей взаимосвязи небесного и земного миров («что наверху, то и внизу – что на небесах, то и на земле») воплотилась и в средневековых вариантах «града небесного» христианского мира, но появилась на несколько тысяч лет раньше в Древнем Египте.

Все древнеегипетские города подчинялись единому закону мироздания, прописанному в религиозных текстах, поэтому должны были копировать идеальные небесные прототипы. Неслучайно городские структуры возводились с четкой ориентацией на восток, где вставало солнце, символизируя очередное возрождение Вселенной, и на запад, где солнце «умирало», теряя силы. Именно в сторону Великого Запада, по представлениям египтян, уходили умершие с надеждой, что смогут пройти небесный суд и воскреснуть, подобно Осирису. Поэтому именно в западной части городов располагались кладбища, а на западном берегу Нила строились погребальные комплексы фараонов[75].

Даже деление на социальные группы подчинялось той же схеме: город Кахун, выстроенный как крупный «рабочий поселок» для возведения погребального комплекса фараона Сенусерта II, был разделен толстой стеной на неравные части – восточную для знати и жрецов и западную, где стояли дома мастеров всех направлений и их семей[76]. При всех пирамидных и других крупных долгих стройках организовывали подобные специальные поселения. Можно сказать, это были первые примеры типовых и довольно дешевых сооружений – все дома ремесленников и строителей сделаны одинаково, по одной схеме. Как правило, после завершения строительства и смерти царя в городе оставались только жрецы и обслуживающий персонал, проводившие необходимые ритуалы. Иногда государь умирал раньше, и тогда погребальный комплекс достраивался преемником фараона. В любом случае такие поселения, покинутые ремесленниками и слугами, быстро прекращали существование, а дешевые дома разрушались.

Представление о высшем небесном сценарии воплотилось и в решениях совершенно практических вопросов, касающихся собственности и земельных участков, а ведь наделы, особенно плодородные, во все времена являлись самым ценным ресурсом. Поэтому люди ревностно следили за межевыми линиями своего участка, ставили вехи и каменные столбы, а тех, кто самовольно передвинул вешки и присвоил себе лишнюю землю, жестоко наказывали. Но в условиях разливающегося Нила, который смывал все имеющиеся границы владений и даже межевые камни, нужно было создать такую систему разметки, которая бы не зависела ни от погоды, ни от сезонных разливов реки, ни от чьих-то рук, передвигающих опорные столбики. Где же найти такую систему, если земля и река ведут себя так непредсказуемо? Конечно, на небе! Неслучайно считается, что именно с помощью астрономии (а правильнее сказать – астрологии), объединившейся с геометрией, жрецы-ученые создали «небесную карту» Египта – удобную и несложную в целом систему – и смогли измерять земельные участки, четко фиксировать их границы. То есть египтяне уже почти 6 тысяч лет назад каждый клочок своей земли умели привязывать к системе координат как части единого небесного порядка.

Разумеется, это позволило египтянам не только четко разграничивать территории, но и контролировать население, регламентировать количество посевов и сбор урожая, а значит – устанавливать конкретные налоги, выделять деньги на строительство, прокладку дорог и каналов, снабжение армии и т. д. Эту основу древнеегипетской координатной сетки переняли все последующие цивилизации, оставив чисто практическую часть и удалив религиозную составляющую, которая для египтян была неотъемлемой частью их мира.

В условиях сложнейшей системы символов и строжайших обрядовых ритуалов только жрецы высочайшего уровня могли быть архитекторами и градостроителями, мысленно представляющими будущие постройки. Кто бы еще смог воплотить грандиозные замыслы и создать невероятные по глубине смыслов объекты, огромные по высоте и размерам в целом, высочайшего мастерства рельефы, покрывающие стены, потолки, колонны и порталы? Чтобы возвести город или храм, необходимо было обладать знаниями такого уровня, который оставался совершенно недоступным для простых смертных и даже представителей высшей аристократии. Наверное, в голове египетского жреца-архитектора будущий проект выглядел сложнее, чем современная BIM-система[77], ведь мало было мысленно представлять себе многослойное и многофункциональное здание со всеми техническими задачами, – требовалось понимать устройство мира, знать космологию и выражать ее в камне, и без философско-религиозного осмысления это было, конечно, невозможно.

Количество жителей и плотность населения в древних городах до сих пор вызывает много споров среди исследователей, и показатели отличаются в несколько раз, особенно в сравнении с цифрами, предложенными античными историками. Кроме того, перемещение царских резиденций и строительство новых комплексов изменяли статус города на плюс или минус, резко меняя размеры финансовых вложений в него. По мнению археологов конца ХХ века, когда город Фивы получил статус столицы, он насчитывал около 40 тысяч человек – это меньше, чем 60-тысячное население Мемфиса, который вынужден был отдать свой столичный приоритет. Просто фокус царского внимания переместился, и Фивы, обретя в дополнение к религиозной еще и политическую значимость, стали расти. Во времена XV династии, образованной гиксосами[78], столицей стал Аварис на севере страны, удобно связав морские и речные порты с сухопутными транспортными путями. Новый фараон заново отстроил город, обнес мощными стенами, и тот начал расти настолько стремительно, что дома быстро прибывающих горожан подступили к самому кладбищу, но это не остановило застройку, и жилые кварталы стали расползаться и на территории захоронений. Население Авариса в этот период, как позже писал Манефон, жрец и историк Египта эпохи Птолемеев, составляло около 240 тысяч жителей. Сегодня египтологи считают, что их количество приближалось только к 100 тысячам, хотя это, безусловно, тоже значительный рост в сравнении с другими древнеегипетскими городами[79]. Вскоре Фивы вернули себе статус столицы вновь объединенного государства, и их население выросло примерно до 80 тысяч жителей, что в два раза больше, чем в предыдущий период.

В настоящее время чаще всего мы произносим названия древних египетских городов, переведенные по-гречески, как их записывали античные историки и путешественники, или по-арабски, как показывают географические карты. Но изначально эти города носили женские имена – так особо подчеркивалась связь с матерью-землей, древнейшей богиней. Неслучайно и участки египетской земли наследовались только по женской линии, потому что именно женщина считалась хранительницей этой неразрывной связи с глубинными корнями. Фараон, подтверждая свою легитимность и право быть царем, обязан был иметь в женах египетскую принцессу, получая землю своей страны как величайшее приданое. Государь, вступая на престол, проводил сложный ритуал и как бы обручался с той землей, которую он обязуется беречь и защищать.

Все города Древнего Египта имели в названиях женские имена. Причина скрыта в глубине мифа о великой матери мира и в истоках древнего закона о наследовании земли только по женской линии. Сейчас, переводя эти сложные многоступенчатые названия на другие языки, часто их пишут в мужском роде, более привычном для нас восприятии понятия «город» или «бург». Несмотря на это, нужно помнить, что для древних египтян город имел в основе женскую природу, объединяя богов земли и неба, отсылая к богине-матери. В религиозных текстах сказано, что все города изначально были выстроены на небесах, в идеальном мире, задолго до появления людей. То есть города, по представлению египтян, уже существовали в особом виртуальном, как мы бы сейчас сказали, мире, главная задача – попытаться по возможности точно воплотить эти божественные идеи на земле. Разумеется, необходимыми знаниями могли обладать только жрецы высочайшего уровня, способные увидеть, понять небесный сценарий и, как хорошие режиссеры, реализовать его.

К именам в Древнем Египте вообще относились с величайшим почтением. Считалось, что ИМЯ оставляет человека в вечности, если его произносят (поминают) добрым словом другие люди – потомки и не только. Так же подходили и к названию города. Оно обязательно должно было быть «многослойным», как и у фараона, имевшего пять имен – личное, тронное, «Хорово имя» (как один из царских титулов воплощения бога Хора, что иногда произносят как «Гор», «Горово имя») и еще два, в том числе сакральное, тайное имя, которое знали только высшие жрецы.

За более чем пятитысячелетнюю историю Египет перемещал столицу то в один культовый центр, то в другой, в зависимости от религиозных предпочтений фараона или ситуации. В разные годы столицами становились Танис (тот самый, рядом со священным Абидосом), Мемфис, Фивы, Аварис, Ахетатон, Бубастис, Пер-Рамсес и еще несколько городов, а последней столицей эпохи фараонов стала Александрия. Некоторые из них теряли свое значение на какое-то время, а потом через столетия возвращали себе статус главного города страны. Конечно, помимо политической власти, столицы всегда несли и значение особого религиозного центра, посвященного определенному богу или группе богов, которые были связаны с этим местом. А вернее, наоборот, место было символически связано с мифологической картой страны, поэтому города, возникшие на древней священной земле, имели особый, сакральный характер. При этом каждая столица опиралась на собственную теологическую систему, то есть свою версию сотворения мира, отличающуюся от религиозных концепций другого города. Хотя эти различия не были кардинальными, они зачастую дополняли друг друга, делая картину мира более объемной. Поэтому, несмотря на то что в крупных городах жили свои жреческие братства с особым представлением о мироустройстве, они не конкурировали между собой за внимание правящего фараона, потому что были частью единого целого – «все варианты верны», как отметили бы в тесте[80].

Древнейшая столица Верхнего Египта – город Нехен, религиозный центр большого нома, возникший на юге страны более 5 тысяч лет назад на западном берегу Нила, сейчас представляет собой развалины недалеко от селения Ком-эль-Ахмар. В те далекие времена Нехен имел население от 5 до 10 тысяч человек и считался довольно крупным[81]. Что же привлекало людей в таком совместном компактном проживании? Город был посвящен Хору – богу с головой сокола, символа царской власти. Именно здесь, в границах главного храма, в конце XIX века британские археологи обнаружили знаменитую палетку фараона Нармера – первого из первой египетской династии, объединившей Нижний и Верхний Египет в одно государство. Хотя позже столицы менялись, значение Нехена и его храма не ослабевало многие тысячелетия, оставаясь важной вехой, точкой отсчета для всего древнего государства. Безусловно, в городах большой ценностью были не только храмы, жрецы и правители – здесь концентрировались все самые важные ресурсы, в том числе запасы зерна и других продуктов, которые регулярно обновлялись и пополнялись с новым урожаем, чтобы в трудные времена власти могли выдавать пшеницу и ячмень под посевы, обеспечивать жителей пропитанием. Город с такими «государственными закромами» был гарантом выживания, привлекая новых жителей.

Разумеется, хорошо организованная городская чиновничья система позволяла контролировать обширные территории. Неслучайно при главном храме располагалась сокровищница, где хранились не только золотые запасы – также под охраной находились архивы, налоговые и судебные документы, списки должностей, кадастровые описи и земельные договоры. Городу было что защищать кроме жителей и властителей, поэтому необходимо было отгородиться массивными стенами высотой до 20 метров и толщиной около 15 метров, плюс дополнительными оборонительными сооружениями на подступах к ним. Они возводились из необожженных кирпичей – на берегу реки специальные формы наполнялись речным илом, песком и рубленой соломой, а затем высушивались в течение восьми дней. Это был тяжелый монотонный труд самых неквалифицированных работников, складывавших кирпич-сырец на щиты-коромысла и переносивших на стройку[82]. Несмотря на такой «некапитальный» материал, египетский климат сумел до наших дней сохранить в некоторых местах следы незамысловатых городских стен. А вот городские ворота, как и главные входы в храмовые комплексы, строили из камня – дорогого, но надежного, максимально защищавшего вход в город.

Надежные толстые стены городов-крепостей, храмовых комплексов и даже специализированных поселений ремесленников и других мастеров – хорошая защита от врагов и чужого проникновения. Но как решались вопросы безопасности внутри этих стен? Обычно с помощью пехотных войск, рассредоточенных по всем египетским номам недалеко от главных городов. В любой момент эти мобильные гарнизоны могли двинуться на защиту государственных границ, присоединиться к объявленному военному походу, стать силой для усмирения горожан и другого населения. Совсем рядом со столицами всегда располагалось гораздо больше военных частей, чтобы при необходимости контролировать спокойствие, особенно в праздники, когда к святилищам стекались толпы паломников, а также не допускать внутригородских волнений[83].

Только в эпоху Нового царства, когда армия стала профессиональной, при фараонах XVIII династии, начали формироваться отдельные подразделения – аналог современной городской полиции. Поначалу их основу составляли наемники, пришедшие из других стран, потому что для самих египтян такая служба не считалась почетной, хоть и была государственной. Однако реформы фараона Хоремхеба перевернули судебную и армейскую системы, были введены жестокие наказания за мародерство, за недостойное воина поведение и пр. Это укрепило армию в целом, повысило ее престиж. Постепенно в специальные городские отряды начали вступать и египтяне, особенно когда Хоремхеб основал «царскую гвардию» своих личных телохранителей, независимых от других чиновников и подчиняющихся только фараону, получающих щедрую плату от самого правителя[84]. Статус элитного подразделения и почести не могли не привлечь людей к службе в «городской полиции». Такие отряды обеспечивали безопасность фараона и его дворца с интригами и заговорами, а кроме того, охраняли заупокойные комплексы и обширные некрополи с захоронениями, которые подвергались грабежам уже в те далекие времена.

Некоторые египтологи считают Хоремхеба последним фараоном XVIII династии, другие настаивают на том, что с этого царя началась XIX династия, когда он передал трон своему соратнику – будущему Рамсесу I и его потомкам. Важно, что реформы Хоремхеба, коснувшиеся всех областей египетской системы государственной власти, навсегда изменили требования собственной, личной безопасности и создали условия более защищенного проживания в городах, заложили основу для создания городской полиции.

Именно в столице традиционно располагался и высший судебный орган – кенбет города, как назывался столичный суд. Судебная власть перемещалась вместе с царским двором в тот город, который на какое-то время становился столицей государства. Возглавлял кенбет в Фивах, например, главный визирь (по-арабски), или чати (по-египетски), – высший чиновник и правая рука фараона. Визирь был градоначальником столицы, имел титулы «судья врат» и «начальник шести великих домов», под его контролем находились все суды и инстанции в других городах государства. Власть визиря-чати временами становилась настолько сильной, что даже фараоны пытались ее как-то ограничить. Например, при Тутмосе III появились (и сохранялись до XIX династии) два визиря, каждый отвечал за свою часть страны – Верхний Египет с кенбетом в Фивах на юге или Нижний Египет с судом в Мемфисе на севере.

Несмотря на то что градоначальник, он же главный судья, именовался «жрецом богини Маат» (богини истины) и возглавлял команду храмовых и светских чинов – высших жрецов и титулованных придворных, таких как «начальник сокровищницы и начальник закромов» и тому подобных, – это не спасало от коррупции и взяток среди госслужащих всех рангов, а также охранников и простых граждан. Доходило до того, что тяжбы, растянувшиеся на несколько поколений пострадавших, шли годами, а на судах решались сложные земельные вопросы с «фальшивыми кадастровыми описями» и «подлогом документов», которые мошенники умудрялись добывать из царских сокровищниц, хранивших все ведомости, списки налогов, судебных решений и сделок[85]. Разумеется, такие затяжные дела, когда пострадавшие ходили от одной инстанции к другой, от судов одного города к судам более крупного, изматывали обе стороны – истцов и ответчиков и опустошали их кошельки, зато чиновники получали стабильную прибыль. Очень часто, не сумев решить вопросы в местных судах, жители отправлялись за правдой в столицу, на кенбет города.

В коррупционной судебной системе самым справедливым для египтянина считался религиозный «суд истины», или «суд оправдания», через который проходил каждый без исключения, в том числе и фараон, в надежде на посмертное воскресение в облике Осириса. Этот единственный неподкупный суд вершили сами боги, внимательно взвешивая добрые и плохие поступки человека. Если в эпоху Древнего царства шанс на бессмертие был только у правителей, то к XI–XII династиям получение такого оправдательного приговора стали считать возможным для всех праведных жителей[86]. Очевидно, что чем жестче и неприступней становилась судебная власть на земле, тем больше люди уповали на справедливость в другом мире. Так судебные несправедливости в реальной жизни повлияли на изменения в религиозной концепции.

Еще одним из самых древних городов Египта считается Буто – его остатки позволяют сказать, что он возник раньше, чем египетские династии, но жил более 500 лет именно как город, его ранние следы находятся под семиметровой толщей песка и земли[87]. Пустыня наступала уже тогда, охватывая со всех сторон рукотворные зеленые оазисы, поэтому земли, покрывавшиеся раз в году плодородным илом после того, как заканчивался разлив Нила, были главным ресурсом всей государственной экономики. Плодородные земли позволяли кормить своих граждан зерном и продавать его на экспорт. Потому население концентрировалось вдоль реки в городах, позволяющих найти работу и выжить.

Удивительно, что города, выросшие в Верхнем Египте почти 5 тысяч лет назад, сохраняли статус религиозных центров на протяжении всего существования древнеегипетской цивилизации: туда направлялись тысячи паломников, считавших важным хотя бы раз в жизни посетить города-святыни. Помимо Нехена таким местом был город Тинис, вернее, его часть на восточном берегу Нила. Здесь располагался некрополь Абидос, фантастический по сложности и значимости – недаром первые гробницы появились еще в додинастический период, более трех тысяч лет до нашей эры. С глубокой древности египтяне называли его «Великая земля». Да, так уж сложилось, что в египтологии чаще используются греческие имена этих городов – Тинис и Абидос, хотя древние жители называли их иначе. Само название «Египет», по одной из версий, происходит от древнегреческого слова «Айгюптос» – так за тысячи лет переплелись слова из египетского, греческого, коптского, арабского языков…

Священный город Абидос неслучайно располагался на восточном берегу, напротив Тиниса, потому что для египтянина пересечь воду означало пересечь границу жизни и смерти. К юго-западу от Абидоса, в ущелье Пега, как гласит легенда, находились ворота в иное пространство, путь в загробный мир, а на восходе вставало солнце, символизируя возрождение бога Осириса и вечную жизнь тех умерших, кто прошел «посмертный суд» и был оправдан перед богами. Святилище возникло задолго до того, как Осирис стал главным божеством, отодвинув более древних богов, которым египтяне поклонялись до начала эпохи фараонов. Настолько значимым в сознании древнего египтянина было это место, где на восточной стороне реки в заупокойных храмах Абидоса проходили сложные погребальные обряды и в результате трансформации «рождались» не только цари, но заново возрождался мир и сама Вселенная. Краеугольный камень древнеегипетской религии – отношение к ушедшим властителям и праведным предкам именно как к «вечно живым», а не навсегда умершим.

Тинис с его повседневными заботами был выстроен на западном берегу Нила. Но об этом городе пока известно немного, даже точные границы еще не определены, поскольку скрыты под песчаными дюнами. Да и святилище Абидос, которое исследуется с середины XIX века, хоть и раскрыло некоторые из своих сокровищ, но лишь частично доступно для археологов, потому что над древним городом находится современная деревня Эль-Араба-эль-Мадфуна, наполненная домами и людьми. Кроме этого, памятники Абидоса, появившиеся еще в IV веке до н. э. на огромной территории почти в 8 квадратных километров, покрывают тонны песка[88].

Миф об Осирисе, вытеснившем первоначальных почитаемых богов, стал основой египетского мироустройства, его космоса, символом царской власти, символом возрождения не только для людей, но и для богов. Поэтому культ Осириса распространился почти по всему государству, а ритуалы исполнялись в большинстве храмов. Самыми мощными религиозными центрами являлись города Абатон на острове Бигэ, Бусирис и, конечно, Абидос. «Холм святыни» – так переводится Абджу, древнеегипетское название Абидоса. По преданию, именно здесь богиня Исида спрятала голову Осириса, собирая части погибшего супруга. Естественно, такое место не могло не приобрести высочайшего сакрального значения для тысяч паломников, тем более что теперь в священных ритуалах участвовал сам фараон, лишь изредка и только в крайнем случае делегируя эту миссию сыну или главному жрецу. Праздник, посвященный Осирису, был главным религиозным событием в Абидосе, а позже обрел общегосударственную значимость, стал отмечаться по всей стране и даже открывал особый цикл египетских сезонов[89].

К празднику возрождения Осириса готовились заранее, новые фигурки бога хранились в храме целый год ради этого события, связанного с завершением периода разлива Нила, вернувшегося в прежние берега и возвратившего привычные границы городов и поселений. За ним следовал сезон вспашки и посева: плодородная земля ждала принятия новых семян – новой жизни, но к этому нужно было правильно подготовиться. Самым трудным и страшным для египтян был день окончания сезона разлива реки, выпадающий на последний лунный день ноября, когда луны нет на горизонте. Символически это знаменовало еще мертвую землю и невозродившегося Осириса, в таком состоянии его называли Сокаром – «богом полной смерти». В такой день все жители города оставались в своих домах, не смея выйти из них, обязательно помечая двери кровью животного с текстом молитвы Сокару-Осирису[90]. Кровь символизировала силы хаоса и врагов Осириса, которых он непременно побеждает. Горожане и паломники не высовывались из домов, поэтому не могли присутствовать и видеть происходящее, как из храма выносили ритуальную ладью (жутковатую, сделанную из костей и черепов животных), в ее центре помещали «холм Сокара», олицетворяющий смерть, внутри которой пребывает жизнь и надежда на возрождение, подобно тому, как из мертвого зерна появляется новый колос, а выдернутая луковица способна дать новую зеленую стрелку[91]. Жрецы проносили ладью вокруг города сначала против часовой стрелки, как бы убивая все злое, а затем по часовой стрелке, запуская сразу и новый солнечный день, и первый день новолуния, и начало сезона новых посевов. Этот очень сложный ритуал великого древнего праздника, который обязательно проводился в египетском городе каждый год, превратился в одну из семи «казней египетских», описанных в Библии с совершенно другим контекстом, хотя изначально он символизировал возрождение и начало новой жизни.

И города, и святилища, и погребальные комплексы формировались в строгом соответствии с религиозными представлениями о том, как устроен этот мир, какую роль играют в нем люди и боги. Весь сценарий создавался богами где-то там, наверху, а жрецам, как талантливым режиссерам, нужно было правильно воспроизвести его, ничего не нарушить и не забыть в строгом списке деталей. Все города, как считали египтяне, уже имели свои идеальные формы на небесах, и задачи фараонов, жрецов и архитекторов были в воплощении этих идей в реальном мире, в построении на земле задуманного божественного порядка. Когда мы говорим о древнейших городах Египта, важно понимать, как они строились, как жили, каким правилам подчинялись их обитатели. Для египтянина эти предписания были незыблемым, ненарушаемым порядком, данным свыше.

Жрец самого высокого ранга обладал и высочайшим уровнем доверия фараона, и огромной властью от его имени, поэтому не просто присутствовал и проводил ритуалы при строительстве какого-то крупного сооружения, но и строго контролировал весь процесс – вытесывание, транспортировку каменных блоков и их шлифовку, установку высоченных обелисков и скульптур, строительство и декорирование объектов, – чтобы все демонстрировало задуманную абсолютную гармонию.

Привычных нам чертежей еще не существовало, но обязательно намечалась планировка и композиция наружного и внутреннего облика. Нам сейчас трудно представить, что грандиозные памятники, дошедшие до наших дней, в большинстве своем формировались в голове главного жреца, а мастера – ремесленники, художники, резчики рельефов и другие – наносили под руководством великого визиря «сетки» линий и отметок для работы[92]. Только высший жрец, имеющий знания о всех тайнах бытия, от земного мира до потустороннего, был способен держать в уме задуманный небесный сценарий. Поскольку припирамидные, заупокойные и другие комплексы создавались десятилетиями, жрецу необходимо было помнить задуманную религиозную идею, мельчайшие нюансы каждой части, комнаты, оформления интерьера, росписей, мебели и так далее, строго соблюдая правила – что можно сделать во время строительства и после его завершения, а чего нельзя, что должно располагаться на севере, а что на востоке, что в центре и вокруг него. Только в таком случае изначально заданная структура не нарушалась и не допускалась дисгармония.

Великий визирь (чати), как самый высокопоставленный чиновник в стране, помимо других многочисленных обязанностей, контролировал строительство и оформление царской гробницы – важнейший государственный проект. Он всегда сам приезжал и выбирал места под гробницу и заупокойный комплекс, заранее определяя размеры, планировки, функциональное наполнение помещений, даже композицию и содержание рельефов-росписей[93] – все подчинялось единой религиозной идее, теологической концепции, и отступление от нее было недопустимо.

Например, Сенмут, высший жрец при царице Хатшепсут, женщине-фараоне XVIII династии Нового царства, был не только архитектором знаменитейшего погребального комплекса в Дейр-эль-Бахри, но и ближайшим советником владычицы (мы бы сейчас назвали его премьер-министром Древнего Египта), а также воспитателем наследника престола. Именно благодаря своим знаниям Сенмут сумел продемонстрировать на всех уровнях комплекса и террасах, которые и сегодня восхищают египтологов и туристов, систему миропонимания – от неба до подземного мира, представив ее на земле. Неслучайно заупокойный комплекс в Дейр-эль-Бахри с самого его основания называли Джесер-Джесеру – «священнейший священных» (перевод В. В. Солкина).

Тутмос III, взойдя на престол после Хатшепсут, постарался уничтожить любые следы мачехи, даже напоминания о ней, и заставил сбить с камня погребального дворца имена и ее самой, и жреца-архитектора – вот такая месть по-египетски. Именно имя для египтянина, а тем более фараона, наследовало вечность, поэтому стирание имени считалось не просто оскорблением, а святотатством. Трудно сказать, почему Тутмос III, которого сама Хатшепсут воспитывала как будущего правителя, сына от первого брака фараона, так себя повел. Возможно, ему показалось, что он мог бы гораздо раньше занять место царя, а мачеха слишком долго держала его «в мальчиках», а может, из зависти царь захотел принизить достижения, которые связывались с Хатшепсут, потому что за 22 года ее правления страна сумела подняться на другой уровень развития в экономике, политике и не только.

Самая первая египетская пирамида сохранила для нас имя своего создателя – архитектор Имхотеп был писцом и жрецом самого высокого статуса, построившим погребальный комплекс фараона Нечерихета (Джосера – именно так его чаще всего называют экскурсоводы, хотя это на самом деле не родовое и не тронное имя царя, а почтительное обращение, означающее «священный предок») с шестиступенчатой пирамидой, находящейся сегодня в районе поселения Саккара.

Да, еще только складывалась форма пирамиды, шел поиск ее размеров и конструктивных решений. Кстати, были и неудачные варианты пирамид, быстро разрушившиеся, поэтому потребовались время и опыт, чтобы от эпохи Древнего царства до нас дошли всем известные грандиозные пирамиды в Гизе. Они изначально создавались не как отдельные сооружения, а как часть сложнейших многозначных комплексов, состоящих из множества построек, и пирамида среди них – условная точка, откуда душа фараона восходит к миру «вечно живых». Надземные и подземные сооружения комплекса формировали городок с особыми функциями. Он нуждался в целом штате обслуживающего персонала не только на время строительства в формате вахтового рабочего поселка (все пирамиды Египта начинались с таких поселений), но и после его завершения: чтобы на долгие годы обеспечить поддержание ритуалов, требовалось несколько сотен жрецов, работников и слуг. Поэтому даже после совершения самого погребения и размещения тела умершего царя рядом с усыпальницами продолжали существовать специализированные поселения со всем необходимым штатом. Жрецы обязаны были соблюдать необходимые религиозные обряды, а вспомогательный персонал – обеспечивать все остальное для поддержания нормальной жизни. Пирамида и вообще захоронение фараона обрастали пирамидками и саркофагами множества членов семьи и ближайших сановников, поэтому городки со жрецами и прислугой тоже разрастались, ведь работы по обслуживанию таких комплексов хватало всем.

Египетский архитектор, владеющий математикой и геометрией, выступал одновременно в роли писца и жреца, потому что его задачей было сохранить для вечности ценнейшую информацию своего времени в виде сооружений и, конечно, текстов. Поразительно, что за 3 тысячи лет до нашей эры уже создавались письмена, и не просто как отдельные иероглифы или рисунки, а полноценные теологические концепции. Эти своеобразные «книги в камне», оставшиеся на стенах и потолках внутри некоторых древних пирамид, дают подробные представления о мире, о взаимосвязи богов и людей. А ведь все это появилось почти на 4 тысячи лет раньше того времени, когда некоторые европейские народы еще только формировали свою письменность!

Священные земли Древнего Египта, ставшие частью религиозной мифологии, постепенно обрастали небольшими поселениями, которые быстро превращались в города. Таким сакральным центром был Мемфис – одна из древних столиц Египта, вставшая более четырех тысяч лет назад на самой границе между его северной и южной частями, связывая их не только символически, но и географически. Совсем недалеко, к северу от Мемфиса, в IX веке уже нашей эры появился город Каир – современная столица Египта. А над Мемфисом, как часто бывает в этой стране, расположилась оживленная арабская деревня Мит-Рахина, перекрывающая, к сожалению, часть археологических зон и делающая их недоступными для изучения. «Мемфис» – позднее греческое имя, несущее уже греческую мифологию, а сами египтяне называли свой город «Белые стены», «Крепкая прекрасная (пирамида фараона Пепи I)», «Храм ка бога Птаха», «Объединяющая две земли» и др., выделяя самые важные качества этого места.

Древний Мемфис представлял собой настоящий мегаполис не только благодаря большой площади и количеству населения, но и разнообразию народов и языков – здесь проживали тысячи иностранных специалистов, купцов и других людей из соседних и дальних земель, поэтому неслучайно в городе построили несколько крупных портов, принимающих корабли отовсюду. Главный храм был центром почитания бога Птаха и быка Аписа, но при этом египтяне абсолютно лояльно относились к чужим богам, появлявшимся вместе с иноземными гостями, и не препятствовали возведению других религиозных сооружений, даже если они «вырастали» недалеко от священных для египтян мест. Действительно, никто никому не мешал отправлять свои ритуалы, потому что сами египтяне не сомневались в первичности и приоритетности их собственного божества, ведь Мемфис вырос из древнего святилища Птаха – творца этого мира со всем многообразием и богов, и людей. Неслучайно его имя переводится и как «скульптор» – то есть тот, кто создает материальный мир, имеющий форму и порядок. Вот как раз за правильностью миропорядка, помимо других важных дел, следил сам Птах, символически стоящий на иероглифе правды. Поэтому посвященный ему храм стал главным олицетворением города и порядка.

Несмотря на значимость святилища Птаха, городские стены Мемфиса не включали главный храмовый комплекс в свои границы, оставив его снаружи, у южной стены. Юг символически был связан с вечностью, поэтому храм Птаха как демиурга, создавшего в том числе сам город, находился ВНЕ его пределов, ведь творец не может оказаться внутри своего творения. Вообще, любые тексты и детали жизни древних египтян всегда имели особый смысл, сложный и многослойный. Возможно, место было настолько священно, что должно было остаться свободным, чистым, не оскверненным повседневной человеческой многоголосой суетой. Подобное отношение к храмам и чистоте этих мест прослеживается в самых разных культурах, том числе в античной Греции, Риме и других, имевших каждая свои религиозно-мифологические основы, но тоже выносивших такие значимые храмовые участки за пределы городских границ. К тому же обособленное размещение святыни не позволяло скрыть статусное святилище за воротами, ведь к нему приезжали толпы паломников со всей страны, а чтобы войти в городские ворота, требовалось особое разрешение. Мемфис был уникальным для Древнего Египта случаем, когда центр города находился вне городских стен и будто наблюдал за жителями со стороны, из храма, подобно самому Птаху, внимательно следящему за созданным им на земле.

В святая святых храма, как и в покои царя, доступ был крайне ограничен. Туда могли попасть только жрецы или чиновники самых высоких рангов, строго соблюдая все ступени государственной и религиозной иерархии. Обычным людям позволялось только передать пожертвование, записку с просьбой, обращенной к богам, с жалобой на судью, родственника или соседа. Можно было написать все это на специальных полотнах, которые привязывались к шестам, но и они ставились чаще всего снаружи, у ворот храма. Иногда прошения оставляли в специальных молельнях или возле изображений богов на внешней задней стороне храма, ведь вход простым смертным был запрещен. Что же делать, если какой-то бедняк не умел сам написать текст, а денег на оплату писца не имелось? Для таких случаев у каждого крупного святилища, в частности в Мемфисе, обязательно ставили стелы с изображением огромных ушей, куда можно было просто нашептать свои желания или рассказать о страданиях, обращаясь к конкретному богу напрямую, причем бесплатно, и египтяне были абсолютно уверены, что их просьбу обязательно услышат там, «наверху», нужно только правильно донести свою мысль[94].

Разумеется, статус столицы всегда зависел от благосклонности конкретного фараона, поэтому Мемфис ненадолго уступил свое первенство Ахетатону – новому главному городу эпохи реформатора Эхнатона. Мемфис вернул себе статус благодаря Тутанхамону, который после смерти отца вновь перевел сюда царский дом (то есть возродил дворец со всем его сложным содержимым – службами и многочисленной челядью), воскресил прежнюю религиозную концепцию и древние традиции. Этот период был счастливым возрождением Мемфиса, когда не только вернулись фараон, его свита и чиновники, но и стали восстанавливать разрушенные храмы, строить новые, давая работу горожанам и привлекая высококлассных мастеров. Но пришло время, и Мемфис снова отошел на второй план политического и экономического олимпа, когда фараон со своим двором переехал в Фивы. Несмотря на это, свое стратегическое, торговое и сакральное значение Мемфис не утратил, более того, в его святилище продолжали вкладывать большие деньги и последующие цари, независимо от того, где располагалась столица с царским двором, не говоря о многотысячных паломниках. Оставаясь важнейшим теологическим центром, в период Нового царства Мемфис стал влиятельной школой «высшего образования» для наследников престола и детей аристократии, где передавались не только религиозные и культовые традиции, но и самые обширные знания как неотъемлемая часть понимания мира. Учителями и духовными наставниками в этой школе были жрецы высокого ранга, и неслучайно многие из них захоронены рядом с пирамидами фараонов.

Именно в Мемфисе в 332 году до н. э. Александра Македонского провозгласили царем в благодарность за освобождение Египта от персов, превративших страну в свою провинцию (еще бы, такой богатейший рынок зерна!). Короноваться там было высочайшей честью, ради которой нарушили тысячелетние каноны наследования земли, ведь Александр Великий не был женат на египетской принцессе или царице, то есть на настоящих наследницах этих территорий, чтобы стать легитимным фараоном. Дипломатичный Александр, имевший опыт подчинения Восточной Азии (он ведь уже взошел на престол в освобожденном его армией Вавилоне!), постарался получить одобрение прежде всего жрецов, понимая их значение и силу влияния. Он потратил огромные средства на восстановление храмов и строительство новых святилищ в разных городах Египта, не только в Мемфисе[95]. Однако этого было бы недостаточно для того, чтобы объявить себя египетским владыкой, поэтому Александр Великий отправился в Большой Оазис к оракулу, то есть на священный храмовый суд – религиозный «трибунал». Только после того, как сам оракул подтвердил права Александра, тот был объявлен воплощением бога Хора, сына Осириса, что уже никак нельзя было оспорить или сомневаться в легитимности власти[96].

При всей благосклонности по отношению к египетской культуре, новый государь заложил и новый город – очередную Александрию, подобно тем, которые он основывал по пути своих завоеваний. Александр Великий сам выбрал место, границы городских стен и даже определил, где должна быть расположена главная площадь для городских собраний – агора. Большинство Александрий быстро исчезло в истории, но египетской Александрии повезло. После смерти македонского владыки, доставшись при разделе огромной империи Птолемеям, Египет почти на 300 лет сделал ее своей столицей. Город стал крупнейшим в Средиземноморье и представлял собой именно эллинский полис, построенный уже не по-египетски[97]. Хотя Птолемеи старались сохранять основные традиции древнего государства, но, будучи фараонами-иноземцами, не могли настолько глубоко вникнуть в сложнейшие религиозные смыслы. Несомненно, и сама Александрия казалась более понятным и привычным городом для новой династии царей, выросших в совершенно иной культуре.

А город Гелиополь на севере страны хоть и не вырос по статусу дальше региональной столицы нома, с древности считался святыней, стоящей на одной ступени с Мемфисом и Абидосом, – здесь сформировалась собственная религиозная система верховных богов во главе с Атумом-Ра, богом солнца, из которого, как из единого яйца, произошел весь универсум[98]. Отсюда и название Города солнца, «переписанное» греками на свой язык, но сохранившее главный смысл имени. Гелиопольские жрецы были настолько влиятельны, что в период V династии, сразу после эпохи строительства самых крупных пирамид, действовали не только как религиозные законодатели, но и как главные политические советники фараонов. Поэтому неудивительно, что город, финансируемый и поддерживаемый царями, строился и разрастался. Также как и космогоническая мемфисская школа, Гелиополь имел свою концепцию сотворения Вселенной и был хорошо известен астрономическими и другими достижениями, трудами по истории, медицине и другим наукам. Недаром туда приезжали «на повышение квалификации» известные мудрецы и философы античного мира – Пифагор (прожил в Египте около 20 лет, изучая всевозможные науки после того, как окончил обучение в Греции), Платон и многие другие.

Несмотря на очень долгое доминирование в богословском окружении, в эпоху Нового царства при XVIII династии Гелиополь утратил свое политическое и религиозное влияние, отдав его Фивам, вновь возвысившимся до столицы государства. Гелиополь же стремительно угасал, последними его покинули, разумеется, жрецы, но в самом начале нашей эры даже храмы, к сожалению, оказались заброшены, и путешественники уже не знали, как когда-то называлось это место и был ли здесь город… Сейчас его остатки погребены под современными улицами в северо-восточном районе Каира и исследуются археологами, возрождающими историю города, но сохранилось от него очень немного, потому что, потеряв прежнее религиозное значение, Гелиополь превратился в строительный склад, откуда вывозилось все самое ценное и величественное на протяжении нескольких веков. Камни, обелиски, стены храмов, элементы монументальных построек из Города солнца украсили улицы Александрии, Рима и даже Константинополя, будучи частью совершенно других культур и верований[99].

Ахетатон – «Горизонт солнечного диска» – город с удивительной судьбой, просуществовавший очень короткое время – всего 15 лет от начала постройки (некоторые исследователи называют срок около 20 лет, когда его окончательно покинули люди), а это слишком маленькая жизнь для города, особенно в пятитысячелетней истории Египта.

Основателем выступил фараон-реформатор XVIII династии Эхнатон (Аменхотеп IV), правивший 17 лет, он же муж Нефертити и отец Тутанхамона. Ахетатон, едва родившийся, но уже объявленный столицей, должен был стать идеальным воплощением новой религиозной концепции царя. Город появился недалеко от древних Фив на восточном, как и положено, берегу Нила, вытянувшись вдоль реки. Чтобы запустить грандиозное строительство, сначала были созданы «рабочие городки» для размещения многочисленных мастеров, ведь одновременно возводились крепостные стены и ворота с колоссами, дворцы и храмы, сады и жилые кварталы – работы на эти годы хватило всем. Все богатые постройки внутри необходимо было украсить изысканными рельефами, росписями, дорогой мебелью и прочим, поэтому потребовались сотни искусных рук, чтобы воплотить в жизнь идею фараона.

Казалось бы, как можно успеть создать город за несколько лет, ведь все египетские постройки требовали десятилетий? Но кто-то из высших жрецов Эхнатона, возглавлявших добычу камня в каменоломнях и само строительство, предложил использовать талататы – небольшие каменные блоки с размерами 52x26x24 сантиметра. Такое новшество позволило быстро обтесывать камни, использовать в дело не только огромные глыбы, но и более мелкие, – все это удешевляло и ускоряло процесс. Благодаря таким технологиям фараон в короткие сроки получил роскошные апартаменты – дворец, который до сих пор остается самым масштабным по размерам – около 700 метров в длину, не считая вспомогательных частей. Нужно понимать, что царь переехал в новое жилище со всем двором, со всеми женами (для каждой создавались собственные покои), семьей и чиновниками, когда все следы стройки исчезли и работы по отделке были полностью завершены. Представьте, насколько быстро воздвигли не только стены и вспомогательные службы, но и нюансы интерьеров – сложные многоцветные рельефы на стенах и потолках, полах, лестницах и пандусах, не говоря о мебели.

Идея самого города и его структура строились на мировоззрении Эхнатона, который стремился воплотить настоящий, «правильный» город как отражение небесного рая на земле. Ахетатон и его главный храм как бы отзеркаливали бога Атона, изображенного в виде солнца со множеством рук-лучей. Весь город пронизывала Великая церемониальная дорога, соединяющая его районы и проходящая прямо под «мостом», перекинутым от одной части царской резиденции к другой. Именно на этом «мосту» в особом «окне явления» можно было увидеть самого фараона и его главную жену («великую супругу царскую») во время крупных религиозных праздников или объявления особо важных указов. Только так – как величайшую редкость – простые горожане могли лицезреть своего царя в божественной воплощенной ипостаси.

Конечно, дороги процессий и «окна явлений» обязательно строили в любом древнем египетском городе с царской резиденцией, но здесь они подчинялись особой логике новой религиозной доктрины, кардинально изменившей страну. Главный храмовый комплекс бога Атона был защищен специальной стеной, а своеобразной границей между святилищем и остальными жителями стали выросшие вдоль храма небольшие дворцы и богатые дома с садами. Дальше шли кварталы простых горожан, которые тоже строились одновременно. Можно сказать, что появление этого древнего города на тысячелетия опередило проекты современной комплексной быстровозводимой застройки.

Объявив бога Атона высшим в солнечном культе, а позже и единственным божественным началом, фараон Эхнатон, конечно, первый храм в его честь воздвиг в Фивах – именно там следовало начинать религиозные преобразования, утвердившись на этой священной земле и как бы получив благословение от уже «устаревшего» бога Амона. Позже Эхнатон упразднил и других богов, составлявших единую систему мироздания египтян. Древние боги и богини не исчезли совсем из священного списка, но…теперь оказались высеченными только на приграничных плитах как краткое упоминание, когда город только закладывался.

Годы правления Эхнатона стали временем жесточайшей диктатуры (а как же иначе заставить перевернуть тысячелетнее сознание и представление о порядке во вселенной?), поэтому новые правила, коснувшиеся традиций и верований, затем переделывались и, конечно, изменили повседневную жизнь горожан. Были отменены все «иммунитетные грамоты» городов и религиозных центров, для них наступили тяжелые времена: резко выросли налоги, а пожертвований от паломников в уцелевших от разрушений храмах почти не поступало, потому что новая реформа потребовала закрыть храмы. Горожане, обеспечивавшие все необходимое для содержания храмов и проведения ритуалов, подчиненные расписанию религиозных мероприятий, оказались не востребованы. Потеряв работу, люди вынуждены были искать ее на стороне – подаваться в солдаты или наниматься на поля и стройки – туда, куда раньше их не забирали насильно благодаря статусу города или храма с их особыми привилегиями в виде своеобразной бро́ни.

Религиозная реформа Эхнатона и его борьба с храмами, то есть со жречеством[100], сразу отразилась на экономике не только крупных священных городов, но и более мелких, ведь теперь строились другие храмы, а старые спешно переделывались или разрушались – безжалостно сбивались на рельефах имена прежних богов и даже их изображения, что для египтян было немыслимым святотатством, ведь они очень трепетно относились к именам, несущим историю в вечность. Так в очередной раз религиозный фанатизм, создавая новые каноны искусства, архитектуры и повседневной жизни, жестоко расправлялся со своим же тысячелетним прошлым, города теряли стабильность, жители – работу… Разумеется, в этот период потоки паломников и вложений в храмовые события и праздники резко сократились, сакральные комплексы начали ощущать упадок, все это вызывало страшное недовольство и глухое сопротивление высших жрецов не только Фив, но и других культовых центров. Поэтому неудивительно, что со смертью Эхнатона «обиженных» богов постарались быстрее вернуть, а имя фараона-реформатора вычеркнуть, запретив любое упоминание о нем даже в официальных документах.

Жрецы, вновь обретя власть, прокляли и бывшего правителя, и его город, и всю эту землю на тысячелетия. Вот почему примерно в 1332 году до н. э. новый фараон оставил Ахетатон, а вслед за царем и чиновниками покинули свои жилища и простые люди. Столица Египта снова переместилась в Мемфис, а великолепный, еще не достроенный полностью город Ахетатон, в который было вложено столько сил, средств, труда, с образцами искусства высочайшего мастерства, ожидало забвение, пока его не обнаружили археологи в начале ХХ века.

Более того, даже по прошествии тысячелетий там никто ничего не построил, а поля, покрывающие сейчас большую часть огромного городского пространства, распахали только в Средние века. Для Египта, стремящегося максимально использовать плодородную землю, подобное неэффективное применение считалось нонсенсом, неслыханным расточительством. Неслучайно для современных археологов становится колоссальной проблемой именно то, что над древними постройками давно выросли новые поселения, все участки строго расчерчены и имеют собственников, а под землю ушли трубы и канализация со всеми вытекающими последствиями, разрушительными для древнейших памятников. Поэтому для Ахетатона проклятие XIV века до н. э. стало своего рода защитой: никто не построил над ним ничего, только арабское поселение Тель-эль-Амарна появилось неподалеку. Это позволило городу хорошо сохраниться до наших дней, а новые электронные и прочие методы исследования дали возможность «прочитать» его структуру – скрытый под землей «скелет» и не только.

Новые цари после смерти Эхнатона постарались восстановить старые порядки и правила, прежде всего, в религиозной жизни, ведь с ней связывался весь мир древнего египтянина. Новый знаковый храм, возведенный Эхнатоном в Фивах, был разрушен до основания, а оставшиеся талататы пошли на другие постройки. То же самое происходило и в других городах: уничтожались храмы так и не принятого обществом Атона, зато восстанавливались старые. Началось это со времени царствования его сына Тутанхамона, переписавшего имя Тутанхатон, данное отцом. Рядом с юным царем всегда находился его советник Хоремхеб, высший военачальник и политик, который потом, сам став владыкой Египта, продолжил начатое возрождение прежней религии и традиций.

Хотя Тутанхамон, не имея детей, официально объявил Хоремхеба своим преемником, даже такому титулованному сановнику с должностями главнокомандующего и «наместника владыки по всей стране» было очень непросто получить право стать фараоном, поэтому трон успел на четыре года занять Эйе – узурпатор из царской свиты. Древние египтяне считали, что, в соответствии с правилами, Хоремхеб должен жениться на царской принцессе или овдовевшей царице, чтобы наследовать территорию страны и стать полноправным государем, а царица-вдова… отказалась выходить замуж за «простолюдина» – всего лишь высшего сановника, не имевшего родства с царской семьей[101]. Более того, вдова Тутанхамона сама написала письмо хеттскому царю Суппилулиуме I с просьбой поскорее прислать к ней одного из его сыновей, чтобы он, женившись на царице, стал настоящим владыкой Египта. Это был настоящий плач обиженной женщины: «Муж у меня умер, сына же у меня нет. У тебя же, сказывают, много сыновей. Если ты дашь мне одного твоего сына, (то) он станет моим мужем. Никогда я не возьму своего подданного и не сделаю его своим мужем!»[102]

Несмотря на то что Египет и Хеттское царство заключали международные договоры уже нескольких поколений государей, такая просьба от царицы была нонсенсом. Поэтому Суппилулиума I засомневался, не обманывают ли его, нет ли здесь подвоха, и отправил в Египет сначала на разведку посланника, а потом сына. На все эти переговоры ушло не меньше года, а то и больше – слишком необычным выглядел контракт для обеих стран, когда приглашают на царство мужчину-иностранца, в отличие от привычных политических браков с иноплеменными принцессами. К несчастью, хеттский царевич погиб на границе – видимо, его сочли опасным конкурентом. Теперь нужно было искать серьезные аргументы для законной коронации, невзирая на отказ царицы Анхесенпаамун, главной наследницы египетской земли и престола. Умный и опытный Хоремхеб должен был доказать свои права на престол не в результате военного переворота, хотя ему действительно подчинялась вся армия и получить власть силой было несложно. Поэтому, за тысячу лет до Александра Македонского, Хоремхеб тоже обратился к высшим жрецам за поддержкой и короновался в главном храме города Фивы, символически утвердив свое Хорово имя и легитимность[103]. Такая непростая ситуация лишь подчеркивает силу и право египтянки, особенно царицы как главной наследницы родной земли, дающей фараонам законное право всходить на трон.

Хоремхеб не только восстановил традиционную религию, но, прежде всего, постарался вернуть страну к привычному образу жизни. Новыми законами фараона стали эдикты о наказаниях – военный человек, пришедший к власти, обычно начинал свое правление именно так. Необычным было то, что реформы затронули ближайшее дворцовое окружение и госчиновников: за превышение должностных полномочий, за использование людей и ресурсов в личных целях (лодок, рабочих, животных, зерна и прочего) теперь следовало жестокое наказание, вплоть до нанесения позорного клейма, как у раба, и ссылки в приграничные поселения-крепости. Еще более страшной карой было отрезание носа (за воровство из государственной казны или запасов, за подлог документов и т. п.) и отправка на золотые рудники, куда ссылали самых страшных преступников, из которых никто не возвращался, – это было пожизненным наказанием, но большая часть заключенных погибала гораздо раньше, во время тяжелого этапа по дороге через пустыню.

Хоремхеб пытался бороться со взяточничеством, особенно процветавшим в судебной системе. Своим решением фараон отменил налоги со всех должностей в судах, которые раньше обязательно выплачивались в царскую казну. Теперь судебные чиновники должны были получать только законную зарплату «из бюджета» и не обдирать людей поборами, от которых страдали все слои населения, обращавшиеся в суды со своими проблемами. Закон Хоремхеба гласил, что нарушителей правил следствия и взяточников ждала смерть[104].

Преступление закона, и особенно клятвы, данной на суде (когда кто-то обвинил другого в злодеянии и поклялся, что это правда, но не смог доказать обвинение или нарушил клятву, не выполнил обещание), карались страшно. Отрезать провинившимся нос и уши, посадить на кол, сослать на каторжные работы – это практиковалось и в законах других стран, а вот особым египетским «колоритом» можно назвать такие меры, как «отдать на съедение крокодилам», лишить звания и должности с превращением чиновника в ремесленника или земледельца, «отдать жену и детей в неджесы[105], принадлежащие этому дому» или «начальнику» дома[106], то есть, по сути, в прислугу довольно большого комплекса с разными службами, в рабство, что было страшным и позорным наказанием не только для самого злоумышленника, но для всей семьи.

Фивы – тоже один из древнейших городов, чья история насчитывает более пяти тысяч лет. За свою долгую жизнь он менял имена и титулы, но сейчас мы используем его греческое название. Тем не менее Фивы всегда оставались именно египетскими по своему содержанию и образу жизни. Как и положено «правильному» городу, он делился на две части: царский дом (то есть дворец и все службы, вмещающие фараона, его жен, детей и других родственников, государственную администрацию с чиновниками и пр.), потрясающий храмовый комплекс и жилые кварталы располагались на восточном, правом берегу Нила и представляли собой «город живых». А на левом, западном берегу реки располагались святыни – заупокойные храмы и усыпальницы фараонов, а также тех избранных, кто удостоился погребения рядом с царской семьей. Называть эту территорию «городом мертвых» неправильно, потому что для древних египтян, как мы уже говорили, достойные предки были вовсе не умершими, а «вечно живыми». Это очень важно для понимания их мироустройства, и Запад для египтянина – просто зона трансформации, место перехода в иной мир.

На восточном берегу сейчас размещаются археологические зоны современных Луксора (означает «дворцы» на арабском) и городка Карнака, который правильнее называть деревней (Эль-Карнак – «укрепленная деревня» на арабском). Территория Луксора была южной частью Фив, а юг для египтян символически ассоциировался с высшим миром, поэтому именно там был возведен главный храмовый комплекс, разделенный на три части. В каждой находился свой религиозный центр, посвященный триаде высших почитаемых Фивами богов – солнечному Амону-Ра, его жене Мут (богиня неба, богиня-мать) и их сыну Хонсу (бог луны), – образующих основу фиванской модели сотворения мира. Неслучайно древние греки иногда называли этот город «Три крепости», или «Стовратные Фивы», потому что за тысячелетия здесь были построены многочисленные святилища и храмы самым значимым богам. Каждый египетский храм начинался сакральными воротами, ведущими на его территорию, а торжественность входа подчеркивали высокие пилоны – башни в виде усеченных пирамид.

Фивы уже в те времена считались огромным городом. Здесь помимо храмов, дворцовых построек и жилых кварталов на восточном берегу появились обширные поместья с дворцами и садами для знати. На восточном берегу – «на земле живых» – в эпоху Нового царства в 2,5 км от Луксора, в районе современного Карнака, воздвигли колоссальный храмовый ансамбль, тоже посвященный фиванской триаде во главе с богом Амоном. В историю он вошел как самое грандиозное святилище государственного масштаба. Западная сторона Нила стала не менее величественным некрополем – местом заупокойных храмовых комплексов и многочисленных захоронений самых разных уровней – от правителей страны до художников, скульпторов и ремесленников, которым было позволено не только оставить здесь искусные рельефы на стенах гробниц, но и получить место захоронения недалеко от фараонов, которым они посвятили свою жизнь.

Египтяне называли Фивы «Город Амона», «Южный город» – само его расположение на юге страны и посвящение солнечному богу говорило о его значимости. Для египтянина направление на юг было очень благожелательным, символизировало путь к высшему миру и бессмертию, что делало Фивы местом поклонения с древнейших времен даже в понятиях древнего мира. Иероглиф «Властвующий город» появился, когда Фивы были объявлены столицей объединенной страны, а «муниципальная» триада богов стала доминирующей в религиозных культах. Никто уже не вспоминал, что когда-то Фивы находились под патронатом более сильного в прошлом регионального города Гермонтиса. Борьба Фив за независимость увенчалась успехом, и они превратились в быстроразвивающийся религиозный и экономический центр. Население города сильно зависело от столичного статуса, потому что вместе с фараоном и его свитой в несколько сотен человек поближе к царскому дворцу старались селиться самые разные группы, перемещались рынки и мастерские, было больше шансов найти работу.

Даже тогда, когда Фивы теряли на время свой высокий статус, передавая столичные функции другим городам, отношение египтян к этому священному месту не утрачивалось, и подтверждение тому – многовековые некрополи фараонов и многочисленные захоронения представителей высшей аристократии, заботившихся при жизни о своем «правильном» погребении. Все это давало Фивам возможность не только укреплять религиозную и политическую власть, но и улучшать экономическое положение: новые масштабные заказы наполняли казну, давали постоянную работу горожанам, население росло, потому что в город стекались лучшие мастера разных профессий, востребованность торговых связей расширяла политические и финансовые взаимодействия.

На западном берегу Нила – в сторону заходящего солнца – тысячелетиями совершались тайные ритуалы, доступные только посвященным, задолго до эпохи пирамид связывая это священное место с великой богиней-матерью. Именно здесь в скальных ущельях позже образовались известные сейчас на весь мир Долина царей и Долина цариц с их фантастическими и грандиозными по замыслу заупокойными комплексами, где продолжаются раскопки и каждый новый археологический сезон приносит открытия.

Недалеко от Фив, как в настоящее время, так и в древности, кипела работа, особенно когда возводились те самые монументальные сооружения фараонов, их семей и приближенных. Стройки в районе некрополя на западном берегу Нила, поддержанные ресурсами всего Египта, практически никогда не заканчивались. Во-первых, на создание и отделку грандиозных комплексов уходили годы тщательной проработки, а во-вторых, после смены фараона его преемник начинал создавать и свою будущую усыпальницу – для себя, жен и т. д. Естественно, рабочие руки были всегда востребованы, а искусные мастера тем более. При строительстве пирамид, храмовых и дворцовых комплексов, новых столиц всегда появлялись специализированные городки, в которых жили каменщики и резчики, строители и художники, писцы и скульпторы. Совершенно особое поселение возникло в XVI веке до н. э. рядом с Фивами на западной стороне Нила, где за тысячелетия сформировался знаменитый царский некрополь со множеством захоронений и заупокойных храмов, где в скальном ущелье разместились уже упомянутые Долина царей и Долина цариц с усыпальницами не только фараонов и их семей, но и высокопоставленных чиновников, близких к власти и очень часто лично участвовавших в этих постройках.

Конечно, появление особого «городка художников» диктовала необходимость: работы велись почти 500 лет, с XVI по XI вв. до н. э. Более сорока скальных гробниц были созданы умельцами, жившими в этом городке – сменялись поколения мастеров, передавая знания и умения ученикам, детям и внукам. Городок основали Аменхотеп I и его мать, а известен он стал под громким названием «Место правды» (иногда переводят как «Место истины»). В нем поселились архитекторы, художники, скульпторы, резчики по дереву и камню, рисовальщики рельефов. С одной стороны, отсюда они могли гораздо быстрее добираться на работу к некрополю, а с другой – замкнутое поселение отрезало мастеров от чужаков. Так поселение ценных работников было защищено от всего, что могло беспокоить и отвлекать их, – и от паломников, толпами приезжавших сюда на религиозные праздники и события, и от самого города Фивы, живущего своей повседневной суетой. Кроме того, люди, трудившиеся над усыпальницами, чьей главной задачей было обеспечить будущую трансформацию умершего фараона и переход в вечную жизнь, стали частью команды, обладающей настолько сокровенными знаниями, что и должны были жить обособленно, чтобы тайны захоронений – святая святых – не просочились за стены Места правды.

Поселение защищала настоящая стена два метра высотой с единственными воротами на севере, что соответствовало религиозной концепции – двигаться по главной улице именно на юг, в сторону рая по представлению египтян, наполняя особым символизмом каждую деталь. По обе стороны от главной улицы стояли узкие, плотно прижатые друг к другу 68 домов для мастеров и их семей. Жители так и делились на «команду правой стены» и «команду левой стены», каждая имела своего «начальника стороны» – прораба, можно так сказать. Тот подчинялся самому главному мастеру – человеку почетной государственной должности. Именно он выдавал задание каждому и контролировал весь процесс, оценивал качество работ, он же распределял изделия (деревянные, керамические, скульптурные, золотые и прочие) по местам некрополя. При этом и сам был уважаемым мастером высочайшего уровня, а не только статусным госслужащим, иначе никакая должность не обеспечила бы ему настоящий авторитет среди талантливых людей. Весь поселок вместе с некрополем подчинялся великому визирю, который, как видим, не только был ближайшим к фараону чиновником с несколькими должностями самого высокого ранга, самостоятельно назначавшим на все должности в государстве, но и координировал поселение художников при некрополе.

Высокие стены, единственные ворота, охранники-привратники, полный контроль и обязательное разрешение от начальника на выход по частным нуждам делали городок художников, по сути, монастырем. Неслучайно в позднюю, уже христианскую эпоху именно здесь поселились монахи, а его современное арабское название Дер-эль-Медина так и переводится: «городской монастырь». Дер-эль-Медина. Фараону в этом городке принадлежало все – заказы, орудия труда, материалы и краски и, конечно, дома. Работник в Месте правды получал жилище вместе с должностью, передать его в наследство детям не имел права, зато один из сыновей мог наследовать должность отца, но только в том случае, если сын уже достиг уровня мастера, то есть был достаточно взрослым и признанным в этом маленьком сообществе. Если же после смерти отца сын еще не был совершеннолетним или его способности не соответствовали такой должности, она передавалась вместе с «государственным жильем» другому человеку, более способному[107]. Парень, не сумевший наследовать работу отца или деда, получал должность подмастерья или обслуживающего персонала. Таких людей было много, они обеспечивали самые разные службы – пекари, водоносы, рыбаки, привратники, дровосеки, прачечники и пр.

Кстати, даже из мастеров могли разжаловать за плохую работу или недостойное поведение и перевести в подмастерья, а то и вовсе отправить в команду обслуживания. Конечно, понижение статуса в иерархии чиновничьей службы проходило болезненно, но таковы условия жесткой конкуренции высококлассных мастеров: в группе художников и других мастеров Места правды оставались только самые лучшие, способные выполнять сложнейшую и тончайшую работу. Поэтому, когда пишут, что должность в Древнем Египте передавалась от отца к сыну, нужно хорошо понимать требования, предъявлявшиеся к наследнику, и правила, по которым, во-первых, должность доставалась только одному из сыновей – лучшему, если сыновей было несколько, и не обязательно старшему, а во-вторых, сын-претендент должен был быть нужного возраста и обладать бесспорными навыками мастерства.

Только квалифицированные мастера работали в царском некрополе – их так и называли: «люди гробницы» или «мастера нутра». Только они со своими семьями имели право жить в Месте правды. Остальным работникам, то есть «людям снаружи», предоставлялось жилье за пределами городка[108]. Конечно, рисовальщиков и мастеров нужно было обеспечить всем необходимым, поэтому государственная машина организовывала все процессы сама, объединяя в команды водоносов, дровосеков, прачечников, рыбаков, пекарей, кондитеров и так далее – своего рода системные единицы в огромной структуре. Удивительно, но в жесткой системе госслужбы выделялась даже должность кормилицы, которая получала зарплату в виде хлеба – то есть свободную женщину нанимали на работу, она не становилась рабыней. Так государство брало на себя заботу о здоровье детей мастеров, старалось снизить смертность. В Древнем Египте грудным молоком кормили и мальчиков, и девочек до 7 лет, поэтому помощь кормилицы была чрезвычайно актуальна[109].

Всеми группами работников управляли начальники-«бригадиры» – государевы чиновники, обладавшие определенными навыками и мастерством. Они получали задание от «заказчика», контролировали сроки и качество выполнение заказа-наряда. У пекарей, например, был «бригадир пекарей», у кондитеров – «бригадир кондитеров», был свой «главный лекарь в Месте правды» и так далее по всем службам, от резчиков и рисовальщиков до водоносов, хранителей царских красок, привратников (охранники у входных ворот) и т. д. У каждого в подчинении находилось несколько человек, вся эта система распределения обязанностей и должностей, перераспределения продуктов, обеспечения зарплаты, проверенная столетиями, работала очень слаженно[110]. Никакие государственные должности любого ранга, особенно начальственные, не передавались по наследству от отца к сыну. Передача по наследству была возможна только если не возникало никаких сомнений в том, что этот молодой человек достоин того. Никакие протекции не работали – государственную должность, или «место», всегда нужно было заслужить, а назначение проводил великий визирь от имени самого фараона.

Художники и другие мастера в качестве зарплаты ежемесячно получали по 4 мешка зерна для выпечки и 1,5 мешка ячменя для приготовления собственного пива как альтернативы пресной речной воде, потому что пить ее было небезопасно. Люди могли не только готовить еду, но и обменивать на другие нужные товары – полученные за работу мешки с зерном были эквивалентом денег. За месяц непрерывной работы профессионал-художник с огромным опытом мог расписать не больше одного сложного саркофага или двух поменьше и заполненных росписями попроще. Возможно, частными заказами художники зарабатывали бы в несколько раз больше, но госслужба, помимо зерна, обеспечивала их еще и бесплатной одеждой, обувью и другими вещами. Не говоря о том, что краски и все материалы для работы мастерам тоже выдавались государством бесплатно. «Официальная зарплата» лекаря была в четыре раза меньше – всего 1 мешок зерна, при этом любой «левый» гонорар исключался, ведь врач тоже считался госслужащим. Так что труд художника оценивался в разы больше, чем труд человека «снаружи»[111]. Высокая востребованность (а список «госзаказов» не уменьшался) давала художникам стабильность и возможность содержать семьи, большие шансы карьерного роста внутри своей профессии и, разумеется, высокий социальный статус. Сами названия должностей художников говорят об их значимости – «рисовальщик Амона в Месте правды», «рисовальщик в Небосклоне вековечности».

Кстати, египтян можно считать первыми, кто в заботливом централизованном дворцовом хозяйстве старался использовать «вторсырье» – не выбрасывать, а перерабатывать материалы. Например, когда мастерам выдавалась новая одежда, то из старой, изношенной, особенно льняной, они изготавливали фитили для светильников, которых требовалось очень много, особенно когда работы шли в скальных комплексах Долины царей. Гробницы, заупокойные храмы, коридоры и другие помещения приходилось высекать в камне, а потом еще и полностью декорировать при свете масляных ламп.

Попробуем оценить работу мастеров. Деревянный внешний саркофаг, выполненный плотником, стоил примерно 15 условных единиц меди 1 dbn[112], а одна только роспись такого внешнего (то есть большого) саркофага – от 20 до 30 dbn и выше. За роспись внутреннего саркофага, который был намного меньше внешнего, художник получал около 6 dbn[113]. Много это или мало? Для сравнения: дорогое платье из тонкого льна – 60 dbn меди, 10 мешков зерна – 20 dbn. Одна рабыня могла стоить 4 dbn и 1 серебряное кольцо-кедет, а другая – больше сорока единиц серебра. Но в том и в другом случае продавец получал стоимость своего товара не металлическими слитками или кольцами, а в пересчете на аналогичные по ценности товары типа нескольких кусков ткани и различных изделий в виде бронзовых или медных сосудов и тому подобное. Чаще всего египтяне переводили эти условные медные или серебряные единицы веса в количество конкретных понятных вещей. Привычные нам взаимоотношения «товар – деньги – товар» еще не существовали, потому что монеты появились намного позже, в эллинистическом Египте[114]. До эпохи Птолемеев и любая работа (крестьянина, моряка, чиновника и т. д.), и изготовление предметов, и покупка чего бы то ни было, от раба до украшения, «пересчитывались» в эквивалент количества зерна или веса металла.

Конечно, работа на фараонов и ближайшее окружение, а вернее на их посмертное возрождение, подразумевала и внеэкономические отношения: обеспечивая властителю своими строго продуманными росписями и текстами «правильную» трансформацию и переход в высший мир, художники рассчитывали и на то, что любимый государь замолвит за них словечко на «суде вечности». Один художник, расписывая гробницу фараона, изобразил себя и других мастеров как будто приглашенными самим Аменемхетом к столу с угощениями[115]. Очевидно, что мастера, работающие над оформлением гробниц и других предметов заупокойного культа, владеющие не только мастерством, но и сакральными знаниями, чувствовали себя принятыми в узкий круг посвященных, частью важнейшего теологического процесса.

Современные археологи подтвердили то, о чем честно записал в своей «Истории» Геродот еще в 440 г. до н. э.: именно египтяне первыми стали возводить алтари богам, строить храмы, воздвигать массивные статуи, сохраняя пропорции, принятые египетскими скульпторами. От них древние греки переняли и список из 12 богов, и «географию подземного мира», и корни некоторых мифов, творчески переработав их, как и систему ордеров и пропорций в архитектуре[116]. Многовековые связи этих народов хоть и передавались часто через посредников – торговцев и мореплавателей, в итоге оказывали мощное влияние на культурные традиции, переплавились и адаптировались к своим системам ценностей. Тем не менее важно понимать истоки заимствований, хотя никто уже не может точно определить, когда были запущены эти процессы.

Древние города Египта пережили за тысячелетия взлеты и падения, рост и разрушение, развитие и умирание. Всего 200 лет назад благодаря Жан-Франсуа Шампольону[117] мы научились читать древние тексты и смогли приоткрыть мир, который, с одной стороны, разрушался временем, войнами, землетрясениями, религиозными фанатиками, а с другой – оказался погребенным под толщей песков и современных густонаселенных городов и деревень, оставаясь недоступным археологам. Но неслучайно для египтянина именно слово, имя, знак считались особыми мостиками в вечность. Благодаря особенному отношению к письму и текстам Египет сумел донести до нас столько информации о себе, своей истории и религии, философии и повседневности, науке и культуре, о взаимоотношениях не только между людьми и богами, но людьми и фараонами, городами и их жителями.

Современные исследователи рассматривают Древнюю Грецию как городскую цивилизацию и насчитывают в ней более тысячи городов-полисов, имевших собственные правила внутренней жизни и распорядка, особую городскую культуру, несмотря на то что в нашем сегодняшнем понимании эти поселения больше похожи на деревни разных размеров, а некоторые и тогда откровенно предпочитали сельскую местность, если там размещались их обширные владения. Тем не менее греки сами считали свои поселения именно полисами, то есть городами, потому что здесь эти люди ощущали себя не просто в социуме, не просто в общине, а в сосуществовании разных личностей и сословий с едиными принципами коллективного самоуправления. Неслучайно именно в центре полисов проживало самое большое по численности свободное население – полноправные жители города-государства, подчеркивая противовес «неполноценным» гражданам-иностранцам и, конечно, рабам.

Всего около сотни древних полисов можно назвать городами, если исходить из современных представлений. Лишь несколько из них могли похвастаться большой территорией и достаточным количеством населения. О правилах жизни крупных полисов-государств мы и будем говорить, потому что они, словно зеркала, отразили основные представления древних греков о преимуществах и недостатках городской жизни.

С точки зрения внутренней организации античный город (по-гречески «полис») представлял собой маленькое закрытое государство, хотя его черты и экономическая основа еще только формировались. Тем не менее полисы могли обеспечивать жителей всем необходимым, и неслучайно городские рынки имели такое же значение, как и храмы. Античный город производил собственную валюту, а значит, обладал суверенитетом[118].

В каждом полисе был центр, объединяющий административные, экономические, религиозно-культовые, политико-правовые и военные функции, и каждая имела свои особенности по сравнению с соседними городами. Именно большое разнообразие различных деталей жизни в обособленных, независимых друг от друга городах так и не позволило древним грекам создать единое государство: прежде всего политически не могли договориться, а потому часто воевали между собой[119].

Некоторые исследователи называют древнегреческие полисы кластерами, соседствующими друг с другом[120]. Несмотря на общность языка, обычаев и пантеона богов (с незначительными отличиями диалектов и обрядов), жители греческих полисов мирно собирались как единая нация только на крупных религиозных праздниках и на Олимпийских играх, которые устраивались поначалу именно для того, чтобы прекратить войну, дать передышку войскам и достойно похоронить погибших.

Еще одним объединяющим началом стало то, что в своих городах-государствах древние греки сознательно отказались от царской власти. Они предпочли лучшим для себя вариантом управления своей общественной и политической жизнью принцип равенства перед законом и свободу публичных высказываний независимо от размеров кошелька – ту самую демократию.

Правда, греки, объявив демократию особой ценностью в своих городах, все-таки представляли ее не так, как мы понимаем сегодня. Само слово «демократия» пошло от слова «дем» – так называли районы, которые выделяли внутри городов-полисов. Каждый дем был как маленький город в городе. Демы имели свое управление (мы бы сейчас назвали его муниципалитетом или администрацией городского округа), а демос – то есть народ, живущий в границах демов, – выбирал членов этой администрации и главного в ней – демарха.

Именно в администрации дема хранились списки тех, кто является полноправным горожанином, отмечалась недвижимость каждого и размеры принадлежащей земли. В таких документах фиксировались все проживающие в городе – и подлинные граждане, и метеки-иностранцы, сюда добавляли новые имена или вычеркивали из списков по каким-то причинам. С помощью списков распределялись обязанности, определялось количество воинов, которое необходимо было предоставить от каждого дема для защиты города. Полное имя афинского горожанина, например, обязательно содержало и название своего дема – района, в котором он проживал. Так что городские списки были своего рода паспортными столами и документами, содержащими налоговые данные.

Администрация демов следила и за долгами, строго записывая их. Особенно важными были те долги, что горожанин не выплатил своему полису (штраф, например), потому что в этом случае приостанавливались его избирательные права. Он больше не мог голосовать, посещать городские собрания, занимать государственные должности и многое другое, в том числе обращаться в суд, ведь за услуги присяжных тоже нужно было платить. Если отец, например, не заплатил по счетам городу, то его сын автоматически принимал на себя эту повинность, передавая и следующим поколениям невозможность быть полноправным гражданином. Такого человека называли «афимос» – «лишенный чести и ценности» – до тех пор, пока долги не оказывались выплачены им или его наследниками.

В разных городах могло располагаться больше 100 демов, в соответствии с обширностью территории и количеством населения – в Афинах, например, их насчитывалось 139. Такие районы были различными по численности – крупными и не очень, от этого зависело их представительство – квоты участия в народных собраниях и на других важных мероприятиях. Обычно от дема выбирались от 1 до 10 человек, каждый избранный получал зарплату за работу в народных собраниях, равную примерно суточной оплате труда ремесленника[121]. В Афинах, например, собрания созывались не менее 40 раз в течение года[122], так что выборная должность считалась не только почетной, но и прибыльной.

Городские деньги обычно хранились в главном храме – он был своего рода центральным банком, и не только. С древнейших времен именно в главном храме города размещалась казна, государственные бумаги, списки судебных решений, архивы документов. Там даже хранили зерно и другие продукты как неприкосновенный запас для всех жителей – при необходимости, в случае неурожая или какой-то другой напасти, их раздавали горожанам. Так было и в городах Древнего Египта, Вавилона и других, где ключи от казны и дверей храма держали главные жрецы.

А в греческих полисах ключи от этого «госбанка» отдавались избранному правителю, который отвечал за казну и все остальное, что было в храме, пока занимал такую городскую должность, и потом передавал своему преемнику. Поскольку люди на этой выборной должности менялись не просто часто, а строго по графику всех «членов администрации», то всегда можно было проверить, как на самом деле тратились общественные деньги, на что и кем использовались.

После завершения греко-персидских войн всю огромную казну морского союза, собираемую несколькими полисами в священном месте, перенесли в Афины, в Парфенон – самый значительный храм, появившийся на вершине Акрополя при знаменитом правителе Перикле. Хотя Афины были к тому времени уже очень влиятельным средиземноморским городом, но… именно после размещения здесь главных денежных ресурсов военного союза он стал стремительно меняться: всего за 25 лет появились новые площади, рынки и амфитеатры, самые грандиозные шедевры архитектуры и скульптуры. Мы можем только предположить, что эти процессы оказались взаимосвязаны.

Одно из правил демократии в греческом городе гласило, что, независимо от уровня доходов и размера участка земли, все мужчины должны были защищать свой полис в случае внешней угрозы – все мужчины были военнообязанными. Правда, величина имеющегося владения все-таки имела большое значение – от его размеров зависело то, что назначал город своему гражданину: или велел ему снарядить себя самого и своих сыновей всем необходимым вместе с пропитанием на время военной службы, если участок земли маленький (по меркам полиса), или обеспечить определенное количество воинов со всей необходимой экипировкой, если участок значительный по площади. Поэтому практически любого древнего грека можно назвать солдатом – или еще находящимся на воинской службе, или уже отслужившим и ставшим в ряды ветеранов (по ранению или по возрасту 60 лет).

Особую роль в становлении полисов сыграли гоплиты – хорошо вооруженные пехотинцы в железных шлемах и доспехах. Именно они составляли отдельную группу жителей и обеспечивали постоянную защиту города, когда еще не было профессиональной армии, а наемники были редкостью на территории Древней Греции.

Гоплитами становились, как правило, небогатые горожане, которые не могли себе позволить содержать боевых коней, поэтому они формировали пехоту – самую многочисленную категорию воинов. Каждому из них надлежало самостоятельно обеспечить себе вооружение – длинное трехметровое копье, шлем, броню, короткий меч и большой тяжелый щит – гоплон (отсюда и название – гоплиты). Достигая совершеннолетия, мужчина-горожанин приносил клятву верности городу и богам и два года проходил военное обучение. Гоплиты серьезно готовились к предстоящим битвам, проводили тренировки, формировали фаланги, подчиняясь командирам, которых выбирали сами[123].

Становясь особой категорией жителей, обладающей знаниями и навыками, гоплиты обретали большую значимость для обороны города. Это дало возможность со временем требовать для себя особых привилегий и политических прав, слегка раздвигая слишком узкий круг богатых и влиятельных горожан. Некоторые исследователи даже выдвигают концепцию о «революции гоплитов», стремящихся к власти, но нельзя не учитывать, что абсолютное большинство горожан, хоть и были очень бедны, имели такое же право голоса во всех значимых вопросах жизни полиса, как и гоплиты.

Не участвовать в жизни полиса грек попросту не мог, потому что именно по общественной деятельности определялась и его значимость, и его способности, и его право быть услышанным. Только в том случае, если мужчина активно вникает в проблемы своего полиса, неравнодушен ко всему, что в нем происходит, он считается настоящим горожанином. Нам сейчас трудно это представить, ведь мы зачастую больше погружены в личную жизнь и считаем ее невероятно важной, а для древнего грека на первом плане стояла жизнь городского сообщества как величайшая ценность, мужчина просто не воспринимал себя вне общественно-политической жизни, потому что именно здесь он имел возможность проявить себя как личность, оратор, лидер, воин и пр.[124]

Один из самых известных нам древних греков – философ Сократ – тоже служил в армии пехотинцем-гоплитом, и не просто участвовал в сражениях вплоть до солидного седобородого возраста, но еще и находился в первых рядах, принимая на себя самый сильный удар противника. Спасая жизнь полководца Алкивиада, он привел в ужас врагов, размахивая оружием, и вызвал большое уважение к своей седине и возрасту. Сократ сам рассказывал об этом, но только чтобы показать доблесть Алкивиада.

Правда, через несколько лет Алкивиад превратился в тирана, и Афины обвинили Сократа в том, что спас, не дал погибнуть этому человеку, который причинил столько бед городу. Это стало одним из обвинений в суде над Сократом. Так работала греческая демократия: на городской площади под палящим солнцем собрались несколько сотен человек, представителей демов, и вынесли знаменитому философу страшный вердикт о казни…[125]

Именно ополчение, набиравшееся из горожан, обеспечивало постоянную оборону городов-полисов с древнейших времен, и мы об этом еще поговорим. Мужчины оберегали себя и город в сражениях, отвечали за безопасность своей семьи на неспокойных улицах. В древних городах Греции не было организованных сил правопорядка, к которым можно было бы обратиться в случае разбоя, грабежа или других неприятностей. Поэтому горожанам самим приходилось решать эти проблемы, подключая родственные связи. Как правило, роль охраны семьи выполняли подросшие сыновья, ведь неслучайно они обучались боевым навыкам и готовились быть воинами.

Когда мы говорим «город-государство», то нужно понимать, что на самом деле это было несколько сельских поселений на сильно изрезанной горным рельефом территории со строго обозначенными границами. Такие поселения объединял один крупный город как политический и экономический центр, хотя само понятие центра сформировалось только в начале ХХ века.

Формально греческий полис представлял собой сообщество свободных полноправных граждан. Но «настоящим» гражданином мог себя назвать только землевладелец – тот, кто реально обладал самой ценной собственностью – наделом земли. Чем больше размер участка, тем «полноправней» житель в своей общине. В каждом полисе устанавливался свой «земельный ценз», то есть размер участка, достаточный для получения полных городских прав – политических и религиозных. Каждому греку было очень важно иметь возможность высказать свое мнение на собраниях и лично участвовать в ритуалах и праздниках, а не просто наблюдать из городской толпы. Судя по всему, размер земельной доли ценза был небольшим – иначе как объяснить, что именно бедные граждане с минимальным количеством земли в каждом городе составляли основную массу свободного населения?

Поначалу официально земля целиком принадлежала самому городу, и город делил этот «большой пирог» между «настоящими» членами своей единой коммуны. Получив официальный надел, горожанин становился полноправной частью общины и получал право трудиться на выделенном ему участке, но должен был отрабатывать эту привилегию в виде обязательной воинской повинности и защищать свой город в случае необходимости.

Иностранец (метек) не имел возможности купить землю в греческом полисе – ему ее просто не продали бы. Таким чужаком-иностранцем считался любой человек, не принадлежащий к «закрытому клубу» под названием «свой город». Даже грек, но выходец из другого полиса считался чужаком, и ему разрешалось только жить и работать в городе, но не позволялось участвовать в демократических выборах.

С увеличением количества иностранцев (как правило, умелых мастеров самых разных профессий), прибывающих в большие города, полисы устанавливали ограничения и особые обязанности для всех, даже для «чужаков». Например, воинская повинность распространялась абсолютно на всех лиц мужского пола. Кроме того, иностранец-метек ежемесячно оплачивал право проживания в полисе не только за себя и своих сыновей, но и за женщин своей семьи[126].

Каждый греческий полис, как и положено самостоятельному государству, чеканил собственные монеты, решая внутренние финансовые дела и не переживая, что его деньги больше нигде не могут быть использованы. Поначалу производили только серебряные монеты, а бронзовые монеты из-за их большого количества и меньшей ценности вообще не чеканились до конца V в. до н. э. и измерялись просто по весу бронзовых отливок. А вот золотые монеты в Древней Греции выпускались очень редко и считались признаком тяжелого экономического положения[127].

Такая «самоизоляция» превратила греческий город в своего рода политико-религиозную организацию, где духовная и светская власть совпадали, а круг «своих» четко контролировался и был строго ограничен. Это и понятно, ведь территория полиса была хорошо известна, границы строго очерчены, поэтому «ничейной» земли просто не могло быть.

Земля вообще и в особенности размеры участка считались основным показателем успеха, состоятельности и личной значимости горожанина. Особым ресурсом – можно сказать, «греческой нефтью» – было серебро. Например, знаменитые серебряные рудники в Лаврионе были собственностью Афин, то есть действительно принадлежали городу и каждому его жителю: доходы от рудников тщательно подсчитывались и распределялись согласно разным городским нуждам, а то, что оставалось, делилось между всеми афинянами[128]. Так они регулярно получали дополнительный доход, осознавая себя настоящими совладельцами общего достояния. Разумеется, в период войн или при больших общих затратах (например, когда понадобились большие средства для постройки хорошего военного флота) этот хоть и небольшой, но надежный источник прибыли оскудевал, привычный достаток резко снижался. Разумеется, афиняне возмущались и активно сопротивлялись, несмотря на то что власти постоянно подробно отчитывались о статьях расходов городской казны.

Плодородные земли и оливковые посадки оставались главным мерилом достатка и статуса владельца, а потому имели особую ценность, передавались по наследству, расширялись с хорошим приданым жены, приобретались у других горожан за долги или другими способами. Если же участок был очень маленьким, то его наследовал только старший сын, оставляя младших братьев ни с чем, а зачастую и сестру без приданого. Для женщины, конечно, это приравнивалось к катастрофе, потому что без приданого у нее не было шансов выйти замуж, и выбор оказывался невелик: либо оставаться старой девой в роли почти служанки у старшего брата, либо зарабатывать самой себе на жизнь древним женским способом, но только обязательно в другом городе.

Мужчины из безземельных горожан, не получивших надел в наследство, сохраняя статус законных граждан, пожизненно становились или воинами, пытающимися получить свою часть военной добычи, или наемными работниками, или параситами.

Параситом в Греции называли сотрапезника – того, кого официально приглашали разделить трапезу, то есть формально бесплатно поесть. Взамен такой парасит должен был хорошей беседой или шутками развлекать хозяина дома и его гостей[129]. Парасит имел особую городскую должность, участвовал в различных религиозных мероприятиях, но без жалования (зарплату при такой официальной городской должности не получал), зато и без унижения.

Кстати, сам великий Сократ официально являлся таким афинским параситом, лишенным наследства в пользу старшего брата и не имевшим никаких доходов. Это не помешало ему дважды жениться и иметь детей, а значит, и содержать семью (есть предположение, что Сократ все-таки удачно выбрал в жены девушку с хорошим приданым, неслучайно первого сына он назвал не в честь своего отца, как было принято, а в честь тестя – такие детали многое расскажут внимательному читателю). Сократа как остроумного шутника, балагура и мудреца приглашали за широкий стол в том числе знатные и влиятельные люди, разумеется, не просто поесть, но стать «особым блюдом» в компании. Может быть, статус парасита и позволил Сократу стать великим философом всех времен, свободным в суждениях. Кстати, слово «паразит» в современном его понимании начали использовать и в биологии, и в социальном смысле только через несколько тысяч лет…

Население городов-государств особенно быстро увеличивалось в середине VIII в. до н. э., когда с экономическим ростом появилось значительное количество людей «среднего класса» – они становились финансово сильными, в их семьях рождалось больше детей, чем в семьях элиты, они могли более эффективно обрабатывать землю и расширять ее. Потому средний класс заявил о своих правах именно в форме идеи гражданства как особого статуса для всех свободных членов общества.

Полноправный – настоящий! – горожанин имел право голоса на общественных и политических собраниях, мог избирать городскую администрацию и распределять должности, обращаться в суд, участвовать в религиозных и других мероприятиях. В городских правилах прописывались даже такие вопросы, как похищение свободного человека и попытка обращения его в рабство (такова была реальность!), – в этих случаях гражданин имел шанс на законную защиту со стороны своего города.

«За бортом» полноправного гражданства оставались не только иностранцы-метеки и, конечно, рабы, но и актеры – как бы древние греки ни боготворили театр, но называли актеров людьми ненадежными и считали крайне неразумным доверить им такую ценность, как земельный участок. В списке тех, кто не имел права на приобретение своего надела, были женщины и еще целая категория других жителей, которые не считались полноправными горожанами и гражданами. Эти люди, на которых не распространялись никакие права, не могли рассчитывать и на любую форму защиты в городе.

Как же случилось, что женщины Древней Греции потеряли «гражданство»? Ведь если вспомнить мифы, женщины-богини восседали на Олимпе наравне с мужчинами-богами, активно участвовали во всех делах. История тянется с того времени, когда у города Афины еще не было имени. В поисках имени горожане обратились к дельфийскому оракулу, с которым спорить не приходилось, и оракул сказал, что полис нужно назвать или в честь Посейдона – бога морей, или в честь Афины – богини мудрости.

Царь Кекропс объявил всеобщее голосование, чтобы определиться с именем города, – то есть изначально и женщины, и мужчины участвовали в выборах равноправно! Мужчины предлагали Посейдона, а женщины склонялись к Афине. Женских голосов оказалось больше (как и сегодня во многих соцопросах), и город обрел свое легендарное именование. Но разгневанный Посейдон в ярости залил морем всю землю поселения-республики и пригрозил еще бо́льшими бедствиями. Тогда женщины, чтобы спасти город Афины и жителей, пожертвовали личной свободой, правом голоса на собраниях, правом давать своим детям имена по линии матери, как это было до тех пор. Самое главное – женщины перестали быть гражданами-горожанами, а стали просто женами и дочерями «настоящих» граждан-горожан[130].

Вот так основательно и бесспорно мужчины Древней Греции узурпировали права и на землю, и на политику, и на самих женщин, попутно убеждая всех, что женщины хуже актеров и более легкомысленны, поэтому им ни в коем случае нельзя доверять недвижимость.

Собственником земли в Древней Греции мог быть только полноправный гражданин полиса, и при этом мужчина не моложе 25 лет. Женщины-гражданки (особый термин в греческом языке, наравне с термином «мужчина-гражданин») хоть и считались равноправными и занимали положение намного выше метеков и рабов, но реально оказывались ниже самого последнего бедняка-мужчины, имеющего гражданство.

Поскольку женщины не имели права быть собственниками земли и вообще не рассматривались как реальные владелицы, то не могли быть настоящими полноправными горожанками. Таков был порочный круг, возникающий из одних законов и поддерживавшийся другими. Женщины зависели сначала от своих отцов, а потом от мужей. Владелицами недвижимости они могли стать только овдовев, и то если других претендентов на наследство не было (например, сына; также супруг мог заранее по завещанию назначить опекуна для жены, то есть уже вдовы, – своего отца или другого родственника).

Хотя греки и считали женщин недалекими, гречанки использовали особые уловки, чтобы сохранить недвижимость, особенно идущую в качестве приданого, иногда немалого! Так, в самом конце «юридического года» нужно было на три дня уйти от мужа к родственникам, чаще всего к отцу. Это должно быть обязательно зафиксировано – публично объявлено, тогда срок брачного договора как бы возобновлялся снова, восстанавливая женщину в правах на свое имущество и наследство.

Перемещаться порядочная замужняя женщина в городе-полисе могла только вечером, в экипаже и с факелами[131], так что переезд на три дня в дом отца или к другому близкому родственнику не мог остаться незамеченным.

Логично, что браки в абсолютном большинстве заключались по расчету и всегда представляли собой нескрываемые продуманные сделки между покупателем (женихом или его отцом) и продавцом (отцом невесты). «Хорошая» жена почти всегда приносила мужчине дополнительные земельные наделы, за счет чего сразу возрастал его социальный статус, усиливалось право голоса на собраниях при принятии общегородских решений.

Женщина тоже все понимала, и ей важно было сохранить свою особую ценность как совладелицы земли, которую она получала в качестве своего приданого. Только в исключительных случаях женщина могла обладать землей, получив в наследство от отца, если у него не было сыновей, но при правильно оформленном завещании. Однако даже тогда, решив продать свою недвижимость или подарить участок, женщина сталкивалась с большими ограничениями.

Если же у нее были братья, то она не получала от отцовского наследства ничего, довольствуясь своим приданым, полученным при вступлении в брак, лишь иногда имуществом мужа в случае его смерти. Наследство братьев всегда было значительно больше, чем приданое, согласно закону полиса, поскольку греки стремились сосредоточить крупную недвижимость в руках «полноценного» гражданина. В Афинах, кстати, не одобряли спартанских правил, позволяющих женщине иметь в собственности большие земельные наделы.

Редкие случаи владения женщинами крупной недвижимостью как исключения из правил связаны с царскими фамилиями, и то уже в эпоху эллинизма, когда после завоевания Греции Александром Македонским о греческой демократии практически забыли. В частности, Арсиноя II, дочь Птолемея I, вышла замуж за македонского царя Лисимаха и получила от него в подарок четыре города со всеми прилегающими к ним территориями. После смерти супруга эти города остались в ее владении и приносили хороший доход – настоящий царский подарок! Чтобы династия не потеряла такое богатое наследство, Арсиною II выдали замуж за ее же брата, египетского царя Птолемея II[132]. По закону, если бы Арсиною II выдали замуж за кого-то другого, то она принесла бы свои богатства в новый брак, а оставшись вдовой, сама распоряжалась бы этими городами и их денежными потоками. Ни тот, ни другой вариант, разумеется, не устроил царствующую семью. Как мы видим, город, как землю, можно было продать целиком, подарить или получить в наследство со всем содержимым, принадлежавшим городу.

Разумеется, некоторые гречанки вынуждены были становиться и представительницами «древнейшей профессии», тем более что оплата подобных услуг не осуждалась мужским сообществом. Несмотря на то что практически каждый горожанин имел бесплатных рабынь в своем распоряжении, эти услуги были востребованы, и состоятельные горожане особенно часто обращались к гетерам – «спутницам» или «компаньонкам» по-гречески – красивым и образованным проституткам, сопровождавшим мужчин даже на пирах, куда порядочные жены не допускались[133].

Как правило, гетеры и другие дамы этой сферы услуг приезжали из других полисов и на неродной земле по многим причинам не могли считаться гражданками и купить здесь землю, даже если сумели хорошо разбогатеть. Более того, эти женщины не имели права приобрести себе землю даже для погребения – их запрещали хоронить на городском кладбище, ведь такая привилегия была только у законных горожан, поэтому всех остальных хоронили за пределами официальной черты кладбища.

Надо сказать, за границами городских погребений находили последний покой не только проститутки, но и все те, кто не являлся законным жителем полиса. В их числе оказывались мастера и специалисты, прибывшие на работу из других мест и городов. Так, не были погребены на почетном городском месте инженеры, скульпторы, художники и многие другие талантливые люди, кто вложил свои силы и умения в величие этой эпохи, оставив в наследство архитектурные памятники, шедевры скульптуры и многое другое.

Иногда мужчина, даже достигнув 25 лет, все еще не мог стать владельцем земли, а значит – законным горожанином, пока его отец как глава семьи был жив. Сын, даже будучи женатым и имея собственных детей, находился под его юрисдикцией – таковы были закон и сила власти отца над своими детьми. Если же сын желал выйти из-под контроля отца и стать самостоятельным горожанином, ему необходимо было отказаться от права на наследство, и принять такое решение было непросто.

Также любому греку следовало строго соблюдать все тонкости юридических отношений с городом, чтобы стать настоящим горожанином и не потерять гражданство. Получить подобный статус там, где человек не родился и куда переехал по каким-то причинам, можно было только оказав полису какую-то важную услугу, став кем-то очень важным для города.

Например, отец знаменитого мудреца и ученого Пифагора, переехав из Тира на остров Самос, получил новое гражданство благодаря тому, что в тяжелый неурожайный год привозил на остров хлеб и раздавал его бесплатно[134]. Он, судя по всему, был успешным и богатым купцом, поскольку сумел дать лучшее образование сыну, отправив его к известным учителям в различные города и земли. А вы знаете, что греческий парень как настоящий гражданин-горожанин обязан был служить в армии. Поэтому, чтобы обеспечить сыну возможность учиться, отец Пифагора должен был или выставить вместо него другого свободного человека (не раба!), или постоянно откупаться от полиса, обеспечивая городское ополчение всем необходимым – оплачивать оружие, снаряжение, питание и т. д. Конечно, такие военные затраты могла позволить себе только довольно состоятельная семья.

Отправить сына на учебу в другой город в Древней Греции – это совсем не то же, что сегодня – купить ему билеты на самолет или поезд. Просто так покинуть свой полис, не поставив об этом в известность городские власти, древний грек не мог – нужно было иметь разрешение и специальный документ, что-то вроде верительной грамоты, подтверждающий, кто ты и откуда родом. Очевидно, что не каждый человек получал шанс свободно разъезжать по разным городам, именно торговцы обладали возможностями и опытом оформления особых документов, позволяющих им перемещаться в разных направлениях.

Помните, мы говорили о том, что полное имя афинянина обязательно включало название дема – того района в полисе, где он проживал? Пифагор получил особое сопроводительное письмо-грамоту от самосского тирана Поликрата (вот такой древнегреческий паспорт!), чтобы отправиться в Египет за знаниями к жрецам и познакомиться со старинными папирусами[135].

Иметь настоящее гражданство для горожанина-грека считалось величайшей ценностью, и неслучайно изгнание из полиса приравнивалось к личной катастрофе, потому что город, как клуб избранных, отторгал от себя человека, лишая его не только всех прав, но и общения с тем кругом людей, с обществом, в котором человек вырос или долго прожил, имел друзей и родственников. Неслучайно такие трагедии отразились и в греческих мифах, и в пьесах на театральных сценах.

Изгнание из полиса считалось очень серьезным наказанием, неслучайно именно им иногда заменялся смертный приговор – это считалось настолько тяжким испытанием, что приравнивалось к казни. Демократия позволяла высылать из полиса даже влиятельных людей – политиков, аристократов, военачальников, – если общество считало, что их деятельность вредила или была опасна для города и жителей. Хотя в этих случаях выдворяли не навсегда, а, как правило, на 10 лет. Потом «провинившийся» получал возможность вернуться в свой полис, сделав богатое подношение богам. Правда, эти годы нужно было еще суметь как-то прожить – человека должен был принять другой город, а в достаточно небольшом греческом мире трудно было скрыться так, чтобы позорный шлейф не сопровождал провинившегося повсюду. Даже при отсутствии соцсетей, которые сегодня легко разносят нежелательную информацию за одну минуту, древние греки тоже были очень озабочены своей репутацией.

Показательна история Алкивиада, того самого жителя Афин, которого в свое время спас в битве Сократ и который стал легендарным бесспорным победителем Олимпийских игр, заняв сразу все места на пьедестале. Но, если честно, согласно олимпийским правилам, выигрывал не спортсмен, рисковавший жизнью и показывавший мастерство на состязаниях конных колесниц, а… владелец этих упряжек. Потому Алкивиад и сумел занять все высшие места, выставив семь колесниц, которые стали лучшими[136].

Тем не менее, добившись популярности и влиятельности, Алкивиад показался жителям Афин опасным – слишком сильным, способным разрушить устои демократии. Поэтому и его самого, и его оппонента Никия было решено подвергнуть остракизму. Так называли меру наказания, вынесенного в результате голосования: горожане писали имена виновных на глиняных черепках «остракос». Если имена оказывались написаны много раз, то итог голосования становился поводом для изгнания из полиса. Противники Алкивиада – умные опытные политики – смогли объединиться и не только отстоять права на гражданство, но и отправить в изгнание своего главного врага[137]. Именно после этого случая остракизм как способ голосования отошел на второй план и был отменен навсегда, потому что демосу все сложнее было разобраться, за кого голосовать в хитрых политических перипетиях.

Помимо голосования с черепками в Афинах работала и система суда. Так, Алкивиад вынужден был бежать из города, потому что суд приговорил его к смерти и конфискации имущества. Алкивиаду потребовалось несколько лет сложной борьбы за восстановление своей чести и достижения больших побед в морских сражениях, чтобы Афины вновь приняли изгнанника, позволив вернуться вместе с флотом.

Еще трагичнее история знаменитого Фемистокла, одного из основателей афинской демократии, героя греко-персидских войн, спасшего жителей Афин от гибели. Именно под его предводительством афинский флот одержал знаменитую победу над персами при Саламине. Именно такие военные успехи позволили городу значительно возвыситься над другими греческими полисами и островами. Однако все это не спасло народного героя от остракизма и изгнания – нашлись завистники, приложившие немало усилий, чтобы избавиться от слишком яркого и популярного государственного деятеля.

Фемистокл был изгнан из Афин на 10 лет и поначалу поселился в крупном полисе Аргос и даже занимал там хорошие должности, но позже афинским судом заочно был обвинен в государственной измене и приговорен к смерти. Некоторые исследователи считают, что обвинения могли быть сфальсифицированы, но изгнанный Фемистокл не мог сам присутствовать и защищать себя на суде в Афинах[138]. Чтобы избегнуть казни, Фемистокл вынужден был скитаться из одного города в другой, ведь теперь он находился в розыске как государственный преступник, и за ним по пятам шли афинские преследователи, требующие выдать изменника. Власти этих полисов, не желая ссориться с могущественными Афинами, отказывали Фемистоклу в убежище, ведь за укрывательство преступника город мог быть наказан войной и разрушениями. Последним пристанищем для бывшего героя стала Персия – та самая, которая долгие годы была для греков врагом, с чьим царем Ксерксом Фемистокл когда-то победоносно воевал. По иронии судьбы его принял новый правитель – сын Ксеркса – с большими почестями, но изгнанник больше никогда не видел Афин, отверженный своим собственным городом.

История Фемистокла с ее деталями показывает особенности жизни городов, тесно связанных с судьбами горожан. Главными царскими подарками от нового властителя для Фемистокла стали три греческих города в Малой Азии, когда-то завоеванные персами. Один город был пожалован «на хлеб», второй «на вино», а третий «на приправы»[139]. С учетом экономических и климатических особенностей эти города приносили огромный годовой доход новому владельцу – таковы были поистине царские дары Артаксеркса I.

Подарить город не было каким-то неординарным шагом в тех государствах, где во главе стоял полноправный властитель (фараон, царь, а позже король, император), а не демократическая выборная администрация. Таких примеров было немало, и мы об этом еще поговорим.

В древнегреческой истории есть особый случай проявления царской милости к городу и его жителю. Знаменитый философ Аристотель, уже будучи известным человеком, родоначальником многих наук, был приглашен македонским царем Филиппом II обучать его сына, будущего великого Александра Македонского. Плутарх писал, что за службу Аристотеля правитель «расплатился самым прекрасным и достойным способом»: Филипп II восстановил им же самим разрушенный город Стагира, откуда философ был родом. Более того, Филипп II помог туда вернуться тем, кто бежал из города или попал в рабство[140]. То есть не просто заново отстроил стены, а дал людям возможность возвратиться к прежней жизни.

Не исключено, что именно мудрый Аристотель подсказал царю такой вариант платы за его труд, что позволило Филиппу II остаться в исторической памяти достойным властителем, а не тираном. Сам же Аристотель взял на себя обязанность написать новые законы для жителей восстановленного родного города[141]. Такова была царская милость и оплата работы учителя. Возможно, это был единственный случай столь высокого гонорара наставнику, но значит, эта работа стоила того, если Филипп II вложил немалые средства в восстановление им же разрушенного города.

Греки очень дорожили правилами жизни в полисе. Он сам олицетворял собой закон и порядок, где власть выбиралась демосом – то есть горожанами, которые на равных правах обсуждали на собраниях все важные вопросы, тревожащие каждого, и устанавливали законы, обязательные для всех, независимо от кошелька и знатности. Да, демократия еще только формировалась, к тому же распространялась только на избранных – настоящих граждан конкретного города и ни на кого другого.

Особенности рельефа, безусловно, тоже оказали огромное влияние на формирование древнегреческих полисов, неслучайно большинство из них появилось или прямо у моря, или поблизости от него. Море стало главным транспортным ресурсом для греков, потому что по суше, имея только узкие грунтовые дороги (до римских им было очень далеко!), передвигаться было трудно. Кроме того, ненадежные, часто пересыхающие реки могли на несколько месяцев блокировать любую возможность перемещаться по ним. Именно поэтому все, что доставляли по морю и перевозили внутрь материка, становилось намного дороже.

Море помогало грекам и достигать новых земель, которые они стремились завоевать. В первую очередь это интересовало тех горожан, кто по каким-то причинам не смог получить надел в своем полисе – например, продал участок за долги или остался без наследства, родился младшим сыном, оказался в категории нищих и т. п. Если поначалу земля в полисе принадлежала всем жителям, то постепенно все больше оказывалось горожан, которые не имели возможности владеть каким-либо участком в своем греческом мире.

Военные навыки, развиваемые с детства, позволяли грекам успешно завоевывать чужие территории и активно переселять туда «лишних» граждан. На захваченных землях греки вели себя как настоящие колонизаторы – демократические правила работали только для них самих, а на «аборигенов», то есть «варваров», не распространялись. Так греческая демократия с ее неограниченной властью легко переводила завоеванное население в категорию рабов. Подобную практику по отношению к подчиненным народам, ставшим абсолютно зависимыми, афиняне, например, перенимали от спартанцев, поступавших так же по отношению к порабощенным илотам[142].

Греческие города, ставшие впоследствии частью римского государства, почувствовали эту разницу в подходах к завоеванным и присоединенным территориям.

Греческие города, ставшие впоследствии частью римского государства, почувствовали эту разницу в подходах к завоеванным и присоединенным территориям. Когда греческие земли и острова стали римскими колониями, а сами греки – «аборигенами», они могли ожидать такого же отношения к себе, какое проявляли сами, но Древний Рим, хотя и относился к «новым римлянам» не как к равным, и на города накладывал жесткие налоговые повинности, выкачивая необходимые ресурсы денежные и человеческие, тем не менее, требовал соблюдения единой законодательной системы, выполнения общих правил жизни для всех, особенно для свободных граждан, разумеется.

Главной особенностью спартанского города считается его открытость – отсутствие крепостных стен для защиты жителей: они не возводились вплоть до II века до н. э. Спартанцы гордились тем, что они настолько сильны, что никакие враги не осмеливаются им угрожать. Конечно, это было бахвальством, потому что и спартанцы терпели поражения в битвах. Более того, завоевав Мессению[143] и поработив ее население – таких же греков, – спартанцам приходилось поддерживать постоянный военный «тонус», потому что приходилось периодически усмирять восстания илотов (так спартанцы обозвали мессенцев), пытавшихся избавиться от оккупантов. Эти бесконечные распри стали частью экономической системы, построенной на захвате плодородной территории и подчинении людей, обязанных кормить спартанцев и обеспечивать всем необходимым. Но эти стычки считались внутренними проблемами Спарты, и поэтому города не обносили привычными границами-стенами для их защиты от возможного нападения извне.

Экономика Спарты, державшаяся на эксплуатации илотов, живших практически на положении рабов (неслучайно само слово «илот» означает «пленник»), самоутверждалась строжайшей военной дисциплиной. Таково было главное правило жизни в спартанском городе – все подчинялось воинскому распорядку и требованию ежеминутно быть готовым к действиям. Даже дочерей спартанцы воспитывали так, чтобы они вырастали физически сильными и здоровыми, могли рожать и растить сильных детей – этот подход лежал в основе военно-политической и экономической идеологии. Поэтому, погружаясь в особенности быта и повседневной жизни спартанского города, выходишь из того мифологического тумана, которым традиционно окутывалась история Спарты на протяжении многих лет.

Илоты не просто обрабатывали поля, рабским трудом обеспечивая своих захватчиков продовольствием и всем необходимым – они давали возможность спартанцам сосредоточиться на военных тренировках, не отвлекаться на что-то менее ценное, по их мнению. Благодаря этому спартанская военная машина всегда была готова и дать отпор внешнему врагу, и подавить внутренние мятежи. Илотам позволялось сопровождать войска в походах, но только чтобы тащить на себе тяжелое снаряжение пехоты и другое необходимое обеспечение.

Спарта, при всем отличии и постоянном соперничестве с Афинами, свой главный храм, хоть и не такой величественный, тоже посвятила Афине – как Градодержице (по-гречески «полиухос» – неслучайно созвучно со словом «полис»), защитнице городов, несмотря на то что основание полисов приписывали потомкам самого Геракла, никак не меньше.

Однако униженные мессенцы не оставляли надежд на восстановление собственных прав, особенно на свободу, поскольку они, как и все остальные греки, считали, что свободой их наделили боги по рождению. Спартанцам все-таки пришлось внести серьезные изменения в законодательство, приписав реформы великому правителю Ликургу (хотя у исследователей до сих пор есть большие сомнения в том, жил ли такой человек в действительности). Вот только спартанцы сознательно не фиксировали юридические нормы письменно. Они считали, что такую ценность можно передавать только устно и вообще не доверяли письму, поэтому старались выражаться предельно четко и коротко, оставив нам в наследство понятие «лаконичность», от имени своей земли Лаконики.

Жители Спарты обращались к Дельфийскому оракулу храма Аполлона, чтобы подтвердить божественность и легитимность законов, подчеркнуть бесполезность их оспаривания. Разумеется, и оригинальная форма управления спартанским полисом – диархия – тоже была «подарком небес», а не просто правила жизни, выдуманные людьми: два полноправных царя получали титулы по наследству и, конечно, относились к высшей аристократии. Уникальность «двойных полномочий», конечно, опиралась на божественные примеры: братья-близнецы Кастор и Поллукс[144] стали для Спарты образцом и в политической власти, и в воинской доблести.

Поэтому не стоит приписывать спартанцам демократию, подобную другим древнегреческим городам. Во-первых, в их государстве сохранялась царская власть, хоть и не абсолютная, а во-вторых, свободно переделывать и менять законы, ниспосланные богами, было в Спарте почти невозможно – неслучайно же за ними приходили к оракулу. Поэтому изменения городской жизни происходили очень медленно, с большой оглядкой на богов!

Да, у них существовал сенат, состоявший из 28 человек. Их выбирали только из очень почтенных граждан не моложе 60 лет – людей, проявивших себя и в боях, и «на госслужбе». Сенаторов назначали пожизненно – возраст, знаете ли! Высшую власть, политическую и экономическую, в Спарте обеспечивали всего 30 человек – два царя и сенаторы. Поэтому именно здесь термин «олигархия» – «власть немногих» – лег в основу политической системы, которую повторили лишь несколько греческих городов.

Все остальные спартанские мужчины, рожденные в браке и получившие правильное воспитание, формально были равноправными воинами, участвовавшими во всех общегородских собраниях. Возможности реально управлять городами они не имели: прежде всего от жителей требовалось проголосовать за поправки, уже озвученные сверху (да, очень напоминает современную демократическую систему некоторых государств).

Поскольку спартанцы использовали письмо только в исключительных случаях (ну не любили они писать, они даже законы свои никогда не записывали, потому что все в городе держалось на строго установленном порядке и без лишних текстов!), то любые выборы, обмен мнениями и поиски решений проводились с громкими криками, а вовсе не так, как в других городах, – с помощью «записок»-черепков и прочего. Можно себе представить, насколько шумно проходили эти собрания на городской площади!

Между недоступной спартанской верхушкой и остальными горожанами вставали пять эфоров (по-гречески «надзирателей»), которые избирались каждый год из всего числа взрослых мужчин-граждан. Именно они объявляли о дне и времени народных собраний, а самое главное – фактически осуществляли городской суд и назначали конкретные наказания.

К эфорам относились с огромным уважением, потому что те обязаны были следить за соблюдением законов, обязательных для всех, и даже царя могли бы заключить в тюрьму до суда, если бы возникла такая необходимость[145]. Более того, только эфоры-надзиратели могли оставаться на своих сиденьях, когда все остальные обязаны были подниматься при появлении правителей. Эфоры каждый год давали клятву городу (именно городу!), который их избирал, и каждый месяц – клятву царям от имени города, что жители принимают их власть и обязуются повиноваться.

Чтобы стать настоящим горожанином-гражданином в Спарте, мало было родиться в законном браке спартанских мужчины и женщины (обязательно оба родителя должны быть спартанцами!). Помимо права рождения, каждый мальчик обязательно проходил все ступени особой воинской школы с 7 до 18 лет. Для молодых аристократов этап взросления продлевался еще примерно на два года (до 20 лет), и нужно было пережить это непростое время: с одной стороны, им давали полную свободу, переставали контролировать, а с другой стороны – приходилось начинать самостоятельную жизнь одному, выйдя из-под опеки строгих (правильнее сказать – жестких) наставников, что было непривычно. Юноши должны были доказать, что достойны находиться среди «равных, подобных друг другу» – так официально называли взрослых мужчин города-государства Спарта.

Тот, кто не выдерживал такого военного воспитания, считался опозоренным навсегда. Тренировки были настолько суровыми, что царским сыновьям позволялось не проходить некоторые из них, чтобы, во-первых, семья не потеряла наследников, а во-вторых, они случайно не опозорили свой род, не справившись с заданием[146].

Таким образом взрослеющий мужчина доказывал собственную самодостаточность и проявлял себя как способный и готовый ко всему воин, имеющий в качестве оружия только кинжал. В доказательство взрослости ему нужно было убить несколько илотов, и притом обязательно ночью. Подобные вылазки превращались в охоту на людей как на зверей, хотя жертвами становились такие же греки, как сами спартанцы, родившиеся на греческой земле, только под несчастливой звездой. Мессенцы, конечно, старались не попадаться на дороге молодым спартанским «охотникам», а при необходимости защищали себя как могли. Спартанцы, уверенные в своей силе и в том, что способны дать отпор любому внешнему вторжению, сами же способствовали появлению внутренних врагов, которые тоже постепенно становились сильнее, перенимая умения у завоевателей. Совершенно естественно, что спартанский город превратился, по сути, в большой военный лагерь, подчинявшийся строгому ежедневному распорядку. Дисциплина являлась основой повседневной жизни, поскольку спартанцы всегда были готовы к военным действиям.

В спартанском городе-лагере даже два царя прежде всего действовали как военные предводители. Каждый возглавлял, по сути, свой клан, команду олигархов в рамках одного города-полиса. Это не могло не приводить к сложностям, особенно в военное время, ведь из-за бесконечных споров двух командующих и перетягивания «каната» главенства на себя армия подчас оказывалась парализованной. Наконец Спарта пришла к решению, что управлять военными действиями и выбирать стратегии будет кто-то один из царей.

Став наконец настоящим горожанином, пройдя все испытания, молодой спартанец должен был получить особое приглашение в своеобразный круг избранных – мужскую группу, собиравшуюся за одним столом. Опытные воины очень внимательно приглядывались к новому члену команды, ведь теперь он в любой момент мог пойти с ними в бой. Эти особые связи оказывались для мужчины более сильными, чем отношения с женой и детьми. Каждый член группы обеспечивал общую трапезу определенной долей продуктов и вина, привозимых с собственных земельных участков. Если же спартанец по каким-то причинам не мог «оплатить» участие в застолье, то… рисковал потерять свои гражданские права, ни больше ни меньше[147]!

Спартанки, как говорят историки, были свободнее, чем остальные гречанки, практически запертые в своих домах и поместьях. Рабский труд илотов освободил и женщин от многих привычных забот – они могли заниматься собой, поддерживать физическую форму, чтобы рожать здоровых детей. Девочки часто тренировались вместе с мальчиками, что считалось абсолютно недопустимым не только в других городах Древней Греции, но и во всей Европе до первой четверти ХХ века.

Женщины полиса Спарты сохранили особый статус и права на недвижимость, хотя им это далось непросто. Только здесь женщины получили право наследовать землю на тех же основаниях, что и мужчины. При этом вдовы не обязаны были вступать повторно в брак, если надел достался по наследству от мужа. Мы же помним, что в других городах женщина, став вдовой и получив от мужа землю по завещанию, обязана была снова выйти замуж, чтобы такая ценность, как земля, перешла под юрисдикцию мужчины.

Если девушка оказывалась единственной наследницей после смерти отца, только в Спарте она могла действительно владеть тем, что имеет, и распоряжаться имуществом так, как считает нужным, – примерно так, как и мы сейчас это понимаем. Даже Аристотель, при всех его знаниях и мудрости, не мог смириться с тем, что в Спарте под контролем женщин оказалось почти 40 % земель, ведь это было нонсенсом для других греческих полисов, где именно мужчины контролировали и свою землю, и приданое своей жены, и ее наследство, если она его получала, и приданое своих дочерей[148].

Новые спартанские города и поселения возникали не только ради образования торговой гавани или расширения земельных владений, при этом всегда сохраняя связи с главным городом-метрополией. Такие новые города способствовали сокращению населения в других полисах, если возникала угроза, что разросшийся город не сможет прокормить всех своих жителей. Так пытались контролировать население полисов. Например, подробно расписанные законы города Феры гласили, что для основания нового поселения «из каждого второго дома» нужно отправить одного взрослого сына вместе с хорошей командой, а тот, кто отказывается ехать, скрывает сына или прячется сам, «будет предан смерти, а имущество его будет конфисковано в пользу государства»[149]. Конечно, такие принудительные меры оправдывались серьезными проблемами – перенаселением, угрозой голода, необходимостью срочно решить демографические проблемы. Тем не менее Спарта использовала и такие непопулярные методы решения. Но, даже выросшие в таком строгом жизненном регламенте и воинской дисциплине, не все спартанцы готовы были переезжать на незнакомые и неосвоенные территории.

Чаще всего принудительному переселению подвергались незаконнорожденные сыновья (то есть не признанные своими отцами), потому что они не имели права быть настоящими гражданами, а это значит, на них не распространялись не только права, но и обязанности и необходимость соблюдать общие для всех законы. Отверженные, не принятые спартанским обществом, не имеющие земли, семьи и каких-либо привилегий, эти молодые мужчины, естественно, воспринимались как опасность для города, ведь им действительно был «закон не писан». Поэтому, чтобы не провоцировать общественные беспорядки, для таких «нежелательных» людей в 706 году до н. э. была основана колония Тарент на юге Италии[150].

Греческие полисы как суверенные государства, сохраняя религиозную основу и многие древние обычаи, в V веке до н. э. начали строить свои нормы коллективного самоуправления на уже написанных законах, а не опирались на неписаные старые правила, передававшиеся устно из поколения в поколение. Почти 14 столетий создавалась и отшлифовывалась эта система городской жизни. Больше внимания мы уделили Афинам и Спарте именно потому, что завоевание Александром Македонским этих самых крупных по территории и по численности населения городов-государств в IV веке до н. э. лишило их, прежде всего, той независимости, которой они так гордились. Теперь, став частью большой империи, греческие полисы вынуждены были принимать новые правила, приспосабливаться к новым городским порядкам и условиям жизни. Позже, перейдя под власть Римской республики, а затем огромной Римской империи, греческие полисы с неизбежностью принимали теперь римские правила, приспосабливались к ним, но сумели оказать огромное влияние и на своих завоевателей.

Рим как город и как эпоха всегда вызывал особое отношение к себе, граничащее с благоговением. Неслучайно даже в средневековой Европе, когда Римская империя давно исчезла, на ее прежних территориях как осколках бывшего имперского величия до VI века в официальных документах сохранялся, наряду с другими календарями, счет мирового времени, ведущийся от даты основания Рима 21 апреля 753 года до н. э. В официальных документах обязательно указывали дату, просчитанную древними авторами ab urbe condita (или anno urbis conditae) – от года основания города Рима[151].

Великий город оставил свое наследство в несколько тысяч лет даже в терминах, одинаковых для многих языков: urbis – «город» – урбанизация, civis – «горожанин» – гражданин и т. д. сформировались из тех правил и понятий, которые устанавливал Рим для своей пока еще маленькой общины, заявившей о себе как о новом городе. А вот греческое слово «полис» хоть и появилось гораздо раньше, но осталось древним раритетом, хорошо читающимся в других словах – «политика», «полиция» и пр.

Римские города раннего периода, задолго до империи, часто описывают или как очень похожие на греческие полисы, только более воинственные, или как абсолютно другие, выбравшие военно-инженерное направление в противовес утонченной греческой интеллектуальности. Истина, как ей и положено, находится где-то посередине. Ведь мы уже знаем, что греки были отнюдь не слабыми бойцами, а потому активно участвовали в различных военных походах и кампаниях. Более того, как пишут современные историки, их победы порой были намного значительнее, чем некоторые римские описания своих собственных достижений, которые на самом деле больше походили на бандитские захваты прилегающих к Риму территорий[152].

Новые археологические открытия показали, что несколько разрозненных самостоятельных деревень, старающихся защититься от набегов соседей, объединились в один довольно маленький город с названием Рим, и поначалу речь не шла о процветании. Да и преобразование сельского поселения – процесс очень непростой и определяется не столько появлением крупных зданий или храмов, сколько, прежде всего, способностью людей объединиться, сформировать общину, готовую жить по общим правилам, вместе решать сложные вопросы. Если учесть, что первые горожане Рима – это очень разношерстная во всех отношениях публика, преимущественно мужская и предпочитающая все вопросы решать силой и личным оружием, то необходимо было убедить людей соблюдать единые правила игры на общей площадке.

В середине VIII века до н. э. образовался союз из нескольких поселений, каждое из которых сохранило своих родовых «вождей», но объединившихся в «совет отцов» (таково первоначальное значение слова «сенат»), позволив остальным горожанам участвовать в народных собраниях. Необычной была форма управления римским городом – с избираемыми царями. Поэтому период до 509 года до н. э. – до объявления Рима республикой – историки называют царским.

Римские правители действительно выбирались, и требования к достойному кандидату предъявлялись вполне понятные: нужно быть известным и уважаемым человеком, обязательно показать себя в бою, иметь политический опыт и уметь убедительно говорить, побеждать в споре для решения общих проблем. Только к концу царского периода начали вставать вопросы о передаче власти правителя по наследству.

Эпоха царей в Древнем Риме донесла до нас имена семи властителей, которые позже были приравнены к божествам, так что уже трудно сказать наверняка, кто из них был реальным человеком, а кто – легендой. Первый из них известен всем – Ромул, основавший на Палатинском холме общину под названием Рим.

Несмотря на то что царский период занимает относительно небольшой отрезок по меркам истории – около 150 лет, – поселение смогло превратиться в настоящий город, хоть и сравнительно небольшой в нынешнем понимании: там сложились свои ритуалы не только в религиозной жизни, но и в рядовой, повседневной.

Понятные правила жизни, установленные в Риме, и надежда на законную защиту привлекали окрестное население. Неудивительно, что город стал стремительно развиваться, и к концу VI века до н. э. его население достигало 30 тысяч человек. Это немало для античного мира, но в то же время в несколько раз меньше, чем о Риме этого периода писали древние авторы[153]. Правда, всегда возникал вопрос, как смогли бы прокормиться на такой небольшой территории более 200 тысяч жителей (если верить римским историкам), учитывая то, что только одну треть составляли взрослые мужчины, а остальные – это домочадцы, прислуга и прочие.

Особую роль в городе, а потом и за его пределами сыграл римский календарь, задававший распорядок и праздников, и запланированных городских событий. Календарь определял ритм частной жизни горожан, общий для всех – единые праздники и священные ритуалы, четко расписанные не только на весь год, а на каждый из 12 месяцев. Это было неслыханно – не просто астрономическая цикличность, не просто список обязательных мероприятий, а именно понятие ВРЕМЕНИ как особой части городской жизни! Считается, что календарь установил Нума Помпилий[154] – второй после Ромула царь, не менее легендарный и такой же непостижимо загадочный.

Наш современный календарь – не просто отголосок того самого римского, а его настоящий прямой потомок – праправнук, хоть и изменившийся за тысячелетия, но до сих пор сохранивший древние названия месяцев года, начиная от слова «календа» – первый день месяца в лунно-солнечном цикле, который стартовал с 1 января.

Рост населения заставлял быстро находить решения возникающих проблем и придавать им статус законов. Поначалу они традиционно не записывались, а устно передавались от поколения к поколению в виде незыблемых правил, но, видимо, работали достаточно эффективно. Это позволило городскому центру уже к VI веку до н. э. оформиться в особое пространство с общественными зданиями и храмами, рынками и площадями. Именно так – влияя друг на друга – вместе развивались Рим и его горожане.

Римляне всегда трепетно относились к рубежам своей территории, и города в особенности. Они устроили внушительную систему ворот для контроля за входом и въездом в свою общину. Установление городской границы – дело большой важности, поэтому к нему подключались и властители, и жрецы с особыми ритуалами. Жрецы толковали добрые и недобрые знамения, определяли места для закладки городских стен, чтобы все сделать наилучшим образом для людей, но при этом приходилось, внимательно оглядываясь, и учитывать мнение богов, чтобы не нарушить их правил и не утратить доброго расположения.

Для проведения священных границ города запрягались волы, и жрецы плугом очерчивали по земле линию, на которой потом возводили стены. А в тех местах, где планировались ворота, плуг приподнимали над землей и переносили, чтобы даже символически не нарушить пределы города, проходя через ворота.

Поэтому ворота специально обозначали с самого начала, чтобы входить в город в дальнейшем можно было только через такие порталы. Неслучайно ворота всегда особо охранялись, ведь это было энергетически слабое место, не защищенное священной линией[155].

Одна из версий, почему насмерть поссорились братья Ромул и Рем, собиравшиеся основать город, говорит именно о том, что Рем сознательно нарушил границы, обозначенные на земле, разделявшие их территории: Ромул правил на Палатинском холме, а Рем – на Авентинском. Вторгнуться на чужую землю всегда означало войну…

Выбор места для жизни вообще был чрезвычайно важен и не мог быть случайным, тем более для целой общины. Главную роль играли, конечно, жрецы, принимавшие окончательное решение. Неслучайно они всегда происходили из знатного рода – кто бы еще сумел не только читать волю богов на небесах, но и понимать все то, что происходило на земле? Римские гадания по внутренностям животных, приносимых в жертву богам, на самом деле имели очень прагматичную основу: довольно логично, что если печень или другие органы животных казались жрецам нездоровыми, то стоило задуматься о причине: вода или пастбища могли оказаться недостаточно подходящими не только для животных, но и для людей, собирающихся здесь поселиться. Особенно эти вопросы были важны при закладке нового поселения, города, крепости, военного лагеря[156].

За короткое время «царского периода» Рим сумел не только вырасти в высоту и ширину, но и облагородить землю – осушить болотистую низменность между холмами, которая заливалась рекой во время половодья так, что от одного холма до другого ходили паромы, а из-за застоявшейся воды расползались болезни[157].

Поначалу эту проблему пытались решить самым простым способом: долину засыпали мусором (в те времена его тоже хватало!) и землей, чтобы заодно увеличить площади для посевов. Однако жители быстро поняли, что так задачу не решить – требовалось осушить низменность. Именно для этого в эпоху царей появилась знаменитая канализационная система, позволяющая и отводить воду с тающих весной гор, и оградить город от разлива Тибра, и избавлять поселение от нечистот. В целом это было значительным нововведением для улучшения благоустройства и санитарного состояния города.

Правда, те древние остатки Великой клоаки, выложенные из огромных камней без цемента и до сих пор выполняющие свою функцию – выводить грязную воду, – на самом деле были построены гораздо позже. Но самые первые дренажные конструкции датируются аж VII веком до н. э. – гораздо древнее тех, которые любят показывать туристам сегодня! Такие грандиозные по тем временам вложения в город могли обеспечить только люди, способные к сплочению, умеющие договариваться по сложнейшим вопросам.

Создание городской канализационной системы и в наше время является сложнейшей задачей, а уж в давние времена, с тем уровнем техники и строительных материалов, это было невероятно трудно. Жители римского полиса обязаны были в этом участвовать, если они – настоящие горожане. По сути, можно назвать это принудительными работами, к тому же очень тяжелыми. Они, конечно, не затрагивали аристократов и состоятельных людей – только тех плебеев, кто не мог по своей бедности служить в армии, выполняя долг по защите города. Вот такие римские правила – горожанин, то есть свободный человек, обязан служить городу если не в качестве военнообязанного, то на строительстве.

Плиний Старший писал, что некоторые мужчины не выдерживали такой физической нагрузки по городскому благоустройству и, не видя выхода, кончали жизнь самоубийством прямо там же[158]. Чтобы остановить поток этих смертей, царь приказал распинать несчастных самоубийц на крестах, чтобы другим неповадно было, ведь такая смерть для римлянина считалась позорной. Вспомните эпизод из евангельской истории об апостоле Павле, который был объявлен государственным преступником за христианские проповеди: его привезли в Рим (долгий путь был из Азии!) на обязательный суд и казнили мечом, потому что даже такого страшного преступника не имели права распять на кресте, если он был законным римским гражданином.

Не нужно забывать, что рабства в нашем стандартном представлении в Риме еще не существовало. Да, рабы были, но немногочисленные, в основном военнопленные, захваченные в бою и не убитые сразу, как это зачастую происходило с врагами. Такие пленники, будучи исключенными из официального списка городского сообщества, тем не менее обрабатывали землю вместе с хозяевами, ели зачастую за общим столом и участвовали в религиозных обрядах, могли иметь семью и даже выкупить себе свободу. Рабы еще не стали основой экономики Рима, для этого потребовалось несколько сотен лет, когда Рим перестал быть просто городом, а возникло крупное государство, нуждавшееся в бесплатной рабочей силе для своего развития и для грандиозных проектов. Тогда военнопленных уже не убивали, а начали использовать для самых разных нужд города (позже такие рабы стали называться государственными) и отдельных римских семей. Но до того момента все городские постройки возводились самими жителями и наемными командами-бригадами.

Построив при Тарквиниях[159] отводные каналы и осушив земли между городскими холмами, город смог на новых северных участках обустроить знаменитый Римский форум с главной торговой площадью и местом для народных собраний. На юге в узкой долине между главными холмами – Палатином и Аквелином – воздвигли большой цирк, где проходили конные заезды и другие военно-спортивные игры. Это были главные римские развлечения, почти всегда связанные с азартными играми всех мастей, и прежде всего ставками на всевозможных состязаниях.

Цирк с самого начала развития города на протяжении столетий располагался на одном и том же месте, но со временем он кардинально изменился: поначалу первые зрители сидели прямо на склонах холмов, а вот Circus Maximus уже мог похвастаться каменными трибунами вместимостью 250 тысяч человек, в пять раз превышая знаменитый Колизей. То есть самое грандиозное сооружение Рима оформилось еще при республике и было завершено Юлием Цезарем, а последующие императоры только вносили свои изменения[160].

Самым чистым, а потому самым священным было место в центре Рима, где располагался храм Весты, символизирующей непорочность и незапятнанность во всех проявлениях. Здесь же, на Форуме, весталки поддерживали священный огонь в очаге. Они – единственные жрицы и единственные женщины, непосредственно участвовавшие в городских церемониях, к тому же получавшие не только официальную зарплату, но и своеобразную государственную пенсию, когда оставляли должность в силу возраста, примерно в 60 лет. Жили весталки в специально построенных для них двухэтажных домах-общежитиях недалеко от храма. Многие из них, выходя на пенсию, оставались там же и наставляли молодых жриц. На улицах их встречали с почетом и уважением, перед ними расступались, как перед важными персонами, подчеркивая их неслыханно высокий статус в мужском мире.

Формируя и расширяя свои территории крупными нововведениями и постройками, Рим не позабыл создать для жителей привычные нам удобства. Так, на Форуме, где собиралось самое большое количество горожан для проведения собраний и приходилось часами стоять под палящим солнцем, при Тарквиниях по краям площади появились портики и лавочки, чтобы можно было отдохнуть и побыть в тени. Нам сейчас кажется, что это понятно и просто, но представьте, сколько понадобилось средств и людей, чтобы прийти к такому решению, а потом его воплотить.

При Сервии Туллии[161], с увеличением населения, встал вопрос об официальном расширении города. Под неусыпным вниманием жрецов Рим был очерчен новыми границами, которые обогнули знаменитые семь холмов и не только, включив их в состав города. Это было началом, затем появились оборонительная стена и ров. Начало 510 года до н. э. историки считают временем возникновения Римской республики – с момента изгнания из города последнего царя Тарквиния Гордого. Переход от царской власти к демократической многими древними авторами описывается как достаточно гладкий. Однако современные историки понимают, что такие кардинальные изменения государственной системы не могли проходить без борьбы, и новые археологические раскопки это подтвердили: и организованные пожары были, и отнюдь не мирные гражданские противоречия.

Все началось с того, что предпоследний царь решил провести городскую реформу, чтобы разделить жителей по имущественному цензу и территориальному признаку, обозначить «своих» горожан и «чужих», систематизировать налоги. По решению римского правителя Сервия Туллия плебеи были внесены в общий список римских граждан и получили те же права, что и патриции – члены богатых аристократических родов.

Конечно, эти нововведения были необходимы не столько для возвышения плебеев, сколько для усиления собственной власти и снижения роли родовых сообществ (курий), зачастую противостоявших царской воле и отказывавшихся ее исполнять. Сначала Сервий Туллий «разрезал» Рим и его окрестности на 30 частей, из них 4 – это районы самого города, а остальные 26 – участки пригородов и сельских окраин[162]. Затем он разделил всех римлян на 5 разрядов – не по родовым связям, а по имущественному признаку – цензу, понятному и легко определимому по площади имеющейся земли, а значит – по состоятельности. Пять разрядов четко делили римское население на основе земельных участков: римлянин попадал в первый разряд, если владел «полным наделом», то есть целым участком земли, имел не менее 100 тысяч ассов (римских медных монет), получая в этом случае весь пакет привилегий. Ко второму разряду отнесли тех, кто обладал ¾ надела и т. д.

Именно Сервий Туллий разрешил плебеям проходить обязательную городскую военную службу[163], а это позволило новым легионерам не только официально участвовать в боевых походах, но и делить добычу – то есть зарабатывать таким образом.

Вне всякого разряда оставались безземельные горожане, именно их называли в древнем Риме пролетариями[164], [165]. С одной стороны, они официально не платили налоги, по своей бедности, не обязаны были служить в армии, но, с другой стороны, фактически не могли участвовать в голосовании на народных собраниях – становились людьми второго сорта.

Оказавшись вычеркнутыми из системы римских классов-разрядов, пролетарии не могли попасть и в центурии – военные формирования как части военной римской корпорации. Правда, им позволялось объединяться в одну особую центурию, но это подразделение было слишком мало, чтобы его голос что-то значил.

При следующем, и последнем, римском царе Тарквинии Гордом пролетариев вообще перестали брать в армию, потому что они не могли обеспечить себя обмундированием и оружием. Но город не мог допустить, чтобы они были чистыми нахлебниками, поэтому горожане из низшего разряда (можно сказать, «нулевого») отрабатывали повинность на строительстве, зарабатывая себе на пропитание самыми низкооплачиваемыми должностями. Кроме того, устраивались носильщиками, разносчиками, мелкими ремесленниками или посыльными у состоятельного хозяина. Однако для тех неимущих, кто все-таки сохранял право участия в голосованиях, самым прибыльным и постоянным доходом была продажа своего голоса при выборе кандидатов на городском собрании.

Да, пролетариям, как беднейшим жителям, город продавал хлеб по самой низкой цене (порой заниженной в два раза!), а иногда и отдавал бесплатно, что быстро превратило их в отдельный паразитирующий класс, от которого, как оказалось, очень трудно избавиться. Для организованной раздачи хлеба и других продуктов в Риме открыли специальные городские магазины и склады, обеспечивая прожиточный минимум. Тем не менее пролетариям все равно требовались деньги, поэтому они устраивались на любую работу, чтобы оплачивать жилье и покупать что-то необходимое.

Сервий Туллий разделил римлян не только на разряды по имущественным показателям, но и на центурии – военные сотни (примерно как современные армейские роты, хотя размеры центурии менялись в разное время). Это заставило изменить и организацию римских легионов, четко определяя, кто и какие ресурсы должен предоставить городу, в зависимости от количества имеющейся земли (например, количество воинов, обеспечение их экипировкой и содержанием).

Таким образом, умный царь решил сразу несколько вопросов: выделил разные классы граждан по степени состоятельности и прикрепил военные структуры к конкретным разрядам. Центурии тоже разделялись по имущественным параметрам, и теперь внутри одного подразделения объединялись воины одного земельного ценза, то есть примерно одного достатка. Неслучайно позже термин «центурия» стал означать не только отряд воинов, но и меру площади (примерно 50,364 га).

Теперь каждый мужчина-горожанин, достигая совершеннолетия, знал, к какому разряду он в данный момент относится, а значит, к какой центурии приписан – такой древнеримский комиссариат. Эта структура стала настолько эффективной, что вскоре повлияла на правила голосования на народных собраниях. Внутригородское разделение по имущественному признаку стало первым вариантом деления на сословные классы, которое позднее подхватили и другие территории, ставшие частью Римской империи, и которое сохранилось в течение нескольких тысяч лет.

Разделение горожан на 5 классов (хотя некоторые исследователи говорят об особом 6-м классе, куда вошли безземельные и неимущие) не было незыблемым: каждые пять лет специальные комиссии заново описывали и оценивали имущество каждого горожанина (мужчины, конечно, как главы семьи), а потом заново распределяли сначала по классам (разрядам), в зависимости от состоятельности[166], и затем по центуриям, ведь в каждом таком военном подразделении были свои требования к военной амуниции и, соответственно, подразумевались разные денежные затраты.

Реформа Сервия Туллия разделила горожан не только по классовому, но и по территориальному принципу. Те самые четыре округа в самом Риме и присоединившиеся к нему пригороды и сельские округа, сохранившие старые племенные названия, объединяли своей внутренней структурой действительно всех людей, независимо от имущества и статуса – от патрициев до плебеев, живших по соседству на одной территории. Так жителей, «записанных» при своих округах, легче было контролировать с участием в голосовании и уплатой налогов. Так имущественный ценз и топография стали главными атрибутами новых законов.

Именно земля долгое время считалась главным мерилом богатства и благосостояния, потому что деньги как валюта в нашем привычном понимании появились в Древнем Риме гораздо позже, хоть и приписывались все тому же царю-реформатору Сервию Туллию. Но настоящие бронзовые монеты стали отливать и чеканить в Риме только при республике в IV веке до н. э. – с 312 по 268 годы до н. э., как считает Мэттингли[167]. До этого власть земли была несравнимо выше, чем власть денег.

То, что использовалось в качестве денег, археологи называют протомонетами – они представляли собой бронзовые слитки с изображением или без и оценивались в единицах веса (чаще всего бронзы), поэтому использовались и как гирьки на весах.

Часть плебеев, лишившихся земли, превращались в наемных работников на своей же земле, другие направлялись в города, стараясь получить там работу или продать свое мастерство. Это привело к стремительному росту населения городов, которые стали укрупняться. Прошло немного времени, и в Риме появились жители, не имеющие земельной собственности и не стремящиеся к ней привязаться, но при этом становившиеся все богаче и влиятельнее – например, успешные торговцы и ремесленники (талантливые коммерсанты и бизнесмены, как мы бы сейчас сказали), которым гораздо выгоднее было сохранять мобильность. Это позволяло им голосовать и в городских округах, и в сельских[168].

Бывшие плебеи, превратившиеся в состоятельных граждан и имеющие средства на покупку хорошей земли и строительство все тех же доходных домов, невероятно прибыльных в тесном городе, смогли объединиться с аристократами-патрициями и составили новую прослойку общества – нобилитет. С нобилитетом приходилось считаться, потому что его политическое влияние в Риме все возрастало. Именно нобили (от nobilis – лучший, знатный) сформировали еще одно римское сословие – всадников, конных воинов, элиты армии. Войти в новое сословие всадников имели шанс только достаточно состоятельные люди, ведь не только экипировка такого отряда требовала больших личных вложений, но и его содержание – полное обеспечение едой для людей (воинов, поваров, оружейников, лекарей, конюхов и т. д.) и лошадей, а также многое другое – все это финансировал глава такого организованного подразделения.

Римляне всегда были воюющим народом, поэтому воинскую повинность несли все полноправные свободные мужчины, но военная добыча делилась «неполноправно», и патрициям, защищенным своим могущественным родом, всегда доставалось больше. Поскольку война, не приносящая доход, не вызывала интереса у плебса умирать «за спасибо», простые жители вообще отказывались воевать и участвовать в походах, вплоть до открытого сопротивления властям[169].

Ответом на вопиющую несправедливость стали сецессии – организованный выход военнообязанных жителей с оружием в руках за городскую черту Рима. Это был довольно яркий протест, ведь основную часть армии всегда составляли пехотинцы (само слово легионер – от латинского legio – пеший ополченец), набиравшиеся из небогатого или совсем обедневшего населения, а воевать без них патриции не могли, поскольку именно массовость пехоты обеспечивала успех военной кампании.

Воинская повинность в Древнем Риме занимала практически всю жизнь мужчины и заканчивалась выходом на пенсию в 60 лет, если не случалось раньше тяжелого ранения или смерти. Все центурии делились на две части – младшую и старшую. В младшую зачислялись воины в возрасте от 17 до 45 лет – это была главная сила армии. К «старшим» относились мужчины от 45 до 60 лет – они уже не участвовали в боевых действиях за пределами города, но были его гарнизоном и охраной, и, конечно, наставниками для молодых[170].

Свободный римлянин, имевший землю (то есть относившийся к какому-то классу), но не способный по веским причинам (физические недостатки, болезнь и т. п.) выполнять обязательный воинский долг, должен был оплачивать покупку и содержание армейских лошадей, например, или нести другие военные траты.

В тот же период стали созываться и народные собрания, но поначалу в незавидной роли – исключительно для формального одобрения предложений, которые выдвигались сенаторами и, по сути, не обсуждались. Угроза лишиться отрядов пехоты, а значит, потерять главную воинскую массу, заставила городскую верхушку обеспечить особые права простому населению – плебеи получили возможность выбирать собственные магистраты, в противовес патрицианским, чтобы защищать себя на законных основаниях и повысить свою значимость.

Несмотря на то что большинство древних авторов больше писали о победах, великий город знал и поражения. В самом конце V века до н. э. отряды галлов (кельтов) стремительно прошли от Северной Италии до самого Рима, где поспешно выстроенная армия пыталась защитить город, но… бежала, охваченная паникой. Увы, никто не защищал городские стены и ворота, когда враги вошли в город. Галлы разграбили его и подожгли все, что могло гореть. Сопротивляться пыталась только горстка ополченцев с женщинами и стариками, укрывшимися в крепости Капитолийского холма, – после осады и голода они смогли откупиться большими дарами и сохранить свои жизни.

Это событие потрясло римлян настолько, что многие из них не хотели возвращаться не просто в сожженный город, а на оскверненную врагами священную землю – так трепетно они относились к понятию святости своей земли. Но решение вернуться и все-таки восстановить Рим было принято потому, что уцелел Капитолий, где врагами не были осквернены боги. Неслучайно именно там воздвигли храмы самым влиятельным римским богам – Юпитеру, Юноне и Минерве. И поскольку сердце города, Капитолий, устоял, значит, сохранилась и римская честь, а потому можно было снова там поселиться[171], [172].

После галльского вторжения римляне сделали важные выводы и кардинально пересмотрели уровень защиты своего города и отношение к не менее сильному окружающему миру. Так, в начале IV века до н. э. Рим получил новую оборонительную стену длиной 11 км и шириной 4 м в некоторых местах. Безусловно, изменились и сами горожане, вложившие огромные силы и средства в строительство крепостной стены и готовые защищаться, не желая подпускать врага даже на подступы к границам. Так начала складываться особая воинственность римлян и их главная черта – стараться напасть первыми и подчинить себе других. Неслучайно именно в конце IV века до н. э. появились и «настоящие» римские деньги – чеканка монет стала ярким доказательством того, как изменилась жизнь в городе, когда потребовалось оплачивать возрастающие военные расходы и быстрее развивать новую дорожную инфраструктуру[173].

Бедные и безземельные крестьяне, а также мелкие торговцы оставались основной массой плебса. Действительно, при вроде бы равных личных свободах в реальности только патриции имели право на земельный участок как собственность, закрепленную за семьей, а не просто выделенный кусок земли из городского фонда в пользование. Плебеи как люди не просто бедные или небогатые, но те, кто не был поддержан сильным родом, не могли претендовать на выборные должности в магистраты (институт, аналогичный современной администрации города), не имели возможность войти в сенат, стать жрецами и быть частью крупного религиозного действа – эти должности были доступны только патрициям[174].

Потребовалась не одна сотня лет, чтобы в 366 году до н. э., уже при республике, плебей наконец сумел добиться должности одного из двух консулов – главных правителей Рима, серьезно подвинув патрициев в городской структуре власти. Республика дала возможность плебеям занять высшие должности в судебных органах. Такие изменения в «кадровой политике» позволили стремительно растущему городу стать не только более открытым, в том числе и для новых граждан, прибывающих из разных городов, но и более лояльным к тем, кто теперь становился частью единого целого[175].

Однако и в царский период, и в начале республики законы Рима сохраняли ограничения для плебеев и запрещали браки между «неравными» – между патрициями и плебеями, например. Только закон Канулея[176], принятый в 445 году до н. э., отменил этот запрет. Видимо, реальная городская жизнь потребовала подобных решений, поскольку количество горожан увеличивалось, появились новые зажиточные горожане не из класса патрициев – перекраивалась структура населения, все это вело к росту напряжения, особенно в столице.

Разумеется, брак, даже законный (неважно, равный или нет), всегда заключался не по любви, а по взаимовыгодному договору. Полезным для семьи считался такой брак, когда обедневший аристократ-патриций женился на плебейке, имеющей хорошее приданое в виде пахотной земли, сада оливковых деревьев и другой недвижимости в самом городе и за его пределами. Состоятельные плебеи роднились со знатными родами, а дворяне получали, вместе с женами, крупные земельные наделы и надежный источник доходов.

Скорее всего, такие браки заключались именно между обедневшим патрицием и плебейкой из богатого рода, а не наоборот, и рассматривались как выгодные. Потому что так жена получала, а правильнее, выкупала своим значительным приданым высокий статус мужа (его титул). В противном случае, выходя за плебея, женщина более высокого разряда теряла все свои родовые привилегии.

Эти правила сохранялись во всех европейских странах вплоть до ХХ века, в том числе и в России – женщина-дворянка, выходя замуж за мещанина (купца или другого рода), теряла свой титул и не могла передать его в дальнейшем по наследству детям. Неслучайно в «Женитьбе» Н. В. Гоголя состоятельная купеческая дочь очень хотела выйти замуж за дворянина, даже «плохонького», чтобы кардинально изменить свой статус, используя главную ценность – принадлежащую ей городскую недвижимость. Таких реальных судеб и в русской истории, и в русской литературе довольно много. Только в конце ХХ века королевской особе, выходившей замуж за человека другого сословия, стало позволено сохранять свой статус принцессы.

Городские реформы предпоследнего римского царя Сервия Туллия, заложив основу будущих демократических побед небогатых и откровенно бедных сословий, в итоге привели к свержению самой царской власти, потому что именно патриции, более других недовольные новыми переменами, настояли на изгнании Тарквиния Гордого. Вернее, не позволили ему, вернувшемуся, войти в Рим – просто закрыли перед царем городские ворота, когда он возвращался после попыток завоевания новых территорий в Лациуме, дав понять, что теперь ему здесь не рады. Так Рим стал республикой, ежегодно избиравшей свою администрацию, но… поначалу только из числа патрициев. Действительно, объявившему себя республикой Риму потребовались годы, чтобы на самом деле ею стать.

Римская республика насчитывает более 500 лет древней истории, за это время небольшой город с территорией примерно 870 кв. км превратился в государство, куда вошли огромные территории почти в 2 млн кв. км – в том числе Карфаген, Эфес, Иерусалим, Сиракузы, Антиохия, Коринф, Афины, Спарта, Вейи, Лион и многие другие. Часть этих городов была разграблена и уничтожена, вторая часть заселена римскими войсками, а другая часть сумела сохранить себя, стараясь быстро приспособиться к новым римским порядкам.

Города, особенно древние, имели несколько имен, подобно богам, правителям (в том числе египетским фараонам), жрецам. Одно из них было настолько сокровенным, что его знал только верховный жрец (у римлян – понтифик). Это имя нельзя было даже произносить вслух, и уж тем более сообщать врагу. Люди в те времена считали, что, зная тайное имя человека или города, можно серьезно ему навредить – например, переманить богов-покровителей и даже заставить их действовать против воли, а значит, ослабить силы и дух. Считалось, что для города это была реальная угроза захватить его, сломив сопротивление защитников.

Известен исторический случай, когда был казнен некто Квинт Валерий Соран[177] за то, что выдал неприятелю сокровенное имя Рима, ослабив тем самым его могущество.

Римские города все больше расслаивались по социально-доходному принципу, и потому правила жизни для разных по статусу горожан – патрициев и плебеев – все сильнее различались.

В этих условиях особую роль сыграли знаменитые Законы двенадцати таблиц (или XII таблиц), которые пользовались огромным авторитетом в Риме с середины V века до н. э. Некоторые исследователи считают, что римляне, активно пересекаясь с другими народами в средиземноморском пространстве, переняли и адаптировали многие греческие юридические положения, проверенные многолетней практикой греческих полисов.

Эти законы, много веков передававшиеся в устной форме, наконец были «твердо» записаны на двенадцати бронзовых[178] (не деревянных!) досках-таблицах (отсюда их название) и выставлены на римском Форуме – главной информационной площадке того времени, чтобы доступ к ним имели все горожане, а не только патриции. Правда, от древних времен уцелели только отдельные фрагменты и цитаты этих таблиц, в течение нескольких веков они расшифровывались и собирались в единый свод.

Значение этих законов было настолько велико, что они стали основой городской грамотности, обязательной для любого свободного жителя. Тексты Двенадцати таблиц обязаны были учить наизусть все мальчики в римских школах не только в эпоху республики, но и гораздо позже!

Законы Двенадцати таблиц – один из древнейших правовых памятников и фундамент римского права[179]. Но кроме того, они еще стали прочным «скелетом» юридических систем самых разных европейских государств, сохраняясь на протяжении тысячелетий. В Германии, например, римское право вступило в силу со времен Карла Великого (VIII век) и действовало вплоть до 1902 года – то есть до момента объединения территорий немецких княжеств в единую Германию. Не только в германских княжествах, но и в других странах Европы все городские правила от средневековых норм до конца XIX века строились на основе римского права, настолько прочно оно проросло в общественном сознании как обязательное, хотя имело в разных землях свои особенности. И до сих пор многие нюансы нашего современного градостроительного законодательства напоминают о древних корнях римского права, сохраняющих свою актуальность.

Для нас самое важное в Таблицах – язык повседневной жизни древнего римского города[180]. Эти принципы, согласно которым строились взаимоотношения внутри дома и семьи, между соседями, между властью и горожанами. До появления четко зафиксированных Двенадцати таблиц именно царь, а затем консул и, конечно, понтифик являлись основными носителями правил городской жизни. Их положения озвучивались жителям только в случае необходимости, то есть фактически оставались законами для избранных, а публике можно было интерпретировать их по ситуации.

В Риме с самого его формирования были выделены места не только для внушительных храмов с обязательными жертвенниками, но и для решения судебных споров. При этом необходимо помнить, что самой системы защиты от городских преступлений до определенного момента не существовало, как и особой службы, занимающейся поимкой воров, убийц и других преступников, а тем более сообщавшей бы властям о подобных происшествиях и т. д. Каждый горожанин должен был сам защищать себя и свою семью и мог привлечь родственников для того, чтобы наказать виновных[181].

Поначалу римляне устно формулировали законы, дающие право на собственную защиту и личную расправу над преступниками, а со временем прописали их в Двенадцати таблицах. Чуть позже туда внесли еще один важный пункт: те, кто совершили тяжкие преступления и официально осуждены городским судом, лишаются права голоса на собраниях[182], что равносильно исключению из общества и городской жизни вообще. Городское собрание не только отменяло одни юридические нормы и принимало другие, но имело право объявлять войну или, наоборот, заключать мир и, конечно, выбирать свою городскую администрацию, а затем и государственную высшую власть.

Риму было чуть больше 200 лет, когда появилась необходимость принять единые правила жизни – Законы двенадцати таблиц. К этому времени прошло всего 200 лет, как вообще стали записывать то, что говорилось или декламировалось. В Афинах только в VII веке до н. э. начали письменно фиксировать свои правила жизни в виде законов, а греческие поэты стали записывать стихи лишь к 730 году до н. э.

Считалось, что любой записанный текст может быть искажен, а то, что передается из уст в уста, – это истина и потому огромная ценность. Неслучайно знаменитые огромные поэмы Гомера о странствиях Одиссея и завоевании Трои в течение почти 300 лет не записывались, а пересказывались только устно. Таково особое значение речи и слова, и поэтому обучению публичным выступлениям придавали такое огромное значение и в Греции, и в Риме. Грамотная убедительная речь – не просто показатель образованности, но и реальная возможность защитить себя, особенно на суде. Ведь в Древнем Риме не было понятной нам системы адвокатов, прокуроров, суда присяжных – горожанин должен был самостоятельно защищаться перед судом, да, мог пригласить свидетелей, но сам доказывал свою правоту или невиновность. Поэтому хорошо говорить означало иметь мощную систему защиты.

В этом городе впервые появились законы для всех, независимо от происхождения и достатка, хотя в Таблицах четко прослеживается разница между теми, кто имел собственность, и теми, кто имуществом не обладал. Однако теперь были записаны общие требования, известные и раньше, но зачастую они не выполнялись или толковались в зависимости от обстоятельств. Правила и обязанности, прописанные на благо всего городского сообщества, впервые стали регулироваться и слегка потеснили права личные, не отменяя при этом, конечно, священное право собственности.

Появление Законов двенадцати таблиц было революционным, потому что теперь они стали едиными для всех – и для тех, кто имел землю и недвижимость, и для тех, кто ее не имел. Это был важный этап борьбы между властью (патрициями и судьями) и обычными горожанами – плебеями. К плебеям, кстати, относились и архитекторы, и врачи, и инженеры, и художники-скульпторы, и многие другие, то есть наемные работники, не имеющие своей земли или владеющие очень маленькими наделами.

Надо сказать, что в самих этих важнейших юридических документах слово «плебей» использовалось один-единственный раз – когда прописывался запрет на «неправильные» браки, который, к тому же, довольно скоро был отменен[183] с появлением очень состоятельных плебеев, и аристократы уже не гнушались женить своих сыновей на богатых невестах.

Земля в Древнем Риме, с его гористым рельефом, имела огромную ценность, мы об этом говорили не раз. Поэтому вопросы наследства, покупки и продажи недвижимости не могли не отразиться в Двенадцати таблицах. Тем более учитывая, что количество безземельных горожан – стекавшихся отовсюду мастеров разных профессий, торговцев, жителей завоеванных поселений – стремительно увеличивалось. Но с ростом такого городского населения остро вставал вопрос их обязательного воинского долга, поскольку служба в ополчении была напрямую связана с обеспечением дорогой амуницией.

Так безземельные плебеи становились еще беднее, потому что не могли заработать на войне, как это делали патриции и всадники, управлявшие новыми покоренными территориями, или простые легионеры, участвовавшие в многочисленных походах и получавшие законную военную добычу. Пролетарии пытались получить земли в новых провинциях, но… их в эти списки не включали. Единственным бонусом для бедных стала продажа хлеба, который привозили в Рим из новых провинций в специальные общественные «магазины» и продавали по сниженной цене – практически вполовину меньше обычной стоимости. Так пролетарии получали почти бесплатный хлеб для всей семьи не только за отца семейства как официального гражданина, но и за его домочадцев.

Римский город, выстроенный на правилах обязательной воинской службы, не мог не учитывать необходимых изменений в армии, потому что она тоже была неотъемлемой частью повседневной городской жизни. Ближе к концу Римской республики приняли закон о том, чтобы, во-первых, снизить срок воинской службы, который до этого продолжался до шестидесятилетнего возраста, а теперь позволял мужчинам заняться и другим ремеслом, и своей частной жизнью. А во-вторых, позволить принимать в римскую армию и безземельный пролетариат, оплачивая обмундирование за счет казны, потому что Рим нуждался в постоянном пополнении своих легионов, а как же иначе привлечь неимущих на военную службу! Конечно, этих новобранцев собирали в особые центурии, сохраняя «классовые» границы, прописывая их обязанности и в воинской службе, и в городской. Такие легионеры сразу проявили себя особой сплоченностью и организованностью.

Гай Марий – уважаемый полководец, семь раз избираемый римским консулом, – сумел провести военную реформу в конце II века до н. э. По новым законам воинская повинность в пехоте сократилась до 16 лет или приравнивалась к 20 военным кампаниям, то есть военным походам, совершенным легионером[184]. Всадники должны были служить 10 лет. В армию мог вступить любой желающий, имеющий необходимые физические данные, даже не принадлежащий к какому-то классу-разряду, в том числе пролетарий, который раньше не допускался к такой священной обязанности, как военная служба.

Причины послаблений заключались в том, что уменьшилось количество плебеев, обладающих хоть какой-то землей (недвижимостью), зато увеличилось число люмпен-пролетариев, зачастую не способных себя прокормить и живущих на городские подаяния. А римскую армию нужно было из кого-то формировать, да еще и обучать, иначе и город, и страна в целом теряли боевую мощь.

Помимо этого Гай Марий возложил все заботы о вооружении и снабжении римской армии (прежде всего пехоты как самой массовой силы) на сам город (в России такая реформа прошла в XVIII веке при Петре I). Теперь даже неимущий пролетарий получал меч (гладий, отсюда слово «гладиатор»), щит и всю остальную необходимую амуницию, его обучали и кормили.

Так впервые в истории государство взяло на себя все расходы армии, превращая ее в совершенно другую структуру, состоящую не только из наемников и слабо обученных горожан. Воинам начали платить зарплату, чего не было до сих пор, и к тому же они получили право делить боевые трофеи, что раньше было позволено только римлянам из высших разрядов.

Римские города, в том числе и Рим, имели особые земли – так называемое общественное поле, принадлежавшее всей общине. Такая земля не продавалась, она давалась в пользование. Потерявшие наделы или не имеющие их горожане всячески добивались возможности разделить этот «пирог» между всеми, но законы не позволяли, поскольку городская земля, помимо прочего, помогала кормить бедноту и лошадей – главную и единственную транспортную силу. К сожалению, со временем города все-таки потеряли большую часть общественных территорий, сначала сдавая их в долгосрочную аренду, а потом и продавая состоятельным римлянам, потому что старались делить на крупные участки, которые были не под силу мелкому собственнику. Подобные процессы и сегодня наблюдаются во многих городах мира, напоминая римский передел городской земли две с лишним тысячи лет назад.

Неудивительно, что количество людей, выпадающих по своей бедности даже из списка городских налогоплательщиков, все увеличивалось. Как правило, в разряд пролетариев попадали те, кто вынужден был передавать земельный участок в качестве залога под кредит, взятый у богатого аристократа из рода патрициев или всадников. Система кредитов очень хорошо работала и в те времена, когда кто-то остро нуждался в большой сумме денег для какого-то срочного дела. Если должник не мог вовремя расплатиться по кредиту, он терял право собственности на землю. В этом случае по разрешению нового владельца должник мог оставаться жить на прежнем участке, но теперь становился арендатором своей бывшей земли – должен был или платить аренду, или отдавать оговоренную часть урожая, в иных случаях он становился простым наемным работником. Еще один способ – расплачиваться личной свободой. Такой законный вариант рабства существовал достаточно долго, пока в тех же Двенадцати таблицах не появился запрет на него, поскольку римлянин, рожденный свободным, не должен был терять подобное право – личную свободу как величайшую ценность.

Из Двенадцати таблиц нам стали известны и более жестокие формы наказания для должника, на которого жаловались сразу несколько кредиторов: если непогашенный долг превышал все сроки, то несчастного ждала не просто казнь, а расчленение на столько частей, сколько у него было долей долга[185].

Потребовалось несколько столетий упорной борьбы малоимущих горожан за свои права, чтобы в 326 году до н. э. наконец отменили возможность продажи римского гражданина, рожденного свободным на своей земле, за долги в рабство. Разумеется, такая «лояльность» стала возможной только с повышением особой роли рабов-пленников – теперь их не убивали, как раньше, а максимально использовали, потому что в бурно развивающемся городе резко возросла потребность в дешевой рабочей силе.

В раннем Риме появился и хорошо известный нам термин «клиент» – так называли или обедневшего сородича, или переселившегося (а бывало, и депортированного) человека, не имевшего земли и вынужденного стать наемным работником патриция. Богатый хозяин мог выделить земельный участок, а кроме того, дать свое родовое имя, что делало клиента полноценным гражданином-горожанином. Такие люди, конечно, были зависимы от патрициев, к тому же часто не имели полных римских прав, кроме обязательной воинской повинности, которую зачастую отрабатывали за своего патрона. Помимо этого патрицию требовались не только рабочие руки, но и голоса на выборах, чтобы получить нужную должность, и клиент в обмен на защиту и покровительство, разумеется, голосовал в пользу своего благодетеля.

Законами двенадцати таблиц устанавливались прежде всего правила жизни в римском мире, они практически не затрагивали проблемы и взаимоотношения с другими людьми и народами, потому что самое главное было – договориться друг с другом, то есть со своими, живущими бок о бок, в рамках общих городских границ, и это зачастую гораздо сложнее. И хотя Двенадцать таблиц включали в себя принципы, заимствованные из священных законов более древних городских сообществ – греческих полисов и городов Двуречья, – они показали огромную значимость деталей частной жизни внутри города. Неслучайно пристальное внимание уделялось соблюдению принятых норм морали, законному судебному решению споров и конфликтов, подробно разбирали правила захоронений, наказания и штрафы, вопросы отцов и детей, религиозные проблемы и многое другое. Все детально разбирали по полочкам, стараясь учесть сложности повседневной жизни в условиях близко друг к другу живущих людей.

Мы не будем вдаваться в эти подробности, гораздо важнее посмотреть, как же горожане решали обычные дела – и семейные, и соседские, и общегородские. Затронем только правила, касавшиеся городского соседства и земли.

Казалось бы, достаточно изучить всего две самые важные таблицы – «О землевладении» и «О пересечении (границ участка)», но на самом деле животрепещущие вопросы, связанные с недвижимостью и человеческими отношениями, прописаны и в законах о наследстве, о браке, о праве отца семейства и др., потому что все перечисленное – пазлы одной большой картины под названием «римская жизнь в городском сообществе».

В Законах двенадцати таблиц для горожанина (отца семейства, разумеется, и землевладельца) прописывались очень разумные нормы – например, оставлять незастроенное место вокруг здания, а также обязательно отступать от границ участка на определенное расстояние, чтобы защититься от пожаров, ведь абсолютное большинство частных построек были деревянными, и правила пожарной безопасности нужно обязательно соблюдать. Именно об этом заботились и правила организации похорон – они гласили, что нельзя было устраивать погребальные костры слишком близко к своему дому и дому соседа, а иначе – штраф и наказание.

В документах можно обнаружить даже такие частности, как запрет на захоронение золота вместе с умершим – чтобы оградить могилы от разграбления и осквернения[186]. Исключением было… сохранение золотых зубов[187]. Именно благодаря закону историки узнали, что древнеримские стоматологи были искусными мастерами.

Даже мелочи были продуманы и регламентированы, чтобы возникало меньше споров и скандалов и соседи жили спокойно: предписывалось обязательно подрезать деревья «круглой шапкой» (вот откуда в Италии во многих частях до сих пор сохраняется такая особая стрижка деревьев!) и на строго определенной высоте, чтобы не затенять соседний участок. Если деревья так разрослись, что плоды падают на чужую землю, то сосед вправе собирать часть урожая. Мы уже говорили об особом отношении к границам как к священной линии… Так вот, если чье-то домашнее животное как-то навредило другому человеку или его участку (вытоптало, не дай бог!), то виновный – хозяин животного, не уследивший за своим «движимым имуществом», – обязан был восполнить ущерб или отдать пострадавшему соседу это самое «движимое имущество».

Отец семейства в Риме пользовался большими полномочиями и правами, закрепленными в Двенадцати таблицах. Одно из них – право убивать собственных детей, если те рождались, как мы сейчас говорим, людьми с ограниченными возможностями. Ведь для римлян это означало, что такие дети не смогли бы служить в армии и выполнять другие обязанности, полезные для семьи и города. В соответствии с правилами родители должны были сначала показать ребенка пяти свидетелям-соседям, и только потом отец имел законное право на убийство.

Более того, отец мог продать детей во временное рабство. В основном это касалось, разумеется, сыновей как основных наследников, но только пока они не были женаты – человек, состоящий в браке, хотя и находился под властью отца, но не мог быть продан, поскольку уже имел обязанности перед женой и собственными детьми.

Еще один способ, позволявший сыну на какое-то время стать независимым, – если его избирали в магистрат (городскую администрацию), потому что власть отца не распространялась на политические права свободного мужчины, их нельзя было нарушать даже отцу. Поэтому, пока сын находился на службе у города, он обретал своего рода неприкосновенность от тотальной власти отца. Однако когда должностные полномочия сына заканчивались, он мог быть продан во временное рабство. В какой-то момент отец имел право потребовать, чтобы сына перепродали ему обратно – не возвращен, а именно снова перепродан! В таком случае отец снова получал власть над собственным ребенком и мог продать его снова[188]. Дико, но что за этим стоит? Закон Двенадцати таблиц разрешал повторять такую продажу три раза. Казалось бы, к чему такие сложности? А они напрямую затрагивали вопросы собственности!

После троекратной продажи сын полностью освобождался от власти отца, но… терял и права на наследство. Возможно, именно поэтому происходили подобные продажи – чтобы законным путем лишить сына наследства, отпустить в самостоятельную жизнь на все четыре стороны, не дожидаясь, пока умрет глава семьи. Обстоятельства могли быть самые разные, ведь власть отца сохранялась, пока он был жив, и неважно, что его сын давно стал взрослым мужчиной, женат и сам имеет детей.

Подобные правила сохранялись во многих странах, когда-то бывших римскими колониями, даже через сотни лет после исчезновения Западной Римской империи. Например, Карл Великий в VIII веке таким же образом лишил наследства и престолонаследия своего старшего сына от первого брака – мальчик вырос, стал настоящим воином, всегда сопровождал отца в военных походах и неплохо на этом заработал. Тем не менее стать по-настоящему взрослым и свободным, самостоятельно распоряжаться своим имуществом (в том числе добытым в боях) не мог. Так старые римские правила позволили старшему сыну обрести желанную свободу, а королю – избавить младших сыновей от борьбы за трон с сильным старшим братом.

Поскольку римляне трепетно относились к недвижимости, то прописали решения и для сложных жизненных ситуаций. Например, если погибал старший сын (ведь война всегда была на пороге) и его жена становилась вдовой, она должна была вернуться к отцу, если тот был жив, или к брату, или к другому ответственному родственнику, забрав движимое и особенно ценное недвижимое имущество своего приданого. Вот почему в Риме так было принято, что на вдовах часто женился один из братьев умершего, – чтобы не возвращать часть имущества: очень больно было отдать землю! Таких случаев очень много, в том числе и с известными историческими личностями, но редко задавался вопрос: «Почему нужно жениться на вдове брата? Неужели не могли найти достойную молодую жену младшему сыну?» А просто семья, обсудив все на своем совете, не собиралась переделывать границы владений, расширившихся с хорошим приданым жены, и старалась их сохранить всеми силами.

Например, Марк Лициний Красс – знаменитый полководец конца периода Римской республики, в свое время преследовавший и разгромивший самого Спартака, женился на вдове умершего брата, в точности по старинному многовековому римскому обычаю, который сохранялся и позже, в эпоху империи.

Несмотря на то что семья Красса уже была невероятно богата, хотя и не относилась к аристократическому роду, главной целью этого брака было приумножение состояния клана, а не его разбазаривание. О богатстве этой семьи можно судить по тому, что сам Марк Лициний Красс имел собственную хорошо обученную и экипированную армию. Именно Крассу принадлежат слова, что человек может считаться богатым, только если на свои деньги может содержать личную армию[189]. Для римского горожанина и гражданина никогда не могло быть «слишком много земли», поскольку она давала ресурсы, власть, статус, деньги, поэтому расширение надела означало личный и клановый успех.

Дочери в Древнем Риме не имели своих собственных имен, им просто приписывалось имя их отца, только в женском варианте произношения – Юлия от отца по имени Юлий, Октавия – от Октавиана. Чтобы не путаться среди девочек, к именам прибавляли порядковые номера – первая дочь, вторая и так далее. Например, о жене того же Марка Лициния Красса нам известно, что ее звали Тертулла, что означает «третья» – третья дочь у своего отца, римляне запомнили ее, поскольку эта женщина явно принесла семейству Крассов очень хорошее приданое. Вот почему мы очень редко узнаем женские имена, только у отдельных особо выдающихся личностей.

Безусловно, больше всего ценились здоровье, высокое происхождение и, конечно, достойное приданое будущей жены. Женщины в Древнем Риме, тем не менее, были гораздо свободнее в правах по сравнению с их «соседками» гречанками. Уже одно то, что римский дом не делился на женскую и мужскую половины, говорит о многом.

Главным помещением в доме был атрий (атриум)[190] – прямоугольный зал, поддерживаемый четырьмя колоннами. Само название означало «почерневшее помещение» – здесь располагался очаг, и дым, поднимаясь кверху, делал закопченными стены и потолки[191]. В атрии происходило все – приготовление пищи и религиозные обряды, встречи гостей, повседневная работа жены и прислуги, свадьба и похороны.

Женщины принимали участие во всех мероприятиях, играя, разумеется, строго определенные роли, но при этом имели право присутствовать на общей трапезе вместе с мужчинами, что было немыслимо для жен древних греков. Да, комнаты для женских занятий были меньше, чем для мужских, но они располагались также вокруг главного атрия. Жена-римлянка, перенесенная по традиции через порог супружеского дома (когда мужчина в России во время свадьбы берет невесту на руки, мы даже не задумываемся о том, что это очень древний римский обычай!), получала ключи от всех комнат, отныне для нее не существовало запретных мест в жилище мужа[192]. Да, женщины не участвовали в политической жизни города, но могли посещать все общественные заведения – бани, театры и даже цирки.

Закон Двенадцати таблиц говорит о том, что муж (или отец) имеет полное право и казнить, и миловать домочадцев и рабов. Об этом любят писать разные историки и «не-историки», но нет ни одного реально подтвержденного текста о том, что муж действительно казнил жену за нарушение супружеской верности или по каким-то иным причинам. То есть в реальности таким законным правом римские мужчины почему-то не воспользовались[193].

Да, власть отца над дочерью, как и власть мужа над женой, была огромна. И тем не менее свободная римлянка имела большие возможности: выходя замуж, она не брала фамилию супруга, сохраняя родовое имя и собственность, полученную в приданое, и даже в наследство. Именно поэтому младшие сыновья зачастую женились на вдовах старших братьев, – иначе земля и другие части приданого уходили вместе с женщиной – их полноправной хозяйкой! Римлянка могла сохранять самостоятельность, оставшись вдовой, покупать и продавать недвижимость, подписывать завещания, хоть и не без некоторых ограничений. Эти права, которые сейчас кажутся нам естественными, тем не менее и не снились женщинам других стран вплоть до конца XIX – начала ХХ века.[194]

Несколько тысяч лет назад в Законах Двенадцати таблиц были прописаны и сервитуты – право пользования чужой территорией, если это было необходимо, но ограниченное четким договором. Например – возможность пройти к водопою или другому источнику воды по чужой земле, проехать по частной дороге и прочее. А вы знаете, как трепетно относились римляне к границам своей недвижимости, да и сегодня мы тоже не хуже римлян отстаиваем рубежи и линии, когда речь идет о дачном участке, территории двора рядом с домом и многом другом!

Сервитуты как вид городского вещного права появились в Древнем Риме очень давно, чтобы регулировать сложные поземельные отношения человека не только со своей землей, но и с чужой. Такие четко прописанные, доступные для ознакомления и обязательные для всего городского сообщества законы были зафиксированы именно в Двенадцати таблицах.

Сервитуты на самом деле возникли гораздо раньше, просто назывались иначе, но суть была одна – строго фиксированное, четко оговоренное право пользования чужой собственностью, и прежде всего землей. Они стали необходимостью уже в древнейших цивилизациях – в Месопотамии и Древнем Египте, а позже и в Греции, – потому что требовалось юридически четко урегулировать все взаимоотношения между собственниками соседних участков, максимально предотвращая конфликты и междоусобицы, ведь люди все плотнее заселяли территории, и необходимо было уметь договариваться.

В русской дореволюционной системе тоже были прописаны такие сервитуты, они назывались «право участия частного». В советских городах после Октябрьской революции, когда частную собственность отменили, градостроительные нормы (что и где кому-то можно или нельзя делать) формировались по-другому, и сервитуты исчезли. Понятие сервитута – публичного и частного – вернулось в новое российское законодательство вместе с понятием собственности, прежде всего на землю. Для нас особенно важно увидеть, что нормы проживания на городских территориях, которые были прописаны в новом постсоветском Градостроительном кодексе, – это, по сути, вновь восстановленные древние взаимоотношения между городом, горожанами и городской землей как особым ресурсом.

Сервитуты служили одновременно своеобразной «охранной грамотой» и для собственника, и для его соседей – защищали право владельца земли и в то же время позволяли договариваться о взаимопомощи. Формально никто никому не обязан был помогать, но зато появилась возможность решать споры цивилизованно, и неслучайно от одного латинского корня civilis происходят такие слова, как «городской», «гражданский», «цивилизация»… Да, сервитут – это договор, устанавливавшийся между двумя людьми или бесплатно, или за деньги, или за какую-то услугу, когда деньги в каких-то расчетах не принимались[195].

Самыми древними и существенными сервитутами во все времена были, конечно, болезненные вопросы неизбежного пересечения чужих земельных границ. Например, необходимость пройти через соседний участок, если он перегораживал путь к общему источнику воды (ведь ничейной земли в Риме быть просто не могло!), а требовалось ежедневно проводить к водопою скот и лошадей. Или вставали вопросы, как проложить каналы для орошения почвы, если это нельзя сделать в обход участка соседа – нужно было не просто договориться с собственником, а решить все по закону, как если бы по вашему дачному участку потребовалось проложить трубу соседа, – непростая задача!

В древних римских сервитутах, установленных еще Законами Двенадцати таблиц, предусматривались все детали: качество дорог, их содержание при использовании тяжелых груженых повозок, их ширина. Заранее оговоренный порядок позволял достаточно мирно уживаться и с соседями, и с городом, и с государством, если затрагивались разные интересы. В частности, заблаговременно определялась ширина проезда-провоза по чужой дороге – разрешалось двигаться в определенное время, только справа или только слева, или по определенной полосе, если дорога выложена камнем, чтобы не разбивать ее тяжелыми возами. Встречались и ограничения пользования водой из ручья, реки, озера и т. д., если получить ее было можно, только пройдя через соседскую землю – в том числе право черпать или отводить воду в какое-то время года или даже суток[196]. Хозяин мог и вовсе запретить проезд «тяжелого транспорта», разрешить только пеший проход или на носилках. Как видите, те же самые, по сути, правила существуют и в современном законодательстве, хотя изменилась техника транспортировки – грузовики и автомобили вместо лошадей.

Договор поначалу редко записывался, но зато торжественно объявлялся, обязательно со свидетелями и на том месте, о котором шла речь, чтобы ни у кого не появлялись сомнения и недопонимание. Права сервитута передавались по наследству, чтобы у новых владельцев не возникало проблем, а если участок продавался, то передавались и права такого договора, который просто нужно было снова обсудить. Все утвержденные нормы соседства считались настолько важными, что соблюдались, даже если кто-то становился должником, например не заплатив вовремя за право пользования чужой дорогой или водой. Слишком уж насущными были такие ресурсы, поэтому все старались добиться мирного разрешения проблемы.

Поначалу сервитуты были востребованы только владельцами соседствующих загородных владений, но потом стали неотъемлемой частью обязательных правил и в городе. Законы Двенадцати таблиц четко оговаривали все, начиная от размера межи как священной границы между участками – примерно 152,4 метра, иногда до 2 метров (в современном измерении, конечно). Но и это не означало, что на своей земле можно делать все что угодно. Например, при постройке хозяйственного помещения вы обязаны были отступить от межи, а при строительстве дома – на расстояние в два раза больше. То же самое касалось и рытья колодца, могилы, ямы и т. д. Если на участке высаживали оливковые или другие деревья, то это следовало делать на расстоянии в три метра от соседских олив. А когда ветки дерева нависали над чужой территорией, их требовалось подрезать или срубить. Если с ваших деревьев плоды упали на землю соседа, то он был обязан пустить вас на участок, чтобы вы их собрали, но если вы не пришли, то не обессудьте – сосед вправе собрать их сам и использовать в своих нуждах[197].

Сервитуты, оберегая добрососедские отношения, оговаривали даже правила распространения дыма не только во время сжигания мусора, но и дыма из трубы дома или бани, неприятных запахов, шума от добычи камня или других беспокойств. Особые правила запрещали пристраивать здание вплотную к стене городского водопровода или ванны, чтобы стены не отсыревали и на них не разводилась плесень. Подобные принципы разумно ограждали обе стороны, а значит – заботились о пользе обоих хозяев, безопасности и той, и другой стороны.

Да, римские города разрастались, расширяя территории и утверждая новые границы, но население, особенно самого Рима, увеличивалось так быстро, что жителям приходилось все плотнее соседствовать друг с другом. Поэтому появились особые сервитуты – городские. Поначалу они целиком ориентировались на уже имевшиеся правила, заложенные Двенадцатью таблицами, которые больше внимания уделяли самой земле и ее границам, а не постройкам, хотя и сохраняли обязательную межу, чтобы уберечь городские здания от пожаров. Однако очень быстро городские сервитуты обросли и собственными нормами жизни.

Конечно, это было связано со стремительным строительством не только частных домов, но и крупных общественных зданий, создававших огромное количество проблем. Например, чрезвычайно важными были сервитуты, касавшиеся воды, прежде всего питьевой, поскольку водопроводная система в Риме была очень развита – от колодцев и всевозможных фонтанов, общественных и частных, до городских водохранилищ и водопроводов, откуда можно было брать воду, соблюдая особые требования. Дотошные римляне прописали и такие, казалось бы, мелочи, как отведение дождевой воды со своей крыши в водосток соседа или на его двор, если их дома располагались слишком близко друг к другу.

Не нужно забывать и о такой необходимости в тесном городе, как канализация и необходимость выводить городские и личные отходы. Разумеется, приходилось обязательно договариваться, чтобы чужой сточный канал мог пройти через участок соседа или вообще присоединиться к его канализации. Да, общегородская клоака-канализация существовала в Риме давно, и к ней постоянно добавлялись новые ветви, но ведь до городской сточной системы нужно было еще проложить собственную канаву! Современных горожан такие вопросы давно не волнуют, и мы не задумываемся о том, как они решались даже в относительно недалеком прошлом, а в давние времена тема была чрезвычайно актуальной!

Сейчас и в России, и в других странах прописаны нормы строительства и ограничений в городах. В Древнем Риме правила устанавливались исходя из здравого смысла, доброго соседства, имеющихся случаев и умения предвидеть конфликтные ситуации в многонаселенном городе. Конечно, вставал вопрос о том, чтобы обеспечить всем достаточно воздуха и света в самом непосредственном понимании. Например, построенные рядом дома не должны были загораживать свет соседу стеной, крышей или посаженными деревьями, запрещалось постройкой лишать хорошего вида тех, кто жил рядом, – это оказалось важно даже в те стародавние времена! Специально оговаривалось, можно или нельзя прорубать окно в общей или чужой стене, и многое другое[198], [199].

В плотно застроенном городе со все увеличивающимся количеством жителей проблемы соседства обострялись все больше, а вопросы звучали все требовательнее. Поэтому именно городские сервитуты, пытаясь узаконить общие для всех правила жизни, развивались особенно стремительно.

Римские законы оговаривали, что, если пожар угрожает не только уже пылающему дому, но и тем, что находятся рядом, можно сломать здание, соседствующее с горящим, чтобы огонь не перекинулся на другие сооружения[200].

В современном законодательстве разных стран, в том числе и в России, мы пользуемся нормами, полученными в наследство от Древнего Рима. Сегодня существуют два вида сервитутов – частные и публичные, и в каждом городе они особо оговариваются в конкретной ситуации. Всегда много вопросов встает в плотно застроенных городах, а тем более в исторических кварталах. Например, в российском городе рядом с территорией школы началось строительство нового объекта – пристройка к частной гостинице. И для того чтобы работа шла полным ходом, требовалось договориться с образовательным учреждением и занять на некоторое время какую-то часть его территории, потому что необходимо было сделать еще один проезд к гостинице и сложить строительные материалы. Со школой (то есть с директором) был заключен договор частного сервитута на взаимовыгодной основе, и после завершения стройки владелец гостиницы не только благоустроил территорию школы, как обещал, но и соорудил спортивные площадки в качестве компенсации за использование чужого участка.

Публичный сервитут – это, как правило, длительный договор между городом и частным лицом. Представьте: в старом тесном квартале исторического центра, чтобы подъехать к городской библиотеке со двора, нужно пересекать участок, теперь принадлежащий коммерческому банку. Чтобы оба объекта спокойно сосуществовали, составили долгосрочный публичный сервитут между городом и банком, и при необходимости шлагбаум пропускает машины к библиотеке. Таких ситуаций очень много, и возможность договариваться по закону, как в далеком прошлом, так и в настоящем, – большая ценность.

Не будем подробно останавливаться на проблемах рабства в Римской республике, для этого есть другие книги. Но нельзя не сказать, что в городах, и в Риме в частности, рабство не всегда было пожизненным, в отличие от работы в полях или шахтах. Городская служба позволяла даже скопить деньги, чтобы выкупиться на волю, стать свободным. А если раба отпускал хозяин, имевший полноценный статус римского гражданина, то и бывший раб получал «в наследство» такие же привилегии и автоматически становился настоящим римлянином[201].

Римское рабовладение отличалось от греческого варианта не только тем, что в городах было гораздо больше вольноотпущенников, но еще и тем, что в эпоху республики, когда число рабов все увеличивалось, с них сняли позорные ошейники с клеймом – пометкой хозяина. По новому правилу рабы носили такую же приличную одежду, что и свободные граждане. Однако, при всем особом отношении римлян к свободе как характерной черте своей культуры, такие нововведения делались прежде всего для того, чтобы, идя по улицам и выполняя поручения хозяев, рабы не видели, как их на самом деле много. Позже, при императоре Нероне, попытались ввести для невольников особую одежду, отличавшую их от свободных людей[202], но так и не рискнули из страха, что, увидев на улицах большое количество себе подобных, рабы попытаются объединиться, превратившись в крайне опасную массу людей, недовольных судьбой.

Мы уже говорили, что границы сами по себе были священны в праве собственности. Правила римских сервитутов оставались обязательными и в ситуациях, когда выбранное для храма место (конечно, не случайное, а указанное жрецами или пифиями) оказывалось на пересечении границ нескольких участков. В этом случае святилище строилось так, чтобы иметь несколько входов (бывало и до четырех – с каждой из сторон), и к нему можно было подойти, не нарушая чужую границу. Подобные принципы существовали и в Греции, чей опыт подсказал римлянам удачные решения.

Законами двенадцати таблиц прописывались и правила, кажущиеся нам сегодня мелкими и незначительными, даже странными. Просто в условиях разраставшихся римских территорий и увеличивающегося населения городов были необходимы регламенты и законы, одинаковые для всех, независимо от статуса и кошелька, в столице или провинции. Это стало особенно актуальным, когда сначала республика, а затем Римская империя присоединяли к себе новые земли с их народами. Государство, не трогая чужие религиозные верования, настаивало на выполнении общих для всех юридических норм как особого римского фундамента. Теперь нужно было «играть по правилам».

Чтобы предъявлять новым согражданам, подчиненным Риму, общие требования, предстояло дать им те же права, что и римлянам. Этот процесс шел почти тысячу лет, ведь иностранец-перегрин не имел права защитить себя в суде, жениться на римлянке, завести детей в законном браке. Сложно решались и другие вопросы. К римскому гражданину, например, не применялись пытки и телесные наказания, так как это навсегда лишало человека чести. Но гражданство очень непросто было получить, даже хорошо заплатив за привилегию.

Известны случаи, когда целые города, со всеми жителями, ставшие римской провинцией, но не смевшие претендовать на особые римские условия, за очень большие деньги покупали особое покровительство какой-то влиятельной римской семьи[203]. Под ее патронажем горожане обретали право быть почти римлянами.

Только при императоре Каракалле[204] в 212 году нашей эры всех свободных жителей Римской империи объявили равноправными гражданами. Это означало, что более 30 млн человек «однажды проснулись утром римлянами»[205]. Да, теперь не нужно было доказывать или покупать гражданские права, хотя много веков это служило хорошим источником дохода для бюджета! Но об этом чуть позже.

Рим, разрастаясь не только в своих границах, но и поглощая подчиненные территории и новые города, активно впитывал чужие культуры, перенимал полезные уроки. То же коснулось и городской системы, которую римляне подсмотрели поначалу у греков, и устройство полисов очень быстро распространилось по республиканскому Риму, потому что оказалось удобной формой местного самоуправления. С одной стороны, оно сохраняло власть «старейшин», а с другой – позволяло проявлять независимость и внутри города, и за его пределами. Правила полисной системы Римской республики за несколько столетий прочно вросли в сознание горожан и сохраняли огромное влияние в дальнейшем на города эпохи Римской империи, заставившей их меняться.

К I веку до н. э. Римская республика-город уже не справлялась с внутренними проблемами – ни с пожарами, ни с преступностью, ни с ростом числа рабов, все чаще восстававших, осознавая, что на самом деле их гораздо больше, чем официально зарегистрированных жителей. В основе этих процессов лежало разрушение гражданского единства, что было совершенно естественным: городское общество перестало быть со-обществом, оно консолидировалось в кланы по принципу «толстого кармана», то есть по социальному статусу, почти всегда связанному с размером кошелька.

Стало понятно, что «свои» селились ближе к «своим», а «чужих» старательно «вымывали» с этих территорий, переселяли на окраины города или в бедные непрестижные кварталы. Почти до самого распада Римской республики вся застройка римских городов была очень пестрой и по качеству, и по высоте, и по материальному достатку жителей. Теперь же стали необходимостью изменения в самой структуре городов.

Процессы, которые мы теперь легко наблюдаем в наших постсоветских российских городах, во все времена были связаны со стоимостью городской земли – она могла резко возрасти или, наоборот, кардинально снизиться по разным причинам. Но изменения всегда оказывались непростыми и в Древнем Риме, и сегодня, потому что слишком долго многие городские участки были закреплены за конкретными семьями, сообществами или людьми. Кроме того, какие-то области традиционно отводились для разных городских нужд или, наоборот, на них категорически запрещалось размещение чего-то (храма конкретного божества, общественного здания, площадки, пространства, выгула лошадей и так далее) – это позволялось в строго оговоренных местах.

Городская структура неизбежно трансформировалась, когда правила жизни в городе для собственников обширных земельных угодий начали сильно отличаться от прав тех горожан, кто не имел ничего или имел маленькие участки, то есть пролетариата.

В конце I века до н. э. возникла Римская империя, которую возглавил Октавиан Август, преемник Цезаря. Он не провозгласил себя императором открыто, предпочитая называться «первым среди равных». Такая особенность государственного устройства, объединившая в единую систему военные, монархические и республиканские элементы, не могла не отразиться и на городах, ведь в новых условиях надо было управлять ими уже по-другому.

Еще одним мощным толчком к изменению всей городской системы стала гражданская война. Любая война заставляет людей пересмотреть устои и привычки, а тем более та, что разразилась в Римской республике в последнем веке до н. э. и перетряхнула четко регламентированный порядок. Если раньше римляне на протяжении стольких лет вели в основном завоевательные походы на новых территориях, то теперь война коснулась их повседневной жизни. И без того жесткие римские законы снова приходилось менять и приспосабливаться к ним, потому что обязательные священные ритуалы, связанные с римским календарем, строго расписанным на весь год, теперь не могли исполняться в полном соответствии с традициями.

По древнему закону, установленному задолго до знаменитых Двенадцати таблиц, запрещалось заходить в город с оружием. Армия не допускалась на улицы римских городов. Именно поэтому военные лагеря всегда строились отдельно, на особых, выделенных для этого территориях далеко за городскими стенами, чтобы легионеры жили одной дружной армейской семьей, тренировались на военных полигонах.

Образцовые во всех отношениях города позже появились и на завоеванных землях. Однако, даже захватив поселение и установив в нем свой порядок, выбрав наместника и новую администрацию, сами римляне старались размещать свои военные лагеря обособленно – так было удобнее, поскольку воины могли укрепить собственные позиции, отгородившись надежными стенами и воротами, валом и рвом[206].

Римские военные городки были четко организованы и хорошо структурированы, с выделенными главными и второстепенными строго перпендикулярными улицами, площадями-форумами, распределением конных и пеших воинов, жильем и для военачальников, и для простых легионеров, и размещением всех необходимых служб, от складов провианта и оружия до питания людей и фуража лошадям. Такие римские военные лагеря, регламентированные и рационально устроенные, появившиеся в провинциях почти по всей Европе, стали частью регулярной структуры городов, включая Лондон и Париж, а позже вросли в привычную нам планировку множества других городов по всему миру, от Евразии до обеих Америк.

Поначалу они создавались для подготовки новобранцев и поддержания неизменно высоких воинских навыков у остальной части римской армии, находившейся в постоянной боеготовности. А поскольку почти все свободные граждане-мужчины в римском городе, а затем и в государстве обязаны были исполнять воинский долг – нести воинскую службу, – таких лагерей под городом могло быть и несколько. Рим, например, выделял отдельные территории для воинских поселений, которые не ограничивались формально стенами и воротами, а имели специальные поля для армейских тренировок, для обеспечения провизией людей и лошадей. Разумеется, воины не пахали землю и не возделывали поля, ведь перед ними стояли другие задачи. Зато хорошо работали особые городские службы – управляли крестьянами и государственными рабами, трудившимися в сельском хозяйстве, а также всеми теми, кто подвозил для армии все необходимое.

Позже в таких городках стали оседать военные ветераны из тех, кому некуда было возвращаться, если они не имели своего участка земли, а также те, кто оставался в качестве наставников для новобранцев или по состоянию здоровья не мог обеспечить себя сам, кто получал жалованье за службу и кому предоставлялось обмундирование за счет государства или состоятельных римлян, формирующих легионы. Для ветеранов вскоре появились отдельные города, которые начали невероятно быстро разрастаться не только потому, что срок обязательной военной службы снизили до 25 лет[207], но и потому, что любая война, даже если она заканчивалась победой Рима, возвращала домой раненых и увечных, психически и физически надломленных мужчин, с трудом приспосабливавшихся к обычной гражданской жизни.

Если вначале такой военный город-лагерь состоял из палаток, то теперь там появились не только деревянные, но и каменные постройки – здания, триумфальные арки, даже библиотеки, общественные термы и туалеты и, конечно, театры, традиционно размещавшиеся за городской чертой.

И вот римские города, имевшие четкую, отлаженную, упорядоченную многолетней системой разделения правил городской (цивильной) жизни и жестких армейских законов, стали «ломаться» в последние годы Римской республики, прежде всего нарушая древние каноны. Теперь гражданская война, охватившая страну и разделившая ее на непримиримые политические партии, безжалостно заливала их улицы кровью граждан. Например, два враждующих консула Октавий и Цинна, подтянув каждый свои войска, привели к гибели более 10 тысяч человек прямо в городе[208]. Итогом для Цинны стало лишение его консульства, изгнание и объявление его самого и его соратников вне закона.

В 80-е годы до н. э. диктатор Сулла[209] чинил расправу с ужасающими последствиями над противниками. Например, в Пренесте вы́резали все мужское население, гарнизон и даже римских сенаторов, а город полностью разграбили. Та же участь постигла и другие города, «наказанные» Суллой.

В сам Рим вооруженные армии до сих пор не входили – это все еще было нонсенсом. Тем не менее диктатор захватывал Рим дважды, выдвинув городу свои знаменитые списки-проскрипции, куда вошли около 4500 имен римлян, подвергшихся наказаниям[210]. Почти все они были казнены, а их имущество конфисковано, в соответствии с законом самого Суллы. Важно отметить, что люди, подвергшиеся проскрипциям, не имели возможности спастись бегством и обезопасить семьи, потому что крепостные стены жестко охранялись, а городские ворота оказались заперты.

Так мощные оборонительные стены Рима вместе с закрытыми воротами и мостами не только не стали защитой для горожан от внешнего врага, но сыграли роль ловушки для жителей, подвергшихся внутреннему террору. Пострадали не только римляне, объявленные врагами диктатора, но и их жены с детьми, ведь конфискация имущества вместе с землями, домами и рабами лишала их каких-либо средств к существованию. Единственным вариантом для жены (а вернее, вдовы) было проситься к родственникам или вернуться к отцу, потеряв не только средства, но и независимость.

Диктатор Сулла, сохранив основы самоуправления в захваченных провинциальных городах, сильно ограничил их права. Если раньше они оставались более самостоятельными, хотя и подписывали неизбежный договор с Римом по поводу обязательной воинской повинности (каждый город обязан был предоставлять определенное количество вооруженных и экипированных солдат, обеспечивая их не только оружием, но и лошадьми, и провиантом), откупаясь от столицы, то теперь все горожане стали неотъемлемой частью единой государственной системы с налогами и другими обязательствами. Для римского государства сделать это было несложно, имея четкую сложившуюся систему постоянного контроля над людьми и регулярную перепись населения, позволявшую не только хорошо знать всех поименно, но и перемещать жителей из одного списка-статуса в другой, в зависимости от меняющегося имущественного состояния, облагая их соответствующим налогом – снижая его или увеличивая.

Хотя Сулла, захватив Рим, вел себя как настоящий диктатор, тем не менее он восстановил в городе сенат, пусть и в том виде, как ему хотелось, и к тому же зачастую не следовал собственным законам. Несмотря на могущество, Сулла нашел в себе волю уйти с политической сцены и сложить свои полномочия, когда в 79 году до н. э. его не избрали консулом на новый срок[211]. Огромное уважение вызывает то, что даже под страхом смерти и разорения римский сенат не побоялся последовать закону и избрать новых консулов, когда закончился «срок правления» диктатора. Особую роль сыграл опыт управления Римом, отшлифованный на протяжении столетий.

Гражданская война резко изменила «правила игры». Теперь для «убеждения» в собственной правоте политики все чаще стали прибегать к военной силе не на полях сражений, а прямо на улицах города. Конечно, законы нарушались и раньше, но только в тех случаях, когда шли официальные военные действия – тогда работали только законы завоевателя – того, кто сильнее, ведь для победителей, как известно, чужих правил не существует, они всегда создают новые, удобные для себя.

До гражданской войны политики активно вкладывали свои средства и в обустройство города, и в ремонт дорог, и в увеселительные мероприятия для многочисленного плебса, таким образом привлекая горожан и получая не просто их благосклонность, но и голоса на выборах, расширяя количество членов своей группировки. Гай Юлий Цезарь, который за политическую карьеру 13 раз избирался консулом, использовал самые разные способы достижения далеко идущих целей. Во-первых, он был очень опытным политиком и талантливым интриганом, имел достаточно денег для подкупа нужных людей и хорошо умел управлять городскими массами.

Например, он хотел выделиться перед очередными выборами и привлечь к своей персоне внимание, хорошо зная, что римляне обожают увеселения, и особенно гладиаторские бои. Но закон Рима запретил увеличивать количество гладиаторов от одного патрона, спонсирующего подготовку и экипировку каждой команды. Поэтому Цезарь, чтобы показать и собственную состоятельность, и готовность финансировать город и его жителей, обеспечил своих гладиаторов особым снаряжением – серебряными доспехами, сделанными индивидуально для каждого участника. Конечно, сверкавшие на солнце воины не могли не притягивать взгляды и не вызвать восхищение многотысячных зрителей. Такой успешный политический пиар Цезаря вызвал страшную зависть у его противников.

В середине первого века до нашей эры Римская республика доживала последние 25 лет, активно пересматривая законы, пытаясь сохранить демократию, трещавшую по швам. Тем не менее со времен Двенадцати таблиц еще сохранялись правила, запрещавшие входить в Рим с легионами всем, кроме завоевателей, потому что в таком случае прежние законы отменялись сами собой.

Очень показателен всем известный эпизод, когда Гай Юлий Цезарь, стремясь снова стать римским консулом, но при этом сохранить патронат над римской провинцией, понимал, что он не имеет права входить в Рим с войском, если претендует на консульство. По закону Цезарь был обязан распустить солдат, если он собирался участвовать в официальных выборах на желаемую должность консула. Но, строго следуя законам, он рисковал утратить неприкосновенность как должностное лицо, потому что оказывался «между» официальными должностями – нынешней и будущей. Потеряв же политический иммунитет, Цезарь мог попасть под судебные разбирательства и вообще не суметь участвовать дальше в выборах как кандидат.

Вот почему знаменитая фраза Цезаря «Жребий брошен!» была произнесена им у реки Рубикон – здесь, примерно в 350 километрах от Рима, проходила граница между официальной территорией республики и присоединенной к ней провинции. Войти с оружием в руках на землю Римской республики – значит развязать новую гражданскую войну. Поэтому «перейти Рубикон» в сопровождении нескольких легионов хорошо вооруженных солдат означало пересечь границы дозволенного.

Цезарь не побоялся идти ва-банк, плюс его поддержали и примкнули к нему почти все старшие магистраты римской администрации, что говорит о сильнейшем кризисе республики[212]. Все римляне прекрасно понимали, что любые должности возможно купить, а юридические нормы переделать, пусть и за очень большие деньги.

Хотя граждане гордились Законами двенадцати таблиц, которые содержали единые правила общества на протяжении нескольких сотен лет, эти принципы хорошо работали только в старом Риме, где почти все друг друга знали, кто из какого клана родом и прочее. Теперь предстояло вводить единый порядок на огромной территории. Подчинив своей власти самые разные народы и навязывая им свои правила жизни, Рим видел, что прежние законы стремительно устаревали.

Еще далеко было до знаменитого вердикта императора Каракаллы, провозгласившего всеобщее гражданское равенство по огромной империи. Даже среди свободных людей, ставших частью большого государства, пока не отменялись жесткие требования и привилегии, действующие по-разному для римлян и неримлян, особенно перегринов. В Риме существовали разные виды гражданства – полное римское (настоящее), латинское (для латинян, входивших в римскую общину). Остальные италики, жители провинций и перегрины могли рассчитывать только на ограниченную защиту прав по особому городскому законодательству. Такая разница отражалась не только на возможности иметь недвижимость, получить должность, вступать в брак с римлянами или римлянками, отстаивать свои интересы в суде, но и в повседневной жизни, при посещении общегородских мероприятий.

Например, на самых массовых и особо любимых мероприятиях строго ранжировались места для зрителей – на стадионах, в цирках и амфитеатрах, чтобы наблюдать спортивные игры, состязания колесниц, представления в театрах, религиозные праздники и шествия. Лучшие места предназначались для «настоящих римлян», а остальные, не очень удобные, доставались «ненастоящим». Разумеется, среди «настоящих» римлян сидения распределялись по статусу, но это другой вопрос. Поэтому многие сенаторы активно противодействовали таким «революционным» нововведениям, как расширение получения гражданства, которое предлагал Гай Гракх и его сторонники. Привыкшие к привилегиям «настоящие» римляне не хотели делить их с «чужаками» – не желали смешиваться с толпой даже на трибунах цирков и амфитеатров[213].

Поздняя Римская республика старалась новыми законами снизить социальную напряженность в городах, где расслоение между богатыми и не очень богатыми, а особенно между состоятельными и бедными, все больше демонстрировало непреодолимую пропасть между сословиями-разрядами. Самым ярким примером попытки хотя бы «прикрыть» разницу в доходах стали знаменитые законы против роскоши, потребовавшие ограничить количество дорогих украшений и пиров. Как ни странно, новые законы коснулись в первую очередь женщин.

Так, римским матронам запретили носить слишком дорогие (то есть крупные) золотые украшения – указывался даже их максимальный вес. Нельзя было использовать роскошные ткани, особенно пурпурные (из-за редкого дорогого красителя), а также материалы, поставлявшиеся из других стран. Разумеется, римлянки, особенно состоятельные, были не просто обижены, а страшно возмущены таким посягательством на их личную свободу, и хотя они не могли участвовать в политических дебатах, зато старались повлиять на мнения мужей, создавая напряженность в семье. Конечно, ограничения вызвали не снижение недовольства в городах, а его рост среди жителей, поэтому напряженность увеличивалась.

Нам трудно представить сейчас, что новыми ограничениями власти пытались регламентировать даже количество денег, которые женщина могла тратить в месяц на закупки продуктов для семейного обеда, и насколько допускалось иногда превысить эти нормы в случае готовящегося праздника. Но все попытки контролировать семейный бюджет оказались безуспешными, и прежде всего потому, что римский мир стремительно расширялся, открывая все новые возможности талантливым и предприимчивым людям. Теперь в столицу специально приглашались известные повара, парикмахеры, ювелиры, мастера по дорогим тканям, а также врачи, учителя и многие другие. Всевозможные умельцы из разных городов и концов страны вступали в конкурентную борьбу, они должны были доказать не только уровень своего мастерства, но и высокий статус владельца дома, оплатившего их работу, и тем самым повысить собственную значимость. Так начинания по борьбе с роскошью свернулись сами собой. Неслучайно одновременно с новыми услугами в конце эпохи республики в Риме появились и официальные «жрицы любви»[214]. Отныне их содержание тоже стало для римлянина признаком состоятельности и «современности».

В Риме легально действовал уникальный образец «свободного брака» – конкубинат[215], но конкубина не соответствовала ни статусу греческой гетеры, ни поздней римской куртизанки. Поначалу только воину официально дозволялось иметь свободные отношения с незамужней женщиной – конкубиной, не связывая себя браком, при этом нельзя было иметь одновременно еще и законную жену. Однако в императорском Риме такими правами пользовались не только военные, но и более высокие социальные группы, даже сенаторы, если им не позволялось официально узаконить отношения с женщинами низкого круга – бывшими рабынями, иностранками и т. п. Хотя поначалу дети, появившиеся в парах подобного рода, считались незаконнорожденными, позднее они получили некоторые права на усыновление и даже на наследование имущества.

Разумеется, это не могло не отразиться на римской семье – количество официальных браков уменьшалось, а число разводов резко возросло, хотя еще недавно они были большой редкостью, позволительной только высшим сословиям. Надо отдать должное римлянкам, начавшим бороться за свои права, требуя законной доли недвижимости при разводах, сохранения приданого и наследства, то есть «бившими» по самому больному – состоятельности мужчин. Все чаще появлялись женщины, которые, защищая себя от семейных неприятностей, становились владелицами огромных денежных и земельных состояний, и не считаться с ними уже было нельзя. Неслучайно римские законы, вводимые, разумеется, мужчинами, несколько раз пытались разными способами урезать возможность женщины самостоятельно владеть капиталом.

Так стремительно менялся Рим, неизбежно приближаясь к новому, имперскому состоянию, несмотря на то что такие сильные политики, как Катон Старший и другие, проповедовали простоту и умеренность, пытались напомнить согражданам прежние истинные ценности римского образа жизни. Стремление к роскоши во всех ее проявлениях – от личных покоев и зданий, украшений и одежды до пиров с музыкой и нескончаемой сменой блюд – было открытой демонстрацией успеха, власти и силы[216]. Богатый римлянин мог не просто обрести власть, подкупая большими деньгами нужных сторонников и откровенно приобретая необходимое количество голосов на выборах, но и обеспечить надежную защиту своих интересов – содержать хорошо вооруженную собственную армию, а не просто личную охрану.

Поглощая другие народы, государство оказалось «побежденным», поскольку быстро превращало строгие законы в удобные правила. Рим, подчиняя огромные завоеванные территории и превращаясь в крупнейшую державу, впитывая нововведения чужих культур, менял не только их, но и себя – не только законы, но и вольные нравы, которые совсем недавно считались непозволительными для настоящего римлянина.

Именно городское устройство – структура власти, правила жизни горожан и система рабовладения – стало той основой, на которой выросла идея императора как главы военной монархии. Императорская власть стала неизбежной, необходимой, чтобы взять под контроль не только невероятно расширившуюся территорию, но и такую же невероятно разросшуюся бюрократию, лишь формально сохраняющую демократические принципы.

Поэтому появление Юлия Цезаря как «постоянного диктатора» Рима оказалось абсолютно логичным – понадобились экстраординарные полномочия, объединившие самые высшие городские и государственные должности, чтобы контролировать прежде всего финансы.

Дело в том, что, несмотря на покорение близких и дальних земель и присоединение новых провинций, конечно, приносивших немалый доход, денег Риму не хватало. По мнению М. Бирд, в середине I века до н. э. в нем проживало уже около миллиона человек[217]. Город обеспечивал едой неимущих граждан-пролетариев, требовавших «хлеба и зрелищ». Мало кто из нас представляет, насколько огромными были толпы бесплатно кормившихся в столице, а ведь на эти затраты уходила одна пятая часть всего бюджета! Только вообразите: расходы на содержание армии и ведение войны, на устройство флота для борьбы с морскими пиратами были меньше, чем суммы, уходившие на пропитание римских безработных[218]!

Жителей, которые кормились бесплатно, в Риме насчитывалось около 320 тысяч человек – то есть каждый третий! При этом в список входили, конечно, только свободные мужчины, а бесплатное довольствие они получали от города не только на себя одного, но и для домочадцев. Представьте, насколько возрастали реальные затраты на их пропитание. Хотя раздача продуктов (зерна, масла и пр.) сама по себе давала пролетариям возможность заработать на тех же выгрузках-погрузках с кораблей и транспортировке продуктов.

Поэтому неудивительно, что Цезарь начал реформы с преобразования финансовой системы и потребовал проверить все списки пролетариев, чтобы определить, сколько в Риме по-настоящему нуждающихся и не имеющих других источников дохода. Так список сократился до 150 тысяч человек – больше чем в два раза! – и теперь по приказу императора ежегодно пересматривался. Зато экономия бюджета на раздаче «хлеба» позволила выделить пенсии тем, кто действительно не мог зарабатывать сам по каким-то причинам (старость, болезнь, отсутствие сыновей и многое другое). По требованию Цезаря около 80 тысяч семей, прежде сидевших на шее у города, были выселены в дальние колонии, резко уменьшив численность безработного пролетариата[219]. А оставшиеся в Риме получили возможность зарабатывать на новых масштабных стройках. Это были серьезные изменения для горожан.

Города, разумеется, платили Риму всегда, но Цезарь, хорошо зная эту коррупционную схему, потому что сам активно использовал ее, отменил должность посредников между римскими городами и столицей, то есть службу откупщиков, в чьих руках оседало не менее трети налогов. Помимо того, некоторые города, формально подчиненные Риму, целиком оказывались не просто в долгах перед откупщиком или каким-то богатым римлянином, но обязаны были ежемесячно платить ему проценты.

Поначалу многие поселения, попавшие под власть Рима, почувствовали большую свободу по сравнению с тяжким бременем местных владык, но затем удаленные провинции начали все сильнее испытывать давление и беспредел наместников. Чтобы было кому пожаловаться, целые города сами просились в клиенты к уважаемым римлянам, особенно к консулам. А что делать! Так они сознательно попадали в зависимость от патронов, но получали право на защиту интересов.

Особым тяжелым бременем для любого города стало обязательство распределить на постой по домам на зимнее время легионеров, да еще и кормить их (подобную систему позже успешно использовал император Петр I, обложив города особым налогом для содержания первой регулярной российской армии). Такой шаг для провинциального города был, без преувеличения, сравним с последствиями войны. Теперь же, после реформ Цезаря, города и общины платили Риму строго определенные суммы напрямую. Эти обязательные платы различались – у одних были значительно ниже за счет бонусов и льгот, а у других существенно выше, например, в наказание.

Значительно укрепив разными способами казну, Цезарь увеличил расходы на армию, все еще остававшуюся непрофессиональной, но обеспечивавшую защиту обширных границ. Поэтому самые крупные вложения обеспечивали двойное увеличение жалованья легионерам, которое, как ни странно, оставалось неизменным на протяжении долгих лет и, конечно, уже не соответствовало реальным затратам на жизнь.

По-прежнему, в точном соответствии со старым римским правилом, Цезарь не позволял вооруженным войскам входить в города. Более того, он распустил даже преданные ему легионы, щедро наградил из собственных денег верных солдат, но не разрешил им поселиться в городах как военным структурам, а позволил оставаться там только как частным лицам. Цезарь не стал создавать и специальных военных городков под Римом, как сделал когда-то диктатор Сулла, чтобы в нужный момент воспользоваться ими как особой гвардией.

Конечно, все более глубокое расслоение горожан при стремительном росте населения приводило к серьезной социальной напряженности, увеличению городских преступлений и утрате безопасности. При этом в Риме очень долго отсутствовал сам институт городской полиции – каждый защищался как мог, и хотя оружия горожанину иметь не позволялось, но кинжалы и ножи были на поясе у любого свободного взрослого мужчины.

Только при первом императоре Октавиане Августе, преемнике Юлия Цезаря, появились профессиональная армия и городская полиция, содержавшиеся государством и официально включавшиеся в бюджет Рима[220]. Главные государственные легионы были распределены на границах империи, а во всех крупных городах, в том числе и в Риме, располагались отдельные военные части, послужившие основой полицейской системы. По приказу Августа образовали корпус вигилов – особой городской гвардии. Ее воины были одновременно и городской стражей, и пожарными, и полицией. Для такого огромного города, как Рим, с его четырнадцатью кварталами-демами и почти миллионным населением, по армейскому принципу организовали семь когорт из семи тысяч вигилов, расквартированных по окраинам, внутри крепостных стен. Каждая когорта контролировала по два городских квартала, обеспечивая охрану и безопасность.

Удивительно, что до Октавиана Августа полицию так и не сформировали. Виной тому оказалась сама демократия в том виде, как ее понимали римляне, – любые правила рассматривались как посягательство на личную свободу. Но только когда в миллионном мегаполисе стало просто опасно выходить из дома, особенно на окраинах Рима, именно император смог взять в свои руки вопросы защиты личности, безопасности и контроля.

Некоторые легионеры, оставаясь формально военными, могли занимать невысокие городские должности, а самые низкие позиции в администрации отдавались вольноотпущенникам и императорским рабам, то есть государственным рабам, напрямую подчиненным высшей власти. В самом Риме появилась и еще одна новая структура – преторианская гвардия как прообраз всех столичных гвардий последующих эпох.

Вольноотпущенники – бывшие рабы, получившие свободу от хозяев за деньги или за особые заслуги – могли стать наемными работниками, открыть собственный бизнес или претендовать на невысокие городские должности. Но обязательным условием было, чтобы такие люди до получения свободы не подвергались унизительным для римлян наказаниям со стороны бывших хозяев (позволялось сечь рабов розгами или жечь огнем), иначе это становилось позорным клеймом на всю жизнь, и даже заслуженная личная свобода не давала права быть равным гражданином.

Рим времен самого начала империи сильно отличался от города, известного нам сегодня: узкие и кривые, плохо мощенные улицы, в отличие от знаменитых великолепных дорог, соединявших разные римские территории и позволявших, в первую очередь, быстро перемещать войска, их снаряжение и грузы. Во многих поселениях такая роскошь, как мостовые, вообще была редкостью. Разномасштабная и непритязательная, иногда откровенно плохая застройка рядовых зданий пока еще очень близко соседствовала и с дорогими богатыми домами, и с ветхими пристройками, притулившимися к акведукам и клоакам.

Да, правила сервитутов, принятые еще при республике, соблюдались и в эпоху империи. Более того, они расширялись и обрастали новыми деталями, зафиксированными для разных случаев, которые требовали совместного проживания не только в миллионном Риме, но и в других быстро растущих городах. Например, сервитуты теперь, с одной стороны, позволяли владельцу пристроить себе балкон и даже новую комнату, нависающие над чужим участком, а с другой стороны, и сосед мог отстаивать права на хороший вид, солнечный свет и чистый воздух[221]. Правда, и этого было уже недостаточно, потому что общие санитарные нормы в городе пока не рассматривались как таковые и законодательно не устанавливались.

Еще в период республиканского Рима остро встал вопрос о жилье для малоимущих и пролетариев. Именно для них возводились многоэтажные многоквартирные жилые дома – инсулы (от лат. «острова»). Прежде в такого рода «общежитиях» проживали, например, весталки – молодые и уже вышедшие на пенсию, зато рядом с храмом в самом центре города. Теперь в миллионном Риме инсулы как многоэтажные доходные дома стали самым востребованным жильем.

Чем быстрее росло население, тем быстрее взлетали ввысь этажи, цены на жилье и на городскую землю. Поэтому неудивительно, что инсулы очень быстро стали строить стена к стене, максимально заполняя участок застройки многокомнатным жильем, сдаваемым в аренду. Название «инсула» скоро стало применяться ко всему плотно застроенному кварталу, являвшемуся действительно своеобразным «островом» со своими законами и правилами. Историки считают, что многоэтажные дома появились в Риме не раньше III века до н. э., но археологи подтвердили, что уже в IV века до н. э. – на сотню лет раньше – жилые помещения могли надстраиваться на три этажа[222].

В инсулах аренда даже такого скромного жилья на верхних, самых дешевых, этажах – тесного, с маленькими окнами, без отопления, канализации и других удобств, – стоила довольно дорого, как в любой столице, испытывающей недостаток в жилых площадях. Качество строительства домов, особенно деревянных, было низким, конструкции зачастую не выдерживали нагрузку и обрушивались. Конечно, больше всего рисковали жители верхних этажей (неслучайно им аренда обходилась дешевле всего) с пристроенными балконами. Как ни печально, эти плохо закрепленные балконы обрывались первыми, угрожая и тем, кто жил на них, и тем, кто под ними, да и о пожарной безопасности говорить не приходилось – пожарные нормы еще только формировались.

С увеличением количества обедневших граждан, вынужденных искать хоть какое-то жилье и работу в крупных городах, к финальному периоду республиканского Рима многоквартирные инсулы стали преобладать, и сама столица стремительно росла ввысь. Совершенно новый тип построек послужил основным массовым вариантом для любого крупного имперского города. Конечно, и в других цивилизациях люди селились довольно плотно и близко друг к другу. Новизна состояла в том, что жители впервые располагались поквартирно и даже покомнатно. Иногда только кровать сдавалась просто на несколько часов – ее занимал один человек, чтобы отдохнуть, а потом постель предоставлялась следующему постояльцу – да-да, та самая почасовая оплата не просто квартир, а отдельных койко-мест появилась больше двух тысяч лет назад.

Более того, теперь близко соседствующие семьи оказались совершенно разными, никак не связанными родовыми узами, а зачастую отличались и национальными, и религиозными обычаями. Раньше это было немыслимым: «свои» селились рядом со «своими». Теперь бок о бок жили люди, не совпадающие календарями праздников, нормами поведения и даже предпочтениями в еде, а готовить приходилось всем вместе и очень часто во дворе, так как кухни были не у всех. В общем, со стороны дома напоминали разноплеменные общежития или советские коммунальные квартиры с разными хозяйками на одной кухне и единственным туалетом. И во все времена в многоголосии привычек и интересов было непросто решать самые простые бытовые, повседневные вопросы.

Строились инсулы из разных материалов – дерева, туфовых блоков, кирпича-сырца, позднее – из обожженного кирпича. Многовековая история Рима после грандиозного пожара 64 года н. э., разразившегося при императоре Нероне, не сохранила инсул, особенно деревянных, оставив нам как раритеты только каменные, и то в виде развалин в самом центре. А вот в старых кварталах Остии, которая когда-то была главной гаванью в пригороде Рима, археологи сегодня активно исследуют эти древние многоквартирные дома и рассматривают их как подобие римских, которое можно подробно рассмотреть во всех деталях[223].

Инсулы занимали абсолютное большинство римских кварталов, как подтверждают исследователи, не только на окраинах или на топкой земле у реки, но и в самом центре, где они были еще дороже и выше по этажности – совсем как в настоящее время. Именно инсулы обеспечили жильем основную массу городского населения. На нижних этажах всегда проживали те, кто побогаче, – в больших квартирах со множеством комнат и собственной кухней, помещениями для рабов, отдельным парадным входом.

На первых этажах могли размещаться и лавки-магазины, и таверны, и мастерские, и парикмахерские, и многое другое, необходимое горожанину в повседневной жизни. Хозяева бизнеса вместе с семьей и прислугой старались расположиться прямо над ним – удобно и более безопасно, хотя и значительно дороже, чем в комнатушках на верхних этажах. Отношение к жилью на нижних этажах как к самому комфортному, безопасному и престижному – яркая противоположность нашему сегодняшнему взгляду на проживание на первых этажах, ведь сейчас такие квартиры меньше котируются на рынке недвижимости, зато в Древнем Риме они считались более респектабельными и потому дорогими.

Помимо безземельных пролетариев в жилье нуждались и те, кто переезжал из провинций в Рим как главный торговый, религиозный и политический центр. Некоторые предприимчивые богатые римляне перестраивали под инсулы свои небольшие городские особняки, чтобы получать надежный доход от сдачи в аренду мелких квартир. Это был очень выгодный бизнес, ведь в таких многоэтажных домах, достигавших иногда четырех этажей и выше, в той же Остии проживало более 90 % населения[224]. Лестницы на нижних этажах делались из камня, кирпича или травертина и для удобства могли освещаться низкими лампадками. Лестницы верхних этажей были деревянные, а иногда и просто приставные, что соответствовало низкому статусу жителей верхних этажей. Неудивительно, что они часто обрушивались, калеча жильцов и прохожих.

Римские инсулы – это, по сути, типичные доходные дома, сдаваемые в аренду. Конечно, власти пытались ограничить этажность стремительно растущих ввысь построек, но такие законы появились только вместе с императорами. Например, Август потребовал строить инсулы не выше 20 метров, а ведь это подразумевало здание высотностью в 7 этажей! К тому же закон касался только новых домов, а те, что уже были построены, никто сносить не собирался.

О том, как строили в Риме времен конца республики и в ранней империи, мы знаем от Марка Витрувия – архитектора I века до н. э., подробно описавшего, как, где, что и когда нужно возводить, объединив единым принципом «прочность, пользу и красоту» – все основные качества и для города в целом, и для зданий. Впервые Витрувий постарался изложить знания так, чтобы его мог понимать любой заказчик (прежде всего заказчик!), и с ним можно было говорить на одном языке, просветить самих горожан, с одной стороны, а с другой – повысить значимость грамотного специалиста, проникнуться уважением к мастеру[225].

Поразительно, сколько лет переиздавался труд Витрувия «Десять книг об архитектуре»! И во времена Средневековья, и в эпоху Возрождения, и в наши дни мимо древнего научного и практического трактата не может пройти ни один студент. Конечно, книга безнадежно устарела для архитектора-практика, но сохранила значимость для историков и археологов, потому что дает огромное количество подсказок, когда возникает вопрос о том, как и где здание могло быть построено или как его восстановить правильно.

Возможно, Витрувий остался бы малоизвестным ремесленником в перенаселенном Риме, потому что после смерти Юлия Цезаря рушились все надежды Витрувия на завершение грандиозных планов императора, который начал переустройство и строительство в Риме крупных общественных построек. Теперь снова самыми востребованными стали частные владения аристократов и разбогатевших нобилей – роскошные особняки и резиденции. Поворотом в судьбе Витрувия оказалась рекомендация Октавии, сестры самого Августа (еще не императора Рима, хотя и официального преемника Юлия Цезаря). Именно она помогла обратить внимание на толкового мастера-строителя, иначе Витрувий затерялся бы среди многих и многих соискателей хорошей работы и без протекции влиятельной дамы не получил бы свой заказ. За две тысячи лет мало что изменилось, правда?

Благодаря начатым грандиозным стройкам, особенно общественных зданий, задуманных Цезарем, отношение к профессии архитектора стало меняться, ведь неслучайно Гай Юлий Цезарь первым разрешил увековечивать имена авторов на их сооружениях в Риме[226], а это было неслыханным позволением и возвышением статуса Мастера!

Получив должность, Витрувий должен был поначалу разобраться с качеством и полезностью разнообразного вооружения, в огромном количестве доставшегося от Цезаря, привозившего из походов все новшества военной техники своих противников. На первый взгляд, работа совсем не та, на которую рассчитывал архитектор, но на самом деле проблемы обороны в вечно воюющей стране были невероятно важны. Вопросы фортификации напрямую касались архитектора-строителя тех времен, ведь если вам поручено возводить крепостные стены, вы должны знать, ЧТО их может разрушить и как защитить жителей при нападении врага – правильная осада города тоже ложилась на плечи строителя-архитектора-инженера в одном лице.

Рим пытался регламентировать все нормы жизни не только в столице, но и в других подвластных ему городах. Особенно ярко это проявилось в правилах строительства, где оказывались важны даже такие мелочи, как количество ступенек на лестницах, особенно в общественных зданиях. Например, в храмах количество ступенек на входах должно быть обязательно нечетное, чтобы человек как наступал на первую ступеньку с опорной ноги, так и заканчивал бы ею свой подъем или спуск, ведь это удобно. А в амфитеатрах, где собирались на религиозных праздниках многотысячные толпы народа – и собственные горожане, и приезжие, – все было продумано так, чтобы проходы между сиденьями были широкие, и для каждого кругового яруса имелись обязательные дополнительные промежуточные лестницы[227]. Учитывая то, что театральные постановки и другие мероприятия длились по нескольку часов, а иногда и целый день, то движение зрителей вверх-вниз было неизбежным. Столь высокий профессионализм показывает, насколько внимательно следили за тем, чтобы люди не сталкивались, поднимаясь или спускаясь, и не мешали тем, кто продолжал смотреть представление. Точно так же подробно описывались и остальные правила построек – от общественных до частных, во внимание брались и человеческие параметры, и общегородские растущие требования.

Кстати, неслучайно все крупные массовые сооружения возводились за пределами городских стен, чтобы, во-первых, не устраивать скученности на узких улицах, а во-вторых, не пускать в город чужих – древнейшее правило, древнее, чем сам Рим!

Конечно, в те времена, как и в наши дни, нареканий на работу строителей было множество, и не только по поводу качества строительства и использования слишком дешевых материалов (иначе не обрушались бы балконы верхних этажей в инсулах и т. п.), но и на дороговизну проекта. В Древнем Риме, где деньги давно стали мерилом политических амбиций и статуса государственных должностей, тем не менее очень старались даже в императорскую эпоху хоть как-то регламентировать расходы, ведь большинство зданий строилось за городской или государственный счет. Хорошим примером для римлян стали греки с их огромным многовековым опытом, который римляне старались перенять, особенно активно впитывая его с тех пор, как Греция со всеми островами стала частью Римской империи.

Например, у древних греков допускалось превышение бюджета для возведения государственной постройки не больше чем на 25 %, и в этом случае город брал на себя дополнительные расходы. Архитектора, конечно, ругали, что неправильно рассчитал смету, но не наказывали. Если же перерасход бюджета оказывался выше допустимого, это грозило автору проекта не просто огромными штрафами – он обязан был отдать в залог свою недвижимость как наиболее ценное имущество, чтобы гарантировать городу выполнение работы в срок и в соответствии с договором[228]. Так архитектор становился заложником своей постройки. Конечно, рискованная профессия, что и говорить, ведь к собственной недвижимости была привязана судьба и самого специалиста, и его семьи! Но и почет был высок, и награды, если все было сделано верно.

Несколько прочно выстроенных каменных инсул дошло до наших дней, но большое количество многоэтажных зданий обваливались, загорались, рушились, погребая под руинами жителей и прохожих вовсе не от времени, а из-за плохого строительства и неразумного использования. Неслучайно император Валентиниан[229] в IV веке нашей эры вообще запретил пристраивать балконы к таким домам и безжалостно сносил старые деревянные балконы в Риме. Мы знаем, что очень часто все, что происходило внутри кварталов, во дворах, оставалось по-прежнему, в том числе и запрещенная высотность этажей[230], и ветхие лестницы, и хлипкие балконы, позволявшие жителям дышать и видеть небо…

Одна хорошо сохранившаяся, хоть и в виде руин, каменная четырехэтажная инсула располагается совсем рядом со знаменитым Капитолийским холмом, который в свое время застроили самыми крупными и значимыми храмами и сооружениями Рима. В те времена проживание богатейших и беднейших горожан совсем рядом, в соседних кварталах, считалось совершенно естественным. По иронии судьбы, именно самые бедные жители верхних этажей из крошечных каморок могли наблюдать во всей красоте религиозные праздничные шествия на Капитолии, в отличие от состоятельных обитателей первых этажей.

Инсулы хоть и были массовым многоэтажным римским жильем, но за него нужно было платить аренду, пусть и сравнительно недорого за маленькие комнатки на самом верхнем этаже. А как же быть тем, кто не мог себе позволить оплачивать никакое городское жилье? Вся безденежная римская беднота – бездомные, а вместе с ними беглые рабы, приезжие и иностранцы-перегрины – обживала времянки, пристраивавшиеся ко всему, что имело стену или опору. Ими обрастали мосты, акведуки, арки и даже каменные здания на окраинах городов, превращавшиеся в настоящие трущобы. Понимая, что эту проблему так просто не решить, римские власти пытались избавиться от подобного самостроя или требовать аренду даже за него. Новые законы позволяли сносить несанкционированные домишки, но только если они были совсем плохо закреплены или грозили пожаром.

Нам трудно себе представить, но на окраинах столицы две с лишним тысячи лет назад сформировались не просто гетто, а условия проживания, когда малоимущим приходилось снимать на несколько человек сразу не одну комнату, а одну кровать, чтобы спать на ней поочередно или платить только за несколько часов[231].

Самыми популярными обиталищами для римских бездомных стали кладбища, ведь все они строились хоть и за пределами городских стен, но вдоль главной дороги, поэтому и добираться до города было удобно, и подаяния просить, и форум, и рынок располагались неподалеку. Наиболее привлекательными для бездомных оказывались усыпальницы с захоронениями аристократов и богачей – там могла поселиться и маленькая группа, и целая семья, место позволяло. Нищие на кладбищах стали настоящей головной болью для властей. Дошло до того, что вышел особый римский закон, позволявший судить нарушителя, «живущего в гробнице и устраивающего там свое пребывание»[232]. К слову, самих нищих и неимущих пролетариев, хоть и имевших официальное римское гражданство, после смерти помещали в общие городские захоронения.

Безусловно, вопросы погребения жителей – это особая тема, а тем более для города густонаселенного, с большим разнообразием и вариантами религиозных особенностей захоронения. В Риме выделялись особые места для кладбищ разных сообществ. Помните истории о том, что ранним христианам приходилось хоронить умерших в катакомбах – узких подземельях? Все потому, что администрация Рима официально не выделяла земли под кладбище для христианской общины, не признавая ее право на существование, при всей своей толерантности к чужим верованиям. Христиане, желавшие захоронить «своих со своими», а не на городском кладбище или в семейном склепе, вынужденно делали это на чужой земле и выкапывали так называемые катакомбы, обязательно договорившись с владельцами территории. Такие «частные кладбища» были довольно распространены в Древнем Риме – от одиночных могил до семейных усыпальниц, поэтому христианин, имеющий достаточно большой кусок земли, мог официально разрешить захоронение в собственных границах, при этом строго соблюдая законы Рима о погребениях. Можно утверждать, что катакомбы никогда не были и не могли быть местами тайных собраний, религиозных ритуалов или литургий[233].

В современном Риме подземные многоярусные кладбища-катакомбы протягиваются сложной системой галерей более чем на сто километров. Удивительно, что такой способ сохранялся еще несколько столетий после того, когда в начале III века при папе римском Калликсте I городские власти разрешили христианам хоронить умерших на официально выделенной для погребения земле. Так мертвые христиане получили в Римской империи права гораздо раньше, чем живые, задолго до 313 года, когда по эдикту императора Константина христианство было уравнено в правах с другими религиями. Тогда же и епископы, и папы римские перестали быть по сути смертниками – очень опасно было открыто являться папой римским в Риме того времени!

Частное землевладение позволяло римскому гражданину чувствовать себя почти независимо, разумеется соблюдая законы и сервитуты. Неслучайно и первые христианские монастыри появились в Римской империи именно на личной земле. Например, в IV веке знаменитый богослов Василий Великий, богатый человек, основал монастырь в наследственном имении в Понте – на своей земле, чтобы ни перед кем не отчитываться и не оправдываться. К нему в монастырь переселился и другой христианский святой Григорий Богослов, когда-то учившийся в греческой школе в Афинах вместе с будущим императором Юлианом Отступником.

Именно в императорскую эпоху, опять же по образцу греческих законов, в римском государстве возникло понятие ипотеки. Да, та самая ипотека как особая форма залога недвижимости – дома, участка земли – кредитору, который давал в долг определенную сумму. Должник имел право пользоваться имуществом, но оставался зависимым от кредитора и не мог без его ведома продать дом или участок, завещать или подарить другому. Кредитор строго за этим следил и мог забрать то, что ему давалось в виде залога, если должник не выполнял условия договора. Как видите, и более двух тысяч лет назад все происходило почти в точности как сегодня. Конечно, ипотека в Древнем Риме появилась неслучайно именно тогда, когда потребность в жилье все возрастала, строительство, особенно частное, стало наращивать темпы и высотность, а возможности покупки собственного жилья или расширения бизнеса резко сократились. Вот тогда и заработал придуманный греками, а вернее сформулированный механизм ипотеки.

Слово «ипотека» (древнегреч. «подпорка», «подставка») в том виде, как мы его используем, появилось примерно в начале VI века до н. э. именно в Греции. Древние греки так определили взаимоотношения между кредитором и должником, который, получив большую денежную сумму или другую очень важную поддержку, отвечал не только договором, публично озвученным обязательно при нескольких свидетелях, но и своей самой главной ценностью – имеющейся недвижимостью, чаще всего участком земли. Чтобы четко обозначить права и обязанности между кредитором и должником, на границе земельного участка вбивали деревянный столб с надписью, что эта земля заложена, она несвободна, а ее хозяин – должник, поэтому надел не может быть продан или передан другому. Именно столб-подпорка и назывался ипотекой. Разумеется, древние греки были не первыми, кто использовал залог недвижимости как ответственность перед кредитором. Еще в Древнем Египте это считали самым надежным способом гарантии выполнения своих обязательств, но слово «ипотека» пошло именно из Греции.

Первые римские императоры старались сохранить городские правила, в том числе и Законы двенадцати таблиц, доставшиеся им в наследство от предков и полисной системы. Тем не менее внесение поправок было необходимо, ведь республиканские нормы жизни перестали существовать, да и сами горожане стремительно менялись – отличались не только этническим и религиозным разнообразием, но и нормами поведения. Неизменными довольно долго оставались главные принципы построения и обустройства города.

Например, требование обязательно выносить за стены города все зоны, функционально связанные с большим скоплением народа, – рынки, морские порты, форумы, стадионы, амфитеатры, ипподромы и не только – места, собиравшие в одном пространстве самых разных людей, в том числе негорожан. Важно было оградить «своих» от «чужих», стараясь не пропускать случайных людей внутрь городских стен, но давать развиваться бизнесу и торговле, организовывать массовые развлекательные мероприятия, тоже приносившие деньги в городскую казну.

Особые правила касались строительства храмов в городе. Их необычность заключалась в том, что они предназначались прежде всего для самого божества, а не для его почитателей, и только намного позже, в Восточной Римской империи, пространство храма стало расширяться, чтобы вместить большое количество верующих. В Древнем Риме, как и в Греции, в святилища не ходили толпами, основное богослужение разворачивалось у входа в него. Поэтому храм, посвященный конкретному божеству, учитывал особенности характера бога и его предпочтения.

Так, римляне запрещали размещать внутри городских стен храмы, посвященные Марсу как богу воинственному, способному вызвать нежелательное напряжение и привести к скандалам и дракам среди горожан, но зато умевшему защитить от внешних врагов. Рядом со святилищем Марса можно было строить гладиаторские школы – их тоже обязательно выносили за город, чтобы обеспечить участников состязаний и их наставников жильем, а также полями для тренировок. Впрочем, и для других школ, таких как гимнасии и лицеи, города выделяли места, где никто не мешал бы занятиям и спортивным урокам, прогулкам и диалогам с мудрецами в рощах, окружающих городские стены.

Также за черту выносили и храмы, посвященные Вулкану, боясь пожаров от гнева непредсказуемого бога. Храмы Венеры тоже старались строить не в городе, но по другой причине – чтобы не развращать молодежь соблазнами, к которым их может склонять почитаемая, но ветреная богиня, поэтому предлагалось святилища Венере помещать у гавани, в районе морского порта[234]. А вот таким богиням, как Церера, Юнона, Веста, старались выделять участки за городом для того, чтобы сохранять чистоту и мораль, святость самого места. Конечно, появление в незапамятные времена, когда город еще только закладывался, обозначались его границы, храма Весты в центре Рима было величайшей редкостью.

Подобно древним грекам, римляне возводили храмы главным богам и особенно покровителям города в самом центре или на самых высоких участках, чтобы их было видно отовсюду, а боги могли своей милостью охватывать все поселение и подступы к нему. Такое функциональное зонирование с четким распределением того, где каким богам можно поклоняться и где должны быть расположены их святилища, соблюдалось на протяжении тысячелетий, многие правила пришли еще от этрусков или существовали даже раньше, со времени основания Рима. Конечно, древние правила теперь были закреплены в законах и обычаях городской жизни.

Современные города давно поглотили места, бывшие пригородами, и сделали их частью исторических центров; от оборонительных стен зачастую остались только фрагменты или напоминания. Однако историки и археологи, исследуя римские города, могут узнать, что здесь когда-то располагалось, если точно определить, кому был посвящен храм, стоявший в данном месте. Например, если атрибутировать храм Геркулеса, то легко понять, что его святилище могло быть поставлено у цирка, если в городе не было гимназий, а храм Аполлона – возле театра, тогда как храм Меркурия, бога торговли, ораторского искусства и коммуникации, располагался на форуме, собиравшем горожан для решения самых важных дел, или на рынке.

Формально соблюдая структуру построения города, заложенную законами предков, императоры вносили серьезные коррективы. Например, при первом римском императоре Августе на форуме его имени появился храм Марса Ультора (Марса Мстителя), что до него считалось непозволительным – поставить святилище бескомпромиссного бога, не умевшего договариваться в принципе, на месте, где в мирных спорах приходили к согласию. Подобных примеров очень много.

Самые грандиозные перемены, благодаря которым Рим стал таким, каким мы его видим на современных картах города, произошли при императоре Нероне в I веке н. э. То есть не прошло и ста лет после возникновения империи, как численность городского населения перевалила за миллион – это был громаднейший древний мегаполис. После его захвата варварами и резкого упадка сам город смог приблизиться к «республиканскому» количеству горожан (около 400 тысяч человек) только к середине XIX века, когда началась бурная индустриализация, Италия боролась за воссоединение территорий, и Рим вот-вот должен был вновь стать столицей единого государства.

Численность населения Рима времен императора Нерона (более 1 млн человек) была достигнута только перед Второй мировой войной, когда восстановились прежние темпы и показатели роста. То есть такую мощь и скорость развития императорского Рима сам город смог повторить лишь почти через две тысячи лет, поэтому неслучайно до сих пор старательно изучается и анализируется то, что осталось в наследство от древнего государства. Так же стремительно менялись и другие крупные города Римской империи того периода, и, конечно, ими необходимо было управлять по общим для всех правилам.

Тот самый грандиозный пожар в Риме 64 года н. э., в котором несправедливо обвиняют императора Нерона, на самом деле оказался катализатором стремительного развития. Так случилось и со многими другими мировыми столицами, пережившими в свое время страшные пожары, – именно катастрофы заставили их кардинально измениться к лучшему. В перенаселенном, скученном городе с плохими узкими улицами и практически отсутствующими мостовыми, большим количеством деревянных и ветхих построек, плотно примыкающих друг к другу, пожар был просто неизбежен. И хотя в каждом квартале существовали пожарные команды (те самые, организованные еще Октавианом Августом), а Нерон на свои средства быстро организовал дополнительные отряды, у людей не было никаких профессиональных технических средств для тушения, кроме нескольких одеял, чтобы накрыть источник огня или защититься самому, и деревянных бочек с водой. Поэтому наиболее действенным методом было быстрое разрушение зданий, находившихся в непосредственной близости от горящего дома, чтобы не дать пламени распространиться дальше и перекинуться на соседние строения. Вот такая «хирургия» спасения города от пожара.

Как подтверждают современные археологи, Нерон вдохнул в Рим новую жизнь, позволил стать настоящей столицей с ровными прямыми улицами невиданной до этого ширины. Именно он задал минимальные размеры между домами вдоль улицы, спланировал систему каменных стен-брандмауэров, ограждавших теперь один квартал от другого в случае пожара – со временем нововведение переняли все города Европы. Эти принципы были применены, например, при строительстве советских станций метро. С момента нероновой перестройки Рим, а за ним и другие поселения стали четко делить кварталы на бедные и богатые. Зонирование районов по статусу и кошельку их обитателей стало образцом на многие тысячелетия. Да, город еще не раз менялся и реконструировался на протяжении веков, но основная структура была заложена именно после пожара при императоре Нероне.

Конечно, потребовались огромные средства, чтобы восстановить Рим в кратчайшие сроки, не забывая обеспечивать кровом и питанием, медицинской помощью и водоснабжением не только выживших настоящих горожан, но и как-то посчитать всех тех, кто ими не являлся: сезонных рабочих, приехавших в столицу на лето, торговцев и мастеровых, привозивших из провинций товары, и еще массу народа. Да, сам Нерон выделил и деньги, и даже собственные загородные дворцы для размещения пострадавших, как писал Тацит[235], но это не решало проблемы. На помощь сгоревшему Риму пришли остальные города обширной империи, вернее – их не спрашивали, а просто обложили данью, чтобы быстро собрать необходимые средства и ресурсы. Такое было под силу именно императорской власти.

То, что строил один император, разрушали и перестраивали его последователи, иногда сознательно уничтожая память о предшественнике. Так, на месте уже снесенного знаменитого Золотого дома Нерона, занявшего после пожара огромную площадь с садами, парками и прочим, другие императоры возвели несколько крупных общественных зданий – там появился Колизей, новый форум и термы, базилика и триумфальная арка.

Для древнего города совершенно нормально строить новое на старых фундаментах. Тем удивительнее, как сохранялись некоторые городские правила, выстоявшие намного дольше, чем каменные здания.

Даже знаменитый Пантеон – «храм всех богов», объединивший по воле императора Адриана главных римских божеств, недосягаемый образец для архитекторов и амбициозных властителей на протяжении 1300 лет, – тоже появился на месте когда-то стоявшего здесь собора, посвященного Ромулу, основателю Рима. Пантеон оказался редким античным исключением, сохранившимся в христианизированном Риме, когда старые святилища безжалостно разрушались и заменялись христианскими церквями и новой символикой. Ему повезло, как и маленькому круглому храму Геркулеса на старом Бычьем рынке, потому что их практически без ущерба смогли приспособить в новых условиях под католические богослужения.

Некоторые экскурсоводы ошибочно называют храм Геркулеса святилищем Весты. Но вы уже понимаете, что рядом с Бычьим рынком – неизбежно шумным и грязным пространством, с частыми скандалами и спорами, – не мог бы появиться алтарь и огонь хранительницы чистоты и самой земли, и человеческих помыслов. Зато совершенно логично воздвигнуть храм Геркулеса рядом с загородными школами и площадками для спортивных занятий.

Именно на Бычьем рынке впервые были устроены гладиаторские бои всего из шести участников[236]. Поскольку первоначально такие состязания были частью похоронных игр и устраивались в честь умершего римлянина рядом с приготовленным погребальным костром, то не могло быть и речи о появлении в таком месте собора, посвященного Весте.

Разумеется, в дальнейшем, когда гладиаторские бои стали неотъемлемым атрибутом римской жизни и уже не связывались с погребальными обрядами, места проведения этих и других азартных игр обязательно размещались только за пределами городских стен, как и сами гладиаторские школы. Ведь, несмотря на то что у горожан были свои любимцы среди бойцов, особенно тех, кто сражался, демонстрируя презрение к смерти, это занятие считалась уделом людей, потерявших честь: преступников, военнопленных, рабов. Иногда в гладиаторы поступали и свободные горожане, но от отчаяния – понимая, что теперь они теряют всякие права и могут быть подвергнуты телесным наказаниям, а это было абсолютным бесчестием для римлянина, несмываемым пятном на всю жизнь.

Еще немного о гладиаторских боях. Если поначалу игры были исключительно частным делом и организовывались состоятельными римлянами, способными оплатить и сам праздник, и строительство деревянных трибун для зрителей, то в самом конце республиканской эпохи они стали развлечением за счет римского бюджета – консулы научились использовать для этого казну.

В 29 году до н. э. в Риме появился первый капитальный театр – постоянный, а не сезонный, хотя в некоторых городах (вернее, рядом с ними, конечно) такие каменные амфитеатры возникли раньше. С того момента они стали распространяться подобно пожару и возводились в каждом провинциальном городе огромной империи. Знаменитый Колизей, с его сложнейшей внутренней структурой, позволяющей продемонстрировать все виды развлечений, от гладиаторских игр и травли животных до «морских боев», построили только через сто с небольшим лет.

Правила размещения и застройки в римских городах, как и в греческих, соблюдались особенно строго, потому что опирались на обычаи предков и оставались незыблемыми, как фундамент, то есть можно было поменять и стены, и фасады, но сохранить основу римской идентичности.

По тем же причинам неизменным оставалось правило организации военных поселений-лагерей, которым город всегда выделял территории за своими стенами. Конечно, это было чисто практическое решение, чтобы никто никому не мешал на узких и часто кривых улицах. Легионеры жили по строгому распорядку, внутри своей жесткой иерархической системы, имели возможность ежедневно тренироваться, не нарушая городской порядок и охраняя его, а власти обеспечивали воинов питанием и всем необходимым.

За городской чертой строились и особые военизированные лагеря – гладиаторские школы. В крупных городах, таких как Рим, их могло быть несколько – каждая спонсировалась покровителем и обеспечивалась вооружением.

Важно помнить, что, согласно тому же древнему правилу, со времен появления Законов двенадцати таблиц действовал жесткий запрет на ношение оружия в городе. Это позволялось только особой городской страже – таковы были правила внутреннего распорядка.

Помните, Цезарь совершил непростой выбор, пересекая реку Рубикон, когда подошел к Риму с неразоруженными легионами – по закону он не имел права входить в город. Будущий император не хотел повторять судьбу диктатора Суллы, дважды в 88 году до н. э., еще при республике, завоевавшего Рим. Такие нормы нарушались во времена военных действий, когда действовали только законы сильнейшего.

Запрет на ношение оружия внутри городских стен целиком унаследовало и европейское средневековое городское право, ведь неслучайно многие из этих территорий когда-то были римскими провинциями и жили по римским законам. Вот почему для рыцарей обязательны были оруженосцы, ведь они, в силу низкого статуса, не имели права использовать оружие – только носить его за господином. Чаще всего и оружие, и доспехи ввозили в город за рыцарем на повозке.

Точно так же предписывалось вести себя и в древнерусских городах. Дружина, входившая в город, обязана была разоружиться – воины сгружали все оружие на телеги и въезжали в городские ворота «налегке», если, конечно, не шла война.

Поэтому бравые голливудские блокбастеры, равно как и героические советские и постсоветские фильмы, показывающие города Древнего мира и Средневековья, сильно грешат против истины. Но… кино – это не история, а особый вид искусства.

И запреты на ношение оружия, и правила размещения армейских структур подальше от города были совершенно разумны и строго соблюдались. Однако они не избавляли римлянина от опасности погибнуть в самом городе, даже если он был императором или членом царской семьи. Так, Гая Юлия Цезаря Августа Германика, знакомого нам по его детскому прозвищу Калигула, убили его собственные гвардейцы из личной охраны. То есть именно люди, считавшиеся некоррумпированными и обязанные оберегать императора, стали его убийцами. Эта же гвардия устроила и расправу над теми, кого заподозрили в причастности к смерти Калигулы, и возвела на престол нового императора – Клавдия. То есть войска в городе – опасная структура, даже телохранители или городская полиция, и с древних времен города понимали, что военная сила может быть разрушительной, смотря куда будет направлена.

С городской гвардией возникали проблемы и у других императоров. Неслучайно Септимий Север, захватив власть в Риме, не просто разогнал прежних городских гвардейцев, а вообще запретил им под страхом смерти приближаться к Риму ближе чем на 160 км[237]. Городская гвардия, 150 лет назад ставшая, благодаря Октавиану Августу, опорой для законов и защиты горожан, теперь навязывала свои правила самим императорам. Чтобы иметь больше собственной независимости, Септимий Север создал необходимый армейский ресурс, который можно было отправить в нужном направлении при необходимости – на границы империи или на решение внутренних проблем[238].

Именно император Септимий Север[239] не только позволил размещать легионеров прямо в границах городов, но и разрешил им официально жениться, не прерывая воинскую службу, – это было невероятным новшеством. Более того, появились канабы – специальные поселки при военных лагерях, где проживали семейные легионеры. Впервые им было даже разрешено самим заниматься сельским хозяйством[240], а ведь еще совсем недавно никто и помыслить не мог, что воинам позволят заниматься чем-то другим, кроме службы.

С одной стороны, такие нововведения значительно усовершенствовали армейский быт и качество снабжения, дали возможность воинам иметь семью и тем самым улучшили нравы, ведь служба в армии в среднем длилась не менее 25 лет. С другой стороны, реформы Септимия Севера имели и негативные последствия: во-первых, увеличилась нагрузка на города и городские службы, во-вторых, армейские части превращались в военизированных крестьян, что, в-третьих, сильно снижало уровень подготовки самих легионеров, их боеспособность и мобильность.

Надо отдать должное Риму, который, захватывая и присоединяя к себе города и обширные территории, готов был предоставить новым жителям и политические, и иные права, хоть и в несколько урезанном виде, относясь к ним пока как к варварам. Чтобы получить привилегию именоваться настоящим римлянином, нужно было за это право или заплатить (отличная надежная статья дохода в городском бюджете!), или доказать собственную значимость и необходимость, пройдя через сито особой городской комиссии.

Постепенно привилегии уравнивались в общих для всех законах, в отличие от древнегреческих городов, где отношение к «иностранцам» было очень жестким и даже такие же греки, но из других полисов, не могли рассчитывать на подобную лояльность.

В Риме такой «иностранец» мог стать императором. Богатые «провинциалы» из новых римских колоний, получая гражданство, обретали право войти в политическую и административную элиту столицы. Например, император Септимий Север родился в Африке, в римской провинции (территория современной Ливии), а его сын Каракалла, принявший от отца императорский титул, родился в Галлии, там, где сейчас расположен французский город Лион (не зря его прозвищем стала галльская одежда каракаллус). Наверное, неслучайно именно Каракалла – сын «иностранца» – стал императором, даровавшим в 212 году полное (настоящее!) римское гражданство свободным людям по всей обширной империи от Британии до Северной Африки с севера на юг и с запада на восток.

Разумеется, Каракалла не из тех, кто «подарил» бы римское гражданство всем жителям империи, как бы завершая историю мифа о равенстве от имени Ромула. Декрет о гражданстве значительно расширял списки налогоплательщиков – это, вероятно, и было главной целью императора: более 30 млн человек начали регулярно платить налоги, пополняя государственную казну.

Несмотря на то что римские поселения поначалу относились к тому же типу городов-государств, что и греческие полисы, их явным отличием стала особая открытость[241] – настоящим гражданином Рима или других латинских и италийских городов мог стать не только иностранец, но даже бывший раб. Для греков это было недопустимо: в их городском «клубе избранных» чужаками считались не только иностранцы, но и греки – выходцы из других полисов. Открытость дала римским городам возможность расширить коммуникации, мобильность и взаимодействие внутри них.

В 1550 году искусствовед и архитектор Джорджо Вазари[242] в своей книге впервые назвал время, в котором жил, периодом «возрождения», то есть восстановления античных открытий, возвращения к источникам знаний и культуры древних, обозначив тем самым огромный период «после» древней античности и «до» Возрождения – мы же называем его Средневековьем. Современные исследователи до сих пор предлагают различные временные рамки, включая в этот отрезок в том числе и само Возрождение. В любом случае данный этап настолько велик (охватывает более полутора тысяч лет), что не мог не повлиять на изменения городов и их жителей. Зачастую трудно определить, что становилось триггером – люди, менявшие привычки, или территория, заставлявшая людей трансформировать свой образ жизни. Затронем наиболее значимые из факторов.

В научной литературе принято считать, что именно Средневековье подарило прообраз современных городов, именно тогда они приобрели особый статус. Как и почему все изменилось, ведь города существовали уже несколько тысяч лет?

О раннем Средневековье часто пишут, что города в этот период приходили в упадок – останавливалась повседневная жизнь, дававшая толчок торговле, развитию ремесел, утрачивались налаженные связи между территориями. Почему? Причиной стали бесконечные войны между варварскими племенами, образовавшими десятки враждебных друг другу королевств с непостоянными изменчивыми границами. Неудивительно, что в Западной Европе после падения Западной Римской империи численность населения к началу VI века сократилась почти в 2,4 раза – на 70 миллионов человек[243]! Поэтому всю городскую жизнь приходилось восстанавливать заново – что-то люди стремительно меняли, отбрасывая старое и не всегда при этом сохраняя полезное, а что-то, наоборот, старались возродить или примерить на себя чужой опыт и правила, казавшиеся очень привлекательными.

Вместе с тем весьма ценным изменением на землях бывшей Римской империи стало то, что рабы, все еще работавшие на римлян во всех провинциях (ведь их никто не освободил от рабства решениями императоров, не говоря уже о предоставлении римского гражданства), постепенно утрачивали позорное клеймо, хотя и не становились абсолютно свободными – превращались в крестьян, зачастую жестко привязанных к конкретной земле.

Западноевропейское Средневековье неслучайно называют романо-германской цивилизацией – после падения Западной Римской империи и завоевания этих земель варварскими племенами в бывших римских городах по-прежнему сохранялись многие правила жизни, а созданная римлянами система налогов не только активно использовалась, но в целом даже смягчилась. Вот только деньги теперь получали или новые владельцы территорий, или короли, выдвигавшие городам свое «германское право» с особыми привилегиями. Действовало оно исключительно для «своих», то есть для германцев, а завоеванное население могло жить в соответствии с римским правом в объеме, дозволенном новыми владыками. Суды теперь тоже были разные, а значит, и судили по-разному «своих» германцев и «местных» бывших римлян[244].

Новые завоеватели снова перекроили границы владений, когда-то принадлежавших не только богатым знатным римлянам, но и городам – так называемые общие территории. Теперь конфискованные земли распределялись между своими – чем выше статус у владельцев (чем ближе к королю), тем больше участки, то есть размеры пожалованных территорий, а у рядовых германцев, разумеется, наделы были мелкими.

Именно от размеров и места нахождения их новых земель зависели и новые аристократические титулы – барон, маркиз, граф и другие, с вариациями названий в разных государствах. Звание барона, например, поначалу полагалось знатному феодалу, имевшему несколько поселений, а значит, возможность сформировать военные отряды и предоставить их королю в случае необходимости, и при этом не просто набрать нужное количество воинов и обмундировать их, но и обеспечивать им содержание и питание. Титул «маркиз» в раннем Средневековье напрямую связывался с пограничными районами (марками) на границе королевства и был даже выше по статусу, чем «граф», потому что графом в первое время назывался официальный представитель королевской власти, по сути – администратор, направленный служить в провинцию, чтобы следить за исполнением воли короля. Поначалу он не имел даже наследственного титула (в других странах названия были другими, но суть та же)[245].

Так формировалась земельная средневековая элита, иногда владевшая не просто наделом, а обширной территорией, в границах которой оказывались не только сельские поселения, но и города. Новые аристократы, а вместе с ними и церковные иерархи становились их новыми хозяевами.

Разумеется, являясь вассалами короля, они должны были обеспечивать его финансово. Во Франции, например, помимо военных обязанностей, феодалы должны были выделять крупные денежные средства в четырех особых случаях: для участия в Крестовом походе или оснащения его всем необходимым; для выкупа короля, если он, не дай бог, оказывался в плену; для торжественного посвящения старшего сына в рыцари; для обеспечения пышной (королевской!) свадьбы старшей дочери[246]. Разумеется, такую военную и финансовую поддержку могли оказать прежде всего экономически сильные и хорошо населенные города.

Оказавшись в границах наделов сеньоров, горожане сразу ощутили на себе полную зависимость – налоги и пошлины платили за все, что принадлежало новому хозяину города: пересечь мост или брод, причалить или отплыть, выставить товар на рынке или на ярмарке и многое другое можно было только за определенную цену. Неслучайно главной целью для горожан стало стремление к большей свободе, позволявшей хотя бы достигнуть независимости античных городов-государств (такими стали, например, итальянские города-республики). Именно эволюция городов, по мнению многих исследователей, стала главным стержнем и основой перестройки всего средневекового мира[247].

Чтобы возродить античные поселения, пришедшие в упадок после распада Римской империи и многочисленных войн, и создать новые, требовалось не просто объединиться на одной территории, но еще и обозначить общие цели – выйти из-под жесткого давления новых хозяев, то есть феодалов – владельцев феодов, щедро выделенных королями сподвижникам еще со времен общих военных походов.

Большой поддержкой, как ни покажется странным, стали короли – те самые, что сначала раздали вассалам завоеванные земли со всем их содержимым, а потом спохватились: оказалось, что у них самих осталось намного меньше, чем у их бывших соратников. Короли потеряли контроль и над территориями, и над финансами, и над крупными боевыми единицами.

Поэтому, заключая договоры с городами, монархи искали их особой лояльности (ведь они платили налоги, это был надежный мощный ресурс), выступая защитниками и посредниками перед сеньорами. Неслучайно в законах города Хагенау самим императором Фридрихом I Барбароссой было прописано, что «если какой бы то ни было архиепископ, или епископ, герцог или маркграф, граф или иная персона светская или церковная, малая или великая, дерзнет нижеследующее нарушить, то виновный будет подлежать суду императорского величества»[248].

Сами короли, подписывая законы о земельных владениях, с одной стороны, становились уязвимыми, а с другой стороны, вынуждены были подчиняться нормам, пока эпоха абсолютизма не наделила королей и императоров высшей и безраздельной властью. Например, Людовик VII, со скандалом расторгнув брак с Алиенорой Аквитанской, вынужден был расстаться и с огромными территориями, которые она принесла ему. Так домен короля оказался очень маленьким. Зато Генрих, новый супруг Алиеноры, невероятно разбогател, получив от жены богатую Аквитанию и не только. Когда он стал английским королем Генрихом II, да еще и дерзко вышел из-под контроля бывшего патрона – французского короля, Людовик VII женился в третий раз, получив в приданое от дочери графа Блуа и Шампани обширные земли рядом с доменом. Не только войны, но и браки заставляли перекраивать границы владений.

Помните сказку братьев Гримм «Двенадцать братьев»? Она была издана в 1812 году, а хорошо известная похожая сказка Х.-К. Андерсена «Дикие лебеди» появилась на 26 лет позже, но обе они отражают именно средневековые проблемы королей, не имеющих больших земельных наделов. Иногда они были настолько малы, что могли в лучшем случае стать приданым для принцессы, которое должно быть нешуточным, потому что девушки королевских кровей – всегда ценный политический товар. Выдать принцессу замуж означало заключить крупный взаимовыгодный контракт между сильными мужчинами, и размер приданого во все времена имел большое значение. Однако тогда наследства практически не оставалось даже принцу, остальные братья ни на что и не рассчитывали – по закону основной надел доставался старшему (кстати, вспомните «Кота в сапогах»: неслучайно младшему по наследству перешел… всего лишь кот). Конечно, как любая сказка, она сильно преувеличивала реальную проблему, но была абсолютно понятна современникам.

Вот почему некоторые короли (князья) решили поддержать борьбу городов за их «личные» права – это был взаимовыгодный контракт, усиливавший королевскую власть в противовес слишком богатым и независимым сеньорам.

Так появились знаменитые хартии (греч. χάρτη, лат. charta – бумага, грамота, опять же из опыта древнеримских юристов) – письменные документы, официально предоставлявшие определенные права и привилегии средневековому городу, своего рода охранные грамоты, подтверждавшие, ЧТО ему позволено. Именно из них выросло то самое городское право – уже не «римское», не «германское», а особенное. Оно, как основа городских свобод, стало фундаментом изменений всей средневековой Западной Европы. Неслучайно говорится «свободы» – именно во множественном числе, хотя они могли касаться и отдельного человека, не только общественной организации, профессионального цеха, церковного прихода и пр., или целого города с его жителями.

Новый передел земли в Европе сопровождался мощным переделом власти – не только территориальной, но и религиозной, включая светские и христианские институты, экономику и политику. Городам нужно было выживать в подобных условиях, но только к концу XI века они стали получать собственные права, потому и требовалось не устное разрешение, а официальный документ – хартия, то есть записанное свидетельство с подписями со стороны города и короля (или другого полновластного сюзерена)[250].

Поначалу в хартиях прописывались отдельные права и привилегии, прежде всего торговые, чтобы городские рынки регулярно наполнялись всем необходимым для жизни, поэтому сеньоры и епископы как реальные владельцы территории выдавали грамоты охотно, имея и собственную большую выгоду. Когда города становились на ноги и начинали понимать, что сеньоры в немалой степени зависят от них, то начинали требовать настоящих свобод – не только экономических, но и политических, – стремясь к независимости, насколько это было возможно в средневековой Европе.

Основой взаимовыгодных хартий как контрактов между городом и его сеньором, городом и королем были, конечно, налоги. Стабильный доход, по большей части денежный и строго оговоренный, гораздо больше устраивал сеньоров-сюзеренов любого уровня. Почти все государственные и местные разногласия между населением и высшей властью – стычки, конфликты, бунты и т. п. – вспыхивали и разрастались, если налоги резко повышались в нарушение подписанных договоров, например когда государству срочно нужны были деньги на войну, на крестовые походы, а иногда и на то, чтобы выкупить короля, попавшего в плен, как это было не только с французским Людовиком IX.

Горожане могли двигаться к своей свободе только постепенно, через очень долгий процесс взаимных уступок и требований между городами и их сюзеренами. Хартии шлифовались столетиями. Дело в том, что Средневековье ориентировалось на почитаемое прошлое – то, что было сделано в далекие времена во всех сферах, особенно в законах, предписанных пророками с библейских времен и отцами церкви раннего христианства. К новшествам вообще относились с опаской, а к изменениям правил жизни тем более, поэтому даже в законах, издаваемых королями, старались только совершенствовать уже принятое их предшественниками.

Чем жестче были очерчены границы города, чем быстрее росло население, тем стремительнее исчезали частные огороды, ведь сдавать землю в аренду было гораздо выгоднее, чем выращивать что-то на ней самому. Поэтому большой «городской пирог» стали активно делить на мелкие участки, и улицы неизбежно становились все уже, застройка – выше, а кварталы – теснее. Города довольно быстро выплеснулись за фортификационные границы, оставив к XVII–XVIII векам только воспоминания о прежних оборонительных стенах и защитных валах, поглощая пригороды. Тем не менее многие окраины сохраняли следы деревенского быта вплоть до второй половины ХХ века.

Иметь право на собственные законы, а значит и привилегии, мог только тот, кто сам обладал правовым статусом. Вот к такому статусу как к особой защите и стремились города – стать полноправным юридическим лицом, потому что прежде они таковыми не считались.

Обязательным условием для получения грамоты-хартии было наличие городского устава. Только приняв его, а значит подробно расписав общие правила и договорившись между собой, то есть между всеми политическими партиями и цеховыми организациями, горожане имели право обратиться к «вышестоящему лицу» – сеньору или самому королю, имевшему власть не только военную, но и судебную. Зато, получив хартию не просто как бумагу с печатью и подписью, а как юридический документ, город получал четко определенный статус. Это ведь очень похоже на то, как мы сейчас организуем ЖСК (жилищно-строительные кооперативы), любые товарищества и партнерские объединения и прочее, правда? Для нас сегодня это обычное дело: мы прописываем уставы, оформляем и регистрируем ИП и так далее. В Средневековье подобный процесс для городов считался новшеством и большой смелостью, за ним стояли серьезные гарантии независимости.

Конечно, чтобы сформулировать общие правила жизни для всех, кто готов жить вместе на одной территории, должны были появиться особые группы людей, готовые обеспечить договоренности всех членов такого разношерстного, с одной стороны, сообщества, а с другой стороны – готового жить по единым законам. Таким образом, в средневековых городах возникли городские советы – то, что можно назвать администрацией города. Совершенно ясно, что это случилось раньше, чем были прописаны уставы и сами хартии, раньше, чем города стали жестко фиксировать официальные границы оборонительными стенами и валами.

Средневековый город кардинально изменил отношение ко времени вообще и к ценности человеческой жизни в частности. Столетиями понятие времени для человека было связано с сезонами сбора урожая («месяц посева», «месяц вина», «месяц сбора зерна»), религиозными (рабочие и праздничные дни) и церковными событиями (от библейских историй, выбора понтификов до конца света), периодами царствования королей – то есть в циклах не было понятия «личное время». Конечно, люди пользовались солнечными, песочными, водяными часами, но именно в средневековом городе появились башни с часами – раньше таких не было, главным ориентиром становились голоса петухов (их использовали с древнейших времен не только в поселениях, но и в римской армии) или звук церковного колокола!

Неслучайно в XII веке Гонорий Августодунский впервые стал делить час на интервалы и ввел понятие минуты (minutus – уменьшенный, маленький)[251], а механические часы придумали только через сто лет. Средневековый город XIII века украсил часами прежде всего ратуши – здания, где собирался городской совет и представители городской администрации. Позже они появились и на церквях. Несмотря на то что часы на башнях еще были неточными и не имели минутных стрелок, они стали не только гордостью каждого города, но и символом нового отношения к жизни. Часы размещались на воротах, башнях, на крупных рынках.

Да, средневековое сознание тоже ориентировалось больше на прошлое и на будущее, но именно для горожан особую ценность теперь обрело время между ними – настоящее. Новая городская жизнь с ее производственным циклом, который не был жестко связан с сезонными и природными ритмами, потребовала совсем иначе относиться ко времени – ценить его, делить не просто на день и ночь. Общественные взаимосвязи нуждались в более точном его измерении. Более того, выйдя из-под контроля жесткого «церковного времени», горожане перешли к удобному для них ритму мирской жизни. Неслучайно некоторые исследователи считают появление механических часов более значимым событием, чем изобретение паровой машины[252].

Мы сейчас очень хорошо ощущаем, насколько стремительнее «движется» время, особенно в крупных городах. В Средневековье же это стало для жителей настоящим открытием – знать точное время суток, когда открываются или закрываются мастерские, работают пекарни и аптеки. Современный человек привык к тому, что ему точно известны часы работы всего на свете, но именно в средневековом городе произошла настоящая революция.

Часы стали главной движущей силой в развитии города Ла-Шо-де-Фон в горах Швейцарии, недалеко от французской границы. О нем упоминали еще в середине XIV века, он очень долго оставался малоизвестным заштатным поселением, переходившим под контроль то Пруссии, то Франции, пока главным драйвером его развития не стал цех часовщиков. С резким повышением потребности в часах – не только крупных городских или церковных, а именно частных, для личного ежедневного пользования. Нам известно, что первые наручные часы были подарены английской королеве Елизавете I ее фаворитом Робертом Дадли в 1571 году. Именно с тех пор дорогие часы стали знаком успешности и высокого статуса в обществе. Разумеется, количество мастерских начало стремительно расти, да с такой скоростью, что от них зависела не только обеспеченность часового мастера, но и экономика всего города.

Не побоявшись поставить на кон финансовое благополучие, свое и жителей, на волне первой промышленной революции второй половины XVII века (наконец-то закончилась тяжелая Тридцатилетняя война!) Ла-Шо-де-Фон кардинально изменился. После страшного пожара в XVIII веке прежде всего была переделана вся инфраструктура – теперь на сложном горном рельефе приоритет был отдан часовым мастерским, расположенным линиями-ярусами на террасах так, чтобы в окна попадало как можно больше солнечного света и его хватало каждому мастеру, ведь мало сделать большие окна – нужно, чтобы и света по-честному досталось всем, не загораживая друзьям-конкурентам.

Город превратился в единую часовую мануфактуру с четко поделенными кварталами, подобно шахматной доске, только в условиях сложного рельефа, но продуманного так, чтобы легко было добраться на работу в любом направлении, не опаздывая и не теряя времени, – это стало особой маркой города. Представляете, как в одно и то же время начинали звенеть колокольчики часов в каждой мастерской в положенное время? Опоздать означало просто потерять работу! Да, знаменитые стеклянные купола появились позже, но к тому времени Ла-Шо-де-Фон превратился в часовой центр Европы благодаря мастерству профессионалов. Именно там родился знаменитый часовой бренд Omega, а потом в мастерские пришли такие монстры часового рынка, как Rolex, Girard-Perregaux и другие.

Вот так один городской цех дал старт развития городу и стране в целом. Архитекторам хочу напомнить, что там же родился великий Ле Корбюзье – сын часового мастера, между прочим. Поэтому теперь, глядя на творения Корбю, как его стали ласково называть коллеги, нам понятно, откуда происходят точность и структурность его архитектуры, повлиявшей на весь ХХ век, – родной город наложил свой отпечаток…

Теперь, став особым территориальным образованием, город мог устанавливать законы внутренней жизни, с одной стороны, не нарушая договор с сеньором, а с другой стороны, регламентируя правила так, как удобно для его жителей. Вслед за ними к такой свободе стали стремиться и отдельные организации ремесленников – цехи, формировавшиеся не просто как профессиональные объединения, а особые выделенные городские территории и кварталы с уставами и строгим внутренним распорядком. Цеховые группы возникали одновременно с городами, живущими по новым уставам, хотя собственные, внутренние правила прописывали позже. Поначалу главной целью цеховых объединений стала борьба с конкурентами – чужаками из других городов или деревень, пытавшимися выйти на рынок конкретных изделий. Так сложилась своеобразная монополия на виды товаров и услуг, строго оберегавшая в том числе их качество и уровень цен. Совет цеха детально прописывал стандарт изделия (размер, цвет, способ изготовления и прочее) или услуги, что гарантировало качество и строго контролировало цену на рынке, чтобы мастера не продавали дороже, но и не снижали стоимость.

Если же в город приходили ремесленники, имевшие необычную специализацию, то они получали возможность создать собственный цех, но для этого нужно было подтвердить свою уникальность. В городах начали появляться документы вроде патентов, оформляющие авторское право, – то, что прежде не имело большой ценности, а теперь становилось основой для законной жизни и работы.

Удивительно, но с принятием хартий кардинально изменилась вся городская структура: обязательно сохраняя сословность общества, зачастую рядом друг с другом, в одних кварталах соседствовали богатые и бедные, родовитые дворянские кланы и горожане низкого происхождения – теперь их объединяла принадлежность к какой-то единой корпорации. Да, позже при застройке городских кварталов снова стал преобладать имущественный ценз, но зачастую улицы оставались внутри одной корпорации.

С одной стороны, появление хартий давало городу определенную независимость, а с другой стороны, четко прописанные регламенты повседневного поведения превращались в строгие ритуалы, в общепринятые и обязательные образцы, нарушать которые было ни в коем случае нельзя. Это касалось любой области человеческой жизни: в уставах корпораций жестко прописывалась одежда, соответствующая каждому профессиональному цеху и носителю определенного статуса внутри него (никто не спутал бы мастера и подмастерья!), правила вступления в брак, крещения детей, посвящения и вступления в сообщество (профессиональное, рыцарское, университетское и т. п.).

Горожанин в Средневековье должен был своим видом, внешностью и поведением соответствовать правилам и форме, прописанным в уставе. Это касалось не только одежды, которая сразу отличала ремесленника-подмастерья от мастера, но и бытовых предметов, которые как атрибуты «клана» обязательно были привязаны к поясу. Все эти «маркеры» – перчатки и головной убор, ключ или инструменты, оружие или плащ – являлись символами, позволяющими «считывать» информацию о статусе.

Особенностью средневекового города стало именно четкое структурирование городских жителей по разным направлениям их профессиональной деятельности, хотя многие долго сохраняли земельные наделы для выращивания продуктов питания и содержания животных даже внутри городских стен.

Да, люди всегда старались селиться по принципу «свои к своим», и еще долго держались национальными группами-поселениями, но основными единицами становились именно профессиональные объединения, поэтому в городах появились кварталы ремесленников с узкой специализацией – поваров, ткачей, печатников, кожевенников, купцов, кузнецов, княжеских-королевских слуг и так далее, до сих пор это прослеживается в названиях улиц и районов старых городов.

Все-таки именно в плотно застроенных кварталах, где часто дома стояли вплотную друг к другу, в строгом соответствии с городским регламентом (особенно ближе к центру), стала проявляться индивидуальность, узнаваемость каждого строения, ведь номеров на зданиях еще не было, хотя требовалось быстро найти нужное место. Попытка выделиться высотой крыши или фронтона, цветом стен или внушительным входом не всегда удавалась владельцу. В итоге хозяева стали делать маленькие ниши или консоли с фигурками святых покровителей семьи, рыцаря, животного или птицы, иногда размещали герб, флаг и прочее – все это становилось знаками, узнаваемыми городскими «лицами», по которым постройка получала собственное имя: «дом с рыцарем», «балкон со львами», «на углу такого-то святого» и так далее.

Ремесленники одной сферы деятельности объединялись в цех со строгой иерархией от подмастерья до высшего мастерства. Все в производственной внутригородской жизни было четко расписано: сколько стоит такая-то работа, сколько налогов мастер должен уплатить цеху и городу, какой процент от дохода может пожертвовать на церковь. Храмы тоже появлялись, как правило, в кварталах определенного цеха и строились на деньги самих «цеховиков». Это были «их» часовня или собор, прихожане хорошо знали друг друга, потому что встречались не только на воскресной мессе, но и в повседневной жизни. По установленному правилу, каждый мастер жертвовал 10 % от дохода на «свой» храм. При этом строго прописывалось назначение всех взносов и кто за что в храме отвечает. Например, ремонт тех частей, где присутствовали прихожане, – главного зала с нефами и крыши над ними – оплачивали горожане, а ответственность за содержание и ремонт алтарной части лежала на священнике. Вот такой прагматичный подход. Свадьбы и похороны внутри цеха проводились вскладчину. Надо сказать, что члены цеха как профессиональной и церковной общины хорошо знали, что у кого происходит, и если кому-то из мастеров срочно нужны были деньги (например, на лечение или при потере кормильца в семье), всегда собиралась своеобразная касса взаимопомощи[253].

Женщина тоже могла стать мастером и полноправным членом профессионального цеха, но актуальнее всего это было для вдов, принявших управление мастерскими после смерти мужа. Чтобы вступить в цех, они должны были получить лицензию и оплатить ее, но совет цеха позволял им вносить меньшую плату по сравнению с мужчинами. Такие хозяйки порой возглавляли мастерские, традиционно считавшиеся мужскими, даже кузнечные и слесарные. Но были и исключительно женские цехи – вязальщиц, белошвеек, вышивальщиц и многие другие.

Городские цехи разрастались не столько из-за увеличения количества людей в них, сколько в стремлении к собственной уникальности и узости специализации, это позволяло выделиться в особый цех, собрать «своих» людей и прописать особые правила и общей работы, и личной жизни. Например, строго делились цехи перчаточников, кошелечников, сумочников, даже игольщиков и булавочников, не говоря уже о совершенно особых ювелирных мастерских – все стремились обособиться в плотно живущем городе и получить возможность заработать.

Чтобы лучше понять узость профессиональных цехов, представьте себе, что для лечения одного пациента на дом приглашали сразу трех специалистов – врача, хирурга и парикмахера-цирюльника. Каждый делал то, что не имел права брать на себя другой, и у каждой операции была своя цена (хирурги, например, считали слишком низкой задачей «отворить вены» больному и отдавали это цирюльникам, что стало обычной лечебной практикой). Зато в редких городских больницах, куда привозили многочисленную бедноту, грамотных медицинских рук не хватало, и такие заведения становились для многих подмастерьев от медицины и брадобреев настоящей биржей труда[254]. Подобная специализация имела и негативные последствия – ссоры одного профессионального цеха с другим за зоны влияния на городском рынке услуг и товаров доходили до таких скандалов, что жалобы направлялись королю, а разногласия всегда отражались на простых горожанах.

Даже потомственный мастеровой не имел гарантии на получение в городе хорошей работы, особенно когда у мастера имелось несколько сыновей. Если таких специалистов было уже достаточно (все строго отслеживалось, особенно в маленьком поселении), то цеховое начальство не позволяло человеку официально стать учеником, поэтому такие подмастерья искали счастья в столицах, как и во все времена. Чтобы получить настоящую профессию, предстояло сдать экзамен крупному мастеру. Испытание было обязательно платным, цена назначалась самим цехом. После получения лицензии новый член профессиональной общины должен был устроить хороший ужин для других мастеров, заплатить за мессу в цеховой церкви[255] и обязательно заказать себе форменную одежду. Особый головной убор, цвет и фасон кафтана, покрой рукавов и прочих деталей сразу определяли статус человека и его принадлежность к определенному клану. Чаще всего молодому специалисту приходилось занимать деньги у старших собратьев по цеху, чтобы оплатить все необходимое, а потом рассчитываться с первых доходов. Таковы были правила – атрибуты профессии должны были выделить человека среди остальных горожан.

Только после получения профессиональной лицензии мужчина мог жениться, ведь теперь он доказал, что способен обеспечить семью. Никакой ученик или подмастерье не помышлял о браке, и ни один ответственный отец семейства не отдал бы дочь (особенно с хорошим приданым!) в такие ненадежные руки. Казалось бы, правила понятны: дорасти до мастера – и станешь уважаемым человеком. Однако путь от ученика и подмастерья иногда растягивался на годы, порой до 12 лет и больше. За это время, безусловно, ремесленники становились уже настоящими профи, но не могли зарабатывать сами и получать зарплату, достойную их квалификации, – вся жизнь жестко контролировалась мастерами вплоть до круга знакомых, личных покупок и развлечений. Вырваться из таких тисков было непросто не только потому, что требовались деньги, чтобы заплатить мастеру и лицензионному цеховому совету, но и потому, что сами мастера не торопились давать такие привилегии работникам, видя в них будущих конкурентов[256].

Высший профессиональный статус признанного мастера подтверждался особой лицензией, которую выдавал только глава города, а иногда и сам король. Например, во Франции милость мог оказать только монарх. Франциск I передал свое право назначать мастеров гильдий по всей стране Екатерине Медичи – своей невестке, жене будущего Генриха II, и это было действительно большими властными полномочиями[257].

Именно тогда стали выделяться в самодостаточные организации и европейские университеты – для них тоже главными ценностями оказались свобода и независимость, причем в буквальном смысле. Провинившегося студента уже не мог судить ни городской суд, ни даже церковный. Теперь студент, как член университетской корпорации, имевшей свой устав и администрацию, отчитывался только перед собственным начальством, а судить его вообще мог только сам король, то есть королевская власть, даровавшая университету особые права и свободы. По такому же принципу объединялись в общины и монастыри, и рыцарские ордена Средневековья – они становились корпорациями с особыми юридическими правами, статусом и условиями вступления в это по-своему закрытое сообщество.

Цеховые правила дополняли общие городские регламенты, поэтому в повседневной жизни средневекового горожанина были прописаны мельчайшие подробности не только проведения общих религиозных праздников, посещения церкви и крещения детей, но даже то, каким штрафом облагается конкретное ругательство, оскорбляющее личность[258].

Строгие правила в средневековом городе касались даже нищих, которые официально числились неработающими и живущими на подаяния. Да, в города стремились попасть не только те, кто собирался проявить себя в ремесленном мастерстве и хорошо заработать, но и те, кто оказался вычеркнутым из социума. С ростом благосостояния го́рода и его населения стремительно росли и маргинальные круги. Горожане четко делили нищих на своих и чужих. Первые постоянно встречались на улицах, рынках, у церквей – эти нищие и бездомные были известны горожанам. Только на них распространялась официальная благотворительность и помощь. Но при этом «свои» нищие обязаны были вести себя в соответствии с установленным регламентом, определявшим, как и где ходить, какую одежду носить и пр. Например, в одних городах прямо на одежду прикреплялся особый значок, показывающий, что человек имеет право на милостыню[259]. В других городах даже выдавались своеобразные документы тем, кто не просто жил на милостыню, а имел на это официальное разрешение. «Чужие» бездомные считались настоящими бродягами, их старались выгнать из города, а самое главное – пытались не пускать в ворота. Но, конечно, чужаки все равно проникали в стены города, ими прирастали неблагополучные кварталы, и постепенно такие места становились практически официальными городскими гетто.

Казалось бы, при таком строгом распорядке жизненного уклада сложно говорить о свободах, к которым так стремились горожане, но неслучайно с раннего Средневековья стали стремительно разрастаться старые города и возникали новые, очень быстро наполнявшиеся населением. Именно тогда зародился тренд, стимулирующий городское развитие, хоть и с разной скоростью в различных странах, когда горожан становилось все больше по сравнению с сельским населением. Главной причиной послужили все-таки личные свободы – нам трудно сегодня прочувствовать это во всех деталях, но люди того времени отлично ощущали перемены.

Существовала даже поговорка: «Городской воздух делает человека свободным». Во многих немецких хартиях прописывалось (иногда, правда, с оговорками), что если человек сумел прожить в границах городских стен «один год и один день», вырвавшись из-под крепостного ярма, и при этом самостоятельно зарабатывать себе на хлеб, то он становился свободным, а значит – независимым от прежнего хозяина, кем бы тот ни был. Город готов был защитить нового гражданина, поскольку постоянно нуждался в свободных рабочих руках, а естественное воспроизводство населения – деторождение – не успевало в силу разных причин – и довольно высокой смертности (детской и взрослой), и роста городского производства, требующего новых и новых людей[260].

Нужны были люди активные и рукастые, торговые и мастеровые, поэтому город как единая корпорация в целом защищал «своих» от любых внешних сил, в том числе и от короля, и даже от религиозного суда при необходимости, хотя такой смелостью обладали лишь некоторые из городов-республик. В целом общество с готовностью принимало любого, бедного или богатого, но желательно без отягчающих долгов перед прошлым сеньором, то есть ушедшего от него, полностью расквитавшись. В этом случае, чтобы официально стать городским жителем, достаточно было просто заплатить за себя и свое имущество, заплатить глашатаю, чтобы он на городской площади или на рынке объявил прибывшего горожанином, и, конечно, оплатить свечи в церкви.

По-настоящему свободный мужчина (увы, гендерные ограничения никто не отменял) мог распоряжаться собственной жизнью, не оглядываясь не только на сюзерена-сеньора, но и на отца, жившего в другом городе или деревне. Ему позволялось приобретать на свои кровные средства постройки и участки, самостоятельно продавать собственность, завещать ее и так далее. Важно помнить, что эти правила личной свободы работали только в пределах официальных городских границ, а за их чертой вступала в силу старая система наследования и купли-продажи, безраздельная власть отца и патрона.

Например, за пределами средневекового города продолжало действовать древнее «право мертвой руки» – закон, ставивший человека (крестьянина прежде всего) в полное подчинение сеньору-владельцу. Тот мог распоряжаться его имуществом после смерти, отнять лучшую часть или потребовать ее денежный эквивалент, что в реальности превращалось в изъятие участка земли у законных наследников. К примеру, крестьянин, умирая, не мог завещать детям состояние, потому что сначала должен был рассчитаться с господином, а новому наследнику в лучшем случае приходилось оплатить особый налог на то, чтобы вступить наконец в оставшуюся часть наследства. Внутри городских стен старое несправедливое правило уже не работало, и это привлекало в город новых людей.

Против закона, позволявшего феодалу постоянно увеличивать владения, конечно, пытались бороться с раннего Средневековья, и в некоторых частях Европы, где население активно сопротивлялось, «право мертвой руки» отменили уже в XII веке. Однако в некоторых районах Франции, например, закон действовал до конца XVIII века – до Великой Французской революции.

Главным противником отмены закона была, конечно, церковь, потому что владельцами земель становились и церковные иерархи (епископы и др.), а «право мертвой руки» распространялось не только на сельские районы, позволяя прочно закреплять землю за собой, но и на городские поселения, чьими сеньорами было духовенство или монастыри[261]. Церковь быстро стала богатейшим землевладельцем, которому принадлежали и деревни с сельскохозяйственными угодьями, и города со всеми участками и мастерскими. При этом им не позволялось делить земли, не говоря уже о том, чтобы вернуть их городу или даже королю.

Неудивительно, что часть населения из сельских мест старалась по возможности перебраться в города, где правила жизни были хоть и непривычными, зато более понятными, а налоги в основном фиксированными. Но, принимая человека в особое сословие с особыми привилегиями и личными свободами, город выдвигал общие для всех принципы поведения, обязывал к строгому соблюдению принятых норм вплоть до жестких регламентов, единого образа жизни и даже мыслей – уж если равенство законов для всех, то и правила жизни уравнивались во всех деталях.

Как это выглядело? Нам трудно сейчас представить, что в Аугсбурге, например, был разработан так называемый «свадебный регламент», строго регулирующий даже то, сколько гостей горожанин может пригласить на свадьбу сына или дочери, сколько человек могут сопровождать жениха, а сколько – невесту в особых мероприятиях, сколько раз молодой паре и их родственникам дозволительно поменять одежду во время празднества и какова фиксированная оплата музыкантов на свадьбе[262], – так город стремился следить за порядком и ценами.

В Страсбурге тоже прописывались строгие правила для праздников, чтобы свадьбы не превратились в неконтролируемое мероприятие. За столом позволялось рассаживать «не более восьми мужчин и восьми женщин, приглашенную в равном количестве родню обеих сторон, да четыре шута – мужчин, а не женщин», то есть и число гостей, и шутов, и принимаемых подарков детально оговаривалось для каждого горожанина. Если же кто-то нарушал требования, то на целый месяц высылался из города и должен был жить месяц за его пределами («за пограничным столбом»), и, конечно, заплатить положенный штраф[263].

Почему же для средневековых городов стало так важно иметь правила и привилегии, в чем преимущества этих новых норм? Разница между условиями городской жизни ДО появления хартии и ПОСЛЕ состояла в том, что прежде город целиком принадлежал феодалу-сеньору, королю или епископу. Город был просто собственностью, такой же недвижимостью, как и отдельный дом или земля, замок или деревня, мост или поле, и его можно было продать со всем содержимым, то есть не только со стенами и крышами, а вместе с обитателями. Город как единую принадлежность хозяину можно было завещать, разделить на части между наследниками, подарить (на свадьбу сыну или дочери, например), заложить, как вещь, целиком или по частям, а потом так же по частям выкупать. Иногда получалось так, что на одной городской земле действовали разные законы и правила, а жители одной части кварталов подчинялись «своему» владельцу, а соседние выполняли указания другого хозяина.

Случалось, что город принадлежал нескольким владельцам сразу. Например, Страсбург в конце XII века формально принадлежал епископу как духовному сеньору, для удобства управления разделившему город на четыре части. Для каждой из них епископ назначил четырех равнозначных управляющих, и можно себе представить, как непросто было договариваться по сложным вопросам, касающимся городской жизни, ведь четыре управляющих – это как четыре мэра города! А в Амьене и Марселе в отдельные периоды было по три властителя-владельца сразу, и каждый требовал соблюдения особых правил и распорядка повседневной жизни, подписанных ими. Правда, городские дороги, улицы, торговые и семейные связи не так-то просто четко разделить внутри городских стен, ведь они складывались десятилетиями, если не столетиями, поэтому перемещения из одной части города в другую, перевоз продуктов и изделий вызывали огромные проблемы – попробуй договориться, когда на этой улице действуют такие правила и время проезда, а на соседней – совсем другие, да еще и пересечь чужие границы можно было только за особую плату!

Города, становясь финансово сильнее, старались, разумеется, получить свои свободы мирным путем. Иногда договориться с синьорами владельцами можно было только выкупив у них особые привилегии, то есть заплатив за свободу такую сумму денег, которая удовлетворяла амбиции владельца и была посильна. Поэтому по-настоящему свободными в средневековой Европе могли себя считать немногие поселения. Труднее всего обрести свободы было городам, оказавшимся во владении епископов и монастырей – в условиях не только экономической зависимости, но и под гнетом религиозного давления[264]. Здесь население, пытавшееся получить «воздух свободы», легко могло быть объявлено еретиками, предано анафеме и прочее, а это уже гораздо опаснее. Попытки договориться с епископом или настоятелем монастыря зачастую были тщетны, и даже вооруженная борьба городов за свои вольности, к сожалению, очень редко достигала результатов.

Тем не менее такие примеры были. Милан потерял привилегии в XI веке, когда оказался под пятой у епископа, отменившего все договоры с прежним хозяином-графом и установившего вместо городского совета власть приближенных из церковного круга. На протяжении почти столетия шла настоящая гражданская война города с епископом, объединившая горожан в военные отряды с явными антикатолическими религиозными воззрениями, что было гораздо опаснее для власти! Милан все-таки получил особый статус города-коммуны с Советом консулов, но для этого нескольким поколениям жителей пришлось бороться с несколькими поколениями епископов, чтобы отстоять свободы[265].

На севере Франции первым городом с «коммунальной хартией» стал город Камбре, но и ему понадобилось 110 лет, чтобы в 1077 году наконец получить желанные привилегии от самого короля. Только монарх подписывал такие договоры, и только города, очень сильные экономически и политически, могли добиться статуса города-коммуны. Это был уже не просто договор, а взаимовыгодный союз – королю требовалась военная, финансовая и социальная поддержка не только во внешней, но и во внутренней политике, в борьбе не только с внешними врагами, но и с собственными сильными феодалами, не желавшими подчиняться. Города нуждались в защите прежде всего от сеньоров. Неслучайно, даже подписав хартию с местным властителем, города отправляли ее королю, чтобы утвердить права более основательно.

Когда приходило время коронации нового монарха, города старались «продлить» свои права и снова направляли хартии ко двору, но, разумеется, не бесплатно – чаще всего предоставляли государю займы (так их прописывали в документах), превращавшиеся на самом деле в безвозвратные ссуды[266]. Конечно, такой коммерческо-военный союз городов с королевской властью был неравноправным, но все-таки взаимовыгодным. Умный политический ход в поддержку городов в борьбе за освобождение давал королям гораздо более весомые гарантии сохранения собственного владычества.

Короли поддерживали поселения, разумеется, не в ущерб своим интересам, поэтому статус коммуны (желанное «коммунальное право») получали только те из них, что не входили в королевский домен. Это становилось препятствием для владельцев земли – баронов, графов, епископов и других сеньоров, формально числившихся подданными короля, но зачастую более богатых и могущественных, чем он сам. А вот на собственной земле государи, увы, не раздавали городам таких широких привилегий, поскольку стремились сохранить непоколебимую власть хотя бы в границах личного надела, сильно уступающего территориям некоторых феодалов. Поэтому и столичные, и другие экономически сильные города, не говоря уже о более слабых, могли претендовать только на очень ограниченный список свобод, и то под контролем королевского наместника, но даже их считали важной победой.

Французский король Филипп II вел бесконечные войны со своими собственными феодалами, ставшими слишком сильными. Еще бы, ведь вассал его отца Людовика VII сумел стать королем Англии Генрихом II, и все благодаря огромным наделам, полученным и в наследство, и в успешных войнах, и благодаря женитьбе на Алиеноре Аквитанской – той самой, что была первой женой Людовика VII. Со скандалом разведясь, Людовик VII вынужден был вернуть ее приданое – огромное герцогство Аквитанское, перешедшее удачливому Генриху II и остававшееся зоной раздора и раздела на протяжении жизни нескольких королей, но это другая история. Филипп II Французский, наращивая королевское могущество и ослабляя независимость вассалов, первым серьезно посмотрел на те возможности и ресурсы – экономические и человеческие, – которыми обладали именно города, и очень грамотно использовал их.

Поначалу реальная власть короля Филиппа II действительно распространялась только в пределах собственно королевской территории, размер которой был очень мал – всего лишь кусок земли вокруг Парижа и Орлеана (как не вспомнить вновь сказку братьев Гримм про двенадцать принцев!). Но он решил не просто даровать городам хартии, а поддерживать создание коммун. Так эти почти независимые городские зоны становились, по сути, государствами в государстве внутри «вражеской» территории крупных баронов. Как раз коммуны, иногда вовсе не маленькие, стали реальной помощью королевской власти в ее противостоянии светским и духовным сеньорам. Они не только финансово поддерживали короля, но и обеспечивали его войска отрядами ополченцев, чье содержание брали на себя.

В итоге это способствовало тому, что Филипп II Август увеличил собственные владения более чем в пять раз, не считая других вариантов подчинения территорий его власти. Очень большое количество городов Франции, теперь принадлежавших королевскому домену, получили от Филиппа II в начале XIII века неслыханную награду в виде коммунальных хартий за то, что несколько лет поддерживали монарха в его настоящей войне с сильными и могущественными вассалами. Эти конфликты разрослись до статуса международных, но позволили Филиппу не просто присоединить обширные земли, но и стать наконец настоящим властителем страны[267]. Кстати, во Франции до сих пор сохранилась структура коммун как отдельных муниципальных образований. Именно на них делится территория Парижа и других городов, коммуны управляют кварталами и всем, что в них происходит, – от нового строительства до сохранения памятников старины.

Позже в Германии правами и привилегиями, подобными французским коммунам, стали обладать так называемые имперские города – они подчинялись императору как сюзерену, но добивались от него неслыханных по тем временам прав, позволявших иметь городские советы, чеканить монеты, заключать торговые и военные союзы с другими городами и даже самостоятельно объявлять войну[268]!

Конечно, настоящий владелец, кто бы он ни был – епископ, граф или маркиз, – обязан был встать на защиту своей территории и выдвинуть вооруженные отряды, если возникала угроза безопасности – возможный захват и разрушения со стороны воинственных соседей. За эти «услуги» город не только расплачивался с патроном товарами (привозил сеньору и его свите телегами продукты, воду, разнообразные изделия, от перчаток до оружия), но и жителями – они отрабатывали на господина строго определенное количество дней, прописанное в хартии. Все это делало горожан почти столь же зависимыми, что и деревенское население, поэтому города все активнее боролись за свои особые привилегии как компенсацию за исполнение повинностей, понимая, что владелец-господин тоже нуждается в них и зависит от них.

При этом в Средневековье не отменялась и древнейшая воинская обязанность жителей – защищать город. Настоящие горожане должны были и сами оберегать границы (всегда быть начеку, особенно на территориях, расположенных недалеко от воинственных соседей), и следить за состоянием оборонительных стен и вовремя их ремонтировать – вот такой средневековый постоянный капремонт! Чтобы были подтверждены городской статус поселения и его права на особые привилегии и свободы, его стены должны были быть сделаны из камня.

Разумеется, каменные стены были дорогим удовольствием, и их ремонт наносил большой удар по городскому бюджету, потому что такие расходы могли себе позволить лишь финансово очень сильные города. Мощные каменные укрепления служили не только реальной защитой в случае войны, но и показателем высокого статуса, финансового могущества. Экономическая сила города становилась основой и для его «личной» свободы – так эти позиции постоянно поддерживали друг друга. Неслучайно мощными каменными стенами первыми обзавелись свободолюбивые (и потому богатые!) города-коммуны на севере Италии и на юге Франции в IX–X веках, а большинство германских городов смогло подтвердить статус только через 300 лет[269]. Бывало и так, что задумывались толстые и высокие стены по новым обширным границам, но… что-то шло не так – войны, падение рынка, проблемы с финансами, кирпичными заводами и прочим, – и тогда фрагменты стен зашивались фахверками или вообще частоколом.

Вообще, к защите города и его границ всегда относились очень трепетно, обновление укреплений и их достойное содержание стали зоной особой ответственности для жителей, ведь как город защищал их жизнь и права, так и горожане старались беречь стены, ворота, городские мосты. Неслучайно именно эти элементы на городских печатях стали символами самостоятельности и защищенности не только военной, но и финансовой.

Несмотря на крепостные стены и экономическую прочность, города обязаны были держать свое ополчение в постоянной боевой готовности не только как повседневную сторожевую охрану, но и как хорошо вооруженные отряды, обязанные в военное время встать под знамена сеньора. Властитель, разумеется, имел обязательства перед жителями, прежде всего по защите их от внешних врагов. Все подробно прописывалось в хартии-договоре, но и сами обитатели города чувствовали и понимали, что все они – часть единого тесно связанного коллектива. Именно сила городского объединения позволяла сопротивляться и тем самым сеньорам, вступать в борьбу за свои свободы с оружием в руках, вынужденно нарушая все подписанные договоренности.

Подобно античным, средневековые горожане личным участием в общественно-полезной деятельности определяли и собственное положение.

В средневековом городе корпорации разных профессий становились основой и военной структуры – именно так, по профессиональной принадлежности, формировались отряды городского ополчения. Городские улицы именно тогда начали рассматриваться как особая сеть, определяющая формы и границы кварталов, где размещались профессиональные цехи. В случае внешней угрозы такая структура помогала быстро выставить оборону и направить ее в нужную часть города, к воротам и стенам. Конечно, военизированная охрана была необходима и в мирное время, потому что в отношениях между кланами, цехами, родственниками возникали свои сложности, доходящие до имущественных, этнических, социальных конфликтов прямо на улицах – они часто решались быстро, не доходя до суда, хотя вооруженные драки жестоко карались законами.

Сильное ополчение позволило некоторым городам, особенно в Северной Италии и Южной Франции, с оружием в руках бороться за свободы и защищаться от непосильных обязанностей, от слишком тяжелых повинностей и притязаний собственных сеньоров, чьи аппетиты все рости. У города Лан с сеньором епископом Годри поначалу складывались вполне приемлемые договорные отношения, тем более что епископ поначалу указом отменил то самое «право мертвой руки», использующееся католической церковью, хотя это далось непросто – городу пришлось заплатить и епископу за хартию, и королю за поддержку. Но Годри сумел тем же способом – большими деньгами – убедить короля отменить правила контракта, поставив город в такое тяжелое положение, что горожане не побоялись «божьего гнева», объявив войну и самому епископу, и другим священнослужителям, и поддерживающим их аристократам[270].

Эта настоящая война города Лан длилась более 200 лет с 1106 года, то затихая под давлением королевской вооруженной силы, то разгораясь вновь. Только представьте, столько лет неустанно борьбы за свободы – целая эпоха, за время которой сменились пятнадцать французских королей! Теперь уже власти пошли на принцип – нельзя позволить слишком свободолюбивому городу требовать и добиться особых условий. И в 1331 году Филипп VI Удачливый сумел наконец, подключив все политические, межгосударственные и военные ресурсы, покорить город и заставить его подчиниться королевской власти, хотя и не без компромиссов – Лан все-таки сумел отвоевать часть прав.

Большинство городов, старых или новых, возникали и быстрее разрастались, если в них или в замке по соседству размещался двор короля, князя или другого сеньора, то есть имелось большое количество приближенных, чиновников, обслуги всех рангов – те самые «придворные», которые были самым желанными покупателями. Их обслуживание давало надежный источник доходов большинству горожан – от мастеровых и докторов до цирюльников и ткачей, не говоря уже о производителях продуктов питания. То есть взаимовыгодные политические и экономические связи, стимулируя рыночные отношения, способствовали серьезной специализации по отраслям – и среди придворных, и среди горожан[271].

Рынок для любого города – это особая жизненная сила его развития. Конечно, поначалу они были исключительно сезонные – те самые ярмарки, привязанные к конкретному типу продуктов, завозимых в определенное время. Пожалуй, дровяные и сенные рынки, требовавшие постоянной закупки, работали круглый год. Город сам кормился от рынка и кормил тех, кто привозил товары. Неслучайно с древнейших времен они создавались за пределами городских стен, чтобы дать возможность для взаимовыгодного обмена с «чужими», не входившими в ворота города. Так продавали и местные, и привезенные из дальних провинций товары. Но в основном привозили продавать свое – то, что сделали или произвели сами: система средневековой логистики еще только складывалась.

Постепенно вместо сезонных ярмарок появились регулярно действующие рынки. Города, разрастаясь и становясь сильнее, очень нуждались в надежных экономических связях и начали вкладывать средства в поддержание старых дорог и строительство новых, обеспечивая постоянное сообщение внутри единой системы «город – порт – деревня – рынок – город». Рынки стали неотъемлемой частью повседневной жизни города, поначалу размещаясь за его границами, затем занимая торговые ряды вдоль главных улиц, а потом превратились в средневековые «торговые центры» внутри городских стен – и специализированные, и смешанные, задававшие новый сердечный ритм поселения.

Средневековый город в целом можно считать особой торговой системой. Неслучайно городским уставом и хартией прописывались подробные условия торговых сделок, даже правила размещения на рынках товаров и цены на них, размеры лавок и с какой стороны площади их ставить, даже время начала продажи тех или иных товаров. Например, в Страсбурге было запрещено продавать вино (и вообще откупоривать бутылки) «до ранней обедни» – до окончания церковной литургии[272].

Теперь в городе можно было купить и продать все что угодно – товары, услуги, движимое и недвижимое имущество, мелкое и оптовое, но не соблюдать при этом особые правила означало нарушить закон, и размеры штрафов за то или иное нарушение тоже подробно прописывались – за что, сколько и кому платить. Конечно, особо оговаривались правила продажи земельных участков и вопросы наследства. Городские законы стремились, чтобы недвижимость внутри городских стен оставалась в собственности «настоящих» горожан, а не уходила бы с наследством или приданым людям из другой местности, другого города. Поэтому в некоторых поселениях жителям вообще запрещалось (кому бы то ни было, мужчине или женщине) «отдавать свое имущество… чужому человеку за пределы города»[273] – так сохранялся контроль над земельными участками и постройками, не позволяя чужакам иметь весомые права.

Не только продажа, но и дарение чего-то кому-то официально прописывались и оформлялись при свидетелях, позволяя вручать «без бумажек» только очень мелкие подарки. Золотую монету как подарок позволялось получить только женщине после родов, а также кому-то из членов семьи, притом только проживающим в одном доме[274].

В некоторых городах Германии и Италии существовало правило «городской мили» – так обозначались четкие границы территории за пределами городских стен. Документ строго оговаривал, какие товары можно завозить извне и продавать здесь, а какие – категорически нельзя, чтобы не допустить лишних конкурентов из других земель, не мешать торговле «своих» цеховиков и местным промыслам. Для товаров, которые могли привозиться и продаваться чужаками внутри «городской мили», строго устанавливались верхние и нижние пределы цен.

Размеры «городской мили» для разных городов были различны и прописывались в зависимости от ситуации и ландшафта, влиятельности городских властей и договора с монархом. Для города Хагенау, например, Фридрихом I Барбароссой было установлено расстояние для свободной рыночной торговли окружностью в 3 мили. В этих границах не просто объявлялся «крепкий мир всем направляющимся на рынок» с товарами, не только отменялись торговые пошлины, но и утверждалось, что «ни римский император, ни кто-либо из горожан… да не посмеет взыскивать с кого-либо из горожан в городской округе или вне ее зерно… сено… или какое-либо иное их имущество»[275], чтобы не допустить произвола, не нарушить рыночные привилегии. Вот такие правила-ограничения, написанные императором даже для себя самого! При этом жители городов, имеющих хартии-договоры с монархом, освобождались от торговых пошлин и за продажу, и за перевозку товаров по всей его территории.

Отдельные ограничения вводили для «гостей» – так называли иностранных купцов, обязанных иметь особые разрешения на вид торговли. Иногда им запрещалось торговать розницей и разрешалась только оптовая торговля. В некоторых городах «гостям» позволялось продать то, что привезли, но и предписывалось иметь особые грамоты на то, чтобы купить что-либо здесь и вывезти товар, – на все требовался специальный документ. Так средневековые города поддерживали и защищали интересы «своих». Реальная зона влияния крупного города-республики или имперского города с их мощными ресурсами могла быть намного больше, распространяться далеко за пределы «городской мили» и даже подчинять некоторые поселения и близлежащие небольшие поселения городскому совету.

Вместе с рынками появились настоящие купцы, то есть те, кто покупал в одном месте и вез продавать в другое (то есть не произведенное или выращенное лично) – это совершенно изменило всю систему логистики между городами, портами, поселениями всех видов. Рыночные связи стали формироваться именно в Средневековье – теперь нужно было иметь лицензию не только на то, чтобы что-то привезти и продать, но и чтобы купить на местном рынке другие товары, продав те, что привез сюда. Нам сейчас это кажется совершенно естественным. Но тогда система действительно менялась кардинально, потому что одно дело – купить для себя, а другое – купить, чтобы вывезти и продать, для этого необходимы были другие лицензии. Так возникали новые взаимоотношения – не только междугородные, а и международные, и появлялись новые типы городов – не просто торговые, а города-посредники, города-склады. Не стоит торопиться относить их к какому-то одному типу, потому что внутреннее многообразие делало средневековые города более сложными по структуре и экономической основе[276].

Созданные профессиональные сообщества-цехи позднее кооперировались в гильдии, поддерживавшие интересы (прежде всего экономические) намного более широкие, чем внутригородские объединения мастеров. Гильдии превратились в мощную структуру, объединяющую под своими «брендами» профессионалов из разных стран, и иногда становились серьезной оппозицией или, наоборот, поддерживающим ресурсом в сложных межгосударственных отношениях. Все началось с общих торгово-ремесленных праздников, где встречались мастера из разных городов и стран, делились опытом и готовы были поддержать, защитить, вступиться за сообщество «своих». Неслучайно слово «гильдия» происходит от понятия «пир», «празднество», утратившего первоначальную религиозную основу.

Так появились не просто союзы ремесленников и купцов из разных стран, но и объединения целых городов, чья экономика ориентировалась на торговый оборот. Например, гильдия торговых городов Северо-Западной Европы трансформировалась в знаменитый Ганзейский союз – Ганзу (по-немецки Hanse или Hansa), руководившую с середины XII века всеми торговыми операциями на Балтике и в Северном море, контролировавшую международные торговые пути. Конечно, обеспечивая военную, политическую и экономическую защиту территориям-союзникам, Ганза богатела на пошлинах и налогах на прибыль, которые устанавливала самостоятельно.

Ганза объединила не только портовые города (хотя их в этом союзе было, конечно, большинство), но и те, что располагались «в глубине» Европы, и не только города, коих к XV веку под Ганзой насчитывалось около 160, но и около трех тысяч более мелких населенных пунктов[277].

Ганзейские города имели торговые дома-представительства в самых разных частях света, а вот на «общие собрания» отправляли представителей в город Любек, оказавшийся не только главным центром заключения сложных международных сделок, но и городом с особыми правами – он выдавал торговые лицензии и права на торговлю. Любек мог бы разбогатеть на одних только этих документах (все договоры ведь оплачивались!), но потребовал от городов Ганзы принимать свой городской устав жизни – довольно жесткое любекское право. Поговорим о нем чуть позже.

Великий Новгород был не единственным, зато самым известным русским городом, успешно сотрудничавшим с городами и государствами не только на балтийском побережье, но и на других европейских рынках. Статус вольного города и уникальные ресурсы быстро сделали Великий Новгород богатым коммерсантом, позволили стать экономически сильным городом-республикой в первой половине XII века. Его уважительно именовали в летописях «господин Великий Новгород», он заключал договоры с самим Любеком и, конечно, с другими немецкими городами и княжествами уже с середины XIII века.

Да, отношения с государствами-соседями, и в том числе с Ганзой, были неровными, но контора – «торговый дом» Ганзейского союза в Новогороде активно работала до конца XV века, пока Новгород не потерял политическую и экономическую независимость в войне с московским князем Иваном III. После погрома, учиненного его внуком Иваном IV Грозным, город так и не смог подняться. Тем не менее, воспользовавшись смутой в Московском царстве, бесконечными сменами государей, пережив разорительную шведскую оккупацию, Новгород, оценив все риски финансового контроля, все-таки вступил в Ганзейский союз в 1613 году. Условия участия в таком экономическом союзе были очень жесткими, но понятными для города, уже имевшего большой международный опыт и старавшегося выжить за счет торговли, получить гарантии защиты.

Отголоски международных торговых отношений отразились в самых разных сказках и мифах, не только европейских, где просто показывались детали повседневной жизни.

Попробуем прочитать знакомую с детства «Сказку о царе Салтане» А. С. Пушкина и увидеть подробности, хорошо демонстрирующие торговые взаимоотношения средневековых городов, хотя сказка и написана в начале XIX века:

– город потребовал причалить к берегу караван кораблей, пересекающий морскую границу, пригрозив пушками. Корабельщики-купцы обязаны были пройти через таможню – заставу, без таможенных сборов никак.

Вспомните разговоры князя Гвидона с приезжими купцами:

«Гости» – это чаще всего купцы-иностранцы, из других государств, княжеств, городов-республик. В списке их товаров были дорогие меха. Для охоты на ценного зверя требовалось особое разрешение, обычно такую привилегию сохраняли для себя сами государи, а для торговли выдавалась специальная лицензия на ввоз-вывоз. У других гостей князя Гвидона в перечне были и оружие, и кони, и золото с серебром, и на каждый вид товара оформлялась отдельная лицензия на право торговать именно этим товаром в границах «городской мили», на чужом рыночном поле. Последние «пушкинские» гости – люди опытные, готовые рисковать и отстаивать свои интересы – провозили и контрабанду: «Торговали мы недаром неуказанным товаром…»

Особой сферой торговли были точки на границах между городами-государствами, княжествами, королевскими зонами и т. п., потому что пересечь границу по реке, морю или земле и вступить на другую территорию можно было, обязательно заплатив пошлину на въезд. Так, на каждой частной или государственной переправе, за проход и проезд через мост или пограничные заставы взималась особая оплата – умные владельцы приграничных земель быстро поняли свою особую значимость и выгоду. Все это делало передвижение товаров и человеческих ресурсов очень непростым делом, не говоря уже о многочисленных «разбойниках с большой дороги», пиратских командах, подстерегавших купцов на их рискованном пути. Некоторые рыцарские отряды тоже переставали быть «благородными», устраивая набеги на богатые торговые караваны. Неудивительно, что средневековые купцы, как правило, путешествовали не только в сопровождении военной охраны, но и сами искусно владели оружием.

Совершенно естественно, что по всей средневековой Европе в важных пограничных пунктах, у торговых и военных переправ, то есть в тех местах, которые, во-первых, приносили доход, а во-вторых, требовали особой охраны, по ходу важных торговых путей быстро возникали города-крепости. Государи всех мастей способствовали строительству стратегических городов. Они практически всегда возводились на возвышенной точке рельефа и не просто по строгому плану, а с четкой изначальной религиозно-идеологической задачей. В христианском мире города-крепости, круглые в плане, уступали по количеству прямоугольным, потому что именно последние соответствовали идеальным городам из священного писания, но об этом подробнее чуть ниже.

Первые города-республики возникли на территории современной Италии – там, где уже был опыт выборной власти и демократии, которая пришла в эти города очень давно, когда они стали частью Римской республики, еще не империи. Поэтому после развала Римской империи, пытаясь противостоять новым завоевателям-вестготам, уже с IX века они старались получить независимость. Первым ее условием был собственный устав – особые законы внутренней жизни. Так появились знаменитые итальянские города-республики – и очень крупные, как Флоренция, Милан, Венеция, имевшие обширные земли, и более мелкие, но такие же гордые и почти свободные, как Сиена, Падуя, Верона и многие другие. Позже, к XIII веку, на юге Франции и в других частях Европы города тоже стали меняться, пытаться применить республиканское правление в его средневековом варианте, конечно, сильно отличающееся от современного понимания республиканских свобод, но формирующее свои города-коммуны. Именно эти особенности выделили Италию и юг Франции как территории высокой урбанизации и вообще городской цивилизованности по сравнению со всей средневековой Европой.

Несмотря на то что каждый такой город-республика избирал главу, имел администрацию, муниципалитет, суд и обязательно собственное городское ополчение, такие поселения вынуждены были объединяться, чтобы защищаться от внешних врагов, прежде всего императоров Священной Римской империи, старавшихся подчинить себе остальные территории. Таким образом, в XII веке сложилась Ломбардская лига городов во главе с Миланом – союз из шестнадцати городов-республик на севере Италии, куда вошли Венеция, Тревизо, Пьяченца, Мантуя, Верона и др. Эффективность их взаимопомощи показала битва при Леньяно в 1176 году, когда именно ополчение Лиги сумело разгромить профессионалов – рыцарей германского императора Фридриха I Барбароссы, вознамерившегося не только вернуть себе права на земли, но и отнять финансовую и судебно-административную независимость городов[278].

Годы с 1154-го по 1176-й (больше двадцати лет!), когда Фридрих I несколько раз приходил на эти земли с войсками, требуя признания его как императора, но всегда встречал сильное сопротивление, как раз и позволили городам объединиться в Ломбардскую лигу в 1167 году. Если поначалу Ломбардский союз включал 16 городов, то ко времени знаменитой битвы при Леньяно их было уже 37[279], а ополчение за прошедшие годы становилось сильнее и опытнее, серьезно готовилось дать отпор. В 1162 году Фридрих I Барбаросса сумел разрушить Милан (самый сильный город Лиги) и полностью разорить еще несколько более мелких поселений, а через 14 лет императору пришлось признать силу Лиги и подписать с ней официальный договор, потому что города защищались с оружием в руках и отказались подчиняться Барбароссе, несмотря на то что он привлек четырех сильнейших юристов, чтобы узаконить имперские амбиции.

Умные города, отстаивая свое самостоятельное управление, решили жаловаться самому папе римскому, ища «защиты и справедливости» и… «помогая» ему финансово. Союз с папой, для кого германский император был амбициозным соперником и вечным раздражителем, делал города сильнее, но заставлял их балансировать и внимательно следить за тем, чтобы папа не отнял с трудом обретенные городами свободы. Найти компромисс между сильными враждующими противниками было непросто, поэтому сначала Венецианским договором устанавливалось шестилетнее перемирие для поиска решения.

А разрушенные императором города, в том числе и Милан, за это время отстроились на деньги Лиги – такая взаимопомощь предусматривалась союзным договором. Милан, имевший до захвата Фридрихом I Барбароссой только старые римские стены, усиленные деревянными конструкциями (неудивительно, что они не выдержали натиска рыцарей-профессионалов), теперь обзавелся настоящими каменными стенами с семью сильными главными воротами и десятью дополнительными, в том числе несколькими потайными, чтобы при необходимости удалось покинуть город. Вот так Лига помогла Милану наконец обзавестись настоящей защитой.

Новый договор между императором Священной Римской империи и свободными городами Северной Италии был заключен только в 1183 году. Он сумел закрепить сильные позиции городов, ставших, по сути, независимыми государствами с собственными армией, выбранной администрацией, судом (городским, а не церковным или императорским), с правом чеканить монеты, а самое главное – они сохранили территории в собственном подчинении. От городов же потребовалось признать императора сюзереном, его регалии и право высшей юрисдикции, позволив императору чисто формально утверждать консулов – глав городских советов, – но не назначать их без согласия с Лигой. Конечно, они по договору обязаны были присоединить свои войска к императорским, если тот направлялся походом в Италию, и содержать его двор, обеспечивая всем необходимым. При этом оговаривалось, как долго император с армией и свитой может испытывать «гостеприимство» городов, чтобы не подорвать их экономику.

Разумеется, согласиться с таким поражением никакой уважающий себя государь не мог, поэтому Фридрих II, сын Барбароссы, задумал подготовку крестового похода против дерзких городов и их вольностей. Но Ломбардская лига в действительности оказалась первым смелым и очень успешным «федеральным» экспериментом, можно сказать, уникальным в Средневековье, объединившим разные по статусу и богатству города, а ведь это был XII век! Лига стала одновременно военным, дипломатическим и экономическим союзом, объединившим поселения для сохранения их независимости от посягательств Священной Римской империи. Члены Лиги подписывали договор о том, что будут помогать друг другу обороняться в случае войны, объединять финансовые и человеческие ресурсы для восстановления разрушенных неприятелем стен города или преодоления других крупных проблем и бедствий, прописывались даже выплаты компенсации из общей казны за ущерб[280].

Совет Ломбардской лиги назывался университетом и состоял из ректоров, которые назначались от каждого города – члена Лиги. При этом ректор был не просто известным уважаемым лицом, но обязательно законным жителем республики, чтобы не допустить человека из враждебного города, лоббирующего чужие интересы. Ректоры от имени городов входили в единый совет, обладавший особым уровнем секретности в интересах всех членов союза, имел право объявлять войну, заключать перемирие, вводить в союз новые города, принимать единый устав, утверждать налоги и законы, обладать судебной властью, утверждать и озвучивать приговоры – такая система, как видим, уже в XII веке поразительно напоминала современную республиканскую.

Общие правила, установленные советом, города-республики обязаны были соблюдать, сохраняя внутренние правила жизни, заключая мелкие торговые сделки с другими городами, не входившими в состав Лиги, но, конечно, запрещались любые договоры с теми, кто входил в число враждебных территорий. Несмотря на такие ограничения, города видели большую пользу в заключении союза не только в военных целях, но и в повседневной жизни, ведь это давало новые возможности для развития. Для всех членов Лиги отменялись таможенные пошлины и обязательные сборы на въезд в города-союзники. Экономика становилась более гибкой, а свободные беспошлинные связи между городами-республиками делали их границы прозрачными. Можно сказать, таковы были первые средневековые варианты «европейского союза» между государствами, пусть и маленькими по современным меркам.

Именно Ломбардская лига с ее опытом формирования нового коллективного сообщества послужила основой для будущих советов федераций по всему миру, а также для всех тех организаций, которые мы сейчас называем «университетами», имеющими ректоров. Неслучайно они образовались как объединения факультетов экономики, юриспруденции и теологии, а позже и медицины, потому что именно эти знания были наиболее востребованы в повседневной жизни разных городов. Университетское образование гарантировало хорошую работу и возможность интегрироваться в их структуру.

Папы Римские, конечно, поддерживали борьбу городов за права в тех случаях, когда это было выгодно им самим, например в войне с собственными соперниками вроде германских императоров. При этом жестко подавлялись все попытки получения свободы в границах Папской области – особого государства с обширной территорией, включавшей несколько городов и других поселений. Рим героически хотел освободиться от власти папы как феодального сеньора, особенно когда в 1143 году горожан поддержало рыцарство, и в ходе восстания Рим с его пригородами был объявлен республикой. К сожалению, победа продлилась чуть больше 10 лет, когда Адриан IV, чтобы вернуть себе власть, вынужденно обратился за помощью к Фридриху I Барбароссе. Только так, с силой императорских войск, папа сумел восстановить права над городом. Свободным Рим стал только через 715 лет, получив в 1870 году статус столицы Италии.

Конечно, не все было гладко внутри городских союзов и их взаимоотношений. Несмотря на общие цели и правила, республики ссорились между собой по разным причинам. Порой глава маленького государства (республики, герцогства, княжества) издавал указ о том, что теперь на его территорию запрещен вход всем жителям какой-то другой местности. Ни с товарами, ни с лекциями (для странствующих учителей это было особенно актуально), ни в гости, ни по службе не дозволялось пускать тех, чьи город или княжество объявлялись «персонами нон-грата». Нарушение закона каралось тюремным заключением, ведь проступок приравнивался к проникновению в город врага.

Помните, в комедии У. Шекспира «Укрощение строптивой» один персонаж воспользовался ссорой между городами, якобы угрожавшей жизни всем тем, чье поселение попало в черный список, но рискнул приехать: «Из Мантуи, синьор? Храни вас небо! Здесь, в Падуе, рискуете вы жизнью!» Такая ситуация была достаточно типична, поэтому второй герой легко поверил в серьезную опасность для себя как чужака[281].

Города-республики показывали соседям, насколько выгодна независимость даже при сложном балансе между сильными мира сего – императорами и папами. Неслучайно уровень доходов на душу населения стремительно возрастал, население увеличивалось по всем показателям, уровень урбанизации территорий, входивших в юрисдикцию городов-республик, становился самым высоким по сравнению с другими землями. Ничего удивительного, что в конце XIII века в этой части Европы появилось уже около 70 городов-республик с собственными «коммунальными правами».

Каждый итальянский город-республика добился невероятных для средневековья прав и свобод, но… горожанином мог себя гордо назвать далеко не каждый житель. Таковым считался только человек, имеющий избирательное право на выборах основных «госчиновников», для этого он обязан был иметь собственность в городе, вовремя платить налоги, принадлежать к уважаемому цеховому братству, то есть быть уже признанным мастером. Конечно, в список не входили подмастерья и ученики, простые работяги, независимо от их возраста, слуги и малоимущие, не говоря уже о нищих. Вот так и получалось, что «настоящих горожан» в городах было немного, самую обширную часть населения составляли те, кто не имел реальной возможности участвовать в жизни общества, в утверждении законов.

Выборные должности в городской администрации считались очень почетными, поэтому за них бились (и результаты выборов покупали, не без того), чтобы подтвердить значимость, продвинуть семью, перейти с одной должности на другую по карьерной лестнице, но самое важное – попасть в список уважаемых горожан. При этом смена чиновников происходила очень часто, со строгой регулярностью, то есть подолгу занимать какой-то пост никому не удавалось. Члены городских комиссий работали в магистратуре примерно полгода, максимум год, в зависимости от назначения, а некоторые и того меньше – иногда всего два месяца в самых разных комиссиях по вопросам судебных, военных, торговых и других дел. Во Флоренции XIV века, например, самой почетной считалась должность «знаменосца справедливости» (гонфалоньер) как главы синьории. Ее обладатель имел очень широкие полномочия, но… избирался всего на два месяца. В синьории разрабатывались и принимались законы, затем они должны были пройти утверждение в Совете коммуны и Совете народа, и сами члены обоих Советов имели право занимать должности только четыре месяца[282]. Четкая ротация чиновников позволяла участвовать в управлении городом-республикой практически всем «настоящим горожанам», не только богатой верхушке, но и рядовым членам корпораций-цехов, особенно там, где городская демократия допускала к управлению и более низкие по социальному статусу городские слои.

Особенно строго относились к должностям, связанным с крупными финансами. Город-коммуна Сиена с XI века тесно сотрудничал с Византией, контролируя потоки не только товаров, но и денежных средств по всем европейским направлениям. Во главе с Правительством двадцати четырех Сиена стала управлять огромными денежными средствами, создав уникальную систему бухгалтерского учета и контроля, все те методы, которые позже применили другие банки. Структура совета – главного органа республики, конечно, менялась со временем (иногда превращалась в Правительство девяти), но неизменно с середины XIII века Сиена собирала всевозможные налоги и прибыли, штрафы и аренду, давала ссуды не только отдельным гражданам, но и целым городам, не говоря уже о всегда нуждавшихся в средствах правителях и римских папах.

Сейчас Сиена – небольшой университетский городок с населением около 55 тысяч человек (из которых, между прочим, более 20 тысяч студентов), а в Средневековье Сиенская республика контролировала и инвестировала в строительство в самом городе и за его пределами, начиная от жилья и храмов до каналов и мостов, а ее крупные банковские и купеческие конторы разрастались по всей Европе.

Разумеется, для того, чтобы доверить такие огромные финансовые средства, Сиенская коммуна выбирала начальников городского казначейства – камерленго, сменявшихся каждые 6 месяцев. Таковы были установленные правила, потому что горожане разумно считали, что человек, даже самый достойный и честный, получив большую власть и доступ к налогам и огромным деньгам города-государства, способен поддаться искушениям и коррупции. Поначалу главой казначейства выбирали праведного и грамотного монаха, чаще всего цистерцианца из богатого и влиятельного аббатства Сан-Гальгано. Сиенцы считали, что монах, во-первых, не имеет тесных личных связей с богатыми семьями купцов и банкиров, а во-вторых, сам монастырь или аббатство становились гарантами возмещения городу убытков, если вдруг обнаружится финансовая недостача[283]. В таких случаях начальник казначейства отвечал репутацией, а аббатство – сбережениями, но в любом случае ущерб компенсировался.

Чтобы не позволить большим деньгам и власти портить хороших людей, то есть чтобы они «не попали в руки дьявола», искушающего презренным металлом даже честнейших, сиенцы установили сложную систему в работе казначейства и никогда ее не нарушали, исключений из правил не было ни для какого гражданина. Именно в казначействе Сиенской республики хранилась и «конституция» – так назывался список законов, утвержденных городом. При этом текст конституции был написан не на латыни, как во всей Европе, а на «родном» языке, чтобы его могли прочитать простые горожане, а не только хорошо образованные монахи и знать. Кстати, вы ведь помните, чем закончился для Галилео Галилея его перевод идей Коперника об устройстве Солнечной системы с латыни на родной язык? Галилея наказали именно за то, что он сделал доступными знания, и через много лет после смерти Коперника остававшиеся мало кому известными, и тем более не одобренные церковью. Так что сиенскую конституцию на родном языке можно считать прецедентом в средневековом мире…

Еще одной областью, обладавшей мощной финансовой силой, была Ломбардия – та самая северная часть Италии, объединившая города в Ломбардскую лигу. Конечно, последняя служила не только сильным военным союзом, но и финансово-экономическим, куда входили такие богатейшие и значимые города, как Венеция, Милан и другие. Через их территории шли торговые потоки с Востока в Европу и обратно, товарообмен (в том числе и рабами-пленниками, увы) был главным триггером всей экономики, а все, что продавалось и покупалось, нуждалось в денежных эквивалентах и правильно оформленных документах.

Через Ломбардию пешими и конными отрядами, флотилиями и караванами проходили и пути крестовых походов, обогатившие всех, кто на них зарабатывал, в том числе и города-республики, снабжавшие рыцарей оружием, провиантом, деньгами и прочим. Особенно богатым получился Четвертый крестовый поход, когда в 1204 году крестоносцы разграбили Константинополь, вывезя все ценности своего же «христианского брата». По дороге домой, разумеется, немалые богатства осели и в городах Ломбардии, сумевших выстроить очень хорошую банковско-кредитную систему. Слово «ломбард» пришло в европейские языки именно отсюда, и какое-то время имя «ломбардец» было нарицательным и совсем нелестным, означающим жадного ростовщика и хапугу.

Особое место среди итальянских городов-республик занимала Венеция – город, ставший главными воротами для всей морской торговли, связывавшей Восток и Запад. Именно через нее – и только с разрешения! – на протяжении нескольких столетий Раннего Средневековья в Западную Европу переправлялись товары из Индии и Китая, Персии и Египта и многих других земель, а потом, разумеется, новые товары из Германии и Франции, Англии и Скандинавии шли обратно на Восток. Такую монополию на торговлю город держал благодаря сильнейшему флоту (неслучайно Венецию называли «невестой, венчанной морем»), заставив другие государства подчиняться своим условиям и законам. Неслучайно Венецию можно считать не столько республикой, сколько «императрицей» средневековой Европы. Обширные территории под ее «твердой рукой» и контролем позволяли соперничать с властителями Священной Римской империи! Благодаря силе и ресурсам Венеция единственная сохраняла статус республики даже когда все остальные города, к сожалению, потеряли многие из прежних свобод, подчинившись герцогам и монархам. Она держалась до самого конца XVIII века и была завоевана лишь самим Наполеоном.

Конечно, географическое положение Венеции принесло ей массу бонусов, но важно и то, что венецианцы смогли воспользоваться этими преимуществами и превратили город в могущественную республику, не только самодостаточную и независимую, но и заставившую другие народы играть по ее правилам. Венеция умудрялась балансировать между силами Константинополя и давлением Западной Римской империи, не подчинившись ни той, ни другой стороне, а в нужный момент обращалась к каждому из противников за военной или политической помощью.

Такая гибкость и умение отстаивать свои интересы позволили Венецианской республике стать настолько серьезным военным и финансовым соперником, что не считаться с ней было нельзя. Когда Венеция подчинила себе Константинополь, поучаствовав в его разграблении и вывезя все, что считалось особенно ценным, в том числе и знаменитых золоченых коней, она получила титул «правительницы половины с четвертью Римской империи»[284]. Ей удавалось держать в экономических тисках огромные территории, поэтому, оставаясь формально республикой, она вела себя с настоящим имперским размахом.

Даже войдя в состав Византийской империи, Венеция имела особое право самостоятельно избирать главу – дожа – как наместника императора. Поначалу дож отвечал за все самые важные вопросы – военные, экономические, церковные, – что давало ему неограниченную власть в этой части империи. Однако с XI века в правительстве республики появилось так много новых «отделов» с огромным штатом клерков, что дожу было достаточно управлять только самыми высшими чиновниками, спускавшими выполнение задач ниже по иерархической пирамиде. Позже, с появлением Большого совета, дожа стали выбирать не более чем из четырех кандидатов, и всегда из самых влиятельных родов Венеции. Многое менялось в республике за долгие годы, но титул дожа сохранялся на протяжении более тысячи лет!

Процедура выборов отличалась сложностью и многослойностью, потому что политические партии и могущественные семьи республики пристально следили друг за другом, чтобы не позволить занять высшую должность тому, кто продвигал бы интересы какой-то одной стороны, ведь требовалось обязательно уметь договориться со всеми членами Совета в пользу Венеции. Избранный дож приносил присягу городу, символически как бы венчался с Венецией и морем, с борта большого корабля бросал в воду кольцо в знак клятвы, что будет действовать по закону и только в интересах республики[285]. Чаще всего этот своеобразный брачный договор заключался с избранным дожем на всю его жизнь до самой смерти. Конечно, бывали случаи, когда дожа отстраняли от должности, но подобное случалось редко и считалось большим позором.

При всей полноте власти у владыки были и ограничения: он не мог появляться на публике без сопровождения и принимать решения в одиночку за закрытыми дверями кабинета, особенно если вопросы касались договоров и соглашений с иностранными гостями. Максимальная прозрачность не позволяла принять решение только в личную пользу и во вред республике.

Официальная зарплата дожа была очень небольшой, неслучайно на этом месте мог оказаться только состоятельный венецианец, не искавший в должности финансовой личной выгоды. Разумеется, чем выше статус и власть, тем больше соблазнов, и должностные преступления совершались во все времена. Недаром в начале XVI века республика приняла закон о том, что если был установлен ущерб или другие нарушения со стороны дожа, навредившие Венеции, то даже после смерти дожа его наследники обязаны были возместить эти потери – то есть никакого прощения или сроков давности. Такая юридическая норма, работавшая в Венеции больше 500 лет назад, сейчас всерьез обсуждается в современных парламентах!

Как настоящий средневековый город, Венеция создала свою внутреннюю структуру горожан, делившихся на цехи и гильдии, и каждый профессиональный цех имел собственный строгий регламент в поведении и одежде. То, что здесь главными экономическими воротилами были именно купцы, легко прочитывается по нарядам горожан на больших праздниках и торжественных шествиях. Особым статусным событием было вступление в должность нового дожа. Сначала по морю проходили корабли, а затем по главной площади Св. Марка к дворцу дожа шли представители всех гильдий республики, что служило живой рекламой цехов. Первыми в процессии шагали самые богатые купцы, владельцы крупных кораблей и флотов, следом – торговцы мехами, демонстрируя одежды из парчи и шелка, в мантиях, отороченных мехами как главным товаром, за ними шли богатые ткачи и знаменитые портные, в костюмах, украшенных и расшитых бисером и гирляндами, мастера всех видов тканей, и только затем продавцы мяса и рыбы, мастера по стеклу и металлу, ювелиры и так далее[286]. Каждую гильдию сопровождала команда со знаменами и гербами и оркестр, исполнявший особую музыку. Вот такая средневековая ярмарка брендов.

В Венеции свой цех имели и куртизанки, ведь они тоже платили городу налоги и тем самым приносили немалый доход. Только по официальным данным, в начале XVI века таких женщин было около 5 тысяч, поэтому город регулярно получал от них хорошие деньги. Разумеется, как в любой профессии, дамы были разного уровня. Самых дорогих, хорошо образованных, сопровождавших аристократов и других богатых людей, даже внесли в «Перечень всех основных и наиболее уважаемых куртизанок Венеции». Они имели официальный статус «чтимой куртизанки». Некоторые из них смогли увеличить личное благосостояние настолько, что богатыми нарядами и роскошью жизни не отличались от респектабельных дам высшего света, а их свобода в общении и поведении, в выборе друзей и покровителей оставалась недоступной для законных жен венецианцев[287].

Практически во всех городах-республиках прописывались особые права женщин, их законное владение недвижимостью, включая приданое и состояние мужа, если горожанка оставалась вдовой. Средневековые города намного сильнее защищали граждан, в том числе и женщин, даже в сравнении с римскими, не говоря уже о других античных полисах. Венецианки имели право развестись с супругом и при этом сохранить за собой недвижимость и другие средства, полученные в приданое, им позволялось иметь бизнес, например парфюмерные мастерские, аптеки, владеть издательством, строить общественные здания для содержания бедных и больных.

То, как городские законы защищали женщин, отражено в комедиях Шекспира, сочиненных «на итальянской почве». Почитайте внимательно строки из «Укрощения строптивой», когда Петруччо обещает будущему тестю не ущемлять права его дочери, будущей жены Петруччо:

Столь неслыханное по тем временам доверие и уважение к женщине в Вероне и Падуе считалось нормой. Помните первую встречу Петруччо с Катариной, когда она ударила будущего мужа и тот в гневе готов был «дать сдачи», но Катарина пригрозила:

То есть ударить женщину было равносильно не просто потере собственного достоинства, но лишению дворянского состояния!

Однако комедии Шекспира написаны в конце XVI – начале XVII века, а республиканские горожанки получили права гораздо раньше. Хотя историю, культуру и сами законы писали, конечно, мужчины, внимательные читатели оценят то, как городские правила, созданные для защиты женщин, в трудной ситуации помогали им самим.

Вот лишь один эпизод из жизни Данте Алигьери, знаменитого философа и поэта, богослова и политика конца XIII – начала XIV века, жившего на триста лет раньше Шекспира. Возможно, он не создал бы литературные шедевры, если бы не сумел удачно жениться на богатой флорентийке – такой брак был очень важен для семей непримиримых политических противников, вступивших в родство задолго до Шекспира и описанной им драмы «Ромео и Джульетта», завершившей семейную вражду.

Данте известен не только прекрасными сонетами, посвященными его недосягаемой возлюбленной Беатриче, но… он не оставил ни единой строчки о своей жене Джемме. Родившийся во Флоренции поэт вынужден был в 37 лет покинуть родной город как государственный преступник вместе со своими политическими сторонниками, чтобы избежать жестоких казней. Данте Алигьери стал изгнанником и скитался почти 19 лет, до самой смерти, иногда занимал должности и получал жалованье в других городах, а порой просто селился у друзей, но больше никогда не увидел улиц любимого города.

Жена не последовала за мужем в изгнание, подобно известным русским женам декабристов, и больше никогда не виделась с ним. Зато она сохранила состояние, в том числе и хорошее приданое, не только потому, что принадлежала к влиятельному клану Донати, политическим врагам семьи Алигьери, но и потому, что в средневековых итальянских республиках честь и собственность женщины защищались законом. Так Джемма, несмотря на то, что ее супруга изгнали из города-государства как преступника, лишив всех чинов и привилегий, смогла не только вырастить детей и дать им образование, оставить сыновьям состояние, а дочери приличное приданое, но и регулярно отправляла «безработному» Данте средства для жизни.

Во Флоренции каждый мужчина с рождения принадлежал одной из двух враждующих политических партий, в обеих были влиятельные и богатые семейные кланы. Данте – из гвельфов, среди которых богатые купцы, банкиры, юристы, новые промышленники. Их поддерживали папы римские и французские короли, тоже отстаивавшие экономическую и политическую независимость от притязаний Священной Римской империи. Вся средневековая Флоренция была поделена на цеховые организации и профессиональные кварталы, объединявшие жилье, конторы и мастерские. Старшие цехи во Флоренции занимались дорогими цветными тканями всех видов, эти цехи управляли внешней и внутренней политикой города, обладали самыми высокими привилегиями, которыми «старшие» иногда делились с «младшими» цехами ремесленников и торговцев, чтобы снизить напряженность в городе[290].

Совсем мелкие предприниматели, подмастерья, сезонные рабочие, слуги и остальная беднота часто становились массой, легко управляемой политическими партиями. Эти люди являлись главной силой в уличных боях, когда дело доходило до столкновений и потасовок. Состоятельные горожане редко в них участвовали, скрываясь в крепких домах и даже башнях, напоминающих загородные замки, где можно было пережить внутригородские распри, а иногда и предоставить убежище политическим сторонникам. Единственным отличием от замков было то, что в самом городе высота таких построек строго ограничивалась законом Флоренции, не позволяя превратить кварталы в арену для соперничества амбициозных богачей, где каждый старался показать, что его «башня» круче.

Самые дорогие дома принадлежали так называемым магнатам – слово досталось от римлян и подчеркивало состоятельность движимого и недвижимого имущества. В средневековой Италии так называли тех, кто обладал крупным банковским и производственным капиталом, то есть феодалов, переехавших в города, а также членов древних родовых кланов, получивших к этому времени рыцарские и другие дворянские титулы. Разумеется, магнаты имели особые привилегии прежде всего потому, что состояние позволяло им содержать собственные военные силы, которые становились мощным ударным ресурсом в бесконечных стычках между самими городами-государствами, когда возможностей городского ополчения не хватало для защиты или борьбы. Конечно, за подобные «военные услуги» владельцы боевых отрядов получали особые почести и право занимать важные должности.

Однако в действительности во всех республиках, где наибольшую экономическую силу имела все-таки торговля, права и привилегии купцов становились преобладающими, отодвигая на второй план армейские приоритеты и военные достижения. Когда вооруженные силы городу не требовались, привилегии богатых обладателей боевых отрядов заметно сокращались[291].

Флоренцию вообще отличало то, что законы здесь порой переписывались несколько раз в течение года в зависимости от политических или экономических предпочтений. Например, в 1295 году вышла новая версия «Установлений справедливости», служивших основой управления города-республики. В ней заявлялось, что теперь пять младших цехов обладали теми же правами, что и семь старших профессиональных цехов, а магнатам и рыцарям вообще запрещалось заниматься политикой и финансово поддерживать вечно враждующие политические партии. Тогда же в городе появилась народная милиция, призванная обеспечивать «законную справедливость» в границах города-республики[292]. При таком гибком законодательстве требовалось постоянно следить за изменениями в городском уставе и цеховых правилах, чтобы случайно не применить старые и не нарушить новые. Этим объясняется невероятная востребованность юристов и нотариусов, державших нос по ветру городских нововведений. Кстати, Данте Алигьери, как и его отец, был юристом и входил в этот профессиональный цех.

Средневековый город делился не только на цеховые кварталы, но и на районы (во Флоренции и Венеции их насчитывалось шесть, а в Сиене поначалу целых 59, но это число постепенно сократилось до 17 районов-контрад), выбиравшие представителей для участия в республиканских выборах – в городскую администрацию. Такое разделение на городские районы было удобно и облегчало административное управление: есть глава, управляющий горожанами, и есть обязанности каждого района – обеспечение городского ополчения человеческими ресурсами, обмундированием, пропитанием и многое другое. Они становились не просто сетью цеховых и уличных границ, но и сильными социальными сообществами, напоминавшими большие семьи. Поэтому в средневековом городе именно внутри таких кварталов-районов организовывались общие праздники, отмечались все события от рождения до смерти. Если же женились люди из разных районов, то свадьбу отмечали в обоих, но муж и жена сохраняли каждый свою «семейно-городскую» принадлежность. Более того, когда рождались девочки, то их считали «своими» по линии матери, а мальчики относились к району отца (кстати, в некоторых итальянских городах, в том числе в Сиене, до сих пор соблюдают эту традицию, хоть и неофициально).

Каждый цех выбирал себе главу – приора, входившего в правительство республики-коммуны от имени профессионального сообщества. Во Флоренции, кстати, было 6 районов и 21 цеховое братство, а выбиралось всего семь приоров, что соответствовало семи «старшим» цехам, а это значит, что другие 14 цехов, относящихся к «младшим», не имели такой возможности – своего представителя во власти, защищавшего их интересы. К тому же уполномоченные «старших» цехов по закону занимали три четверти главных должностей. Правда, новые «Установления справедливости» постарались поддержать права «младших» ремесленных объединений и включить их в список особых привилегий. Из самых уважаемых горожан формировался Совет ста, отвечавший за все финансовые вопросы и экономику в целом. Он же принимал решения об объявлении войны с республиками-соседями или о поддержке какого-то короля или, наоборот, о неучастии города в чужих междоусобицах.

Подобно античным полисам, средневековые республики-коммуны имели право изгнать жителя или даже группу горожан, отторгнуть от своего сообщества, если их деятельность считалась опасной для города. Когда кто-то объявлялся государственным преступником (необязательно предателем, но политическим противником), то его имущество подлежало конфискации в пользу городской казны, оставшиеся члены семьи лишались средств к существованию. Таких примеров много не только в Древней Греции и Древнем Риме, но и в истории средневековых городов, где власть принадлежала не отдельному государю, а «совету избранных» городом-государством или городом-республикой. Неугодных изгоняли, не преследуя, но угрожая смертью, если они пересекут недозволенные границы.

В Средневековье применялся особый способ наказания не просто для отдельного горожанина-гражданина, а для города в целом – интердикт. Католическая церковь могла его налагать на всю территорию непокорных или провинившихся перед папой римским, епископом или кардиналом жителей. Это означало практическое закрытие церквей, потому что интердикт запрещал проводить в этом городе венчание, крещение детей, отпевание умерших, отменялись крупные церковные праздники и многое другое – все, что являлось повседневной и обязательной частью жизни человека. Такая мера полностью парализовала город. Если такой запрет проведения церковных мероприятий накладывался на сам город, но не оговаривалось, что все горожане подпадают под это наказание, то жители опального поселения могли поехать в соседний населенный пункт, чтобы зарегистрировать брак или крестить новорожденного ребенка в тамошней церкви. Однако такое решение непросто давалось любой семье – и погода могла быть слишком холодной, и сезон неподходящим, и дороги плохими, а ехать или идти нужно было обязательно со свидетелями для подписания любых важных документов, то есть несколько человек отрывались от своих повседневных забот.

В настоящее время в католичестве применяется только личный интердикт как отлучение от церкви в отношении отдельного провинившегося человека. В Средневековье, наоборот, личный интердикт был довольно редким явлением, зато часто церковным запретом наказывался весь город, а иногда и целое государство – так католическая церковь боролась с независимостью светской власти. Трудно даже представить, какой катастрофой для Рима в 1155 году стал интердикт папы римского Адриана IV, решившего вернуть себе влияние, силу и контроль над городом, избавившись от главного противника – известного проповедника Арнольда Брешианского. По требованию Адриана IV закрылись многочисленные церкви, позволено было только крестить новорожденных и причащать умирающих, и Рим сдался без боя – сенат не допустил лишения жителей праздника Пасхи, чтобы не вызвать тем самым опасное недовольство горожан, и принял указ об изгнании проповедника. Тогда интердикт с Рима был снят.

Подобные методы наказания отдельного города, республики или государства католическая церковная власть применяла нередко. Под интердикт в свое время попадали вся Шотландия, Англия, Франция и другие, но самым последним в списке отлученных от церкви считается город-республика Венеция, так смело отстаивавшая право на независимость, что папа римский Павел V вынужден был пойти на попятную. Недовольство папы вызвали законы, принятые Венецией как суверенной республикой: во-первых, духовенству запрещалось отчуждать в свою пользу недвижимость города; во-вторых, строительство новых храмов требовалось согласовать с сенатом и получать разрешение прежде всего от него.

Последней каплей, переполнившей чашу папского терпения в 1606 году, стало то, что Венеция, не спрашивая разрешения Ватикана, посадила в тюрьму двоих священнослужителей, обвиненных в страшных преступлениях. Вынесли вердикт, что если эти люди нанесли вред городу и горожанам, то и судить их будет сам город, а не церковный суд в Риме. Скандал из-за такой неслыханной дерзости разросся до того, что папа Павел V наложил интердикт на всю Венецию, вместе с ее дожем, сенатом и правительством. В такой ситуации венецианские священники обязаны были подчиниться папе и закрыть храмы, но священники продолжали служить, все церкви работали, праздники и фестивали не только не отменили, а наоборот, проводили особенно пышно. Только монахи орденов иезуитов и капуцинов последовали требованиям папы, за что и были изгнаны без особых уговоров[293].

Целый год Венеция храбро настаивала на правах, не боясь ни церковных наказаний, ни экономической блокады. Город-республика прочно стоял на финансовых опорах, угроза каких-либо санкций его не пугала. Неслучайно почти за тысячу лет до этих событий венецианцы говорили, что всегда могут не просто укрыться на островах, но и «начать обстреливать хлебом осаждающие его войска, которые хотят задушить ее голодом»[294]. Поэтому Павел V вынужденно снял весной 1607 года интердикт, так и не добившись от Венеции открытой отмены неприемлемых для Ватикана законов, хотя конфликт между папой и непокорным городом пытались разрешить сильнейшие короли Европы – Франции и Испании.

Понятие «городское право» стало следующей важной вехой после формирования хартий, потому что являлось основой городского самоуправления, которое в некоторых землях называлось еще «рыночным правом» и «городским миром». Если хартии подтверждали соглашения между городом и сеньором или королем, то главной задачей городского права были строгое соблюдение установленных правил внутренней жизни – взаимодействий между горожанами, ставшими совершенно особым сословием.

Такие регламенты внутреннего распорядка прежде всего появились в «старых» городах, возникших еще в эпоху Римской империи или позже, но имевших свою историю основания, свои давние обычаи совместного проживания, особые права, подаренные сеньорами или королями. В Германии особой группой стали имперские города, с XII–XIII веков формально подчинявшиеся императору Священной Римской империи, а в действительности бывшие гораздо более свободными, они достигли независимости на 300 лет позже итальянских городов-республик. Разумеется, такие правила оформлялись особым договором между городом и сюзереном, а символически власть и волю короля-императора демонстрировал на главной рыночной площади высокий шест или крест с закрепленной королевской перчаткой. Именно в этих влиятельных городах сформировались особые системы – знаменитые магдебургское, страсбургское, любекское, нюрнбергское и другие системы права. Они приобрели авторитет и силу именно потому, что принятые в них правила стали не просто ориентиром или калькой для новых средневековых городов, а полным образцом внутренней жизни, переходившим к «младшим» от «старших», как сыновья, подчиняемые отцу. Неслучайно исследователи называют своеобразные правовые взаимоотношения «семействами» городов. Они состояли из большого числа самых разных поселений, иногда даже за пределами границ той страны, где находился город-патрон[295].

Столь удивительные правила городской жизни создавались прежде всего чтобы люди могли жить в мире и, с одной стороны, чувствовать защиту, а с другой – понимать неотвратимость наказания за нарушение принятых норм. Например, если кто-то «убил человека в стенах города – будет обезглавлен»[296]. То же самое ожидало и того, кто ранил жителя внутри города острым оружием, если тот скончался. «Если же кто убьет человека за чертою рва, но внутри приписанного к миру округа, тот уплачивает 60 солидов фогту и 10 гражданам»[297]. Штраф, как видите, в пользу города в шесть раз больше, чем самому пострадавшему горожанину! То есть преступление считалось особо тяжким, если происходило внутри городских границ, и каралось нещадно, потому что, подписав договор с монархом или сеньором, горожане должны были ощущать себя под особой защитой. Однако, разработав систему законов и прописав ответственность за их исполнение, город сам попал под управление жесткой структуры судебной власти, решавшей теперь огромное количество вопросов. Уважение к суду и его решениям практически не оспаривалось. При этом сам судья, если он не явился на заседание суда, должен был заплатить штраф, как и любой горожанин. В большинстве городов оговаривались только три уважительные причины неявки в суд: болезнь, плен, государственная служба за пределами города-государства или страны.

Обнажать оружие в пределах города по-прежнему запрещалось. Именно поэтому доблестные рыцари в границах городских стен обязаны были передать свои мечи и прочее оруженосцу – человеку более низкого статуса и потому не имеющему права даже носить боевое оружие на поясе, а только держать позади своего господина. Поэтому то, что показывают голливудские фильмы, – рыцари в полных доспехах разъезжают по улицам городов, – было недопустимо в реальном средневековом обществе (если, конечно, это не было вторжение и война). Посмотрите на наказания в Хагенау (раньше немецкий город, сейчас находится на территории Франции и называется Агно), подписанные императором Фридрихом I Барбароссой еще в 1164 году: «Если кто будет ранен кем-либо, но останется жив, однако будет покалечен, виновный пусть лишится руки и будет изгнан из городского сообщества и за пределы городской территории». Не только там, но и в других городах действовали законы, согласно которым если кто-то «будет ранен оружием, но не покалечен, виновный пусть будет лишен руки и, как сказано выше, изгнан из сообщества жителей [города]»[298] или посажен в тюрьму до выздоровления раненого человека. Если же применение оружия привело к смерти, то виновному грозила смертная казнь[299]. То есть сам факт того, что человек посмел применить оружие, независимо от последствий карался изгнанием из города!

Взяться за оружие членам городского совета города Страсбурга позволялось «ради блага мира и ради усмирения раздора», если среди горожан возникла серьезная ссора, грозящая перерасти в крупную потасовку[300].

Да, тесное соседство в плотном городе с узкими улицами заставляло горожан учиться жить по законам, предписанным городом. Особым видом уголовного правонарушения считалось оскорбление. Например, в городе Лан представал перед судом тот, кто «нечаянно ударит другого кулаком или ладонью, или скажет какое-нибудь постыдное ругательство»[301]. В городском праве Хагенау за публичное оскорбление горожанин отвечал в суде, если совершил проступок в первый и второй раз, но если он повторялся неоднократно и виновный не мог возместить штраф деньгами, то «пусть будет изгнан за пределы города босиком и наголо остриженный, дав клятву никогда не возвращаться»[302]. Для женщины, позволившей прилюдно оскорбить другого человека, изгнание из городской общины происходило после первого же случая[303], и никакие возражения не принимались.

Именно средневековые города впервые формулировали и правила вынужденной обороны, защиты жизни и достоинства – то, что прежде вообще не озвучивалось. В это трудно поверить, но очевидные нам сегодня законы еще только складывались. Однако уже оговаривалось, что если кто-то, защищая себя, превысит уровень необходимой обороны (например, убьет нечаянно того, кто на него нападал), то по закону города Вормса XI века «будет бит, острижен… за содеянное, и пусть уплатит штраф» – подобное считалось большим позором и серьезным наказанием, потому что проводилось на глазах у всех жителей[304].

Средневековый город впервые объявил, что «сын за отца не ответчик», как и отец за сына, и теперь каждый нес личную ответственность за то, что совершил. Так, город Магдебург отменил «ответственность отца за убийство или увечье, совершенное его сыном»[305]. Пожалуй, впервые горожанин оказался действительно свободен не только в плане самостоятельной покупки и продажи движимого и недвижимого имущества, но и в плане ответственности за свои действия, потому что теперь главными критериями была личная свобода горожанина и его «пребывание в здравом состоянии». Сейчас нам кажется, что это понятно и естественно, но вне городов, за пределами компетенции городских правовых систем, действовала другая система наследования: человек часто не мог свободно что-то купить или продать без согласия отца, сюзерена и т. д. В германском городе, например, сын освобождался от уплаты долга умершего отца, если его «не поставили в известность, как требуется по закону», а «по закону» означало объявить о долгах обязательно при шести свидетелях плюс «сам-седьмой» – только так можно было подтвердить собственную правоту или опровергнуть чужую, оправдаться самому или доказать вину другого.

Городское право Страсбурга еще в конце XII века служило образцом для многих других городов, ведь в нем подробно прописывались правила и для простых горожан, и для чиновников всех видов, и для цеховых групп. Это были реальные попытки совместно проживать в городе, несмотря на самые разные интересы. Например, горожанин мог выстроить мельницу, обязательно получив разрешения у бургграфа и заплатив ему золотой монетой. Кроме того предстояло договориться с остальными жителями, ведь новой мельнице требовалось обеспечить удобные для всех подъезд и выезд, она не должна была снижать поток воды в реке, мешать подходу к реке и прочее, не говоря уже о конкуренции как таковой.

Бургграф как главное лицо, отвечавшее за правила жизни «старого», или «верхнего», города, следил за тем, чтобы никто не «застраивал улицы», то есть не занимал общие зоны, не выбрасывал отходы возле дома, – нарушителям грозили большие штрафы[306]. Он же имел право приказать разрушить стихийно возникшие городские постройки, возведенные без разрешений, а также сильно нависающие над улицей, если хозяева решили увеличить жилплощадь за счет верхних этажей. Это не только не допускалось, но и каралось большим штрафом[307], [308].

Бургграф отвечал и за все мосты старого города, тогда как за состоянием мостов и внутренней жизнью «нового» города, выросшего в предместьях «старого», следил телонеарий, он же собирал торговые пошлины с тех, кто вступал в поле, принадлежащее городу. Именно телонеарий проверял рыночные цены и меры объема и веса, установленные городом, – должность считалась очень важной в любом городе! В обязанности этих чиновников, назначенных сеньором, входил своевременный ремонт старых мостов и строительство новых, проверка их устойчивости и безопасности. Если же кто-то из горожан с повозками падал с опасного или неисправного моста, повредив себя или имущество, то бургграф и телонеарий должны были полностью возместить ущерб[309]. То есть городские чиновники несли личную ответственность, в том числе и финансовую, за все происходившее в их городе.

Особые чиновники выполняли должности городских судей, но делились на две категории: вопросы денежных долгов, кражи и все, что связано с финансами горожан, решал шультгейс (или солтис), а за исполнение наказаний по остальным преступлениям, и особенно тяжким, отвечал фогт с заместителями. Именно фогт, назначаемый самим императором, имел право «наказывать мечом». Список официальных наказаний в городе Страсбурге выглядит жутко: не только отрубание головы и повешение, но вырывание глаз и кастрация[310] считались обычным делом в средневековом городе.

Чеканкой монеты, разрешенной городу по особому праву и прописанной в хартии, ведал специальный чиновник, в германских городах его называли «магистр монеты». Он следил за качеством и чистотой монет, ходящих в обращении, а также обладал высшим правом расправляться с фальшивомонетчиками как главным злом в торговых отношениях. Да, «неправильные» деньги были проблемой во все времена, и связанные с ними преступления карались жестоко.

В Средневековье у каждого города были разработаны свои правила жизни и санкции за их нарушения, оценка степени тяжести проступков и уровень наказаний. Однако разнообразие расправы для фальшивомонетчиков было не просто велико, а всегда изощренно – от частого применения казни через повешение, отрубание правой руки и заливания в горло расплавленного металла до публичного варения в кипятке в большом чане на главной площади. Но, несмотря на страшное возмездие, количество мошенников такого рода было очень велико и иногда превращалось в настоящее национальное бедствие.

Более того, в черных списках фальшивомонетчиков фигурировали и европейские короли, которым, разумеется, городские законы были не страшны, уж если они не боялись «божьего суда», а историю их жизни писали, как правило, хорошо оплаченные хронисты, умело скрывавшие преступления монархов. Тем не менее мы знаем о некоторых французских государях разные вещи: Людовик IX, он же Людовик Святой, увеличивал казну за счет того, что серебряные монеты (с его разрешения, разумеется) делали почти в три раза дешевле от номинала, потому что они сильно отличались по реальному весу. Его внук Филипп IV Красивый вслед за дедом стал известен так называемыми «доходами от облегчения монет»: чтобы пополнить королевскую казну, в золотые монеты добавлялось так много меди, а верхний золотой слой был настолько тонкий, что быстро стирался, особенно на выпуклых частях монеты, и на портрете короля проступала красная медь. Потому Филиппа Красивого прозвали в народе «Красноносым»[311]. Этот список можно продолжить[312].

А вот для обычных граждан, пойманных на чеканке фальшивых монет, конечно, суд и наказание были неотвратимы. Даже Данте Алигьери в знаменитой «Божественной комедии» поместил в ад несчастного мастера Адамо, «поддельщика денег», работавшего на патрона-хозяина Гвидо и его братьев и… приговоренного к сожжению на костре, в то время как хозяин-заказчик избежал наказания:

Во времена Данте сожжение на костре считалось вполне обычным делом. Поэтому, читая сказки братьев Гримм, не адаптированные для маленьких детей, где злых колдуний сварили в чане с кипятком на главной площади при всем честном народе, понимаешь, что страшилки без прикрас доносят до нас реальные ситуации из прошлого. Вот такой средневековый хоррор.

Пожалуй, самым известным в европейском правовом поле является магдебургское право, действовавшее поначалу как внутренний кодекс немецкого города Магдебурга, основанного в 805 году Карлом Великим, с обязательным водружением на рыночной площади большого креста с королевской перчаткой на нем. Так устанавливалось и подчинение этой территории монарху, и разрешение городу самостоятельно устраивать свою жизнь[314]. Конечно, правила столетиями шлифовались, переписывались и исправлялись, но в этом и состояла их особая ценность – неслучайно магдебургское право позже послужило образцом внутреннего регламента для городов Скандинавии, Польши, России и других.

Магдебург не просто обязывал другие поселения принимать его правила игры, как «младшие» повторяют за «старшими», но и становился высшим судьей в бесконечных спорах между городами, возложившими на него обязанности «третейского судьи». Таким образом, Магдебург делился с другими городами своим правом, а те принимали решение следовать ему добровольно, без принуждения.

Все основные обязанности чиновников были строго расписаны: кто за что отвечает и как отчитывается перед горожанами, и каждый житель мог обратиться со своими просьбами и проблемами. Например, по Магдебургскому праву бургомистры «должны судить… о всяких продажах, о недопеченном хлебе и проданном плохом мясе и о всяких неправильных весах и о разных торговцах, не нарушают ли они какие-либо правила…» – то есть о всех мелочах повседневной жизни, тревоживших горожан.

Бургомистр имел право наказывать за провинности, причем по собственному усмотрению – взыскать штраф или выбрать телесное наказание. Нам сейчас трудно себе вообразить, что по суду за продажу некачественных продуктов питания торговцам могли прилюдно остричь голову и избить их плетью, что считалось позорным наказанием. Лишь по особой милости судьи им дозволялось заплатить штраф. Тем не менее даже расплатившись полностью, деньгами или публичной поркой, такой человек «становился бесправным» и больше не мог торговать в этом городе. Продолжать иметь лавки ему разрешалось только изредка[315].

Как видите, даже мелкие, на наш сегодняшний взгляд, проступки для средневековых горожан было важно публично озвучить и наказать за них, не говоря уже о крупных преступлениях, за которые расплачивались «шеей», то есть отсечением головы, или «рукой», то есть отсечением правой руки. Подобными кодексами люди пытались защитить собственность, жизнь и достоинство, свою личность и свой дом, и такие правила казались очень верными, необходимыми в повседневности.

В городе, живущем по магдебургскому праву, действовал и необычный для нас, сегодняшних, закон: дом преступника, где подверглась насилию женщина или девушка, а также жилище, принадлежавшее вору или грабителю, – то есть здания, чьи хозяева причинили большой вред горожанам, – по приговору суда разрушались[316]! Именно так относились средневековые горожане к каждому строению, сохраняя отпечатки древних традиций и особого отношения к святости жилища.

Правила, принятые в одном городе, становились важными и для других. У магдебургского права существовало два варианта особого статуса – «большое» и «малое», – получаемого городом в зависимости от его экономической и политической силы, потому что за привилегии, как за награду, полагалось заплатить в казну Магдебурга – все имело цену! Зачастую небольшие города сначала покупали «малое право», а позже, приспособив торговые дела к общей единой экономической системе, присмотревшись и попробовав в повседневной жизни судебные и общественные стандарты, принимали (и оплачивали!) «большое право» с более высоким уровнем свобод и желанных привилегий.

При всех ограничениях, навязанных различными городскими стандартами (одни были более жесткими, другие – относительно легкими), они позволяли городам становиться более независимыми от сюзеренов и самостоятельно регулировать внутренние и внешние взаимоотношения, иметь городской суд, почти автономный от королей и церкви. Город, принимая новое городское право, обязательно отменял старое, публично отказавшись от прежних обычаев, если они противоречили новым нормам. Правда, некоторые особенности сохранялись и специально прописывались в документе, если в новом праве что-то не оговаривалось, но считалось для данного города очень важным. Так, приняв определенное право как фундамент, городские хартии отличались национальными деталями и нюансами повседневной жизни.

Остановимся чуть подробнее на магдебургском праве, потому что оно стало не просто городским стандартом, а регулятором экономики и судебных дел для многих городов Российской империи. Именно по его образцу по приказу Петра I в Москве появилась первая ратуша в 1699 году. В других поселениях вместо ратуш были основаны так называемые земские избы. Процесс изменений городской жизни шел небыстро даже с таким «локомотивом», как Петр I, поэтому распространению новой системы магистратов и аппарата чиновников по всей стране потребовалось почти 20 лет. А вот на «дальних берегах», оказавшихся частью Российской империи позже, в послепетровские времена, магдебургское право стало неотъемлемой составляющей городской жизни намного раньше, например, в Киеве, Минске, Полоцке – уже в конце XV века, а во Владимире-Волынском и Львове – почти за 150 лет до этого.

Знаменитая «Жалованная грамота городам» (полное название «Грамота на права и выгоды городам Российской империи»), подписанная собственноручно императрицей Екатериной II, была основана на магдебургском праве, известном и понятном бывшей немецкой принцессе, ведь она выросла по этим законам. Помимо магдебургского права, «Жалованная грамота городам» частично опиралась на сильно устаревшие к тому времени шведские уставы. Новым городам, возникшим в России в XVIII веке, было особенно тесно в рамках стремительно уходящей средневековой эпохи. Поэтому, несмотря на все преимущества, магдебургское право отменили по всей территории Российской империи указом Николая I в 1831 году (только в Киеве оно чуть задержалось на несколько лет). В XIX веке российские города жили уже по единым государственным стандартам, а не по чужим правилам. О плюсах и минусах таких перемен поговорим отдельно.

Рыцари, объединившиеся во время Третьего крестового похода в орден дома святой Марии Тевтонской, который мы привычно называем Тевтонским орденом, после крайне неудачной военной кампании потеряли свою значимость, а главное – владения в Палестине. Теперь ордену срочно требовалась собственная недвижимость, и он двинулся завоевывать прусские земли (и не только) под предлогом христианизации язычников, тревожащих набегами польских и венгерских государей. Конечно, пруссы сопротивлялись колонизации, но опытные и прекрасно вооруженные тевтонские рыцари сумели немногочисленными поначалу отрядами разбить поодиночке местные племенные союзы. В 1224 году при поддержке римско-католической церкви на прусской земле образовалось государство Тевтонского ордена с сильной военно-религиозной основой.

История Тевтонского рыцарства – это отдельная тема, а нам важно изучить, как далекие территории Европы – «конец цивилизации», как их называли, – оказались для ордена идеальным местом для создания своей версии «рая на земле».

Как и положено, завоевание начиналось с создания на враждебной территории оборонительных сооружений. Первые замки «для защиты веры» Тевтонский орден возводил на месте старых прусских укреплений, на протяжении долгих лет служивших и местами защиты для населения, и важными племенными центрами[317]. Поэтому орден, создавая административные и военные опорные точки, очень разумно использовал сложившиеся социальные и торговые связи.

Став законным владельцем прусских земель, благодаря документам, подписанным самим папой римским, орден не только строил новые замки и города, но и «переделывал» старые. Его главными целями стали «германизация» территорий, христианизация местного населения и… обустройство идеального общества. По убеждению тевтонцев, этого можно было достичь только в городах, построенных строго по букве Священного Писания, ведь, согласно тексту Апокалипсиса, идеальный город – Небесный Иерусалим – «расположен четвероугольником, и длина его такая же, как ширина» (Ап., XXI, 12, 16). Поэтому неслучайно именно замки стали первыми образцами «правильной жизни», и самой характерной формой плана был квадрат, обязательно обносившийся стенами с четырьмя высокими башнями по углам. При всей религиозности тевтонских братьев, места для храмов чаще всего выделялись ближе к крепостным стенам, то есть почти на окраине первоначальных границ города[318].

Некоторые исследователи считали, что Тевтонский орден перенял принцип регулярной застройки города у римских военных поселений, ведь рыцари много повидали в походах, но вряд ли схемы римлян-язычников могли служить для ордена образцами для подражания. Несомненно, идеальной основой для религиозных тевтонцев были именно священные книги, где описывались идеальные неземные города, недосягаемые в реальной жизни. Попытаться воплотить их казалось очень соблазнительной и амбициозной задачей, тем более там вроде описывали все достаточно подробно.

Рядом с рыцарским замком неизменно появлялся город «обычный», «не рыцарский», далеко не всегда квадратный в плане, хоть и регулярный в принципе. Главная площадь с ратушей чаще всего имела именно квадрат в плане как идеальный образец. Иногда таких городов-спутников при рыцарском замке возникало несколько. Так, например, образовался Кёнигсберг (сейчас – Калининград) – при замке, построенном прямо на месте древнего прусского городища, выросли три новых города, каждый со своим храмом, ратушей и стенами, администрацией, «охранной грамотой» от ордена и правилами. Каждый выполнял особую функцию, дополняя друг друга. Эти три независимых города – Кнайпхоф, Альтштадт и Лёбенихт – официально объединились под названием Кёнигсберг с одной главной ратушей и общей администрацией только в XVIII веке. Да, города подчинялись сюзерену, зависели от его милости, стремились под его защиту в трудные времена, но и замок нуждался в поселениях, кормивших и обеспечивавших рыцарей всем необходимым.

Ордену было нужно как можно быстрее заселить новые земли, поэтому он активно начал урбанизацию: города быстро появлялись вслед за замками и только потом обрастали сельскохозяйственной структурой. Такая схема сильно отличалась от остальной Европы. Как правило, будущим жителям приходилось обустраивать быт, начиная с корчевания деревьев, с расчистки территории под застройку, с разметки будущих улиц и кварталов и строительства крепостных стен.

Инструменты, как ни покажется странным, за многие тысячелетия в разных странах оставались неизменными – пеньковая веревка и деревянные колышки. И еще, конечно, старосты, управлявшие процессами: распределяли прибывших колонистов по профессиональной принадлежности и выделяли специальные зоны в городе – для торговцев, ремесленников, «чистых» крестьян и других.

За 300 лет существования государства Тевтонского ордена было основано, по разным источникам, от 87 до 93 городов, из них только пять построены без орденских крепостей[319]. Многие города сами представляли собой «пирог» из двух или трех отдельных городов, по типу Кёнигсберга. Сильно отличались те, что не имели в основании крепость как стержень, а представляли собой аграрные поселения с большой долей крестьянских черт в повседневной жизни.

При этом городом новое поселение могло считаться, только получив особую грамоту – официальный документ, четко прописывающий жителям их права и обязанности. В землях Тевтонского ордена такие документы выдавал город Кульм (сейчас польский Хелмно), поэтому договор между жителями города и орденом, утвердившим Кульмскую грамоту еще в 1233 году, называют кульмское (или хелмское) право.

Кульм стоял на этой земле задолго до прихода тевтонцев – упоминания о нем относятся еще к 1065 году. Завоевав город, рыцарям пришлось заново отстроить его, поскольку он был разрушен самими пруссами по принципу «так не доставайся же ты никому». Зато тевтонцы сделали Кульм таким, как писалось в священных для ордена книгах, но с поправками на рельеф. Его обнесли стеной и крепостными башнями, превратив во вторую хорошо укрепленную крепость после Торна. Эти первые форпосты закрепили право ордена на новые земли. Именно замки послужили образцами для первых городов[320]. Неслучайно они первыми получили особые права-хартии, подаренные самим Тевтонским орденом.

К началу XIII века в Германии был уже хорошо отработан механизм присвоения городских хартий. И для рыцарей, и для новых жителей единые правила упрощали задачу урбанизации. Требовалось лишь хорошо прописать все условия, не ущемив права ордена и «своих». Поначалу прорабатывались особые привилегии немцев-колонистов, которых орден привлекал для заселения новых земель – это было важной частью плана не просто «германизации» территории, но и скорейшего принятия именно городского образа жизни, более организованного и уже привычно соблюдаемого, по сравнению с сельским хозяйством. Люди прибывали из разных земель, где жили по собственным законам, а теперь их предстояло объединить и организовать.

Чтобы учесть все нюансы совместной жизни, орден узаконил Кульмскую грамоту (хартию), объединил наиболее удобные для себя, прежде всего, и для горожан фрагменты из магдебургского, фламандского, золотого шлезского, свободного горняцкого прав и доработал их, сделав хартию одновременно универсальной и уникальной[321].

Ее получение стало отправной точкой новой истории многих городов, делившейся с тех пор на до и после узаконенных привилегий и свобод. Города очень ценили хартии-грамоты, понимая, что они не только дают особый статус, но и документ-броню. Кульм получил право-грамоту от ордена 28 декабря 1233 года, и хранился ее единственный экземпляр в городской ратуше. Однако в 1244 году эта бесценная грамота сгорела при пожаре. Жители Кульма, ощутив незащищенность, упрашивали орден восстановить утраченный документ, и понадобилось семь лет, чтобы 1 октября 1251 года магистр немецкого отделения наконец возобновил привилегии города с небольшими отличиями от первоначальных[322]. Люди не просто так волновались – им нужна была гарантия, что эти особые полномочия города не продадут или передадут кому-то другому – сеньору, архиепископу, другому ордену и т. п.

Взаимоотношения между жителями и орденом были непростыми – именно он, как главный владелец всей территории, устанавливал правила, и город, по большому счету, обязан был принять незыблемые привилегии рыцарей. Например, строго оговаривались разрешенные горожанам места ловли рыбы, запрещалась охота на кабанов, медведей и косуль, а охота на бобров разрешалась только братьям ордена.

Чтобы «новые немцы» переезжали на еще малообжитые земли, следовало, во-первых, привлечь их финансово. Для этого орден пожаловал каждому городу земли с хорошо просчитанными участками и прописанными границами, четко фиксировал размеры налога, причем предложил гораздо меньший налог, чем другие германские герцогства-княжества. Такое государственное межевание городских земель стало образцом для остальных княжеств, но право именно государственной собственности на городскую землю приняли единицы. Зато отголосок фламандского права до сих пор сохранился в Нидерландах – здесь городские земли никогда не продавались в чужие руки, а всегда оставались собственностью государства. В частную собственность позволялось купить участок только за пределами города, в сельской местности, а в городе землю сдают в аренду.

Конечно, в первую очередь предстояло разработать единое «мерило», своеобразный модуль для планирования кварталов и застройки. Кульм установил особую меру длины – кульмскую трость (иногда говорят «кульмский прут») – 4,32 м, которая позже стала называться «старой», потому что появилась «новая» кульмская трость длиной 4,707 м. Обе меры использовались одновременно, просто каждый город, принявший кульмское право, мог выбрать более подходящий ему вариант, более удобный в его особых условиях.

Одна кульмская трость соответствовала «трем шагам», а один «шаг» был у ордена очень длинный – 1,4175 м (или пять футов по 0,288 м каждый), потому что он ориентирован на шаг рыцаря-конника (намного больше английского ярда – 0,9144 м, измерявшегося по особым меркам королей и потому до 1101 года постоянно менявшегося). Одна трость равнялась 15 футам по меркам ордена[323]. Чтобы ни у кого не возникало споров о размерах, образец кульмской трости закрепили прямо в каменной кладке главного храма Успения Девы Марии и на стене ратуши Кульма.

Итак, что же разрешалось городскому жителю по кульмскому праву? «Настоящий» горожанин получал от ордена в пользование земельный участок, но без права частной собственности, как бы в аренду. Каждый год строго ко Дню святого Мартина житель обязан был выплачивать за эту предоставленную землю налог – четко фиксированную орденом ренту. Зато человек мог передавать недвижимость по наследству как по мужской, так и по женской линии, что крайне редко встречалось в Средневековье, когда все права на недвижимость были исключительно мужской прерогативой. Горожанин еще выплачивал и ежегодную епископскую десятину.

В том случае, если в назначенный срок (15 дней от Дня святого Мартина) оплата не поступала, назначались еще два срока по 15 дней, но уже со штрафом за каждый день. Если же и после этого деньги не были выплачены, должник отдавал ордену часть имущества, покрывавшую долг вместе со штрафами. При этом орден не забирал его безвозвратно, а только в залог, пока должник не расплатится[324]. То есть при всей жесткости власти понимали, что забрать часть долга – значит увеличить количество неплатежеспособных жителей, что ухудшит общую ситуацию в городе.

Правила распространялись на всех горожан, независимо от их статуса. Даже епископ, собираясь построить церковь и открыть приход (а значит, планируя получать доход от прихожан), обязан был получить на это разрешительную грамоту от ордена, который, одобрив предложение епископа, выделял под строительство храма участок земли в 4 гуфы, необходимый для служб и его самообеспечения. Кроме того, орден имел право назначать священников для городского прихода по собственному усмотрению.

Гуфа – единица измерения площади участка земли, она сильно различалась в зависимости от конкретных условий территории и составляла от 7,5 до 10 гектаров. У ордена была кульмская гуфа – минимальный размер участка для одной семьи, достаточный для обеспечения пропитания.

Кульмское право предусматривало, что человек, получивший от ордена один надел в городе, не имел права на приобретение второго. Именно поэтому мы видим в средневековых городах довольно тесные, почти одинаковые наделы с узкими фасадами высоких домов – даже богатый горожанин не мог построить жилье, широко раскинувшееся на несколько участков. Да, горожанину разрешалось продать землю или ее часть (то есть на самом деле лишь уступить право аренды), но… только покупателю, одобренному орденом, – так рыцарский клан не допускал спекуляции земельными участками и контролировал, кому будет позволено селиться в городе, насколько благонадежен новый горожанин[325].

В тексте Кульмской хартии не прописывались точные размеры участков-владений, только с XIV века мы можем прочитать в документах некоторых городов, что для дома, расположенного вблизи рынка, выделялся надел «семь прутов в длину и четыре в ширину», а в другой части того же города – «восемь прутов в длину и четыре в ширину»[326]. То есть чем ближе участок находился к рынку или к главной торговой улице, а значит, был дороже, тем меньше размер городской земли, даваемой горожанину, – орден старался, чтобы все жители имели равные возможности и примерно одинаковый налог за городскую землю: участок поменьше, но близко к центру, был сопоставим с участком побольше, но в удалении от главных городских артерий.

Распределяя наделы, орден внимательно отслеживал, чтобы военные укрепления, обеспечивающие защиту и безопасность города, не блокировались и не обрастали лишними постройками и пристройками. Конечно, необходимо было обеспечивать удобное перемещение конных и пеших военных отрядов, тем более что прямо на территории города размещались и гарнизон, и оружейные мастерские, и конюшни. Сама идея регулярности застройки создавалась прежде всего с учетом военных функций оборонительной крепости и города при ней. Безусловно, орден как разумный хозяин использовал регламентацию участков и для более удобного начисления нормы городского налога.

Хотя в тексте самой хартии не указаны размеры и площади участков, предоставляемых горожанину, эти вопросы детально прописывались в обязанностях воинской повинности – неотъемлемой части кульмского городского права, ведь городские правила сформулировали рыцари, а для них война была просто профессией.

В таких условиях горожанин мужского пола обязан всегда быть готовым к участию в военных действиях, ведь самих братьев-рыцарей, то есть представителей рыцарского сословия, насчитывалось немного: в крепости, например, их было 7–10 человек, иногда больше. Остальную часть составляли более 100 оруженосцев, свита, братья-священники (капелланы), простые воины-монахи и обслуга. Поэтому именно городское ополчение становилось основным ресурсом, главной ударной силой в боях, да к тому же удерживало захваченные орденом территории.

В тевтонских городах каждый гражданин считался военнообязанным на службе ордена и должен был обеспечить себя сам. Уровень вооружения, а значит затрат на него, зависел от размеров земельного участка во владении человека. Например, если у горожанина было 10 гуфов земли, то ему полагалось иметь для себя «нагрудные латы, легкое оружие и одного годного к такому вооружению коня». Тот, кто владел 40 и более гуфами, обязан был обеспечить себя для несения воинской службы «всем вооружением и бронированным конем, соответствующим оружию, и по крайней мере с двумя другими конями».

Горожанин в Тевтонском государстве не мог отказаться от воинской обязанности – если уж решил жить в городе, то должен был следовать законам ордена. Только в крайнем случае, при наличии серьезной причины, человеку позволялось не участвовать в выполнении воинской повинности, например по возрасту, по болезни, по ранению в прошлом походе или если он не имел взрослого сына (или вообще сына), чтобы предоставить его себе на замену. Тогда, по закону кульмского права, замену на воинскую службу искал городской судья как официальное лицо[327].

Помните знаменитое Ледовое побоище 1244 года – битву между Тевтонским орденом и новгородцами во главе с Александром Невским? Мы знаем, что настоящих рыцарей, официально посвященных и имевших ранг-титул, было немного, их всегда сопровождали оруженосцы и принятые на службу помощники. Большую часть тевтонских войск составляли именно конные и пешие городские ополченцы, обязанные участвовать в военных походах ордена, полностью обеспечив себя обмундированием и питанием на время военной службы. Города предоставляли хорошо вооруженных воинов, давая все необходимое тем, у кого не было собственных финансовых возможностей. Так что в битве с новгородцами самой ударной силой было ополчение орденских городов.

Если горожанин решал покинуть город или страну, переехать в другое место, то есть добровольно отказывался от своей службы – а значит, разрывал особый контракт! – то должен был в течение 18 недель возместить ущерб Тевтонскому ордену (государству!), который теперь лишался ополченца, когда каждая боевая единица имела значение. Возможно, вопросы решались быстрее, когда уезжающий находил себе замену в лице другого ополченца. Если за 18 недель имущественные вопросы с орденом не были урегулированы, включались штрафные санкции, и человек мог потерять часть имущества, но теперь ни судья, ни город ему уже не помогали, он должен был сам решать проблемы[328]. В таких условиях горожанин, конечно, был сильно привязан к земле, и ему предстояло серьезно подумать, если решался выехать.

В целом перемещаться по Германии, разбитой на мелкие независимые княжества, было очень сложно. Чтобы переехать, человек должен был получить приглашение на работу, которое еще необходимо было одобрить в администрации того города, который он собирался покинуть. Например, Леопольд Моцарт, отец будущего музыкального гения Вольфганга Амадея Моцарта, задумав концертное путешествие, чтобы показать влиятельным людям Европы одаренного сына, не мог просто переезжать из города в город, построив свой маршрут. Во-первых, Леопольд, сам придворный музыкант, обязан был взять отпуск и разрешение на отъезд у князя-архиепископа Зальцбурга, находясь полностью в его подчинении. Во-вторых, необходимо было получить подтверждение от представителей других городов, что Моцартов готовы принять, ведь они не бродячие музыканты. Поэтому организация таких поездок становилась непростым делом, не говоря уже о небезопасных средневековых дорогах с лихими людьми.

Городской суд – особая система в государстве Тевтонского ордена. Судей горожане выбирали сами, но обязательно утверждая их у ордена, что считалось большой привилегией. Город в целом относился к судебной системе как к важному ресурсу пополнения казны – он получал все штрафы за малые преступления и одну треть штрафов за тяжелые преступления. Остальные денежные суммы от штрафов уходили ордену, и любые судебные приговоры и штрафы проходили проверку у властей – правильно ли приняты решения. Надо сказать, что размеры штрафов были в два раза меньше тех, что устанавливались магдебургским правом в других городах, – вот такой своеобразный бонус.

Тевтонский орден, как властелин и владелец Пруссии, утвердил законы пользования землей, реками и озерами, переправами, природными богатствами – «соляными жилами, золотыми и серебряными рудниками и всеми видами металлов, кроме железа», – систему мер, весов и денег, выпускал собственные монеты[329]. И рыбная ловля, и судоходство, и устройство мельниц требовали разрешения от ордена. При этом сам он готов был участвовать, например, в долевом строительстве новых объектов, но, беря на себя одну треть расходов, получал и одну треть доходов в будущем.

Несмотря на исключительные полномочия, орден не имел права покупать дома в городах, потому что не являлся членом городской общины, хотя формально земля принадлежала тевтонам. Зато орден мог получать недвижимость по завещанию, и это быстро сделало его еще богаче.

По кульмскому праву орден, подобно любому другому юридическому лицу, не являющемуся горожанином, не имел возможности более одного года владеть любой недвижимостью в черте города. Более того, все сделки по завещанию или купля-продажа обязательно должны были получить одобрение с обеих сторон – от ордена и от городских жителей. Любой новый владелец (будь то орден или человек) мог использовать здание только так же, как предыдущий хозяин, то есть законом сохранялась главная функция сооружения: жилье оставалось жильем, мельница – мельницей и т. д.

При всей четкой организованности, конечно, города отличались друг от друга размерами – количеством земли, пожалованной орденом. В зависимости от размеров города, а значит, его ценности для ордена, Кульмская хартия корректировала права и могла сократить городские свободы или, наоборот, расширить какие-то позиции, но основная канва сохранялась неизменной.

Правила жизни, установленные орденом, можно считать не просто городскими хартиями, но государственным законом, близким по статусу к конституции. Тем не менее внутри этих стройных и строгих правил тевтонское рыцарство могло даровать и совершенно уникальные, по сути, частные права.

Например, в 1286 году орден предоставил в качестве награды особые городские свободы Альтштадту – первой общине при крепости Кёнигсберг – за помощь во время прусского восстания[330]. Ценный юридический документ позволил историкам узнать не только границы городских владений, предоставленных городу, обязанности и права жителей, конкретные размеры городских участков, метрическую систему, но и численность городского населения, его хозяйственный уклад.

Поскольку размеры городской земли были четко фиксированы орденом, требовалось и жестко регламентировать застройку. Средневековый тевтонский город стремительно развивался и, как следствие, уплотнялся, ведь выделенная орденом территория ограничивалась прежде всего собственными городскими стенами.

Земля в городе была очень дорогая, особенно в районах рынка, храма или главной торговой улицы. Однако, поскольку ситуация в разных городах отличалась и размерами, и условиями рельефа, и многим другим, участки в орденских городах тоже были различны. Ширина участка вдоль улицы варьировалась от 8 до 12 м (в современном измерении), а глубина к середине квартала – от 23,5 до 26 м[331]. Вблизи торговой улицы или рынка участок мог быть и меньше – 8,6 м в ширину, то есть две кульмские трости, и 17,2–21,5 м в глубину (4–5 тростей), давая торговцам возможность разместиться в удобном районе города. Небогатому горожанину хватало денег только на одну трость – 4,32 м или 4,707 м. Такие жилища называли каморками (Buden) и располагались на бедной окраине.

Каждый город, принявший кульмское право (а другого он и не мог получить под жестким контролем ордена), все-таки старался прописать свои особые правила для строительства – задавал регламенты по высоте жилых зданий, по размеру участков, ведь нужно было обязательно учитывать рельеф. Неизменным оставалось главное мерило – кульмская трость, или прут.

В среднем дом в тевтонском городе занимал 2/3 участка, на оставшейся трети, как правило, размещались колодец и хозяйственные постройки. В таком узком и длинном доме на главную улицу выходила парадная часть и самые светлые комнаты. Середину дома занимала лестница и другие темные помещения, а все вспомогательные помещения были обращены во дворик в глубине квартала. По такому принципу в средневековых европейских городах строились почти все дома – даже днем внутри них и на лестнице почти невозможно было ходить без свечи.

Здания строились очень плотно, тевтонские правила прописывали не только длину и ширину земельных участков, но и высоту строений, особенно жилых. Чаще всего она составляла примерно 8,6 м от первого этажа до желоба – 2 кульмские трости. В такой размер вмещались 3–4 этажа, из них жилыми были 2-й и 3-й с более высокими потолками. Первые этажи обычно занимали кухня с подсобками, профессиональные службы хозяина, магазинчики, конторы, предоставлявшие различные услуги, которые тоже соответствовали цеховой принадлежности владельца. Если же горожанин хотел построить или надстроить дом выше двух тростей, то сперва должен был получить разрешение у городского совета.

Выше стандартного четвертого этажа, то есть желоба, проявилось все многообразие фронтонов, ставших вместе с парадными дверями и крыльцами визитной карточкой владельцев. Именно так в строго регламентированном городе, на плотно застроенных улицах жители (состоятельные, конечно) могли продемонстрировать не только достаток, но и вкус, индивидуальность. Позже украшения фронтонов, отличающие один фасад от другого, начали считать неотъемлемой особенностью средневекового города.

Разумеется, орден не мог не беспокоиться о пожарной безопасности в тесной застройке, которая была и каменной, и фахверковой, и просто деревянной. Эти важные обязательства разумно переложили на жителей, чтобы они сами обеспечивали безопасное соседство обязательными кирпичными брандмауэрами – разделительными стенами. Конечно, устройство такой стены было дорогостоящим, и хозяин, задумавший сооружение брандмауэра, должен был, во-первых, заранее – за целый год до стройки – сообщить об этом городскому совету и получить разрешение, а во-вторых, договориться с соседом, чтобы разделить с ним финансовые затраты. Если же у того не находилось достаточной суммы, то инициатор стройки обязан был дать ему деньги в долг, с обязательной распиской и договором, что контролировалось уже городским советом[332].

В тевтонских городах ширина улиц намного превосходила размеры узеньких кривых улочек многих других европейских городов, потому что орден содержал пеший и конный гарнизоны, а им нужно было обеспечить быстрое перемещение для обороны или выхода из ворот при необходимости защиты извне. Рыцари всегда находились в военной готовности, поэтому и города-крепости строили так, чтобы они соответствовали военным задачам.

Городское право регламентировало не только строительные нормы, но и всю городскую жизнь. Правила разрабатывались и утверждались для всех категорий граждан и самых разных видов деятельности – от торговца до лекаря, от священника до мастерового, от строгого регламента для конских подков до веса и состава хлеба.

Например, свежевыловленная рыба продавалась на рынке по определенной цене. Оставшейся рыбе вечером отрубали хвосты, обозначив ее как вчерашнюю, и продавали уже за полцены. В городе очень строго следили и наказывали мошенников, нарушавших это правило, экономя и пытаясь назавтра продать лежалый товар как свежий.

Государство Тевтонского ордена как военно-религиозное перестало существовать в 1525 году, превратившись в светское герцогство Пруссия, между прочим – первое в Европе протестантское государство, сознательно и целиком принявшее идеи Мартина Лютера. Но кульмское городское право не потеряло высокий статус, сохранив свои особенности и в светском обществе. Неслучайно прусские земли продолжали быстро обрастать орденскими городами, активно привлекая новых колонистов, потому что «новые немцы» сравнивали кульмское право с другими вариантами городских норм на германских территориях. Несмотря на жесткие стандарты, Кульмские законы оказались очень соблазнительными для жителей орденских городов.

Любекское право – еще одна система городского права. Она появилась раньше и магдебургского, и кульмского и даже получила статус общегерманской – настолько высока была роль Любека в торговых связях по всей Балтике, особенно после того, как он возглавил Ганзейский союз, державший под своим контролем международную торговлю.

Любек не принадлежал ордену, вольные права ему даровал герцог Генрих Лев. Хотя сама грамота не дошла до нас через века, но мы знаем, что императоры Священной Римской империи Фридрих I Барбаросса (1188 год) и Фридрих II (1226 год) не только сохранили права города, но и расширили его прежние привилегии. Так сформировалось любекское право, а его латинский текст остался неизменным с 1227 года.

Любек в лице его купцов как главных триггеров экономики последовательно поддерживал орден в деятельном утверждении на землях Пруссии. При этом Любек требовал, чтобы в городах ордена, основанных при его поддержке, вводилось именно любекское право. Тогда новые города хоть и находились на земле тевтонцев, переставали от них сильно зависеть, но… попадали в жесткие рамки любекских правил свободной торговли.

Несмотря на все преимущества для независимых торговцев и морского промысла, любекское право оказывалось беспощадным к государственным преступлениям, в том числе ко всем аферам с деньгами, и это понятно: в торговле денежные вопросы были исключительно важны, неслучайно фальшивомонетчиков жестоко казнили прилюдно.

Конечно, Тевтонский орден, верховный правитель Пруссии, не хотел потерять привилегии главного владельца территорий, позволив каким-то городам жить на его земле с особыми льготами и гарантиями, да еще иметь право не подчиниться в случае разногласий. Ведь они могли попросить помощи у Ганзы – могущественной силы во главе с Любеком.

Поэтому в государстве Тевтонского ордена любекские правила использовались только в четырех городах, среди них Бранденбург (сейчас Бранденбург-на-Хафеле) и Мемель (сейчас Клайпеда), поскольку им удобнее было сотрудничать с Ганзейским союзом в балтийском регионе[333]. Таков исключительно практичный выбор городов-бизнесменов в те времена, когда они еще были сильны и значимы, а все торговые связи шли через Гамбург, получивший любекское право еще в 1188 году.

К концу Средневековья любекское право постепенно слилось с гамбургским правом, но в целом сохранялось в Европе до XVIII века, а в некоторых землях – до конца XIX века и даже до 1945 года, когда прошел передел европейских территорий после Второй мировой войны.

В целом оно получило большое распространение в Европе, особенно в приморских городах. Прагматичным торговым поселениям балтийского побережья, ориентированным на Ганзейский союз, оно подходило гораздо больше. Это расширяло возможности торговли как на внутреннем, так и на внешнем рынке, то есть давало шанс не только ездить за покупками в другие земли, но и продавать свои товары, разумеется, имея особые разрешения.

Любекское право, давая особые привилегии предпринимателям и торговцам, позволяя им становиться состоятельными, а следовательно – влиятельными в городе людьми, подрывало положение дворянства, способствуя появлению нового типа горожан – так называемого среднего класса.

Все проблемы и противоречия, необходимость перемен и изменений правил жизни в городах всегда отражали то, что происходило в обществе в целом. Принято считать, что современное европейское градостроительное право сформировалось на основе городского, или магдебургского, средневекового права, заложенного хартиями, прописанными в Магдебурге. Это действительно так, но нельзя забывать, что и средневековое право имело свой фундамент – более древнее Римское право, хорошо зарекомендовавшее себя на обширных территориях Римской империи с ее климатическим и религиозным многообразием, особенностями городского развития и различиями в статусе. Римские городские сервитуты и другие законы пересекаются по некоторым позициям и с древнейшими правилами повседневной жизни. Все эти городские правила, отшлифованные тысячелетиями, веками разных эпох, сформировали не только современную систему градостроительства, но и правила совместного проживания в едином городском пространстве, особенно ценные в плотно застроенных мегаполисах.