Раньше я думала, что самое страшное это расставание с мужчиной, который три года твердил, что я недостаточно хороша.
Я ошибалась.
Самое страшное это застрять в деревне, где туалет на улице, вода в колодце, сотовая связь на кладбище, а сосед смотрит на тебя как на личное оскорбление.
Ему 30. У него золотые руки, дурацкая коза и привычка появляться именно тогда, когда я выгляжу особенно жалко.
Через неделю мне исполнится 35. У меня дедлайн, сломанная машина и острое желание придушить его. Мы совершенно не подходим друг другу. Так почему же я каждый вечер смотрю на его окно?
Ёлочка, беги. Серьезно. Беги.
Пробка на Ленинградском шоссе. И я, застрявшая где-то между третьим и четвертым рядом, как муха в янтаре, только без шансов стать музейным экспонатом.
Через десять дней мне исполнится тридцать пять. О, что за дата! Кстати, мама, спасибо за прекрасный подарок – день рождения тридцать первого декабря, когда всем плевать на твой праздник, потому что впереди куранты, оливье и пьяный дядя Сережа с гитарой.
Но сейчас я думаю не о возрасте. Я думаю о том, что моя милая машинка по имени Марьванна уже два часа ползет со скоростью три метра в минуту, и если так пойдет и дальше, то до Тверской области я доберусь только к весне.
Навигатор бодро врет: «Время в пути четыре часа двадцать минут». А выехала я два часа назад и проехала двенадцать километров. Математика не сходится, но навигатору все равно, в отличие от меня – он оптимист.
Единственный оптимист в этой машине, не считая елочки-освежителя на зеркале, которая болтается с видом полного дзена.
– Марьванна, если мы не выберемся отсюда до вечера, я тебя продам. На запчасти. Раскидаю по винтикам по всем авторазборам столицы и области.
Да, я разговариваю с машиной. Нет, меня это не смущает. В конце концов, она названа в честь моей школьной учительницы математики – такая же маленькая, упрямая и периодически замолкающая на полуслове.
И она единственная, кто слушает меня, не закатывая глаза. Марьванна молчит. Но мне нравится думать, что с достоинством.
Утро началось так, что слово «паршиво» – это комплимент.
В шесть часов я уронила телефон себе на лицо. Экран врезался в переносицу, и там мог быть синяк размером с перепелиное яйцо. Прекрасный образ для фотографий в статье о «волшебной русской зиме», но его, к счастью, нет.
В шесть ноль пять обнаружила, что горячей воды нет. Соседи сверху уже третий месяц что-то ремонтируют, судя по звукам, строят портал в другое измерение с помощью отбойного молотка и стада слонов.
Пришлось умываться ледяной водой, подпрыгивая и шепотом ругаясь. Стены картонные, а соседи справа любят стучать по батарее.
В шесть пятнадцать кофе тоже не оказалось. Банка стояла на полке – красивая и пустая, как моя душа после звонка от Ирки. Я сама опустошила ее вчера ночью, когда до трех утра писала текст для сети фитнес-клубов.
Посмотрела в пустую банку. Банка смотрела на меня. Между нами установилось полное взаимопонимание.
В шесть тридцать был финальный удар. За окном бушевала метель. Настоящая, московская, злая. Моя «Марьванна» на парковке превратилась в сугроб, торчала только антенна, как рука утопающего. Или как средний палец судьбы, адресованный лично мне.
Я посмотрела на себя в зеркало. Волосы дыбом, под глазами тени от недосыпа, на переносице не синяк, но красное пятно.
– Сегодня я особенно неотразима, – сказала своему отражению. – Прямо картинка для обложки. Раздел: «Чего не стоит делать со своей жизнью».
Я могла бы остаться дома, написать редактору, что заболела, сломала ногу, улетела в Таиланд, была похищена инопланетянами. Могла бы сделать тысячу разумных вещей.
Не сделала.
Вместо этого я сорок минут откапывала машину лопатой, которую одолжила у дворника. Он посмотрел на меня, как на клиническую идиотку, и сказал: «Молодая, а глупая. Куда ехать в такую погоду?»
Я не нашлась что ответить. Потому что дворник был прав.
Все началось три дня назад. Как любая приличная катастрофа, эта тоже началась со звонка.
Я работаю копирайтером уже семь лет. Не тем, который за копейки строчит «Купите наш товар» на биржах. А нормальным, с портфолио, постоянными клиентами и ценником, от которого у заказчиков дергается глаз.
Пишу для глянцевых журналов, турфирм, ресторанов. Веду блог о путешествиях с двадцатью тысячами подписчиков, которые думают, что я романтичная искательница приключений, а не социофоб, выходящий из квартиры только по острой необходимости.
Мой блог, кстати, никогда не видел настоящей деревни. Только бутик-отели, спа-курорты и «аутентичные» рынки, где туристам продают магниты втридорога.
Три дня назад позвонила Ирка – однокурсница по журфаку, ныне редактор «Русского путешественника».
– Танька! – заорала она так, что я отодвинула телефон. – Выручай! Автор слился! За неделю до сдачи номера!
В мире журналистики это примерно то же самое, что «хирург ушел посреди операции, прихватив почку пациента». Катастрофа библейского масштаба.
– Сочувствую. И что нужно?
– Серия статей! Три штуки! Экотуризм в русской глубинке! – Ирка тараторила так быстро, что слова сливались в неразборчивый поток. – Сейчас это тренд! Хипстеры хотят «настоящего»! Деревенские дома, печи, колодцы, бабушки с пирогами! Ну ты знаешь!
Я не знала.
Последний раз была за МКАД… не могу вспомнить, когда это было. На даче у подруги в Подмосковье – но там был теплый туалет с биде и вай-фай.
– Ир, я городская до мозга костей. Я и в Москве-то снег редко вижу.
– Вот и узнаешь! Деревня Сосновка, Тверская область. Сто пятьдесят километров по Ленинградке, потом сорок по проселочной дороге через лес. Десять дней – успеешь к дню рождения!
– Сорок километров по проселочной дороге?!
– Это и есть аутентичность! Глушь! Елки! Воздух! Романтика!
– А интернет там есть? Или только романтика?
Пауза. Очень красноречивая.
– Ну… местами. Наверное. Где-то точно ловит.
– Ирка.
– Зато гонорар двойной! И на обложку поставим!
Я посмотрела на банковский счет. Цифры не радовали. Новый год на носу, денег не хватает.
Потом посмотрела на кактус, Генрих стоял на подоконнике – единственный мужчина в моей жизни, который не разочаровывает меня, не критикует мой вес и не уходит к коллегам помоложе.
Генрих стоял в горшке с надписью «Лучший друг интроверта». Он молчал. Но, кажется, одобрял.
– Ладно, – вздохнула. – Но если я там умру, это будет на твоей совести. Напиши на моем надгробии: «Ее убила Ирка из журнала».
– Не умрешь! Там живут пятьдесят два человека! Практически мегаполис!
– Обнадеживает.
И вот я сижу в пробке, проклиная свою жадность и свою машину, которая начала издавать звуки, что-то среднее между кашлем курильщика и предсмертным хрипом.
– Марьванна, не смей. Вот только не сейчас!
Она смеет. На панели загорается оранжевая лампочка. Я не знаю, что она означает, с момента покупки я не открывала инструкцию. Но интуиция подсказывает: ничего хорошего.
– Ладно, – говорю вслух. – Мы справимся. Я взрослая самостоятельная женщина. У меня высшее образование. Я пережила развод родителей. Я пережила первую работу с начальником-психопатом. Я пережила Игоря. Переживу и это.
Игорь. Черт. Я же дала себе слово не думать о нем и даже не произносить его имя.
Мой бывший. Три года отношений, которые закончились год назад. Финансовый аналитик с идеальным пробором и привычкой говорить «ты красивая, но…». Это «но» было постоянным, как пробки на Ленинградке. «Красивая, но могла бы следить за питанием». «Умная, но могла бы быть помягче». «Хорошая, но…»
Три года я жила с этим «но». Худела, срывалась, снова худела. Старалась быть удобной, правильной, достаточной. Не получалось.
А потом нашла переписку. Случайно. Его телефон лежал на столе, экран загорелся. «Танюха хорошая, но ты – другое дело, ты легкая».
Легкая. Коллега Аня, двадцать шесть лет, сорок восемь килограммов.
Я тогда неделю не могла смотреть на весы. А потом выбросила их в мусоропровод, они так красиво летели. А Игоря выбросила из квартиры, из жизни, из телефона. Сожгла его футболку в раковине – пожарная сигнализация подняла на ноги весь подъезд, но это было полезно.
Ладно. Хватит. Думать о работе.
Три статьи. «Экотуризм в русской глубинке». «Зимняя сказка вдали от цивилизации». «Настоящая Россия».
Звучит красиво. На практике: десять дней в глуши с печкой (я понятия не имею, как ее топить), колодцем (в двадцать первом веке!) и пятьюдесятью двумя местными, которые будут обсуждать «эту городскую дуру в кроссовках».
– Справлюсь, – говорю я сама себе. – Я всегда справляюсь.
Это правда. После развода родителей справилась, хотя плакала полгода. После увольнения с первой работы справилась, хотя месяц боялась выходить из дома. После Игоря справилась – с помощью мороженого и красного вина.
Иногда мечтаю быть из тех, кто сдается. Им, кажется, проще. Они не тащат на себе весь мир. Говорят «не могу» – и им верят.
Но это не про меня. Татьяна Широкова – сильная и независимая. Так написано в моем профиле в ВК.
Через три часа выбираюсь на трассу. Ленинградка свободнее. Почти расслабляюсь, лампочка не гаснет, но я решаю ее игнорировать. Моя жизненная стратегия: игнорируй проблему достаточно долго, она либо исчезнет, либо станет такой огромной, что уже все равно.
За окном теперь заснеженные поля, перелески, поселки, населенные пункты чуть больше. Небо серое, низкое. Типичный декабрь средней полосы.
Включаю радио.
«…духовное очищение через связь с природой…» – вещает кто-то голосом гуру.
Переключаю.
«…буду любить тебя вечно…» – надрывается певица.
Выключаю совсем. Еду в тишине.
– Через восемьсот метров поверните направо, – командует навигатор.
Поворачиваю. И сразу жалею.
Дорога представляет собой узкую полосу укатанного снега между стенами леса. Колея глубокая, как философские размышления о смысле жизни в три ночи. Ни указателей, ни машин. Только елки, елки, елки. Бесконечные, одинаковые, как армия клонов.
– Вы продолжаете движение по маршруту, – сообщает навигатор.
– Серьезно? Это маршрут? Не просека для лосей и не тропа для зайцев?
Марьванна ползет. Двадцать километров в час. Пятнадцать. Десять. Мотор воет, как обиженный кот.
– Давай, Марьванна. Еще чуть-чуть. Мы можем.
Марьванна не может.
На пятнадцатом километре, посреди леса, в минус пятнадцать, она кашляет, дергается и… глохнет.
Тишина. Абсолютная, оглушительная. В Москве всегда есть фон: машины, люди, стройки. Здесь только снег, мое дыхание и стук сердца в ушах. Пытаюсь завести. Стартер крутит, мотор молчит.
– Марьванна, – говорю спокойно, – я тебя ненавижу. Официально.
Достаю телефон. Связи нет. Ноль палочек.
Выхожу, проваливаюсь в снег по колено. Кроссовки промокают мгновенно. Поднимаю телефон над головой – ничего. Машу им – ничего.
– Отлично. Я умру здесь, и меня съедят волки. Ирка напишет некролог: «Погибла в поисках аутентичности».
Из леса – хруст веток. Замираю. Сердце ухает в желудок. Из-за елок выходит лось. Огромный. Рогатый. Смотрит с выражением: «Ты кто такая и что забыла в моем лесу?».
– Привет, – говорю зачем-то.
Лось фыркает, разворачивается и уходит.
– Отлично. Теперь меня даже лоси игнорируют.
Вытаскиваю чемодан из багажника, закидываю сумку на плечо, иду вперед. Колесики в снегу не работают. Тащу волоком.
– Экотуризм. Аутентичность. Ирка, я тебя убью.
Через двадцать минут слышу звук мотора. Из-за поворота появляется трактор. Старый, с облезлой надписью «Беларусь». За рулем мужчина в ушанке и телогрейке. О, вот и аутентичность подъехала. Трактор останавливается.
– Московская?
– Да.
– Машина сдохла?
– Да.
– В Сосновку?
– Да.
– Залезай. Чемодан бросай в ковш.
– А можно в кабину? – смотрю на грязный ржавый ковш.
– Чемодан – в ковш.
Чемодан едет в ковше.
– Степаныч, – представляется он.
– Татьяна.
– Машину где бросила?
– Километров пять назад.
– Белый Солярис? Видел. Жека посмотрит, он в технике шарит.
– Кто такой Жека?
– Сосед твой будет. Мне о тебе Ивановна сказала, что должна приехать московская.
Да, точно, я же разговаривала с милой женщиной, Любовью Ивановной, она мне сказала, что выделит домик. Едем молча. Потом спрашиваю:
– А машину не украдут?
Степаныч смотрит странно.
– Кто?
– Люди.
– Какие люди? Здесь пятьдесят два человека. Все знают, чья машина. Украсть некому. Разве что лоси.
– Я видела лося!
– И он тебя не украл? Значит, машину тем более не тронет.
Сосновка представляет собой три десятка домов вдоль единственной улицы. Половина с заколоченными окнами. Степаныч останавливается у покосившегося дома с резными наличниками.
– Дом Михалны. Померла в прошлом году, родственники сдают.
– Уютно, – смотрю. Крыльцо в снегу, труба без дыма.
– Печь хорошая. Если растопишь.
– В смысле – если?
Но он уже уехал. Мужики у магазина смотрят на меня с интересом. Где-то блеет коза.
– Елочка, беги, – шепчу себе. – Пока не поздно.
Но бежать некуда и не на чем. Замок не поддается. Кручу ключ, дергаю, толкаю.
– Ну пожалуйста, – бормочу, чувствуя, как коченеют пальцы. – Я хорошая. Почти никому не сделала зла.
Из-за соседского забора появляется голова козы. Смотрит с презрением.
– Чего уставилась?
Коза издает звук, который можно перевести как «городская дура».
– Взаимно.
И тут из того же двора выходит мужчина. Высокий, широкоплечий, в растянутой жилетке поверх свитера. Волосы торчат, щетина трехдневная, взгляд сонный.
– Маруська! – кричит он козе. – Брось ее шарф!
Опускаю глаза. Коза уже жует конец моего шарфа.
– Это ваша коза?!
– Моя, – мужчина подходит ближе. – Вы та самая? Из Москвы?
– Как лестно звучит «та самая». Да, я та самая.
– Замок влево, дернуть, пнуть коленом.
– Что?
– Инструкция. Единственный способ открыть эту дверь, – почти улыбается. – Добро пожаловать в Сосновку.
Налево, дернуть, пнуть. Срабатывает.
– Евгений, – говорит он мне в спину. – Можно Жека. Сосед.
– Татьяна, – отвечаю, не оборачиваясь. – Можете не беспокоиться, я ненадолго.
– Угу. Все так говорят.
Захожу в дом. Темно, холодно, пахнет деревом и чужой жизнью. Прислоняюсь к двери, закрываю глаза.
Десять дней. Всего десять дней.
Минус 17, если верить термометру на сарае, и минус «да какая, к черту, разница» по ощущениям. Красота.
Стою у окна и смотрю, как в доме Михалны мигает свет. Мигает, потому что московская дергает за выключатель туда-сюда, видимо, проверяя, работает ли электричество. Работает. Иногда. Когда захочет.
Добро пожаловать в мой мир, дорогуша.
Маруська тычется мордой мне в бедро, требуя внимания. Или еды. Или и того, и другого, с козами никогда не угадаешь. А я рассеянно чешу ее за ухом, продолжая наблюдать.
Свет перестает мигать. Потом гаснет совсем. Потом снова загорается.
– Выключатель в коридоре заедает, – говорю в пустоту. – Нужно дернуть вверх, а потом вниз. Но ты же не спросишь, правда?
Маруська блеет. То ли соглашается, то ли предлагает сходить и показать. С нее станется, она уже дважды за вечер пыталась сбежать к соседнему дому. Что-то в этой московской козе ее зацепило. Наверное, шарф. Или запах городского отчаяния. Козы такое чуют.
Последние пять лет я живу в деревне, где население составляет пятьдесят два человека, есть одна коза с дурным характером и один магазин, который работает, «когда Люся проснется».
Не то чтобы я планировал такую жизнь.
Пять лет назад я был совсем другим человеком. Жил в Питере, открыл крафтовую пивоварню с дурацким хипстерским названием «Хмельной кот», носил бороду и думал, что понял эту жизнь.
Не понял.
Пивоварня прогорела за восемнадцать месяцев. Сначала проблемы с арендой, потом проверки. Потом партнер, который оказался не партнером, а редкой сволочью, умеющей подделывать подписи. Потом кредиты, которые нечем платить.
А потом позвонила мама и сказала, что отец умер.
Инфаркт. Прямо в поле, на тракторе. Не дождался «скорой», да она бы и не успела, сорок километров по проселочной дороге. Степаныч нашел его только через три часа.
Я приехал на похороны и остался. Сначала на неделю. Потом на месяц. Потом перестал считать.
Через год мама уехала к сестре в Тверь. Сказала, что больше не может здесь находиться, каждый уголок напоминает о прошлом. Я остался с дядей Митей, братом отца, который слишком много пьет, еще больше философствует и почему-то считает меня ответственным за всех коз, кур и теплицы в радиусе километра.
Может, так и есть.
– Жека! – доносится голос дяди Мити из кухни. – Ты там что, примерз к окну или как?
– Или как, – отвечаю, не оборачиваясь.
– Я блины приготовил. Иди ешь, пока горячие.
Иду. Дядя Митя сидит за столом, перед ним тарелка с блинами, банка сметаны и початая бутылка чего-то мутного. Самогон, надо полагать. Или, как он это называет, «лекарство от зимней хандры».
– Видел новенькую? – спрашивает он, пододвигая ко мне тарелку.
– Видел.
– И как?
– Никак. Городская. Приехала статью писать. Через десять дней уедет.
Дядя Митя хмыкает, разливая «лекарство» по рюмкам.
– Симпатичная?
– Не смотрел.
– Врешь.
Вру. Конечно, вру.
Я заметил и темные волосы, собранные в растрепанный хвост, и глаза, серые, сердитые, с огоньком. И то, как она разговаривала с козой на «вы», словно та была налоговым инспектором, а не животным весом в сорок килограммов с интеллектом табуретки.
Но дяде Мите об этом знать необязательно.
– Симпатичная, – констатирует он, не обращая внимания на мои возражения. – Правда, городская. Но глаза умные. И фигура что надо.
– Дядь Митя.
– Что? Я ж не слепой. Еще не настолько стар, чтобы не видеть.
– Она типа журналистка, приехала на десять дней, Любовь Ивановна так сказала, они созванивались. Напишет свой экотуризм и уедет обратно в Москву, к своему латте и теплому сортиру.
Дядя Митя смотрит на меня, прожигая взглядом насквозь, как рентгеном.
– Катька тоже уехала, – спокойно говорит он. – И что?
Катька. Вот кого не стоило вспоминать.
Катерина приехала в Сосновку три года назад. Фотограф искала «натуру» для какого-то проекта. Осталась на месяц, потом на два, а потом мы как-то незаметно начали просыпаться в одной постели.
Она продержалась до первых серьезных морозов. В ноябре собрала вещи и сказала: «Жень, ты хороший, но я так больше не могу. Здесь нет жизни. Здесь выживание».
Уехала. Не оглянулась.
Я тогда неделю пил с дядей Митей, потом перестал. Жизнь продолжалась: козы требовали еды, теплицы требовали внимания, снег требовал, чтобы его убирали. Некогда было страдать.
– Не хочу об этом говорить, – обрываю его.
– Как скажешь, – дядя Митя пожимает плечами и опрокидывает рюмку. – Только знаешь что? Баба как печка. Если правильно растопить – всю зиму греет. А если неправильно – угоришь.
– Это вообще о чем?
– О том, что ты сидишь тут бирюком пятый год, и если так пойдет дальше, женишься на Маруське. А она, между прочим, уже старовата для невесты.
Маруська, словно услышав свое имя, протискивается в кухню (дверь опять не закрыли) и требовательно смотрит на блины.
– Пошла вон, – говорю ей беззлобно.
Разумеется, она не уходит.
В десять вечера я понимаю, что дым из трубы дома Михалны так и не появился. Это плохо. Это значит, что московская не справилась с печкой. Это значит, что она сидит там в темноте и холоде, потому что без огня в печке к утру температура в доме упадет до нуля.
Это не мое дело. Совершенно не мое дело. Но я надеваю валенки и телогрейку.
– Куда? – интересуется дядя Митя, не отрываясь от телевизора, который показывает какую-то муть про ментов.
– Дрова проверю.
– Ага. Дрова. Которые у соседки.
– Дядь Мить.
– Молчу-молчу, – он ухмыляется. – Ты шапку надень, печник.
Выхожу. Мороз мгновенно обжигает щеки. Небо чистое, звезды такие, каких в городе не увидишь – там слишком много света, слишком много дыма, слишком много всего. Здесь только ты, снег и бесконечность над головой.
У дома Михалны темно. Нет, не совсем, в окне тускло мерцает свет. Наверное, фонарик. Или телефон.
Поднимаюсь на крыльцо и стучу. Тишина. Потом шорох. Потом настороженный голос:
– Кто там?
– Почтальон Печкин.
– Что?
– Сосед. Жека, – совсем шуток не понимает.
Пауза. Дверь приоткрывается совсем чуть-чуть, на ширину цепочки. В щели появляется лицо московской. Нос красный, губы синие, на плечах куртка, под курткой еще что-то, похоже, все свитера.
– Чего? – спрашивает дрожащим голосом. То ли от холода, то ли от гордости.
– Печь не растопили.
– Растопила. Она погасла.
– Заслонку закрыли раньше времени.
– Какую заслонку?
Вздыхаю. Молча снимаю цепочку с ее стороны – она даже возразить не успевает, вхожу в дом. Внутри градусов пять, не больше. Московская стоит посреди комнаты, обнимая себя за плечи, и смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. То ли злость, то ли облегчение, то ли «какого черта вы вломились в мой дом».
– Вы всегда так врываетесь? – спрашивает она.
– Только когда соседи собираются замерзнуть насмерть.
– Я бы не замерзла.
– К утру здесь было бы минус пять. Вы бы не проснулись.
Она молчит, сжимает губы. Прохожу к печке, Михална держала ее в хорошем состоянии, топить легко, если знать как. Заглядываю внутрь, угли еще теплые.
– Дрова принесите, – говорю через плечо. – Из сеней. Березовые, не осиновые.
– А как их отличить?
Господи.
– Березовые – белые с черными полосками. Осиновые – серые. Березовые горят жарче.
Она уходит и возвращается с охапкой дров. Правильных, березовых. Хоть что-то. Развожу огонь молча, она стоит рядом и смотрит. Наконец не выдерживает:
– Вы что, всегда такой разговорчивый?
– Нет. Иногда молчу.
Девушка фыркает. Почти смеется, но сдерживается. Огонь разгорается, показываю ей заслонку – металлическую пластину в трубе, которую надо держать открытой, пока дрова не прогорят до углей.
– Закроете раньше – угорите. Закроете позже – тепло уйдет в трубу. Смотрите на цвет. Когда угли станут серыми с красным, можно закрывать.
Она кивает. Записывает что-то в телефон.
– Спасибо, – говорит наконец. – Правда. Спасибо.
Пожимаю плечами и иду к двери. Уже на пороге оборачиваюсь:
– Завтра Степаныч привезет вашу машину. Я посмотрел, там проблема с генератором, починю послезавтра.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже выхожу. Не хочу слышать благодарности. Не хочу видеть эти серые глаза, в которых есть что-то такое, от чего становится не по себе. Не хочу привыкать.
Она уедет через десять дней. Все уезжают.
Дома дядя Митя уже спит и храпит на диване, телевизор бормочет что-то про погоду. Я выключаю его, накрываю дядю одеялом, иду к себе. Маруська лежит на моей кровати. Опять.
– Подвинься, – говорю я ей.
Она не двигается. Ложусь рядом, отодвинув козу к стенке. Она возмущенно блеет, но остается на месте. В окно виден дом Михалны. Теперь из трубы идет дым: ровный, белый, правильный. Значит, с заслонкой разобралась.
Может, не такая уж она и безнадежная. Закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Всего десять дней, надеюсь, до Нового года она свалит.
Просыпаюсь от холода. Не от легкого – типа «ой, одеяло сползло», а от настоящего, звериного холода, который пробирает до костей.
Печь. Чертова печь погасла.
Вскакиваю, но тут же жалею об этом. Пол ледяной, а на ногах только тонкие носки, выкрикиваю что-то нецензурное, плевать на приличия. Натягиваю все, что попадается под руку: свитер, второй свитер, шарф. Выгляжу как капуста. И чувствую себя как капуста – замороженная.
Подхожу к печке, заглядываю внутрь, угли серые, мертвые. Заслонка… открыта. Я же вчера ее закрыла! Или не закрыла? Или закрыла не так?
В памяти всплывают слова соседа: «Закроешь раньше – угоришь. Закроешь позже – тепло уйдет в трубу». Видимо, я закрыла позже. Сильно позже. Или раньше. Или вообще не в той вселенной, где законы физики работают в мою пользу.
Ладно. Я справлюсь. Я взрослая самостоятельная женщина с высшим образованием. Через двадцать минут борьбы с дровами, спичками и собственным достоинством я понимаю: нет, не справлюсь. Дрова не загораются. Спички ломаются. У меня пальцы не гнутся.
Сижу на корточках перед печкой и веду с ней переговоры:
– Ну пожалуйста. Пожалуйста, загорись. Я тебе ничего плохого не сделала. Мы только познакомились. Давай начнем сначала?
Печка презрительно молчит.
Где-то на задворках сознания мелькает мысль: можно пойти к соседу. Он вчера помог. Он явно знает, что делать. Он…
Нет. Ни за что. Я не буду унижаться перед этим… этим… дровосеком из дремучего леса. С его снисходительным молчанием и взглядом, который говорит: «Боже, какая же ты беспомощная городская клуша».
Я не беспомощная. Я просто… временно некомпетентна в вопросах печного отопления.
К восьми утра происходит чудо, огонь все-таки разгорается. Не знаю, что сработало: правильное расположение дров, сила моего отчаяния или то, что я пообещала печке больше никогда не говорить о ней плохо.
Победа. Маленькая, жалкая, но победа.
Теперь следующая проблема: вода. Вчера я обнаружила, что здесь нет водопровода. Совсем. То есть вода имеется, но в колодце. На улице. А там минус семнадцать было вчера, на минуточку.
Нахожу ведро – оцинкованное, с деревянной ручкой, как в фильмах про деревню, не хватает коромысла. Накидываю куртку поверх двух свитеров, натягиваю шапку до самых бровей и выхожу во двор.
Колодец стоит посреди участка. Деревянный сруб, ворот с ручкой, цепь. Очень живописно. Очень аутентично, так и вижу этот кадр в статье. Заглядываю внутрь. Темно. Где-то далеко внизу поблескивает вода.
Ладно. Это просто физика. Крутишь ворот – ведро опускается. Крутишь в обратную сторону – ведро поднимается. Элементарно, Таня.
Цепляю ведро на крюк. Отпускаю ворот. Ведро летит вниз. Очень быстро летит. Очень. Вороток бешено крутится, ручка бьет меня по пальцам, кричу и отскакиваю. Ведро плюхается в воду где-то в глубине колодца.
Тишина.
Смотрю вниз, ведро плавает. Плавает, а не тонет. Значит, оно не зачерпнуло воды. Значит, нужно как-то заставить его зачерпнуть. Как? Понятия не имею. Начинаю крутить ворот в обратную сторону. Цепь натягивается, скрипит. Ведро поднимается, разумеется, пустое. Пробую снова. Снова плюхается в воду и всплывает.
На пятой попытке я готова расплакаться. На седьмой уже ненавижу всю эту деревенскую романтику всеми фибрами своей городской души.
– Его нужно резко дернуть, когда оно коснется воды.
Вздрагиваю, оборачиваюсь.
Сосед. Жека. Стоит у забора в своей дурацкой телогрейке и смотрит на меня с выражением, которого я не могу понять. То ли насмешка, то ли жалость, то ли «что ты, черт возьми, делаешь с моим колодцем?»
Хотя нет. Это не его колодец, это колодец некой Михалны, которая умерла. Господи, я живу в доме мертвой бабушки.
– Я знаю, – вру. – Просто разминаюсь.
Он хмыкает, молча подходит к колодцу, молча отодвигает меня в сторону (не грубо, но решительно), молча опускает ведро. Когда цепь начинает разматываться, он делает короткое резкое движение запястьем, и я слышу, как ведро зачерпывает воду.
Поднимает его одной рукой. Ставит передо мной.
– Спасибо, – выдавливаю из себя. – Но я бы справилась сама.
– Конечно.
Это «конечно» звучит как «ни за что на свете, тупица».
– Я серьезно.
– Я тоже.
Разворачивается и уходит. Вот так. Ни «пожалуйста», ни «обращайтесь», ни даже нормального прощания. Просто уходит.
Смотрю ему вслед. Широкая спина, уверенная походка. Сколько ему лет? Тридцать? Меньше? Сложно сказать, щетина и суровый взгляд прибавляют ему возраста, но когда он отворачивается, в его профиле проступает что-то почти мальчишеское.
Стоп. Почему меня это волнует?
Тащу ведро в дом. Вода проливается на мои кроссовки. Отлично. Еще одна пара носков отправляется сушиться.
К десяти утра приходит баба Зина.
Точнее, не приходит, а врывается. Слышу стук в дверь, говорю «входите», и в следующую секунду моя кухня наполняется маленькой полной женщиной лет семидесяти, противнем с пирогами и запахом чего-то невероятно вкусного.
– Здрасьте-здрасьте! – тараторит она, пока я пытаюсь понять, что происходит. – Я Зинаида Петровна, можно баба Зина, все так зовут. Ты Татьяна, да? Из Москвы? Статью писать? Ирка звонила Любке, сказала, что приедешь. Ты ела? Небось, не ела. Вот, принесла пироги с капустой и яйцом. Чай будешь?
Открываю рот, чтобы ответить, но она уже гремит чайником.
– Садись-садись, чего стоишь. Худенькая какая, все городские такие, ничего не едите. Это от нервов. Здесь нервничать не из-за чего, здесь тихо. Скучно, правда, но тихо.
Сажусь. Пирог оказывается у меня в руках раньше, чем я успеваю возразить. Откусываю и понимаю, что это лучшее, что я ела за последние полгода. Тесто мягкое, начинка сочная, и что-то еще… какой-то вкус из детства, который я не могу распознать.
– Вкусно? – баба Зина смотрит на меня с материнским одобрением. – Рецепт от свекрови, царство ей небесное. Пеку уже сорок лет, ни разу не испортилось. Ты замужем?
Переход от гастрономического блаженства к допросу настолько резкий, что я давлюсь.
– Н-нет.
– А что? Красивая девка, глаза умные. Сколько лет?
– Тридцать четыре. Через девять дней будет тридцать пять.
– Ой! – она всплескивает руками. – Засиделась! В твои годы у меня уже трое было. Ну ничего, ничего. Вон Жека тоже один, может, познакомлю?
– Жека – это сосед?
– Он самый. Евгений Дмитриевич. Хороший мужик, работящий. Руки золотые. Только бирюк – не подступишься. После Катьки совсем закрылся.
– Катьки?
Баба Зина понижает голос, хотя в доме мы одни:
– Была у него городская. Три года назад. Какая-то фотографша. Пожила здесь полгода и сбежала. Сказала, что ей скучно, что жизни нет. А Женька-то, дурак, влюбился по уши. Переживал страшно. С тех пор на городских волком смотрит.
Вот оно что. Значит, это не я его раздражаю. Это моя московская прописка.
– А сколько ему лет? – спрашиваю как бы невзначай.
– Тридцать вроде. Или двадцать девять? Не помню. Совсем молодой, а уже такой… серьезный.
Давлюсь пирогом. Тридцать. Ему тридцать. Он младше меня на пять лет! Пять!
Почему-то эта информация застревает в горле, как пирог. Он выглядит старше – этот взгляд, эта щетина, эти руки, которые явно знают, что такое работа. Но ему всего тридцать. Мальчишка. Почти.
Хотя какое мне дело? Я здесь всего на десять дней. Он меня терпеть не может. Я его тоже. Все просто.
После ухода бабы Зины (два часа расспросов, три пирога и полная биография всех жителей Сосновки) я пытаюсь работать.
Открываю ноутбук. Интернет не загружается. На телефоне ноль палочек. Ноль.
– Ты издеваешься? – говорю я телефону.
Он не отвечает. Вспоминаю, что Степаныч вчера что-то говорил про связь. Где-то тут есть сигнал. Где-то…
Выхожу на улицу, начинаю ходить по участку, подняв телефон над головой. Ноль. Ноль. Одна палочка – нет, опять ноль. Подхожу к забору. К сараю. К колодцу, будь он неладен.
– На кладбище, – говорит голос за спиной.
Снова вздрагиваю. Снова сосед. Он что, следит за мной?!
– Что? – переспрашиваю.
– Связь ловит на кладбище. На холме. Две палочки, иногда три.
Он стоит у своего забора, держит в руках какой-то инструмент и смотрит на меня с привычным выражением «городская дурочка».
– На кладбище, – повторяю. – Вы серьезно?
– Да.
– То есть, чтобы позвонить, мне нужно пойти к мертвым людям.
– Живые здесь не ловят.
Это шутка? Он пошутил? Его лицо абсолютно невозмутимо, но мне кажется – кажется! – что в уголке его рта что-то дернулось.
– Спасибо за информацию, – сухо говорю.
– Не за что.
Он уходит. Опять. Без прощания, без лишних слов, вообще без ничего. Раздражает. Невероятно раздражает. Эта его манера появляться из ниоткуда, бросать одну фразу и исчезать. Эти его взгляды свысока. Это его вечное молчание.
Иду в дом, надеваю все самое теплое, что есть, беру ноутбук и отправляюсь на кладбище. Оно оказывается в десяти минутах ходьбы. Небольшое, огороженное покосившимся штакетником, на холме. Кресты, оградки, искусственные цветы, припорошенные снегом. Тихо. Спокойно.
И правда – две палочки связи.
Стою посреди чужих могил с ноутбуком и пытаюсь отправить письмо Ирке. Наверное, я выгляжу как сумасшедшая. Или как героиня фильма ужасов за минуту до того, как ее съедят зомби.
«Привет из Сосновки, – пишу. – Связь только на кладбище, печка меня ненавидит, сосед смотрит как на врага народа. Экотуризм прекрасен».
Отправить. Подождать. Отправлено. Ирка отвечает почти сразу: «Отлично! Это же материал! Читатели обожают страдания городского человека в деревне! Пиши все!»
Я ненавижу Ирку. Начинаю делать заметки для статьи. Пальцы мерзнут, нос тоже, где-то вдалеке каркает ворона.
– Экотуризм, – бормочу я себе под нос. – Единение с природой. Духовное очищение. Ага. Конечно.
Поднимаю глаза и вижу: по тропинке к кладбищу идет Жека. Рядом с ним трусит та самая коза, которая вчера жевала мой шарф. Он замечает меня, останавливается, смотрит. Я сижу на скамейке у чьей-то могилы с ноутбуком на коленях. Он стоит с козой в пяти метрах от меня. Между нами – кладбищенская тишина и абсурдность ситуации.
– Работаете? – спрашивает он наконец.
– Пытаюсь.
– На кладбище.
– Вы же сами сказали – здесь ловит.
Он качает головой. Не то чтобы осуждающе, скорее… недоуменно? Проходит мимо, ведя Маруську на веревке. Она поворачивает голову и с интересом смотрит на меня.
– Ваша коза меня преследует, – говорю я ему в спину.
– Она просто любопытная.
– Она чуть не съела мой шарф.
– Она может.
И уходит дальше, лавируя между могилами, куда-то вглубь кладбища. Наверное, к кому-то из своих. Отец, вспоминаю я слова разговорчивой бабы Зины. Умер несколько лет назад. Смотрю ему вслед, потом на ноутбук. Потом снова смотрю на его удаляющуюся спину.
Через десять минут он возвращается. Проходит мимо, не глядя, коза останавливается у моей скамейки и тянется к сумке.
– Маруська, – зовет он, но коза не обращает на него внимания. – Маруська!
Она неохотно трусит за ним. У самой тропинки он оборачивается:
– Пироги бабы Зины в сумке не держите. Съест.
И уходит. Проверяю сумку. Там действительно пирог, завернутый в салфетку. Откуда он знает?!
Вечером я сижу у печи, которую удалось растопить только с третьей попытки. За окном темнота, в животе пироги от бабы Зины, в голове каша.
Итоги дня: я научилась топить печь (почти). Научилась доставать воду из колодца (с посторонней помощью). Написала двести слов для статьи, сидя на кладбище. Узнала, что соседу тридцать лет, его бросила городская девушка, и теперь он ненавидит всех городских.
Ну и замечательно. Взаимно. Я его тоже терпеть не могу. С его молчанием, снисходительностью и дурацкой козой. Открываю блокнот, пишу:
«Второй день в Сосновке. Местный колорит включает в себя: один колодец (враждебный), одну печь (капризную), одного соседа (невыносимого) и одну козу (вороватую). Экотуризм бьет рекорды популярности».
Откладываю блокнот. Смотрю в окно, в соседнем доме горит свет, мимо окна проходит силуэт – высокий, широкоплечий.
Думаю, я уложусь раньше намеченного срока, невыносимо работать в такой обстановке.
Стою у окна на кухне с кружкой остывшего чая и смотрю на соседний участок. Смотрю уже минут двадцать, хотя давно пора идти в сарай. Там дел невпроворот, и корм не задан, и теплица требует внимания после вчерашнего снегопада.
Московская Татьяна, надо уже привыкать называть ее по имени, вышла во двор с фотоаппаратом. Большим, профессиональным, явно дорогим. Она кружит по участку, как странная птица в ярком пуховике, и фотографирует все подряд: колодец, крыльцо, угол сарая, покосившийся забор, окна с резными наличниками, которые Михална берегла как зеницу ока.
Сначала она снимает колодец анфас, потом обходит его, приседает, встает на цыпочки, отходит на три шага, возвращается на два. Каждый ракурс требует особого положения тела, и со стороны это похоже на странный танец, неуклюжий, но почему-то завораживающий.
Поправляет шапку, которая постоянно сползает на глаза, замечаю, как она хмурится, глядя на экран фотоаппарата. Видимо, результат ее не устраивает. Она снова поднимает камеру, меняет ракурс, щелкает затвором и снова хмурится.
Затем она идет к сараю. Старый, покосившийся, с облупившейся краской и ржавыми петлями, он явно кажется ей воплощением деревенской аутентичности. Фотографирует дверь, потом щель между досками, потом замок, который не закрывался уже лет десять. Присаживается на корточки и снимает что-то у самой земли, наверное, сугроб у стены или мышиные следы на снегу.
Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чуть-чуть, уголком рта, но все же. И тут же одергиваю себя: хватит пялиться, как подросток на соседскую девчонку. Тебе тридцать лет, ты взрослый мужик, а это городская журналистка, которая уедет раньше, чем планировала, и забудет Сосновку, как страшный сон.
Теперь она фотографирует дом. Отошла к самому забору, чтобы в кадр попали и крыша, и труба, из которой – о чудо! – идет дым. Значит, все-таки научилась управляться с печкой. Молодец. Не то чтобы я сомневался… ладно, сомневался.
Но она справилась, и это почему-то вызывает во мне чувство, похожее на гордость. Хотя какое мне до этого дело? Один раз показал заслонку, и все.
– Красивая баба, – раздается голос за спиной.
Вздрагиваю так, что чуть не роняю кружку. Дядя Митя стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и ухмыляется в свою седую бороду.
– Я не смотрю, – машинально говорю.
– Ага. Не смотришь. Поэтому торчишь у окна уже полчаса, и чай остыл.
Смотрю на кружку. Действительно остыл. Черт.
– Просто рано проснулся и… задумался.
– Задумался он, – дядя Митя подходит к окну и тоже выглядывает во двор соседнего дома. Татьяна как раз пытается сфотографировать Марусю, которая каким-то образом снова оказалась у ее забора. Коза позирует с достоинством королевы: морда вверх, рога гордо торчат, взгляд презрительный. – Смотри, и Маруся туда же. Рогатая предательница.
– Она сама сбежала.
– Конечно, сама. А ты тут ни при чем.
Дядя смотрит на меня этим своим взглядом – насмешливым, но беззлобным. Дядя Митя вообще редко бывает злым, даже когда выпьет лишнего. Просто любит подначивать, философствовать и давать советы, о которых никто не просил.
– Знаешь, что я тебе скажу, Женька? – начинает он тоном мудреца, готового изречь истину веков. – Вот смотрю я на тебя и вижу: молодой мужик, здоровый, руки на месте, голова тоже вроде работает. А ведешь себя как пугливый заяц.
– Я не пугливый.
– Пугливый. Второй день пялишься на нее, как кот на сметану, и ни разу нормально не поговорил. Все «здрасте-до свидания», и молчок.
– Я вчера ей печку растопил.
– Растопил и сбежал. Героический поступок, нечего сказать.
Молчу, потому что мне нечего сказать. Действительно сбежал. Растопил печь, показал заслонку и ушел, даже не дав ей нормально поблагодарить. Потому что, если бы я остался, пришлось бы разговаривать. А разговоры ведут к… к чему-то, чего я старательно избегаю последние три года.
– Сходил бы и познакомился по-человечески, – продолжает дядя Митя, наливая себе чай из чайника на плите. – Пригласил бы на ужин. Или просто поговорил бы, как нормальные люди. Она же не кусается, поди.
– У меня дела.
– Какие дела? Теплица подождет. Куры тоже никуда не денутся.
– Дядь Митя, хватит, – обрываю его. – Она уедет через неделю. Смысл знакомиться?
Он отпивает чай и смотрит на меня поверх кружки.
– А какой смысл не знакомиться? Если она все равно уедет, что ты теряешь?
Вот это уже удар ниже пояса. Он знает, чего я боюсь, хотя мы никогда не говорили об этом напрямую. Знает про Катьку. Знает, как я потом две недели ходил сам не свой, как пил с ним на этой самой кухне, как однажды ночью сказал: «Больше никогда, дядь Митя. Никаких городских. Вообще никаких».
Тогда он ничего не ответил. Просто налил еще и похлопал меня по плечу.
А теперь вот это – «что ты теряешь».
– Ладно, мне пора, – говорю, ставя кружку в раковину. – Там ее машина в сарае, надо посмотреть.
– Угу. Машина. Которую ты вчера уже починил, но почему-то молчишь.
– С чего ты взял? – замираю у двери.
– С того, что я не глухой и не слепой. Слышал, как ты вечером заводил мотор. Работает как часы.
Молчу.
– Женька, – голос дяди Мити становится серьезнее, – ты же понимаешь, что это глупо? Врать, что машина не готова, только чтобы она подольше здесь оставалась? Это не поможет. Если она захочет уехать – уедет. А если останется из-за сломанной машины – это не считается.
– Я знаю.
– Тогда зачем?
– Не знаю.
Выхожу из кухни, пока он не задал еще какой-нибудь неудобный вопрос. Накидываю телогрейку, сую ноги в валенки и иду к сараю, бормоча под нос что-то о надоедливых родственниках, которые лезут не в свое дело, и о городских журналистках, которые торчат во дворе с фотоаппаратами и мешают нормальным людям жить спокойно.
Сарай встречает меня запахом бензина, машинного масла и старого дерева. Белая иномарка стоит в углу, аккуратно накрытая брезентом, снимаю его, смотрю на машину. Она и правда готова. Генератор новый, я проверил все дважды, движок работает ровно. Можно хоть сейчас выгонять и отдавать хозяйке.
Не отдаю.
Вместо этого открываю капот и начинаю ковыряться в проводке, которую сам же вчера привел в порядок. Делаю вид, что работаю. Перед кем делаю вид – непонятно. Перед собой?
Проходит минут двадцать. Я меняю положение какого-то шланга, потом возвращаю обратно. Проверяю уровень масла, хотя проверял вчера. Протираю фары тряпкой.
– Здравствуйте.
Голос раздается так неожиданно, что я дергаюсь и бьюсь головой о поднятый капот. Чертыхаясь, потираю макушку и оборачиваюсь.
Татьяна стоит в дверях сарая. Пуховик расстегнут, шапка в руках, волосы растрепаны. На щеках румянец от мороза. Фотоаппарат висит на шее.
Красивая.
– Извините, – говорит, – я не хотела напугать. Дверь была открыта, я постучала, но вы не услышали.
– Ничего, – выпрямляюсь, машинально вытираю руки о штаны. – Чем могу помочь?
Сосед-бука потирает макушку, которой только что приложился о капот моей «Марьванны». Стою в дверях чужого сарая и наблюдаю эту картину. Надо бы почувствовать себя виноватой, но почему-то не получается.
Может, потому что он смотрит на меня так, будто я не человек, а стихийное бедствие, случайно забравшееся на его территорию?
– Я насчет машины, – киваю на Марьванну. – Как там дела? Степаныч сказал, вы смотрели.
– Смотрел.
Пауза. Он молчит. Я молчу. Марьванна тоже молчит, хотя от нее я другого и не ожидала.
– И? – не выдерживаю первой.
– Все сложнее, чем я думал. Там не только генератор. Еще проводка барахлит, и с топливной системой что-то не так.
Внимательно смотрю на этого молчуна. Он отводит взгляд, начинает протирать какую-то железку тряпкой. Движения нервные, суетливые, совсем не похоже на его обычную уверенность.
– Серьезно? – переспрашиваю. – А вчера вечером я слышала, как кто-то заводил двигатель. Работал отлично, между прочим, у меня хороший слух.
Его рука с тряпкой замирает на секунду. Всего на секунду, но я замечаю.
– Это я проверял. И выяснил, что проблем больше, чем казалось на первый взгляд.
– То есть сначала она работала, а потом вдруг перестала?
– Бывает.
– Бывает, – с сомнением повторяю.
Наконец он поднимает на меня глаза. Смотрит прямо, твердо, с вызовом, словно я обвинила его в чем-то непристойном. Хотя, по сути, так и есть, я обвиняю его во лжи. Просто пока не понимаю, зачем ему врать.
– Послушайте, – начинает он.
– Татьяна, – перебиваю я. – Меня зовут Татьяна. Не «послушайте».
– Татьяна, – имя звучит в его устах как-то странно, непривычно. – Я знаю, что делаю. Машина будет готова, когда будет готова.
– И когда это будет?
– Дней через пять. Может, через неделю.
– Через неделю?! – не сдерживаюсь в эмоциях. – Вчера вы говорили «послезавтра»!
– Вчера я еще не знал про проводку.
Мы смотрим друг на друга. Он – с упрямством человека, который решил стоять на своем до последнего. Я – с раздражением человека, которого явно держат за идиотку.
– Знаете что, – говорю наконец, стараясь придать голосу ровный тон. – Мне кажется, вы меня обманываете.
– С чего бы мне вас обманывать?
– Понятия не имею. Может, вам нравится смотреть, как я мучаюсь без машины. Может, это какое-то местное развлечение – издеваться над городскими. Может, вы просто получаете удовольствие от моих страданий.
Бука-сосед молчит. Челюсть напряжена, на скулах играют желваки. Я попала в точку? Или, наоборот, совсем мимо?
– Я не издеваюсь, – глухо говорит.
– Тогда объясните мне, почему машина, которая вчера заводилась, сегодня вдруг требует недельного ремонта?
– Потому что я так сказал.
– Это не объяснение.
– Другого у меня нет.
Стоим друг напротив друга, как два барана на узком мосту. Он – огромный, в дурацкой телогрейке, с тряпкой в руках и масляным пятном на щеке. Я – в городском пуховике, с фотоаппаратом на шее и растущим желанием придушить его этой самой тряпкой.
– Ладно, – говорю, отступая к двери. – Неделя так неделя. Но если через неделю машина не будет готова, я найду другой способ уехать. Автобус, попутка, оленья упряжка – мне все равно.
– В Сосновку автобусы не ходят.
– Значит, пойду пешком.
– Сорок километров по лесу при минус двадцати?
– Если понадобится – да.
Он качает головой. То ли восхищенно, то ли с жалостью, не могу разобрать.
– Вы сумасшедшая.
– А вы невыносимый!
Разворачиваюсь, выхожу из сарая, хлопнув дверью так, что с крыши осыпается снег. Пусть подавится своим ремонтом. Пусть ковыряется в моей машине хоть до весны. Мне плевать. Абсолютно плевать.
Иду к своему дому, чувствуя, как горят щеки, то ли от мороза, то ли от злости. Скорее второе. Давно меня так не выводили из себя. Даже Игорь со своими «ты красивая, но…» не бесил меня так сильно.
Хотя нет, Игорь бесил по-другому. Игорь умел говорить гадости сладким голосом, оборачивать оскорбления в комплименты, убеждать, что проблема во мне. А этот… этот просто молчит и смотрит, молчит и смотрит, и от этого взгляда хочется то ли провалиться сквозь землю, то ли дать ему в лоб.
Захожу в дом, снимаю пуховик, сажусь на табуретку у печки. Ладно. Спокойно. Разберемся.
Значит, сосед меня ненавидит. Это понятно, баба Зина объяснила про городскую, которая его бросила. Логично, что он теперь шарахается от всех, кто пахнет московской пропиской и латте.
Но зачем врать про машину? Если хочет, чтобы я уехала поскорее, почему не починит ее нормально и не отдаст? Зачем тянуть время?
Может, он просто плохой механик и стесняется признаться? Нет, не похоже. Степаныч говорил, что у него руки золотые. Да и по тому, как он вчера обращался с печкой – уверенно, профессионально, – видно, что человек умеет работать руками.
Может, дело во мне? Может, я чем-то его оскорбила, сама того не заметив. Может, слишком много вопросов задаю. Или слишком мало благодарю. Или не так смотрю. Или так смотрю, но не туда.
Господи, да какая разница? Он младше меня на пять лет. Мальчишка, который играет в обиженного взрослого. Пусть чинит свои машины и пасет своих коз. Мне до него дела нет.
Вообще, если подумать, много чести переживать из-за какого-то деревенского механика. У меня есть дела поважнее. Статья, например. Фотографии. Дедлайн.
Достаю телефон, перекидываю на него утренние снимки с фотоаппарата. Колодец получился хорошо, атмосферный, с инеем на срубе. Сарай – тоже ничего, если обрезать мусорный бак слева. Дом – вполне так симпатично, особенно с дымом из трубы.
Надо отправить Ирке, пусть посмотрит. А для этого надо идти на кладбище. На кладбище. За связью. В минус хрен знает сколько, я не уточняла. Моя жизнь определенно удалась.
Одеваюсь снова, три слоя, как положено, беру телефон и выхожу. У калитки торчит знакомая рогатая морда.
– Привет, Маруська, – говорю козе. – Твой хозяин – придурок. Передашь ему?
Коза смотрит на меня с выражением глубокого понимания и пристраивается рядом. Идет за мной по тропинке, не отставая ни на шаг.
– Ты что, собралась меня провожать?
Блеет. Видимо, да.
– Ладно. Компания не помешает. Хоть кто-то в этой деревне меня не ненавидит.
Идем вместе, я и коза, по заснеженной дороге в сторону кладбища. Картина, достойная какого-нибудь артхаусного фильма про одиночество и экзистенциальный кризис.
– Скажи мне, Маруська, – обращаюсь к козе, потому что больше не к кому, – что с ним не так? С твоим хозяином? Почему он такой…
Коза не отвечает, но смотрит понимающе.
– Я имею в виду, что я же ничего плохого не сделала. Приехала, никого не трогаю, пытаюсь выжить в этих диких условиях. А он смотрит на меня так, будто я лично виновата во всех его проблемах.
Маруська блеет. Как мне кажется, сочувственно.
– Баба Зина говорит, его бросила какая-то городская. Три года назад. И теперь он ненавидит всех, кто из города. Это нормально? Три года прошло! Я вон после Игоря уже через год… ну, почти пришла в себя. Почти.
Вру, конечно. Не оправилась. До сих пор вздрагиваю, когда слышу его имя. До сих пор иногда просыпаюсь ночью и тянусь рукой к пустому месту на кровати. До сих пор ловлю себя на мысли «а что бы сказал Игорь», хотя мне-то какое дело до того, что бы он сказал?
– Знаешь, что самое обидное? – продолжаю исповедоваться козе. – Он меня даже не знает. Вообще. Мы разговаривали от силы минут пять, если сложить все наши беседы. А он уже решил, что я – враг. Потому что городская. Потому что похожа на ту, которая его бросила.
Маруська тычется мне в бедро. Требует внимания или утешает, не понять.
– А может, дело вообще не в нем. Может, дело во мне? Может, я какая-то… неправильная? Не такая, какой должна быть? Игорь тоже так считал. «Ты красивая, но…» Вечно это «но». Слишком умная. Слишком язвительная. Слишком много вешу. Слишком мало улыбаюсь.
Останавливаюсь посреди тропинки. Коза тоже останавливается.
– Три месяца назад я была на свидании. Первом после Игоря. Знаешь, чем все закончилось?
Маруська смотрит с интересом.
– Он сбежал. Прямо во время ужина. Сказал, что идет в туалет, и больше не вернулся. Оставил меня одну с неоплаченным счетом и полной тарелкой пасты.
Вспоминаю тот вечер. Ресторан, который посоветовала подруга. Мужчина с сайта знакомств, симпатичный, вроде бы адекватный, с нормальной работой и без явных признаков психопатии в профиле. Мы разговаривали, смеялись, он рассказывал про свою работу в IT-компании, я – про путешествия и блог.
А потом я сказала, сколько мне лет. Тридцать четыре. Через три месяца – тридцать пять. Он как-то странно замолчал. Посмотрел на меня, будто увидел впервые. Сказал: «Извини, я на минутку». И ушел.
Я прождала его полчаса. Потом поняла, что он не вернется. Заплатила за двоих, вышла из ресторана и полчаса стояла на парковке, глядя в пустоту.
Не плакала. Просто стояла и думала: может, дело действительно во мне?
– Так что видишь, Маруська, – говорю козе, возобновляя движение, – твой хозяин не первый, кто смотрит на меня как на что-то неправильное. Я уже привыкла. Почти.
Доходим до кладбища. Две палочки связи, как и обещали. Сажусь на знакомую скамейку, достаю телефон, начинаю загружать фотографии.
Маруська ложится у моих ног, как преданная собака. Странная коза. Странная деревня. Странная жизнь.
Фотографии загружаются медленно, связь все-таки слабая. Пока жду, смотрю на могилы вокруг. Кресты, оградки, искусственные цветы. Здесь тихо и спокойно. Никто не смотрит с осуждением. Никто не спрашивает, почему я не замужем, почему у меня нет детей, почему в тридцать четыре года я все еще не «устроила свою жизнь».
Мертвым все равно. Ирка отвечает через десять минут: «Фотки супер! Продолжай в том же духе! Жду текст!»
Легко ей говорить. Она сидит в теплом офисе с безлимитным интернетом и кофемашиной в коридоре. А я тут, на кладбище, с козой, в минус хрен знает сколько, пытаюсь найти вдохновение для статьи об «очаровании русской глубинки».
Очарование, ага. Охрененное очарование. Убираю телефон, встаю. Маруська поднимается следом.
– Пошли домой, – говорю ей. – Хватит с меня мертвецов на сегодня.
Идем обратно. На полпути коза вдруг останавливается, смотрит куда-то в сторону и срывается с места. Бежит к дому своего хозяина.
– Предательница! – кричу ей вслед.
Она не оборачивается. Исчезает за забором, только жопка мелькает. Ну и ладно. Мне и одной неплохо. Я вообще социофоб, если кто забыл. Двадцать тысяч подписчиков и ни одного друга, с которым можно поговорить по душам. Только с козой, да и та сбежала.
Захожу в дом. Снимаю пуховик. Сажусь к печке, которая, слава богу, еще горит. Завтра будет новый день. Может, он окажется лучше этого.
Хотя я в этом сильно сомневаюсь.
Стою у ее калитки и пытаюсь понять, какого хрена я здесь делаю?
Прошло четыре часа с нашей перепалки в сарае. Четыре часа, за которые я успел переделать все дела, какие только можно было придумать: почистил снег, задал корм курам, проверил теплицу, даже починил дверцу в курятнике, которая скрипела еще с осени. Все, лишь бы не думать о том, как она смотрела на меня перед тем, как хлопнуть дверью.
Не получилось. Думал, все равно.
«Вы невыносимый!»
Да, наверное. Невыносимый. Угрюмый. Молчаливый. Все это я слышал не раз. Катька говорила примерно то же самое перед тем, как уехать. Только мягче, потому что Катька вообще все говорила мягко, даже когда рвала мне сердце на части.
Но московская – она другая. Она не смягчает удары. Бьет прямо, в лоб, и смотрит так, будто имеет на это полное право. И почему-то именно это мне в ней нравится.
Да уж!
Дядя Митя, конечно, заметил мои метания. Он всегда все замечает, даже когда притворяется, что смотрит телевизор.
– Сходи к ней, – сказал он час назад, когда я в третий раз прошел мимо окна, выходящего на ее дом. – Позови на ужин – по-соседски.
– Она меня ненавидит.
– И что? Ты ее тоже вроде как ненавидишь. Вот и поненавидите друг друга за одним столом. Веселее будет, меня развлечете.
– Дядь Мить, это глупо.
– Глупо – это торчать у окна как приклеенный и делать вид, что тебе все равно, – он затянулся своей вонючей «Примой», которую непонятно где берет – в нашем магазине такую даже под прилавком не держат. – Сходи, Женька. Что ты теряешь?
И вот я стою здесь. Уже минуты три. Не решаясь постучать. Ладно. Соберись. Ты взрослый мужик. Ты пережил банкротство, смерть отца и бабули, уход Катьки. Неужели не сможешь пригласить соседку на ужин?
Стучу. Быстро, пока не передумал. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.
Она стоит на пороге в каком-то огромном свитере, волосы собраны в растрепанный пучок, на носу – очки. Очки! Я не знал, что она носит очки. Это почему-то выбивает из колеи еще больше.
– Чего? – спрашивает неприветливо.
Заслужил. Полностью заслужил.
– Ужин, – выдаю.
– Что? – моргает.
– Я готовлю ужин. Пельмени. Если хотите – приходите. В семь.
Все. Сказал. Теперь можно уходить. Разворачиваюсь и иду к калитке, не дожидаясь ответа.
– Подождите! – слышу за спиной.
Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.
– Это что, приглашение?
– Да.
– По-соседски?
– Да.
Пауза. Я чувствую ее взгляд на своей спине – изучающий, недоверчивый.
– Хорошо, – говорит она наконец. – В семь так в семь.
Ухожу. Быстро, чтобы она не увидела, как я почти улыбаюсь.
Дома начинается паника. Не внешне, конечно. Внешне я само спокойствие. Достаю из холодильника свежий фарш, муку, яйца. Начинаю замешивать тесто.
Внутри – полный хаос. Она придет. Через два часа. Ко мне. На ужин. Зачем я это сделал? Зачем позвал? Что я ей скажу? О чем мы будем разговаривать? Я же двух слов связать не могу, когда она рядом. Буду сидеть как истукан, а она решит, что я еще более невыносимый, чем думала.
– О, пельмешки! – дядя Митя заходит на кухню, на ходу прикуривая очередную «Приму». – По какому поводу праздник?
– Открой форточку. Воняет.
– Не увиливай. Позвал ее?
Молчу. Он принимает это за подтверждение и расплывается в довольной ухмылке.
– Ну наконец-то! А то я уже думал, состаришься бобылем или в монастырь уйдешь.
– Дядь Мить, это просто ужин. По-соседски, сам говорил.
– Ага, конечно. По-соседски. Поэтому ты фирменные пельмени лепишь, которые последний раз делал на мой юбилей.
Он прав, фирменные пельмени – это моя гордость. Рецепт от бабки, доработанный лично мной за пять лет деревенской жизни. Тесто тонкое, начинка сочная, с секретным ингредиентом – каплей соевого соуса в фарш. Никто не угадывает, но все облизываются.
– Может, еще и рубашку погладишь? – подначивает дядя Митя.
– Иди к черту.
– Уже иду, – он берет бутылку самогона из шкафа и стаканы. – Накрою на стол, раз уж гости будут.
Гости. Одна гостья. Московская журналистка, которая считает меня невыносимым. Которая права, между прочим. Леплю пельмени. Методичная работа успокаивает – раскатать тесто, вырезать кружочки, положить начинку, защипнуть края. Повторить сто раз. Руки заняты, голова отдыхает.
– Знаешь, Женька, – дядя Митя снова появляется на кухне, – я ведь помню, какой ты был, когда сюда приехал. После Питера. После всего этого… – он неопределенно машет рукой. – Злой был, как собака. Ни с кем не разговаривал. Только работал и пил.
– К чему ты это?
– К тому, что потом ты оттаял. Не сразу, постепенно. А когда Катька появилась – вообще человеком стал. Нормальным. Живым.
Молчу. Не хочу говорить о Катьке. Особенно сейчас.
– А потом она уехала, и ты снова закрылся, – продолжает дядя Митя, не обращая внимания на мое молчание. – Еще хуже, чем раньше. Три года, Женька. Три года ты живешь как монах. Это ненормально.
– Мне и так хорошо.
– Врешь, – он затягивается своей «Примой» и выпускает дым в открытую форточку. – Ты не живешь, ты существуешь. Работа, дом, козы, спать. И по новой. Это не жизнь.
– Дядь Мить…
– Молчу, молчу, – поднимает руки в примирительном жесте. – Просто подумай. Она, может, тоже одинокая. Может, ей тоже нужен кто-то.
– Она уедет через… скоро уедет.
– А ты сделай так, чтобы не уехала.
– Как? – смотрю на него. Он смотрит на меня – серьезно, без обычной насмешки.
– Если бы я знал, сам бы не сидел тут бобылем двадцать лет, – он усмехается. – Но я точно знаю одно: если будешь молчать и бояться – она точно уедет. А если попробуешь… может, и останется.
Отворачиваюсь к пельменям. Руки немного дрожат, от холода, наверное. От холода. Без пяти семь я понимаю, что схожу с ума. Переоделся три раза. В итоге остановился на чистом свитере и джинсах – достаточно прилично, но не слишком нарядно. Не хочу, чтобы она подумала, что я старался.
Хотя я старался. Еще как старался.
Пельмени готовы, лежат на припорошенной мукой доске, ждут своего часа. На столе – тарелки, вилки, рюмки (дядя Митя настоял), бутылка самогона, миска со сметаной. Даже салфетки нашлись – бумажные, с дурацкими цветочками, но хоть какие-то.
Дядя Митя сидит в углу и демонстративно читает газету. Газете три месяца, но его это не смущает.
– Не нервничай, – говорит он, не поднимая глаз. – Женщины это чувствуют.
– Я не нервничаю.
– Конечно, нет. Поэтому ты за последние десять минут пять раз переложил вилки.
Смотрю на вилки. Действительно переложил. Стук в дверь. У меня секунда – может, две – на то, чтобы взять себя в руки. Глубокий вдох, выдох. Все нормально, это просто ужин. По-соседски.
Открываю дверь. И забываю, как дышать.
Нет, она не в вечернем платье. На ней все тот же пуховик, но под пуховиком черная водолазка, обтягивающая… все. А на лице макияж. Не боевой, легкий, но заметный. Глаза кажутся больше, скулы острее. Волосы не в привычном растрепанном хвосте, а уложены мягкими волнами.
И губы. Господи, ее губы.
Полные, чувственные, накрашенные чем-то темно-красным. Я смотрю на них и не могу отвести взгляд. В голове пустота, в штанах совсем не пустота, и это катастрофа, потому что я стою в дверях, у меня стояк, и я как идиот молчу уже секунд десять.
– Я могу войти? – спрашивает Татьяна. – Или так и будем стоять?
– Да. В смысле – входи. Заходите.
Отступаю в сторону, пропуская ее. И тут мимо нас в дом вваливается Маруська – нагло, беспардонно, будто ее тоже приглашали.
– Маруська! – ору.
Коза игнорирует. Проходит прямо на кухню, как к себе домой.
Татьяна смеется. Настоящий смех, громкий, от которого у нее морщится нос и появляются ямочки на щеках.
– Она всегда такая наглая?
– Всегда, – подтверждаю, чувствуя, как отпускает напряжение. – Простите, я ее выгоню.
– Не надо, пусть остается. Она единственная в этой деревне, кто меня не ненавидит.
Хочу сказать, что я тоже ее не ненавижу. Совсем наоборот. Но слова застревают в горле, и я просто киваю.
– Давайте пуховик, – говорю вместо этого и тянусь помочь ей раздеться.
Она поворачивается спиной, и я снимаю с нее куртку. Под ней – та самая черная водолазка. Обтягивающая каждый изгиб. Бедра, талия, грудь – все на месте, все… очень на месте.
Чувствую, как кровь приливает к лицу. И не только к лицу.
Она не худая. Совсем не худая. У нее мягкие формы, аппетитные, настоящие. Не как у тех тощих моделей из журналов, а как у нормальной женщины. Женщины, которую хочется обнять и не отпускать.
– Красивый дом, – говорит она, осматриваясь. – Уютный.
– Спасибо, – голос хриплый. Надеюсь, она не заметила.
– А вот и наша гостья! – дядя Митя появляется из кухни, как черт из табакерки, и вся неловкость моментально рассеивается. – Татьяна, правильно? Я – Дмитрий Петрович, можно просто дядя Митя. Хозяин этого бардака. Женька – так, приложение к хозяйству.
Она смеется снова. Я мысленно благодарю дядю Митю за его вечный балаган.
– Очень приятно, дядя Митя. Спасибо за приглашение.
– Это вы Женьку благодарите, он полдня у плиты стоял. Пельмени лепил. Фирменные, между прочим, по бабкиному рецепту.
– Дядь Мить, – предупреждающе говорю.
– Что? Я правду говорю, – он подмигивает Татьяне. – Пойдемте к столу, а то он сейчас от смущения сгорит.
Я не сгораю. Я просто стою, смотрю на ее спину, на волосы, на эту дурацкую водолазку – и думаю о том, что дядя Митя прав.
Три года – это слишком долго. И эта женщина слишком красивая. И я… в полной заднице.
Сижу за чужим столом, ем пельмени и пытаюсь понять, как я здесь оказалась?
Нет, серьезно. Еще днем я хлопнула дверью сарая и поклялась себе держаться от этого невыносимого человека как можно дальше. А теперь сижу у него на кухне, пью его самогон и смеюсь над шутками его дяди так, что болят щеки.
Когда он постучал в мою дверь и буркнул свое «ужин, пельмени, в семь», я должна была отказаться. Вежливо, но твердо. «Спасибо, но у меня другие планы». Какие планы могут быть в деревне, где даже телевизор не работает? Неважно. Придумала бы что-нибудь – сбегать на кладбище, позависать в соцсетях.
Но я согласилась. Потому что альтернатива – это еще один вечер в доме покойной Михалны, где из развлечений только прялка в углу (я даже не знаю, как ею пользоваться), старый приемник на стене (ловит исключительно помехи) и мои собственные мысли (а вот с ними оставаться наедине категорически не рекомендуется).
– Еще пельмешек? – дядя Митя пододвигает ко мне тарелку.
– Спасибо, я уже три порции съела.
– Три – это разминка. Вот когда пять осилишь, тогда поговорим.
Он подливает мне самогон. Я должна отказаться, уже выпила две рюмки, голова приятно кружится. Но самогон оказался неожиданно мягким, почти не обжигает горло, и пельмени под него идут как-то особенно хорошо.
– За знакомство! – провозглашает дядя Митя, поднимая свою рюмку.
Чокаемся. Пью. Закусываю пельменем. Господи, какие же они вкусные. Тесто тонкое, начинка сочная, с каким-то странным привкусом, который я не могу определить.
– Что вы туда добавляете? – спрашиваю Евгения. – В фарш?
Он смотрит на меня – впервые за весь вечер прямо, не отводя глаз.
– Секрет.
– Ну скажите! Я никому не расскажу.
– Соевый соус, – сдает его дядя Митя. – Капля на полкило фарша. Бабкин рецепт, между прочим. Она его еще в семидесятых придумала, когда соевый соус был дефицитом страшным.
– Дядь Мить, – Евгений смотрит на него укоризненно.
– Что? Девушка спросила, я ответил. Нечего секреты разводить.
Улыбаюсь. Дядя Митя мне нравится, шумный, смешливый, совсем не похож на угрюмого племянника. Он травит байки одну за другой: про то, как в молодости чуть не женился на цыганке, про то, как однажды напоил председателя колхоза до такого состояния, что тот подписал разрешение на строительство бани прямо на салфетке, про то, как Маруська в прошлом году сожрала чью-то шапку прямо с головы.
Я смеюсь. Смеюсь так, что болит живот, болят щеки, болят мышцы, о существовании которых я даже не подозревала. Когда я в последний раз так смеялась? Не помню.
С Игорем мы не смеялись. Он считал, что громкий смех – это вульгарно. Что приличные женщины улыбаются сдержанно и не показывают зубы. Три года я училась смеяться тихо, прикрывая рот ладонью, и разучилась делать это по-настоящему.
Бред.
А тут дядя Митя с его историями, самогон, пельмени, и я хохочу как ненормальная, и мне плевать, как это выглядит.
– А вот еще случай был! – дядя Митя наливает себе очередную рюмку. – Женька, помнишь, как ты первый раз корову доил?
– Дядь Мить, не надо.
– Надо, надо! Татьяна должна знать, с кем имеет дело, – он поворачивается ко мне, глаза блестят от выпитого. – Значит, приехал он сюда из своего Питера, весь такой городской, в кроссовочках, с бородой модной. И говорит: «Дядь Мить, я теперь фермер. Буду хозяйство вести». Ну я ему и говорю: «Хозяйство – это не только на тракторе кататься. Вот тебе корова, вот тебе ведро, дои».
– И что? – спрашиваю я, уже предчувствуя развязку.
– Он два часа под ней сидел! Два часа! Корова на него смотрит, он на корову смотрит, и никто не знает, что делать дальше. В итоге я сжалился, показал. Он потом три дня руками шевелить не мог – все болело.
Евгений краснеет. На его скулах проступает румянец, и это почему-то кажется мне ужасно милым. Огромный, хмурый мужик, а краснеет, как мальчишка.
– Зато теперь я дою лучше тебя, – бурчит он.
– Это да, – соглашается дядя Митя. – Освоился. Молодец. Только три года на это ушло.
– Пять, – поправляет Евгений. – Я тут пять лет живу.
– Ой, а какая разница? Главное – результат.
Я ловлю на себе взгляд Евгения. Быстрый, почти незаметный, но я замечаю. Он смотрит не на мое лицо – ниже. На водолазку. На грудь.
Отвожу глаза, чувствуя, как теплеют щеки.
Зачем я вообще надела эту водолазку? Облегающую, черную, которая подчеркивает все, что только можно подчеркнуть. Грудь у меня – это единственное, что нравилось Игорю без всяких «но». «Красивая грудь», – говорил он, и это был единственный комплимент без подвоха.
Когда я собиралась, сказала себе: просто хочу выглядеть прилично. Ужин все-таки, пусть и деревенский. Но потом достала косметичку. Потом потратила двадцать минут на макияж, хотя обычно обхожусь за пять. Потом накрасила губы – не блеском, а помадой, темно-красной, которую берегу для особых случаев.
Особый случай – ужин с соседом в Сосновке, которого я терпеть не могу. Ага. Конечно.
– Татьяна, а вы чем занимаетесь? – спрашивает дядя Митя. – Женька говорил – журналистка?
– Копирайтер, – поправляю. – Пишу тексты на заказ. Для журналов, турфирм, ресторанов. Сейчас вот статью про экотуризм пишу.
– Про нас, значит?
– Про вашу деревню. Про «аутентичный отдых вдали от цивилизации».
– Аутентичный, значит. Это когда сортир на улице и вода в колодце? – дядя Митя хмыкает.
– Примерно.
– Ну-ну. И что напишешь? Что мы тут дикари?
– Напишу, что здесь красиво, – говорю честно. – Тихо. Спокойно. И люди… – замолкаю, подбирая слово, – …настоящие.
Дядя Митя расплывается в улыбке.
– Слышал, Женька? Настоящие мы. А ты боялся, что она нас чучелами огородными выставит.
Евгений молчит. Смотрит на меня – и опять этот взгляд, тяжелый, внимательный. Я не могу понять, о чем он думает, и это сводит с ума.
– Еще самогона? – спрашивает дядя Митя.
– Нет, спасибо. Мне уже хватит.
Но он все равно наливает. И я все равно пью, потому что проще выпить, чем объяснять, почему не хочу. Голова кружится сильнее. Стены кухни слегка плывут. Маруська лежит в углу и смотрит на нас с выражением полного одобрения.
Дядя Митя встает из-за стола.
– Ладно, молодежь, я спать пошел. Старый уже, не могу до полуночи гулять.
– Дядь Мить, еще только девять, – говорит Евгений.
– Вот именно. Для меня – глубокая ночь. Татьяна, было очень приятно познакомиться. Заходите еще.
Он уходит, и мы остаемся вдвоем. Ну, если не считать козу. Тишина. Неловкая, густая, как кисель.
– Спасибо за ужин, – говорю, чтобы хоть что-то сказать. – Пельмени правда очень вкусные.
– Пожалуйста.
Молчим. Он крутит в руках пустую рюмку. Я разглядываю узор на скатерти.
– Извините за сегодня, – говорит он вдруг. – В сарае. Я был… резким.
Поднимаю глаза. Он не смотрит на меня – смотрит на рюмку.
– Я тоже, – признаю. – Наговорила лишнего.
– Нет. Вы были правы. Я действительно невыносимый.
– Ну, не настолько, – улыбаюсь. – Пельмени искупают многое.
Он поднимает взгляд. В уголках его губ – намек на улыбку. Первую за все время, что я его знаю.
– Вам правда понравилось?
– Правда. Лучшие пельмени в моей жизни. И я не просто так говорю – я много где была, много чего ела.
Женя кивает. Молчит. Потом тянется за бутылкой, чтобы налить еще, и его рука случайно касается моей. Меня словно током бьет. Отдергиваю руку, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Что это было? Это же просто прикосновение. Случайное. Ничего не значащее. Но кожа горит там, где он коснулся. И в животе что-то сжимается – не от самогона, совсем не от самогона.
Он тоже замирает. Смотрит на меня, в его глазах что-то такое, от чего становится трудно дышать. Не злость, не раздражение. Что-то совсем другое.
Игорь смотрел оценивающе, словно прикидывал, достаточно ли я хороша. Тот придурок со свидания, который сбежал, смотрел скучающе. А этот… этот смотрит так, будто я единственный человек в комнате. В мире. Во вселенной.
Он младше меня на пять лет. Пять лет! Когда я заканчивала школу, он еще в начальных классах учился. Когда я встречалась со своим первым парнем, он играл в машинки. Ну или во что там играют десятилетние мальчики.
И вообще – что он обо мне подумает? Что я какая-то отчаявшаяся тридцатипятилетка, которая кидается на первого встречного? Приехала в деревню, напилась самогона и полезла к соседу?
– Мне пора, – говорю, поднимаясь из-за стола.
Слишком резко. Стул скрипит по полу. Маруська поднимает голову и смотрит на меня с недоумением.
– Уже? – спрашивает он.
– Да. Поздно. Устала. Завтра рано вставать.
Вру. Завтра мне никуда не надо вставать рано. Но ему об этом знать не обязательно. Он тоже встает. Идет за моим пуховиком. Подает его мне, и я ловлю себя на мысли, что боюсь снова коснуться его руки.
Боюсь. Или хочу? Нет. Не думать об этом. Надеваю пуховик, застегиваюсь до подбородка, словно это броня, которая защитит меня от… от чего? От него? От себя?
– Спасибо еще раз, – говорю уже в дверях. – За ужин. За компанию.
– Не за что.
Мы стоим в дверях, он внутри, я снаружи. Между нами полметра морозного воздуха и что-то еще, чему я не хочу давать название.
– Спокойной ночи, – говорю.
– Спокойной ночи, Татьяна.
Мое имя в его устах звучит… по-другому.
Ухожу. Почти бегу к своему дому, скользя по утоптанному снегу. Сердце колотится как бешеное, щеки горят, и я не знаю – от мороза это или от чего-то другого. Захожу в дом. Прислоняюсь к двери спиной. Закрываю глаза.
Ничего. Ничего не было. Просто ужин. Просто самогон. Просто случайное прикосновение. Не нужен мне никакой сельский роман. Пусть даже с таким… с таким…
С таким сильным. Харизматичным. С руками, которые чинят все на свете. Со взглядом, от которого колени становятся ватными.
Я уеду через пару дней. Напишу статью, получу гонорар и забуду эту деревню, как страшный сон. И его забуду. Обязательно забуду. Если получится.
Открываю глаза, смотрю в темное окно. В соседнем доме горит свет. Силуэт проходит мимо – высокий, широкоплечий. Надо бежать, пока не поздно.
Но в голове полная каша. Это точно все самогон.
Топор входит в полено с хрустом, разваливая его на две ровные половины. Беру следующее. Удар. Хруст. Еще одно. Удар. Хруст.
Колю дрова уже сорок минут. На мне только футболка, несмотря на минус двадцать пять. От тела валит пар, как от загнанной лошади. Руки гудят, спина мокрая, в голове – звенящая пустота.
И это именно то, что мне сейчас нужно. Потому что если я остановлюсь хоть на секунду, то мысли вернутся. А мысли у меня сегодня такие, что хоть в прорубь ныряй. Все из-за нее. Из-за этой московской журналистки. Из-за Татьяны. Точнее, из-за сна.
Проснулся в пять утра с таким стояком, какого у меня не было со времен подростковых мокрых снов. Стояком, который не желал уходить, несмотря на все мои попытки думать о чем-нибудь скучном и несексуальном.
Курятник. Надо построить новый курятник. Старый уже разваливается, куры мерзнут. Нужны доски, гвозди, утеплитель…
Не помогает.
Сарай. В сарае надо починить дверь, она скрипит. И крыша течет в одном месте, надо залатать. И верстак шатается…
Не помогает. Потому что перед глазами Татьяна. Такая, какой я видел ее во сне. Господи. Этот сон.
Она стояла передо мной в той самой черной водолазке. Смотрела своими серо-зелеными глазами – насмешливо, дерзко, как она умеет. А потом медленно, очень медленно начала стягивать водолазку через голову.
Я хотел отвернуться. Во сне я понимал, что это неправильно, что я не должен смотреть. Но не мог. Физически не мог оторвать взгляд.
Под водолазкой оказался черный кружевной бюстгальтер. Полная и мягкая грудь приподнималась при каждом вдохе. Она улыбнулась, видя мой взгляд, и потянулась к застежке…
Стоп. Не думать об этом. Не думать.
Удар. Хруст. Еще одно полено. Удар. Хруст.
Но мысли не слушаются. Они возвращаются к этому проклятому сну, как мухи к меду.
Она подошла ко мне. Близко, очень близко. Положила руки мне на грудь, я почувствовал жар ладоней сквозь ткань рубашки. Посмотрела снизу вверх. Полные и чувственные губы с темно-красной помадой приблизились к моим.
Поцелуй был… Я даже не знаю, как описать. Жадный. Голодный. Она целовала меня так, будто от этого зависела ее жизнь. А я целовал ее в ответ, руки сами собой скользнули по ее спине, по талии, ниже…
Дальше сон стал совсем уж откровенным. Настолько откровенным, что я проснулся, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем и каменным членом, который буквально пульсировал от напряжения.
Пять утра. Темнота за окном. Дядя Митя храпит в соседней комнате.
Я лежал и смотрел в потолок, пытаясь успокоиться. Думал о курятнике. О сарае. О налогах, которые надо заплатить до конца года. О чем угодно, только не о ней.
В итоге я сделал то, чего не делал уже… господи, я даже не помню, когда в последний раз. Наверное, еще при Катьке, когда она уехала в город на неделю, а я остался один. Закрыл глаза. Представил Татьяну – такой, какой она была во сне. И начал двигать рукой.
Это вышло быстро. Слишком быстро. Несколько минут – и я кончил себе в кулак, зажимая второй рукой рот, чтобы не застонать в голос. Потому что стены в этом доме тонкие, а дядя Митя услышит и потом будет подкалывать меня до конца жизни.
Лежал потом, глядя в потолок, и чувствовал себя полным идиотом. Мне тридцать лет. Я взрослый мужик. И я только что подрочил на соседку, как подросток на фотку из журнала.
Что со мной, черт возьми, происходит?
Удар. Хруст. Еще одно полено.
– Ишь, разошелся, – голос дяди Мити прорывается сквозь звон в ушах.
Оборачиваюсь. Он сидит на пеньке у бани, кутаясь в свой старый тулуп, и курит неизменную «Приму». Когда он успел выйти?
– Доброе утро, – буркаю.
– Доброе, доброе, – затягивается, выпускает дым в морозный воздух. – Ты чего в одной футболке? Околеешь же.
– Мне жарко.
– Вижу, что жарко. Аж паришь весь, – смотрит на меня хитрыми глазами. – Чего не спится-то? В такую рань вскочил, дрова рубишь как проклятый.
– Просто не спалось.
– Угу. Не спалось, – хмыкает. – А я думал, может, снилось что-то интересное.
Замираю с топором в руках. Он что, знает? Слышал что-то? Нет, невозможно. Я все сделал тихо. Очень тихо.
– С чего ты взял?
– Да так, – дядя Митя пожимает плечами. – Догадываюсь. Я ж тоже молодым был. Знаю, как оно бывает, когда красивая баба рядом, а ты один в постели.
Молчу. Возвращаюсь к дровам. Удар. Хруст.
– Вот я, например, – продолжает дядя Митя философским тоном, – в твои годы себя никогда не ограничивал.
– Дядь Мить, может, не надо об этом с утра?
– А когда надо? Вечером, за самогоном? Так ты вечером опять будешь на соседку пялиться и молчать, как рыба.
Останавливаюсь. Смотрю на него.
– Я не пялился.
– Пялился. Весь вечер. Думаешь, я не заметил? Да вся деревня заметила бы, если бы видела. Ты на нее смотрел так, будто она не пельмени ест, а стриптиз танцует.
– Ты преувеличиваешь, – чувствую, как горят уши. От смущения, не от мороза.
– Ни капельки, – дядя Митя затягивается, выпускает дым колечками. – Слушай, Женька, я тебе вот что скажу. Мужик без бабы долго жить не может. Это противоестественно. Природа требует своего.
– Дядь Мить…
– Нет, ты послушай. Я вот, например, не страдаю. У меня с Люсенькой из магазина договор есть. Чисто секс, ничего больше. Я к ней захожу пару раз в месяц, она ко мне иногда забегает. Удобно, практично, никаких обязательств.
Я чуть не роняю топор.
– Ты и Людмила Ивановна?!
– А что такого? Она вдова уже десять лет, я бобыль столько же. Мы взрослые люди, понимаем, что к чему, – он ухмыляется. – А ты как думал, я тут живу святым отшельником?
Не знаю, что сказать. Людмила Ивановна – та самая Люся, которая держит магазин, полная женщина с добродушным лицом и вечным передником. Я знаю ее с детства, она всегда угощала меня конфетами. И вот теперь узнаю, что она… с дядей Митей… регулярно…
– Не смотри на меня так, – говорит дядя Митя. – Секс – это нормально. Это здоровая потребность организма. Вот ты сколько уже без женщины?
– Это не твое дело.
– Значит, давно, – он качает головой. – Эх, Женька. Молодой мужик, здоровый, а живешь как монах. Это ж вредно для здоровья. Простата, опять же, страдает.
– Дядь Мить, хватит! – рявкаю я. – Иди лучше займись чем-нибудь полезным. Или к своей Люсе сходи. Только не мешай мне работать!
Он не обижается. Затягивается своей «Примой», смотрит на меня задумчиво.
– А знаешь что, – говорит он, – у меня идея есть.
– Не хочу знать.
– Хочешь, – встает с пенька, подходит ближе. – Пригласи ее в баню.
– Что? – замираю.
– В баню. Нашу. Сегодня же суббота, банный день. Вот и пригласи.
– Ты с ума сошел?
– Почему? – дядя Митя пожимает плечами. – Она ж там, в доме Михалны, небось в тазике плещется. Баня у Михалны уже сто лет не топлена, труба наверняка забита. А у нас – хорошая баня, жаркая. Приглашение чисто по-соседски. Мол, хотите попариться – милости просим.
Молчу. Мысль о том, что Татьяна будет в моей бане голая, распаренная, мокрая, вызывает такой прилив крови к определенной части тела, что я машинально поворачиваюсь спиной к дяде Мите.
– Ну? – спрашивает он. – Что скажешь?
– Я подумаю.
– Подумает он, – фыркает дядя Митя. – Думай-думай. Только быстрее думай, а то она уедет, а ты так и останешься со своими думами.
Он уходит в дом, оставляя меня одного с поленом, топором и мыслями, которые совсем не помогают успокоиться. Баня. Татьяна. Голая. В пару. Капельки воды на коже. Волосы, прилипшие к плечам…
Нет!
Удар. Хруст. Еще одно полено. Удар. Хруст.
Я не буду приглашать ее в баню. Это безумие. Это… это…
Это очень заманчиво. Черт. Черт-черт-черт.
Удар. Хруст.
Она ведь точно моется в тазике. В холодном доме Михалны, где вода только из колодца, а греть ее надо на печке. Это неудобно, негигиенично и вообще – не по-человечески.
А у нас баня хорошая. Я сам ее строил, три года назад. Парилка, мойка, предбанник. Все как положено. Топлю каждую субботу, дрова березовые, веники дубовые. Было бы просто вежливо предложить. По-соседски. Без всякой задней мысли.
Ага. Без задней мысли. Конечно. Удар. Хруст.
А может… может, и правда предложить? Просто баню. Ничего больше. Она попарится, помоется нормально, скажет спасибо и уйдет. А я буду сидеть в доме и ждать, пока она закончит.
И не думать о том, как она выглядит без одежды. И не представлять, как вода стекает по ее телу. И не вспоминать этот проклятый сон.
Удар. Хруст.
Ладно. Допустим, я приглашу. Что самое страшное может случиться? Она откажется. Посмотрит на меня, как на извращенца, и откажется. И будет права. Или согласится. И тогда…
Тогда я официально сойду с ума.
Удар. Хруст.
Маруська выбирается из сарая и смотрит на меня с выражением полного недоумения. Мол, что ты тут устроил в такую рань, хозяин?
– Не смотри на меня так, – говорю ей. – Я знаю, что делаю.
Она блеет. Скептически.
– Ладно, не знаю. Но это не повод меня осуждать.
Откладываю топор. Смотрю на гору наколотых дров – ее хватит на месяц, не меньше. Руки дрожат от усталости, футболка промокла насквозь.
Баня. Сегодня суббота. Банный день. Может, и правда предложить? Иду в дом. Дядя Митя сидит на кухне, пьет чай и смотрит на меня с ухмылкой.
– Надумал?
– Иди к черту.
– Это «да» или «нет»?
Молчу. Наливаю себе чай. Сажусь за стол.
– Подумаю, – говорю наконец.
Дядя Митя кивает. Понимающе. Слишком понимающе для моего вкуса.
– Думай, Женька. Только недолго, – он допивает свой чай и встает. – А я пока к Люсе схожу. За хлебом.
– За хлебом?
– Ну да. За хлебом, – он подмигивает. – И за булочками.
Вот же старый кобель. Уходит. Я остаюсь один. Смотрю в окно. Дом Михалны – темный, тихий. Она, наверное, еще спит. Интересно, что ей снится? Стоп. Не думать об этом.
Допиваю чай. Встаю. Иду в свою комнату, достаю чистую рубашку. Сегодня банный день. Может, и правда пригласить?
Просыпаюсь от невыносимой жары. Невозможно жарко, как будто я всю ночь топила печь собственным телом. Хотя печь уже наверняка давно остыла, и угли должны едва тлеть, в комнате градусов восемнадцать, не больше, так же было и вчера утром.
Но мне жарко. Футболка прилипла к спине, простыня скрутилась в жгут, одеяло валяется на полу. И я точно знаю почему. Этот сон.
Лежу, глядя в потолок, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотится в груди, между ног влажно и пульсирует, а все тело как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
Мне снился Евгений. Жека. Сосед с топором и в телогрейке. И снился он мне совсем не по-соседски. Сначала мы были на кухне, где вчера ели пельмени, только дяди Мити не было, и Маруськи тоже, и вообще никого, кроме нас двоих. Он смотрел на меня своим тяжелым взглядом, а я почему-то начала расстегивать пуговицы на его рубашке.
Одну. Вторую. Третью.
Под рубашкой была грудь. Широкая, твердая, с темными волосками, я положила на нее ладони и почувствовала, какая у него горячая кожа и как быстро бьется его сердце. Очень быстро. А потом я наклонилась и поцеловала его, а он… он ответил.
Господи, этот поцелуй… Жадный, требовательный, от которого подкосились ноги и помутилось в голове. Его большие мозолистые руки скользнули по спине, задрали водолазку и легли на обнаженную кожу.
Застонала ему в рот. Во сне я не стеснялась и не думала о том, как это выглядит и правильно ли я поступаю. Я просто чувствовала его губы, его руки, его тело. Сама раздевалась, сама жадно его целовала.
А потом он подхватил меня на руки и понес куда-то, в другую комнату, на кровать. А там… там был чистый, феерический разврат.
Он снимал с меня остатки одежды медленно, целуя каждый открывающийся участок кожи. Я раздевала его торопливо, нетерпеливо, срывая пуговицы. Мы катались по кровати, сплетаясь телами, и я чувствовала его повсюду: губами, руками, кожей.
А когда он вошел в меня… Стоп. Хватит. Перестань вспоминать. Но тело не слушается. Тело помнит каждую секунду этого сна, каждое прикосновение, каждый вздох. И требует продолжения, словно это все происходило реально.
Год назад. С Игорем. За неделю до того, как я нашла ту переписку. Секс был… никаким. Как всегда с ним – механический, быстрый, с его неизменным «ты красивая, но могла бы быть и поактивнее».
Этого я вообще не помню. Может, и не было никогда? С Игорем точно нет. Он особо не заботился о моем удовольствии, ему хватало своего. До Игоря был Максим, но это было так давно, что уже не считается.
Два года без нормального секса. Два года без прикосновений. Два года в обнимку с кактусом Генрихом и вибратором, который разрядился еще летом и так и лежит в ящике комода. Неудивительно, что мне снятся такие сны.
Тело горит. Внизу живота скручен тугой узел, который требует разрядки. Я знаю, что нужно сделать. Знаю, что это поможет. Стыдно? Немного. Но в тридцать четыре года пора уже перестать стыдиться собственного тела и его потребностей.
Закрываю глаза. Рука скользит под резинку пижамных штанов, под край трусиков. Туда, где влажно, горячо и где все пульсирует в такт сердцебиению. Первое прикосновение, от которого я прикусываю губу, чтобы не застонать. Второе, и бедра сами приподнимаются навстречу. Третье…
Многого и не требовалось. Тело было настолько возбуждено, настолько изголодалось по разрядке, что хватило нескольких движений. Волна удовольствия накрыла с головой, я застонала в голос, громко, протяжно и забилась на узкой кровати, кусая губы, чтобы заглушить звук.
Хотя кого тут стесняться? Стены толстые, соседей нет. Разве что мыши в подполе, но им, думаю, все равно.
Когда удовольствие схлынуло, я еще какое-то время лежала неподвижно, глядя в потолок. Тело обмякло, но полного удовлетворения не было. Оргазм – да, был. Но чего-то не хватало.
Встаю, подхожу к окну. Не отодвигая занавеску, мало ли кто увидит меня в пижаме, выглядываю во двор. И замираю. Сосед уже на улице. Колет дрова в одной футболке, несмотря на мороз. Топор взлетает и опускается, поленья разлетаются в стороны. От его тела валит пар.
Боже. Он хорош. Чертовски, невероятно, неприлично хорош.
Широкие плечи, мощные руки, напряженная спина под мокрой тканью. Движения уверенные, размашистые, мужские. Он работает так, будто от этого зависит его жизнь. Или будто он пытается от чего-то убежать. И вообще, что молодой парень с такой внешностью делает в этой деревне? Надо бы погуглить.
А что, если… Нет. Стоп. Что я делаю? Стою у окна и пялюсь на соседа, как извращенка. После того, как только что довела себя до оргазма, представляя его. Это уже диагноз. А что, если закрутить роман?
Мысль появляется сама собой, непрошеная, дерзкая. Я пытаюсь ее прогнать, но она цепляется за меня и не уходит. Деревенский роман с местным. На неделю.
Почему бы и нет? Я взрослая женщина, свободная. Он, судя по всему, тоже свободен. Два одиноких человека посреди зимы. Что в этом плохого?
Плохого – много. Во-первых, он младше меня на пять лет. Во-вторых, я уезжаю через несколько дней. В-третьих, он явно не в восторге от моего присутствия. В-четвертых… в-четвертых, я элементарно боюсь.
Боюсь снова открыться. Снова поверить. Снова почувствовать, а потом снова услышать «ты красивая, но…». Я никогда не использовала мужчин ради секса. Нет. Так я не могу. Не хочу. Не буду.
Отхожу от окна, хватит пялиться на соседа, надо заняться делами. Надо печку заново растопить, умыться, позавтракать. Написать хоть что-нибудь для статьи, сделать пару свежих фото и сходить на кладбище за сотовой связью.
Печь слушается не с первого раза, березовые дрова никак не хотят разгораться, но я уже научилась с ней договариваться. Через пятнадцать минут огонь весело потрескивает, и по комнате разливается тепло. Умываюсь водой из ведра, которое с вечера стояло на печке. Вода почти горячая, мелочь, а приятно.
Хотя, конечно, это не душ. Не ванна, не нормальное человеческое мытье с горячей водой, шампунем и пеной. Господи, как же я хочу в душ. Просто постоять под струями воды. Смыть с себя этот сон, эти мысли, это наваждение.
Но в доме Михалны нет душа. Есть колодец, есть печка, есть тазик. И баня, которой я не умею пользоваться, а она есть, я ее видела во дворе. Вздыхаю. Снимаю пижаму, начинаю обтираться влажным полотенцем. Холодно, неудобно, но хоть что-то.
Стою посреди комнаты в одних трусах, и тут в дверь стучат. Замираю, сердце ухает куда-то вниз. Кто это? Баба Зина с очередными пирогами? Или…
Стук повторяется. Настойчивый, но не грубый.
– Минутку! – кричу, лихорадочно оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно прикрыться.
Пижама на полу, свитер где-то в шкафу, быстро не найду. Водолазка… Хватаю водолазку, натягиваю через голову, без лифчика, прямо на мокрую кожу, но выбирать не приходится. Штаны… штаны… Джинсы лежат на стуле. Запрыгиваю в них на ходу, чуть не падаю.
– Иду! – снова кричу.
Застегиваю молнию. Провожу рукой по волосам, но это бесполезно, они после сна торчат во все стороны. Ну и ладно. Кто бы это ни был, переживет, открываю дверь. На пороге стоит он. Евгений. В чистой клетчатой рубашке, на щеках морозный румянец. В руках – ничего. Просто стоит и смотрит.
Молчит, естественно. Как всегда.
– Доброе, – стараюсь, чтобы голос звучал нормально.
– Доброе.
Пауза. Он смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что на мне нет лифчика, а водолазка прилипла к телу, соски наверняка торчат от холода, и вообще я выгляжу как… как женщина, которая только что…
Чувствую, как горят щеки.
– Вы что-то хотели? – спрашиваю, скрещивая руки на груди.
Он моргает. Отводит взгляд слишком быстро, словно поймал себя на чем-то неприличном.
– Баня, – говорит он.
– Что?
– У нас баня. Сегодня суббота. Банный день, – он говорит короткими фразами, словно слова даются ему с трудом. – Если хотите… можете попариться. По-соседски.
Баня? Он приглашает меня в баню? После всего, что мне снилось этой ночью. После того, что я сделала сегодня утром. Вселенная определенно издевается надо мной.
– Баня? – переспрашиваю, чтобы выиграть время.
– Да. У Михалны давно не топили. А у нас хорошая и жаркая.
Он смотрит куда-то мимо меня, на стену за моей спиной. Щеки у него тоже красные, и я почему-то уверена, что не только от мороза. Баня. Горячая вода. Пар. Нормальное человеческое мытье.
Я должна отказаться, это очевидно. После всех этих снов, мыслей, утренних… «упражнений». Пойти в его баню – это как… как…
– Во сколько? – слышу свой голос.
– В пять. Я затоплю к четырем, к пяти будет готова.
– Хорошо. Спасибо.
Он кивает. Разворачивается. Уходит. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.
Что. Я. Только. Что. Сделала.
Согласилась пойти в баню к мужчине, который приснился мне в эротическом сне. К мужчине, на которого я только что пялилась из окна. К мужчине, думая о котором, я…
Баня топится уже час. Я подбрасываю дрова, проверяю температуру, градусник в парной показывает почти восемьдесят. Еще немного, и будет в самый раз.
Протираю полок чистой тряпкой уже в третий раз за последние полчаса. Поправляю веники, которые запариваются в деревянной шайке. Проверяю, есть ли мыло и шампунь. Вешаю на крючок чистый махровый халат, белый, я его ни разу не надевал, он лежит в шкафу уже год.
Руки дрожат. Не от холода, а от волнения. Что я делаю? Что, черт возьми, я делаю?
Топлю баню для женщины, которую знаю всего три дня. Которая уедет через неделю. Которая смотрит на меня то с раздражением, то с чем-то таким, от чего у меня перехватывает дыхание.
Наверное, я действительно сошел с ума. Три года без женщины, и вот результат: первая попавшаяся приезжая вызывает у меня такие эмоции, что я готов бегать за ней, как щенок.
Хотя нет. Не первая попавшаяся. В Сосновку и раньше приезжали женщины погостить, родственницы местных жителей и дачницы. Я смотрел на них и ничего не чувствовал. Вообще ничего. Словно та часть меня, которая умела хотеть, желать, влюбляться, умерла вместе с отцом и была похоронена вместе с отношениями с Катькой.
А тут эта московская штучка с острым язычком, серыми глазами и привычкой разговаривать с козой. И я снова чувствую. Снова хочу. Снова боюсь. Выхожу в предбанник, сажусь на лавку. Смотрю на часы – без двадцати пять. Еще двадцать минут.
Дядя Митя прав. Не попробуешь – не узнаешь. Потом всю жизнь будешь думать «а что, если бы…». А я уже устал от этих «а что, если бы». Устал бояться. Устал прятаться за своей угрюмостью, как за щитом.
Хватит убегать от себя. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и жалеть о том, чего не сделал. Банально? Да. Но от этого не менее правдиво.
Встаю, еще раз проверяю температуру. Восемьдесят пять. Идеально. Лью воду на камни – пар с шипением вырывается наружу и заполняет парилку. Пахнет березой, дымом и чем-то еще, что я не могу назвать, но что всегда ассоциируется у меня с детством, домом, чем-то настоящим.
Без пяти пять слышу скрип калитки, сердце уходит в пятки. Выхожу на крыльцо бани. Татьяна идет по тропинке в своем ярком пуховике, с полотенцем под мышкой и какой-то сумочкой в руках. Волосы собраны в хвост, на лице – ни капли макияжа. И почему-то именно такой, без всей этой городской штукатурки, она кажется мне еще красивее.
– Привет, – говорит, поднимаясь на крыльцо.
– Привет.
Стоим друг напротив друга. Она смотрит на меня, я смотрю на нее. Между нами – полметра морозного воздуха и то, чему я боюсь дать название.
– Пойдем, покажу, – говорю, открывая дверь.
Внутри тепло, пахнет распаренным деревом. Она с любопытством оглядывается, так, как если бы была в музее или на экскурсии.
– Это предбанник, – объясняю, показывая на лавки вдоль стен. – Здесь можно раздеться, положить вещи. Вот крючки для одежды, на столе самовар, заварник с чаем, чашки.
Она кивает и внимательно слушает.
– Там моечная, – указываю на дверь слева. – Шайки, ковши, горячая и холодная вода. Душа нет, но… ну, вы понимаете.
– Поняла.
– А там парилка, – открываю дверь, выпуская клубы пара. – На верхней полке жарче, на нижней – попрохладнее. Я запарил березовый веник. Если хотите попариться, он вон там, в шайке.
Говорю бессвязно, путаюсь в словах. Чувствую себя идиотом.
– Вот халат, – снимаю с крючка и протягиваю ей. – Чистый, можете воспользоваться. Или вот простыни, – указываю на стопку на полке, – можно постелить на полок в парной, чтобы не обжечься.
Она берет халат, прижимает к груди. Смотрит на меня снизу вверх.
– Спасибо, – говорит тихо. – За все. За баню, за… за все и вчерашние пельмени с самогоном.
Наши глаза встречаются. Секунда, две, три. Я должен что-то сказать. Должен… не знаю, что должен. Но точно не стоять как столб и пялиться на нее.
– Пожалуйста, – выдавливаю. – Я буду… там. В доме. Если что понадобится – зовите.
– Зови.
– Что?
– Давай без «вы», а то я чувствую себя на сто лет старше.
– Не говори ерунды, тебе от силы двадцать пять.
– Хорошо, пусть будет двадцать пять, – Таня смеется, я тоже улыбаюсь. Разворачиваюсь и выхожу, аккуратно закрывая за собой дверь.
На улице минус двадцать, но мне жарко. Щеки горят, сердце колотится где-то в горле. Все. Она там. В моей бане. Сейчас она разденется и… Стоп. Не думать об этом. Категорически не думать.
Иду к дому, но на полпути разворачиваюсь. Чем занять себя? Дрова колоть не надо – наколол с утра на месяц вперед. Воды натаскал. Снег почистил. Куры. Пойду покормлю кур.
Иду к курятнику, насыпаю зерно в кормушку. Куры кудахчут, толкаются, клюют. Я смотрю на них – и не вижу, перед глазами стоит Татьяна. Ее лицо, ее глаза, ее губы, когда она сказала: «Спасибо тебе за все».
Что она имела в виду? Просто вежливость? Или что-то большее? Маруська подходит и тычется мордой мне в бедро, эта коза с душой собаки.
– Что? – спрашиваю я ее.
Она блеет. Требовательно.
– Нет, я туда не пойду. Она моется. Это было бы… неприлично.
Коза смотрит на меня с выражением «ты идиот».
– Да, я знаю. Спасибо, что напомнила.
Проходит десять минут. Пятнадцать. Я уже не знаю, чем себя занять. Перебрал инструменты в сарае, даже подмел крыльцо – хотя вчера уже подметал.
Двадцать минут.
И тут я слышу крик. Женский крик. Из бани. Сердце замирает. Потом пускается в галоп. Бросаю метлу, бегу. Ноги скользят по утоптанному снегу, чуть не падаю, хватаюсь за забор, бегу дальше. Что случилось? Она упала? Обожглась? Поскользнулась?
В голове проносится тысяча картин – одна страшнее другой. Распахиваю дверь бани. Из нее вырывается клуб горячего пара, обжигает лицо. Ничего не видно – только белая пелена, а где-то внутри продолжается женский визг.
– Таня! – кричу, врываясь внутрь.
– Здесь! В моечной! Мышь! Тут мышь!
Мышь. Мышь?! Открываю дверь в моечную. Пар здесь еще гуще, видимость почти нулевая, и где-то в этом молочном тумане… я вижу ее. Девушка стоит на лавке, прижав руки к груди. Голая. Совершенно, абсолютно голая. Кожа розовая от пара, влажная, блестящая. Волосы прилипли к плечам. И она продолжает визжать:
– Мышь! Там мышь! Огромная! Нет, это не мышь, это крыса! Здоровенная такая, с хвостом!
Сердце, которое только что бешено колотилось от страха, начинает успокаиваться. Мышь. Всего лишь мышь, обычное дело в деревне, они повсюду, серые комочки, которые боятся людей гораздо больше, чем люди их.
Она наверняка испугалась еще сильнее, чем Татьяна.
– Все в порядке, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Это просто мышь. Она убежала.
– Она была огромная! – Татьяна все еще стоит на лавке и дрожит. – Я мылась, и тут она выскочила из угла прямо на меня!
– Она убежала. Ты в безопасности.
И тут я понимаю, что смотрю на нее. На ее тело. На полную грудь с розовыми сосками, которые напряглись то ли от страха, то ли от прохлады. На женственный животик, на округлые бедра, созданные для того, чтобы их обнимать.
Она красивая. Не как модели в журналах – идеально отфотошопленные и ненастоящие. А по-настоящему красивая. Наши взгляды встречаются, Таня перестает кричать, замирает, смотрит на меня. И я вижу, как страх в ее глазах сменяется чем-то другим. Осознанием. Пониманием того, что она голая, а я стою перед ней одетый, мокрый от пара, с бешено колотящимся сердцем.
– Я… – начинает она.
Делаю шаг, еще один, протягиваю руку, чтобы помочь ей спуститься с лавки. Она смотрит на мою руку, потом на меня. Медленно, словно во сне, вкладывает свою ладонь в мою. Ее кожа горячая и влажная. Пальцы дрожат. Или это мои дрожат?
– Мышь, – говорит она тихо, почти шепотом. – Я так испугалась. Она была такой…
– Огромной.
– Да, очень огромной и…
Не даю ей договорить, резко и уверенно тяну ее на себя. Таня вскрикивает от неожиданности, теряет равновесие, падает мне в руки. Одной рукой я обнимаю ее за талию, другой за затылок, запуская пальцы в мокрые волосы.
И целую.
Целую так, как целовал ее во сне, жадно, ненасытно, отчаянно. Губы мягкие, горячие, на вкус как пар и что-то еще, что-то такое, от чего у меня кружится голова. Она замирает на секунду. На долгую, бесконечную секунду, когда я думаю, что сейчас она оттолкнет меня, даст пощечину, закричит.
Но она не отталкивает. Она отвечает.
Руками обхватывает мою шею. Она целует меня в ответ, прижимается всем телом, и этот поцелуй… этот поцелуй лучше, чем во сне. Потому что он настоящий.
Отрываюсь от ее губ, чтобы вдохнуть. Смотрю в ее темные, почти черные глаза, зрачки расширены.
– Мышь, – хрипло говорит она.
– К черту мышь, – отвечаю я и снова целую ее.
Целую ее так, словно от этого зависит моя жизнь. А может, и правда зависит. Три года был мертв внутри, три года существовал, а не жил. И вот сейчас, в этой бане, с этой женщиной в моих объятиях, я наконец чувствую, как внутри меня все просыпается после спячки.
Ее губы отвечают на мои поцелуи – жадно, отчаянно. Она цепляется за рубашку мокрыми пальцами, тянет ее на себя, и я понимаю, что рубашка насквозь промокла от пара и от ее тела, которое прижимается ко мне.
– Подожди, – шепчу, отрываясь от ее губ.
Татьяна испуганно смотрит, вероятно, считая, что я передумал. Глупышка. Как можно передумать, когда держишь в руках такое чудо? Подхватываю ее на руки, вскрикивает от неожиданности, обнимает меня за шею и прижимается плотнее.
– Что ты делаешь?
– Несу тебя в парилку. Там теплее.
И мягче. Там полок, застеленный простынями. Там можно… Не думать. Делать. Толкаю дверь ногой, захожу в парилку. Жар окутывает нас, вокруг клубится пар. Осторожно опускаю ее на нижний полок – верхний слишком горячий.
Она лежит передо мной, раскинувшись на белой простыне, раскрасневшаяся от жара, с мокрыми волосами. Смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах нет страха, только желание. Такое же острое, как и мое.
– Ты одет, – говорит она хриплым голосом.
– Исправлю.
Срываю с себя рубашку – пуговицы разлетаются, плевать. Стаскиваю штаны, белье, все одним движением, не отрывая от нее взгляда. Таня смотрит на меня, на мое тело, и я вижу, как расширяются ее зрачки, как она облизывает губы.
– Иди сюда, – шепчет она.
Иду. Опускаюсь на колени перед полком, склоняюсь над ней. Она тянется ко мне руками, обнимает за шею, притягивает к себе. И я снова целую ее.
Но теперь – не только губы. Целую шею, там, где часто и быстро бьется пульс. Целую ключицы, ощущая языком солоноватый привкус пота. Целую грудь, она выгибается мне навстречу, тихо стонет и запускает пальцы мне в волосы.
– Женя…
Провожу языком по ее соску, она вздрагивает всем телом. Беру его в рот, легонько посасываю, Таня стонет громче, царапает мне плечи ногтями.
Боже! Какая она отзывчивая! Каждое мое прикосновение отзывается в ней дрожью, стоном, движением. Она не лежит как бревно, не притворяется, не играет – она чувствует. По-настоящему чувствует.
Спускаюсь ниже, целую живот, мягкий, теплый. Она напрягается, рефлекторно втягивая его.
– Не надо, – шепчу ей в кожу. – Ты красивая. Вся. Целиком.
Она смотрит с удивлением, с недоверием. Словно не привыкла слышать такое. Словно кто-то убедил ее, что она недостаточно хороша. Идиоты. Все те мужчины, что были у нее до меня, – идиоты.
Спускаюсь еще ниже. Развожу ее колени, она секунду сопротивляется, потом расслабляется и позволяет. И прикасаюсь губами. Она громко вскрикивает, удивленно. Выгибается дугой, хватается за края полки. Я придерживаю ее за бедра, не даю отстраниться, продолжаю ласкать языком, губами, находя то самое место, от которого она сходит с ума.
– Женя… Женя, я не… я сейчас… боже мой…
Не останавливаюсь, чувствую, как напрягается ее тело, как сжимаются бедра вокруг моей головы, как она дрожит мелкой дрожью, а потом кричит, выгибаясь и впиваясь ногтями в деревянную полку.
Поднимаю голову, смотрю на нее. Татьяна лежит с закрытыми глазами, грудь часто вздымается, на щеках румянец. Красивая. Невероятно, безумно красивая. Поднимаюсь, нависаю над ней. Она открывает глаза – они влажные, темные, шальные.
– Это было… – начинает она.
– Это было только начало.
Целую снова, она чувствует свой вкус на моих губах, стонет мне в рот. Руки скользят по моей спине, по пояснице, ниже, и, когда она касается меня там, я чуть не теряю сознание. Три года. Три чертовых года я не чувствовал женских рук на своем теле. И вот теперь ее руки, ее прикосновения, ее пальцы, обхватывающие меня…
– Таня… – выдыхаю. – Если ты не остановишься, я…
– Не останавливайся, – шепчет она. – Пожалуйста, Женя. Не останавливайся.
И я не останавливаюсь, устраиваюсь между ее бедер, полок едва вмещает нас двоих. Вхожу в нее медленно, осторожно, давая привыкнуть. Она втягивает воздух сквозь зубы, закрывает глаза, обнимает меня ногами. Горячая, тесная, идеальная.
Замираю на секунду. Смотрю на ее лицо, на закушенную губу, на капельки пота на лбу, на ресницы, дрожащие над закрытыми глазами.
– Посмотри на меня, – прошу.
Открывает глаза. Смотрит прямо мне в душу. И я начинаю двигаться.
Сначала медленно, размеренно. Чувствую каждый миллиметр, как она сжимается вокруг меня, как подается навстречу каждому толчку, как ее ногти впиваются мне в спину, оставляя следы, которые будут напоминать мне об этом еще неделю.
– Быстрее, – шепчет она. – Пожалуйста…
Ускоряюсь. Она стонет с каждым движением все громче, откровеннее. Деревенские бани – они такие, звукоизоляция нулевая, слышно на весь двор. И мне плевать. Пусть вся Сосновка слышит. Пусть дядя Митя слышит. Пусть весь мир знает, что эта женщина – моя.
– Женя… Женя, я снова…
– Вместе, – выдыхаю. – Давай вместе.
Чувствую, как она напрягается подо мной, как ее тело содрогается, как она сжимается вокруг меня так сильно, что у меня темнеет в глазах. Я падаю вслед за ней в эту пропасть наслаждения, выкрикивая ее имя.
Несколько секунд – или целую вечность – мы лежим неподвижно. Я – на ней, тяжело дыша ей в шею. Она – подо мной, все еще вздрагивая от отголосков удовольствия. Потом я чувствую, как она напрягается.
– Женя… – ее голос звучит иначе. Напряженно. – Слезь с меня, пожалуйста.
Откатываюсь в сторону, сажусь рядом, Таня натягивает простыню, прикрывая грудь. Нет. Нет-нет-нет. Я узнаю это. Этот взгляд. Это желание отстраниться.
– Эй, – мягко говорю я, пытаясь взять ее за руку. Она отдергивает руку. Не смотрит на меня.
– Это было ошибкой, – тихо говорит она.
– Что?
– Это. Все это. Не должно было случиться, – внутри меня что-то обрывается. Падает с грохотом, разбивается на куски.
– Почему?
– Потому что… – она наконец поднимает глаза. В них – стыд, страх и что-то еще, чего я не могу понять. – Потому что я старше тебя, и я совсем не планировала заводить роман, у меня, скажем так, все сложно с мужчинами.
– И что? При чем здесь возраст?
– Как что?! – она вскакивает, кутаясь в простыню. – Тебе сколько, тридцать? А мне через пару дней будет тридцать пять! Когда ты заканчивал начальную школу, я уже целовалась с мальчиками! Когда ты…
– Да какая разница?! – перебиваю ее. – Разве это было плохо? Разве тебе не понравилось?
– Понравилось. Но это ничего не меняет.
– Меняет все!
– Нет! – она срывается на крик. – Ты не понимаешь! Я – одинокая женщина с комплексами, у которой уже два года не было мужчины! Конечно, мне понравилось! Мне бы понравилось с кем угодно!
Удар. Прямой, в солнечное сплетение.
– С кем угодно? – медленно переспрашиваю.
– Я не это имела в виду…
– Нет. Ты именно это имела в виду.
Встаю, стою перед ней голый, взбешенный, униженный.
– Знаешь что? – говорю, и мой голос становится чужим, холодным. – Ты права. Это была ошибка.
– Женя…
– Три года я сидел здесь один, как дурак. Думал – все, хватит с меня городских. Они приезжают, они уезжают, им плевать на тех, кого они оставляют. А потом появилась ты – и я решил попробовать. Идиот.
– Я не…
Не слушаю. Разворачиваюсь, выхожу из парилки. Через предбанник. На крыльцо. Мокрую кожу обжигает холод, на улице мороз усилился, а я голый. Плевать. Иду по снегу к дому, не оборачиваясь.
– Женя! – слышу ее голос за спиной. – Женя, ты с ума сошел! Оденься!
Не отвечаю. Открываю дверь дома, захожу внутрь. Дядя Митя сидит на кухне, поднимает глаза – и у него отвисает челюсть.
– Женька, ты чего?..
– Отстань.
Прохожу мимо него в свою комнату. Закрываю дверь. Падаю на кровать лицом вниз. И только тут позволяю себе почувствовать. Боль. Злость. Обиду. Разочарование. Все то, что я три года держал в себе, все то, что она только что разбередила и растоптала одной фразой.
«Мне бы понравилось с кем угодно».
С кем угодно.
Я для нее – никто. Случайный мужик в деревне, подвернувшийся под руку. Способ снять напряжение. Развлечение на десять дней. А я-то, дурак, думал… Что думал? Что она останется? Что влюбится? Что выберет эту глушь вместо своей Москвы? Катька не выбрала. Почему эта должна быть другой?
За стеной слышу голоса – дядя Митя с кем-то разговаривает. Потом стук в мою дверь.
– Женька, – голос дяди Мити. – Там это… Татьяна пришла. Говорит, поговорить хочет.
– Скажи ей, что меня нет.
– Так ты вроде есть…
– Скажи, что меня нет!
Пауза. Потом удаляющиеся шаги.
Переворачиваюсь, смотрю в потолок. От кожи все еще исходит ее запах, пар, мыло, что-то цветочное. На спине горят следы от ее ногтей. В ушах все еще звучит ее голос, когда она стонала. И другой голос. Холодный, отстраненный.
«Мне бы понравилось с кем угодно».
Сижу на кровати в доме Михалны, кутаясь в старый плед, и пытаюсь убедить себя, что все недавние события – это просто дурной сон. Или галлюцинация от перегрева в бане. Или инопланетяне подменили меня на какую-то идиотку, которая начала раздвигать ноги перед первым встречным, а потом выдала перл века: «Мне бы понравилось с кем угодно».
Разум хочет забыть, а вот тело все еще помнит. О, да, помнит прекрасно. Кожа горит в тех местах, где были руки мужчины. Между ног влажно, приятно ноет, я помню, как Женя входил в меня… как…
Так, не думать. Но думаю. Не могу не думать. Это было… Это было лучшее, что случалось со мной за всю мою такую не слишком длинную эротическую жизнь. И все это происходило в бане. В свои почти тридцать пять я точно ничего подобного не испытывала.
С Игорем это был конвейер: быстро, механически, с его вечным «давай по-быстрому». С парнем из универа это были милые, но неуклюжие попытки двух студентов, которые больше боялись забеременеть, чем наслаждались. А с Женей…
С Женей это было как взрыв.
Как будто все эти годы я жила в полусне, а он меня разбудил. Его жадные и требовательные губы были при этом такими нежными. А большие и мозолистые руки знали, где и как касаться.
Его язык… О господи, когда он опустился ниже, я думала, что умру прямо там, на этом деревянном полке. Я кричала, честное слово, кричала, и мне было все равно, услышит ли вся Сосновка.
А потом, когда он вошел в меня… Это был не просто секс. Это было… соединение. Полное. Абсолютное. Я чувствовала его всего – каждый толчок, каждый вздох, каждый мускул. И когда мы кончили вместе, я чуть не расплакалась от переизбытка чувств.
А потом я все испортила. Одной фразой. Потому что запаниковала. Потому что вдруг вспомнила про свои комплексы, про возраст, про лишний вес, про то, что он младше, про то, что я уезжаю, про Игоря с его «но», про все свои страхи, которые я так тщательно прятала под слоем сарказма и независимости.
«Мне бы понравилось с кем угодно».
Господи, какая же я дура. Это была неправда. Полная, абсолютная ложь. Мне бы не понравилось с кем угодно. Мне понравилось именно с ним. Потому что это был Жека с его молчаливой нежностью, со взглядом, от которого у меня подкашивались ноги, с руками, которые чинили машины и топили печи, но при этом так бережно касались меня.
Я хотела извиниться, правда хотела. Как только он ушел голый, по снегу, как сумасшедший, я схватила халат, накинула на себя, выскочила следом. Бежала за ним, кричала: «Женя, подожди! Ты с ума сошел, оденься!», но он даже не обернулся.
Зашел в свой дом, хлопнул дверью. А потом дядя Митя вышел и сказал, что Жени «нет». Нет, хотя он явно был. Я стояла на крыльце, как идиотка, в халате на голое тело, мокрая, с волосами, прилипшими к лицу, и понимала: все. Конец. Я все разрушила.
Вернулась к себе, прислонилась к двери, как в тот первый день, когда приехала. Только тогда я была просто уставшей и злой на весь мир. А сейчас – разбитой и раздавленной собственной глупостью.
Теперь сижу и не нахожу себе места. Хожу по комнате кругами, то подойду к печке – подброшу дров, хотя и так жарко. То сяду за ноутбук, открою документ с заметками для статьи, напишу два слова и закрою. То подойду к окну и выгляну во двор.
Выглядываю уже в десятый раз. Дом напротив темный. Ни света в окнах, ни силуэта. Может, он ушел куда-то? В магазин? Или просто сидит в своей комнате и ненавидит меня всей душой? Правильно ненавидит. Я бы себя тоже ненавидела.
Маруська бредет по двору, жует что-то из сугроба. Даже коза сегодня выглядит грустной. Или это мне кажется? Может, она тоже осуждает меня за мою глупость? «Городская дура, – наверное, думает она. – Приехала, соблазнила хозяина, а потом все испортила».
Смеюсь над собой, горько смеюсь, я сильная, независимая женщина, которая всегда справляется. Ага. Справляется так, что теперь сидит и жалеет о сказанном слове. Может, написать ему записку? Нет. Не сейчас, он злится и имеет полное право, надо дать ему остыть.
Снова подхожу к окну. Ничего, только снег валит тихо-тихо, как будто весь мир притих, чтобы не мешать моему самоедству. И тут стук в дверь. Сердце делает кульбит. Женя? Это точно он, пришел, не выдержал, хочет поговорить. Или накричать. Или… неважно. Главное – пришел.
Бегу к двери, чуть не спотыкаюсь о тазик с водой. Открываю резко, с улыбкой, которая, наверное, сейчас как у сумасшедшей. На пороге стоит дядя Митя – в тулупе, с бутылкой мутной жидкости в руках и с выражением лица, которое можно описать как «я все знаю, но притворюсь, что ничего».
– Добрый вечер, Танюша, – говорит бодро. – А я вот самогончику принес. Домашний, яблочный. Лекарство от всех бед.
Разочарование такое сильное, что я чуть не хлопаю дверью перед его носом. Но нельзя. Он же не виноват, что не Женя.
– Добрый, – выдавливаю улыбку. – Заходите.
– А то! – он топает ногами, стряхивая снег, и проходит внутрь. – Ох, тепло у тебя. Печку освоила, молодец.
– Спасибо, – бормочу, закрывая дверь.
Он ставит бутылку на стол, достает из кармана два граненых стакана и какую-то закуску, завернутую в газету. Огурцы, судя по запаху.
– Ну что, нальем по чуть-чуть? Для сугрева души.
Смотрю на бутылку, но сейчас мне хочется забыться или хотя бы расслабиться.
– Нальем, – соглашаюсь.
Дядя Митя разливает – щедро, по полной, чокаемся.
– За знакомство, – говорит он.
– За знакомство, – эхом повторяю и выпиваю.
Горит. Но приятно. Тепло разливается по телу, и напряжение чуть отпускает.
– А Женька-то мой… – начинает дядя Митя после второго стакана, – не серчай на него, Танюша. Он парень хороший, но… раненый.
Я поднимаю глаза. Сердце сжимается.
– Раненый?
– Ага, – он кивает, жует огурец. – Три года назад была у него девка. Катька. Городская, как и ты. Приехала на месяц, осталась на полгода. А потом собрала манатки и уехала. Сказала: «Жень, ты хороший, но здесь жизни нет». Умотала в свой Питер или Москву, не помню. А он… он влюбился по уши. Переживал страшно. Пил со мной неделю, потом взял себя в руки. С тех пор – бирюк бирюком. На городских смотреть не может. Думает, все вы одинаковые – приехали-уехали, а ему потом куковать одному.
Молчу, слова застревают в горле. Вот оно что, вот почему он так смотрел на меня в первые дни. Вот почему сбежал после бани. Кто бы мог подумать, что деревенские мужчины такие ранимые.
– А сегодня… – дядя Митя смотрит на меня хитро, – сегодня он, видать, решил рискнуть. Но… что-то, видимо, там у вас не заладилось. Он пришел голый по снегу, как Адам, из рая изгнанный, я чуть чаем не подавился.
Щеки горят. От самогона и от стыда.
– Я сказала глупость, – тихо признаюсь. – Не хотела, запаниковала.
– Оно понятно, – он наливает еще. – Вы, городские, все паникуете. Думаете много. А надо проще. Он тебя хочет. Ты его хочешь. Что тут сложного?
Фыркаю, самоирония возвращается вместе с хмелем.
– Проще? Дядь Митя, мне тридцать пять почти. Ему тридцать. Я – старая дева с комплексами и разбитым сердцем. Он – молодой красивый мужик с руками, от которых… – осекаюсь. – В общем, я боюсь.
– Боишься – это нормально, – он пожимает плечами. – Но если бояться всю жизнь, то и жить не начнешь. Женька мой – он не злой. Обиделся, да. Но отходчивый, завтра остынет – и все. А ты не тяни. Поговори с ним, извинись. Или не извиняйся – просто приди, он поймет.
Выпиваю третий стакан. Голова кружится приятно. Потрясена – это мягко сказано. Теперь я понимаю, почему он так резко ушел. Я наступила на ту же мозоль, что и та Катька. Только хуже – потому что после секса, после всего этого… волшебства.
– Спасибо, дядь Митя, – говорю искренне. – Правда спасибо.
– Не за что, – он встает, надевает тулуп. – Самогон допей и подумай, а я пойду за хлебом, Люся ждет, – подмигивает.
Уходит. Я остаюсь одна. С бутылкой, огурцами и мыслями. Тело все еще помнит его, душа тоже, завтра поговорю обязательно. Если он не уедет в тайгу от меня навсегда.
Выглядываю в окно в последний раз. В соседнем доме горит свет. Силуэт проходит мимо окна – высокий, широкоплечий.
Сердце делает кульбит. Завтра. Все будет завтра.
Просыпаюсь с ощущением, что мир перевернулся. И это не метафора, я правда лежу как-то странно, свесив голову с кровати, а ноги закутаны в плед так, что напоминают кокон. Видимо, ночью я превращалась в бабочку. Или в идиотку, второе более вероятно.
Голова болит несильно, но неприятно. Вчерашний самогон дяди Мити оказался коварным: пьется легко, а утром напоминает о себе звоном в висках и привкусом чего-то отвратного во рту.
Но настроение… О, настроение просто чудесное. Я не злюсь на себя за вчерашнюю глупость. Не терзаюсь самокопанием. Не строю планов по переезду в Сибирь под чужим именем. Нет, у меня другие планы.
Я буду завтракать. С Женей. Вместе.
Сажусь на кровати, вытаскиваю ноги из-под пледа и торжественно объявляю пустой комнате:
– Татьяна Романовна, ты на данный момент официально прекращаешь паниковать и начинаешь действовать!
Генрих, будь он здесь, наверняка закатил бы глаза. Но Генриха нет, он остался в Москве охранять мою квартиру от пыли и одиночества. Зато есть печка, которая смотрит на меня красными угольками, и солнце за окном, которое светит так ярко, что снег сверкает, как бриллианты в витрине ювелирного магазина.
Быстро умываюсь ледяной водой, которая бодрит лучше кофе. Чищу зубы, расчесываю волосы, натягиваю джинсы и свитер. В зеркале отражается вполне приличная женщина с румянцем на щеках и блеском в глазах. Или это остатки вчерашнего самогона? Неважно. Главное, что я выгляжу как человек, который знает, что делает.
А я приготовлю завтрак. Настоящий, вкусный завтрак, от которого у любого мужчины потекут слюнки. Правда, в доме Михалны особых деликатесов нет, я видела только в подполе закатанные соленья. Но это для завтрака не годится.
Значит, идем в магазин.
Надеваю пуховик, ботинки, шапку. Выхожу на крыльцо и сразу натыкаюсь взглядом на дом напротив. Окна закрыты шторами, но из трубы идет дым. Женя дома, наверное, тоже завтракает или думает обо мне. Или проклинает тот день, когда согласился помочь городской дуре с машиной.
– Доброе утро, Жень, – говорю в сторону его дома. – Скоро увидимся.
Мне, конечно, никто не отвечает, но я представляю, что он меня слышит. Иду по деревне, и солнце слепит глаза, снег под ногами весело скрипит, воздух такой чистый, что хочется дышать полной грудью.
Красота! И тишина, только где-то вдалеке лает собака, да скрипят качели на детской площадке.
– Ме-е-е!
Оборачиваюсь. За мной семенит Маруська. Коза смотрит с выражением лица… то есть морды, которое можно описать как «я все знаю, но не скажу».
– Привет, Марусь, – здороваюсь я с ней. – Тоже в магазин?
– Ме-е-е! – отвечает она и продолжает идти рядом.
– Понимаешь, – объясняю я ей по дороге, – я вчера накосячила, сказала глупость. Теперь я хочу исправиться. Думаешь, завтрак поможет?
Коза останавливается, задумчиво что-то жует и кивает. Или мне показалось? В любом случае принимаю это как одобрение.
– Спасибо за поддержку. Ты единственная, кто меня понимает. Кроме дяди Мити, но он мужик, а мужикам солидарность неведома.
Маруська согласно мычит.
Магазин – это бревенчатый дом с вывеской «Продукты» и ступеньками, посыпанными песком. Внутри пахнет хлебом, колбасой и еще чем-то домашним. За прилавком стоит круглолицая женщина неопределенного возраста с внимательными глазами и улыбкой, которая сегодня какая-то… странная.
– Доброе утро, – бодро говорю.
– Доброе утро, – отвечает женщина и смотрит на меня так, будто я пришла покупать не хлеб, а динамит. – Как спалось, дорогая?
В ее голосе что-то есть. Что-то такое, что заставляет меня насторожиться.
– Спасибо, хорошо. А у вас есть что-нибудь вкусненькое? На завтрак?
– А-а-а, завтрак, – тянет женщина и кивает с таким видом, будто я сказала кодовое слово. – Завтрак, конечно. Для кого же завтрак-то?
– Для… для себя, – отвечаю, чувствуя, как краснеют щеки.
– Для себя, – эхом повторяет. – Одной?
Господи, что за допрос?
– Ну, может, еще для кого-то, – бормочу.
– А-а-а, – женщина кивает с видом человека, получившего долгожданное подтверждение своих подозрений. – Для кого-то. Понятно.
Она поворачивается к полкам и начинает что-то искать, напевая себе под нос. Я стою и чувствую себя как на допросе в ФБР.
– У меня есть домашняя колбаса, – говорит она, не оборачиваясь. – Митя вчера принес. Сказал, что вы с ним… беседовали.
О нет. ОН ЕЙ ВСЕ РАССКАЗАЛ!
– Да, беседовали, – подтверждаю, стараясь говорить как можно нейтральнее.
– А еще у меня есть козий сыр, – продолжает Люся. – Марусино молочко. Вчера Женька принес. Правда, он какой-то странный был. Весь красный, будто из бани.
Все. Точно. Она знает. Они все знают.
– Из бани?
– Ну да, – Люся оборачивается ко мне с банкой огурцов в руках и подмигивает. – А ты, дорогая, вчера тоже была красная, когда шла домой. После баньки-то.
Я хочу провалиться сквозь землю. Или стать невидимкой. Или просто исчезнуть в облаке дыма, как злой волшебник в сказке.
– Да, баня… очень жаркая была, – бормочу.
– Еще бы, – хмыкает Люся. – С таким-то банщиком. Женя у нас мастер на все руки. И печку хорошо топит, и парит отлично, и…
– И сыр! – отчаянно перебиваю. – Мне нужен сыр! И колбаса! И что у вас там еще есть вкусного!
Женщина смеется – добродушно, но с хитринкой.
– Хорошо, хорошо. Не переживай так. Мы же не сплетницы какие-нибудь. Просто… радуемся за Женьку. Он хороший парень, заслуживает счастья.
Покупаю колбасу, сыр, свежий хлеб, масло и банку меда, яйца. Люся все упаковывает в пакет и говорит на прощание:
– Готовь вкусно, дорогая. А то мужики вечно голодные, а голодный мужик – злой мужик.
Выхожу из магазина с горящими щеками и пакетом еды. Маруська ждет меня у крыльца.
– Знаешь что, Марусь? – говорю я ей, пока мы идем обратно. – Оказывается, в деревне секретов не бывает. Вчера я думала, что только ты все видела, а оказывается, половина Сосновки в курсе.
– Ме-е-е, – соглашается коза.
– И что мне теперь делать? Переезжать в другую деревню? Менять имя?
Маруська останавливается, поворачивает ко мне морду и смотрит так серьезно, что я невольно тоже останавливаюсь.
– Ме-е-е-ет, – строго говорит она.
– Что значит «нет»? – спрашиваю. – Ты считаешь, мне не нужно никуда переезжать?
Коза кивает. Или мне кажется.
– А что надо?
Маруська поворачивается в сторону дома Жени и упрямо идет туда. Потом оглядывается на меня.
– Понятно, – вздыхаю. – Идти мириться. Спасибо за совет, доктор Фрейд с рогами.
Дома быстро готовлю завтрак. Благо у Михалны есть не только печь, но и газовая плита – видимо, дань современности. Жарю яичницу с колбасой, нарезаю сыр, хлеб, открываю мед. Накрываю на стол на двоих.
Потом смотрю на себя в зеркало: волосы растрепаны, щеки розовые, в глазах что-то новое. Решимость? Или просто отчаяние?
Достаю губную помаду. Единственную, которую взяла с собой, – ярко-красную. Крашу губы и сразу становлюсь увереннее. Красная помада – это как боевая раскраска. Или как флаг перемирия. Смотря как посмотреть.
Выхожу и иду к соседскому дому. Солнце слепит, снег скрипит, сердце колотится как бешеное. Маруська провожает меня до калитки и мекает что-то ободряющее.
– Спасибо, подружка. Жди новостей.
Подхожу к двери, поднимаю руку, чтобы постучать. И замираю. А что, если он не откроет? Что, если он скажет, чтобы я убиралась? Что, если…
– Хватит! – говорю я себе вслух. – Я взрослая женщина. Я пережила развод родителей, бывшего начальника-психопата и бывшего парня. Переживу и это.
Вдох-выдох.
– Женя? Это я, Таня. Можно войти? – стучу в дверь. Тишина. Потом шаги. Тяжелые, медленные.
Дверь открывается. На пороге стоит Евгений, растрепанный, в домашней рубашке, и в его глазах читается что угодно, кроме радости от моего визита.
– Привет, – говорю, стараясь улыбнуться. – Я завтрак приготовила. Хочешь… хочешь позавтракать со мной?
Он молчит. Смотрит на меня, на мои накрашенные губы, разглядывает лицо.
– Женя, – продолжаю, чувствуя, как дрожит голос, – я хочу поговорить. Объясниться. Пожалуйста.
Он стоит в дверях как статуя. Молчит. И я понимаю, что сейчас решается все. Либо он меня простит, либо… либо мне действительно придется ехать в другую деревню изучать колорит.
– Пожалуйста, – повторяю я еще тише. – Дай мне шанс все исправить.
Никогда ни у кого не просила второй шанс, повода не было. А тут повод железобетонный!
Я сижу за столом, смотрю на яичницу, которая пахнет как дома. Как мамины завтраки в детстве. Как то, чего у меня не было уже очень давно. И злюсь на себя за то, что пришел.
Когда она постучала в дверь, я хотел не открывать. Сидеть в своей комнате, как раненый зверь в берлоге, и зализывать раны. Но я услышал ее дрожащий и неуверенный голос, понял, что не смогу. Не смогу оставить Татьяну стоять на морозе.
Проклятье.
– Ешь, пока не остыло, – Таня суетится вокруг стола. Ставит передо мной тарелку, наливает чай в кружку с надписью «Лучший рыбак», непонятно, откуда такая у Михалны.
Молчу. Беру вилку, втыкаю в кусок яичницы. Жую. Вкусно. Слишком вкусно для моего сегодняшнего настроения.
– Женя, – начинает она, садясь напротив, – мне нужно…
– Не надо, – перебиваю ее. – Ешь.
– Но я хочу объяснить…
– Таня, – смотрю на нее в упор. – Ешь завтрак. Молча.
Она замолкает, берет бутерброд с сыром, откусывает крошечный кусочек. Жует быстро, вижу, как дрожат ее пальцы, как она прикусывает нижнюю губу – привычка, которую я уже запомнил.
И снова злюсь. На нее. На себя. На эту ситуацию. Потому что прощать ее – глупо. А не прощать – больно.
Завтракаем в тишине. Таня изредка поднимает на меня глаза, пытается что-то сказать, но я качаю головой. Не сейчас. Может быть, никогда.
Я знаю, что будет дальше. Она извинится, скажет, что имела в виду не то, что была в шоке, в панике. Я прощу, потому что уже простил, еще вчера вечером, когда злость прошла и остались только обида и тоска. Мы помиримся. Может быть, даже еще раз переспим.
А потом она соберет вещи и уедет. Было у меня уже такое. И женщина была, которая тоже извинялась в последний день. Говорила, что любит меня, что ей больно уезжать. А потом села в свою машину и укатила, даже не обернувшись.
– Женя, – тихо говорит Таня, – пожалуйста, дай мне сказать. То, что я вчера…
– Сказала правду? – вилка звенит о тарелку. – Что тебе было бы хорошо с кем угодно?
– Нет! Это неправда! Я была в шоке, я… – вздрагивает, как от удара.
– В шоке, – зло усмехаюсь. – Понятно. А от чего шок? От того, что дала деревенскому мужику? Да еще который младше? Не ожидала, что может быть хорошо?
– Прекрати! – глаза блестят, Таня готова заплакать. – Ты все неправильно понимаешь!
– Правильно понимаю, – откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди. – Ты приехала сюда писать статьи про «аутентичную деревню». Познакомилась с местным колоритом. А скоро уедешь обратно в Москву и будешь рассказывать подружкам, какой у тебя был «экзотический» отпуск.
Таня молчит. Смотрит в тарелку, и по ее щеке катится слеза. А у меня от этого сжимается сердце. Черт, да что со мной не так? Почему я не могу оставаться равнодушным к ее слезам?
– Вчера, – тихо говорит она, не поднимая головы, – было самое прекрасное, что было в моей жизни.
– Ага. С кем угодно было бы прекрасно.
– Нет! – Таня резко поднимает голову, ее глаза сверкают. – Не с кем угодно! Именно с тобой! Потому что это был ты, Женя, понимаешь? Ты!
В голосе столько боли, что у меня перехватывает дыхание.
– Я запаниковала, – продолжает, и слова льются потоком. – Потому что поняла, что у меня такого никогда не было. Такого, как ты. Не было никогда такого мужчины, который так бы смотрел на меня, который так заботился бы, ты как киношный персонаж, слишком идеальный, красивый, говоришь то, что нужно и когда нужно, не льешь воду. Целуешь так, что ноги подкашиваются, и ты, оказывается, не из кино или романа, ты… ты реален. И это напугало меня до смерти, потому что…
– Потому что я не соответствую твоим стандартам? – перебиваю. – Слишком молод, и выходит, что нереально хорош?
– Да, да, потому что ты слишком хорош для меня! – Таня почти кричит. – Я привыкла к мужчинам, которые постоянно меня критикуют, указывают, что мне нужно исправить. А ты… ты принимаешь меня такой, какая я есть. И я не знаю, что с этим делать, как к этому относиться и как в это верить.
Молчу. Смотрю на нее. На растрепанные волосы, на красные от слез глаза, на дрожащие губы.
– Но рано или поздно ты поймешь, что я того не стою, я старше, у меня куча комплексов, у меня мало друзей, я не люблю людей, потому что они делают больно, – шепчет она. – И тогда…
– Замолчи, – резко перебиваю.
Таня вздрагивает.
– Замолчи со своими комплексами, – повторяю. – Думаешь, ты одна боишься? Думаешь, мне легко?
Встаю из-за стола, хожу по комнате. Руки чешутся что-нибудь сделать – дрова колоть, гвозди забивать, что угодно, лишь бы не стоять и не говорить об этом.
– У меня была девушка, – говорю, не глядя на нее. – Из города, как ты. Приехала на месяц, осталась на полгода. Говорила, что любит меня, что хочет здесь остаться. А потом собрала вещи и свалила. Сказала: «Жень, ты хороший, но жизни здесь нет».
Поворачиваюсь к Тане. Она сидит неподвижно, слушает.
– Три года назад это было. Я думал – все, больше никого. Зачем? Чтобы опять привыкнуть, а потом смотреть, как уезжают?
– Женя…
– А потом приехала ты, – продолжаю. – Злая, растрепанная, орущая на свою машину. И я понял, что все – пропал. Потому что ты не такая, как та девушка. Ты настоящая. Ты не играешь в деревенскую романтику, ты просто… есть.
Подхожу к ней ближе.
– И вчера в бане я понял, что готов рискнуть. Еще раз. С тобой.
Таня смотрит снизу вверх, губы приоткрыты.
– А потом ты сказала эту фразу, – мой голос становится жестче. – И я понял, что для тебя это было просто… развлечение.
– Нет! – девушка вскакивает с места, хватает меня за рукава рубашки. – Женя, нет! Это не развлечение! Это совсем не так!
Смотрю в ее глаза. Вижу отчаяние, боль, правду. И понимаю – она не врет.
– Но что дальше? – спрашиваю тихо. – Ты уедешь. Завтра, послезавтра, через неделю. Твоя работа в Москве, твоя жизнь там.
– А что, если не уеду?
– Что? – мир словно останавливается.
– Что, если я… захочу остаться? – Татьяна стоит очень близко, я чувствую тепло ее тела.
– Таня… – начинаю, но она перебивает.
– Что мешает нам быть счастливыми здесь и сейчас? – в голосе слышится отчаяние. – Почему мы должны думать о том, что будет завтра? Может, завтра наступит конец света. Может, завтра меня собьет автобус. Но сегодня мы здесь, вместе, и я…
Она тянется ко мне, встает на цыпочки.
– И я хочу тебя, – шепчет она. – Хочу сейчас, здесь, всегда.
И я срываюсь. Целую ее жадно, грубо, как вчера в бане. Она отвечает, впивается в меня пальцами, и весь мир сужается до ее губ, дыхания, тела, которое прижимается ко мне. Кружка с чаем летит на пол и со звоном разбивается, но мне все равно. Подхватываю Таню на руки, она обхватывает меня ногами за пояс, не прерывая поцелуя.
– Женя, – задыхается она.
Сдвигаю со стола тарелки, они с грохотом падают. Сажаю ее на столешницу, она тут же начинает торопливо и неловко расстегивать мою рубашку.
– Боже, как я хочу тебя, – шепчет, целуя мою шею. – Вчера, после того как ты ушел, я думала только о тебе…
Стягиваю с нее свитер, целую плечи, ключицы. Кожа горячая, пахнет духами, возбуждением, желанием. Расстегиваю ее джинсы, стягиваю их вместе с бельем. Она помогает, извивается.
– Подожди, – шепчу, расстегивая свои джинсы. – Я хочу смотреть на тебя.
Татьяна сидит на столе обнаженная, волосы растрепаны, губы припухли от поцелуев. Прекрасная. Только моя.
– Красивая, – Таня краснеет, пытается прикрыться руками.
– Не закрывайся, – прошу. – Ты самая красивая женщина из всех, кого я видел.
Медленно вхожу в нее, чувствую, как она принимает меня, горячая и тесная, вскрикивает и запрокидывает голову.
– Да, – шепчет она. – Да, Женя…
Двигаюсь, сначала медленно, потом быстрее. Она подается мне навстречу, обхватывает ногами, царапает спину ногтями.
– Не останавливайся, – просит. – Пожалуйста, не останавливайся…
И я не останавливаюсь. Мы движемся вместе, забыв обо всем – о вчерашней ссоре, о завтрашних проблемах, о разбитой посуде под ногами. Есть только мы, только это ощущение полноты, близости, правильности всего происходящего.
Когда она кончает, то выкрикивает мое имя так громко, что, наверное, слышно на другом конце деревни. А мне все равно. Пусть слышат. Пусть знают, что она моя.
Кончаю следом, зарываюсь лицом ей в шею, кусаю нежную кожу. Она гладит меня по волосам, шепчет что-то нежное, и я понимаю: что бы ни было дальше, этот момент стоил всего.
Стоим, обнявшись, тяжело дышим, Таня тихо смеется.
– Мы разбили завтрак.
Смотрю на пол, заваленный осколками посуды и едой.
– Приготовим новый, – отвечаю, целую в макушку. – Сам приготовлю, ты еще мои драники не пробовала.
– Обожаю драники.
Прошло всего три дня, а ощущение, будто прожила целую жизнь. Нет, не прожила. Только начала жить.
Сижу на кровати в доме Михалны, кутаюсь в плед и смотрю, как Женя в одних боксерах подкладывает дрова в печь. Под кожей на его спине играют мышцы, и у меня внутри все переворачивается от одного только взгляда на него.
Господи, неужели можно так сильно хотеть человека? Постоянно? Даже после того, как полчаса назад мы занимались любовью прямо на этом полу, потому что не смогли дойти до кровати?
Жена оборачивается, ловит мой взгляд и усмехается, он знает, о чем я думаю. Знает и гордится этим, паршивец.
– Еще хочешь? – спрашивает с невинным видом, но глаза смеются.
– Извращенец, – бормочу и краснею. – Дай человеку отдышаться.
Он подходит ближе и садится на край кровати.
– Так восстанавливай дыхание. А я посмотрю.
И смотрит. Изучает меня взглядом, словно видит впервые. А я таю под этим взглядом, как снег под весенним солнцем. Таю… таю… таю…
Три дня назад я думала, что знаю, что такое секс, ну я же девочка взрослая, плавали, как говорится, знаем. Но оказалось, что я понятия не имела, что такое СЕКС. То, что было с Игорем, это как сравнивать растворимый кофе с эспрессо из хорошей кофемашины. Вроде бы один и тот же напиток, но разница колоссальная.
С Женей каждый раз как первый. И как последний одновременно. Он прикасается ко мне, и я уже схожу с ума. Целует меня в шею, и я уже готова на все. А когда он входит в меня… Боже, когда он входит в меня, мир перестает существовать.
За эти три дня мы занимались любовью везде, где только можно было в доме Михалны. На кровати, на полу, на кухонном столе (потом пришлось его ремонтировать), на диване перед печкой. Один раз даже на крыльце, под звездами, и мне было все равно, что нас могут увидеть соседи, но Маруся подглядывала точно.
Женя переехал сюда на второй день. Официально – чтобы помочь мне с печкой и показать деревню для статьи. Неофициально – потому что в его доме тонкие стены, а дядя Митя не глухой.
– А то будем мы утром сильно заняты, – сказал Женя, укладывая свои немногочисленные вещи в мой шкаф, – и дядя Митя услышит, как ты кричишь.
– Я не кричу!
– Кричишь, – улыбнулся он. – И очень красиво кричишь.
И поцеловал меня так, что я действительно закричала. И не стеснялась этого. Дядя Митя, кстати, отнесся к нашему сожительству философски. Увидев Женю с сумкой, направляющегося к дому Михалны, только хмыкнул.
– Ну наконец-то. А то я уж думал, Женька совсем дубом стал.
Но задание, данное Иркой, я не забывала. Наоборот – с Женей работа пошла как по маслу. Он показывал мне все прелести сельской жизни, и статья получалась просто отличная. Фотографии – еще лучше.
Вчера мы были в гостях у сестер Поляковых – бабы Кати и бабы Нюры, которым за семьдесят каждой, но они до сих пор поют в хоре в соседнем городе и пекут невероятные пироги в русской печи.
– Ой, Женечка привел невесту показать! – заахали они, увидев нас на пороге.
– Это не невеста, – смутился Женя. – Это… журналистка. Для статьи.
– Да ну? – прищурилась баба Катя. – А смотрит на тебя как невеста. И ты на нее тоже.
Я покраснела до корней волос, а Женя кашлянул и стал изучать потолок. Сестры переглянулись и засмеялись.
– Ладно, не мучай молодых, – сказала баба Нюра. – Проходите, чай пить будем. С пирогом.
Пирог оказался божественным: с капустой и яйцом, румяный, с хрустящей корочкой. А потом сестры пели старинные русские песни голосами чистыми и сильными, несмотря на возраст. Я записывала все на диктофон и думала: вот она, настоящая Россия. Не глянцевая картинка из туристических буклетов, а живая, теплая, душевная.
– А вы, милая, не уезжайте от нас, – сказала мне на прощание баба Катя. – Женька наш заждался хорошей женщины. А то все молодые девки норовят в город драпать.
– Да куда ей от нас деваться, – подмигнула баба Нюра. – Видно ж, что влюблена по уши.
Мы уходили под их добродушный смех, и я думала: а ведь правда влюблена. По уши. По самую макушку. И это одновременно прекрасно и ужасно.
Прекрасно – потому что я наконец поняла, что такое настоящие отношения. Когда мужчина не пытается тебя переделать, а принимает такой, какая ты есть. Когда он не говорит «ты красивая, но…», а просто смотрит на тебя так, будто ты – чудо света.
Женя ни разу не сделал мне замечание о весе, не предложил сходить в спортзал, не посоветовал поменьше есть сладкого. Наоборот – он кормит меня, как будто откармливает, и говорит, что я идеальная.
– У тебя красивое тело, – сказал он вчера, поглаживая мою грудь. – Женское. Настоящее.
И я поверила ему. Впервые за много лет поверила, что могу быть красивой без диет, спортзала и постоянного недовольства собой.
Женя ухаживает за мной так, как никто никогда не ухаживал. Утром приносит горячий чай в постель. Топит печь, чтобы мне было тепло. Готовит завтрак, пока я сплю. А вечером массирует мне плечи после дня, проведенного за ноутбуком.
И хочет меня. Постоянно, жадно, с такой страстью, что у меня захватывает дух. Игорь занимался со мной сексом по расписанию – быстро, механически, только по вечерам в субботу. Женя хочет меня в любое время дня и ночи и не стесняется это показывать.
Сегодня утром я стояла у плиты, жарила яичницу, и он подошел сзади, прижался к моей спине, поцеловал в шею.
– Выключай плиту, – прошептал.
– Но завтрак…
– Завтрак подождет, а я – нет.
И взял меня прямо там, на кухне, прижав к стене. Я кончила так громко, что даже Маруська во дворе заблеяла в ответ. А потом мы все-таки приготовили завтрак, и Женя кормил меня с вилки, целуя между кусочками.
Вот что такое настоящая близость. Когда можно заниматься любовью, а потом спокойно завтракать, обсуждая планы на день. Когда секс не отделен от обычной жизни, а является ее частью.
Но страшно тоже. Потому что ни один из нас пока не произнес слово «люблю». Мы говорим «хочу», «нравится», «скучаю», но не «люблю». Я боюсь это сказать первой. Боюсь, что он испугается и отстранится. Боюсь разрушить то волшебство, которое между нами возникло.
А еще я боюсь, что все это временно. Что рано или поздно сказка закончится, и мне придется вернуться в Москву, к привычной жизни, к кактусу Генриху и пустой квартире.
– О чем думаешь? – спрашивает Женя, ложась рядом со мной.
– О работе, – вру.
– Врешь, – улыбается. – У тебя грустное лицо. Такое бывает, когда ты думаешь о чем-то плохом.
Он уже изучил выражение моего лица. Знает, когда я злюсь, когда смущаюсь, когда хочу его. И это одновременно приятно и пугающе – быть настолько понятной для другого человека.
– Женя, – тихо говорю, – а что будет после Нового года?
Он молчит, гладит меня по волосам.
– Не знаю, – честно отвечает. – А что ты хочешь?
– Хочу… – начинаю я и замолкаю. Не могу сказать «хочу остаться». Слишком страшно.
– Хочешь вернуться в Москву? – в его голосе нет упрека, только грусть.
– Не знаю, – повторяю его слова. – Там моя жизнь, работа…
– Понятно.
Он отворачивается, и я понимаю, что сказала что-то не то. Но что? Я правда не знаю, чего хочу. Точнее, знаю. Хочу остаться здесь, с ним, в этом теплом доме, где пахнет печкой и счастьем. Хочу просыпаться в его объятьях, засыпать под его поцелуями, заниматься с ним любовью до потери сознания.
Но как такое возможно? Как можно бросить все и остаться в деревне ради мужчины, которого знаешь всего неделю? Как бросить комфортную жизнь с доставкой еды, вайфаем и кофе в лучших кофейнях?
Хотя… а почему бы и нет?
– Женя, – тихо зову его.
– М?
– Повернись ко мне.
Он поворачивается, смотрит в глаза.
– Я не хочу думать о завтрашнем дне. Хочу думать только о сегодняшнем. О настоящем. О нас.
Что-то меняется в его взгляде.
– О нас?
– О том, как ты меня целуешь. Как прикасаешься. Как смотришь на меня, будто я самая красивая женщина на свете.
– Потому что ты и правда самая красивая, – тихо говорит.
И целует меня. Нежно, медленно, как будто впереди у нас целая вечность. А может, так оно и есть? Может, не стоит загадывать на завтра, когда сегодня такое счастье?
Пусть будет как будет. А пока я просто буду наслаждаться этими поцелуями, этими объятиями, этим ощущением полноты и правильности всего происходящего.
Завтра – потом. Сегодня у нас есть мы. И этого достаточно.
Пока достаточно.
Топор вонзается в полено и раскалывает его пополам. Щепки разлетаются в стороны, а я уже замахиваюсь для следующего удара. И еще. И еще.
Дров у меня достаточно. И у Михалны в сарае полно. Но мне нужно это – ритм, усилие, возможность выплеснуть энергию, которая бурлит во мне, как вода в закипающем чайнике.
Три дня с Таней. Три дня, которые перевернули все. Я сам себя не узнаю. Это какой-то другой Женя – счастливый, влюбленный, готовый на глупости. Тот, кто утром целует женщину до потери сознания и с трудом заставляет себя оторваться от нее.
Сегодня утром я дважды довел ее до оргазма. Сначала во сне, она проснулась от моих ласк и кончила, выгибаясь и произнося мое имя. А потом еще раз, боком, когда входил в нее и сам сходил с ума.
И вот спустя несколько часов я уже думаю о том, как вернусь к ней. Как снова почувствую ее кожу под своими руками, услышу стоны, увижу выражение лица, когда она теряет контроль.
– Женька, ты чего дрова мучаешь? – раздается знакомый голос.
Оборачиваюсь. Дядя Митя сидит на пеньке, курит свою вонючую «Приму» и смотрит на меня с усмешкой.
– Как будто они тебе что-то плохое сделали, – добавляет он.
Вытираю пот со лба рукавом. Действительно, вокруг меня горы наколотых дров. Хватит на всю зиму.
– Просто… энергии много.
– Энергии, – хмыкает дядя Митя. – Это у влюбленных мужиков так бывает. Энергии деваться некуда.
Молчу, беру следующее полено. Он знает. Конечно, знает, в деревне все всё знают.
– Знаешь, что говорила моя покойная Валентина? – продолжает дядя Митя. – Когда мужчина по-настоящему влюблен, он готов на подвиги. Вот только подвиги бывают разные.
Останавливаюсь, смотрю на него.
– Можно валять дурака – искать драки, пить водку, рубить дрова до изнеможения, – он затягивается, выпускает дым. – А можно делом заняться. Дом строить для любимой. Или зимой в лес за подснежниками идти – вдруг они под снегом растут.
Усмехаюсь. Дядя Митя тот еще философ.
– А ты что предлагаешь?
– А я предлагаю не дрова рубить, а думать головой. Что она для тебя? Развлечение? Или что-то большее?
Сажусь на соседний пенек, откладываю топор в сторону. Хороший вопрос. И я знаю ответ.
– Больше, – тихо говорю. – Гораздо больше.
– Вот то-то и оно, – кивает дядя Митя. – А раз больше, то и действовать нужно соответственно.
Смотрю в сторону дома Михалны. Там, за окном, сидит она. Моя Танюша. Стучит по клавишам, работает. Волосы собраны в небрежный хвост, на носу очки для компьютера, которые я впервые увидел вчера. В них она еще красивее, если такое вообще возможно.
За эти три дня она стала… как это сказать? Частью меня. Не просто женщиной, с которой хорошо в постели. Хотя и это тоже, такого, как с ней, секса у меня не было никогда. Даже с Катькой, которую я считал большой любовью. Даже с теми красивыми, ухоженными девочками в Питере, когда у меня был свой бизнес и деньги.
Таня другая. Она отвечает на мою страсть своей, не стесняется желания, не играет в скромницу. Когда я беру ее грубо, жестко, а иногда это происходит само собой, что-то животное вырывается наружу, она не отталкивает. Наоборот, подается навстречу, царапает спину ногтями, кусает за плечо. И тогда я понимаю, что она принимает меня всякого – и нежного, и дикого.
Но дело не только в сексе. Она… она делает мою жизнь ярче. Осмысленнее. Рядом с ней я чувствую себя мужчиной, который может все. Защитить, обеспечить, сделать счастливой.
Три года назад, после Катьки, я решил – все, хватит. Буду жить один, спокойно, без этих вот американских горок. Работаю, читаю, хожу на рыбалку. Зачем мне женщины, которые приезжают и уезжают?
А теперь… Теперь я готов ради Тани на что угодно. Даже вернуться в город, если понадобится. И это пугает, но в то же время дает какую-то невероятную силу.
– Знаешь, дядь Митя, – говорю, не отрывая взгляда от окна, – у меня такого не было даже с Катериной.
– А с Катериной у тебя такого и быть не могло, – спокойно отвечает он. – Она была девочкой. Хорошей, но девочкой. А эта – женщина. Настоящая. Это же видно.
– Видно, – соглашаюсь.
– Ну и что теперь будешь делать?
Поворачиваюсь к нему.
– А ты что предлагаешь?
– Да ничего я не предлагаю, – он докуривает сигарету и тушит ее о снег. – Сам решай. Только знай – такое бывает раз в жизни. Может, и вообще не бывает. А у тебя случилось.
Встает, отряхивает штаны.
– Пойду к Люсе. Она обещала сварить борщ. А ты подумай. И дрова больше не руби, нам до осени хватит.
Уходит, насвистывая какую-то мелодию. А я сижу и думаю о его словах.
Один раз в жизни. Да, похоже на правду. Я же чувствую, что это не просто влюбленность, не просто страсть. Это нечто большее, более глубокое. То, ради чего можно изменить всю жизнь.
И я готов. Готов измениться ради нее. Готов переехать в Москву, если она не захочет остаться здесь. Готов искать работу, снимать квартиру, привыкать к городскому ритму. Лишь бы быть с ней.
Потому что мужчина, если он встретил свою женщину, готов на все. А если не готов – значит, не встретил. Все просто.
Встаю, складываю дрова в поленницу. Пора возвращаться, посмотреть, как она работает, принести чай, просто побыть рядом. А вечером мы пойдем в баню. И я покажу ей, что такое настоящая русская парная, а то мы все никак добраться не можем.
***
Вечер. Баня натоплена, из приоткрытой двери валит пар. Таня стоит рядом со мной в одном полотенце, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сорвать его с нее прямо здесь.
– Жарко будет? – спрашивает, глядя на клубы пара.
– Будет, – подтверждаю. – Но это полезно. Очищает.
– Что очищает?
– Все. Тело, душу, мысли.
Веду ее в парную. Жар накатывает волной, обжигает легкие. Таня ахает, но не отступает.
– Садись на нижнюю полку, – говорю. – Сначала привыкни.
Она садится, я рядом. Березовый веник уже замочен в горячей воде. Нас окутывает аромат березы и травы.
– Ложись на живот.
– Зачем?
– Доверься мне.
Таня ложится, начинаю парить ее веником. Мягко, не торопясь. Провожу по спине, по ногам, нагнетаю горячий воздух к коже. Она стонет от удовольствия.
– Хорошо?
– Очень, – выдыхает она.
Поддаю воды на камни. Пар становится гуще и жарче. Таня визжит:
– Женя! Хватит! Я сгорю!
– Не сгоришь, – успокаиваю, продолжая водить веником. – Потерпи немного.
Еще раз поддаю, Таня кричит, но не встает, доверяет мне. И это доверие дороже всего.
– Все, хватит! – наконец говорю. – Выходим.
Вывожу ее из парной на воздух. После жара прохлада кажется ледяной. Таня дрожит, но ее глаза блестят.
– Это было… невероятно, – говорит она.
– Это была только разминка, – улыбаюсь.
И целую ее. Жадно, ненасытно. Она отвечает, прижимается всем телом, и полотенце падает на пол.
А дальше уже ничего не важно, кроме ее губ, ее кожи, ее стонов в теплом воздухе бани.
Лежим в постели, обнявшись. За окном тихо падает снег, в печи потрескивают угли, а я слушаю, как бьется сердце Жени у меня под ухом. Размеренно, спокойно. Не то что мое – мое колотится, как дятел по дереву.
Сегодня снова была баня, я начинаю к ней привыкать, к тому, какая я после нее обновленная, что ли. После мы едва добрались до дома. Целовались на каждом шагу, как подростки, которых родители оставили одних.
В прихожей Женя прижал меня к стене и взял прямо там, стоя. Я обхватила его ногами и кричала так, что Маруська, которая вместе с хозяином переехала ко мне, проснулась и заблеяла в ответ.
А потом мы перебрались в кровать и занимались любовью еще дважды. Медленно, нежно, изучая друг друга. Женя целовал каждый миллиметр моей кожи, словно хотел запомнить ее наизусть. А я гладила его спину, плечи, грудь, не в силах поверить, что этот мужчина – мой.
Не думать. Не думать о времени, о завтрашнем дне, о том, что рано или поздно мне придется вернуться в Москву. Сейчас есть только мы, только его рука, лениво поглаживающая мой бок, только тепло его тела рядом.
– Женя, – говорю тихо, чтобы не нарушить эту интимную атмосферу.
– М? – отзывается, не открывая глаз.
– Расскажи мне о себе. Я почти ничего не знаю. Кроме того, что ты чинишь машины, топишь печи и творишь чудеса в постели.
– Что ты хочешь знать?– он смеется, его грудь вибрирует под моей щекой.
– Все. Как ты здесь оказался? Ты же не коренной деревенский житель. Говоришь не так, и руки… – провожу пальцем по его ладони, – руки не только для физической работы.
Женя молчит так долго, что я начинаю думать, что он заснул. Но потом он вздыхает и начинает говорить.
– Не то чтобы я планировал такую жизнь. Пять лет назад я был совсем другим человеком. Жил в Питере, открыл крафтовую пивоварню «Хмельной кот», носил бороду и думал, что понял эту жизнь. Но не понял. Пивоварня прогорела за восемнадцать месяцев. Проблемы с арендой, потом проверки. Потом партнер, который оказался не партнером, а редкой сволочью, умеющей подделывать подписи. Потом кредиты, которые нечем платить. Потом позвонила мама и сказала, что отец умер, инфаркт. Приехал на похороны и остался, сначала на неделю, потом на месяц, а потом уже перестал считать.
Через год мама уехала к сестре в Тверь. Сказала, что больше не может здесь находиться, каждый уголок напоминает о прошлом. Я остался с дядей Митей, ну, ты знаешь этого кадра, он слишком много пьет, еще больше философствует.
– Не скучно? – спрашиваю осторожно. – После города, бизнеса?
– Поначалу было, – признается он. – Особенно зимой, когда работы мало. Читал много, думал. О том, что не так делал в жизни, чему не уделил внимания. А потом привык, нашел свой ритм.
Женя гладит мои волосы, я чувствую, как расслабляюсь под его прикосновениями.
– А потом появилась Екатерина, – продолжает он тише. – И я подумал: все, теперь точно останусь. Буду жить, как все – работать, создавать семью. Но она… она считала, что я здесь деградирую. Что я растрачиваю свой талант впустую. «Ты же умный, образованный, что ты делаешь в этой глуши?»
– И что ты ответил?
– Что я счастлив. Но она не понимала. Для нее счастье – это карьера, деньги, статус. А я уже понял, что все это – мыльный пузырь. Может лопнуть в любую секунду.
Молчим. Я думаю о его словах. О том, как по-разному люди понимают успех и счастье. Для меня тоже всегда были важны карьера, деньги, признание. А теперь, лежа в объятиях этого мужчины младше меня, в доме с печкой посреди заснеженной деревни, я чувствую такое спокойствие, какого не было уже очень давно.
– А теперь? – спрашиваю. – Не жалеешь, что остался?
Женя переворачивается и смотрит мне в глаза.
– Не жалею. Особенно сейчас.
И целует меня. Нежно, с таким трепетом. И я понимаю – он благодарит меня за то, что я есть, за то, что я не осуждаю его выбор, за то, что я принимаю его таким, какой он есть. Но внутри что-то сжимается от тревоги. Потому что Игорь тоже когда-то целовал меня с благодарностью. В самом начале отношений, когда еще не появилось это проклятое «но».
И потому что сегодня утром, когда я бегала по кладбищу в поисках интернета, чтобы отправить Ирке фотографии и заметки для статьи, я получила несколько сообщений.
От Игоря.
Сначала я хотела удалить их, не читая. Заблокировать его номер и забыть. Но любопытство оказалось сильнее.
«Танюша, привет. Знаю, что ты не хочешь со мной общаться, но мне нужно тебе кое-что сказать».
«Я был дураком. Полным дураком. То, что произошло между нами… я не так хотел. Не так планировал».
«Ты была права во всем. Я понял это почти сразу, ни одна женщина не сравнится с тобой, но гордость не позволяла признать ошибку».
«Я скучаю по тебе. По нашим разговорам, по тому, как ты смеешься над моими шутками, по тому, как готовишь пасту с грибами. По тебе настоящей».
«Давай встретимся. Поговорим. Я хочу отвезти тебя на море на Новый год. Таиланд или Эмираты – выбирай. Мы можем все начать сначала, правильно».
Я читала эти сообщения, стоя на заснеженном кладбище между покосившимися крестами, и чувствовала, как внутри все переворачивается. Это было так, словно бы я увидела, как воскрес покойник.
Год назад я бы расплакалась от счастья. Год назад эти слова стали бы для меня спасением, подтверждением того, что я не так уж плоха и что меня можно полюбить по-настоящему.
Но сейчас… сейчас, читая про Таиланд и новые начинания, я думала только об одном – о Жене. О том, как он смотрит на меня, как целует, как говорит «ты самая красивая» без всяких «но». О том, как мы занимались любовью в бане, и это было прекрасно именно потому, что это было с ним.
И я поняла: Игорь может предложить мне весь мир, но это уже не важно. Важен только этот дом, эта деревня, этот мужчина, который сейчас обнимает меня. Но страшно. Потому что у Игоря есть план, стабильность, будущее. А у нас с Женей есть только настоящее. И никто из нас не знает, что будет завтра.
– О чем думаешь? – спрашивает Женя, заметив мое молчание. – Лицо грустное стало.
– О том, как здесь хорошо, – полуправда. – И страшно, что это может закончиться.
– Не закончится, – тихо говорит он. – Не хочу, чтобы закончилось.
– А если я не смогу здесь жить? – спрашиваю дрожащим голосом. – А если я привыкла к другому? К комфорту, к городу?
Он долго смотрит на меня, а потом крепче обнимает.
– Тогда я приеду к тебе, – просто говорит он. – В Москву. Найду работу, сниму квартиру. Главное – чтобы мы были вместе.
– Серьезно? – не верю своим ушам. – Ты готов вернуться в город?
– Ради тебя я готов на все, – отвечает он и целует меня в макушку. – Потому что таких, как ты, больше нет.
И в его словах столько искренности, что я забываю о сообщениях Игоря, о страхах, о завтрашнем дне. Остается только он, только его губы на моих губах, только это ощущение полноты и правильности.
Мы снова занимаемся любовью – медленно, нежно, как будто впереди у нас целая вечность. А может, так оно и есть. Может, иногда судьба дает второй шанс тем, кто готов его принять.
Засыпаю в его объятиях, и последняя мысль перед сном – завтра я удалю сообщения Игоря. Не отвечу. Просто удалю и заблокирую номер.
Потому что мое будущее здесь, с этим мужчиной, в этом доме, где пахнет печкой и счастьем. По крайней мере, я очень на это надеюсь. А все предрассудки насчет возраста – это бред.
Снег хрустит под сапогами, топор тяжело покачивается на плече. Иду между елками, выбираю самую красивую. Для Тани. Завтра у нее день рождения, а послезавтра Новый год. Хочу, чтобы у нее была своя елка. Настоящая, пышная, пахнущая хвоей и детством.
Вчера она сказала, что никогда не ставила дома живую елку. У нее искусственная – удобно, практично, никакой грязи и иголок. Я посмотрел на нее и подумал: как же мало в ее жизни настоящего. Искусственная елка, фальшивые отношения с тем Игорем, работа за компьютером, квартира как из глянцевого журнала.
А здесь все настоящее. Печь по-настоящему греет, молоко от Маруськи парное, хлеб свежий. И любовь моя к ней тоже настоящая, не показная.
Нашел. Красавица – полтора метра в высоту, пышная, ветви раскинулись равномерно, как у елки с открытки. Снимаю топор с плеча, замахиваюсь. Дерево падает мягко, с тихим шорохом, поднимая облачко снежной пыли.
Взваливаю на плечо, я не чувствую тяжести. Внутри такая легкость, такое счастье, что я готов тащить хоть десять елок.
Три дня назад я рассказал ей все – про Питер, про бизнес, про то, как все рухнуло. Про родителей, про то, почему я оказался здесь. И она слушала, не перебивая и не осуждая. Погладила меня по щеке и сказала: «Все правильно. Ты нашел свое место».
А потом тихо добавила: «И меня нашел».
И я понял, что готов ради нее на все. Готов вернуться в город, если она захочет. Готов искать работу, снимать квартиру, заново привыкать к городскому ритму. Лишь бы быть с ней.
Дядя Митя смеется: «Женька, ты совсем спятил. Из-за бабы всю жизнь ломать».
Но он не понимает. Это не из-за «бабы». Это из-за единственной женщины, которая заставила меня почувствовать себя живым. Которая смотрит на меня так, будто я самый лучший мужчина на свете. Которая не пытается меня переделать, а принимает таким, какой я есть.
Вчера вечером мы лежали в постели, и она сказала: «Знаешь, я впервые чувствую себя… достаточной. Не нужно худеть, не нужно что-то в себе менять. Просто быть собой». И голос у Тани дрожал, как будто она призналась в чем-то страшном.
А для меня это было самым дорогим признанием. Потому что я хочу именно этого – чтобы она была собой. Не играла роль, не подстраивалась. Просто была моей Таней, со своим смехом, самоиронией и способностью находить во всем что-то смешное.
Иду по деревне, несу елку на плече. Встречаю бабу Нюру с ведрами.
– Ой, Женечка, какая красота! – восхищается она. – Для своей девочки?
– Для нее, – улыбаюсь.
– И правильно. Женщину нужно баловать. А то уедет к чертовой матери.
Смех застревает в горле. Не уедет. Ни к черту, ни к матери. Останется со мной. Мы же об этом говорили. Вчера, позавчера… Хотя нет, говорил в основном я. А она соглашалась, но как-то неуверенно.
Не думать об этом. Сегодня хороший день. Светит солнце, блестит снег, у меня в руках елка для любимой женщины. Все прекрасно.
Поворачиваю к дому Михалны – и замираю.
На обочине дороги стоит машина. Не машина – монстр. Черный джип с московскими номерами, весь в хромированных деталях и понтах. Из тех, что стоят как весь мой бывший автосервис.
За рулем сидит мужик. Дорогая куртка, прическа как с обложки журнала, на руке блестят часы, которые наверняка стоят больше, чем вся Сосновка вместе взятая. Он выходит из машины, ведет себя уверенно, как человек, который привык получать все, что хочет. Таких я видел много в Питере. Деньги, статус, весь мир у их ног.
– Извините, – говорит он, подходя ко мне. – Не подскажете, где здесь живет журналистка из Москвы?
Внутри что-то екает. Осторожно опускаю елку на снег.
– А кто спрашивает?
– Это так интересно? Но мы с Татьяной… близкие друзья. Давние.
Мир вокруг замедляется. Это тот самый, о ком говорила Таня. Бывший, который бросил ее ради коллеги помоложе.
– Что вам от нее нужно? – слышу свой голос как будто со стороны.
– Не понимаю, что за вопросы? Вы ее знаете? Где она?
– Нет, меня ты не знаешь, но Таня точно тебя не ждет, – бесцеремонно перехожу на «ты».
– Ого, да она тут время, я смотрю, зря не теряла, завела поклонника среди местных, очень оригинально, – он нагло улыбается. – Так где она живет? В какой из этих халуп?
Хочется ударить, так с размахом, со всей силы, чтобы выбить ему зубы, и чтобы он харкал кровью на белый снег, будет красиво. Но вместо этого показываю на дом Михалны, крепко сжав челюсти, я не должен лишать женщину выбора.
Он благодарно кивает, садится в машину, наблюдаю. За ним, за тем, как он подъезжает к ее дому. А я стою с елкой на плечах и понимаю, что мир рушится.
Потому что это серьезно. Не просто бывший приехал поныть и попросить прощения. Приехал забрать ее. Наверняка у него в кармане кольцо в красивой коробочке и предложение лучшей жизни.
А что могу предложить я? Дом с печкой, гараж, кур, козу, жизнь в деревне, где интернет ловит только на кладбище? Где ближайший театр в ста километрах, где развлечение – поход к сестрам Поляковым на чай с песнями?
Мужик выходит из машины, поправляет куртку, идет к дому. Уверенно, как хозяин. И я вижу – он достаточно привлекательный. Холеный, успешный, из ее мира. Говорит на ее языке, понимает ее проблемы.
А я что? Деревенский мужик, который сбежал от жизни в глушь. Который боится возвращаться в город, потому что там у него ничего не вышло. Он не прогнул мир под себя, это мир его нагнул.
Он вошел в дом, Таня его впустила. В наш дом, где еще утром мы завтракали, смеялись, где она сидела у меня на коленях и строила планы на день. Где я рассказывал ей, как буду украшать елку, какой стол накроем завтра на день рождения и для встречи Нового года.
Беру елку, иду к дому. Нужно знать, что происходит. Нужно увидеть ее лицо, когда она смотрит на него. Понять, рада ли она его приезду. Подхожу к окну, осторожно заглядываю внутрь.
Они стоят посреди комнаты. Он держит ее за руки и что-то горячо, убедительно говорит. А она… она смотрит на него с таким выражением лица, которого я у нее никогда не видел. Растерянность, удивление, что-то еще – не могу разобрать.
Но главное – она его не отталкивает. Она его слушает.
И внутри у меня все окончательно рушится. Потому что она красивая, умная, талантливая. Она заслуживает лучшего, чем жизнь в деревне с мужиком, который боится вернуться в нормальный мир. А он может дать ей все: путешествия, комфорт. Будущее, которого она достойна.
Отхожу от окна. Ставлю елку у крыльца – пусть стоит. Может, пригодится им для романтического вечера.
Иду к себе домой, не оборачиваясь. Дядя Митя курит на крыльце, вопросительно смотрит:
– Что случилось, Женька? Лицо как у покойника.
– Ничего, – отвечаю. – Все нормально.
Но ничего нормального нет. Потому что я снова наступил на те же грабли. Поверил, что счастье возможно. Что женщина может предпочесть меня лучшей жизни. А теперь я сижу в своей комнате и жду. Жду, когда они вместе выйдут из дома, сядут в его джип и уедут в Москву.
И самое страшное – я его даже не виню. На его месте я бы тоже приехал за ней. Потому что таких женщин просто так не отпускают.
А я, видимо, снова остался дураком, который верит в сказки. Молодым и глупым дураком.
Звук мотора автомобиля я услышала сразу, его нельзя было не услышать, за все время моего здесь пребывания мимо проезжал только трактор. А этот звук был неестественно ровный, дорогой, который разрезал деревенскую тишину, как нож масло. Такие машины в Сосновке не ездят. Разве что кто-то с большими деньгами и маленькими мозгами заблудился.
Выглянула в окно и чуть не подавилась чаем.
Черный джип. Московские номера. И Игорь. То есть бывший. То есть тот, кого я вычеркнула из своей жизни вместе с его идеальным пробором и привычкой говорить «ты красивая, но…».
Он выходит из машины, поправляет куртку, оглядывается по сторонам с видом первооткрывателя, впервые ступившего на неизведанную землю.
– Что за черт? – шепчу, прижимаясь к окну.
Мозг тормозит. Как он меня нашел? Зачем приехал? И главное – что делать мне?!
Он идет к крыльцу дома уверенно и необратимо, Игорь никогда не сомневался в своих решениях. Если он решал, что хочет что-то получить, он это получал. И сейчас он явно решил получить меня.
Стучит в дверь слишком требовательно. Три коротких удара, о да, это его фирменный стиль. А стою и смотрю на дверь, как кролик на удава. Сердце колотится где-то в пятках. Что сказать? Что делать? Выпрыгнуть в окно? Притвориться мертвой?
Еще три удара.
– Таня! Я знаю, что ты там! Открывай! Я знаю, что ты там!
Знакомый до тошноты голос. Три года я просыпалась под этот голос, засыпала под него же. Три года слушала его нравоучения, оправдания, объяснения. Открываю дверь. Потому что деваться некуда. И потому что не хочу, чтобы вся Сосновка сбежалась на шум, а тем более Женя.
– О, какого красивого дяденьку к нам занесло, – пытаюсь шутить.
– Как смешно. Привет, красавица! – он улыбается так, будто мы расстались вчера. Заходит в дом, не спрашивая разрешения. Оглядывается. – Ну и место ты себе выбрала! Музей деревенского быта! Очень аутентично!
В его голосе такое снисходительное удивление, будто он зашел в зоопарк.
– Чем обязана? Такой неожиданный визит.
– Сразу к делу? – смеется он. – А я по тебе соскучился! Знаешь, все женщины оказывались… не теми. Пустышками. Красивыми, но пустыми. Не то что ты.
О. «Красивыми, но пустыми». Уже лучше. Раньше было «красивая, но могла бы похудеть». Сказать, что я в шоке, было мало.
– Мне плевать на твои проблемы с другими женщинами, – отвечаю, скрестив руки на груди.
– Танюш, не злись. Я признаю, что был дураком. Вел себя как последняя свинья. Но я исправился! Ты – лучшее, что было в моей жизни!
Он говорит это так искренне, что, будь я прежней Таней, наверное, растрогалась бы. Может быть, даже поверила бы. Да, точно, поверила бы.
Но я уже не прежняя.
– Итак, – он берет меня за руки, смотрит в глаза и включает режим «серьезный разговор». – Я приехал за тобой. Чтобы увезти тебя отсюда. Подальше от этой… – он оглядывается и морщится, – …экзотики.
– Увезти? Вообще-то, у меня здесь работа, – переспрашиваю. Не верю своим ушам.
– Да! Но материал ты уже собрала, его хватит, мне Ирина сказала. Я все продумал! Новогодние праздники проведем в Таиланде. Я уже все забронировал! Представляешь? Пальмы, белый песок! Романтика! Вместо этого… – он снова оглядывается с видом человека, которого окружают тараканы, – …этого убожества.
Я стою и слушаю. И понимаю, что со мной происходит что-то очень странное. Как будто я смотрю плохой спектакль с переигрывающим актером.
– А потом, – он входит во вкус, – мы будем жить вместе! На этот раз по-настоящему! Я снял квартиру в «Москва-Сити»! Панорамные окна! Вид на всю Москву! Ты заслуживаешь лучшего! Не этой… глуши с печкой и парашей во дворе!
– Игорь…
– Подожди! – он поднимает руку. – Я еще не все сказал! Я получил повышение! Зарплата в два раза больше! Мы сможем путешествовать, ходить в рестораны! Я куплю тебе машину! Нормальную! Не этот твой металлолом!
Он говорит, говорит, говорит. А я стою и думаю: неужели я три года это слушала? Неужели мне это нравилось?
– Так, постой! Игорь, ты вообще трезвый?
– Да, что ты такое говоришь? Я за рулем.
– И это все не прикол?
– Танюша, какой прикол?
– Жестокий, судя по твоим словам.
– Это не прикол и не шутка, я действительно приношу свои извинения и заодно прощаю тебя.
– Меня? За что ты МЕНЯ прощаешь? – ну, это уже переходит все границы.
– Ну… за то, что не смогла меня удержать. За то, что позволила мне увлечься другими женщинами. Но теперь я понял! Ты настоящая! Не то что эти московские принцессы! – он делает паузу и внимательно смотрит на меня. – Хотя, судя по твоему виду, ты здесь не одна развлекаешься.
– О чем ты?
– Да ладно тебе, Танюш! Я же не слепой! Ты похорошела, даже помолодела. Глаза горят. Это не от деревенского воздуха, поверь мне, – он усмехается. – Так кто он? Местный пастушок? Или тракторист?
Внутри все холодеет. Он встретил Женю?
– Мне кажется, ты болен, душевно болен, и это не твое дело.
– Еще как мое! – он повышает голос. – Я приехал за СВОЕЙ женщиной, а она, оказывается, развлекается с каким-то деревенщиной! Впрочем, я сразу понял, когда один такой умник указал мне дорогу к твоему дому. Молоденький такой, спортивный. Прямо мальчишка! Боже, Таня, ты что, совсем рехнулась? Что ты в нем нашла?
– Заткнись! – цежу сквозь зубы.
– Серьезно, я угадал? Что тебя в нем привлекает? То, что он моложе? Думаешь, это компенсирует твой возраст? Ты же понимаешь, что выглядишь просто жалко? Женщина за тридцать, которая клюнула на молоденького парнишку!
– ЗАТКНИСЬ! – кричу я так, что он отшатывается.
– О, задел за живое! – торжествующе говорит он. – Значит, правда есть этот… любовничек. И что, он сказочки тебе рассказывает про любовь? Про то, какая ты особенная? Да он просто развлекается! Для него ты – московская тетенька, которая легла под первого встречного от одиночества и голода!
Я чувствую, как во мне поднимается что-то страшное, первобытное. Хочется ударить его, царапать, кусать.
– Ты мерзкий… – начинаю я.
– Я реалист! – перебивает он. – И, в отличие от тебя, не живу в сказке! Как ты думаешь, что тебе предложит этот твой мальчик? Жизнь в этой дыре? Детей от безработного?
– ТЫ НИЧЕГО О НЕМ НЕ ЗНАЕШЬ! – ору, сжимая кулаки.
– А что тут знать? – Игорь машет рукой. – Деревенский парень, который попался под горячую руку одинокой тетушке! Да таких историй пруд пруди! Ты что, думаешь, он тебя любит? В твои-то годы? Танюш, включи мозги! Ты для него – временное развлечение! Как только надоест, он найдет кого-нибудь помоложе!
– УБИРАЙСЯ! – кричу я, указывая на дверь. – УБИРАЙСЯ НЕМЕДЛЕННО!
– Таня, я хочу тебя спасти! – он хватает меня за плечи. – От этого позора! От этой глупости! Ты же умная женщина! Ты не можешь всерьез рассматривать отношения с этим… мальчишкой!
– ОТПУСТИ МЕНЯ! – вырываюсь. – ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ!
Я злюсь не на то, что этот кусок дерьма оскорбляет меня, а на то, что он своим грязным языком говорит о Жене!
– Я понимаю больше, чем ты думаешь! Ты просто хватаешься за первого, кто проявил к тебе внимание! Потому что боишься остаться одна! Но это не выход, Тань! Это жалость к самой себе!
– Я тебя сейчас ударю, если ты не заткнешься!
Смотрю на него и понимаю: он никогда не поймет. Никогда не поймет, что такое настоящая близость. Что такое принятие. Что такое безусловная любовь.
– Знаешь что, Игорь? – тихо говорю, но внутри меня бушует ураган. – Да, у меня здесь есть мужчина. И знаешь, что он мне дает? То, чего ты не смог дать за три года. Чувство, что я достойна любви. Что я красивая. Что я достаточно хороша такая, какая есть.
– Тань…
– НЕТ! Теперь молчи и слушай! Этот «мальчишка», как ты его называешь, умнее и мужественнее тебя в тысячу раз! Он не пытается меня переделать! Не говорит мне, что я должна похудеть, или как одеваться, или как себя вести! Он смотрит на меня и видит ЖЕНЩИНУ! А ты видел только недоделанную версию своего идеала! И в постели он в миллион раз лучше тебя!
Игорь бледнеет и отступает.
– И знаешь, что самое смешное? – продолжаю, входя во вкус. – Ты говоришь о возрасте? Да мне плевать на возраст! Плевать на то, что подумают такие, как ты! Я впервые в жизни СЧАСТЛИВА! И если это так бесит тебя, что ты приехал сюда, чтобы все испортить, то это лишь доказывает, какая же ты мелкая, завистливая сволочь! Катись со своей работой, Таиландом и окнами на Москву к чертям!
– Ты пожалеешь! – шипит он. – Когда он бросит тебя ради кого-то помоложе, ты прибежишь ко мне! Но меня уже не будет!
– ПРЕКРАСНО! – ору я. – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! И ЧТОБЫ ТВОЕГО ДУХА ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО!
– Все такая же истеричка! – бросает он на прощание. – Удачи тебе с твоим мальчишкой! Посмотрим, сколько это продлится!
Хватаю полено у печки, замахиваюсь, но дверь уже хлопает так, что дрожат стекла. Стою посреди комнаты, тяжело дыша, сердце колотится как бешеное. Руки трясутся от ярости и адреналина. Подбегаю к окну, смотрю, как он садится в машину, хлопает дверцей, газует. Разворачивается и уезжает, поднимая облако снега.
И только тогда замечаю.
Елку.
У порога стоит елка. Красивая, пышная, припорошенная снегом. Женя. Он принес елку. Для меня. А потом…
Боже мой. А потом приехал Игорь.
Женя видел его. Видел, как он заходил в дом. Видел, как долго он здесь находился. И что он мог подумать? Что я… что мы… что я уезжаю с бывшим?
Нет. НЕТ!
Бросаю полено, выбегаю из дома. В тапочках, без куртки, я бегу к дому дяди Мити, где живет Женя. Мороз обжигает лицо, ледяной воздух режет легкие, но я бегу. Потому что не могу потерять его. Не могу допустить, чтобы он думал… чтобы он думал неправильно.
Выбегаю во двор, поднимаюсь на крыльцо, стучу в дверь кулаками.
– Женя! ЖЕНЯ! Открой!
Дядя Митя открывает дверь, смотрит на меня с изумлением.
– Девочка, ты что, совсем офигела? Раздетая! Заходи быстро!
– Женя где? – задыхаясь, спрашиваю я.
– А в своей комнате сидит. Мрачный, как туча. Что у вас там произошло?
Не отвечаю, проталкиваюсь мимо него, бегу по коридору. Дверь в Женину комнату заперта.
– Женя! – стучу в дверь. – Женя, открой! Мне нужно поговорить с тобой!
Молчание.
– Женя, пожалуйста! Все не то, что ты думаешь!
– Иди домой, Таня, – слышу его глухой голос. – Собирайся. Твой… гость, небось, ждет.
– Какой гость?! Его нет! Я его выгнала!
Молчание.
– Женя, открой дверь! Дай мне объяснить!
– Объяснять нечего, – отвечает он тихо. – Я все понял. И он правильно сказал – ты не можешь всю жизнь прожить в деревне. Тебе нужно другое. Лучшее.
– Женя… это не так. Я его не люблю. Я ТЕБЯ люблю, – прислоняюсь лбом к двери, слезы текут по щекам. Тишина. Долгая, страшная тишина. А потом щелчок замка.
Дверь открывается, и я вижу его лицо, он выглядит так, будто его ударили.
– Правда? – тихо спрашивает он.
Вместо ответа я кидаюсь к нему, обнимаю так крепко, что он шатается.
– Правда, – шепчу ему в грудь. – Только ты. Только с тобой.
Женя обнимает меня в ответ, зарывается лицом в мои волосы.
– Я думал… я думал, ты уедешь с ним. Что выберешь его. Он ведь из твоего мира…
– Мой мир здесь, – говорю, поднимая на него глаза. – С тобой. Только с тобой.
И целую его. Жадно, отчаянно, стирая последние сомнения. Потому что Игорь был неправ во всем. Кроме одного. Я действительно рехнулась.
Рехнулась от любви.
Солнце режет глаза сквозь неплотно задернутые занавески, просыпаюсь, Таня лежит рядом, лицом ко мне. Дышит тихо, ровно, на губах едва заметная улыбка, она счастлива даже во сне.
А я лежу, смотрю на нее и не могу отвести взгляд.
Волосы темным водопадом рассыпались по подушке, солнце играет в них золотистыми бликами. На ней моя рубашка, надетая на голое тело, пуговицы расстегнуты. На шее видны следы, которые я оставил вчера вечером в порыве нежности и страсти.
Губы, припухшие от поцелуев. Зацелованные. Мной зацелованные. Боже, как же я ее люблю.
Вчера вечером мы так и не закончили наряжать елку. Мы начали вешать игрушки, смеялись, я рассказывал ей, как в детстве мама заставляла меня по три раза перевешивать каждый шарик, чтобы было «симметрично». Таня повесила блестящий шар и сказала: «А мне все равно на симметрию». И посмотрела на меня такими глазами, что я забыл про елку, про игрушки, про все на свете.
Подошел к ней, обнял, поцеловал. А потом мы оказались на полу рядом с елкой, а игрушки так и остались в коробке.
Бужу ее, целую, Таня просыпается в моих объятиях, потягивается, как кошка, улыбается. Я не могу устоять, мы снова занимаемся любовью, медленно, нежно, как будто впервые. Кончаем одновременно, ярко, остро, а у меня сердце готово вырваться из груди.
Теперь мы завтракаем, Таня сидит напротив меня за столом, рубашка сползла с плеча, волосы растрепаны. Она пьет чай и рассказывает что-то о своем детстве, но я слушаю вполуха.
Потому что не могу перестать на нее смотреть.
Сегодня у нее день рождения. Тридцать пять. Она сама сказала мне об этом несколько дней назад, между делом, как будто это не имело значения. «Кстати, у меня скоро день рождения». И тут же добавила: «Только не надо никаких торжеств, ладно? Мне и так хорошо».
Но мне не все равно. Мне важно все, что с ней связано.
– …и поэтому я всегда ненавидела тридцать первое декабря, – говорит, откусывая кусок хлеба с медом. – Все всегда были заняты подготовкой к Новому году. Мама носилась с салатами, папа таскал елку, все думали только о подарках и фейерверках. А про мой день рождения как-то… забывали.
Слушаю и чувствую, как сжимается сердце. Представляю маленькую Таню, которая сидит в углу и ждет, когда кто-нибудь вспомнит о ней. Которой дарят один подарок вместо двух – «это тебе и на день рождения, и на Новый год».
– И знаешь, что самое обидное? – продолжает она, не замечая моего выражения лица. – Подарки всегда подписывались «от Деда Мороза». Как будто даже родители не хотели тратиться на отдельный подарок от себя. Один общий – и хватит.
Она смеется, но в ее голосе слышна старая боль. И я понимаю, почему она так отмахивалась от разговоров о дне рождения. Почему говорила, что ей все равно. Потому что привыкла, что ей все равно.
Но теперь ей не все равно. Теперь есть я. Встаю из-за стола, подхожу к ней. Таня поднимает голову и удивленно смотрит на меня.
– Что?
Беру ее за руки, тяну к себе. Она встает, не понимая, что происходит. Веду ее к елке, сажаю на пол рядом с коробкой с игрушками. Сажусь рядом, обнимаю ее и сажаю к себе на колени.
– Женя, что ты делаешь?
Убираю волосы с лица, заправляю прядь за ухо. Смотрю в глаза, такие доверчивые.
– Послушай меня, – тихо говорю. – Хочу сказать тебе кое-что важное.
Она замолкает и ждет. А я молчу. Потому что вдруг понимаю: сейчас или никогда. Сейчас я должен сказать ей то, что давно зрело у меня внутри. То, что она заслужила услышать.
– Таня, – начинаю, чувствую, как дрожит мой голос, – я тебя люблю.
Она замирает. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
– Люблю так, что без тебя не могу дышать. Люблю так, что готов на все ради тебя. И я не боюсь это говорить. Не боюсь тебе это сказать.
Голос становится увереннее.
– Я готов поехать с тобой в Москву, если ты захочешь. Готов искать работу, снимать квартиру, привыкать снова к городскому ритму. Готов на все, лишь бы быть рядом с тобой. И знаешь почему?
Она качает головой, ее глаза блестят.
– Потому что без тебя я не живу. Просто существую. А с тобой я живу, ты заставляешь меня чувствовать себя мужчиной. Настоящим. Сильным. Нужным.
Беру ее лицо в ладони.
– Ты самая прекрасная женщина из всех, кого я знаю. Не только внешне, хотя ты невероятно красива, а внутренне. Твоя душа, твое сердце, твой смех. Твоя способность находить радость в простых вещах. Твоя сила, которую ты даже не осознаешь.
По ее щекам текут слезы, но моя любимая улыбается.
– И сегодня твой день рождения. И я хочу, чтобы он был особенным. Чтобы ты запомнила его на всю жизнь. Не как день, когда все о тебе забыли, а как день, когда ты поняла, что любима. Что ты важна. Что ты нужна.
Таня всхлипывает и зарывается лицом мне в грудь.
– Это самый лучший подарок, – шепчет сквозь слезы. – Самые важные слова, которые я когда-либо слышала.
Глажу ее по волосам, целую в макушку.
– Но это еще не все, это не подарок. Это просто правда, которую ты должна знать.
Она поднимает голову и вопросительно смотрит на меня.
– Подарок будет позже. А это… – я снова вытираю слезы с ее щек. – Это ты мой подарок. Самый лучший, самый дорогой подарок в моей жизни. Подарок, которого я не заслуживал, но получил.
Наклоняюсь, целую. Нежно, медленно, вкладывая в поцелуй все, что не могу сказать словами. Всю любовь, всю нежность, всю благодарность. Таня отвечает на поцелуй, обнимает меня за шею, прижимается всем телом. И в этот момент я чувствую себя самым счастливым человеком на земле.
Потому что у меня есть она. Моя Таня. Моя любовь.
И сегодня я сделаю все, чтобы она поняла, какая она особенная. Какая важная. Какая любимая. Целуемся долго, забывая про время, про мир вокруг. Я чувствую, как она расслабляется в моих объятиях, как уходит напряжение, которое она носила в себе, может быть, годами. Как будто она наконец поверила, что может быть счастливой.
Что имеет право быть счастливой.
– Я тебя тоже люблю, – шепчет на ухо. – Так сильно, что страшно. Никогда не думала, что умею любить так. А Игорь уехал, я его прогнала, представляешь, чуть поленом не убила.
– Да, да, ты говорила, и я должен был тебе признаться в своих чувствах первым.
– Нет, нет, что ты, это не важно, мне…
И тут дверь с грохотом распахивается. В дом врывается дядя Митя, за ним Маруся. Коза важно переступает порог, как полноправная хозяйка, и направляется прямиком к елке.
– Хватит нежничать! – гремит дядя Митя, не обращая внимания на то, что мы с Таней сидим на полу в обнимку. – Пора салаты нарезать! Овощи я сварил, остальное за вами! А то Новый год встретим с пустыми животами!
Маруся тем временем со знанием дела обнюхивает елочные игрушки. Таня фыркает и прячет лицо у меня на плече.
– Дядь Мить, может, ты стучаться научишься?
– Обязательно, в следующем году! У нас в деревне отродясь никто не стучался в двери, – хохочет он. – Ладно, молодежь, занимайтесь своими нежностями, а я пока картошку почищу. Только побыстрее! До вечера еще куча дел! Стол должен быть богатым и сытным!
Он уходит, продолжая что-то бурчать о молодежи и о том, что в его время все было проще. Маруся находит упавшую еловую ветку и с аппетитом ее жует.
А мы с Таней смотрим друг на друга и смеемся. Потому что это наша жизнь. Наша странная, теплая, счастливая жизнь, где козы едят елки, где дядя Митя врывается без стука, где можно сидеть на полу и говорить о любви.
И мне больше ничего не нужно. Только она. Только эта женщина в моих объятиях, которая смеется, как ребенок, и смотрит на меня так, будто я герой. Только это ощущение полноты, правильности, счастья.
Только эта любовь, которая делает из обычного дня – праздник. Из обычного дома – дворец. Из обычного мужика – короля.
– С днем рождения, любимая.
А за окном мороз и яркое солнце, в печи потрескивают дрова, Маруся уже покушается на елку, надо быстрее ее выгнать, а то в ход пойдет и мишура.
Все, как должно быть.
Все правильно.
Все – как в сказке, которая оказалась былью.
Женя возвращается с работы, я, стоя у окна, смотрю на него. Он идет медленно, опустив плечи, в руках пакет из магазина. Поднимает голову, видит меня, и его лицо сразу преображается, он улыбается и машет рукой. Но я успеваю заметить то выражение, которое было у него на лице последние недели. Усталость. Не физическая, скорее душевная.
Мы вернулись в город вместе после новогодних праздников, а работу он нашел через неделю, у него, между прочим, высшее экономическое образование, хотя бизнес и прогорел, но это уже не важно. Сейчас он менеджер по закупкам в крупной торговой сети. Хорошая зарплата, соцпакет и даже перспективы карьерного роста. Идеальная работа для городского жителя.
Но Женя не городской житель. Уже не городской.
Он встает в шесть утра, едет в метро в час пик, сидит в офисе до вечера, разговаривает с поставщиками, составляет отчеты, участвует в планерках. Приходит домой и рассказывает, как прошел день. Бодро, с энтузиазмом. Слишком бодро.
А я вижу, как он тоскует. Как по полчаса изучает прогноз погоды, хотя весь день проводит в офисе. Как засыпает под шум машин за окном и вздрагивает от каждого сигнала. Но не говорит ни слова, потому что любит меня. Потому что хочет, чтобы я была счастлива.
А я хочу, чтобы счастлив был он.
– Привет, красавица! – Женя заходит в квартиру, целует меня. – Как дела?
– Все хорошо. А у тебя как день прошел?
– Отлично! Договорились с новым поставщиком органических продуктов. Представляешь, они из Тульской области, у них своя ферма. Козы, коровы, все как положено.
В голосе тоска, которую он пытается скрыть за деловитостью.
– Расскажи подробнее, – прошу, усаживаясь на диван.
Женя садится рядом, обнимает меня, но я чувствую, как он напряжен. Он рассказывает о фермерах, об их хозяйстве, о технологиях. Его глаза загораются, голос становится более живым. А потом он вспоминает, где сам работает, и энтузиазм угасает.
– Звучит здорово. Наверное, с такими людьми интересно иметь дело.
– Да. Они… они живут правильно. По-настоящему живут.
Молчание. Неловкое, тягучее.
– Женя, – осторожно начинаю, – тебе нравится твоя работа?
– Конечно! – слишком быстро отвечает он. – Хорошая компания, достойная зарплата. Что еще нужно?
Счастье, думаю я. Нужно счастье. Но вслух я этого не говорю. Потому что знаю – он не признается. Будет терпеть, молчать, изображать довольство. Ради меня, ради нашего будущего ребенка.
А я не могу этого видеть. Встаю, иду в ванную якобы умыться. На самом деле хочу проверить то, что давно подозреваю. Достаю из тумбочки тест на беременность, который купила вчера, руки дрожат, сердце колотится.
Что, если это правда? Что, если тошнота по утрам и задержка означают именно то, о чем я думаю? Делаю тест. Жду. Кажется, время остановилось.
Две полоски. Ясные, четкие, безоговорочные. Беременна. Я беременна. Сажусь на край ванны, тест дрожит в руках. Во рту пересохло, в висках стучит.
Беременна. В тридцать пять лет. От мужчины, который ради меня бросил свою жизнь и теперь каждый день ходит на ненавистную работу. С которым я живу всего месяц в городе, с которым знакома всего два месяца.
С одной стороны – это чудо. Я всегда хотела детей, но точно не с Игорем. Когда заговаривала на эту тему, он отмахивался: «Потом, когда будем готовы». «Потом» так и не наступило.
А теперь… теперь это случилось. С Женей. С мужчиной, которого люблю всем сердцем.
С другой стороны – мне страшно. Мы знакомы совсем немного, он младше меня, ему, может быть, еще рано иметь детей. Он еще привыкает к городу, мучается на работе, которая ему не нравится. А тут такая новость. Что он подумает? Что скажет?
А что, если испугается? Что, если решит, что это слишком быстро, слишком серьезно? Что, если поймет, что теперь точно никуда не денется из Москвы, потому что у него будет семья?
Слезы капают на тест. Я плачу, сама не знаю от чего. От счастья? От страха? От вины, что так получилось? Наверное, от всего сразу.
Моя статья о деревне произвела настоящий фурор. Я ее назвала: «Елочка, беги!». Она разошлась по соцсетям как вирус. Ирка звонила каждый день: «Ты гений! Ты королева! Такого охвата у нас не было никогда!»
Но я поняла, что не хочу останавливаться на одной статье. И запустила новый блог. Не о туризме – о жизни. О том, как одна адская поездка в глубинку изменила все. О том, что счастье не покупается и не планируется. Оно просто случается, когда меньше всего ждешь.
Рассказывала про дядю Митю и его философию жизни. Про козу Марусю, которая стала звездой интернета – видео, где она жует новогоднюю елку, посмотрели три миллиона раз. Про сестер Поляковых, их песни и самогонку. Про то, как деревня учит ценить простые вещи: рассвет, тишину, вкус свежего хлеба, морозный чистый воздух и наличие интернета.
И про любовь. Про настоящую, неожиданную любовь, которая переворачивает мир.
Подписчики росли как на дрожжах, бренды выстроились в очередь с предложениями о сотрудничестве. Я стала успешной, как никогда, могла бы обеспечить нас двоих, даже если Женя бросит эту дурацкую работу.
Но сейчас, глядя на эти две полоски, понимаю: все это меркнет перед тем, что происходит сейчас. Я беременна. И не знаю, радоваться или паниковать.
– Таня? – голос Жени из коридора. – Ты там долго. Все в порядке?
– Да, все хорошо! Сейчас выйду! – вытираю глаза, прячу тест в тумбочку, голос дрожит. Но он уже стучит в дверь.
– Точно все нормально? Голос какой-то странный.
Черт. Он меня слишком хорошо знает.
– Женя, подожди минутку…
– Танюш, открой дверь.
В голосе тревога. Он не отстанет. Открываю замок. Женя заходит, сразу видит мои красные глаза.
– Что случилось? – он обнимает, гладит по спине. – Почему плачешь?
Смотрю на него, на этого удивительного человека, который пожертвовал своим спокойствием и размеренной жизнью ради меня. На усталые глаза, которые он пытается скрыть за улыбкой. На напряженные плечи, которые несут груз нелюбимой работы.
И понимаю: он имеет право знать. Имеет право на правду.
– Ты не поверишь, – начинаю тихо.
– Попробуй.
Достаю тест из тумбочки, протягиваю ему молча. Женя смотрит на полоски, потом на меня. Лицо становится белым.
– Это… это то, что я думаю?
Киваю. Он долго молчит, переводит взгляд с теста на меня и обратно. А я жду, сердце колотится, готовлюсь к любой реакции. И тут он делает то, чего я совсем не ожидала. Опускается на колени передо мной, обнимает за талию, прижимается лбом к моему животу.
– Привет, малыш, – шепчет. – Привет, крошка. Это папа.
И у меня снова текут слезы. Но теперь точно от счастья.
– Ты… ты рад? – всхлипываю.
Он поднимает на меня глаза. В них столько любви, столько нежности, что сердце переворачивается.
– Рад? Я в восторге! Я на седьмом небе! – встает, целует меня. – Мы будем родителями, Танюш. У нас будет ребенок!
– Но ты не испугался? Мы же так недолго вместе… ты так молод…
– Ты опять о возрасте? Но я испугался, – честно признается. – Но от счастья и что могу не справиться с этой новой ролью.
– Ты точно справишься, поверь мне. А вот я могу подвести как мать.
Обнимает меня крепко-крепко, и я чувствую, как с него слетает напряжение последних недель. Как будто груз упал с плеч.
– Знаешь, о чем я думаю? – говорит на ухо.
– О чем?
– О том, что теперь у меня есть самая важная причина быть счастливым. Ты и малыш – это все, что мне нужно. И ради вас я готов на все.
В голосе столько решимости, что я понимаю: он имеет в виду не только ребенка. Он имеет в виду всю нашу жизнь. Все наше будущее. И впервые за последние недели я не чувствую вины за то, что увезла его из деревни.
Потому что теперь мы – семья. Настоящая семья, которая найдет свой путь.
Вместе.
Стою перед зеркалом и не узнаю себя. Белое простое платье облегает округлившийся живот, волосы украшены полевыми ромашками, которые я собрала утром на лугу. В руках букет васильков и колокольчиков, никаких роз, только то, что растет здесь, в нашей Сосновке.
Да, в нашей Сосновке. Наша свадьба. Сегодня я выхожу замуж за Женю.
Я долго откладывала этот день, говорила, что подождем, поженимся после родов, когда я приведу себя в порядок. А он упрямо качал головой: «Моя беременная жена будет в белом платье. Какой бы ты ни была – ты прекрасна».
И вот этот день настал.
– Танюш, ну ты и красотка! – Ирка поправляет ромашку в моих волосах, которая норовит упасть. – Счастливая какая! Так и светишься изнутри!
Она приехала вчера из Москвы и привезла с собой целую команду: фотографа, визажиста и даже регистратора для выездной церемонии. «История должна быть задокументирована! – заявила она. – Сказка про Золушку и ее принца!»
За окном слышны смех, музыка, голоса. Вся Сосновка собралась у нас во дворе. И не только старожилы, за последние месяцы деревня преобразилась до неузнаваемости.
После выхода моего блога и статьи сюда потянулись люди. Сначала из любопытства, потом – влюбившись в это место. Они покупали старые дома за бесценок, реставрировали их, переезжали на лето или навсегда.
Дом напротив купила семья из Петербурга – он айтишник, она художница. Работают удаленно, растят двух дочек. Старый дом Федосеевых приобрели московские пенсионеры, которые всю жизнь мечтали о деревне.
По улицам теперь гоняют на велосипедах дети – местные и приезжие. У реки построили настоящий пляж с раздевалками. В центре деревни появилось небольшое кафе, где подают борщ и блины. Молодежь купается в реке, устраивает пикники, играет в волейбол.
В магазине Люси выстраивались очереди из дачников, поэтому пришлось открыть еще и лавку с местными продуктами – медом, творогом, молоком, яйцами, вареньем. А самогонка сестер Поляковых стала настолько популярной, что они официально оформили производство настойки на травах.
Даже почтовое отделение возобновило работу – раньше сюда приезжали раз в неделю, а теперь почтальонка Галя живет прямо в деревне.
Женя добился того, чтобы провели нормальную сотовую связь. Пришлось побегать по кабинетам, но результат того стоил. Теперь интернет ловит в любой точке, даже в лесу. Я могу вести блог, не отрываясь от новой жизни. Берем лучшее из двух миров.
Мы переехали сюда в начале весны, как только потеплело. Пока живем в доме Михалны, к нему я сильно прикипела. Женя отремонтировал крышу, поменял окна, провел водопровод в санузел. Я обустроила рабочий уголок у окна с видом на поле – именно там я пишу свои посты. По утрам я пью травяной чай на крыльце и слушаю пение птиц. Генрих стоит на подоконнике и, кажется, доволен переменами.
А еще с нами живет Маруся. Официально. Дядя Митя подарил ее нам на новоселье со словами: «Пусть ребенок с детства привыкает к живности». Теперь она каждое утро будит нас своим блеянием, требует завтрак и очень ревнует, если мы слишком долго обнимаемся.
Женя строит нам новый дом, почти рядом, земли много, этот будет с видом на лес. Сам чертит проекты, сам заказывает материалы. Хочет сделать большую веранду, детскую комнату с панорамными окнами, мастерскую для меня. «Будет готов к рождению малыша», – обещает он.
А еще Женя открыл свое дело – экоферму, его бизнес-план оказался интересен инвесторам. Завел породистых кур, коз пуховых пород. Оказалось, что это ему гораздо ближе, чем любая городская работа. Встает с рассветом, работает на земле, радуется как ребенок каждому куриному яйцу.
А спрос огромный! Те же дачники готовы платить хорошие деньги за натуральные продукты. У него уже есть постоянные клиенты в Москве, куда он раз в неделю ездит с фермерской продукцией. Планирует открыть интернет-магазин и организовать доставку.
– Все, красавица, пора! – Ирка берет меня под руку. – Твой принц ждет!
Выхожу из дома и замираю. Во дворе столько людей! Вся деревня в сборе – от мала до велика. Дядя Митя в парадном костюме (который, как выяснилось, хранился в сундуке с нафталином еще с советских времен), рядом с ним сияет Люся в розовом платье. Они объявили о своих отношениях месяц назад, и теперь дядя Митя ходит при полном параде и философствует о том, что «любовь – она как самогонка: чем дольше настаивается, тем крепче становится».
Сестры Поляковы в одинаковых синих нарядах держат в руках гармошку и балалайку. Новые жители Сосновки с детьми и телефонами, направленными на меня, расположились на лавочках.
А в центре, у импровизированной арки из березовых веток и полевых цветов, стоит Женя. При виде него сердце готово выпрыгнуть из груди.
Он в светлом костюме, без галстука – просто белая рубашка с расстегнутым воротом. Волосы слегка растрепаны ветром. И улыбка… такая счастливая, такая влюбленная, что у меня подкашиваются ноги.
– Дыши глубже, – шепчет Ирка. – И не споткнись!
Медленно иду к нему под мелодию «Подмосковных вечеров», которую играет на гармошке дед Поликарп. Все смотрят на меня, улыбаются, кто-то вытирает слезы. Слышу, как дядя Митя говорит Люсе: «Красота-то какая! И пузо не портит, а только красит!»
А я вижу только его. Только Женю, который ждет меня у алтаря из веток и цветов.
Рядом с аркой важно стоит Маруся. На шее у нее ленточка с привязанной к ней коробочкой – там наши кольца. Конечно же, это идея Ирки. «Коза-свидетельница! Это же так символично!»
Но когда я подхожу к Жене, Маруся вдруг решает, что церемония ей наскучила. Разворачивается и важно идет к калитке, явно намереваясь прогуляться по деревне. С нашими кольцами.
– Маруся! – шепчет Женя. – Стой!
Но коза не обращает на него внимания. Дядя Митя суетится, пытается ее поймать, но Маруся ловко уворачивается.
– Мэ-э! – довольно говорит она и ускоряет шаг.
Вся свадьба замирает. Гости переглядываются. Регистратор в растерянности листает свои бумаги.
– Стоять! – кричит дед Поликарп и бежит за козой с гармошкой наперевес.
В итоге Марусю ловят всей деревней. Дядя Митя хватает ее за ленточку, Люся придерживает коробочку с кольцами, а сестры Поляковы отвлекают козу укропом.
– Артистка! – смеется Женя, снимая с ленточки коробочку. – Хотела побыть в центре внимания!
– Это она репетировала побег, – шучу. – На случай, если ты передумаешь.
– Не передумаю, – серьезно говорит он и целует мою руку.
Церемония продолжается. Мы говорим клятвы. Женя обещает любить меня в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии. А я обещаю то же самое, и голос дрожит от эмоций. Слезы текут по щекам, но я не вытираю их. Пусть весь мир видит, как я счастлива.
– Объявляю вас мужем и женой! – торжественно произносит регистратор.
И Женя целует меня так нежно, так любовно, что я забываю обо всем на свете. Аплодисменты, поздравления, объятия. Дядя Митя плачет в открытую, Люся вытирает ему глаза платочком.
– Женька, – всхлипывает он, – доченька моя дорогая нашла свое счастье! А мне и помирать не страшно теперь!
– Дядь Мить, не говори глупости! – смеется Женя. – Ты еще правнуков нянчить будешь!
– Правда! – кивает дядя Митя. – Буду им сказки рассказывать. Про то, как жизнь переворачивается, когда любовь приходит. Как у тебя с Танечкой получилось.
Сестры Поляковы запевают песню «Горько!», и все подхватывают. Маруся, довольная вниманием, важно жует ромашки с арки.
– Ну что, подруга, – Ирка обнимает меня, – счастлива?
– Безумно!
– А здесь, случайно, нет какого-нибудь холостого мужика? – она оглядывается по сторонам. – Может, и мне так повезет?
– К нам тут недавно новый ветеринар приехал, – вмешивается дядя Митя. – Молодой, красивый. Только вот характер у него, говорят, сложный. Но ты же журналистка, справишься!
– Где он? – тут же оживляется Ирка.
– Да вон там, с краю стоит. В очках. Зовут Антон.
Ирка оборачивается и замирает. А я вижу, как молодой мужчина в очках тоже смотрит в нашу сторону и краснеет.
– Ох, кажется, у нас будет еще одна свадьба, – шепчу я Жене.
Вечером мы сидим за накрытым столом у дома – я, Женя и наши гости. Пьем чай, едим пироги, которые испекли сестры Поляковы. Рассказываем истории, смеемся. Маруся дремлет у моих ног, изредка поглядывая на меня – мол, не забыла ли покормить?
– А знаешь, – говорит дядя Митя, обнимая Люсю, – я вот думаю: жизнь – она как река. Течет себе, течет, а потом бац – поворот! И уже не знаешь, куда она тебя понесет. Вот Женька думал – все, пропал, сбежал в деревню. А оказалось – домой вернулся. К своему счастью.
– А Танечка думала, что едет в командировку, – подхватывает Люся. – А она ехала за судьбой!
– Вот именно! – кивает дядя Митя. – Судьба – она хитрая. Не сразу показывает, что задумала. Сначала напугает, потом запутает, а потом как даст – и понимаешь: все правильно было. Все к этому шло.
Смотрю на мужа, на этого удивительного человека, который изменил мою жизнь. На нашу деревню, которая стала моим домом. На друзей, которые стали моей семьей. Кладу руку на живот, чувствую, как малыш толкается.
Смотрю на звезды над Сосновкой, на наш дом, на деревню. Слушаю тишину, которая больше не пугает, а обнимает. И думаю: иногда нужно потеряться, чтобы найти себя. Иногда нужно убежать от одной жизни, чтобы прибежать к другой.
Лучшей. Настоящей.
Я больше никуда не бегу.
Я дома.