Я люблю твою Эванс.

Нас — рать.

Началось это все… да вот с Дороти Вейн, пожалуй.

У Дороти были длинные темные волосы, ровные белые зубы и грудь, на которой едва сходилась форменная блузка. Я допускал, что она специально надевала прошлогоднюю.

Прошлогоднюю блузку, а не грудь, все же поняли.

Сохатый с полминуты пялился ей вслед, потом повернулся ко мне, пихнул в плечо и воскликнул таким тоном, будто я просрал лучшие годы своей жизни в библиотеке:

— Ты с ума сошел? Какого черта ты ее отшил? Она шестикурсница, Бродяга. Шес-ти-курс-ни-ца.

— Я не отшил. — Джеймс фыркал до самого кабинета Флитвика, Хвост тоже посмеивался, и я в конце концов не выдержал: — Я сказал, что не знаю точно, пойду ли в Хогсмид. Мосты не тронуты огнем. — Не вспомню уже, где я прочел про сжигание мостов и глубинный смысл этой фразы, но она мне понравилась. Мы зашли в класс, согнали с мест хаффлпаффских придурков и расположились прямо за Эванс с Маккиннон. — Передумаю — скажу ей, что планы поменялись.

— Что, Блэк, опять поклонницы житья не дают? — пропищала Марлин. Всякий раз, когда она открывала рот, мне казалось, что в класс залетел огромный комар.

— Ага, одна из них в эту самую секунду никак не заткнется.

Парни поржали, Марлин надулась и отвернулась. Она все еще прикидывалась, будто не хочет, чтобы я засунул язык ей в рот.

— Эй, Эванс, ну а ты как? — небрежно произнес Сохатый, дергая ее за кончики волос. — Не передумала? Не хочешь в «Три метлы» — можем сходить в «Кабанью голову». Там мило, тебе понравится.

Я как обычно скрестил пальцы под столом.

— Нет, Поттер.

Эванс даже не взглянула на него. Сработало. Скрещенные пальцы всегда работают. Или она правда не интересовалась Джеймсом.

Нашел куда звать девчонку. В «Кабаньей голове» круто, но Эванс могли смутить грязные стаканы, например, или веселая публика, которую в приличном обществе называют сомнительной.

— Не повезло, Сохатый. — Я давно нашел способ придавать своему фальшивому сочувствию оттенок искренности и безнадеги. Я просто представлял на его месте себя.

— Ты расскажешь, чем тебя не устроила Вейн? — Сохатый обиженно втянул носом воздух и поспешно сменил тему, будто не придавал значения очередному отказу. На самом деле, он собирал эти отказы и каждый из них насаживал на железный штырек, как чек в лавке Олливандера. На тот момент таких чеков у Сохатого накопилось не больше полдюжины, но у него все еще было впереди.

— Сиськи большие, лучше помельче.

Не так, чтобы совсем плоско, как у большинства с нашего курса, но и не то, что предлагала Дороти.

Честно говоря, меня не покидало ощущение, что эта несчастная пуговица на ее блузке вот-вот не выдержит мощного напора и отлетит мне в глаз. Я побаивался ее. Пуговицы, а не Дороти.

— Да ты зажрался, — посмеиваясь, фыркнул Лунатик.

— Я не зажрался, просто у меня есть предпочтения.

Не признаваться же Сохатому, что я предпочитаю Эванс. За две недели с того момента, как объявление появилось на доске, я так и не смог улучить момент, чтобы остаться с ней наедине. А если еще точнее — без Сохатого над душой.

В пятницу — как сейчас помню, это была пятница, впереди уикенд и все такое — мы попались после отбоя. Сильно после отбоя. Так сильно, что перед самым рассветом. Когда в субботу мы возвращались от Филча, я сделал вид, что забыл в кабинете, где драил парты, Сквозное зеркало, и якобы вернулся за ним.

Так мне все же удалось поболтать с Эванс. Воняло от меня чистящим средством, и она наморщила нос. Красивая такая. Хоть бы согласилась.

— Давай погуляем. В Хогсмид ты не хочешь, я тоже не хочу, там шумно. Куча людей и все смотрят. На той стороне озера есть неплохое место, можем встретиться в понедельник вечером и…

— Тебя Поттер подослал? — перебила она. У нее был крохотный шрам на верхней губе, почти незаметный, и один зуб в нижнем ряду чуть заходил на другой, если присмотреться. Иных недостатков я в лице Эванс не обнаружил, и даже эти два не считал таковыми, скорее наоборот. — Я приду, а там он.

Ну почему девчонки такие дуры.

— Нет. Ты придешь, а там — я. Ему вообще об этом лучше не знать, а то взбесится.

Может быть, именно это стало причиной, почему Эванс не послала меня? Хотела позлить Сохатого? Чтобы он отстал. Или собиралась взглянуть, как мы подеремся из-за нее, девчонки это любят.

— Эванс! — окликнул я, когда она хмыкнула и отправилась по своим делам. — Придешь?

Эванс дернула плечом. Я знал, как звучит ее «нет», и это было не оно.

— А что с твоей мамой, Ремус, почему она постоянно болеет?

Питер и чувство такта редко встречались. На первом курсе они вообще ни разу не виделись.

Мы все трое задавались этим вопросом, но вслух его произнес именно он. А я еще подумал, что это очень удобно: если самому не удается переступить через себя и мамашино воспитание, нужно дождаться, пока спросит кто-нибудь другой.

— Мой папа тоже постоянно жалуется на спину, — вставил Джеймс. Он валялся на кровати и разглядывал каталог с метлами. У него уже была метла, хотя первокурсникам запрещали — да кого это волнует вообще — но в том месяце презентовали новую модель, и Джеймс заранее знал, что родители ему не откажут. Они никогда не отказывали. — Ему шестьдесят два, — усмехнулся Джеймс, — это же куча лет, если подумать, еще не то заболит. Говорят, у магглов это почти старость, прикиньте?

— Мама очень молодая, — промямлил Ремус, ковыряя пальцем одеяло. — Просто… болеет. Она же, ну, маггла, — неуклюже закончил он, будто все поголовно магглы были немощными и никуда не годились.

— Может, ей лекарства какие-то нужны? — с энтузиазмом воскликнул Джеймс, в восторге от собственной сообразительности. Он с детства умел восхищаться собой. — Папа знает лучших зельеваров, он поможет достать.

— От этой болезни нет лекарства, — помотал головой тот.

В детстве, стоило мне провиниться, мать за ужином торжественно откладывала салфетку, приказывала встать и после короткого монолога с перечислением всех моих проступков замолкала. Ждала от меня извинений или оправданий. Так что я хорошо понимал, что в такие моменты чувствует Ремус. Он хочет, чтобы это побыстрее закончилось. Я еще лет в шесть додумался молча уходить в свою комнату и там, пока мамаша вопила внизу, мечтать о собственной палочке и временах, когда я свалю в Хогвартс.

Но Ремус жил в нашей комнате и не мог уйти в свою.

В ту секунду я просто хотел помочь ему. Отложил книгу — в детстве мне нравились «Уирмбурнские осы», я читал про них запоем, а года через три «Холихедские гарпии» стали казаться куда интереснее — и быстро спросил:

— Давно тебя укусили?

Ремуса выдало лицо, он побледнел, сжался и залепетал что-то вроде «не понимаю, о чем ты». Я не расслышал толком.

Я любил смотреть в окно и волей-неволей заметил, что всегда видел полную луну на фоне пустой кровати Ремуса. Я читал об оборотнях, рассказы о них раньше представлялись одной из страшных сказок Барда Биддля. На площади Гриммо был целый зал, наполненный шкафами с книгами, и ребенком меня часто запирали там в качестве наказания. У меня хватило ума не признаваться, что никаким таким наказанием эти отсидки для меня не являлись, иначе их мигом заменили бы на вечера с теткой Друэллой. Дети, по мнению мамаши, должны страдать, иначе они становятся непокорными.

— Не смей никому рассказывать! — выпалил Ремус, оскалив зубы. Он мигом переменился, будто раньше времени наступило полнолуние. — Иначе…

— Иначе что? — я фыркнул и спустил ноги с кровати. — Специально цапнешь меня?

Ремус сбавил тон и обмяк, вцепившись в палочку:

— Пожалуйста, не говори никому. Я не хочу домой. Я не хочу быть как они. Мне нравится в Хогвартсе. У меня раньше не было друзей.

— Но теперь-то есть, — перебил я. — Друзьям вообще-то доверять принято. Иначе это никакие не друзья.

— Офигеть, — отмер Джеймс, позабыв про метлы и подскочив на кровати. — Погоди, так это правда? Ты оборотень? Прям настоящий? — с неподдельным восторгом воскликнул он. — А можешь превратиться? На секундочку хотя бы, я ни разу не видел.

— Он не может превращаться по собственному желанию, — пробурчал я.

Одиннадцатилетний Джеймс порой нес такую чушь; но почему-то стыдно становилось мне, а не ему. Никогда бы не поверил, что именно он первым придумает сделать нашу карту. Впрочем, уже ко второму курсу он где-то раздобыл мозги.

— Погоди, а когда следующее полнолуние? Я хочу посмотреть! — капризно заявил он, будто выпрашивал дракона на грядущий день рождения.

— Ты не понимаешь, — нахмурился Ремус. — Я опасен для людей, вам нельзя приближаться ко мне, когда я…

— Я ничего не боюсь, — высокомерно заявил Джеймс, прям как в поезде, когда размахивал воображаемым мечом и смешивал с дерьмом всех не-гриффиндорцев.

— Ремус, укуси его за жопу в следующий раз, это просьба лично от меня, — я улыбнулся, потом захихикал Питер, Джеймс присоединился после секундного раздумья, будто не смог решить сразу, оскорбиться или поржать со всеми. — Куда ты на самом деле деваешься, когда якобы уезжаешь к маме? — уже серьезно спросил я.

— Мне нельзя говорить.

— Тебе и про ликантропию нельзя говорить. Если что скажем, что мы за тобой проследили.

Джеймс быстро покивал, Питер переводил взгляд с меня на Ремуса.

Так мы впервые очутились в Визжащей хижине, нашем пристанище на будущие семь лет.

— Ничего себе, я тоже такой дом хочу.

Строго говоря, Джеймс хотел любую новую вещь, которую видел и считал привлекательной для себя, будь то плюй-чернильница или вынужденное убежище оборотня. Мистер и миссис Поттер до сих пор давали ему столько денег на карманные расходы, что на них можно было скупить не только весь ассортимент «Зонко», но и сам магазин вместе с его владельцем.

— Можно устроить, да, Ремус? — ввернул Питер, тоже раскрывший рот, но имевший гораздо более скромные желания и возможности.

— А давайте поклянемся, что всегда будем дружить, — предложил Джеймс, прыгая на огромной кровати. Пыль разлеталась в разные стороны, забивалась в нос и щекотала там.

— Непреложный обет? — уточнил я, чихнув.

— Я не знаю, как это делается. Будь здоров.

— Значит, просто поклянемся, — нерешительно сказал Ремус, будто не верил, что мы готовы на это.

— Торжественно клянусь всегда быть верным другом, — начал Джеймс, слез с кровати и встал посреди комнаты, как на пьедестале, — не ссориться, не драться, не предавать…

— Еще делиться всем-всем, — ловко вставил Питер, которому не терпелось полетать на Джеймсовой метле.

— Делиться всем-всем, — охотно согласился тот. — Клянусь.

— Клянусь, — я сжал пальцы в кулак и протянул руку.

Джеймс, не раздумывая, обхватил мое запястье, Ремус и Питер повторили.

— А давайте!.. — Джеймс захлебнулся собственным энтузиазмом и не сразу совладал с языком. — Давайте придумаем, как мы будем называться. Что-нибудь крутое.

Пока из него сыпались варианты один за другим, я перечислил про себя все, в чем поклялся, чтобы не забыть. Не драться, не предавать, делиться всем-всем.

Жаль, что я не уточнил тогда, входят ли в понятие «все-все» девчонки.

Примерно таким же тоном, каким в детстве Сохатый канючил «Ремус, превратись», он заявлял:

— Я хочу пойти в Хогсмид с Эванс.

Чеков с ее отказами, как в лавке Олливандера, к тому времени накопилось где-то на половину железного штыря. Его не устраивали другие. Точнее, не полностью устраивали, потому что на прогулки он кого-то из них все-таки водил.

Я утешал его, говорил, что Эванс просто ломается, а сам думал о том, как раздевал ее за теплицей.

Так-то ничего не было, я просто посмотрел. На светлую кожу, покрытую пупырышками, костлявые плечи и то место, где у девок обычно бывает грудь. У Лили сисек тогда еще не было, так, два прыща, но я все равно пялился, не мог оторваться и даже протянул руку, хотя мы договорились, что я только взгляну.

Она вздрогнула, когда сосок чиркнул по моей ладони, и вжалась в стену теплицы, а я опомнился. Лили поспешно натянула блузку и велела:

— Теперь ты.

За полчаса до этого мы шли от озера в густой, почти ощутимой темноте, я держал ее за руку и по пути поцеловал пару раз. Мы остановились недалеко от дома Хагрида, обычно отсюда мы расходились в разные стороны и в замок возвращались порознь, потому что не афишировали, что гуляем вместе.

Не афишировать — это Лили придумала. Она вообще строила из себя не пойми что. Недотрогу или вроде того.

— Слушай… а у тебя уже было? Ну, с парнем.

Я был практически уверен, что нет, но не знал, как еще перейти к теме.

Я даже на трансфигурации думал о ней и о том, что за полгода наших вот таких прогулок мы только лизались, и я сжимал ее задницу под юбкой. Сосалась Лили с удовольствием, а трогать себя позволяла неохотно, будто стеснялась.

«Даже» — потому что я любил трансфигурацию и потому что Минерва обычно не позволяла думать о чем-то, кроме собственно трансфигурации.

— Нет, только с девочкой, — фыркнула Лили, но я видел, как ей неловко. Примерно так же неловко бывает, когда тебя застают со спущенными штанами в неположенном месте. В принципе любое место, кроме туалета и спальни, считается неположенным, так что шансов быть застигнутым врасплох куча.

— У меня было, я могу научить. Ну, если что.

Если бы позже мне пришло в голову проанализировать всю ту чушь, которую я нес, я бы, наверное, провалился сквозь землю от сраного стыда. Хорошо, что я не склонен сначала думать, а потом говорить. И рефлексировать не склонен.

— С парнем? — невинно поинтересовалась Лили. Язва она еще та временами. До сих пор. Я состроил физиономию, насмешливую и раздраженную, такую, чтобы она завязывала с шуточками, но не обиделась. — Ты ведь для этого меня зовешь сюда, да? Моя сестра говорит, что парней только это интересует.

— Не обязательно сейчас. Потом, если захочешь.

Мне кажется, я тогда испугался, что Лили психанет и больше никогда не пойдет со мной к озеру. Плохо помню уже, потому что в тот момент пытался объяснить, что ее сестра ошибается.

Если у меня будет сын, я обязательно скажу ему, чтобы заранее подготовил контраргументы против этого дурацкого тезиса.

— Тебе разве не интересно попробовать? Мне всегда было любопытно. Тебе не хочется разве? Когда мы целуемся, мне хочется.

Лили отвела глаза и пробормотала:

— Я не знаю. Интересно, наверное, но это же… больно, и опасно, и все такое. В смысле, можно заразиться или… Туни рассказывала, что в ее школе какая-то девчонка залетела в старших классах, родителей потом затаскали по всяким инстанциям.

— Да у меня есть. — Я сунул руку в карман, чтобы продемонстрировать, но вовремя посчитал, что это лишнее. — Ну… защита.

— Надеюсь, не от темных искусств? — съязвила Лили. Наверное, я в самом деле выглядел озабоченным.

— Доиграешься, Эванс. — Я сцапал ее и прижал к себе. Она смеялась и пыталась вывернуться, но я чмокнул ее в нос и прошептал в губы: — Хочешь просто посмотреть? Заодно мне что-нибудь покажешь.

Она, помешкав, кивнула, и поэтому сейчас я наблюдал, как она застегивает блузку, а сам приспустил брюки и задрал полы рубашки.

Лили разглядывала целую минуту, я не торопил.

— Ну как?

Она потеребила пуговицу и сосредоточенно свела брови.

— Он… странный. Как будто по-другому выглядит. Я как-то случайно видела у папы, и там не так было.

— Ну, это потому что мне хочется. — Короче, у меня привстал. Вряд ли у мистера Эванса стоял, когда Лили столкнулась с ним в ванной или где там еще может столкнуться дочь с голым отцом. — Ты же понимаешь, как все происходит.

— Но я же ничего не делала.

Угу, а место для будущей груди кто мне показал?

— А тебе и не надо ничего делать, я сам все сделаю. Когда захочешь, — на всякий случай прибавил я, изо всех сил надеясь, что захочет она очень скоро. — В общем, теперь вы знакомы, — торжественно объявил я, отпуская рубашку, — можешь его не бояться.

Лили позволила обнять себя, когда мы пошли к замку, и с намеком на лукавую усмешку сказала:

— А я не боюсь.

Я не умел писать нормальные письма. Когда писал Сохатому, получался набор предложений, какой-нибудь дурацкий рисунок в конце и отпечаток лапы, разумеется.

Поэтому письмо, адресованное Лили, отнимало кучу сил. Я начинал его, скажем, в понедельник после завтрака, а заканчивал в среду или четверг. Кричер не успевал убирать смятые клочки пергамента, раскиданные по всей комнате.

Нудил при этом, что «хозяин Регулус куда аккуратнее». А еще у хозяина Регулуса член крохотный, что ж ты мне про это не рассказываешь, дерьмо драконье?

Я и сам мог справиться с уборкой, но все еще делал вид, что верю в эту байку насчет запрета волшебства летом. Да и Кричер был мерзкой занозой в заднице, так что пусть старается, зря его, что ли, тут держат.

Под кодовыми словами «придумаем что-нибудь» у меня всегда значился Сохатый.

Когда я поднялся на метле к его окну, он спал, широко раскрыв рот, раскинув руки и ноги, будто хотел занять всю кровать без остатка. Ему почти удалось, хотя силы были неравны: эта кровать подошла бы даже Хагриду.

— Бродяга!

Сохатый тоже вытянулся, мы теперь были почти одного роста. Он втащил меня внутрь и присвистнул, глядя на «Стрелу»:

— Красотка. А мне на следующей неделе только пришлют. — Джеймс, похоже, расстроился, что не первым стал ее обладателем. — Ты чего не предупредил, что нагрянешь? Мама со вчерашнего дня начала бы приготовления.

— Я вчера еще не знал, что нагряну. Сохатый, я из дома свалил.

— Что, совсем туго стало, да? — без издевки спросил Джеймс, нахмурившись. Он, судя по всему, собирался отращивать бороду и выглядел так, будто провел грязной ладонью по губам и подбородку. — Что еще миссис Блэк выкинула?

— Ничего нового, — фыркнул я, вспомнив, как мать орала, брызжа слюной. — Она все так же не любит магглов и считает меня ошибкой. У меня, кстати, новое звание — «осквернитель рода». Как тебе?

— Тоже такое хочу, — привычно заржал Сохатый, запоздало обнимая меня и хлопая по спине. — Ты чего встал? Выбирай любую комнату, ты же знаешь тут все. Мама будет верещать от радости, когда узнает, что ты аж до сентября.

— Только… я не один.

— Ты и Лунатика с Хвостом притащил? Ну ты даешь, дерьмо драконье, — пришел он в полный восторг.

— Нет, не их.

Завидев Лили, Джеймс выпрямился, расправил плечи и, спохватившись, растрепал волосы.

— Привет, Эванс. — Теперь ему не нужно было следить за тембром голоса. Тот стал низким, как у меня. — Рад, что ты заглянула. — Сохатый дернул углом рта и демонстративно потянулся.

Бляха, как будто я специально для него ее привел. Джеймс лучший друг, какого можно желать, он мне больше, чем брат; он не признает любые, даже самые разумные порядки, отдаст последние пять галлеонов, если необходимо, и поддержит любую дрянь, какая мне придет в голову, но как же он иногда бесит.

Джеймс отступил на шаг, впуская Лили в дом, и покосился на меня. Представляю, что сейчас творилось в его башке.

— Давайте в мою комнату, — велел он, кивая в сторону широкой лестницы, по которой мы с ним только что спустились в гостиную. — Бродяга, отведешь? Я пока попрошу Корни приготовить сэндвичи.

— Короче, Сохатый, нам нужно где-то пересидеть остаток августа, — к тому моменту, как бутерброды были уничтожены, я кратко пересказал, что случилось, и как мы с Лили оказались на пороге его дома. Она все это время сидела в глубоком кресле, почти теряясь в нем, и разглядывала огромную, как пять хогвартских спален, комнату.

— Ага, а еще нам с тобой надо поговорить, — без всякого стеснения перед Лили заявил Сохатый, прищурившись. Ну да, не стоило рассчитывать, что он не потребует с меня объяснений. — Не проблема, оставайтесь, места полно, скажу маме, что вы внезапно свалились, она будет рада. Обожает гостей.

Джеймс все рассматривал Лили, будто явился в Зал Почета ради таблички с одним-единственным именем — его собственным, и теперь не мог отвести от нее взгляд. Мне даже показалось, что ему не терпиться написать на Лили свое имя.

— Вот только как мне Эванс представить, — якобы задумчиво протянул Джеймс. На деле, он никогда не лез за словом в карман и мог убедить родителей в чем угодно, даже в том, что Лили дочь маггловской королевы.

Я понял, что Сохатый пытается вызнать, что у нас с ней, но не собирался выяснять отношения в присутствии Лили. Нам предстоял мужской разговор.

— Ну не знаю, скажи, что Ремус очень сильно изменился за лето, только значок старосты от прежнего Лунатика остался.

— Корни! — рявкнул Джеймс так, что Лили от неожиданности подскочила, и прямо у ее ног аппарировал с хлопком здешний домовик. С ним мы ладили гораздо лучше, чем с Кричером. — Проводи мисс в ее спальню, м-м, одну из тех, что с ванной комнатой, понял?

Когда Корни раскланялся и утащил Лили вместе с вещами за собой, Сохатый мигом переменился в лице, сжав зубы и помассировав запястье одно за другим. Он уселся на подлокотник кресла и уставился на меня:

— Ну, выкладывай. Какого хера драконьего здесь происходит? Как ты оказался у Эванс дома? Что у тебя с ней?

— Ты тупой? — огрызнулся я. — Домашнее задание вместе делали, такую кучу на лето задали, — я передразнил писклявый голосок Маккиннон.

— Ты ее трахаешь?

— Маккиннон? Похоже, что я настолько отчаялся?

— Эванс, Бродяга! Ты трахаешь Эванс? — вышел из себя Джеймс. — Иначе какого гоблина она тебя позвала?

— Нет, я ее не трахаю.

— Не дает? — он сбавил обороты и сочувственно вздохнул: — Мне тоже не дает.

— Да, я наблюдал твои сто пятьдесят провальных попыток забраться к ней в трусы.

— Было еще сто пятьдесят, которые ты не наблюдал, — самодовольно заявил Джеймс. — Ну и? Как тебе удалось к ней подкатить?

— Просто позвал, она пришла. Лили не любит людные места, так что Хогсмид — плохой план.

— Понятно, буду иметь в виду. Она еще лучше стала, заметил? — с оттенком сраной мечтательности протянул он. — Не поверишь, когда ты постучал, она мне как раз снилась. Голая. Из башки не идет. Я думал, летом попустит, но нет, только хуже стало.

— Ты не понял, Сохатый.

Он реально не понял. А до меня только сейчас дошло, что он вообще не злится, занятый мыслями, как бы пойти по моим стопам.

Джеймс вскинул брови, будто я заявил, что займу его спальню, а сам он может валить в каморку Корни.

— Лили со мной. Вот дерьмо, Сохатый, прости, что не сказал сразу, я не хотел, чтобы ты бесился. Я же знал, что она тебе тоже нравится. В общем, мы с ней встречаемся, если так понятнее, — получилось неловко, но я вывалил на него все, что было в башке, и приготовился отбиваться от какой-нибудь мерзости типа Фурункулюс.

— Давно? — невинно уточнил Сохатый, повертев в пальцах палочку.

— Больше года уже.

— Мы с ней сосались весной, — хмыкнул он, все так же рассматривая собственные колени. — Эванс при этом не выглядела так, будто с кем-то встречается.

Где-то глубоко в душе, там, откуда не достать, я подозревал, что Джеймс своего добился. К концу семестра он совсем перестал держать себя в руках и использовал любую возможность повыделываться перед Лили. А она стала беспокойной; я списывал все на волнение перед СОВ, но догадывался, что экзамены тут ни при чем.

— Что? Почему ты не сказал?

— А ты? — парировал он.

Я был уверен, что Сохатый, поладив с Лили, первым делом разболтает мне. Он редко скрывал то, чем можно похвастаться, а тут будто чуял, что лучше держать язык за зубами. Наверное, инстинктивно распознал во мне соперника.

Или не инстинктивно.

— Эванс бормотала что-то про тебя, — тихо произнес Джеймс, — что тебе это не понравится. Но мы же друзья. Мы братья, Бродяга. Мне так хреново было, хоть вой. Будь тебе так кисло, я бы все сделал, чтобы стало лучше. Я же не знал, — он ухватился за факт своего незнания, будто оно освобождало от ответственности. — Что мне теперь, яйца себе выкрутить, чтобы не глядеть на нее. Я ее не заставлял, Бродяга, она не была против. — Он закусил и пососал нижнюю губу. — А сейчас? Делать вид, что Эванс тут нет? Ты же сам ее притащил.

Я рывком поднялся на ноги, но Сохатый подскочил и встал у меня на пути.

— Куда собрался? — он сцапал меня за плечо и сунулся к самому лицу. — Эванс помощь нужна, разве нет? Короче, проехали, Бродяга. Забудь. Хорошо, что ты ее притащил, здесь безопасно, магглы в жизни не найдут. Разберемся, ладно? Мы столько дерьма вместе сожрали, неужели с этим не справимся.

Я не вовремя вспомнил, как пять лет назад мы клялись быть верными друзьями и делиться всем-всем. Дурацкие детские клятвы, кто о них думает вообще, когда в соседней спальне девчонка — одна на двоих.

Джеймс попросил отца, тот тряхнул министерскими связями, и мне позволили быть свидетелем. На слушании я уверял, что потерпевший маггл

(«урод», поправлял я себя мысленно)

пырнул меня ножом

(Сохатый в самом деле взял кухонный тесак и вогнал мне в бедро, чтобы выглядело правдоподобно. Мне померещилось, что он сделал это с мстительным удовольствием, но я прогнал эту паршивую мысль)

а потом попытался силой трахнуть Лили

(я сказал это другими словами)

ей ничего не оставалось, кроме как защищаться.

Потом я фыркнул и пафосно подчеркнул, что Лили еще и помочь говнюку пыталась, вот откуда второе нарушение.

Члены комиссии, у половины из которых были дочери и внучки нашего возраста, пришли к единогласному решению снять с нее все обвинения. Кто-то даже высказал мысль, что стоит смягчить законодательство, защищающее магглов от неправомерных действий волшебников.

— Спасибо, — прошептала Лили, уткнувшись носом мне в грудь, когда все закончилось.

— Я не один это сделал, Ресничка, — признал я, нашарил ее руку и сжал. — Сохатый все устроил.

Она тяжело вздохнула, обхватила пару моих пальцев, согнула и разогнула указательный несколько раз, потом, наигравшись, выпалила:

— Вчера он сказал, что любит меня. У вас ведь это означает, что ему хочется заняться сексом, так?

У нас — это вроде как у парней, что ли?

— Не всегда. — Спокойно, Бродяга. В случае Джеймса это как раз и означает, что ему не терпится спустить штаны. Или не только? Еще и признался раньше меня, осел. — Лили, ты хочешь, чтобы я заставил его отвалить?

Ее замешательство хлестнуло меня по морде наотмашь.

— Или тебе нравится, когда он подкатывает?

Мистер Поттер посоветовал подтянуть окклюменцию перед заседанием, и я своими глазами увидел, что там и как. Лили действительно нравилось.

Сохатый нападал на меня, используя Легилименс, и после дюжины попыток мне удалось обратить заклятие против него. Зрачки у Джеймса оказались глубокие, я падал целую вечность, намного дольше, чем с метлы. А на самом дне увидел их с Лили, так близко, что сомнений не оставалось, чем они занимались.

«Да ладно, Эванс, не ломайся. Один поцелуй, и я отстану. Всего один, идет?»

«Точно один?» — язвительно ухмыльнулась Лили, взмахнув бесконечными ресницами. Как же я их любил. Я целовал ее глаза и чуял, как ресницы касаются губ.

Силуэты размыло, будто кто-то выплеснул на них котел воды, и темный класс сменился комнатой, полной пара. Наверное, вода испарилась из-за жары, мгновенно окутавшей мир.

Сохатого тут не было, зато была Лили, совершенно голая.

Так вот почему она снится ему такой. Джеймс не оставил эти наши детские попытки забраться в ванную старост под мантией.

— Он… — настоящая Лили все еще держала мою руку. — Очень настойчивый.

— Я же говорю, что разберусь. Если нужно, объясню что к чему. Мужчины уже дрались из-за тебя? — я выжал из себя улыбку, чтобы обратить все в шутку.

— Не надо, Сириус. — Она выглядела испуганной и растерянной, но все равно беспечно улыбнулась. — Вы же друзья. Вы даже говорите одинаково. Поттер тоже собирался с тобой разобраться, — снисходительно сказала Лили, словно не считала эту угрозу чем-то существенным. — Не надо, ладно?

— Значит, тебе все-таки нравится. Кому не понравится, когда говорят все это дерьмо о любви, да?

Когда мы вернулись из министерства, Сохатый приказал Корни притащить вина и разлил по трем бокалам.

Он уселся подальше от Лили, точно хотел продемонстрировать, что завязал с ней, а сам глаз с нее не сводил и не скрывал, как рад ее присутствию.

— Слушай, Эванс, мы с тобой не очень хорошо закончили перед каникулами, — Сохатый поднялся на ноги, чтобы наполнить бокалы в очередной раз, сунул большие пальцы в карманы и качнулся с пятки на мысок. — Я дурак был, извини.

Лили слабо улыбнулась.

Незадолго до отъезда в Хогвартс мистер и миссис Поттер отправились в Косой переулок — купить на нас троих весь школьный хлам. Отчаянно протестовавшего Сохатого они взяли с собой, чтобы мадам Малкин могла подобрать для нас с ним мантии нужной длины. Лили выросла всего на пару дюймов, так что ее присутствие не требовалось.

Мы остались вдвоем, и она наконец села за эссе, которые задали на лето, а я валялся на ее кровати и выискивал нужные цитаты в учебниках.

— Ты не устала, Ресничка? — для порядка спросил я, захлопнув прошлогодний «Расширенный курс трансфигурации». После слушания прошло две недели, и мы ни разу не заговорили о Сохатом с того дня. Может, пора? — Джеймс тебя не достает?

На слух получилось так, будто Лили должна была устать от подкатов Сохатого.

Она оглянулась и покачала головой:

— Вообще не достает. Я же говорила, что у него это пройдет.

— Он пялится на тебя. Если не прекратит, я ему врежу, — я сжал перо и переломил его надвое.

— Ты тоже пялишься, — Лили крутанулась на стуле и села лицом. На ней было легкое светлое платье. Нужно быть слепым, чтобы не пялиться.

Я почесал нос и не стал отпираться:

— Мне нравится, Ресничка. Я смотрю на тебя и мне хочется улыбаться.

— А еще что хочется?

Меня насторожил этот вопрос, но я ответил честно:

— Поцеловать тебя хочу.

— Так поцелуй, — Лили открыто улыбнулась и поерзала на стуле, передернув плечами.

Я оттолкнулся от кровати и, не выпрямляясь, опустился на колени рядом с ней. Мы лизались, я в какой-то момент обхватил Лили за поясницу, одновременно поднимаясь на ноги, отрывая ее от сиденья, занимая ее место и устраивая ее сверху. Лили уперлась ладонью в мое бедро, усаживаясь удобнее, потом неловко переместила руку выше. Либо она сделала это специально, потому что не спешила убирать пальцы.

— Ты можешь коснуться его ртом, — зашептал я сдуру. — Это же не считается. Никто не узнает.

— А зачем нам, чтобы не считалось?

Вот дерьмо, не думал, что так все будет. Почему-то представлял нас в Хогвартсе. Но так даже лучше.

Почему-то запомнилась самая последняя мысль в башке: где там моя защита не от темных искусств?

И первая после того, как все закончилось: она выбрала меня.

— Не переживай, Ресничка, это ведь родители, они все поймут.

Лили все же написала домой. Буквально пару строк. Что с ней все в порядке и что она в школе. Все равно ее мать с отцом не могли видеть замок и тем более не могли войти сюда и забрать Лили с собой.

— Ну, выжгут тебя с фамильного гобелена, не велика потеря, — поддел Сохатый, и Питер сейчас обязательно захихикал бы, наскреби он на экзамене баллов на слабенькую «У».

Мы стояли перед классом Флитвика, Джеймс выпросил у Макдональд эссе, наскоро переписал его кусками, добавив от себя пару тезисов, и прислушался к нашему с Лили разговору.

Я почти привык, что Сохатый смотрит на Лили чуть дольше, чем приличия позволяют смотреть на девушку лучшего друга. В остальном он вел себя так, будто не было целого лета, проведенного в его доме, нашего разговора перед началом семестра и Лили, одной на двоих.

Новость о том, что Блэк и Эванс встречаются, прыгала с языка на язык весь сентябрь; теперь скрываться было не обязательно, и, впервые поцеловав Лили в Большом зале, а не украдкой у озера или в библиотеке, я испытал нечто, сравнимое с эйфорией.

Сохатый организовал себе девицу с седьмого и выгуливал ее по вечерам. Эмили Лэнгтон так визжала во время матчей, что не оставалось никаких сомнений: ей очень. нравится. квиддич. А ее стоны, доносившиеся из-за полога Джеймсовой кровати, ясно давали понять, что ей очень. нравится. Сохатый.

Вообще Эмили практически любую фразу начинала со слов «мне очень нравится», даже когда злилась или возмущалась. Даже когда однажды сняла Джеймса со своей подружки после первой игры в сезоне.

«Нет, ну мне очень нравится, что трехфутовое эссе надо написать к завтрашнему дню», — раздраженно говорила Эмили, перечитав список домашних заданий.

«Мне очень нравится, что скоро Хогсмид», — объявляла она, завидев на доске объявление.

— Мне так нравится, что ты верен мне, — ядовито процедила Эмили, колданув подругу и нависнув над Джеймсом. Мы с Лунатиком зашли в спальню следом за ней и стали невольными свидетелями разборки.

Сохатый ничуть не смутился тогда. Он растянулся на кровати, скорчил презрительную физиономию и указал на дверь:

— Если тебя что-то не устраивает, выход там. Да, и подругу свою можешь забрать, я не трахаю девок без сознания. Извращение какое-то, — мерзко хохотнул Сохатый. Я не узнал в нем Джеймса.

— Чем тебе Лэнгтон не подошла? — дипломатично спросил Лунатик, когда тот, проведя несколько минут в уборной, выключил воду и вернулся на кровать. — Ты же говорил, она всегда готова.

— Надоела. Да она прибежит еще. Ей же, — Сохатый цокнул языком, округлив глаза, — все нравится.

Он с таким азартом это произнес, что мы с Лунатиком волей-неволей поржали.

Через пару недель я заскочил к Сохатому в раздевалку после тренировки и застал там Эмили. Судя по всему, ей снова. все. нравилось.

— Мне очень нравится, что вы всегда рассказываете, куда пропадаете по ночам.

У Лили так забавно получалось имитировать ее голос и интонации, но на этот раз никто из нас не улыбнулся. Ремус старался не смотреть ни на кого, Питер заинтересовался обивкой дивана. Я давно собирался рассказать Лили про наше мародерское войско, малочисленное, но великое, про Лунатика и про пристанище в Визжащей хижине, но все откладывал.

Лили сидела у меня на коленях, и я шепнул ей, что завтра мы поболтаем об этом. Хотел добавить, что придется заплатить за информацию минетом, но Сохатый опередил:

— Хватит, Эванс, — выплюнул он, и все притихли. — Хватит уже повторять это дерьмо. Ты так никогда не говоришь. Это дерьмо тебе не идет. Ты не она.

У него получилось ловко сменить тему, хотя, сдается мне, Джеймс такой цели не преследовал. Он рывком поднялся из кресла и свалил в спальни. Лунатик встревоженно посмотрел ему вслед, потом на меня.

— Пойду, извинюсь, что ли, — пробормотала Лили, вставая, и коленям сразу стало холодно. — Он, наверное, думает, что я издеваюсь.

— Ты ей расскажешь, да? — спокойно уточнил Ремус, проводив ее взглядом.

— Я могу не говорить про твои проблемы по мохнатой части. Скажу, что у нас есть небольшая традиция собираться вчетвером раз в месяц и пить всю ночь. Ты лучше с Сохатым проведи воспитательную работу, он в последнее время совсем не в себе, может ляпнуть лишнего.

— Он из-за тебя такой, — услужливо вякнул Хвост то, что я и без него прекрасно понимал. — Я как-то обратился, решил на кухню сгонять, жрать так хотелось… — он всегда вываливал кучу ненужных подробностей, и я за столько лет научился пропускать их мимо ушей. — …и видел кое-что, когда вернулся. Сохатый думал, что все спят, я же полог задернул, когда уходил…

— Давай к делу, Хвост, — рявкнул я, не сдержавшись. Достал уже.

— У него дневник есть. Я видел, как Сохатый в нем писал.

— Ты что, читал его? — нахмурился Лунатик. — Иначе какое это имеет значение?

Ну да, сам факт наличия дневника — не преступление и не позор, хотя никто из нас не страдал этой ерундой.

— Да нет, — испугался Питер, но врать в глаза он всегда ссал. — Ну так, только тот кусок, который открыт был. Джеймс на полу сидел, а я на его кровать аккуратно забрался…

— И?

— Не надо, Бродяга, — предостерегающе сказал Лунатик, сползая на самый край кресла. — Пусть это будет на его совести. Чужие дневники читать нельзя.

— Сохатый нам не чужой.

— Это же личное, — в отчаянии выпалил Ремус. — Это все равно, что одну девку на двоих иметь.

Я уставился на него. Лунатик заткнулся. Он ляпнул слишком личное, чтобы произносить это вслух.

— Что там было, Хвост? — не глядя ни на Питера, ни на Ремуса, повторил я. Сердце каталось от ребра к ребру, я слышал его стук.

— Там было…

— Питер! — шикнул Лунатик.

— …что Сохатый больше не хочет быть твоим другом. Потому что тогда у него появится возможность честно и бессовестно трахать Эванс. Там так написано было, — неловко закончил Хвост, сгорбившись.

Готовность Джеймса, верного дурацкой детской клятве,

(он в самом деле всегда был верен ей чуть больше, чем мы трое)

отказаться от нашей дружбы продемонстрировала, как плохи его дела. А значит, и мои. Я надеялся только, что там, в его дневнике было еще что-то, способное опровергнуть или дополнить эти слова. Я почти смирился с желанием Сохатого трахать Лили, с тем, как он пялится на нее,

(да, нас четверо, мы с детства вместе, мы поклялись, мы названные братья, но Лили одна, и она только моя. Она не пакет с леденцами «Берти-Боттс»)

но у меня не было уверенности, что я готов потерять лучшего друга.

Заклятие, запирающее тетрадь в бордовой обложке, было плевое, точно Сохатый хотел, чтобы его чернильные крики прочли.

Со страниц он орал, что задыхается. Что Эванс отняла у него меня, а я — отнял ее.

(никогда бы не подумал, что Джеймс может писать так точно и емко. Так… поэтично, мать его)

Что он пытается забыться, но ничего не выходит.

«Я перебиваюсь случайными поцелуями, жду, когда Бродяга узнает и вышибет из меня все дерьмо. Вырвет все, чем я могу чувствовать. Может, тогда станет легче».

Лили молчала про эти поцелуи, а я нутром чуял, что они бывают, потому что иногда Джеймса попускало, но ненадолго.

А может, не только поцелуи бывали?

Я перелистал дневник, но не нашел ничего такого.

Перо иногда спотыкалось и оставляло кляксы, и мне мерещилось, что за каждым пятном скрывается что-то, о чем ни Лили, ни Сохатый мне не рассказывали.

Между страниц был вложен пергамент со свежей датой и инициалами Эмили. Л. Э. Лэнгтон, Эмили. До меня не сразу дошло, что она здесь ни при чем.

— На полу в спальне нашел.

Я приперся в раздевалку на квиддичном поле

(Джеймс завел привычку, отпустив команду, оставаться тут до самой ночи)

и швырнул ему обрывок.

— Ты буквы местами перепутал.

— Я ничего не путал, — подняв на меня тяжелый взгляд, равнодушно ответил Сохатый после минуты молчания. — Я же не лезу к ней, Бродяга. — Он бросил пергамент на стол и погладил давно высохшие чернила. В этом жесте было столько сраной нежности, что мне захотелось проблеваться. — Ты всегда будешь моим братом. Но это сильнее меня. Я люблю твою Эванс. Я летом сказал ей, а она подумала, что я ебаться хочу. — Он кисло ухмыльнулся. — Дурочка.

Сохатый произносил эти слова, будто зазубрил их и теперь повторял как стишок, бездумно.

Он подошел, беззлобно хлопнул меня по спине, дернул углом рта и признался, как азкабанский узник перед Поцелуем:

(когда уже нечего терять)

— Я лизался с ней недавно. Она извиняться прибежала, ну, из-за Лэнгтон, помнишь? И я не стерпел. Можешь мне врезать, Бродяга. Я целовал твою Эванс.

Я не стал его бить. Я целый семестр наблюдал, как от Джеймса остается лишь тень. А он ведь хотел этого. Я не стал ему подыгрывать.

— А она?

— Просила тебе не говорить. Эванс так дорожит нашей с тобой дружбой. Кажется, сильнее, чем мы сами. А может, она просто сосать любит, а? Может, ей два конца больше по душе, чем один? — он так тяжело дышал, будто заводился от собственных слов. Я вот завелся.

Сохатый намеренно провоцировал меня. Понял, что просто так не получит в морду. Я вцепился в его рубашку и с силой дернул на себя. Джеймс покачнулся и паскудно улыбнулся.

— Она не метла, понимаешь? Она человек. Мне жаль, Сохатый. Я бы отдал тебе левую руку, потому что правая мне самому нужна, сам знаешь зачем, но я не могу одолжить тебе Лили на пару дней. Я не могу ею делиться.

Эти нормальные, человеческие слова, а не ответные издевки, сработали. Из Джеймса будто воздух выпустили. Глаза потухли, как окна сгоревшего дотла дома.

— Я знаю. Я бы тоже не стал.

Но Лили думала иначе.

Лето мы снова провели в доме Сохатого.

Странно, что его родители ни разу не задались вопросом, почему мы трое закрываемся у Джеймса по ночам.

А может, задавались, но стеснялись спросить.

Иногда мы запирались у меня. Вот к Лили почти не заходили. Должен же быть у нее час-другой, свободный от нас. Хотя Джеймс и этих минут не давал бы ей.

Днем мы шатались по Лондону; обойдя магические лавки, отправлялись в маггловские районы и возвращались за полночь с карманами, полными мусора типа жвачек или журналов с плакатами.

Мистер и миссис Поттер уже спали обычно, и мы аппарировали прямиком наверх, чтобы вызвать Корни с сэндвичами, а после заняться делом. Утром спускались на завтрак и делали вид, что не виделись целую ночь.

— Ма, мы в Косой переулок, вам с папой нужно что-нибудь? — всякий раз кричал Джеймс от входной двери и получал ответ, что ничего не требуется, а также просьбу беречь себя.

Не скажу, что просьба была безосновательной. В «Пророке» все чаще появлялись заметки об исчезновениях магглов и нападениях на дома волшебников. Люди старались не говорить об этом вслух, будто молчание могло вывести их из-под удара — так же, как боялись называть имя того, кто начал творить это дерьмо.

— Мне кое-что нужно, — как-то раз заявила Лили, когда мы переместились к «Дырявому котлу».

На совершеннолетние Сохатому подарили ключ от его собственного сейфа в Гринготтсе. Я предполагал, что он должен будет наполнить его сам

(так поступил бы я на месте мистера Поттера)

но, заглянув внутрь впервые, убедился, что никакой нужды в этом нет.

Джеймс с энтузиазмом поглядел на Лили, а я подумал, что стоит поискать способы заработать.

— Что именно? Хочешь заглянуть к Малкин? — он первым делом предположил, что Лили, как большинство девчонок, захотела новую тряпку, и приготовился скупить для нее половину мантий из обширного ассортимента.

Но Лили покачала головой:

— Кое-какие ингредиенты. У меня закончились.

Так вот чем она занималась в эти свои пару часов одиночества — зелья варила. Я притянул ее к себе и поцеловал. Просто захотелось.

— Что готовишь? — полюбопытствовал Сохатый, направляясь к аптеке.

— Настойку, чтобы не залететь, — напрямик ответила Лили. У нас троих давно не было тем, которые мы стеснялись бы обсуждать. Сложно сохранить остатки стыда, когда голыми проводите времени больше, чем одетыми.

— Мы же предохраняемся, — недоуменно напомнил он.

— Как в прошлый раз? — прищурилась та.

Сохатый с легким раздражением отмахнулся:

— Да ладно, я правда думал, что мы обойдемся минетом. Кто ж знал, что мне захочется больше.

Вечером, когда Лили ушла к себе, я сказал Сохатому то, что должен был сказать еще тогда, пару недель назад:

— Не смей так рисковать, понял? Ты хоть представляешь, какое это дерьмо для нее?

— Я понял, — прорычал он. Наверное, злился на самого себя. Джеймс ненавидел выглядеть тугодумом, особенно в глазах Лили.

— Хочешь, на шею тебе резинку повесим, как ключ? — поддел я, падая в кресло и складывая ноги на журнальный столик.

— Я понял, — серьезно повторил Сохатый. — Не дурак. Не злись, Бродяга, пронесло же.

Он быстро учился, а я не умел долго на него злиться.

Джеймс часто рассуждал так: пронесло же. Повезло один раз — повезет и второй. Поэтому он и влезал постоянно во всякое дерьмо. И я вместе с ним.

Лили лежала на моей кровати и в сотый, наверное, раз рассматривала плакаты с изображением маггловских девиц.

— Не смотри туда. Ты намного лучше. — Я отошел от окна, убедившись, что луна все еще торчит в небе, как единственная пуговица на парадной мантии, и устроился рядом.

— Уверен? — игриво уточнила она, поглаживая шрам на моем бедре, место, куда Сохатый почти два года назад вогнал нож по моей просьбе. Белесая полоса так и не покрылась волосами, и никогда уже не покроется. — Вы с Джеймсом до сих пор не разговариваете?

Я пожевал нижнюю губу и уставился на нарисованные голые сиськи одной из девиц на стене.

— Нам с Сохатым не обязательно разговаривать, чтобы понимать друг друга. Мы дружим с одиннадцати лет. И мы слишком долго трахали одну и ту же девушку.

Лили ничуть не смутилась. Ей нравилось, когда ее ласкают две пары рук. И два языка. Мы скрывали это как могли, но однокурсники не слепые. Марлин, отчаявшись привлечь внимание Сохатого, как-то психанула и язвительно попросила Лили «отвалить хотя бы от Джеймса». А Лили, крепко сжав мою руку и нагло улыбаясь, предложила ей:

«Может, прекратишь орать на весь коридор и лучше присоединишься?»

Я расхохотался, потому что знал, что Марлин никогда на такое не согласится, даже ради возможности пососать у Сохатого. В магическом мире это считалось не комильфо. Вот почему я любил мир магглов. Там всем было друг на друга насрать.

Если маги походили на дисциплинированный отряд, то магглы скорее смахивали на неукротимую восставшую толпу.

Я надеялся, до старой карги все же дойдет слух, что я трахаю маглорожденную, да еще и на пару с другом. Какой скандал.

«На самом деле, Маккиннон права, — тихо сказала Лили, когда та отошла. — И ты прав. Мы не можем трахаться вечно».

«Мы с тобой можем».

Я не был уверен, что стоит так далеко загадывать. Списки на последних страницах «Пророка» становились длиннее с каждым днем, как Фриартон-Бридж(1) прошлым летом. Нынче его уже достроили, кажется.

Мы побывали в Перте на каникулах, когда Лили заявила, что скучает по Шотландии. Аппарировали наугад и почти попали: вдали, милях в пятнадцати к северу утыкались в хмурое небо башни Хогвартса.

— В уикенд

(ну, когда он нас застукал, вернувшись раньше)

Сохатый ходил на одно из собраний Ордена. Кажется, ничего особенного, во всяком случае, он не выглядел так, будто знает нечто совершенно секретное. Он молчит и подробности не рассказывает. А я не могу понять, уже пора вытаскивать его из дерьма или стоит накинуть на себя Дерьмоотталкивающие чары и лезть за ним.

Лили рывком села и одним яростным движением содрала со стены плакат. Меня эта нарисованная девка с мертвыми глазами тоже бесила.

— Мне расскажет, — пробормотала Лили.

Не знаю, как она ублажала Сохатого, и знать не хочу

(да кого я обманываю, прекрасно я знаю, во всех подробностях, все движения ее языка)

но он правда вывалил все, что услышал на собрании. Оказывается, он и Лунатика с Хвостом с собой поволок. А я-то думал, что нам в тот день повезло с пустой спальней.

— Там все как надо, — уверенно говорил Сохатый, пока мы шли к Запретному лесу мимо хижины Хагрида, — Дамблдор за главного, Минерва на подхвате, кое-кто из министерства, несколько авроров… Фрэнка помните? Он свою Алису теперь официально пялит. В смысле, поженились недавно. Оба в Ордене. Говорят, дисциплина там будь здоров, им в аврорском корпусе и то легче живется. Дежурства, засады, слежка, нескучно, в общем. И всегда есть возможность надрать задницу Пожирателям.

— А у них есть возможность надрать задницу тебе, — тихо напомнила Лили.

— Пусть попытаются, — фыркнул Сохатый, обгоняя нас и поворачиваясь лицом. Он пятился, но делал это ловко, ни разу не запнулся, потому что мы знали Запретный лес как свои пять пальцев.

Лили обессиленно выдохнула. Джеймс настороженно притих. У него в последнее время наконец-то прорезалась интуиция

(ну такая, как молочные зубы)

и он чуял, что Лили им недовольна.

— Устала? Хочешь, понесу?

Она легкая была, иногда мне казалось, что ей и пожрать некогда из-за нас с Сохатым. Я таскал ей шоколадки в гостиную, а надо было, наверное, приносить целое блюдо с мясом из Большого зала. Или слишком много секса. От этого, кажется, тоже худеют.

— Эй, только я могу ее нормально покатать, — весело заявил Сохатый, обнял меня за шею, повиснув на мне, потом встал на ноги и огляделся. Ни души.

— Ты же сейчас про свою шкуру оленью? — поддел я и показал свой средний палец в ответ на его. — Потому что покатать ее могу и я без проблем.

Лили перешагнула через корягу, подобрав полы мантии, и распустила волосы. Мы с Сохатым давно заметили, что этот жест означал желание начать прямо сейчас.

— Может, здесь? — она глянула на нас по очереди.

— Мы же вроде просто погонять по лесу собирались? — поддразнил Джеймс.

— А, ну тогда, конечно, не буду вам мешать, — Лили дерзко усмехнулась и прислонилась к стволу дерева.

Мы единодушно решили сделать вид, что нас все устраивает. Посмеиваясь, Сохатый сбросил мантию и приготовился обратиться, я повторил за ним, швырнув свою рядом, но краем глаза заметил едва уловимое движение Лили и хлопнул его по плечу.

Она подняла юбку ровно настолько, чтобы показались трусы, отпихнула их в сторону и запустила руку между ног. Лили смотрела на нас почти равнодушно; примерно с таким же лицом она слушала Флитвика или скучную болтовню Марлин по вечерам.

— Погоди-ка, Бродяга. Я думаю, нам стоит отложить наши дела.

В прошлой жизни Лили, пожалуй, была сиреной. Заманивала мужчин на острова и… что там сирены делали? Пожирали живьем или просто подчиняли? Вот что-то подобное происходило с нами.

Сохатый, половину поступков в своей жизни совершивший из вредности или вопреки чужим просьбам, рядом с Лили становился покладистым, порой до неузнаваемости, мог часами лежать и трепаться о ерунде, хотя обычно шило в заднице не давало ему покоя.

А я просто любил Лили настолько, что видел только ее улыбку в прохладной темноте, и ресницы, и пальцы, сминавшие юбку.

(и больше ничего)

Я почти отпихнул Джеймса, чтобы оказаться рядом с ней первым.

— Вы же хотели побеситься, — горячо выдохнула Лили, шутливо уворачиваясь от моих рук.

— Мы передумали.

Я снова чувствовал себя пятнадцатилетним. Мне тогда не терпелось потискать ее, но было нельзя, и член так же терся о ткань брюк, и ладони холодели. Только сейчас я был чуть ли не на голову выше и намного сильнее, поэтому с легкостью оторвал Лили от земли

(она морщила нос и смеялась)

повернулся вместе с ней, поставил и подтолкнул к Сохатому.

Раньше здесь росло тысячелетнее дерево, такое же старое, как сам замок, но потом оно начало сохнуть, гнить, заражать другие деревья,

(Хагрид рассказывал)

и еще до нашего поступления в Хогвартс его спилили. На всякий случай.

Остался только высокий пень размером с огромный круглый стол, на котором Слагхорн частенько размещал котел с каким-нибудь любопытно-скучным зельем.

(любопытным для него и скучным для нас)

Джеймс взмахнул палочкой, расстилая на нем мантию, и мотанул головой, чтобы я сажал Лили туда. Я стащил с нее трусы и юбку, прежде чем сделать это. Сохатый снял очки, опустился на колени и коснулся губами внутренней стороны ее бедра. Она чуть откинулась назад, опираясь ладонями на занозистый срез бывшего дуба, и подставила рот под мой поцелуй.

Лили быстро вспотела; я чуял солоноватый привкус кожи над ее верхней губой. Она со стоном выдыхала, я придерживал ее затылок и сжимал сиськи

(одну и другую, снова и снова)

мне не хватало рук, хотелось расстегнуть штаны, не отпуская ее. Лили помогла

(освободила член, обхватила и несмело провела несколько раз. Ладонь была сухая совсем, смочить бы)

— Что ты с нами делаешь, Ресничка?

(не даешь опомниться дни сливаются разноцветными полосами в смазанную радугу скоро экзамены лето и целый мир полный списков навсегда покинувших нас людей)

— Я не отдам вас блядскому Ордену, — прошептала Лили, как последнее слово перед повешением, вцепившись в Джеймсовы волосы, и закусила губу до крови. Звучало так, точно этот Орден основали шлюхи.

Мне показалось, что в глубине ее глаз полыхнули костры, будто она готова была сжечь каждого, кто попытается нас разлучить.

Я вспомнил того урода, которого она почти отправила на тот свет.

— Пойдем с нами, — Сохатый поднялся на ноги, вытер рот тыльной стороной ладони и нацепил очки. Он шустро вынул хер и напялил презерватив. — Там полно девушек, но ты будешь самая красивая.

— Я никуда не пойду, — прохрипела Лили, когда Сохатый начал ее долбить. — Дамблдор старик, он свою жизнь уже прожил, ему плевать на вас, на всех тех, кто уже погиб и еще погибнет. Я не буду трахаться с будущим трупом! — выкрикнула она и изо всех сил отпихнула его от себя. Сохатый покачнулся и отступил, чтобы не упасть, скользкий член выскочил из нее, и я машинально занял место Джеймса, чтобы обнять Лили. В паху ныло, почти зудело, но мне пришлось подавить желание опрокинуть ее и выебать.

Сохатый выглядел не то раздраженным, не то ошарашенным, но когда он заговорил, голос его звучал спокойно и чуть оправдательно:

— Эй, меня ведь еще не убили.

— Когда убьют, будет слегка поздновато говорить все это, не находишь?

Это сказала уже не Лили. Это сказал я.

ЖАБА мы сдали два дня назад и еще два дня у нас оставалось, чтобы проститься с замком. Погонять квоффл над школьным полем, пройтись по малолюдным коридорам и заглянуть в Выручай-комнату напоследок.

Мы написали на куске пергамента наши имена: господа Лунатик, Хвост, Бродяга и Сохатый — и договорились, что спустя ровно двадцать лет встретимся здесь, на восьмом этаже, и найдем этот сраный клочок среди новых гор хлама, которые наверняка вырастут за столь долгое время.

— Давайте только с датой определимся, — с энтузиазмом предложил Сохатый. — Мы же наверняка будем жутко занятыми. Все старики такие.

Я сотворил игральные кости, а Лунатик, поболтав их в кулаке, швырнул на стол. Выпало пять и два.

— Второе мая, — объявил Хвост. — Неплохо. Я пока совершенно свободен второго мая девяносто восьмого.

Мы хором заржали. Дата казалась недосягаемой. Вряд ли кто-то из нас до нее доживет. Такое ощущение. Это же целая вечность.

— Как думаешь, Эванс отпустит тебя? Вдруг через двадцать лет она вообще запретит тебе выходить из дома? — Сохатый не упускал случая напомнить мне, как круто на собраниях Ордена, какие великие дела они вершат, и какая Маккиннон, оказывается, нормальная девка. И какой я мудак, что, поддавшись на уговоры Лили, не полез во все это дерьмо.

Меня его слова не бесили. Я знал, что он с удовольствием оказался бы на моем месте.

— Возьму ее с собой, — фыркнул я и, остановившись, пихнул его в плечо. — Как думаешь, — перекривил я его тон, сделав вид, что заинтересован в ответе, — а с кладбища отпускают на такие вот импровизированные сборища старых друзей?

Джеймс позволил Хвосту и Лунатику оторваться от нас и упрямо улыбнулся мне:

— Я выживу, понял? Я все еще люблю нашу Эванс.

(я догадался, спасибо. Сохатый поглядывал на нее за завтраком, на уроках, в нашей спальне, хотел насмотреться на долгие месяцы вперед)

Я делаю это, чтобы помочь ей. Помочь им всем. А она все еще дурочка, раз не понимает. Она лучшее, что у меня было. Вы оба. — Сохатый прищурился. Я сам всегда так делал, когда в горле вставал комок. — Я все еще не могу без нее дышать. И потому я буду ходить на эти сраные собрания, понял? Ты в курсе вообще, что там ваши имена звучат? — Он схватил меня за мантию, заговорил быстрее, стараясь избавиться от этого знания, выплюнуть и сделать моей проблемой, а не его. — Кажется, твоя семья не очень одобряет твой выбор, Бродяга, — скривился Сохатый. «Какой скандал», крикнул кто-то его голосом. — Не удивлюсь, если твоя дорогая кузина отсосала Волдеморту, чтобы тот включил вас в будущие списки с последних страниц «Пророка».

(имена уже не помещались на одну полосу и постепенно переползали на соседние)

Ну, либо Вальбурга договорилась.

А я все удивлялся, почему родственнички ни разу не пытались избавиться от осквернителя рода. Теперь понятно. С чего бы им самим стараться, за них всю жизнь грязную работу делали эльфы. Сдается мне, они и Волдеморта считают кем-то вроде своего посыльного из королевского дворца в нищие ремесленные районы.

— Ты же вроде говорил, что тебе насрать.

— Я напиздел.

Немытую кружку мы взяли с собой, признав частью «самого необходимого».

Прибирать не стали; когда прибудут авроры, они попытаются восстановить картину произошедшего, и все должно выглядеть убедительно. Хотя вряд ли им удастся что-то выяснить. Дьявольский огонь пожирает дерево, камень и плоть с одинаковым аппетитом.

Лили взяла обычные кухонные ножницы и усадила меня на табуретку.

— Уверена? — я запрокинул голову, чтобы видеть ее, и улыбнулся, скрывая волнение. — Я их два года отращивал. Ты говорила, тебе нравится.

Она запустила пальцы в мои волосы, расчесала, потом еще и еще раз, словно прощалась с ними. Затем чикнула ножницами, отхватив первую прядь, прошептала:

— Я их обожаю, — и, вопреки собственным словам, продолжила, пока не обкорнала меня почти налысо.

Я встал на ноги, провел рукой по своей непривычно колючей макушке и увидел, как по лицу Лили катятся слезы. Она перекинула через плечо свою роскошную копну и подхватила часть лезвием.

— Это что еще такое? — Таким тоном успокаивают ребенка с разбитой коленкой. Я чмокнул ее в нос и тоже коснулся густых мягких прядей. На прощание. — Ты же сама сказала, что у магглов людей опознают по волосам и по зубам. Не удивлюсь, если наше министерство следует той же моде, они в последнее время все заимствуют у магглов. А раз зубы мы решили оставить при себе, нужны волосы. Ну отрастут же, Ресничка. Сейчас это последнее, о чем нам стоит заботиться.

Лили слабо улыбнулась. Когда от ее прически осталось то, что девчонки в школе звали «каре», я швырнул комья нашей шерсти в ванную, чтобы выглядело попыткой спастись от беды за закрытой дверью, взял небольшую кожаную сумку и первым шагнул на крыльцо.

Аппарировать мы не решились: авроры могли обнаружить магический след, поэтому уходить планировали на своих двоих до обочины, где ждал своего часа мой мотоцикл.

Я купил его, потому что Лили терпеть не могла метлы. Но ей нравилась скорость и ветер в лицо.

— Готова?

Я встал позади Лили, чтобы она чувствовала меня. Знала, что я совсем рядом, что я прикрою ее собой, что бы ни случилось, и так будет всегда. Мы взмахнули палочками,

(одно короткое, но мощное движение на двоих)

и окна вылетели, будто на них изнутри надавили огромные раскаленные пальцы. Мы не могли их видеть, но чуяли, как дом дохнул жаром, разбрасывая по соседним улицам снопы искр. Они смахивали на крохотные капли слюны из зева дракона.

— Прости, Сохатый, — мой шепот потонул в оглушительном треске оголодавшего пламени и удушающем запахе гари. — Ты справишься — и станет проще.

Лили рассказала, что родители объявили ее пропавшей без вести. Они не отреклись от нее, писали, что любят как раньше, но встретиться предлагали где-нибудь в Лондоне, подальше от Коукворта. Там, где Лили выросла, все друг друга знали и пребывали в полной уверенности, что младшая дочка Эвансов — да-да, та самая, о которой ходили все эти подозрительные слухи — сгинула.

Завтра на рассвете Джеймсу предстояло узнать, что в наш с Лили дом явились Пожиратели и спалили его дотла. Он наверняка примчится сюда в ту же минуту, потому что не поверит поначалу министерскому представителю — и своими глазами увидит пепелище.

Мамаша орала мне вслед когда-то, что сожжет меня и мою «грязнокровую потаскуху». Джеймс об этом знал, я в красках описывал ему наше с матерью трогательное расставание.

Авроры, завидев метку меж двух тяжелых облаков, впишут нас двадцатым и двадцать первым номерами в списке на последней странице очередного номера «Ежедневного пророка», а магглам скажут, что произошел страшный пожар из-за неосторожного обращения с огнем.

— Вы чего копаетесь?

На видном месте в гостиной я оставил пузатый медальон, который дал мне Регулус накануне. Судя по вызывающему «С» на крышке, тот принадлежал когда-то то ли Селвинам, то ли Скримджерам. Брат не объяснил, зачем это нужно, а я не настаивал. Посчитал платой за его помощь. Все равно вещица превратится в серебряный плевок.

— Ты как со старшими разговариваешь, — как в детстве осадил я Регулуса. — Давай, малюй свою живопись, как обещал, — и указал наверх.

Тот зыркнул на меня, на Лили и упрямо поджал губы. С младенчества капризный по зубовного скрежета. Постоянно ныл. Хоть мне и было всего три, хорошо помню, как Кричер качал его ночи напролет. Да я бы на месте Кричера Регулуса ненавидел, а тот, наоборот, его обожает.

— Морсмордре!

В небе разлилась чернильная лужа, будто краску впрыснули в губчатые облака.

— Теперь ты, — отрывисто напомнил он. Кажется, отметина над нашими головами, повторяющая контуры клейма на левом запястье, заставляла Регулуса нервничать.

Для него пути назад уже не было, а убийство родного брата, осквернителя рода, мигом поднимет до уровня ближнего круга Лорда. Раз уж нельзя уйти, нужно устраиваться поудобнее.

Регулусу наверняка предстояло столкнуться с неудовольствием Беллы, которой самой не терпелось с нами расправиться. Пусть уж сами друг с другом сочтутся; Белла полоумная, но за дохлой мышью гоняться не будет.

— Передавай привет мамаше, — усмехнулся я, направляя на него палочку, и наигранно хлопнул себя по лбу:

(непривычно было, что волосы не лезут в глаза)

— Ах да, ты же забудешь, что я успел о чем-то попросить.

Память брата я изменил точно в той мере, чтобы он помнил лишь, как раздул Адское пламя, избавляя мир от предателя рода и его девки, как запустил метку, украсившую хмурое небо, и как радость заполнила душу.

Джеймс осознает, что потерял нас, лишь через пару недель после похорон. Он не увидит наших тел,

(и будет думать, что ими поужинало пламя)

а потому загорится надеждой, что раззявленные рты могил ему приснились.

Он будет навещать их каждый день в течение нескольких месяцев, гладить пальцами выщербленные в камне буквы

(как высохшие чернила на пергаменте когда-то)

и проверять, вдруг все-таки ненастоящие.

Он покинет ряды членов Ордена Феникса, разочарованный его беспомощностью, и попытается жить дальше. С одним легким вместо двух.

— Джеймс простил бы нас. — Лили не стала надевать шлем, мы никогда их не носили. Мы ведь волшебники. Еще на целых полчаса.

— Да никогда в жизни, — фыркнул я, но из-за рева мотора сам себя не услышал.

Преодолев узкие улочки, мы выскочили на трассу и помчались туда, где из-за рыжих как моя Лили крыш молило о помощи умирающее на сегодня солнце. Завтра оно выберется оттуда и снова будет живым.

(а мы — нет)

Лили обняла меня за поясницу, прильнула к спине и уткнулась носом чуть пониже затылка. Я пообещал себе, что на первое время отращу хотя бы бороду. Она быстрее растет, чем волосы.

Мимо проносились машины, как соперники над квиддичным полем. Их вой как пленник рвался из окон, но его затаскивали обратно и увозили прочь. Кажется, мы мчались по встречной. «Ночной рыцарь» тоже так умел.

— Мы же разобьемся, — крикнула Лили, нервно рассмеявшись. Голос ее дрожал, но не от страха, а от того, что мы натворили. — И умрем.

— Что, опять? — я так хотел ее поцеловать, но нужно было следить за дорогой.

Если бы мы были настоящими магглами, а не теми, кем собирались притворяться с этого дня, мы в самом деле могли разбиться.

А будь у нас ребенок, ему бы сказали: «Твои родители погибли в автокатастрофе… Гарри».

Почему бы и не Гарри, нормальное имя. Обычное. Лили оно нравится.

Джеймс услышал звонкий голос сына еще десять минут назад, но все никак не мог заставить себя выйти к нему. Не самый удачный день, чтобы встретиться впервые с тех пор, как попрощались у Хогвартс-экспресса, но второй выходной в этом году Джеймс себе позволить не мог. А следующий будет только в январе.

— …у папы был лучший друг, он родился в этот день. Они с женой погибли много лет назад, совсем молодыми…

Вообще-то Бродяга с Лили не успели пожениться, раздраженно подумал он.

— …папа по ним очень скучает.

Джеймс опрокинул в себя остатки огненного виски, быстро вышел из кабинета и через силу улыбнулся, вставая на колени перед камином:

— Ну как дела, сынок? Рассказывай.

— Я видел Невилла Лонгботтома, представляешь? — первым делом выпалил тот. Ну разумеется, Невилл стал кумиром многих пацанов. Фрэнк с Алисой гордились бы. — Прям живого. Да я каждый день вижу его в гостиной. Говорят, дементоры вокруг школы — это из-за него, чтобы Пожиратели не добрались.

После того, как парень одолел Волдеморта — не без помощи аврората и лично Джеймса, его главы, — большинство Пожирателей отправились в Азкабан, но те, кто улизнул и затаился, отрастили на убийцу своего хозяина огроменный зуб. Джеймс сам ходатайствовал перед министром насчет дополнительной защиты замка, пока парень пытается кое-как нагнать школьную программу и сдать выпускные экзамены.

Аврорский корпус, в год прираставший минимум на двадцать процентов, тем временем занимался поимкой прихвостней Лорда. Процесс был отработан до мелочей, после допроса те попадали на заседание Визенгамота, оттуда в камеру, а после — в конец очереди за высшей мерой. Всяческая самодеятельность типа добровольческих отрядов и подпольных организаций была запрещена еще полтора десятка лет назад. Джеймс с удовольствием приложил руку к этому запрету, чтобы никто не путал карты и не мешался под ногами.

— Па-ап, а можно к нам мой друг летом приедет? Его родители магглы, он ни разу не был в доме волшебников, прикинь? Он нормальный, в квиддич круто играет, хотя на метлу только в школе сел. Мы бы с ним погоняли на заднем дворе… — Сын походил на самого Джеймса в детстве. Не замолкал ни на секунду; слова сыпались из него, как крохотные сушеные жуки из дырявого аптечного мешка. — …Профессор Слагхорн говорит, что для магглорожденного он делает невероятные успехи. С первого раза сварил такой Раздувающий раствор, что башка Стивенсона стала размером с тыкву… На праздничном пиру были таки-и-ие тыквы, вы бы видели…

— Ты выглядишь уставшим. — Теплая рука аккуратно легла на его плечо.

Джеймс когда-то надеялся, что сможет полюбить владелицу этих рук. Она-то его точно любила.

— Ну можно, па?

К нему тоже давным-давно приезжали гости летом.

— Конечно, сын, зови своего друга, — как можно более участливо кивнул Джеймс. На совещаниях у министра часто приходилось так делать. — Как его зовут? — спросил он, хотя ответ его мало интересовал; вот приедет, тогда и запомнит. Может, мальчишки еще поссорятся тридцать раз до тех пор.

— Гарри. Гарри Блэк.

Фриартон-Бридж — мост, пересекающий реку Тей на окраине города Перт в Шотландии. Открыт в 1978 году.