Ну нет, дружок. У меня слишком дохрена бабок с собой и слишком скверное настроение, чтобы выслушивать это дерьмо.

— Ваши жизни мне на хрен не нужны! — во весь голос рявкнул я в ответ, откидывая край брезента. — А вот кошельки давайте!

Вскинув тяжелый нарезной штуцер, почти не целясь, нажал на спуск. Оглушительный грохот разорвал вечернюю тишину. Пуля ударила здоровяка прямо в грудь, мгновенно выбив его из седла.

— Какого дьявола⁈ — завопил второй грабитель, пытаясь взвести курок.

Отбросив дымящийся штуцер, мгновенно подхватил короткий мушкетон с раструбом. Широкий сноп свинцовой картечи смел второго бандита в придорожную канаву. Воздух наполнился сизым пороховым дымом, запахом гари и диким ржанием обезумевших коней.

Не давая врагам опомниться, выхватил из-за пояса пару заряженных «Лепажей». Однако стрелять больше не пришлось. Оставшиеся двое грабителей, смекнувших, что нарвались на отморозка, в панике развернули коней. Дико пришпоривая скакунов, они мгновенно растворились в ночном тумане.

Откинув полог, спрыгнул на сырую землю. Меня ощутимо потряхивало: еще не отошла горячка внезапного боя. Возница сидел ни жив ни мертв, вцепившись в вожжи.

— Успокойте лошадей, любезный, — бросил я ему, подходя к убитым.

Главарь, тот самый Головастый Джон, получивший пулю из штуцера, оказался мертв. Наповал. Второй грабитель, посеченный картечью, хрипел в канаве, пуская кровавые пузыри, и через пару минут тоже затих. Быстро и деловито обшарив карманы покойников, я разжился парой весьма недурных кремневых пистолетов и горстью серебряных монет. Ловить сбежавших лошадей было откровенно некогда.

— Сэр… милорд… — заикаясь, пролепетал с козел возница, с ужасом глядя на трупы. — Чрезвычайное происшествие… Нам… нам надо немедленно вызвать коронера!

— Мне некогда ждать полицию, — жестко отрезал я, перезаряжая «Лепажи» и пряча их за пояс. — Мне надо успеть на корабль. Да и тебе это ни к чему. Подумай сам: я-то уеду отсюда, и всё, а ты останешься отвечать на вопросы судейских. Оно тебе надо?

Смотрю, он в непонятках: не знает, на что решиться. Чтобы лучше думалось, я сунул в трясущуюся руку англичанина две золотые гинеи.

— Вот тебе деньги. Поправить здоровье и нервы. И забудем об этом. Слезай давай, помоги утащить тела в кусты, пока кто-нибудь еще не приехал. Нам нужно срочно быть в Портсмуте.

Наконец, мужик вышел из ступора и принялся мне помогать, бормоча под нос проклятие в адрес нападавших.

Дальнейший путь прошел без приключений. Утром наш благополучно добравшийся до побережья фургон тяжело вкатился на мощеный двор портсмутской конторы Ричарда Фокса. Коммерсант, завидев долгожданного клиента, выскочил на крыльцо с распростертыми объятиями и широчайшей улыбкой.

— Добро пожаловать, граф! — радостно потер руки британец. — Ваш заказ выполнен безукоризненно. Извольте взглянуть на склад!

Пройдя под навес, придирчиво осмотрел подготовленный товар. Ровными рядами лежали десятки тяжелых тридцати- и двадцатипудовых якорей. Вдоль стены высились горы бочонков с коваными и медными гвоздями, аккуратно покоились механизмы для лесопилки, а главное — тускло блестели свежей смазкой дефицитные станки для плетения канатов и обточки корабельных блоков.

— Отличная работа, мистер Фокс, — одобрительно кивнул, похлопав по холодной стали самого тяжелого якоря. — Но давайте перейдем к цифрам.

Развернув конторскую книгу, купец начал зачитывать смету. Однако, прекрасно зная реальные лондонские расценки, спускать ему наценку не собирался.

— Тридцать пудов за двадцать пять фунтов? Бросьте, Ричард. На Корнхилл красная цена им двадцать три. А двадцатипудовые пойдут по восемнадцать, и ни пенсом больше.

Вздохнув, коммерсант был вынужден уступить. Подбив итоговую смету с учетом новых вводных, Фокс с легким сожалением озвучил финальную цифру — ровно две тысячи четыреста пятьдесят фунтов стерлингов.

Когда пришло время расчетов, вместо того чтобы отсчитывать хрустящие банкноты и звонкие монеты из саквояжа, сделал рожу кирпичом и извлек из кармана королевский вексель.

— Предлагаю вам сделку века, мистер Фокс, — произнес с ледяным спокойствием, наслаждаясь вытянувшимся лицом англичанина. — Эта бумага подписана самим Принцем Уэльским на колоссальную сумму в восемнадцать тысяч фунтов. Готов уступить вам этот венценосный долг с дисконтом в пятьдесят процентов. Ровно за девять тысяч фунтов. Таким образом, вы отдаете мне товар и доплачиваете разницу в шесть тысяч пятьсот пятьдесят фунтов. Идет?

Услышав этот расклад, англичанин нервно сглотнул, бросив испуганный взгляд на гербовую печать.

— Помилуйте, граф! — хрипло возразил он, промокая лоб платком. — Это же астрономическая сумма! Я всего лишь скромный провинциальный коммерсант, и мне крайне затруднительно раздобыть шесть с половиной тысяч фунтов свободного капитала. Тем более, ходят слухи, что Его Высочество… э-э-э… не всегда торопится оплачивать карточные долги.

— Вы мыслите категориями мелкого лавочника, Ричард, а должны мыслить как лорд, — снисходительно пояснил, опираясь руками на его стол. — Этот вексель — ваш персональный входной билет в высшее общество. Это связи при дворе, королевские патенты и прямые подряды для Королевского флота. За такую бумагу дельцы в Сити просто удавятся.

— Но у меня действительно нет таких средств в сейфе…

— Нет своих денег? Возьмите взаймы! У вас же есть безупречный кредит в банках? Ну вот. Наконец, привлеките партнеров! Создайте закрытый синдикат из лучших портсмутских купцов. А чтобы вам было проще, готов принять часть «сдачи» не тяжелым золотом, а высоколиквидными бумагами: облигациями Ост-Индской компании и заемными правительственными бонами.

В глазах Фокса мгновенно вспыхнул яркий огонь алчности. Загоревшись грандиозной перспективой стать официальным кредитором британской Короны, он схватил цилиндр и ураганом вылетел из конторы собирать пул инвесторов.

Пока новоявленный лоббист суетливо натягивал пальто, он крикнул в глубь дома, торопясь провернуть главную сделку своей жизни:

— Элизабет, душа моя! Развлеки нашего дорогого гостя, пока я отлучусь по крайне важному делу!

Проводив Фокса взглядом, любезно принял приглашение горничной подождать в уютной хозяйской гостиной.

Миссис Фокс — Элизабет, как она сразу представилась — оказалась весьма недурной, сочной дамой лет тридцати с небольшим. Тёмные волосы, живые чёрные глаза и фигура, которую даже строгий корсет не мог полностью скрыть. Она подала мне горячий чай и превосходный французский бренди, после чего присела напротив на изящную кушетку, с нескрываемым любопытством разглядывая меня.

— Мой муж вечно занят своими якорями и канатами, — вздохнула она, изящно поправляя выбившуюся прядь. — В Портсмуте бывает так невыносимо скучно… А о вас, граф, уже ходят самые невероятные слухи. Говорят, вы только что вернулись из Лондона… и привезли от самого принца Уэльского какой-то важный вексель?

Я улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок и пригубил бренди.

— Слухи, как всегда, преувеличивают, Элизабет. Но в этот раз они почти правы. Я действительно имел честь оказать Его Высочеству… небольшую услугу.

Её глаза вспыхнули неподдельным интересом. Она чуть подалась вперёд, и корсет соблазнительно натянулся.

— Услугу? — переспросила она почти шёпотом. — Какую же? Вы ведь только что приехали из Плимута… Неужели вы спасли принца от французских шпионов? Или… — она лукаво прищурилась, — помогли ему выиграть крупную партию в карты?

Усмехнувшись, я отставил бокал.

— Скажем так… я помог ему решить один очень деликатный финансовый вопрос. Взамен Его Высочество был настолько любезен, что подписал мне охранную грамоту для всей нашей экспедиции и… небольшую награду. Теперь любой британский корабль в океане обязан оказывать нам содействие. Без досмотров и задержек.

Миссис Фокс восторженно ахнула и прижала ладонь к груди.

— Боже мой… Вы — настоящий герой! Принц Уэльский сам подписал вам грамоту? Это же… это же невероятно! Муж говорил, что вы просто коммерсант, а вы, оказывается, человек, приближённый к самому двору!

Она встала и подошла ближе, якобы чтобы подлить мне бренди. Но её движения были уже совсем не хозяйскими.

— Расскажите подробнее, граф… — прошептала она, наклоняясь так, что я почувствовал тепло её кожи. — Как это было? Принц действительно такой… капризный, как о нём говорят? И вы… вы действительно сумели ему угодить?

Мои пальцы легко коснулись её запястья.

— Скажем так, Элизабет, я кому угодно могу… угодить. А принц — ну, он просто человек. С очень большими долгами и очень большим самолюбием. Я помог ему сохранить лицо. Взамен он помог мне. Всё очень просто.

Она не отняла руку, напротив — чуть повернула ладонь, чтобы мои пальцы легли на её кожу плотнее.

— Вы такой… опасный, — выдохнула она, глядя мне в глаза. — У вас такие связи в высшем обществе — уму невообразимо! Приезжаете сюда с королевским векселем в кармане, с репутацией человека, который обыграл пол-Лондона… А мой муж сейчас бегает по всему Портсмуту и собирает деньги, чтобы заплатить вам. И всё это — из-за вас.

Я улыбнулся и медленно провёл пальцем по её запястью вверх, к локтю.

— Не из-за меня, Элизабет. Из-за того, что я умею видеть возможности там, где другие видят только риск. А вы… вы тоже умеете видеть возможности?

Она прерывисто вздохнула, бросила быстрый взгляд на закрытую дверь и вдруг шагнула ещё ближе, почти прижавшись ко мне.

— Муж уже многие годы мною пренебрегает! — прошептала она, и её голос дрогнул.– Постоянно разьезжает по своим гадким торговым делам. Он будет отсутствовать минимум два часа… А я… я уже очень давно не видела в этом скучном городе никого, кто мог бы рассказать мне настоящую историю о принце, о Лондоне… и о том, как выглядит настоящий русский граф без сюртука.

Я наклонился и тихо, почти в губы, произнёс:

— Тогда, дорогая Элизабет, позвольте мне показать вам… как мы, русские, умеем благодарить за гостеприимство.

Не ответив, она просто потянулась и поцеловала меня — горячо, жадно, с той самой смесью провинциальной скуки и внезапной страсти, которую я уже успел хорошо изучить.

Дальше слова стали уже совсем не нужны.

Спустя три часа, едва успев привести себя в порядок, мы услышали грохот входной двери. Фокс буквально ворвался в дом, тяжело дыша и утирая со лба градом катящийся пот.

— Граф! — выдохнул коммерсант, сияя как начищенный медный таз. — Я сделал это! Синдикат собран!

Рухнув в кресло напротив, англичанин принялся лихорадочно выкладывать на стол пачки ценных бумаг.

— Поверите ли, я поднял на уши весь Портсмут! — с нескрываемой гордостью заявил он, шлепнув ладонью по документам. — Заложил свою собственную контору в банк «Барклайс» и вытряс из местных ростовщиков абсолютно все облигации Ост-Индской компании, какие только были в городе!

Оценив коммерческий подвиг партнера, уважительно кивнул. Ричард передал мне накладные на оплаченный товар и пухлую пачку ценных бумаг на оговоренные шесть с лишним тысяч фунтов стерлингов.

— Простите великодушно, что заставил вас ждать! — извинялся Фокс, провожая меня до дверей. — Элизабет, надеюсь, ты не заставила нашего гостя скучать?

— О. не беспокойтесь, мы очень мило… поболтали! — чопорно ответил я, берясь за ручку тяжелого саквояжа. Мадам Фокс едва заметно улыбнулась, стрельнув в мою сторону взглядом.

Выйдя из конторы Фокса, я во главе вереницы тяжело груженных фургонов сразу направился к причалу. Подойдя к нашей стоянке, удовлетворенно отметил, что шлюп уже был полностью отконопачен. Теперь матросы, не зная о моей лондонской сделке, деловито собирались грузить старое полосовое железо обратно в трюм.

Взлетев по деревянному трапу на борт, властно и громко скомандовал:

— Отставить погрузку! Распоряжаюсь отдать всё это железо мистеру Фоксу!

Ратманов, увидев подобное наглое самоуправство, мгновенно вспылил.

— Да вы в своем уме, граф⁈ — заорал старший лейтенант. — Это железо служило балластом! Теперь у корабля начнутся критические проблемы с остойчивостью!

— Успокойтесь, лейтенант. Балласт будет, но куда более полезный.

— Не сметь распоряжаться грузом без капитана!

Вдоволь накричавшись, Ратманов со процедил:

— Вас, кстати, немедленно хочет видеть капитан Крузенштерн. Сдается мне, ваше плавание на этом окончено.

Спустившись вниз, без стука распахнул дверь капитанской каюты. Иван Федорович встретил меня стоя. Вид у командира был на редкость суровый и торжествующий.

— Присаживайтесь, сударь, — процедил он сквозь зубы. — В Плимуте нас, наконец, догнала министерская почта. И среди прочего — весьма занимательное письмецо из Академии художеств.

— И что же там пишут наши уважаемые академики? — поинтересовался я, небрежно закидывая ногу на ногу и удобно устраиваясь в скрипучем кресле.

— Пишут, что депеша должна была перехватить нас еще в Дании. Но из-за вашей возни с пересолкой солонины мы снялись с якоря раньше времени. Теперь же правда вскрылась окончательно! — капитан повысил голос, сверля меня гневным взглядом. — Вы, сударь — самозванец! Настоящий назначенец, художник и путешественник — это граф Федор Петрович Толстой! А вы, милостивый государь — Федор Иванович Толстой, гвардии поручик!

В другое время это разоблачение произвело бы на меня некоторое впечатление. А сейчас я лишь снисходительно усмехнулся.

— Допустим, Иван Федорович. Отчество вы угадали, да. Похвальное упорство в достижении цели! Но раз уж у нас сегодня вечер удивительных откровений, позвольте сообщить, что мне тоже кое-что известно.

Мой издевательски-саркастичный тон заставил капитана опешить.

— Мне, например, досконально известен тот факт, что оба шлюпа — и «Надежда», и «Нева» — были куплены здесь, в Англии, с весьма солидным «интересом». С очень большим и дурно пахнущим финансовым интересом.

— Да как вы смеете⁈ — возмущенно вскинулся Крузенштерн, густо покраснев. — Вы обвиняете русских морских офицеров…

Не тратя времени на пустые препирательства и защиту чести мундира, молча достал из внутреннего кармана сюртука официальную справку от Ллойда и развернул ее на столе.

— Извольте ознакомиться, капитан. Заодно поясню вам, как человек опытный, все тонкости с мутным статусом этого французского корыта, на котором мы плывем. Знаете ли вы, что такое «French Prize» и класс «Е»?

Внимательно вчитавшись в убористые строчки, заверенные гербовой печатью, Крузенштерн густо покраснел, затем побледнел. А я в это время смотрел в его лицо и окончательно убедился в своем предположении: сам Иван Федорович этих денег отродясь не брал.

Справившись с первым, самым тяжелым шоком, Крузенштерн грузно опустился обратно в свое кресло и нервно вытер испарину со лба.

— Что вы намерены делать с этой… бумагой, граф? — хмуро поинтересовался он, не сводя потемневших глаз с гербовой печати. — Не буду скрывать, ситуация крайне скверная. Я бы очень хотел получить этот документ на руки прямо сейчас. Назовите ваши условия.

Аккуратно свернув драгоценную выписку в трубочку, категорически покачал головой и надежно спрятал компромат во внутренний карман сюртука.

— Эта бумага не продается, Иван Федорович.

Капитан нахмурился. Да, это был честный остзейский немец. Но сейчас, из ложной офицерской солидарности, отчаянно пытался прикрыть своего дружка Лисянского, который реально намутил с бюджетом экспедиции.

— Сударь, это неприемлемо! Ни я, ни капитан-лейтенант Лисянский, ни прочие офицеры экспедиции не могут находиться в этом ложном и ненадежном положении. Я уже понял, что вы не хотите дать делу официальных ход. Иначе вы бы не показали мне этот документ. Извольте озвучить вашу цену, и покончим с этим! — запальчиво произнес Иван Федорович, вновь краснея от гнева.

Идея стать объектом шантажа какого-то мутного хлыща ему явно не понравилась.

Но придется.

— Иван Федорович, успокойтесь! — примирительно произнес я. — Прежде всего, скажите, что вам даст эта бумага? Ну отдам я ее вам. Так ведь всегда можно взять новую! Так что это Лисянского не спасет!

Капитан хмуро слушал меня, молча признавая мою правоту.

— Давайте определимся: я вам не враг. Предлагаю партнерство! Мои условия предельно просты: я ни единым словом не обмолвлюсь об этой афере с французским неликвидом ни высокому начальству в Петербурге, ни нашему общему руководителю Резанову. Но взамен твердо надеюсь на ваше полное, безоговорочное понимание моих коммерческих и иных нужд на этом корабле.

Капитан досадливо скрипнул зубами. Было прекрасно видно, как сильно его злит тот факт, что над ним и Лисянским теперь повис дамоклов меч трибунала, но поделать он ничего не мог.

— Каковы же ваши интересы на борту военного шлюпа? — глухо спросил он, до хруста сцепив пальцы в замок.

— Перейдем к сути дела, — удовлетворенно кивнул, поднимаясь с кресла. — Старое полосовое железо вы прямо сейчас отдаете англичанину Фоксу. А в трюмы грузите мой товар: новые тяжелые якоря, гвозди и станки.

— Якоря вместо балласта⁈ — Иван Федорович пришел в ужас. — Вы хоть понимаете разницу? Грузить громоздкие якоря в трюм — это совсем не то же самое, что укладывать полосовое железо! Мы же к чертям нарушим центровку и остойчивость!

— Уверен, такой первоклассный мореплаватель, как вы, легко решит эту мелкую задачку. К тому же, разве «Надежда» не перетяжелена? Избавимся от лишнего веса, а для правильного балласта просто добавите вниз свинца и пушечных ядер.

Потерев виски, Крузенштерн тяжело вздохнул и задумчиво уставился на деревянную переборку каюты.

— Черт бы вас побрал, граф… — глухо процедил капитан, медленно сдаваясь. — Но, возможно, в этом безумном самоуправстве есть толика здравого смысла.

— Конечно, Иван Федорович. Сами же вечно жалуетесь, что корабль перегружен!

— «Надежда» действительно изрядно перетяжелена, — неохотно признал командир, профессионально прикидывая осадку судна. — Сбросить это полосовое железо… да, это даст нам с полфута ватерлинии. Но якоря! С их укладкой на дне придется изрядно повозиться, чтобы не нарушить центровку.

— Матросы и промышленные люди справятся. А для правильного, низкого балласта потом просто добавим в трюм свинца и лишних пушечных ядер, — уверенно парировал, окончательно закрепляя свой успех.

Совершенно бледный и растерянный от такого наглого корпоративного шантажа, Крузенштерн медленно поднялся с места.

— Хорошо. Ваша взяла. Пойдемте наверх, сударь. Сейчас отдам соответствующие распоряжения.

Выйдя на залитую солнцем палубу, капитан хмуро подозвал к себе старшего офицера.

— Макар Иванович! — окликнул он Ратманова, который уже победно ухмылялся, предвкушая, как наглеца сейчас закуют в кандалы.

— Слушаю, господин капитан! Прикажете звать караул?

— Отставить погрузку балласта, — деревянным голосом скомандовал Крузенштерн на глазах у всей изумленной команды. — Теперь надлежит делать всё точно так, как говорит граф Толстой. Железо немедленно отдать англичанам, а в трюм принимать его новый груз.

Но тут на брусчатку пирса с грохотом вылетела дорожная карета. Дверца распахнулась, и наружу пулей выскочил Николай Петрович Резанов. За ним вылезли его клевреты — Фридерици и Фоссе.

— Граф! — истошно завопил камергер, подлетая к нам и брызгая слюной. — Что здесь, черт возьми, происходит⁈ По какому праву вы распоряжаетесь компанейским имуществом⁈

— И вам доброго дня, Николай Петрович, — миролюбиво улыбнулся, приподнимая шляпу. — Идет плановая замена балласта на более полезный груз.

— Это бунт! — багровея, продолжал орать Резанов, размахивая тростью. — Это тотальное неуважение к руководству экспедиции! Я вас под арест отдам!

Пока он орал, я, примирительно подняв руки, попытался спокойно перевести разговор в конструктивное русло. Приказал вахтенному немедленно позвать комиссионера Шемелина и старшего из промышленных людей. Дождался, пока сибиряки сбегут по сходням на берег.

— Скажи-ка, Воробьев, — обратился к подошедшему бородачу, указывая на горы британского металла. — Нужны ли нам в колониях английские якоря, кованые гвозди да станки для канатов? Или лучше ржавые полосы везти?

— Дык вестимо нужны, ваше сиятельство! — горячо закивал сибиряк, с восхищением разглядывая инструмент. — У нас же в Охотске корабли на дно идут из-за гнилых снастей да слабости якорей! А с этим товаром можно хоть десять новых судов собрать, цены ему там нет!

— Вот видите, Николай Петрович, — развел я руками, снисходительно глядя на посла. — Сплошная польза для нашего общего дела.

Однако Резанова было не удержать. Покраснев как вареный рак, он продолжал истошно вопить об оскорблении на глазах у всей команды.

— Это самоуправство! Как вы могли! Компанейским имуществом распоряжаюсь я. Я, я и никто иной!

Пришлось звать на помощь Крузенштерна.

— Иван Фёдорович, — начал я спокойно, но твёрдо. — Вы видели, что медная обшивка местами уже начала разрушаться?

Крузенштерн кивнул. Лицо его мгновенно помрачнело. Он явно ждал, что я сейчас снова начну тыкать пальцем в Лисянского и кричать про «гнилой неликвид».

Я продолжил, не давая ему опомниться:

— В данном случае причина не в том, что Лисянский купил плохой корабль. Все оттого, что мы до сих пор таскаем в трюме это чёртово полосовое железо. Течи есть. Солёная трюмная вода плещется. Железо и медь соприкасаются. Получается гальваническая пара. Железо становится анодом и ржавеет втрое быстрее. Медь тоже начинает разъедаться в местах контакта.

Крузенштерн нахмурился ещё сильнее, но уже не от злости, а от профессионального интереса.

— Это правда. Медь и железо в морской воде взаимно разрушают друг друга. Поэтому медная обшивка приколачивается только медными гвоздями, — буркнул он. — Чтобы не было этого вредного влияния. Но железо в трюме… да, я об этом не подумал.

— У нас все это и происходит. Медь и железо все равно влияют друг на друга сквозь течи в корпусе и трюмную воду.

Я кивнул и добавил:

— А помните, как матросы в трюме «угорали»? Как гасли факелы и свечи? Это не просто плохая вентиляция, или, как говорит наш доктор, «дурные гуморы». Железо от действия меди ржавеет так активно, что создает угар в трюме. Если не выгрузим это железо — мы останемся без обшивки. А кто-то из людей может насмерть угореть внизу.

Крузенштерн долго молчал, глядя в пол. Потом тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— Чёрт… Вы правы, граф. Я видел, как быстро ржавеет это железо. Необычно быстро. Думал, просто сырость… А это, оказывается, целая химия.

Он поднял глаза и посмотрел на меня уже без прежней враждебности.

— Хорошо. Железо нужно выгружать. И чем быстрее — тем лучше.

Но даже эти аргументы не убеждали Резанова. То, что Крузенштерн меня поддержал, лишь добавило масла в огонь.

— Это преступление! Вы должны были сначала рассказать мне это, а уже потом предоставить МНЕ решать, продавать железо или нет!

Тут я понял, что разумными аргументами делу не поможешь.

— Пойдемте-ка в каюту, сударь, — жестко перебил я его истерику, настойчиво взяв камергера под локоток. — Нам нужно поговорить тет-а-тет, без лишних ушей.

Оказавшись в полумраке помещения и плотно прикрыв за собой дубовую дверь, резко сменил тон. Подойдя вплотную, посмотрел послу прямо в глаза ледяным, немигающим взглядом.

— Послушайте меня очень внимательно, сударь, — произнес я тихо, но так рассудительно и тяжело, что Резанов невольно попятился к переборке. — Если вы считаете, что я вас не уважаю и чем-то обидел, то я всегда к вашим услугам… у барьера. Правда, должен честно предупредить: свои две тысячи фунтов стерлингов в Лондоне я на днях получил исключительно оттого, что выстрелом с двадцати шагов перебил игральную карту ровно в ребро. А фехтую я, смею заметить, немного лучше, чем стреляю.

Сделав многозначительную паузу, жестко припечатал:

— Короче говоря, Николай Петрович. Или мы прямо сейчас идем с вами стреляться, или ты закрываешь рот и слушаешь меня. Хотите стреляться — извольте. А хотите говорить о деле —давайте говорить. Только без этого бабьего визга.

От такого напора и откровенной угрозы Резанов натурально охренел.

— Вот и славно, — удовлетворенно кивнул я, мгновенно возвращаясь к спокойному деловому тону. — Как я уже сказал, закупил первоклассные, дефицитные вещи, которые в Охотске критически нужны для выживания колоний. Часть их я оставлю за собой. А часть — передам Компании. В счет расчетов за ржавое железо. Идет?

Резанов нервно сглотнул.

— Позвольте, граф… Но эти вещи стоят гораздо дороже, чем похищенное вами железо. Казенный балласт оценивался в семьсот фунтов стерлингов, а вы закупились почти на две с половиной тысячи! Откуда у вас… Впрочем, неважно. Как мы будем проводить эту колоссальную разницу по компанейским документам?

— Предлагаю следующую схему, Николай Петрович, — усмехнулся я, небрежно доставая из кармана пухлую пачку британских ценных бумаг и выкладывая их на стол. — Возвращаю компании ровно семьсот фунтов стерлингов за железо. А вся остальная сумма пойдет как моя личная доля в Российско-Американской компании. Я вхожу в бизнес.

Услышав сладкий запах реальных, живых инвестиций, Резанов мгновенно забыл про все нанесенные оскорбления. Прекрасно помня из лондонских слухов, что посол отчаянно нуждается в деньгах, а британские банкиры не дали ему ни шиллинга займа, я решил сделать предложение, от которого тот не сможет отказаться.

— Входите в бизнес? — оживился он, с явным облегчением потирая руки. — Что ж, это в корне меняет дело! Капитал нам сейчас крайне необходим.

Наконец разговор потек в деловом русле. Быстро прикинув баланс, решили, что я получаю официальный пай ровно на две тысячи фунтов стерлингов, что в переводе означало тринадцать тысяч полновесных рублей. Для идеально ровного счета, даже не торгуясь, я тут же отсчитал и сунул в руки ошарашенному послу еще двести пятьдесят фунтов стерлингов наличными.

Однако и теперь Резанов пытался хитрить.

— Позвольте, граф! — возмутился он, потрясая векселями. — Но цены паев на бирже сейчас сильно выше их изначальной стоимости по номиналу! Я должен выписать вам акции исключительно по текущей рыночной цене!

— Я хочу получить паи исключительно по номиналу, Николай Петрович. И вы, как один из официальных директоров компании, имеете на это полное, законное право. Никакого рынка и никаких спекуляций. Мы оба прекрасно видим, что в делах компании царит бардак, что вы даже не знаете, жив ли управляющий Баранов, и что вообще происходит на Ситке. Выписываем по номиналу, или мы прямо сейчас возвращаемся к нашему прерванному разговору о барьере и дуэли. Выбирайте.

Посланник смотрел на меня, краснел, бледнел… и наконец, сдался. Тяжело вздохнув, Резанов обреченно кивнул.

— Хорошо, граф… — проворчал он, сдаваясь. — Пусть будет по номиналу. Вы умеете настаивать на своем.

Вскоре сделка была официально закрыта.

В порту шла погрузка, пассажиры торопливо доставляли на корабль свой скарб с берега, а я стоял на палубе и лениво раздумывал, анализируя произошедшее. Неплохо, с какой стороны не гляди — чертовски неплохо! Поднявшись на борт этого корабля обычным проблемным пассажиром и безбилетником, всего за одну короткую, но крайне насыщенную беседу официально превратился в полноправного акционера и совладельца Российско-Американской компании.

Кажется, наш союз с графом дал отличные всходы.

Вот уже неделя, как мы бороздили океан, упорно продвигаясь на юг. Попутный ветер гнал «Надежду» и «Неву» вперёд, будто присягнул на службу Российской Империи. Бискайский залив остался давно позади. Теперь мы болтались где-то на широте Португалии.

Сначала Крузенштерн хотел сделать следующую остановку на острове Мадейра, знаменитом, как ни странно, приторно-сладким вином под названием мадера. Но затем изменил решение, и теперь мы плывем на Канары. С каждым днем усиливалась жара, и это начинало напрягать. Я уже с нежностью вспоминал свои кондиционеры в Пномпене.

Хоть бы один сюда бы… Но увы.

На борту ко мне теперь относились с уважением. Крузенштерн стал каким-то чопорно-вежливым, посланник Резанов так и вообще лебезил, правда, в свою каюту больше не звал. Да и ладно, хрен бы с ним. Главное, что я уже не «проблемный пассажир», а человек, которого лучше не трогать. Ну, меня и не трогают.

И вот лежу я поутру в гамаке, мягко покачивающемся в такт океанским волнам, и думаю о собственном величии. Кстати, плавать в океане, вопреки опасениям, оказалось довольно приятно. Тут очень длинные, пологие волны, не чета балтийской зыби или короткой злобной волне Северного моря. Там наш шлюп шатало из стороны в сторону, как пьяного боцмана. Здесь же Надежда плавно кренилась, как будто океан решил стать гигантской безлимитной колыбелью.

Лениво свесив ноги на скрипучие половицы каюты, я потянулся, разминая мышцы. Эх, хорррошо! Молодое тело, что тут скажешь. И вдруг эти приятные мысли прервал мерзкий, тягучий скрежет!

Звук был такой, будто кто-то с особым удовольствием пилил ржавой ножовкой толстое стекло.

Не успел я изумиться, как брезентовый полог каюты приподнялся, и в проёме возник Архипыч с тазиком тёплой воды.

— С добрым утром, батюшка Фёдор Иванович, — степенно произнес он и протянул тазик. — Бриться изволите?

Опять… Будем. Хрен ли не быть? Сев на свой сундук, до краёв набитый всяким добром — британским оружием, одеждой, лондонскими фунтами, — кивнул в сторону пушки. Архипыч знал, что там, внутри её чёрного жерла была припрятана пузатая бутылка ямайского рома.

— Захар Архипыч, будь другом, а намешай-ка мне чего-нибудь бодрящего, — сказал я, подставляя щёки под мыльную пену.

— Ром с лимонным соком? — уточнил старикан, покосившись на связку купленных в Дании лимонов.

— Точно. Угадал, Архипыч! Насквозь меня видишь!

— Опять свою изволите кушать-с? — тяжело вздохнул от, аккуратно орудуя бритвой. — Фоссе, ирод эдакий, на казённый ром замок повесил. Экономят-с. Говорит, мол, сверх флотской порции не положено.

При упоминании нашего эконома я скривился. Ну, этот Фоссе… Канцелярская крыса, мент хренов. Надо бы поговорить с ним, но аккуратно, без лишнего шума. Правда как — непонятно. На дуэль из-за рома вызвать? Не. Это уж совсем зашкварно, даже для Феди Толстого.

Вдруг за переборкой вновь раздался этот скрежет.

— Архипыч, это что за визги там? — с раздражением спросил я.

Тот лишь пожал плечами.

— Не могу знать, государь мой! По звуку судя, немцы кошку мучают!

Мы почти закончили с бритьем, когда в каюту ввалился Левенштерн. Ермолай Ермолаевич был с ночной вахты, а потому выглядел довольно дерьмово. Помятый и злой, с растрепанными белесыми бакенбардами, теперь он напоминал сенбернара, вылакавшего коньяк из собственного бочонка и теперь мающегося похмельем.

— Лейтенант, не знаете, что за чертовщина там происходит? Капитан устроил пыточную в трюме?

Левенштейн кривился, как от зубной боли:

— Ну, можно и так сказать, глубокоуважаемый Фёдор Иванович. Пытают. Нас всех пытают! Присев на рундук, лейненант с принялся с раздражением стягивать с себя покрытый белёсыми пятнами морской соли мундир.

— Его превосходительство Николай Петрович, видите ли, заскучали. Решили устроить на борту светский салон, как в Петербурге. Оркестр собирают. Из учёных господ, представляете?

— Оркестр? — изумился я, забирая у Архипыча влажное полотенце. — Эти книжные черви теперь ещё и музицируют? Ну, все труба дело. Пропала Надежда!

— Именно так, — с тяжёлым вздохом подтвердил Левенштерн и буквально рухнул в свой гамак. — Посольские с безделья совсем с ума посходили. Тилезиус вдруг вообразил себя по меньшей мере Бетховеном. Пиликает на своей виолончели так, что у всех вокруг зубы сводит. Мы, флотские, и так из-за вахт едва глаза смыкаем, а теперь ещё и эти репетиции слушать!

— Тьфу, срамота! — с чувством поддакнул Архипыч, осуждающе поджав губы. — У нас в деревне, в театре деда вашего, Андрея Фёдоровича, и то лучше музицировали!

Я сочувственно похлопал Левенштерна по плечу. Только вышли в океан, а бедняга уже на пределе. Надо бы его поправить, хе-хе!

— Архипыч, ну так где пойло?

— Не извольте беспокоиться! — засуетился старик. — В момент сорганизуем!

Архипыч, надо сказать, был уже человек обученный. Пока я вылавливал бутылку из пушки, он выжал в тяжёлую оловянную кружку сок лимона прямо, затем плеснул туда щедрую порцию рома, разбавил водой, добавил кусочек сахара. Получилось что-то вроде коктейля «Дайкири». Только без понтов, зонтиков и льда.

— Глотните, лейтенант. Вам это явно нужнее, чем мне.

Сосед по каюте рассыпался в благодарностях, а я взял другую кружку и направился на палубу. Архипыч называл это «делать моцион».

Утро встретило меня слепящим солнечным ветром и скрипом снастей. Нацепив на нос свои лондонские очки с дымчатыми стёклами, я окинул взглядом суетящуюся команду. Затем не торопясь разложил шезлонг, недавно сколоченный Ефимкой из купленных у корабельного плотника обрезков, и принялся наслаждаться заслуженным отдыхом. Сидел, цедил самопальный «Дайкири» и чувствовал себя чертовски хорошо. Двадцать один год, здоровье как у молодого быка, кругосветка за казённый счёт. В порту ждут кабаки и дамочки с разнокалиберными сиськами. В общем, жизнь удалась.

Тут на палубе показался Крузенштерн. Заложив руки за спину, капитан спешил по каким-то своим капитанским делам. При виде меня, развалившегося с кружкой в руках, его лицо моментально пошло пунцовыми пятнами.

— Прекрасная погода, не находите, господин капитан? — приподняв кружку, я с улыбкой отсалютовал ему. — За здоровье государя-императора и успех нашей экспедиции! Присоединяйтесь, тут всем хватит.

Крузенштерн скривился, но промолчал. Компромат по «лондонскому распилу» заставлял его держать язык за зубами.

По всем признакам меня ожидало отличное утро. Но тут вдруг прямо рядом, над ухом, как рев иерихонской трубы, снова прозвучал этот мерзкий визг!

Оглядываюсь. И что же я вижу? На палубе появился герр Тилезиус! Сутулый немец, с громоздкой виолончелью в руках, уселся неподалёку на складной стульчик и с видом непризнанного гения принялся терзать инструмент.

Твою мать!

Академик фальшивил так, что даже чайки, облепившие реи, разлетелись в стороны. Смычок скрипел, ритм сбивался. Короче, капец. В любом приличном кабаке за такую игру лабуху давно бы сломали пальцы. А здесь кругом приличные люди, и ничего нельзя сделать. Если я ничего не придумаю.

После очередного, особенно мерзкого пассажа я страшным усилием воли преодолел природную лень и решил, что с меня хватит. Надо срочно искать выход, пока «академик» и меня, и всех остальных не довел до белого каления. Немцы — они это умеют, как никто другой.

Внезапно с юта донеслись громкие крики. Я нехотя приподнялся с шезлонга, щурясь на солнце, и уставился в сторону кормы. Что там опять стряслось?

Причиной переполоха оказалась… бабочка. Да-да, самая обычная белая бабочка-капустница!

Оказалось, что за кормой, на длинном шесте, проветривалась огромная сетка с английской капустой. Её мы прихватили в Плимуте, чтобы, так сказать, не умереть с голоду. Но южное солнце, видимо, припекло зелёные кочаны так, что из них неожиданно выпорхнул этот скромный представитель огородных вредителей. Для нормальных людей — ерунда, махнул рукой и забыл. Но для наших учёных мужей это, видимо, был день величайшего научного открытия.

— Майе Готт! Колоссаль! — завопил Тилезиус. — Невероятный экземпляр лепидоптера!

— Позвольте, герр коллега, я есть увидеть её первый! — возмущённо выкрикнул Лангсдорф, как шпагой размахивая сачком.

И вот два солидных академика, ещё минуту назад изображавшие из себя светил науки, с тяжёлым топотом понеслись за бедной бабочкой. Та, ошалев от внимания, нервно металась над палубой, то к шканцам, то к скотным загонам. Ученые с разгону врезались друг в друга. Раздался треск ткани, оба натуралиста кубарем покатились по палубе, сцепившись прямо перед стойлом меланхолично жевавшей свою жвачку коровы.

— Коллега это есть мой трофей! Я есть буду накалывать лепидоптер на булавка! — шипел Лангсдорф, пытаясь схватить Тилезиуса за шкирку.

— Пфуй! Ви дилетант! Ви повредить ей крылышки! — отбивался Тилезиус, применяя какой-то борцовский захват, который, возможно, подглядел у матросов.

Наконец бабочка, видимо, решила, что с неё хватит этого цирка, и благоразумно улетела в сторону океана. Видно, решила, что лучше покормить рыбу, чем трепыхаться на булавке. Кстати, рыба в океане действительно была. За кормой, в пенистом следе, весело резвилась целая стая крупных тунцов, чешуя которых блестела на солнце, словно полированное серебро.

— Хм, — деликатно кашлянули рядом. Я повернул голову и увидел боцмана Карпа Петрова. Его обычно грозная физиономия сейчас выглядела немного смущённой. Он даже шапку снял, что само по себе было событием.

— Ваше сиятельство, — начал он, почёсывая затылок и косясь на буйных ученых. — Тут ребята, что от вахты свободны, рыбку половить хотят. Рыбины-то, гляньте, какие жирные. А у вас, сказывают, крючки аглицкие имеются. Не одолжите, а? Для обчества.

Само собой, я не отказал мужикам в такой малости. устроить нормальную рыбалку —святое дело. Архипыч сбегал в трюм, достал из моего груза с дюжину рыболовных крючков.

На шканцах моментально образовался стихийный рыболовный кружок. К матросам тут же подтянулись бородатые сибирские промышленники во главе с Воробьевым. В воду полетели толстые пеньковые линьки с наживкой из кусков солонины. Вскоре один из тунцов клюнул.

— Есть! Тяни, тяни, родимого! — истошно заорал Воробьев, вцепившись в натянувшуюся струной леску.

Радость длилась ровно секунду. Линек резко ослаб, и сибиряк с досадой вытащил из воды обрывок снасти.

— Эх, мать твою за ногу! — в сердцах сплюнул за борт промышленник. — Как бритвой срезало! У нее не пасть, а ножницы железные!

Матросы разочарованно загудели. Обычную бечевку местные зубастые хищники перекусывали играючи, даже не поперхнувшись.

Надо сказать, результат вполне закономерный. Трудно поймать что-то на веревку.

Я сразу же вспомнил, как на яхте в Восточно-Китайском море мы как-то ловили барракуд. Единственное, что с ними работает — это стальной поводок. Никакая морская хищница такую жилу не перекусит, это вам не леска, что рвётся от одного взгляда.

А где бы взять стальной поводок?

Мой взгляд скользнул за борт, на резвящихся тунцов…., а потом, как будто сам собой, медленно вернулся к виолончели Тилезиуса, сиротливо стоявшей у его стульчика.

Толстые басовые струны. Прочные. Металлические!

— Хм… — протянул я. — Кажется, у нас есть всё, что нужно для отличной рыбалки! А заодно и для тишины!

Сдвинув тёмные очки на лоб, я поманил пальцем Ефимку, как раз делавшего спасательные круги из пробки.

— Зови Архипыча. Быстро, — скомандовал я, не отрывая взгляда от воды, где продолжали весело плескаться тунцы. — И принеси кусок белой жести. Будем блесну мастерить, как положено.

Ефимка мигом сорвался с места, а через минуту появился Архипыч.

— Слушай сюда, старый, — многозначительно понизив голос, начал я. — Пока я тут устраиваю шумный цирк, ты тихо проберёшься в каюту к этому немцу-виолончелисту и снимешь с его балалайки все басовые струны. Понял?

Архипыч, как и следовало ожидать, тут же схватился за сердце и начал причитать, словно я предложил ему ограбить церковную лавку.

— Батюшка Фёдор Иванович! Да вы что! Грех-то какой!

— Надо, Архипыч, — перебил я его стенания. — Если не сделать, ему всю эту бандуру кто-нибудь нахрен утопит. Невозможно выносить это пиликанье! Так что мы его, считай, спасаем. Понимаешь?

Старый слуга тяжело вздохнул.

— Понимаю, как не понять.

— Слушай сюда. Я сейчас отвлеку этого любителя бабочек так, что он про все на свете забудет. А ты действуй! И без фокусов.

Как отвлечь Тилезиуса, я придумал влет. Уж если он так возбудился на обычную бабочку, то что ожидать, если я дам ему птицу?

С птицей проблем не ожидалось. Небольшая стайка чаек сопровождала наш корабль со дня выхода из Портсмута. Надо только приманить.

Для начала я насадил на длинный шомпол здоровенный кусок солонины — остатки от неудачной рыбалки наших сибиряков. Вывесил её прямо на шкафуте и стал ждать, попросив несшего вахту лейтенанта Головачева не пускать пока сюда матросов и приказав Архипычу зарядить дробовик.

Вскоре с мачты стремительно спикировала огромная светлая тень. Довольно крупный альбатрос грузно шлёпнулся на палубу и тут же потянулся своим мощным клювом к мясу. Ну, попался, голубчик.

Я плавно поднял дробовик, прицелился. Грохнул выстрел. Шканцы окутало густое облако сизого дыма. Альбатрос перекувырнулся через голову и отлетел к фальшборту, нелепо задёргав лапами.

— Вильгельм Готлибович! — гаркнул я так, что, наверное, слышно было даже в трюме. — Сюда, скорее! У меня для вас подарок. Смотрите, какой роскошный экземпляр пропадает! С крылышками, все как вы любите.

Немец клюнул на приманку намного быстрее альбатроса. Оставив инструмент, академик тут же подлетел ко мне, причем глаза его горели таким восторгом, будто он как минимум обнаружил новый континент.

— Mein Gott! Калькая прелесть! — забормотал он, буквально падая на колени перед окровавленной тушкой. — Это есть великолепный образец! Его нужно бистро заспиртовать для Императорский Кунсткамера!

— Да забирайте, — щедро махнул я рукой, усаживаясь обратно в шезлонг. — Но у меня есть одно ма-а-аленькое условие. В будущих научных трудах эта птица должна именоваться исключительно как «Альбатрос Толстого». Как вам идея? Ну, звучит же, а?

От такой наглости немец чуть было не выронил птицу за борт

— Что ви есть такое говорить⁈ — завопил он, потрясая руками. — Этот птиц это обыкновенный 'Диомедея эксуланис! Странствующий альбатрос! Он есть давно описан герр Карл Линнеей! Наука не терпеть подобных…

— Ничего не понимаю по-немецки, Вильгельм Готлибович, — глядя на него с самым невинным видом ответил я, — только, раз это моя птица — правила тоже мои. Нет в названии фамилии «Толстой» — значит, сделки не будет. Ефимка сейчас ощиплет эту чайку-переростка и пустит в суп. Эй, Ефим!

Пока мы с Тилезиусом торговались за приоритеты в мировой орнитологии, я краем глаза заметил, как Архипыч тихонько подошел к виолончели и, зайдя за загончик с коровой, быстренько скрутил с нее металлическую струну. Все были увлечены нашим спором с Тилезиусом, и этой диверсии никто его не заметил.

Убедившись, что дело сделано, я великодушно взмахнул рукой, показывая, что спор окончен, я сдаюсь под напором аргументов моего высокоученого оппонента, бла-бла-бла.

— Ладно, уговорили, красноречивый вы наш. Тащите свою диамедею в спирт. Отдаю из глубочайшего уважения к вашим сединам. Цените! От сердца, можно сказать, отрываю!

Счастливый немец, бережно прижимая птицу к груди, радостно унёсся к себе в каюту. До грандиозного скандала по поводу кастрированной виолончели оставались считанные минуты, но… Но это явно была не моя проблема.

Архипыч, бледный, но довольный, протянул мне трофей — толстенькие, прочные басовые струны. Быстро забрав их, я, не теряя времени, принялся за дело. Ефимка за это время успел вырезать из куска белой жести блесну. Толстый пеньковый линёк стал основой снасти, а стальная струна — надёжным поводком. Чтобы немного замаскировать краденную струну, я обвил ее прядью пеньки.

Всё выглядело настолько добротно, что я сам собой гордился.

Торжественно подойдя на шканцы, я с размаху зашвырнул конструкцию в пенистый кильватерный след. Блесна запрыгала по волнам, ярко сверкая на солнце.

Ждать пришлось недолго. Резкий удар едва не вырвал линь из моих рук.

— Есть! — воскликнул я. Руки сами вспомнили, как это делается: никаких катушек, спиннингов — просто банальное перетягивание каната. Благо, тянуть веревку все же проще, чем режущую пальцы леску.

Рыбина сопротивлялась отчаянно. Она уходила в глубину, пыталась уйти под днище, рвалась изо всех сил, но стальной поводок держал намертво. Через пару минут борьба была закончена. Лангсдорф помог мне со своим сачком, и вскоре на доски палубы обрушилась отливающая золотом и зеленью великолепная дорадо.

Рыба выглядела так, будто её нарисовали для обложки какого-нибудь глянцевого журнала. Лангсдорф тут же выпросил ее себе «на опыты». Я, (как и все присутствующие), конечно, предпочел бы отправить ее на вертел, но наука требует жертв. Да и не последнюю же рыбу я выловил, в конце-концов?

— Не хотите назвать ее «Дорадо Толстого»? — на всякий случай спросил я ученого. Он почему-то отказался.

Странные они.

Второй заброс принёс ещё более внушительный результат. На этот раз это был упитанный тунец бонито, Тянул он так сильно, что я всерьез боялся навсегда утратить снасть. Но опыт взял свое, и вскоре тунец отчаянно забил хвостом, разбрасывая вокруг солёные брызги.

— Ну, ребята, — сказал я, вытирая пот со лба и глядя на улов, — теперь у нас будет пир. Гуляем!

В этот момент на шканцы вылетел Тилезиус. Его руки были по локти в крови, пропахшей спиртом, на лице — смесь ужаса, гнева и полного непонимания.

Ну понятно. Обнаружил, значит, пропажу.

— Где! Где есть мой бас⁈ — завопил он срывающимся фальцетом, хватаясь за кастрированный гриф инструмента. — Доннерветтер! Ви есть дикари! Варвари! Куда деваль мой струна⁈ Швайнэрай!

Я невозмутимо откинулся в шезлонге, поправил тёмные очки и сделал неторопливый глоток дайкири, наслаждаясь моментом.

— Ефим, — кивнул я лениво матросу, полностью игнорируя истерику Тилезиуса, — тащи эту морскую красоту на камбуз. Пусть кок живо сделает нам стейки на гриле. Аппетит, знаешь ли, на свежем воздухе разыгрался зверский.

Но покой длился недолго. Истошный крик вперёдсмотрящего с фор-марса нахрен разорвал всю идиллию. Примерно как выстрел из пушки на балу.

— Парус на зюйд-вест! Идёт наперерез!

На палубе тут же поднялась суета. Офицеры бросились к подзорным трубам, пытаясь разглядеть силуэт на горизонте. Я тоже поднял подзорную трубу. разглядывая узкий, стремительный корпус без опознавательных флагов.

— Гляньте на такелаж и обводы, — процедил сквозь зубы Ратманов, не отрываясь от трубы. — Похоже на алжирскую шебеку. Неужто берберы? Марокканские корсары?

Беллинсгаузен побелел, как мел.

— У нас нет морских пехотинцев. Если у них полный экипаж, и они возьмут нас на абордаж…

— … Вырежут половину к чертям, — мрачно закончил Ратманов, машинально хватаясь за эфес кортика. — А тех, кто уцелеют, потащат в кандалах на невольничьи рынки Алжира.

Такая перспектива подействовала на штатских, как удар грома. Началась паника.

— Пираты! Господи Иисусе, нас всех продадут маврам! — взвизгнул Фредерици, хватаясь за голову. — Прячьте казённое золото! В трюм!

Фоссе, как ужаленный, заметался по палубе.

— Нужно немедленно выкинуть белый флаг! Мы дипломатическая миссия! Нас нельзя убивать!

Короче, ребята напомнили мне коммерсантов из девяностых, к которым в уютный офис внезапно нагрянули «маски-шоу». Как будто можно не платить налоги пять лет подряд и типа все проканает. Забавные, ей-богу.

Меланхолично отрезав очередной кусок тунца, я окликнул нервного Резанова, в ужасе рассматривавшего чужой парус в подзорную трубу.

— Николай Петрович, отчего такая суета? Присядьте, выпейте рому, успокойте нервы. Мыслите позитивно: пусть мы окажемся в рабстве, зато у вас будет шанс проявить свои дипломатические таланты перед алжирскими головорезами. Может, даже договор с султаном Марокко подпишете. Ну, чем не перспектива?

Резанов бросил на меня взгляд, полный ужаса и ненависти, и умчался в трюм спасать свои бумаги.

Флотские, наблюдая за нервными «посольскими», только ухмылялись. На самом деле паниковать было рано — до столкновения ещё много времени. Парусный флот — это вам не гонки на тонированных «геликах». Прежде чем пиратский недомерок догонит нашу лохань, пройдёт часов шесть, а то и восемь. За это время может прийти ночная тьма,

Выкупив эту тему, я решил немного развлечься.

— Ставлю пять золотых гиней против вашего серебра, господа офицеры, что эти бармалеи не успеют взять нас на абордаж до заката! — громко объявил я, высыпая на стол горсть блестящих монет. — Кто готов поддержать пари?

Флотские офицеры, конечно, сначала слегка охренели. Ну ещё бы: тут половина посольской свиты уже мысленно торговалась за свою свободу на алжирских рынках, а я тут устраиваю ставки, как на скачках. Но азарт — штука заразительная. Через пару минут монеты уже звенели, коэффициенты обсуждались, и молодёжь охотно втянулась в эту игру, отвлекаясь от мрачных мыслей о грядущей резне.

Но долго наслаждаться этим развлечением мне не пришлось. Крузенштерн, с мрачным лицом и властным видом, молча схватил меня за локоть и увёл за дубовую переборку, подальше от любопытных ушей.

— Послушайте, Фёдор Иванович, — начал он, глядя мне прямо в глаза. — Мы оба прекрасно знаем, кто вы на самом деле. Но сейчас это очень кстати. У меня, как вы знаете, ни единого штыка морской пехоты. Штатские уже обмарались от страха, матросы все на вахте, а офицеры не очень-то обучены ружейному бою. Возьмите дело обороны палубы в свои руки. Справитесь со стрелками?

Я криво усмехнулся. Коммерсант Поплавский, конечно, был от предложения не в восторге. А вот граф Федя буквально наслаждался моментом. Как же, как же — такая шикарная возможность пострелять по живым людям!

— Не извольте беспокоиться, господин капитан, —с той же усмешкой ответил я. — Ни одна бородатая скотина на борт просто так не шагнёт. Расставляйте своих канониров, а я организую сводный отряд морской пехоты.

Первым делом надо было позаботиться о живой силе. Выйдя на середину палубы, я выстрелил в воздух.

— Так, орлы! — гаркнул я, глядя в лица изумленно повернувшихся ко мне людей. — Капитан поручил мне организовать оборону. Организуем сводный отряд. Все способные держать оружие — живо ко мне! Свободные от вахты матросы, кто не стоит у пушек, — шаг вперёд! Шемелин, где твои промышленные люди? Воробьёв, Монаков, все ваши бородатые сибиряки — тоже сюда! Офицеры — пара-тройка толковых, кто не боится испачкать мундир. Господа ученые тоже приглашаются. Горнер! Хватит гербарии собирать! Всех. кого пристрелишь, можешь затем препарировать. Тебя ждет бездна знаний по анатомии!

Через минуту передо мной уже стояла разношёрстная, но очень бодрая толпа: матросы с голыми по пояс торсами, сибиряки в армяках, два лейтенанта и швейцарец Горнер, бледный, но горевший желанием наконец сделать что-то настоящее.

— Оружие сейчас будет, — объявил я и махнул рукой в сторону своей каюты. — За мной!

Спустившись вниз, я распахнул свой сундук с закупленным в Лондоне арсеналом. Пара дуэльных «Лепажей» отправилась за широкий пояс, новенький штуцер Бейкера лёг в руку как родной. Мушкетон с раструбом я сразу сунул Горнеру:

— Держи, учёный. Один выстрел картечью — и целая толпа бородатых гостей превратится в фарш. Главное — не промажь.

Остальным раздал, что нашлось в корабельном арсенале, в основном — казенные мушкетоны. Не всем достался огнестрел: кому-то пришлось довольствоваться тесаками или абордажными топорами.

Пока ребята осваивали железо, я провёл самую короткую в мире боевую учёбу:

— Знач так. Главное правило: не геройствовать в одиночку. Стреляем залпом, потом в штыки. Кто полезет через борт — сразу в морду. Если кто-то из вас, бородатые, вместо того чтобы стрелять, начнёт креститься — пристрелю лично. Если что, я это люблю и умею. Вопросы?

Вопросов не было. Только азартный блеск в глазах.

Затем мы занялись организацией оборонительного рубежа. Я очень скоро смекнул, что здесь для защиты от абордажа растягивают вдоль борта абордажные сети. Их, конечно, можно прорубить, но на это требуется время.

Так себе защита, как по мне. Эх, будь у нас сейчас колючая проволока или хотя бы спираль Бруно, хрен бы кто через борт перелез. Но за неимением технологий двадцатого века пришлось довольствоваться дедовскими методами. Мы натягивали пеньковые абордажные сети, готовили пики и заряжали картечь.

Часы тянулись мучительно долго, но, в конце концов, когда солнце уже склонялось к горизонту, хищный корпус преследующего нас судна приблизился на дистанцию пушечного выстрела. Мои новоиспечённые «морпехи» вцепились в фальшборт, тяжело дыша и готовясь к худшему.

И тут на мачте чужака взмыл… триколор! Всё стало ясно: наш преследователь оказался французским капером, охотящимся на английские суда.

— Парус на корвете! — раздался усиленный рупором голос с того борта. — Лечь в дрейф и назвать себя!

Резанов, видимо решив, что настал его звёздный час, выхватил у вахтенного тяжёлый медный рупор, приосанился и попытался выдать что-то пафосное на французском. Но, увы, ему не хватило командного голоса. Вместо грозного рыка из рупора вырвалось какое-то жалкое сипение. Французы на шебеке сначала пытались вслушиваться, а потом начали махать руками, будто пытаясь понять, что это за странное блеяние.

— Отдайте трубу, Николай Петрович, — сказал я, выдернув рупор из его ослабевших рук, и вскочил на пушечный станок.

— Эй, на корвете! — рявкнул я на французском. — Это русский шлюп! Идём по казённой надобности! Англичан на борту нет, добычи тоже. Ловить вам здесь нечего, желаем попутного ветра!

Крузенштерн, не дожидаясь продолжения, приказал поднять Андреевский флаг. Французский капитан, убедившись в нашей нейтральности, галантно приподнял треуголку Поскольку Россия с Бонапартом пока не воевала, мы для них интереса не представляли. Чужой капитан еще раз поклонился нам на прощанье, и его судно резво покатилось прочь, искать более подходящую добычу.

Через день мы достигли Канарских островов. Все оживились, ожидая увольнительной на берег и связанных с этим радостей. Швартовкой командовал старший лейтенант Ратманов. Гордый оказанным доверием, он носился туда-сюда по шканцам, а его зычный голос перекрывал даже шум прибоя:

— Марсели долой! Травить канат! Якорь отдай!

Тяжело лязгнув толстыми железными звеньями, якорная цепь с грохотом ухнула в бирюзовую воду. Корабль вздрогнул всем телом и замер на рейде порта Санта-Крус-де-Тенерифе.

Канары обрушились на нас настоящим буйством красок и запахов. Свирепое, по-настоящему африканское солнце моментально начало плавить смолу в палубных пазах, а с берега доносился густой, дурманящий коктейль ароматов: терпкий запах выброшенных прибоем водорослей причудливо мешался с вонью тухлой рыбы, запахом жареного мяса и каких-то экзотических пряностей. Зеленые склоны высоких гор живописно спускались прямо к белоснежным домикам с красными черепичными крышами.

— Свят, свят, свят… — истово крестясь на басурманский берег, забормотал стоящий рядом Архипыч. Утирая катящийся по морщинистому лицу пот, старик тоскливо оглядывал изумрудный берег. — Куда ж нас нелегкая занесла, Федор Иванович? Чистое пекло, прости Господи.

— Отставить панику, Захар Архипыч, — усмехнувшись, пришлось похлопать верного слугу по плечу. — Хорошее место. А жары ты, братец, еще не видывал.

Пока шла швартовка я, вооружившись превосходной лондонской подзорной трубой, принялся увлеченно изучать местную портовую жизнь. Мне уже доводилось бывать на Канарах. В прошлой жизни гуляли мы тут с ребятами: один из тогдашних бизнес-партнеров взял тут тайм-шер. Правда, почти ничего об этом не помню: слишком плотно тогда мы заправились бухлом в дьютифри.

Тем не менее, помню что там были приличные отели, ухоженные набережные, пальмы в кадках и толпы туристов. А тут, в линах трубы виделась натуральная дыра. Как удто прогресс, мать его, явно решил обойти этот остров стороной.

На грязных, залитых беспощадным солнцем пристанях Санта-Круса творилось совершенно невообразимое смешение суровой католической святости и откровенного порока.

Вот, задумчиво перебирая четки, по залитой солнцем пристани Санта-Круса степенно шествуют хмурые монахи в глухих черных рясах,. А буквально в десяти шагах от них, ничуть не смущаясь святых отцов, темпераментные канарские шлюхи с густо набеленными лицами и глубокими декольте визгливо зазывают сходящих на берег матросов. Этакий тяни-толкая: одни грешат, другие отпускают грехи, кэш крутится, лавэха мутится.

Чуть в стороне над бухтой мрачной, угрюмой каменной глыбой нависала старая испанская крепость Кастильо-де-Сан-Кристобаль. Ее потемневшие от времени стены, будто шрамами, были испещрены глубокими выбоинами от тяжелых корабельных ядер.

— Изучаете местную фортецию, Федор Иванович? — раздался над ухом знакомый бас. Успешно завершив швартовку, Ратманов подошел к фальшборту, тяжело дыша и вытирая шею платком. Проследив за моим взглядом, старший лейтенант ухмыльнулся в рыжие усы. — Поучительное зрелище.

— Кто это ее так щедро приложил? — возвращаясь к окуляру, поинтересовался я.

— А это, ваше сиятельство, подарочек от англичан, — со злорадством в голосе ответил тот. — Лет шесть лет назад хваленый английский адмирал Горацио Нельсон решил взять этот порт нахрапом. Да не тут-то было: нашла коса на камень!

— Что, местные уперлись?

— Еще как! Навешали им от души. Английская эскадра тогда с позором отвалила восвояси, самому Нельсону оторвало руку. Еле живым ушел!

Уже другими глазами посмотрел я на мрачную крепость. Не знаю, почему, но мне было приятно слышать рассказ Ратманова. Кажется, на англичан тоже можно найти управу!

Рядом с крепостью у пирсов стояла целая россыпь кораблей под датскими флагами. Нифига себе! Англичане им всего пару лет назад весь военный флот сожгли, жестко и цинично «откопенгагенив» столицу, а эти коммерсанты все равно плавают и исправно заколачивают бабки.

Интересно и поучительно. Сильный военный флот — это, конечно, весомый аргумент на стрелках международного уровня, но миром в конечном итоге правит коммерция. Вот бы и нам реализовать такую схему на Тихом океане! Тотальная торговая монополия в наших водах куда важнее количества пушечных стволов…

Размышления вновь прервал зычный голос Ратманова.

— Баркас на воду! Готовить бочки под пресную воду. Увольнительные на берег — строго по графику, пьяных матросов пороть нещадно!

Офицеры шлюпа, радостно переговариваясь, поспешили в каюты переодеваться в парадное.

Съехали на берег отличной компанией: я, Головачев, Ромберг, Левенштерн и старший лейтенант Ратманов. Кроме стратегически важной задачи отдохнуть от морской жизни, офицерам была поручена еще куча разных мелочей: закупить для кают-компании партию разного продовольствия, и особенно — приличного местного вина. Конечно, мадера с одноименного острова котировалась куда выше, но и на Тенерифе, по слухам, делали весьма недурной алкоголь.

Едва наши сапоги коснулись раскаленных камней пристани, как к нам набежала целая толпа местных аборигенов, оборванных и ушлых. На дикой смеси ломаного английского и испанского они активно предлагали господам офицерам все, что только душа пожелает. От местных девиц мы сразу отказались, для кабаков тоже было рано. Единственное, что привлекло наше внимание — предложение отведать сугубо местный экстрим: прокатиться с гор на настоящих санях.

Сани в тропиках, где снега отродясь не видели! Звучало это как первостатейный бред, но господа офицеры были заинтригованы.

В итоге наша делегация разделилась. Ратманов с Ромбергом, как люди ответственные, отправились трясти местных негоциантов на предмет оптовых поставок вина. А мы с Головачевым и Левенштерном поехали кататься.

— Потом нам расскажете, может и мы в другой день съездим покататься! — напутствовал нас Ромберг.

Покатушки заняли добрых полдня. Сначала нам пришлось долго и нудно тащиться вверх на маленьких, но жилистых горных лошадках. Дорога оказалась живописной, но в высшей степени опасной. Узкая, выбитая в скале тропинка: справа — глухая каменная стена, а слева — отвесная пропасть, на дне которой глухо ревела горная речка. Лошади то и дело спотыкались на скользких камнях. Левенштерн бледнел, судорожно вцепляясь в луку седла, когда его коник проходил в сантиметре от бездны.

Вблизи вершины, где виднелся старый монастырь, наши проводники затребовали привал и чаевые. Тут же в тени раскидистых деревьев весьма удачно обнаружилась крытая тростником хижина, выполнявшая роль местного придорожного кабака.

— Ну что за мошенники! А сани где? — сокрушенно спросил Головачев.

И в этот момент рядом с ним в землю вертикально вонзилось длинное копье! А мгновение спустя рядом грохнулся наземь какой-то мужик!

— Что за… побледнел лейтенант, в ужасе таращась на упавшего с неба типуса.

Меня же как подбросило. Бандиты! Нападают сверху!

Мгновенно выхватив из трости клинок, я наставил его на нападавшего. Тот, однако, не проявил никакой агрессии. Это был невысокий, заросший мужичок в широкополой шляпе и овечьей накидке шерстью наружу.

— Э, сеньор! — воскликнул он, протестующее поднимая руки.

Подняв глаза кверху, я просто охренел.

На склоне обрыва, метрах в восьми над нами, стояло еще несколько человек. У всех в руках были длинные гладко отполированные шесты, метра по два с половиной- три длиной. Один из них нацелил шест вниз, внимательно посмотрел вдоль него, а затем… прыгнул!

Шест звонко вонзился в землю в паре шагов от меня. Мужик буквально скользнул по шесту вниз, тормозя падение трением ладонями по гладкому дереву шеста, приземлился на ноги, и как ни в чем не бывало, побрел в сторону кабака.

— Не обращайте внимания, сеньоры! — на скверном английском произнес один из наших проводников. — Это просто пастухи.

Тут только мы поняли, что происходит. Канарские пастухи, желая спрямить путь до ближайшей наливайки, вот таким вот образом прыгают с обрыва, тормозя с помощью шеста.

Я аж присвистнул. Вот это я понимаю , тема. Н астоящий местный спорт! Никаких тебе парашютов, страховок и нытья. Чистый адреналин, как в детстве, на крышах гаражей .

— Эй, сеньоры пастухи! — заорал я вверх, уже чувствуя, как в груди закипает молодой Федькин азарт. — А научите иностранца прыгать как вы?

Пастухи переглянулись, заржали и замахали руками — мол, давай, сеньор, попробуй, только не убейся.

Один из них спустился ко мне, протянул свой длинный гладкий шест и показал, как правильно держать.

— Cuidado, señor! Ноги врозь, руки крепко, и не бойся!

Мне помогли подняться по склону. Схватив шест, я нацелился вниз и… прыгнул!

Первый раз вышло хреново. Шест вонзился в землю, я чуть не перекувырнулся через голову, но всё-таки удержался на ногах. Сердце колотилось как бешеное.

— Ещё раз! — заорал я уже в полном восторге.

Второй прыжок вышел лучше. Третий — вообще огонь! Я буквально пролетел по воздуху и мягко приземлился, едва не сбив Головачёва с ног.

— Вот это я понимаю спорт! — ржал я, возвращая шест пастуху и отряхивая пыль с сюртука. — Лучше любых американских горок! Спасибо, братцы!

Пастухи одобрительно загоготали и похлопали меня по плечу. Левенштерн и Головачёв смотрели на меня как на полного психа.

— Граф, вам, может быть, сподручно прыгать тут, как горный козел, но мы очень хотим промочить горло! — Изрядно уставшие офицеры с готовностью спешились. Трактирщик с широкой улыбкой выкатил нам пузатую бутыль, клянясь всеми святыми, что подает «настоящую канарскую мальвазию с лучших терруаров», нарезал вонючего козьего сыра.

Сделав глоток, я едва не выплюнул эту дрянь. Ну и кислятина! Вот тебе и мальвазия…

— Эй, амиго, — поморщившись, я кинул на стол монету. — Ты что нам тут припер? Мы к тебе как к человеку пришли, платим серебром. А ты чего? Убери это пойло, тащи лучшее вино, что у тебя есть!

Трактирщик тоскливо вздохнул, сгреб монету и развел руками:

— Простите, сеньоры, но лучшего вина нет. Ни у меня, ни во всем городе.

— Это еще почему? Неурожай? — удивился Головачев.

— Хуже, сеньор. Англичане. Все приличное вино на острове, еще когда оно только зреет на лозе, на корню скупает дон Армстронг. Платит звонкой монетой вперед, а по осени забирает всё подчистую и увозит за океан. Весь остров ему должен. Нам остаются только объедки с его стола!

Нормально так. То сесть господа с Альбиона не смогли завоевать эти острова, хоть послали сюда самого Нельсона, зато английские купцы без проблем скупили тут все под корень.

Запомнив фамилию этого таинственного монополиста Армстронга, мы допили кислятину и пошли на обещанные сани.

Забава оказалась поистине сумасшедшей! Катаются тут, как оказалось, прямо по камням. Широкая, извивающаяся змеей дорога от монастыря вниз к городу была вымощена удивительно гладким, отполированным камнем.

Нас рассадили в широкие деревянные сани, подбитые железом. Двое крепких канарцев встали сзади на полозья.

— Погнали!

Гиды мощно оттолкнулись, и тяжелая конструкция рухнула вниз по склону.

С каждой секундой сани разгонялись все сильнее. Гладкий камень сливался в сплошную серую ленту, ветер свистел в ушах, вышибая слезу. На крутых виражах сани заносило так, что Левенштерн истошно вопил, поминая всех святых, а мы с Головачевым азартно хохотали. Из-под раскаленных трением железных полозьев валил сизый дым, железо высекало искры. Мимо на сумасшедшей скорости проносились чужие дома, пальмы и шарахающиеся к обочинам пешеходы.

В общем, поднимались мы почти полдня, а спустились в город минут за десять. Расплатившись с гидами, мы, полные впечатлений, пошатываясь от избытка змоций, вернулись к порту.

Ратманов и Ромберг ждали нас у вельботов. Вид у наших переговорщиков был мрачнее грозовой тучи.

— Что, господа офицеры, не сошлись в цене? — усмехнулся я, глядя на их кислые физиономии.

— Да не с кем даже сходиться, Федор Иванович, — в сердцах сплюнул старший лейтенант. — Вина на продажу в порту нет. Вообще ни капли!

— Местные негоцианты чуть не плачут, — мрачно добавил Ромберг. — Говорят, всю торговлю под себя подмял один человек: британский купец Армстронг. У него тут абсолютная монополия на всё.

Ратманов молча указал тяжелой рукой куда-то вверх по склону холма. Там, утопая в роскошной тропической зелени, возвышалась здоровенная белокаменная махина его личной виллы.

— Говорят, вот нам этот господин живет!

— Понятно. Ну, выход один, — резюмировал я. — Завтра берем капитана, берем официальную рекомендацию от местного испанского губернатора и идем к этому английскому авторитету на поклон. Иначе вся кают-компания будет пить до самой Бразилии исключительно воду.

На следующее утро, наш неугомонный камергер Резанов, изнывая от желания продемонстрировать свою дипломатическую значимость, с самого утра рванул с официальным визитом к местному испанскому губернатору. Там, расшаркавшись по всем правилам политеса, Николай Петрович выхлопотал для экспедиции официальное рекомендательное письмо к британскому монополисту. Гордости у посланника было столько, словно он подписал победный мирный договор. Хотя по факту — просто взял рекомендательную справку у номинального чиновника для похода к реальному «смотрящему» за островом.

Ну и славно. Хоть какой-то с него толк.

Когда после обеда он вернулся, мы, оставив матросов под присмотром боцманов катать тяжелые дубовые бочки к источникам пресной воды, отправились к Армстронгу с визитом.

В этот раз Санта-Крус наглядно показал нам пример вертикальной сегрегации. Внизу, у порта, ютились обшарпанные, выжженные солнцем лачуги. Босоногие канарцы в грязных лохмотьях провожали нас угрюмыми взглядами, сидя прямо в серой пыли. Короче, тут жили бедные. Но чем выше мы поднимались по извилистой дороге на холм, тем разительнее менялся пейзаж. Нищета отступала, сменяясь ухоженными террасами, густой тропической зеленью и добротными каменными заборами.

Вилла британского монополиста производила сногсшибательное впечатление. Широкие мраморные лестницы, журчащие фонтаны, дающие спасительную прохладу, мраморные статуи и ровно подстриженные кусты. Настоящая «рублевская» дача, только с поправкой на девятнадцатый век и колониальный стиль.

У резных кованых ворот замерли вышколенные чернокожие слуги в белоснежных ливреях. Один из них с важным видом принял губернаторскую депешу Резанова на серебряный поднос и скрылся в прохладных недрах дома. Ждать пришлось недолго — массивные двери гостеприимно распахнулись, нас с поклоном пригласили внутрь.

Хозяин встречал гостей на просторной, затененной цветущими лианами террасе. Господин Армстронг оказался крепким, породистым англичанином. С виду ему было сильно за пятьдесят. Густые бакенбарды с проседью, тяжелый англосаксонский подбородок, въевшийся в кожу загар, цепкий взгляд холодных серых глаз. Смотрит так, словно уже мысленно снимал с тебя мерку для гроба и прикидывал, сколько на этом можно заработать.

С первого взгляда я понял — серьезный мужик. Навидался таких в свое время. И наверняка, тот еще сукин сын.

Впрочем, держался он очень вежливо. Камердинер предложил нашим офицерам плетеные кресла, прохладительное вино, гаванские сигары, британец общался с подчеркнутой, учтивостью. Но за сем этим так и сквозило снисходительное презрение богача, принимающего в своем доме бедных, но забавных родственников. Знаю я эту манеру: улыбаются, кивают, а стоит выйти за порог — приказывают слугам протереть кресла и проветрить помещение.

Лицемерные уроды.

После обязательного обмена любезностями о погоде и трудностях мореплавания, приказчик Шемелин робко попытался перевести разговор в практическое русло.

— Мистер Армстронг, наша экспедиция остро нуждается в пополнении запаса свежей провизии, зелени, мяса и, разумеется, хорошего вина, — откашлявшись, начал он. — Мы бы хотели нанять толковых подрядчиков на местном рынке, чтобы…

— Оставьте эти утомительные хлопоты, господа, — вежливо, но безапелляционным тоном перебил его британец, пуская в потолок густой сигарный дым. — Считайте, что вы — мои гости на этом острове. Ваш доблестный экипаж должен набираться сил перед тяжелым переходом через океан. Я лично возьму на себя обеспечение ваших судов всем необходимым. Мои люди сами закупят лучших быков, соберут свежайшие овощи и доставят бочки с вином прямо к вашим бортам. Никаких забот, джентльмены.

Шемелин, услышав про такие навязчивые «барские» услуги монополиста, побледнел. Отодвинувшись чуть назад, приказчик Российско-Американской компании тоскливо зашептал на ухо Крузенштерну:

— Обдерет как липку, господин капитан! Втридорога счет выставит, к гадалке не ходи. Свои же припасы нам через своих людей и перепродаст, а мы на рынке теперь и гвоздя ржавого без его ведома не купим…

Смотрел я на это и думал: да, блин, вот как оно все обернулось. На своей собственной земле испанцы полностью в руках какого-то красномордого англичанина. А ведь когда-то именно они открыли Америку, владели половиной мира, тащили галеонами золото инков и хозяйничали во всех океанах. И что в итоге? Бездарно всё профукали, расслабились на шальных деньгах, потеряли хватку. И вот теперь прагматичные англичане командуют ими в их же портах, скупают на корню их товары за копейки и вертят местной экономикой как хотят.

При этом никакого сочувствия к испанцам я не испытывал. Наоборот. Сами виноваты, терпилы. «Кто успел, тот и съел», — главное правило выживания. Британцы поняли это первыми и теперь доили половину земного шара. Главное, как бы нам самим казаться в другой половине! Если наша Российско-Американская компания (и я как совладелец) действительно хотим закрепиться на Аляске и приносить реальный кэш, нам придется уух как крутиться!

И, самое первое — навсегда отбросить дворянские сантименты. Стать такими же безжалостными акулами, как этот Армстронг. Иначе нас просто сожрут, а кости выплюнут в Тихий океан.

Пока я молча философствовал в уме, к нашему сугубо мужскому обществу на террасе присоединилась супруга хозяина, Изабелла Армстронг. Хозяйка виллы оказалась молодой, невероятно эффектной испанкой, чье потрясающе смелое декольте заставило флотских офицеров разом поперхнуться вином. Да и вела она себя для чопорного девятнадцатого века вызывающе раскованно.

Ну что, все понятно: перед нами «трофи-вайф», дорогая игрушка, купленная богатым престарелым «папиком» в основном для статуса и теперь изнывающая в золотой клетке. Окинув мужа откровенно скучающим взглядом, знойная хозяйка вдруг бегло стрельнула черными, как маслины, глазами в мою сторону. Молодой, пышущий звериным здоровьем граф явно выделялся на фоне зажатых моряков.

Ну что же, почему бы и не да? Вы привлекательны, я чертовски привлекателен!

— Скажите, граф, — Изабелла плавно опустилась в кресло напротив, обмахиваясь веером. — Неужели в вашей России по улицам ходят медведи, а снег лежит круглый год? Должно быть, это ужасно утомляет.

— Слухи о наших медведях сильно преувеличены, прекрасная донна, — чуть склонив голову, я включил всё свое обаяние. — А что касается холода… Поверьте, горячих сердец в Петербурге ничуть не меньше, чем в Мадриде. Хотя, уверен, окажись вы в Петербурге — все они были бы у ваших ног!

Мадам Армстронг едва заметно улыбнулась. Можно было бы развивать тему и дальше, двигая ее в понятном направлении, но тут в нашу беседу вклинился громкий, пьяный рык.

Несколько краснолицых, грубых господ в дорогих, но уже залитых вином камзолах орали друг на друга, хохотали и стучали кулаками по столу так, что подпрыгивали бокалы. Говорили они по-английски, но с таким акцентом и матерком, что даже в портовой таверне Плимута было бы не особо прилично. Сплошные факи да годдамы.

Наклонившись к Изабелле, я тихо спросил:

— Кто все эти люди? Они ревут хуже медведей в брачный период.

Испанка рассмеялась, прикрывшись веером.

— Это каперы, граф. Друзья и деловые партнёры моего мужа. Самые настоящие джентльмены удачи. Муж даёт им провизию и воду, они делятся добычей.

Каперы. Ничего себе! Я присмотрелся к господам внимательнее. Каперы действительно веселились от души: один, здоровенный рыжий детина с шрамом через всю щёку, хвастался, как они только что взяли голландский бриг и вытрясли из него триста бочек бренди. Другой, лысый и толстый, ржал и показывал золотые зубы, рассказывая, как французский фрегат едва не пустил их на дно у Мадейры.

Интересные господа. Надо бы с ними поболтать!

Ярослав внутри меня брезгливо скривился: «Сборище пиратского отребья. Ты серьезно собираешься с ними разговаривать?» Молодой Федька оскалился: «А почему нет? Они в каком-то смысле коллеги. Только работают грубо. А я — красиво».

Допив вино и галантно извинившись перед дамой, поставил бокал и, не спрашивая разрешения, подошёл к их столу.

— Господа каперы, — громко и нагло начал я, — а позвольте спросить у настоящих морских волков… Почему вы, грозные британские джентльмены удачи, до сих пор не прогоните того наглого французского лягушатника, который шарится у ваших берегов?

— Да на кой-черт он нам сдался? С французом воевать — это, знаете ли, риск получить полновесное ядро в борт! — цинично хохотнул жирный стервятник, утирая пот со лба. — Зачем лезть под пушки, когда в море полно беззащитных торговых судов?Меньше риска — больше звонкой монеты!

Мысленно поаплодировав такой кристально чистой беспринципности, оставалось лишь признать правоту англичанина. Никакой рыцарской дури, голая маржа. Очередной наглядный урок дикого капитализма, где выживает не самый честный, а самый расчетливый.

Тем временем приказчик Шемелин наконец-то сумел втянуть Армстронга в обсуждение цен на говядину и провиант. Тот, забыв про все на свете, с головой погрузился в любимое дело — выжимание из партнеров последней копейки. Ну и отлично.

Воспользовавшись тем, что мистер Армстронг увлеченно торгуется из-за каждого мешка муки, я вернулся к миссис Армстронг. Тонкий аромат ее жасминовых духов ударил в голову.

— Ваш супруг — гений коммерции, донна Изабелла, но он совершенно не умеет ценить истинные сокровища своего дома, — негромко произнес я, глядя прямо в ее темные глаза. — Наш корабль простоит здесь еще несколько дней. Смею надеяться, что вы позволите мне нанести вам… менее официальный визит? Показать окрестности, например. Испанка не отвела взгляд. Ее веер на секунду замер, а губы тронула легкая, многообещающая усмешка.

— Окрестности здесь действительно весьма живописны, граф. — тихо ответила она, бросив быстрый взгляд на мужа. — Буду рада вашему визиту. На вашей вилле есть чудесный прохладный грот….

И посмотрела так, многообещающе. Я уж было хотел предложить пойти осматривать грот прямо сейчас, но тут оболтус Шемелин закончил свои переговоры с Армстронгом. Приказчик выглядел одновременно довольным и слегка обескураженным — видно было, что английский коммерсант выжал из него что можно и нельзя, но сделка всё-таки состоялась.

А куда нам деваться? Плыть до Бразилии без продовольствия? Не вариант!

Крузенштерн, до этого молча куривший в стороне, встал и громко кашлянул, подавая знак.

— Господа, нам пора. Уже темнеет!

Офицеры неохотно поднялись. Пока мы спускались по широкой мраморной лестнице, флотские уже обменивались впечатлениями.

— Ну и хмырь он, этот Армстронг, — хмыкнул Ратманов, поправляя кортик. — Такой и родную мать за бочку рома продаст.

— Зато вино обещает отменное, — ухмыльнулся Головачёв. — Главное, чтобы не разбавленное.

— А мадам Армстронг, похоже, кружит голову сильнее любого вина! — покосившись на меня, многозначительно добавил Левенштерн. — И у графа, похоже, уже есть некоторые планы на ближайшие вечера!

Я молча усмехнулся, чувствуя, как после разговора с Изабеллой всё ещё играет кровь.

Возвращаться от виллы этого английского акулы к порту было просто охренительно приятно. Кровь кипела в жилах, в голове всё ещё крутились всякие интересные картинки с прохладным гротом и горячей испанкой, а жизнь казалась сплошной чередой побед. Однако всю эту идиллию грубо расхреначили прямо у пристани.

Еще издали я заметил странное оживление возле нашего баркаса вельботов. Толпа матросов и местных зевак расступилась, и прямо на меня, смешно семеня босыми ногами по острым булыжникам, выскочил… совершенно голый человек!

Мужик реально был совсем голый. Так себе зрелище, надо сказать! Бедолага отчаянно пытался прикрыть срам ладонями, что не очень-то получалось.

Инстинкты сработали быстрее мысли: пальцы мигом стиснули трости-стилета, все тело подобралось в ожидании атаки. Но, присмотревшись, с удивлением увидел знакомое лицо.

— Коробицын⁈ — убирая руку с оружия, недоверчиво окликнул я приказчика со шлюпа «Нева». — Мать честная, ты где свой гардероб оставил?

— Ваше сиятельство! Федор Иванович! — едва не плача, взвыл коммерсант, трясясь то ли от пережитого ужаса, то ли от стыда. — Ограбили! До нитки раздели, ироды басурманские!

Гопники сработали чисто и профессионально: заманили Коробицына в тёмный переулок, приставили нож к горлу, сняли всё до нитки, выгребли казённые и личные деньги, а заодно прихватили серебряную табакерку и любимые золотые часы.

— Батюшка! Фёдор Иванович! — раздался вдруг сзади срывающийся, сиплый вопль.

К нам, тяжело топая растоптанными сапогами и смешно размахивая руками, нёсся Захар Архипыч. Старик выглядел так, будто только что пережил Страшный суд.

— Да где же вы так задержались-то⁈ — запричитал он, сходу рухнув передо мной на колени прямо в грязь. — Уж я упрашивал господ мичманов, только что в ногах не валялся — просил взять меня на баркас, доплыть до берега, вас тут искать!

Пока Архипыч кудахтал, бегая вокруг меня и проверяя, целы ли пуговицы на камзоле, возле потерпевшего уже нарисовался Шемелин и пара посольских чиновников. Они громко охали, сетовали на «дикие канарские нравы» и всерьёз собирались писать официальную ноту губернатору.

Флотские офицеры, стоявшие у шлюпок, напротив, откровенно кривили носы.

— Ограбили, и поделом, — холодно процедил Ратманов, отворачиваясь к морю. — Это человек Резанова. Пусть Николай Петрович сам со своими людьми нянчится. Нам до штатских дела нет.

Слушать это бюрократическое нытьё и наблюдать за сословным равнодушием было откровенно тошно.

Старый Ярослав внутри меня брезгливо поморщился: «Ну вот, опять эта сословная хрень». А у молодого Федьки уже зудело: «Ща мы им мозги вправим».

— Позвольте, господа офицеры, — прерывая перепалку, я обвёл моряков тяжёлым взглядом. — Конечно, я прекрасно понимаю, что для вас приказчик Коробицын — просто мужик, торгаш и человек чужой партии. Но какого чёрта мы позволим какой-то гишпанской портовой швали безнаказанно грабить нашего соотечественника?

Окружавшие меня офицеры нахмурились.

— Он русский. Подданный нашего императора, которому мы все присягали служить. Он из нашей экспедиции, наконец! Если мы сейчас это проглотим и обойдёмся бумажными жалобами губернатору — завтра эти же уроды начнут снимать сапоги с наших матросов прямо на пристани. Честь Андреевского флага, господа, мы должны отстоять сами. По-нашему. По-русски. Без всяких жалоб, прошений и прочих канцелярских соплей!

Ратманов нахмурился, Ромберг задумчиво потёр подбородок. Призыв к защите чести русского флага сработала на флотских безотказно.

— Свиньи гишпанские! — первым поддержал меня горячий Головачёв. — Я с вами, граф!

— И я, — твёрдо добавил Ромберг. — Честь мундира дороже.

Ратманов тяжко кивнул, кладя широкую ладонь на эфес кортика.

— Ваша правда, Фёдор Иванович. Негоже русским морякам прятаться за бумажками, когда своих грабят.

— Ну что, господа, — хищно улыбавшись офицерам, я перевел взгляд на трясущегося Коробицына, — приступим к делу. Шемелин, увезите этого нудиста на корабль, пока он нам тут всю репутацию не испортил. А мы пойдём возвращать экспроприированное.

— Прекрасно. Но как вы хотите это сделать? — набычившись, спросил здоровяк Ратманов.

В раздумье кинул я взгляд на полупустую набережную. Как-как… Известно, как! Искать канарских бандюганов по местным притонам вслепую — гиблое дело. Портовые крысы всегда прячутся в щелях, выползая на запах денег.

Наживка нужна. Причем правильная, чтобы эта мразь сама к нам прискакала.

— Господа, ловим на живца. Нужен доброволец. Кто-то, кто выглядит достаточно богато и при этом вполне безобидно, чтобы привлечь внимание этой швали!

Нехорошо улыбнувшись, я перевел взгляд на жмущегося к шлюпке Архипыча.

— Захар Архипыч, дорогой, иди-ка сюда, ближе!

Старик подошел, недоуменно моргая.

— Скидывай-ка свой лапсердак, — скомандовал я, решительно подталкивая упирающегося камердинера в круг офицеров. — Будем из тебя иностранного инвестора делать.

— Да как же это, батюшка Федор Иванович? — замотал головй старик, попятившись. — Какого такого инвехтора?

— Такого, что и ограбить не грех! Давай живее!

Оглянулся по сторонам в поиске, кого бы раздеть, чтобы сделать из моего Захарыча денди. Увы, раздеваться пришлось самому: в цивильном платье был я один. Флотские офицерские мундиры на это дело совершенно не годились.

Скинув с себя щегольский сюртук из тонкого синего сукна и высокий шелковый цилиндр, я остался в одной тонкой рубашке.

— Надевай, Архипыч, — впихнул я ошалевшему старику свой сюртук. Он оказался сильно широк в плечах, рукава тоже длинноваты. Ну да ничего, ночью сойдет. Небрежно нахлобучил ему на голову цилиндр, сам же ловко перехватил у него свой поношенную, пропахшую табаком ливрею и набросил себе на плечи.

До Архипыча наконец дошел весь трагизм ситуации. Осознав свою, крайне незавидную, роль «живца», старик сдавленно охнул и рухнул на камни пристани, не обращая даже внимания на дорогую графскую одежду.

— Батюшка Федор Иванович! Христом Богом молю! — взвыл камердинер, пытаясь обнять мои сапоги и истово крестясь свободной рукой. — Смилуйтесь! Велите лучше на конюшне насмерть выпороть! За что же христианскую душу губить в басурманских подворотнях⁈ Зарежут ведь, ироды!

— Перестань, Архипыч. Где я тебе здесь конюшню найду? Вставай, не позорь меня перед флотом, — жестко оборвав причитания верного слуги, я рывком вздернул его обратно на ноги. — Шагай вон туда. Иди неровно. Шатайся так, будто ты в стельку пьян. Понял?

Захар с несчастным видом кивнул.

— Я буду держаться неподалеку, а господа офицеры спрячутся за домами. Да не боись ты! Волосок с твоей лысины не упадет.

Архипыч обреченно всхлипнул и вновь мелко закивал.

Вскоре мы уже шли по портовым переулкам Санта-Круса, вдыхая тяжелый, пропитанный запахами дешевого чесночного варева, кислого вина и нечистот воздух. Из распахнутых дверей таверн неслись хриплые пьяные голоса и перебор гитарных струн. В густых тенях шарахались местные шлюхи, громко перекрикиваясь с матросами, а мимо, шныряли туда-сюда фигуры в монашеских рясах.

Архипыч, стуча от страха зубами так, что было слышно за десять шагов, шатался по самому злачному району.

— Господи помилуй… Да что же это делается-то… — тихо завывал старик, спотыкаясь на каждом шагу. — Этакую муку смертную за прасола этого плешивого принимаю… Зарежут, как пить дать, зарежут…

Цилиндр на старике, и так-то хреново сидевший, окончательно съехал набекрень, ноги выписывали нелепые зигзаги по булыжникам. Шатало его от страха, но издали казалось, что идет пьяный богатенький лох.

То, что надо.

Я тенью следовал заним вдоль глухих каменных стен, стараясь не выходить из мрака подворотен и не терять его из вида. Слух улавливал каждый шорох. Офицеры тащились где-то следом. Я их не видел, но очень надеялся, что они там.

Клевать начало минут через двадцать.

Сначала к Архипычу подвалила шлюха — крашеная, с глубоким декольте и густо набелённым лицом. Она игриво качнула бёдрами и что-то мурлыкнула по-испански, явно предлагая «утешить одинокого сеньора».

Архипыч отшатнулся, как от чёрта, и замахал руками:

— Иди, иди, бога ради! Отстань, бесстыдница!

Шлюха обиженно буркнула что-то по-испански и, покачивая задом, вернулась к своим товаркам, хихикавшим у стены таверны.

К этой стайке вдруг подошёл какой-то тип в сюртуке явно с чужого плеча. Пошушукался с ними, кивнул на Архипыча и негромко свистнул. Из тени вынырнули ещё двое мрачных рож. Коротко посовещавшись, компания двинулась в сторону несчастного старика.

Выглядели они — не дай бог! Рожи чисто разбойничьи: перебитые носы, кустистые бороды, в ушах поблескивают массивные золотые серьги, черные, как смоль, волосы сальными прядями спадают на лбы. Двое одеты в откровенное рванье, но на третьем, постарше, красовался вполне приличный, хоть и помятый камзол — явно с чужого плеча. Возможно даже, с плеча Коробицына. Шли они вроде бы непринужденно, но уже вскоре окружили Архипыча в полукольцо. В тусклом свете далекого фонаря хищно блеснули длинные лезвия навах.

— Динеро, вьехо! — с угрозой прошипел старший бандит в чужом сюртуке, поигрывая ножом.

Старик в ужасе оглянулся по сторонам, ища меня взглядом.

— Спасите, граф Федор Иваныч! Убивают нехристи совсем! — жалобно крикнул он и нелепо взмахнув руками, кулем осел на землю, закрыв голову руками. Испанец мерзко заржал и шагнул к нему, протягивая руку к отворотам сюртука…

И тут меня накрыло по полной. Горячая, дикая ярость затопила всё. Никаких тебе политесов, предупредительных окриков «становитесь, сударь». Ярослав и Федор, наскоро посовещавшись, пришли к согласию что «уродов надо загнать под землю».

Вырвавшись из темноты, я бросился вперёд, стремительно, как на стометровке, в бешенстве сжимая тяжёлую трость. Мгновение, другое… и вот я уже среди бандитов.

Короткий, хлесткий замах — и тяжелый свинцовый набалдашник лондонской трости с хрустом впечатался в висок ближайшего грабителя. Испанец даже не вскрикнул — просто рухнул на мостовую как подкошенный, выронив нож.

— Ке карахо⁈ — резко оборачиваясь, взревел второй бандит.

— Сдохни, сука! — рявкнул я, перехватывая трость.

Резкий поворот деревянной рукояти в моей руке, сухой лязг пружины — и ножны слетают на камни. Бандит бросился вперед, целясь навахой мне в живот, но я легко ушел с линии атаки. Скрытый в трости длинный стальной клинок сочно вошел в плечо испанца. Тот истошно завопил, выронил оружие и бросился наутек, ладонью зажимая хлещущую из раны кровь.

Третий испанец, тот самый, в сюртуке Коробицына, попятился.

— Амига! Ами! — заорал он дурным голосом, размахивая ножом.

Из дверей соседней таверны, на крик своего дружка, вывалилась шумная толпа — еще человек пять мрачных личностей с дубинками и ножами. Дело принимало дрянной оборот. Один против такой оравы, да еще и с верещащим Архипычем под ногами, я точно не выстою. Где флотские? Им отдельное приглашение надо?

Сунув два пальца в рот, я выдал такой пронзительный, залихватский свист, от которого у местных собак, наверное, заложило уши.

Сзади тут же послышался тяжелый топот. Из спасительного мрака переулка выскочили Ратманов, Головачев и Ромберг. В свете уличных фонарей зловеще блеснули сталью клинки флотских кортиков.

— Держи их, гадов! Урра! — завопил Ратманов.

Испанцы, увидев что из тёмного переулка с рёвом вылетели рослые, матёрые флотские офицеры с саблями наголо, сразу утратили весь свой пыл.

— Мьерда! Сон мас! Корред, кабронес! — паническим фальцетом заорал один из них. — Спасайтесь, их больше!

И толпа из таверны, не желая связываться с регулярным флотом, моментально разбежалась, будто её и не было.

Оставшись в гордом одиночестве, третий «романтик с большой дороги» мгновенно оценил изменившийся расклад сил. Профессионал, сразу видно. Бросив наваху под ноги, он в панике рухнул на колени, судорожно забормотав молитвы Деве Марии.

Ласково взяв гишпанского охламона за шкирку, я приставил окровавленное лезвие стилета прямо к его дергающемуся кадыку.

— Часы. Кошелек. Табакерка, — и приправил русские слова парой самых грязных испанских ругательств, какие только знал. Для верности чуть надавил клинком. — Рапидо, бастардо!

Трясущимися руками бандит спешно вывернул свои необъятные карманы. На булыжники со звоном полетели серебряные часы Коробицына, табакерка и пухлый кожаный кошелек с казенными деньгами.

— И сюртук тоже сними, амиго, — усмехнулся я, указав на его одежду. — Нашему приказчику в чем-то на Камчатке ходить надо будет.

Брезгливо вытерев клинок о грязную рубаху грабителя, я щелчком вернул лезвие обратно в трость. Рывком поднял с земли полумертвого от пережитого страха Архипыча. Сунул ему в руки отжатый у бандита сюртук.

Подбежавший Ромберг брезгливо пнул стоящего на коленях испанца тяжелым башмаком.

— Надо звать портовую стражу, Федор Иванович. Сдадим мерзавца властям. Пусть судят.

— Пустое, лейтенант, — отмахнулся я. — Местные легавые с ними в доле. Отпустят через час. Только время потеряем.

Ратманов тяжело дышал. Могучий старпом вглядывался в темноту переулка, куда сбежали пособники из таверны. В его руке тускло блестел морской кортик.

— Ушли, твари! — прорычал моряк. — Кто-то сбежал? Дозвольте, граф, я догоню. В капусту порублю!

— Отставить горячку, Макар Иванович, — я преградил ему путь. — Мы свое забрали. Лишние терки в чужом порту нам без надобности. Начнутся качели с губернатором, экспедицию подставим. Дело сделано, чего еще кулаками махать!

Обернулся к Архипычу На старика было жалко смотреть. — Ох, батюшка граф Фёдор Иванович! Ну и натерпелся нынче я страху господню! — возмущенно залопотал старик. — Уж вы меня в другой раз от таких эскапад увольте! Стар я червячка на крючке из себя изображать! Стар и немощен!

В чём-то, конечно, он был прав. К таким испытаниям жизнь его явно не готовила.

— Ну всё, Захар Архипыч, — похлопал я старика по плечу. — А ты боялся. Идем, обрадуем Коробицына.

История с портками Коробицына принесла мне настоящую славу. Ореол отчаянного задиры опустился на мои плечи плотно и тяжело, как хорошо подогнанный английский сюртук. Матросы на палубе теперь расступались передо мной, словно перед боцманом с пудовыми кулаками. Смотрели с уважением и лёгкой опаской — мол, этот граф может и тростью по башке приложить, и стилет из неё вынуть в два счёта. Флотские офицеры первыми кивали при встрече. Кавалеры посольства предпочитали помалкивать и отводить глаза. Промышленные люди уважительно снимали шапки.

Красота.

Ближе к полудню мы снова нанесли визит Армстронгу. Англичанин встречал делегацию на веранде, весь такой гостеприимный и самодовольный. Сообщил, что мясо и вино для погрузки уже готовы. Подвинул по столу бумаги. Я стоял рядом и видел, как у приказчика Шемелина после прочтения счетов глаза буквально на лоб полезли.

— Очень дорого, — увидев мой взгляд, пожаловался он, вытирая пот со лба. — Втридорога заломил, сволочь. Разденет нашу компанию догола.

Подойдя к столу, я обратился к Крузенштерну.

— Иван Фёдорович, — начал я вежливо, — Шемелин говорит, цифры дутые. Разрешите, я потолкую с мистером Армстронгом о скидках? Мы же тут экспедицию снаряжаем, а не благотворительностью для британских торгашей занимаемся…

Капитан окатил меня не самым любезным взглядом.

— Ну, нет, граф. Русский офицер не торгуется на рынке. Это ниже моего достоинства.

Затем Крузенштерн демонстративно отвернулся и подписал векселя. Армстронг спрятал довольную усмешку. Казна экспедиции здорово похудела.

Черт. Идиотизм какой-то. По роже видно, что этот Армстронг из себя представляет. Неужели непонятно, что нельзя рассуждать о чести, имея дело с людьми, не имеющими о чести ни малейшего понятия?

Офицеры на веранде глушили местную мадеру. Армстронг заливался соловьем, травил какие-то пошлые байки. Я уже было раздумывал, под каким благовидным предлогом покинуть эту компанию, как вдруг на веранде появилась она.

Изабелла.

Шуршание юбок. Тяжелый, приторный шлейф цветочных духов. Сегодня она выглядела как-то особенно обольстительно. Или мне показалось?

Мадам Армстронг прошлась вдоль стола с дежурной улыбкой. Кивнула Крузенштерну. Бросила пару пустых фраз Левенштерну. А потом остановилась у нагретых солнцем каменных перил. Взгляд ее метнулся ко мне.

Короткий кивок. Черные глаза полыхнули совершенно недвусмысленным обещанием. Отвернулась и просто растворилась в тени сада.

Выждав минуты три, я оставил недопитый бокал на столе и тихо свалил за арку.

Сад встретил влажной парилкой. Как в бане, блин. Голоса с террасы сразу отрезало густой листвой. Под сапогами захрустел гравий. Как там она говорила? Грот?

Сначала я свернул не туда. Уперся в какую-то колючую живую изгородь. Черт! Развернулся, прислушался. Ага, вот оно! Шум падающей воды.

Грот оказался небольшой такой пещеркой, в которой очень удобно стояла небольшая скамейка. Изабелла уже ждала.

Никаких долгих прелюдий и томных вздохов. Скучающая жена богатого старика просто хотела отплатить мужу побольнее. В который раз убедился, латинки капец какие темпераментые. Ну а я взял свое. Быстро и жестко. Армстронг только что получил ветвистые рога. Нормальная такая скидка за переоцененное вино и мясо.

Изабелла томным жестом провела прохладным ногтем по моей груди. От ключицы и вниз.

— Вы так молоды, граф… — мягко протянула испанка. — И так горячи! Было бы бесконечно жаль, если вы исчезнете в океане.

Такой заход мне не понравился. Вся посткоитуальная расслабленность куда-то исчезла, неприятно засосало под ложечкой. Я перехватил ее запястье. Без лишней грубости, но крепко.

— Что вы имеете в виду, мадам?

— Море жестоко. Вы ведь в курсе, что мой муж связан с пиратами? — не пыясь вырвать руку, она посмотрела мне прямо в глаза.

— Кажется, те джентльмены, которых мы видели в прошлый раз, называли себя каперами? — я чуть прищурился.

Изабелла горько усмехнулась.

— Каперские свидетельства у них есть. Бумажки с красивыми печатями от английского консула. Но это совсем не мешает им трясти нейтралов. Таких, как вы и ваша экспедиция, граф!

Таак…. Ну ничего себе новости. Вот тебе и респектабельный толстяк, торгующий вином!

— Где действуют эти люди? — спросил я, отпуская ее руку.

— По всему океану. В том числе у берегов Бразилии, — ответила она, застегивая лиф платья. — Особенно опасен капитан Хорас Смит. Этот отморозок сидит у мужа на коротком поводке. Делает для него разные грязные делишки. В прошлом году бесследно пропали немцы из Гамбурга. Ни судов, ни людей. Они хотели закупить партию местного вина помимо мужа. А Смит потом спокойно торговал их грузом.

Она круто развернулась и шагнула из грота на слепящий солнечный свет, и быстро пошла в сторону дома.

Я вышел на солнце, щурясь от яркого света. Спасибо за сведения, мадам. Возможно, они спасут нас. Предупрежден — значит, вооружен.

На следующий день готовилось отплытие.

Пораньше прибыв на корабль и поднявшись на шканцы, я сразу наткнулся на Шемелина.

— Федор Иванович! — он едва не вцепился мне в рукав. От него отчетливо разило чем-то мерзко-кислым. — Катастрофа, граф! Ограбили!

— Без истерик, мосье Шемелин. Изложите суть проблемы!

— Англичанин этот… Армстронг проклятый! Денег содрал втридорога, а подсунул дерьмо! — Приказчик тряхнул кружкой. — Вино! Вы только посмотрите! Уксус голимый!

Понюхав, я брезгливо отодвинулся. Пахло действительно паршиво.

— А мясо?

— Какое мясо⁈ — Шемелин чуть не плакал. — Я велел бочку вскрыть. Граф, этим матросские сапоги подбивать можно, а не в котел класть. Одни жилы. Мы черти с чем в океан пойдем!

Ну елки… Раздосадованный, я облокотился на нагретый солнцем планширь, потер подгоревшую под местным солнцем шею. Хреново, но, черт возьми, ожидаемо! Старый бритт кинул экспедицию, как лохов у привокзального ларька. И ведь Крузенштерн даже торговаться вчера не стал. Гордый он, видишь ли. Такие-ка кон — просто идеальная мишень для барыги.

— Ладно, тезка, успокойся. Чего теперь ныть. Придумаем что-нибудь!

— Что здесь придумать, граф! — Приказчик безнадежно махнул рукой. — Капитан уже приказал зарезать нашу корову к ужину!

Взгляд мой сам собою скользнул к палубному загону. Бурёнка меланхолично жевала сено, даже не подозревая, что часы её сочтены. Скотинку было откровенно жалко, к тому же без свежего молока мой утренний кофе превратится в унылую мутную бурду. Парнокопытное требовалось спасти любой ценой.

Так. У нас закуплено хреновое, жилистое мясо. И как с этим быть?

И тут в памяти всплыли дорогие рестораны и модная технология су-вид. Длительная готовка при низких температурах без доступа воздуха. А почему бы и нет!

Мысли закрутились, сталкиваясь друг с другом. Идея хорошая. А как ее реализовать? Этот самый су-вид штука непростая. Мясо нужно томить. Долго, при низкой температуре и без воздуха. Обычно его упаковывают в вакуумный мешок и суют в специальный аппарат для поддержания постоянной температуры — что-то в районе 60–65 градусов. Только где я возьму вакууматор и точный термостат в этом проклятом девятнадцатом веке? Водяная баня на камбузе не годится. Местный кок температуру не удержит. Сварит все в резину!

И тут меня осенило. Песок!

Точно. Закопать закрытую посудину в горячий песок. И все получится.

Только вот была одна проблема.

Я посмотрел на желтую кромку берега. Песок был там. А я уже стоял на палубе. Черт!

Тут вдруг внизу раздались голоса наших матросов. Перегнувшись через фальшборт, я увидел, что внизу мерно бился о доски шлюпа наш тяжелый баркас. Матросы перевозили с берега последние припасы. Красный от дикой жары Ефимка был среди них.

— Эй, Ефим! — гаркнул я вниз.

Парень вздрогнул, задрал голову.

— Вы еще раз поедете к берегу?

— Точно так, вашсясьво! — приветливо откликнулся он. — Ищщо два рейсу делаем!

— Слушай, как будешь на берегу — набери мне песка.

— Чего, батюшка Федор Иванович? — марсовый глупо заморгал, вытирая мокрый лоб рукавом рабочей курточки.

— Песка, говорю. Мелкого. Пару ведер. Живо!

— Как изволите приказать! Все выполним в чистом виде! — тут же откликнулись матросы.

Когда следующим рейсом баркас вернулся, на палубу подняли два тяжелых бочонка. Внутри лежал сухой береговой песок.

Ну, пол-дела сделано. Оставалось найти подходящую тару.

Мясо должно быть лишено доступа воздуха. Для этого нужна какая-то чистая банка и масло.

— Что это? Зачем вам песок, граф?

Голос с отчетливым немецким акцентом раздался прямо за спиной. Слегка вздрогнув я обернулся.

Это оказался швейцарец Горнер. Астроном щурился от слепящего солнца, с недоумением разглядывая бочонки с песком.

— Буду спасать наши желудки. — Я отряхнул ладони. Мелкие песчинки противно скрипнули по коже. — Кстати говоря, сударь… а нет ли у вас случайно хороших чистых сосудов? Лучше из стекла, но глиняные тоже пойдут?

Горнер задумчиво потер подбородок, поправил съехавшие очки.

— Конечно же, есть. Я взял с собой банки для спиртования разных редкостей. Но пока они пустуют.

Бинго. Идеальный вариант!

— Отлично! Не одолжите мне несколько штук на время? А я потом постараюсь добыть для вас эти самые редкости! В качестве благодарности, так сказать.

Глаза швейцарца блеснули. Зная мои таланты стрелка, он, должно быть, сразу вообразил себе разных тигров и медведей, подстреленных и отданых ему на вивисекцию.

— Непременно!

Отлично. Оставалось самое сложное — не взорвать камбуз и превратить армстронговскую подошву во что-то съедобное. Никаких гарантий, что этот фокус сработает в корабельной печи, у меня не было.

Судовой камбуз встретил густым чадом. Кок, болезненного вида курляндец в засаленном фартуке, при виде гвардейского офицера напрягся.

Решил, наверно, что буду морду бить за плохую готовку. Да ну его нахрен.

— Котел сюда. Большой, неглубокий, — без лишних объяснений скомандовал я.

Котел нашелся. Под моим присмотром Архипыч набил его песком, и поставил на самый край чугунного судового камбуза. В центр песчаной горки я аккуратно вдавил огарок восковой свечи. Кок смотрел на это священнодейство выпученными глазами.

— Руби армстронгову говядину. Трамбуй в банку, — приказал я повару.

Мужик замялся. Пришлось наорать. Только после этого он споро застучал ножом, жесткие куски полетели в банку.

— Заливай прованским маслом. Под самое горлышко, чтобы воздуха не осталось. И закрывай.

Воск на песке начал плавиться. Температура стабилизировалась. Колба по самый воротник ушла в горячий песок.

— Следить за свечой. Расплавилась — сдвигай котел. Застыла — двигай к огню. Часа четыре пусть томится. Испортишь ужин — лично на рею вздерну.

Слухи по деревянному корыту разлетаются быстро. К полудню на камбуз потянулись первые зрители. Офицеры заглядывали в душную, затянутую сизым дымом конуру по одному и парами. Ну а как же. Граф окончательно свихнулся: жарит песок, да еще и со свечкой. Левенштерн сунул нос, молча вытер мокрую шею. Вытаращился на котелок. Ратманов вообще скривился так, будто я тут корабельных крыс живьем жарю.

Между тем дело шло. Песок грелся, воск плавился лужицей. Внутри плотно закрытой стеклянной банки лениво шевелилось в масле мясо. Зрелище для девятнадцатого века дикое. Алхимия, блин. Впрочем, никто ничего не спрашивал. Только смотрели на меня как на буйнопомешанного, крутили головами и сваливали обратно на свежий воздух, подальше от раскаленного камбуза. А я сидел на шатком табурете и просто тупо молился, чтобы швейцарские стеклянные банки не лопнули от перепада температур.

Иначе лопать нам всем гамбургскую солонину до самой Бразилии.

Вечерняя трапеза в кают-компании началась в гнетущей тишине. На стол подали моё варево. Офицеры с явным подозрением ковыряли вилками маслянистые куски.

Не без волнения я первым попробовал собственное художество. Ни разу еще мне не доводилось делать мясо су-вид на таком примитивном оборудование. Мало ли что могло пойти не так…

Хммм… А что, неплохо! Жёсткие волокна и жилы полностью растворились, превратившись в нежный гель. Говядина буквально таяла на языке.

— Чего сидите, господа! Попробуйте, это вкусно! — промычал я с набитым ртом.

Первым рискнул Левенштерн. Положил мясо в рот, начал жевать… Затем послышалось одобрительное мычание.

Тут все навалились на ужин. Тарелки опустели в рекордные сроки, а кают-компания взорвалась комплиментами в мой адрес.

— Граф, вы — гений! — пробасил Ратманов, салфеткой вытирая жир. — Такую говядину даже в самом Петербурге не каждый день испробуешь!

Короче, технология из будущего сгладила ущерб от алчного британского монополиста. А палубная корова получила амнистию и продолжила жевать сено в полном блаженстве.

Несколько дней мы плыли, подгоняемые хорошим пассатом. Миновали острова Зеленого Мыса. А затем ветер над Атлантикой внезапно сдох. Шлюп замер посреди экваториальной жары, как муха в янтаре. Черный корпус нагревался так, что над палубой появлялось марево, как в пустыне.

От нечего делать все занялись разными хобби. Ромберг пиликал на скрипке (благоразумно не оставляя ее на палубе). Резанов со своими клевретами дулись в карты (благоразумно не приглашая меня). А «живописец» Курляндцев малевал морские виды.

После нескольких дней за мольбертом он гордо выложил на стол кают-компании пухлую папку с набросками.

— Извольте взглянуть, господа! Виды берегов Тенерифе. Наброски с натуры!

Полотна пошли по рукам. Моряки хмуро разглядывали перемазанные краской листы. Повисла тяжёлая, неловкая пауза.

— Совершенно не похоже, — вынес суровый приговор прямолинейный Ратманов.

— Мазня какая-то, — фыркнул Головачёв, брезгливо отодвигая рисунок. — У тебя, братец, гора на больного верблюда смахивает. Перевёл ты, братец, казенную бумагу, и только.

Академик густо покраснел и судорожно сгрёб свои эскизы обратно в папку. Похоже, место живописца экспедиции ему досталось по блату. Примерно как и мне.

Ученые вовсю мерили глубины, топя в водах разные хитрые приборы. Вода по ночам мерцала мертвенным зеленоватым светом. Тилезиус с Лангсдорфом долго спорили о природе этого явления, но так ни до чего и не договорились. Из фосфоресцирующей жижи выныривали лоснящиеся спины дельфинов, терлись о борта, фыркали и уходили на глубину.

Пользуясь безветрием, Крузенштерн приказал поменять оснастку. Старые паруса ползли по швам. Ткань просвечивала на солнце, как марля. Обрывки паруса летали по палубе. Наступив сапогом на широкий кусок парусины, я поднял его, рассматривая ближе, и тут мне пришла в голову мысль.

— Ефимка. Архипыч. Подите-ка сюда, — негромко позвал я.

Марсовый спрыгнул с вант. Камердинер приковылял от трапа, утирая пот.

— А сшейте-ка их этой рвани кошель, — я бросил им парусину. — Горловину стяните тросом. На дно — тяжёлое грузило. Чтобы как ведро вышло.

— Никак невод ладим, вашсясьво Фёдор Иванович? — ухмыльнулся Ефимка, доставая свайку.

— Увидишь.

К вечеру моя команда, которую на корабле успели прозвать «старый да малый», закончили поделку. Ночью мы сбросили снасть за корму. К деревянной крестовине над кошелем я примотал зажжённый штормовой фонарь. Желтый луч ударил в чёрную воду. Прошло полчаса. Веревка в руках Ефимки резко натянулась.

— Тяни!

Мы втроём вывалили улов на доски. Запахло йодом и тиной. В луже чёрных чернил бились полупрозрачные кальмары. Их мантии пульсировали бледным светом.

Скрипнули петли люка. На палубу выскочили наши академики в одних подштанниках. Тилезиус и Лангсдорф рухнули на колени прямо в чернильную лужу.

— Mein Gott! Teuthida! — взвизгнул Тилезиус, вцепившись в самого жирного моллюска обеими руками.

— Nein! Das ist mein Exemplar! — Лангсдорф ударил коллегу по запястью и потянул кальмара за щупальца к себе.

Моллюск хлюпнул, щупальце оторвалось. Из обрубка брызнула густая чёрная жижа прямо в физиономию Тилезиуса. Немец взвыл и вцепился оппоненту в волосы. Они покатились по палубе, яростно сопя и размазывая чернила по доскам.

Стоявшие на вахте матросы давились смехом.

— А ну, брэк! — вклинившись между учеными, я ухватил обоих за шивороты и растащил в стороны. — Вот вам две тушки. Препарируйте. Остальное пойдет на камбуз. Зажарить с чесноком!

Надо сказать что кальмары не вызвали такого же восторга, как и мясо, но как экзотика, все равно были съедены без остатка.

На следующий слабый ветер не мог разогнатьзноя. По данным замеров, мы приближались к экватору, и это прям чувствовалось во всем. Солнце било в палубу как кузнечный молот, превращая её в раскалённую сковороду. Смола в пазах пузырилась и липла к сапогам. Дышать было нечем.

Офицеры кучковались на шканцах с мрачными рожами. Крузенштерн подошёл к нактоузу, одёрнул мундир и бросил коротко:

— Руль лево на борт. Курс вест.

Шлюп тяжело лёг на новый галс.

Из люка, как чёрт из табакерки, вылетел Резанов. Камергер задыхался, лицо пошло красными пятнами.

— Какого чёрта, Иван Фёдорович⁈ — заорал он на всю палубу. — Я требую держать курс прямо на Бразилию! Мы теряем время! Да еще и в этакой жаре!

Работа на палубе замерла. Над кораблём повисла тишина.

Крузенштерн медленно повернулся. Взгляд у него был такой, что даже у меня по спине пробежал холодок.

— На моём судне не кричат, Николай Петрович. Я здесь капитан. И я определяю, куда мы плывём.

Желваки на скулах Резанова задергались. Он открыл рот, чтобы продолжить истерику, но осёкся под тяжёлыми, враждебными взглядами флотских офицеров. Резко развернулся и, зло стуча каблуками, скрылся в каюте.

Я кивнул Левенштерну. Мы отошли к фальшборту.

— Что за бунт на корабле, Ермолай? — спросил я вполголоса. — Из-за чего у них грызня?

Лейтенант опёрся о планширь и с тоской посмотрел за борт.

— Остров Вознесения. Иван Фёдорович ищет его.

— А он потерялся?

— Его там искал француз. Лаперуз. И не нашёл. Понимаешь, Фёдор Иванович? Если русские найдут то, что не далось саомоу Лаперузу — это мировая слава. Мы — научная экспедиция, а не просто извозчики торгашей. Посланнику этого не понять.

Всё встало на свои места. Крузенштерну нужна бронзовая табличка в истории. Резанову — скорость, коммерция и колонии. И из-за этого у них то и дело случаются столкновения.

Нда, блин. Надо бы найти схему, при которой одни получат славу, а другие сохранят капиталы. Иначе амбиции этих двоих могут порвать экипаж пополам, и мы все дружно пойдём кормить моих ночных кальмаров.

Мотивация Крузенштерна, конечно, нравилась мне больше. Все-таки географическое открытие, сделанное русскими моряками — это на века. Но Резанова тоже можно было понять! Мы тут шарахаемся по этим экваториальным широтам, по самой жаре, так что мозги плавятся. А офицеры, между прочим, в шерстяных мундирах.

Придумать бы что-нибудь от этой жарищи…

На следующий день было еще жарче. Палуба раскалилась так, что на ней можно было жарить яичницу. Смола пузырилась в швах, дышать было нечем. «Надежда» ползла на запад со скоростью пять узлов.

Подумав, я подошёл к Крузенштерну.

— Иван Фёдорович. Люди варятся заживо. Давайте сделаем бассейн! Сколотим деревянный каркас на шканцах, затянем плотным брезентом, помпами накачаем воды, и будет у нас охлаждение для команды.

Капитан вытер пот со лба и тяжело посмотрел на меня.

— Отставить, граф. Вы представляете, что такое тонны свободной воды на верхней палубе?

— Отличный бассейн!

— Потеря остойчивости судна. При малейшей качке эта масса воды устремится на один борт. Шлюп потеряет баланс, ляжет на воду и перевернётся оверкиль. Никак невозможно!

— Но ветра сильного нет, так что…

— Ветер может налететь в любой момент. Никак не могу, граф!

Ладно, хрен с тобой, формалист. Пришлось искать другой выход. Благо, океан был рядом.

Скинув рубаху я взял крепкий, надёжный линёк. Сделал широкую петлю, накинул себе под мышки. Свободный конец сунул в руки Архипычу.

— Я сейчас за борт прыгну, освежиться. А ты оберни вокруг кнехта и трави канат понемногу. Только держи намертво. Выпустишь — я покойник!

Старик мелко закрестился, побелев от ужаса.

— Ефимка! — крикнул я марсовому. — Лезь на салинг. Глаз не сводить с воды. Заметишь акулий плавник — ори дурниной.

И, перевалившись через фальшборт, прыгнул в сине-зелёную воду.

Как же хорошо оказалось в воде! Линек мгновенно натянулся, пенька скользнула по ребрам и судно потащило меня за собой.

Пять узлов — это почти десять километров в час. В воде эта скорость ох как чувствовалась! Тело с силой волочило по упругой волне. Вскоре руки и плечи стало сводить от сопротивления воды. Но изнуряющая жара отступила.

Сверху свесились головы. Офицеры смотрели вниз. Левенштерн облизал пересохшие губы, вытер мокрую шею и решительно пошел искать себе веревку. Дурной пример оказался заразителен.

Меня втащили обратно. Архипыч с матросами тянули так, будто поднимали со дна сундук с золотом. Жесткая пенька неприятно ссадила кожу на ребрах. Я перевалился через фальшборт и тяжело шлепнулся на раскаленные доски. С волос лило. Соленая вода мерзко щипала глаза.

Офицеры переглянулись. Жара плавила мозги всем без исключения. Левенштерн, красный как ошпаренный помидор, решительно откашлялся. Подошел к Крузенштерну. Вытянулся во фрунт и официально попросил дозволения освежиться тем же манером.

Капитан тяжело нахмурился. Сдвинул бронированные брови. Долго, молча смотрел на мокрого лейтенанта. Потом скупо кивнул. Устав уставом, а хоронить офицеров от теплового удара ему явно не хотелось.

Флотские радостно засуетились. Потащили запасные линьки. Вязали петли на ходу. За борт один за другим полетели добровольцы. Визг, брызги, глухой мат сквозь зубы от резкого перепада температур.

Я кое-как отжал рубаху. Накинул на мокрые плечи. Подошел к Крузенштерну.

— Иван Федорович. — Я мотнул головой в сторону барахтающихся в кильватере моряков. — Может, тоже? Вода отличная. Скидывайте мундир, освежитесь.

Капитан медленно повернул голову. Смерил меня тяжелым, абсолютно ледяным взглядом. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Глухой суконный воротник застегнут на все крючки. Крупные капли пота катятся по вискам, заливают глаза. А спина прямая, как лом.

— Благодарю, граф. Но я — капитан, и не могу покинуть корабль.

Сказал, как отрезал. И отвернулся обратно к компасу.

Пожав плечами, я уселся на бухту катов, искоса поглядев на его невозмутимый профиль. Человек-кремень. Гвозди бы делать из этих людей.

Зато лейтенанты и мичманы оторвались по полной. Солнце пекло, палуба плавно покачивалась, все было хорошо. Наконец-то можно было просто вытянуть ноги и отдохнуть.

— Марсовые, на ванты! Спускать стеньги! — внезапно раздался крик Ратманова.

Матросы горохом сыпались по снастям наверх. Суета казалась абсолютно бессмысленной. Океан был гладким. Ветер едва шевелил паруса.

Поднявшись, я подошел к ближайшему офицеру. Это оказался Левенштерн.

— К чему суета, Ермолай Еромолаевич? Погода же хорошая.

Левенштерн не отрывал напряженного взгляда от горизонта. Он вытянул руку, указывая на крохотную темную тучку, едва заметную на фоне синевы.

— Посмотрите туда! Приближается буря, Федор Иванович.

Он оказался прав. Уже через десять минут синева на горизонте сменилась свинцом. Океан почернел и вздыбился.

Удар шквала оказался страшным. Шлюп тяжело лег на борт. Морские волны били в борт дерево и с ревом перекатилась прямо через палубу. Первой же волной меня сбило с ног. Проехав на животе по мокрым доскам, я намертво вцепился в железное кольцо рыма.

Рядом, зацепившись в лафет пушки, болтался Шемелин. Приказчик был бледен как смерть.

— Товар! — истерично орал коммерсант, захлебываясь соленой пеной. — В трюмы вода пойдет! Разорение! Убытки казенные!

Ему вторил бедный Архипыч. Старик очень не любил бури на море. А тут так и вообще, был штормовой океан.

— Господи Иисусе! Матерь божья, заступница! — причитал камердинер, судорожно осеняя себя крестом. — Погибель пришла! Бездна разверзлась! За грехи наши тяжкие тонем!

На шканцах, намертво вцепившись в поручни, стоял Крузенштерн. Вода ручьями стекала с его лица.

— Подшкипер к мачте! — рявкнул капитан, перекрывая грохот бури.

Здоровяк-подшкипер с тяжелым плотницким топором метнулся к основанию грот-мачты. Встал в широкую стойку. Замер в ожидании команды. Если крен станет критическим, дерево придется рубить. Иначе парусник не выпрямится и ляжет на воду окончательно.

Ну а я глотал горькую воду и ждал, когда все кончится. Ни деньги, ни пистолеты не решали здесь ничего. Океан играл нами, как гнилой щепкой.

Шквал ушел так же стремительно, как и ударил. Ветер резко упал. Буря выплюнула нас и помчалась дальше.

Наконец можно было разжать онемевшие пальцы. Поднялся на дрожащие ноги. Сплюнул воду. Осмотрел горизонт.

Вдали тяжело переваливалась на волнах «Нева». Но силуэт второго шлюпа разительно изменился. Спереди торчал голый обломок!

Нева потеряла фок-мачту.

Шторм выдохся. Океан тяжело ворочался, как сытое животное. На «Неве» тем временем творился полный ад. Всматриваясь в силуэт соседнего шлюпа, я до боли вдавил окуляр подзорной трубы в глазницу. Линза прыгала в такт качке.

— Фок-мачта за бортом! — заорал Головачев над самым ухом.

Действительно, мачта рухнула за борт «Невы» и теперь волочилась, привязанная к корпусу вантами и канатами. Обломки тяжело ударяли в обшивку шлюпа, во все стороны летели щепки.

— Пробьет борт, — сквозь зубы процедил Левенштерн. — Пойдут на дно!

В круге линзы метались крошечные фигурки. Матросы отчаянно махали топорами.

— Рубят такелаж, — хрипло констатировал Ромберг. — Ну же. Давай…

Я молча смотрел на эту возню со смертью. Черт побери! Вот и вышла боком хитрость Лисянского с подменой бумаг. Всучил экспедиции девятилетнее корыто. Неудивительно, что гнилая мачта просто отвалилась при первом серьезном шквале. За бумажные махинации всегда расплачиваются кровью.

Путаница натянутых тросов наконец лопнула. Изувеченный ствол с глухим всплеском ушел под воду. Крен соседнего шлюпа медленно выровнялся.

— Пронесло, мать их, — шумно выдохнул Головачев.

Я опустил трубу. Глаз слезился от напряжения.

— Господа, поиски острова Вознесения отменяются, — глухо сказал Крузенштерн, складывая латунные колена совей подзорной трубы. — Искать его теперь не на чем. Инвалиды в разведку не ходят.

Ромберг мрачно кивнул, глядя на искалеченный силуэт «Невы».

По шканцам гулко ударили башмаки.

— Сигнал на второй шлюп! — донесся резкий, как удар хлыста, голос Крузенштерна. — Ложимся на курс к Бразилии. Поиски острова Вознесения прекратить!

Итак, впереди нам светил тяжелый и долгий ремонт второго шлюпа. На Крузенштерна было больно смотреть. Отказ от поисков неизвестного острова дорого ему стоил! Он прощался с надеждой войти в историю первооткрывателем новой земли. А ведь неисследованных территорий становится с каждым годом все меньше!

На шканцы пулей вылетел Резанов. Лицо пошло красными пятнами. Воротник рубашки расстегнут.

— Бестолочи! Бездари! Извозчики! — сорвался на визг камергер.

Капитан даже не дернулся. Видно, он уже привык к нервному нраву нашего «руководителя экспедиции».

— Держите себя в руках, Николай Петрович.

— В руках⁈ — Резанов затрясся. Ткнул унизаным перстнями пальцем в сторону искалеченной «Невы». — Вы угробили казенное имущество! Доверили шлюп идиотам!

Крузенштерн медленно смахнул чужую слюну с рукава. Желваки на скулах вздулись.

— Судно на плаву. Мачту сбросили. На море такое случается, сударь.

— За это положен трибунал! — не унимался посланник. Голос его перешел на фальцет. — Вы ответите за каждую сломанную щепку! Сорвете экспедицию!

Стоя у борта я молча смотрел на эту истерику. Океан еще толком не успокоился. Смерть только что прошла в двух метрах по левому борту. А гражданское начальство уже ищет крайних для отчета. Отличная команда. С такими и каперы не нужны. Сами друг друга сожрем!

Крузенштерн молчал, намертво сжав челюсти. Обстановка на палубе искрила. Еще немного, и кто-нибудь сорвется и пустит в ход кулаки.

К счастью Резанов отличался отходчивостью, а Крузенштерн, казалось, имел слоновьи нервы. Посланник еще немного покричал, и ушел к себе.

На следующий день Беллинсгаузен, замерив угол склонения Солнца, определил наше местонахождение и доложил: пересекли экватор. Шесть минут южной широты.

На баке ударили в рынду. Медный звон разорвал душную тишину. Между прочим, мы присутствовали при историческом моменте — впервые русское судно пересекло экватор! Солнце било в темя. Палуба плавилась. Команда гудела, как растревоженный улей. Напряжение надо было стравливать.

Я перехватил взгляд боцмана.

— Тащите Курганова. Будет Нептуном. Надо сбросить пар.

— Из чего тогу-то справить, Федор Иванович? —почесал затылок боцман.

Я ткнул пальцем в развешанные на баке бараньи шкуры.

— Вон ему. «Золотое руно» Вяжи в шкуры!

Подшкипера замотали в шерсть. Жара под тридцать. Курганов мгновенно побагровел, но держался со всем достоинством.

Крузенштерн подошел к этому чучелу, и с самым серьезным лицом мазнул мокрой кистью по лбу подшкипера.

— С крещением, морской владыка.

Ни тени улыбки.

— Чарку царю! — на всю палубу гаркнул Ратманов.

Матросы радостно заржали. Сунули Курганову деревянную кружку. Тот не закусывая влил в себя спирт. В такую-то жару, да еще и на пустой желудок!

— Хорошо пошла… — Подшкипер громко икнул.

Затем Нептуну собрали свиту — Брадобрея, Звездочета, Русалку и прочих крайне необходимых на экваторе персонажей. Нептун «крестил» всех новичков, впервые пересекавших экватор. А новичками были все, кроме Крузенштерна — тот успел пересечь экватор, когда стажировался на английском судне.

Разумеется, все это безобразие сопровождалось выпивкой, криками и разного рода дурачествами.

Вскоре наш Нептун здорово набрался. Глаза стали стеклянными, и, качнувшись, он попросту рухнул плашмя на раскаленные доски палубы и захрапел.

— Царь устал, — громко резюмировал я. — Продолжаем без него! Всем рома!

Толпа одобрительно загудела. Предложение выпить в мужском обществе работает безотказно.

В это время из каюты вылез Резанов. В руках — тугой мешочек. Посланник решил купить немного народной любви. Встав перед строем, он горделиво выпятил грудь.

— От щедрот государя императора нашего! — торжественно прокричал камергер, и всунул в мозолистую ладонь марсового испанский талер. Матрос монету сгреб.

— Рады стараться, ваше превосходительство.

Голос пустой. Взгляд уперт в доски.

Следующий подошел. Взял талер и спрятал за пазуху. Никто не смотрел на Резанова. Деньги они брали охотно, но уважения это камергеру не прибавило ни на грош. За серебро здесь не любили.

Затем устроили общий обед. Лисянский с «Невы», правда, его проигнорировал. Видимо не хотел отвечать на вопросы про мачту.

Ударили пушки. Одиннадцать залпов за императора, еще семь за императрицу. Вонючий пороховой дым резал глаза и висел над палубой, разные виды выпивки лились рекой.

Началось традиционное качание. Сначала флотские бережно, с подчеркнутым уважением подкинули Крузенштерна.

Потом настала очередь Резанова. Тут я решил поучаствовать в теме.

— Тащите старую парусину, — негромко бросил я боцману. И выразительно подмигнул.

Боцман понятливо оскалился. Широкое полотно растянули. Камергера сгребли и закинули в центр грубого батута. Матросы с энтузиазмом вцепились в края. Лейтенанты скалились, мичманы улыбались, гардемарины братья Коцебу кошками забрались по вантам повыше, не желая пропустить столь уморительное зрелище.

— Раааз! — гаркнул боцман.

Резкий рывок. Резанов улетел в небо. Взлетел так высоко, что нелепо закувыркался в воздухе, делая кривые сальто-мортале.

Первые два броска камергер держался, на третий истошно завопил.

— Господа, оставьте меня. Умоляю, оставьте!

Вот чудак. Видно, реально решил, что сейчас его «случайно» отправят за борт кормить акул. Тоже мне, романтический герой.

— Эх, хорошо пошел! — хохотнул кто-то из матросов. — Прямо птичкой!

— Давааай! — покосившись на довольного Крузенштерна, скомандовал боцман, и парусина снова хлопнула, отправляя камергера в очередной полет.

Дааа, блин. Авторитет посланника среди команды был окончательно размазан всмятку. А мне — двойной профит. И матросов повеселил, и Резанова на место поставил. Как по мне — отличный получился праздник!

На следующее утро мы увидели берег Бразилии. Он тянулся по западному горизонту, непроходимой зеленой стеной. Приближаться мы не стали. Дело в том, что высаживаться на материк категорически запрещалось — португальская корона держала тут глухую монополию. Единственное место, где мы могли пристать — это Остров Святой Екатерины недалеко от Рио-де-Жанейро.

Туда мы и держали курс.

Стоя у горячего фальшборта, я смотрел на длинные водяные валы. Океан гнал к берегу тяжелый, ровный свелл. Мозг машинально считывал ритм накатывающих волн.

Эх, волна — самое то для серфинга! Сюда бы доску. Врубиться в гребень, поймать баланс и гнать, пока легкие не порвет от адреналина. Память из прошлой жизни услужливо подкинула сочную картинку. И тут же зло обломала, возвращая с небес на землю. Какая, к черту, доска для серфа в тысяча восемьсот третьем году?

Стоп. А кто мешает ее сделать? Мы плывем к берегу Бразилии. Найти кусок легкого дерева на местном рынке — чисто вопрос времени и цены. Бальса тут наверняка есть. А крепостные мне на что? Выдам Ефимке с Архипычем рубанки — пусть выстругивают, пока не получится! Отличный план!

Вскоре к борту подошла лодка. Местные выдолбили это корыто из одного целого бревна. Внутри сидели португальцы. Их белоснежные выглаженные рубашки странно смотрелись на фоне дикарской посудины. Неожиданно пригодился Лангсдорф. Немец бойко залопотал по-португальски и сработал переводчиком. Лодочников наняли лоцманами до Санта-Катарины.

В семь вечера грохнули якоря. Мы встали на рейде напротив каменного форта Санта-Крус. До главного города оставалось еще миль десять. Ностра-Синьора-Делестерро. Ближе иностранным судам соваться не разрешали. Типа карантинная зона.

От крепости сразу отвалила шлюпка. На палубу тяжело влез португальский офицер. Началась бюрократия. Допрос капитана. Название, цели визита. Потом таможенный досмотр. Для военного шлюпа Российской империи — унизительно до невозможности. Крузенштерн играл желваками, но терпел. Дипломатия, мать ее.

С берега на снасти обрушилась стая цветастых птиц. Замелькали яркими перьями, подняли дикий ор. Прямо тропический рай. Права, гадили эти создания на свежевымытые доски палубы вполне себе прозаично. Бразилия — страна контрастов, хе-хе.

Пока шли все эти таможенные дела, я прищурился, осматривая гавань. Вдалеке болталось несколько крепких посудин. Оснастка английская, борта крепкие, темные, хищные.

— Кто такие? — я кивнул португальскому офицеру на чужие мачты.

Лангсдорф перевел. Португалец лениво пожал эполетами.

— Английские каперы.

Вот тебе раз! Изабелла на вилле нисколько не преувеличила. Тут реально полно английских каперов. И, похоже, мы пришвартовались прямо в их логове.

Услышав про каперов, Крузенштерн медленно повернул голову к гавани. Губы его превратились в тонкую белую линию.

— Вахту удвоить, — глухо, но так, чтобы слышали все офицеры, бросил капитан. — Увольнительные на берег ограничить. И присматривайте за этими господами!

Впрочем, мы можем быть относительно спокойны. Здесь, под пушками португальского форта, англичане нас не тронут. Но море большое.

На другой день мы высадились на берег. Надо было заказать новую мачту для «Невы».

Бразилия, как известно — это тропики. Влажная, липкая парилка. Мы сразу почувствовали это: рубашка под сюртуком прилипала к лопаткам, разбухший воротник резал шею. Пользуясь своим липовым статусом «живописца», я тут же решил купить или заказать одежду из хлопчатой ткани.

А офицерам флота нельзя — как были они в Кронштадте в шерстяных мундирах, так и будут в них ходить!

Приплыв на берег, мы первым делом отправились на рынок.

Офицеры восторгались изобилию фруктов. Еще бы — то, что в России росло только в оранжерее и стоило баснословных денег, тут грудами лежало на прилавках. Прямо под ногами валялись лимоны и апельсины. Росли какие-то кактусы и ананасы. Но увы, стоило нам совершить пару покупок, и стало ясно: местные барыги — ребята ушлые. Секундный взгляд на наши имперские мундиры — и ценник на всё взлетал до небес.

Тут же находился и невольничий рынок. Чернокожих продавали здесь как рабочий скот. Проверяли зубы, щупали мышцы. Девятнадцатый век. Никаких иллюзий.

Пошли к губернатору. Крузенштерн сухо заказал древесину для мачты. Местный начальничек угодливо улыбался, кивал. Но на прямой вопрос о цене отвечать отказался наотрез.

— Всё будет выполнено наилучшим образом, — маслянисто протянул чиновник.

Иван Федорович скрипнул зубами. Бланк с открытой суммой. Обдерут как липку… Но деваться капитану было некуда.

Вышли на улицу. Свернули к местному трактиру. У самого входа, на голом солнцепеке, на толстой железной цепи сидел раб-негр. Как оказалось, он выполнял роль сторожевой собаки. Лангсдорф посмотрел на него внимательно, поправил очки и флегматично заметил, что раба, в отличие от настоящей собаки, тут даже не кормят.

Толкнув тяжелую дверь, мы шагнули внутрь. В трактире оказалось на удивление уютно. Заказали рис, рыбу, говядину (оказавшуюся на удивление дешевой) и недорогое вино.

Пока мы ели, мое внимание привлекла шумная компания в дальнем углу. Четверо. Добротная одежда, самодовольные физиономии, кортики на поясах. Английские каперы. В центре выделялся габаритами грузный, потный боров с багровой шеей.

Что-то мне подсказывает, эти ребята играют.

Пододвинув свободный стул, бесцеремонно опустился за их стол. Разговоры мгновенно стихли. Четыре тяжелых взгляда уперлись в мою наглую физиономию.

— Скучаете, джентльмены? — лениво поинтересовался на сносном английском. — Предлагаю разбавить вечер.

Каперы переглянулись. Оценивали, видать, пришлую дичь.

— Лейтенант Мур, — сухо бросил тощий, сидевший с краю.

— Шкипер Дэвис.

Грузный боров промокнул красную физиономию грязным платком. Смерил меня цепким, колючим взглядом.

— Хорас Смит. Судовладелец.

Внутри словно тумблер переключили. Система выдала полное совпадение. Тот самый Смит! Отморозок, о котором предупреждала Изабелла, хозяин пиратской своры, мимикрирующий под капера. Спокойствие, спокойствие…

Не подав вида, я лишь вежливо кивнул.

— Граф Толстой. Не желаете раскинуть картишки? Скажем, макао?

Глаза англичан жадно блеснули. Мгновенно на засаленном столе появилась колода Макао — игра быстрая и нервная. Ближайший предок баккара. Стричь лохов в такой игре я уже научился.

Раздача пошла бодро. Серебро зазвенело по мокрым доскам.

— Девять очков, — ровно произнес я, открывая листы, и хладнокровно сгреб первый банк.

Британцы помрачнели. Смит глухо зарычал, полез в карман и удвоил ставку.

Следующий кон. Снова мимо. Третья сдача. Четвертая. Звенящие монеты перетекали на мою половину стола с безжалостной методичностью.

Боров тяжело и хрипло сопел. Плеснул рома в надколотую кружку. Бросил на столешницу последние серебрушки. Его толстые сардельки-пальцы вцепились в край стола и побелели от дикого напряжения. Игра перестала быть веселой, градус ненависти в воздухе неуклонно повышался. Пожалуй, пора выходить из игры.

— Ну-с, господа, нам пора на корабль. Да и вам, наверное, тоже!

Британец откинулся на спинку скрипнувшего стула и смерил меня тяжелым взглядом.

— Попадись вы мне в море, — негромко, с откровенной угрозой процедил Смит. — Мы, может быть, так любезно не разговаривали бы.

Я лениво сгреб серебро со стола.

— Ошибаетесь. Вы бы вообще помалкивали. У меня бумага есть. Охранная грамота от принца Уэльского.

Блеф чистой воды. В маленьких свиных глазках британца невидимый калькулятор мгновенно умножил жадность на беспредел. Бумага от самого наследника престола. За такой артефакт на черном рынке отвалят солидный куш. Плевать ему на мою защиту. Для него это ходячий джекпот.

Стянув со лба грязный платок, Смит шумно втянул спертый воздух. Подался всем своим грузным телом через стол. Столешница жалобно скрипнула.

— Принц Уэльский? — хрипло переспросил капер. Губы растянулись в плотоядной ухмылке. — Серьезный покровитель. Позволите взглянуть на этот занятный документ, граф? Исключительно из глубокого уважения к британской короне.

Ага, нашел дурака.

Откинувшись на скрипучую спинку стула, я развел руками и криво усмехнулся.

— Увы, мистер Смит. Подобные вещи в портовые кабаки не таскают. Документ остался на шлюпе. В очень надежном месте!

Англичанин медленно вернулся на свое место. Облизнул пересохшие губы. Взгляд стал тяжелым, липким. Оценивающим.

Кажется, наживка заглочена по самые жабры.

Еще немного потусовавшись, проиграв с два десятка пиастров, англичане, наконец, свалили. Нам, собственно, тоже было пора.

Хозяин приволок счет. Положил заляпанную бумажку на залитый ромом стол.

Левенштерн полез в карман. Ратманов нахмурился. Флотские растерянно переглядывались.

— А где Фоссе? — глухо спросил Ромберг. — Мы договаривались что он, как артельный эконом, оплатит все из общих сумм! Мы и денег с собой не взяли…

Надворный советник испарился. Эконом экспедиции тихо слинял на шлюп. А общая касса, соответственно, уплыла вместе с ним!

Повисла мертвая пауза. Офицеры Российского императорского флота сидели в портовом кабаке без медного гроша. Позорище дикое. На лице трактирщика начала проступать кривая, презрительная усмешка.

Достав собственный кошелек, я вытащил серебро. Бросил тяжелые монеты на доски.

— Закрыто.

Моряки молчали. Желваки на скуле Ратманова перекатывались под кожей.

Вернулись на «Надежду». Солнце плавило палубу. Фоссе обнаружился у грот-мачты. Мелкий чиновник что-то увлеченно строчил в пухлую книжицу.

Я подошел к бывшему полицейскому вплотную. Офицеры встали позади глухой стеной, но не вмешивались, только грели уши.

— Федор Павлович, —тихо, почти шепотом произнес я.

Эконом вздрогнул. Поднял водянистые глазки. Оценил окружение из хмурых флотских лиц.

— Вы бросили офицеров в трактире, сударь.

— Ах, господа! — Фоссе засуетился, прижимая к груди свой гроссбух. — Столько забот-с. Память подвела. Умотался по делам снабжения…

Шагнув ближе, пригвоздил чиновника взглядом к мачте.

— Вы выставили имперских моряков нищими оборванцами. Перед английской рванью.

Лицо советника стремительно потеряло цвет. Стало похожим на старую наволочку.

— Пришлите ко мне секундантов, — ровно закончил фразу. — Будем стреляться. За бесчестье.

Колени Фоссе подкосились. Гроссбух шлепнулся на доски.

— Помилосердствуйте, граф! — взвизгнул эконом. Голос сорвался на поросячий визг. — Какая дуэль⁈ Я человек статский! Бес попутал! Животом замаялся, убег по нужде-с!

Чиновник мелко трясся. Лебезил и унижался на глазах у всей команды. Нес жалкую чушь, размазывая сопли по бледному лицу. Извинения лились мутным потоком.

Смотреть на это было тошно. И главное, ведь наверняка это не было случайностью. С вероятностью сто процентов Фоссе выполнял указание своего начальника — Резанова. Мелкая месть за подбрасывание его к верхушке мачты на празднике Нептуна.

Не в силах скрыть презрение, я брезгливо отвернулся. Мелочные, жалкие дряни!

— Ладно, хрен с тобой. Будем считать, инцидент исчерпан. Но если еще раз… Пошел вон!

Крыса сломалась. А мой авторитет среди флотских взял новую высоту.

На следующий день я решил вплотную заняться доской для серфа. Доска. Мне нужна доска! А то такие волны тут пропадают…

Через Лангсдорфа сначала заказал себе нормальный костюм из местной легкой ткани. Затем, выцепив на местном рынке нужного барыгу, купил здоровенный кусок бальсы. Дерево легкое, пористое — то, что надо. Заодно прикупили пару топоров, рубанки и ножи.

Солнце жарило так, что плавились мозги Архипыч с Ефимкой, ругаясь на чем свет стоит, притащили бревно на берег. Тут я усадил их в тени пальм за работу: сначала обтесать контур. Сразу оказалось, что инструмент тупой, а дерево крошится. Мои работнички потели, кряхтели и тоскливо переглядывались. Я стоял над ними с палкой. Буквально.

— Выглаживай, Ефим, мать твою! Чтобы ни одной занозы!

Поверхность кое-как вывели. Конечно, до покупной композитной доски 21 века этому поделию было далеко, но тут выбирать не приходилось. Дальше я заставил выстругать из твердой древесины три направляющих плавника и закрепить эти кили в доске. Архипыч крестился. Думал, барин окончательно умом тронулся. Какие еще рыбьи хвосты на куске бревна?

Так или иначе, поминая бога, черта и какую-то мать, мы присобачили эти хвосты на деревянные шканты и залили вонючей корабельной смолой. Получилось даже неплохо! Не стыдно и на Гавайи смотаться!

Работы заняли весь день. На утро я через того же Лангсдорфа нанял местную лодку. Загрузили доску, слуг, корзину с жратвой и отплыли на дальнюю оконечность Санта-Катарины.

Тут лодочник нашел абсолютно безлюдную бухту. Только белый песок и ровный, гудящий прибой. Никаких лишних глаз.

Я скинул рубаху, и оставшись в одних панталонах с подтяжками, подхватил эту бальсовую дуру и полез в воду.

Тут мой Архипыч окончательно запаниковал.

— Федор Иваныч, голубчик! Христом-Богом молю, одумайтеся! Вон волны какие, так и грохочут, куда вы в самую крутоверть-то с этакой досточкой поплыли!

Океан встретил жестко. Ледяная пена ударила в грудь. Тело графа Толстого было сильным. Тренированным. Но оно ни хрена не знало о балансе на воде. Никаких рефлексов. Пустота.

Первая волна просто размазала меня по дну. Доска больно ударила по ребрам. В нос хлынула соленая вода. Я вынырнул, отплевываясь и матерясь. Протащило по песку. Кожу на колене содрало до мяса. Ааа, черт. Жжет дико!

На берегу Архипыч, рухнув на колени, бросился молиться, чтобы я не утоп. Ефимка стоял столбом, открыв рот.

Я снова полез на лайн-ап. Доска была отстругана «не очень», к тому же тяжеловата. Грести было трудно, плечи забились моментально.

Вторая попытка. Третья. Пятая. Вода в легких. Синяк на скуле. Да твою ж мать!

После шестой неудачной попытки я вылез на кремово-белый пляж. Нифига не выходит, Даже на доску не могу встать. Надо что-то менять.

Так. Включаем логику. Несколько месяцев назад в Питере я смог разбудить Федькину мышечную память, нарезавшись Цимлянского. Может, и сейчас поможет?

— Архипыч! Тащи из лодки канарский ром!

Бедного моего слугу аж передернуло.

— Да нешто так можно, ваше сиятельство! — чуть не плача, запричитал он. — Утопнете вы совсем, ба-тю-шка! И так-то на доске этой окаянной все колобродите, а еще и с зельем бесовским, гишпанцами богомерзкими на погибель русского человека сваренным, озорничать дерзаете… Что я графу-батюшке вашему скажу?

— Слышь, Архипыч, — строго прикрикнул я -ты это дело брось! Придумал еще, хоронить меня! Тащи бутылку и не рассусоливай!

Поминутно крестясь и поминая святых угодников, Архипыч подал-таки мне бутылку канарского рома. Выдернув зубами пробку, я запрокинул голову, и в горло полилась густая сладкая жидкость. Канарский ром — штука особая, это почти ликер.

Поначалу вроде бы ничего не происходило. Но потом… Потом, когда сознание отступило перед буйным натиском инстинктов, я вдруг почувствовал, как ко мне возвращаются воспоминания о той, прошлой жизни. Как я катался на Шри-Ланке и на Бали, на Таити и в Тае. И тут как будто что-то переключилось в мозгах… вернее, они отключились. Мышечная память из прошлой жизни заставила это крепкое, сильное, но пока еще чужое тело сгруппироваться. Волна подхватила бальсовую доску. Рывок, и вот я вскочил на ноги!

Скорость. Ветер бьет в лицо. Доска режет воду, кили держат направление. Поймав равновесие, я несусь по волне, а чистейший адреналин — самый сильный в мире наркотик — так и шарашит по венам. Вот оно, то ради чего стоит жить. Секунды абсолютного, звенящего, невообразимого кайфа.

А потом волна сдохла, наткнувшись на мелководье, и я ушел под воду.

Вынырнул. Отфыркался. Уселся на доску прямо за линией прибоя, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Солнце слепило. Отлично. Прямо отлично! Только бы не сгореть под этим солнцем.

Лениво скользнул взглядом по горизонту. И тут краем глаза заметил движение.

Из-за скалистого мыса выползали паруса. Два корабля. Темные, хищные силуэты. Английская оснастка.

Я прищурился от рези в глазах. Каперы Смита! И они шли не одни: за ними тащился третий корпус со странными, наклоненными назад мачтами. Измочаленный такелаж, пробитые кое-где борта…

Все ясно. Добыча. Кого-то эти ублюдки распотрошили. А мы тут, можно сказать, свидетели!

Явно нежелательные свидетели.

Пока эти мысли вихрем пролетали в сознании, тело уже упало на бальсовую доску и со всей дури заработал руками. Вода вокруг кипела, плечи отваливались, а я все равно греб. Ходу, ходу, ходу!!!

— Одумались, Федор Иванович? Ну, слава господу Богу! — всплеснул руками Архипыч, увидев, что я спешу к лодке. Португальцы ловили ворон, глазея по сторонам, Ефимка простодушно встряхивал над волнами кусок холста — видно хотел подать мне в качестве полотенца.

— Разворачивай! — отплевывая океанскую пену, на ходу прокричал я. Но никто, разумеется, и ухом не повел.

Наконец я выгреб к лодке и перевалился через борт. Тело гудело, вода ручьями стекала с панталон. Лодка опасно качнулась. Португальцы, качая головами, негодующе зацокали языками. Нет бы, на весла налегли, идиоты.

— Что сидим? Рвем когти! — рявкнул я португальцам. — На весла! Рапидо! Рапидо!

Лодочники, наконец, поняли и налегли на свои деревяшки.

Архипыч, смекнув, наконец, что дело нечисто, рухнул на колени прямо в грязную лужу на дне.

— Что случилося, граф Федор Иванович? Пираты? Душегубы? — заверещал старик.

— Да не, черт морской гонится… Что уставился, старый? Да, пираты! Видишь парус вон тот? Это они!

Старик задрожал, трясущаяся сухая рука замелькала в крестном знамении.

— Спаси нас, Николай Угодник! Ох, доколобродили вы, батюшка, с досками этими бесовскими!

Ефимка тоже побледнел, но в панику не ударился. Не растерявшись, он схватил пеньковый конец и споро примотал мою доску к корме. Бальсовый серф легко заскользил за нами по кильватерному следу.

Быстро миновав линию белоснежного пляжа, мы прижались к мангровым зарослям, оказавшись в тени. Никакой погони не было. Солнце, отражаясь от волн, било англичанам прямо в глаза. Мелкую лодку они то ли не заметили, то ли сочли местными рыбаками. Их корабли, презрительно игнорируя нашу скорлупку, медленно втягивались в залив.

Дорога до города тянулась вечность. Португальцы гребли, старались, потели, о чем-то переругиваясь между собой. Наверно о том, как бы слупить с меня пару пиастров сверху. Архипыч нудил.

— Все оттого, что шарахаемся не пойми где… Вечно ваше сиятельство прямо в пасть к негодяям всяческим лезет!

А я раздумывал над случившемся. Смит охамел в край, если притащил левый приз прямо сюда! Видно, совершенно уверен в своей бумажке от консула. Но каперский патент не разрешает откровенный гоп-стоп.

Например, захват нейтрального судна.

Что же делать? Что делать…. Ну, по любому, сначала доложить по инстанциями. В одиночку тут не сработаешь. Нужен ресурс: административный, дипломатический, военный.

Короче, надо идти к Крузенштерну. Иван Федорович — душнила и педант. Но правильный чувак. Нарушение порядка он на дух не переносит. Если грамотно сдать ему Смита, мы не просто уберем из этих вод опасного типа, но и возможно, получим солидный профит.

Наконец мы подплыли к «Надежде» Борт нашей долбленки ткнулся в борт шлюпа.

— Знач так. Я к капитану, а ты давай мигом заряжай оружие! — бросил я через плечо, вскарабкиваясь по штормтапу наверх.

— Да как же, в мокрых портках, да к егоблагородию! Стыд-то каков!

— Заткнись, Архипыч, — бросил я, перемахивая через планширь.

Видок у меня и правда был так себе. С панталон ручьями стекала морская вода, на скуле наливался свежий синяк. Миновав опешившего вахтенного, я прямиком направился в капитанскую каюту.

Распахнув дубовую дверь, с порога вывалил новости:

— Иван Федорович, у нас под боком промышляют пираты. Хорас Смит со своей сворой приволок свежий трофей. Только что мы были на южной оконечности острова и видели, как они привели поврежденный обстрелом чужой корабль.

Крузенштерн отложил перо, — он как раз писал какой-то отчет — и смерил меня тяжелым, скептическим взглядом.

— Граф, отчего вы взяли, что сие есть акт пиратства? — нахмурился капитан. — Британия в состоянии войны. Может статься, они просто перехватили французов? Обычное каперство.

— Отчего же они пришли на безлюдную оконечность острова, вместо того чтобы войти в бухту? Уверен, тут дело нечисто!

Иван Федорович замолчал. Потер гладко выбритый подбородок. Медленно покачал головой.

— Впрочем, дело весьма серьезное, — глухо произнес командир. — Давайте-ка соберем корабельный совет.

Дежурный вестовой получил жесткий приказ немедленно искать наличных офицеров. Вышло криво. Добрая половина лейтенантов болталась в городе по увольнительным. Портовые кабаки манили флотских сильнее устава. Но основной костяк набрался быстро. В кают-компанию, пригнув лохматую голову, грузно ввалился Ратманов. Следом подтянулись Головачев и заспанный после ночной вахты Левенштерн.

Флотские верить на слово сухопутному поручику не собирались. Офицеры хмуро переглянулись. Ратманов грузно опустился на стул и скрестил руки на широкой груди.

— Так, — глухо бросил старпом, сверля меня недоверчивым взглядом. — Расскажите-ка, граф, как именно выглядел тот третий корабль.

Крузенштерн молча кивнул, поддерживая подчиненного.

— Форштевень длинный, острый, — пальцами рисуя в воздухе, принялся я описывать чужой борт. — Мачты сильно завалены назад, будто их штормом пригнуло. На бизани такелаж под косые паруса.

Офицеры непонимающе переглянулись. Кажется, мой словесный портрет работал паршиво.

— Может, нарисуете, граф? — неуверенно спросил лейтенант Головачев.

Крузенштерн благосклонно кивнул, пододвигая мне письменный прибор. Схватив со стола перо и клочок казенной бумаги, я быстро набросал силуэт. Вышло криво, чернила расплылись кляксой, но общую геометрию передать удалось.

Пододвинул листок морякам.

Листок пошел по рукам. Офицеры хмурились. Крузенштерн повертел эскиз на свету. Скептически хмыкнул. Передал Ромбергу. Тот растерянно пожал плечами. Никто не узнавал странные обводы.

— Простите, граф, но это ни на что не похоже, — сухо резюмировал капитан. — Вы точно уверены в пропорциях? Слишком длинный и низкий корпус. Да и мачты так не ставят…

Флотские загудели. Особенные сомнения вызвал угол наклона мачт. Все отказывались верить в саму возможность подобной конструкции. И только Макар Иванович молчал.

Старпом взял бумагу. Долго, мрачно разглядывал мои каракули.

— Балтиморская шхуна, — наконец, глухо припечатал Ратманов, бросая листок обратно на стол. — Американская постройка. Их ни с чем не спутаешь! Видал я такие посудины в Средиземном море.

Над столом повисла тишина. Американец — это значит, нейтрал. А захват нейтрала — это уже не призовое право, а чистой воды уголовщина.

Осторожный Ромберг, однако, все еще сомневался.

— Позвольте, Макар Иванович. А ежели сия балтиморская шхуна куплена Францией? Ходила под их флагом, возила их грузы. Тогда захват вполне законен.

Ратманов презрительно фыркнул, словно услышал редкостную дичь.

— Вы в своем уме, лейтенант? Французы сроду судов в Америке не покупают. Там постройка таких денег стоит, что дешевле фрегат из чистого серебра отлить! Да и никто не будет покупать такое странное судно. На этаких посудинах только бостонцы ходить умеют!

— Истинно так, — горячо поддержал Головачев. — Французским верфям чужое без надобности. Своего хватает.

Итак, все понятно. Нейтрал взят на гоп-стоп в открытом океане.

Крузенштерн медленно поднялся. Уперся кулаками в столешницу. Лицо командира окаменело.

— Значит, разбой, — жестко резюмировал Иван Федорович. — Или же, если мы ошибаемся — серьезное подозрение на пиратство. Молчать об этом нельзя! Прямой наш долг — сообщить местным властям. Завтра поутру, господа, наряжаемся в парадные мундиры. Нанесем визит господину губернатору.

Утро выдалось безжалостным. Тропическое солнце с самого рассвета принялось плавить Санта-Катарину. Иван Федорович и старпом Ратманов, верные уставу, нарядились в глухие парадные мундиры из плотной шерсти с высоченными воротниками. Смотреть на них было просто-напросто физически больно. Пока мы плыли на берег в баркасе — еще ничего. А вот оказавшись на раскаленных плитах причала, господа офицеры «поплыли».

Тропическое солнце жгло так, что плавились мысли. Флотские в своих суконных парадных мундирах напоминали ходячие печи. Крузенштерн багровел, но держал спину неестественно прямо. Ратманов тяжело пыхтел, поминутно стирая едкий пот со лба. Смотреть на эти офицерские страдания было физически тошно.

— Иван Федорович, Макар Иванович, — окликнул спутников, тормозя у стоянки местного гужевого транспорта. — Предлагаю сменить аллюр. Иначе до резиденции мы донесем только ваши хладные тела.

— Русский офицер трудностей не боится, граф, — сквозь зубы процедил капитан, хотя по виску катилась крупная соленая капля.

— Трудностей мы не боимся, мы их покупаем. Эй, амиго! — щелкнув пальцами, подозвал тощего смуглого надсмотрщика. — Трес паланкинос. Рапидо!

Всучив португальцу серебряную монету, властно указал на капитана. Местный барыга мигом оценил щедрость и гаркнул на своих. Дюжина рослых чернокожих невольников послушно подхватила скрипучие деревянные носилки.

Устроившись в плетеной будке, с наслаждением вытянул гудящие ноги. Конструкция плавно качнулась. Караван поплыл вверх по извилистой пыльной улице. Мимо тянулись потрескавшиеся беленые фасады, раскидистые пальмы и ленивые креолы, прячущиеся в тени навесов. Колониальный шик во всей своей красе. Потный невольничий транспорт донельзя контрастировал с нашим имперским пафосом.

Резиденция губернатора дышала спасительной прохладой. На входе замерла шеренга алебардистов в начищенных кирасах. Прямо театральные декорации.

Хоакин Ксавьер Курадо принял делегацию в просторном зале с высокими арочными окнами. Смуглый португалец выделялся крупным, мясистым носом. Вышедшими из моды пудреными париками чиновник не пользовался, его длинные седые волосы стягивал простой кожаный шнурок.

— Приветствую посланников русского императора на земле португальской короны, — растянул губы в дежурной улыбке Курадо. — Прошу вас, сеньоры. Сегодня удивительно жаркий день, не так ли? Желаете воды? Местного вина?

Слуги бесшумно расставили на инкрустированном столе запотевшие кувшины и тяжелый хрусталь. Пока мы утоляли жажду, хозяин беззастенчиво просвечивал нас цепким, холодным взглядом.

Осушив стакан холодной воды в два глотка, Крузенштерн со стуком вернул его на поднос. Светские расшаркивания закончились, тон капитана зазвенел металлом.

— Благодарю за прием, ваше превосходительство. Но мы прибыли не ради бесед о погоде! У нас чрезвычайное происшествие. Вчера пополудни граф Толстой, участник нашей экспедиции, имел честь наблюдать вопиющую картину: в безлюдную бухту на южном берегу острова английские каперы привели захваченное судно.

Губернатор перестал улыбаться. Подхватив со стола серебряный нож для писем, дон Курадо задумчиво повертел его в длинных пальцах.

— Британцы делают свою работу, капитан, — осторожно, будто прощупывая почву, произнес португалец. — В Европе идет война. Захват французского приза вполне законен!

— Это был не француз! — грузно подаваясь вперед, решительно заявил Ратманов. — Это балтиморская шхуна. Американский нейтрал. Налицо акт открытого пиратства!

Губернатор молча слушал, поигрывая серебряным ножом для писем.

Радушие с лица Курадо мгновенно испарилось. Португалец поморщился, отложил ножик, сложил пальцы домиком.

— Сеньоры, — тяжело вздохнул чиновник. — Британия давно сидит у нас в печенках. Мы неоднократно получали известия, что эти так называемые приватиры — натуральные корсары. Говорят, они грабили даже наши, португальские суда. Но эти джентльмены всегда прячут концы в воду. Доказательств нет! Надо крепко подумать, как быть.

Испанский стыд… Как же неловко было слушать это дипломатичное мычание!

— Ваше превосходительство, — негромко встрял я в разговор, придвигаясь ближе к столу. — Зачем гадать? Пошлите солдат. Досмотрите эти корабли на дальней стоянке. Улики точно остались на борту. Запертые пленные, следы крови, разрушения после боя, судовые журналы. Наконец, можно допросить членов команды. Тряхните их хорошенько, кто-нибудь обязательно расколется!

На лице дона Хоакина отразилась сложная гамма чувств: смесь страха, досады и какой-то странной тоски.

— Господа, поймите меня. Я был бы рад арестовать мерзавцев, сеньоры офицеры, но…— Курадо медленно покачал головой. — Но только если бы имел полную надежду на доказательства. Кроме того, меня сильно смущает иное. У них имеются официальные бумаги от английского консула. Каперские патенты.

Крузенштерн гневно сдвинул брови.

— Патент не дает права трогать нейтралов. Так они, чего доброго, и нас возьмут на абордаж!

— На море патент прикрывает почти всё, капитан, — горько усмехнулся португалец. — Под эту бумагу можно подвести любую базу. Мы много раз сталкивались с этим. Англичане досматривают и нейтралов, ищут «военную контрабанду». При этом, если нейтралы везут сукно — всегда можно сказать, что это на форму для французских солдат. Если в трюмах хлеб — каперы заявят, что провиант идет во французскую крепость. И так далее!

Капитан и старпом переглянулись. Кажется, эта история была им знакома.

— Малейшее подозрение в контрабанде, и они конфискуют товар. И при этом, формально они правы! — закончил свою мысльгубернатор. — Поэтому чиновники из Рио требуют быть крайне осторожными с английским каперами. Если я арестую их с патентами на руках — получу международный скандал. И завтра к Санта-Катарине подойдет английская эскадра и расстреляет мой город в упор.

Мы мрачно слушали португальца, расписывающегося в собственной беспомощности, и внутри нарастал гнев. Неужели совсем нет управы на этих уродов?

— Вот если бы у них не было на руках этих патентов… — тонко улыбнувшись, добавил Курада.…надеюсь, вы меня понимаете, господа?

Оппа! А это, кажется, приглашение к диалогу! Бумажка, значит, тебе мешает… Что же, иной бумажкой можно и подтереться.

Помедлив, я пристально посмотрел в темные глаза португальца.

— А что, если я решу этот вопрос, ваше превосходительство? — медленно, чеканя каждое слово, произнес в наступившей тишине. — Если я смогу выманить эти бумаги?

Курадо заметно оживился. Идея чужими руками вытащить каштаны из огня привела португальца в восторг.

Перспектива решить проблему чужими руками португальцу откровенно понравилась. Классическая схема. Рисков ноль, профит очевиден.

— Выкрасть патент Британской короны? — Губернатор подался вперед. Серебряный ножик звякнул о столешницу. — Это крайне опасная затея, граф.

— Для меня или для вас? — усмехнувшись, парировал вопрос. — Вам нужны пираты без дипломатического прикрытия. Я обеспечу отсутствие бумаг.

Хоакин Ксавьер Курадо откинулся на спинку кресла. Лицо чиновника разгладилось.

— Едва эти документы покинут карманы англичан, сеньоры, гарнизон поднимется по тревоге. Клянусь честью! Шайку возьмут под стражу немедленно.

Крузенштерн сурово нахмурился.

— А как же корабли англичан? Их тоже надо арестовать. Возможно на них еще есть выжившие с американской шхуны! Каперы необходимо тщательно досмотреть!

— Мои солдаты умеют развязывать языки, — тонко улыбнулся португалец. — Будьте покойны, господин капитан. Из команды живо выбьют все нужные признания до рассвета. Пленников отыщут. Ну а корсаров ждет пеньковый галстук.

Ну, это уже было что-то. Не весть что, но что-то.

Сухо распрощавшись с властью, наша делегация направилась к выходу, в душное пекло пыльной улицы.

Едва мы оказались на улице, Иван Федорович резко обернулся ко мне.

— И как же вы намерены добыть бумаги у вооруженных головорезов, граф? — требовательно спросил капитан, сдвинув брови. — Это не петербургский салон. Вас попросту зарежут!

Пришлось выкладывать карты на стол.

— Имеется безотказная наживка, господин капитан. Охранная грамота от самого принца Уэльского.

Ратманов удивленно крякнул. Иван Федорович нахмурился еще сильнее.

— Этот боров Смит крайне живо заинтересовался этой бумагой, — приподнял я завесу над своей идеей. — Похоже, он самонадеян и туп. Жадность там напрочь застит разум. Поэтому сегодня я предложу ему игру и поставлю грамоту против их каперских патентов.

— Пират не станет рисковать единственным прикрытием от виселицы, — сухо возразил Крузенштерн. — Слишком высокие ставки.

— Станет! Выпивка и уверенность в собственной безнаказанности творят чудеса. Смит думает, что полностью контролирует ситуацию. Решит, что при любом раскладе за картами попросту пустит мне кровь и заберет обе бумаги даром.

Затем, обведя взглядом суровые лица капитана и старпома, я жестко обозначил главное условие.

— Но мне нужны офицеры при оружии. Сегодня вечером в той самой таверне, где пьют Смит и Мур.

— Хотите втянуть моих людей в поножовщину?

— Надо, чтобы офицеры меня подстраховали, Иван Федорович. Пусть наши лейтенанты займут соседний стол, будут пить вино и мозолить им глаза. Как только англичане выложат патенты на сукно, надо будет незаметно отправить кого-то за португальскими солдатами. Остальные прикроют мне спину в случае стрельбы и драки.

Капитан долго молчал. Конечно, вся эта история ему не нравилась. Но отступать было поздно.

— Добро, — наконец, хмуро кивнул Крузенштерн. — Готовьте ваши пистолеты, граф. Боюсь, крови не избежать.

Вернувшись на шлюп, я первым делом открыл сундук. Достал оба дуэльных «Лепажа». Проверил кремни, засыпал свежий порох на полки. Офицеров предупредил сразу: вечер перестает быть томным, возможна кровь. Моряки молча проверили оружие. Кажется, они начал ипривыкать к тому, что с графом Толстым не соскучишься.

К шести вечера мы были готовы: я, Ромберг, Левенштерн, Головачев, Ратманов и мичман Беллинсгаузен. Гардемарины Коцебу просились с нами, но им отказали. На берег мы прибыли, уже когда стемнело. Душный тропический вечер сменялся ночной прохладой. В кромешной темноте, изумляя наших офицеров, мельтешили зеленые искры светлячков. Местные женщины ловили этих светящихся жуков и цепляли прямо на платья вместо брошей. Выглядело забавно и немного дико. Такая умиротворяющая картина могла бы растрогать кого угодно, но только не нас. Напряжение перед дракой нарастало, буквально выворачивая все внутри.

У входа в трактир на камне, худой как высохшая жердь. сидел всё тот же негр. Железный ошейник, толстая цепь — все при нем. Левенштерн, притормозив, порылся в кармане и. бросил в серую пыль несколько местных монет. Раб дернулся, не поднимая глаз, накрыл их мозолистой ладонью. А мы шагнули внутрь.

Кабак был полон. Колыхаясь от невыносимого гвалта, клубы табачного дыма лениво поднимались к потолку. В углу под коптящей масляной лампой обнаружились наши яйцеголовые: Тилезиус, Лангсдорф и Горнер оккупировали отдельный стол. Поблескивая плешью, Тилезиус длинным тонким скальпелем потрошил местного светлячка, удерживая его пинцетом.

— Говорю вам, герр коллега, это есть чистый фосфор! — брызгал слюной немец, поднося изувеченного жука к самому носу Лангсдорфа.

— Пфуй! Дилетантство! — отмахивался тот. — Это органический люминесценций! Реакция в брюшке!

Швейцарец Горнер флегматично записывал весь этот бред в пухлый блокнот. Короче, господа ученые в своем репертуаре.

Англичане нашлись в центре зала. Они явно что-то отмечали и уже успели здорово набраться. Стол плотно заставлен пузатыми бутылками, морды красные, лоснятся от жира и пота.

Заметив наши мундиры, британцы плотоядно оскалились. Посыпались пьяные, издевательские приветствия. Смит откинулся на спинку скрипучего стула. Покрутил в толстых сардельках-пальцах серебряную монету.

— О, какие люди. Вам, похоже, сегодня не сопутствовала удача, граф? — хрипло заржал боров, намекая на мою ссадину на скуле.

— Всякое бывает, — ровно ответил я.

— Просто фортуна любит смелых, — ухмыльнулся Смит. — Тех, кто не боится взять свое силой. Верно, Мур? Ха-ха-ха!

Долговязый лейтенант гаденько захихикал, прикладываясь к кружке.

— Кстати о фортуне, — я криво усмехнулся. — Не желаете проверить ее благосклонность на зеленом сукне? Сыграем в макао!

Британцы переглянулись. Не дожидаясь ответа, я уселся за залитый ромом стол. Ратманов и остальные офицеры молча уселись за единственный свободный стол прямо у входа. Смит хрипло хмыкнул и бросил на доски сальную колоду.

Раздали карты. Под столом я щелкнул скрытой пружинкой в перстне-печатке и вскоре принялся кропить карты — методично, но без фанатизма. Торопиться было некуда.

Пока шел этот тонкий процесс, я специально играл неровно. Раз — сорвал жирный банк, прочитав свой же крап. Два — слил все подчистую.

Англичане раздухарились. Хорас Смит краснел, поминутно вытирая лысину платком, и пил, не переставая. Стараясь проиграть побольше, я изображал крайнюю нервозность: барабанил пальцами по столешнице, тяжело дышал, хмурился и делал огорченную рожу. Заказал рома, выпил залпом. Британцы переглядывались, довольно ухмылялись. Похоже, сыны Альбиона уже предвкушали легкую добычу: русский лох явно поплыл!

Очередная сдача. Карты легли идеально. Я повысил ставку. Смит ответил. Затем я пошел ва-банк и… И показательно слил полтораста пиастров.

На физиономии лейтенанта Мура появилась гаденькая ухмылочка.

— Фортуна — женщина. И вы сегодня явно у нее в немилости, граф!

Делая вид, что окончательно сорвался, я яростно скомкал карты, швырнул их на стол и выругался сквозь зубы.

Англичане заржали в голос. Смит навалился мощной грудью на стол, обдав меня тяжелым перегаром. Глазки его сузились в щелки.

— Кончилось серебришко, граф? — сально улыбнулся капер. — А я только вошел в азарт. Откинувшись на спинку стула, я выдержал паузу.

— Господа! Помнится, вы в прошлый раз крайне интересовались охранной грамотой от принца Уэльского. Не так ли?

Сунув руку за пазуху, я вытянул плотный пергамент с сургучными печатями и бросил на залитое ромом дерево.

— Сегодня, исключительно чтобы утолить ваше любопытство, я захватил ее с собой. Вот!

Кабацкий гул будто отрезало, пьяный смех оборвался. Смит жадно впился взглядом в королевские вензеля и печати. Тощий Мур вытянул длинную шею.

— Смотри-ка, Хорас, — вполголоса пробормотал Мур. — Она на предъявителя. Имя не вписано. Никаких имен!

Прочитав, Смит тяжело сглотнул, его маленькие глазки превратились в две щели. Бумага давала абсолютный иммунитет и содействие от Королевского флота любому владельцу. Настоящий джекпот!

Искушающе улыбаясь, я пододвинул пергамент ближе к центру стола и накрыл ладонью.

— Вижу, вещь вам приглянулась. Предлагаю сыграть на нее! Итак, моя грамота против ваших каперских патентов. А серебро можете оставить себе!

Смит замер, тяжело дыша. Я прямо видел, как в глазах его вертится колесо рулетки. Он понимал: риск огромен, но выпитый алкоголь и жадность сорвали тормоза. Мур наклонился и жарко зашептал ему на ухо.

— Идет, — хрипло бросил Смит.

И, сунув ладонь за пазуху, он выудил свои помятые документы.

Началась сдача. Напряжение гудело, как натянутый якорный канат. Изображая глубокие раздумья, принялся нервно барабанить пальцами по столу. Поймал тяжелый взгляд Ратманова и едва заметно кивнул.

Старший лейтенант понял меня без слов и тихо, как тень, выскользнул из-за стола.

Смит сгреб колоду своими сардельками. Сдал. Карты шуршали над залитым ромом сукном. Тощий Мур тасовал следующим. Ловко и как-то слишком быстро для вусмерть пьяного. Взяв карты, я скользнул подушечкой большого пальца по картонной рубашке. Мой перстень с иглой был наготове. Но колоть ничего не пришлось.

Под кожей мазнуло странное. Едва заметная шероховатость. Царапина…. Острое, как нож, подозрение вонзилось мне прямо в душу. Я осторожно провел пальцем по второму листу. Вот оно! Крошечный накол в левом углу. Твою мать! Колода уже была крапленой, причем чужим, грубым почерком. Британские джентльмены оказались банальными каталами!

Ситуация складывалась отчаянная. Колода шуршала в потных сардельках Смита, на залитом ромом сукне, прямо по центру, покоилась грамота принца с вензелями, а напротив — помятые каперские патенты англичан. Отступать некуда — ставки сделаны!

Но как у них выиграть? Мозг мой буквально кипел от напряжения. Чужой, грубый крап на рубашках карт перемешался с моими микро-проколами. Приходилось соображать на лету: высчитывать вероятности, фильтровать метки и, самое главное, предугадывать, что именно предпримут англичане.

Очень трудно выиграть, когда против тебя играет целая команда шулеров. К этому надо быть готовым.

Увы, я не был готов.

Решающая раздача. Карты легли на стол. Чер-р-т!!! Комбинация была откровенно мусорной. Британский крап сработал — меня банально обставили.

Смит плотоядно оскалился, обдав меня кислым перегаром.

— Вот и всё, ваше сиятельство, — хрипло заржал боров, потирая пухлые ладони. — Кажется, фортуна повернулась к вашему сиятельству задом.

— Сдается мне, этот кусок бумаги от принца Уэльского принесет нам больше пользы, чем бесполезной кругосветной экспедиции русских, а, Хорас? — гаденько подхихикнул тощий Мур, стуча пустой кружкой по столу.

— Истинно так, мой мальчик. Охранная грамота наследника британской короны должна быть у британцев! Ведь мы верные слуги короны, не так ли, парни⁈ Англичанерасхохотались, а Смит победно потянулся к центру стола, чтобы сгрести банк, свои каперские патенты и мою охранную грамоту.

И тут, в неверном свете коптящей масляной лампы, я увидел это. Массивный золотой перстень на волосатом пальце пирата, который он до этого старательно прятал в тени ладони. Из-под грубой печатки едва заметно торчал крошечный шип.

Внутри стремительно просыпалась бешеная, адреналиновая натура молодого Федора Толстого. Гвардейский бретер требовал зрелищ, скандала и доброй драки.

В следующее мгновение я буквально взорвался. Кровь ударила в голову, таверну заволокло коричнево-красным туманом. Железной хваткой перехватив толстое запястье англичанина, я с силой заломил ее, намертво остановив в дюйме от охранной грамоты.

— Какого дьявола⁈ — взревел Смит, пытаясь вырваться из захвата. — Убери руки, русский ублюдок, пока я не прирезал тебя прямо здесь! Проигрывать надо уметь!

— Не дергайся, сученыш, — ледяным тоном осадил его я, резким заломом выворачивая толстую кисть ладонью вверх. На свет божий вылез тот самый перстень.

Мур поперхнулся. Наблюдавшие за этой сценой посетители повскакивали с мест. Из конца зала ко мне уже спешили наши офицеры.

— Что это у вас тут, мистер Смит? — громко, чтобы слышал весь притихший кабак, с издевкой поинтересовался я. — Никак игла шулера? Какая дешевка!

— Это просто кольцо, граф, отпустите! — процедил Смит, багровея от натуги.

— А это что за иголка? И что за странные наколы на картах? А? — мой голос разнесся на всю таверну, перекрывая шум. — Каталы дешевые. Играете меченой колодой! Вы не каперы, вы портовые крысы!

— Ты покойник, граф! — прошипел британец, его налитые кровью глазки бешено сузились. — Мои люди выпотрошат вас всех и пустят на корм акулам!

— Ваши люди могут только у макак бананы воровать, — с наслаждением бросил я в потное лицо.

Бешенство пирата перелилось через край. С утробным ревом Смит рванулся вперед, переворачивая тяжелый дубовый стол.

Время будто замедлилось. Вино и осколки стекла брызнули во все стороны. В воздух взметнулись карты и документы.

Мур уже рвал из-за пояса длинный нож, Смит, отпихнув перевернутую столешницу, птлся вырвать из моего захвата правую руку. Но мой кулак уже летел навстречу егофизиономии. Короткий замах, апперкот — и мой кулак с хрустом впечатался прямо в челюсть борова.

Капер крякнул, глаза его закатились, изо рта брызнула кровавая слюна. Он непременно упал бы если бы я отпустил его руку.

— Ах ты, мерзавец! — заорал Мур, набрасываясь на меня с ножом.

Медлить было нельзя. Резко дернув Смита на себя, я прикрылся его телом от ножа Мура. Воздух наполнился звоном бьющегося стекла, треском ломающейся мебели и яростным матом на двух языках.

Тощий Мур оказался юрким сукиным сыном. Увернувшись от его длинного лезвия, я сделал шаг в сторону, прикрываясь от этого гада телом обмякшего Смита, и коротким тычком врезал под дых. Лейтенант со свистом выдохнул воздух и сложился пополам, тут же получив тяжелый удар моим коленом по физиономии.

Тут подоспели наши офицеры с «Надежды»

— За флот и отечество, господа! — азартно рявкнул Головачев, с ходу обрушивая дубовый табурет на голову ближайшего пирата.

Левенштерн и Ромберг тут же вломились в самую гущу свалки. Флотские погрузились в драку с таким энтузиазмом, будто мечтали об этом с самого выхода из Портсмута.

— Получай, каперская рвань! — весело орал Ромберг, ловко парируя удар ангилчанина и делая противнику подсечку. — Куда тебе против российского флота⁈

Вдруг петли входной двери с жалобным визгом распахнулись, и в таверну ввалилась толпа пьяных английских матросов со шхуны Смита. Увидев, что их любимого капитана и офицеров увлеченно лупят люди в чужих темно-зеленых мундирах, бритты с утробным ревом повыхватывали ножи.

— Бей их, парни! Режь русских! — истошно завопил кто-то из толпы.

Численный перевес мгновенно качнулся не в нашу пользу. Морячки у англичан были здоровые и привычные к портовым дракам. Нас начали брать в кольцо. На каждого приходилось по двое-трое противников.

Кто-то врезал мне в ухо, на мгновение все поплыло в глазах. Держу удар и бью с левой прямо в чью-то блестящую от пота скулу, чудом ныряю под свистящий взмах дубинки, бью каблуком по колену. Слышу нехороший влажный хруст и вопль. Отлично! Минус один.

— Сзади, Федор Иванович! — ревет Головачев, мощным хуком справа отшвыривая от меня какого-то верзилу.

Кабак окончательно превратился в кромешный ад, а Ратманова с португальскими солдатами все не было. И вдруг мы получили неожиданное подкрепление. Нам помогла наука!

Рябой английский боцман уже занес тяжеленную оловянную кружку над головой Левенштерном, но внезапно оказался в полной темноте. Остроносый Лангсдорф, с проворством мартышки подскочив сзади, ловким движением натянул фалды боцманского сюртука ему прямо на голову, намертво спеленав руки.

— Доннер веттер! Таузен тойфель! Дрек мит пфеффер! Дейче муттер! — поливал боцмана отборной бранью швейцарец, для верности яростно пиная его под колени.

Лейтенант Левенштерн обернулся, мгновение стоял, ошарашенно моргая, но тут же сориентировался и, добавив спеленатому врагу тяжелой рукоятью кортика по затылку, отправив громилу на пол.

Следом отличился Тилезиус. Сутулый академик, потерявший в суматохе свой пудреный парик, вынырнул из-за расколотой стойки бара, сжимая в руках пузатую стеклянную банку из-под препаратов. В мутной жидкости плавали какие-то заспиртованные тропические ящерицы.

— Ви есть варвари! Пфуй на вас! Невежественний скот! — провизжал немецкий ученый.

И, выдернув корковую пробку, Тилезиус широким жестом сеятеля плеснул чистейшим медицинским спиртом прямо в глаза одного из напирающих пиратов. Англичанин завыл благим матом, в слепой панике растирая обожженное лицо.

Тут же рядом оказался Горнер. Флегматично поправив съехавшие на нос очки, астроном размахнулся и с глухим медным звоном опустил на затылок ослепленного матроса матроса тяжеленную латунную астролябию. Пират как подкошенный рухнул мордой в грязные опилки.

— Физика- сила, господа, — невозмутимо констатировал Горнер.

Тут дверь громыхнула так, что едва не слетела с петель. В кабак ворвался Ратманов, за его широкой спиной показался мундир португальского капитана гарнизона. Следом ввалился десяток солдат с примкнутыми штыками.

Появление военных, щелчки взводимых мушкетных курков мгновенно остудили пыл сражающихся. Драка замерла на полуслове.

— Именем губернатора! Оружие на пол! — по-английски гаркнул португальский офицер, брезгливо оглядывая погром.

Солдаты жестко скрутили приходящих в себя англичан. Португальский офицер подошел к нам, брезгливо перешагнув лужу разлитого вина.

— Капитан Мигель де Сото, командир гарнизона Санта-Катарины.— сухо и властно прозвучал голос португальского офицера. — Мистер Смит, вы и ваша команда арестованы по прямому приказу губернатора Курадо. Подозрение в открытом пиратстве и нападении на нейтральное судно в территориальных водах португальской короны.

Британец на мгновение замер, затем разразился хриплым булькающим смехом, тут же перешедшим в кашель.

— Пиратство? Ты бредишь, дон! — выкрикнул он, дико вращая глазами. — Я — капитан Хорас Смит! У меня патент! Я законный капер Его Величества короля Георга! Это международный скандал! Вы не имеете права…

Он снова рванулся, едва не сбив с ног конвоиров.

— Патент! Где мой патент⁈ — заорал Смит, оглядываясь на перевернутый стол. — Мур, дьявол тебя задери, где бумаги⁈

Лейтенант Мур, прижатый лицом к грязным опилкам, только жалобно замычал.

— Они были здесь! Прямо на столе! — Его голос сорвался на визг. — Вы их украли! Русские псы! Отдайте бумаги!

— Как видите, капитан де Сото, — я спокойно шагнул в круг света, поправляя обшлаг мундира, — у этого джентльмена при себе нет ничего, кроме грязных ругательств и шулерского перстня. Возможно, сказки о «законном каперстве» — лишь плод его воспаленного алкоголем воображения.

Смит уставился на меня с неприкрытой ненавистью. Конечно, он все понял.

— Мои бумаги у этого пса! Обыщите его! Я требую консула! — разбрызгивая красную слюну, заорал он, указывая на меня.

— Уберите! — презрительно бросил Де Сото, и упиравшихся англичан выволокли из таверны.

— Превосходная работа, сеньоры, — обернулся к нам португалец. — Только вот, господа… — де Сото обвел взглядом разгромленный зал, — нам нужно раздобыть неоспоримые доказательства их пиратства. Я не знаю и, честно говоря, знать не хочу, куда в этой суматохе подевались их каперские патенты, но по закону эти господа имеют полное право на встречу с консулом. А тот, будьте покойны, непременно подтвердит их официальный статус. И что нам тогда прикажете с этим делать? Мы окажемся в весьма затруднительном положении!

Наши офицеры переглянулись. Капитан был несомненно прав.

Размышляя, я нагнулся, поднял с усыпанного пиастрами пола свою трость. Вытер свинцовый набалдашник о чью-то брошенную шляпу. Осторожно потрогал ухо. Больно, черт побери!

— Есть только один выход, капитан. Нужно немедленно идти в море и арестовывать их суда. Прямо сейчас!

— Сейчас? Ночью? Сеньор граф, вы в своем уме?

— Более чем! Смотрите, каков расклад: пока на борту кораблей никто не знает, что здесь случилось. Добрая часть британских моряков шастает по кабакам на берегу. Именно поэтому мы и должны внезапно подняться на борт и «тряхнуть» команду! Сейчас, пока они ничего не знают, не успели ничего предпринять, избавиться от улик и договориться о показаниях. Если будем тянуть до рассвета — вахтенные поймут, что капитана нет, обрубят канаты и уйдут в океан вместе с американским призом, добычей и всеми уликами. Бить надо немедленно!

Португалец замялся. Одно дело — крутить пьяную матросню на твердой земле при свете масляных ламп, и совсем другое — лезть на абордаж в кромешной темноте. Его люди были сухопутным гарнизоном, а не морской пехотой.

Тут в разговор с азартом вклинился Ратманов.

— Григорий Иванович! — подозвал он Лангсдорфа, как раз пытавшегося определить, какой ущерб причинил астролябии удар Горднера. — А ну-ка, подсобите, переведите этому дону мои слова!

Ученый, поправив съехавшие на кончик носа очки, поспешно подошел к спорящим.

— Переведите ему: граф дело говорит! — рыкнул старпом, веско рубя воздух ладонью. — Если надо, русские моряки пойдут первыми. Мы обеспечим штурм. А от ваших солдат, капитан, потребуется только огневая поддержка. И пусть не сомневается, наши люди свое дело знают!

Лангсдорф, стараясь точно передать смысл слов Макара Ивановича, быстро заговорил на португальском. Де Сото внимательно слушал, переводя взгляд с вежливого переводчика на могучую, дышащую угрозой фигуру русского старпома.

— Хорошо, — нехотя сдался португалец, еще раз пронзив меня цепким взглядом. — Но вам, граф, придется поехать с нами. Только вы видели, где корсары бросили якорь.

— Договорились. Выдвигаемся на пирс! — просиял я.

Вскоре наш сводный отряд спешно покинул развороченную таверну. Ратманов тотчас просигналил на шлюп. Вскоре от темного силуэта «Надежды» отделился вместительный баркас, набитый крепкими русскими матросами с абордажным оружием, обученными мною еще под Тенерифе. Португальцы тем временем оперативно реквизировали у местных рыбаков пару просторных лодок.

Началась деловитая подготовка. Шорох засыпаемого на полки пороха, сухие щелчки кремневых замков, отрывистые команды наполнили тишину ночи.

— Уключины обмотать тряпками! — скомандовал Ратманов, запрыгивая в баркас. — Весла не должны скрипеть. Идем тихо. Курить запрещаю!

Кажется, нашему старпому очень понравилось драться и производить аресты.

Лодки бесшумно отчалили от причала, ложась на курс к южному побережью, туда, где прятались пиратские корабли. Глухая тропическая ночь мягко поглотила наш маленький десантный флот. Почти бесшумно плыли мы по глади ночного океана. Лунная дорожка серебрилась в воде, над головами холодно сиял Южный крест. Но эта красота не успокаивала, а тишина, напротив, казалась зловещей. Тряпки на уключинах работали исправно, весла входили в воду почти беззвучно, лишь отчетливо слышалось тяжелое, неровное дыхание матросов.

Наконец, мы приплыли в ту бухту, где я видел английские корабли и пленного американца.

— Суши весла! — тихо скомандовал Ратманов. — Ну, граф. Показывай, где тут они?

Увы, океан был пуст. Ровная, серебрившаяся от лунного света поверхность воды до самого горизонта — и ни единого намека на мачты или паруса.

В лодках повисло замешательство. Я чувствовал на себе десятки взглядов, полных немого вопроса.

— Федор Иванович, — шепнул за спиной Левенштерн, — вы точно уверены, что видели их именно здесь?

— Да, точно, лейтенант! — подтвердил я.

— Но видите, их нет. Может, они снялись с якоря на закате?

Внутри у меня все похолодело. Я ведь действительно не знал про эту часть берега ничего — только то, что видел издалека днем. А что, если они действительно ушли? Что, если я подставил под удар и своих людей, и португальцев, выманив их на бессмысленную ночную прогулку?

Ответственность вдруг навалилась на плечи неподъемным грузом. Но в то же время голос разума

Встав в полный рост, вцепившись пальцами в борт баркаса, принялся до рези в глазах вглядыватьсяь в черную стену мангров, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Берег казался монолитной стеной тропической зелени. Время растянулось, превращаясь в мучительную пытку. Каждый шорох из джунглей казался насмешкой.

И тут взгляд зацепился за странную деталь. Тень от прибрежной скалы ложилась под неестественным углом, а полоса мангров в одном месте казалась подозрительно глубокой, почти чернильной. Словно там была не суша, а провал.

— Вперед. К тем зарослям, — я указал рукой на едва заметную размытость в береговой линии.

— Там же тупик, граф! — недовольным тоном произнес де Сото.

— Надо проверить, — отрезал я, хотя внутри все еще вибрировала тонкая струна тревоги.

Де Сото отдал приказ гребцам. Наши лодки двинулись вперед, почти касаясь веслами свисающих в воду корней. Сначала темнота И вдруг берег «разошелся». Узкая, скрытая от глаз горловина бухты распахнулась перед нами, словно театральный занавес.

Внутри тихой заводи, надежно укрытые от океанских ветров и лишних глаз, чернели силуэты каперских судов. Видимо, для маскировки они спустили стеньги, и теперь их мачты терялись на фоне прибрежных деревьев.

А чуть поодаль, узнаваемая по своему хищному, длинному корпусу, замерла балтиморская шхуна.

На лодках раздался общий вздох облегчения. Моя тревога мгновенно сменилась триумфом. Нашли.

Ратманов, перехватывая кортик, взмахом руки скомандовал продолжить движение. Матросы снова синхронно налегли на весла. Наши лодки, словно хищные ночные тени, отделились от мангровых зарослей и беззвучно заскользили по гладкой, как черное зеркало, воде заводи.

Мы пересекали бухту, неотвратимо приближаясь к стоящим на якорях кораблям. Никто не проронил ни слова, слышно было лишь легкое журчание рассекаемой воды да наше собственное напряженное дыхание. Вот мы подошли вплотную к цели. Лодки мягко покачивались прямо у смоленого борта каперского брига.

— Поверить не могу, — едва слышно, в самые уши, прохрипел Ратманов. — Они даже штормтрапы на ночь не убрали. И вахтенных на баке не видать.

— Расслабились, — одними губами ответил я. — Уверены, что тут они в безопасности. Пошли, Макар Иванович.

Вынув из трости клинок, я зажал его в зубах и ухватился за веревочную лестницу. За мной, безмолвными тенями, полезли наверх русские матросы и португальские солдаты.

Перевалившись через фальшборт, я бесшумно спрыгнул на палубу. Воняло дегтем, прокисшим ромом и блевотиной. Из густой тени под грот-мачтой вдруг отделился неровный силуэт.

Человек нетвердым шагом двинулся в нашу сторону, пьяно прищурился в темноту и заплетающимся языком выдал:

— Хей, Питер? Это ты, черт подери? Какого дьявола ты притащил сюда столько…

Договорить он не успел. Шагнув навстречу, я с короткого замаха всадил ему тяжелую рукоять клинка прямо в переносицу. Хрустнула кость, пират кулем осел на доски без единого звука.

— Брать корабль. Тихо! — бросил я через плечо.

Сводный отряд смерчем рассыпался по палубам. Одиночные попытки сопротивления полупьяных корсаров подавлялись жестко, быстро и практически без шума. Кого-то вязали во сне, кого-то глушили прикладами прямо в гамаках. Спустя десять минут оба английских судна были под нашим полным контролем.

— Зажигай факелы! — скомандовал де Сото.

Палубу озарило дрожащее оранжевое пламя. Начался досмотр.

— В трюмах вирджинский табак, ваше благородие! — доложил вынырнувший из люка мичман, отряхивая колени. — Добрый, дорогой лист. И какие-то бочки. Наверное, ром!

На самих каперах ничего откровенно криминального, кроме чужого груза, не нашлось. Я лично спустился в капитанскую каюту Смита, взломал рундук и извлек пухлый судовой журнал.

— Улика номер один, — сказал я, пряча книгу за пазуху. — Идем на шхуну. Самое интересное там.

Оставив на бриге охрану, мы с Ратмановым и де Сото перебрались на захваченный балтиморский приз. Здесь картина резко менялась. Изящный корабль нес на себе явные следы недавней бойни.

— Свежие пробоины в фальшборте, — Макар Иванович провел огромной ладонью по расщепленному дереву. — Картечью били. И вон там, у грота, следы крови. Их затирали песком, но плохо вымыли. Судно явно брали с боем!

Стало совершенно ясно, что наши предположения были верными. Но португальцы думали иначе.

— Граф! Это катастрофа!

Де Сото вынырнул из трюмного люка, словно ошпаренный. Лицо португальца пошло красными пятнами, он нервно размахивал руками.

— Очевидно, что этот корабль плыл из Америки. Там полно вирджинского табака. Но нет никого их членов экипажа — только призовая команда англичан! Шесть человек, до зубов вооружены. Мы их, конечно, связали, но что толку⁈ Нам нужны доказательства, что мы столкнулись с актом пиратства!

Глядя на паникующего португальца, я невольно нахмурился.

— Успокойтесь, дон де Сото. Балтиморская шхуна изрешечена картечью. Мы взяли их на горячем, с чужим призом. Разве этого мало?

— Мало⁈ — Капитан гарнизона в отчаянии схватился за голову. — Граф, вы не знаете морского права! Мы оказались в глухом юридическом тупике. Да, борта побиты, но где веские улики? Для трибунала нужны неоспоримые доказательства! А лучше всего — живые свидетели. Нам нужны американские моряки, которые встанут перед судьей и скажут: «Эти мерзавцы на нас напали». Без их показаний в адмиралтейском суде дело рассыплется в прах!

Словно в подтверждение его худших опасений, португальские солдаты вытолкнули на палубу командира призовой партии — крепкого, рыжебородого британца. Руки его были туго стянуты за спиной, мушкетные стволы упирались между лопаток, но держался он поразительно нагло.

— Вы совершаете ужасную ошибку, господа, — процедил рыжий, криво ухмыляясь прямо в побагровевшее лицо португальцу. — Неспровоцированное нападение на суда Королевского флота…

— Вы не флот, вы пираты, — холодно оборвал его я, шагнув британцу навстречу. — Кончайте ломать комедию. Где экипаж этой шхуны? Выкинули за борт?

Британец гаденько рассмеялся, обнажая желтые зубы.

— Какое пиратство, что вы, доны! — Он издевательски вздернул подбородок. — Да будет вам известно, мы просто спасли ничейное имущество. Эта красавица дрейфовала в открытом океане абсолютно пустой. Команда, видимо, бежала на шлюпках из-за течи, испугавшись шторма. Мы, как истинные христиане, взяли брошенный корабль на буксир. Исключительно по праву морского спасения. Так что готовьтесь приносить извинения, господа офицеры!

Он издевательски поклонился.

— У нашего капитана Смита есть законный каперский патент! Мы будем жаловаться консулу!

Де Сото буквально застонал сквозь зубы. Англичане были абсолютно уверены в своей неприкосновенности. Они, правда, не знали, что каперский патент давным-давно сменил хозяина в портовом кабаке, но… Но без живых свидетелей даже наличие поврежденного американского судна не гарантировало португальцам победы в суде. Достаточно сделать запрос английскому консулу, который непременно подтвердит что у Хораса Смита действительно есть каперское свидетельство, и все — дело грозило развалиться. Мы к тому времени уже будем далеко, все шишки достанутся местным офицерам.

Пока капитан де Сото в отчаянии искал доказательства, а пленный рыжий британец ломал комедию, откровенно насмехаясь над местными властями, я решил сам обшарить захваченный корабль. И, прихватив масляный фонарь, я спустился вниз, в твиндек.

С любопытством изучая устройство корабля я бродил по нижней палубе, освещая путь тусклым желтым светом. Балтиморская шхуна оказалась настоящим чудом кораблестроения! Непривычно узкий, стремительный корпус, острые как бритва обводы, сильный наклон мачт назад. Да, эту посудину явно строили не для того, чтобы возить брюкву. Натуральный гоночный болид, созданный резать волну, уходя от любой погони. И как только их смогли подловить?

Протискиваясь между пухлыми тюками с дорогим вирджинским табаком, я вдруг услышал нечто необычное.

Среди привычного корабельного фона — скрипа шпангоутов, тихого плеска воды за бортом и приглушенной возни наверху — слух выцепил абсолютно чужеродный звук. Какое-то монотонное, ритмичное царапанье.

Крысы? Вряд ли они жрут табак. Да и звук был каким-то слишком…. Осмысленным, что ли. Слишком настойчивым.

Внимательно прислушиваясь, я двинулся на источник звука. Царапанье становилось громче. Наконец я добрался до самого дальнего, глухого угла твиндека, куда почти не проникал свежий воздух.

Подняв фонарь повыше, всмотрелся в деревянную переборку. Мой взгляд моментально зацепился за странную деталь: доски в этом месте были подогнаны откровенно грубо. Дерево выглядело новее остальной обшивки, потемневшей от соли и времени. А опустив фонарь к самым ногам, я увидел совсем уж странную вещь: на палубе, едва присыпанная табачной трухой, белела свежая древесная стружка.

Такие вещи на корабле не задерживаются. Их сдувает ветром, смывает забортной водой… Нет, что-то здесь не так. Кто-то сколотил эту стену совсем недавно, прямо в море. И звук шел именно оттуда!

Подойдя вплотную, я дважды коротко и отчетливо стукнул костяшками пальцев по свежим доскам.

Звук с той стороны мгновенно стих. А затем сквозь щель пробился неразборчивый, хриплый человеческий шепот.

— Макар Иванович! — гаркнул я во всю Федькину глотку. — Ко мне! Живо! Возьмите топоры!

Через минуту по трапу с тяжелым топотом скатился Ратманов в сопровождении Головачева и пары крепких матросов. Увидев, куда я указываю, старпом понятливо кивнул.

— Оттуда идет подозрительный шум. Возможно, там люди! Ломайте, ребята, — коротко приказал я.

Русские моряки, вооружившись тяжелыми абордажными тесаками и пожарным топором, безжалостно обрушились на фальшивую стену. Дерево затрещало. Наверху, услышав грохот, пленные англичане внезапно заголосили, осознав, что их идеальная легенда летит ко всем чертям.

Несколько мощных ударов — и доски с хрустом рухнули внутрь.

Из вскрытого тайника пахнуло таким спертым духом немытых тел и дерьма, что аж дыхание перехватило. Внутри этой тесной, задыхающейся от тропической жары душегубки на голых досках сидели люди: полторы дюжины изможденных, грязных моряков. Все они были туго связаны, во рту у каждого торчал замусоленный кляп.

Отлично! Вот он — американский экипаж балтиморской шхуны, те самые живые свидетели!

— Капитан де Сото! — крикнул я в прямоугольник открытого люка. — Спуститесь-ка сюда! Кажется, мы нашли их!

Когда бледный португалец заглянул в развороченный тайник и увидел пленников, его глаза полезли на лоб. Наглая ложь британцев рассыпалась в прах, а у нас на руках появились и улики, и живые потерпевшие

— Макар Иванович, распорядитесь помочь им! — бросил я, отступая от пленных, от которых несло, как от дохлой лошади. — Вытаскивайте бедолаг наверх, пока они тут не задохнулись окончательно.

Ратманов коротко рявкнул приказ. Русские матросы, отбросив в сторону топоры, споро полезли в зловонную темноту тайника. Лезвия ножей с хрустом распарывли толстые веревки. Пленников — изможденных, покрытых запекшейся кровью, потом и собственными нечистотами, бережно передавая по цепочке, вытаскивали на свежий воздух верхней палубы.

Всего из душной коробки извлекли семнадцать человек.

— Воды пресной! Живо! И рома разведите! — скомандовал я, глядя, как спасенные жадно хватают ртами ночной морской воздух.

Тем временем на шканцах происходило поистине чудесное преображение. Капитан Мигель де Сото, еще пять минут отчаявшийся в успехе, вдруг расцвел. Португалец картинно выпрямил спину, поправил эфес шпаги и с мстительным наслаждением приблизился к связанным англичанам.

— Итак, сеньор, — де Сото остановился вплотную к рыжебородому командиру призовой партии, брезгливо ткнув пальцем в сторону стонущих на палубе американцев. — Морское спасение пустого судна, говорите? Ничейное имущество? Исключительно по праву христианского милосердия?

И, не удержавшись, врезал ему рукояткой шпаги. Горячий бразильский парень!

— Увести этих джентльменов удачи на берег, — брезгливо процедил де Сото, отворачиваясь от рыжего. — И бросить в самый глубокий каземат форта. Утром с ними будут разговаривать дознаватели губернатора. И поверьте, разговор им не понравится.

Португальские солдаты, ободренные триумфом своего командира, щедро раздавая тычки прикладами, погнали пиратов к лодкам.

Мы с Ратмановым подошли к спасенным, которые теперь сидели на палубе, щурясь от света фонарей и жадно глотая ночной воздух. Вид у них был жуткий: изможденные, покрытые слоем угольной пыли и засохшей соли, в лохмотьях, которые когда-то были матросскими куртками.

Ратманов тронул меня за плечо и кивнул на притихших людей. — Спроси их, Федор Иванович. Надо понять, кто они и не осталось ли кого внизу.

Я сделал шаг вперед. Взгляды американцев — затравленные и полные недоверия — тут же скрестились на мне.

— Джентльмены, вы в безопасности, — произнес я по-английски, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно и властно. — Мы офицеры русского флота. Кто из вас может говорить? Как называется ваше судно и откуда вы идете?

Среди моряков возникло короткое шевеление. Один из них, плотный мужчина средних лет, чья лысина забавно блестела в свете факелов между густыми, всклокоченными бакенбардами, с трудом поднялся на ноги. Он пошатнулся, но удержался, опираясь рукой о бизань-мачту. Его глаза, поначалу мутные, быстро налились осмысленной, чисто шкиперской твердостью.

— Благодарю вас, сэр, — хрипло ответил он, вытирая рот тыльной стороной грязной ладони. — Мы уже не чаяли увидеть свет. Наше судно — шхуна «Эбигайл», порт приписки Чарлстон.

— Граф Федор Толстой, Российская империя, — представился я. — А это старший офицер императорского флота Макар Ратманов. Откуда вы, джентльмены? С кем имеем честь?

— Мое имя — Уоткинс. Иеремия Уоткинс. Я первый помощник на этом судне и теперь, после смерти шкипера, остался за старшего.

— Вы ранены, мистер Уоткинс? — спросил я, видя, как он морщится при каждом движении.

— Пустяки, сэр. Пара синяков от прикладов да чесотка из этого проклятого трюма, — он невесело усмехнулся и обвел взглядом своих парней. — Моим людям нужна вода и еда.

Я коротко пересказал Ратманову ответы американца.

— А где их капитан? — тут же спросил Макар Иванович. Я перевел вопрос.

Лицо американца потемнело.

— Убит, сэр, — глухо ответил Уоткинс, бросая взгляд в сторону занимающейся зари. — Он, и еще пятеро наших парней. Теперь я за старшего.

Уоткинс сделал еще один долгий глоток разбавленного рома.

— Мы шли из Чарлстона, — начал рассказывать он — Шхуна «Эбигайл», самая быстроходная на всем Атлантическом побережье. В трюмах у нас был лучший вирджинский табак и пятьсот бочек виски. Мы держали курс на Новый Южный Уэльс. Думали, что в этих водах, кроме штормов, бояться нечего…

Он замолчал на секунду, глядя на темную воду за бортом, словно видел там силуэт каперского брига.

— Они подловили нас как юнцов. Подняли британский флаг, дали сигнал. Просили подойти ближе, чтобы сверить хронометры и уточнить местоположение. Обычное дело в океане, джентльмены. Мы и подумать не могли… — Уоткинс горько усмехнулся. — Как только мы оказались вплотную, они открыли порты и всадили в нас залп картечью. Потом — абордажные крючья. Наш капитан, его звали Илай Джордан, погиб от картечи. Еще пятеро были убиты при абордаже. Мы уже прощались с жизнью!

Я быстро перевел все Макару Ивановичу. Тот нахмурился:

— Спросите, граф, почему они не пустили их на корм акулам сразу? Английские каперы редко оставляют свидетелей своего разбоя!

На мой вопрос Уоткинс невесело рассмеялся.

— Жадность, сэр! Эта шхуна, — старпом похлопал ладонью по палубе, — отличается превосходной скоростью. Смит и его головорезы слышали о мореходных качествах балтиморских шхун, но никогда не держали в руках штурвал такой красавицы. Они хотели забрать ее себе как приз, включить в состав каперского флота. Ведь «Эбигайл» ходит на два узла быстрее самого быстроходного английского фрегата! Смит готов был душу заложить, лишь бы заполучить ее себе. Но тут вышла заминка…

Американец прищурился, и в его взгляде промелькнуло мимолетное торжество. — У этой леди, знаете ли, капризный нрав. Наклон мачт, управление парусами, распределение веса — всё не так, как на их неповоротливых лоханках. Пираты попросту не знали, как с ней совладать, чтобы она не перевернулась при первом же галсе.

— И тогда Смит решил завербовать вас? — догадался я.

— Именно. Хорас Смит предложил нам перейти к нему на службу. Он стоял, поплевывая на кровь нашего капитана, и заявил: «Думайте, джентльмены. Я могу взять вас вместе с вашим кораблем в свою команду. Будете сыты, пьяны и при деньгах. Но если откажетесь — пеняйте на себя».

— Вы отказались?

Уоткинс гордо вскинул голову, несмотря на изможденный вид. — Мы из Чарлстона, мистер Толстой. К тому же парни сразу смекнули: стоит обучить англичан управлять судном, и они от нас сразу же избавятся.

— И вас засулуни в карцер?

— Именно. Смит взбесился. Орал так, что было слышно на его каперах. А в итоге — приказал сколотить ту проклятую стену в трюме и засунул нас туда, как скот. Сказал, что мы будем гнить там, пока он не найдет тех, кто согласится обучить его людей, или пока мы не сдохнем. Но, к счастью, вы оказались быстрее.

— Что вы теперь намерены делать, мистер Уоткинс? — спросил я, когда первый шок у американца прошел. — Ваше судно отбито, пираты в кандалах. Казалось бы, время праздновать.

Уоткинс горько усмехнулся, красноречивым жестом обводя иссеченную картечью палубу.

— Праздновать? Я банкрот, мистер граф. Смит успел перегрузить добрую половину виски на свои посудины, табак большею частью подмочен и расхищен. Корабль поврежден, такелаж в лохмотьях. Мне нечем будет расплатиться с кредиторами!

— Разве это был ваш личный груз? — уточнил я.

— Я в доле, сэр. Мы с господами Чапманом, Уиллисом и Бёрдом из Чарльстона вложили всё, что имели. Каждый собрал по четверти капитала. Теперь я вернусь в Чарльстон нищим, если вообще смогу нанять команду, чтобы довести «Эбигайл» до дома.

Вдруг Ратманов, до этого внимательно изучавший такелаж шхуны, нетерпеливо обернулся ко мне.

— Федор Иванович, будь другом, спроси-ка его, как они ходят на этаком чуде? Я старый моряк, но убей меня бог, если понимаю, как тут все устроено. Почему мачты так сильно завалены к корме? Смотришь на них, и аж страшно: будто вот-вот упадут! И бушприт этот, размером с саму шхуну! Как они вообще управляют этим инструментом?

Я быстро перевел вопрос. Уоткинс медленно поднялся, опираясь на фальшборт, и заговорил, глядя на Ратманова, но обращаясь ко мне:

— Скажите вашему офицеру, сэр, что это «балтиморская шхуна». Их придумали во время Войны за независимость, чтобы прорывать английскую блокаду.

Капитан подошел к мачте и похлопал по ней рукой. Пока он объяснял, я едва успевал переводить Макару Ивановичу все тонкости устройства скоростного парусника.

— Он говорит, всё дело в подъеме, — транслировал я слова американца. — Обычный корабль под полными парусами зарывается носом в волну. Получается, что он борется с океаном! А наклонные мачты «балтиморца» меняют вектор силы. Ветер не только толкает судно вперед, но еще и приподнимает корпус, вытягивая его из воды. Шхуна не зарывается носом в море, она как будто летит над ним! Без этого наклона и огромных кливеров на бушприте их узкий нос просто ушел бы под воду на первом же шквале.

Ратманов слушал мой перевод, недоверчиво рассматривая.

— Но маневренность! — продолжал Уоткинс, раззадориваясь от внимания столь важных особ. — Посмотрите на корму, джентльмены. Видите — она сидит гораздо глубже носа? Это не случайно!Из-за наклона мачт центр давления ветра смещен далеко назад, что делает шхуну похожей на флюгер. Это делает шхуну очень верткой! Пока обычный корабль будет полчаса возиться с брасами, пытаясь развернуться, я просто брошу штурвал на борт, «Эбигайл» крутанется на своей корме, как балерина на пятке, и уйдет на новый галс!

«Лучше бы ты так и сделал, когда к тебе подвали корабли Смита» — невольно подумалось мне.

— Мы обгоняли английские фрегаты даже с полным трюмом, — с самодовольнйо усмешкой добавил американец. — Черт меня побери, если мы не сделаем на два узла больше любого военного корабля! Правда, много груза мы брать не можем — корпус слишком узкий, — но зато никто в этом мире не сможет нас догнать!

— Послушайте, Иеремия, — я присел рядом с ним на бухту каната. — Вот вы говорите, что вы — банкрот. Но это только если вы вернетесь в Чарлстон с пустыми руками и избитым кораблем. Я предлагаю вам другой путь.

Уоткинс поднял на меня взгляд.

— И какой же, сэр?

— Смотрите: часть вашего груза — тот табак и виски, что Смит не успел продать — всё еще здесь. В Русской Америке, на Аляске, этот товар ценится на вес золота. Уверен, у вас купят это, не торгуясь.

Американец нахмурился

— Ситка… Это чертовски далеко! А мой трюм наполовину пуст.

— Ничего! Догрузитесь здесь, в Санта-Катарине, рисом и кукурузой. Ром, патока, Местные отдадут их недорого, а на Аляске это ценный товар. Плюс оставшийся у вас табак. Вы не просто поправите дела, но и, уверен, утроите капитал!

Уоткинс горько усмехнулся и указал на мачты.

— Вы забываете об одном, сэр. В таком виде мы никуда не можем идти. Такелаж в лохмотьях, стеньги сбиты, корпус поврежден картечью. У меня некомплект команды, а в карманах гуляет ветер. Чтобы только выйти из порта, нужны деньги, которых у меня нет.

Я улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Деньги — это самое простое, Джереми. Я могу одолжить вам нужную сумму.

Уоткинс замер, недоверчиво глядя на меня.

— Серьезно, сэр? Но под какое обеспечение? У меня только этот разбитый корабль.

— Этого достаточно, — отрезал я. — Отремонтируете шхуну. Команду наберете здесь же: в порту полно безработных португальцев. Ну а если понадобится — купите десяток крепких негров.

Американец долго не мог решиться. Затем улыбнулся и протянул мне руку. Его ладонь оказалась жесткой и шершавой, как наждак.

— Вы чертовски азартный человек, мистер Федор Толстой, — произнес он с тенью прежней шкиперской уверенности. — Если вы готовы рискнуть своими деньгами, я -рискну своей шкурой. Мы пойдем на Ситку!

— Вот и отлично, — я крепко пожал его руку. — Завтра при свете дня составим договор. А сейчас — велите своим парням отдыхать. Ваша «Эбигайл» еще погуляет по океану!

Прошло несколько дней. Мы с капитаном Уоткинсом встретились в городе, и в присутствии португальского стряпчего подписали договор. Я давал тысячу сто фунтов на ремонт и найм команды, а еще на девятьсот закупил местные товары: ром. Рис и кукурузу. За 50 длинных тонн риса пришлось выложить 715 фунтов, за 40 тонн кукурузы — 400 фунтов, 60 баррелей рома стоили 480 английских денег. С учетом расходов на доставку и выплаты местным комиссионерам все обошлось в тысячу семьсот монет.

Недешево, черт побери! Но я чувствовал, — дело того стоит.

Пока происходили все эти события и улаживались дела с американцами, незаметно прошло несколько дней. Мой авторитет среди офицеров и команды достиг небывалых высот. Португальцы уважительно расступались на улицах, матросы смотрели с откровенным обожанием.И лишь капитан Крузенштерн был мрачен, как грозовая туча.

Причина его депрессии была очевидна: она покачивалась на якоре неподалеку. Ремонт «Невы» безнадежно затягивался. Местный подрядчик, взявшийся доставить новую мачту для шлюпа Лисянского, заломил за работу очень серьезные средства: тысячу сто пиастров. Две тысячи рублей за одно бревно! Резанов бегал жаловаться губернатору, но тот лишь поулыбался и развел руками. Сволочи.

И ладно бы, они сделали все быстро. Но нет! Он откровенно тянул время сразу заявив, что пройдет не меньше месяца, пока он доставит подходящее дерево. Почему так долго — осталось тайной: то ли виной всему была банальная южная лень, то ли желание вытянуть из русской казны побольше золота.

Для нашей экспедиции это означало катастрофу. Ведь Надежде и Неве предстояло огибать коварный мыс Горн. Сейчас в Южном полушарии стояло лето — самое подходящее время для такого тяжелого перехода. Но если проторчать в порту еще месяц, к моменту подхода к проливу Дрейка уже начнется осень и нас могут встретить жесточайшие шторма.

Глядя на мрачного капитана, я искренне посочувствовал. Бедолага Крузенштерн наверняка мечтал сделать какие-нибудь великие открытия, вписать свое имя в историю наравне с Лаперузом и Куком. А вот ничего не выходит — вместо триумфа приходится уныло торчать в душном порту Санта-Катарины.

И тут меня осенило. Я задумался: а ведь капитан действительно может кое-что открыть! Прямо на юге лежит Антарктида. Шестой континент, о котором в этом времени никто еще официально не знает. Почему бы ее не открыть прямо сейчас?

Вечером мы собрались в кают-компании «Надежды». Сегодня было особенно душно, разговор не клеился. Иван Федорович безрадостно смотрел в пустую чашку из-под кофе.

— Господа, вы знаете, — как бы невзначай начал я, обводя взглядом присутствующих, — а ведь в Лондоне я слышал слухи от китобоев, что в южных широтах есть земля!

Офицеры оторвались от своих мыслей.

— Это всего лишь слухи, граф, — отмахнулся лейтенант Ромберг, скептически поджав губы. — Мало ли что болтают пьяные гарпунеры в портовых тавернах. Бабьи сказки.

— Не знаю, право, не знаю — я пожал плечами, напуская на себя задумчивый вид. — Может слухи, может, и нет. Но если это действительно так, и там раскинулся гигантский континент, — самое время его найти! Сейчас лето, море свободно ото льда. Если мы поплывем прямо сейчас, сможем обернуться до осенних штормов.

Крузенштерн медленно поднял голову. Я видел как в его уставших глазах сомнения боролись с амбициями.

— О чем вы говорите, Федор Иванович? — нахмурился командир. — Какая земля? Английский капитан Джеймс Кук авторитетно заявил, что южнее семьдесят первой параллели нет ничего, кроме паковых льдов и айсбергов. Он искал Южный материк и не нашел.

— Кук — не Господь Бог, Иван Федорович, — мягко, но настойчиво парировал я. — Поверьте, иные промышленники забирались гораздо дальше, чем докладывали лордам Адмиралтейства! Вспомните, что Шпицберген открыли простые поморы, и лишь затем их открытие подтвердилось. Сейчас у вас есть уникальный шанс утереть нос британской короне: пока «Нева» будет месяц стоять на ремонте, свободная, готовая к плаванию «Надежда» может смело сняться с якоря. Заодно убережем экипаж от местных лихорадок. Я обещаю вам невообразимое открытие!

Слова про британскую корону задели амбиции русских моряков за живое. Кают-компания мгновенно ожила, превратившись в гудящий улей.

Макар Ратманов сразу загорелся.

— А граф дело говорит! — воскликнул старпом. — Чего нам здесь киснуть? Я обеими руками «за»! Вы представляете — открыть новые земли! Вписать свои имена в историю!

Осторожный Головачев с сомнением покачал головой.

— Идея, конечно, интересная, Федор Иванович, не спорю. Но где же гарантии? Рисковать единственным императорским кораблем во льдах на основе портовых слухов…

В кают-компании повисла напряженная тишина. Все посмотрели на меня.

В кают-компании «Надежды» повисла тяжелая тишина. Все смотрели на меня. И я открыл было рот, чтобы поклясться всем на свете, что континент на южном полюсе есть, но Крузенштерн меня опередил:

— Федор Иванович, — сконфуженно произнес он. — Я искренне верю вашей… интуиции. Предполагаю, что ваши сведения от китобоев могут быть верными. И признаю, что до сих пор ваша удача не знала осечек. Но поймите и вы меня. Я — командир императорской экспедиции. У меня на руках инструкции, подписанные лично государем. Чтобы самовольно увести флагман во льды, поставив под угрозу успех всей миссии, мне нужно нечто большее, чем портовые байки! Тут надобно веское, неоспоримое научное обоснование, которое я смогу вписать в рапорт морскому министру, не опасаясь, что меня сочтут безумцем.

По кают-компании пронесся разочарованный шепот — офицеры поняли, что «кина не будет». Ну а я, напротив, почувствовал облегчение. Это не был полный отказ, что уже хорошо. Крузенштерна можно понять: имея дело с петербургскими бюрократами, надо было заранее обложиться хорошими такими, надежными бумагами.

— Что ж, Иван Федорович, ваш подход справедлив, — я легко поднялся, напуская на себя вид человека, у которого в рукаве припрятан даже не туз, а целая колода. — Господа, я предлагаю отложить наше обсуждение до того момента, когда я представлю вам те самые неоспоримые доказательства. Дайте мне немного времени.

Ратманов разочарованно крякнул — он уже надеялся, что мы снимемся с якоря прямо сейчас. Головачев же, напротив, вытер пот со лба с таким облегчением, будто избежал встречи со стаей левиафанов с кракеном впридачу. Крузенштерн лишь коротко кивнул, провожая меня задумчивым взглядом.

Выйдя из удушливого полумрака кают-компании на залитую тропическим солнцем палубу, я первым делом отыскал взглядом Ефимку. За время нашего плавания этот расторопный молодой матрос как-то незаметно, но очень прочно прибился ко мне, взяв на себя обязанности негласного денщика. Он чистил мои сапоги, следил за мундиром и, казалось, понимал меня с полуслова.

— Ефим! — окликнул я. — Бросай свои дела. Готовь баркас, мы идем на берег.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — мгновенно откликнулся парень, отставляя в сторону ведро со смолой.

Услышав мой голос, матросы, возившиеся неподалеку с такелажем, тут же оживились. Мужики побросали свои снасти и гурьбой поспешили к борту.

— Дозвольте мы вас мигом доставим, Федор Иванович! — прогудел здоровенный бородатый марсовой, оттирая Ефимку широким плечом. — На баркасе одному-двум парням тяжело будет, а мы вчетвером в один момент домчим!

— Точно так! Для вашего сиятельства рады расстараться! — весело подхватил другой матрос, уже ловко сбрасывая бухту каната, чтобы травить тяжелую лодку на воду.

Я усмехнулся, глядя на их искреннее рвение. После спасения утопавшего, драки в тенерифе и недавнего разгрома пиратов команда души во мне не чаяла.

— Добро, братцы, — кивнул я. — Спускайте баркас.

На берег я плыл не просто так. Ученые нашей экспедиции, Лангсдорф, Тилезиус и Горнер, жили на берегу. В первые же дни вкрай охренев от бразильскогоизобилия непуганой фауны и нетоптаной флоры, они сняли квартиры в портовом городке Носса-Сеньора-ду-Дестерро, и теперь с утра до ночи пропадали в джунглях, набивая сумки и склянки со спиртом всякой ползучей, летающей и бегающей живностью.

Вскоре мы уже были на берегу. Выдав матросам на водку пригорошню местных «рейсов», я отправился на поиски наших светил науки. Городок был невелик, но запутаться в его кривых улочках было проще простого.

— И где ж мы их искать-то станем, ваше сиятельство? — Ефимка озадаченно почесал затылок, оглядывая пеструю толпу. — Тут энтих немцев — как сельдей в бочке, и все в шляпах.

— Спокойно, Ефим, — усмехнулся я. — Есть у меня одна зацепка.

Мы направились прямиком к тому самому трактиру, где всего несколько дней назад я имел удовольствие пресчитывать ребра английским каперам. Хозяин заведения, завидев меня на пороге, сначала побледнел, изменившись в лице, но затем, спохватившись, расплылся в неискренней подобострастной улыбке.

Помнит меня, сукин сын!

Дружелюбно оскалившись в ответ, я подошел к стойке и, мешая английские слова с обрывками португальского, попытался объяснить суть дела. Хозяин хлопал глазами, не понимая, каких именно «ученых-натуралистов» я ищу. Терпение мое начало иссякать.

— Послушай, дон, как тебя там…— я раздраженно постучал свинцовым наболдашником трости по прилавку. — Неужели ты не знаешь, где живут те трое… ну… эти, «трес эль идиотос»? Которые целыми днями бегают по кустам с сачками, ловят всяких гадов, жуков и разноцветных птиц?

Наконец, мой туповатый собеседник догнал о чем речь, и лицо трактирщика мгновенно просияло. Репутация наших академиков среди местного населения явно была… специфической.

— О, сеньор! Понимать! Трес локос! — он радостно закивал, показывая руками, как кто-то ловит невидимых мух. — Знаю, как не знать! Десперадо птицелово!

Трактирщик тут же высунулся в окно и зычно крикнул что-то на местном наречии. Через пару мгновений перед нами предстал чумазый мальчишка в оборванных штанах, грязнйо рубахе, но с очень живыми черными глазами.

— Проводи благородного сеньора к дому доктора Лангсдорфа, — велел трактирщик пацану, а затем обернулся ко мне, отвешивая поклон. — Живут рядом, сеньор. Совсем рядом. Сразу за рынком.

Мальчишка сорвался с места, и мы с Ефимкой едва поспевали за ним, пробираясь сквозь крики торговок и ароматы гниющих фруктов к жилищу служителей науки.

Жилище Лангсдорфа оказалось именно таким, каким я его себе и представлял. Едва мальчишка толкнул хлипкую дверь, как в нос ударил ни с чем не сравнимый дух камфоры, мышьяка, винного спирта и прелых листьев. Внутри все было крайне аскетично: голые, неоштукатуренные каменные стены из здоровых булыжников, крохотное оконце. В центре комнаты — грубый дощатый стол, ломившийся от банок с заспиртованными змеями, скорпионами, пучками трав, каких-то склянок и мисок с таинственными субстанциями.

Ну и, конечно, батареей бутылок. Куда интеллигентному человеку без допинга?

За столом, низко склонившись над керосиновой лампой, сидел доктор Георг Генрих фон Лангсдорф. Он был настолько поглощен делом, что даже не обернулся на скрип двери. В руках его блестел тончайший ювелирный пинцет, которым он очень аккуратно потрошил крошечную, не больше крупного шмеля, тушку местной колибри.

Я жестом отпустил мальчишку, бросив ему мелкую монету, и тактично замер у порога, дожидаясь, пока натуралист закончит сложный этап. Наконец, тот удовлетворенно оглядел полученный результат, отложил инструмент и, близоруко прищурившись, посмотрел на меня.

— О! Господин граф! — воскликнул он, поспешно вытирая руки тряпицей. — Какими судьбами в мой скромный обитель? Прошу простить за беспорядок, но наука… как это по-русски… требует жертв, да.

— Совершенно согласен, герр доктор, — я изобразил легкий полупоклон, стараясь не наступить на кипы гербариев на земляном полу. — А где же ваши почтенные коллеги?

— Бродят по джунгли, — Лангсдорф махнул рукой в сторону открытого окна, за которым уже сгущались лиловые тропические сумерки. — Но мы хотеть встретиться к ужин в таверне у порта. Мы всегда там встречаться! Если вы не спешить, Федор Иванович, можете составить мне компания!

Конечно, я согласился. Пока доктор переодевал перепачканный сюртук, я решил закинуть первую наживку.

— Нельзя не поражаться богатству здешней природы, — начал я, задумчиво разглядывая банку с многоножкой. — Бразилия — это просто рай для натуралиста. Не так ли?

— О, вы есть абсолютно правы! — глаза Лангсдорфа фанатично блеснули. — Это просто неисчерпаемый кладезь! Новый виды на каждый шаг! Я отправил в Петербург уже три ящик…

— Да, да, очень за вас рад. А теперь представьте, герр доктор, — я плавно перебил его, смекнув, что если выпустить вожжи, он так и будет трещать про местных козявок и пташек. — Представьте, сколько совершенно новых, никем не виданных видов флоры и фауны смог бы описать тот ученый, чья нога первой ступила бы на берег совершенно нового, неизвестного континента…

Лангсдорф замер, застегивая пуговицу.

— Дас ист фантастиш… — пробормотал он, глядя куда-то сквозь стену. — Это была бы вершина академический карьера. Бессмертие в анналах мировая наука! Но, увы, мой дорогой граф, эпоха великих континентов позади. Мы можем лишь добирать крохи на островах.

— Как знать, доктор, как знать, — философски заметил я, когда мы вышли на душную улицу и неспешно зашагали к порту. — Кстати, что передовая наука говорит о Южной земле? Неужели эти гипотезы лишены всякого смысла?

Лангсдорф пренебрежительно фыркнул. — Терра Антарктикус? Пфуй! Абсолютный вздор! Античные сказки, герр Толстой! Посудите сами: на Северном полюсе нет никакой суши, лишь вечные льды. По законам подобия природы, откуда взяться целый материк на юге? Я полагать, это никак невозможно!

Черт. Кажется, поддержка ученых мне не светит!

— Неужели вы думаете что там нет земли? — огорченно спросил я, уже прикидывая, как бы его переубедить. Но ученый, кажется, был полностью уверен в своей правоте.

— Не вижу никакой возможность для такой гипотеза! Серьезный ученый полагать, что у полюсов вообще не может быть земля!

Мы как раз вошли в освещенный фонарями зал портовой таверны. И тут же мне фантастически повезло: навстречу нам от стойки шли изрядно измотанные джунглями, но довольные Тилезиус и астроном Горнер.

Сухо поздоровавшись с ними, Лангсдорф продолжал:

— Видите ли, граф, центробежная сила вращения нашей планеты неминуемо стаскивает все крупные массивы суши ближе к экватору! Потому на полюс нет земля. Нет, нет и еще раз нет! Это элементарный физика!

Тилезиус, несмотря на почтенный возраст обладавший превосходным слухом, уловил конец фразы доктора.

— Как вздор⁈ Помилуйте, коллега! — даже не успев со мной поздороваться, он с ходу ринулся в бой. — А как же закон равновесия Земли⁈ Если на севере есть сосредоточен колоссальный масса Евразия и Америка, то на юг просто обязана существовать просто гигантский суша! Иначе наш земной шар давно бы уже кувыркаться в пространство, потеряв ось вращения!

Спор разгорелся не на шутку. Мы уселись за грубый деревянный стол, перед нами появились бутылки вина, но почтенным ученым было не до него. Раскрасневшийся Лангсдорф хлопнул ладонью по столешнице и бросился опровергать Тилезиуса.

— Чушь и мракобесие! — взревел он, забыв про немецкую сдержанность. — Знаменитый британский капитан Кук дошел до семьдесят первой параллели! И что он там видел⁈ Лед! Только лед и ничего более! Его плавание поставило крест на этих глупостях!

— Пфуй! Этот ваш Кук просто слепец, испугавшийся айсбергов! — парировал Тилезиус, переходя на фальцет. — Вы видеть те айсберги? Это целые горы! Горы пресной воды, герр Лангсдорф! Откуда пресной воде взяться посреди соленого океана, если там нет берегов, с которых сползают эти льды⁈

Пока два светила науки орали друг на друга, брызгая слюной и грозя вот-вот перейти к рукоприкладству, астроном Горнер меланхолично придвинул к себе миску с горячей похлебкой. Как истинный швейцарец, он придерживался нейтралитета.

Вдоволь полюбовавшись, как закипает варево, столь искусно поставленное мною на огонь, я решил потолковать с Горнером поподробнее. И вот, пока Тилезиус с Лангсдорфом самозабвенно орали друг на друга, размахивая руками и рискуя опрокинуть на себя не только вино, но и горячую похлебку, я придвинул стул поближе к швейцарцу.

— Послушайте, герр Горнер. Вот вы — математик и астроном, а следовательно, человек прагматичный. Давайте оставим философию этим почтенным господам, а с вами поговорим предметно. Я бы хотел, чтобы наша экспедиция завернула на юг несколько дальше, чем это принято при плавании вокруг мыса Горн. И, если мы найдем на юге сушу, я лично гарантирую вам столько редчайших экземпляров фауны, что вы не будете успевать их описывать. Разумеется, ваше имя как астронома и натуралиста первооткрывателей прогремит на всю Европу…

Горнер перестал жевать. Какой ученый не мечтает прославиться? Но так просто он не сдавался.

— Любой расчет требует исходных данных, граф. А у нас в уравнении лишь туманные слухи и ледяные сказки. Какова вероятность успеха?

— В Лондоне я видел наброски карт, которые никогда не попадут в Адмиралтейство, — я понизил голос до доверительного шепота. — Китобои ведут свои таблицы звезд и течений. Они забирались туда, где небесная сфера выглядит иначе. Представьте, Иоганн, какую точность обретут ваши астрономические наблюдения, если проводить их почти на самом острие земной оси! Вы дадите Европе новые константы, возможно — даже новые созвездия! Их назовут вашим именем! Это не просто слава, это бессмертие!

Горнер уже почти «поплыл», но тем временем диспут на другом конце стола достиг критической точки. Тилезиус в порыве академической ярости уже ухватил Лангсдорфа за лацканы сюртука, а тот, покраснев как рак, занес над головой пустую кружку в качестве весомого аргумента в пользу Джеймса Кука.

Пришлось вмешаться.

— Господа! — я рявкнул так, что на соседних столах зазвенела посуда, а пара португальских матросов испуганно вжала головы в плечи. — Простите, что вмешиваюсь в ваш высокоученый диспут, но напоминаю: наука не терпит битых носов!

Ученые неохотно расцепили хватку. Выдержав театральную паузу, я бросился в наступление.

— Вы никогда не разрешите этот спор и никогда не придете к согласию, пока кто-то не попробует проплыть южнее, чем обычно. Тогда все сразу же станет понятно. Так вот: у меня есть предложение получше, чем драка в кабаке. Пари, господа! Я настолько уверен в существовании Южного континента, что готов поставить на кон собственные деньги. Если мы поплывем на юг и не найдем там ничего, кроме льда и воды, я выплачу каждому из вас… — я сделал крошечную паузу, — по тысяче фунтов стерлингов наличными.

В таверне, казалось, стало тише. Тилезиус открыл рот, прикрыв его ладонью, не издавая ни звука. Лангсдорф медленно опустил кружку, глядя на меня совершенно ошалевшими глазами. Даже всегда невозмутимый Горнер чуть не поперхнулся вином. Тысяча фунтов стерлингов! Для небогатых ученых это было целое состояние, обеспечивающее безбедную жизнь до самой старости.

— Вы… вы шутите, граф? — произнес Лангсдорф, мгновенно растеряв весь свой пыл. — Но, право же… Три тысячи фунтов? Откуда у морского офицера такие капиталы?

— Оставьте эти заботы мне, герр доктор, — заявил я с высокомерной усмешкой. — Будем считать, что экспедицию в этой части профинансируют британские джентльмены, и даже сам принц Уэльский. Короче, моего капитала хватит с лихвой!

Оправившийся от шока Горнер тут же деловито прищурился.

— Хорошо, граф. Ваша ставка ясна. Но что вы возьмете с нас в случае вашей победы? Что мы должны будем вам отдать, когда континент найдется?

На это я лишь развел руками.

— Ничего. Абсолютно ничего, господа. Я ставлю деньги против пустоты. Я настолько уверен в своей правоте, что мне не нужны ваши сбережения. Но… — я поднял палец, — есть одно условие.

Трое академиков подались вперед, ловя каждое мое слово.

— Я уже предложил капитану Крузенштерну идти в южные широты, — пояснил я. — И он готов. Но как человек военный и подотчетный Адмиралтейству, он не может сделать это лишь по моей прихоти. Ему нужно железобетонное научное обоснование. Наше пари состоится только в том случае, если завтра вы втроем явитесь в капитанскую каюту и убедите Ивана Федоровича, что экспедиция просто обязана туда пойти.

— Да я готов плыть в эти льды прямо сейчас! Хоть бесплатно! — восторженно воскликнул Тилезиус, ударив кулаком по столу. — Мы доказать закон равновесия Земли!

Горнер степенно кивнул.

— Мне нравится ваш подход, граф. Рисков никаких, а перспективы грандиозные. Я в деле, господа!

Все посмотрели на Лангсдорфа. Тот долго думал, затем решительно тряхнул головой.

— Господа, я по-прежнему считаю, что земли там нет! — упрямо заявил доктор. — Но ради того, чтобы совершенно законно забрать вашу тысячу фунтов, господин Толстой, я готов прямо с завтрашнего утра сделать вид, что истово верю в эту вашу Антарктиду! Договорились!

На следующее утро «научный десант» в полном составе высадился на борт «Надежды». Только поднявшись, Тилезиус, Лангсдорф и Горнер решительно проследовали к капитанской каюте.

Дверь за ними закрылась, но даже сквозь переборки вскоре донеслись возбужденные голоса. Я не спешил входить, давая академикам возможность отработать свои «гонорары».

Когда я, наконец, переступил порог каюты, то застал эпическую картину. Иван Федорович Крузенштерн сидел за своим столом, буквально вжавшись в спинку кресла, а трое ученых окружили его плотным кольцом, размахивая руками и осыпая доводами и терминами.

— Поймите же, Иван Федорович! — гремел Тилезиус, тыча пальцем в карту. — Геометрический гармония планета требует противовес! В северном полушарии сейчас открыто намного больше суши, чем в южном. Но это невозможная ситуация! Если на севере суша, на юге не может быть пустота! Это значит пренебречь фундаментальным законом равновесия!

— Айсберги! — подхватывал Лангсдорф с таким жаром, будто сам их вчера морозил. — Пресноводный лед, капитан! Это же азбука естествознания! Океан соленый, он не рождает пресных гор такого размера! Только берег, только ледники материкового масштаба могут породить таких гигантов! Кук видел лишь верхушку, но мы… мы обязаны заглянуть за занавес!

Горнер тоже не отставал, методично выкладывая перед капитаном листы с расчетами дрейфа и температурных аномалий.

— Зимы в Южном полушарии обычно суровее, чем в северном. А должно быть наоборот — ведь большие массы воды сглаживают климат. Что это значит? Только одно — на южном полюсе есть земля. Причем не остров, а именно континент!

Крузенштерн был, прямо скажем, ошеломлен. Он переводил взгляд с одного академика на другого, постепенно понимая, что получил именно то, что просил — непробиваемую броню из ученых авторитетов, которой можно было прикрыться от любого министерского гнева.

— Господа, господа, я все понял, — наконец поднял руку капитан. — Ваше единодушие… впечатляет. Если наука столь категорично настаивает на поиске Южной земли, я не вправе игнорировать этот призыв. Благодарю вас. Мне нужно подготовить соответствующие записи в журнале. Однако от вас мне потребуется письменное единодушное обоснование!

Ученые тут же заверили капитана, что таковое обоснование будет ему вскорости выдано и, сияя как начищенные медные нагели, покинули каюту. Лангсдорф, проходя мимо меня, едва заметно подмигнул, словно напоминая о фунтах, которые он уже явно считал своими.

— Федор Иванович, пожалуйста, задержитесь, — негромко попросил Крузенштерн, когда дверь за последним академиком закрылась.

Мы остались одни. Иван Федорович долго молчал, глядя в окно на солнечные блики, играющие на воде залива.

— Скажите, граф, насколько можно доверять вашим сведениям? — наконец произнес он.

— Абсолютно! — уверено произнес я.

Крузенштерн помолчал.

— Знаете, — произнес он, — я ведь не мальчик и прекрасно понимаю логику этих ваших китобоев. Они — люди дела. Им не нужны признание и слава, их интересует промысел. Да, я слышал об историях, когда промысловики находят богатые берега, полыне морским зверем, и никому про это не насказывают. Зачем трубить на весь свет о богатых берегах, если можно черпать там золото в тишине? Я бы на их месте тоже молчал.

Он подошел ближе и посмотрел мне прямо в глаза — серьезно и испытующе.

— Скажите мне как на духу, граф. Вы действительно слышали это от тех людей в Лондоне? Вы уверены, что мы не идем на верную смерть в пустом океане? Там… там точно есть земля?

— Земля там есть, Иван Федорович, — предельно твердо ответил я. — Огромная, суровая и величественная. И она ждет, когда над ней поднимут Андреевский флаг. Иван Федорович, даю вам слово графа Толстого: вы не пожалеете об этом повороте руля.

Крузенштерн коротко кивнул.

— Всё это прекрасно, граф, — произнёс он, — и я готов отдать приказ. Но у нас остаётся одна преграда: Николай Петрович Резанов. Наш драгоценный камергер сейчас почивает в особняке губернатора, и, если он узнает, что мы вместо кратчайшего пути к Японии устремляемся в объятия льдов и туманов, то поднимет такой скандал, что слышно будет в Петербурге!

Черт. Опять эти терки Крузенштерна с Резановым! Их отношения с самого начала плавания напоминали холодную войну.

— Так что, боюсь, нечего не выйдет, Федор Иванович. Посланник запретит отход от маршрута своей посольской властью. И у меня не будет выбора, кроме как подчиниться.

Тут я позволил себе тонкую, почти иезуитскую улыбку.

— А вы представьте это под другим соусом. Во-первых, мы как плыли, так и плывем в Японию. Просто, огибая мыс Горн, мы зайдем несколько южнее обычного. Понимаете? Ведь вы вот в поисках островов Вознесения поменяли маршрут в Атлантике? Ну вот, здесь то же самое.

Лицо Крузенштерна несколько прояснилось.

— А кроме того, — вдохновлено продолжал я, — давайте подумаем вот еще о чем. Антарктика — это риск: шторма, айсберги и неизвестность. Разве мы имеем право подвергать такому колоссальному риску драгоценную особу государева посланника? Его жизнь — достояние Империи, она необходима для успеха миссии в Японии!

В глазах Крузенштерна вспыхнул огонёк понимания.

— Вы предлагаете… — начал он.

— Именно! Именно, дражайший Иван Федорович! Нам надо проявить о посланнике самую трогательную заботу, — подхватил я. — Напишите ему почтительнейшее письмо. Уведомите, что «Надежда» отлучается для неотложных и опасных географических изысканий. А Николаю Петровичу, дабы не утомлять его хрупкое здоровье превратностями полярной бури, лучше в полном комфорте дождаться окончания ремонта «Невы». А уж капитан Лисянский с величайшими почестями доставит его к месту нашей встречи в Тихом океане. Скажем, у острова Пасхи.

На лице Крузенштерна расплылась такая блаженная улыбка, какой я не видел у него со времён Копенгагена. Возможность избавиться от надменного камергера хотя бы на пару месяцев была для него лучшей новостью за всё плавание.

— Блестяще, Федор Иванович. Просто блестяще! — он хлопнул ладонью по столу. — Сделаем именно так.

Сразу же после этого я развил бурную деятельность. Пока матросы на палубе суетились, готовя шлюп к выходу, в каюте капитана кипела тайная работа. Сундуки Резанова, его парадные мундиры и бесконечные папки с документами были спешно и без лишнего шума переправлены на берег. Эту деликатную миссию поручили лейтенанту с «Невы» — Петру Повалишину.

— Пётр Михайлович, — напутствовал его Крузенштерн, вручая запечатанный конверт, — отвезёте это к дому губернатора вместе с вещами. Но помните: вручить конверт Николаю Петровичу вы должны только тогда, когда «Надежда» скроется за горизонтом. Ни минутой раньше. Вы меня поняли?

— Так точно, Иван Фёдорович! — едва сдерживая усмешку, отвечал лейтенант. Офицеры вслед за капитанами не слишком жаловали посла.

Перед самым отплытием я спустился на берег. У меня оставалось одно незаконченное дело. Я направился к тому самому трактиру, где всё ещё сидел на цепи тот злополучный негр, на чью долю выпало слишком много горя. Хозяин, завидев меня, не стал торговаться — мой тяжёлый взгляд и блеск золотых соверенов сделали его на редкость сговорчивым.

— Забери его, — бросил я Повалишину, указывая на освобождённого раба. — Препроводишь его на «Эбигайл» к капитану Уоткинсу. Передай американцу, что это его новый помощник для работы на помпах. И скажи, чтобы не особо притеснял бедолагу — ему и так в жизни досталось!

Когда я вернулся на борт корабля, «Надежда» уже пела на все лады — выбирали якоря, поднимали стеньги, матросы лезли на реи. Вскоре мы снялись с якоря, отсалютовали крепости, а ветер, словно обещая нам удачу надул паруса. Было немного страшно. Впервые мы так сильно отклонились от маршрута первого русского кругосветного путешествия! Теперь у меня не было уверенности в благополучном возвращении в Кронштадт — отныне ход истории был непоправимо сломлен.

Но ничего. Как говорят — двум смертям не бывать.

Первые дни после отплытия наш шлюп здорово смахивал на Ноев Ковчег, или, скорее даже, на бродячий цирк, но никак не на военный корабль. Ванты и ростры были щедро увешаны огромными связками зеленых и желтых бананов. Чуть ли не у каждого офицера на плече или в каюте вопил свой собственный какаду. По снастям носились проворные мартышки, купленные матросами за гроши на бразильском рынке.

— Держи шельму! Всю снасть перепутает! — со смехом кричали матросы, пытаясь поймать очередного хвостатого беглеца, пока разноцветные тропические птицы оглашали корабль таким гомоном, что порой заглушали хриплые команды боцмана.

Я вполне разделял общее настроение. Сидя в одной рубашке в шезлонге, попыхивая толстой гаванской сигарой и отхлебывая из серебряной фляжки ромс лимонным соком, я коротал время, делая ставки на все подряд.

— Ставлю пять гиней на ту макаку с красным задом! — кричал я вахтенным офицерам, наблюдая за возней на мачтах. — Она боцмана вокруг пальца обведет! Принимаете пари, лейтенант?

Головачев всегда отказывался от пари, бормоча что-то про устав, Ромберг и Левенштерн часто соглашались. Крузенштерн знал про эти шалости, но, появившись на палубе, добродушно отворачивался, пряча усмешку.

Первых полторы недели мы буквально благоденствовали. Океан ласково качал нас на своих волнах, и шлюп, подгоняемый мощным Бразильским течением и ровно дующими пассатами, буквально летел на юг. В трюмах хрюкали живые свиньи, на палубах блеяли овцы, богатейший запас цитрусовых гарантировал отсутствие цинги. На корабле царил дух абсолютной, почти одуряющей беззаботности. Матросы блаженствовали, щеголяя босиком.

— Экая благодать, братцы, — жмурился на солнце кто-то из марсовых. — Жить бы так да поживать! Как у Христа за пазухой!

Казалось, эта тропическая идиллия будет длиться вечно. Но мы-то с Крузенштерном знали, что нас ждет впереди.

— Иван Федорович, — сказал я ему вечером второго дня плавания в кают-компании, лениво тасуя колоду карт. — Южные моря, как я слышал, суровы. По-хорошему, нам надо было обшить нос дополнительной обшивкой. Льды шуток не любят.

— Надо было. Но в Дестерро, как вы знаете, не было сухого дока, граф, — нахмурился капитан. — Но мы взяли с собой добрый запас дерева!

— Значит, будем укреплять нос на ходу, — пожал я плечами. — Гоните плотника в трюм, пусть ставит распорки. Дерева не жалейте. Если что, спишем расходы на мой личный бюджет. Наши жизни дороже!

Так и поступили: корабельный плотник принялся возводить в носовом трюме мощную систему подпорок. Снизу постоянно доносился глухой стук топоров.

И расплата за всеобщую беспечность наступила точно по расписанию — на второй неделе пути, когда мы пересекли роковую сороковую параллель.

Лето выключили в один день. Словно кто-то наверху просто повернул невидимый рубильник. Резко, с пугающим свистом сменился ветер. Ласковое солнце мгновенно исчезло, раздавленное пеленой низких свинцовых туч. Океан оскалился белыми барашками. Температура рухнула до промозглых пяти градусов.

Тропическая сказка обернулась хаосом. Теплолюбивые мартышки с жалобным писком забились по щелям. Окоченевшие матросы, еще утром щеголявшие босиком, стуча зубами бросились к рундукам за смолеными куртками.

Я благоразумно вышел на палубу в роскошной собольей шубе, загруженной в сундук еще в Петербурге, и невозмутимо раскурил сигару. А вот приказчик Шемелин, выскочивший поутру на палубу в легком сюртуке, тут же обхватил себя руками, трясясь от пронизывающего холода.

— Господи Иисусе! — простонал он. — Отчего же так все переменилось, господа?

— Федя, ну ты же русский человек! — заржал я, выпуская клуб дыма. — Расстегни сюртук, вдохни морозную свежесть! А то размякли тут, в Бразилиях знойных. Готовься к Аляске!

Ратманов, уже успевший облачиться в штормовой плащ, мрачно усмехнулся:

— Да уж, привыкайте, сударь. Тут всегда так. Здесь владычествует западный ветер — он дует не переставая.

— Но отчего такая напасть? — лязгал зубами Шемелин.

— Это простая механика нашей планеты, — встрял астроном Горнер, чертя в ледяном воздухе круг. — В этих южных широтах нет ни гор, ни лесов, чтобы остановить бурю. Ветру не за что зацепиться,…

— Как и моим кредиторам в Петербурге! — весело вставил я.

— … причем ветер всегда западный. Это происходит из-за вращения нашей планеты, — продолжил швейцарец.

— Так что надевайте тулуп, господин Шемелин. Тропический бордель закрыт, добро пожаловать в ледяной ад!

Тут прибежал мой верный Ефимка. В руках он тащил мою личную макаку, которую я окрестил «Министром»

— Федор Иванович, да она же издохнет! — растерянно бормотал Ефимка, кутая дрожащую обезьянку в парусину. — Жалко животинку-то!

— Плесни Министру рома, Ефимка! — скомандовал я. — И сам выпей. Надо бы сшить для нее полный флотский мундир!

Ефимка с Архипычем засели за дело и через пару дней сварганили мартышке модный матросский мундирчик. Увидев в нем мартышку, я пришел в восторг:

— Отлично, просто отлично. Министр в нем со спины — вылитый Головачев!

Спустя две недели выматывающей качки мы подошли к Фолклендским островам. Нас встретили неприветливые, насупленные скалы и вечные клочья тумана.

— И как тут только люди живут? — брезгливо поморщился лейтенант Головачев, кутаясь в плащ. — Глазу зацепиться не за что, одна тоска.

— Прекрасное место, лейтенант! — хлопнул я его по плечу так, что тот едва не выронил подзорную трубу. — Мечта мизантропа! Если построить тут кабак и назвать его «Унылый пингвин» — отбоя от матросов не будет! А если еще подогнать девочек… Мммм!

Бросив якорь в одной из бухт у развалин старого Порт-Эгмонта, мы заметили неподалеку изрядно потрепанный британский китобойный бриг. От него даже на таком расстоянии нестерпимо несло прогорклым китовым жиром.

— Смердит так, что глаза слезятся, — заметил Ратманов, прикрывая нос перчаткой. — Удивительно, как они сами там не задохнулись.

— Это запах больших денег, лейтенант! — хмыкнул я. — Господа, предлагаюпосетить соседей. Пообщаться со сливками китобойного промысла!

— Наверняка они знают здешние воды, — подтвердил Крузенштерн, поправляя съехавшую от ветра треуголку. — Как люди цивилизованные, мы обязаны нанести соседям визит вежливости. Господа, прошу в шлюпку.

Вскоре, несмотря на свежий ветер, мы сели в баркас и отправились к ближайшему китобойному судну. Нас охотно пригласили на борт: китобои, проводящие в море многие месяцы, здорово скучают по живому общению.

Англичане, не избалованные светским общением в этих диких широтах, приняли нас на удивление радушно. Заросший густой седой щетиной капитан немедленно выставил на засаленный стол кувшин ямайского рома. В тесной капитанской каюте брига вонь стояла такая, что можно было вешать топор, но хозяева не обращали на это внимания.

— Выпьем за тех, кто в море, джентльмены! — гаркнул он, разливая обжигающее пойло.

— Точно! А поскольку мы и сами в море — за нас, джентльмены! — выкрикнул я, тут же чокнулся с ним своей кружкой, расплескав половину на стол, и, даже не поморщившись. залпом влил в себя огненную жидкость. Британцы одобрительно загудели — факт, что русский аристократ неплохо говорил по-английски и пил как портовый грузчик, быстро растопил лед.

Крузенштерн и Ратманов стали расспрашивать шкипера, как они плавают в ледовых полях. Ну а я стал допытываться, что у них получается с заработками. Ведь не просто же так они торчат в этих негостеприимных широтах!

За выпивкой китобои начали хвастаться.

— Южные моря — это золотое дно! — перебивая друг друга, рассказывали шкипер и старпом. — Киты идут косяками! А на островах мы забиваем котиков тысячами! — Океан здесь буквально кишит промысловыми животными! — поддакнул боцман, скаля редкие зубы.

— Главное, джентльмены, чтобы все вернулись живыми и невредимыми! — воскликнул я, подливая рома. — За морскую удачу и прекрасных дам!

Британцы дружно пондяли кружки.

Воодушевленный этими рассказами, Крузенштерн, надеясь получить подтверждение нашей сумасшедшей миссии, отставил кружку и задал прямой вопрос:

— Скажите, капитан, а что дальше на юг? Мы ищем новые земли. Встречали ли вы признаки большого Южного материка или крупных архипелагов за проливом Дрейка?

В каюте на секунду повисла тишина, а затем британцы дружно и раскатисто загоготали. Хозяин брига хохотал так, что едва не опрокинул кувшин с ромом.

— Материк? На юге? — вытирая слезы, прохрипел англичанин. — Ох, джентльмены, ну вы и насмешили! Ваш ученый лорд, видимо, перегрелся на солнце! Капитан Кук еще тридцать лет назад поставил крест на этой байке. Там нет ничего! Только проклятый лед, туман и верная смерть для любого, кто сунется дальше шестидесятой параллели. Возвращайтесь-ка вы лучше в тепло, русские, пока океан не сожрал вашу посудину.

В не лучшем настроении возвращались мы обратно на «Надежду». Насмешки британцев попали точно в цель. На лице Крузенштерна читалась глубокая растерянность, а паникер Головачев мрачно бормотал:

— Вот вам и земли… Даже те, кто промышляет здесь годами, говорят, что это чистой воды самоубийство. Идем искать то, чего нет!

Когда мы оказались в нашей кают-компании, я решил объясниться. Пока эта раковая опухоль сомнения не сожрала весь боевой дух команды, надо было расставить точки над «и».

— Господа офицеры! — с грохотом захлопнув дверь, я обвел их жестким взглядом. — Неужели вы купились на этот дешевый балаган? Вы ведете себя как наивные институтки, а не как морские волки!

Крузенштерн нахмурился.

— Федор Иванович, они промышляют здесь всю жизнь. Зачем им лгать?

— Затем, Иван Федорович, что они — коммерсанты. Попробуйте думать как купцы, а не как офицеры! Представьте, что вы нашли в лесу богатейшую золотую жилу. Станете ли вы трубить о ней на каждой ярмарке, рисовать карты и приглашать туда всех желающих? Нет! Вы будете рассказывать всем, что там гиблое болото, медведи-людоеды и холера, чтобы отвадить чужаков!

Офицеры переглянулись. До них начал доходить смысл моих слов.

— Англичанам не нужна здесь русская эскадра с Андреевским флагом и пушками, — продолжил я, вбивая гвозди в крышку гроба их сомнений. — Они бьют там морского зверя сотнями тысяч, набивают трюмы золотом и хотят сохранить монополию. Они смеялись не над тем, что земли нет. Они смеялись над тем, что мы едва не заставили их выдать свою главную государственную и коммерческую тайну. И если они так старательно отговаривали нас туда идти… значит, нам совершенно точно нужно именно туда.

В глазах Крузенштерна растерянность сменилась холодным, злым блеском. Он медленно кивнул, соглашаясь с моей логикой.

— Ваша правда, граф. Мы не отступим. Готовим корабль к выходу. Завтра на рассвете снимаемся с якоря и идем во льды.

На следующее утро, набрав свежей воды, мы вышли из Порт-Эгмонт и вновь взяли курс на юг. С каждым днем плавание давалось все тяжелее. Океан словно вознамерился не пустить нас в свои владения: мощный западный ветер стоял невидимой стеной, ежеминутно сбивая шлюп с курса.

Я стоял на опасно кренящейся палубе, вцепившись в обледенелые ванты, чтобы не улететь за борт. Старший лейтенант Ратманов, перекрикивая свирепый вой бури и треск снастей, указывал матросам на пенистый след за кормой.

— Глядите, братцы, как нас валит! — орал он, утирая соленое лицо. — Это и есть снос! Тут всегда так — ветер преимущественно западный, прет напролом, как пьяный ломовик. Ежели не будем держать ухо востро, нас в два счета к самой Африке обратно вышвырнет!

— Ставлю сто гиней, Ратманов, что к утру мы не пойдем ко дну! — проорал я ему в ухо, хохоча в лицо ледяным брызгам. — А если вышвырнет к Африке, чур я первый иду в гарем к местному султану! Принимаете пари, лейтенант⁈

Ратманов только усмехнулся, а матросы, услышав мою шутку, заметно приободрились.

Спустя несколько дней океан, словно устав от собственного гнева, внезапно смилостивился. К восьми часам утра плотные тучи разошлись, и в прорывы глянуло долгожданное солнце. Почти сразу вахтенный закричал: «Фонтан по носу!». Мы увидели китов — величественные черные спины плавно уходили под воду, оставляя за собой высокие водяные столбы. Китов тут было немыслимое количество — то тут, то там мы видели то фонтан, то взлетевший над волнами китовый хвост, гулко лупивший по волне.

Небо над «Надеждой» внезапно ожило. Вокруг мачт в невообразимом множестве закружили пестрые, голубые и снежно-белые бурные птицы. Но больше всего поражали исполинские дымчатые альбатросы, которые парили за кормой, почти не шевеля своими огромными крыльями.

— Невероятно! — воскликнул Горнер, чуть не выронив подзорную трубу. — Посмотрите на это скопление, Иван Федорович! Мы никогда прежде не встречали столько пернатых в одном месте.

— Это неоспоримый признак, — мрачно отозвался Крузенштерн, вглядываясь в горизонт. — Птицы жмутся к кромке льда. Значит, ледяные поля уже совсем близко.

Наши академики пришли в состояние, близкое к помешательству. Лангсдорф и Тилезиус буквально окружили капитана на шканцах.

— Иван Федорович, я есть вас умоляйт! — Тилезиус прижал руки к груди. — Такой экземпляр нет ни в одной коллекции Петербург! Мне очень нужно добыть один или два штук для описаний!

Крузенштерн вскоре сдался. На салинг спешно отправили матроса Стёпку с ружьем. Бедолага долго целился, раскачиваясь вместе с мачтой на тридцатиметровой высоте, но в момент выстрела шлюп подбросило на волне. Дробь ушла в небо, а птицы лишь насмешливо закричали в ответ.

Видя на лицах естествоиспытателей отчаяние, я не выдержал.

— Позвольте, господа. Кажется, здесь нужна рука потверже! Архипыч, тащи мушкетон!

Взяв дробовик, я проверил заряд и вышел на бак.

Поймав тот короткий, почти неуловимый миг равновесия, когда судно замерло на вершине вала, я плавно нажал на спуск. Выстрел хлестнул по ушам. Огромный альбатрос, висевший прямо над головой, словно подрезанный, камнем рухнул на палубу.

— Ура! Попал! — радостно загомонили матросы, сбегаясь к добыче.

Со стороны ученых раздался вопль, приличествующий скорее безумному гимназисту. Доктор Тилезиус, забыв про чины и скользкую палубу, кубарем скатился по трапу и, растолкав матросов, бросился к распростертой птице.

— О, майн готт! Настоящий Diomedea exulans! — в экстазе запричитал немец, бережно приподнимая огромное крыло. — В Геттинген все академики есть лопнуть от зависть!

— Любой каприз ради просвещения, доктор, — лениво хмыкнул я, передавая ружье подбежавшему матросу и выпуская колечко дыма. — Пользуйтесь. Только уносите тушку побыстрее в свою каюту, пока служивые не пустили вашего «исполина» на наваристые котлеты.

А вот наши офицеры почему-то были не рады. Крузенштерн так поджал губы, что они превратились в тонкую нить, а лейтенант Головачев внезапно побледнел настолько, что слился цветом с антарктическим небом. Даже Левенштерн смотрел на меня так, словно я только что по сходной цене продал дьяволу всю их эскадру вместе с Андреевским флагом.

И чего они так? Завидуют, что ли?

Ситуация вскоре прояснилась. Ко мне подошел лейтенант Головачев и довольно мрачным тоном спросил:

— А вы не слышали английскую легенду, граф? Что, убив альбатроса, вы навлекаете страшное несчастье на судно и весь его экипаж?

Снисходительно приподняв бровь, я окинул лейтенанта самым высокомерным взглядом, на какой был способен.

— Помилуйте, сударь. Мы в каком веке живем? В просвещенном девятнадцатом, или во временах Ивана Грозного? Вы бы мне еще про русалок наплакали или про лешего в трюме. Птица летела? Летела. Мой выстрел спас честь экспедиции перед лицом науки? Очевидно. Вот если бы никто не попал, это было бы несчастье. Позор для экспедиции! Так что вместо того, чтобы поминать британские сказки, лучше поучитесь стрелять в качку, лейтенант. Глядишь, и приметы пугать перестанут.

Головачев резко отвернулся, обреченно вздохнул и уставился на горизонт. Вслух мне больше никто ничего не сказал, но по мрачным рожам некоторых офицеров я понял, что британская морская дурь пустила в их головах слишком глубокие корни.

Что ж, тем веселее будет их троллить.

Вечером в кают-компании, разговор зашел о насущном — о провизии и вечном страхе любого моряка, о цинге.

— Лимоны, без сомнения, показали себя первейшим средством, — Ратманов хмуро вертел в руках пустую кружку. — Но их осталось не так много. Не стоит ли поберечь запасы, Иван Федорович? Впереди бог весть сколько месяцев пути. Может, урезать выдачу наполовину?

— Помилуйте, лейтенант! — немедленно вскинулся доктор Тилезиус. — Если мы будем их просто хранить, они сгниют в трюм через месяц! В этой влажность лимон превращается в вонючий слизь быстрее, чем вы успеете сказать «цинга». Либо мы их едим сейчас, либо выбрасывайт за борт потом!

Слушая их ожесточенную перепалку, Горнер задумчиво потер лоб.

— Я читал в отчетах Винтера, — произнес он, — что на Огненной Земле растет дерево, кора которого обладает чудодейственной силой против этой хвори. Дикари жуют её и не знают болезней. Но до Огненной Земли еще нужно дойти…

Я понял, что пора брать ситуацию под контроль, пока они окончательно не впали в уныние. А то еще понесет их к Огненной земле, когд аннам надо на юг.

— Господа, вы спорите о пустяках, право слово! Чтобы лимоны не портились, не нужно их прятать. Прикажите просто смазать каждый плод оливковым маслом.

Офицеры недоуменно уставились на меня.

— Оливковым маслом? — переспросил Крузенштерн.

— Именно. Тонкая жировая пленка надежно перекроет доступ воздуха к кожуре. Они пролежат в два раза дольше, клянусь честью. А когда мы выйдем из этих ледяных широт, — я обвел их взглядом, задерживаясь на Головачеве, — мы непременно зайдем на острова и наберем этой коры Винтера столько, что до самой Аляски хватит. Поверьте, это искупит любые… — я сделал паузу, — … неудачные приметы.

В тот раз смену курса удалось предотвратить. Но паникеры все равно не унимались. Погода вновь испортилась, на пути «Надежды» стали появляться первые льдины, поначалу редкие, но с каждым часом всё более грозные. Иван Федорович приказал немедленно удвоить вахту, а вечером собрал нас в промерзшей кают-компании.

— Как быть, господа? — глухо спросил Крузенштерн, опершись кулаками о стол. — Мы идем вслепую. Туман такой, что порой бушприта не видать.А впереди — блуждающие ледянее поля, айсберги и гроулеры. Боюсь, опасность слишком велика!

Тут мне на помощь пришла наука. Лангсдорф, кутаясь в облезлый меховой воротник, тут же подал голос:

— Капитан, мы должны обратиться к опыту великого Кука! У льда есть верный оптический признак — так называемый «ледовый отблеск». Белая громада отражает свет, и на низких облаках прямо над айсбергом или ледяным полем появляется характерное яркое свечение. Нужно просто заставить вахтенных внимательнее смотреть на горизонт!

Астроном Горнер пренебрежительно фыркнул, протирая запотевшие очки бархатной тряпочкой.

— Смотреть на отсветы облаков в сплошном тумане, Георг? Блестящая идея! — язвительно бросил он. — Пока ваш впередсмотрящий разглядит этот небесный мираж, мы уже пропорем днище. Нет, господа, доверять можно только точным приборам. Нужно наладить термометрию!

— Что вы имеете в виду, Иоганн Каспар? — нахмурился старший офицер Ратманов.

— Надо ежечасно замерять температуру забортной воды! — охотно пояснил Горнер. — Огромная масса льда неизбежно охлаждает воду вокруг себя. Как только ртутный столб резко пойдет вниз — значит, впереди смертельная преграда. Это непреложная физика, а не гадания по облакам!

— Ваша физика может стоить нам жизни! — возмутился Лангсдорф, хлопнув ладонью по столу. — В этих широтах полно слоистых течений. Ртуть упадет из-за холодного водяного ключа, мы в панике изменим курс и как раз влетим в настоящий айсберг! Глаз опытного моряка надежнее любой стекляшки!

— А глаз в тумане видит ровно на три сажени! — парировал покрасневший Горнер. — Оптические наблюдения здесь абсолютно бесполезны!

— Довольно! — властно оборвал их спор Крузенштерн, ударив кулаком по дубовой столешнице. — Не время для академических диспутов. Будем использовать оба метода. Горнер, организуйте замеры воды. Ратманов, поставьте лучших людей на марсы высматривать отблески.

Мы приняли все меры, но океан умел играть не по правилам.

Однажды ночью, сквозь густейший белесый туман мы услышали прямо по курсу ужасный, ни на что не похожий рев буруна. Крузенштерн был страшно обеспокоен. Он приказал свистать всех наверх, расставил людей буквально везде: на блиндарее, на гальюне, на шкафутах и даже на самых нижних ступенях забортных трапов, почти у самой ледяной воды.

— Слушать в оба! И смотреть по низу! — кричал в темноту капитан.

Я спросил у Ратманова, что все это значит.

— Это старый морской прием! — пояснил Макар Иванович. — Чем ниже ухо и глаз к поверхности воды, тем скорее можно увидеть белизну льда и расслышать шум прибоя. У самой воды туман всегда реже, а звук распространяется иначе!

Весь шлюп замер в напряжении. Мы безмолвно стояли на обледенелой палубе, вслушиваясь во все, что нарушало зловещую тишину полярной ночи

— Впереди затемнело! Бурун яснее! — закричал вахтенный.

— Поворот через фордевинд! — рявкнул капитан.

Шлюп нехотя повиновался. В считанных саженях от борта проплыла гигантская ледовая гора, высотой больше нашей мачты. Его изрезанные волнами бока отзывались гулким ревом на удары зыби.

Призрак «Титаника» встал в моей памяти. Ё-мае! Мы едва разошлись в темноте со смертью.

С появлением льда жизнь на корабле превратилась в медленную пытку. Мороз держался на отметке в два градуса, и к этому добавлялась сильнейшая влажность. Одежда не просыхала сутками; от чугунной пушки в моей каюте веяло таким ледяным холодом, словно в углу лежал покойник. Чтобы мы окончательно не окоченели, Крузенштерн приказал калить в камбузе пушечные ядра и разносить их по офицерским каютам — это было единственное тепло, которое мы знали.

Затем пришла настоящая буря! Снег несло горизонтально, забивая глаза и рот. Такелаж и паруса покрылись льдом толщиной в два дюйма; сверху постоянно падали куски льда, угрожая разбить голову любому, кто зазевается на палубе. Качка была такой, что повар не мог сварить даже жидкой похлебки — мы грызли сухари с солониной и грелись только чаем да пуншем.

Отчаяние начало просачиваться сквозь офицерскую выдержку. Однажды Головачев, чьи нервы сдали первыми, закричал, услышав шум прибоя: «Земля!». Мы бросились к борту, но увидели лишь тушу мертвого кита, о которую с грохотом разбивались волны.

— Нет здесь никакой земли! — сорвался на крик лейтенант, явно поминая моего несчастного альбатроса. — Мы не встретили ни пингвинов, ни морской травы! Ни одного признака суши! Мы погибнем за вашу гордыню, граф!

Крузенштерн зашел ко мне тем же вечером.

— Федор Иванович, — тихо сказал он. — Если через два дня мы не увидим берега, я ложусь на обратный курс. Я не имею права губить людей ради призраков.

Следующие два дня оказались натуральной пыткой. На палубе царило мертвенное молчание, прерываемое лишь жалобным скрипом обледенелых снастей да глухими, утробными вздохами океана. Мы шли вслепую, каждую секунду ожидая, что из белой пелены на нас вынырнет смертоносная ледяная стена и вспорет днище шлюпа, как консервный нож.

Время ультиматума неумолимо таяло. Крузенштерн стоял на шканцах неподвижно, как соляной столб, сжимая в побелевших пальцах подзорную трубу. Я раскуривал уже третью сигару подряд, чувствуя, как даже сквозь роскошную соболью шубу под кожу заползает липкий, первобытный страх. Головачев нервно кусал губы, Ратманов до хруста в костяшках вцепился в поручни.

Матросы, расставленные на марсах и салингах, страшно мерзли от ветра, соленых брызг и мокрой, непросыхающей одежды. Их ресницы покрылись инеем, глаза невыносимо болели и слезились от бесконечного, отчаянного вглядывания в слепящую белую пустоту. Морозные иллюзии играли с разумом: каждые полчаса кому-то мерещились то черные скалы, то полосы земли, которые при приближении таяли, оказываясь лишь издевкой — игрой теней в сгустках тумана.

Оставались считанные часы до того момента, как капитан хриплым голосом отдаст позорный приказ ложиться на обратный курс. Океан побеждал. Напряжение на палубе достигло такой точки, что казалось, ткни пальцем в мачту — и она зазвенит.

И вдруг туман дрогнул.

Резкий, хлесткий порыв западного ветра ударил в паруса, сбросив с них ледяную крошку, и на мгновение разорвал сплошную белую пелену прямо по курсу. В образовавшемся призрачном коридоре проступило что-то огромное, темное и абсолютно неподвижное.

И в ту же секунду с фор-салинга сквозь свист ветра обрушился пронзительный, почти нечеловеческий крик обмороженного впередсмотрящего:

— Берег! Прямо по носу — земля-а-а!

Все бросились на палубу. И действительно: солнечные лучи, наконец, прорвали свинцовую толщу туч, осветив горизонт, и мы все разом увидели землю. Ослепительно белая ледяная шапка укрывала вершины, но там, где берег обрывался к воде крутыми осыпями и скалами, зловеще чернел голый камень. И палуба буквально взорвалась криками!

— Берег! Берег!

Усталые лица матросов и офицеров разом ожили. После бесконечного плавания в туманах, среди ледяных гор, в снегу и слякоти даже эта угрюмая скала казалась нам желанной Ривьерой.

Капитана приказал кинуть лот. Ушел на дно якорь, команда спустила шлюпку. Меня все поздравляли, хлопали по плечу. Как инициатор всего предприятия, я получил право в числе первых вступить на свешеоткрытую землю. Запахнув соболью шубу, я нащупал фляжку с ромом — на месте, родимая — и спустился в лодку к Крузенштерну и нашим неугомонным академикам. Матросы дружно налегли на весла, и вскоре нос шлюпки зашуршал по гальке.

Лично меня берег просто поразил до глубины души. Не видом — запахом! Обычно от берега моря мы ожидаем ароматов морской соли и иода. А тут царило такое амбре, что сигара во рту стала единственной защитой моему тонкому аристократическому обонянию. Неудивительно: повсюду на камнях, докуда хватало глаз, разлеглись туши морских слонов — горы жира и мяса, которые лениво пошевеливались, издавали утробные вздохи, и явно никуда не уходили, когда приспичит очистить кишечник.

Но главными хозяевами этих владений были пингвины. Их были тысячи, десятки тысяч. И все наглые такие — это просто не передать словами! Птицы людей не боялись от слова «совсем» и стояли насмерть за свои интересы. Пришлось буквально продираться сквозь эту гомонящую, вонючую, и абсолютно невозмутимую толпу во фраках. А я еще и ружья не взял… Пришлось брать горлом.

— Разойдись, фрачные, барин идёт! — проорал я и отодвинул тростью особо наглого субъекта, который целился клюнуть меня в сапог. Воняла эта толпа ужасно.

Стряхнув с подошвы всё лишнее, я повернулся к капитану:

— Иван Фёдорович, я заказывал номер с видом на океан, а не на рыбный рынок. Швейцары путаются под ногами и воняют. Вы плохо открываете земли! Я буду жаловаться Императору лично!

Крузенштерн усмехнулся и полной грудью вдохнул навозно-морской воздух. Ему явно было плевать на запахи. Он открыл новую землю! Много ли моряков могут сказать о себе такое?

Академики Тилезиус и Лангсдорф находились в состоянии, близком к помешательству. Резвились как дети, носились между камней с блокнотами, спотыкались о возмущённых пингвинов, что-то судорожно зарисовывали и записывали. Тут же потребовали добыть им «каждой твари по паре»: образцы всех животных, какие только есть. Наука требует жертв. Желательно — чужих.

Вдоволь набегавшись по берегу, ко мне подошёл Лангсдорф. Очки съехали набекрень, но на лице играла улыбочка человека, который уже мысленно потратил чужие деньги.

— Потрясающее открытие, не так ли, граф? — буквально пропел немец, потирая замёрзшие руки. — Однако смею заметить — это всего лишь остров. Каменистый, промёрзший насквозь, очень «душистый» остров. А вы, герр граф, если мне не изменять мой память, клялись свой состояние, что мы найдём великий Южный континент! Я полагайт, тысяча гиней, которые вы мне теперь должны, скрасят мои научные труды в Геттинген!

Тут я едва сигарным дымом не поперхнулся. Косарь фунтов — какому-то ботанику? Не, ну нафиг. Не сегодня.

— Рано радуетесь, герр Лангсдорф. — заявил я, выпуская клуб дыма прямо в сторону учёного. — До сего дня мы не могли достоверно полагать, что здесь вообще есть земля — никаких обычных признаков, ни водорослей, ничего. Но этот берег даёт мне железную уверенность утверждать: дальше на юге есть и другие! Совершенно невозможно, чтобы в таком пространстве воды болтался один-единственный клочок суши.

Я повернулся к Крузенштерну, перекрывая пингвиний гомон:

— Иван Фёдорович, слышите⁈ Это только предбанник! Материк там, южнее. Идём дальше. Готовьте ваш судовой журнал! И запомните — тут я обернулся к Лангсдорфу — я не проигрываю!

Утром мы снялись с якоря и пошли вдоль береговой черты, лавируя между льдинами. Суша, как мы и подозревали, оказалась островом. Крузенштерн, стоя на шканцах при полном параде, торжественно нарёк его именем императора Александра I.

Поплыли дальше. Из тумана вынырнул второй остров — и тут же достался министру коммерции графу Румянцеву. Третий — морскому министру Чичагову. И ни одного в честь графа Толстого! Нет, я не тщеславен, боже упаси. Но все равно как-то обидно.

— Иван Фёдорович, — я раскурил трубку, глядя на очередную мрачную скалу. — Вы так весь петербургский кабинет по этим камням расселите. Скоро так и до губернаторов дойдет!

Крузенштерн посмотрел искоса и, кажется, понял меня по-своему.

В один из дней, когда мы продирались сквозь этот проклятый лабиринт, пытаясь нанести на карту очередную порцию столичных чиновников, океан без всякого предупреждения едва не помножил нас на ноль.

Мы мирно сидели в кают-компании за обедом. Я как раз разливал по бокалам остатки приличного бордо как вдруг «Надежда» резко качнулась. Бросив бокалы, мы пулей выбежали наверх и замерли от величественного и одновременно жуткого зрелища. Нас затянуло в такое узкое, зажатое со всех сторон ущелье между исполинскими ледяными островами, что дышать и то казалось опасным. Проход был настолько тесен, что Крузенштерну пришлось заложить безумный финт: держать шлюп впритирку к надветренному ледяному утесу, буквально скребя по нему боком, только бы нас не швырнуло на подветренную скалу. Этот первый ледяной титан был настолько колоссален, что своей тушей подчистую украл у нас ветер, полностью перекрыв его даже для самых верхних наших парусов. Все снасти в одно мгновение полностью обезветрились и безжизненно обвисли, словно мокрые тряпки.

Очень скверная новость! Когда корабль теряет скорость, он становится неуправляем!

— Барин! Матушка-заступница! — истошно заорал сверху матрос, стоявший на грот-брам-салинге. — Вершина этой ледяной дуры за облака уходит, она сильно выше нашего клотика! Прямо на нас идет, чисто щит богатырский!

Задрав голову, я увидел, что прямо над нашей мачтой нависала гигантская, зеркально-гладкая стена иссиня-белого льда, готовая раздавить шлюп, как скорлупу.

Нет, быть раздавленным — на это я не согласный.

— Ребята, хватай багры, будем отталкиваться, если прямо на стену понесет! — благим матом заорал я, сам подавая пример.

Команда схватила багры, достали запасные стеньги и реи, приготовились отталкиваться. Уж не знаю, смогли бы мы изменить траекторию движения тяжело груженного судна, но хоть что-то надо было делать!

К счастью, отпихиваться от ледяных гор не потребовалось. Нас спасли удача и чудо: «Надежда» еще успела набрать инерцию и шла на хорошем ходу — более пяти миль в час. На этой скорости, без капли ветра в парусах, мы проскочили вдоль этого ледяного щита добрых двести сажен. Шлюп был все это время буквально в волоске от гибели.

Едва мы выскочили из этого каньона, как шедший следом точно такой же ледяной остров со страшным, оглушительным треском и грохотом начал разваливаться прямо у нас на глазах. Исполинские глыбы, размером с хорошую петербургскую усадьбу, с чудовищным шумом рушились в море, поднимая волны до небес и обдавая палубу ледяным крошевом.

— Бесплатный лед для коктейлей заказывали, господа? — проорал я, крепче хватаясь за ванты, пока шлюп швыряло на поднявшейся зыби. — Прибавить бы ходу, пока эта штука нас не похоронила!

До двух часов пополудни мы находились в опаснейшем положении. Ветер сменился на свежий, с наглыми, рваными порывами, зюйд-ост. Крузенштерн рискнул и приказал нести больше парусов, нарушая все правила безопасности — нам нужно было во что бы то ни стало поскорее вырваться из этого скопления ледяных громад. О том, что число льдин вокруг наконец-то уменьшается, мы узнали только по увеличивающейся океанской зыби и крупному волнению.

В довершение картины над нашими мачтами снова закружил тот самый исполинский дымчатый альбатрос в компании нескольких бурных птиц. Лейтенант Головачев при виде своего «пернатого проклятия» беззвучно перекрестился.

Следующий клочок суши оказался истинным двуликим Янусом, едва не обманувшим всю нашу штурманскую службу. С носа он выглядел как абсолютно монолитная, неприступная гранитная скала, о которую с яростным ревом разбивались океанские валы. Мы уже собирались обойти его стороной, как вдруг, стоило шлюпу подойти под определенным углом, каменная стена словно разъехалась в стороны. Прямо в теле острова открылась узкая, искусно замаскированная туманом расселина.

Крузенштерн выслал в пролив баркас. Войдя в узкий проход, мы словно попали в другое измерение: внутри остров оказался… пустым! Суровые скалы гигантским кольцом окружали огромный, тихий залив. Отличная внутренняя бухта!

Гребцы поначалу онемели от такого поворота, потом один немолодой матрос смачно сплюнул за борт и почесал затылок:

— Гляди-ка, братцы… Снаружи — кремень, как одна гора, значит. А внутри пустой. Ну и жулик! Команда дружно загомонила, мгновенно окрестив новоявленную землю «Жуликом».

Иван Федорович, задумчиво вглядываясь в очертания скрытой бухты, повернулся ко мне с тонкой, весьма двусмысленной усмешкой:

— Знаете, Федор Иванович… Эта земля — вылитый портрет вашей сиятельной персоны. С парадного фасада — граф, блестящий гвардеец и благородный аристократ, а внутри — бездна коварства, азарта и разных непредсказуемых маневров. Пожалуй, я нареку это место вашим именем: остров графа Толстого.

— Вот это разговор! — расхохотался я от души, выпуская густой клуб сигарного дыма. — Прекрасный выбор, Иван Федорович! Но «Жулик» звучит куда честнее, понятнее и, признаться, гораздо роднее моему сердцу, чем любой титул или моя собственная фамилия. Петербургский свет точно оценит иронию. Одобряю матросскую геодезию!

Тем не менее, такое название Крузенштерн наотрез отказался записывать в судовой журнал. Остров остался официально безымянным. Ну а неофициально иначе, как «Жуликом», его не называли.

Между тем Лангсдорф становился положительно невыносим. С каждым новым островком он все более утверждался во мнении, что континента никакого нет и я должен ему тысячу гиней. Завёл, гад, специальную записную книжку, куда с педантизмом берлинского ростовщика вносил события нашего героического плавания. Каждое утро он выползал на палубу, протирал очки и осведомлялся:

— Доброе утро, граф. В какой валюте предпочтёте выплачивать долг? Тысяча гиней — сумма солидная. Векселями лондонских банков или полновесным золотом?

— Могу борзыми щенками, герр доктор. Или шкурами тех пингвинов, которых вы тут ловили. Вам же для науки надо?

Тем не менее, пример книжного червя показался мне достойным внимания. И я завёл амбарную книгу и торжественно объявил об открытии «Букмекерской конторы графа Толстого». Принимались ставки на всё: найдём ли материк до конца недели, кого первым скрутит при качке, и в какой именно день Лангсдорф отморозит нос. Офицеры морщились и делали вид, что это их не касается. Но по ночам их денщики тихо передавали мне вполне реальные пиастры и записочки со ставочками.

Но главная проблема никуда не делась: я обещал континент, а не россыпь пингвиньих островов. Отдавать тысячу гиней этому выскочке было абсолютно невозможно. Антарктида же существует, я точно знаю! Пацаны бы не поняли.

Вечером я зашёл в каюту к Крузенштерну и плотно прикрыл дверь.

— Иван Фёдорович, разворачиваться нельзя, — сказал я без предисловий. — Империи нужен континент, а не архипелаг из засранные пингвинами островов. Идём дальше на юг!

Крузенштерн, однако, тяжело покачал головой.

— Граф, это слишком опасно! Впереди сплошные льды, столкновения с ними корабль может не выдержать!

— Зато наши имена впишут в историю так, что Джеймс Кук в гробу перевернётся! Вы представляете — целый континент!

Капитан помедлил, потом ответил:

— Могу выделить один день для движения на юг. Потом — поворачиваем обратно!

Увы, целого дня у нас не вышло. Только я задремал в гамаке, как шлюп словно на полном ходу влетел в каменную стену.

Сначала по ушам резанул чудовищный, зубодробительный скрежет — звук раздираемой медной обшивки и лопающихся дубовых шпангоутов. Следом обрушился тупой, сокрушительный удар, от которого весь корабль судорожно подбросило от киля до клотика.

Меня словно катапультой вышвырнуло из гамака. Я с грохотом рухнул на доски, больно приложившись плечом, и едва успел инстинктивно откатиться в сторону. Тяжеленная двенадцатифунтовая пушка, стоявшая прямо в моей каюте, с диким визгом рванула крепежные тали. Толстые смоленые канаты натянулись до звенящего хруста, удерживая многопудовую чугунную смерть буквально в дюйме от моей головы. Сорвись она с креплений — и от сиятельного графа Толстого остался бы только кровавый блин на палубе.

В каюту ворвался Архипыч, заголосил белугою:

— Матушка заступница! Упокой Господи наши души грешные! Днище пропороли! Тонем, барин, ой тонем!

— Пасть закрой и дай сапоги! — рявкнул я, стряхивая с себя оцепенение и набрасывая прямо на рубаху соболью шубу.

Выскочил на палубу, где уже царил полный бардак. Судя по всему, мы словили «гроулер» — коварную, чертовски тяжелую глыбу льда, сидевшую глубоко под водой — прям медвежий капкан в темном лесу. Кто-то дико выл сорванным голосом, кто-то в панике крестился, не понимая спросонья, куда бежать.

Из носового люка вылетел плотник — белый, как антарктический снег:

— Пробоина! Братцы, днище вспороли! Вода хлещет, тонем!

Наружу вывалились ученые мужи. Офицеры застыли, глядя на Крузенштерна. А капитан медлил с приказами: пытался выяснить, что именно произошло.

Всё, что было во мне туристического и гедонистического, испарилось в ту же секунду. Щёлкнул другой человек — тот, который умеет крутиться, когда хочет жить..

Вскочив, я схватил за грудки Головачева и встряхнул так, что у лейтенанта клацнули зубы.

— Заткнулись все! — проорал я, перекрывая голосом и бурю, и плеск ледяных волн. — Жить хотите — слушать мою команду!

Паника на секунду захлебнулась.

— Плотник! — я ткнул пальцем в обмершего мужика. — Берёшь кусок парусины, вяжешь концы к четырём углам — и заводите под нос снаружи. Давление воды само вдавит ткань в пробоину, собьёт напор. Бегом!

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

Поучив конкретный приказ, мужик мгновенно ожил и бросился исполнять.

— Ратманов! — я развернулся к старшему лейтенанту. — Подготовьте капитальный пластырь. Кок и плотники — котлы на огонь, весь животный жир и сало с камбуза в кипяток. Три слоя тяжёлой парусины, проварить, прошить, и завести поверх первой заплатки. Живо!

Тут из трюма доложили: воды по пояс, прибывает.

— Все вневахтенные — к помпам! — включившись в процесс, скомандовал Крузенштерн.

Матросы бросились к ручным насосам, но сил после штормов почти не осталось. Скинув соболью шубу, швырнул её прямо в руки онемевшему Архипычу, и в одной рубахе спрыгнул на шкафут.

Оттолкнул выбившегося из сил матроса, вцепился в ледяной рычаг помпы.

— Качаем, братва! Навались! Кто будет филонить — лично скормлю пингвинам! А та смена, что откачает больше — получает бочку моего лучшего ямайского рома. Давай, погнали! Качаем так, чтобы жопы дымились!

И мы заработали. Полночи я качал эту проклятую воду рука об руку с простыми матросами. Ладони горели, дыхание срывалось, над шкафутом витал трёхэтажный мат — в эти минуты он успешно заменял нам молитвы. Глядя, как сиятельный граф надрывается у помпы наравне с ними, матросы нашли силы, которых, казалось, уже не было.

К утру мы взяли течь под контроль. Двойной пластырь из проваренной в жире парусины намертво присосался к пробоине. Конечно, все еще текло, но помпы уже уверенно справлялись с приходом воды.

Потом, поутру я сидел на бухте канатов и рассматривал мозоли. Рядом опустился Крузенштерн — такой же мокрый, серый с недосыпа.

— Вы спасли корабль, граф, — хрипло сказал капитан. — Но с такой течью идти дальше во льды — чистой воды самоубийство. Так что Антарктида отменяется! Поворачиваем к «Жулику» — чинить днище!

— Абсолютно согласен, Иван Фёдорович. — кивнул я, выжимая край рубахи, не понимая, вода это, или пот. — Героизм — прекрасная вещь, но я предпочитаю быть живым инвестором. Плывём на «Жулика».

Мимо робко прошёл Лангсдорф. Перспектива потонуть здорово охладила пыл нашей ученой братии. Так что в этот раз он почему-то даже не заикался про гинеи. Зато я решил сам поднять этот больной вопрос.

— Доктор! — окликнул я его с широкой улыбкой человека, который ничего не забывает. — Наш спор приостановлен в связи с форс-мажором непреодолимой силы. Видите –пришлось повернуть назад. Так что гинеи вы получите, когда рак на леднике свистнет!

Тот скривился, но промолчал.

Лязг помп не смолкал всю дорогу. Израненная «Надежда» ползла к укрытию, и каждый ход насосов отдавался в ушах, как метроном. Все вздохнули с облегчением, когда впереди показался заветный остров.

Мы осторожно, буксируемые баркасом на веслах, втянулись в узкий проход. Красота! Снаружи бесновался антарктический шторм, внутри бухты стояла такая тишина, что было слышно, как капает вода с такелажа.

Но отдыхать было некогда. Чтобы залатать пробоину, нужно было вытащить её из воды. И Крузенштерн скомандовал килевание.

Команда, едва живая после бесконечной вахты у помп, принялась таскать тяжести. Чугунные пушки, пирамиды ядер, бочки с водой, провиант — всё это с кряхтением и отборным матом перекатывали на корму и на один борт. Шлюп заскрипел, застонал и начал медленно заваливаться набок, пока из воды не показалась изодранная медная обшивка и пластырь, намертво вдавленный в пробоину.

Плотники спустились на плотиках и встали по пояс в ледяной воде — отдирать расщеплённые доски, подгонять новые. При таком морозе человек деревенел за несколько минут. Я смотрел, как старший плотник, посинев и стуча зубами, выронил топор в воду, и понял: ещё час в таком темпе — и чинить корабль будет некому.

Подумал я, подумал, ипошел к капитану.

— Иван Фёдорович, так не пойдёт. Люди сейчас замёрзнут насмерть, и мы застрянем здесь до второго пришествия. Разрешите организовать процесс!

Крузенштерн посмотрел на меня с подозрением — он уже не раз имел возможность убедиться, как именно я все «организую», но нехотя согласился.

Кликнув Ефимку и еще несколько свободных матросов, достал кое-что из личных запасов. Я спустился на шкафут и свистнул наших суровых «пассажиров» — сибирских промышленных людей, которых мы везли в колонии.

— Воробьев! — окликнул я их авторитетного лидера. — Бери всех своих — Монакова, Андреева, Зорина и Новоселова. Хватайте свои дубины, ножи и живо за мной на берег. Айда добывать пролетариату горячее питание!

В нескольких сотнях шагов от места нашей высадки имелось лежбище тюленей. Мои зверобои тут же взялись за дело. За какие-то полчаса мы завалили дюжину упитанных туш. Андреев тут же принялся ловко свежевать добычу.

Из собранного плавника и кусков свежевытопленного тюленьего жира мы оперативно организовали на берегу восстановительный лагерь. Костры получились на славу: вытопленный жир полыхал с такой яростью, что нестерпимый жар расходился на десять шагов вокруг.

Затем я приказал выкатить с баркаса пузатую бочку лучшего рома. Жирные куски тюленьего мяса мы насадили на шомпола и железные прутья. Понятно, получить угли из тюленьего жира было бы затруднительно, да и ждать не было никакой мочи, так что я приказал жарить мясо прямо над пламенем, очень часто поворачивая. В итоге, тяжелейший судовой ремонт стремительно превращался в морской корпоратив.

Каждые пятнадцать минут мы вытаскивали из ледяной воды новую партию окоченевших плотников и матросов с помп.

— А ну, братва, к огню! — командовал я, лично всовывая в трясущиеся руки железные кружки, до краев наполненные неразбавленным ромом. — Пей до дна, Ефимка, а то бубенцы к бедрам примерзнут! Налегай на парное мясо, грей кости!

Парни глотали огненное пойло, жадно рвали зубами дымящуюся, истекающую горячим соком тюленятину, отогревались у костров, и в их стеклянных глазах снова появлялась жизнь. Я травил им байки из своей лондонской юности, ржал над матросскими шутками и поддерживал такой градус веселья, что люди возвращались в ледяную воду со смехом, готовые свернуть горы ради «нашего сиятельного барина».

С палубы накрененной «Надежды» за всем этим балаганом мрачно наблюдал лейтенант Головачев.

— Иван Федорович, вы посмотрите, что он творит! — возмущенно выговаривал он Крузенштерну. — Это же форменное спаивание команды! Нарушение устава! Они же песни горланят, а не работают!

Крузенштерн, опираясь о фальшборт, лишь покачал головой.

— Вы не правы, лейтенант. Граф делает то, чего не предусмотрено ни одним уставом —сохраняет им жизни. Удивить их солониной мы бы не смогли, а вот свежее мясо и костры из звериного жира — это спасение. Если бы не этот проклятый ром и предприимчивость Федора Ивановича, матросы бы уже слегли от горячки. Пусть уж лучше поют!

Спустя сутки пробоина была заделана. Груз вернули на места, шлюп тяжело качнулся и выровнялся.

Передышка оказалась короткой. Вечером Крузенштерн собрал нас в кают-компании с лицом человека, у которого плохие новости.

— Днище залатали, господа. Но случилась новая напасть! Во время затопления солёная вода добралась до нижних ярусов. Добрая часть провианта попорчена!

Никто не произнёс ни слова. Идти с пустыми трюмами в этих широтах — верная смерть. Ведь ближайшее место, где можно пополнить трюмы — это остров Пасхи. Да и то, неизвестно еще, найдем ли мы там нужное количество продовольствия!

Надо было что-то решать.

— Значит, переходим на подножный корм! Наши промысловики уже показали себя с лучшей стороны. Жирной дичи на берегах хоть отбавляй. Пора переквалифицироваться из мореплавателей в мясники! — оптимистично заявил я.

Утром мы с Крузенштерном, Ратмановым и Воробьевым вышли на взморье — посмотреть, как идёт заготовка. Туши морских слонов лежали вповалку, и не торопились уплывать. Угрюмый бородатый промышленник прихватил свой рабочий инструмент: увесистая дубина четыре с половиной фута длиной, на конце — железный шар с торчащими во все стороны острыми гвоздями.

Я взвесил дубину в руке.

— Отличный аргумент для сложных переговоров. Лондонские вышибалы бы обзавидовались. Ну, показывай, мастер.

Охотник кивнул и неслышно подошёл к спящему старому самцу — шестиметровому исполину с коротким обрубком хобота. Размахнулся и нанёс короткий чудовищный удар точно по переносью. Слон разинул пасть, издал оглушительный жалобный рёв и обмяк, лишившись сил пошевелиться.

Зверобой достал длинный нож и с философским спокойствием произнёс:

— Тяжко видеть, как животинка мучается. Ну ничего, я ей щас подмогну!

Смело подскочив к слону, Воробьев чиркнул ножом по шее со всех четырёх сторон. Густая кровь ударила фонтанами, очертив на песке ровный багровый круг. Слон тяжело вздохнул и затих. Даже суровый Ратманов с непривычки

— Учись, Макар Иваныч! — я толкнул побледневшего лейтенанта в бок. — Быстро, чисто и без лишней жестокости. Мастера! Вот бы и матросов так же научить!

Охотники споро взялись за добычу и разделку. Слонов укладывали в той же манере, как и Воробьев, разве что самых крупных для верности прокалывали копьём в сердце. Никакой суеты, никаких лишних движений. Нам объяснили: самки и молодняк хоботов не имеют, их трогать не нужно. А передние ласты морского слона с пятью когтистыми пальцами — отменный деликатес.

Матросов, не опытных в деле добычи крупного морского зверя, подрядили бить пингвинов. На них тоже не тратили порох — матросы просто забивали их палками.

Пока шла эта работа, я велел Ефимке отобрать лучшие куски: нежные ласты молодых слонов и свежие птичьи яйца.

Часть мяса засолили, потратив на него всю нашу соль. Добрую половину просто оставили как есть — пока мы в «ревущих сороковых», где температура болтается около нуля, оно не испортится.

Вечером мы вновь развели большой костер. Над заливом поплыл запах жареного мяса со специями, и даже самые привередливые офицеры безо всякого приглашения потянулись к огню. Я щедро раздавал порции, доказывая, что антарктическая фауна при правильном подходе ничуть не хуже доброй говядины.

Через пару дней трюмы были буквально под завязку забиты мясом и слоновьим жиром. «Надежда» подняла паруса, вышла из тихой бухты «Жулика» и взяла курс на север.

Я стоял на шканцах рядом с капитаном, курил сигару и смотрел, как в сером тумане тают очертания неприветливых скал.

— Ну что, Иван Фёдорович! Континент мы пока не нашли. Зато выжили, залатали корабль, везём полные трюмы отборной дичи, а главное — открыли целый архипелаг. Неплохой итог для одной экспедиции. Уверен, Иван Федорович, вы войдете в анналы истории!

Капитан польщенно улыбнулся. Кажется, мне удалось с ним подружиться.

А за Антарктидой мы ещё вернёмся. Уж я-то знаю, что она есть.

Огибать мыс Горн — знаменитое кладбище кораблей на краю Огненной Земли — примерно то же самое, что садиться за карточный стол с толпой английских корсаров, зная, что колода у них краплёная. Сколько кораблей там потонуло — не перечесть! Ну и мы, само собой, готовились к худшему. Едва переведшая дух после антарктических эскапад команда «Надежды» крепила снасти и молча молилась: «пронеси, Господи!».

Но пролив Дрейка преподнес нам сюрприз. Вместо ревущих штормов и валов в полнеба нас встретил… полный штиль! Ветер спал, выглянуло неприличное для этих широт солнце. Океан, правда, не успокоился, мотая шлюп на мелкой, неприятной зыби. Однако, плыть в безветрие мы никуда не могли.

Крузенштерн не упустил такой подарок. Бросили якорь, и на корабле закипела работа. Нашли бухту, снова завалили шлюп на бок, принялись заново смолить и крепить нашу заплатку, конопатить разошедшиеся во льдах швы. Но, несмотря на тяжелую работу, на палубе царило на удивление благодушное настроение. Без Резанова, благополучно оставленного нами Бразилии, и капитан, и офицеры чувствовали себя спокойнее и бодрее.

Я же с учёными отправился на берег. После антарктических ледников поросшая кустарником Огненная Земля показалась нам почти курортом.

Не прошло и получаса, как из зарослей донёсся восторженный вопль. Поспешив на крик, я застал учёных в полном исступлении: они сгрудились вокруг высоких раскидистых кустов с гладкими листьями.

— Вот оно! — орал Тилезиус, размахивая сорванной веткой. — Это есть дерево Винтера, господа! Первейшее средство от цинга! Я всех спасать!

— Очень надеюсь, герр доктор, что вы не перепутали ее с какой-нибудь ивой! — заявил я, с сомнением рассматривая ничем не примечательный куст.

— Я гарантировать! Это именно он! — запальчиво воскликнул ученый.

Услышав про находку. Крузенштерн отрядил несколько человек на заготовку. Матросы, вооружившись ножами, принялись сдирать горьковатую пряную кору прямо на месте. В шлюпки полетели набитые корой мешки.

Я стоял у скалы, курил сигару и смотрел на этот ажиотаж. В голове уже складывался хитрый план. Ведь на Аляске, куда мы идем, этакое деревце было бы крайне ценным приобретением! Ведь там цинга — Возить кору в мешках — это удел портовых лавочников. Она отсыреет, сгниёт, кончится…. Вот если бы захватить с собой живые саженцы — это был бы совсем другой коленкор! Отвезти на Аляску не кору, а кусты этого Дерева Винтера, да и развести там его. Целые плантации! Можно стать единственным поставщиком противоцинготных средств на всем севере Тихого океана. Золотое дно!

Сказано — сделано. Оглядываясь в поисках подходящей тары, я приметил отличную просторную дубовую кадку, которую Лангсдорф уже успел с любовью засадить какими-то мхами и невзрачными сорняками.

— Ефимка! — окликнул я денщика. — Вытряхивай этот гербарий. Мне нужна кадка.

Ефимка без лишних вопросов подхватил кадку и вывалил драгоценную коллекцию Лангсдорфа прямо на гальку.

— Майн готт! Граф! — подбежавший учёный смотрел на растоптанные мхи с видом человека, у которого только что угнали карету. — Это редчайший эндемики! Для Академии наук!

— Спокойно, герр Лангсдорф, — похлопал я его по плечу. — Ваши лопухи Империю не прокормят, а эти кусты спасут наш флот от цинги. Мыслите шире!

— Вы есть варвар! Я буду жаловальтся! — заорал тот, на эмоциях сильнее чем обычно путая слова, и куда-то убежал.

Да пошел ты в задницу. Не надо было доставать меня с той тысячей гиней.

Не обратив на это никакого внимания, я кликнул собиравших кору матросов. Притащили заступ, кирку, аккуратно, с большим комом родной земли выкопали несколько крепких саженцев и бережно усадил их в отвоёванную кадку.

Когда мы вернулись на «Надежду», я велел поставить своё зелёное капиталовложение на самом светлом месте юта, укрытом от ветра.

— Слушай внимательно, Ефимка. — Я уставился немигающими глазами на денщика сверху вниз — этот приём всегда действовал лучше крика. — Это теперь твои лучшие друзья. Поливаешь, укрываешь от брызг парусиной, охраняешь как государственную казну. Засохнут — лично скормлю акулам. Понял?

— Не извольте сумлеваться, барин! — Ефимка испуганно захлопал глазами.

Через пару дней штиль закончился, и мы вышли, наконец в океан. Потянулись долги дни плавания. Тихий океан встретил нас длинными, раскатистыми валами, степенно качавшими корабль. Постепенно становилось теплее. Я расхаживал по палубе босиком, потягивал ром с водой, раскуривал сигары и откровенно наслаждался жизнью. Чтобы не расслабиться окончательно, много тренировался в стрельбе, а по утрам прямо на шкафуте тягал пушечные ядра, насаженные на железный лом. Матросы останавливались, молча смотрели, должно быть, думая «опять граф фокусничает».

Вечерами, сидя на корме, я с вожделением смотрел на волны. Тихоокеанская волна — мечта серфера! Идеальные по форме, бесконечно длинные, они катились с размеренностью хорошо заведённых часов.

Но увы, в открытом океане не покатаешься. Одна надежда была на остров Пасхи.

Дни шли за днями под скрип мачт и ровный плеск воды. Океан дышал спокойно, как человек, которому некуда торопиться. Потом на воде начали появляться длинные полосы плавающей зелёной травы, а из-под форштевня то и дело выпрыгивали стайки летучих рыб — серебристые, они рассыпались над волнами и падали обратно, как горсть монет.

Вскоре на горизонте сквозь лёгкую дымку проступили контуры острова Пасхи.

Вахтенный матрос вдруг завопил, тыча в сторону берега:

— Корабль под парусами! Никак, наша «Нева» дожидается!

Подошли поближе — и дружно сплюнули. Причудливая высокая скала, издали действительно похожая на судно. Кажется, с Невой мы разминулись.

Тем не менее, земля после долгого плавания была настоящим праздником. Южная часть обрывалась в океан слоистыми каменными утёсами, а вот с восточной стороны остров выглядел вполне приятно: яркая зелень, ровные аллеи банановых деревьев, кое-где поднимались столбы дыма — видно, местные что-то готовили.

И, конечно, статуи. Прямо по курсу чернели знаменитые монументы. Две высоченные фигуры стояли рядом, обнесённые чем-то вроде палисада. Чуть поодаль — ещё четыре у самого моря, один переломлен пополам.

Крузенштерн, однако, не собирался тут задерживаться. «Невы» Лисянского не было — ни корабля, ни следа. Попытки купить провиант закончились безрезультатно: кроме бананов, ничего купить не удалось. Уже во второй половине дня Иван Фёдорович велел сниматься с якоря и готовиться к курсу на Маркизские острова.

— Стоп. Иван Фёдорович, я категорически протестую! — воспротивился я. — Дайте хотя бы покататься! Я эту бальзовую доску через весь мыс Горн тащил не для того, чтобы смотреть на волны в подзорную трубу.

Крузенштерн поморщился.

— Граф, вы, несомненно, незаурядный человек, и мы вам многим обязаны. Но ваши выходки доведут вас до каторги!

— Вот там и поговорим! — подмигнул я капитану. — Ефимка! В трюм! Достань мою особую доску. Ту, что в Бразилии делали, помнишь?

Денщик вскоре выволок на залитую солнцем палубу мой лонгборд — три метра бальзового дерева, с любовью выструганного в доску для серфа. После испытания в Санта-Катарине я еще довел обводы, и теперь очень надеялся на плавный ход. Но оставалась одна проблема — сцепление. Дерево бальза — лёгкая, как пробка, держится на воде так, словно тонуть для неё принципиально невозможно, но вот отшлифовать поверхность невозможно: не та фактура у древесины. Зато можно было натереть чем-то водоотталкивающим. Специального воска, разумеется, не было, так что я велел принести с камбуза кусок вытопленного тюленьего жира и принялся натирать поверхность круговыми движениями.

На шканцах появились Головачев и Ратманов и дружно уставились на доску. Я еще не показывал команде, как на ней кататься.

— Позвольте полюбопытствовать, граф, — Головачев брезгливо принюхался. — Что это за сооружение? Вы решили гладить кружевные рубахи прямо на палубе? Или это колодка для провинившихся матросов?

Ратманов усмехнулся, поддерживая коллегу.

Отложив жир, я, не торопясь вытер руки о ветошь, глядя на офицеров с искренним сочувствием к их кругозору.

— Темнота вы, господа. — Это не гладильная доска, а билет в пантеон полинезийских богов. Называется «серф».

— Серф? — Ратманов нахмурился. — И что с ним делают?

— Укрощают океан. Запомните этот день, господа. Вы увидите первый в истории российского флота заезд на океанской волне.

Офицеры удалились, обмениваясь многозначительными взглядами. Кажется, что-то там было про тропическое солнце и мозги. Ну ничего, еще увидите. Ефимка, доску за борт! — я перемахнул через фальшборт. — Заберёте на обратном галсе!

Океан встретил меня длинной, роскошной волной. Я выгреб на лонгборде навстречу прибою, поймал отменный гребень и встал в полный рост. На корабле смотрели на меня во все глаза, да и на берегу вскоре собралась толпа: белый человек, летящий по воде на куске дерева, явно не входил в местный список привычных явлений. Аборигены бежали вдоль берега за моей волной, самые проворные карабкались на камни, чтобы разглядеть получше.

Высадившись на каменистый пляж, я не стал торопиться. Пока «Надежда» спешно маневрировала, спуская шлюпку, осмотрел местные плантации сахарного тростника, без лишних церемоний влез на основание одного из монументов и по-дружески похлопал каменного истукана по хмурому носу. Местные окружили меня, рассматривали со всех сторон, тыкали в доску пальцем. В общем, было прикольно.

Шлюпка подобрала меня, когда солнце уже клонилось к закату. минут через двадцать. Я поднялся на борт под взглядами офицеров — молчаливыми и красноречивыми одновременно — небрежно отряхнул ступни от песка и подмигнул Крузенштерну:

— Галочку поставили, сувенирных лавок нет. Волны хороши, сервис на троечку. Плывём на ваши Маркизы, капитан!

С каждым днём теплело. Шлюп шёл к тропикам, погода была великолепна, но провизии становилось всё меньше. Вернее говоря, все меньше хорошей провизии: солонины и бразильского риса у нас было в избытке. А вот свежей свинины и кур для кают-компании не хватало. На корабле начали вспыхивать некрасивые, мелкие ссоры из-за еды.

Особенно отличились наши учёные. За обедом в кают-компании так повелось, что сначала еду подавали им. Нисколько не смущаясь, немцы накладывали себе порции с таким энтузиазмом, что офицерам, (даже капитану) доставались жалкие крохи. В довершение всего, после обеда они повадились утаскивать еду к себе в каюту и там тихо хомячить в одиночестве. Лично я с голоду не страдал, у меня имелся собственный окорок и запас вяленого хамона. Но такое нарушение общего порядка терпеть было невозможно.

Последней каплей стала последняя на борту курица. Едва закончился обед, Лангсдорф и компания, переглянувшись, разобрали лучшие куски и разошлись по каютам. А Крузенштерн еще даже не обедал — он задерживался по службе. Короче, капитану предоставили честь лопать солонину с матросами.

Вот козлы! Не знаю даже, почему, но у меня вдруг возникло жгучее желание им насолить. Причем не то чтобы набить морды или вызвать на дуэль, а устроить что-нибудь этакое. С особым цинизмом.

Я вышел на палубу, задумчиво раскурил сигару, посмотрел, как ее дым уносит ветре…. И в голове моей созрел коварный замысел.

Первым делом я поманил пальцем своего лакея:

— Слушай, Захар Архипыч, — я озабоченно почесал подбородок, глядя на закрытую дверь в каюту академиков. — А не завелось ли в моей каюте каких-ни-есть, понимаешь ли, насекомых?

— Да что ты, батюшка! — всплеснул руками оскорбленный в лучших чувствах Архипыч. — Откель им взяться-то посреди окияна? У нас чистота такая, что хоть с палубы ешь!

— А я вот нутром чую, что какая-то паразитная сволочь у нас тут завелась, — продолжал я, многозначительно понизив голос. — Крысятничает по-крупному. Может, это с Министра блохи насыпались?

— Да не может быть, ваше сиятельство! — возмутился денщик, покосившись на дрыхнущего в тени пса. — Я ж Министра давеча два раза со щелоком мыл! Он теперь чище, чем парадный мундир капитана!

— И тем не менее, Захар Архипыч, санитарную обстановку нужно держать под жестким контролем, — я непререкаемым жестом поднял палец. — Я думаю, надо каюту окурить. Причем срочно, пока эта зараза последнюю провизию на корабле не сожрала. Тащите с Ефимкой серу! И смолы захватите. Да пеньки старой накидайте, чтоб горело на совесть.

Импровизированную жаровню я с особым цинизмом водрузил так, что ветер вытягивал дым аккурат в каюту уважаемых ученых. Переборки у нас не доходили до самого верха, так что по всему кораблю гуляли сквозняки. Этим-то я и решил воспользоваться.

Щедрой рукой засыпав в огонь адскую смесь из смолы и серы, я с чувством глубокого удовлетворения стал ждать результатов дезинсекции. Густой, желтоватый, невыносимо едкий дым радостно попер во все щели и стремительно расползся по кораблю.

Не прошло и минуты, как дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель, и академики пулей выскочили на палубу, словно ошпаренные. Они надсадно кашляли, терли слезящиеся глаза и судорожно хватали ртами воздух, напоминая выброшенных на берег карпов.

— Что это есть за безобразий? — едва вымолвил Лангсдорф, в ужасе тараща на желтый дым слезящиеся глаза.

Я стоял неподалёку, картинно прижимая к носу надушенный батистовый платок, а в другой руке философски держал дымящуюся сигару.

— Чревоугодие — крайне опасная болезнь для любого научного организма, господа, — я сочувственно и предельно издевательски посмотрел на пунцового, с трудом сдерживающего рвотные позывы Лангсдорфа. — А вот свежий воздух — напротив, весьма и весьма полезен. Пожалуй, введу это в привычку. Буду окуривать каюту ежедневно после обеда… конечно же, исключительно в профилактических целях!

Воспитательная мера сработала безупречно: после этой газовой атаки ученые больше не рискнули таскать еду из кают-компании.

Тем не менее, когда мы наконец-то достигли Маркизских островов, все вздохнули с облегчением. У туземцев, как говорили путешественники, можно было купить свиней и кур. Поэтому-то, когда на горизонте показалися гористый остров, мы все хором закричали «Ура!»

Вскоре мы уже входили в живописную бухту одного из Маркизских островов. С берега вскоре отошла лёгкая пирога. В ней сидел загорелый человек, сплошь покрытый татуировками, — мы все приняли его за местного жителя. Он заговорил с нами по-английски!

Оказался он англичанином по имени Робертс. Живёт здесь давно и, судя по всему, совершенно доволен этим обстоятельством.

Британский дауншифтер приветливо помахал нам рукой и сообщил, что мы прибыли на остров Нуку-Хива, и подсказал, где лучше бросить якорь. Рассказал, что в соседней бухте уже стоит еще один русский корабль. Мы страшно обрадовались: наконец-то, «Нева»! Также, англичанин пообещал немедленно сообщить местному королю о визите русского корабля. Для сугубой скорости я кинул ему в лодку бутылку рома. Поняв намек правильно, загорелый англосакс развернул пирогу и резво уплыл к берегу.

Хорошее начало!

Медленно качаясь на волнах, «Надежда» обогнула живописный мыс и вошла в тихую внутреннюю гавань. Оказалось, там, покачиваясь на спокойной воде, нас дожидалась «Нева». Лисянский всё-таки добрался. Корабли встретились.

Якорь ещё не успел лечь на дно, как от борта «Невы» отошла шлюпка. Через четверть часа капитан Юрий Фёдорович Лисянский и его старшие офицеры поднимались по трапу под одобрительный гул команды.

В кают-компании немедленно накрыли стол. Наши офицеры наперебой расписывали гостям антарктические приключения: ледяной ад, гроулеры, пробоину, пластырь из проваренной парусины. Лисянский слушал внимательно, искренне восхищался — но по мере рассказа лицо у него постепенно вытягивалось. Когда офицеры ненадолго отошли, Юрий Фёдорович пересел поближе к нам с Крузенштерном и заговорил вполголоса:

— Всё это, конечно, форменный героизм, господа. Но у меня для вас пренеприятнейшее известие. Камергер Резанов в совершеннейшем бешенстве!

— Что случилось? — я отпил ром. — На «Неве» кормят плохо?

— Граф, не паясничайте! — Лисянский махнул рукой. — Ему пришлось всю дорогу от Бразилии до этих Маркизских островов плыть со всей свитой на моём шлюпе. И ладно бы просто плыть — он и его свита ютились в моей капитанской каюте, перевернув там всё вверх дном. Ей-богу, я от этих столичных чинуш едва рассудком не тронулся! Невозможные люди! Раз двадцать я порывался отдать приказ выкинуть господина посла за борт на корм акулам. Не знаю, каким чудом Господь уберег от этакого греха! В общем, Иван Фёдорович, держитесь: Резанов сейчас приплывет и устроит вам такой разнос, что мало не покажется.

Предупредив нас, Лисянский отбыл обратно на «Неву».

Крузенштерн остался стоять на палубе. Бледный, тихий — с видом человека, которого только что ударили чем-то тяжёлым и не сразу понятным. До капитана доходило: наш самовольный уход во льды и технично слитый на другое судно полномочный посол в юридическом поле Российской империи назывались очень коротким и страшным словом — бунт.

Я подошёл к Ивану Фёдоровичу сзади и положил руку ему на плечо.

— Отставить панику, капитан. — Я говорил негромко, но внятно. — И лицо попроще! Вы великий первооткрыватель, а не подсудимый. Давайте так: работаем по схеме «всё валим на Толстого». В конце концов, я эту кашу заварил, мне и расхлёбывать. Резанов — чиновник, я — граф. Посмотрим, чья карта старше.

Крузенштерн вдруг вскинул подзорную трубу, остро вглядываясь вдаль: со стороны «Невы» уже шла шлюпка. На носу, вцепившись в борт, стоял Николай Петрович Резанов. Даже с почтенного расстояния было видно, что человек не в себе.

Едва нога Резанова коснулась палубы, над бухтой разнёсся крик:

— Изменники! Висельники! Бунтовщики! — камергер орал и тряс перед носом Крузенштерна какими-то бумагами. — Вы сорвали императорскую миссию! Бросили меня в Бразилии! Ушли черти куда, наплевав на волю государя! Под трибунал вас всех! Сгною! Разжалую!

Крузенштерн при полной выдержке с подчёркнутой официальностью произнёс, кивнув в мою сторону:

— Николай Петрович, помилуйте. Какое самоуправство? Граф Толстой лично заверил меня, передавая пакет, что такова была ваша воля — пересадить миссию на «Неву», дабы ускорить ход экспедиции, пока мы выполняем попутные гидрографические задачи.

— Заверения от графа⁈ — Резанов чуть слюной не подавился. — Да кто он такой⁈ Я — глава всей экспедиции! Полномочный представитель Его Величества! И вы, сударь, не имели ни малейшего права сниматься с якоря без моего согласия!

Зря он это сказал.

Крузенштерн побледнел. Ратманов потемнел лицом, сжал кулаки. Офицеры вокруг молчали, и это молчание было красноречивее любых слов.

Сама мысль о том, что придворный камергер — сугубо сухопутная штафирка, весь жизненный успех которого держался на удачной женитьбе на дочери покойного купца Шелихова — вдруг объявляет себя единоличным главой морской экспедиции, ни черта не смысля в навигации и флотском деле, была для этих людей неслыханным оскорблением.

Похоже, дело приобретало скверный оборот. Как бы действительно не отправили его за борт, освежиться!

— Господин посланник, — произнес лейтенант Ромберг, — у вас имеется на сей счёт документ от императора? Бумага, где чёрным по белому написано, что вы здесь главный и наша эскадра обязана исполнять ваши распоряжения?

Резанов отшатнулся.

— Вы… вы смеете сомневаться в слове посланника⁈

— На флоте верят бумагам, Николай Петрович, — сказал Ратманов. Старший лейтенант почему-то особенно невзлюбил посланника и теперь явно лез на рожон.

Остальные офицеры подтянулись за ним. Молча. Плечом к плечу.

Резанов понял, что штыков в свою защиту он здесь не дождётся. Побледнев, он полез за обшлаг мундира, вытащил сложенный лист с большой сургучной печатью и, сбиваясь и путаясь, зачитал ее. На палубе отчётливо прозвучало: «…назначается главой всей экспедиции».

Крузенштерн тут же извлёк из кармана свою бумагу.

— А вот мой документ, Николай Петрович, — произнёс Иван Фёдорович ровно и веско. — Подписан лично его императорским величеством Александром I. И согласно ему, командиром шлюпа и единоначальником для военного экипажа являюсь я.

Палуба взорвалась. Офицеры принялись кричать Резанову крайне нелицеприятные вещи. Ратманов, уже не сдерживаясь, громко объявил:

— Да он самозванец! Господа, если у вас была эта бумага — почему не предъявили ещё в Кронштадте⁈ Почему прятали до самых Маркизских островов⁈ Не для того ли, чтобы мы не могли ее проверить?

Матросы на баке переглядывались: офицеры открыто выражали неповиновение! На борту шлюпа явственно пахло настоящим бунтом — не метафорически, а самым что ни на есть реальным. Бледный как смерть Резанов начал торопливо озираться: вокруг стояли вооружённые люди, которые его презирали, и никто из них не торопился встать между ним и этим фактом.

И тут я понял, что пора.

— Так, стоп. Всем замолчать и разойтись! Ваше превосходительство, пройдёмте-ка, переговорим о деле, — напористо проговорил я и, не оставляя камергеру пространства для маневра, уверенным шагом направился к его каюте.

Сбитый с толку этаким наглым, не по чину уверенным напором и полным отсутствием должного трепета перед его особой, Резанов покорно потащился за мной. Бледный, тяжело дышащий, он, забыв про свои крики о трибунале и каторге, и теперь думал только о том, не выкинет ли его взбунтовавшаяся команда за борт.

Не давая послу завести новую истерику, я первым делом плеснул в стакан изрядную порцию отличного канарского рома и всучил его Резанову.

— Выпейте, Николай Петрович. Вам надо подкрепиться, а то у вас совершенно нездоровый цвет лица, — участливо произнес я, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу.

Камергер машинально сделал глоток, закашлялся. А я взялся его окучивать.

— Послушайте, сударь! Вы сейчас видите все в каком-то ложном свете. Видите ли, Николай Петрович, мы шли, как и положено, в направлении Японии. Никакого самоуправства, никакого бунта! Но исключительно по моей инициативе мы взяли, ну… немножечко так южнее! Буквально чуть-чуть. Заметьте, сделано сие было не от скуки, а ради славы нашего с вами Отечества и, что немаловажно, для процветания Российско-Американской компании.

— Но почему без меня⁈ — Резанов попытался возмутиться, стукнув пустым стаканом по столу. — Почему без разрешения! Вы не имели права…

— Ох, Николай Петрович! — я перебил его, мягко и сочувственно покачав головой. — Ну как же мы могли вас взять? Широты там гибельные, ледяные горы, шторма. Риск был чудовищный. Вот мы вас и не взяли: исключительно потому, что это было связано с повышенной, смертельной опасностью. Вы же глава миссии! Достояние империи, приближенная к государю фигура! Мы пошли на это всё ради вашего спокойствия. Спокойствия и безопасности, дражайший Николай Петрович!

— Моего спокойствия⁈ Вы… вы… — камергер снова начал закипать, но я уже переключался на второй аргумент. Денежный.

— Николай Петрович, выслушайте же! — я подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — И вы не представляете, что случилось. Мы нашли гряду островов, буквально усыпанную морскими животными! Там сотни тысяч морских котиков и миллионы тюленей. Прибрежные воды просто кипят, они полны фонтанов китов. Это же исключительно выгодное приобретение для Компании!

Лицо Резанова дрогнуло. В нем проснулся зять Шелихова. Коммерсант почуял запах денег, но камергер продолжал кочевряжиться. Он брезгливо поморщился:

— От ваших котиков мало проку. Их шкуры идут по рублю на китайском рынке. Вот если бы там были морские бобры, чей мех идет по сто рублей за шкурку… вот тогда это был бы разговор! А так…

— Согласен, мех котиков идет подешевле, — парировал я, — но зато их бесчисленное множество! Вы, как директор Компании, должно быть, понимаете, что рано или поздно жадные охотники подчистую выбьют всех морских бобров и котиков на островах возле Аляски, так же как они уже выбили их на Камчатке? Наш новый архипелаг — это неисчерпаемый резерв на десятилетия вперед!

— Это всё хорошо, граф. Только вот факт самоуправства налицо! Крузенштерн, конечно, доволен. Он открыл новые земли, и теперь пожнет капитанские лавры. А мне что с этого? Я болтался на «Неве», как простой пассажир. Меня выставили посмешищем!

Елки, какой же ты тупой. Ладно, есть еще один заход.

И, сделав торжественное лицо, я проникновенно произнес:

— Вы не правы, Николай Петрович. Никто васпосмешищем не выставлял. Наоборот, вам отдали дань уважения! Среди открытых островов был один, который сыграл воистину неоценимую роль в нашей судьбе. В нем мы нашли спасение после страшной пробоины, едва не погубившей шлюп. И капитан, каждый день с благодарностью вспоминая ваше имя и вашу заботу об экспедиции, назвал этот спасительный остров вашей фамилией!

Эффект превзошел все ожидания.

— Остров? — Резанов замер так резко, что ром плеснул из стакана прямо ему на расшитую золотом манжету, но он даже не заметил этого. — Моего имени?

Я кивнул, невозмутимо стряхивая пепел с сигары.

— Именно так. Вы вошли в историю, Николай Петрович.

Камергер опустил стакан на стол и медленно провел ладонью по лбу Его лицо, секунду назад перекошенное от ярости, вдруг мелко задрожало. Гнев растаял, словно кусок масла, брошенный на раскаленную сковородку.

— Остров Резанова… — благоговейно прошептал он, глядя куда-то сквозь переборку. Затем резко вскочил, едва не опрокинув кресло, судорожно одернул полы мундира, поправил галстук и блестящими глазами посмотрел на меня:

— Так что же мы здесь сидим, граф⁈ Там же герои! Подлинные герои Отечества!

Он распахнул дверь каюты и широким шагом вылетел на шкафут.

На палубе царила гробовая тишина. Офицеры стояли с каменными лицами, ожидая новых обвинений и скандалов. Ратманов угрюмо сжимал эфес шпаги, матросы жались к бортам.

— Господа офицеры! Братцы! — вдруг с надрывом крикнул Резанов, раскинув руки в стороны так широко, будто собирался обнять грот-мачту.

Команда синхронно вздрогнула.

— Вы совершили беспримерный подвиг! — камергер ринулся в толпу, хватая за руки опешивших лейтенантов. — Прорвались сквозь льды! Не щадили животов своих ради науки и государя! Я всё знаю! Герои!

Вихрем просвистев мимо ошарашенного Ратманова, едва не сбив его с ног, камергер подлетел к бледному Крузенштерну.

— Иван Федорович! Родной вы мой! Голубчик!

Капитан инстинктивно отшатнулся, будто ожидая удара по лицу, но Резанов мертвой хваткой вцепился в его эполеты, притянул к себе и горячо, прямопо-брежневски, расцеловал багрового Крузенштерна в обе щеки, а затем добавил третий, контрольный поцелуй прямо в губы.

Иван Федорович остался стоять столбом, обтирая лицо рукавом и совершенно обезумевшим взглядом глядя вслед послу, который уже бежал на бак жать руки матросам.

Когда первое изумление прошло, Иван Федорович, вытирая щеку, подошел ко мне и тихонько спросил:

— Граф… что это с ним?

Усмехнувшись, я пояснил:

— Пришлось провести воспитательную беседу о пользе обнаружения новых земель. Камергер, как видите, внял! Надеюсь, но конца плавания он не будет вам докучать покушениями на капитанские полномочия.

Затем, пыхнув сигарой, так же тихонько поинтересовался:

— Иван Федорович, а тот остров, который вы хотели назвать моим именем, все еще без названия?

— Да, — кивнул капитан, ничего не понимая. — Оставил пробел в судовом журнале.

— Отлично. Запишите его как остров Резанова!

Подошедший в этот момент старший лейтенант Ратманов всё услышал и тут же до ушей оскалился:

— Простите, граф. Это тот самый остров, который… остров «Жулик»?

— Да, именно он, — невозмутимо ответил я, выпуская дым.

Офицеры вокруг грохнули со смеху. Ратманов, согнувшись пополам, смеялся громче всех. Крузенштерн, прилагая невероятные усилия, чтобы не заржать вместе с остальными, приказал принести журнал и торжественно, при всех, вписал в него: «остров Резанова».

На следующее утро Тихий океан преподнес команде «Надежды» сюрприз, который мгновенно заставил забыть обо всех тяготах пути. Едва рассвело, шлюп оказался в плотном, бурлящем кольце: в прозрачной бирюзовой воде вокруг наших бортов плескались сотни абсолютно обнаженных туземок.

Девицы явно не страдали ложной скромностью. Их лоснящиеся от кокосового масла тела сверкали на солнце, а сами они весьма откровенно, жестами и призывными криками, демонстрировали экипажу, чего именно хотят от белых моряков.

На палубе творилось настоящее столпотворение. Матросы, полгода не видевшие ничего, кроме волн, пингвинов и небритых рож сотоварищей, свешивались с бортов, не веря собственным глазам.

— Братцы, да что ж это деется! — истошно ахнул боцман на баке. — У нас-то в деревне, все девки — фифы такие, и не подходи к ним, сразу коромыслом огроют. А тут вишь, сами кидаются, цыцками трясут!

Офицеры, и даже ученые, тоже проявляли к происходящему самый неподдельный интерес. Неискушенный юнга Мориц Коцебу, красный как вареный рак, буквально прилип к фальшборту, пытаясь хоть что-то рассмотреть в лазурной воде.

— У них что, мужей нет? Чего это они нас так осадили? — изумленно вымолвил он.

— Мужья есть, Мориц, именно они их сюда и послали, — цинично ухмыляясь, просветил юношу старший лейтенант Ратманов. — Просто на нашем корабле есть то, чего днем с огнем не сыщешь на их паршивом островке. Железо!

Наши нижние чины от открывшегося зрелища просто охренели. Самые смелые из парней гурьбой облепили Ромберга и Ратманова, заглядывая им в глаза с немой мольбой.

— Ваше благородие, господин лейтенант! — наконец, не выдержал рулевой. — Смилуйтесь, походатайствуйте перед капитаном! Пустили бы девок-то на бак? Полгода баб не видели, мочи нет, в глазах уже рябит! Мы тихонько, устав нарушать не станем!

Ромберг, и сам с трудом отрывавший взгляд от барахтавшихся за бортом прелестей, решительно зашагал к шканцам, где застыл Крузенштерн.

— Иван Федорович, может, дадите команду пустить их на борт?

— Исключено, — сухо отрезал капитан. — На борт никого не пускать. Если полезут сами — палить из пушки!

— Помилуйте, люди же с ума сойдут! — поддержал лейтенанта Ратманов.

— Решительно не могу! — отрезал Крузенштерн.

Из толпы разочарованных офицеров протиснулся наш ученый-астроном Иоганн Горнер. Деликатно кашлянув в кулак, он поправил очки и с самым невинным видом обратился к командиру:

— Господин капитан, ввиду чрезвычайной важности нашей миссии, позвольте допустить на борт хотя бы нескольких девиц. Исключительно для, гм… детального изучения антропометрических особенностей жителей Маркизских островов. Науке необходимы точные замеры, пропорции, так сказать, коренного населения…

— И у вас туда же, сударь? — Крузенштерн мрачно посмотрел на астронома. — Антропометрию свою будете изучать на берегу. И желательно, когда туземки будут в одежде. Повторяю для всех: отказать.

— Но позвольте, Иван Федорович! — всплеснул руками Горнер, — Неужели вы не желаете способствовать прогрессу науки⁈ Это же варварство!

И вот тут Крузенштерн резко развернулся и выразительно кивнул головой в сторону каюты, за дверями которой благополучно почивал наш новоявленный «лучший друг».

— Если об этом узнает Резанов, он непременно использует это против меня, — нервно процедил капитан.

— Но вы же вчера помирились! Он вас в губы целовал! — напомнил Ратманов.

— Макар Иванович, я попрошу! Вы же знаете, как ветрен, истеричен и злопамятен этот человек! — Крузенштерн дернул щекой. — Сегодня он целует, а завтра кусает. Уверен, вскоре мы опять поссоримся из-за какой-нибудь чепухи. И тогда Николай Петрович первым же курьером отправит в Петербург донос, что Крузенштерн устроил на вверенном ему шлюпе не исследовательскую экспедицию, а плавучий бордель с голыми дикарками! Мне, знаете ли, не нужны в Адмиралтействе лавры сутенера! Разговор окончен! Команде стоять по местам! И приготовьте холостой выстрел по правому борту!

Моряки окончательно приуныли. Туземные девицы, уже не один час болтавшиеся в воде, смекнув, что клиенты медлят и, вероятно, вообще соскакивают, принялись издавать жалобные крики, способные растрогать даже камень.

Но Крузенштерн упрямо отвернулся от борта. Он поправил жесткий воротник мундира, взял свою походную подзорную трубу и принципиально уставился на берег.

— Прекратите смотреть на меня, господа. Я жду прибытия короля, — сухо пояснил капитан.

А между тем и я вдруг ощутил, как граф Федор Толстой-младший требовательно и безапелляционно заявил о своих законных интересах. Шутка ли — последний раз бедняге довелось отвести душу почти полгода назад, на Тенерифе! А с тех пор у нас сплошные льды, цинга, шторма, да дипломатические скандалы. «Слышь, чувак, — возмущался Федя-младший, — тебе 21 год, ты, сука, полон сил и здоровья. Какого хрена? Счастье так близко, вон оно, за бортом!» И надо сказать, я был с ним абсолютно, категорически солидарен.

Сказано-сделано. Пока вся команда, пуская слюни за борт, сгрудилась у планширя на баке и у шкафутов, я тихонько отошел на корму, высматривая подходящий объект для нашей спецоперации. Ждать долго не пришлось. Почти у самого борта, лениво подгребая руками, плавала парочка отличных молодых туземок с цветами в волосах. Тихонько присвистнув, я перегнулся через фальшборт и выразительно поманил их пальцем. Девки сообразили мгновенно: согласно закивали, сверкнули белозубыми улыбками и припустили к корме.

Пулей метнувшись вниз, я заскочил в свою каюту и приоткрыл тяжелую деревянную крышку пушечного люка. До воды отсюда было рукой подать.

Две шоколадные русалки, хихикая, уже ждали под портом. Ухватившись за выступы медной обшивки, они ловко подтянулись, и я, хватая их за скользкие, лоснящиеся от кокосового масла руки, по очереди втянул обеих внутрь.

Сразу стало понятно, что улов — высшего сорта. Девицы молодые, симпатичные, и, хоть и невысокие, но с крепкими, ладными фигурками. Необычные татуировки на губах и мочках ушей добавляли им экзотической пикантности. Крохотные юбочки из травы насквозь промокли и так бессовестно облепили бедра, что лучше бы их не было вовсе!

Оказавшись на в моей каюты, тропические гостьи, не переставая хихикать, бросились мне что-то втолковывать.

— Каоха, мити-мити! Пики-пики, нуи! — завели они дуэтом, забавно перемигиваясь и строя глазки. Что имелось в виду под «пики-пики», бог весть, но Федор Толстой-младший в моих штанах был согласен на все, целиком и полностью.

Нимфы сразу обозначили и свой интерес. Одна из них ткнула изящным пальчиком в широкую шляпку железного гвоздя, вбитого в переборку, а затем выразительно посмотрела мне в глаза. Ну понятно. Одно пики-пики стоило здесь ровно одну железку. Палку за гвоздь, так сказать. А что, отличный курс!

Утвердительно кивнув, я уж было начал стягивать штаны. Тем более Фёдор Толстой-младший уже вовсю одобрил инициативу, аплодировал стоя и требовал немедленного начала праздника. Но вдруг почувствовал легкий угол где-то в груди.

Это кольнула совесть.

Какого черта, Федя? Это же свинство, ничем не лучше того крысятничанья, что ты выкуривал из почтенных ученых. Матросы на палубе натурально выли от вожделения, офицерам было не слаще. А ведь я с этими ребятами полмира проплыл, корабль спасал, шторма терпел…

Нет. Я, конечно, сукин сын, бретер и шулер, но не настолько.

Надо было выручать людей. А помочь им можно было одним-единственным способом — убедить капитана. Крузенштерна же можно было убедить спустить вожжи только в том случае, если полностью нейтрализовать Резанова. Вырвать, так сказать, у столичной змеи её ядовитые зубы. Замазать камергера по самые ноздри, чтобы он сам не смел пикнуть.

Сделать это, памятуя сугубую любовь Николая Петровича к женскому полу, было довольно просто.

Прости, Фёдор-младший, сегодня мы пожертвуем собой ради общего блага Российского Императорского флота.

И, подавив мощный зов природы, я с сожалением окинул жадным взглядом шоколадных красавиц и повел их по короткому внутреннему коридору прямо к каюте Резанова.

По своей старой петербургской привычке Николай Петрович всё еще безмятежно дрых — он редко поднимался с койки раньше обеда.

Заглянув в приоткрытую дверь, я увидел клюющего носом слугу Александра. Схватив опешившего лакея за шиворот, я бесцеремонно вышвырнул его наружу, шикнув, чтобы помалкивал. Затем аккуратно, но настойчиво подтолкнул обеих полинезиек прямо в полутьму посольской спальни, к посапывающему камергеру.

Плотно прикрыв за ними тяжелую дверь, я замер в коридоре, прислушиваясь. честно выждал две минуты, готовый к тому, что сейчас раздастся возмущенный вопль разбуженного сановника, звон битой посуды или истеричные крики «Вон отсюда!».

Но из-за двери не донеслось ни звука. Никто не скандалил, никто не гнал девок прочь. Судя по всему, полномочный посол Российской империи приступил к глубокому и всестороннему изучению местных традиций гостеприимства.

Ну что же, главный моралист экспедиции надежно нейтрализован. Ура, победа.

С чувством выполненного долга и легким сожалением в районе пониже пояса я вернулся на палубу. На шканцах царила прежняя унылая картина: матросы зубоскалили у бортов, Ратманов мрачно жевал потухшую трубку, а Крузенштерн с упрямством обреченного продолжал буравить подзорной трубой пустынный берег, делая вид, что истошные призывные вопли сотни голых девок за бортом его совершенно не трогают.

Неторопливо подойдя к капитану, я встал рядом и, раскурив сигару, негромко произнес:

— Итак, Иван Федорович, спешу доложить: господин полномочный посланник до вечера на палубу не выйдет. Изволят быть чрезвычайно заняты: налаживают, так сказать, тесные двусторонние контакты с местным населением. А если послать ему шампанского и фруктов — так, пожалуй, мы и до утра не будем иметь удовольствия его видеть!

Крузенштерн на секунду замер, не отрывая трубы от глаза. Не сразу, но до него дошел истинный смысл моих слов. Капитан резко опустил трубу, повернулся ко мне и яростно впился в меня взглядом, краснея от гнева.

— Граф! Вы… вы что, запустили к нему дикарок⁈ Вы в своем уме⁈

— О да! Я в абсолютном своем уме, капитан, — цинично ухмыльнулся я. — В отличие от нашего камергера, ум которого сейчас, судя по всему, временно переместился в штаны.

— То есть вы, граф, опять нарушили мои указания! — разъярился Крузенштерн. — вы неисправимы!

— Точно. Я неисправим. Киньте меня за борт, к девочкам. Утону счастливым!

Капитан с презрением проигнорировал моё ёрничание.

— Зря стараетесь. Даже если господин камергер оскоромился, я всё равно не позволю устроить на военном шлюпе вертеп!

— Да бросьте вы, Иван Федорович, — дружелюбно оскалился я. — Согласитесь, раз официальный глава миссии сам проводит время с туземками, у него нет никакого права читать нам нотации. И, если сейчас офицеры и матросы последуют его примеру, этот чистоплюй не сможет написать на вас донос в Адмиралтейство. Он же не враг себе — строчить бумагу в Петербург, где он сам будет выставлен главным клиентом этого плавучего борделя! Я только что вырвал у нашей придворной змеи ядовитые зубы. Пользуйтесь!

Гревшие неподалеку уши офицеры тут же меня поддержали. Суровый Ратманов до ушей оскалился и с силой хлопнул меня по плечу.

— Ай да граф! — громогласно восхитился старпом. — Вот это ум, вот это удаль! Иван Федорович, ну действительно, давайте пустим их на борт! Пожалейте команду, люди полгода баб не видели, матросы вон разве что на пушечные стволы не бросаются!

Головачев и Ромберг тут же поддержали его, наседая на командира со всех сторон:

— Иван Федорович, разрешите! Риска никакого больше нет! Николай Петрович теперь с нами, так сказать, в одной лодке!

Крузенштерн переводил взгляд с одного взбудораженного офицера на другого. Последний бастион его обороны трещал по швам, но капитан (по слухам, образцовый семьянин) все еще не сдавался:

— Хорошо, допустим! — нервно огрызнулся он. — Донос он не напишет. А если эти девки больны? Вы подумали об этом⁈ Да, европейские корабли заходят сюда редко, но если экипаж подхватит здесь французскую болезнь, многие до Японии просто не доплывут! Вы представляете, каково это, лечить на корабле венерины болезни? Половина команды сгниет в тропиках! Кто за это отвечать будет? Вы, граф?

Но меня уже ничего не могло сбить с пути навстречу сексуальным радостям.

— Иван Федорович, а на кой-черт у нас на борту обретается доктор Эспенберг? — невозмутимо поинтересовался я. — Наш славный немецкий лекарь пухнет от безделья и только переводит казенный спирт. Ни одного случая цинги на борту! Пусть отрабатывает прямо сейчас!

— Что вы имеете в виду, сударь?

— То самое, капитан! Устроим санитарный кордон прямо на баке. Скинем сетку, пустим девок по одной. Пусть Эспенберг лично проводит экспресс-осмотр каждой нимфы. Проверит, так сказать, корпус и обшивку на предмет скрытых дефектов. Чистых — на корабль, подозрительных — обратно в море!

Офицеры встретили идею одобрительным гулом.

— Ей-богу, дело говорит граф! — хлопнул себя по бедрам Ратманов. — Организуем адмиралтейскую приемку прямо у бушприта!

Крузенштерн посмотрел на галдящих офицеров, потом перевел взгляд на бак, где матросы с волнением следили за ходом переговоров. Поняв, что все его возражения — и политические, и медицинские — разбиты в пух и прах, капитан обреченно вздохнул и махнул рукой:

— Ладно… Черт с вами. Прогресс науки так прогресс науки… Скидывайте сетку с носа! Но чтоб Эспенберг лично, слышите, лично каждую осмотрел! Если пропустит хоть одну болезную — в карцер пойдет!

— Есть скинуть сетку! Есть доктора в карцер! — рявкнул счастливый Ратманов, да так, что заложило уши.

Офицеры с ликующим видом обернулись к матросам, и над палубой «Надежды» пронесся восторженный рев команды.

По долгожданному приказу капитана с носа корабля наконец сбросили штормовую сетку. И тут началось нечто невообразимое. Голые, лоснящиеся от кокосового масла туземки, словно заправские пираты, пошли на штурм «Надежды». Они резво карабкались по ячейкам сетки, ловко перебирали руками толстые якорные канаты и взлетали на борт одна за другой. На палубе их уже ждала взбудораженная до предела команда.

Прямо у бушприта мы развернули санитарный кордон. Бедный доктор Эспенберг, от смущения красный, как вареный рак, с немецкой педантичностью проводил экспресс-осмотр каждой прибывающей девицы. Прямо на месте, под палящим тропическим солнцем, бесцеремонно крутил их так и этак, осматривая шоколадную «обшивку» на предмет скрытых дефектов французского или английского происхождения.

Дикарки были не против, непринужденно сдвигая вбок траву на своих юбочках (ну, те, у кого они были). Матросы, вконец эротизированные от такого зрелища, выли от нетерпения, подпрыгивали на месте и поторапливали эскулапа:

— Да ладно тебе, лекарь, не корову на ярмарке выбираешь!

— Здоровая девка, вишь, как зубы скалит! Пропускай давай, немецкая твоя душа, сил уже никаких нету!

Прошедших «таможню» девиц команда была готова немедленно растаскивать по углам, но тут возникла заминка. Туземки же не собирались раздавать свои ласки за «спасибо»! Во избежание всяких недоразумений я сразу сообщил и офицерам и матросам:

— Ребята, всем иметь в виду: за красивые глаза тут не обслуживают. Дамочкам нужно дать что-то железное. Один раз — один гвоздь.

Тут, разумеется, выяснилось, что ни у матросов, ни у офицеров в карманах штанов отродясь не водилось никакого железа. Не такелаж же резать и не пушечные анкера откручивать! Короче, тропический рай оказался под угрозой срыва из-за прискорбного дефицита платежных средств. В глазах матросов заплескалась черная тоска. Кто-то потихоньку спускался в трюм, с явным желанием что-то там стибрить.

Осознав беду, (что было непросто, учитывая, что кровь уже отлила от мозга к совсем другому органу), я решил красиво, одним жестом растоптать проблему.

Щелкнув пальцами, я зычно скомандовав денщику:

— Ефимка! А ну дуй в трюм и раскупорь тот бочонок с отличными тяжелыми гвоздями, что мы прихватили еще в Англии! Тащи его на бак! Скажи Архипычу, пусть поможет!

Появление пузатого бочонка, доверху набитого вожделенной местной валютой, вызвало среди матросов такой восторг, будто я им притащил сундук с золотом с затопленных испанских галеонов. Я щедрой рукой зачерпывал железки и раздавал их парням направо и налево, окончательно спасая этот праздник плоти.

Разумеется, как главный инвестор и спонсор этой грандиозной вечеринки, сам я скромничать тоже не собирался. И без зазрения совести отобрал себе самый что ни на есть премиальный топ — трех роскошных, ладных красавиц с буйными цветами в волосах.

— Слышь, Архипыч, вон ту заверни, и еще ту, длинноногую, и вот эту, с татуировкой на бедре! — скомандовал я, отсыпая девкам по увесистому гвоздю.

Захар Архипыч, услыша этакое от молодого графа, лишь горестно всплеснул руками. На его старом, сморщенном лице отразилась вся скорбь этого мира.

— Не много ли сразу вашему сиятельству? — сердито проворчал он, неодобрительно косясь на шоколадных нимф, которые уже вовсю хихикали и ластились ко мне. — Надорветесь же, батюшка Фёдор Иванович! Шутка ли, троих разом под уздцы брать! Уж меня хоть, старика, пожалейте. Ну что я вашему батюшке в Петербург докладать буду, ежели вы тут, в дикарских краях, здоровье свое окончательно сгубите?

Но меня уже было не удержать.

— Шутишь, старый? Какое надорвешься, у меня организм молодой, закаленный! Пахать может… и сеять. Короче, давай, не бухти, грузи их живее в мою каюту, пока Ромберг не перехватил, вон как у него глаза горят! А батюшке напишешь, что сын, мол, расширяет геополитическое влияние империи!

Архипыч только тяжело вздохнул, перекрестился и, ворча под нос что-то про «содом и гоморру», повел мой шоколадный гарем вниз по трапу. Я, закончив раздавать гвозди, наладился было следом. Фёдор Толстой-младший в моих штанах уже вовсю бил копытом, предвкушая всякие непристойности, вокруг меня на баке шло веселое, шумное распределение девиц, палуба гудела от соленого смеха… И ничто не предвещало беды.

Я уже было начал спускаться в каюту, как вдруг взгляд выхватил движение у правого борта. Оказалось, к «Надежде» тихо и незаметно причалила одинокая легкая пирога. В ней сидел старикан, с ног до головы покрытый сложной, причудливой вязью татуировок. На дне пироги, недовольно похрюкивая и суча связанными копытцами, лежала здоровенная жирная свинья.

Тут я на секунду замялся. Вспомнилось, как мы страдали от нехватки свежего мяса, как капитан надеялся пополнить на островах запасы свинины. По-хорошему, надо бы доложить Ивану Федоровичу о прибытии торговца… Но сейчас мне было категорически не до свиней. Зов природы, недвусмысленно артикулированный Федором — младшим, напрочь заглушил бурчание желудка.

К счастью, я заметил слоняющегося неподалеку лейтенанта Левенштерна.

— Ермолай Ермолаич! — окликнул я его, указывая на пирогу. — Там туземец свинью привез. Займись-ка провиантом, будь другом, а то у меня дела не ждут! И, это… не ходи пока в каюту. Часа два. Хотя нет, лучше три.

— Да ну его к лешему! — отмахнулся лейтенант и перегнулся через фальшборт, замахав на старика руками. — Эй, дикарь! Плыви отсюда! Завтра приходи! За-вт-ра!

Старик отчаянно зажестикулировал, пытаясь привлечь внимание. Он показывал то на свинью, то на бор шлюпа, а потом высоко поднял над головой пустую стеклянную бутылку, явно прося за мясо ром.

— Пошел вон, пропойца! Вон, говорю! Завтра! — рявкнул Левенштерн, отворачиваясь.

И я уже было направился к выбранным нимфам, как вдруг в моем мозгу буквально взорвалась бомба.

Бутылка!

Черт побери! Это была моя зеленая бутылка, которую я собственноручно вчера кинул с борта тому английскому дауншифтеру, Робертсу! А означенный Робертс, уплывая, радостно обещал немедленно доложить о прибытии русских кораблей местному монарху.

Да ё-мое! Этот татуированный дед со свиньей — не простой барыга. Там, в хлипкой пироге, сидел сам король острова Нуку-Хива! Монарх приплыл с официальным визитом, а мы его только что по-хамски послали к чертовой матери просто потому, что нам приспичило по бабам!

Прости, Федя…

Осознание того, что мы только что послали местного монарха куда подальше, пронзило меня с головы до пят. Срыв пополнения провизии и ссора с островом, населённым вооружёнными каннибалами, — всё это нашей экспедиции было решительно ни к чему. Шутка ли дело, пилить до самой Камчатки на одной солонине! Да это свихнуться можно, особенно в этой жаре.

И вот, верный долгу, я, с нешуточной болью (и в сердце, и, гм, несколько ниже) отложил долгожданное общение с прекрасными дикарками.

Выругавшись сквозь зубы, я бросился к фальшборту.

— Эй! Ваше Величество! Стой, куда!

Я орал и махал руками, пытаясь вернуть старика со свиньёй. Без толку. Татуированный дед оказался человеком с характером: он даже не обернулся, упрямо и размеренно гребя прочь от негостеприимного русского шлюпа.

Черт. Черт, черт, черт! Чем его вернуть?

Торопливо порывшись в карманах штанов, я торопливо выудил пригоршню английских гвоздей — остатки «секс-валюты», и, перегнувшись через борт, выразительно помахал ими над водой.

— Эй, величество! Стой! Плыви сюда!

В довершение, я ловко прицелился и швырнул гвоздь прямо в пирогу. Боньк! С сочным ударом железяка нырнула в лодку. Черная вислоухая свинья в яхте Его Величества панически всхрюкнула.

Падение куска хорошего железа заставило монарха притормозить. Он нашел на дне лодки гвоздь, бросился его разглядывать. Тёмные глаза дикаря алчно блестели. Еще бы! Только что он нахаляву получил то, ради чего его подданные сейчас работали, гм, в поте лица.

Но, понятное дело, гвозди — для простолюдинов. Королям нужна тяжёлая артиллерия, причем того самого градуса, что он уже испробовал.

— Архипыч! — рявкнул я на весь шкафут. — Захар Архипыч, рысью ко мне!

Старый слуга споро подбежал ко мне.

— Что, батюшка граф Федор Иванович? Чего снова изволите?

— Давай метнись пулей в мою каюту, — скомандовал я, — и тащи непочатую бутылку того ямайского рома — ну, что брали на Тенерифе. Живо! Только девок не распугай, они мне еще нужны.

На сморщенном лице Архипыча отразилась целая гамма чувств.

— Господи Иисусе! Да что же это делается, батюшки! — запричитал он, хватаясь за голову. — Мало того что у себя в каюте форменный вертеп устроили, так теперь ещё и ром дорогущий на голого дикаря переводить⁈ Да батюшка ваш в Петербурге…

— Отставить бубнеж! Тащи ром, старый, — сказал я, — а то сам с дикарями договариваться будешь!

Бедный Архипыч, бормоча под нос про разорение и конец времен, засеменил к трапу. Через пару минут вернулся — бережно, будто младенца, прижимая к груди пузатую зелёную бутылку.

Выхватив её, я высоко поднял этот нектар богов головой и потряс так, чтобы лучики солнца блеснули прямо в лицо Его дикарского величества.

Этот аргумент сработал великолепно. — как, впрочем, на всех широтах и во все времена. Тут же забыв про обиды, король Нуку-Хивы развернул пирогу и, налегая на вёсла с неожиданной для своих лет прытью, резво погрёб обратно.

Я повернулся к Левенштерну, который всё это время стоял рядом и хлопал глазами.

— Ермолай Ермолаич, сбрасывайте штормтрап и принимайте гостя. С почётом!

— Гостя⁈ — Левенштерн посмотрел на меня, как на умалишённого. — Граф, зачем он нам? Только что гнали этого оборванца…

— Этот «оборванец» — законный монарх острова Нуку-Хива, — пояснил я. — Бросайте трап, лейтенант. Или вам придется объясняться с капитаном за срыв переговоров.

Спорить лейтенант не решился. Трап полетел за борт.

Оставив ошарашенного офицера встречать татуированного монарха и его хрюкающую свинью, я сорвался с места — искать Крузенштерна. Нужно было срочно доложить капитану, что на борту «Надежды» материализовалась официальная делегация.

Я ворвался в капитанскую каюту, едва не сорвав дверь с петель. Крузенштерн упрямо изучал какую-то карту, хмуря свои благородные брови.

— Иван Федорович, бросайте свои бумажки! — крикнул я с порога, по-гусарски взмахнув треуголкой. — У нас тут визит на высшем государственном уровне! Пора расчехлять парадный мундир и репетировать реверансы.

Капитан медленно поднял на меня тяжелый взгляд:

— Опять ваши шуточки? Какой еще визит, граф? Избавьте меня от вашего юмора! И без вас голова раскалывается от этого воя за бортом.

— Какие шутки, капитан! — я нагло уселся прямо на край его полированного стола, бесцеремонно стряхивая пепел сигары в сторону. — Дело тонкое, я бы даже сказал, социокультурное и геополитическое. На нашем штормтрапе прямо сейчас висит король Нуку-Хивы. Собственной татуированной персоной! Приплыл на пироге со свиньей в обнимку.

Крузенштерн опешил:

— Король? Голый? В утлой лодке? Федор Иванович, вы, верно, перегрелись! Разве так прибывает король? Это обычный абориген приплыл выменивать провиант на железо, а вы мне тут панику разводите.

— Говорю вам, дед приплыл при полном параде, — ухмыльнулся я, соскакивая со стола и бесцеремонно увлекая капитана за рукав мундира к выходу. — В набедренной повязке из местной лебеды и со здоровенной жирной свиньей под мышкой. А в качестве верительной грамоты у него в руках моя зеленая бутылка, которую я вчера лично презентовал английскому пройдохе Робертсу. Тот обещал доложить местному монарху о русских кораблях. И вот, монарх явился! А наш доблестный Левенштерн его чуть было не огрел по августейшей шее, приняв за портового оборванца. Если мы сейчас этого венценосного старца прогоним, то вместо пресной воды и свежего мяса вся экспедиция получит отравленные туземные копья в задницы. Идемте, Иван Федорович, авторитет Российской короны под угрозой! Да что там авторитет… наши желудки

Крузенштерн все еще сомневался, сердито бормотал под нос что-то про «абсурд» и «дикость», но все же пошел следом, на ходу нервно оправляя обшлаги и застегивая пуговицы мундира.

Когда мы с Крузенштерном стремительно вылетели на шкафут, встреча на высшем уровне уже шла полным ходом. На шканцах уже стоял Его Величество, а прямо у его ног четверо взмыленных матросов с отборной руганью пытались удержать яростно визжащую свинью. Крузенштерн нахмурился: вид голого монарха, с ног до головы покрытого синей татуированной вязью, в одной лишь набедренной повязке, не вдохновлял на дипломатические подвиги.

Дикий король, впрочем, ни секунды не тушевался. Сразу определив по золоту эполет, что перед ним «главный вождь деревянной горы», он с достоинством ударил себя в жилистую, покрытую татуировками грудь:

— Катенуа!

Потом без предупреждения Его величество потянулся и дёрнул Крузенштерна за золотой эполет — похоже, прикидывал, можно ли тихонько отвинтить эту блестящую штуку или выменять на что-нибудь полезное. Иван Фёдорович возмущённо отшатнулся. Не смутившись, Катенуа попытался выхватить трубку изо рта опешившего Ратманова. Когда тот увернулся, король с совершенно королевским спокойствием опустился голой татуированной задницей прямо на компасный нактоуз — как на законный трон.

Несмотря на общий дебилизм ситуации, капитан пытался держаться с достоинством.

Крузенштерн вытянулся во фрунт, прижал треуголку к сердцу и завел благородным баритоном:

— Ваше Величество! Имею великую честь от имени Его Императорского Величества Александра Павловича засвидетельствовать вам наше глубочайшее почтение и заверить в исключительно мирных, просвещенных намерениях Российской империи!

Катенуа, не дослушав, резко подался вперед и, бешено вращая глазами, ткнул суковатым татуированным пальцем капитану прямо в переносицу:

— Оло-ло! Унгу-бунгу! — громогласно рявкнул монарх, активно размахивая руками. — Чик-чик! Кава-кава! Хрясь!

Крузенштерн деликатно отстранился, с трудом сохраняя на лице маску достоинства:

— Э-э… весьма признателен за теплый прием. Безусловно, дружба народов и христианский гуманизм — это то, ради чего наша экспедиция обогнула земной шар…

— Бака-лака! — перебил король, внезапно схватил себя за травяной пучок на набедренной повязке, выразительно потряс им в воздухе, а затем с размаху врезал кулаком своей визжащей свинье.

— Чик-чик! Умба-юма! Куа-куа!

Крузенштерн окончательно потерял нить разговора, побледнел и в панике покосился на меня:

— Граф… ради всего святого, что он делает? Он предлагает мне обменяться брюками с этой свиньей? Или он хочет прямо сейчас съесть Левенштерна⁈ Сделайте же что-нибудь, дело окончательно заходит в тупик!

— А что я? Я — ничего! Кто у насспециалист по дипломатии? Резанов? Вот пусть и разгадывает ребусы! А я и так слишком много времени потратил, меня дамы ждут…

Впрочем, беспокоить Резанова не стали: насчет его дипломатических талантов никто на корабле не питал иллюзий, а выторговать свиней и куриц ох как хотелось. Пришлось объединенными усилиями расшифровывать его киргуду.

Из жестов монарха мы уловили главное: свинья на палубе — подарок. Взамен король тоже хочет получить дар. Вот только чего именно — никто не понял.

Катенуа яростно щёлкал двумя пальцами прямо перед носом капитана и с нажимом повторял:

— Чик-чик! Чик-чик!

Вокруг нактоуза собрался стихийный консилиум.

— Никак, обрезание сделать требует, Иван Фёдорович? — с кривой ухмылкой предположил Ратманов.

— Да бросьте, — отмахнулся Левенштерн. — Может, просит бороду сбрить казённой бритвой?

Крузенштерн лишь разводил руками.

Смотрел я на это, смотрел, и тут меня охватило озарение. Робертс! Тот самый английский прощелыга, которому я вчера кинул бутылку — вот ключ ко всему! Этот тип торчит на Нуку-Хиве чёрт знает сколько лет и местное наречие знает не хуже родного лэнгвича. Его надо срочно тащить сюда — иначе наши переговоры рискуют закончиться полнйо лажей, а то и каким-нибудь недоразумением. А это как-то не вписывалось в мои планы на вечер.

Я тут же вполголоса изложил идею Крузенштерну. Капитан со мной согласился.

— Лейтенант Ромберг! — рявкнул Иван Фёдорович. — Снарядить шлюпку на берег! Перевернуть там всё вверх дном, но найти мне этого британского бродягу Робертса!

Лейтенант козырнул и побежал собирать команду.

Только сразу возникла загвоздка. Пока шлюпка дойдёт до берега, пока они прочешут джунгли в поисках англичанина и притащат его обратно — пройдёт хренова туча времени. За этот срок король Катенуа вполне способен заскучать, смертельно обидеться на тупых белых людей и укатить домой. А оскорблённый хозяин тропического острова — это плохая карма. Нам тут еще как минимум надо пресной воды набрать. Да и остаться без свежих продуктов — крайне невесёлая перспектива.

Короче, Его Величество надо было задержать на борту любой ценой. Вот только как удержать на месте непредсказуемого короля каннибалов? Та еще задача! Оставлять голого монарха сидеть задом на главном компасе корабля было не только недипломатично, но и чревато серьёзными проблемами с навигацией.

Я снова подошёл к Крузенштерну.

— Иван Фёдорович, пока Ромберг ищет толмача — давайте, задействуем самый универсальный язык. Выпивку! Пока наши ищут англичанина — надо как-то развлечь Его Величество.

Капитан мученически вздохнул, но деваться было некуда. Жестом мы пригласили Катенуа следовать за нами.

Оказавшись в капитанской каюте, его величество Катенуа освоился, можно сказать, мгновенно. Потрогал пальцем начищенный барометр, похлопал по кожаной обивке кресла и без лишних церемоний взгромоздился за стол, рассевшись с видом, будто он у себя дома.

— Архипыч! — крикнул я в приоткрытую дверь. — Тащи водку, ром и вообще любую выпивку. Всё что горит! Будем крепить международные связи.

Роль дипломатического тамады я не без удовольствия взял на себя. На стол легли тяжёлые оловянные кружки. Первым делом я плеснул королю щедрую порцию французской водки. Себе и Крузенштерну — по чуть-чуть рома, чисто для вида.

— Ну, Ваше Величество! За здоровье государя императора Александра Павловича! До дна! — провозгласил я и выразительно опрокинул бокал.

Катенуа намёк понял без переводчика. Схватил кубок, принюхался, довольно хрюкнул и влил в себя всё одним махом. На татуированной физиономии расцвёло выражение детского восторга. Дикарь застучал ладонями по столу и требовательно ткнул пальцем в пустую посуду:

— О-о-о! Нуи!

— Будет тебе «нуи», дед, не суетись, — ухмыльнулся я, снова наполняя кубок.

Впрочем, совсем частить было не к чему: иначе выйдет, что Робертс будет переводить пьяные бредни, а то и вообще, королевский храп. А чтобы монарх окончательно не заскучал до прихода переводчика, я выудил из кармана изрядно потрёпанную колоду карт. Пора было включать уличную магию.

Крутанув колоду в пальцах, пустил карты веером и принялся показывать захмелевшему вождю нехитрые фокусы: то заставлял исчезнуть червонного туза, то лёгким движением руки вытаскивал даму пик прямо из его жёстких, украшенных перьями волос.

Его Величество Катенуа пришёл в совершеннейший восторг. При каждом удачном фокусе он испуганно отшатывался — и тут же заливисто хохотал, явно приняв меня за могущественного белого шамана. Что ж, репутация — дело полезное. Даже здесь, на краю земли!

Несмотря на все усилия, все же пару раз мне пришлось-таки налить королю выпивки. Крепкий бренди быстро сделал своё дело: король Нуку-Хивы окосел буквально на глазах. Первым делом Катенуа затянул дурным голосом какую-то гортанную полинезийскую песню. У Крузенштерна немедленно задёргался правый глаз. Затем король подхватил со стола пустую бутылку и принялся с размаху лупить ею по полированному красному дереву, отбивая такт своему дикарскому мотиву. Капитан вздрагивал при каждом ударе, как будто мы напарывались на риф. Никто не смел вести себя так в капитанской каюте! Но ведь ему же не объяснишь…

Потом пьяный Катенуа решил поближе познакомиться с моей «магией». Сгрёб со стола мои карты и, не раздумывая, засунул половину колоды себе в рот — попробовать на вкус.

— Э, дед, хорош! — хохотал я, безуспешно пытаясь спасти пикового валета. — Это не съедобно, ну что ты, ей богу!

Иван Фёдорович застыл столбом с видом человека, которого насильно крестит нечистая сила. Он посмотрел на меня округлившимися глазами — безмолвно, отчаянно умоляя о спасении.

Я в ответ невозмутимо отсалютовал ему восстановленным тузом.

— Терпите, Иван Фёдорович. Политика — штука сложная. Зато мы успешно тянем время. Пока льется ром, этот дед от нас никуда не уплывёт. По крайней мере, покуда не протрезвеет!

А сам я подумал, что за такие немыслимые усилияна дипломатическом поприще мне, пожалуй, полагается орден.

И Федору-младшему — тоже. За самопожертвование.

Тут в каюту постучал лейтенант Левенштерн:

— Господин капитан, Ромберг привез англичанина!

Мы тут же выскочили на палубу. Вечерело, волны утихли, зато за бортом было по-прежнему неспокойно. В темнеющей воде продолжал кружить целый «плавучий легион» из сотен отвергнутых туземок, которым так и не достался заветный гвоздь. Они барахтались вокруг шлюпа, жалобно скулили и на все лады призывали мужское внимание. После таких картин начинаешь понимать, откуда пошло поверие про русалок!

Робертс поднялся на палубу. Если бы не европейские черты лица — его легко можно было принять за местного: тело англичанина сплошь покрыто дикарской татуировкой, одет так же скудно, как любой абориген. Сухопарый, жилистый, с прищуром человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было.

Услышав про проблему капитана, он флегматично сказал:

— Господа, прогнать их совсем нетрудно. Пальните из пушки, и они уплывут!

Крузенштерн тут же ухватился за идею.

— Лейтенант Головачев! — раздражённо скомандовал капитан, выйдя на шкафут. — Зарядите орудие холостым и дайте залп. Иначе мы от этой флотилии до утра не отделаемся!

Грянул пушечный залп. Эффект превзошёл ожидания — перепуганные дамы с визгом развернулись и резво погребли к берегу.

Внимание переключилось на англичанина. Офицеры обступили Робертса, жадно расспрашивая о местных порядках. Капитана Крузенштерна, однако, интересовал более насущный вопрос:

— Послушайте, господин Робертс, — откашлялся Иван Фёдорович. — Задам прямо вопрос. Мой экипаж сегодня… гм… изрядно согрешил с местными женщинами. Не поднимут ли нас завтра туземцы на копья, едва мы сойдём на берег за водой?

Услышав это, англичанин в голос расхохотался.

— Да бросьте! Капитан, вы мыслите европейскими мерками, — сплёвывая за борт, изрек Робертс. — Местным, наоборот, дико приятно, что такие важные белые люди оказывают внимание их женщинам. Здесь не блюдут единобрачие, тут даже слова такого нет. Местные мужья сами посылают жён за железом. Вы им одолжение сделали, капитан.

Иван Фёдорович недоверчиво нахмурился. Тогда британец, видимо, решил окончательно просветить его насчет местных нравов.

— Да вы не тревожьтесь, — небрежно добавил Робертс, подбоченясь с видом человека, которому есть чем гордиться. — Я вам больше скажу: я сам пару лет назад преспокойно переспал с их королевой. И, представьте себе, совершенно без последствий для здоровья и репутации.

Педантичный Крузенштерн побагровел и судорожно перекрестился. Суровый Ратманов поперхнулся трубкой и закашлялся до слёз. Я же мысленно снял перед англичанином шляпу — человек явно не терял времени зря.

— Довольно! — поспешно оборвал этот парад достижений капитан. — К делу, Робертс. Пожалуйте за мной — там ваш монарх буянит.

Мы всей толпой ввалились в каюту. Катенуа почти уснул, обнимая пустую бутылку, однако при виде Робертса немного оживился. Англичанин перекинулся с ним парой гортанных фраз, кивнул и повернулся к нам с широкой ухмылкой:

— Загадка века решена, джентльмены. За свою первосортную жирную свинью король желает получить обыкновенные железные ножницы. Вот что означало его «чик-чик».

— Ножницы? Серьезно? Да ради бога! — расхохотался я, хлопнув себя по бедру. Было бы из-за чего огород городить!

Развернувшись, я гаркнул в приоткрытую дверь каюты:

— Архипыч! Ефимка! А ну рысью сюда, бездельники!

Звукоизоляция на корабле, можно сказать, никакая, поэтому оба вышепоименованных фрукта предстали передо мной с такой скоростью, будто всё время грели уши прямо под дверью. Что, зная их пронырливость, могло быть чистой правдой.

— Живо дуйте в трюм! — по-хозяйски скомандовал я. — Распотрошите мой запас товаров, тот, что я делал в Лондоне. Там вместе с иголками, должны лежать отличные ножницы. Найдите и тащите сюда. Одна нога здесь, другая там!

Мои жеребцы сорвались с места, умчавшись выполнять приказ. Следующие пять минут откуда-то снизу доносился приглушенный мат Ефимки, возмущенное кряхтение Архипыча и звук падающих вещей — мои слуги перетряхивали багаж.

Наконец, в дверях показался всклокоченный Архипыч. Торжественно, двумя пальцами он нес вожделенный Его величеством предмет.

Ловко выхватив у него из рук ножницы, я щелкнул ими в воздухе для пущего эффекта и с изящным, достойным Зимнего дворца поклоном вручил их счастливому монарху.

Катенуа радостно клацнул ими в воздухе, словно ребенок новой игрушкой, и что-то довольно забормотал.

— Король давно искал такой предмет — заметил Робертс, — но на кораблях редко бывают лишние ножницы.

Затем наш капитан затеял с королем торг насеет других припасов — кур, свиней и плоды хлебного дерева. Робертс переводил.

Ну что же, кажется, моя роль тут сыграна.

— Итак, господа, — я с достоинством приподнял цилиндр. — Мой долг перед отечественной дипломатией выполнен. Честь имею!

И с совестью, чистой, как корабельная рында после приборки, я направился вниз — туда, где с самого утра томились три очаровательные представительницы туземного населения.

Невежливо заставлять дам ждать. Это вам любой дипломат скажет.

— Девчонки, встречайте! — провозгласил я, распахивая дверь каюты. — Лучше поздно, чем никогда!

Где-то во тьме встрепенулся и поднял голову Фёдор Толстой-младший. Ну и правильно — заслужил.

Утро я встретил в таком настроении, в каком раньше, в 21 веке, просыпался после крупного выигрыша, удачной сделки или снятого с имущества ареста.

Корабль тихо поскрипывал на невысокой волне, каюта пахла морской водой, ромом, и кокосовым маслом на женских телах. Рубаха моя валялась где-то под пушкой, штаны — на лафете. На орудийном порту трогательно болтались развешенные в ряд три юбочки из травы.

Рядом лениво ворочались мои дикарки.

Одна, (кажется, ее звали Хина), лежала поперёк гамака, как кошка на хозяйском диване. Другая, Моана, устроилась на полу, подложив под голову мой сюртук. Теа, самая весёлая и самая бесстыжая из всей троицы, спала у пушки, обняв деревянное колесо лафета.

Ндаа… Вот что значит двадцать один год!

Внутри меня, конечно, всё ещё сидел усталый пятидесятилетний мужик, измотанный нервотрепками, следователями, преследованиями, организм которого, когда моя Аллочка начинала строить глазки, подавал служебные записки: «отдохни чувак, ресурс исчерпан».

Но снаружи-то был Федька Толстой! Молодой, дурной, и, в некоторых местах, крепкий, как лом. Все работает как надо, без жалоб, без переговоров и разной замудреной химии. Ночью мое тело вело себя так, будто его только вчера выдали со склада.

Короче, никто из этих трех дамочек не уйдет обиженным. Все получили, что заслуживали. Моана вон даже два раза. Аж гордость разбирает.

В памяти всплывали обрывки ночи. Как Хина, первой полезшая в гамак, едва не перевернула его вместе со мною. Как Моана долго трогала пушку и что-то удивлённо щебетала, явно не понимая, зачем русские держат в спальне такую здоровенную железную трубу. А потом Теа обнаружила орудийный порт, увидела чёрную тёплую воду за бортом, и открыла для себя новый способ ночных морских купаний.

Всю ночь мы поочередно занимались тем, чем обычно занимаются ночью молодые красивые мужчины и женщины, потом ныряли по очереди через порт, плескались в тёплой воде. Хохотали, гонялись друг за другом, трахались. Мокрые, солёные и довольные возвращались обратно. Мой сосед, Левенштерн, благоразумно не показывался в каюте до самого утра. Наверно, отбывал епитимью за непочтительное обращение с местными монаршими особами.

Короче, утро прям задалось. Мир прекрасен, море ласково качало «Надежду», а в каюте томно валялись три веские причины никуда не вставать.

Пока я рассматривал в полутьме дикарок, Хина первой открыла глаза. Увидела, что я смотрю на неё, и улыбнулась так довольно, будто захватила русский шлюп на абордаж.

— Ну что, красавица, — пробормотал я, проводя ладонью по её плечу, — жива?

Она, разумеется, ничего не поняла, только засмеялась и ткнула меня пальцем в грудь.

Моана поднялась, потянулась, ничуть не стесняясь ни меня, ни пушки, ни Господа Бога. Взяла мои дымчатые лондонские очки, нацепила на нос и важно посмотрела на Теа. Та захихикала, села, потянулась к футляру с пистолетами.

Вот тут пришлось вмешаться.

— Э, нет, радость моя. Это не игрушки.

Мягко, но быстро убрал футляр подальше. Девчонка обиженно надула губы, но тут же переключилась на мои часы и стала разглядывать крышку, будто в ней прятался маленький дух.

Красота.

Ещё немного — и можно было начать всё заново. Вообще, по всем законам физиологии сил у меня уже быть не должно. Но организм графа Толстого, похоже, законов не знал и знать не желал, лишь лениво интересовался: «И это всё?»

И вот пока я раздумывал, не оказать ли внимания дамам еще разок, в переборку поскреблись. Тихо так. Осторожно.

Ну что за люди? Вот куда их в такую рань несет?

— Архипыч? Ты? Нет, бриться не будем. Даже не начинай.

Но за дверью что-то пискнуло девичьим голосом.

Значит, не Архипыч.

Хина мгновенно оживилась, соскользнула с гамака, и с вопросительной интонацией ответила через дверь.

За дверью ответили сразу в два голоса.

Мои дикарки переглянулись. Моана сняла очки, Теа перестала изучать циферблат часов. Таак… тут какая-то нездоровая канитель!

— Ау, девушки, — сказал я, спускаясь на пол. — Что там ещё за женсовет?

Хина отодвинула полог.

В каюту вошли «дикарки Резанова» — те две островитянки, которых я вчера собственноручно препроводил к его превосходительству для укрепления дипломатических связей.

Вид у них был не дипломатический. Совсем.

Первая, высокая, с резкими скулами и сердитыми глазами, держала перед собой сжатую ладонь. Вторая, круглолицая и подвижная, тараторила без остановки.

Хина что-то спросила. Высокая резко раскрыла ладонь.

На смуглой коже лежали серебряные пиастры.

Хорошие пиастры. Настоящие. Тяжёлые. Европейский человек за такие деньги сказал бы спасибо, поклонился и, возможно, попросил добавки. А дикарки Резанова выглядели, будто им подсунули дохлую крысу.

Высокая ткнула в монеты пальцем и сердито затараторила. Круглолицая показала в сторону, где находилась каюта Резанова, потом изобразила важную рожу, надула щёки и очень похоже передразнила барственный жест.

— Опа, — сказал я.

Даже без перевода было понятно: Николай Петрович произвёл впечатление. Плохое.

Мои дикарки сгрудились вокруг ладони. Моана взяла один пиастр, покрутила, приложила к уху, будто монета могла что-то сказать, потом фыркнула. Теа попробовала прикусить серебро, поморщилась и бросила обратно.

Хина показала пальцем на пушку. Потом на железную скобу сундука. Потом сложила ладони, будто держит длинный гвоздь, и выразительно постучала им по воздуху.

Дикарки Резанова заговорили ещё громче.

Хреново! Мне, конечно, все равно, и в общем, наплевать, но… Но этих девиц к камергеру отправил я. А значит, несу кое-какую ответственность за все возникающие непоняки и косяки.

А тут был какой-то явный косяк.

Дикарки трещали по-своему, что-то пытались мне втолковать. Я никак не мог понять, в чем дело. Ну, дал камергер серебра. Пиастры — нормальные деньги, их берут по всему миру. Чего не так-то?

Тут Теана выразительно показала на пушку, на рым-болт, к которому она была принайтовлена, затем показала мне серебряный кружок и что-то залопотала.

Тут только до меня дошло, в чем дело.

Е-мое, вот потеха-то! Это для нас серебро — деньги. А для них, детей природы — просто блестящая круглая фигня. Красиво, это да. Но что с ней делать? Кокос расколоть, рыбу поймать, доску просверлить — нельзя. Мужику покажешь, и он спросит, где нормальное железо.

Не нужно им серебро! Им нужны были гвозди. Ну или крючки, ножи, топоры, куски полосового железа. В общем, Николай Петрович, дипломат ты наш хренов, умудрился даже удовольствие оплатить неправильно.

Нда, блин. Человек, которому предстояло торговаться с Японией, не смог нормально рассчитаться с тремя голыми женщинами на острове.

Талантище. Снимаю шляпу.

Высокая дикарка Резанова тем временем снова сунула мне пиастры почти под нос, вся горя праведным возмущением. Как тебя звать-то, прокурорша? — Я — Федя. Ф-е-д-я.

Поняв, что требуется, она ткнула себя пальцем в грудь и произнесла:

— Пуа.

— Отлично, Пуа. Претензия принята.

Круглолицая тоже ткнула себя пальцем.

— Нани.

— Очень приятно. Фёдор Иванович. Главный по чужим проблемам.

Хина хихикнула, хотя слов не поняла.

— Ладно, — вздохнул я, спуская ноги на пол. — Сейчас исправим ошибку государственного управления.

Пуа тут же заулыбалась, Нани довольно хлопнула ладонью по пушке, Моана тоже улыбнулась — так, будто с самого начала знала, что русский барин не совсем дурак.

— Значит так, — сказал я и осторожно взял пиастры. — Серебряный мусор конфискую. Не к чему это вам. А взамен сейчас выдадим настоящие деньги.

Порывшись по сусекам, нашел остатки гвоздей. Надо раздать «всем сестрам по серьгам». Моане — два. Заслужила.

Правда, как ни ничтожен был расход, внутри шевельнулся червячок досады. Ведь эти гвозди я не просто так покупал. Для Аляски, для колоний, нормального обмена с индейцами, алеутами и прочими будущими верноподданными Российской империи. Эти гвозди должны были крепить доски будущих кораблей Русско-Американской компании.

А теперь этот бесценный в северных краях товар уходил на оплату ночных радостей.

Увидев гвозди, дикарки тут же прекратили бубнеж и счастливо заулыбались, потянули руки к «сокровищу». Нани с Моане даже запрыгали от радости, отчего их смуглые сиськи, понятное дело, запрыгали тоже.

Да что вы со мною делаете!

— Руки! — строго приказал я, и дамочки отступили. Теа, правда, попыталась сделать вид, что просто наклонилась посмотреть, а сама уже тянулась пальцами к вожделенным гвоздям.

Перехватил её за запястье.

— Нет, красавица. У нас тут графская монополия. Что выдам, то и берешь.

Теа звонко рассмеялась, даже не подумав смутиться. Настоящая женщина. Попалась — улыбайся!

Раздал гвозди. Пуа провела пальцем по острию, одобрительно цокнула языком. Нани, получив свой, тут же прижала его к пышной груди и засмеялась. Моана с серьезным видом принялась раскладывать гвозди на ладони. Бухгалтер в перьях. Теа тут же спрятала гвоздь в волосах, да так ловко, что любой шулер прослезился бы от зависти.

— Вот, — кивнул я. — Теперь расчёт закрыт. Передайте Николаю Петровичу пламенный привет!

Разумеется, никто ничего не понял, но все остались довольны.

Когда расчеты были закончены, дикарки быстро заговорили между собой. Пуа показала на дверь. Хина кивнула. Через мгновение вся эта мокрая, загорелая, веселая биржа двинулась из каюты наружу.

— Куда? — спросил я. — Эй, дамы! Мы же только начали! рабочий день.

Никто не слушал.

Пришлось идти следом. Босиком, в одной рубахе, с пиастрами в кулаке и ощущением, что меня только что грамотно развели.

Поднявшись на палубу, дикарки уверенно, словно служили на «Надежде» с Кронштадта, прошли к борту, сопровождаемые множеством мужских взглядов. Матросы занимались делом с таким старанием, будто с рождения мечтали перекладывать канаты именно в эту минуту. Но косились все. Даже вахтенный у трапа как-то слишком усердно смотрел в сторону.

У борта уже толпились и другие дикарки,. Галдели, махали руками, вглядываясь в горизонт.

Приглядевшись, я увидел, что с берега к нам плыли мужчины. Татуированные плечи блестели на солнце. Чёрные волосы липли к лицам. Кто-то сидел в маленькой пироге, кто-то держался за борт, кто-то плыл сам, мощно загребая руками.

— Ага, — догадался я. — Вот и инкассация.

Хина первой перемахнула через борт и почти без всплеска ушла в воду, держа гвоздь в зубах. За ней последовали остальные, и море у борта вскипело от всплесков десятков влетевших в него смуглых тел.

Дикари встретили их радостными криками. Дамочки хвалились своей добычей, островитяне радовались, как дети. Один тут же пересчитал добычу. Другой попробовал острие большим пальцем и довольно скалился. Третий поднял гвоздь над головой и что-то прокричал к берегу. Оттуда ответили весёлым воплем.

Отдав заработанное нелегким трудом, женщины тут же поплыли обратно. Мужчины не возражали. Даже наоборот, будто подбадривая, что-то кричали им вслед. Мол, работайте дальше, девочки, смена только началась.

Вот такая фигня. Прям семейный бизнес.

Мои дикарки уже лезли обратно на борт. Матросы помогали с таким рвением, будто выполняли особо важный приказ капитана. Теа приняла руку юного Отто Коцебу, вынырнула, встряхнула волосами и специально окатила его водой. Парень чуть не умер от счастья.

— Осторожнее, — сказал я ему. — Смотри не влюбись. Нам скоро отчаливать.

Тот покраснел до ушей.

В общем стало ясно, что, пока у нас есть железо и мы готовы его отдавать за любовь, эти дамы будут торчать на корабле до упора. Ну, собственно, никто не был против.

Между тем на корабле приближалось время завтрака. А ведь дикарки, по всем понятиям, у нас в гостях. Некормленные. Непорядок!

Пришлось кликнуть Архипыча.

Старик обнаружился возле моей каюты. При виде мокрых дикарок на палубе он лишь укоризненно покачал головой

— Батюшка Фёдор Иванович! Да что ж это у нас творится-то? Содом плавучий!

— Содом без снабжения долго не протянет. Надо накормить этих бедных женщин!

— Кого накормить?

— Женщин. Этих. Всех.

— Да они ж… — он еще раз оглядел дикарок и понизил голос до трагического шёпота, — басурманки голые!

— Голодные голые басурманки — это уже не веселье, а потенциальный бунт на борту. Смотайся на камбуз, тащи сухари, рыбу там, солонину — ну что есть, короче! Воды побольше. Рому не давать. Итак они слишком веселые!

— А ежели они руками полезут?

— Значит, руками и поедят. У нас не Смольный институт.

Архипыч страдальчески поднял глаза к небу, но делать было нечего. Через несколько минут у борта возник импровизированный трактир.

Архипыч и Ефимка притащил миски, сухари, хлеб, остатки жареной рыбы, солонину и кувшин воды. Архипыч нёс всё это с таким видом, будто не завтрак подавал, а исполнял наказание за тяжкие грехи.

— Сюда ставь, — указал я на место в тени паруса. — И смотри, чтобы к сундукам не лезли.

— Да уж куда там, — буркнул старик. — Лишь бы в душу христианскую не залезли!

Дикарки уселись прямо на палубу, под одобрительными взглядами матросов начали уписывать завтрак. Хина первой взяла сухарь, понюхала, откусила. Задумалась. Потом кивнула, будто вынесла товару положительное заключение.

Пуа попробовала разгрызть сухарь с первого раза, не смогла и сердито посмотрела на меня.

— Не смотри так, — сказал я. — Это у нас еда такая. В воде вымочи, легче станет!

Моана тем временем изучала ложку. Долго вертела её, потом приложила к уху, будто проверяла, не живёт ли внутри маленький дух. Тиаре взяла вилку и с серьёзным видом попыталась наколоть ею кусок рыбы. Получилось. Она удивилась, показала результат Пуа. Та презрительно фыркнула и продолжила есть руками.

— Вот видишь, Архипыч, — сказал я. — Постепенно идет взаимопроникновение культур!

— Она ложку за ухо сунула! — прошипел старик.

— Значит, понравился фасон.

— Господи, прости нас грешных…

— Не отвлекайся. Воды подлей.

Ром я предусмотрительно спрятал. Одна бутылка у открытого завтрака — и через полчаса у нас на палубе начались бы танцы, драки, песни и попытка выдать Теа замуж за боцмана.

Такое даже российский флот мог не пережить.

Пока женщины ели, вокруг начал сам собой собираться зрительный зал.

Матросы проходили мимо чаще нужного. Один уже в пятый раз поправлял один и тот же канат. Другой зачем-то тёр медную скобу, хотя она блестела, как офицерская пуговица на смотре. Юнга Мориц Коцебу стоял с пустым ведром и смотрел в него так пристально, будто ведро показывало французский балет.

Ефимка делал честные глаза. У него это плохо получалось.

— Фима, — окликнул я.

— Ваше сиятельство?

— Чего завис?

— Да так… гляжу, чтоб порядок был.

— Порядок у него. Ведро хоть наполни, блюститель нравственности.

Парень покраснел и рванул к бочке с водой.

Тут вдруг ко мне робко подошел матрос из молодых. Конопатый, широкоплечий, глаза в пол, шапку мнёт.

— Ваше сиятельство…

— Что?

— Не найдётся ли… гвоздика?

— Чего?

— Гвоздика малого. Под расчёт.

— Под какой ещё расчёт?

Матрос покраснел ещё сильнее и скосил глаза куда-то в сторону.

— Понятно. Вчера не хватило.

— Я заплачу, ваше сиятельство! — быстро выпалил матрос. — Табаку могу дать. Или работу какую. Что прикажете!

Черт. Очень мне не хотелось дальше транжирить гвозди. Они так разойдутся быстрее, чем московский бюджет на благоустройство. И примерно с тем же блестящим результатом.

— Слышь, парень, я вам вчера помог, но не бесконечно же! Я тебе кто, лавка? Казначей разврата?

Матрос смешался, но не ушёл. За его спиной уже стояли ещё двое. Один делал вид, что просто мимо шёл. Второй держал в руке медную монету и с надеждой смотрел на меня. Вскоре вокруг собралась небольшая толпа. Матросы молчали. Слов таких они, конечно, не знали. Зато все смотрели то на меня, то на завтракающих дамочек с тем выражением, с каким голодный смотрит на пирог. Конопатому, видно, совсем приспичило:

— Так ведь, эта, вашсясьво, железа у нижних чинов нет, барин. А девки без железа не дадут. На вас вся надёжа, вашсясьво!

Пришлось идти к Крузенштерну. Что всё я да я? У меня, вообще-то, гвозди не казенные, а на корабле должно быть какое-то старое железо! Обручи, скобы, обрезки, всякая ржавая дрянь. Казённое, ненужное, списанное. Нарубить мелко — и пустить в оборот. Иначе или мне транжирить свой запас, или команда начнёт выкручивать корабль по болтам.

А болты в море — они лишними не бывает.

Наскоро оделся, обулся, привёл себя в божеский вид и отправился с визитом.

Иван Фёдорович был в своей каюте. Сидел за столом мрачный, с красными глазами, но застёгнутый, выбритый и строгий, как морской устав.

Похоже, он был единственным человеком на «Надежде», кто провёл ночь прилично. Или умел лучше всех заметать следы.

На меня капитан посмотрел так, будто утро и без того было скверным, а теперь, после лицезрения моей физиономии, оно окончательно испорчено.

— Господин граф?

— Иван Фёдорович, у нас возникла небольшая хозяйственная трудность.

— На моём корабле после вашего участия трудности редко бывают небольшими!

— Спасибо, стараюсь. Но тут, скорее, вопрос снабжения…

— Женского?

— Ну… скажем так, матросам нужна мелкая железная валюта.

Крузенштерн медленно положил перо.

— Что именно вы сейчас просите?

— Гвозди. Обрезки. Старые скобы. Всё, чем можно платить местному населению, не разоряя меня лично.

Капитан очень неодобрительно посмотрел на меня, затем хмыкнул.

— Позвольте, граф. Вы сперва устроили на борту торговлю женскими услугами за железо, а теперь желаете, чтобы я выдал на эту надобность казённый металл?

— Ну не всё же мне платить! Пожалейте несчастных жителей Аляски, которых мы лишаем гвоздей!

— Прелестно.

Тон капитана был такой, что слово «прелестно» не обманул бы самого простодушного собеседника.

— Видите ли, Иван Фёдорович, — начал я серьёзнее обосновывать свои претензии, — если команде не дать мелкого железа, она начнёт добывать его сама. Сначала пойдут крышки, скобы и петли. Потом болты. А потом мы с вами будем выяснять, почему у нас внезапно отвалилась шлюпбалка.

Крузенштерн помрачнел. Понял, что я прав.

— Надзор усилю, — сухо сказал он. — Боцман получит приказ. Виновных буду пороть.

— Пороть хорошо после того, до чего лучше не доводить!

Капитан покачал головой.

— Граф, железо у меня есть. Но казённое железо необходимо для закупки воды, провианта и для подарков Катенуа. Свиньи, куры, плоды хлебного дерева, бочки с пресной водой — всё это, граф, почему-то не отдаётся за красивые глаза. Кроме того, никто не принуждал вас открывать собственный монетный двор!

— Людям надо было выпустить пар. Это, эээ… стабилизационная мера!

— Вот и стабилизируйте за свой счёт.

Вот гад! Дал понять, что это теперь моя проблема! Сам вчера развёл весь этот цветник на корабле, сам теперь сиди и считай убытки.

— Хоть переговоры с Катенуа завершились успешно? — спросил я, меняя тему.

Крузенштерн помрачнел еще сильнее.

— Насколько мне известно, лейтенант Ратманов, лейтенант Головачёв, подшкипер и боцман всё ещё продолжают дипломатические труды.

— Всё ещё?

— С ночи.

— Где?

— Сперва в моей каюте. Потом, слава Богу, переместились в каюту Ратманова. Робертс то там, то на палубе. Король Катенуа тоже ещё на корабле.

— И что уже сторговали?

— Воду. Предварительно. Свиней. Возможно. По курам, как выразился господин Головачёв, «ещё ведутся переговоры».

— Звучит многообещающе!

— Если к полудню они договорятся хотя бы о курах, я сочту сие дипломатическим успехом. Если о свиньях — запишу в журнал как победу русского оружия!

— И всё же, Иван Фёдорович, с мелким железом надо что-то делать.

— Делайте, граф. Только не за счёт корпуса, такелажа и запасов, предназначенных для продовольствия. На этом всё!

Засим аудиенция закончилась. Вышел я из капитанской каюты без железа, без решения и с твёрдым ощущением, что день катится в пропасть.

На палубе всё было как прежде. У выхода меня уже ждал тот самый конопатый матрос.

— Ваше сиятельство… так насчёт гвоздика?

Прекрасно.

Посмотрел на этого конопатого, на остальных. Конопатый стоял у двери капитанской каюты, как проситель у казённой палаты. Шапку мял. Глаза в пол. Весь такой смиренный, что хоть сейчас пиши с него икону «Матрос перед блудом».

За его плечом уже маячили ещё двое. За ними — третий. Потом какой-то марсовый с таким невинным лицом, что сразу захотелось проверить карманы.

Мужики прям раззадорились. Как бы действительно, в запале на бросились тянуть загребущие руки к корабельным болтам. Это было бы прямой дорогой на дно.

— Так, — сказал я. — Господа нижние чины, вы чего тут, стачку устроили?

— Никак нет, ваше сиятельство, — бодро ответил один из матросов. — Мы в порядке очереди.

— Очереди за чем?

Конопатый кашлянул.

— За гвоздём.

— Для починки души?

— Так точно. Душа требует.

Слева кто-то прыснул. Матросы тут же сделали каменные лица.

С палубы подошёл подшкипер. Вид у него был тревожный.

— Фёдор Иванович, — сказал он негромко, — ежели им железа не дать, сами найдут. У курятника петлю шатали. Один олух ножом ковырял. Ещё один из борта гнутый гвоздь тянул. Чуть пальцы не сломал.

Тут из-за спин матросов показался мичман Беллинсгаузен.

— Господа офицеры интересуются, — начал он, краснея, — не пожелает ли ваше сиятельство уступить несколько гвоздей за серебро.

— Господа офицеры, значит, уже не просят, а покупают?

— Так точно.

— Сколько дают?

Мичман замялся.

— Полпиастра за штуку.

Из толпы матросов донеслось обиженное сопение.

— Полпиастра? — переспросил я. — За английский гвоздь? В условиях тропического дефицита? Смешно.

Мичман нервно сглотнул.

— Пиастр!

— Вот это разговор! Поздравляю, господа, — громко сказал я. — Только что на «Надежде» родилась первая российская товарно-гвоздевая биржа. Курс для офицеров — пиастр за хороший гвоздь. Сессия открыта.

Матросы зашумели.

— А нам-то как, ваше сиятельство?

— Вам будет человеческий курс. Отработаете! Один день трудов за один гвоздь! Но если кто попадётся за выковыриванием корабельного железа — лично вобью гвоздь в то место, которым он думал. Усекли?

— Так точно!

Сказали хором. Даже бодро.

Дисциплина в русском человеке просыпается быстро, когда угрожают конкретной частью тела.

— Ефимка!

Парень выскочил будто из-под палубы.

— Ваше сиятельство!

— В трюм. Бочонок с гвоздями. Малый, понял? Не большой. Малый. И смотри, если хоть один гвоздь прилипнет к твоим пальцам, спишу на берег навсегда.

— Да что вы, вашсясьво! — обиделся Ефимка. — Я ж свой!

— Свои и воруют больше всех. Бегом.

— Слушаюсь!

— Архипыч!

Старик у завтрака дикарок вздрогнул так, будто его поймали на убийстве.

— Чего изволите?

— Бумагу и карандаш. Будешь записывать должников.

Вскоре процесс пошел. За какой-то час я наторговал два десятка пиастров.

Дикарки с интересом наблюдали за происходящим. Судя по их лопоту и быстрым оживленным взглядам, они поняли главное: весь корабль получал железо у меня. После этого дикарки смотрели на меня с просто несказанным уважением. Вот она, власть!

Покончив с финансированием блуда, я решил наведаться в каюту Ратманова. Туда безошибочно вёл запах рома и табака. За дверью гудели голоса. Потом что-то стукнуло. Потом кто-то засмеялся, так хрипло, будто проглотил наждачную бумагу.

Постучал. Никто не ответил.

Толкнул дверь. Картина открылась достойная кисти великого мастера. Ратманов сидел за столом красный, опухший, в расстёгнутом вороте. Рыжая шевелюра косплеила взрыв на заводе медной проволоки. Однако даже после ночной пьянки старпом выглядел так, будто мог одним взглядом поставить на место шлюпку, матроса и небольшую вражескую эскадру.

Головачёв сидел рядом. Весёлый, помятый, с блестящими глазами. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный такими каракулями, что даже пьяная курица справилась бы лучше.

Боцман дремал сидя, обняв кружку. Ромберг что-то оживлённо доказывал Робертсу, показывая пальцами то ли свинью, то ли беременную утку.

Робертс был бодрее всех. Татуированный, заросший, с мутными глазами, но живой. Для него, похоже, такая дипломатия была обычной рабочей средой.

А на почётном месте сидел Катенуа.

Старый король Нуку-Хивы держался крепко. На шее у него уже висела какая-то медалька, в руке кружка, рядом лежали подаренные ножницы. Вид у него был довольный, хитрый и совсем не пьяный в европейском смысле.

— Доброе утро, господа дипломаты, — произнес я.

Ратманов медленно повернул голову.

— Утро? — хрипло спросил он. — Уже?

Головачёв радостно поднял кружку.

— Фёдор Иванович! Мы почти победили!

— Кого? Кур?

— Куры держатся, — серьёзно сказал он. — Но мы их добьем!

Робертс расхохотался и что-то перевёл Катенуа. Король тоже засмеялся. Хороший знак. Или плохой. С переводчиками никогда не поймёшь.

— Что сторговали? — спросил я, присаживаясь на край рундука.

— Воду. Король показал речку. Робертс подтвердил. Стоянка там лучше.

— Уже хорошо.

— Свиней, — добавил Ратманов.

— Сколько?

Головачёв заглянул в свои каракули.

— То ли семь, то ли девять.

Робертс покачал головой.

— Семь точно. Ещё две — если дадим большой нож и железный обруч. По курам ещё ведём переговоры.

— С ночи?

— Куры — вопрос тонкий.

Робертс, смеясь, пояснил:

— Куры тут не как у вас на рынке. Эта у одного, та у другого, третья у старухи, которая короля слушает только когда хочет. Катенуа может попросить. Приказать — не всегда.

Гм, вон оно как… Катенуа, значит, не самодержец. Король, но не абсолютный хозяин всего, что бегает, хрюкает и кудахчет. Местная власть держалась на родовых связях, договорённостях, подарках и личном авторитете.

То есть ровно как в Москве девяностых. Только без пейджеров.

Ратманов потёр лицо ладонью.

— Сейчас снимаемся с якоря. Переходим ближе к речке, чтобы ближе возить воду баркасом. Перейдём к речке, возьмём воды, добьём кур — и день можно считать удачным!

— Король с нами?

Робертс кивнул.

— Хочет показать место. И посмотреть, как корабль идёт. Для него это тоже зрелище.

К полудню солнце жарило так, будто ему отдельно приплатили англичане. Смола в пазах размягчилась. Палуба блестела от воды и утренней суеты. У борта смеялись дикарки. Чуть дальше другие островитянки о чём-то спорили с двумя матросами, причём спор, судя по жестам, шёл не о высоких материях.

Ратманов вышел на шканцы. Ворот расстёгнут, глаза красные, рыжие усы торчат в разные стороны. Но стоило ему вдохнуть морской воздух, как спина выпрямилась.

— К брашпилю людей! Бочки под воду проверить! Баркас к спуску приготовить!

Матросы засуетились.

— Живее, мать вашу! — погонял их старпом. — Брашпиль крути, а не девкам глазами хвосты приделывай!

Команда зашевелилась ещё бодрее.

Катенуа вышел на палубу под руку с Робертсом. Старый король держался крепко. Лязгнула цепь. Катенуа довольно крякнул и ткнул ножницами в сторону брашпиля. Робертс что-то объяснил ему на местном языке. Король закивал, потом спросил что-то ещё, показывая на мачты.

— Интересуется, как ваш дом с крыльями ползает по морю, — сообщил Робертс.

Ратманов скривился.

— Робертс, ты лучше спроси, куда держать после выборки якоря?

Тот показал рукой вдоль берега.

— Вон туда. За мыс. Там речка, вода чистая.

Брашпиль пошёл. Деревянные рычаги двигались по кругу. Матросы наваливались плечами, башмаки скрипели по мокрым доскам. Боцман орал. Паруса хлопали. Где-то на «Неве» тоже заметили нашу суету: на соседнем шлюпе замелькали люди.

И тут с берега донёсся крик. Сначала один. Резкий, высокий. На него никто почти не отреагировал. На берегу весь день орали, смеялись, торговались, плескались дети, лаяли собаки.

Потом крик повторился. Уже другой. Ниже. Злее.

Вот это мне не понравилось.

Дикарки на палубе вдруг перестали любезничать с матросами и вперились в далекий берег. Робертс прищурился.

— Что они орут? — спросил я.

Англичанин вслушался. Лицо у него изменилось. Вся утренняя пьяная мягкость слетела.

— Далеко. Не разбираю.

— По тону похоже на «добро пожаловать»?

— По тону похоже на «сейчас кому-то оторвут голову».

На берегу действително творился бардак: мужчины, много мужчин, бежали к воде. Кто-то хватал копья, кто-то волок весло, кто-то столкнул пирогу так резко, что она чуть не перевернулась. Женщины на берегу кричали и махали руками. Дети разбегались вверх по склону.

На солнце блеснул наконечник копья. Потом ещё один. И вот первая пирога сорвалась от берега.

Потом вторая. Потом ещё три. И в каждой виднелись длинные древки копий!

Пироги шли быстро. Мужчины гребли зло и слаженно. Вёсла били по воде. Кто-то стучал древком копья по борту лодки. Крики становились ближе. В маленьких чёрных силуэтах уже различались плечи, лица, оскаленные рты.

А так все хорошо начиналось….

Ситуация накалялась. Судя по зверским рожам, запальчивым крикам и колюще-режущему изобилию, ребята плыли не торговаться.

С наших «переговорщиков» тут же слетел хмель.

— Граф, организуйте оборону! — рявкнул Ратманов. — Живей ставьте паруса, черти!

Тут я вспомнил, что ещё у берегов Берберии на меня возложили почётную обязанность командовать антиабордажной партией. Там, правда, ждали алжирских пиратов, а здесь к нам плыли татуированные дикари. Но, если подумать, разница невелика.

— Всем в ружьё! — заорал я. — Архипыч, стволы тащи!

Палуба взорвалась движением. Матросы бросились к оружейным стойкам. Кто-то потащил абордажную сетку, боцман загремел матом так, что даже дикарки на миг притихли. Крузенштерн выбежал на шканцы белый от злости.

— Оружие приготовить! Огня не открывать!

Архипыч примчался с моим оружием: в одной руке мушкетон, под мышкой штуцер, за поясом торчат оба «Лепажа», а на шее — пороховница.

— Батюшка Фёдор Иванович! — прохрипел он, вываливая передо мной оружие. — Да что же они нас, есть будут?

— Посмотрим, кто кого. Заряжено?

— А то как? Куда разряженным держать, когда погибель кругом!

Проверив оружие, принялся командовать матросами.

— Стволы к борту! Без команды не палить! Кто пальнёт сам — лично скормлю акулам! Сначала ноги, потом всё остальное!

Пироги были уже близко. И тут вся наша красивая военная схема пошла к чёрту.

К борту с визгом и криками рванули дикарки. С палубы, из-за шлюпки, из-под навеса полезла целая женская толпа. Голые плечи и спины, мокрые волосы, травяные юбочки, а то и голые задницы. Дикарки высыпали к фальшборту и заорали вниз.

Такой женский хор мне доводилось слышать только на московском рынке, когда один азербайджанец пытался обсчитать сразу трёх тёток в мясном ряду. Только здесь всё было еще громче, быстрее и экспрессивнее.

Пуа перекрывала даже Ратманова. Хина тыкала пальцем в мужчин на пирогах и, судя по тону, крыла их вплоть до седьмого колена. Теа выдернула из волос спрятанный гвоздь, показала вниз и снова демонстративно засунула обратно.

Мол, всё при мне. Никто не ограбил. Не лезьте, придурки.

Нани размахивала сухарём.

Это выглядело особенно убедительно. Пленница, которая орёт на спасателей с набитым ртом, — сильный аргумент против версии похищения.

Одна из прочих дикарок хлопнула себя по животу, потом показала на русского матроса, потом что-то крикнула вниз. Матрос покраснел так, что стало ясно: переговоры у них были содержательные.

Пироги сбавили ход. Дикари стали что-то орать, женщины им отвечали. Моана обернулась, нашла глазами Катенуа и ткнула в него обеими руками.

Король Нуку-Хивы между тем пытался стоять у грот-мачты. Ночная дипломатия даром не прошла: вид у монарха был мутный, но величавый. Дамочки тут же окружили его, Моана подскочила первой, Пуа схватила его с другой стороны, Хина и еще несколько дикарок стали с криками толкать его сзади.

— Дорогу королю! — заорал я. — Только не держать как мешок! Пусть выглядит живым!

— Что они делают? Он сейчас за борт улетит! — рявкнул Крузенштерн.

— Не стоит вмешиваться, Иван Федорович! — перекрывая женские взвизги, прокричал я. — Пусть сами разбираются! Наше дело — сторона!

Капитан сжал зубы, но промолчал.

Меж тем дикарки деловито и совершенно без верноподданнического почтения потащили Катенуа к борту. Примерно так же родственники тащат пьяного дядю с деревенской свадьбы: человек вроде уважаемый, но напился как свинья.

Подтащив монарха к самому фальшборту, дамы снова начали что-то орать вниз. Дикари в пирогах остановились. В головной лодке здоровенный татуированный мужик опустил копьё, второй сел на дно лодки и зло плюнул в воду. Третий что-то заорал вверх, но уже не воинственно, а скорее оправдываясь.

Тут я заметил, что матросы всё ещё держали ружье поднятыми.

Шагнув к ближайшему, молодому парню, ударом ладони по стволу опустил его ствол вниз.

— Стой, идиот. Без приказа не стрелять!

Парень побледнел.

— Так точно, ваше сиятельство.

— Ещё раз так вскинешь — сам пойдёшь мириться. Вплавь.

— Стволы вниз! — заорал я остальным.

Ратманов, всклокоченный и красный, подхватил:

— Слышали графа! Ружья вниз! Кто дёрнется без команды — лично за борт вышвырну!

— Огня не открывать, — сухо подтвердил капитан.

Тут я заметил Робертса — он стоял у борта, напряжённо вслушиваясь. Женщины продолжали орать вниз, дикари им что-то отвечали.

— Что они говорят?

Робертс поморщился.

— Много разного. В основном непристойности.

— А в чем суть? Что случилось-то? Из-за чего скандал?

— Они решили, что вы снимаетесь с якоря и увозите Катенуа и их женщин с собой!

Офицеры переглянулись. Так вот в чем дело!

— Мы меняли стоянку, — резко сказал Крузенштерн.

— С берега, Иван Фёдорович, это выглядело совершенно иначе, — заметил я.

Робертс снова наклонился к борту.

— Женщины это и объясняют: что король сам желает оставаться пока на корабле, и что вы не уходите навсегда.

— А эти?

— Эти теперь спорят, кто первый поднял шум.

Робертс вдруг зло сплюнул за борт.

— Француз. Наверняка виноват проклятый француз!

— О ком это вы?

— Живёт тут один. Мерзкая тварь! Вечно мутит воду, настраивает всех против меня. Завидует, что Катенуа меня приблизил. Вот он и подговаривает людей, сеет смуту. Наверняка и сейчас он придумал пустить слух, что вы крадёте короля!

— Зачем ему это?

Англичанин нахмурился.

— Вы не понимаете, граф. Эти люди опасны. Французы везде устраивают беспорядки!

Между тем демонстрация пьяного короля и крики женщин возымели, наконец, действие. Пироги стали разворачиваться и отходить к берегу.

— Они хотят, чтобы король потом сошёл на берег, — перевёл Робертс.

— Да мы его сами с радостью вернём, — сказал я.

Моана с торжествующим видом подошла ко мне, глядя так, будто хотела сказать: «Ну что, белый дурак, видел, как мы всех вас спасли?»

Обняв, я быстро поцеловал её.

— Молодец, Моана. Будь у меня в девяностые такие переговорщики, половину стрелок можно было бы закрывать без бит.

Улыбнувшись в ответ, дикарка толкнула меня ладонью в грудь. Хина с Теа тут же заржали, и женщины бросились дружно обсуждать произошедшее.

Уже темнело, когда «Надежда» и следовавшая за ней «Нева» кинули якорь в новой бухте. Ночь вновь выдалась жаркой. На «Надежде» праздновали чудесное спасение от резни, а русскому человеку, как известно, для праздника достаточно двух условий: он не умер и есть что выпить. К тому же третье, необязательное условие — женщины — наличествовало в избытке.

На утро мы отправились набирать воду. Шлюпка сновала туда-сюда, перевозя пустые бочки, офицеров и пассажиров, решивших размяться на берегу, и конечно же, короля Нуку-Хивы. Катенуа сидел в баркасе важный, как сенатор на именинах. После вчерашнего король, кажется, окончательно решил, что наш корабль — полезная штука, и мы — друзья.

Берег острова встретил нас белым песком, зеленью, жарой и толпой любопытных дикарей.

— Токи! Токи! — сразу заорали со всех сторон, потянули захапущие ладони к пуговицам, пряжкам, ножам, к пуговицам на мундирах.

— Токи — это железо — пояснил Робертс.

Окруженный толпой разновозрастных дикарей и дикарок, Катенуа повёл нас к ручью. Место оказалось и правда удобное: чистая вода сбегала между камнями, рядом тень, да и баркас можно было подвести почти вплотную. Крузенштерн даже обрадовался: нааконец-то нормальная флотская работа!

Через Робертса и Катенуа офицеры наняли местных помогать с бочками. В оплату им предложили пресловутые «токи» — куски железа из нарубленных бочарных обручей. Дикари радостно согласились. Слишком радостно, как по мне.

Вот тут бы нам насторожиться. Но человек слаб: когда вокруг пальмы, море и голые доступные женщины, мозг начинает верить в лучшее. И, пока мы осматривали ручей, дикари прямо голыми руками стащили с бочек железные обручи и бросились наутек!

— Стой! — взревел Ратманов. — Да чтоб тебя на рее сушить!

Поздно. Островитяне, радостно вопя, разбегались в зелень с обручами, как дети с пряниками. Честно, я их понимал: зачем горбатиться за кусочек железа весь день, если можно взять целый обручпрямо сейчас?

Короче, большая часть бочек оказалась неисправна: без обручей эти емкости бесполезны.

Крузенштерн побагровел. Ратманов рядом смотрел на местных так, будто прикидывал, сколько человек можно одновременно повесить на одной пальме. Только попробуй их догони!

— Господин Робертс!

Англичанин лишь развёл руками.

— Я предупреждал: железо здесь любят.

Катенуа что-то сердито крикнул своим. Несколько дикарей сделали вид, что им страшно стыдно. Но обручи, разумеется, никто не вернул. Короля тут почитают, но, видно, не до такой степени.

Старый Ярослав внутри меня понимающе вздохнул. Всё как всегда. Активы плохо лежали — активы ушли.

— Придётся везти новые бочки, — мрачно сказал Крузенштерн, оценив нанесенный ущерб.

— И караул к каждой поставить, — добавил Ратманов. — С ружьём.

— Лучше с дубиной, — сказал я. — Ружьё они тоже, пожалуй, разберут на «токи».

Матросов отправили обратно к баркасам за новыми бочками. Офицеры столпились в тени пальм, отмахиваясь от назойливых островитян. А вот наши учёные были в полном восторге.

Тилезиус, спотыкаясь о корни, носился с сачком за бабочками. Лангсдорф вылавливал из ручья каких-то рачков и радостно орал, когда видел редкий экземпляр. Горнер стоял с блокнотом и пытался зарисовать берег, пальмы, дикарей, и глаза его просто разбегались от изобилия натуры.

— Майне готт! — вопил Тилезиус. — Колоссаль! Совершенно новый лепидоптер!

— Это я есть первый заметиль! — возмущался Лангсдорф. — Вы всегда крадёте мои наблюдений!

В общем, наши яйцеголовые попали в рай. Но эти люди из того разряда, что даже Набегавшись за бабочками, Тилезиус вдруг видом человека, у которого просьба настолько деликатная, что лучше бы её сразу закопать.

— Граф… вы есть человек решительный…

— Кого надо избить?

— Нет-нет, не совсем есть бить. Видите ли, для наука…

— Начало тревожное.

Воровато оглянувшись, Тилезиус интимно понизил голос.

— Для наука весьма нужно черепа аборигенов.

— Да ну? Нахрена?

— Это есть нужно для антропология, сравнительное изучение, разный коллекций… Это есть бесценный материал!

— И что вы предлагаете?

Тилезиус на мгновение замялся, а затем с невинностью младенца заявил:

— Может, вы есть сможет кого-нибудь подстрелить? Наука был бы весьма благодарна!

Несколько секунд я просто смотрел на него.

Вот что мне нравилось в настоящих учёных: у людей вообще нет тормозов! Попросить пристрелить живого человека ради черепа, и сделать это тоном, будто речь о лишней пуговице. Не, я, конечно, тоже не подарок. Но вот это вот уже перебор.

— Прошу извинить, герр Тилезиус. Стрелять дикарей ради вашей коллекции я не буду.

Учёный искренне огорчился.

Не успел он уйти, как рядом материализовался Лангсдорф.

— Господин граф, вы один способны помочь науке….

— Чего желаете, герр Лангсдорф? Черепа аборигенов?

Тот потупился и зарделся как девица.

— Вы оказали бы огромную услугу человечеству…

— … в вашем лице. Нет уж. Я вам не охотник за головами!

Больше ко мне никто не подходил. Но какая-то подспудная мысль начала точить мой мозг. Я рассеянно смотрел на матросов, наполнявших бочки, на наш баркас, на аборигенов…

И тут меня осенило.

Горнеров станок!

Тот самый токарный станок на педалях, что так помог мне улучшить «Лепажи». Швейцарец взял его для ремонта астрономических приборов, винтов, оправ, всяких точных деталей, но, по-моему, очень редко пускал его в ход. Я давно на него облизывался. На Аляске такая штука — золото! Точить детали для блоков, делать мелкий ремонт. А при нормальной оснастке можно и о нарезке стволов подумать!

Уже несколько раз я подкатывал к Горнеру с предложением купить у него станочек. Пробовал выиграть в карты. Купить. Даже подумывал украсть. Но до сих пор ничего не получалось: чертов горец вцепился в свой станок, как его предки — в алебарду.

А теперь у меня появился еще один шанс.

Тихонько подойдя к увлеченному живописью бернцу, я мягко произнес:

— Господин Горнер. Хотите череп?

Швейцарец насторожился.

— Для науки, граф?

— Разумеется. Всё самое мерзкое делается во имя блага всего человечества. В данном случае — для науки. Условие простое: ваш токарный станок. Со всем инструментом.

Горнер побледнел.

— Один череп? — осторожно уточнил Горнер.

— Хороший, — сказал я. — Целый. По возможности с зубами.

Швейцарец сглотнул. Глаза у него забегали. Видно было, как внутри приличный учёный дерётся с жадной академической сволочью. Приличный учёный пока держался за станок обеими руками. Сволочь уже примеряла лавровый венок.

— Граф, поймите… станок мне необходим. Без него я не смогу чинить приборы. Хронометры, оправы, винты, штативы…

— Череп, Горнер, — мягко перебил я. — Подумайте сами. Целый череп жителя Маркизских островов.

Он мучительно поморщился.

— Да, но…

— Не осколок, не челюсть, не какая-нибудь жалкая берцовая кость. И не бабочка, которую Тилезиус будет десять лет выдавать за открытие века. Целый череп. Настоящий абориген Тихого океана. Каннибал. Дикарь! Академии обожают такую дрянь.

Горнер молчал, но слушал с интересом.

Ну вот. Клюет. Надо подсекать!

— Представьте, — продолжил я, интимно понижая голос. — Доклад в Берлине, почетный прием в Гёттингенском университете, овации в Оксфорде. Вас слушают профессора, натуралисты, все эти господа с блестящими лысинами и огромными животами. На столе перед вами — этот самый череп. Настоящий, не купленный в Гамбурге у портового жулика, а самолично привезённый с края света.

Горнер снял очки, медленно, будто раздумывая, протёр их платком. Но я уже видел, что он почти согласен.

— Это, конечно, имело бы некоторую научную ценность…

— Некоторую? — хмыкнул я. — Вам будут рукоплескать академии Парижа и Вены, Стокгольма и Копенгагена. Даже французы, будь они неладны, признаю ваш научный вклад. А Тилезиус с Лангсдорфом станут сидеть в первом ряду и зеленеть от зависти.

Последний удар пришёлся точно в печень. Горнер покосился туда, где Тилезиус с сачком носился за бабочкой и орал что-то про новый вид.

— Герр Тилезиус, разумеется, не вполне понимает значение подобных материалов, — сухо произнёс швейцарец.

— Разумеется.

— Но станок, граф!

— Станок вам дорог. Понимаю. Железо, дерево, педали, винты. Очень полезная штука. Но, любезный мой, станок вы всегда купите по возвращении в Европу. Там их полно. В Лондоне, в Амстердаме, в Гамбурге. Захотите — закажете лучше прежнего. С бронзовыми втулками, с новыми резцами, с ящиком красного дерева.

Горнер сжал губы.

— Это потребует значительных расходов.

— Вы напишете книгу. После докладов с маркизским черепом вам эти расходы оплатит любой университетский совет, лишь бы вы перестали им сверлить голову своими просьбами. А вот черепов дикарей, Горнер, — я щёлкнул пальцами, — кот наплакал. Сегодня он здесь. Завтра его заберёт Тилезиус. Послезавтра туземец передумает. Через неделю мы выйдем в в океан. И всё. Вы останетесь со станком, которые в Бирмингеме делают тысячами, а слава уйдёт к другому.

Швейцарец отвернулся к морю. На лице его ходили желваки. Он явно представлял: кафедра, учёные общества, чинные старики, витрины, подпись на латыни. И рядом — мерзкая физиономия Тилезиуса, который уже тянет костлявые пальцы к чужой славе.

— Станок со всем инструментом? — глухо спросил он.

— Станок, тиски, резцы, надфили, свёрла. Всё, что к нему относится.

— Это грабёж.

— Нет, это наука. У вас же всё для науки.

Горнер тяжело вздохнул.

— И вы гарантируете череп?

— Самый наилучший! Череп вождя! Нет, девственницы, умершей в брачную ночь! Впрочем, о чем я, оттуда тут девственницы… Давайте вернемся к вождю. Да, череп вождя, убитого в грандиозной битве!

Швейцарец долго смотрел на меня, и наконец, мрачно протянул руку.

— По рукам, граф. Но череп должен быть хорошим. Расколотый дубиной мне не нужен!

— Будет вам череп. С биографией и родословной!

Заключив сделку века я, как истый бизнесмен из 90-х, начал размышлять — а как ее, собственно, исполнить? Только один человек в мире мог помочь моему горю!

Английский дауншифер нашёлся у ручья, где объяснял нашим матросам, почему нельзя давать островитянам стоять рядом с бочками, если на бочках есть хоть что-то железное.

— Робертс, нужна консультация, — сказал я.

Англичанин обернулся.

— О женщинах, о свиньях, или о том, как не быть зарезанным?

— О черепах. Только давайте пройдемся. Хочу поболтать без лишних ушей и глаз!

Он кивнул без особого удивления.

Мы пошли вдоль пляжа, подальше от Крузенштерна, испорченных бочек и надоедливых шумных туземцев.

Пляж был красив. Белый песок, лазурно — синяя вода, пальмы, и горячий ветер. В другой жизни я бы за такой вид платил отелю триста долларов за сутки. А тут нужны только гвозди!

— Итак, черепа, — сказал я. — Хорошие, крепкие черепа туземцев. И желательно без всякого смертоубийства!

Робертс кивнул.

— Черепа здесь есть. Только они разные. Есть кости, что лежат в священных пещерах. Это останки предков. Их не просите. Никогда, даже если вам предложат.

— Даже если предложат?

— Это может быть ловушка. Череп предка — не товар. Островитяне к таким вещам относятся очень серьезно. За такое вас убьют и, вероятно, съедят.

— Понял. Семья это святое. А какие еще варианты?

Робертс показал на деревню за пальмами.

— Трофейные! Они тут то и дело воюют — остров на остров, деревня на деревню. Многие воины держат черепа убитых врагов как знак победы. Их можно выменять на хороший нож или топор.

— Вот это уже дело!

— Только сейчас трофеев почти нет. Большой войны давно не было.

— С чего это вдруг?

— Сын Катенуа женился на девушке с соседнего острова. После этого пролив между островами объявили табу, и войны поутихли.

Тут вдруг перед нами возникли две дикарки. Одна, помоложе, с ярко-алым цветком в волосах, улыбнулась, провела пальцем по моей руке, потом показала на пальмы. Вторая тоже улыбнулась. Смысл предложения был ясен без переводчика.

Увы, после двух ночей с тремя красавицами мне это было совершенно неинтересно.

Первая дикарка потянула меня за рукав.

— Потом, красавица, — сказал я, мягко высвобождаясь. — Сейчас мне нужны мёртвые головы!

Робертс раскатисто расхохотался.

— Это я переводить не стану.

— Почему?

— Здесь это может прозвучать как деловое предложение!

Понятно, надо фильтровать базар.

— Так где все-таки мне их искать?

Робертс задумался.

— Завтра, скорее всего, вы пойдёте к Катенуа с ответным визитом. Вот там и можно спросить. Не у него прямо: «продай череп». Это грубо. Сначала надо поболтать про старые военные трофеи. Потом — кто готов обменять. Начинайте с крючков, игл, гвоздей. Не давайте сразу топор.

— Курс испортим?

— Именно. Дадите топор за один старый череп — завтра за свинью попросят пушку.

— Робертс, у вас есть задатки нормального барыги.

— Я был стюардом на боте из Плимута, граф. Это лучше любой школы коммерции!

Мы отошли ещё немного. Волна шуршала по песку. Навстречу опять вышла дикарка — молодая, весёлая, с венком на шее, прикрывавшем юные груди. Показала на меня, потом на пальмы, потом на свой живот, потом изобразила пальцами маленький гвоздь.

— Скажи ей, что я сейчас занят мёртвыми.

— Лучше не буду.

— Опять опасная тема?

— Очень.

Дикарка, не дождавшись «токи», фыркнула и ушла по направлению к матросам.

— Ну хорошо, — закрыл я тему. — Мне понадобится переводчик. Надеюсь на вас, Робертс. Чем буду обязан?

Тут англичанин замялся.

— Господин граф, откровенно говоря, у меня тут есть все, что нужно человеку. Дом, красавица-жена, уважение местных, влияние на короля. Но есть одна очень… деликатная услуга, которую вы могли бы мне оказать!

Да ё-моё! Опять!

— Только не говорите, что вам тоже надо кого-то подстрелить!

Он ухмыльнулся шире.

— Это тоже было бы неплохо. Но не обязательно.

У меня аж от души отлегло. Просто я давно привык: где требуется «деликатная услуга», там обычно или мокруха, или чужая жена и неприятности с родственниками.

— Раз так, говорите. Любой каприз, мистер Робертс!

Воровато оглянувшись, экспат интимно понизил тон:

— Есть тут один француз. Месье Жан-Жозеф Кабри. Редкая сволочь и гад! Увидите его, сразу и не поймете, что это европеец. Живёт среди местных давно, говорит на их языке. Ходит, весь в татуировках и считает себя почти вождём.

— И что же? Мешает вам дышать?

— Мешает торговать. Что, как вы понимаете, гораздо хуже.

Робертс выразительно сплюнул на белоснежный горячий песок.

— Вечно он мутит воду. Нашептывает королю Катенуа, верховному жрецу Доватиа, воинам и женщинам — англичанину, мол, верить нельзя, русские пришли ненадолго, и прочее в том же духе. Я навел тут справки и мои подозрения подтвердились: это он подговорил воинов напасть на ваш шлюп!

— Неужели? Я уже заочно влюблен в этого лягушатника!

Робертс оживился. Видно, боль была старая.

— Да просто конченая мразь! Когда я еще только появился на острове и не знал языка, он устроил мне знатную гадость. Однажды я договорился с Тамахаем — это, если вы не знаете, родной брат короля — о свинье. Большая, жирная, чудо, а не свинья. Плата была — хороший нож. Кабри вызвался помочь с переводом. И этот гад перевёл так, будто нож — не плата за свинью, а брачный подарок старшей тётке Тамахая.

— Сильный ход. Можно сказать, подложил он вам свинью!

— Именно! Свинью мне не дали. Нож потерял, табакерку тоже. К тому же от меня три дня требовали, чтобы я шёл к тётке, и, как честный муж, исполнял с ней супружеский долг! Пришлось три ночи бегать от них ночью через огороды.

Все, что я мог — сочувственно покачать головой. Француз работал тонко, и с особым цинизмом. Почти как московский юрист с госконтрактами.

— Второй случай, — продолжил Робертс, уже распаляясь. — Я торговал отличным вирджинским табаком. Кабри пустил слух, что мой табак делает мужчин ленивыми в постели, а женщин — болтливыми перед духами.

— Удар ниже пояса. Причём сразу по всей клиентской базе.

— Продажи умерли за день. А через неделю этот мерзавец продавал какие-то листья как «французский лечебный дым». Вдвое дороже. Вор и сукин сын!

— Понимаю все, кроме одного: как вы до сих пор его не придушили?

Робертс хмуро посмотрел на берег.

— Сам я его тронуть не могу.

— Почему?

— Табу. Нам запретили друг с другом связываться. Если я его убью — меня тоже убьют и съедят. Если ударю — тоже. А вот если он исчезнет из-за русских… — Робертс развёл руками. — Вы люди новые. У вас бывает всякое.

— То есть мусор надо вынести чужими руками.

— Вы сказали, не я.

— ну ладно, и что именно вы от меня хотите?

— Убрать его к чертовой бабушке! Не обязательно убить. Увезти на другой остров, посадить на проходящее судно… В общем, сделать так, чтобы он больше не мешал мне жить!

— А взамен поможете с черепами? Как-то неравноценно. Вы просите живую голову в обмен на мертвую.

— Готов помочь вам в чём угодно.

— Ладно, — сказал я. — В разумных пределах помогу. Правда, зарезать без нужды никого не обещаю.

— Разумные пределы на этом острове широки, граф.

— Вот это меня и беспокоит.

В общем, можно сказать, что мы договорились.

На корабль мы вернулись уже затемно. Крузенштерн и Ратманов уже были здесь.

— Фёдор Иванович, — окликнул капитан. — Завтра нанесём ответный визит Катенуа. Официально, с подарками и всеми церемониями. Очень надеюсь что вы, граф, будете держать себя в руках!

— Хорошо. Постараюсь вести себя прилично.

— Буду признателен.

Ратманов с сомнением хмыкнул.

— «Неву» я отправил обследовать побережье острова дальше. Лисянский осмотрит берега, бухты, подходы, воду. Я решил присмотреть тут постоянную стоянку. Николай Петрович уже думает о будущей фактории. Так что это визит очень важен. Всё должно пройти без сучка и задоринки!

— Понимаю, Иван Фёдорович.

— Не уверен, граф. Но надеюсь.

Вскоре солнце окончательно зашло, опустилась жаркая тропическая ночь. Для меня она оказалась на диво спокойной: мои дикарки ушли. Над признать, что я даже рад был возможности передохнуть. Правда, до меня недвусмысленно домогались Пуа с Нани. Дикарки Резанова подплывали к борту, стучали в мой орудийный порт, смеялись, и показывали знаками вполне понятные коммерческие предложения. Отказался.

— Нет, красавицы. Сегодня производство закрыто на амортизацию.

Посмеявшись, русалки плеснули в порт океанской водой и скрылись в темноте.

В каюте Архипыч встретил меня с таким видом, будто лично отстоял мою душу у врат ада.

— Наконец-то, батюшка, почивать изволите как христианин, а не как турецкий султан на плавучем торжище.

— Не каркай, Захар Архипыч. Завтра к королю едем.

— Ох, беда, погибель наша!

— Вот именно. Поэтому — собери на завтра корзину с подарками, и — спать!

Ранним утром офицеры бросились собираться делать визит королю острова. Денщики чистили униформу, полировали пуговицы и шпаги. Резанов вышел на палубу в полном блеске: мундир, лента, орден Святой Анны.

— Дикарям надобно показать величие Российской Империи, — важно произнёс он. — Они люди простые. Блеск власти произведет на них сильное впечатление!

Матросы грузили в баркас подарки: топоры, ножи, зеркальца, материя, ножницы, несколько связок гвоздей. Архипыч прихватил с собой корзину, в которой мелодично звенькали бутылки с самой универсальной валютой в мире.

Наконец мы погрузились в баркас.

Берег встретил нас шумом и гамом. Опять набежала куча дикарей, и теперь со всех сторон тянулось знакомое:

— Токи! Токи!

Резанов благосклонно кивнул толпе.

— Видите, господа? Они радуются нашему прибытию.

— Они радуются подачкам из ржавого железа, Николай Петрович, — негромко сказал Ратманов, но посланник не обратил на это никакого внимания.

По утоптанной тропе нас повели к селению. Бедным офицерам было страшно жарко в форменных мундирах. Пальмы, растущие по дороге, давали лишь клочки тени. Поэтому, добравшись до жилища короля, все вздохнули с облегчением.

То, что мы увидели, на дворец, конечно, не тянуло, но и шалашом дикаря это не назвать. Жилище Катенуа стояло на поднятой каменной площадке, сложенной без раствора, но крепко. На ней стояло длинное строение из шестов. Задняя часть и бока закрыты пальмовыми листьями, передняя часть почти открыта. Крыша из листьев хлебного дерева издали напоминала стог.

Внутри висели кокосы, деревянная посуда, копья, палицы, какие-то военные уборы. Пол делился лежащим бревном на две части: сзади трава и рогожи для сна, спереди место для сидения. Всё бедненько, но чистенько.

Робертс указал на отдельное строение сбоку.

— Праздничная столовая. Женщинам туда нельзя. И по той тропе им лучше не ходить.

— Почему?

— Табу.

— Вот бы все проблемы так решались!

К самому дому вела низкая перегородка с дырой, через которую нормальный человек пролезал только согнувшись в три погибели. Робертс объяснил, что входить в жилище короля надо именно через эту дыру.

Для Николая Петровича это оказалось непростым испытанием.

— Да что они о себе думают! Что русский посланник будет вставать на четвереньки перед дикарями? Ни за что! — надулся он и наотрез отказался лезть в эту дырку.

— Ну, как хотите, а я пошел! — заявил я и легко и быстро пролез в отверстие. Обернувшись с другой стороны, позвал офицеров:

— Идемте, господа!

Офицеры, цепляясь шпагами, последовали моему примеру.

Посланник Российской империи, в мундире, ленте и ордене, потоптавшись на месте, вынужден был опуститься почти на колени и последним пролезть внутрь.

На площадке нас встретил Катенуа, рядом стоял его брат, за ним — еще несколько родственников короля. Все почти голые, с накинутыми на плечи плащами, и все полностью покрыты татуировками. Чуть поодаль сидел жрец.

— Брата короля зовут Тамахай, а жреца — Доватиа, — шепотом пояснил Робертс.

Резанов выступил вперёд и произнес длинную блестящую речь про дружбу государей, мирные намерения, честь Российской империи, торговлю, просвещение и прочую лабуду. Робертс слушал, кивал, а потом коротко, буквальнов несколько слов, перевёл.

— Что вы им сказали? — шепотом осведомился я у него.

— Большой русский начальник даёт подарки. Русские хотят дружить. Не стрелять. Торговать.

Подарки, кстати, приняли с живым интересом. Топоры произвели настоящий восторг. Тамахай взял один, провёл большим пальцем по лезвию, довольно оскалился. Зеркальца вызвали смех. Один старик так долго смотрел на своё отражение, будто подозревал там врага.

— Слышь, Архипыч, доставай наши гостинцы! — шепнул я старику.

Тот передал корзинку. Как же я удивился, когда оказалось, что в ней, кроме бутылок, нет ничего, кроме иголок!

— Архипыч, ты что взял? Они же тут голые ходят. Зачем им иголки?

Старик сделал постное лицо.

— Так вы же, батюшка-граф, сами говорили, что железо им жалко отдавать! Вот я и взял что поменьше!

Хотел я было в сердцах обматерить слугу, но посмотрев на его поникшую седую голову, передумал. Сам виноват. Надо было проследить за подбором подарков.

Тем временем дикари вскрыли в стороне земляную печь. Пар поднялся из ямы, разнося окрест запахи свинины, листьев и кореньев таро. Свинину здесь ели только по праздникам. Зато бананов, кокосов, плодов хлебного дерева было в избытке.

У края площадки сидели знатные женщины. Сначала даже не понял, чего с ними не так. Потом дошло: впервые за долгое время я видел одетых женщин! Ткань из коры обёрнута вокруг бёдер, другой конец переброшен через плечо. Кожа намазана кокосовым маслом с жёлтой краской. Волосы собраны сзади, у некоторых что-то вроде тюрбанов. Держались они иначе, чем палубные весёлые дикарки: по крайней мере, пальцами в нас никто не тыкал и «токи» не просил.

Среди них была женщина постарше — полная, вся в украшениях, с внимательным лицом. Пробежав взглядом ряды офицеров, она остановилась на Резанове, как самом разодетом. Кажется, особое внимание привлек его орден на ленте.

— Это королева — старшая жена Катенуа! — пояснил Робертс.

Николай Петрович заметил внимание знатной дамы и раздулся ещё сильнее.

Вот и отлично. Если королева займёт посланника, настоящим людям будет легче заняться настоящими делами.

А я, разглядывая женщин, вдруг увидел знакомое лицо. Сначала я даже не сразу поверил своим глазам.

Передо мною, одетая в шафранового цвета ткань, сидела Моана! Я аж глаза протер. Мозг упрямо не хотел узнавать «мою» ночную смеющуюся дикарку с этой вполне одетой, чинно сидящей девушкой из королевской семьи.

Но это была она.

Моана подняла глаза и едва заметно улыбнулась. У меня внутри все аж похолодело.

— Робертс, — тихо сказал я. — Это ведь…

— Да, это Моана, — так же тихо ответил он. — Дочь Катенуа.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.