Процесс присоединения Кавказа и Закавказья к России, включения этих территорий в состав империи был явлением длительным, многослойным и противоречивым, поскольку многочисленные его участники преследовали существенно различные цели.

Все началось еще во времена Московского государства чередой переговоров некоторых горских владетелей с Москвой о вассалитете и, соответственно, военной помощи. Опасавшиеся могущественных соседей — Ирана, Турции, Крымского ханства — горские владетели искали поддержки у далекой Москвы, поскольку ее реальное вмешательство в их дела микшировалось разделяющим Кавказ и Московские земли пространством.

Всплеск дипломатической энергии, направленной на вовлечение Кабарды и Дагестана в сферу российского влияния, произошел в конце Северной войны, когда победоносный Петр I разрабатывал конкретные планы крупных операций на Каспии, имея в качестве стратегической перспективы прорыв к северным границам Индии. Около 1717 года кабардинские князья, в очередной раз подвергавшиеся давлению Крыма и Турции, нуждавшиеся в сильном и относительно бескорыстном посреднике для разрешения постоянных междуусобных споров, присягнули на верность России. Вскоре их примеру последовали кумыкские князья — шамхал Тарковский и «андреевские владельцы» — владетели из большого селения Эндери, которое русские называли Андреевской деревней.

Но, как пишет компетентный исследователь: «Хотя дипломатическое наступление России на Кабарду и дагестанских владельцев привело к известным успехам, однако о реальной власти русского правительства в этих землях не могло быть и речи».^[1] Принятие российского подданства было чисто условным, а сами отношения между Россией и горскими народами стремительно менялись в зависимости от конъюнктуры. Весь XVIII век картина этих отношений была чрезвычайно пестрой и запутанной, что создавало своеобразный психологический климат, воспроизведенный в мемуарах русских офицеров, попадавших в то время на Кавказ.

Кавказ воспринимался ими — и справедливо! — как периферия русско-турецких и русско-персидских войн, на фоне которых и происходили бессистемные попытки подчинить Кавказ влиянию Петербурга.^[2] Поэтому в данном томе содержится немало страниц, посвященных именно турецким и персидским сюжетам. Это необходимый контекст, без которого непонятны сюжеты собственно кавказские.

Данный том хронологически открывает многотомную серию, которая по замыслу издателей должна включать в себя максимум мемуарных свидетельств о различных составляющих процесса присоединения Кавказа и Закавказья, но в основном будет ограничена активным периодом завоевания с 1802 по 1864 год. К этому периоду относится и подавляющее большинство воспоминаний. Один из томов, посвященный событиям 1845 года — Даргинской экспедиции графа М. С. Воронцова, — уже выпущен вне хронологических рамок. Дальнейшие тома будут придерживаться хронологической последовательности.

Воспоминания о раннем периоде постоянных боевых контактов России и Кавказа, что было связано с резким противостоянием России и Турции, составляющие данный том, охватывают приблизительно сорокалетний период — с конца 1770-х по вторую половину 1810-х годов — и существенно отличаются от основной массы воспоминаний, посвященных последующему сорокалетию. Таким образом, том носит характер пролога к основной части серии.

Этот первый период в свою очередь распадается на эпоху до вхождения Грузии в состав Российской империи в 1801 году и эпоху после этого вхождения, эпоху, начавшуюся деятельностью князя Цицианова, и до широкого и систематического наступления Ермолова на вольные горские общества и ханства, которое началось в 1818 году возведением крепости Грозная в Чечне и вырубкой лесов, затрудняющих действия русских войск.

За пределы этого доермоловского периода частично выходят только воспоминания Славского и полностью воспоминания испанского офицера на русской службе Хуана Ван-Галена, посвященные боевым действиям 1820 года, по своей стилистике и восприятию событий являющиеся промежуточным вариантом между мемуарным творчеством раннего и «классического» — ермоловского и послеермоловского — периода кавказской эпопеи.

Одной из принципиальных особенностей истории Кавказской войны является неопределенность ее хронологических границ.

Декабрист А. Розен писал в конце 1850-х годов, обращаясь к Кавказу: «С лишним уже 140 лет гремит оружие русское в твоих ущельях, чтобы завоевать тебя окончательно, чтобы покорить разноплеменных обитателей твоих, незначительных числом, диких, но сильных в бою, неодолимых за твердынями неприступных гор твоих…».^[3] Судя по всему, Розен считал исходным моментом регулярного завоевания Кавказа Персидский поход Петра I начала 1720-х годов.

Действительно, если не считать таких трагических эпизодов, как походы в Дагестан воеводы Хворостинина в 1594 году и в 1604 году окольничьих Бутурлина и Плещеева, окончившиеся в обоих случаях поражением московских войск, то разгром горцами драгун бригадира Ветерани, шедших через Дагестан для соединения с основными силами (в частности, они должны были захватить Эндери), и последовавшие вслед за этим свирепые карательные экспедиции, осуществляемые как регулярными батальонами генерала Матюшкина, так и донскими казаками атамана Краснощекова совместно с калмыками хана Аюки, были первыми широкомасштабными операциями войск Российской империи на Кавказе.

Однако действия Петра по наказанию непокорных горцев надолго остались эпизодом и могут считаться разве что отдаленным прологом Кавказской войны, в отличие от военных операций русских войск в последней четверти XVIII века — непосредственного подступа к большой войне.

Наиболее обоснованным представляется точка зрения одного из главных идеологов, а равно и участников Кавказской войны генерала Ростислава Андреевича Фадеева, выпустившего в 1860 году книгу под названием «Шестьдесят лет Кавказской войны». Фадеев, глубокий знаток предмета, отсчитывал начало войны от момента вхождения Грузии в состав империи, каковое делало неизбежным введение на территорию Закавказья крупных воинских контингентов для защиты новой территории от набегов горцев и вторжений со стороны Ирана и Турции.

Едва ли не основной задачей становилось обеспечение безопасности коммуникаций между новоприсоединенным краем и Россией, а коммуникации проходили через Кавказский хребет.

Присоединение Грузии стало переломным моментом во взаимоотношениях России и Кавказа и сделало неизбежной большую войну.

Существует еще одна точка зрения: ряд историков склонны считать подлинным началом Кавказской войны 1816 год — год прибытия на Кавказ генерала Ермолова, однако автору данной статьи представляется более обоснованной позиция Фадеева. Ермолов и сам называл себя продолжателем дела князя Павла Дмитриевича Цицианова, назначенного в 1802 году командовать кавказскими войсками и ставшего автором стратегии подавления и устрашения, которую командующие Кавказским корпусом — за редкими исключениями — исповедовали затем до 1840 годов. Именно Цицианов резко активизировал начатое Петром I и Екатериной II давление на Иран, с тем, чтобы получить выход в «золотые страны Востока», к северным границам Индии, одновременно совершая карательные экспедиции против горцев, принуждая их к подданству, стараясь разрушить систему ханств, ориентированных на Иран. Ту же политику продолжил и Ермолов.

Воспоминания, включенные в данный том, разномасштабны как по иерархическому положению авторов, так и по способности мемуаристов вникнуть в суть ситуации — от генерал-фельдмаршала Ивана Васильевича Гудовича, крупного военачальника и администратора до вполне случайного на Кавказе персонажа, графа Рошешуара. Однако это разнообразие и разномасштабность дают возможность воссоздать многоплановую картину происходившего в те десятилетия на Кавказе и в Закавказье.

Поскольку многие из публикуемых воспоминаний в полном виде охватывают различные периоды жизни мемуаристов, в том числе не имеющие отношения к их пребыванию на Кавказе, то в этих случаях в данный том включены только кавказские фрагменты.

Воспоминания полковника фон Штрандмана, воевавшего на Кавказе во главе Томского пехотного полка с июня 1779-го по октябрь 1780 года, приходятся на момент принципиально важный — с 1777-й по 1780 год шло интенсивное строительство крепостей и укреплений от Моздока до Азова. Это была подготовка к массовой раздаче плодородных земель Предкавказья российскому дворянству, преимущественно придворной аристократии. Моздокская линия должна была обезопасить эти владения от горских набегов.

Горцы реагировали вполне предсказуемым образом: «Возмутившиеся горцы требовали, чтобы мы покинули вновь устроенную линию от Моздока до Ставрополя и возвратили им занятые нами пункты». Начиналась великая тяжба за плодородные земли, которая проходит через всю Кавказскую войну и завершается только в 1860-х годах с окончательной военной победой России.

Полк фон Штрандмана был отправлен форсированным маршем из Ставрополя в Кабарду для подавления вспыхнувшего там восстания.

Невыразительные стилистически, чисто фиксационные воспоминания фон Штрандмана содержат, тем не менее, достаточно сведений, характеризующих эпоху подступов к большой Кавказской войне.

В воспоминаниях фон Штрандмана мы встречаем ситуации, с которыми будем сталкиваться при чтении мемуаров уже следующего века. Это особенности переговоров между горцами и российскими военными, бесперспективность которых обуславливалась принципиально различными представлениями сторон о конечном результате — горцы соглашались на некую форму вассалитета при неприкосновенности их территории и невмешательстве во внутренние дела племен, русские офицеры толковали о «покровительстве», но явно понимали его как полное подчинение.

Но даже когда горцы, потерпев локальное поражение, соглашались на предложенные условия, это вовсе не означало разрешения конфликта.

Фон Штрандман рассказывает, как запертые в большом селении кабардинские князья вступили в переговоры: «Желая сдаться нашему губернатору, они послали к нему депутатов… Переговоры окончились заключением мира: все князья принесли присягу в присутствии войск и подписали, хотя и неохотно, очень невыгодный для них договор». Речь шла опять-таки об отчуждении части кабардинских земель. «3 декабря, приведя все в порядок, мы выступили в обратный путь…»

При этом надо иметь в виду, что еще за пять лет до этого, по Кючук-Кайнарджийскому миру между Россией и Турцией судьбу Кабарды должны были решать Россия и Крым, и Россия де-факто объявила кабардинцев российскими подданными. Противостоять этому Крым не мог.

«Порядок», которым был так доволен фон Штрандман, продлился недолго. В ноябре князья Большой и Малой Кабарды присягнули на верность России, а уже в феврале следующего года туда пришлось отправить значительные силы — в том числе роты Томского полка, ибо в Кабарде «разгоралось восстание». Причем повод для восстания был неожиданен: «Причиной этого восстания было то, что князья не хотели признать, по статье последнего договора, свободу народа, но обращались с ними как и раньше, т. е. как с крепостными и рабами».

Это важный момент, так как и в период Кавказской войны значительную роль играли внутрикавказские отношения — социальные, племенные, экономические, — в которые решительно вмешивалась Россия.

В данном случае русские войска выступали гарантом прав низших слоев кабардинского народа в их противостоянии с национальной аристократией.

Неприкосновенность территорий и невмешательство во внутренний жизненный уклад — вот те условия, на которых горцы готовы были признать себя подданными Российской империи как в последней трети XVIII века, так и в середине XIX века, когда война подходила к концу. Однако ни первое, ни второе не устраивало имперские власти.

Конец 1770-x–1780-е годы — именно тот исторический момент, когда нащупывалась система отношений России с горскими народами.

Читая воспоминания фон Штрандмана, мы присутствуем при зарождении той формации, которую потом будут называть Отдельным Кавказским корпусом.

Медленно и мучительно вырабатывалась тактика ведения военных действий на Кавказе. Еще далеко впереди та гармоничность отношений между солдатами и командирами разных рангов, которая в XIX веке отличала Кавказский корпус. Еще не началось формирование уникального типа военного русского человека, который вошел в историю под названием «кавказец». Экспедицией против кабардинцев руководит астраханский губернатор генерал Якоби, презирающий своих подчиненных, которые платят ему тем же.

Офицеры оказываются на Кавказе исключительно по приказу. В XVIII веке мы не видим тех романтических энтузиастов Кавказской конкисты, для которых само пребывание на Кавказе было фактом их духовной жизни. Они появляются уже в начале XIX века, в цициановский период. Едва ли не первым был молодой гвардеец Михаил Семенович Воронцов, воспитанный в Англии.

Добросовестно исполнявший свои обязанности фон Штрандман мечтает о переводе в Россию: «Согласно моему желанию, я был переведен из Томского полка в Сибирский. Давно мне перемена по службе не доставляла такого удовольствия».

Вместе с тем воспоминания этого раннего периода являют нам все многообразие офицерских типов, которое в модифицированном, разумеется, виде сохранялось и в следующем веке.

Если воспоминания полковника фон Штрандмана, удачливого и благополучного прибалтийского немца, по дороге с Кавказа купившего в Полоцкой губернии имение с тысячью душ без малого, есть деловая хроника событий, участником коих был полковник, то записки генерал-майора Мосолова — исповедь примерного служаки-неудачника. Выходец из мелкопоместной семьи, сын артиллерийского капитана, прошедшего Семилетнюю войну, Сергей Иванович Мосолов был из тех недорослей, которых в детстве отдавали в обучение приходским дьячкам и ставили под ружье пятнадцати лет и которые, по выражению Ключевского, «вынесли на своих плечах дорогие лавры Минихов, Румянцевых и Суворовых».

Писанные в 1810-е годы записки Мосолова отличаются искренностью и чувствительностью, свойственной стилистике второй половины русского XVIII века, равно как наивностью и фактологической сбивчивостью.

В той части записок Мосолова, которая включена в данный том, кавказский эпизод занимает весьма незначительное по объему место. Тем не менее, записки эти имеют принципиальное значение. Во-первых, они дают представление о человеческом типе, который и в решающие годы войны составил офицерский костяк Кавказского корпуса, а во-вторых, небрежная лаконичность рассказа об одном из ключевых событий российско-кавказских отношений свидетельствует о характере восприятия русскими офицерами конца XVIII века этого театра военных действий как глубоко второстепенного и малопонятного по сути там происходящего.

Рассказав о своей помолвке и отъезде на Кавказ, Мосолов, тогда еще секунд-майор, повествует: «В продолжение сего времени 785-го июня 8-го, переправясь через реку Терек на Сунже, прогнали толпы бунтовщиков чеченцев; уже после того как бригадир Пиерии разбит от Шикаили-имама в дефиле, называемой Ханкале, где и сам убит был, а подполковник егерский пропал Каморский, а батальон егерей и две гранодерские роты совсем разбиты были от его зависти, что Пиерии не хотел разделить с ним над неприятелем победу и оттого сам пропал; велено всем собираться к Сунже-реке 7 числа; а Пиерии пришел 6-го, а, переправившись, начал действие один со своим отрядом».

Можно подумать, что речь идет о некоем рядовом эпизоде, сюжет которого — конфликт офицерских честолюбий. Между тем, Мосолов говорит здесь о восстании шейха Мансура — это его он называет Шикаили-имамом, — самом крупном в XVIII веке религиозно оформленном движении, предварившем многими своими чертами движение Шамиля. Недаром Мосолов называет Мансура имамом, не придавая, однако, этому термину значения.

Восстание Мансура продолжалось много месяцев. Имам выдвинул религиозную доктрину, требовавшую неукоснительного соблюдения шариата. Но центральной идеей Мансура было объединение для борьбы с неверными, что для горцев, уже ощущавших неуклонное давление российского командования, в частности, пытавшегося подчинить независимых чеченцев власти кумыкских князей, лояльных России, было чрезвычайно актуально.

Мансура поддержали Чечня и часть кумыков. Он успешно провел первое сражение с русскими войсками, уничтожив отряд полковника Пиери. Причем тактика горцев была такой же, как и много лет спустя — внезапная атака на возвращающиеся с задания войска в узком лесистом ущелье. Сначала были перебиты офицеры, а затем разгромлены деморализованные батальоны. Русские потеряли более четырехсот человек убитыми, 162 человека пленными и отдали горцам оба имеющихся орудия.

Такого успеха у горцев не было с разгрома корпуса Ветерани в 1722 году.

К Мансуру примкнули кумыкские владетели, считавшиеся лояльными.

Имам дважды осаждал Кизляр, и хотя штурмы были безрезультатны, положение становилось угрожающим — с имамом вели переговоры дагестанские ханы. Их объединение с Мансуром грозило катастрофой. Но в ноябре сильному русскому отряду удалось нанести Мансуру решающее поражение…

Движение Мансура было первой крупной попыткой объединить горские народы под знаменем «истинного ислама», под водительством духовного лидера. Это был прецедент, смысл которого русским командованием понят не был.

Всего лишь несколько беглых фраз в воспоминаниях Мосолова, который воевал против Мансура все время восстания — симптом общего непонимания смысла происходящего. В воспоминаниях русских офицеров и генералов XIX века подобные события оценивались вполне адекватно. Дело не в интеллектуальном уровне молодого секунд-майора, но в принципиальном отношении к Кавказу и всему там происходящему. Важность военных действий на этом театре не была внятна ни высшему командованию, ни офицерству. Мосолов подробнейшим образом описывает военные действия против турок. Операции же на Кавказе воспринимались как незначительная часть антитурецких кампаний.

В записках Мосолова появляются персонажи, с которыми нам предстоит столкнуться и как с действующими лицами, и как с мемуаристами. Это, в частности, генерал-поручик, а затем и генерал-фельдмаршал Иван Васильевич Гудович, чья роль в кавказских делах была чрезвычайно заметной как в военно-практическом, так и в политико-идеологическом смысле.

У воспоминаний Мосолова и Гудовича, несмотря на разницу в масштабах деятельности, в уровне понимания событий, в стилистике, наконец, есть одна общая черта, в мемуарной литературе принципиально важная, — это записки «обиженных». Это особый слой мемуаров — сведение счетов с реальными и воображаемыми противниками, с неблагоприятными обстоятельствами, с самой историей.

Храбрый и исправный офицер Мосолов дослужился до генерал-майора, побывав в десятках сражений, заработав немало боевых наград, но его заслуги далеко не всегда оценивались по достоинству, вышестоящие по тогдашней традиции обходились с ним подчас грубо, его, постоянно находящегося в походах, бросила жена, которую он взял бесприданницей, и перевела на себя все его имущество. Финал жизни и карьеры был печален, и задачей Мосолова-мемуариста было рассказать потомкам о своей храбрости, честности, благородстве, чтобы хоть так уравновесить несправедливость судьбы. Воинские подвиги на Кавказе тогда не особенно ценились, — то ли дело штурм Измаила, в котором Мосолов отличился, — и годы его кавказской службы уместились на нескольких страницах.

Несмотря на генеральское звание, Мосолов явно ощущает себя «маленьким человеком», «униженным и оскорбленным». Как это ни парадоксально, его интонация заставляет вспомнить героев Гоголя и Достоевского.

Премьер-майор Мосолов служил во второй турецкой войне под командованием Гудовича, но когда Гудович отправился возглавлять войска на Кавказской линии, Мосолов остался с Суворовым под Измаилом. Гудович в 1791 году, взяв турецкую крепость Анапу, захватил в ней шейха Мансура, с которым сражался некогда Мосолов.

Записки Гудовича — это записки человека, в каждый момент времени сознающего свою значительность. Он подробно перечисляет все свои деяния: строительство крепостей, в результате чего в начале 1790-х годов вдоль Кавказа с северной его границы возникла сильная система укреплений, действия по смирению дагестанских владетелей и приведению их — в который раз! — к присяге на верность России, наведение порядка в финансовых делах края и так далее. Он говорит тоном победителя, устроителя края. Но именно эта форсированно гордая и решительная интонация выдает истинные чувства мемуариста и глубинную задачу написания записок.

У Гудовича были основания для обиды на судьбу, хотя иного свойства, чем у Мосолова. Он и в самом деле действовал как устроитель края. Его донесения Екатерине II изобилуют сведениями о народах, населяющих Кавказ, он предлагает крупные проекты, направленные как на решительное изменение быта и нравов горцев, так и на освоение русскими крестьянами земель Предкавказья. Его успехи в войне с турками, угрожавшими Закавказью, несомненны. Он планировал реформирование казачества. Его вдохновляли весьма смелые проекты, вроде поворота русла Терека, с тем чтобы обеспечить бóльшую безопасность крепости Кизляр.

Но в награду за все старания пятидесятилетний боевой генерал получил от императрицы указание фактически стать помощником молодого Валериана Зубова, брата Платона Зубова, фаворита Екатерины, в подготовке похода на Персию. Причем Гудовичу отводилась чисто организационная функция — военным наставником решительного, но вполне неопытного Зубова был определен генерал Цицианов.

Одна из стратегических задач — овладение Крымом — была решена. Захват Константинополя и создание «дочерней» Греческой империи не удались. Екатерина направила военную энергию на Каспий.

Поход Зубова — реанимация восточных планов Петра. Базой мыслился Кизляр и вообще левый фланг Кавказской линии. При Петре не существовало той системы крепостей и казачьих станиц, опираясь на которые можно было последовательно осуществлять наступление вдоль западного побережья Каспия в глубь персидских провинций. В 1796 году эта опора уже существовала, и корпус Зубова эффективно этим воспользовался. Как уже было сказано, военным «опекуном» молодого генерала был князь Павел Дмитриевич Цицианов, которому предстояло сменить Гудовича на Кавказе и решительно сломать его стратегию — чего Гудович ему не простил, а одним из артиллерийских офицеров в корпусе служил капитан Алексей Петрович Ермолов, которому суждено было в течение решающих десяти лет продолжить дело Цицианова.

После выступления Зубова в поход, подготовленный Гудовичем, старый генерал, сочтя себя — и не без основания — оскорбленным, потребовал отставки по болезни, носившей скорее всего дипломатический характер, и без промедления ее получил. Ситуация усугубилась тем, что двадцатипятилетний Зубов получил чин генерал-аншефа, равный чину Гудовича.

Обе турецкие войны, в которых участвовали мемуаристы, персидские войны, которые вели Гудович, Цицианов, Зубов, имели самое непосредственное отношение к будущей судьбе Кавказа. Подавляя боевую активность турок и персов, отодвигая границы обоих государств от Кавказа и Закавказья, Российская империя последовательно создавала предпосылки для полного овладения всем Кавказом. В свою очередь, замирение воинственных кавказских горцев, ориентированных на единоверцев-мусульман, обеспечивало тылы и фланги русской армии в случае новых войн с юго-восточными соседями.

После воцарения Павла I Зубов, уже прошедший около тысячи километров в глубь персидских владений и захвативший значительные территории, был отозван и подвергнут опале, а Гудович восстановлен на службе и возвращен на Кавказ. Затем, как явствует из его воспоминаний, в судьбе Гудовича произошли катаклизмы, столь характерные для павловского царствования, и на Кавказ в должности главнокомандующего он снова вернулся уже при Александре в 1806 году, сменив ненавистного Цицианова, убитого под Баку. Таким образом, под обложкой этого тома помимо всего прочего бушуют яростные страсти — столкновение военно-политических концепций сопровождается вспышками личной неприязни и стремлением закрепить и обосновать эту неприязнь в мемуарах — на будущее. Редкие упоминания Гудовичем Цицианова призваны всячески принизить роль соперника…

Заняв снова ключевой пост на Кавказе, Гудович оказался в принципиально новой ситуации — ситуации после Цицианова.

Разгромив турок и оттеснив персов, активизировавшихся после гибели Цицианова, Гудович принялся за внутрикавказские дела. «В ханство Шехинское, по всеподданнейшему моему представлению, определен был ханом усердный Джафар-Кулыхан-Хойский, изгнанный Бабаханом (шах Ирана. — Я. Г.) и сражавшийся с его войсками, а в ханство Карабахское — сын убитого хана Карабахского».

Это была политика, прямо противоположная политике князя Цицианова, считавшего ханов главным злом на Кавказе и мечтавшего от них избавиться.

По мнению Ермолова, Гудович, вернувшись на Кавказ, разрушил то, что было заложено Цициановым — переход территории ханств под российское управление.

Можно кратко, но внятно проиллюстрировать изначальные стратегические установки двух генералов.

7 ноября 1791 года Гудович доносил Екатерине II: «По приезде моем на место текущего года в исходе января месяца, я писал ханам Дербентскому и Шамхалу Тарковскому, извещая их о препоручении мне здесь команды, и что ежели они пребудут неколебимыми в верности и усердии своем к Высочайшему Престолу Вашего Императорского Величества, то могут надеяться на милостивое и надежное им покровительство».^[4] Подобные же письма Гудович отправил и другим ханам. Он явно не рассчитывал на скорое интегрирование ханств в состав империи. Речь шла о вассалитете. В том же донесении императрице Гудович писал, характеризуя горские народы: «Все сии народы, по большей части мало упражнялись в хлебопашестве и скотоводстве, имея и хорошие земли и разные другие выгоды, не знающие никакого другого торгу, кроме как продажи краденных людей, ни ремесла другого, кроме делания употребляемого ими оружия… не имеют ни чиноначальства и никакого понятия о нравах … Я… подтвердил им письменно и внушал словесно, чтобы они впредь от всякого хищничества и воровства воздержались…».^[5]

Для воспитанника немецкого университета генерала Гудовича горцы были неразумными детьми, которые подлежали перевоспитанию.

Генерал Цицианов с первых же дней вступления в командование Кавказскими войсками в 1802 году ясно сформулировал позицию, прямо противоположную: «Азиятский народ требует, чтобы ему во всяком случае оказывать особливое пренебрежение».

Если Гудович в девяностые годы старался убедить ханов быть лояльными, суля им за то сохранение власти и покровительство России, то Цицианов сознательно и последовательно провоцировал ханов к неповиновению, чтобы иметь повод взять их земли под российское управление.

Горские же «хищники» были для него отнюдь не объектом перевоспитания, но подлежали подавлению оружием. Эта позиция претерпела изменения лишь в самом конце его командования.

Разумеется, за десятилетие, прошедшее между вступлением в должность Гудовича и приходом на Кавказ Цицианова, положение России в крае существенно укрепилось. Но не это было решающим обстоятельством. Произошла смена мировоззрения, а Гудович, вернувшись в 1807 году на Кавказ, принес с собой устаревшие идеи прошлого века. Человек Просвещения, он считал, что горцев можно перевоспитать, привив им если не европейские, то проевропейские представления. Но жесткая деятельность Цицианова уже сделала любой компромисс маловероятным и большую войну неизбежной. Цицианов ясно представлял себе всю гамму психологических различий, разделявших европейцев и горцев, не питал никаких иллюзий просвещенческого характера и делал ставку на военное и психологическое подавление противника.

Если для Гудовича традиционно главными противниками были турки и персы, то Цицианов видел свое призвание в покорении и устройстве собственно Кавказа.

На Гудовиче в конце 1800-х годов завершился с опозданием русско-кавказский XVIII век.

Погибший в 1806 году Цицианов не оставил воспоминаний. Но зато стал одним из главных персонажей мемуаров другого незаурядного военного деятеля генерала Сергея Алексеевича Тучкова.

Тучков — первый из мемуаристов «кавказцев», в чьих воспоминаниях виден русский интеллектуал конца XVIII века.

Генерал Тучков, масон либерального направления, член «Общества друзей словесных наук», объединявшего в 1780–1790-е годы умеренно свободомыслящих литераторов, сотрудничавший в журнале «Общества», называвшемся «Беседующий гражданин», где сотрудничал и Радищев, рисует собственную судьбу на историческом и культурном фоне эпохи. Он впервые в мемуарной литературе о действиях России на Кавказе и в Закавказье включает этот сюжет в общеполитический русский контекст. В его воспоминаниях впервые возникает весьма существенный для XIX века сюжет — русский либерал и имперское сознание.

Говоря о правлении Павла I, Тучков декларирует: «Вот последствия самовластного правления, неограниченного никакою конституцией».

Именно воспоминания генерала Тучкова начинают традицию воспоминаний «кавказцев», критически настроенных по отношению к системе власти в России и, соответственно, принципам отношений с новоприобретенными территориями.

Историк и философ Георгий Петрович Федотов писал в конце 1930-х годов в замечательной по глубине и прозорливости работе «Судьба империй»: «Мы заучили с детства о мирном присоединении Грузии, но мало кто знает, каким вероломством и каким унижением для Грузии Россия отплатила за ее добровольное присоединение».^[6]

Эта парадоксальная историческая ситуация, в которой соседствуют понятия «спасение» и «унижение», объективно и выразительно очерчена в воспоминаниях Тучкова, в главе, где он описывает драматическую историю депортации из Тифлиса грузинской царской семьи, акции, которая стоила жизни генералу Лазареву.

Сложность, мучительность, противоречивость процесса вхождения Грузии в состав империи была внятна Тучкову, командовавшему стоявшим в этот момент в Грузии полком, а затем назначенному временным правителем Грузии. «Мы все, — пишет Тучков, — нетерпеливо ожидали прибытия главнокомандующего генерала Кнорринга в надежде, что, сделав уже сношение с императором Александром, он решит судьбу Грузии. Но он, приехав, сказал мне за тайну, что не знает еще, будет ли земля сия принадлежать России. Прибыл он единственно для обозрения сей земли и для узнания, будут ли по крайней мере доходы оной соразмерны с издержками на ее защиту. — „А данное слово и обязанность государей российских защищать христиан, особливо единоверных, против варварства магометан?“ — осмелился я возражить. — „Теперь во всем другая система“, — отвечал он на то».

В этом коротком диалоге сконцентрировано многое — и колебания Александра, сознающего, что защита Грузии и управление ею могут стать непосильным бременем для расстроенного российского бюджета, и отказ от романтических представлений Павла, который по слухам, — как сообщает Тучков, — собирался сделать Грузию пристанищем мальтийских рыцарей, а грузинского царевича Давида гроссмейстером ордена… При том что Александр и его ближайшее окружение, «молодые друзья», сознавали — в случае присоединения Грузии неизбежна большая война на Кавказе.

Тучков положил начало и историческим штудиям, включенным в текст воспоминаний, прием, которым широко пользовались мемуаристы-«кавказцы» XIX века. Множество исторических и этнографических сведений придают запискам Тучкова особую ценность. Но, быть может, наибольший интерес представляют главы, посвященные совместной службе Тучкова с князем Павлом Дмитриевичем Цициановым. О пятилетнем управлении Цициановым Грузией и его боевых действиях на Кавказе сохранилось мало свидетельств, равно как и о самой личности первого завоевателя. При чрезвычайной важности этого периода для понимания хода Кавказской войны и вообще взаимоотношений России и Кавказа мемуары Тучкова — драгоценны. В частности, мы встречаем свидетельства далеко идущих планов Цицианова относительно продвижения в Азию, планов, которые через полтора десятилетия с еще большей смелостью разрабатывал Ермолов.

Именно в это время — время карательных экспедиций генерала Гулякова против лезгин, опустошавших Кахетию, время военного наступления на Персию и стремления ликвидировать систему ханств, завязывались узлы, которые предстояло развязывать или разрубать последующие шестьдесят лет.

Тучков-мемуарист тоже принадлежит к категории «обиженных». Его дарования, решительность, самостоятельность в конце концов восстановили против него честолюбивого и властного Цицианова, а донесения Цицианова определили и отношение к Тучкову императора.

Военная карьера молодого талантливого просвещенного генерала не задалась. И чувство обиды, которое неизбежно должен был сохранить Тучков, работая над мемуарами, не могло не повлиять на объективность его человеческих характеристик. Это нужно учитывать. Но фактологическая сторона событий и понимание сути происходящего — вне всякого сомнения.

«Жизнь А. С. Пишчевича, им самим описанная» и «Воспоминания» графа Рошешуара составляют особый слой свидетельств.

Воспоминания Пишчевича носят все родовые черты авантюрной прозы XVIII века, на которую этот весельчак и волокита и ориентировался. Что, однако, не снижает своеобразной ценности этих мемуаров как источника.

Пишчевич подробно и со вкусом живописует быт офицерства. Он, пожалуй, единственный из мемуаристов склонен упоенно изображать интимную сторону этого быта.

Если в начальном периоде военной карьеры Пишчевича есть нечто общее с судьбой Мосолова, то по существу мы имеем дело с совершенно иным человеческим вариантом. Если Мосолов, честный служака, потом и кровью добывающий чины и награды, готов к самой обычной карьере, то молодого Пишчевича, чья карьера протекала в тот же период, изначально ориентируют на некую жизненную химеру. Отец Пишчевича знал историю пожалования некоего господина Бурнашева грузинским царем Ираклием в грузинские подполковники. «Лист пергаменту на сей химерический чин ничего царю не стоил… Сей лист, напечатанный у подошвы Кавказа, произвел странное впечатление над мыслью старого Пишчевича у берегов Днепра; он был человек, крайне занимающийся всякого рода дипломами, и потому я должен был ехать в Грузию будучи поручиком не менее как за фельдмаршальским достоинством Георгиевских толпищ».

Здесь мы наблюдаем первые наметки будущей кавказской утопии, кружившей головы молодым дворянам следующего века…

Пишчевич, как и Мосолов, был на Кавказе во время восстания шейха Мансура. И так же, как и Мосолов, он для начала уделяет грандиозному событию несколько фраз и плавно переходит к своей интрижке с некой госпожой Пеутлиг. Хотя несколько позже он возвращается к этому сюжету более подробно, чем Мосолов. Как и Мосолов, он говорит прежде всего об эпизоде наиболее внешне выразительном — разгроме отряда «полковника Пиерия». Но, в отличии от Мосолова, Пишчевич позволяет себе суровую оценку действий русских войск. «Раздробленное повсюду малыми частями, наше войско не в силах было поставить должной преграды неприятелю, подоблющемуся приливу и отливу морскому; грабежи по дорогам, нападения на все посты слабые были столь часты, что никто не смел из крепостей показаться, ежели не желал на веревке водим быть в горы. В сей суматохе слабость голов наших генералов оказалась во всей своей силе, и они в нерешимости ничего не предпринимали».

Картина, очерченная Пишчевичем, точно предваряет ситуацию 1843 года, когда по совершенно тем же причинам Кавказский корпус потерял все, что в кровавой борьбе приобрел за два предыдущих десятилетия.

В каждом из мемуаров раннего периода можно уловить те тенденции, которые, развиваясь и усложняясь, создали драматическую проблематику шестидесятилетнего периода Кавказской войны.

Что же до человеческого аспекта событий, то мемуары Пишчевича, при всем его явном легкомыслии очень наблюдательного и острого, дают нам возможность представить себе фигуры в бытовом плане малоизвестные, но для предыстории Кавказской войны важные — например, генерала Павла Потемкина, первого, кто вел после 1720-х годов масштабные операции против горцев.

Мемуары Пишчевича не только исторический источник, но и образец литературной культуры второй половины XVIII века — с соответствующими реминисценциями (свой конфликт с Павлом Потемкиным он поясняет цитатой из Фонвизина), с образцами стилистики, восходящей к сатирическим текстам русских журналов той эпохи: «Г-н Потемкин был мужчина поистасканный в Венерином поприще…». С другой же стороны, Пишчевич не чурался и высокого слога: «Гордость вельможи столкнулась с гордостью офицера», — так он характеризует свой конфликт с Потемкиным.

Любопытно, что и Пишчевич тоже был из «обиженных». Его преследовал Потемкин, а затем и Гудович.

Пересекающиеся свидетельства разных мемуаристов о крупных исторических фигурах эпохи дают возможность достаточно точных оценок. В данном случае описание Пишчевичем стиля поведения Гудовича во многом объясняет и особенности записок генерал-фельдмаршала, и резко отрицательные характеристики, данные ему Ермоловым. «Когда все войско, назначенное к Анапе, собралось у Темижбека, то г-н Гудович затеял оным маневрировать, стоя на одном месте… Я в тех мыслях и был, что г-н Гудович подает прежде наставления, как биться и одолеть неприятеля умом; но вместо сего он выбрал равнину, на которой выстроил обыкновенный с турками боевой порядок, то есть несколько каре, а между ними поставил конницу, которые при игрании музыки туда и сюда прохаживались от первого часа пополудни до заката солнца. В продолжение сих оборотов г-н Гудович показал нам опыт своей запальчивости, ибо в первом движении своего бешенства приподнял было свою трость, чтобы ударить одного пехотного офицера за то, что он несколько вперед из линии вышел… Говорил я: „Главнокомандующий имеет привычку замахиваться на офицеров тростью, но здесь есть много таких, которые сделали свычку быть всегда с тростьми, так иногда таковые палки в горячности могут столкнуться“».

Разумеется, к свидетельствам и характеристикам «обиженных» нужно относиться с осторожностью, но утверждения Пишчевича относительно командующего подтверждаются другими источниками.

Гудович был во всех отношениях воспитанником XVIII века — в том числе и в военном отношении. Нравы, которые он культивировал в 1790-е годы, — все это еще далеко от нравов будущего Кавказского корпуса, где, по утверждению позднейших мемуаристов, рукоприкладство даже со стороны офицеров было исключением, а подобное оскорбление офицера генералом — исключалось.

Ермолов называл Гудовича «прегордым скотом». Это далеко не безусловная характеристика. Но очевидно, что смена стиля управления Кавказским краем при частой смене командующих и, в частности, во время второго «пришествия» Гудовича, создавая у горцев — особенно у владетелей, впечатление непоследовательности и несогласованности действий русской власти, существенно мешала реализации планов Петербурга.

Сопоставление воспоминаний Мосолова, Пишевича, Тучкова, помимо всего прочего, демонстрирует динамику дворянского самосознания — движение к осознанию самоценности личности.

Граф де Рошешуар оказался на Кавказе в «смутный период» — между Цициановым и Ермоловым, когда власть осуществляли быстро меняющиеся и случайные люди.

Граф Рошешуар, адъютант герцога Ришелье, французского эмигранта на русской службе, отличившегося в боях против турок, генерал-губернатора Одессы и Новороссийского края с 1803 года, был человеком на Кавказе вполне случайным, а его участие в боевых действиях эпизодическим. Его воспоминания об участии в короткой карательной экспедиции против черкесов в 1809 году содержат несколько выразительных эпизодов, свидетельствующих об однообразии как боевых приемов, так и карательных методов русских войск на протяжение десятилетий. «Обратив аул в пепел, я собрал добычу и двинулся в обратный путь, торопясь выбраться из леса, где небольшие силы легко могли отрезать нам отступление». А эпизод, описанный им со слов его брата, предваряет кровавые эксцессы ермоловского десятилетия: «В одну минуту все селение сделалось добычей пламени; только крики убиваемых женщин, да плач детей, испуганных пожаром, отвечали на громкое „ура“ казаков… Брат, убедившись в отсутствии мужчин в ауле, хотел прекратить убийства женщин, советуя набрать по возможности большее количество пленниц. Казаки, опьяненные кровью, не слушались его…». Казаки мстили за недавний набег на их станицы.

«Поход генерала Рондзевича увенчался полным успехом: было захвачено большое количество мужчин, женщин, детей, скота и хлеба. Благодаря такому наказанию черкесы присмирели на несколько лет».

С одной стороны, это еще образец тактики бессистемных карательных набегов, с другой, зарождение «набеговой системы» с русской стороны, копировавшей соответствующую практику горцев. Позднее героем русской «набеговой системы» стал зловеще знаменитый в 1830–1840-е годы генерал Григорий Христофорович Засс.

Для Рошешуара все происходящее — лишь приключение, вторжение в чужой экзотический мир. И это тоже один из многообразных аспектов грандиозного и жестокого явления, которое мы называем Кавказской войной.

На протяжении десятилетий войны мы достаточно часто встречаем в воспоминаниях рассказы об искателях приключений, аутсайдерах, для которых Кавказ казался единственным выходом, о людях, не нашедших себя в собственных странах, сосланных на театр постоянных боевых действий польских инсургентов и так далее. Так формировался уникальный мир этой резко своеобразной войны. Без понимания особенностей этого мира невозможно понять ни хода войны, ни его конечных результатов.

Испанский офицер Хуан Ван-Гален только формально может быть причислен к этой категории. Его появлению на Кавказе предшествовала бурная карьера вольнодумца и мятежника, бежавшего из тюрьмы испанской инквизиции. Оказавшись в Петербурге в конце 1810-х годов, Ван-Гален заручился покровительством влиятельного генерала Бетанкура, испанца на русской службе, возглавлявшего Управление путей сообщения, свел дружбу с представителями аристократических фамилий России.

Его судьба зависела от столкновения дипломатических интересов России и Испании. Выходом из запутанной ситуации оказалась служба на Кавказе. Императора Александра уговорили назначить кавалериста Ван-Галена в прославленный драгунский Нижегородский полк, много лет воюющий на Кавказе.

Как уже говорилось, воспоминания Ван-Галена хронологически выходят за рамки, принятые для данного тома — действие кавказского эпизода относится к 1820 году. Но по отстраненности взгляда, по психологической позиции воспоминания испанского вольнодумца примыкают к мемуарам доермоловского периода.

Война на Кавказе для Ван-Галена — не его война. Но человек незаурядного интеллекта, стремящийся познать и понять новый для него мир, Ван-Гален включает в свою книгу массу выразительных свидетельств самого разного рода — от этнографических, географических до политико-психологических. Несомненную ценность представляют его характеристики как чеченцев, «столь же ревниво оберегающих свою личную свободу, сколь нетерпимых к любому иноземному игу», так и монументальной личности Ермолова, железной рукой отбирающих у чеченцев свободу. Особенность и ценность воспоминаний Ван-Галена прежде всего в его органичной объективности. Он добросовестно выполняет свой воинский долг, но внутренне он вне ситуации смертельного конфликта. Говоря языком современной социологии, пребывание Ван-Галена на Кавказе, его активное участие в боевых действиях — эксперимент с включенным наблюдателем.

Когда мы встречаем в мемуарах русских офицеров и генералов дифирамбы русскому солдату — это одно, когда перед нами результат наблюдений испанского офицера, с равным вниманием присматривавшегося как к горцам, так и своим новым соратникам — это существенно иное. «Русский солдат по натуре своей столь же неприхотливый, как испанский, идет в атаку с такой же неустрашимостью, и ему не нужно поднимать дух всякими сильными средствами, к чему прибегают в подобных обстоятельствах европейские генералы, дабы пробудить мужество в своих войсках. Огонь и неистовый напор неприятеля русские солдаты выдерживают с неизменным и полнейшим хладнокровием, а когда возвращаются в лагерь, довольствуются куском хлеба либо лепешкой да глотком воды».

Специфика мемуаров Ван-Галена-наблюдателя в том, что рядом он посвящает не меньше текста оценке замечательных боевых качеств горцев — как враждебных русским, так и сражающихся на их стороне.

Ван-Гален писал свою книгу уже после отъезда из России и ему не нужно было кривить душой, льстя своей новой стране. Он добросовестный свидетель. (Хотя исторические сведения, включенные им в книгу и предназначенные для европейского читателя бывают и неточными и наивными.)

Рассказ Ван-Галена о походе отряда князя Мадатова на мятежный Казикумух, о быте и стиле поведения ханов, через владения которых шел отряд, о личности союзника русских войск кюринского владетеля Аслан-хана, мусульманина, не расстававшегося с подаренной ему Библией, — все это существенно дополняет сведения официальных источников и корректирует их.

В воспоминаниях Ван-Галена мы встречаемся с будущим декабристом Якубовичем, чья кавказская эпопея известна исключительно в легендарном оформлении. Между тем, личность Якубовича дает уникальные возможности для анализа особого человеческого типа, формировавшегося в парадоксальном мире Кавказской войны, исповедовавшего особые этические установки, сложившиеся на пересечении горских и европейских представлений.

Ван-Гален, которому предстояла значительная военно-политическая карьера в Европе, писал свою книгу по горячим следам двухлетнего пребывания в России как некую концентрацию особого опыта — наблюдений вдумчивого иностранца за процессами, происходящими в северной империи. Его рассказ о Кавказской войне стал одним из немногих серьезных источников не только для европейского читателя. Переведенная на многие европейские языки — в том числе и на французский, — книга Ван-Галена читалась и в России.

По своей значимости воспоминания Ван-Галена стоят в одном ряду с мемуарами Гудовича и Тучкова, составляя, таким образом, смысловую ось данного тома.

В отличие от воспоминаний, посвященных 1820–1860-м годам, ранние воспоминания, за небольшим исключением, не претендуют на исторический анализ событий, в них редко встречаются экскурсы в прошлое Кавказа и России.

Авторы воспоминаний о последнем сорокалетии Кавказской войны были, как правило, классическими «кавказцами», надолго, а иногда навсегда, связавшими свою жизнь с этим краем и считавшими его своим не только по праву завоевания. Один из таких «кавказцев» полковник Константин Бенкендорф писал: «…Кавказцев много упрекают в том, что они составляют как бы особую партию или союз; да, это союз, но союз в лучшем смысле этого слова, союз уважаемый и благотворный, так как основанием его является глубокое знание края и любовь к нему все того же края».^[7]

Авторы воспоминаний о предшествующем сорокалетии, как правило, служили на Кавказе эпизодически и не чувствовали кровного родства с краем. У них не было и не могло быть ощущения, которое столь выразительно сформулировал тот же Бенкендорф: «В этой войне на Кавказе всегда есть что-то и драматическое, и фантастическое, и неожиданное».^[8] Для них это был один из многих театров военных действий, на которых им приходилось выполнять свой долг.

Представления о Кавказе как о некоем особом культурно-психологическом феномене, прочно встроенном в сознание русского дворянства, особенно его просвещенной части, что было важным компонентом и чисто военного пласта, у автора воспоминаний о раннем периоде не было и быть не могло. Но сквозь густую фактологическую ткань уже просматриваются те «драматические и фантастические» аспекты событий, которые развившись и усилившись, определили совершенно особую роковую роль Кавказской войны в нашей истории.

<…> В исходе 1775 года приказано было мне от генерал-фельдмаршала графа Румянцева формировать три легкоконных полка: Киевский, Черниговский и Северский, из трех полков малороссийских компанейских^[117], по сформировании которых определены были полковниками: в Киевский Энгельгардт^[118], племянник князя Потемкина; в Черниговский — князь Иван Прозоровский^[119], потом генерал-поручик, а в Северский — полковник Салиньяк^[120].

1776 года, по прибытии генерал-фельдмаршала в Малороссию, когда позван был к высочайшему двору для путешествия блаженныя памяти с Государем Императором Павлом I, бывшим тогда Цесаревичем и Великим Князем^[121], генерал-фельдмаршал, имея тогда известие, что турки начали в некотором числе собираться при Очакове, нарядил меня с корпусом, из четырех полков пехотных и двух тысяч казаков малороссийских состоящим, следовать к Днепру, ниже Переяслава, а оттуда перешел Днепр к Елисаветградской крепости, откуда того же года, в сентябре месяце, пошел я с корпусом вперед, к стороне Очакова и стоял на речке Березовке, в восьмидесяти пяти верстах от Елисаветградской крепости, где простояв до первых чисел декабря, принужден был потом, по наступлении морозов и вьюг, с великою нуждою, вести пустою тогда степью, без жилья, корпус, на зимние квартиры, став с одним полком в самом городе Елисаветграде.

1777 года, в половине апреля месяца, пошел я опять в поход^[122], к устью реки Ингула, впадающего в Буг, остановился лагерем при реке Громоклеве, где было несколько леса, в восьми верстах от Буга. Тут, будучи, как выше сказано, вторым генерал-майором, произведен я, по старшинству, в генерал-поручики. Поколику турки не переходили чрез Буг и не делали никакого покушения, то, узнав, что число войск, собравшихся под Очаковым, несколько уменьшилось, отвел я войска, в команде моей состоявшие, в начале ноября месяца, на квартиры, откуда в декабре позван был к приехавшему тогда в Малороссию генерал-фельдмаршалу графу Румянцеву.

По новом расписании армии в 1779 году, я получил часть войск, под командою генерал-фельдмаршала графа Румянцева состоящих, именно шесть полков пехоты. С оными, в 1780 году, в половине апреля месяца, повелено было мне следовать в Киев, где имея в своей команде шесть полков пехоты и легкоконный Киевский полк, в котором был подполковником граф Бенингсен^[123], командовал я маневрами, по повелению фельдмаршала, в присутствии Императора Иосифа II^[124], который изъявил мне за то свое удовольствие. С того времени, по 1783 год, находился при командовании частью войск в Малороссии. 1783 года июня с 15-го дня до 1784, апреля по 26, находился в бывшей Польше, при командовании частию войск в корпусе генерал-аншефа графа Салтыкова^[125] состоящих, имея в команде своей шесть полков пехотных и шесть конных. 1784 года января 1-го дня, за всю мою прежнюю службу, начиная от 1772 года и в самое заключение с Портою первого мира^[126], не получив никакого награждения, получил я орден Св. Александра Невского, нося прежде двенадцать лет и несколько месяцев орден Св. Анны. И когда корпус, бывший в Польше, распущен, то повелено мне было явиться в команду генерал-фельдмаршала князя Потемкина, к которому явившись в город Кременчуг, послан был от него в город Херсон, командовать частью войск, из шести полков пехоты состоящею, легкоконного Елисаветградского, формированного мною в десяти эскадронах, трех рот артиллерии, бывшего отборного бомбардирского полка и четырех донских казачьих полков, имея в своей команде как Херсонскую крепость, так и на левом берегу Днепра Сбуривский ретраншемент, где был поставлен один пехотный полк, и Кинбурнскую крепость с гарнизоном, быв оттуда в сношении с трехбунчужным пашою, в Очакове командовавшим и бывшим потом визирем.

По приезде моем в Херсон, нашел я заразительную болезнь чуму, от которой город был в унынии, но которую успел я, при помощи искуснейшего в сей болезни доктора Самойловича^[127], прекратить. Сверх того, как там было строение кораблей при вице-адмирале Сухотине^[128], то о успехе оного и надобной помощи мне было предписано доносить. Там будучи, в апреле месяце 1785 года, Высочайше пожалован я в должность генерала-губернатора Рязанского и Тамбовского, с повелением, оставив команду, явиться к высочайшему двору, где получив высочайшее наставление, отправился в губернии, мне порученные. Будучи уже при губерниях, 1785 года в октябре месяце, получил я указ о пожаловании меня инспектором армии, как по кавалерии, так по инфантерии, в зависимости генерал-инспектора всех войск армии, князя Потемкина. Осмотрев губернии во всем в точности, в 1786 году явился в Петербург, блаженные памяти к Императрице Екатерине II, с донесением о всем, по губерниям мною усмотренном, и с планами о новом устроении в тех губерниях городов. В 1787 году сентября 22-го дня, за приведение в порядок губерний, мне вверенных, пожалован мне орден Св. равноапостольного князя Владимира первой степени. С того времени по 1789 год отправлял я должность генерал-губернатора Рязанского и Тамбовского, а в начале 1789 года, в открывшуюся с Оттоманскою Портою войну, поехал я, при испрошенном позволении, в Петербург и просил послать меня в армию, на службу. Блаженныя памяти Императрица Екатерина II, приняв ту мою просьбу, милостиво определила меня в армию князя Потемкина, с оставлением в ведении моем управляемых мною губерний. Посему и отправился я, в марте месяце, в Кременчуг, где явился к главнокомандующему той армией, князю Потемкину, который отдал мне в команду главный корпус, при взятом уже тогда Очакове^[129] стоявший, завися прямо от его ордера. Во время командования моего там сим корпусом неприятель большим флотом подходил два раза к Очакову и Кинбуру, но далее выстрела пушечного; легкие его суда подходили перестреливаться с нашими легкими судами, посланными от эскадры нашей, там находившейся; но неприятель, видя взятые мною меры, не посмел с главным своим флотом приближаться ни к Очаковской, ни к Кинбурнской крепостям. В последний приход того флота приехал и князь Потемкин, который, за распоряжение мое, изъявил мне свою признательность. Потом желая князь Потемкин сделать предприятие на укрепленный замок Гаджибей^[130], что ныне город Одесса, подле которого в пяти верстах, в море, находился во все время флот неприятельский и двадцать восемь военных судов в самой бухте, при упоминаемом замке, поручил мне исполнить сие, приказал малой эскадре нашей, при Очакове стоявшей, во время моей атаки действовать, сколько можно, и со стороны моря. Почему и поручено было генерал-майору Рибасу^[131] взять свою команду черноморских казаков, при Очакове находившихся, которому положено было от меня, по прибытии моем к замку, приставив лестницы, стараться овладеть оным. Я, с корпусом моим, обошедши некоторые из Черного моря заливы, прибыл близ замка 13-го сентября и стал в скрытном месте, почему неприятель о моем приближении совсем не знал, откуда поехав с генерал-майором Рибасом к высокому, близко замка лежащему месту, скрытно рекогносцировал оный, и потом в ночь, на 14-е число, тронувшись, хотя и терпел проливной дождь и темную ночь, прибыл на рассвете к оному замку, который тотчас и взят был; суда же, стоявшие в бухте, начали потом по нас стрелять и уходить. Для отрезания их в бухте эскадра наша не поспела; мы принудили только выстрелами пушечными два судна сдаться. Я тотчас поставил на углу бухты баттареи, на которые флот неприятельский пытался, подсылая суда канонерские и бомбардирские, но получая урон от выстрелов наших баттарей, перестал приступать, и 16-го числа весь флот неприятельский удалился. В сем замке взят был двухбунчужный паша и несколько пленных. Замок сей приказано было мне подорвать. За сию экспедицию я никакого награждения не получил. Князь Потемкин предписал мне после сего идти к Бендерам, которые предпринимал он осадить, а генерал-майору Рибасу, сев на суда черноморские, идти с оными к устью Днестра, к крепости Акерманской, которую между тем князь Потемкин уже взял. Я потому, оставивши подорванный замок Гаджибей, пошел прямо пустою степью к Бендерам и, оставив оные в левой руке, стал на Днестре, выше Бендер в пяти верстах, с корпусом моим, примкнув правым флангом к Днестру. Чрез день после того пришла и вся большая армия, примкнув по другой стороне Днестра к оному левым флангом, против моего корпуса, и обложила крепость; князь Потемкин, по прибытии, призвал меня к себе, и приказал мне, обще с генералом от артиллерии бароном Меллером-Закомельским^[132], рекогносцировать и представить ему план о сделании апрошей и баттарей против крепости, приказав мне между тем на левом берегу Днестра сделать баттарею, которую и сделал я в ночь, в кустарниках, на пушечный выстрел от крепости лежащих; но после того Бендеры сдались на капитуляцию^[133], где я пробыл с корпусом несколько времени на левом берегу Днестра, потом приказано мне было распустить мой корпус на зимние квартиры, и ехать, до начатия кампании, в губернии, мне вверенные.

В 1790 году, в начале марта месяца, явился я в Яссы, к главнокомандующему генерал-фельдмаршалу, который, по прибытии моем, послал меня сделать инспекцию одному карабинерному и одному пехотному полкам, как инспектору армии. Полки сии находились около восьмидесяти верст от Ясс. Исполнив сей смотр и подавши о том рапорт, послал меня главнокомандующий для сформирования корпуса за Буг, к селению Соколам, где, сформировав оный из двух гренадерских, одного пехотного и корпуса егерей, в четырех батальонах состоявшего, пошел к Бендерам и расположился в удобном месте лагерем, выше шести верст от Бендер, ожидая вперед там его ордера. По прибытии туда главнокомандующего и войск, в Молдавии, на квартирах расположенных, разделены были оные и мой корпус на две дивизии. Первая поручена была генерал-аншефу князю Репнину, а вторая мне. В сем лагере приказано мне было сделать инспекцию пришедшему из Молдавии Санкт-Петербургскому гренадерскому полку и переформировать оный из четырех батальонов в два комплектные батальона, с переименованием из Санкт-Петербургского Николаевским гренадерским полком. После половины сентября месяца главнокомандующий послал генерала от артиллерии барона Меллера-Закомельского, с корпусом, для взятия крепости Килии, но потом, дней чрез девять, послал и меня туда же, с отборным гренадерским корпусом, с полком, четырехбатальонным Малороссийским гренадерским и гренадерским двухбатальонным комплектным Николаевским, формированным мною из Санкт-Петербургского, с принадлежащею к ним артиллерией и с десятиэскадронным легкоконным Елисаветградским полком. С сим корпусом, спустясь вниз по Днестру, по причине дальнего весьма расстояния от Бендер воды, пошел я безлесною и безводною степью, к крепости Килии, куда пришед пред вечером, явился к генералу от артиллерии барону Меллеру-Закомельскому, который объявил мне, что он уже сделал диспозицию войскам, при нем бывшим, в ту же ночь штурмовать малый ретраншемент, впереди крепости пред пространным форштатом лежащий, под командою генерал-поручика графа Самойлова^[134], что в полночь и предпринято. Неприятель не мог в том малом ретраншементе держаться, который перешли войска без лестниц; но потом, на рассвете, рассыпались на грабеж форштата, которых оставшие некоторые турки впереди крепости в домах убивали, а из крепости стреляли по оным из пушек. Генерал Барон Меллер-Закомельский отъехал на время в лагерь, не спавши целую ночь, но когда подполковник принц Гессенский Филипсталь^[135], приехав туда, донес, что неприятель делает вылазку и что суда неприятельские рукавом Дуная подходят, он сел поспешно на лошадь и поехал к крепости, что я узнав, поскакал вслед за ним; но, переехав чрез ретраншемент, нашел его уже смертельно раненного, так что едва мог мне сказать, что поручает мне над всеми войсками команду. Я потому, употребя строгость, собрал тотчас рассыпанные по форштату войска, ложировал оные в турецком ретраншементе и потом начал делать траншеи, а в надобных местах баттареи из полевых орудий, и брешь-баттарею, не далее семидесяти саженей от крепости, против угла оной, из двенадцати орудий осадных, которые даны были барону Меллеру-Закомельскому, прикрыв все надобным числом екатеринославских гренадер. Неприятель сделал большую вылазку на левый мой фланг, но был отбит с немалым уроном. При сем был тогда дежурным в траншеях покойный генерал-майор молодой принц Виртембергский^[136]. По устроении же совсем баттареи, рапортовал я о том главнокомандующему, с курьером, в Бендеры, который приказал было мне действие баттареи не начинать, но когда я тотчас донес ему, что у меня все готово и что неприятель из крепости и с судов на Дунае, за тростниками стоявших, вредил войскам, то главнокомандующий отдал мне на волю действовать, как я за лучшее найду. Посему, получа сие ввечеру, сделал я распоряжение: на рассвете начать брешь бить из осадных орудий, а из баттарей, по флангам сделанных, метать бомбы из единорогов, так как у меня мортир не было. Неприятель перестреливался все еще из крепости пушками и из ружей на брешь-баттарею. Пред вечером, за два часа, он замолк, а я продолжал до вечера канонаду. В ночь выслал неприятель, с фонарем, трех человек, к брешь-баттарее, с требованием представить оных ко мне, которые явясь объявили мне, что трехбунчужный паша, в крепости находящийся, отдаст оную на капитуляцию. Я согласился на оную с тем, чтобы он на рассвете все войска вывел из крепости вон, позволяя одному ему остаться два дня, для вывозу своего собственного имения, а войскам, которые были отборные азиатские, около 4000 человек, позволил взять только их собственное вооружение. Таким образом нарядив, до света, три батальона комплектных лучших гренадер, привел я оных к крепости, к стороне ворот, где принесены были мне из крепости ключи, и войска турецкие выведены, кроме малого числа оставшихся жителей. Итак, 18 ноября крепость Килия была мною взята^[137], в которой я нашел 72 пушки, 12 хороших новых мортир, несколько знамен и на Дунае одно военное судно с пушками. Тут повелено было мне отправить конницу и Екатеринославский гренадерский полк к Бендерам, при генерал-поручике князе Волконском^[138], а генерал-майору Рибасу, по рапорту его главнокомандующему, что может он сделать на острове рукава Дуная, простирающемся до крепости Измаильской, баттареи, подвести канонерские суда, сжечь как из баттареи, так и с оных Измаильскую крепость, и принудить оную к капитуляции, будучи от меня независим. А как, по открытии из баттареи и с судов канонады, неприятель сбил баттареи, заставил оные молчать и, взяв одно судно канонерское, принудил другие поврежденные удалиться, то по таковой неудаче повелено было, оставя гарнизон в Килии, с прочими войсками идти к Измаилу, где уже находился в моей команде, для прикрытия моей осады Килии, генерал-майор Кутузов, бывший после генерал-фельдмаршалом и князем^[139]. Пришед к оной крепости, по нескольких днях получил я ордер от главнокомандующего, 2 декабря, что я произведен, по старшинству, генерал-аншефом, с приказом явиться к нему, в Бендеры, для посылки меня на Кавказскую линию, для командования бывшей Кубанской армией, поруча войска под моей командой, пред Измаилом стоявшие, сдать старшему по мне, генерал-поручику графу Самойлову, с извещением, что продолжать осаду Измаила поручил он генерал-аншефу графу Суворову. Посему, явясь, в Бендерах, к главнокомандующему князю Потемкину, послан от него, в последних числах декабря месяца 1790 года, для командования бывшей Кубанской армией, состоящей из двух корпусов: Кавказского, расположенного на Кавказской линии, и Кубанского, расположенного в Воронежской губернии^[140]; из двух поселенных на Кавказской линии казачьих полков, из двух донских и из одного уральского, с частию полевой артиллерии и с поручением малой эскадры на Каспийском море.

Прибыв на Кавказскую линию, 1791 года 26 января, сделал я тотчас приготовления для взятия неприятельской крепости Анапы, лежащей от моей квартиры, города Георгиевска, более шестисот верст, на берегу Черного моря, близ впадения реки Кубани в оное. К сей крепости подходил прежде меня генерал-аншеф Текеллий со своими войсками, но не взяв оной, отошел обратно на Кавказскую линию^[141]; другой раз приступал к оной генерал-поручик Бибиков, но принужден был отступить, с некоторым уроном, не имея довольно провианта, с голодными войсками, на Кавказскую линию^[142]. Я, приготовясь, как можно ранее, с войсками, выступил из Георгиевска 9 апреля, обеспеча линию остановленными войсками, и, дав маршруты назначенным в поход войскам, предписал прийти им на рандеву, на угол реки Кубани, где теперь построенная потом мною Кавказская крепость, кубанскому корпусу, под командою генерал-майора Загрядского^[143], стоявшему в Воронежской губернии, предписал тоже, дав маршруты, прийти на реку Кубань, назнача число, дабы пришел оный на другой день пришедших туда Кавказской линии войск, что и исполнено в исходе мая^[144], при урочище, где теперь главное селение черноморских казаков, называемое Екатеринодар, а до того переправою Гудовича. Оттуда переправился я, с обоими корпусами, чрез Кубань, кинув понтонные мосты, а по широте реки, в недостатке оных, имел с собою везенные лодки, хотя и полагаемо было, что по наводнении реки Кубани в то время оную перейти не можно^[145]. Горские народы, на левом берегу Кубани живущие, державшие тогда еще сторону турок, пускали по реке большие деревья для разорвания моста, и успели было тем разорвать мост; но я, починив оный, переправя лошадей конницы вплавь, а людей и амуницию, пехоту, артиллерию и все прочее чрез мост, дабы скорее перейти с пехотой и артиллерией, поколику уже левый берег реки Кубани на один фут был только от воды, поспешил далее идти к Анапе, хотя и встречал в иных местах реку, вылившуюся из берегов, дабы отдалиться от оной реки до высоких мест. При переправе чрез Кубань, сообщил я генерал-аншефу Каховскому^[146], в Крыму командовавшему, который имел от главнокомандующего князя Потемкина повеление: по требованию моему, дать мне один полк пехоты, батальон егерей и четыре эскадрона драгун и несколько артиллерии, прося, дабы он приготовил назначенные войска на правом берегу реки Кубани, при устье оной в Тамане, в первых числах июня. Я писал ему, что когда подойду близ Анапы, на аман реки Кубани, близ устья оной, и займу узкий проход сухим путем от Анапы, между лиманом реки Кубани и Черным морем, то дам знать метанием ракет, для сделания моста на узком устье Кубани, впадающей в море. Когда я пойду обложить крепость, которая не далее от меня была, как шестнадцать верст, то обещал дать знать, имея уже сухопутное сообщение прислать те войска берегом моря и стать за речкою, близ Анапы, впадающей в море, вне выстрела пушечного, приготовив и несколько провианта, на случай моего требования. На переправе моей сделал я на обоих берегах Кубани тет-де-поны^[147], в которых и оставил весь излишний обоз, а для прикрытия оного обоза и моста оставил двести человек пехоты, с двумя пушками, и два эскадрона карабинер с тем, чтобы уже оттуда вслед за мною, до получения от меня приказа, когда сделается верная коммуникация, никакого известия иначе не присылали, как правым берегом Кубани, чрез Тамань. Таким образом пошел я скорыми маршами к Анапе, останавливаясь лагерем всегда так, чтоб кругом огражден был пикетами, на случай нападения горских народов, державшихся, как я уже сказал, турецкой стороны. Тут, взявши несколько горских пленных, попытавшихся сделать нападение на фуражиров, отпустил оных и дал им знать, что я иду бить турок, и, ежели они уймутся от покушения на меня, то оставлю их в покое, наблюдая притом, дабы посеянный ими хлеб как при лагерях, так и во время марша, колоннами моими не был не только потравлен, но и не потоптан. После сего, во время похода моего к Анапе, и были они спокойны.

Подошед для осады крепости Анапской^[148], в семи верстах от оной, и перешед речку, впадающую близ Анапы в море, вброд, послал я генерал-майора Загрядского с конницей, и сам туда же переехав, с четырьмя батальонами егерей, прогнал выехавших навстречу, как из Анапы конных турок, так и более 2000 черкес; обложил крепость, взяв лагерь от оной, по рекогносцировании вперед самим мною, в четырех верстах, поставил сильный пост у подошвы гор на высоте, из пехоты и гребенских казаков. После того начал я делать, в ночь, баттареи, поколику от Черного моря и до речки, впадающей близ Анапы, была равнина, делающаяся уже так, что правый фланг крепости был к самому морю, а левый примыкал к устью оной речки. От отряда, присланного ко мне от генерала-аншефа Каховского и расположенного за болотистой речкой, приказал я сделать баттарею, стрелять из оной как по крепости ядрами, так и метать, наипаче из единорогов, бомбы и брандскугели. Из баттарей, мною сделанных, приказал я стрелять также по крепости, которая в обе стороны перестреливалась сильно и метала бомбы из мортир. Позади моего лагеря, верстах в пяти, на горах, каждый день собиралось несколько тысяч горских народов, при которых было 2000 турок. Неприятель делал сильные вылазки из крепости, а черкесы сзади покушались, нападая наипаче на фуражиров, которых, по отдаляющемуся фуражу, должен был я прикрывать батальонами егерей, с пушками. При сем были и сильные ошибки с некоторым уроном убитых и раненых в посылаемых от нас прикрытиях. От баттареи, устроенной за речкою, хотя и сделан был довольно сильный пожар в крепости, после которого я посылал трубача с парламентером, махавшим белым платком, о предложении сдать крепость на капитуляцию, но неприятель, вместо ответа, начал стрелять из пушек по посланным от меня для переговоров. Таким образом, видя крайнее упорство неприятеля и чрезвычайное затруднение идти к крепости апрошами, не имея осадной артиллерии, и получа притом известие, что неприятельский гребной флот идет на сикурс крепости (который и подошел близко, но уже для него было поздно), после двенадцатидневной осады, я решился штурмовать крепость. На 21-е число июня, в ночь, подошел с войсками к крепости при шуме морском и стрелянии из баттарей, остановился я во время подхода войск до времени начинания рассвета, отрядив генерал-майора Загрядского с пехотою и конницею, для недопущения черкесов и турок, собиравшихся на высотах гор, атаковать меня в тыл, во время штурма и разграбить оставленный мною в удобном месте вагенбург. Сам я, как скоро показалась на небе светлота, приказал из батарей метать в крепость бомбы и, под сим шумом подведши на рассвете две колонны с лестницами к правому флангу крепости, послал к левому флангу фальшивую колонну (где был ров глубже и вал выше, и баттареи, обставленные палисадами) из 500 казаков поселенных пеших и артиллерию, с пятидесятью человеками пехоты. Я атаковал на самом рассвете, штурмом, крепость, и нашед впереди крепости человек двести турок, оные тотчас были переколоты. Неприятель начал как из ружей, так и картечами стрелять по войскам. Колонны мои, спустившись в ров, где можно было без лестниц, приставили лестницы к валу и полезли на оный, но сначала были отбиты. Тут подкрепили их небольшие резервы и посланные от меня три эскадрона Астраханского полка драгун, которые, кинувши своих лошадей, туда же полезли на подкрепление, а затем, видя еще сильную оборону неприятеля, послал я из резерва, при мне находившегося, четыреста человек пехоты, оставя при мне и при всех знаменах двести егерей, а затем уже четыре эскадрона конницы, чрез мост, овладенный пехотою, которая, хотя и терпела урон в людях, от баттареи недалеко стоявшей, но переехала в крепость. Неприятель хотя отступил от вала и некоторые баттареи его взяты были, но оборонялся отчаянно; почему послал я еще из двухсот человек, при мне остававшихся, сто человек храбрых егерей 4-го Кавказского батальона^[149]. Тут неприятель уже бросился на уход, в море, бросая ружья и сабли и прося пощады, которая и дана была некоторым туркам, еще неутопшим. В самое то время старались черкесы с турками атаковать меня в тыл; но отрядом, поставленным при самом выходе из гор, были опрокинуты, причем гребенские казаки, спешившись, сражались саблями и потеряли пятьдесят человек убитыми и ранеными. Таким образом, после продолжения пяти часов с половиною беспрерывного, сильного ружейного огня и поражения неприятеля, въехавшею в крепость конницей крепость была взята. В ней взяты в плен: трехбунчужный паша, командовавший под ним, Батас-паша, приходивший прежде меня на Кавказскую линию^[150], сын, и много других чиновников; более ста орудий, более ста знамен, провиантский магазин и восемнадцать тысяч пленных, между которыми небольшая часть гарнизона, состоявшего из 25 000, ибо прочие, при упорном сражении, все побиты были. У меня было войска на штурме 7200 человек, из которых 1240 было убитых и 2415 раненых. Когда вся крепость была уже очищена, то стреляли еще по войскам, из одной землянки, куда и скрылся лжепророк Ших^[151] с шестнадцатью человеками, ему приверженными, который взят был, по увещанию, живым и отослан при рапорте, к высочайшему двору и который прежде атаковал с 10 000 крепость Кизляр, по сильной доверенности к нему почти всех горских народов, на северной стороне Кавказских гор обитавших. На другой день по взятии крепости послал я особливый отряд для взятия крепости Суджук-Кале, в двадцати семи верстах от Анапы лежащей, которую неприятель, устрашенный скорою посылкою туда войск и сильным поражением Анапы, бросил, и спасся на суда, приходившие берегом моря к Анапе, на сикурс. В ней^[152] взято 32 пушки с снарядами.

По взятии крепости Анапы, чрез три дня подошел и весь большой неприятельский флот, из семидесяти судов состоявший, под командою самого Капитана-паши^[153]. Став на якоре верстах в пятнадцати, подослал он к крепости три кирлангича, не видя моего лагеря и не знав, что крепость взята. Я велел всем войскам на валу не показываться и не стрелять, разве бы пришли те суда на картечный выстрел. Посему один кирлангич ввечеру и подошел в гавань, и когда уже было темно и по-турецки ему закричали, чтоб он приехал, то он на шлюпке, к крепости подъехал. Тут изготовленные гренадеры, кинувшись в воду, как там море не глубоко было, взяли шлюпку, начальника и других, а затем уже и судно, с пушками и прочими турками, стоявшее на якорь, сдалось. Флот, на другой день увидя приплывающих к нему убитых великое число турок, одетых и раздетых, которых я, по причине великого числа, погребсти не могши, приказал бросать в море, до того устрашился, что Капитан-паша не мог уговорить турок остаться, и по их требованиям, подняв паруса, удалился, что из ведомостей известно было. Отправивши из крепости все пушки, мортиры и сколько можно было поднять пороху и снарядов, на судах, присланных от генерал-аншефа Каховского, по требованию моему, от Тамани, и по данному мне предписанию забросав оставшимися турецкими снарядами все колодцы, обложив на валу крепкие палисады тростником, зажег оные; подорвал баттареи и пороховой погреб; пошел с поисками в обратный путь, вдоль гор, и покорил все горские народы, на северной стороне гор живущие, которые прислали ко мне аманатов более ста человек, по требованию моему, а прочие, далеко лежащие от меня, прислали оных на Кавказскую линию. Перешед обратно чрез Кубань и отославши вперед как раненых, так и весь излишний обоз, с большею добычею нижних чинов, сам я повел войска на Кавказскую линию, после половины августа, для расположения оных по-прежнему. За сей мой подвиг награжден я, блаженныя памяти Императрицею Екатериною II, орденом Св. Георгия второго класса и шпагою, украшенною лаврами и алмазами.

Прибыв на Кавказскую линию, в последних числах октября того же^[154] года, начал я делать описание Кавказской линии, со всеми подробностями, представил оное Ее Величеству блаженныя памяти Государыне Императрице Екатерине II, с мнением моим: сделать вновь на Кубани и Тереке в надобных, неизвестных мне местах крепости и прибавить население оной, как для обеспечения коммуникации с Доном (ибо, до прибытия моего туда, не только горские народы свободно въезжали на дорогу, ведущую к Черкаску, забирали едущих в плен, но и целое одно селение разорили и людей забрали в плен), так и для обеспечения селений, на реке Тереке лежащих; на что и имел счастие получить Ее Величества аппробацию с милостивым выражением и с повелением быть также, сверх управляемых мною губерний Рязанской и Тамбовской, генерал-губернатором Астраханским, называемым тогда Кавказским. Посему тотчас отправился я на Кубань с присланным ко мне инженерным генерал-майором Ферре^[155]; назначил сам места для крепостей (как я и сам инженерной науке научен)^[156]. Начиная снизу Кубани, построил Устьлабинскую крепость; потом Кавказскую, на углу реки Кубани, где оная поворачивается налево, и против последнего селения на линии, называемого тогда Донскою крепостью, сделавши связь между сими двумя крепостями, нерегулярными редутами, по положению места с прикрытиями и пушкою. Затем укрепил я находящуюся уже вверху Кубани крепость Прочный Окоп, которая была худо сделана. Затем и далее, вверх Кубани, распространил малую крепость Константиногорск, делающую связь между селениями на реках Малке и Тереке, а между Моздоком и Кизляром, имеющими между собою расстояния двести верст, сделал я тоже крепость, называемую Шелководскою. В то же лето старался я привести в подданство Шамхала Тарковского^[157], который вошел в подданство и прислал своего посланца, для представления к высочайшему двору. Потом привел я в подданство и хана Дербентского^[158], который тоже послал своего посланца к высочайшему двору. Далее представил я о приумножении малой эскадры нашей, на Каспийском море, у которой некоторые суда уже были не способны, с тем, чтобы никакое военное судно чужое на Каспийском море терпимо не было; что также Высочайше аппробовано. Я занял в Каспийском море остров, в семи верстах от Талышей лежащий, поставив на нем гарнизон и содержа одно военное судно, которое должно было наблюдать, чтобы персидские береговые суда, называемые киржим, между островом и Талышами проходить не могли. Тут же найдя, что казна была должна подрядчикам, ставившим провиант и фураж на линию и конным полкам, до миллиона шестисот тысяч рублей (хотя отпускалось на то каждогодно два миллиона сто тысяч) из присланных ко мне денег, на 1791 год, миллиона четырехсот тысяч руб. уплатил я долгов миллион триста тысяч, а прочие просил уплачивать от Провиантского департамента, из недосданной суммы на 1791 год. Впредь, на 1792 год, представил я отпускать только один миллион, а потом, рассчитавшись по требованиям бывшего тогда генерал-прокурором, графа Самойлова, убавил еще 200 000; в числе сей суммы назначено было 110 000 на экстренные расходы, без отчета. Я просил только 36 000, но блаженныя памяти Государыня Императрица Екатерина II изволила прибавить к отпуску еще 36 000, то есть 72 000. На таковую сумму сделаны мною были приходная и расходная книги, из которых в расходную книгу записывался расход, не только большой, но и самый мелкий, и книги такие отсылаемы были в Военную коллегию, для ревизии. За все сие и за прежние мои подвиги, во время второй войны с Оттоманской Портой, награжден я, во время празднества мира, 1793 года сентября 2-го дня, орденом Св. Апостола Андрея Первозванного.

В 1794 году Ага-Магомет-Хан Персидский^[159], дядя нынешнего, признанного шахом^[160], усилившись в Персии и назвавши себя шахом, прислал ко мне трех посланцев с письмом своего визиря, чтобы оных отправить к высочайшему двору. Оных посланцев принял я ласково, но отвечал им, словесно, не давши письма к их визирю, сказав притом, что поколику моя Государыня Императрица Агу-Магомета шахом не признала, то и почитаю я его почтенным и первейшим в Персии Агою-Магомет-Ханом; потому же объяснил я, самому с визирем его в переписку входить и почитать за визиря шахского не могу, а советую Ага-Магомет-Хану послать письмо просительное к моей Государыне Императрице, о признании его шахом: то, конечно, для него весьма полезно будет, и уже прочие ханы, ему непокорные, противиться не станут^[161]. С сим оные посланцы обратно и отправились, а я донес о сем моем ответе блаженыя памяти Государыне Императрице Екатерине II и получил милостивую на мой ответ Аге-Магомет-Хану аппробацию. Сей Ага-Магомет-Хан, за два года прежде моего прибытия, захватил нашего морского капитана Воиновича, пришедшего в гавань Астрабатскую, и держал в плену^[162]. В начале 1795 года выступил он, с войсками, на Муганскую степь, за рекой Курой лежащую, где обыкновенно себя шахи коронуют; послал войска разорить Карабахского хана, ему непокорного, а затем напал и на Грузию. По донесении моем о том Ее Величеству блаженныя памяти Императрице Екатерине II, получил я повеление послать в помощь к царю грузинскому, что мною и исполнено было в половине декабря месяца^[163]. Сделав двенадцать мостов на реке Терек, в середине гор Кавказских протекающей, которая одна делает дорогу возможной в Грузию, до того бывшую для войск непроходимой, я нанял тамошних горцев для построения оных мостов, самым малым иждивением, стоившим казне около восьми тысяч рублей, когда прежде меня, при бывшем там начальником графе Павле Потемкине^[164], стоила таковая переправа малого числа войска в Грузию, казне, пятьсот тысяч рублей. Поелику на мое представление о поступках Аги-Магомет-Хана последовало повеление действовать против оного, как я лучше усмотрю, то я, не решившись сам вести против оного прямую войну, представил оной план, а между тем как и хан Дербентский, имевший уже своего посланца при высочайшем дворе, изменив, перекинулся к стороне Аги-Магомет-Хана, то, после половины декабря месяца того же 1795 года, послал я, для взятия Дербента, небольшой отряд, с артиллерией, в четырех батальонах состоящий, под командой генерал-майора Савельева^[165], и как в то время регулярной коннице нельзя было доставить фураж, то сделал я притом 500 человек калмык, ничего почти казне не стоивших.

В начале 1796 года получил я повеление изготовить войска, на Кавказской линии стоявшие, и послать в Персию, поруча оные в команду присланному из Петербурга генерал-поручику графу Валериану Зубову^[166], снабдив его как наставлением, так и всем нужным для похода. Посему изготовленные войска прибыли в лагерь, недалеко от Кизляра, в удобном месте назначенный, 2 апреля, и сделан был мост на реке Терек, а по прибытии оного генерал-поручика в Кизляр, где и я тогда находился, назначенные к походу войска с линии перешли чрез реку Терек во всей исправности. Заготовлено в Астрахани сто тысяч четвертей провианта для доставления оного морем, куда надобность востребует в Персию, и изготовлена эскадра астраханская, под командой одного контр-адмирала, который должен был впредь зависеть от генерал-поручика графа Зубова. Затем отправил я генерал-поручика графа Зубова, в апреле месяце, с войсками к Дербенту, который еще не был взят, дав ему мое наставление, 1000 верблюдов и 1000 волов, для доставления за ним провианта. По отправлении сей экспедиции, будучи в Кизляре, получил я жестокую болезнь, и коль скоро мог везен быть, отъехал я в квартиру мою, в город Георгиевск, а между тем прибавлены были еще войска из внутрь России к генерал-поручику графу Зубову, как регулярной конницы, так и казаков, под командою тогда бригадира, а ныне донского атамана графа Платова^[167]. Прибыв в Георгиевск, по представлению генерал-поручика графа Зубова, доставлял я ему еще верблюдов и волов большое число. Генерал-поручик граф Зубов, по покорении Дербента, пожалован был, не по старшинству, генерал-аншефом, и уже от меня не зависел. Бака, по приближении эскадры, сама сдалась без сопротивления, а генерал-аншеф граф Зубов терпел нужду в провианте, которого хотя довольно привезено было в Баку, но, по отдалении взятого им лагеря от Баки, доставлением оного оттуда безводною и бесфуражною степью, на верблюдах и волах, понес великий урон в доставлявших оный верблюдах и волах. Также стоявший долговременно в одном лагере близ гор, он понес знатный урон и в лошадях конницы, и хотя подвинулся на реку Куру, но уже поздно. Тут блаженныя памяти Государыня Императрица Екатерина II, за мою многую, усердную службу, за скорое и исправное отправление корпуса в Персию, в июле месяце пожаловала мне, Подольской губернии в Проскуровском Повете, 1800 душ.

После бывшей жестокой болезни, сколь ни удерживался я просить отдохновения, находясь в слабом состоянии здоровья, но принужден был потом всеподданнейше просить отпуска на два года, на что хотя сначала и не было соизволения, но потом, по повторенной моей просьбе, в начале ноября месяца того же 1796 года, получил отпуск для выздоровления, на два года, с милостивейшим выражением в именном указе: с получением полного жалованья, с штабом генерал-аншефа и со всею канцелярией, к оному чину принадлежащею^[168]. Посему, сдав команду, в половине того ноября, генерал-поручику Исленьеву^[169], я поехал с линии; но не доезжая города Черкаска, еще по левую сторону реки Дона, получил указ из Военной Коллегии о вступлении на Всероссийский престол блаженныя памяти Государя Императора Павла I, по кончине блаженныя памяти Государыни Императрицы Екатерины II, который указ распечатав и не имея еще позволения принять обратно команду, отправил того курьера, с тем указом Военной коллегии, при моем сообщении, к принявшему от меня команду на линии генерал-поручику Исленьеву, а сам продолжал путь к Москве, где находилось мое семейство. Доехав до Воронежской губернии, получил я высочайшее повеление Государя Императора Павла I, преподанное мне от генерал-фельдмаршала графа Салтыкова, бывшего после князем, с дороги, где оное меня найдет, возвратиться на линию и принять опять в мою команду, как войска на Кавказской линии, так и находившиеся в Персии, под командой графа Зубова. Посему и возвратился я в город Георгиевск, где получил Высочайшее повеление вывесть войска как из Персии, так и из Грузии, а по приходе оных на Кавказскую линию формировать по новому штату как пехотные, так и легкоконные полки и гусарские, что исполнил я в точности; перевез великое число больных и конную амуницию, поколику в конных полках, находившихся при реке Куре, оставалось самое малое число лошадей, на судах береговых, к пристани, недалеко от Кизляра, а оттуда перевез больных в приготовленные госпитали по дороге в один близ Кизляра и другой в Екатериноград, где оные больные во многом числе выздоравливали. Потом послал я к войскам, выходившим из Персии, надобное число лошадей и повозок, в чем имели они большой недостаток, а по приходе оных войск из Персии и Грузии на линию, формировал я полки пешие и конные по новому штату. За прежнюю мою долговременную и усердную службу и за сие распоряжение всемилостивейше пожаловано мне, в 1797 году апреля 5-го, в день коронации Его Величества блаженныя памяти Государя Императора Павла I, Российской Империи графское достоинство.

Отправивши по повелению некоторые войска с Кавказской линии в Россию, в 1798 году, в марте месяце, получил я Высочайший именной указ о сдаче, на время, команды генерал-лейтенанту Исленьеву, бывшему инспектору тамошней кавалерии, до назначения туда начальника, а самому явиться к Его Императорскому Величеству, в Санкт-Петербург, куда я тотчас и отправился. Будучи в дороге, назначен я был военным губернатором в Киев, а по прибытии, высочайше определен был военным губернатором в Каменец-Подольский, с поручением мне команды, тамошней дивизии, расположенной в губерниях Подольской, Волынской и Херсонской, и с поручением: по гражданской части в управление мое трех губерний: Подольской, Волынской и Минской. При сем за ревность и усердную мою службу пожалованы мне были 3000 душ в Подольской губернии.

1798 года, блаженныя памяти Император Павел I повелел мне готовым быть с войсками, в 60 000 состоящими, на помощь Порте Оттоманской, которая тогда затруднена была междоусобною бранью бунтовавшего против нее Пасвана-Оглу^[170]. О сем повелено было мне, чрез посланника нашего в Константинополе, сообщить Порте Оттоманской, но Порта не требовала, а только благодарила. В начале 1799 года высочайше повелено было командовать мне армией моего имени, которая состояла из трех корпусов, одного собственно под моею командою, в Волынской губернии, на Буге, впадающем в Вислу, где я и взял свою квартиру, на границе в местечке Рожеямполе, что на Буге, другого под командою генерала от кавалерии Михельсона^[171], в Подольской губернии, и третьего, под командою генерал-лейтенанта Шица^[172], на Днестре и в Херсонской губернии. Притом мне поручено смотрение и наблюдение за корпусом принца Конде^[173], в Волынской губернии расположенным, которому повелено было в июне месяце с самим принцем Конде выступить за границу, мне дать в оный корпус Гусарский полк Баура^[174], взамен чего остались бы, до времени, в моей команде два полка драгунских: Дворянский полк, в котором был шефом Дюк-де-Берри^[175], и Павлоградский другой полк, в котором был шефом Дюк д’Анген^[176]; но после и те два полка повелено было отправить за границу. Мне, имевшему свою квартиру в местечке Рожеямполе, на Буге, повелено быть в такой готовности к выходу за границу на Рейн, чтобы в двадцать четыре часа, по повелению, выступить мог, а по выходе за границу поручена мне была и армия генерала от инфантерии Ласси^[177], но армия осталась без движения. В октябре месяце повелено было мне, корпуса армии, под командою моею, расположить на квартиры Волынской губернии.

В начале 1800 года повелено было мне распустить армию, а самому отправиться к моему месту, в Каменец-Подольский, где находясь имел я счастье получить милостивые именные указы; но потом, в июне месяце, получил с гневом указ, а делая инспекторский смотр в Кинбурне, батальону там стоящему, получил и приказ, что я от службы отставлен. Сдавши полк, тогда моего имени, в Каменце стоявший, в исправности и все дела мне порученные, находился я в отставке.

В 1806 году, в апреле месяце Его Императорское Величество, преславно и преблагополучно ныне царствующий великий Государь Император^[178] Высочайше повелел мне, во всемилостивейших выражениях, приехать в Санкт-Петербург на службу, на каковое повеление, 2 мая того же года, поспешно отправился я из деревни моей, в Подольской губернии лежащей, и имел счастье в исходе того же месяца предстать Его Императорскому Величеству. Государь Император, поручив в командование мое войска на Кавказской линии, в Грузии и Дагестане находившиеся, куда отправясь и приехав в Георгиевск на Кавказскую линию, нашел я там и в других местах заразительную болезнь, чуму. Сделав распоряжения мои о прекращении оной, отправил я немедленно генерала от инфантерии Булгакова^[179] командовать войсками, в Дагестане находившимися, предписав оному сделать предприятие на Баку и взять оную^[180]; сам же, по укрощении чумы, так что незначащее число только больных оставалось, в сентябре месяце, поехал чрез горы, в Грузию. По извещению из Грузии, что шехинский хан отложился^[181], карабахский, бывший в подозрении, убит и ханство осталось без хана^[182], а лезгинцы, народ бойкий, имеющий порядочные каменные дома и все хозяйство в лучшем порядке, нежели в Грузии, и упражняющиеся в шелководстве, призвали к себе в помощь Хамутая, хана казыкумыцкого^[183], намереваясь грабить Грузию, дал я предписание мое генерал-майору Несветаеву^[184] приготовить часть войск на левом берегу реки Куры, у Джавата, против устья реки Аракса, впадающей в Куру, и часть войск в Кахетии. Тут, по несчастью моему, под самыми снеговыми горами, в Владикавказской крепости, я сильно заболел, так что десять дней не мог вставать с постели; но как скоро мог встать, то хотя и будучи еще очень слаб, нанял осетинцев, горский народ, которые несли меня на носилках в Кавказских горах. В средине самой сих гор получил я рапорт от генерала от инфантерии Булгакова, что он выгнал из ханства Дербентского бунтующего хана, прежде уже изменившего и ушедшего из корпуса графа Зубова, и приступив к Баке, овладел оною; оба же хана, дербентский и бакинский, ушли^[185]. О сем тогда же, с присланным от генерала Булгакова курьером, всеподданнейше донес я Его Императорскому Величеству. Продолжая потом несен быть на носилках, покуда сесть мог на лошадь, 27 октября приехал я в Тифлис, откуда предписал генерал-майору Небольсину^[186] идти на покорение изменившего хана шехинского, который генерал оное исполнил и покорил ханство шехинское, а хан ушел в горы. Потом предписал я генерал-майору Небольсину зайти в тыл к лезгинцам, а войскам, приготовленным в Кахетии, наступать оттуда на лезгинцев, что сведав, войска хана казыкумыцкого ушли, а лезгинцы, видя себя обойденными спереди и с тылу, без потери одного человека, покорились и прислали ко мне двенадцать человек из первых у них людей, аманатов, которые и пришли ко мне, с повешенными на шеях саблями, в знак их порабощенной покорности, и из которых некоторые переменяемы быв, по его просьбе, надежными и лучшими людьми, оставались всегда в Тифлисе. Они же должны были провожать моих курьеров, как от меня, так и из Баки ко мне посланных. В ханство Шехинское, по всеподданнейшему моему представлению, определен был ханом усердный Джафар-Кулыхан-Хойский, изгнанный Бабаханом и сражавшийся с его войсками, а в ханство Карабахское — сын убитого хана карабахского, Мехти-Кули-Хан^[187]. По приезде моем еще на линию прислан был в Астрахань посланец Бабахана, живущего в Танране^[188], который, по просьбе его, ко мне в Георгиевск доставлен и привез мне письмо от первого Бабаханова чиновника, что Бабахан желает прекратить неприятельские действия, которому дал я ответ сходственный Высочайшему достоинству великого Государя Императора, о каковом я тогда же донес Его Императорскому Величеству. А как не было ответа на оный мой ответ, данный присланному из Персии, от Бабахана, то, по высочайшему повелению, посылал я в Танран к Бабахану (ныне персидскому шаху) для переговоров моего адъютанта. Какие же были переговоры у него в Танране, доносил я Его Императорскому Величеству и сообщил тогда министру иностранных дел. Также приметил я, что от турецкой стороны происходят неприятельские намерения, хотя ахалцыхский паша и прислал ко мне своего чиновника с письмом, будто в приятельском намерении. Карский паша, переговариваясь с генерал-майором Несветаевым, стоявшим на границе Карского владения, послал мимо меня прошение к Его Императорскому Величеству с покупавшим у него лошадей для заводов казенных, Армянином, что он будто готов покорным быть великому Государю Императору, когда ему подана будет помощь против Турок, и посему прислано было ко мне оному паше алмазное перо, но оного я к нему не отослал, так как он уже совершенно открыл свое коварство^[189].

Выступил я в начале 1807 года с войсками, в Грузии и Кахетии находившимися, в лагере, а генерал-майору Небольсину приказал бригаду свою расположить впереди Елисаветпольской крепости, дабы в предпринятом мною движении против турок обеспечиться от впадения персиян в ханства Карабахское, Шехинское и Грузию^[190]. Тут, узнав неприятельские намерения ахалцыхского паши, пошел я в Ахалцых, дабы схватить крепостцу Алха-Калак^[191] и тем обеспечить от впадения в Грузию; но нашел оную крепость изготовленную к обороне, а в восьми от оной верстах более 2000 турецкой конницы, которая, по неудаче взять приступом крепость Алха-Калак, подъезжала ко мне, но была опрокинута с немалым уроном^[192].

При выступлении моем в ахалцыхский пашалык предписал я генерал-майору Несветаеву, стоявшему на границе карского владения, вступить с войсками на помощь коварно просившему оной карскому паше; но по вступлении оного в его владения нашел он тотчас противящегося брата паши, по прогнании которого подошел он и к крепости Карской, но нашел и тут оборону и стреляние из пушек по войску^[193]. Известясь тут, что сераскир Юсуф-паша^[194], бывший прежде два раза визирем и сражавшийся с Императором Иосифом II, а потом бывший и третий раз визирем, защищавшим Силистрию, идет с немалым числом войск турецких для впадения в границы наши, в провинцию Шурагельскую, называя уже себя владетелем Грузии, генерал-майор Несветаев потому отретировался в селение Гумры, мало укрепленное, в Шурагелях находящееся, на границе нашей, на реке Арпачае, где нашел в своей команде три батальона, в малом комплекте Саратовского пехотного полка, батальон Кавказского гренадерского, еще в меньшем комплекте батальон пятнадцатого егерского в таком же некомплекте, и два донских казачьих полка. Оттуда, получив от него известие, будучи под Алха-Калаком, что вышеупомянутый сераскир атаковал его, подвез мортиры и пушки, из которых по нем стрелял, пошел я форсированными маршами против оного сераскира, оставив в Тифлисе Кабардинский пехотный полк при генерал-майоре князе Орбельянове. Будучи в марше больше половины дороги, получил я и еще рапорт от генерал-майора Несветаева, что сераскир, атаковав его в другой раз, ворвался в самое селение, но войска наши оборонялись храбро, особливо гренадеры кавказские, не допустили овладеть оным селением, хотя и с уроном, и турки ретировались, но что турецкие войска, стоящие в лагере от его поста в четырех верстах за рекою Арпачаем, усиливаются. Я поспешил к нему сколько возможно; перешед горы, отделяющие Шурагельскую провинцию, послал поспешно вперед авангард генерал-майора Портнягина^[195] и с ним на казачьих лошадях снаряды артиллерийские, в которых имел генерал-майор Несветаев надобность, предписав оному непременно в ночь прийти в селение Гумры, а в случае встречи на пути неприятеля пробиться туда. Сам я, на другой день поутру, оставив излишние обозы и перешед еще дефилею между небольших гор, вышел на равнину, расположился лагерем в виду неприятеля, около десяти верст за Арпачаем стоявшего. Оттуда я поехал к генерал-майору Несветаеву, для дальнейшего распоряжения, и возвратился в свой лагерь. В темную ночь неприятель подослал конную партию, которая стреляла из ружей, но не в близком расстоянии и без всякого вреда. Я приказал по оной не делать никакого выстрела, разве бы подъехала она на картечный выстрел, баттарее, в ту сторону мною поставленной, но партия сия удалилась. На другой день перешел я, по рекогносцировании, в удобное место, ближе к посту генерал-майора Несветаева, расположился в трех с половиною верстах от оного и делал два раза обманные рекогносцирования, вверх по реке Арпачаю пехотою и конницей, показывая вид, будто думаю там переходить оную и атаковать неприятеля во фрунт. Сам неприятель, быв встревожен, сделал потом, впереди своего лагеря, на высоте, ложамент с пушками и обставил баттареи, пред лагерем своим, палисадом, но я вместо того секретным образом рекогносцировал, пред вечером, с одним обер-квартермистром^[196] и двумя казаками, дабы обойти его правый фланг и перешед ниже неприятельского лагеря реку Арпачай, зайти в тыл и отрезать неприятелю ретираду. О сем намерении, кроме обер-квартермистра никто из генералов не знал; но как после того на другой день был пресильный и большой град с проливным потом дождем, то река Арпачай наводнилась и принудила меня обождать до слития воды. Посему, по частой рекогносцировке вверху реки Арпачая о слитии воды, и получив известие, что вода спала, послал я обер-квартермистра, пред сумерками, дабы неприятелю неприметно было, расставить по рекогносцированной мною с ним дороге по два казака, на примерной дистанции, так далеко, чтобы неприятелю неприметно было, дабы в ночь вести по оным к атаке войска. По исполнении сего, при наступлении ночи, сняв лагерь, отослав все излишние обозы в селение Гумры, в пост генерал-майора Несветаева, кроме принадлежащих к фрунту и малого числа лазаретных фур, и призвав генералов и полковников, приказал я оным построить из каре колонны и следовать, куда обер-квартермистр, приставленными к каждой колонне вожатыми, укажет. Хотя пред сим, когда лагерь снят уже был и бежали к неприятелю два солдата и один татарин, из поста генерала Несветаева, но как сим беглецам неизвестно было, куда я пойду, то неприятель, будучи только в готовности, имея у себя более огней в лагере, ожидал моей атаки по обманным моим рекогносцировкам, перешед реку Арпачай, во фронт. Я потому, дошед до последних, расставленных для указания дороги казаков и поравнявшись почти против правого фланга неприятельского, остановил войска, ожидая всхода месяца после полуночи в светлую ночь. Как скоро можно было видеть дорогу, пошел далее. В начале самого рассвета посланные вперед стрелки, егери и казаки нашли небольшой пикет неприятельский, чрез реку, ко мне поставленный, и прогнали оный с уроном. Тут неприятель встревожился и переправил против меня всю свою конницу, чрез реку, пехоту, засевшую в деревнях подле реки, и несколько пушек. Я уже тогда, миновав их фланг, построился в каре, поставив один гренадерский каре позади в резерв, на перекрестных выстрелах, с средним и левым кареем, и хотя неприятель нападал везде многочисленной конницей на картечные и ружейные выстрелы, но был опрокинут и отбит. Когда правый каре, остановившись на месте, имел от пушек, вывезенных неприятелем против него, урон в людях, артиллерийских лошадях и в повреждении лафетов, а я увидел, что сераскир заехал в тыл правого карея, с отборною конницею, то я, взяв средний каре из фрунта и приказав место оного заступить резервному каре, сам, с средним каре, пошел прямо на сераскира, и перешед не большую, но болотистую речку, велел из двух орудий выстрелить по сераскиру, подвигаясь сам поспешно и взошедши на высоту, откуда сераскир отошел и поехал далее, оставив за собою для прикрытия часть отборной конницы. Я велел оную атаковать, как ста человекам казакам линейным, у меня бывшим, так части донских и трем эскадронам драгун, и опрокинул сопротивляющуюся конницу с уроном, которая и поскакала вслед за сераскиром, вышед из выстрелов пушечных. Я с средним каре, обошед правый каре и послав к оному казачьих лошадей на место убитых артиллеристов, пошел далее вперед и, поставив на высоте баттарею, приказал оной из единорогов метать бомбы в лагерь, а по неприятелю на той стороне стрелять ядрами. Потом переправил вброд, чрез реку Арпачай батальоны егерей и, переехавши сам, приказал и прочим, переправясь чрез реку, атаковать, что неприятель увидя бросил лагерь и, увозя некоторые пушки, начал поспешно ретироваться, так как я отрезывал ему ретираду мимо лагеря, где был сераскир. Тут увидел я, что от селения Гумры, правым берегом Арпачая идет генерал-майор Несветаев с батальонами и казаками, при нем находившимися, которому от меня приказано было, скрытно изготовившись до света, за высотами, между лагерем неприятельским и его постом, как скоро я стану переходить Арпачай, для атакования неприятеля, во фрунт, но он уже нашел лагерь и баттареи брошенными. Неприятель побежал стремглав и бросал увезенные было им пушки, а некоторые далеко увезенные, находившиеся на левом берегу Арпачая, бросил в озеро, там за Арпачаем находившееся. Во время атаки моей неприятеля стояли позади меня, верстах в четырех, 500 человек персиян, на горах, а в двенадцати верстах, за горами, 10 000 человек. В сем сражении у меня было войска всех и всяких шесть тысяч, а у неприятеля, по собственному его показанию, 24 000, две тысячи отборной конницы, называемой делибаши, в одинаковых белых шапках; куртинцев, кочевого народа, соседнего арабам, и лучшей азиатской пехоты, прозываемых лазы^[197]. В сем сражении взял я у неприятеля два лагеря и собственный сераскира, более двадцати пушек, а сколько именно не упомню, и три мортиры. Таким образом всеподданнейше донесши о сем подвиге моем Его Императорскому Величеству, награжден я был всемилостивейше Великим Государем Императором произведением меня в генерал-фельдмаршалы^[198]. Неприятель ретировался из виду, до крепости Карса, в расстоянии тридцати верст, где и сераскир остановился. Я потом послал деташамент, для взятия в Карском владении, вниз Арпачая, крепостцы, которую неприятель, увидев подходящие войска наши, оставил, и в ней взято шесть или семь пушек, чего, за прошествием времени, не упомню и о чем я всеподданнейше донес Его Императорскому Величеству. Сам потом, перейдя обратно чрез Арпачай, я расположился при оном лагерем, посылая вперед партии, далее двадцати верст, которые нигде уже неприятеля не видали. В сем лагере получил я высочайшее повеление заключить с сераскиром перемирие^[199], о чем сообщил сераскиру в крепость, дабы он от себя прислал, в назначенное мною при деревне место, одного пашу, куда я и от себя пошлю генерал-майора, чему сераскир обрадовался, и перемирие заключено было, о чем я донес всеподданнейше Его Императорскому Величеству. Тогда же и персидский хан, стоявший с войсками персидскими, как выше донесено, за горами, присылал ко мне с поздравлением одержанной победы, называя меня начальником непобедимых войск, и войска свои отвел к Эривани, в последних числах августа, и наследник шахский, Аббас-Мирза, прислал ко мне посланца и верховую лошадь с богатым убором. Видя, что персияне, при продолжающихся с ними переговорах, спокойны, в первых числах сентября оставил пост в селении Гумры, на границе; учредил карантин по оказавшейся после сделанного перемирия чумы у турков; поставил некоторые войска в Шурагели, а прочие сам отвел в квартиры. После сего, сделав план, какие действия на будущую кампанию предполагаю, по мнению моему, сделать, всеподданнейше представил о том Его Императорскому Величеству. Между тем продолжал я переговоры и переписку с Аббас-Мирзою^[200], наследником шахским и первым чиновником, называющим себя визирем шахским, когда Бабахан не признан был еще шахом. Персияне, однако же, продолжали переговоры двугласные, предлагая все перемирие, на что я не соглашался, не имея на то Высочайшего повеления.

В начале апреля месяца 1808 года вывел я войска, в Грузии и Кахетии расположенные, в лагерь, куда прислан был ко мне хан, посланцем из Такрана, который, по данной ему доверенности, предлагал сделать перемирие, на что показал я ему, без перевода, Высочайшую грамоту с высочайшею доверенностью мне: заключить с Персией мир, которую присланный хан увидев низко поклонился. Я примерно тут же сему хану сказал границы, которые при заключении мира должны поставлены быть между Всероссийской Империей и Персией, а именно реки: Арпачай до впадения ее в Аракс; Аракс до впадения ее в реку Куру, при Джавате, а далее Кура до впадения ее в Каспийское море, включая тут же и за Курою талышинского хана, сказавши притом, что при заключении мира на предложенных тогда пунктах, и Его Императорское Величество, Всемилостивейший мой Государь, признает Бабахана шахом. Угостивши потом сего присланного хана, отправил оного обратно. Посылал я потом еще, в Такран, подполковника, поручив ему и от министра иностранных дел к французскому послу в Персии, Гардану^[201], письмо, приказав оному подполковнику проведать, что персияне намереваются предпринять и имеют ли в сборе войска, ибо имел уже известие, что Бабахан с помощью французов формирует регулярные войска, что французы приготовляют персиянам артиллерию и научают их оною действовать. О сем и возвратившийся из Такрана подполковник подтвердил мне то же и привез письмо от называвшего себя визирем шахским, в котором тоже на заключение мира написаны двугласные и ничего не значащие выражения. Тут же я получил и письмо от французского посла Гардана, который вошел со мною в переписку по получении пересланного ему мною письма от министра иностранных дел. Переводчика, посыланного с подполковником, офицера из Грузии, оставили персияне у себя. Между тем новый Карский паша (поелику прежний казнен был) прислал ко мне чиновника с известием, что он там пашою, и с просьбою, сохраню ли я перемирие, с ним сделанное. Оного чиновника подарив, приказал я уверить пашу, что хотя бы подвинулся я к границам, но, конечно, не с намерением делать нападение в Карскую провинцию. Видя ясно, что Бабахан дает ответы на заключение мира двугласные и ничего не значащие, проволакивая время, дабы между тем собрать и привести свои войска в порядок и приумножить свою артиллерию; по уверению же моему и разведыванию, турки, граничащие с Грузией, спокойны, и в сбор войск не имеют, решился я, по всемилостивейшей мне доверенности, действовать по усмотрению моему войсками, к пользе службы Его Императорского Величества, и предпринять в такое удобное время поход для взятия Эривани, где, по известиям, не было еще в сборе больше войск, как тысяч до пяти. В том числе несколько вновь формированной французами регулярной пехоты.

В начале сентября месяца пошел я, с так называемою тогда, но уже малочисленной моей армией, в шести тысячах человек под ружьем стоящей, в поход к Эривани, и пришед в Шурагели, перешел горы, делающие нашу границу с Персией, а оттуда далее по дороге к Эривани, не встречая еще нигде, на расстоянии 50 верст, войск персидских. Подвинувшись далее вперед, в 15 верстах, увидел я конницу персидскую по другой стороне реки Арпачай, которая, опасаясь быть отрезанной от Эривани, поспешно опередя меня, идущего по левую сторону Арпачая, переправилась так поспешно чрез мост, там находившийся, что я едва только успел, с моим малым авангардом, атаковать оную казаками и высланными егерями, не могши употребить драгун, по причине усыпанного поля и дороги острыми каменьями. Конница сия была, с уроном, тотчас опрокинута и даже не заезжала к Ячмезинскому^[202] монастырю, на дороге лежащему и имеющему впереди большие сады и каменные ограды, где прежде меня князю Цицианову великое сопротивление было^[203]. На другой день пошел я далее, и занял Ячмезинский монастырь, не встретя никакого сопротивления. Как обоз не мог инаково идти, как по той же дороге, за войском, а видна была выехавшая от Эривани конница персидская, верстах в восьми, то, построив впереди сего монастыря три батальона пехоты и драгун, занял я посланными егерями сады, и тем обеспечив обоз, идущий по трудной каменистой дороге, по приводе которого, видя персиян удалившихся, расположился лагерем впереди крепкого монастыря Ячмезинского. Оставив тут больных, большую часть обоза и надобное прикрытие, на другой день, до света, пошел я вперед к Эривани. В сию ночь деревни, впереди меня лежащие и в стороне, были зажжены персиянами. Дошед до реки Занги без сопротивления, не видев уже нигде конницы персидской, с которою Гассан-Хан удалился и оставив брата своего хана комендантом в Эривани с пехотою регулярной и нерегулярной^[204]. Накануне моего прихода уехал из Эривани французский инженерный офицер, там находившийся. Я, потому переправивши войска чрез быструю реку Зангу, текущую подле самых стен Эривани, ниже крепости, подвинулся к Эривани, и по рекогносцировании мною впереди, расположился лагерем в пяти верстах от крепости, примкнув левым флангом к реке Занг, 1808 года октября 3 числа^[205]. На другой день послал я отряд, под командой генерал-майора Портнягина, из небольшого числа пехоты, с четырьмя пушками и из драгунского исправного Нарвского его полка состоящего, к стороне реки Аракс не допускать неприятеля меня тревожить с тыла и подавать сикурс крепости. Того же дня, после полудня, неприятель из крепости начал делать вылазку (в числе которой были и регулярные персидские войска) на поставленные впереди лагеря, в удобном месте, гренадерские батальоны, которые и опрокинули неприятеля с немалым ему уроном и с малозначащим со стороны нашей. В ночь потом послал я обложить крепость полковника Симоновича^[206], с надобным числом войск, под командой генерал-лейтенанта барона Розена^[207], поделать баттареи и траншеи, что и исполнено было. Генерал-майор Портнягин два раза прогонял покушавшегося неприятеля, подать помощь крепости: в первый раз прогнал до 1000 человек, а во второй раз переправившуюся чрез Аракс, для сикурса крепости, в 5000 человек, состоявшую персидскую конницу, при одном хане, прогнав их с большим уроном, преследовал чрез Аракс в глубокий брод, драгунами и на крестцах лошадей их посаженными егерями. Как при начатии моем похода к Эривани предписано было генерал-майору Небольсину, с бригадой его, с артиллерией и казаками идти вверх по Араксу, к Нахичивану, то, осаждаючи крепость, получил я от оного рапорт в том же месяце, числа не упомню, что он, подходя к Нахичивану, встречен был, переправившись при Нахичиване чрез реку Аракс, персидскими войсками, под командой самого наследника шаха Аббас-Мирзы, с конницей и пехотой регулярной и артиллерией. Опрокинув оный корпус персидский с большим уроном, он прогнал неприятеля, чрез Аракс бежавшего, причем убит был один хан, дядя наследника шахского; взято в плен несколько персиян, а подлинного числа не упомню, и семь человек наших беглых, служивших у персиян, сражавшихся вместе с персиянами, которых я приказал прогнать жестоко шпицрутеном, отчего оные по нескольких днях после померли. Генерал-майор Небольсин занял Нахичиван^[208], которому и предписано было от меня сделать уже верное сообщение с отрядом генерал-майора Портнягина. С тех пор уже неприятель не смел переходить чрез реку Аракс.

Из Эриванской крепости, имеющей к реке Занг и в других местах двойную каменную стену, неприятель отчаянно оборонялся из ружей и из пушек. Я, не имев осадной артиллерии, имев только на другой стороне реки Занг, от крепости, баттарею из нескольких пушек и трех мортир, взятых много у турков, не мог оному наносить желаемого вреда, и хотя из близко поставленной баттареи, на левом берегу реки Занг, на котором и все войска, обложившие крепость, находились из двенадцатифунтовых орудий и делана была небольшая брешь, но персияне каждую ночь, находящимися в крепости армянами, старались починивать, хотя не без урона от выстрелов шестифунтовых пушек. Неприятель стрелял как днем, так и ночью из ружей и пушек, а когда я делал для устрашения оного фальшивые по ночам тревоги, то стрелял вокруг сильно из ружей почти всю ночь и метал подсветы, но без вреда нашим войскам.

Таким образом, продолжавши осаду по 17 ноября, увидел, что большой снег упал на горе Арарат и на Черных горах, подле меня недалеко лежащих, а приехавший ко мне, с великой нуждой, курьер из Грузии сказал мне, что, по причине упавших больших снегов в горах, чрез которые должно проходить в Грузию, проезд сделался так затруднителен, что я и курьеров впредь ожидать не могу. Живущий за Араксою подчиненный персиянам народ куртинцы прислали ко мне своих поверенных с предложением быть подданными России, которых я обласкав и подарив, дал оным мою сальвагвардию^[209]. Войска, осаждавшие Эривань и в отрядах находившиеся, имели продовольствие не только надобное, но, могу сказать, роскошное, ибо получали довольное число муки пшеничной, сарачинское пшено, которого там изобильно, мясо и собирали тоже овощи огородные, в предместиях Эривани находившиеся, даже и пресладкий виноград. Лошади довольствованы были сеном и ячменем из деревень, имевших мою сальвагвардию, между Зангою и Араксом, заготовленными персиянами для своей конницы; мясом же войска довольствованы были от выгнанной из крепости, по тесноте и недостатку корму, скотине, овец и рогатого, часть которого скота сами пастухи пригоняли к войскам, а часть отхвачена была; так что я не имел в прокормлении войск и лошадей никакой еще нужды. При всем этом, от продолжавшейся осады, ожидая уменьшения войска, лишась от упадших больших снегов с Грузией сообщения, а по позднему времени не ожидая возможности до весны уменьшения таковых снегов, должен был я решиться, имея уже мало в остатке снарядов артиллерийских, штурмовать крепость, в которой была небольшая брешь. Дав мое распоряжение атаковать оную, с 16 на 17 число, подошел и сам к крепости наполовину малого пушечного выстрела, с оставшимися в лагере войсками, для резерва, который с тем поставлен был, что когда влезшие в крепость войска займут ворота, взойти ему на помощь сражающимся, расположив оный за малою высотою, дабы меньше терпеть урона от ядер. Штурм был предпринят до света; но неприятель, приметив движение войск, кинул такие подсветы из крепости, что ясно мог увидеть приближение колонн, и хотя одна колонна, по лестницам, взошла в крепость, но по главной колонне, подошедшей к бреши и от которой были уже некоторые во рву, неприятель метал зажженные бомбы и приготовленные камни, а ведший оную полковник Симонович был тяжело ранен. Также и влезший по лестницам в крепость …^[210] был убит, а потом и взошедший, с резервом, полковник Булгаков был тоже убит. Я, хотя и послал из резерва, при мне находившегося, атаковать крепость с противной стороны взлезшей в крепость колонны, дабы отвлечь неприятеля от обороны на ту колонну, но и оный отряд подошед к крепости, по сильной обороне неприятеля, не мог взлезть в оную и отошел. По таковой несчастной неудаче приказал я войскам, в траншеях прежде находившимся, войти опять в оные, а раненых собрать и отвести в лагерь. После сего, отправивши в лагерь раненых и постоявши несколько часов пред крепостью, откуда неприятель не смел делать вылазки, послал я к находящимся в траншеях, на место убитых и раненых, из резерва, прочие отвел в лагерь, и продолжав осаду, отнял у неприятеля свободное взятие воды из реки Занги, текущей под стенами, и посылал сказать, что не отойду до тех пор, пока не возьму крепость. Неприятель продолжал оборону отчаянную; и посему, не видя уже возможности продолжать далее осаду по малому остатку артиллерийских снарядов и убавке войск, не имея оных и с начала моей осады более 5000 человек, из которых понес убытка более 800 чел. убитых и раненых на штурме, принужден я был, по всем вышеописанным причинам, призвав отряд генерал-майора Портнягина в лагерь, 30 ноября оставить осаду^[211], и отошел к монастырю Ячмезинскому, где простояв день, собравши все к походу, 2 декабря пошел я к горам, по дороге к Грузии, а как уже известно было, что проход чрез горы, по причине большого снега, не токмо затруднителен, но без раскрытия сколько можно, дороги, невозможен, послал я вперед драгунский полк Нарвский и батальон пехоты, с лопатами. Неприятель до 3-го числа декабря нигде не показывался из крепости, а 3-го числа в обед, когда обозы еще не все втянулись в лагерь, который у меня был уже на снегу, но не так великом, ибо от Эривани более двадцати верст шел я еще сухою дорогою, засев в каменьях, начал стрелять по немалому прикрытию обоза, в арьергарде находившемуся. Посему я послал один гренадерский батальон, пришедший уже в лагерь, который и прогнал неприятеля. Сам я, на другой день, пошед далее, находя отчасу более снегу и наконец мороз до пятнадцати градусов. Тут, перейдя горы, на границе между Персией и грузинской провинцией Шурагели, где, спустясь с гор, было уже весьма мало снегу, расположив войска, сколько можно было, по деревням на квартирах для отдохновения и потом простояв несколько дней, сделал мое распоряжение, которым войскам оставаться в Шурагели, а прочих повел в Грузию.

Из Шурагели должно было мне опять переходить горы, в которых также было много снегу, при больших морозах, но спустясь с оных, на равнинах было снегу мало, а далее, проходя в двадцати семи верстах от Тифлиса, нашел уже спустясь с гор сухую землю. При переходе сих, снегом заваленных гор я получил сильный ревматизм так, что уже последний переход к Тифлису не мог верхом ехать. От оного ревматизма наконец потерял я и один глаз. Приехав в Тифлис, 20 декабря, был я болен так, что наконец ходить не мог, но должен был лежать в постели или сидеть. Будучи пользуем в сей болезни и не видя исправления моего здоровья, принужден я был, против воли моей, всеподданнейше просить Его Императорское Величество уволить меня оттуда, на что и последовало мне высочайшее повеление сдать команду находившемуся в команде моей генералу от кавалерии Тормасову^[212], что ныне граф. Сие исполнивши, в исходе апреля, поехал я из Грузии, чтобы явиться к Его Императорскому Величеству.

Во время дороги моей в Воронежской губернии имел я счастие получить Высочайший Указ, в котором написано было, что Всемилостивейший Государь Император назначает меня главнокомандующим в Москве. По приезде моем в Петербург, я удостоился предстать пред лицом Его Императорского Величества и 7-го числа августа 1809 года определен главнокомандующим в Москву со всемилостивейшим определением меня в Государственный Совет и Сенат. Отправясь из Петербурга к своему месту, в Москву, вступил я в свою должность, стараясь, по данному мне высочайшему наставлению, поступать, приводить все в порядок. Того же года, декабря 6-го числа, был я столь много счастлив, что великий Государь Император соизволил сам посетить Москву, по въезде в которую узрел и беспредельную радость (каковой, конечно, ни один монарх в Европе не находил у своих подданных), увидев своего всемилостивейшего и с кротостью управляющего многими миллионами своих подданных, великого Государя Императора, и что сия радость была непритворная, а искренняя, сам всемилостивейший Государь видеть изволил. Начальствовавши я в древней столице и содержа оную в надлежащем порядке, два года и десять месяцев, по приключившейся мне, в 1812 году, в феврале месяце, катаральной болезни, от которой не видя восстановления сил моих, принужден я был, по старости и слабости, всеподданнейше просить увольнения. На это Его Императорское Величество, всемилостивейший Великий Государь не токмо изъявил свое высочайшее соизволение, во всемилостивых выражениях, в высочайшем указе ко мне написанных, отпустя меня в отпуск, до восстановления сил моих с тем, чтобы явиться к моему месту в Государственный Совет, когда возмогу, но и наградил меня драгоценнейшею, всех наград превосходною наградою, всемилостивейше пожаловав мне, для ношения, священный свой образ, мая 13-го дня 1812 года. Глубокая старость и ослабевшие силы лишили меня до сих пор несравненного и первейшего для меня счастия упасть к освященным стопам Его Императорского Величества^[213].

22 число. Корпус, которым я командовал, стоял на Куме, при Песчаном броду,^[302] расстоянием от Георгиевской крепости верст около 60-ти.

Боевых чинов было в лагере около 3000; сего числа я возвратился из помянутой крепости, где последний раз и виделся с покойным графом де Бальменом, которого я оставил едва дышащего. По прибытии моем в лагерь, слухи повторялись со всех сторон о приближении неприятеля, и хотя оные продолжались уже больше месяца, но письма, которые иные татарские владельцы, услышав о возвращении моем в корпус, в оригинале от Батал-бея прислали ко мне, и в которых он разглашал великие свои силы и обнадеживал их о скором своем прибытии и непременном истреблении всех неверных в сей стороне, равно же и приезд обратный одного абазинского князя, Атажука Ахлова,^[303] родни нашему подполковнику Мансурову^[304], который сам был у Батал-паши^[305], привели меня в крайнее сомнение. Последний еще описал мне великость турецкого лагеря, число пушек и сказал, что множество султанов и князей с горскими народами окружают его и всякий день более их прибывает. Сколько он мог узнать в турецком лагере, который он нашел тогда в Урупе, Батал-бей намерен был поспешно приблизиться к Кубани, переправиться через сию реку и дать баталию, если будет кому, а потом идти прямо на Георгиевскую крепость, где он ожидал соединения всех кабардинцев и Шаха^[306], который тогда с толпами разных народов стоял на Сунже, ожидал приключений и по оным располагал себя вести. А как сии известия были согласны со всеми обстоятельствами, в которых находилась тогда граница, я тот же день поднял свой лагерь, оставя сильный арьергард для подвоза себе хлеба, в котором я имел крайнюю нужду. При Песчаном броде учредил я сильно укрепленный пост под ведением майора Веревкина^[307], который тогда оставлен был с отрядом в сих местах для надзора за народами, там живущими, и удержать связь между корпусом и Георгиевскою крепостью. Поход был 17 верст и лагерь на левых вершинах Талмыцких.^[308]

23 число. Поход был к Кубани 33 версты, а лагерь на реке Подбаклее, расстоянием от реки Кубани прямо верст около 10-ти;^[309] разъезды были посланы до самой Кубани, но кроме маленьких партий, издалека подъезжающих, ничего не приметили. На походе примечены были необыкновенно частые переезды живущих там татар, и в их селениях мужеского пола, выключая детей, почти никого не видно было.

24 число. Учредя сильный пост в Кумском редуте^[310] для сокрытия большой дороги в Георгиевскую крепость, поход был до самой реки Кубани 16 верст и лагерь был на берегу оной реки; так называемый Кубанский редут на крепком и возвышенном месте.^[311] В сей день слышны были в первый раз сигналы турецкие из больших орудий. Разъезды были посланы за Кубань, но далее до устья Малого Зеленчука не могли ехать; неприятельские сильные партии везде уже разъезжали; во многих местах в горах виден был большой дым, что есть у горских народов обыкновенным сигналом для собрания к назначенному месту и пыль великая после обеда поднялась между Большим и Малым Зеленчуками; все известило нас о приближении неприятеля и перед вечером сигналы слышны были гораздо ближе прежнего, но в ущельях никоим образом не можно было видеть неприятельского расположения, горами от нас сокрытого. На ночь я послал трех отборных казаков о двух конях с обещанием по их заслугам вознаграждения с тем, чтобы [с] помощью темноты ночи старались дойти до самого неприятельского лагеря и разведать оного положение, сколько возможно будет. Тот же день послал я вторичное повеление бригадиру Беервицу^[312], чтобы он поспешил отряд свой соединить со мною, и уведомил его о приближении неприятеля.

25 число. Во всю ночь слышны были сигналы в турецком лагере; на рассвете благополучно возвратились посланные казаки, потеряв там одну заводную лошадь, которую бросили, так как неприятель, приметив их, начал за ними гнаться; они были у самого турецкого лагеря, который мне описали довольно верно, как мы после узнали, и реченый лагерь был по их донесению, верст 25 от нашего за Малым Зеленчуком, при самом входе в ущелья,^[313] и мы сами скоро увидели, что сие было справедливо. Провиант мой прибыл мукою, который немедленно перепекли, и в тот же день отправил я находящегося при мне обер-квартирмейстера Штедера^[314] к генерал-майору Булгакову^[315], который с другим корпусом находился вниз по Кубани, верст около 80 от меня,^[316] дал реченому обер-квартирмейстеру с собою план общей атаки, с тем, чтобы согласить между собою день переправы и пр.; наши пикеты были на той стороне Кубани на высотах.

После обеда неприятельский большой разъезд около 2000 конных показался в первый раз поближе нас и остановился верст около 10 от нашего лагеря на высотах же,^[317] пикеты наши приближались к лагерю, но неприятель за ними не последовал. Оба лагеря остались на прежних местах; в этот день прибыла ко мне фамилия Ислам Муссина, который всегда отличался верностью к России, Рослам-бек и иные многие служить при мне волонтерами. Вскоре после их возвратился из турецкого лагеря разными дорогами побочный сын Ислама Муссина, посланный мною к туркам уже от Кумы. Через него я узнал все подробно.

26 число. Примечены были разные толпы неприятеля, идущие от Малого Зеленчука к Кубани; послан был разъезд по Кубани примечать их: они оказались фуражирами, так как в этих местах оказались некоторые татарские деревни. Весь сей день был употреблен для перепечения хлеба и устроения вагенбурга, чтоб на всякий случай быть готовыми. Перед вечером соединился с корпусом отряд бригадира Беервица благополучно; к ночи был отряжен секретный разъезд вверх по Кубани, который приметил во всю ночь огни около того места, где после был турецкий лагерь. Сигналов в эту ночь никаких не было.

27 число. Опыт сделан был у нас боевого, данного мною, порядка; войска оказались во всех частях исправными и исполненными усердием. Вскоре после вступления нашего в лагерь примечена была великая пыль в горах как бы от большой идущей колонны; сия пыль продолжалась от Малого Зеленчука до Кубани по весьма известной мне дороге, которая весьма видна нам была с возвышенного места, расстоянием от нас верстах в 60-ти.^[318] Нетрудно было ожидать намерения неприятеля. Я оставил вагенбург свой под надежным прикрытием и взял провианта с собой на 4 дня, пошел в поход и стал лагерем в прежнем своем месте на речке Подбаклее,^[319] 16 верст от бывшего расстоянием от места, куда неприятель тянулся, верст около 18-ти.

Корпус, который при мне находился, состоял из 3600 боевых чинов, а всех на все было 4000 людей. Пушек со мной было от парка 6 и 12 полковых.

Сегодня возвратился в наш лагерь посланный обер-квартирмейстер, привез известие, что генерал-майор Булгаков, подняв свой лагерь, приближается ко мне с тем, чтобы купно действовать со мной.

28 число. Посланы были сильные разъезды к Кубани и посредством их примечен был неприятельский лагерь уже на правой стороне Кубани, для укрепления которого турки работают прилежно^[320]. Еще примечена была беспрестанная пыль за Кубанью по той дороге, по коей турки шли и многие толпы горских народов, по высотам все тянущиеся к оному лагерю. В случившихся во время рекогносцирования стычках захвачен был один казак и уведен неприятелем.

Все сии обстоятельства подали мне мысли: 1) что Батал-бей еще не совсем в сборе; 2) что по прилежному укреплению лагеря на самом броде он приготовляет себе свободную ретираду, — следовательно, трусит; 3) что по незанятию высоты, лежащей против его лагеря,^[321] которая составляет кубанский берег от самых ущельев до Невинного редута, он не разумеет своего ремесла или слишком надеется на свои силы.^[322] Я решился занять эту высоту, около трех верст от его лагеря, дабы по обстоятельствам, атаковать или принудить его к бою, и, по крайней мере, держать его в виду, пока генерал-майор Булгаков успеет соединиться со мною. Сие предприятие не было, однако ж, без затруднений: надо было делать две переправы и лезть на высокую гору; местоположение мне все известно было; я стоял уже прежде сего на том самом месте, где был турецкий лагерь, даже и [на] самой той высоте, которую я хотел захватить от неприятеля, имел я более месяца свой лагерь. Я собрал вечером своих сотоварищей и объявил им мое намерение. Они были все согласны, представляли, однако ж, что лучше будет выполнить сей предмет в ночи, особливо потому, что корпус наш невелик в рассуждении неприятельских сил, а турки имели случай узнать состояние наше через захваченного казака, на что я согласился. Сделав нужные учреждения, пошли мы в поход около 10 часов вечера. Ночь была претемная и шел небольшой дождь; но сколь ни осторожны были принятые меры, чтоб друг от друга не отдаляться, как ни известны самим нам были дороги и сколь ни исправны были наши проводники, однако ж мы заблудились при самом почти выходе из лагеря и друг друга сыскать не могли. Сигналы и шум были накрепко запрещены, выключая одной встречи с неприятелем, даже и собак не велено при себе иметь. Всякий проводил ночь, кто где, находился в немалом беспокойстве.

29 число. На рассвете нашлось, что колонны были около 5 верст одна от другой; та, которую вел бригадир Беервиц, попала на переправу через Подбаклею.^[323] Мы приметили, что наша неудача шла к лучшему: переправа была столь трудная, что мы в темноте ночи никак не могли бы переправиться. Корпус начал переправу с самого утра и продолжал оную до полудня. Для прикрытия оной посланы были сильные партии к турецкому лагерю и перепалки были горячее прежних.^[324] Лагерь был занят при переправе верст около 10-ти от турецкого. Я известился, что генерал-майор Булгаков будет иметь того дня ночлег при Невинном мысе, верстах в 60-ти от меня. Перед вечером примечены были по верхней дороге,^[325] идущей от турецкого лагеря через Белую мечеть в Кабарду и в Георгиевскую крепость, большие толпы и даже обоз. Сие движение привело меня в крайнее сомнение. Я чувствовал, коль скоро Батал-бей примет марш к Куме и утвердится в абазинских горах, то соединение с кумскими татарами и абазинцами, равно как с кабардинцами и шахом, запретить ему не будет возможно и что вся граница кавказская в наибольшей опасности. Нельзя было терять времени: Белая мечеть расстоянием от турецкого лагеря только на один переход. Когда Батал-бей захватит Беломечетские дефилеи и переправу через Куму, то дойти до него между вершинами Танолыцкими и Тахтамызскими и атаковать его почти не было бы возможности; напротив того, он свободен был вести себя по обстоятельствам, как бы ему захотелось, и тогда трудно бы было предвидеть, которые могли бы из сего следствия произойти. Притом я не мог точно отгадать намерения его из сего движения. Он волен был идти мимо меня по верхней дороге, оставить пост на Куме для наблюдения моих движений и прямо следовать в Георгиевскую крепость; или он мог бы равно отделить от себя сильный отряд по сей дороге мне в тыл и во фланг, а между тем атаковать бы меня спереди, или мог бы удержать меня, если бы я вознамерился идти на его лагерь, что после и оказалось. Я послал в сию ночь секретные разъезды во все стороны, перед конною цепью кругом всего лагеря лежала пехота в траве; движения неприятельские слышны были во всю ночь, но сигналов никаких не было. Сие тесное положение, в котором я находился, не могло быть продолжительно; все приготовлено было к какому-нибудь важному приключению на сей границе и все извещало меня о приближении оного. Надеясь на помощь Божью, решился я в ночи атаковать неприятеля на рассвете.

30 число. Едва только стало видно, я собрал своих сотоварищей и, объявя им свое намерение, изъяснил при этом, что я нахожусь в таких обстоятельствах, что, не дожидаясь прибытия генерал-майора Булгакова, необходимо должен атаковать неприятеля, что ежели я дам ему только свободу еще ныне, то потеряю не только Куму, но, может быть, и всю границу. К тому же и хлеба более не было, да и подвозить провиант из вагенбурга ни время, ни положение наше не позволяли. Приказано было тотчас варить кашу, дабы люди не были слабы в драке, а между тем сделаны были нужные приготовления и отданы приказания. Около 6-го часа утра тронулся авангард, составленный из 700 человек разного рода войска с двумя пушками, под предводительством много уже раз испытанного офицера майора князя Орбелианова^[326]. Он имел повеление поспешно занять командующую высоту за левою вершиною Подбаклея в 4-х верстах от российского лагеря^[327] и держал оную до прибытия корпуса до последнего человека. Вскоре после отправления авангарда вдруг палатки были сняты и корпус выступил в поход в 5 колоннах; на самом выходе получил я известие от генерал-майора Булгакова, что он ныне поднимается от Невинного мыса и надеется быть к ночи к Кубанскому редуту, где учрежден был мой вагенбург. Но жребий был кинут, авангард приближался уже к высоте, и перепалки начались со всех сторон. В то время как корпус тронулся, пошел дождь, — счастливая российская примета, которая и сбылась и в тот день более, нежели ожидать можно было. По нашему уже несомнительному движению горы около Танлыцких и Тахтамызских вершин зачернились, и из разных мест поспешали сильные толпы горских народов, дабы заградить нам дорогу.^[328] Князь Орбелианов успел, однако ж, занять высоту, и как пехотные колонны принуждены были обходить левую вершину Подбаклейскую по причине крутой и топкой переправы, то я взял немедленно кавалерию^[329] и поспешил подкрепить авангард, который был версты с полторы от сей переправы. Часть горских народов прибыла уже к боевому месту, и сильные начались перепалки. Приметив, что немалая часть турецкой пехоты с артиллерией также прибыла уже и беспрестанно прибавлялось оной более из лагеря, я послал к нашей пехоте поспешить с артиллерией ко мне. Турки, растянув свою линию по над речкою Тохтамысом, открыли свои батареи. Вскоре после их скорых выстрелов артиллерии майор Афросимов^[330] поспешил с своею батареей, равно и пехота немедленно примкнула ко мне. Горские народы, бывшие в то время в великом уже сборе, сделали обще с турецкой кавалерией сильный удар на мой тыл и оба фланга, отчего часть конницы моей несколько потерпела и придалась к пехоте, но резервы вышли и кавалерию опять смяли и опрокинули оную. Фрунт наш занят был во все время самими турками, и сражение продолжалось уже во всех частях с разными переменами около двух часов; но решительного еще ничего нельзя было применить; между тем, артиллерии майор Афросимов успел сбить неприятельские батареи на правом их фланге; огонь примечен был реже и гораздо слабее. В то время приказал я ударить правому моему крылу под командой бригадира Беервица прямо на неприятельское левое, и для подкрепления его следовала кавалерия правого крыла, равно и все легкие войска с полковником Буткевичем; с левого крыла отрядил я кавалерийскую колонну под командою полковника Муханова, с тем, чтобы ударить на неприятельское правое, ворваться в пехоту и опрокинуть оную, а для подкрепления всей атаки и для прикрытия тыла колонн следовала за ним остальная пехота. Турки, не выдержав удара, расстроились, опрокинуты были и старались спасаться бегством без малейшего порядка; наши преследовали их во все стороны, многих убили, а иных взяли в плен. В числе первых был и один паша; примечено было в горских народах, что их атака гораздо ослабела, как скоро они увидели, что мы идем прямо на турецкую линию, и даже до того, что большая их куча, состоявшая тысяч из 5-ти, отъехала несколько далее назад и остановилась на возвышенном месте, дабы смотреть, кому судьба определит победу, и коль скоро они увидели, что турки уже разбиты, то ускакали и исчезли из виду. Большая часть закубанских черкесов бежала обще с турецкой кавалерией в лагерь, который они тогда разграбили, сколь успеть могли в скорости; пушек с патронными ящиками отбито было в поле 11; другие же увезены турками заранее в лагерь.

В 4-м часу по полудни спустился я со всеми войсками с высоты кубанского берега, собрал и устроил корпус, велел взять из ящиков патроны, определил прикрытие к неприятельской артиллерии и к пленным и остановился ввиду турецкого лагеря, который был от нас версты две с небольшим. В помянутом лагере видно было еще много людей, которые приготовлялись к защищению оного, притом также приметить можно было в нем великое бегание, о котором я судил, что турки расстроены и не знали, что делать. Я решил атаковать их лагерь, не теряя времени, и воспользоваться своим счастием, хотя большая часть моих товарищей были противного мнения и представляли мне, что люди устали, что у них мало осталось патронов, что довольно уже сделано в этот день и что ночь уже недалека. Я тронулся с корпусом; но, как турки ожидали нас прямо на лагерь и к тому приготовились, то я пошел несколько верст по дороге в горы^[331] и совсем не на лагерь, но вдруг повернулся против правого фланга, который укреплен был слабее других сторон. Увидев сей поворот, турки вышли из лагеря не далее версты от оного, конницею, которая вступила с нашими в сражение, но сие был лишь один вид, чтобы дать пехоте несколько времени убраться за Кубань. Мы опрокинули ее, шли стремительно и овладели турецким лагерем почти без малейшего сопротивления. При оном взят был Батал-бей с его чиновниками и многими другими турками в плен; едва могли спасти жизнь реченого сераскира, и он сколько ни кричал и просил помилования, объявляя свой чин, из окружающих его иные были изрублены, а другие ранены, но егери-кабардинцы подоспели к нему и спасли его. В турецком лагере были взяты еще 19 медных пушек и походная мортира, много ящиков пороху, свинцу, инструментов и разных припасов, и хотя черкесы успели уже ограбить турецкий лагерь, но все еще нашлось много добычи разного рода, которая досталась победителям. Так кончился день, который навсегда останется памятен для жителей Кавказа, с коим исчезли навсегда дальновидные неприятельские планы, так что и следов не осталось после оных. Войска Её Величества одержали совершенную победу с весьма малым уроном, многие имели случай отличиться перед прочими, но все оказали единодушное и отличное усердие. Имена первых внесены в особливой и подробной о сем сражении реляции, выключая сражения. Некоторые были мне особливыми помощниками в сих тесных и прекрутых оборотах, в которых я находился от самого 22 числа, и их усердие к службе и рвение заслуживают не токмо мое всегдашнее признание, но и награждение от верховного начальства.

Майор князь Орбелианов, войска Донского полковник Луковкин, капитаны Деконский и Струков, поручик Пищевич,^[332] подпоручики Энгельман, Струков, Шелевский и Козлов, обер-квартирмейстер Штедер и адъютант мой Казаринов употребляемы мною были беспрестанно и ежечасно с великою пользою. Их неутомимое усердие весьма меня облегчало и немало способствовало ко всеобщему благу. Я не могу кончить журнал сей достопамятной кампании, не сделав еще некоторый примечаний. Есть без малейшего сомнения Провидение Божие, которое управляет нашими деяниями, не токмо важными и касающимися до благополучия какой-нибудь знатной части человеческого рода, но даже и теми, которые кажутся маловажными и коих следствия от наших глаз сокрыты. Российские войска испытали сие над собою во все время сей кампании. Все приключения, которые казались нам противными, шли к лучшему. Но как Бог помогает обыкновенно только трудящимся и неусыпно старающимся выполнять долг, который на них возложен, да позволено мне будет здесь судить о человеческих делах как человеку, Батал-бей не мог обнять сию великую машину, которую дали ему в руки; даже он не умел порядочно завести оную и поведением своим нимало не оправдал сделанной ему доверенности. Первая и самая главная ошибка его была в том, что он остановился на Кубани без всякого предмета и потерял трои сутки, невозвратные для него по тогдашнему положению границ на пустое укрепление своего лагеря, и тем самым не только потерял он доверенность у горских народов, но и дал нам время исправиться и узнать его поближе. Если бы он шел, нимало не останавливаясь на Кубани, прямо по верхней дороге к Белой мечети, и переправясь через Куму, утвердился бы в Абазинских горах, атаковать нам его не токмо было бы трудно, но почти и невозможно. Он имел свободное время делать движение сие беспрепятственно. Батал-бей, имевши способность скрыть от нас посредством гор свое намерение, прибыл нечаянно 27 числа к Кубани и переправился через сию реку. Еще было довольно рано и часа 4 оставалось до ночи. Я был от него более 25 верст прямою дорогою, которою не мог идти с корпусом, обходя около 30, а от Белой мечети около 40 верст; он же напротив, находясь от последнего места не более 20 верст, мог быть там того же числа в ночи или 28 весьма рано. Я, идя на удачу и почти в отчаянном положении, мог едва достигнуть дотуда в самую ночь 28 числа. Разные народы, бывшие уже давно в готовности, начиная от самого Дагестана и ожидая только Батал-бея, соединились бы с ним без всякого сомнения, и если бы войска наши, бывшие соединенными в корпусах и отрядах, и остались целыми, дрались бы и даже победили бы после неприятеля, но большую часть селений и жителей тогда спасти никак нельзя было бы.

Во время самого сражения турки сделали три непростительные ошибки: первую, что не заняли или не употребили все силы для отбития от нас высоты; вторую, что не тянулись вверх по Тахтамысу и не заняли возвышения влево от российского корпуса, которое я не мог держать по малому количеству войск; а третью, что дали бой в том невыгодном для них месте, где их артиллерия, хотя и шибко и проворно действовала, но вредить нам почти не могла.

С нашей стороны также разные были ошибки: корпус г-на генерал-поручика Розена^[333] находился без всякого предмета и пользы около Лабы, по совершенному незнанию неприятельских намерений.^[334] На самой линии стоял корпус генерал-майора Булгакова, около Прочного Окопа без всякого употребления; а он мог бы идти на Лабу и купно с генералом Розеном остановить неприятеля, не дойдя до сей реки. Я же сам, сошед без всякой основательной причины с важной позиции моей при Кубанском редуте, открыл Кубань переходом моим на Песчаный брод, как будто вся опасность уже миновалась. Я мог бы тогда равно и в то место доставить себе провиант с добрым распоряжением иметь корм для лошадей или, лучше сказать, я должен бы был сберечь оный сначала и ожидать того, что легко предвидеть можно было. Мы знали уже и довольно верно, что Батал-бей прибыл около половины сентября на Лабу. Тогда мы имели еще время соединиться и идти ему навстречу. По сомнительным и нетвердым распоряжениям нашим потеряли мы время, навлекли на себя сомнения горских народов и тем самым подвергли границу такой опасности, что баталбейская экспедиция могла бы легко переменить театр войны, ежели бы оная была в других руках; но все сии ошибки поправлены были неисповедимым Провидением Божьим и особенным России счастьем и окончились благополучно.

B. П. Лысцов. Персидский поход Петра I. 1722–1723. М., 1951, с. 112.

Общую картину русско-турецких и русско-персидских отношений читатель найдет в комментариях.

А. Е. Розен. Записки декабриста. Иркутск, 1984, с. 388.

Русский Вестник, 1841, № 3, с. 415.

Там же, с. 425.

Г. П. Федотов. Судьба и грехи России, т. 2. СПб., 1992, с. 318.

Даргинская трагедия. 1845 год. Сб. воспоминаний. СПб., 2001, с. 282.

Там же, с. 320.

Штрандман был в 1779 г. командиром Томского пехотного полка.

Беклешев Алексей Андреевич — с 1778 г. подполковник, в 1779 г. переведен в Козловский полк (по «Списку воинскому департаменту» на 1779 — он числится в Орловском пехотном полку, а на 1780 в Шлиссельбургском пехотном), в 1782–1785 служил в Астраханском драгунском полку; с 1786 г. полковник Таганрогского драгунского полка, с 1793 г. генерал-майор, в 1794 г. находился в войсках на Кавказской линии.

Диккер, фон, Карл — премьер-майор (с 1778) Томского пехотного полка, с 1780 подполковник, в 1782 г. служил в Тенгинском пехотном полку.

Тилль — имеется в виду Пиль Иван Алферьевич — с 1774 г. генерал-майор, в 1779 г. находился при Астраханском корпусе, который был создан в 1777 г. в связи с турецкой угрозой и подчинен Астраханскому губернатору И. В. Якоби (в 1782 г. корпус получил название Новолинейного, а затем Кавказского). С 1782 г. И. А. Пиль был генерал-поручиком; в 1784 г. правитель Псковского наместничества, с 1789 по крайней мере до 1792 исполнял должность генерал-губернатора иркутского и колыванского.

Моздокская линия — часть будущей Кавказской линии. До 1776 г. укрепления на Кавказе простирались лишь от Моздока до Кизляра. По Кючук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 г. граница России стала проходить по Кубани, и в 1776 г. было принято решение о строительстве новой укрепленной линии от Моздока до Азова. Строительство линии было поручено астраханскому губернатору И. В. Якоби (которому подчинялись теперь и войска Астраханского корпуса) и военному инженеру И. И. Герману. Началось сооружение крепостей: Екатериноградской, Павловской, Марьинской, Георгиевской и Александровской. Позднее, в 1792 г. линия прошла еще южнее — по Кубани, до крепости Усть-Лабинская.

Скорбут — цинга.

Сенденгорст Франц (ум. 1779) — в службе с 1756, в 1779 подполковник (с 1775) Томского пехотного полка.

Этот случай произошел в Трогеленской станице; жители были столь злы, что подали жалобу не мне, а прямо своему начальству, которое дало знать генералу Тиллю, он и созвал военный суд. — Авт.

В этой степи не увидишь ни одного дерева до Тагильска. — Авт.

Шульц, фон Ашераден, Вильгельм Васильевич (1740–1792) — барон, генерал-поручик (с 1790), в 1779 г. полковник, командир Владимирского драгунского полка; участник русско-шведской войны 1788–1790 гг.; с 1791 Выборгский комендант.

Якоби Иван Варфоломеевич (1726–1803) — генерал-майор (с 1774), генерал-поручик (с 1779), генерал от инфантерии (с 1797); в 1776–1780 Астраханский гражданский губернатор и командир Астраханского корпуса (с 1777), с конца 1780 г. и. д. уфимского и симбирского генерал-губернатора и командир Оренбургского полевого корпуса, в 1783–1789 генерал-губернатор иркутский и колыванский; с 1797 г. в отставке.

Георгиевская крепость — основана в 1777 г. В 1786 г. при образовании Кавказской области стала уездным городом, в 1802 — губернским, в 1822 г. при переименовании Кавказской губернии в область административный центр был перенесен в Ставрополь, Георгиевск стал уездным городом, а в 1830 заштатным.

Ладыженский Николай Алексеевич (р. ок. 1736/ок. 1738) — полковник (с 1775), в 1775–1780 командир Кабардинского полка, с 1780 бригадир и комендант в Оренбурге, с 1782 г. генерал-майор, служил в Иркутской губернии в Троицкой крепости.

Кек Иван (р. ок. 1742 г.) — в 1779 подполковник (с 1775) Кабардинского егерского батальона, с 1782 г. полковник.

Якоби Петр — премьер-майор (с 1777), в 1779 командир Моздокского полевого батальона, с 1780 подполковник Моздокского егерского батальона, в 1788 командир Оренбургского полевого мушкетерского батальона.

Савельев Иван Дмитриевич — в 1779 г. полковник Волгского, затем Астраханского казачьего войска (в Моздокском казачьем полку) и подполковник от армии (с 1779), с 1787 г. бригадир от армии, с 1790 генерал-майор от армии, в 1796 г. командовал войсками при штурме Дербента.

В предприятии 9–10 июня участвовало со стороны горцев до 15 тыс. человек.

На протяжении XVIII в. Кабарда была объектом борьбы между Россией и Турцией. В самой Кабарде существовали прорусская и крымско-турецкая партия. По Белградскому миру 1739 г. Кабарда объявлялась независимой от России и Турции и должна была служить барьером между двумя империями. По договору с Крымским ханством 1772 г. кабардинцы были признаны подданными российского государства. Кючук-Кайнарджийский мирный договор, завершивший в 1774 г. русско-турецкую войну, не определил точно статус Кабарды, зафиксировав лишь, что он должен быть определен по соглашению России с Крымом. Окончательно Турция признала принадлежность Кабарды России только по Ясскому миру 1791 г. Поэтому во второй половине 1770-х гг. за влияние в Кабарде разгорелась ожесточенная борьба. Этой борьбой объяснялась во многом и ситуация вокруг русских крепостей. В 1777 г. кабардинцы в очередной раз присягнули на верность России, но с началом строительства укрепленной линии от Моздока до Азова стали требовать ее уничтожения, ссылаясь на то, что она мешает выпасу скота. Ситуация обострялась и социальными противоречиями в Кабарде: зависимое население уходило от владельцев в русские крепости. В этих условиях и происходили описываемые Штрандманом события.

Бас Яков — в 1779 г. капитан, в 1780–1784 гг. секунд-майор Кабардинского полка.

Великопольский Николай Львович (ок. 1743–1828) — в 1776 г. премьер-майор (с 1773) Сибирского корпуса егерского полевого батальона; в 1779 подполковник (с 1778), командир Горского егерского батальона.

В рукописи имя это пишется: то Тилль, то Пилль, то даже Пиллс. — Ред.

Автор по-разному пишет фамилию Ладыженский, при публикации оставлено авторское написание.

Имеется в виду подполковник Кек, см. прим. к стр. 22.

Потемкин Григорий Александрович (1739–1791) — граф (с 1775), светлейший князь (с 1776), светлейший князь Таврический (с 1783), генерал-фельдмаршал (с 1784), с 1776 г. губернатор Новороссийской, Астраханской и Азовской губерний, с 1783 г. президент Военной коллегии, в 1787–1789 главнокомандующий Екатеринославской армией, в 1789–1791 командовал объединенной русской армией (Екатеринославская и Украинская армии объединены по указу Екатерины II от 8 марта 1789 г.). В 1771 г. в чине генерал-майора, а затем генерал-поручика командовал особым отрядом, на который возлагалось наблюдение за участком Дуная около Браилова и поддержка отрядов в Бессарабии и Верхней Валахии (Николаев Н. Г. История 17-го пехотного Архангелогородского полка 1700–1900. СПб., 1900, с. 186).

В указе императрица писала, что теперь мир и спокойствие во всей империи и что потому она решила наказать задорных кабардинцев, для чего губернатору следует принять свои меры. — Авт.

Фабрициан Федор Иванович (1735–1782) — участник Семилетней и 1-й русско-турецкой войны, с 1778 г. бригадир, с 1779 г. генерал-майор.

Грабовский и Бутков приводят иную дату — не 28, а 29 сентября (Грабовский Н. Присоединение к России Кабарды и ее борьба за независимость // Сборник сведений о кавказских горцах. Вып. 9. Тифлис. 1876. С. 158; Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 г. СПб., 1869. Ч. 2, с. 57).

Сохранено авторское написание названия крепости Марьинской.

Бутков приводит иную дату выступления в поход — 28 ноября (Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 г. СПб., 1869. Ч. 2, с. 57).

Губернатор закутался и ехал в экипаже за отрядом. — Авт.

Раньше, чем мы дошли до Малки, у меня открылось кровотечение из носу, продолжавшееся 1½ часа; сидя на своей фуре, я едва мог остановить кровь, а вокруг меня бродили кабардинцы и я подвергался опасности истечь кровью. Я прикладывал снег к голове и остановил кровь, но упал в обморок и пролежал без чувств несколько часов. — Авт.

Замечательно, что кабардинцы принесли присягу 2 декабря, в день моего рождения. В этот день был сильный туман, снегу было на 3 вершка. — Авт.

Согласно Буткову присяга кабардинцами была принесена 9 декабря (там же, с. 58). Кабардинцы признавали себя подданными российского престола, исполняли все повеления кавказского начальства, а в случае нарушения кем-либо присяги обязывались сообщать об этом начальству. Кроме того, кабардинский «черный народ» обязывался в случае ухода их владельцев с подконтрольной России территории не следовать за ними. Помимо этого кабардинцы обязывались выплатить компенсацию за нанесенный русским в ходе военных действий ущерб, не занимать левых берегов Малки и Терека. Въезд на линию разрешался им только с санкции российских властей, вход в крепости запрещался совсем. Кабардинцы должны были искать правосудия у старшего владельца Джанхота Татарханова и у российского пристава, избегая кровной мести. С Малой Кабардой было заключено отдельное соглашение, в котором она обязывалась не оказывать помощи Большой Кабарде, и владельцы Малой Кабарды обязывались не увеличивать податей (Бутков П. Г. Указ. соч. Ч. 2. С. 58–60).

Эти слова у автора, написаны по-русски. — Переводчик Н. Ш.

Иванов Александр Федорович — комендант в Моздоке по крайней мере с 1771 г., в 1779 г. полковник.

В январе губернатор Якоби подарил каждому полку и батальону лошадей, которых он взял в добычу. Я получил 109 лошадей и жеребят, по большей части кобыл. 38 хороших кобыл я подарил офицерам и оставил себе всех жеребят. — Авт.

Пестель Борис Владимирович (ум. 1811) — с 1751 г. на русской службе, служил по почтовой части, в 1765 г. в чине коллежского асессора занял должность почт-директора в Москве, которую занимал до 1789, вышел в отставку в чине действительного статского советника; дед декабриста П. И. Пестеля.

Кизлярским комендантом был бригадир Алексей Матвеевич Кураедов. — Авт.

Куроедов Алексей Матвеевич — бригадир (с 1777), в 1780-х гг. комендант в Кизляре.

Фромгольд Вильгельм — в 1779 подполковник (с 1777) 1-го Кизлярского полка.

Ребиндер Иван Михайлович (1733–1792) — в 1764–1775 резидент русского правительства в Данциге, с 1775 генерал-майор, полоцкий губернатор, с 1783 генерал-губернатор нижегородский и пензенский.

Васильчиков Александр Семенович — в 1780 г. статский советник, возможно А. С. Васильчиков (1748–1813), бывший фаворит Екатерины.

Яннаполь лежит в 200 верстах от Полоцка. — Авт.

Эссен, фон, Рейнгольд-Вильгельм Иванович (1722–1788) — участник Семилетней войны, генерал-поручик (с 1771), с 1776 ревельский обер-комендант.

Между Нарвой и Петербургом мы встретились с братом и зятем Кноррингом, которые ехали в Лифляндию; но было темно и мы проехали не узнав друг друга. — Авт.

Да и книги многие тех наук, после как я приехал из армии в отпуск, мать мне отдала, и скорописные тетради его руки с разными замечаниями. — Авт.

Отец мой всю войну служил Семилетнюю против Пруссии и был в разных баталиях и походах, о чем мне мать после часто говорила и отдала мне все книги военные и тетради его руки. — Авт.

Салтыкова (урожд. Трубецкая) Прасковья Юрьевна (ум. 1767) — статс-дама, жена графа, генерал-фельдмаршала П. С. Салтыкова; приближенная Анны Иоанновны.

Отец мой во время Прусской войны с ним служил. — Авт.

Салтыков Петр Семенович (1698–1772) — граф (с 1733), генерал-фельдмаршал (с 1759); участник Семилетней войны, в 1759–1760 главнокомандующий русской армией; с 1764 московский генерал-губернатор.

Неронов Павел Васильевич — полковник, в 1765 г. командир Архангелогородского мушкетерского полка.

Ординация — дежурство в качестве ординарцев.

Решение о формировании 1-й армии, куда входил Архангелогородский полк, было принято в Петербурге только 4 ноября (ст. ст.) 1768 г. В Киеве 1-я армия должна была собраться только в начале 1769 г. Далее войска следовали через территорию Польши к Днестру. Антироссийски настроенная Барская конфедерация в Польше, созданная в 1768 г., провоцировала Турцию к войне с Россией. В дореволюционной историографии русско-турецкая война 1768–1774 и война с польскими конфедератами иногда даже объединялись.

Ретраншемент — крупное полевое укрепление.

Голицын Александр Михайлович (1718–1783) — князь, военачальник и дипломат, в 1769 г. генерал-аншеф (с 1759), за взятие Хотина получил чин генерал-фельдмаршала; в 1768–1769 гг. командовал первой армией, однако за нерешительность был заменен П. А. Румянцевым; родной дядя по матери А. В. Суворова.

Кашкин Евгений Петрович (1737–1796) — в 1769 г. полковник, участник Семилетней и 1-й русско-турецкой войны; тяжело ранен под Хотиным 22 августа 1769 г., в октябре произведен в бригадиры; позднее генерал-аншеф (с 1790), в 1780–1788 пермский и тобольский генерал-губернатор, затем ярославский и вологодский, а позднее тульский и калужский.

Сухотин Алексей Николаевич (ум. 1805) — с 1769 г. полковник, участник боев под Хотиным, в 1770 г. полковник Куринского пехотного полка, затем бригадир. В 1771 г. в чине генерал-майора сменил Тотлебена на посту командующего войсками в Грузии.

Мосолов путает события кампании 1769 г. 19 апреля (даты по старому стилю) русские войска, переправившись за Днестр, подошли к Хотину, однако взять его не удалось и армия отступила за Днестр. 24 июня армия Голицына вновь переправилась за Днестр, блокировала Хотин, но в начале августа вновь отступила. После этого турки перешли в наступление и, переправившись через Днестр (а не через Прут, как пишет Мосолов), закрепились в ретраншементе на берегу. В описанной у Мосолова атаке в ночь с 22 на 23 августа на турецкий ретраншемент участвовали полковники Вейсман, Игельстром, Сухотин и Кречетников (Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами 1769–1774. СПб., 1887. Т. 1, с. 237). 9 сентября 1769 г. русские вступили в оставленную турками крепость Хотин.

Деташемент — отряд.

Штофельн Христофор Федорович (1720–1770) — участник Семилетней и 1-й русско-турецкой войн, генерал-поручик (с 1762), 1769–1770 командовал корпусом в составе 1-й армии. После смерти его заменил на этом посту Н. В. Репнин.

Яссы были взяты в сентябре войсками генерал-поручика И. Эльмпта в сентябре 1769 г., Штофельн же получил приказ отправиться в Молдавию только 31 октября. Бухарест занят в декабре 1769. Умер Штофельн 30 мая 1770.

Речь идет, вероятно, о сражении 2 июля (а не июня) под Хотиным, после чего он был блокирован. Эпизод с обороной обоза 1-й роты Архангелогородского полка командой капитана Трегубова и поручика Юшкова относится к апрелю 1769 г. (Петров А. Н. Указ. соч. Т. I, с. 164).

Румянцев Петр Александрович (1725–1796) — граф (с 1744), с 1764 г. в чине генерал-аншефа генерал-губернатор Малороссии; в 1769 — главнокомандующий 2-й, а после отзыва А. М. Голицына до конца войны — 1-й армии; с 1770 генерал-фельдмаршал, в 1774 — получил прибавление к фамилии — Задунайский; в 1787–1789 командовал Украинской армией, затем вновь вступил в управление Малороссией.

Репнин Николай Васильевич (1734–1801) — князь, генерал-фельдмаршал (с 1796); в 1769 г. генерал-поручик, после смерти Штофельна командовал корпусом в Молдавии; участник Семилетней войны, в 1760-е гг. посол в Пруссии и в Польше; с 1774 генерал-аншеф, в 1775–1776 русский посол в Турции, участник 2-й русско-турецкой войны (1787–1791), в 1789 в отсутствии Г. А. Потемкина командовал войсками бывшей Украинской армии, с февраля 1791 г. главнокомандующий объединенной русской армией; с 1792 г. генерал-губернатор рижский и ревельский, в 1794–1798 гг. виленский и гродненский губернатор.

7 июля — сражение при Ларге.

Имеются в виду действия Племянникова при Кагуле. Племянников Петр Григорьевич (ум. 1773) — вступил в службу солдатом в Преображенский полк в 1725 г., с 1762 г. генерал-поручик, с 1770 генерал-аншеф.

Имеется в виду Баур (Баувер) Фридрих Вильгельм (Федор Виллимович), фон (1731–1783) — в 1770 г. генерал-майор, генерал-квартирмейстер в армии Румянцева, один из создателей русского генерального штаба, позднее инженер-генерал.

Вейсман фон Вейсенштейн Отто-Адольф (Отто Иванович) (ок. 1729–1773) — в 1770 бригадир, позднее генерал-майор, один из лучших боевых генералов армии Румянцева.

Милорадович Андрей Степанович (1727–1798) — участник Семилетней войны, в 1771 г. бригадир, позднее генерал-поручик (с 1779), правитель Черниговского наместничества; отец графа М. А. Милорадовича (1771–1825).

В 1772 г. военных действий не велось, так как было заключено перемирие и шли переговоры о мире. Описываемые события относятся к 1773 г. Сражение у Турно — имеется в виду сражение 16 сентября 1773 г. Переправа 3 ноября — имеется в виду скорее всего переправа у с. Мавродина 3 ноября 1773 г., после этого и состоялось описанное Мосоловым сражение с турецкими войсками, подошедшими из Рущука (Николаев Н. Г. История 17-го пехотного Архангелогородского полка 1700–1900. СПб., 1900, с. 187). Ошибка восходит к формулярному списку, где события 1772 и 1773 г. соединены вместе и откуда взята цитата.

Салтыков Иван Петрович (1730–1805) — граф, генерал-фельдмаршал (с 1796); в 1-ю русско-турецкую войну командовал отдельным корпусом; с 1774 г. генерал-аншеф, в 1780–1784 гг. командовал корпусом войск в бывших польских провинциях, отошедших к России по первому разделу (1772); с 1784 генерал-адъютант, в 1789 г. командовал Кубанским и Кавказским корпусами, которые при нем назывались Кубанской (Кавказской) армией; в 1790 — главнокомандующий Финляндской армией; 1797–1804 московский генерал-губернатор. В 1773 г. Архангелогородский полк входил в состав корпуса Салтыкова, действовавшего на Верхнем Дунае против Рущука, Никополя, Турно и Туртукая.

Репнин Петр Васильевич (1744–1773) — князь, 15 мая 1773 г. с отрядом попытался напасть на турецкий пост ниже Рущука, был окружен, ранен и попал в плен, где и умер (Мосолов неверно дает датировку этого события) (А. В. Суворов. Письма. М., 1986 — комментарий B. C. Лопатина к письму № 34. С. 493).

Ласси Борис (Мориц) Петрович (1737–1820) — сын генерал-фельдмаршала П. П. Ласси, участник 1-й и 2-й русско-турецких войн, с 1773 подполковник, командир егерского батальона в корпусе И. П. Салтыкова; позднее участвовал в войне с польскими конфедератами, генерал от инфантерии (с 1798), с января 1799 главнокомандующий армией, расположенной на Балтийском побережье, но в июле за ходатайство о принятии в службу опального генерала Л. Л. Беннигсена ему было объявлено высочайшее неблаговоление, и в октябре 1799 Ласси был отправлен в отставку, в 1805 г. был главнокомандующим соединенных русских, английских и неаполитанских войск, предназначенных для защиты Неаполитанского королевства, однако поражения под Ульмом и Аустерлицем не позволили развернуть этим войскам боевые действия.

Действия под Рущуком относятся к 1774 г. Салтыков со своими войсками подошел к Рущуку 16 июня 1774 г. Сражение же с крупным отрядом турок произошло только 29 июня. Кючук-Кайнарджийский мир был заключен 10 июля 1774 г. Ошибка связана с тем, что цифра «1774» в формулярном списке пропущена, с чем связано расхождение в датах, сказать трудно, но в формулярном списке речь также идет о 14 июня.

Сражение при Рябой Могиле произошло 17 июня 1770 г.

Турция, стремившаяся к пересмотру Константинопольского мира 1700 г. и подстрекаемая скрывавшимся там после Полтавской катастрофы Карлом XII, 20 ноября 1710 г. объявила России войну. Русская армия в июле 1711 г. попала на Пруте в окружение, и 12 июля после непродолжительных переговоров был подписан мирный трактат, по которому Россия обязывалась вернуть туркам Азов, срыть Таганрог и Каменный Затон, не вмешиваться в польские дела и обеспечить безопасный проезд Карла XII в Швецию.

Бишев Иван Иванович (ум. после 1792) — в 1770 капитан артиллерии, с 1779 г. полковник (с 1779), в 1780-х гг. комендант в Колывани.

Рейд отряда генерал-майора (с 1768) Семена Черноевича к Журжелесту был предпринят в январе — первой половине февраля 1770 гг; целью рейда было разорение селений по Пруту и на Нижнем Дунае.

Ржевский Матвей Петрович (1730-е/1740-е — 1803) — на службе с 1752, с 1773 г. полковник, командир Архангелогородского пехотного полка; с 1779 г. бригадир, позднее генерал-майор (с 1780), сенатор (с 1788).

Талызин Петр Федорович (р. ок. 1739) — в 1772–1775 полковник (с 1772) 4-го гренадерского полка; в 1788–1789 гг. в чине генерал-поручика (с 1783) командовал войсками Кубанского корпуса, в 1792 г. воинский инспектор при армии.

Потемкин Павел Сергеевич (1743–1796) — граф (с 1795), генерал-аншеф (с 1794), двоюродный брат Г. А. Потемкина; с 1782 г. в чине генерал-поручика (с 1780) командовал войсками Моздокской линии, с 1 июля 1883 командовал войсками от Моздока до Астрахани (Кавказским корпусом), с 1784 г. генерал-губернатор саратовский и кавказский, в 1786 г. открыл Кавказское наместничество, в 1787 отозван с Кавказа, передал командование Кавказским и Кубанским корпусами П. А. Текелли, но до 1792 г. продолжал числиться Кавказским генерал-губернатором; писатель, переводчик, автор «Описания кавказских народов» (см. об этом сочинении: Косвен М. О. Материалы по истории этнографического изучения Кавказа в русской науке // Кавказский этнографический сборник. Вып. I. М., 1955, с. 282).

Апраксин Степан Степанович (1757–1827) — сын генерал-фельдмаршала С. Ф. Апраксина, в 1777 полковник, флигель-адъютант, с 1782 командир Киевского пехотного полка, с 1783 командир Астраханского драгунского полка, в 1785 бригадир, с 1786 г. генерал-майор и шеф Астраханского драгунского полка, с 1793 г. генерал-поручик; позднее генерал от кавалерии (с 1798), с декабря 1798 по 1801 в отставке, с 1803 смоленский военный губернатор, в 1807 г. сформировал 16-ю пехотную дивизию, с которой совершил поход в Молдавию, с 1809 г. в отставке.

По Кючук-Кайнарджийскому миру, завершившему русско-турецкую войну 1769–1774 гг., Крымское ханство было признано независимым от Турции. В 1782 г. вспыхнуло восстание против прорусски настроенного крымского хана Шагин-Гирея. С помощью русских войск мятеж был подавлен, а хан отрекся от престола. Манифестом 8 апреля 1783 г. Крым был присоединен к России.

Бутрюмова Настасья Ивановна (ум. 1830) — жена С. И. Мосолова, похоронена в Спасо-Андрониевом монастыре, в Московском некрополе дано иное написание ее фамилии — Масолова; так же писалась и фамилия их дочери — Софьи Сергеевны, которая была замужем за московским берг-инспектором Макеровским и умерла в 1823 г.

Пиери(й) Николай Юрьевич (ум. 1785) — в 1780 г. полковник, командир Астраханского пехотного полка.

Каморский — имеется в виду командир Кабардинского егерского батальона майор Сергей Комарский (ум. 1785) (Дубровин Н. Ф. Братья Потемкины на Кавказе. СПб., 1878, с. 528).

Речь идет об экспедиции, предпринятой русским командованием против мятежных горцев, во главе которых под знаменем ислама выступал Ушурма (шейх Мансур) — уроженец чеченского селения Алды. Первые сведения о выступлении Ушурмы получены в марте 1785 г. В Алды был направлен отряд под командованием Н. Ю. Пиери. Пиери, не дождавшись двигавшихся к нему на помощь войск под командованием С. С. Апраксина, перешел Сунжу, оставив переправу и дорогу, по которой предстояло возвращаться, без прикрытия и, судя по рапорту генерал-поручика М. Н. Леонтьева, дал «при этом пушечными выстрелами и барабанным боем время чеченцам собраться и засесть на дороге, ему предлежащей» (Зиссерман А. Л. История Кабардинского пехотного полка. Т. I, СПб. 1881, с. 159–160). Чеченцы покинули селение, которое было разграблено и сожжено русскими войсками. После этого, как пишет тот же Леонтьев, русские, «будучи встречены неприятелем на обратном пути в густоте леса, как не храбро побеждали их, но подвергнули и себя чрезвычайным потерям» (Зиссерман А. Л. Указ. соч. Т. I, с. 160). Командир Кабардинского егерского батальона майор С. Комарский предложил остановиться на одной из полян и ожидать прибытия отряда С. С. Апраксина (подобным образом в 1845 г. поступил в Даргинской экспедиции М. С. Воронцов), однако Пиери отказался, в результате чего отряд был разгромлен, а остатки его с трудом переправились за Сунжу (Дубровин Н. Ф. Братья Потемкины на Кавказе. СПб., 1878, с. 528). Потери отряда составили 2 штаб-офицера, 6 обер-офицеров и 576 нижних чинов. Среди погибших были Пиери и Комарский. Развивая успех, Ушурма осадил Кизляр, но взять его не удалось, после чего Ушурма развернул деятельность среди кумыков, ногайцев и кабардинцев. Ушурма был захвачен при штурме Анапы русскими войсками в 1791 г. (подробнее об этом движении см., например: Смирнов Н. Шейх Мансур и его турецкие вдохновители // Вопросы истории, № 10, с. 19–39).

Казачество на Тереке появляется в XVI в., в XVII в. складывается единое терско-гребенское казачество, и лишь позднее разделяется на Терское и Гребенское войско (Козлов С. А. Кавказ в судьбах казачества (XVI–XVIII вв.). СПб., 2002, с. 21). При Петре I для того, чтобы поставить кавказских казаков под контроль правительства, действительно предпринимались попытки переселения в гребенские городки донских казаков — «верных донцов» (там же, с. 58), однако большого успеха они не имели. Поставить под контроль Гребенское казачье войско правительству удалось только в середине XVIII в., когда оно было объединено с Терским семейным войском (по указу 1745 г.) (там же, с. 69).

Текелли(й) Петр Абрамович (1720–1793) — начал службу в австрийской армии, в 1747 г. переселился в Россию, участник Семилетней и 1-й русско-турецкой войн, с 1786 г. генерал-аншеф, в 1787–1789 командовал войсками Кавказского и Кубанского корпусов, с 1789 в отставке.

Поход на Анапу был предпринят в рамках 2-й русско-турецкой войны (1787–1791). Кн. Г. А. Потемкин предписал в апреле 1788 г. открыть военные действия против Анапы или Суджук-Кале для отвлечения противника от Очакова и Крыма. Однако русские войска переправились через Кубань только 19 сентября. 17 октября ввиду недостатка продовольствия русские войска отступили от Анапы. Об этом походе см. подробно в мемуарах А. С. Пишчевича.

Ратеев (Ратиев, Ратишвили) Николай Юрьевич (ок. 1728/1731 — после 1803) — князь, на службе кадетом с 1738 г., в 1770 г. находился в составе русских войск в Тифлисе и наряду с русскими офицерами участвовал в заговоре против командующего русскими войсками в Грузии Тотлебена, за что в 1771 г. сослан в Сибирь, однако был оправдан и продолжил службу; в 1779 г. в чине полковника (с 1777) командовал Изюмским легкоконным полком, в 1788 в чине генерал-майора (с 1785) шеф Кавказского егерского корпуса, в 1789 г. шеф Кубанского егерского корпуса, в 1790 уволен от всех дел.

Фос-переправа — ложная переправа.

Очаков взят 6 декабря 1788 г.

Апроши — зигзагообразные траншеи, служащие для постепенного приближения к осажденной крепости.

Юргенц Давыд Николаевич — с 1781 г. полковник, с 1789 г. генерал-майор, состоял при Соединенной армии.

Бальмен, де Антон Богданович (1741–1790) — граф, генерал-поручик (с 1780), до сентября 1782 г. командовал Кубанским корпусом, с 1784 директор Сухопутного шляхетного корпуса, с 1786 генерал-губернатор Курского и Орловского наместничества, с мая по октябрь 1790 г. командовал Кавказским корпусом, умер от чахотки в Георгиевске 4 октября 1790 г.

Иловайский — вероятно, Павел Дмитриевич Иловайский (1765–1811) — в 1787 г. премьер-майор, командир Донского казачьего полка, позднее генерал-майор.

Попов Василий Степанович (1745–1823) — с 1783 г. ближайший сотрудник Г. А. Потемкина, заведовал его канцелярией; позднее генерал-поручик (с 1796), действительный тайный советник (с 1807); с 1792 начальник Кабинета Екатерины II, с 1797 президент Камер-коллегии, с 1799 по 1807 в отставке, с 1807 управляющий Комиссариатским, а затем и Провиантским департаментами, с 1810 г. член Государственного совета.

Стратажема (стратагема) — в данном случае стратегия поведения.

Во второй половине XVIII в. происходил отход от линейной тактики, важное значение приобрел стрелковый бой из-за укрытий. Егеря появились в русской армии после Семилетней войны. А в 1785 г. были сформированы 6 егерских корпусов: Смоленский, Лифляндский, Бугский, Днепровский, Крымский и Кавказский. Каждый из корпусов состоял из 4 шестиротных батальонов по 998 чел. В 1786 г. был создан также Кубанский егерский корпус.

Мекноб Федор Иванович (1737–1790) — в 1774 г. подполковник Кабардинского полка, позднее генерал-майор, в 1789 г. командир Лифляндского егерского корпуса.

Был креатура князя Потемкина. — Авт.

Фалеев Михаил Леонтьевич (ум. 1792) — происходил из купцов, поставщик армии и флота, сотрудник Г. А. Потемкина по хозяйственному освоению Северного Причерноморья, во время 2-й русско-турецкой войны руководил постройкой гребных судов в Николаеве, получил чин бригадира и был возведен в дворянское достоинство.

Имеется в виду Меллер-Закомельский Иван Иванович (1725–1790) — барон (с 1789), генерал-аншеф (с 1783), с 1783 г. исполнял обязанности генерал-фельдцейхмейстера, в 1790 г. командовал корпусом под Килией, 6 октября смертельно ранен и 10 октября умер.

Гудович Иван Васильевич (1741–1820) — граф (с 1797), генерал-фельдмаршал (с 1807); в 1790 генерал-поручик (с 1777), командовал отдельным корпусом, который взял Килию; в 1790 произведен в генерал-аншефы и назначен командующим войсками на Кавказской линии (Кавказским корпусом) и Кубанским корпусом; подробнее см. комментарии к его мемуарам в настоящем издании.

Кнорринг, фон, Густав Иванович (Федорович) — с 1789 г. инженер-генерал-майор, находился при Соединенной армии. В «Записках» Л. Н. Энгельгардта (М., 1997. С. 64) упоминается бригадир Б. Ф. Кнорринг, находившийся в 1788 г. в Украинской армии и командовавший инженерами. Это ошибка. Кноринг Богдан Федорович (1746–1825), командовавший позднее в 1808–1809 гг. русской армией в русско-шведской войне, был генерал-майором с 1786 г., к инженерным войскам отношения не имел и во 2-й русско-турецкой войне не участвовал; в 1788 г. он числился при Оренбургском корпусе и был в отпуске, а в 1789 г. при Финляндской армии (Полководцы, военачальники и военные деятели России в «Военной энциклопедии» И. Д. Сытина. СПб., 1995. С. 276; Список Воинскому департаменту на 1788 и 1789 гг.). Следовательно, и в мемуарах Энгельгардта речь идет о Густаве Кнорринге.

Рахманов Михаил Степанович — в 1790 г. бригадир, участник 2-й русско-турецкой войны.

Суворов Александр Васильевич (1729–1800) — граф Рымникский (с 1789), князь Италийский (с 1799), генералиссимус (с 1799); в 1790 генерал-аншеф (с 1786); Г. А. Потемкин специально назначил его командовать войсками под Измаилом, при этом переместил на Кубань И. В. Гудовича, под руководством которого военный совет постановил снять осаду с Измаила.

Берма — нетронутая полоса земли или уступ между рвом и бруствером.

Гессен-Филиппштальский, Фридрих (Фридрих Вильгельмович) (1764–1804) — принц, полковник Изюмского полка.

Бастион, на который нам должно было идти, мы с генералом Мекнобом еще за день штурма ездили верхом осматривать и подъезжали очень близко, так что по нас из ружей палили. — Авт.

Хвостов Александр Семенович (1753–1820) — двоюродный брат графа Д. И. Хвостова, в 1779 г. перешел из Коллегии иностранных дел на военную службу, в годы 2-й русско-турецкой войны в чине полковника командовал Троицким пехотным полком; в 1793–1794 гг. поверенный в делах в Константинополе, в 1801 г. в чине действительного статского советника перешел на гражданскую службу, с 1804 г. в чине тайного советника был советником, а затем управляющим Государственного заемного банка; писатель, переводчик, с 1793 г. член Российской Академии.

Шаховской Николай Леонтьевич (1757–1837) — князь, премьер-майор (с 1788), при штурме Измаила ему была отрублена левая кисть и он был ранен саблей в голову; вскоре произведен в подполковники Херсонского гренадерского полка; в 1799 уволен в отставку с чином генерал-майора, в 1807 г. был генерал-провиантмейстером соединенных армий в Пруссии; с 1810 г. тайный советник, сенатор, с 1831 действительный тайный советник.

Компанейские полки были учреждены в царствование Алексея Михайловича, малороссийским гетманом многогрешным, и еще теперь существует из них один — Гусарский Его Императорского Высочества герцога Максимилиана Лейхтенбергского, переименованный из Киевского Гусарского. — Авт.

Энгельгардт Василий Васильевич (1758–1798) — в 1775 г. полковник Киевского легкоконного полка, с 1790 генерал-поручик, с 1797 г. сенатор, действительный тайный советник, с 1800 в отставке, племянник Г. А. Потемкина (сын его сестры, Марфы Александровны).

Прозоровский Иван Иванович, князь — в 1775 г. полковник Черниговского легкоконного полка, в 1786 г. был генерал-майором, с 1792 генерал-поручик; брат жены А. В. Суворова.

Салиньяк Эрнст Гендрих — в 1775 г. полковник Северского легкоконного полка; позднее генерал-майор (с 1782), в 1788 г. находился при Украинской армии.

В апреле 1776 г. при родах скончалась первая жена Павла Петровича, принцесса Вильгельмина Гессен-Дармштадтская. В июне того же года Павел Петрович отправился в Берлин, чтобы сделать предложение избранной ему в невесты вюртембергской принцессе Софии-Доротее-Августе (будущей императрице Марии Федоровне). В числе сопровождавших Павла лиц был и фельдмаршал П. А. Румянцев.

После Кючук-Кайнарджийского мира (1774) отношения с Турцией оставались напряженными. Шла борьба за влияние в Крыму, постоянно происходили мелкие пограничные стычки. В 1783 г. Крым был окончательно присоединен к России, заключен Георгиевский трактат о протекторате над Грузией. В ответ на эти шаги Турция в 1787 г. начала новую войну против России.

Впоследствии генерал от кавалерии и главнокомандующий Второй армией. — Авт.

Беннигсен Леонтий Леонтьевич (Левин Август Теофиль) (1745–1826) — граф, участник Семилетней войны, с 1773 г. на русской службе; в 1778 г. был произведен в подполковники и назначен в Киевский легкоконный полк, с 1787 г. полковник, командир Изюмского легкоконного полка (до 1792), участник 2-й русско-турецкой войны, Персидского похода 1796 г. (был начальником штаба корпуса В. А. Зубова) и наполеоновских войн; генерал от кавалерии (с 1802), в ходе войны с Францией 1806–1807 гг. командовал корпусом, а затем стал главнокомандующим русской армией, в августе 1812 г. был назначен начальником Главного штаба объединенной русской армии, в 1814–1818 гг. главнокомандующий 2-й (Южной) армией.

Иосиф II (1741–1790) — австрийский император с 1765 г., в 1765–1780 гг. соправитель своей матери, императрицы Марии-Терезии.

Победа в 1-й русско-турецкой войне привела к обострению отношений России с Пруссией, к сближению ее с Австрией. Летом 1780 г. в Могилеве произошла встреча Екатерины II и Иосифа II, путешествовавшего инкогнито под именем графа Фалькенштейна, затем переговоры были продолжены в Петербурге. А в 1781 г. было заключено русско-австрийское соглашение о союзе против Турции. Заключение этого союза было первым шагом на пути осуществления Греческого проекта Екатерины II и Иосифа II. Этот проект предполагал ликвидацию Османской империи и создание на ее землях балканского государства Дакии и полузависимой от России Греческой империи. В связи с этим на первый план во внешней политике выходила задача присоединения Крыма и Кубани. В ходе 2-й русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Австрия выступала в качестве союзника России, в частности, при Фокшанах и Рымнике русские войска действовали совместно с австрийскими. Однако в сентябре 1790 г., после смерти Иосифа II, ввиду обострения обстановки в Бельгии (входившей в состав Священной Римской империи) и отношений с Пруссией Австрия заключила с Турцией сепаратное перемирие.

Салтыков Иван Петрович — см. прим. к стр. 30.

Имеется в виду Кючук-Кайнарджийский мир 1774 г.

Самойлович (Самойлович-Сущинский) Данило Самойлович (1744–1805) — доктор медицины (с 1780), действительный статский советник; в 1771 г. член комиссии по борьбе с чумой в Москве, в 1780-х гг. был дивизионным доктором в русской армии, выдающийся организатор борьбы с эпидемиями чумы. В 1791–1792 г. главный начальник карантинов и госпиталей в Екатеринославской и Таврической губерниях, затем, после кратковременной отставки — главный врач всех карантинов на юге и инспектор Черноморского медицинского управления.

Сухотин Яков Филиппович (ум. 1790) — поступил в Морскую академию в 1743 г., вице-адмирал (с 1783), в 1783–1785 гг. главнокомандующий Черноморским флотом, затем управляющий комиссариатской экспедицией на Балтийском флоте (до 1788).

Очаков взят 6 декабря 1788 г.

Князь Г. А. Потемкин решил взять Бендеры. Для того чтобы лишить крепость возможности сообщений, было решено взять Гаджибей и Аккерман.

Осип Михайлович, впоследствии бывший адмиралом. — Авт.

Рибас, де, Осип (Хосе) Михайлович (1749–1800) — на русской службе с 1772 г., участник 1-й русско-турецкой войны и похода в Крым в 1783 г., в 1789 г. в чине генерал-майора командовал авангардом корпуса Гудовича; с 1793 г. вице-адмирал и командир Черноморского гребного флота; в 1794–1796 гг. руководил строительством порта в Одессе, с 1799 адмирал, закончил карьеру в должности помощника вице-президента Адмиралтейств-коллегии.

Барон Иван Иванович, умерший в следующем 1790 году от раны, полученной при нападении на крепость Килию. — Авт.

Меллер-Закомельский Иван Иванович — см. прим. к стр. 50.

Бендеры сдались 3 ноября 1789 г.

Александр Николаевич, впоследствии бывший действительным тайным советником и генерал-прокурором. — Авт.

Самойлов Александр Николаевич (1744–1814) — граф (с 1795), племянник Г. А. Потемкина и его биограф, в 1783–1784 в чине генерал-майора (с 1779) состоял при Кавказском корпусе; позднее генерал-поручик (с 1788), участник 2-й русско-турецкой войны, с 1792 генерал-прокурор.

Находившийся при армии князя Потемкина волонтером. — Авт.

Карл Александр Фридрих, родной брат Императрицы Марии Феодоровны, находившийся тогда в армии князя Потемкина и скончавшийся от горячки 15 сентября 1791 г. — Авт.

Виртембергский Карл-Фридрих-Александр (ум. 1791) — принц, в 1790 г. генерал-майор, младший брат будущей императрицы Марии Федоровны.

Килия была взята 18 октября 1790 г.

Григорий Семенович, впоследствии бывший генералом от кавалерии. — Авт.

Волконский Григорий Семенович (1742–1824) — в 1790 г. генерал-поручик (с 1780), участник 2-й русско-турецкой войны; позднее генерал-аншеф (с 1794), действительный тайный советник (с 1797), в 1803–1817 гг. оренбургский генерал-губернатор, с 1817 г. член Государственного совета; отец декабриста С. Г. Волконского.

Голенищев-Кутузов-Смоленский Михаил Илларионович (1745–1813) — граф (с 1811), светлейший князь с июля (с 1812), в декабре 1812 г. пожаловано почетное прибавление к фамилии — Смоленский; в 1790 г. генерал-майор (с 1784), участник штурма Измаила, а затем его комендант; в 1812 г. главнокомандующий русской армией, с августа 1812 г. генерал-фельдмаршал.

25 ноября 1790 г. Потемкин назначил Суворова командовать войсками под Измаилом. Гудович же (под руководством которого военный совет 26 ноября принял решение о снятии осады с крепости) был назначен командовать войсками Кавказского и Кубанского корпусов.

Речь идет о походе 1788 г. См. об этом походе подробнее в мемуарах А. С. Пишчевича (с. 158–160) и С. И. Мосолова (с. 46–47), а также прим. к мемуарам С. И. Мосолова.

После отбытия в декабре 1789 г. командующего Кавказской армией И. П. Салтыкова на театр русско-шведской войны Кубанским корпусом командовал генерал-поручик (с 1789) В. И. Розен, а Кавказским корпусом генерал-поручик (с 1786) Юрий Богданович Бибиков (1743–1812). Бибиков 10 февраля 1790 г. отправился в зимний поход к Анапе, не взяв достаточного количества продовольствия. Нанеся 24 марта поражение войскам турок и горцев, русские вынуждены были отступить от Анапы и с трудом переправились обратно за Кубань. Из 7609 человек, участвовавших в экспедиции, по официальным данным здоровыми возвратились только 5407 человек. Екатерина II писала по поводу этого похода: «Экспедиция Бибикова для меня весьма странна и ни на что не похожа; я думаю, что он с ума сошел, держа людей на воде почти без хлеба». Уцелевшие участники похода были награждены медалью с надписью «за верность». За неудачную экспедицию Бибиков был предан суду и исключен из службы. Командиром Кавказского корпуса был назначен А. Б. де Бальмен. (Подробнее см. Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами 1769–1774. СПб., 1887. Т. 2. С. 118–120; Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 г. СПб., 1869. Ч. 2. С. 217–221.) Упоминая о двух неудачных походах к Анапе, Гудович умалчивает о победе русских войск под командованием генерал-майора Германа 30 сентября 1790 г. над войсками Батал-паши.

Загряжский Иван Александрович (1750–1807) — генерал-майор (с 1786), в 1791 г. командовал Кубанским корпусом, с 1794 г. генерал-поручик; дед Н. Н. Пушкиной.

Войска Кубанского и Кавказского корпусов соединились с отрядом Крымского корпуса под командованием генерал-майора А. О. Шица 8 июня 1791 г.

Русские войска переправились через Кубань 29 мая 1791 г.

Михаил Васильевич, впоследствии граф. — Авт.

Каховский Михаил Васильевич (1734–1800) — генерал-аншеф (с 1784), граф (с 1797), в годы 2-й русско-турецкой войны управляющий Таврической областью, командующий Крымским корпусом, с 1791 г. командовал Украинской армией, участвовал в войне с Польшей 1792 г., в 1792–1794 гг. пензенский и нижегородский генерал-губернатор, в 1798–1800 гг. новороссийский генерал-губернатор.

Тет-де-пон — предмостное укрепление; могло представлять собой крепость или временную укрепленную позицию.

Русские войска подошли к Анапе 9 июня 1791 г. После потери Крыма турки стали наращивать свое присутствие на Кубани, чтобы сохранить свое влияние на народы Северного Кавказа. Особенно интенсивно турки стали укреплять Анапу после двух русских походов к ней Текелли и Бибикова. К моменту прихода войск Гудовича крепость с суши была окружена глубоким рвом и валом, одетым диким камнем, позади вала был палисад; обрывистые берега и отмель препятствовали атаке с моря.

Т. е. четыре батальона Кавказского егерского корпуса. — Авт.

Сераскир Батас-паша был взят в плен в кровопролитном сражении 30 сентября 1790 года, генерал-майором Германом, тем самым, который впоследствии, в 1799 году, будучи уже в чине генерала от инфантерии, командовал русскими войсками в Голландии. — Авт.

Имеется в виду поход генерал-майора Ивана Ивановича Германа фон Ферзена (1744 — после 1801) против войск Батал-паши. Подробнее см. в мемуарах самого И. И. Германа и в комментариях к ним в настоящем издании.

Вероятно, фраза должна читаться следующим образом: «…командовавший под ним Батас-паша, приходившего прежде меня на Кавказскую линию сын…» При штурме Анапы среди прочих пленников оказались Мустафа-паша, Батас-паша — сын Батал-паши и Шейх-Мансур (Ушурма) (Петров А. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 211).

Лжепророк Ших-Мансур, по привозе его в Петербург, был представлен Императрице и потом сослан на житье в Соловецкий монастырь. — Авт.

Сведения о смерти Ушурмы в Соловецком монастыре являются легендарными. Соловецкий монастырь был монастырской тюрьмой — местом не только заключения, но и церковного покаяния для лиц православного исповедания, поэтому определять туда мусульманина смысла не было. После пленения Ушурму отправили в Петербург, где над ним производилось следствие. Граф Безбородко в записке на имя главы Тайной экспедиции С. И. Шешковского сообщал, что императрица Екатерина II не считает его за военнопленного «как сущего развратителя народов закубанских и кавказских». Находясь в Петропавловской крепости, Ушурма порезал ножом караульного, за что был закован «в железо» и в таком виде отправлен в Шлиссельбургскую крепость «на безысходное в ней пребывание». 13 апреля 1794 г. комендант Шлиссельбургской крепости сообщил о болезни и смерти Ушурмы (Смирнов Н. Шейх-Мансур и его турецкие вдохновители // Вопросы истории, 1950, № 10. С. 37).

В Суджук-Кале. — Авт.

Крепость Суджук-Кале была взята 30 июня 1791 г.

Флотом под Анапой командовал Сары-паша; капитан-паша — возможно искаженный турецкий воинский чин — капудан-паша.

1791.

Фере Фридрих (Федор Данилович) (ум. 1794) — генерал-майор инженерного корпуса (с 1789), в 1791 г. служил на Кавказе, затем был переведен в Оренбург.

В соответствии с программой Гудовича в 1792–1793 гг. были возведены крепости Шелкозаводская (при впадении Сунжи в Терек), Кавказская (у урочища Темишбек, на правом берегу Кубани), Усть-Лабинская (недалеко от впадения реки Лабы в Кубань). Для поддержания сообщения между последними двумя крепостями были возведены Кавказский, Тифлисский и Ладожский редуты. Исправлена и усилена Константиногорская крепость. При реке Куме построен Кумский штерншанец, а на месте переправы Батал-паши — Воровсколесский редут (Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 2. СПб., 1886. С. 266).

Еще в 1764 г. один из дагестанских владетелей шамхал Тарковский Муртузали (шамхал до 1782) направил Екатерине прошение о принятии его в подданство, но, не дождавшись ее согласия, умер в том же году. Наследовавший ему брат Бамат повторил просьбу и в 1786 г. был принят в российское подданство. Умершему в 1791/1792 г. Бамату наследовал Мугамет. Именно его Гудович привел к присяге на вечное подданство России. Ему было назначено жалование 6 тыс. руб. серебром в год для содержания войск и обороны своих владений.

Речь идет о хане дербентском и кубинском Шейх-Али-хане, вступившем на престол в 13-летнем возрасте в 1791 г. В 1793 г. посланец хана присягнул от его имени на вечное подданство России, однако, в отличие от шамхала, хан присягу не подписал, а лишь клялся на Коране.

После убийства в 1747 г. Надир-шаха Иран вступил в полосу острого политического кризиса, страна фактически распалась на части. Ага-Мухаммед-хану из племени каджаров, жившего на севере Ирана, удалось с помощью жестокого террора восстановить единство страны. В начале 1791 г. он провозгласил себя шахом. В 1795 Ага-Мухаммед-хан (1742–1797) совершил опустошительный набег на Грузию. В 1796 г. он торжественно короновался. Но через год во время очередного похода в Закавказье в результате заговора был убит.

Т. е. Фет-Али-Шаха, умершего в 1834 году.

Фет-Али-шах (Баба-хан) (1771–1834) — племянник и наследник Ага-Мухамед-хана, шах Ирана с 1797 по 1832 г.

В период борьбы за власть Ага-Мухаммед-хан был крайне заинтересован в поддержке и признании со стороны России. В 1793 г. на заседании Верховного совета при хане была подтверждена идея сохранения дружественных отношений с Россией. Не исключено, что Ага-Мухаммед-хан хотел мирно договориться с Екатериной II о разделе сфер влияния в Закавказье. Русское же правительство в 1780-х и в начале 1790-х гг. не спешило признавать нового правителя Ирана, поддерживая его соперников в борьбе за ханский престол. Хотя в начале 1790-х гг. в указаниях Екатерины Гудовичу наметилась линия «умиротворения» Ага-Мухаммед-хана, однако его отказ принять иранских послов и образование при молчаливом согласии Петербурга антикаджарской коалиции в лице Ираклия II, Ибрагим-хана Карабахского и Умма-хана Аварского оттолкнули шаха от России и дали дополнительный толчок его агрессивной политике в Закавказье, которая была «не лишена сходства со стратегией упреждающего удара» (Дегоев В. В. Борьба за господство в Закавказье (вторая половина XVIII века) // Большая игра на Кавказе: история и современность. М., 2001. С. 41–43). При этом следует помнить, что Восточная Грузия была традиционной сферой влияния Ирана и грузинские цари находились от него в вассальной зависимости. Иранский правитель Керим-хан, опасаясь возросшего могущества Картлинско-Кахетинского царства, готовился нанести по нему удар, и только смерть, последовавшая в 1779 г., помешала ему это сделать.

Впрочем, отношения России с закавказскими и иранскими правителями были далеко не безоблачными. В 1780 г. в Астрахань был направлен А. В. Суворов, который должен был подготовить войска для нового похода к южному берегу Каспия. Посредством создания там торговой фактории экспедиция должна была обеспечить безопасную торговлю с Востоком. Однако заключение в 1781 г. русско-австрийского союза, направленного против Турции, открывшиеся в связи с этим возможности более прочно закрепиться в Крыму и на Кубани, а также обострение обстановки в этих регионах привели к тому, что масштабная экспедиция была отложена, а Суворов переведен в 1782 г. на Кубань. Однако еще в июне 1781 г. была предпринята экспедиция графа Войновича. Марк Иванович Войнович (1750–1807) в 1780 г. был назначен командовать Каспийской флотилией, позднее он был адмиралом (с 1801), командовал Севастопольской эскадрой, с 1797 г. был членом Черноморского адмиралтейского управления, затем был директором Черноморского штурманского училища. Экспедицию Войнович начал, не поставив в известность Суворова. B. C. Лопатин считает, что назначение неопытного Войновича было результатом интриг, которые велись против Суворова как И. В. Якоби, так и агентами прикаспийских ханов. 27 июля 1781 г. флотилия бросила якорь в Астробадском заливе. Астробадский владетель Ага-Мухаммед-хан (будущий шах) дал согласие на постройку фактории. Однако вскоре Войнович и его офицеры были арестованы во время пира и посажены в тюрьму. От Войновича потребовали срытия укреплений и возвращения экипажей на суда. Когда это было сделано, Ага-Мухаммед-хан принес пленникам извинения за якобы не санкционированные им действия подчиненных. В сентябре 1782 г. экспедиция, не выполнив своей задачи, вернулась в Астрахань (B. C. Лопатин. Потемкин и Суворов. М., 1992. С. 61–62; А. В. Суворов. Письма / Комментарии B. C. Лопатина. М., 1986, комментарии. С. 518, 529, 531).

Это случилось в 1781 году с графом Марком Ивановичем Войновичем, который впоследствии был адмиралом и скончался в первой половине царствования Императора Александра I. — Авт.

В 1795 г. Ага-Мухаммед-хан совершил поход в Восточное Закавказье. Он покорил Ганжу и Ереван, но задержался на 4 месяца, безуспешно осаждая столицу Карабаха Шушу. В это время Ираклий II совершил поход против Ганжи, которая, наряду с Ереваном и Карабахом, давно входила в сферу его интересов. Это послужило непосредственным поводом к вторжению в Грузию, в результате которого был захвачен и разорен Тифлис (Дегоев В. В. Борьба за господство в Закавказье (вторая половина XVIII века) // Большая игра на Кавказе: история и современность. М., 2001. С. 43). Однако уже в мае 1795 г., опасаясь вторжения Ага-Мухаммед-хана, Ираклий II направил в Петербург просьбу о присылке войск. Однако помощь запоздала. Лишь в начале декабря 1795 г. в Тифлис прибыли батальон Кавказского гренадерского полка и 2-й батальон Кавказского егерского корпуса.

Граф Павел Сергеевич, двоюродный брат князя Потемкина-Таврического, скончавшийся в чине генерал-аншефа, в 1796 году. — Авт.

Савельев Иван Дмитриевич — см. прим. к запискам Г. фон Штрандмана (к стр. 22). Отряд Савельева выступил в Дагестан в декабре 1795 г. и вскоре занял Тарки. Весной 1796 г. Савельев подошел к Дербенту и начал его обстрел, требуя сдачи; 2 мая 1796 г. к Дербенту подошли войска Зубова, 10 мая Дербент был взят (Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 3. СПб., 1886. С. 63, 106, 115).

Зубов Валериан Александрович (1771–1804) — граф (с 1793), брат последнего фаворита Екатерины II Платона Зубова, генерал-аншеф (с 1796); в 1796 г. главнокомандующий русскими войсками в Персидском походе; с 1797 г. в отставке, в 1800 г. вновь принят на службу с чином генерала от инфантерии и назначен директором 2-го кадетского корпуса.

Поход Зубова являлся не только реакцией на агрессию Ага-Мухаммед-хана, но и продолжением политики продвижения на Каспийское побережье, наметившейся еще при Петре I и проявившейся в подготовке похода под руководством Суворова в 1780–1782 гг.

Платов Матвей Иванович (1753–1818) — граф (с 1812); в 1796 г. генерал-майор (с 1793), с 1801 г. войсковой атаман Войска Донского, с 1809 г. генерал от кавалерии, участник войны 1812 г. и заграничных походов.

Отпуск Гудовича был вызван нежеланием служить под началом В. А. Зубова. Гудович сам стремился возглавить поход, для чего провел интригу по устранению конкурента — П. С. Потемкина, обвинив его в убийстве Гедает-хана, планировавшего бежать в Россию. Следствие установило вину русского консула Э. Скаличи, выдавшего хана врагам (А. В. Суворов. Письма / Комментарии B. C. Лопатина. М., 1986, комментарии. С. 677).

Исленьев Петр Алексеевич (1745–1827) — в 1783 г. полковник, командир Санкт-Петербургского драгунского полка, с 1784 г. бригадир, с 1786 г. генерал-майор, участник 2-й русско-турецкой войны, с 1795 генерал-поручик, видный участник польской кампании 1794 г., привез в Петербург донесение о взятии Варшавы, с 1796 г. был начальником Кавказской линии, в 1796 и 1798 гг. временно исполнял функции командующего войсками на Кавказе.

В 1798 г. Османская империя находилась в сложном положении. Наполеон вышел непосредственно к ее Балканским границам, захватил Ионические острова, высадился в Египте и наметил поход на Сирию. В этих условиях Турция встала перед необходимостью выбора союзника. Султан Селим III в начале августа 1798 г. обратился к императору Павлу I через русского посланника B. C. Томару за помощью, а 16 сентября русская эскадра под командованием Ф. Ф. Ушакова получила разрешение встать на константинопольском рейде. Ушакову была передана декларация, разрешавшая свободный проход русских военных кораблей через проливы на время войны России и Турции против Франции. А 23 декабря 1798 г. (3 января 1799 г.) был заключен русско-турецкий союзный договор, направленный против Франции. Вскоре к русско-турецкому блоку присоединилась Англия, в итоге к концу 1798 г. сложилась 2-я антифранцузская коалиция в составе России, Турции, Англии и Неаполитанского королевства, в 1799 г. к ним присоединилась и Австрия. Именно в рамках этой коалиции был предпринят поход эскадры Ушакова в Средиземноморье и Итальянский и Швейцарский походы Суворова.

Неспособность Турции в конце XVIII в. успешно бороться с европейскими державами (в частности, с Россией и Францией) была обусловлена тяжелыми внутренними проблемами, в частности состоянием армии. В конце XVIII в. Селим III предпринял ряд военных реформ, вызвавших волну недовольства янычар, составлявших элиту турецкого войска. В 1794 г. один из начальников янычарских войск — Пазванд-оглу (Осман-паша, 1758–1807) — захватил власть в Видине. Он привлекал на свою сторону христиан, обещая им уравнение в правах с мусульманами (что, впрочем, не мешало его войскам чинить насилия над болгарами), высказывался против увеличения налогов и, собрав большое войско, не только открыто выступил против реформ, но и перешел в 1795 г. в наступление против центральной власти. Пазванд-оглу стал чеканить собственную монету и вошел в сношения с Россией и Францией. В 1798 г. турецкой армии не удалось взять Видин, в результате чего Селим III резко изменил курс — Пазванд-оглу был прощен и получил звание трехбунчужного паши, что не мешало ему и в дальнейшем со своими войсками совершать набеги на соседние территории.

В связи с образованием 2-й антифранцузской коалиции и началом Итальянского похода Суворова на границах России были сформированы три армии под командованием маркиза Дотишана, М. И. Кутузова и И. В. Гудовича. Задачей этих армий было «положить, если бы до того дошло, преграды успехам французского оружия и сохранить Германскую империю и Италию от неизбежной погибели», с другой стороны, удержать и Венский двор в намерениях его присвоить себе половину Италии, и наконец, если бы обстоятельства были таковы, что «французы, шед на Вену, угрожали низвержением Римского императора, тогда идти нам помогать и спасать его» (Рескрипт Павла I Суворову от 20 ноября 1799 г. Цит. по: М. И. Кутузов. Документы. Т. 1. М., 1950. С. 501). Однако в конце 1799 г. Суворов получил приказ вернуться с войсками на родину, а вскоре внешнеполитический курс России резко изменился — начался процесс сближения с Францией и необходимость в этих армиях отпала.

Михельсон Иван Иванович (1740–1807) — генерал от кавалерии (с 1796), в 1799 г. командовал корпусом в армии Гудовича. В 1806–1807 гг. был главнокомандующим Молдавской армией в войне с Турцией.

Шиц, фон, Антон Осипович (ум. 1810) — барон, участник 2-й русско-турецкой войны, в 1799 г. генерал-лейтенант.

Луи-Жозеф де Бурбон принц Конде (1736–1818). Армия Конде была сформирована в 1791–1792 гг. из роялистов (костяк его составили офицеры французской королевской армии) и участвовала в борьбе против революционной Франции. В 1795 г. перешла на содержание английского правительства, а летом 1797 г. была принята на русскую службу. Войска Конде были организованы в отдельный корпус, подчинявшийся непосредственно императору Павлу, и после принятия присяги были расположены в Волынской губернии. На момент прибытия в Россию войска Конде насчитывали 4671 чел. В 1799 г. войска Конде вошли в корпус генерала Ф. М. Нумсена (смененного потом А. М. Римским-Корсаковым) и участвовали с ним в походе в Швейцарию. В 1800 г. корпус вновь перешел на содержание Англии, а в 1801 г. был распущен.

Павлоградский. — Авт.

Боур (Баур) Карл Федорович (1767 — после 1811) — сын Ф. В. Баура, одного из создателей русского генерального штаба, в 1799 г. генерал-лейтенант. Павлоградский гусарский полк под командованием Баура был присоединен к корпусу Конде по распоряжению императора Павла 29 апреля 1799 г.

Берри — Шарль-Фердинанд де Бурбон, герцог Беррийский (1776–1820) — племянник Людовика XVI, служил в армии Конде в 1794–1797 и 1798–1801 гг.; в 1801–1814 гг. жил в Англии, после реставрации вернулся во Францию, где был убит рабочим Лувелем в 1820 г.

д’Анген — Луи-Антуан-Анри де Бурбон — герцог Энгиенский (1772–1804) — внук принца Конде, в 1793–1801 гг. служил в его армии, в 1804 г. был захвачен в Эттингейме отрядом французских жандармов, увезен во Францию и расстрелян по приговору военного суда.

Ласси Борис Петрович — см. прим. к мемуарам Мосолова (к стр. 43).

Александр Павлович.

Булгаков Сергей Алексеевич (ум. 1824) — генерал-майор (с 1789), в 1790 г. участвовал в экспедиции против Батал-паши, в 1791 г. участвовал в штурме Анапы (именно ему сдался Шейх-Мансур), позднее генерал от инфантерии (с 1801), с августа 1806 по 1811 г. командующий войсками на Кавказской линии и начальник 19-й пехотной дивизии.

После убийства в феврале 1806 г. бакинским Гуссейн-Кули-ханом главнокомандующего в Грузии П. Д. Цицианова обстановка на Кавказе резко обострилась. Россия, занятая в коалиционных войнах против Франции, не могла перебросить на Кавказ дополнительные силы. В связи с этим в Петербурге было принято решение воздержаться в этом регионе от активной политики, проводившейся в период управления Цицианова. В виде исключения предполагалось занять Баку, чтобы не оставлять безнаказанными действия Гуссейн-Кули-хана и заодно получить удобную гавань. Поход на Баку был начат еще до прибытия на Кавказ Гудовича и назначенного по его инициативе командующим войсками Кавказской линии старого сослуживца будущего фельдмаршала С. А. Булгакова. Руководил им предшественник С. А. Булгакова — Г. И. Глазенап. 22 июня 1806 г. войска Глазенапа заняли Дербент. Булгаков прибыл к войскам 25 августа.

Селим-хан Шекинский (Нухинский) вступил в поданство России в июне 1805 г., но в 1806 г. захватил майора Парфенова, начальника русского отряда, находившегося в ханстве. В октябре 1806 г. его ханство было передано Джафар-Кули-хану Хойскому (ум. в 1815), который с 1807 г. был генерал-лейтенантом русской армии.

Речь идет об Ибрагим-хане — карабахском хане с 1758 по 1806 г. На протяжении многих лет он был сторонником России, но перешел на сторону персов. Сторонники хана утверждали, что он вынужден был к этому «суровым обращением» с ним находившегося с войсками в ханстве полковника Т. Д. Лисаневича, который вмешивался во внутренние дела ханства. Цицианов же, наоборот, упрекал Лисаневича в «потворстве» хану. При подходе персов к Шуше Лисаневич получил информацию, что хан должен соединиться с ними. Русский отряд окружил лагерь карабахцев и взял его штурмом, в ходе которого погиб и сам хан (Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. I. С. 240–241).

Хамбутай — имеется в виду Сурхай-хан Казикумыхский (ум. 1827) — в 1789–1820 гг. хан казикумыкский, в 1791–1811 гг. хан кюринский; хамбутай, хамутай — искаженное кун-буттай (дословно «большой отец», «дедушка»), прозвище, которое хан получил в старости.

Несветаев Петр Данилович (ум. 1808) — начал службу в 1773 г. рядовым, с 1800 — генерал-майор, шеф Саратовского пехотного полка, с 1804 г. служил в Закавказье, участник руссо-персидской и русско-турецкой войн, а также походов против горцев.

Дербент был занят еще войсками под командованием Глазенапа, а Баку был взят 3 октября 1806 г. Бакинское ханство утратило свою самостоятельность.

Небольсин Петр Федорович (ум. 1810) — с 1804 г. генерал-майор, шеф Троицкого мушкетерского полка, участвовал в русско-персидской войне и в походах против кавказских горцев.

Мехти-Кули-хан — сын Ибрагим-хана Карабахского, с 1806 г. карабахский хан.

Тегеран.

С 1804 г. Россия находилась с Ираном в состоянии войны. Не получив ответа на Мирные условия, предложенные Персии в сентябре 1806 г., Гудович по поручению российского Министерства иностранных дел отправил в Тегеран для переговоров о перемирии своего адъютанта капитана Степанова (ставшего вскоре майором). Россия предлагала Персии помощь против Турции (содействие в приобретении Баязета и Эрзерума), но вместе с тем требовала установления границы по Куре и Араксу, то есть передачи России Эриванского и Нахичеванского ханств. Степанов возвратился 19 июня 1807 г. (уже после сражения при Арпачае и привез согласие персидского правительства на переговоры о мире. Однако Персия затягивала переговоры, рассчитывая на поддержку Турции и Франции, с которой 4 мая 1807 г. она заключила договор, направленный против российских интересов (Внешняя политика России XIX и начала XX века. Серия I. Том 3. М., 1963. С. 729, 761; Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. I. С. 268–269).

С 1806 г. Россия и Турция находились в состоянии войны, однако на кавказском театре военные действия начались только в 1807 г.

Ахалкалаки.

Имеется в виду неудачный штурм Ахалкалаки 9 мая 1807 г.

Штурм Карса 25 мая 1807 г. был остановлен по приказанию Гудовича.

Зия-паша, Юсуф (Юсуф-паша) (1747–1818) — эрзерумский сераскир и великий визирь Турции.

Портнягин Семен Андреевич (1764–1827) — с 1800 г. генерал-майор, шеф Нарвского драгунского полка, с 1803 г. с полком на Кавказе; герой русско-турецкой (1806–1812) и русско-персидской (1804–1813) войн, в 1812–1814 гг. был командующим войсками Кавказской линии и начальником 19-й пехотной дивизии; с 1822 г. окружной генерал 8-го округа внутренней стражи.

Генерального штаба майором Матушевичем. — Авт.

Матушевич — в 1797 г. из корнетов конной гвардии переведен подпоручиком в Свиту его императорского величества по квартирмейстерской части, в 1807 г. майор Свиты его императорского величества по квартирмейстерской части.

Сражение на реке Арпачае произошло 18 июня 1807 г. В донесении министру иностранных дел А. Я. Будбергу Гудович пишет, что турок было 20 тысяч, а персиян было 12 тысяч и находились они за 35 верст. В донесении императору Гудович выражал надежду, что эта победа заставит персиян быть умереннее на переговорах с Россией (Гудович — Будбергу 20 июня 1807 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Серия I. Т. 3. М., 1963. С. 629).

30 августа 1807.

В 1807 г. 4-я антифранцузская коалиция, куда входила и Россия, потерпела поражение. Россия была вынуждена 25 июня (7 июля 1807 г.) подписать с Францией Тильзитский мир, точнее два договора — один о мире и дружбе, другой — о наступательном и оборонительном союзе. Согласно ст. 24 договора о мире и дружбе Франция становилась посредником на мирных переговорах России и Турции. Вследствие этого Гудович и получил распоряжение о заключении перемирия, которое было подписано 2 сентября.

Аббас-Мирза (1783–1833) — старший сын и наследник Фетх-Али-шаха, командующий персидскими войсками в русско-иранской войне 1804–1813 гг. В письмах, присланных Гудовичу от визиря Мирза Мамеда-шефи и Аббас-Мирзы, ничего кроме выражений вежливости не содержалось. Привезший их Багир-бек (который приехал вместе с майором Степановым 19 июня 1807 г.) сообщил, что Персия готова заключить мир на взаимовыгодных условиях. В ответ на это Гудович отправил к визирю Аббас-Мирзы капитана Дублянского с письмом, где в числе условий перемирия значилось прекращение военных действий и признание за Россией занятых ею областей (Внешняя политика России XIX и начала XX века. Серия I. Т. 3. М., 1963. С. 762).

Речь идет о миссии подполковника артиллерии Вреде с письмом к вновь назначенному французскому посланнику в Персии генералу Гардану. В письме Гудовича Гардану выражается надежда, что в условиях союза с Россией Франция не будет выполнять обязательств, данных ей Персии по договору от 4 мая 1807 г., который имел антирусскую направленность. По этому договору Франция должна была оказывать Персии военную помощь в войне с Россией и гарантировала целостность ее территории, в то время как Россия рассчитывала на приобретение Эриванского и Нахичеванского ханств, то есть установления границы по Куре и Араксу. Персидское правительство под влиянием Франции, не заинтересованной в продвижении России на Восток, предлагало заключить на год перемирие, а уже затем при посредничестве французов вести переговоры о мире. В этих условиях Россия отказалась от посредничества Франции.

Гардан, Клод Матье (1766–1818) — французский генерал и дипломат, в декабре 1807 — феврале 1809 гг. французский посланник в Персии.

Эчмиадзинскому.

См. подробнее о походах П. Д. Цицианова в мемуарах С. А. Тучкова.

Гудович ошибается: эриванским ханом был Гуссейн-Кули-хан, а комендантом в Эривани в тот момент он оставил своего брата Гассан-хана (Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. I. С. 296).

Обложение Эривани началось 8 октября 1808 г.

Симанович Федор Филипович (ум. 1813) — перешел на русскую службу из австрийской армии в 1793 г.; в 1801 г. подполковник (с 1800) Кавказского гренадерского полка, с 1804 полковник (за осаду Эривани), участник штурма Ганжи в 1804 г.; в 1809–1810 гг. командующий войсками в Имеретии, с 1810 г. генерал-майор, в 1811–1813 гг. правитель Имеретии (в списке генералам по старшинству он назван управляющим по делам Имеретии, Мингрелии и Гурии).

Розен Иван Карлович (1752–1817) — с 1799 г. генерал-лейтенант, в 1797–1806 гг. шеф Новоингерманландского мушкетерского полка; в 1807 г., командуя 20-й дивизией, участвовал в 1807 г. в боях под Ахалцыхом, в 1808 г. при осаде и штурме Эривани, в 1810 г. при подавлении восстания в Имеретии; в 1813 г. был командиром корпуса в Польской армии, но в 1814 г. вновь назначен на Кавказ начальником 20-й пехотной дивизии.

Нахичевань была занята 1 ноября 1808 г.

Сальвагвардия — особые отряды, предназначенные для охраны частных лиц или имущества во время пребывания армии на данной территории.

Отточием обозначен пропуск в тексте.

Гудович приказал также Небольсину покинуть Нахичевань. При возвращении оттуда русский отряд понес большие потери.

Тормасов Александр Петрович (1752–1819) — граф (с 1816), генерал от кавалерии (с 1801), в 1809–1811 гг. главнокомандующий на Кавказской линии и в Грузии, в 1812 г. командующий 3-й Западной армией, с 1814 г. главнокомандующий в Москве.

Еще в начале 1808 г. Гудович, недовольный назначением А. А. Аракчеева на пост министра военно-сухопутных сил, просил «по расстроенному здоровью» об увольнении от должности. Поэтому еще до эриванского похода, 18 июня 1808 г. в распоряжение Гудовича в качестве его помощника был назначен Тормасов. В рескрипте от 25 октября 1808 г. император Александр просил Гудовича отложить отставку, пока Тормасов войдет в курс дел. После эриванского похода Гудович вновь просил уволить его от дел 5 марта 1809 г. Тормасов был назначен его преемником (Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. I. С. 308).

Это было писано около 1820 года, следовательно, весьма незадолго до кончины фельдмаршала. Здесь должно заметить, что граф Иван Васильевич не упомянул о сформировании им в Москве в конце 1811 года 27-й пехотной дивизии, столько прославившей себя в отечественную войну, под начальством храброго генерала Неверовского. Это была последняя из многочисленных заслуг, оказанных покойным графом государю и государству. В незабвенную кампанию 1812 года, обремененный летами, маститый полководец покоился на лаврах, в своих поместьях, но имя его еще украшало списки русского воинства. Сын его^[517] командовал в это время храбрым Орденским кирасирским полком и между прочим участвовал в достопамятной Бородинской битве, отличие в которой, по ходатайству князя Кутузова, приобрело сему полку одну из лестнейших наград в Российской армии — георгиевские трубы.

По Кючук-Кайнарджийскому миру (10 июля 1774), завершившему 1-ю русско-турецкую войну, Крымское ханство было признано независимым от Турции. Однако острая политическая борьба внутри ханства и интриги Турции вынудили ввести в 1776 г. в Крым русские войска. Несмотря на подписание Россией и Турцией 10 марта 1779 г. Айналы-Кавакской конвенции, подтверждавшей условия Кючук-Кайнарджийского мира, и вывод значительной части русских войск из Крыма, обстановка на полуострове оставалась острой. В итоге в Крым вновь были введены русские войска, и 8 апреля 1783 г. Екатерина II издала манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую Державу».

Отец автора — Пишчевич Семен Степанович (1731–1797) — один из ближайших сотрудников И. С. Хорвата (ум. 1780), руководившего переселенческим движением сербов, участвовал в 1-й русско-турецкой войне (1769–1774), дослужился до чина генерал-майора, с 1778 г. в отставке. Оставил мемуары «Известия о похождении Симеона Степановича Пишчевича. 1731–1785», изданные в Москве в 1883 г. также под редакцией Н. А. Попова. С. С. Пишчевич был женат на племяннице И. С. Хорвата.

Дядя автора — речь идет об Иосифе Ивановиче Хорвате, который в 1788 г. был бригадиром, командовал Елецким пехотным полком; в 1796 г. генерал-поручиком (с 1796) и правителем Екатеринославского наместничества.

Походы Румянцева — имеются в виду события 1-й русско-турецкой войны 1769–1774 гг.

Полковник — Исленьев Петр Алексеевич. См. прим. к мемуарам И. В. Гудовича. (к стр. 72).

Упоминающаяся далее (с. 95) г-жа Колокольцева, «племянница» Исленьева, была, вероятно, женой Григория Колокольцева, бывшего (по нашим данным в 1792 г., а возможно и ранее) обер-провиантмейстером в Пензе.

Саламата — жидкий кисель, мучная кашица, которую варят из всякой муки и едят с солью и маслом.

Походы Миниха — имеются в виду действия русской армии в ходе войны с Турцией 1735–1739 гг., когда она дважды занимала Крым; Миних, Бурхард Кристоф (Христофор Антонович) (1683–1767) — граф (с 1728), генерал-фельдмаршал (с 1730); военный и государственный деятель, на русской службе с 1721, с 1730 г. президент Военной коллегии, с 1741 г. в отставке; во время русско-турецкой войны 1735–1739 командовал русскими войсками в Крыму; в 1742–1762 — в ссылке.

Бурнашев Степан Данилович (1743–1824) — писатель, картограф, дипломат; в 1783–1787 в чине полковника (с 1782) состоял российским уполномоченным при картлинско-кахетинском царе Ираклии II и имеретинском царе Соломоне I, участник 2-й русско-турецкой войны, генерал-майор (с 1770); с 1791 г. правитель Курского наместничества, с 1797 курский гражданский губернатор, с 1801 в отставке, умер в чине тайного советника; автор нескольких книг, в частности «Картина Грузии, или Описание политического состояния царств Картлинского и Кахетинского, сделанное пребывающим при е. в. царе Картлинском и Кахетинском Ираклии Теймуразовиче полковником и кавалером Бурнашевым» (Курск, 1793) и «Описание областей Адербиджанских в Персии и их политического состояния, сделанное пребывающим при е. в. царе Картлинском и Кахетинском Ираклии Теймуразовиче полковником и кавалером Бурнашевым» (Курск, 1793).

В соответствии с условиями Георгиевского трактата, по которому Грузия (Картлинско-Кахетинское царство) поступала под протекторат России, в Тифлис в ноябре 1783 г. прибыли русские войска (Горский и Белорусский егерские батальоны); войска состояли в распоряжении Ираклия II, но находились под непосредственным командованием Бурнашева.

Бурнашев был женат на родственнице Пишчевича. Еще в 1782 г., готовясь к отъезду в Грузию, он обещал С. С. Пишчевичу взять с собой Александра, но обещания не выполнил.

Вероятно, Салтыков Сергей Николаевич — в 1784 г. в чине генерал-майора (с 1782) состоял при 4-й дивизии, флигель-адъютант ее императорского величества.

Тутолмин Тимофей Иванович (1740–1809) — с 1779 г. генерал-майор, назначен управлять Новороссийским краем и Крымом; в 1784–1793 гг. Архангельский и Олонецкий генерал-губернатор, позднее генерал-аншеф, при Павле I впал в немилость и полтора года провел в Петропавловской крепости; в 1806–1809 московский генерал-губернатор.

Ираклий II (1720–1798) — царь Кахетии (с 1844) и Картлинско-Кахетинского царства (с 1762), в 1783 г. заключил Георгиевский трактат с Россией.

Беклешев А. А. — см. прим. к мемуарам Г. Штрандмана (к стр. 19).

Имеются в виду сыновья Ираклия II: Теймураз Ираклиевич (1762–1827) — был посвящен в Москве в архиепископы и стал католикосом Грузии под именем Антония II (1788–1811); Мириан Ираклиевич (1767–1834) — в 1783 г. был пожалован в полковники, в 1785 г. в Изюмском легкоконном полку, с 1789 бригадир (в Тифлисском пехотном полку), с 1790 г. генерал-майор, в 1792 г. при Соединенной армии, в 1797–1798 командовал Кабардинским полком, женился в России на княжне Марии Александровне Хилковой (1788–1815).

Пеутлинг Александр Александрович (р. ок. 1739) — с 1771 г. подполковник 4-го гренадерского полка, в 1784 г. генерал-майор (с 1783) при Кавказском корпусе, в 1785 г. правитель Выборгского наместничества, в 1792 г. генерал-поручик (с 1791) в должности правителя Уфимского наместничества.

Во время пребывания А. Пишчевича в Петербурге П. С. Потемкин обещал взять его к себе адъютантом.

Имеется в виду Иван Иванович Герман фон Ферзен, который с 1783 г. командовал Владимирским пехотным полком. См. прим. к мемуарам Гудовича.

Томара Василий Степанович (ок. 1746–1819) — в 1770 г. служил переводчиком на Кавказе, участник переговоров, предшествовавших заключению Георгиевского трактата, в 1783 г. (был в чине подполковника) доставил Ираклию текст трактата, а затем отвез его в Петербург; с 1797 тайный советник, в 1799–1809 чрезвычайный и полномочный посланник России в Константинополе, вышел в отставку в чине действительного тайного советника.

Ренекс — имеется в виду Рейнегс, Яков, настоящее имя Христиан-Рудольф Элих (1744–1793) — доктор медицины, с 1776 г. путешествовал по Востоку и в 1779 г. приехал в Тифлис, где служил при Ираклии II, в 1782 г. выполнял дипломатические поручения Г. А. Потемкина в Грузии, пытаясь склонить ее принять покровительство России, в 1783 г. отозван на Кавказскую линию; с 1784 г. служил в России губернским врачом в Астрахани, а затем в Петербурге ученым секретарем в Медицинской коллегии. Автор труда Allgemeine historisch-topographische Beschreibung des Caucasus. Theil I. Gotha und St.-Pb. 1796. Theil II. Hildesheim und St.-Pb. 1797.

Белич Ефим Иванович — в 1784 г. полковник (с 1782) Селенгинского пехотного полка.

Матцен Карл Иванович — в 1784 г. подполковник (с 1778) 2-го Московского легкоконного полка, в 1789 полковник (с 1787) Кавказского пехотного полка, с 1790 г. бригадир.

Гессен-Рейнсфельденский, принц (ум. 1784) — Гессен-Рейнсфельдский, Эрнст, принц (ум. 1784) — в 1784 г. подполковник (с 1772) егерского батальона.

Самойлов Александр Николаевич — см. прим. к мемуарам Гудовича (к стр. 60).

Ахмет Дударуков — старшина из осетинского тагаурского рода, владевшего проходом в Грузию от Владикавказа до Казбека; под влиянием Шейха-Мансура стал ревностным мусульманином, в 1787 г. был замечен в связях с ахалцыхским пашой, в 1804 г. стоял во главе антирусского выступления.

Степанц-Минде — правильно Стефан-Цминде.

Казбек — грузинский князь.

Бегдабегов (Бектабегишвили) Сулхан (ум. 1788 или 1793) — грузинский князь, канцлер Ираклия II.

Визит П. С. Потемкина в Тифлис состоялся в сентябре 1784 г.

Речь идет о походе против лезгин, систематически совершавших опустошительные набеги на Грузию.

В сражении 14 октября было убито 200 лезгин, двое взяты в плен, русские потери убитыми и ранеными составили 17 человек, у грузин было убито 20 человек (Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 г. СПб., 1869. Ч. 2, с. 158).

П. С. Потемкин уехал в Петербург.

Ушурма (Шейх-Мансур) выступил с религиозной проповедью в своем родном ауле Алды в марте 1785 г.; говоря о деньгах, Пишчевич имеет в виду «руку Турции», которая поддерживала антироссийский характер движения Мансура.

О похождениях Имам-Мансура, заинтересовавших собою европейскую дипломатию, и даже Фридриха Великого, и имевших важное значение в истории борьбы между Турцией и Россией за обладание Кавказом, см. Zinkeisen J. W., Geschichte des Osmanischen Reiches in Europa, 6 Th. (Gotha 1859), s. 529–540, 577–584.

Ребиндер Отто — в 1784 г. полковник (с 1782) Куринского пехотного полка, в 1787 — Тифлисского пехотного полка.

Апраксин Степан Степанович — см. прим. к мемуарам Мосолова (к стр. 44).

После разгрома отряда Пиерри (см. прим. к стр. 45) ситуация на Кавказе резко обострилась, опасность угрожала всей Моздокской линии. Движение Мансура охватило чеченцев, распространялось среди кабардинцев, закубанских черкесов.

Ангальт Федор (Фридрих) Евстафьевич (1732–1794) — граф, в 1783 г. поступил на русскую службу с чином генерал-поручика, под видом инспекции войск отправился в трехлетнее путешествие по России, с 1787 директор Сухопутного шляхетного корпуса, крупный военный педагог, с 1788 президент Вольного экономического общества.

Нагель Ларион (Людвиг) Тимофеевич (1738–1808) — из голландских дворян, в службе с 1748, с 1775 г. подполковник, в 1776–1778 гг. командовал Ахтырским гусарским полком, с 1779 г. полковник, в 1780–1789 гг. командир Кабардинского полка, с 1787 бригадир, с 1789 генерал-майор; в 1791–1797 тайный советник, правитель Иркутского наместничества, с 1797 г. действительный тайный советник, в 1798–1800 лифляндский и эстляндский генерал-губернатор.

Вернувшийся 30 сентября на линию П. С. Потемкин сформировал несколько отрядов на наиболее угрожаемых направлениях. Отряду Нагеля было предписано действовать наступательно против Мансура, чтобы не дать ему соединиться с кабардинцами. 30 октября и 2 ноября отряд Нагеля нанес Мансуру серьезные поражения.

Махвилов Василий (ум. 1791) — в 1785 г. секунд-майор (с 1781) Астраханского драгунского полка (сверх комплекта), в 1788 г. определен в помощь дежурному бригадиру Савельеву, в 1789 г. премьер-майор, командовал Астраханским драгунским полком.

Открытие Кавказского наместничества — см. прим. к мемуарам С. И. Мосолова (к стр. 44).

Мейндорф Федор — подполковник, в 1785–1786 гг. командир Бутырского пехотного полка. Летом 1786 г. против закубанцев была предпринята экспедиция под командованием бригадира Кнорринга, в которую был назначен и Бутырский полк. Об ее итогах, как пишет, Бобровский сведений нет (Бобровский П. О. История лейб-гренадерского Эриванского полка за 250 лет. Ч. 3. СПб., 1893. С. 14). Возможно, в мемуарах Пишчевича речь идет именно об этой экспедиции.

Булычева — жена Василия Булычева, секунд-майора (с 1780) Астраханского драгунского полка (сверх комплекта).

Муфель Карл (р. ок. 1739) — в 1776 г. подполковник (с 1774), командир Черноярского пехотного полевого батальона; в 1787 г. полковник (с 1779) Ладожского пехотного полка.

Депрерадович (де Прерадович) Алексей (р. ок. 1740) с 1776 г. премьер-майор (с 1771) Санкт-петербургского драгунского полка, в 1787 полковник (с 1786) Астраханского драгунского полка, в 1789 г. — Иркутского драгунского полка.

Сын полковника Депрерадовича — Григорий — в службе в 1770 г., с 1787 г. капитан Астраханского драгунского полка.

Дероурк (де Роурк), Корнелиус, граф — в 1787 г. бригадир (с 1785) Нарвского карабинерного полка, в 1788 генерал-майор (с 1787), комендант в Дерпте.

Берх — возможно Берг Петр — в 1787 г. майор (с 1786) 1-го фузилерного полка.

Рик, Карл — в конце 1770-х в чине секунд-майора был комендантом в Георгиевске, с 1781 г. премьер-майор, в 1787 г. подполковник (с 1786) 4-го батальона Кавказского егерского корпуса.

Штендер (Штедер) Людвиг — в 1787 г. обер-квартирмейстер майорского чина (с 1786), позднее подполковник; академик П.-С. Паллас упоминает Штедера как сведущее лицо, сообщившее ему ценные сведения о кавказских горцах; автор дневника (Tagebuch einer Reise, die im Jahr 1781 von der Grenzfestung Mosdok nach dem innern Caucasus unternommen worden // Neue Nordische Beytraege, VII, 1796; отдельным изданием St.-Pb. 1797).

С началом 2-й русско-турецкой войны основной задачей Кубанского и Кавказского корпусов было прикрытие пространства между Черным и Каспийским морями, где турки активно провоцировали горцев к наступательным действиям. Было принято решение действовать в направлении турецкой крепости Анапа. Таким образом предполагалось предупредить набеги закубанских племен, которые были потенциальными союзниками турок. 20 сентября 1787 г. русские войска тремя колоннами переправились за Кубань. 21 и 22 сентября произошли несколько небольших сражений с горцами под предводительством Шейха-Мансура, 25 сентября русские войска начали обратное движение.

Накануне и в ходе русско-турецкой войны Россия стремилась не допустить открытия в Закавказье второго фронта. В связи с этим в октябре было принято решение о выводе русских войск из Грузии. Кроме того, русские войска в Грузии голодали.

Деконский Андрей — в службе с 1777 г., с 1783 г. вахмистр лейб-гвардии Конного полка, с 1786 г. капитан армии, в 1787–1789 гг. служил в Астраханском драгунском полку.

Львов Петр Николаевич — в 1778 г. был капитаном, в 1789 г. премьер-майор (с 1785) Астраханского драгунского полка, в 1791 г. подполковник.

При публикации опущена первая глава второй части «Записок» Пишчевича (М., 1885, с. 103–110). В ней Пишчевич сообщает, что на исходе зимы 1788 г. генерал-адъютант Текелли Острожский вызвал его в Георгиевск для отправки депеш в штаб-квартиру князя Потемкина. По дороге он заехал к своему родственнику Таборовичу и пожаловался на недостаточность выделяемого отцом содержания. Затем посетил и отца. С. Пишчевич дал сыну рекомендательное письмо к доктору Шарову, лечившему племянницу Потемкина, графиню Браницкую. В письме старый Пишчевич хлопотал о капитанском чине для Александра. Однако Пишчевич-младший счел, что получать чин таким способом «гнусно», и он решил оставить хлопоты. Тем временем Таборович рассказал Пишчевичу-отцу о неудовольствиях сына, что привело к охлаждению отношения старшего Пишчевича к своему отпрыску.

Ган Густав Федорович, — в службе с 1763 г., в 1788 г. секунд-майор (с 1786) Астраханского драгунского полка, сверх комплекта.

Зыков Дмитрий Михайлович (ум. 1789) — в службе с 1755 г., с 1778 г. подполковник, с 1787 г. полковник, в 1788–1789 г. командовал Астраханским драгунским полком.

Беклешев А. А. — см. прим. к мемуарам Штрандмана (к стр. 19).

Об экспедиции П. А. Текелли в 1788 г. см. мемуары Мосолова (с. 46–47) и прим. к ним. Корпус Текелли сосредоточился на Кубани 5 сентября 1788, а 14 сентября неприятельский берег занят авангардом генерал-майора Н. Ю. Ратиева.

Описанный эпизод с участием бригадира Савельева, возможно, произошел во время столкновения с горцами у реки Моты 21 сентября.

К реке Убине Текелли прибыл 25 сентября.

Мансуров Борис Александрович (ум. 1814) — в 1789 г. подполковник (с 1788) Кавказского егерского корпуса, 3-го батальона; позднее действительный статский советник.

По уверениям пленных, в сражении на Убине участвовало 2000 турок и 8000 горцев (Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 г. СПб., 1869. Ч. 2. С. 210).

Пишчевич Иван Семенович (ум. 1810) — в службе с 1775, служил в гвардии, с 1788 капитан Астраханского драгунского полка, умер в чине подполковника, его наследники жили в Верхнеднепровском уезде Екатеринославской губернии.

Бибиков Ю. Б. — см. прим. к мемуарам Гудовича (к стр. 62).

Брянчанинов Сергей Афанасьевич — в 1789 генерал-майор (с 1788), отправляющий должность правителя Кавказского наместничества (по крайней мере до 1792).

Речь идет об И. Д. Савельеве — см. прим. к мемуарам Г. Штрандмана (к стр. 22).

Горич Иван Петрович (Меньший) — в 1790 г. бригадир, служивший в Кизляре.

Сенненберг Фридрих — в 1789–1792 гг. подполковник (с 1788) Кавказского егерского корпуса 2-го батальона.

Сизинг (Сисинг) Андрей, фон — премьер-майор (с 1780) — батальонный командир 1-го Кизлярского полка.

Росса Крестьян — в службе с 1786 г., с 1787 г. кадет, в 1790 прапорщик Астраханского драгунского полка.

Муханов Алексей Ильич (ум. 1832) — в 1789 полковник (с 1789) при Соединенной армии, в 1792 г. — Астраханского драгунского полка; позднее тайный советник.

О походе против Батал-бея см. подробнее воспоминания самого И. И. Германа.

Лебедев Николай — в 1789 г. подполковник (с 1788) Тифлисского пехотного полка.

Берхгольц Логин Карпович — в 1789–1792 гг. секунд-майор (с 1786) Санкт-Петербургского драгунского полка.

Рахманов Михаил — в 1785 г. подполковник (с 1779) Мариупольского легкоконного полка, в 1792 г. полковник (с 1788) Острогожского легкоконного полка.

Пишчевич Лазарь — в 1789 г. секунд-майор (с 1788) Острогожского легкоконного полка.

Коробьин Яков Иванович — в 1789 г. премьер-майор (с 1786) Владимирского драгунского полка, в 1792 г. Таганрогского драгунского полка.

Каховский Василий Васильевич (ум. 1795) — генерал, в 1790 г. Екатеринославский губернатор.

Витте (Витт) де, Иосиф (ум. 1798) — польский граф, перешедший на русскую службу, в 1792 г. генерал-поручик (с 1791) при Соединенной армии, в 1796 г. обер-комендант в Херсоне; известен нашумевшей историей уступки своей красавицы-жены Софьи (1764–1822, бывшей невольницы-гречанки, купленной в Константинополе) польскому магнату графу Щенсны-Потоцкому, за которого Софья и вышла замуж после смерти И. Витта.

Денисов Андреян Карпович (1763–1841) — в 1790 г. казачий старшина (с 1784), позднее генерал-лейтенант (с 1812 г.), в 1818–1821 гг. войсковой атаман Войска донского; Денисов и Пишчевич учились вместе в Петербурге в пансионе Массона, располагавшемся на Петербургской стороне. Денисов в своих записках пишет: «И весьма благодарным остаюсь сему почтенному наставнику: его мудрые ученые внушения остались в памяти моей вечно. Тут я много успел в арифметике и, пройдя кубы и квадраты, просил у родителя моего позволения начать геометрию; на что сказал — как он не знает сей науки, то спросит у приятелей своих. После чего я скоро был взят из пансиона…» (Записки Донского атамана Денисова. СПб., 2000 с. 30).

Массон — вероятно, Андре Пьер Массон (1759 — ок. 1820) — полковник русской службы, старший брат известного мемуариста Шарля Массона.

Браницкая Александра Васильевна (рожденная Энгельгардт) (1754–1838) — графиня, супруга К. Браницкого, племянница Г. А. Потемкина.

Золотухин Василий Иванович (1758–1792) — с 1789 г. полковник Кинбурнского пехотного полка, сверх комплекта, затем в 1789–1792 гг. — Фанагорийского гренадерского полка.

Львов Петр Николаевич — в 1778 г. был капитаном, в 1789 г. премьер-майор (с 1785) Астраханского драгунского полка, в 1791 г. подполковник.

Русские войска подошли к Темижбеку 4 мая 1791 г.

Титов Николай — в 1792 г. премьер-майор (с 1790) Тамбовского пехотного полка.

Русские войска прибыли к Анапе в 9 июня 1791 г.

Поликарпов Александр Васильевич — в 1791 бригадир (с 1790) Владимирского драгунского полка.

Имеется в виду война коалиции европейских держав против революционной Франции.

Евгений Савойский (1663–1736) — принц, выдающийся полководец, воевал на стороне австрийских Габсбургов; одерживал победы над турками (1697, 1716–1717) и французами (1707–1709), подавлял восстание в Венгрии (1703–1711) и в Нидерландах (1717).

Чемоданов Петр Алексеевич (ум. 1817) — в 1787 г. подполковник (с 1779) Владимирского пехотного полка, с 1788 полковник Московского гренадерского полка; позднее генерал-лейтенант.

Буткевич Александр Дмитриевич (ум. 1832) — в 1789 г. полковник (с 1789) Александрийского легкоконного полка, в 1791 г. Ростовского карабинерного полка; позднее генерал-лейтенант.

Попов Зиновий Никитич — в службе с 1769 г., с 1789 г. поручик, полковой квартирмейстер Астраханского драгунского полка.

Гернгутеры (моравские или чешские братья) — христианская секта, возникшая в XV в. во время гуситских войн; гернгутеры отвергали присягу, гражданскую и военную службу и брак; в Россию они переселились в XVIII в., получив разрешение основать колонию в Сарепте (в Саратовской губернии).

Впервые опубликован в «Отечественных записках» за декабрь 1825 г.; вторая публикация — отдельным изданием (Екатеринодар, 1896).

Урочище Песчаный брод находилось на левом берегу р. Кумы, верстах в 8–9-ти ниже ст. Суворовской. На подробной карте России, ч. XV, изд. 1795 г. на этом месте значится редут. Редут этот носил названия Песчанобродского и Кумского, сохранив их даже после перестройки старого редута на новый штерншанец, названный Кумским. На неизданной карте Кавказской линии конца прошедшего столетия Е. Д. Фелицына Кумский штерншанец обозначен на левом берегу р. Кумы, в 9 вер. к востоку от стан. Суворовской, в том месте, где впадают в Куму с правой стороны р. Горькая и с левой — р. Идар-Су. Затем на той же карте показан еще редут Кумской (он же Овеченский) в вершинах р. Овечки и Танлыка (т. е. там, где обозначен Кумской редут на карте самого генерала Германа). — Здесь и далее прим. 2-го Хоперского казачьего полка подъесаула Толстова.

Фамилии Мансуровых и Ахловых ногайского племени, а не абазинские князья, как ошибочно полагал генерал Герман.

Мансуров Борис Александрович — см. прим. к стр. 160.

Батал-паша, Хуссейн (ум. 1801) — турецкий военачальник, взят в плен в 1790 г.

Шах — имеется в виду Шейх-Мансур.

Веревкин Михаил Михайлович (ум. 1819) — в 1791 г. премьер-майор (с 1788), служил в 1-м батальоне Кавказского егерского корпуса; позднее генерал-лейтенант.

От Песчаного брода отряд генерала Германа пошел на запад и остановился, вероятно, на левом берегу р. Танлыка в 7½ верстах от нынешней Суворовской станицы.

23 сентября отряд продолжал движение на запад, прошел мимо Кумского редута, затем повернул к сев.-зап. и остановился лагерем на правом берегу реки Овечки, близ того места, где она изменила свое северное направление на северо-западное. Подлинная карта Германа, составленная на основании глазомерной съемки пройденной им местности, не отличается точностью и в особенности страдает погрешностями в начертании рек. Ввиду этого мы признали необходимым приложить к журналу Германа современную нам карту с обозначением на ней передвижений русского и турецкого отрядов и всего хода сражений 30 сентября. Под именем Подбаклеи следует подразумевать переделанное русскими на свой лад ногайское название р. Овечки Батмаклы, что в переводе на наш язык означает — тонкая река. Вообще с приходом русских на Кубань были переделаны названия многих речек, местностей и т. п. Так, турецкое название Инджик-су русские переделали в Зеленчук. Под этим же названием река эта значится и на неизданной карте Е. Д. Фелицына.

Кумской редут показан на карте Е. Фелицына там же, где он значится и на карте Германа, т. е. в вершинах р. Батмаклы (Овечки) и Танлыка.

На подробной карте России изд. 1795 года Кубанский редут значится на возвышенности правого Кубанского берега между впадающими в Кубань речками Овечкою и Жмуркою. На карте же Е. Д. Фелицына он показан у самого впадения р. Келты (Жмурки) в Кубань.

Беервиц, Осип Федорович (ум. 1812) — барон, с 1784 г. полковник Херсонского полка, с 1789 г. бригадир (Каргопольский карабинерный полк), с 1791 г. генерал-майор; позднее генерал-лейтенант.

Не подлежит сомнению, что турецкий лагерь находился на левом берегу р. М. Зеленчука, в 4-х верстах ниже нынешнего селения Атажукинского, там, где существует и поныне хороший брод через реку и пролегает дорога к Баталпашинску.

Штедер — см. прим. к стр. 149.

Булгаков — имеется в виду С. А. Булгаков, см. о нем прим. к стр. 74. В своем рапорте от 8 сентября 1790 г. на имя князя Потемкина Булгаков писал, что де Бальмен 27 сентября предписал ему переправиться через Кубань и соединиться с генерал-майором Германом; однако 29 сентября Герман узнал, что Батал-паша переправился через Кубань напротив расположения войск Германа; Булгаков поспешил навстречу Герману, но не успел к сражению (Погром Батал-паши на берегах Кубани 30 сентября 1790 г. Журнал кампании по Кавказской линии покойного генерала от инфантерии и кавалера Ивана Ивановича Германа 1790 года от 22 сентября по 30 число. Екатеринодар. 1896. С. 26).

В помещаемом здесь же, вслед за сими примечаниями, рапорте князю Потемкину от 8 октября № 5 Булгаков объясняет причины, по которым он не мог принять участия в отражении турецкого корпуса Батал-паши.

Высоты между Кубанью и М. Зеленчуком на запад и северо-запад от стан. Баталпашинской.

От Кубанского редута в сторону М. Зеленчука нельзя видеть на 60 верст. Это, вероятно, описка или опечатка. От Малого Зеленчука к Кубани есть несколько дорог чрез Эльбурган и ниже его, и самая дальняя из этих дорог, видимая с того редута, отстоит от него на 25–30 верст.

В примечании 4-м было уже указано место ночлега отряда генерала Германа на правом берегу р. Овечки. От того места до предполагаемого турецкого лагеря по прямой линии будет верст 18-ть, а до Кубанского редута верст 14-ть. Впрочем, безусловно, принимать все расстояния, указанные в журнале, невозможно, и, очевидно, и сам Герман считал их приблизительными.

Соображаясь с содержанием журнала и картой Германа и с топографией данной местности и ссылаясь также на «Материалы к новой истории Кавказа» П. Буткова, мы пришли к заключению, что Батал-паша переправился со своими войсками на правый берег Кубани по двум бродам: по тому, что против устья р. Джеганаса, и другому, который ниже первого верст на пять, около покинутого аула Мусы Туганова. В указанных местах и теперь есть броды и есть дороги, идущие с левого возвышенного берега к тем бродам: вероятно, и в старину здесь были и броды, и дороги, ведущие к ним с обоих берегов. О месте переправы и о лагере Батал-паши П. Бутков говорит: «…следуя от р. Лабы и М. Зеленчука, Батал-паша 28 сентября переправился на правый берег Кубани, близ устьев р. Джеганаса, по двум мелким бродам против Воровсколесского редута (в то время Воровсколесского редута не существовало. Таковой построен был в 1792 году недалеко от нынешней ст. Воровсколесской). В старину Воровским лесом (так назывался он потому, что в нем укрывались воровские, хищнические партии черкесов) назывался лес, росший на возвышенностях между реками Джеганасом, Абазинкою и Тамлыком. Против переправы Батал-паши через Кубань в 1790 году, как раз на том самом месте, где находился его лагерь, на карте Е. Фелицына значится Тохтамышский редут. Очень возможно, что он назывался и Воровсколесским. В 1792 году для наблюдения за Воровским лесом был построен в верхнем течении р. Тамлыка редут Тамлыцкий, который служил промежуточной связью между Кубанским и Кумским редутами, а затем „…имел свой лагерь на реке Тахтамысе, при горе сего имени“». На карте Германа лагерь Батал-паши показан между р. Тохтамысом и Батырсу, в 3 верстах ниже впадения последней в Кубань. — Выше уже замечено было, что карта Германа страдает неправильностями начертания рек. Герман ошибочно принял нижнее течение маленькой речушки, значащейся на карте Е. Фелицына под именем Кенсендык, за устье р. Тохтамыса (Абазинки), и это обстоятельство лишало до сих пор возможности определить точно место переправы и лагерь Батал-паши, так как на современных нам картах устье Тохтамыса (Абазинки) показано на 6 верст далее того места, где обозначено оно на карте Германа. Существовавшее на этот счет недоразумение вполне разрешается теперь картою Е. Д. Фелицына, на которой мы встречаем и название загадочной р. Батырсу (Джегонас). По разъяснениям Е. Д. Фелицына оказывается, что верхнее течение этой реки известно было у ногайцев в прошедшем столетии под именем Джегонаса, тогда как нижнее называлось Батырсу, что означает чистая прозрачная вода. Если принять во внимание, что на карте Е. Фелицына расстояние между устьями р. Батырсу и Кенсендыка (6½ вер.) оказывается почти таким же, как и расстояние между р. Тохтамысом и Батырсу на карте Германа (6 вер.), то не остается ни малейшего сомнения в том, что переправа и лагерь Батал-паши были в 7 верстах выше Баталпашинска, на равнине, расстилающейся между р. Джегонасом и Кенсендыком, несколько выше устья последней, где и поныне видны следы окопов, братские могилы и курганы.

Высоты, лежащие против устьев р. Кенсендыка и хутора Валуйского. Расположением на этих высотах Батал-паша прикрыл бы обе дороги, пролегавшие от Кубани к Куме и далее в Кабарду. Впрочем, верхняя дорога была неудобна для движения обозов и артиллерий, а потому Батал-паша рассчитывал воспользоваться и нижнею дорогою, пролегающею по правому берегу реки Абазинки (Тахтамыша), что и привел в исполнение 30 сентября, хотя и неудачно, так как потерпел поражение от русских.

Высоты эти, командуя над всею окружающею местностью, действительно представляются наиболее выгодным стратегическим пунктом. Очевидно, Батал-паша не знал этого.

Вышедшие из лагеря колонны в 10 часов вечера проблудили в степи на восток от р. Овечки. Колонны, вероятно, имели назначение продвинуться к югу, достигнуть вершины р. Овечки, переправиться там и занять Тахтамышевские высоты. Из этих колонн только колонна Беервица попала куда следует, и то, вероятно, благодаря движению правым берегом реки Овечки, а остальные войска, проблудив до утра, заночевали в степи отдельно одна колонна от другой.

Отряд генерала Германа переправился через р. Овечку (Подбаклею) верстах в 7 выше лагеря. Прикрывавшие переправу пикеты и патрули были выдвинуты на высоты правого берега р. Абазинки и далее к западу.

Ближайшею к турецкому лагерю верхней дорогой в Кабарду надо считать дорогу, пролегающую по возвышенности правого берега Джегонаса (Батырсу), которая на карте Германа не показана.

Орбелиани Дмитрий Захарович (1763–1827) — князь, начал службу в 1769 г. в конной гвардии, участник 2-й русско-турецкой войны, в 1789 г. секунд-майор Астраханского драгунского полка (с 1788), участник взятия Анапы в 1791 г., о чем привез известие Екатерине II, с 1791 г. премьер-майор, позднее генерал-майор, в 1803 г. после убийства Лазарева вывозил царицу Марию из Грузии, в 1804 г. был под Эриванью, впоследствии шеф Кабардинского полка (1804–1811), участник экспедиции в Закаталы (1804); в 1811 г. был командиром 20-й пехотной дивизии, с 1812 г. генерал-лейтенант, в 1816 г. состоял по армии.

«Командующая высота за левою вершиною Подбаклейскою» — это возвышенность, которая тянется по правому берегу реки Абазинки против истоков р. Овечки и Топки и далее по направлению к западу, где ныне хутор Валуйского. На эту-то возвышенность и двинулся авангард князя Орбельянова, прикрываясь цепью конных казаков и фланкеров. Почти одновременно с нашим авангардом на ту же высоту, но с противоположной стороны, подымаясь, по переходе на правый берег р. Абазинки (Тахтамыша) наступали турки, вероятно, с целью занять высоты и тем прикрыть нижнюю дорогу. Для турок встреча с русскими была неожиданная, так как, несмотря на свое превосходство в силах, они не могли оттеснить русских и принуждены были принять бой в самом невыгодном для себя положении. Так, например, наш левый фланг, состоявший первоначально из авангарда князя Орбельянова и впоследствии подкрепленный другими колоннами, с успехом отражал неприятельские войска, бросившиеся на него во фронт и в тыл; турецкая же артиллерия, как пишет генерал Герман, «хотя шибко и проворно действовала, но вредить нам не могла», потому что турецкие батареи были расположены ниже наших. Тыл боевого расположения турок был обращен к р. Абазинке.

Нужно полагать, что горская конница утром, 30 сентября, двигалась к Куме по верхней дороге правым берегом реки Джеганаса. Заметив наступление авангарда, черкесы свернули к реке Абазинке и кинулись на русских, но фланкеры и казаки отбросили их.

Колоннами нашего отряда в бою 30 сентября командовали: бригадиры Беервиц и Матцен и полковники: Муханов, Чемоданов и Буткевич (последний командовал кавалериею).

Афросимов Павел — майор артиллерии (с 1784), с 1791 г. подполковник.

Отряд пошел низом у подошвы возвышенностей от хутора Валуйского к поселку Джеганасскому. Здесь под выражением «в горы» нужно подразумевать Кавказский хребет.

Речь идет об Александре Пишчевиче. Подробнее об участии в экспедиции и об истории награды см. в его мемуарах, публикуемых в настоящем сборнике.

Из неизданных материалов для истории Кубанской области Е. Д. Фелицына видно, что этот же самый Пищевич отличился и при взятии крепости Анапы ген.-анш. Гудовичем в 1791 году.

Луковкин Амвросий Гаврилович — согласно Списку воинского департамента на 1792 г. бригадир от армии (с 1784), служил в Войске Донском; позднее генерал-майор.

Деконский Андрей — см. прим. к стр. 152.

Розен, фон, Владимир Иванович (1742–1790) — барон, участник 2-й русско-турецкой войны, в 1789 г. в чине генерал-поручика (с 1789) шеф Владимирского драгунского полка, в 1789–1790 гг. командовал Кубанским корпусом.

В данном случае ген. Герман ошибается: из тех же материалов Е. Д. Фелицына усматривается, что еще в начале сентября на марше к Тамани, при выступлении с р. Кирпилей, барон Розен получил уведомление от ген.-анш. Коховского и князя Потемкина о движении турок к Кабарде, и потому Розен направил свой путь к устью Лабы, а 21 сентября дал знать о своем движении графу де Бальмену и послал ему маршрут с тем, чтобы он мог известить его, если бы потребовалась помощь к отражению корпуса Батал-паши, но де Бальмен, по случаю тяжкой болезни, ничего ему не ответил. Более подробные сведения о намерениях Батал-паши бар. Розен узнал из показаний узденя Хамурзы Магомета, взятого в плен бригадиром Поликарповым 21 сентября, когда турецкий корпус уже перешел Лабу и находился вне сферы влияния отряда Розена. Таким образом, бар. Розен лишен был возможности приостановить дальнейшее движение Батал-паши к Кубани, но зато своими действиями за Кубанью он значительно способствовал к отвлечению горцев, которые в противном случае могли бы присоединиться к туркам и увеличить их силы. Обвинение в бездействии бар. Розена нельзя поэтому признать основательным.

Каховский Михаил Васильевич — см. прим. к стр. 63.

Поликарпов Александр Васильевич — см. прим. к стр. 187.

Тучков был произведен в генерал-майоры со старшинством со 2 ноября 1798 г. О корпусе Конде см. прим. к стр. 73. Неудовольствие Павла на корпус Конде объяснялось несколькими причинами. Во-первых, до него дошли, по-видимому, слухи об отсутствии в корпусе дисциплины, о браконьерстве и стычках с местным населением. Во-вторых, в июне 1798 г. в руки властей попали письма французских офицеров, в которых они критически оценивали государственное устройство и законодательство России, а также самого императора (Васильев А. А. Роялистский эмигрантский корпус принца Конде в Российской империи. 1798–1799 // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 323, 325).

Принц Конде (Louis-Henry-Joseph, due de Bourbon — 1764–1830) — последний в роде Conde, отец злополучного герцога Энгиенского, расстрелянного Наполеоном, глава французских эмигрантов-роялистов, был принят в 1797 году со своим корпусом в русскую службу Павлом I. Корпус этот численностью около 10 000 чел. расположен был в Волыни — прим. К. А. Военского.

Зорич Семен Гаврилович (1743–1799) — генерал-майор, фаворит Екатерины II, при Павле генерал-лейтенант.

В XVII–XVIII вв. шел процесс переселения сербов с турецких территорий на территорию Австро-Венгрии; сербы были организованы в ландмилиционные полки и охраняли границу Австрии с Турцией. В период борьбы Марии-Терезии с Фридрихом Великим венгерские магнаты в обмен на военную помощь просили венский двор передать им земли, заселенные сербами, а ландмилицию реорганизовать. Недовольство таким поворотом событий привело к массовому переселенческому движению сербов в Россию во главе с И. Хорватом. В итоге в начале 1750-х гг. в России были образованы сербские колонии на началах самоуправления — Новая Сербия и Славяно-Сербия. В конце XVIII в. это самоуправление было окончательно ликвидировано.

В редакции 1908 г. пропущен следующий текст:

«Все военные поселения берегов реки Дона управлялись и управляются поныне главными их начальниками, под именем войскового атамана, и войсковым правлением, составленным из выбираемых на известное время чиновников. Войсковой атаман и сие правление всегда находятся в Черкасске. Для управления же в станицах избирается по одному станичному атаману, по одному есаулу и его помощнику (впоследствии число есаулов увеличено от двух до трех человек) и по одному писарю или секретарю. Есаулы, составляя особенное присутствие, управляли каждый своей станицей отдельно; в важных же делах относились они к войсковому атаману или в войсковое правление, казачий круг. Сюда съезжались все есаулы и представители или депутаты станиц. Но сие собрание с тех пор, как казаки подверглись совершенно деспотической власти российских государей, совсем уничтожилось. Остались только некоторые обряды при выборе станичных атаманов и есаулов, в мое время существовавшие, при которых удалось присутствовать и мне».

Относительно Иловайских Тучков ошибается. Войсковым атаманом с 1775 г. был генерал от кавалерии Алексей Иванович Иловайский (1735/1736–1797). После него войсковым атаманом был генерал от кавалерии Василий Петрович Орлов (1745–1801). Наказным же атаманом при А. И. Иловайском и В. П. Орлове был брат первого — генерал от кавалерии Дмитрий Иванович Иловайский (1737–1800). По-видимому, именно его имеет в виду Тучков. Сын старшего Иловайского — вероятно, имеется в виду Павел Дмитриевич Иловайский 2-й (1764–1810), генерал-майор с 1798 г., позднее генерал-лейтенант, или Иван Дмитриевич Иловайский 4-й (1766 — после 1827), генерал-майор с 1799 г., в 1812 г. отряд под его командованием первым занял Москву и очистил ее от остатков наполеоновских войск, вышел в отставку в 1827 г.

Гражданин П. — Речь идет об Алексее Григорьевиче Попове (1764-?), который окончив в 1782 г. Московский университет, поступил в войсковую канцелярию Войска Донского писарем и землемером по межеванию; в дальнейшем в течение многих лет он занимался вопросами межевания, с 1799 г. — подполковник, в 1801–1802 служил в уголовной, а затем в гражданской экспедициях войсковой канцелярии, с 1805 г. — директор училищ Войска Донского, в 1807 г. переименован в коллежские советники; в 1814–1816 гг. опубликовал в Харькове «Историю о Донском войске» в двух частях.

Однодворцами с давнего времени в России называется мелкое дворянство, пришедшее в бедность и утратившее свои права. Они принадлежат государю, платят подати и дают рекрут, с тою только разницей, что взятый из помещического или государственного имения рекрут обязан служить 25 лет; а сии служат только 15 и потом получают отставку — прим. К. А. Военского.

О Кавказской линии см. прим. к стр. 20 и 70.

В редакции 1908 г. пропущен следующий текст:

«Сие великое пространство земли, занимаемое крепостями помянутой линии, простирается в длину от Каспийского до Черного моря, а в широту от берегов Дона и Волги почти до половины подошвы гор Кавказских. Греческие и римские писатели мало имели сведений о древних обитателях сей земли. Первые говорят только о баснословных походах Кира и Александра Македонского против амазонок, живших на берегах Танаиса, что ныне Дон, о реке Волге, называвшейся тогда Ра, о скифах и сарматах, в число которых включали они всех неизвестных им народов севера, исключая готов. А последние имели весьма недостаточное понятие об оных через походы Помпея и Лукулла против Митридата. Писатели христианских веков еще менее имели сведений о сих народах. Следует жалеть о том, что ученые путешественники новейших времен, каковы были там профессор Паллас и граф Пушкин, мало посещали сию страну. Они занимались больше рассматриванием натуры, нежели древностями. Правда, что земля сия представляет мало памятников; но и те недовольно исследованы. Профессор Паллас говорит в одном месте описания своего путешествия, что он приметил, будто вся сия страна во время глубокой древности покрыта была водою, и что Каспийское море соединено было с Черным. Это заключает по слоям земли, по множеству морского песку и раковин, находящихся в некоторых возвышениях и по горьким и соленым водам в некоторых местах. Но сия глубокая древность больше любопытна для испытателей природы и не подает ни малейшего света относительно древностей исторических. Правда, он привез с собой несколько найденных там статуй, обломков и монет и приписывает первые татарам, до обращения их в магометанство, чему вера сия весьма противится. Старинные русские историографы, как-то Нестор и другие, раньше всего говорят о половцах, черных клобуках и уграх в тех местах обитавших. Но какого те народы были поколения, — достаточно не объясняют. Позднейшие европейские писатели называют венгров остатками войска Атиллы и происшедшими от гуннов, потому, что на латинском языке называют их хунгурами или унгурами. Однако венгры и поныне на природном своем языке не называют себя ни венграми, ни хунгурами, но мажар. На Кавказской же линии между Кизляром и Моздоком есть селение, называемое Мажары. Оно состоит из русских и названо по урочищу, которое до их поселения там известно было под сим именем черкесам, ногайским татарам, с весьма давних времен там обитающим. Сверх того, вблизи помянутого селения находится множество древних развалин, в которых тамошние поселенцы выкапывают иногда старинное оружие, некоторое с латинскими, а другое вовсе с неизвестными надписями. Черкесы весьма стараются их покупать как по уважению к древности, так и по доброте железа.

Противники сего мнения говорят, что слово мажар есть татарское и значит молитвенное место или кладбище. Но если это было кладбище татарское, то откуда взялось там оружие с латинскими надписями? Сверх того, судя по развалинам, место сие слишком обширно для кладбища. Да если оно и было таково, то где же был город, ибо других развалин нигде в окрестности не видно? Причем надобно сказать, что татары не весьма давно сделались кочующим народом. Прежде имели они свои города и крепости, что доказывают Казань, Астрахань и многие другие города, ими построенные. Обратимся на время к древностям российским и скажем: венгры называют себя мажарами, Мажары есть урочище, лежащее неподалеку от Черных, то есть первых хребтов гор Кавказских. В десятом же столетии, когда венгры мало были известны европейским писателям, в истории Владимира упоминается об уграх — уповательно о венграх. Угры есть слово сокращенное и мне случалось читать в одной древней рукописи, где сочинитель, говоря о Владимире, упоминает, что при нем находилась угорская конница. Что значит угорская конница, как не конница, обитавшая у гор или подле гор. Не доказывает ли сие, что слово угры взято из славянского — у горы живущие; а в сокращении угры, как пишется о том в Истории Российской. Какого они поколения гуннов, или другого какого народа, — не останавливаюсь я на изысканиях; скажу только, что все доказывает, что венгры, гунгары или угры имели там древнее свое жительство».

Это был архиепископ Астраханский Мефодий, мощи которого почивают под спудом в Астраханском соборе. Скончался 29 мая 1776 года — прим. К. А. Военского.

В редакции 1908 г. пропущен следующий текст: «Знаменитейшими происшествиями сего времени были только известные походы войск российских в Голландию и Италию».

Вероятно, генерал Павел Иванович Киселев, бывший в 1799 г. шефом Казанского мушкетерского полка — прим. К. А. Военского.

Киселев — начальник Кавказской линии в 1798–1799, генерал-лейтенант — возможно, Павел Иванович Киселев, шеф Казанского мушкетерского полка в 1799 г.; или Федор Иванович Киселев — генерал-майор с 1795 г. (1758–1813) — в 1789 г. полковник Астраханского гренадерского полка, в 1796 г. командовал войсками, расположенными в Одессе, позднее генерал-лейтенант.

Допуская «худые свойства» Аракчеева и недостаточность его воспитания, ему нельзя, однако, отказать в больших заслугах, оказанных в бытность его генерал-инспектором артиллерии, где он выказал несомненные организаторские способности в деле переустройства русской артиллерии — прим. К. А. Военского.

Аракчеев Алексей Андреевич (1769–1834) — граф (с 1799), фаворит Павла I и Александра I, генерал от артиллерии (с 1807), в 1808–1810 гг. министр военно-сухопутных сил.

Кутайсов Иван Петрович (1759–1834) — обер-шталмейстер при Павле I.

Л. П. Кутайсов, занимавший исключительно придворные должности, никогда министром не был — прим. К. А. Военского.

В издании 1908 г. пропущен следующий текст:

«Около сего времени случилось весьма печальное происшествие на Дону, стоившее жизни нескольким чиновникам и казакам, другим же ссылки в Сибирь.

Некто Грузинов, служивший при Екатерине в лейб-казацкой сотне или эскадроне, известен был и тогда Павлу I, как хороший офицер. По вступлении своем на престол вздумал сей государь, вместо одного эскадрона, составить целый полк гвардейских казаков. Еще до того произвел он Грузинова в подполковники, наградил орденом и недвижимым имением. Но при составе сего полка дал он младшему сравнительно с ним чиновнику эскадрон, а ему велел находиться при оном же. Грузинов настолько сим обиделся, что не хотел больше служить и произнес некоторые непозволительные слова против своего начальства. Павел I приказал его за то арестовать и посадить в крепость. Он не переставал и там говорить некоторые дерзости, что дошло до сведения и государя. Вместе с тем, показано было, что он отчасти помешался в уме. Сие последнее обстоятельство было причиною, что он отослан был на Дон, в дом его, находившийся в городе Черкасске. Но так как Павел I посылал везде своих шпионов, то узнал он, что Грузинов и тут непрестанно злословит правительство и даже его. Поэтому послал он туда адъютанта своего генерал-лейтенанта Кожина, для исследования его поступков; а ему между тем запрещено было выезжать из города. Кожин, находясь в Черкасске, увидел в один день Грузинова, проезжающего верхом за городом, и послал в ту же минуту казаков взять его и посадить под караул. Больной Грузинов столько сим оскорбился, что произнес еще важнейшие непозволительные слова, которые донесены были Кожину; а сей представил об оных государю. Лишь только известие сие достигло государя, велено было нарядить военный суд, для председательствования в котором прибыл генерал-лейтенант Репин. Между тем Грузинов содержался под строгим караулом. Кожин, желая выставить важность своей заслуги и дать вид усмиренного им возмущения, не переставал узнавать тайно, кто посещает Грузинова. А так как последний имел много родных и друзей, то и было число их немалое. Кожин заставил признаться некоторых часовых в том, что они слышали многие дерзкие слова, произносимые Грузиновым при его посетителях, которые все, якобы его соучастники, преданы были военному суду, — равно и те из казаков, — которые, стоя в карауле, не хотели, а может быть, и не могли делать желаемого Кожиным сего доноса. Они все были судимы в оскорблении величества и приговорены к смертной казни, каковая со времени царствования императрицы Елизаветы, по воле ее, уничтожена была законами российскими. Невзирая на то, Павел I утвердил приговор суда. Итак невинно погибли на эшафоте до десяти человек чиновников и казаков. Некоторые же мучительным образом окончили жизнь свою под ударами кнута, в числе которых был и несчастный Грузинов. Никто не думал тогда, чтоб Павел I мог почесть сумасбродство Грузинова за настоящий заговор и возмущение. Все полагали, что он хотел тем испытать, до какой степени простирается самовластие его в России. Он пред тем сделал еще один опыт — чрез наказание кнутом нескольких людей дворянского достоинства, — невзирая на то, что по законам, изданным и утвержденным отцом его, Петром III, и матерью, дворянство российское освобождено от телесного наказания. Но в сем последнем случае дал он вид некоторого порядка в соблюдении законов, ибо несчастные, подвергнутые сему наказанию, лишены им были пред тем достоинства дворянского. Как бы то ни было, но император Павел I, по природному своему характеру, после печального сего происшествия на Дону пришел в раскаяние. Всю вину возложил он на генерал-лейтенанта Репина, исполнившего его повеление, и выключил его за то из службы, а Кожин, бывший главною причиною сего несчастия, остался по-прежнему при нем адъютантом.

Скоро после сего приехал на Кавказскую линию известный своею ученостью, а особенно по части химии, тайный советник и камергер граф Пушкин. Он, пробыв несколько времени там, отправился в Грузию, как для изысканий и использования открытий в царствах природы, так и для некоторых политических переговоров с царем сего государства. В то же время был там проездом в Грузию армянский патриарх Иосиф Аргутинский. Далее в сих записках буду я иметь случай подробнее о них говорить, а наипаче о последнем».

Кнорринг Карл Федорович, фон (ок. 1746–1820) — в службе с 1758 г., с 1764 корнет, с 1769 ротмистр, с 1771 секунд-майор, в 1788 подполковник (с 1785), командир 2-го батальона Бугского егерского корпуса; полковник (с 1789), в том же году переведен в Ингерманландский пехотный полк, в 1792 полковник Таврического гренадерского полка; в 1796 бригадир (с 1794); в марте 1799 в чине генерал-лейтенанта назначен инспектором кавказской пехоты и командующим Кавказской линией, 1801–1802 гг. одновременно главнокомандующий в Грузии.

История русско-грузинских отношений изложена Тучковым с многочисленными неточностями. В XVII–XVIII вв. Грузия стала ареной борьбы между Ираном и Турцией за господство в Закавказье. В 1586 г. кахетинский царь Александр II (1527–1605, царь в 1574–1601, 1602–1605) обратился к Федору Иоанновичу с просьбой о принятии Кахетии в подданство России. Федор Иоаннович титуловал себя «государем земли Иверской, грузинских царей и Кабардинской земли, черкесских и горских князей». В 1594 г. из Терского городка был предпринят поход воеводы князя Андрея Хворостинина в Дагестан в целях защиты Грузии от набегов шамхала Тарковского. Князь Хворостинин взял столицу шамхала — Тарки, но обещанной помощи со стороны царя Александра не дождался. Между тем русские войска сильно страдали от голода, болезней и нападений горцев. Закономерным итогом этого стало отступление, во время которого погибло три четверти отряда.

Царь Таймураз I (1589–1663, царь Кахети в 1606–1616, 1625–1633, 1634–1648, царь Картли в 1629–1633) в борьбе против иранской агрессии неоднократно обращался за помощью к России; он несколько раз отправлял посольства в Россию с просьбой о помощи, причем в 1624 г. просил принять его в русское подданство, а в 1639 г. присягнул на верность русскому царю. В 1652 г. он послал своего внука Ираклия (ум. 1709) в Москву и просил помощи войсками, чтобы вернуть утраченную власть, а затем лично прибыл в Москву в 1658 г. уже к Алексею Михайловичу, а не к Михаилу Федоровичу. Однако в тот момент Россия не смогла оказать помощь Грузии. Ираклий жил в Москве с 1653 по 1660 и с 1666 по 1674, где занимал почетное место при дворе и именовался царевичем Николаем Давидовичем. Впоследствии под именем Ираклия I (в исламе Назар-Али-хан) он был царем Картли (1688–1703) и Кахети (1703–1709).

Арчил II Вахтангович (1647–1713) — царь Имерети (1661–1663, 1668–1669, 1695–1696, 1698), царь Кахети (1664–1675); в 1775 г. выехал в Россию, позднее несколько раз пытался утвердиться в Имерети, но безуспешно, с 1799 жил в Москве, где занимался литературной деятельностью и основал первую грузинскую типографию.

Вахтанг VI Леонович (Хуссейн-Кули-хан) (1675–1737) — правитель (регент) Грузии в 1703–1709 гг., царь Грузии (1716–1724), в 1705–1708 гг. кодифицировал грузинские законы. В 1722 г. во время Персидского похода поддержал Петра I и вывел свое войско на соединение с российской армией, однако недостаток провианта и эпидемия вынудили Петра прервать поход и вывести войска из Дербента. В результате Вахтанг, оставшийся один на один с Турцией, утратил власть и вынужден был в 1724 г. эмигрировать в Россию. Жил в Москве, а затем в Астрахани, в 1734 г. участвовал в походе на Дербент.

Семен — имеется в виду царь Имерети Соломон I Великий (1735–1784, царь с 1752); Ираклий II (1720–1798), царь Кахети (1744–1798), царь Картли (1762–1798). В 1768 г. в Петербург прибыло имеретинское посольство с просьбой о помощи в борьбе против Турции. В это время началась русско-турецкая война. В связи с этим в Грузию был послан поручик Хвабулов с поручением вовлечь Картли-Кахетию и Имеретию в действия против турок. В результате достигнутых договоренностей в Грузию был введен отряд под командованием Тотлебена численностью 3767 чел. Авантюризм Тотлебена и ряд военных неудач привели к заговору против него, в котором участвовали и офицеры его отряда, а затем и к отзыву Тотлебена с Кавказа.

Тотлебен, Готлиб-Курт-Генрих (1715–1773) — граф (с 1745), выходец из Тюрингии, с 1759 г. в чине генерал-майора состоял на русской службе, во время Семилетней войны был судим за измену, приговорен к смерти, но вместо этого в 1763 г. был выслан из России, в 1769 г. он обратился к императрице Екатерине с просьбой разрешить ему вернуться, так как он «никак нигде жить не может, и если б не боялся душу погубить, зарезался бы». Екатерина определила его на жительство в городе Порхове с содержанием 1 рубль в сутки, а в 1769 г. Тотлебен был назначен командовать русскими войсками в Закавказье. Действия Тотлебена по меткому выражению С. Масловского были «образцом стратегии приключений».

В 1771 г. Тотлебена сменил А. Н. Сухотин (Тучков ошибочно называет его Сухониным), о нем см. прим. к стр. 41.

Надир-Шах, родом туркмен, известный своими победами над турками. 1688–1747 — прим. К. А. Военского.

Граф Павел Сергеевич Потемкин, генерал-аншеф, подписавший договор с грузинским царем Ираклием о подданстве России. 1743–1796 — прим. К. А. Военского.

Самойлов Николай Борисович, впоследствии генерал-аншеф и сенатор. Зять светлейшего князя Таврического — прим. К. А. Военского.

О Георгиевском трактате см. прим. к стр. 97; К. А. Военский ошибается в примечаниях. Речь идет не о Николае Борисовиче, а об Александре Николаевиче Самойлове — см. прим. к стр. 60.

Граф Валериан Александрович Зубов, брат фаворита, впоследствии член Государственного совета и шеф 2 кадетского корпуса. 1771–1804 — прим. К. А. Военского.

О походе В. А. Зубова см. прим. к стр. 71.

Известный Александр Михайлович Римский-Корсаков. 1753–1840. Впоследствии член Государственного совета и кавалер Андрея Первозванного — прим. К. А. Военского.

Римский-Корсаков Александр Михайлович (1753–1840) — генерал-майор (с 1793), участник Персидского похода в 1796 г., с 1798 г. генерал-лейтенант, с 1799 г. командовал русским корпусом в Швейцарии, в 1806–1809 гг. виленский военный губернатор, в 1812–1830 гг. литовский военный губернатор.

После нашествия Ага-Магомет-хана в Грузию были введены батальон Кавказского егерского корпуса, батальон Кавказского мушкетерского полка и 550 казаков. При возвращении войск из Персидского похода часть войск (под командованием Римского-Корсакова) шла через Грузию. К сентябрю 1797 г. русские войска были окончательно выведены из Грузии.

Тучков ошибается: Ираклий II умер в 1798 г.

Георгий XII (1746–1800) — сын Ираклия II, в 1798–1800 гг. царь Картлинско-Кахетинского царства.

В начале 1798 г. Георгий сообщил о своем желании подтвердить договор 1783 г. и просил выслать в Грузию русский отряд. В апреле 1799 г. резидентом в Грузии был назначен статский советник Коваленский. В ноябре 1799 г. в Грузию прибыл полк полковника И. П. Лазарева (с 1801 — 17-й егерский). Вместе с тем, особой грамотой от 18 апреля 1799 г. Павел утвердил в царском достоинстве Георгия XII, а его старшего сына Давида признал наследником. В июне 1800 персидские войска подошли к границам Грузии и шах заявил свои претензии на нее. Георгий просил о помощи Россию, и в сентябре 1800 г. в Грузию прибыл полк Гулякова (с 1801 — Кабардинский мушкетерский). 18 декабря 1800 г. Павел подписал манифест о присоединении Грузии к России, а 28 декабря умер Георгий. Узнав о смерти Георгия, Павел 18 января 1801 г. обнародовал манифест в Петербурге. В Тифлисе же он был обнародован только 16–17 февраля.

Мусин-Пушкин Аполос Аполосович (1760–1805) — граф, химик, минералог, физик, вице-председатель Горной коллегии в Петербурге; совершил поездку в Грузию для минералогического исследования.

Ростопчин Федор Васильевич (1763–1826) — граф (с 1799), с 1798 г. действительный тайный советник, в сентябре 1799 — феврале 1801 гг. первоприсутствующий в Коллегии иностранных дел, сторонник присоединения Грузии к России, в 1812–1814 гг. главнокомандующий в Москве, с 1814 г. член Государственного совета, с 1823 г. в отставке.

17 февраля 1801 г. в Грузию двинулся батальон Кавказского гренадерского полка под командованием подполковника Ф. Ф. Симановича, а 7 марта батальон под командованием шефа полка С. А. Тучкова. 3 мая 1801 г. полк прибыл в Тифлис.

Тагаурия — общество, занимавшее восточную часть Северной Осетии, власть в нем принадлежала крупнейшим 11 феодальным фамилиям, которые в документах называются «старшинскими». Часть из них жила за счет эксплуатации дороги, соединяющей Грузию с Северным Кавказом.

Дарьяльская крепость существовала уже в I в. н. э. (Очерки истории Грузии. Т. I. Тбилиси. 1898. С. 267). По одному из преданий замок принадлежал легендарной царице Дарии, которая сбрасывала с его вершины опостылевших возлюбленных.

Ныне дорога сия несколько исправлена и не столь затруднительна, как была в мое время — прим. К. А. Военского.

Весной 1801 г. на Кавказ прибыл также Тифлисский мушкетерский полк генерал-майора Леонтьева.

Леонтьев Алексей Алексеевич — в 1794 г. произведен в прапорщики лейб-гвардии Семеновского полка, с 1797 г. капитан, с 1799 г. полковник, с 1800 г. шеф Тифлисского мушкетерского полка, участник боевых действий с горцами в 1803–1804 гг.

Дворянин Казбек Гавриил — дворянин из горцев, майор русской службы, во время восстания 1804 г. был на стороне российских властей.

Симонович Ф. Ф. — см. прим к стр. 83.

Вахтанг (Алмасхан) (1761–1814) — грузинский царевич, сын Ираклия II.

Давид Георгиевич (1767–1819) — сын Георгия XII, с декабря 1800 по июнь 1801 г. управлял Грузией, имея титул «правителя Грузии», в 1803 г. уехал в Россию.

Христианство становится государственной религией Картлийского царства при царе Мириане (ок. 337 г.). В Лазском царстве христианство становится государственной религией с 523 г. При царе Картли Вахтанге I Горгасале (446–502), стремившемся к независимости Грузии от Ирана и к ее объединению, восточно-грузинская церковь получает автокефалию от Антиохийской патриархии. Вахтанг же основал Тбилиси. Дачи — царь Картли (502–514).

В издании 1908 г. пропущен следующий текст:

«Странным кажется, однако же, для чего греческие и римские историки давали многим народам, землям и даже, известным в истории людям такие имена, которыми они никогда не назывались, ни ныне так себя не называют. Например, Грузию называли они иногда Иверией, иногда Георгиею, имя, которым грузины, никогда на своем языке себя не называли. Если кого-нибудь спросить на нынешнем их языке: знаешь ли ты по-грузински? — то должно сказать: „Картули ици?“ — то есть: знаешь ли по-картульски, или карталински. И сами себя называют они картули по имени их родоначальника и первого владетеля Картлоса.

Армяне, народ только известный под сим именем во всемирной истории, называют себя хай, по тем же причинам, как и грузины картули. Даже турки, сделавшиеся известными уже в веках христианских и так именуемые европейскими писателями, почитают сие наименование для них оскорбительным и называют себя осман».

В 1794 г. Ираклий II подписал акт о престолонаследии, согласно которому наследником становился Георгий, а после него Юлон — старший сын третьей жены Ираклия Дарии (Дареджан). Павел же в 1799 г. признал наследником Георгия его старшего сына Давида.

Мариан — вероятно, имеется в виду Мириан Ираклиевич — см. прим. к стр. 103.

Иоанн Георгиевич (1768–1830) — грузинский царевич, сын Георгия XII.

О слухах, будто бы Павел собирался передать Грузию Мальтийскому ордену, упоминает и Бутков (Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 г. СПб., 1869. Ч. 2. С. 463).

Юлан (Юлон, Иулон) Ираклиевич (1760–1816) — грузинский царевич, сын Ираклия II.

Александр Ираклиевич (1770–1844) — грузинский царевич, сын Ираклия II, бежал в Персию в 1800 г., боролся за независимость Грузии, используя помощь Ирана.

Лазарев Иван Петрович (1763–1803) — с 1792 г. командир 4-го батальона Кубанского егерского корпуса, в 1797 г. произведен в полковники, сформировал 18-й егерский полк и был назначен его шефом (в 1801 г. полк переименован в 17-й егерский); с 1798 г. генерал-майор.

Коваленский Петр Иванович — в 1799 – июле 1800 гг. полномочный министр при Георгии XII, но ввиду его сложных отношений с Георгием Павел I отозвал его, в 1802–1803 г. в чине действительного статского советника был правителем Грузии.

В издании 1908 г. пропущен следующий текст:

«В ожидании прибытия главнокомандующего генерала Кнорринга случилось в соседственной турецкой провинции и городе Ахалцихе довольно важное происшествие. Некто по имени Топал-паша сделал возмущение против владевшего сею провинцией Шариф-паши. Этот, спасая свою жизнь, должен был оттуда убежать. Он прибыл на границу Грузии и просил свидания с Лазаревым. Генерал Лазарев, рассказав мне сие обстоятельство, просил моего совета. Я сказал ему на то: мы находимся теперь в союзе с турками; этот же человек, как видно, намерен вас просить, дабы вы дали ему убежище и покровительство.

— Я не могу сделать без воли главного начальника. — Почему же нет? — продолжал я, — примите его, дайте убежище, имейте за ним политический надзор и отнеситесь к главнокомандующему. Хотя обстоятельства в точности нам неизвестны; но прав ли он или виноват, в обоих случаях сделаем мы услугу Порте оттоманской, сохранив его у себя. На это не отвечал он мне ничего. Он поехал потом на свидание и, возвратясь, сказал мне: он прежде просил меня, чтоб я дал ему убежище в Грузии. Но так как я представил ему некоторые затруднения в этом, то начал он меня просить, чтоб я позволил ему проехать мимо наших передовых постов по границе в Имеретию. На это я согласился. Он имеет там приятелем царя Соломона — прибавил он. Имеретия не была еще тогда в зависимости от России. Царь же Соломон, чрез возмущение изгнавший царя Давида, был не что иное, как похититель престола. Поэтому не предвидел я ничего доброго для несчастного Шариф-паши, что вскоре и последовало. По прибыли г. Кнорринга, приехал от него один посланный, по имени Али, с просьбою о помощи для его паши, так как имеретинский царь, хотя сперва его прогнал, но потом, по проискам Топал-паши, заключил его в башню вместе с пятью преданными ему людьми. Вскоре затем прибыл другой — с известием, что имеретинский царь велел всем им отрубить головы и отослать к Топал-паше. Неосторожный поступок г. Лазарева оставлен был без внимания».

У нового императора Александра были серьезные сомнения по поводу того, стоит ли принимать Грузию в состав России. В рескрипте 19 апреля 1801 г. Александр предписал Кноррингу отправиться в Грузию и на месте удостовериться, действительно ли Грузия не в состоянии себя защитить и насколько единодушно стремление войти в состав России. Кнорринг прибыл в Тифлис 24 мая 1801 г., отстранил от власти Давида и образовал правительство из грузинской знати под председательством Лазарева. Кнорринг пробыл в Грузии 22 дня, и на основании его доклада 8 августа 1801 г. Государственный совет высказался за присоединение Грузии к России. 12 сентября Александр издал соответствующий манифест. Одновременно с манифестом было опубликовано и «Положение об управлении Грузией» (Хачапуридзе Г. В. К истории Грузии первой половины XIX века. Тбилиси. 1950. С. 53–55).

Рота под начальством майора Б. — имеется в виду находившаяся в Сураме рота капитана Бартенева (Г. Казбек. Военная история Грузинского гренадерского его императорского высочества вел. князя Константина Николаевича полка в связи с историей Кавказской войны. Тифлис. 1865. С. 25).

Царица Анна — жена Давида II Георгиевича, правившего Имеретией с 1784 по 1789 г. Летом 1801 г. Анна, притесняемая Соломоном II, бежала из Имеретии с помощью русских войск и отправилась затем в Петербург ходатайствовать перед императором Александром об освобождении сына Константина, находящегося в заложниках у Соломона.

Соломон II (Давид) (1773–1815) — царь Имеретии в 1789–1810 гг.

Согласно «Положению об управлении Грузией» от 12 сентября 1801 г. высшим должностным лицом в Грузии являлся главнокомандующий (им был назначен К. Ф. Кнорринг), вторым лицом — правитель Грузии, стоявший во главе Верховного грузинского правительства (им был назначен П. И. Коваленский). Брат П. И. Коваленского был назначен начальником экспедиции казенных и экономических дел Верховного грузинского правительства (всего экспедиций было четыре). Должностей губернатора и вице-губернатора по «Положению» не было (ПСЗ-1 № 20007). Однако должность правителя была аналогичной губернаторской. Вице-губернатор в России в тот период являлся одновременно председателем казенной палаты, поэтому, вероятно, Тучков и называет брата правителя вице-губернатором. Грузия была разделена на пять уездов, в каждом из которых учреждался уездный суд и управа земской полиции. В органы власти наряду с русскими чиновниками входили и представители местной элиты. Гражданские дела должны были решаться по грузинским законам, уголовные — по российским, но с учетом «умоначертания тамошнего народа».

Кнорринг и Коваленский прибыли в Тифлис 9 апреля 1802 г., 12 апреля был обнародован манифест о присоединении Грузии к России, а 8 мая торжественно открыто Верховное грузинское правительство (Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 3. СПб. 1887. С. 444, 447).

Мария Георгиевна (1786–1850) — грузинская царица, жена Георгия XII, рожденная кн. Цицишвили, после отправки в Россию находилась в Белгородском женском монастыре.

Фарнаоз Ираклиевич (1777–1852) — грузинский царевич, сын Ираклия II.

Ведение российской системы управления в Грузии вызвало недовольство у части местной элиты, которое выразилось, в частности, в «заговоре кахетинских князей» — в июле 1802 г. императору Александру за подписью 69 князей было направлено прошение об утверждении завещания Ираклия II, то есть о восстановлении независимости Грузинского царства во главе с Багратионами. Одновременно князья обратились с воззванием к населению с просьбой поддержать царевича Юлона (Хачапуридзе Г. В. К истории Грузии первой половины XIX века. Тбилиси. 1950. С. 61).

Орбелиани Иван Давидович (1765–1808) — князь, генерал-майор (с 1801), глава дома Орбелиани, в 1804 г. командовал грузинской дружиной и попал в плен, однако вскоре был освобожден.

Тарханов Соломон — в 1803 г. член Верховного грузинского правительства.

О Вахтанге, в частности, было известно, что он вел переписку с противниками России: царицей Дарией и царевичами Юлоном и Александром. Противники России просили его не пропускать идущие в Грузию с Кавказской линии войска (Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 3. СПб. 1886. С. 518). В итоге на упомянутом Тучковым совещании было принято решение о введении полков Лазарева и Гулякова в Кахетию, а полка Тучкова в Душетский уезд, где находился царевич Вахтанг.

Неспособность Кнорринга и Коваленского нормализовать обстановку в Грузии, а также многочисленные злоупотребления чиновников в Грузии привели к тому, что 8 сентября 1802 г. инспектором Кавказской линии, Астраханским губернатором и главнокомандующим в Грузии был назначен П. Д. Цицианов, который прибыл в Георгиевск 4 декабря 1802 г.

Цицианов Павел Дмитриевич (1754–1806) — князь, начал службу в 1761 г. в гвардии, в 1778 г. выпущен в армию подполковником Тамбовского полка, с 1786 г. полковник, участник второй русско-турецкой войны и войны с польскими конфедератами 1792–1794 гг., с 1802 г. генерал-лейтенант, в 1802 г. назначен инспектором Кавказской линии, Астраханским губернатором и главнокомандующим в Грузии, убит при переговорах с бакинским ханом в 1806 г.

Согласно инструкциям, полученным в Петербурге, Цицианов должен был обеспечить вывоз членов грузинского царствующего дома в Россию, и в первую очередь царицы Дарии, которая стремилась к возведению на престол царевича Юлона и искала при этом помощи за рубежом (Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. 1. Тифлис, 1901. С. 45).

В издании 1908 г. пропущен следующий текст:

«От самой глубокой древности Грузия всегда подвержена была завоеваниям сильнейших держав в свете. Ассирияне, древние персы и греки, потом римляне, опять греческая империя; новые персияне и, наконец, турки попеременно с персиянами, часто имели государство сие под своей властью. При помощи разных других держав, нередко оно и освобождалось от ига иностранцев, до последнего покорения своего державе Российской».

В издании 1908 г. пропущен следующий текст:

«Чрез несколько дней по приезде в Тифлис случилось мне иметь разговор с кн. Цициановым об артиллерии. Он отвергал полезность конной, а я, утверждая, сказал:

— Покойный генерал артиллерии Мелисино, столь известный как по сей, так и по другим ученым частям, образуя оную, сделал опыт еще другого рода артиллерии под названием горной. Она хотя на тот раз не была принята, но все же была бы нам полезна здесь. Я с моей ротой был употреблен для сего опыта. На учебном месте устроена была дефилея в 2 фута ширины и 20 сажен в длину. Пушка 3-фунтового калибра, — действуя наступательно и достигая дефилеи, по данному знаку разбирается, переносится на руках чрез дефилею, опять собирается и действует уже за дефилеей. При чем было сие так устроено и расположено, что от последнего выстрела пред дефилеей, до первого же за оной, не более проходило времени как одна минута. — Кн. Цицанов не хотел тому верить и просил меня показать ему на опыт. По неимению прежних способов не мог я сего исполнить так, как то явно представлено в Петербург. Однако же, с небольшим в 1½ минуты небольшая пушка при действии своем прошла чрез дефилею длиною в 20 сажен. И Цицианов, казалось, был весьма доволен.

Через несколько дней прибыли в Тифлис имеретинские посланники. Кн. Цицианов дал для них большой обед, на который приглашены были я, г. Лазарев и другие знатнейшие военные и гражданские чиновники. По окончании обеда, сказал он г. Лазареву:

— Завтрашний день перед вечером представьте мне эволюции егерского вашего полка. А вы, — сказал он ко мне, — летучую вашу пушку, чтобы показать им, что ни леса их, ни горы, в случае надобности, не могут нас остановить».

Баграт Георгиевич (1776–1841) — сын Георгия XII, с 1818 г. камергер, с 1828 г. тайный советник и сенатор.

Монтрезор (ум. 1804) — в 1803 г. майор (с 1799), в 1804 подполковник Тифлисского мушкетерского полка.

Князь Орбелианов — имеется в виду князь Дмитрий Захарович Орбелиани, см. о нем прим. к стр. 212.

В «редакции Дубровина» сцена получения Тучковым известия об убийстве Лазарева описана немного по-иному, чем в «редакции Комарова-Военского». «19 апреля рано утром мы выступили из Тифлиса. Отъехав верст пять и мы остановились для отдохновения. В это время посланный от князя Цицианова квартирмейстер полка Лазарева привез мне бумаги и сумму денег от главнокомандующего. Цицианов уведомил меня кратко о смерти Лазарева, убиенного царицею, и приказывал, дождавшись в Мцхете прибытия князя Орбелиани с царицею Мариею и ее семейством, обращаться с ними не как с особами царского дома, но как с преступниками, предписывал также присоединить к себе прикрытие, имеющее прибыть с князем Орбелиановым, и препроводя членов царского дома через Кавказские горы до Владикавказа, сдать их коменданту Моздокской крепости полковнику Протопопову, коему велено нас встретить во Владикавказе. На пути же разрешал брать войска в подкрепление моего отряда в случае надобности» (Дубровин Н. Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т. 4. СПб. 1886. С. 71).

У Цицианова имелись данные о том, что Мария готовится бежать из Тифлиса в Хевсурию, жители которой обещали ей поддержку. Именно для предотвращения побега было принято решение срочно отправить ее в Россию (Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. 1, Тифлис, 1901. С. 53. Там же (с. 55–62) детально проанализированы и источники, содержащие информацию об убийстве генерала Лазарева 19 апреля 1803 г.).

Комендантом Тифлиса был майор Саакадзе.

В 1736 г. талантливый полководец Надир-хан низложил последнего представителя иранской династии Сефевидов и провозгласил себя шахом Ирана. Надир-шах, проводивший активную завоевательную политику и укрепивший центральную власть, правил до 1747 г. После его смерти Иран вновь погрузился в пучину междоусобиц, пока в 1790-х гг. не был объединен под властью Ага-Магомед-хана.

Джаро-Белоканские общества — это территории, завоеванные в XVII в. лезгинскими племенами, переселившимися с гор. Эта область представляла собой удобный плацдарм для набегов с севера на Грузию. Весной 1803 г. после похода русских войск под командованием Гулякова Джары и Белоканы присягнули на подданство России. Однако в январе 1804 г. Гуляков вынужден был вновь против них предпринять поход, причинами которого были неуплата налогов и продолжавшиеся набеги. В сражении, которое произошло в Закатальском ущелье, Гуляков погиб, а русский отряд вынужден был отступить. Однако, несмотря на это, Джаро-Белоканские общества вновь изъявили покорность России (Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. 1, Тифлис, 1901. С. 96–98).

Гуляков Василий Семенович (1751–1804) — участник 1-й русско-турецкой войны и войны со Швецией 1788–1790 гг.; с 1800 генерал-майор, шеф Кабардинского мушкетерского полка, убит 15 января 1804 г. в Закатальском ущелье.

Аргутинский-Долгоруков Иосиф (1743–1801) — с 1773 г. архиепископ, находился в Астрахани на должности епархиального начальника всех армян в России, способствовал переселению армян из Крыма в Россию, в 1796 г. участвовал в Персидском походе Зубова, в 1799 г. избран армянским патриархом, в 1800 г. Павел I признал его род княжеским.

Зубов Платон Александрович (1767–1822) — светлейший князь, последний фаворит Екатерины II, в 1793–1793 гг. генерал-фельдцейхмейстер русской армии, с 1801 г. генерал от кавалерии, участник убийства императора Павла в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. в марте 1801 г. стал членом Государственного совета, с 1814 г. жил в своем имении, занимаясь хозяйством.

В издании 1908 г. пропущен следующий текст:

«По отъезде его, когда я занимался уничтожением чумы и другими распоряжениями, дали мне знать, что прибыли ко мне из Ахалциха посланные от ахалцихского Яни-паши. Я знал, что там начальствовал Шариф-паша, и подумал сначала, что он сменен Портою Оттоманской. Но наконец я узнал совсем противное.

Турок Али, который с другим его товарищем послан был за помощью от несчастного Али-паши, умерщвленного имеретинским царем Соломоном (о чем я уже говорил), не получив никакой помощи от российского начальства, проживал в Тифлисе. Тут, как бы с отчаяния, предался он распутству. Он пил, таскался по улицам, не раз в безобразном вид приводила его полиция ко мне и к покойному ген. Лазареву. Наконец дошел он до того, что питался подаянием. В сем состоянии был он почти всеми забыт и редко уже было его видно. Так продолжалось несколько месяцев. После чего пришел он однажды с своим товарищем к ген. Лазареву и просил паспорта за границу. „Куда же ты поедешь?“ — спросил его генерал. — „Я, — отвечал он, — пойду в Мекку, посвятить остатки дней моих Богу и Его пророку“. — „А чрез какие места намерен ты туда достигнуть?“ — продолжал покойный Лазарев. „Ахалцих, Анатолию и так далее“, — сказал он. — „Но в Ахалцихе правит твой неприятель?“ — „Он мусульманин и не обидит нищего“, — отвечал турок. — И так дан был обоим им паспорт. Но чрез два дня после отправления некоторые грузины сказали, что он самый опасный шпион и имеет с собою важные бумаги. Тот же час послано было в Сурам, чтоб, задержав его на границе, отобрать у него все бумаги и прислать в Тифлис. Приказание было в точности исполнено; но в бумагах его ничего важного не нашлось. Поэтому, возвратив ему оные, велено было пропустить его чрез границу. Но вместо Ахалциха пошел он чрез Имеретию в Абхазетию, к тамошнему владельцу, искреннему его другу.

Он имел в Имеретии большие суммы денег в верных руках. Получив их, он приехал в Абхазетию, где, действуя при помощи этих денег и переписки, успел он произвесть в провинции Ахалцихской возмущение против Шариф-паши. Утесненный мятежниками, паша принужден был просить помощи у абхазетинского владельца, не зная того, что Яни находится там. Сей князь отвечал, что он может послать к нему до шести тысяч войска, но не имеет надежных полководцев, а сам идти не может. Поэтому просил поименно некоторых известных ему чиновников.

Шариф-паша, получив его письмо, послал к нему тех, на которых больше прочих имел надежду. Когда же они прибыли, князь, не допуская их до себя, велел всех их посадить в башню. Потом, придя к ним, принудил их написать письмо, что войско под их предводительством скоро выступит из Абхазетии. И подлинно, — выступил он сам, имея с собою до десяти тысяч, с ним был Яни и его товарищ, а также присланные от него чиновники, но последние под крепким надзором.

Шариф-паша, увидя приближающуюся к Ахалциху мнимую помощь, приказал отворить ворота. Но лишь только войско сие вступило в город, как объявило себя его неприятелем. Удивленный паша едва успел спастись бегством с некоторыми ему преданными, из которых до сорока человек было убито. — Впрочем, спокойствие восстановлено было в городе, и Яни возведен в достоинство паши. По донесение о сем Порте Оттоманской, получил он чин трехбунчужного паши, фирман, утверждающий его начальником Ахалцихской провинции, приличные званию его подарки, как то обыкновенно бывает при дворе турецком.

Все происшествие описано было на превеликом пергаменте, который посланные, при некоторых подарках, подали мне».

Уезжая на Кавказ, Цицианов получил от императора инструкции, согласно которым, в частности, он должен был противостоять укреплявшемуся могуществу Баба-хана, стремившегося вернуть Грузию под иранское владычество (там же, с. 46) Ареной борьбы за влияние должны были стать закавказские ханства, где Цицианову следовало укреплять влияние России. Эти ханства традиционно являлись буферной зоной и предметом спора между Персией и Грузией. Во времена могущества Грузии, при Ираклии II, Ганжинское и Эриванское ханства входили в ее состав. Однако после нашествия Ага-Магомед-хана и ослабления Грузии они отделились. Теперь ганжинский хан, поддерживавший мятежного царевича Александра, претендовал на Шамшадильскую область Грузии, входившую в состав Грузии.

Жеван-хан — правильно Джеват-хан — в 1804 г. ганжинский хан.

Условия, предъявленные Джеват-хану, были следующие: присяга вместе с подданными на подданство России; крепость Ганжа занимается русскими войсками; хан остается правителем своих владений, но платит дань; отказывается от притязаний на Шамшадиль; и наконец, выдает в заложники своего сына. Джеват-хан отказался выполнить эти требования. В ночь со 2 на 3 января 1804 г. Ганжа была взята штурмом.

Волконский Дмитрий Михайлович (1770–1835) — с 1798 г. генерал-майор, был назначен комендантом Мальты, в 1799 г. на Мальту был послан отряд под его командованием, который должен был составить мальтийский гарнизон, после освобождения острова от французов, однако в 1800 г. Англия захватила Мальту; генерал-лейтенант (с 1800), в 1804–1805 гг. правитель Грузии, участник коалиционных войн 1805–1807 гг., Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов, с 1816 г. сенатор.

Тарасов — статский советник, в 1803 г. был членом Верховного правительства Грузии.

Козловский Михаил Тимофеевич (1774–1853) — в 1800 г. был полковником Преображенского полка, в 1803–1804 гг. полковник Преображенского полка, в 1807–1810 гг. в чине генерал-майора командир Преображенского полка, в 1810 г. перешел в гражданскую службу в чине тайного советника. В публикации 1908 г. ошибочно назван князем, в публикации 1906 г. этой информации нет.

Пален Петр Алексеевич (1745–1826) — граф (с 1799), генерал от кавалерии (с 1798), в 1798–1801 петербургский военный губернатор, в феврале-марте 1801 г. первоприсутствующий в Коллегии иностранных дел, в 1801 г. член Государственного совета, руководитель переворота 1801 г., с апреля 1801 г. в отставке.

Указание на активное участие Александра в заговоре, сделанное Тучковым со слов князя Козловского, не сходится с показаниями Саблукова и особенно князя Чарторыйского, который в своих записках опровергает это обвинение. Вообще к отзывам Тучкова об императоре Александре, к которому, как видно, он относился недоброжелательно, следует относиться с осторожностью. — Ред.

О роли Александра в событиях 11 марта и о предполагавшемся приезде Аракчеева накануне убийства Павла см: Эйдельман Н. Я. Грань веков. СПб. 1992.

Имеются в виду братья Платон Александрович и Николай Александрович Зубовы.

Платон Александрович Зубов — см. прим. к стр. 280.

Николай Александрович Зубов (1763–1805) — граф (с 1793), генерал-поручик (с 1796), участник убийства императора Павла.

Талызин Петр Александрович (1767–1801) — с 1799 г. генерал-лейтенант, командир Преображенского полка, активный участник заговора против императора Павла I.

Поход в Имеретию — речь идет о событиях весны 1804 г. После долгих колебаний 25 апреля имеретинский царь Соломон II принял присягу на подданство России, с условием, что территориальный спор между Имеретией и Мингрелией будет разрешен российским императором.

Ситуация относительно Поти выглядела на самом деле несколько по-иному, нежели ее рисует Тучков, пристрастно относящийся к Цицианову. А. Чарторыйский в письме к Цицианову от 20 марта 1804 г. предлагал два варианта. Первый — отправить в Поти воинскую команду, якобы для принятия провианта, доставленного из Крыма по морю. Чарторыйский считал, что со временем турки привыкнут к наличию в Поти русских войск, а дальше уже можно действовать по обстоятельствам. Второй вариант — подкуп турецкого гарнизона для того, чтобы он разошелся, а потом занятие Поти мингрельскими войсками и вслед за тем «случайно» проходящим русским отрядом (Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. 1. Тифлис. 1901. С. 119). Цицианов сомневался в возможности занять Поти мирным путем, но тем не менее послал статского советника Литвинова в Мингрелию, поручив ему войти в соглашение с комендантом Поти о выгрузке провианта. Однако миссия Литвинова успеха не имела (там же. С. 121).

Литвинов Петр Максимович (1760–1834) — в 1803 г. в чине статского советника был отправлен по высочайшему повелению на Кавказ к Цицианову для особых поручений, в 1805 г. был назначен правителем Грузии, позднее был подольским губернатором.

Поводом к конфликту с эриванским ханом была его позиция в споре об эчмиадзинском патриаршем престоле между архиепископами Давидом и Даниилом. Россия поддерживала Даниила, а эриванский хан — Давида. В результате эриванский хан вступил в союз с Персией, которая в мае 1804 г. в очередной раз потребовала вывода русских войск из Грузии (там же. С. 135).

Отряд Цицианова, направлявшийся к Эривани, состоял из 3572 человек пехоты, 12 орудий, 3-х эскадронов драгун, 300 казаков и 200 грузинских князей и дворян.

Залга — правильно Занга.

Описанное сражение авангарда Тучкова с персидским отрядом происходило 10 июня 1804 г. недалеко от селения Гумры.

Эчмиадзин — древний армянский монастырь в Эриванской губернии, местопребывание католикоса, епископа всех армян — прим. К. А. Военского.

Объединившийся отряд двинулся к Эчмиадзину 15 июня 1804 г.

К Эчмиадзинскому монастырю русские войска подошли 19 июня 1804 г. Эчмиадзинский монастырь по преданиям был построен в 303 г., на месте, где Христос явился Св. Григорию, но через 80 лет монастырь был разрушен персами и в 483 г. восстановлен; с 303 по 452 г. он был местопребыванием армянских патриархов, эту функцию монастырь вновь стал выполнять с 1441 г.

Чуйко — в 1797 г. подпоручик свиты его императорского величества по квартирмейстерской части, в 1803 г. капитан, позднее подполковник; в 1804 г. во время похода на Эривань исправляющий должность генерал-квартирмейстера.

В донесении императору о сражении 20 июня 1804 г. Цицианов, в частности, писал: «…Кавказского гренадерского полка шеф генерал Тучков рекомендует к наградам разных начальников и множество офицеров, когда дело у него до картечи даже не доходило…» (там же. С. 140).

Отряд полковника Карягина — После взятия Ганжи 17-й егерский полк под командованием Карягина оставался в Ганжинском ханстве (Елизаветпольский округ). Сведений об описанном эпизоде с Носенко-Белецким нам обнаружить не удалось.

Карягин Павел Михайлович (ум. 1807) — служил на Кавказе с 1783 г., участвовал в походе в Грузию в 1784 г., в Персидском походе 1796 г.; позднее полковник, с 1803 г. шеф 17-го егерского полка.

Полковник егерского полка — имеется в виду полковник 9-го егерского полка Цехановский, умерший от горячки под Эриванью в 1804 г.

Походы Миниха против турок — см. прим. к стр. 94.

Русские войска перешли через Зангу 30 июня 1804 г.

К Эривани русские подошли 2 июля 1804 г.

Нападение персидских войск на русский лагерь произошло в ночь с 14 на 15 июля.

Цицианов решил отправить грузинскую дружину из-под Эривани в Тифлис. Она выступила из лагеря в ночь с 7 на 8 августа. Во время одного из ночлегов отряд грузинского царевича Александра напал на грузинскую дружину, почти полностью уничтожив ее и захватив в плен ее командира князя Ивана Орбелиани (там же, с. 150).

Отряд Монтрезора, отправившийся за продовольствием, выступил 19 августа в составе 110 человек с одним орудием. По дороге он вынужден был отбиваться от персидских войск. 21 августа отряд был почти полностью уничтожен главными силами царевича Александра. Лишь одному человеку удалось бежать, 15 тяжелораненных оказались в плену (там же, с. 153).

Военный совет состоялся 31 августа 1804 г. В донесении императору об этом совете, оправдывая свою позицию, Цицианов писал: «Между тем, вред, из отступления произойти могущий в умах соседей и самой Грузии, есть неизъяснимый. Сверх того, число больных при блокаде простиралось до 800 человек, из коих труднобольные приговором военного совета осуждались, так сказать, на смерть; и из всеподданнейшего доношения ведомости о числе умерших и вновь заболевших при отступлении Ваше императорское величество по сострадательному сердцу Вашему смотреть изволите, колико пагубны для человеческого рода таковые генералы, каковые Тучков и Леонтьев, так же как и штаб-офицеры, составлявшие совет, из коих полковник Майнов происходит из аудиторов…» (там же, с. 157).

Имеется в виду неудачный штурм Эривани войсками Гудовича в 1808 г.

В  редакции 1908 г. пропущен следующий текст:

«Мортиры или гаубицы напрасно совсем у нас оставлены, ибо единороги, хотя преимущественнее их могут действовать в поле, но в закрытых и окруженных высокими стенами местах, по причине продолженного их канала и недостаточной элевации, нисколько не могут заменить гаубиц».

В редакции 1908 г. пропущен следующий текст:

«В четвертой части моих сочинений, напечатанных в С.-Петербурге в 1816 и 1817 годах, поместил я записки свои о землях, между Черным и Каспийским морем находящихся, в особенности же о Грузии. Там ясно доказано, что приобретение силою оружия земель в сей части Азии, только не полезно, но вредно для государства Российского. Доказательства мои основаны как на собственных моих опытах, так и на сочинениях достовернейших вероятия писателей, из которых упомяну я здесь только об одном профессоре Миллере. Он в книге своей, напечатанной на немецком языке также в Петербурге, под названием „Статистическое обозрение России“, говорит, что завоевания земель персидских, учиненные императором Петром I, сделались отяготительными содержанием своим государству Российскому до такой степени, что императрица Анна уступила оные добровольно императору персидскому Надир-шаху взамен великих выгод, полученных ею со стороны торговли.

И точно, народ персидский, упражняющийся с великим успехом в земледелии, скотоводстве, шелководстве, в разных промышленностях и ремеслах, обогащал произведениями своими торговлю американскую, распространяющуюся не только по всей России, но и за пределы оной. От русских же этот народ получал также разные потребные ему произведения, у них не существующие. Сей народ от самой глубокой древности, по многим причинам, не терпел и не терпит чуждой власти. И потому, удаляясь из завоеванных неприятелем земель, оставляет он ему одни пустые и бесплодные степи, бывшие богатейшими в свете провинциями единственно от деятельности и трудолюбия природных жителей. Но ежели бы правительство российское вздумало заменить их другими поселенцами, то вопрошается: какого народа? Россия не довольно населена, чтоб посылать туда природных жителей. При том не перенесли бы они сию великую перемену в климате, да и не способны вовсе к тем работам, которыми персияне привыкли с большой для себя пользою заниматься. Грузины, хотя бы климат им и не повредил, но малочисленны, имеют много и у себя порожних земель; притом, занимаясь всегда только одним земледелием и скотоводством, также к тому неспособны. Даже самые армяне, хотя они и христиане, живущие в самой Персии, по привычке к персидскому образу правления, не захотят быть под иным. А если бы они и поселились, то не могут во всех отраслях промышленности заменить персиян, потому, что привыкли заниматься только торговлей и рукодельями.

Но обратимся к военным действиям».

Путятин — ошибка в тексте: речь идет о Портнягине.

В 1803 г. Цицианов попытался поставить под более прочный контроль Военно-Грузинскую дорогу, ликвидировав «договорные отношения» между российским властями и осетинскими старшинами, практиковавшиеся ранее, в частности, отказался платить деньги за проезд российских чиновников. Кроме того, население было недовольно российскими властями, принуждавшими его жесткими мерами к обслуживанию дороги. В итоге один из старшин — Ахмет Дударов — на деньги грузинских царевичей (а фактически персидского шаха) собрал наемное войско и поднял восстание, к которому примкнула и часть населения.

Талызин Федор Иванович (1773–1844) — в 1804 г. генерал-майор (с 1799), шеф Севастопольского пехотного полка, участвовал в боевых действиях на Кавказе в 1804 г. и в ноябре того же года вышел в отставку; в 1812 г. принят на службу в Московское ополчение (шеф 3-го егерского полка, а затем командир 3-й дивизии); с августа 1812 г. служил в регулярной армии, командуя бригадой, а затем 7-й пехотной дивизией (с 1813); позднее генерал-лейтенант (с 1820), с 1828 г. в отставке.

Талызина отозвал сам Волконский под впечатлением слухов о гибели грузинской дружины. Возможно Тучков путает действия Талызина с другими эпизодами восстания — поспешным отступлением из Ломиси отряда майора Мелло, бросившего орудия и обоз в добычу неприятелю, а также с гибелью попавшего в засаду донского казачьего полка полковника Рышкина (там же, с. 164, 170, 172–173).

В феврале месяце возвратился Цицианов… — имеется в виду февраль 1805 г.

Маматказин — генерал-майор, шеф Кавказского гренадерского полка с 1805 г., возможно Маматказин Григорий — в 1789 г. секунд-майор (с 1788) Московского гренадерского полка, в 1796 — Киевского гренадерского сверх комплекта.

Вслед за покорением Ганжи начались переговоры о вступлении в русское подданство Шекинского и Карабахского ханов. 14 мая 1805 г. был заключен договор с Ибрагим-ханом Карабахским о вступлении его в подданство России. Согласно этому договору в Шушу вводился русский гарнизон в составе 500 человек под командованием майора Лисаневича. В июне 1805 г. вступил в подданство России и текинский Селим-хан.

Вследствие наступления персидских войск на помощь Лисаневичу из Ганжи 18 июня был отправлен отряд Карягина, однако он был окружен персидскими войсками. Героическое сопротивление отряда Карягина продолжалось до 15 июля, когда он соединился с пришедшими на помощь войсками Цицианова.

В редакции 1908 г. пропущен следующий текст:

«В сие время последовала кончина толико известного в Европе ученостью своею тайного советника и кавалера графа А. А. Мусина-Пушкина, которому берлинская академия дала титло светильника и нового преобразователя химии. Он отличился многими открытиями как в сей науке, так и в ботанике и вообще в натуральной истории. Он послан был на Кавказ императором Павлом I для приисков минеральных. По кончине же этого государя, по личному представлению его императору Александру I, представлены ему были некоторые ученые люди по части натуральной истории, до 12 человек горных офицеров из Сибири и более ста минеров и разных мастеровых людей. Потребные для работ его машины и инструменты доставлены были с разных российских заводов. С сими способами привел он в порядок прежние грузинские рудники, открыл новые, довольно богатые, прииски и устроил в Тифлисе монетный двор, на котором в мое время уже били мелкую серебряную монету с грузинской надписью. Смерть его была последствием чумы, о которой я уже говорил. Сей достойный всеобщего сожаления муж находился с подчиненными своими на Ахтальском серебряном руднике, отстоящем от Тифлиса в 10 милях, когда заразительная сия болезнь свирепствовала во многих местах Грузии. По недостаточному количеству воинского отряда, данного ему для прикрытия, не мог он взять надлежащих мер к недопущению сей болезни в завод. Главное же было то, что грузины и армяне от разных деревень обязаны были доставлять потребные для работ его дрова и уголь. Старание его спасать заразившихся подчиненных подвергло его наконец самого болезни. Он, не сказав в начале о том никому, велел в ближайшем лесу за небольшим ручейком построить для себя шалаш, перенести туда свою постель и все необходимые принадлежности. Перейдя в оный, объявил он, что заражен чумою, и просил старшего по себе, чтоб по запискам его, которые будет он оставлять на берегу ручья, со всею осторожностью доставляли ему пищу и те лекарства, которые он сам будет прописывать. Сильными химическими средствами вылечил он себя от чумы; но здоровье его так опять было расстроено, что он имел почти беспрестанную медленную лихорадку. Это заставило его переехать в Тифлис и просить у императора позволения отправиться к кавказским минеральным водам. Но, когда он получил оное, то был уже столь слаб, что отъехав только одну милю от города, принужден был остановиться на речке Воре, где и умер через три дня по прибытии своем.

Тело его было погребено с большою почестью в Тифлисе в греческой церкви. Жители и подчиненные его из усердия к нему просили меня сочинить приличную надгробную надпись. Следующие четыре русские стиха вырезаны были на мраморной доске с переводом на греческий, латинский и грузинский язык.

Его библиотека, инструменты и собрание разных натуральных редкостей были отосланы в санкт-петербургскую академию. Жаль было, между прочим, одной большой книги, заключавшей в себе более 50 разных видов Грузии, снятых искусным рисовальщиком г. Веле, которая по кончине его неизвестно где девалась. В бытность же мою в 1816 г. в Санкт-Петербурге слышал я от графа Строганова, что он видел помянутую книгу в Лондоне.

Случилось почти в то же время, что…» — и далее по тексту издания 1908 г.

После присоединения в 1805 г. Карабахского и Шекинского ханств непокорным оставалось стратегически важное Бакинское ханство. В 1805 г. для отвлечения персидских войск на Каспийское побережье была предпринята экспедиция во главе с генерал-майором Завалишиным. Однако закончилась она неудачно — Баку взять не удалось.

Речь идет о И. И. Завалишине. Завалишин Иринарх Иванович (1762 или 1770–1821) — генерал-майор, в 1801–1808 гг. шеф Астраханского гарнизонного полка и инспектор Кавказской линии, начальник Астраханского казачьего войска, в 1805–1806 гг. возглавлял военную экспедицию на побережье Каспийского моря; в 1810–1820 гг. генерал-инспектор путей сообщения; отец декабриста Д. И. Завалишина. Тучков путает его с Андреем Васильевичем Повалишиным (1765 – после 1816), который в 1790-х гг. служил на Кавказе, в 1799 г. был произведен в генерал-майоры, в марте 1800 вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта, а с августа 1800 по 1802 г. был астраханским губернатором (с переименованием в тайные советники).

23 ноября 1805 г. Цицианов с войсками вышел из Елизаветполя и отправился к Баку на помощь Завалишину (там же, с. 225).

Ширванское ханство (со столицей в Шемахе) было присоединено в декабре 1805 г.

30 января 1806 г. войска Цицианова соединились с войсками Завалишина, после чего главнокомандующий потребовал сдачи города (там же, с. 229).

Персияне в льстивых и обманчивых своих выражениях всегда называют так императора Александра I — прим. К. А. Военского.

Версии убийства Цицианова подробно рассмотрены в монографии «Утверждение русского владычества на Кавказе» (Т. 1, Тифлис, 1901. С. 231–232). Завалишин, в частности, писал в донесении императору, что убийство произошло в то время, когда хан и Цицианов сидели, дружески беседуя, на войлоке. Версия, восходящая к окружению Гуссейн-Кули-хана, гласит, что сам хан не желал этого убийства, оно было совершено по собственной инициативе его двоюродным братом Ибрагим-беком.

Ниже мы приводим еще одно мемуарное свидетельство из русского лагеря о гибели П. Д. Цицианова. Это «Записки» С. Б. Броневского (Опубл.: «Исторический вестник», 1889, № 12 (О Кавказе, с. 505–509)).

Броневский Семен Богданович (1786–1858) — генерал-лейтенант (с 1835); в 1803–1808 гг. служил в Нижегородском драгунском полку на Кавказе, с 1808 г. служил в Сибири, в 1824–1825 гг. в чине полковника был начальником штаба и исправлял должность командира Отдельного Сибирского корпуса; в 1834–1837 гг. генерал-губернатор Восточной Сибири, с 1837 г. сенатор.

«В 1803 году, 23-го октября, я наконец был произведен в прапорщики в Нижегородский драгунский полк. Я отправился на Кавказ, в Георгиевск, где был штаб полка. <…>

Георгиевск был в то время губернским городом, хотя это нисколько не делало его лучше других городов, через которые мне приходилось тогда проезжать: такая же невылазная грязь, невымощеные улицы, некрашеные деревянные дома. Главнокомандующим в Грузии, на Кавказской линии и управляющим гражданской частью в губерниях Астраханской, Кавказской и Грузинской был знаменитый генерал от инфантерии князь Павел Дмитриевич Цицианов, несчастную кончину которого в Баку все оплакивали и о которой я расскажу ниже. Командующим войсками на Кавказской линии был Григорий Иванович Глазенап, шеф драгунского полка. Глазенап в скором времени сделал меня своим адъютантом. В первое время моего пребывания на Кавказе были совершены две экспедиции на Большую Кабарду, оба раза под командой генерал-лейтенанта Глазенапа. В первый раз кабардинцы вырезали на линии много казаков, во второй раз угнали с линии массу скота. Обе экспедиции были, конечно, для нас удачны.

В Дагестане, в Лезгистане, областях, соседственных с Грузией, несмотря на все меры, принимаемые главнокомандующим, продолжалось угнетение грузин, нападения на наши посты и задерживалась наша торговля с Астраханью и Кизляром. Князь Цицианов решил занять крепость Бакинскую и смирить враждебного Гуссейн-Кули-хана. 11 января 1806 г. князь выступил в Баку. Баку — торговый город, расположенный в бесплодной и безлесной долине, при заливе Каспийского моря, весьма удобном для стоянки судов. Город обнесен тройною высокой каменною стеной со рвом, башнями и внешними ретраншементами, с каменною одеждою в виде равелинов, построенных еще императором Петром Великим. Князь, расположась на пушечный выстрел, отправил Терского казачьего полка штаб-ротмистра Филатова в крепость с письмом к хану и предложением о сдаче, обещая неприкосновенность их прав, веры и имущества; если предложение будет отвергнуто, он угрожал штурмом за их разбойничьи поступки. Хан Гуссейн, приняв посланца, приведенного с завязанными глазами, по совещанию с собранием беков и старейшин (во время которого наш посланец был выведен в другие покои дворца), отвечал, что город будет защищаться до последнего человека и никогда не сдастся, что к нему придут еще войска дагестанские и наемные лезгины, которых он ждет с часу на час. Собравшийся у дворца народ, узнав об ответе хана, выражал свое одобрение неистовыми криками, проводив посланца весьма неприязненно. Загремела с обоих сторон артиллерия, ружейная пальба тоже не умолкала. При появлении наших за водою или в окрестных деревнях за дровами и фуражом случались кровопролитные стычки. К нам был привезен морем провиант, овес и штурмовые лестницы.

Хан между тем частным образом вел переговоры, показывая, что он якобы расположен сдать крепость. Он уверял князя в своей личной приязни, затягивая дело и поджидая вспомогательного войска. Князь, однако, серьезно готовился к штурму, и его трудно было обмануть. Будучи природным грузином, он знал азиатцев как самого себя.

Наконец, хан объявил, что по зрелом обсуждении дела в собрании беков не находит возможности ожидать штурма и сдает крепость русским. При этом он просил, чтобы, щадя его в глазах народа, избавил от стыда публично подносить ключи города и признавать пленником, а дозволил бы на половине пути между крепостью и форштадтом съехаться безоружным и здесь совершить поднесение ключей. Затем князь пусть отправит войска для занятия ворот и караула в городе, а хана отпустит.

Князь весьма обрадовался такому известию и отдал приказание к 9 часам утра особому отряду занять форштадт и сделать наряд в городовой караул. Полковник князь Эристов и майор Тарасов предостерегали князя Цицианова, что хан умышляет что-то недоброе, что это заметили они, бывши в городе и подслушавши в собрании беков и старейшин двусмысленные и подозрительные выражения. Но князь, проникнутый всегда рыцарским благородством, вознегодовал и выслал их от себя. Брат и племянник князя и другие преданные ему люди умоляли не подвергать себя опасности, но он остался непреклонным.

Рано утром князь Павел Дмитриевич вышел к собравшемуся генералитету в полной парадной форме, объясняя, что ему следует быть так одетым, ибо он принимает город и его ключи в лице государя императора. По тогдашнему обычаю подан был завтрак, пили водку, и князь против обыкновения налил себе большую рюмку; затем обошел кругом турий рог с кахетинским… Все поехали на пустой форштадт, предварительно занятый нашим отрядом. Форштадт был расположен от города на расстоянии саженей в 200. Родные князя опять упрашивали его не ездить или позволить им сопровождать его, но то и другое было безуспешно. Князь был, по-видимому, бодр и спокоен. Князь Эристов, зная языки, персидский и татарский, должен был заменять переводчика.

В 9 часов утра главнокомандующий выехал на назначенный пункт к колодезю; пеший гребенский казак без оружия шел сзади для принятия лошадей. Ворота города были заперты, а по стенам стояло войско. Хан не показывался. Князь приказал Эристову съездить и напомнить хану, что ему, князю, как действующему в лице императора, неприлично долее ожидать. Но в этот момент из крепости выехали Гуссейн-бек и городовой старейшина или комендант, калабеги, с ключами города и хлебом-солью, объявляя, что хан опасается наших войск и сам быть не может. Главнокомандующий отвечал, что если хан сомневается в нас, то пусть выезжает с 1000 своих воинов, а он будет один с князем Эристовым, своим переводчиком. Князь Цицианов, кроме того, заметил, что вернется к хану не иначе как с лестницами; при этом он возвратил ключи и хлеб-соль, прибавив, что он примет их только из рук самого хана. В это время отворилась калитка и вышел хан, сопровождаемый двумя гайдуками, вооруженными с ног до головы. Эристов напомнил хану, что вооруженными гайдуками нарушается условие сдачи города; хан же на это ответил:

— Вы и князь знаете азиатские обычаи, что телохранители никогда не оставляют того, кому служат, и явиться без оружия им все равно, что потерять честь. Поезжайте и успокойте князя, а я безоружный поеду сам к нему навстречу.

Это было исполнено. Хан приблизился и главнокомандующий сошел с лошади. Внимание войска было напряжено. Воцарилась мертвая тишина… Хан подал на блюде ключи города и дружественно облобызался с князем. Чего, кажется, еще ждать?.. Но лишь князь освободился из объятий хана, как два всадника, подъехавшие в это время из города, разом в упор выстрелили в князя и мгновенно обезглавили его кинжалами, успев даже ограбить все бриллианты и отрезать палец вместе с перстнем… Толпа конницы выскочила из города и, окружив хана и убитого, бросилась в крепостные ворота… Князь Эристов преследовал хана, осыпая его укоризнами за неслыханное злодейство. Хан и его велел пристрелить… С крепости загремела пушечная и ружейная пальба по форштадту. Наши, хотя и отвечали, порываясь на штурм, но внезапное несчастье потерять такого начальника, как князь Цицианов, слава которого никогда не померкнет на Кавказе, повергнуло всех в крайнее расстройство. Отряд с форштадта отступил в лагерь.

Вскоре без выстрела были взяты Дербент и Куба; затем под командой Глазенапа выступили к Баку. Переход от Кубы к Баку был очень труден. Здесь тянется степное пространство, не проходимое в дождливое время вследствие илистой почвы. Была дорога по горам, но она трудна для обозов. Кругом ни леса, ни кустарника; бурьян служил нам дровами. Кое-где виднелись опустелые деревни. Поля были засеяны сорочинским пшеном, которое было уже убрано. Обыкновение напускать воду на пашни по иловатому грунту делает их недоступными. Дорога, оставленная между пашнями, узка, и не везде через канавы есть мосты; особенная беда была с артиллерией и обозами с лошадьми, изнуренными бескормицей. Изредка мы находили кучи обмолоченного проса и набирали его для людей и лошадей. Солдаты толкли просо, сделав в земле ямку, провевали в руках и варили кашу. При нашем приближении хан, предчувствуя неминучую беду, бежал морем, оставив город на произвол. Баку сдался нам без всякого сопротивления 3 октября 1806 г.

В 1808 г. вследствие разлада, возраставшего с графом Гудовичем, новым главнокомандующим вместо князя Цицианова, Глазенап перевелся с Кавказа в Сибирь инспектором сибирских войск и начальником сибирских линий. Глазенап предложил мне быть его адъютантом».

В редакции 1908 г. пропущен следующий текст:

«В проезд мой через Кавказскую линию встретил я чудное явление натуры, достойное обратить на себя внимание испытателей ее таинств, а особенно медиков. Я должен сказать, что некто князь Багратион, родной брат известного генерала Багратиона, служил в полку моем капитаном, когда брат его сделался уже известным по военным его подвигам. Капитан Багратион был женат и не расположен был искать высоких степеней, хотя впрочем был довольно храбр и хорошего поведения. Генерал князь Багратион, зная свойства брата своего, писал ко мне, что он намерен подать прошение об отставке и просил притом, чтоб я не оставил его снабдить хорошим свидетельством. Это я исполнил. Он отставлен был с чином майора и вскоре потом был определен командиром Хоперского полка и начальником города Ставрополя на Кавказской линии, составляющего поселение его войска. Майор встретил меня пред городом и просил, чтоб я остановился в его доме. Так как случилась в экипаже моем необходимость в починке, то я и пробыл у него два дня».

Речь идет о событиях русско-турецкой войны 1806–1812 гг. Успешные действия армии Михельсона в начале войны навели Петербург на мысль попытаться войти в Проливы и овладеть с моря Константинополем. Морской министр П. В. Чичагов приказал адмиралу Пустошкину выступить с эскадрой в апреле 1807 г. из Севастополя и следовать в сторону Константинополя. Однако командир Черноморского флота маркиз де Траверсе и дюк Ришелье, на которых была возложена подготовка экспедиции, донесли Чичагову о рискованности этого плана и что они «не осмелились отваживать на удачу честь и славу России». В итоге поход на Константинополь не состоялся, а вместо него была предпринята экспедиция против Анапы (Ясский мирный договор 1791 г. подтверждал условия Кючук-Кайнарджийского мира, присоединение Крыма, Анапа же по-прежнему оставалась турецкой), так как ее падение облегчило бы действия Гудовича на Кубани. 27 апреля 1807 г. эскадра подошла к Анапе, и 29 апреля после обстрела и высадки десанта защитники крепости бежали. В город с целью грабежа вошли черкесы, находившиеся недалеко от города. Вслед за ними вошел и высадившийся русский десант (Петров А. Н. Война России с Турцией. 1806–1812. Т. I. 1806 и 1807. СПб., 1885. С. 335–336). Мемуары Рошешуара позволяют скорректировать версию событий, изложенную в работе Петрова. Он пишет, что одновременно с эскадрой к городу по суше подошел отряд Ришелье и встал в четырех верстах от него. После того, как турки покинули город, Пустошкин, по словам Рошешуара, вместо того, чтобы подать условный сигнал сухопутным войскам, высадил десант, «желая предоставить морякам славу окончательной победы». Однако казаки увидели, что турки покинули город; отряд Ришелье проник в него одновременно с русскими моряками «и даже обменялись с ними в дыму несколькими залпами» (Рошешуар Л.-В.-Л. Мемуары графа де Рошешуара, адъютанта императора Александра I (Революция, Реставрация, Империя). М., 1914. С. 76–77). На следующий день после занятия города эскадра ушла. «Сотня казаков и две роты пехоты выступили на разведки, чтобы разузнать о положении беглецов, исследовать ближние отроги длинной цепи гор, именуемой Кавказом, раздобыться дровами и свежим запасом провианта; не встретив никого, отряд возвращался нагруженный дровами, когда подвергся стремительному нападению полчищ черкесов, абхазцев или турок, вынесшихся верхами из леса, находившегося по правую руку от нас и еще не обысканного. С высоты укреплений мы свободно могли следить за ходом стычки. Герцог послал подкрепление с приказом отрезать путь врагу, если он не спохватиться вовремя. Старый черкес из наших друзей, Пек-Мурза, называл нам своих соплеменников, наиболее выделявшихся богатством оружия, великолепием одежды или красотой лошадей, добавляя любопытные подробности об их семействах, знатности происхождения, не забывая о любовных похождениях или ратных подвигах против России и Персии. Через два часа наши отряды вернулись в город, не понеся потерь, кроме убитой под казаком лошади…» (там же, с. 78–79). Ришелье решил вскоре вернуться в Одессу, а генералу Гангеблову было приказано с отрядом совершить экспедицию из Анапы в глубь страны, «чтобы дать жестокий урок маленьким независимым князьям, чьи воинственные нравы и обычаи напоминают наших [то есть французских. — Б. М.] феодалов тринадцатого и четырнадцатого века. Невзирая на мирные договоры, заключенные два года назад, без объявления войны, неожиданно напав на владения запорожских казаков, они угнали многочисленные стада, захватили несколько женщин с детьми и продали их в Кабарде» (там же, с. 79). Отряд состоял из трех полков пехоты, двух батальонов 22-го стрелкового полка, 500 казаков, батареи 8-дюймовых орудий, половины батареи горных гаубиц, всего 4 тыс. человек (там же, с. 80).

Ришелье, Арман Иммануил (Иммануил Осипович) (1766–1822) — герцог, граф Шинон; в России с 1790 г., участник штурма Измаила; с 1791 г. полковник русской службы (при этом французский подданный), с 1797 г. генерал-майор, с 1803 г. губернатор Одессы, а в 1805–1814 гг. генерал-губернатор Новороссийского края (Херсонская, Екатеринославская и Таврическая губернии), в 1815 г. представлял Францию на Венском конгрессе, в 1815–1819 и в 1820 гг. первый министр Франции.

Гангеблов (Гангеблишвили) Семен Георгиевич (1757–1827) — с 1799 г. генерал-майор, шеф Егерского имени своего полка (с 1801 г. — 12-й егерский полк), в 1803 г. переведен с полком на Кубань, в 1804 г. в Крым, участник русско-турецкой войны 1806–1812 гг. и войн 1812–1814 гг., с 1814 назначен состоять по армии, с 1818 г. в отставке; отец декабриста А. С. Гангеблова.

Гезлам-Гхераи (1788–1811) — происходил из рода крымских ханов, в 1806 г. вместе со своей возлюбленной Мирой, дочерью одного из горских владетелей, бежал к казакам; с 1807 г. участвовал в экспедициях на стороне русских, в 1810 г. участвовал во взятии Сухум-кале и был награжден золотой саблей с надписью «за храбрость», полковник русской службы (с 1810) (там же, с. 143).

Коблей — имеется в виду Кобле — генерал-майор (с 1799), комендант Одессы.

В эпизоде, начинающемся словами «постоянные набеги», речь идет о событиях 1809 г.

В частности, в мае 1809 г. партия черкесов в 5 тыс. человек, прорвавшись через Кубань, разрушила Новогеоргиевский редут (Петров А. Н. Война России с Турцией. Т. II. СПб. 1887. С. 532).

Мой брат — имеется в виду Людовик Рошешуар — см. прим. к стр. 381.

Рондзевич — Рудзевич Александр Яковлевич (1775–1829) — с 1804 г. полковник, служил на Кавказе, с 1811 г. генерал-майор; позднее генерал от инфантерии (с 1826), участник Отечественной войны 1812 г., заграничных походов и русско-турецкой войны 1828–1829 гг.

В эпизоде, начинающемся со слов «выступив из Суджук-кале», речь идет о событиях 1811 года. Русские войска совершили поход из Анапы на Суджук-кале, заняли без боя брошенную защитниками крепость и занялись укреплением оборонительных сооружений. «Однако, — пишет Рошешуар, — присутствия неприятеля нигде не было обнаружено ни разу: только два черкесских князя посетили Газлам-Бхераси и советовали нам совершить экспедицию в окрестностях, утверждая, что население приведено в уныние взятием Суджук-кале, отрезывавшим сообщение с Турцией и подвоз боевых припасов. „Удалившись немного в сторону от дороги, — говорили они, — вы увидите аул сильного вождя, подготовляющего сейчас вместе с другими вождями набег на владение запорожских казаков“. Герцог Ришелье без колебания принял их совет: ему не хотелось вернуться домой, не сделав ни одного выстрела, когда в его распоряжении были значительные силы».

Воспоминаний о действиях против горцев на кавказском театре в период русско-турецкой войны 1806–1812 гг. очень мало. Кроме отрывков из «Мемуаров» Рошешуара нам удалось обнаружить небольшой эпизод, посвященный этим сюжетам, в записках В. М. Жемчужникова о своем отце — М. Н. Жемчужникове. Записки принадлежат Владимиру Михайловичу Жемчужникову. Переданы в редакцию «Вестника Европы» его братом Львом Михайловичем (Записки В. М. Жемчужникова. (Из посмертных бумаг) // Вестник Европы. 1899. Т. 1. Кн. 2 (О Кавказе, с. 644–648)). В предисловии Л. М. Жемчужников пишет: записки начаты в 1850-х гг., до личных воспоминаний он [то есть В. М. Жемчужников. — Б. М.] не дошел. «Он более или менее подробно передает слышанное от своего отца, Михаила Николаевича, нередко записывает стенографически, с его слов, что и придает особенную живость рассказу» (там же, с. 634).

М. Н. Жемчужников (1788–1865) окончил 1-й кадетский корпус, был некоторое время адъютантом Аракчеева, но навлек на себя его гнев, был лишен должности и отправлен на Кавказ, в 1810 г. участвовал там в боевых действиях. Позднее участвовал в заграничных походах русской армии 1813–1814 гг. и был взят в плен под Реймсом, в 1830 г. находился в Польше. Перейдя на гражданскую службу, он исполнял должность костромского гражданского губернатора (1832), с 1835 по 1841 был петербургским гражданским губернатором, с 1841 до 1865 сенатором. Много лет состоял первоприсутствующим 1-го департамента Сената, был членом попечительного совета заведений общественного призрения в Петербурге, попечителем Волковской раскольничьей богадельни и больницы св. Марии Магдалины.

Приводим эпизод, относящийся к Кавказу: «…Служа на Кавказе с 1809 г., отец мой вскоре отличился образованием легкой казачьей артиллерии. Образование этого войска было поручено ему одному без всяких помощников, и кончено им поразительно скоро — в один или два месяца.

Зная привязанность казаков к иррегулярной службе, что такое быстрое преобразование их не могло обойтись без крутых мер; они действительно были. Встретив сильное упорство в казаках и явную решимость не поддаваться новому учению, отец мой, по пылкости своего характера, не щадил ни их, ни себя. Случалось, что казаки, истомленные тягостным и немилосердно продолжительным учением в самые жары, падали замертво.

Наконец, было сформировано два орудия, и новая артиллерия уже принимала участие в одном деле. Успех первого участия в деле сильнее всяких принуждений подействовал на казаков, и они охотнее занялись нового рода службою.

Вскоре представился новый случай, показавший всю пользу от введения легкой конной артиллерии на Кавказе. Главнокомандующий Булгаков послал два отряда против горцев. Эти отряды в пылу преследования были завлечены в густой лес. Из которого не могли выбраться и в котором неминуемо погибли бы. Начальники отрядов (не помню их фамилий; один из них, кажется, назывался Багратион) обратились к отцу моему с просьбой о помощи. Осмотрев местность, отец мой видел, что ему трудно будет действовать в таком густом лесу, через который пролегала одна только узенькая тропинка, но он объявил, что пойдет с двумя орудиями, если прикажет Булгаков.

Булгакову не хотелось пускать свою юную артиллерию на авось, но, убежденный просьбами начальников отрядов и услышав от отца, что он надеется как-нибудь помочь им, он наконец решился.

Вступив в лес, отец мой не знал, куда ему идти, где действовать? Неизвестно было, где находились русские и где горцы? Те и другие рассеялись по всему лесу. Чтобы собрать наших и узнать положение дел, отец мой велел дать залп холостыми зарядами. За гулом залпов послышались радостные крики наших. Услыхав выстрелы своей артиллерии (у черкесов тогда еще не было пушек), они ободрились, стали кричать „ура!“ и таким образом стали собираться на свои же голоса воедино. Положение дел прояснилось. Крики „ура“ становились все чаще и сильнее. Было очевидно, что наши соединились, опять погнали неприятеля, который столько же сробел от неожиданного появления артиллерии, сколько наши ободрились. Чтобы поддержать удачное начало, отец мой велел пускать ядра через верхушки деревьев по тому направлению, куда удалялись крики, и сам стал двигаться вперед. Так он вышел на поляну, наполненную имуществом, скотом и семействами горцев, собранными здесь в надежде на безопасность. Солдаты, выведенные из леса, бросились на грабеж, оставив казачьи орудия без всякого прикрытия. Отцу моему можно было опасаться, чтобы горцы, заметив его слабость, не отважились на атаку, и потому он поспешил возвратиться той же дорогой, через лес. Но горцы уже заметили его слабость и вскоре стали показываться толпами на тропинке, спереди и с тыла. Это бы еще не беда; останавливаясь на минуту, отец мой обращал свои орудия в обе стороны и залпом картечью рассеял сразу обе толпы. Предстояла другого рода опасность: горцы, естественно, должны были догадаться, что ни спереди, ни с тыла ничего не сделают, но что, нападая с боков и укрываясь за деревьями, они могут перестрелять хотя всю артиллерийскую прислугу. Для предупреждения этого отец мой послал просить, чтобы ему прислали несколько солдат, дабы оградить себя справа и слева. Но этих нескольких солдат не могли набрать, и артиллерия его гибла. Уже почти все лошади и почти вся прислуга были переранены. Отец мой сбросил бурку, остался в одном нижнем платье и сам стал действовать банником. Несколько раз пытался он спасти раненых, чтобы спасти хотя их, но они не хотели уйти: „Нет, ваше благородие, не оставим тебя, не уйдем!“ — отвечали они и работали через силу. „Тогда, — говорит мой отец, — тогда только я понял, что это были за люди, и стал раскаиваться в своей жестокости с ними! — Я их мучил, морил, а они не хотят оставить меня в такую минуту, когда им предстоит верная смерть!“

Так продолжал он свой поход через лес, на каждом шагу останавливаясь для обороны, каждый шаг запечатлевая кровью и какой-нибудь потерей. Не слыша более выстрелов, но зная от возвратившихся солдат о затруднительном положении артиллерии, и Булгаков и все в войске считали ее погибшей и сожалели о ней. Особенно жалел Булгаков, который, понимая всю пользу казачьей артиллерии, кроме того, очень любил моего отца и теперь обвинял себя в его погибели, пеняя и на отрядных начальников, склонивших к посылке артиллерии.

Между тем, один из приятелей отца, кажется, Марков, успел собрать несколько солдат и с ними поспешил к нему в помощь. Помощь эта была как нельзя более кстати. Отец оградил себя пришедшими солдатами с боков, и они, отстреливаясь, дали ему возможность выбраться, наконец, из лесу. Он явился в виду войска в то самое время, когда все считали его погибшим, и Булгаков плакал о нем, пеняя на себя и других. Завидев отца моего, идущего впереди своих орудий в окровавленной рубашке, с банником в руке, Булгаков бросился к нему навстречу, обнял его и стал целовать, приговаривая: „Алкивиад ты мой! Алкивиад ты мой!“

Донося потом об этом деле начальству и приписывая большую часть успеха содействию артиллерии моего отца, Булгаков просил награды ему, как за это дело, так и за необыкновенно быстрое образование казачьей артиллерии. Награды розданы были всем, но отец не получил ничего: Аракчеев не забыл его и до сих еще пор был дурного о нем мнения. Изъясняя Булгакову, что заслуги, приписываемые им Жемчужникову, слишком значительны, необыкновенны и потому требуют особого исследования, Аракчеев прислал для такового исследования генерала Лазарева. Тотчас по приезде Лазарев велел отцу моему вывести артиллерию свою на смотр, — артиллерия выведена, отец мой отправился с рапортом к Лазареву, и они немедленно выехали.

Форма для казачьей артиллерии еще не была утверждена; именно, еще неизвестно было: останутся ли при казаках согласно желанию их и отца нашего шашки или же дадут им сабли? Чтобы на всякий случай обучить их сабельным приемам, но притом не иступить шашек, отец мой учил их делать эти приемы плетками. Так, например, по команде „Сабли вон!“, они вынимали из-за пояса плетки и выставляли их вперед, как сабли. Разумеется такого рода приемы во время учения были вовсе неуместны на смотру; и потому, предвидя, что урядник скомандует, пожалуй, по недогадке „Сабли вон!“, мой отец изъявил Лазареву желание лично представить свою артиллерию. „Не надо, — ответил Лазарев, — оставайтесь при мне“. Делать нечего, он остался. Между тем опасения его сбылись: урядник, едва завидев их: „Сабли вон!“ — и казаки выставили плетки пред глаза Лазарева. Лазарев, разумеется, никак не ожидал такой встречи, и начал кричать, сердиться и не захотел ничего более смотреть и ускакал домой, объявив, что в тот же день поедет обратно в Петербург, где и донесет, как встречает Жемчужников присланных от Аракчеева генералов. Никакие объяснения, ходатайства и просьбы не имели силы; Лазарев готовился к отъезду.

Но тут опять на помощь отцу является обед: Лазарев любил и поесть, и попить; его пригласили сделать и то, и другое, и он, нагрузившись порядком, согласился осмотреть казачью артиллерию. В этот раз отец мой командовал сам, удивил Лазарева быстротою и знанием своих артиллеристов и привел его в восторг: Лазарев расхвалил отца в Петербурге, и отец мой получил Владимирский крест 4-й степени с бантом за действие его в чеченском ущелье 25 мая 1810 г.

Но это обстоятельство все-таки не изменило мнения Аракчеева о нем, и Аракчеев хотел было помешать ему перейти корпусным офицером в 1-й кадетский корпус, говоря: „Жемчужников еще слишком молод, чтобы смотреть за другими; он еще сначала должен выучиться смотреть за собой“…».

Вечером 31 августа 1819 г. Ван-Гален выехал из Моздока.

Анапа, как и другие захваченные турецкие крепости, была по Бухарестскому миру 1812 г. возвращена Турции.

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861) — участник Песидского похода 1896 г., участник войн с Францией 1805–1807 гг., в 1812 г. был назначен начальником Главного штаба 1-й Западной армии, в 1816 по 1827 г. главноуправляющий в Грузии и командующий отдельным Грузинским (с 1820 Кавказским) корпусом, с 1818 г. генерал от инфантерии, в 1831 г. назначен членом Государственного совета, в 1833 г. переименован в генералы от артиллерии; во время Крымской войны избран начальником ополчений в семи губерниях.

Начиная с XVIII в. правительство настойчиво стремилось подчинить казачество на Кавказе и поставить его на службу своим интересам. В 1819 г. у казаков Кавказской линии было ликвидировано самоуправление. Во главе войск вместо выборных атаманов поставлены кавалерийские офицеры, с правом заменять станичных атаманов самостоятельными и ответственными станичными начальниками. Во главе гребенских казаков в 1819 г. был поставлен ротмистр Александрийского гусарского полка Ефимович, вскоре произведенный в майоры, а затем в полковники. В 1832 г. Гребенское казачье войско переименовано в полк и вошло в состав линейного Кавказского войска.

В 1819 г. на Кавказ из России были направлены Тенгинский, Навагинский, Мингрельский, Апшеронский, Куринский и Ширванский пехотные, а также 41, 42, 43 и 44 (переименованный вскоре в 45) егерские полки. В Россию же выводились кадры Вологодского, Суздальского, Казанского, Белевского, Троицкого и Севастопольского пехотных, а также 8, 9, 15, 16 и 17 егерских полков. При этом наиболее опытные офицеры и нижние чины были переведены из выводимых полков во вновь прибывшие.

В рамках программы движения на Восточном Кавказе за Терек 19 июля 1819 г. недалеко от Андреевского аула (Эндери) Ермоловым была заложена крепость Внезапная. В ответ под Внезапной собрались войска горцев, планировавших напасть на крепость. 29 августа 1819 г. Ермолов разбил их у селения Боултугай, затем совершил поход в горы и 5 сентября вернулся во Внезапную. Тем временем, на Кавказ стали прибывать из России новые полки. Они были направлены в разные районы Кавказа. Апшеронский пехотный полк направился прямо к Внезапной.

Судя по лондонскому изданию мемуаров, Ван-Гален прибыл в Андреевский аул именно с Апшеронским пехотным полком (см. Утверждение русского владычества на Кавказе Т. 3. Ч. 1. Тифлис. 1904. С. 275).

Самойлов Николай Александрович (ум. 1842) — в 1819 г. адъютант Ермолова, сын А. Н. Самойлова, у которого сам А. П. Ермолов служил в 1790-х гг. адъютантом; в 1821 г. в чине штабс-капитана назначен флигель-адъютантом, уволен от службы в чине полковника в 1827 г.

Фридрих — имеется в виду Фридрих II Великий (1712–1786), король Пруссии, талантливый полководец.

Мина — Франсиско Эспос-и-Мина (1784–1836), испанский генерал, командовал испанскими герильясами (партизанами) в войне против Наполеона.

Знаменитый Нижегородский драгунский полк.

Мюрат Иоахим-Наполеон (1771–1815) — вице-король Неаполя и обеих Сицилий, маршал Франции, один из ближайших сподвижников Наполеона.

Ефимович (ум. 1831) — в 1819 г. майор, командир Гребенского казачьего полка (с 1819), позднее полковник.

Мнение о том, что назначение Ермолова на Кавказ было ссылкой, — стереотип, содержащийся и в мемуарах Ван-Галена, еще в 1820-х гг. На самом же деле, как пишет М. А. Давыдов, «Ермолов не только так не считал, но, напротив, мечтал об этой „ссылке“». В получении назначения на Кавказ Ермолову помогал дежурный генерал Главного штаба А. А. Закревский. В феврале 1816 г. Ермолов писал Закревскому: «Поистине скажу тебе, что во сне грезится та сторона и все прочие желания умерли. Не хочу скрывать от тебя, что Гренадерский корпус меня сокрушает… Не упускай случай помочь мне и отправить на Восток» (Цит. по: Давыдов М. А. Опозиция его величества. М., 1994. С. 57). Возможно, что у Ермолова были планы, выходящие за пределы официальных инструкций. См. Я. Гордин. «Кавказ: Земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века». СПб. 2000.

Орден иезуитов основан в 1534 г. в Париже испанским дворянином Игнатием Лойолой, он был утвержден римским папой в 1540 г. и стал одной из опор папства в борьбе с Реформацией. В России иезуиты появились в XVI в., особенно большого влияния они достигли при Павле I, покровительством которого пользовались, именно по просьбе Павла римский папа восстановил в России орден, ликвидированный в 1773 г. В 1814 г. орден был восстановлен в остальной Европе, став в эпоху реставрации действенным орудием сторонников абсолютизма. По указу 1815 г. иезуиты были высланы из Петербурга, им было запрещено жить в обеих столицах. В 1820 г. орден в России окончательно запрещен.

Ренненкампф Павел Яковлевич (ум. 1857) — барон, участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов, с 1812 г. прапорщик Свиты его императорского величества по квартирмейстерской части, в 1816 г. был в Персии в составе посольства Ермолова, затем оставлен при Грузинском (Кавказском) корпусе, с 1824 г. полковник, обер-квартирмейстер 1-го резервного кавалерийского, затем 4 пехотного корпусов, участник русско-персидской (1826–1827) и русско-турецкой (1828–1829) войн, с 1829 г. генерал-майор, участник подавления польского восстания 1830–1831 гг., в 1842–1844 гг. командующий 19 пехотной дивизии, с 1843 г. генерал-лейтенант; отрешен от должности и по суду лишен чинов за представление к награждениям лиц, не участвовавших в боевых операциях; позднее участвовал в кампании 1849 г. и в Крымской войне, вновь дослужился до генерал-лейтенанта.

Крестовая.

Мцхет был столицей древнего Иберийского (Картлийского) царства, образовавшегося в IV в. до н. э.

Ноно — речь идет о святой равноапостольной Нино, святительнице Грузии, которая способствовала объявлению христианства государственной религией (ок. 337 г.).

Речь идет о походе римлян во главе с Помпеем в 65 г. до н. э., в результате которого Иберия попала на некоторое время в зависимость от Рима.

Албания Кавказская — древнее государство в Восточном Закавказье в IV–III вв. до н. э.

Ван-Гален ошибается. Иберия располагалась в восточной части Грузии, Имеретия же — Западная Грузия.

Тамара (сер. 1160-х–1213) — царица Грузии с 1184 г., в 1185 г. вышла замуж за сына князя Андрея Боголюбского Юрия, с которым разошлась через два года.

Об истории взаимоотношений России и Грузии см. подробнее в ком. к. стр. 237.

Вельяминов 3-й, Алексей Александрович (1785–1838) — с 1818 г. в чине генерал-майора был начальником штаба Отдельного Грузинского, (с 1820 Кавказского) корпуса, в 1831–1838 — начальник войск на Кавказской линии и в Черномории, начальник Кавказской области.

Ванговен — имеется в виду Ховен Роман Иванович, фон дер (1775–1861) — генерал-майор, в 1812–1817 гг. комендант в Вильне, в 1818–1829 гг. грузинский гражданский губернатор.

Ахвердов Федор Иваевич (1773–1821) — с 1807 по 1811 правитель Грузии, с 1808 г. генерал-майор, с 1816 г. командующий артиллерией Отдельного Грузинского корпуса.

Привиль — речь идет о Прибиле Иване Антоновиче (1782–1866). Прибиль служил в России с 1808 г. по военно-медицинскому ведомству, в 1816 г. покинул военную службу и определен акушером в грузинскую врачебную управу, в ноябре 1819 г. вновь принят в военную службу с назначением главным доктором тифлисского военного госпиталя; в русском подданстве с 1833 г., действительный статский советник с 1840 г., член военно-медицинского ученого комитета (с 1849).

Унгерн — Штернберг — капитан (с 1819) Нижегородского драгунского полка, уволен от службы в 1821 г.

Ермолов Николай — в 1819 г. полковник, командир Грузинского гренадерского полка.

Абхазов Иван Николаевич (1785/1787–1831/1832) — был адъютантом генерала П. С. Котляревского, в 1819–1820 г. служил в Грузинском гренадерском полку; позднее полковник (с 1821), командир 44-го егерского полка, с февраля 1829 г. в чине генерал-майора окружной начальник в закавказских провинциях.

Речь идет о восстании в Кахетии в 1812 г. Причиной его был «невыносимый гнет злоупотреблений чинов нашей администрации», и в частности и злоупотребления чиновников при заготовке хлеба; особенно обострилась ситуация в связи с неурожаем 1811 г., когда для реквизиций стали применяться войска. В частности, в ходе восстания в феврале 1812 г. был истреблен почти весь гарнизон Сигнаха, состоявший из 70 человек (Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. 2. Тифлис. 1902. С. 336, 356).

Чавчавадзе Александр Гарсеванович (1787–1846) — участник войн 1812–1814 гг. в 1814 г. был адъютантом Барклая де Толли; с 1817 г. полковник Нижегородского драгунского полка, в 1821–1822 гг. его командир; в 1823–1827 гг. состоял для особых поручений при Ермолове, а с 1828 г. при Паскевиче; участник русско-турецкой войны 1828–1829 гг., с 1828 г. генерал-майор; позднее с 1843 г. генерал-лейтенант, управляющий почтовой частью Закавказья; отец Нины Чавчавадзе, супруги А. С. Грибоедова.

Климовский Лев Васильевич (ум. 1821) — до 1816 г. служил в лейб-гвардии Драгунском полку, в 1816–1821 гг. командир Апшеронского пехотного полка.

Якубович Александр Иванович (1796/1797–1845) — за участие в дуэли, в 1818 г. переведен из корнетов лейб-гвардии Уланского полка прапорщиком в Нижегородский драгунский полк. 23 октября 1818 г. стрелялся с секундантом Шереметева А. С. Грибоедовым; с 1818 г. поручик, за участие в походе в Казикумух произведен в штабс-капитаны; с 1824 г. капитан; литератор, участник подготовки восстания на Сенатской площади, приговорен к вечным каторжным работам, однако позднее срок сокращен; с 1839 г. на поселении в Иркутской, затем Енисейской губернии.

Речь идет о знаменитой четверной дуэли из-за актрисы Истоминой: сначала стрелялись ее любовник В. В. Шереметев и А. П. Завадовский, на квартире у которого два дня прожила актриса, привезенная туда своим приятелем А. С. Грибоедовым; секундантами Шереметева и Завадовского были соответственно А. И. Якубович и А. С. Грибоедов. Поскольку виновников происшествия было двое, то Якубович потом стрелялся на Кавказе с Грибоедовым и ранил его.

Восстание в Имеретии. Повод к восстанию — церковная реформа в Грузии, проводившаяся с 1811 г. и имевшая целью лишить грузинскую церковь хозяйственной самостоятельности; в частности, церковные имения должны были поступить в ведение казенной экспедиции, часть церковных крестьян становилась государственными, церковные дворяне тоже переселялись на казенные земли. В Картли и в Кахетии реформа прошла относительно спокойно. В Имеретии же попытка описания церковных земель привела к восстанию. Для подавления восстания в Имеретию был направлен А. А. Вельяминов.

В описываемое время неподконтрольными России в Дагестане оставались лишь Авария и Казикумух. Зимой 1819 г. Сурхай-хан Казикумухский (см. о нем прим. к стр. 58) предпринял поход против принадлежавшего ему когда-то Кюринского ханства, однако был отбит. 19 января Ермолов издал прокламацию, в которой объявлял, что Сурхай-хан лишается своих владений, а Казикумухское ханство присоединяется к России. В 1820 г. против Сурхай-хана была предпринята военная экспедиция, в которой принял участие и Ван-Гален.

Мадатов Валериан (Растом) Григорьевич (1782–1829) — потомок карабахских аристократов, в 1799 году поступил портупей-прапорщиком в л.-гв. Преображенский полк, отличился в войне с Турцией в 1808–1811 гг., в Отечественной войне 1812 г. и в заграничном походе, на Кавказе служил с 1816 г., с 1817 г. военно-окружной начальник ханств Шекинского, Ширванского и Карабахского; позднее генерал-лейтенант (с 1826), участник русско-иранской (1826–1827) и русско-турецкой (1828–1829) войн.

Сведения Ван-Галена не совсем точны. Генерал Мадатов (1782–1829) был выходцем из семьи карабахского владетельного князя. Юношей был зачислен в лейб-гвардейский Преображенский полк, а позже, во время Турецкой войны 1807–1812 годов и наполеоновских войн, сделал блестящую карьеру в кавалерии. В 1816 году по просьбе Ермолова назначен на Кавказ.

Ван-Гален имеет в виду кампанию 1814 года, закончившуюся взятием Парижа русскими войсками. (Прим. публ.)

Аббас-Мирза (1783–1833) — сын Фет-Али-шаха, наследник престола, наместник шаха в Азербайджане, командовал персидскими войсками в русско-персидских войнах 1804–1813 и 1826–1828 гг.

Ермолов имеет в виду подавление мятежа в Имеретии весной 1820 г.

Коцебу Мориц Августович (1790–1861) — с 1806 г. офицер свиты его императорского величества по квартирмейстерской части, участник войны 1812 г., в 1816–1817 гг. входил в состав посольства Ермолова в Персию (оставил об этом воспоминания); в 1822 г. в чине подполковника назначен обер-картирмейстером Отдельного Кавказского корпуса, в 1825 г. обер-квартирмейстером резервных войск; участник русско-иранской войны 1826–1827 г., с 1831 г. обер-квартирмейстер Главного штаба и генерал-квартирмейстер Резервной армии; с 1834 г. генерал-майор, с 1845 г. начальник 4-й пехотной дивизии, с 1847 г. генерал-лейтенант; с 1854 г. в отставке, с 1855 г. сенатор.

Бебутов Василий Осипович (1791–1858) — с 1809 по 1812 г. служил на Кавказе адъютантом Тормасова, с 1816 г. адъютант Ермолова, с 1821 г. командир Мингрельского егерского полка и главноуправляющий Имеретией; участник русско-турецкой войны 1828–1829 гг., генерал-майор (с 1829), в 1829–1838 гг. начальник Армянской области, в 1842–1844 гг. комендант крепости Замостье; генерал лейтенант (с 1843), командующий войсками в Северном и Нагорном Дагестане (с февраля 1844), командир Дагестанского отряда; с 1847 начальник гражданского управления Закавказского края, с 1853 командующий действующим корпусом на кавказско-турецкой границе, с 1855 г. управляющий гражданской частью на Кавказе и за Кавказом и командующий войсками Отдельного Кавказского корпуса, не входившими в состав действующего корпуса, с 1856 г. генерал от инфантерии; с 1858 г. член Государственного совета.

Якубович был в это время штабс-капитаном.

Цицианов Павел Дмитриевич (1754–1806), генерал от инфантерии, главноуправляющий Грузией и главнокомандующий войсками на Кавказе в 1802–1806 гг. Незаурядный полководец. Предательски убит бакинским ханом. (Прим. публ.)

Обиходное название, которым обозначались представители разных горских племен (см. «Кавказский пленник» Л. Толстого).

В оригинале фразы, выделенные курсивом, приведены по-русски в латинской транскрипции.

Курах — центр Кюринского ханства. Ван-Гален употребляет это название для обозначения всего ханства.

Гассан-ага.

Вреде 1-й, Богдан Евстафьевич — из лифляндских дворян, начал службу штык-юнкером в 1789 г., с 1818 г генерал-майор, в 1822 г. командир бригады в 21-й пехотной дивизии.

На самом деле Аслан-хан имел чин полковника. Чина генерал-полковника в русской армии тогда не было вообще. (Прим. публ.)

Сид Кампеадор (наст. имя Родриго Диас де Бивар, ок. 1040–1099) — испанский рыцарь, герой войн с маврами, герой эпической «Песни о моем Сиде», где представлен как воплощение рыцарских достоинств.

Мартыненко (ум. 1824) — в 1819 г. майор Апшеронского пехотного полка.

Сагинов Захар Павлович — в 1819 г. в чине майора переведен из Троицкого пехотного в Апшеронский пехотный полк, в 1826 г. в чине подполковника назначен командиром Тенгинского пехотного полка, в 1827 г. отрешен от должности за грубое обращение с офицерами и жестокость к нижним чинам, но продолжал командовать батальоном Тенгинского полка, с 1829 г. состоял по армии.

Адарме — старинная испанская мера веса, равная 0,179 г.

Да, господин майор (фр.).

Император пожаловал мне ее при Ваграме (фр.).

Генерал Мадатов не был убит, но умер сразу после турецкий войны — 4 сентября 1829 года — от обострившегося туберкулеза.

Абдерраманы (Абдаррахманы) — имена первых эмиров арабской династии Омейядов, правивших в 732–750 гг. в Кордове.

В 1826 году Сурхай-хан вторгся в ханство, пытаясь вернуть власть, но, не поддержанный народом, был разбит Аслан-ханом.

За три года до этого Ермолов писал графу М. С. Воронцову: «Ты, конечно, помнишь Мустафу, хана Ширванского. Это поистине молодец. Подвластные его им довольны, беспокойств начальству нет. В земле похвальное устройство, и я сыскал его ко мне доверенность. С ним буду уметь ладить».

Гудович Андрей Иванович (1782–1869) — полковник (с 1801), с 1809 г. шеф кирасирского Военного ордена полка, с 1812 г. генерал-майор, участник заграничных походов 1813–1814 гг.; в 1832–1841 московский предводитель дворянства.

Да и книги многие тех наук, после как я приехал из армии в отпуск, мать мне отдала, и скорописные тетради его руки с разными замечаниями.

Отец мой всю войну служил Семилетнюю против Пруссии и был в разных баталиях и походах, о чем мне мать после часто говорила и отдала мне все книги военные и тетради его руки.

Отец мой во время Прусской войны с ним служил.

Был креатура князя Потемкина.

Бастион, на который нам должно было идти, мы с генералом Мекнобом еще за день штурма ездили верхом осматривать и подъезжали очень близко, так что по нас из ружей палили.