Nicholas L. Syrett

THE TRIALS OF MADAME RESTELL

Nineteenth-Century America’s Most Infamous Female Physician and the Campaign to Make Abortion a Crime

Газета The New York Express рассказала историю так: в середине марта 1855 года 43-летняя английская иммигрантка по имени Энн Троу Ломан, жительница Нижнего Манхэттена, отправилась по делам. Ломан собрала много постельного и нижнего белья, которое требовалось починить. Она взяла карету или, возможно, омнибус и поехала по Бродвею в главное управление профсоюза работников швейной промышленности, расположенное по адресу Астор-Плейс, 1, примерно в 2,5 км к северу от огромного дома Ломан на Чеймберс-стрит, 162[1].

Позже на той же неделе, когда девушка-курьер из профсоюза работников швейной промышленности доставила часть заказа клиентке, то удивилась, увидев на двери табличку «Мадам Рестелл». Белье принесла другая женщина. Девушка знала это имя, поскольку оно пользовалось дурной славой по всему Нью-Йорку и большей части Соединенных Штатов. Мадам Рестелл была не обычным заказчиком, а «женщиной-врачом, проводящим аборты», «специалистом по умерщвлению младенцев», «детоубийцей», «мерзкой тварью, которая сколотила состояние на бедах других женщин и заботилась об их душевном и физическом состоянии не больше, чем мясник – о жизнях животных, которых должен заколоть». Или по крайней мере так газетчики описывали Ломан. В 1855 году в Нью-Йорке редкий житель не слышал о мадам Рестелл, которая с 1839-го публиковала объявления о своих услугах в местных газетах и других изданиях. К 1855 году власти неоднократно ее арестовывали и дважды Ломан, и она уже провела год в заключении на острове Блэквелл (сейчас известном как Рузвельт). Вслед за судебными процессами владельцы газет наспех выпустили стенограммы и продавали их на улицах города. В Нью-Йорке до начала Гражданской войны само ее имя символизировало аборты, даже когда акушерка не давала рекламу; к тому времени «Рестеллизм» стал синонимом прерывания беременности[2].

Девушка-курьер примчалась обратно в центр города и доложила начальнику, чьи именно вещи чинил профсоюз рабочих швейной промышленности. После обсуждения совет управляющих «упаковал постельное белье и незамедлительно вернул его мадам Рестелл» вместе с запиской, в которой объяснил, что, «несмотря на потребность в заказах, профсоюз не нуждался в клиентах с такой репутацией». Вряд ли с работницами профсоюза, то есть самими швеями, кто-то советовался, прежде чем отказать Ломан в услуге. Дамы, входившие в совет управляющих, гордились статусом добропорядочных членов общества. Это было одной из причин, по которой состоятельные горожанки сами вошли в совет благотворительной организации. Они имели право отказаться от хорошего заработка во имя добродетели, чего не могли себе позволить женщины, которые изо дня в день чинили и шили одежду как для обычных жителей Нью-Йорка, так и для швейных предприятий, получавших прибыль от их деятельности[3].

По сути, профсоюз представлял собой кооператив, в котором постоянно состояло от семидесяти до ста швей, работавших, согласно The New York Times, в «просторном и оснащенном производственном зале». Совет управляющих, состоявший из женщин, возглавлял организацию, созданную для обеспечения занятости «нуждающихся швей города», «многие из которых тщетно пытались прожить на жалкие два доллара в неделю». Клиенты приносили в профсоюз постельное белье на починки, и работницы могли рассчитывать на достойную заработную плату. В отрасли, где женщины постоянно искали работу и переходили с потогонных предприятий на фабрики в попытке продать свои услуги, профсоюз обеспечивал стабильную занятость[4].

На следующей неделе в пятницу 16 марта газета The New York Express опубликовала короткую статью, в которой описала весь этот случай, под заголовком «Мадам Рестелл отказали в услуге» (Madame Restell Repudiated). По сравнению с вниманием, которое женщина уже получила от изданий Нью-Йорка, заметка на 13 строк не играла роли. Но сам факт печати указывал на значимость события в глазах редакторов. Газета The New York Tribune разделяла мнение коллег и перепечатала статью в тот же день, как и другие издания в северной части штата. Через два дня в The New York Atlas появилась заметка, в которой редактор написал, что это «дурной тон – маленькая благотворительная организация отвергает искреннюю помощь мадам Рестелл»[5].

Также Atlas перепечатал ответ женщины на изначальную новость, которую акушерка назвала «насквозь лживой». Она пояснила, что не указывала никакого «вымышленного имени» и «заказ, данный им [профсоюзу], предназначался человеку с указанным именем», то есть Энн Ломан, кем она и была по документам. Далее она объяснила, что на прошлой неделе никто не сделал ни одного крупного заказа, скорее, «швеи профсоюза работали на нее полгода и занимались ее последним заказом по меньшей мере шесть недель». Мадам Рестелл утверждала, что никто не присылал ей записку с отказом в предоставлении услуги и на Чеймберс-стрит, 162 нет таблички с ее именем: «Нет и никогда не было имени мадам Рестелл ни на двери, ни где бы то ни было еще в особняке». Она поведала историю со своей стороны: Ломан «уже давно пользовалась услугами профсоюза рабочих швейной промышленности, оказывая таким образом поддержку и протягивая руку помощи». Ломан разъяснила, что на этот раз она сделала заказ по просьбе «дамы из деревни», «полагая, что разве что обеспечила занятость, то есть не причинила вопиющего вреда, а помогла единственно верным способом, а именно: предоставив работу»[6].

Изображение мадам Рестелл работы художника Фредерика К. Страйпа датируется 1847 годом, за восемь лет до случая с профсоюзом работников швейной промышленности, и в определенной степени проникнуто сочувствием к ней. Взято из публикации «Удивительный судебный процесс над мадам Рестелл» (Wonderful Trial of Madame Restell) от 16 ноября 1847 года

Совет управляющих профсоюза работников швейной промышленности обнародовал случай в прессе, пусть и не совсем в той форме, о которой писала газета, поэтому Рестелл выступила с резкой критикой в адрес как организации, так и Express. Рестелл задала риторический вопрос: «Преступление ли помогать нуждающимся, которые громко взывают о помощи?» Она осудила «женщин, которые пожинают плоды тяжелого труда бедных девушек-швей, работающих на них», обвинив начальство в том, что оно наживается на нанятых сотрудниках. Она раскритиковала управляющих за раскрытие своего имени: «Им невыносимо скрывать свои убеждения и свою величайшую добродетель в тени. Им требуется разглашать и то и другое на базарных площадях и дорогах. Им необходимо объявлять о чрезмерной праведности в газетах». Рестелл обвинила профсоюз в использовании ее имени для продвижения и заявила, что любая статья о ней послужила рекламой «их бельевого предприятия». Ближе к концу обличительной речи Энн Ломан высказала ряд предложений: возможно, организации не помешало бы «уведомить общественность» с помощью плаката или таблички, «что всем людям, приносящим сорочки на починку, следует прилагать рекомендации из последнего ателье, где их обслуживали». И «что всякий, кто обращается за пошивом или починкой белья, должен был посещать церковь не менее шести лет» или рассказывать всем о «нравственных сорочках, сшитых здесь». На этих словах она закончила письмо[7].

Этот случай ничем не выделялся среди прочих. Пресса постоянно писала о Ломан и освещала как важные новости, так и непримечательные события. Всего через год газета The New York Police Gazette опубликовала статью о том, что мадам Рестелл и ее муж ни с кем не дружили: «Когда они проезжали по Бродвею, толпа сторонилась их, как пары прокаженных. Они так же одиноки в городе с населением в три четверти миллиона человек, как если бы жили в самом пустынном уголке на земле». В Уилинге, штат Западная Вирджиния, и Милуоки, штат Висконсин, газеты перепечатали новость, что стало свидетельством национальной известности Рестелл[8]. Хотя она вряд ли могла отвечать на каждый выпад, Рестелл часто брала на себя смелость написать в газеты и все прояснить. Она не боялась публично отстаивать право защищать репутацию и вести дела в Нью-Йорке. Одни только эти убеждения будоражили умы многих людей.

Для некоторых жителей Нью-Йорка мадам Рестелл олицетворяла пороки растущих городов и в целом новой сексуальной и моральной культуры Соединенных Штатов. Ломан обвиняли во многом: прерывая беременность одиноких женщин или принимая роды, она способствовала безнравственности, потому что помогала незамужним девушкам – и соблазнителям – скрыть плоды их грехов. Когда акушерка тайно находила новые дома для незаконнорожденных детей, то позволяла избежать позора, который по праву должны были нести распутники и блудницы. Рестелл прерывала беременность белых замужних дам из среднего класса в тот период, когда новоприбывшие иммигранты заводили большие семьи, что, как опасались некоторые шовинисты, означало конец американской цивилизации, какой они ее знали. Рестелл называла себя «женщиной-врачом», но не получила медицинское образование; все большее число образованных специалистов хотели, чтобы она ушла из профессии. Она преуспела в своей работе в эпоху, когда считалось, что только мужчины могли вести дела. У Рестелл был муж, но его профессия полностью затмевалась ее славой, что переворачивало представления о гендерных ролях в браке. Вдобавок ко всему, она получала большую прибыль и не боялась ей хвастаться. Она одевалась в красивую одежду, разъезжала по городу в карете, запряженной лошадьми одинаковой масти, и жила в большом доме – действительно, вскоре она переехала в огромный особняк на Пятой авеню, который ее недоброжелатели позже назвали дворцом смерти.

Все это правда.

Также верно и то, что она не добилась бы такого успеха без навыков и спроса на ее услуги. У нее не умерла ни одна клиентка, чем не могли похвастаться многие врачи – женщины или мужчины. И, несмотря на возгласы толпы, осуждавшей ее деятельность, ручей клиентов, превратившийся в реку, тихо и неуклонно стекался к дверям акушерки. Голоса, выступавшие против нее, отличались громкостью и многочисленностью, но в ее защиту выступали единицы. Поэтому она взяла все в свои руки.

Мадам Рестелл, псевдоним Энн Троу Саммерс Ломан, работала в Нью-Йорке с 1839 по 1878 год. Она руководила так называемым родильным домом, в котором женщины жили во время беременности и производили на свет детей. Рестелл продавала лекарства для предотвращения зачатия, а также препараты на растительной основе, вызывающие месячные. Также она прерывала беременность, либо вручную вызывая выкидыш, либо назначая специальное средство – травяной отвар, предназначенный для стимуляции родовой деятельности. Рестелл прославилась именно благодаря абортам, хотя люди порой возражали против большинства ее услуг. Недоброжелатели называли ее подпольной акушеркой, она использовала понятие «женщина-врач», потому что занималась не только прерыванием беременности. Она заботилась обо всех репродуктивных потребностях пациенток. Она помогала им, как поступали повитухи на протяжении веков.

Рестелл обладала необходимыми навыками, удачей, и, как это ни парадоксально, ей ужасно повезло открыть собственное дело в период, когда в жизни, отношениях и работе американцев происходили грандиозные перемены. В середине XIX века все больше людей переезжало в город. Они трудились и получали зарплату на свободном рынке, укрепляли финансовое положение и заводили меньше детей. В результате преобразований изменились представления граждан о сексе, гендерных ролях и детях, что оказало большое влияние на отношение к абортам. Некоторые американцы, в основном женщины, сочли аборт вновь необходимым, в то время как крикливое меньшинство, по большей части мужчины, осудило его, посчитав детоубийством. Не сохранилось точных сведений, но нет сомнений в том, что в этот период число тех, кто решил прервать беременность, иногда неоднократно, резко возросло. Множество одиноких и замужних женщин начали управлять репродуктивной жизнью с помощью средств, которыми предыдущие поколения пользовались гораздо реже. Для этих целей подходили не только аборты – контрацепция, воздержание, длительная лактация и позднее вступление в первый брак, а также распространение секса за деньги как возможное решение для мужчин сыграли свою роль в снижении рождаемости, но среди всех причин больше всего споров вызывало прерывание беременности.

Когда в 1839 году Рестелл начала предоставлять услуги, аборты на ранних сроках считали противозаконным деянием всего как десять лет, власти редко наказывали за них и рассматривали их как мелкое правонарушение. В прежние века эта область по большей части не регулировалась, и дошли свидетельства о том, что женщины индейского, африканского и европейского происхождения знали о лекарственных растениях, произрастающих в Северной Америке, которые вызывали выкидыш. На протяжении карьеры Рестелл некогда ничем не примечательная процедура становилась все более противозаконной по всей стране. К 1872 году в штате Нью-Йорк аборт на любой стадии считался уголовным преступлением, и власти предъявляли обвинение как врачу, так и женщине, обратившейся за процедурой, хотя им грозили разные наказания. Едва ли не каждый, кто помогал сделать аборт – с помощью медикаментозного или хирургического вмешательства, – также подлежал судебному преследованию. Такие законы появились под влиянием врачей-мужчин, чтобы такие люди, как мадам Рестелл, бросили свое дело, а женщины – по крайней мере, по мнению инициаторов – оказались в безопасности. И все же пациентки продолжали приходить не только в кабинет Энн Ломан, но и к бесчисленному множеству ее коллег.

Сама мадам Рестелл была sui generis[9]. В те годы ни одну другую женщину-врача люди так не очерняли. Ни одна другая не заработала столько денег. Она стала живым символом всех современниц, которые тоже продолжали нарушать закон, призванный наказывать таких, как они, чтобы регулировать репродуктивную независимость женщин. Никто не давал такой отпор, как она. В эпоху, когда диалог об абортах и контрацепции был в подавляющем большинстве случаев односторонним, полным женоненавистничества, осуждающим женщин за попытки самостоятельно распоряжаться своим телом, зачастую только Рестелл публично выступала от имени представительниц своего пола. Конечно, она была меркантильной – эту черту характера редко осуждали в мужчинах – и порой использовала расплывчатые и абстрактные формулировки, защищая свою деятельность, но иначе она признавалась бы в нарушении закона, чего нельзя было допустить, если она хотела и дальше работать.

Хотя сама Рестелл была единственной в своем роде, про предоставляемые ею услуги этого сказать было нельзя. Женщины-врачи существовали на протяжении всего XIX века, и не только в Нью-Йорке, но и по всей растущей стране. И хотя законодатели часто высказывались именно против Рестелл, те практики – аборты и средства контрацепции, что фигурировали в принятых ими нормативных актах, – применялись и продавались тысячами специалистов по всей территории США и пользовались спросом среди бесчисленного количества клиенток. Жизнь мадам Рестелл позволила взглянуть на многолетний процесс: законодатели, подталкиваемые врачами и так называемыми борцами с пороком, медленно, но верно ограничивали право американок распоряжаться своим телом и объявили противозаконным деянием не только прерывание беременности, но и любые попытки предотвратить ее с помощью контрацепции. Также сквозь судьбу Рестелл можно словно через призму видеть, как общество неуклонно теряло уважение к представлениям женщин о собственном теле, поскольку врачи-мужчины медленно, но верно узурпировали сферу, которая когда-то принадлежала повитухам и самим женщинам. Наконец, гибель мадам Рестелл стала лишь одним из, пусть и самым известным, примеров жертвы, принесенной в XIX веке в стремлении очистить американскую культуру от блуда и ограничить репродуктивную свободу американских женщин.

Случай 1855 года с профсоюзом работников швейной промышленности, пусть и отличное свидетельство как дурной славы акушерки, так и ее характера и внутреннего стержня, стал самым незначительным препятствием на пути мадам Рестелл к господству на нелегальном рынке репродуктивных услуг Нью-Йорка. В последующие годы ее слава и богатство только росли, и она не раз еще обхитрит врачей, законодателей, полицейских и борцов с пороком, которые видели в ней угрозу нравственности не только для жителей города, но и всех граждан Соединенных Штатов. Пока, наконец, у нее не закончатся силы. И тогда женщина-врач покинула эту жизнь таким же возмутительным и необычным образом, какой была и ее деятельность. Книга расскажет о судьбе мадам Рестелл.

Сначала появилось маленькое и неприметное объявление. В конце марта 1839 года его опубликовала газета The New York Sun. Впервые Энн Троу Саммерс Ломан перевоплотилась в мадам Рестелл, хотя в тексте она выбрала более скромное имя «миссис Рестелл». Она обратилась к замужним читательницам с вопросом: «Разве не всем известно, что семьи замужних женщин часто увеличиваются настолько, что препятствуют счастью матерей?» Затем она описала случаи, в которых мать могла захотеть ограничить период деторождения. «Хотят ли, считают ли правильным родители увеличивать семьи, независимо от последствий для них самих или благополучия их отпрысков, когда в наших руках простое, доступное, полезное и верное средство?» Очевидно, Рестелл это правильным не считала. Далее она сообщала, что на Гринвич-стрит, 160, недалеко от Кортландт-стрит, открыла кабинет, «где замужние женщины могли получить нужные сведения». Он работал с десяти утра до девяти вечера[10].

Мадам Рестелл официально открыла свое дело.

Поначалу она расплывчато писала о том, что именно продавала. Только информацию? Лекарства? Медицинские услуги? Со временем выяснилось, что она предлагала то же, что и повитухи на протяжении веков. Она продавала средства для восстановления менструального цикла, на который влиял целый ряд причин, в том числе недостаток веса, гормональный сбой или стресс. Она принимала роды. Она прерывала беременность либо с помощью лекарств (абортивных средств), либо с помощью физического вмешательства (вызывала выкидыши). Иногда она продавала контрацептивы. В Соединенных Штатах и их ранних колониях большинство подобных практик не вызывало вопросов и даже не регулировалось. Но времена менялись. Мадам Рестелл жила и работала в крупнейшем в стране городе, когда все больше американцев, в том числе таких же иммигрантов, как она сама, покидали сельскую местность. Она занималась своим делом, продавала товары и услуги во времена, когда экономика развивалась и росло число американцев, особенно в городах, которые покупали все необходимое, а не производили самостоятельно. Все новые условия работали ей на пользу. Вопросы вызывали сами товары и услуги – и то, что они открыто продавались прямо из дома. Предпринимательница не полагалась на местные сети родственников, соседей и друзей, через которые акушерки обычно находили покупателей. Мадам Рестелл объединила традиционную женскую роль – повитухи – с городской рыночной экономикой именно в тот момент, когда гендерные роли и традиционные брачные и сексуальные нормы также претерпевали серьезные изменения, особенно в таких крупных городах. Мадам Рестелл объявила о своем появлении, но был ли готов к нему Нью-Йорк?

В происхождении мадам Рестелл ничего не намекало на то, что она прославится как скандальная акушерка в Нью-Йорке, расположенном почти в 5000 км и по другую сторону океана от места ее рождения. Энн Троу, как ее назвали отец и мать, родилась в деревне Пейнсвик в графстве Глостершир, в западной части Англии, недалеко от границы с Уэльсом. Девочка появилась на свет 5 мая 1811 года в поселении, где проживало менее пяти тысяч человек, а вся жизнь зависела от торговли тканями – ее делали возможной многочисленные реки, протекавшие через Пейнсвик, и фабрики, приводившие в действие станки, которые превращали шерсть в ткань. Родителями Энн были Джон Троу и его жена Анна Биддл Троу. Девочку крестили в Англиканской церкви через месяц после рождения, 9 июня 1811 года. Когда появилась Энн, ее родители состояли в браке почти десять лет, и в различных документах отец значился как «рабочий», вероятно, на одной из ткацких фабрик или, возможно, в сельском хозяйстве. В 1802 году оба родителя поставили крестик в книге регистрации брака, что означало, что они, скорее всего, не умели читать и писать[11].

Энн стала четвертым ребенком в семье, у нее было три старших брата. Затем Анна Биддл Троу родила еще пятерых детей: четырех сыновей и дочь. Всех крестили в Англиканской церкви в местном приходе Страуд. Разница в возрасте братьев и сестры Энн указывала на то, что некоторые из детей, вероятно, умерли вскоре после рождения и не были крещены. Семья Троу из одиннадцати человек жила в Пейнсвике в доме под названием Комб-хаус[12].

Как и многие женщины в эту эпоху, в следующий раз Энн Троу появилась в исторических документах, когда нашла супруга. 26 марта 1829 года в деревне Вуттон-Бассетт, расположенной почти в 50 км к юго-востоку от Пейнсвика, в графстве Уилтшир, Энн Троу вышла замуж за 26-летнего Генри Саммерса. Неизвестно, как они познакомились, но очевидно, что мужчина, который в некоторых документах значился как «портной», родился и вырос в этом поселении. Девушка вышла замуж в 17 лет. В то время в среднем женщины вступали в брак немного позже, но и в таком раннем браке ничего необычного не было. Имена Энн и Генри оглашали в церкви три воскресенья подряд перед свадьбой. Молодая жена родила только через одиннадцать месяцев, так что не похоже, что беременность привела их к алтарю, но ее нельзя исключать: возможно, ранее случился выкидыш[13].

После свадьбы молодожены остались в Вуттон-Бассетте. В следующем году родилась их дочь Кэролайн Саммерс, и ее крестили 21 февраля 1830 года. Она осталась единственным ребенком. Следующий шаг в их совместной жизни был чрезвычайно важным, при этом о нем сохранилось меньше всего документов: они эмигрировали из Англии в Соединенные Штаты. Точно неизвестно, когда они отправились в путь и на каком корабле отплыли; в конце XIX века многие из этих ранних записей сгорели в пожаре. Нет никаких сомнений в том, что семейство прибыло в Нью-Йорк в конце лета 1831 года, когда впервые появилось в местных архивах. Где-то за полтора года до этого они приняли решение оставить позади жизнь в Англии в надежде начать все заново в новой стране. В XIX веке иммиграция в Соединенные Штаты претерпела значительные изменения. Например, в 1830 году в страну приехало чуть более 23 000 человек. В течение 1830-х число достигло почти 600 000. Это не идет ни в какое сравнение с миллионами прибывших в 1880-х. В начале века большинство приезжих были выходцами из Ирландии, Германии, Англии и Франции. Английские переселенцы, такие как Саммерсы, были, по сути, экономическими мигрантами. Они уехали не из-за религиозных преследований, которые вынудили первых англичан переселиться в колониальную Новую Англию, а потому, что, как и многие современные иммигранты, верили, что в Соединенных Штатах их ждала лучшая жизнь[14].

Вероятно, Энн, Генри и их маленькая дочь Кэролайн отправились в путешествие из порта Ливерпуля, откуда отплывало большинство английских эмигрантов. Стоимость билетов на суда – особенно на пакетботы, которые перевозили как почту, так и людей, – была довольно низкой в течение 1820-х и 1830-х годов, что означало, что даже бедняки, которых привлекали экономические возможности в Соединенных Штатов, могли позволить себе купить билет, чтобы доплыть туда. Хотя в стоимость входило питание, пассажиры готовили сами. Также они брали с собой постельное белье. Если они плыли в самом дешевом третьем классе, как поступало большинство из них, то ютились в тесноте с другими пассажирами. Санитарные условия часто были плачевными, поэтому на кораблях царили грязь и вонь; крысы и насекомые никого не удивляли. Единственный вход в отсек третьего класса на грузовом судне был через отверстие в палубе, что означало, что помещения почти не проветривались. В 1830 году, когда Саммерсы, вероятно, направлялись из Англии в Нью-Йорк, плавание занимало более двух недель. Многие пассажиры находили путешествие скучным, в то время как другие страдали от морской болезни и считали иначе. Третьи заболевали холерой или тифом и умирали. Энн и Генри Саммерсы отправились в плавание вместе с Кэролайн, и уход за маленьким ребенком делал путешествие еще более тяжелым. Должно быть, семейная пара испытала огромное облегчение, когда прибыла в Нью-Йоркскую бухту[15].

Задолго до открытия пунктов приема иммигрантов в Касл-Гардене (в 1855 году) и на острове Эллис (в 1892-м) новоприбывшие высаживались в Нижнем Манхэттене либо на восточной стороне, там, где сейчас находится Саут-Стрит-Сипорт, либо на западной – через реку Гудзон. Иногда капитаны причаливали к берегам Лонг-Айленда или Нью-Джерси и отправляли небольшие лодки с пассажирами в Манхэттен. В соответствии с законом штата Нью-Йорк о пассажирах 1824 года, капитан каждого судна, прибывающего в город, должен был предоставить список пассажиров, в котором указывались имена, возраст, предыдущее место жительства и род занятий. Затем грузоперевозчики должны были согласиться нести финансовую ответственность за иммигранта, на случай если в течение двух лет после прибытия он заболеет или обнищает[16].

Как только иммигранты прибывали в Нижний Манхэттен, на корабли приходила группа «перегонщиков», которые пытались убедить новоприбывших купить билет на пароход до другого порта в северной части штата или дальше на запад или доверить им багаж и отправиться вместе с ними в пансион, расположенный недалеко от морского порта. В то время, когда Саммерсы приплыли в город, иммиграционный контроль был очень слабым и инспекторов в первую очередь интересовало, здоровы ли пассажиры и способны ли они прокормить себя. Тогда еще не действовала современная иммиграционная система паспортов и виз. Муниципальные власти учитывали только тех, кто прибывал на корабле. Бесчисленные толпы въезжали в Нью-Йорк из других штатов и из Канады и даже не регистрировались. Как только Саммерсы приплыли и сошли на берег, при условии, что были здоровы, они были свободны делать что угодно. В городе существовали общества помощи эмигрантам, но большинство из них поддерживали определенные национальности, и никто не заботился конкретно об англичанах[17].

В 1830 году в Нью-Йорке проживало около двухсот тысяч человек, что делало его крупнейшим городом Соединенных Штатов. Чуть менее восемнадцати тысяч родились за границей. Остальные были коренными жителями английского, ирландского, голландского и гугенотского происхождения. Гораздо меньше насчитывалось чернокожих – чуть менее четырнадцати тысяч, все из которых получили свободу после 1827 года, – и совсем немного индейцев. Нью-Йорк стал крупнейшим городом страны отчасти благодаря тому процессу, в котором недавно поучаствовали Энн, Генри и Кэролайн Саммерсы, – иммиграции. В местную бухту прибывало больше иммигрантов, чем в любой другой порт. Также Нью-Йорк занимал господствующее положение в отрасли обрабатывающей промышленности, поэтому в город съезжались не только иммигранты из других стран, но, что самое важное, люди из сельских районов Соединенных Штатов, в частности фермеры и их родные, которые больше не могли зарабатывать на жизнь своим хозяйством. Жители занимались судоходством, пивоварением, добычей сахара, издательским делом, швейным производством и многим другим. Также город вырос, когда стал торговым центром для импортеров, особенно после открытия в 1825 году канала Эри, который проложил путь к Великим озерам через реку Гудзон[18].

В 1830 году Нью-Йорком, по сути, считался только Манхэттен, а на самом деле только Нижний Манхэттен. Города Бруклин, Бушуик и Уильямсберг существовали независимо и не входили в состав агломерации до 1898 года. В 1830-м подавляющее большинство населения сосредоточилось южнее 14-й улицы, хотя с 1820-х более состоятельные жители переезжали на окраины в свои большие поместья, которые Алексис де Токвиль называл «загородными домами» с лужайками и садами, – некоторые из них были видны из пролива Ист-Ривер. Только богачи могли позволить себе подобное жилье. Люди умеренно богатые переезжали на Гудзон-сквер и в недавно застроенные кварталы на Бонд-стрит и Бликер-стрит. Бродвей был коммерческим центром острова, где располагались дома аристократов и церкви, например Троицы и Святого Павла, а также витрины магазинов, отели, рестораны и театры. На авеню можно было встретить представителей самых разных слоев общества. Иногда туда могли забрести и свиньи. По мере расширения города бывшие частные дома вдоль нижнего Бродвея превратились в общежития, которые заняли служащие и другие рабочие. Пока богатые переезжали в северную часть города, Нижний Манхэттен застраивался различными предприятиями, а его части – особенно восточная, в районе Файв-Пойнтс, – становились все беднее, там селились в основном новоприбывшие иммигранты[19].

Во многих районах Нижнего Манхэттена, где обосновались рабочие и иммигранты, фабрики и жилые дома находились вперемешку. По сути, люди трудились там же, где ели и спали. В Гринвич-Виллидж находились строительные компании, в Корлирс-Хук вдоль Ист-Ривер – судоходные предприятия. В Файв-Пойнтс располагалось множество организаций, в том числе ателье, пивоварни и табачные фабрики. В более бедных районах в двух- и трехэтажных домах, изначально рассчитанных на одну семью, проживало куда больше людей, порой все родственники ютились в одной комнате, довольствуясь ночными горшками, а в редких случаях туалетом на заднем дворе. В некоторых из самых густозаселенных зданий насчитывалось более ста человек. Многие держали домашний скот, в частности свиней, которые часто бродили по окрестностям в поисках пищи. Беднейшие районы, такие как Файв-Пойнтс, кишели отходами, вонью и болезнями[20].

Когда Саммерсы приехали в Нью-Йорк, по-видимому, Генри устроился портным, его профессия по крайней мере один раз встречалась в английских документах. Хотя в городских справочниках 1830-х годов отсутствовало упоминание семейства – за включение в справочник пришлось бы заплатить определенную сумму, – в одном из более поздних источников говорилось, что их дом располагался на Уильям-стрит, в двух кварталах к востоку от Бродвея. Энн Саммерс работала швеей, и, возможно, этому мастерству она научилась у Генри или матери. В тот период это была одна из самых распространенных профессий среди женщин в Нью-Йорке, и она плохо оплачивалась. Такая работа могла разве что принести дополнительный доход семейной паре или родителям, чья дочь все еще жила с ними. Женщины, особенно с маленькими детьми, часто занимались сдельной работой, при которой получали плату за каждое изделие, а не за потраченные часы. Швеи выполняли заказы дома, что одновременно позволяло им вести хозяйство и заботиться о домочадцах. Так поступала и давняя подруга мадам Рестелл по имени Фиби Пэрри, которая спустя много лет подтвердила: «Ее звали миссис Сомерс [тогда], и она была портнихой; ее нанял магазин на Бродвее, она шила панталоны – такое было у нее дело». Вероятно, Энн Саммерс работала в магазине на Бродвее или шила панталоны для него у себя дома. Так или иначе, объединив заработки, супруги кое-как сводили концы с концами[21].

Положение дел было шатким, но скоро все разладилось совсем. 1 августа 1831 года Генри Саммерс умер от желчной лихорадки – общего термина, которым обозначались любые виды лихорадки, которые, как считалось, возникали при заболеваниях, связанных с желчевыводящими путями. Доподлинно неизвестно, что именно стало причиной смерти мужчины. Безусловно, в тот период в многоквартирных домах Нижнего Манхэттена, где жили иммигранты, свирепствовали различные болезни – брюшной тиф, малярия, туберкулез, желтая лихорадка и холера. Основной причиной его заболевания вполне могло послужить одно из них. В записи о смерти Генри указано, что ему было 27 лет, три месяца и 28 дней. Саммерсы не прожили в Нью-Йорке и года[22].

Энн Саммерс осталась матерью-одиночкой с дочерью, которой не исполнилось еще и двух лет. Женщина умела шить, но вряд ли зарабатывала достаточно денег, чтобы полностью содержать себя и девочку. У молодой вдовы осталось мало вариантов. В начале XIX века больше всего получала домашняя прислуга и секс-работницы. И то и другое совсем не подходило для женщины с ребенком. Работа служанкой была самой распространенной, но на нее брали незамужних девушек, не имевших собственных семей, которые требовалось содержать; большинство хозяев не обрадовались бы домработнице с маленькой дочерью. В Нью-Йорке до начала гражданской войны процветала торговля секс-услугами, и бордели, и проститутки встречались как в самых богатых, так и в самых бедных районах. Безусловно, такая работа оплачивалась лучше, чем любое другое занятие, доступное женщинам в ту эпоху, но была опасна и неприятна. Энн вряд ли нашла бы бордель, который согласился бы принять ее вместе с ребенком, хотя была такая вероятность. Согласно дошедшим до настоящего времени свидетельствам, Саммерс продолжала зарабатывать на жизнь шитьем[23].

Обозреватели того времени упоминали, что отчасти швеи получали маленькую заработную плату из-за крайне высокой конкуренции: слишком много желающих боролись за эти места, поэтому расценки оставались низкими. Также отмечались сезонные колебания спроса на услуги – крупные заказы, как правило, приходились на зимний и летний периоды – в межсезонье швеи с трудом находили работу, особенно те, кто трудился на дому. Драгоценное время тратилось на поиски клиентов, а не на шитье. Также заработная плата была низкой просто потому, что она выплачивалась женщинам, которые, как предполагалось, в первую очередь зависели от мужчин – мужей или отцов, – которые содержали их. В XIX веке многие работающие женщины Нью-Йорка были главами семей и единственными кормильцами, но работодатели пользовались господствующим представлением о семейной жизни и платили им меньше, чем мужчинам, даже если они выполняли аналогичную работу. Историк Кристин Стэнсел подсчитала, что в Нью-Йорке в период с 1820 по 1860 год заработная плата швеи составляла в среднем от 75 центов до полутора долларов в неделю и лишь в конце 1850-х немного выросла. По современному курсу сумма составляет от 21 до 43 долларов в неделю. Именно поэтому состоятельные и милосердные дамы в итоге основали профсоюз работников швейной промышленности, в который позже Ломан относила белье[24].

Энн Саммерс требовалось заботиться о маленькой дочери и содержать их обеих, поэтому девушка либо шила на дому и брала сдельную работу, либо находила соседку или подругу, с которыми оставляла Кэролайн на весь день, возможно, за небольшую плату. В тот период в Нью-Йорке соседи могли как строить дружеские отношения, так и враждовать между собой. В переполненных многоквартирных домах, в которых селились иммигранты, отсутствовала частная жизнь; все постоянно лезли в чужие дела. Хотя тесное соседство часто приводило к ссорам, иногда даже к дракам, многие женщины выручали друг друга. Ничего неизвестно о том, как Энн провела эти годы, вполне возможно, что окружающие помогали молодой вдове, которой не исполнилось и 20 лет и которая недавно приехала из Англии[25].

Два года Саммерс оставалась незамужней. 30 сентября 1833 года газета The New York Spectator напечатала короткую заметку о ее втором браке: «В воскресенье, 11 сентября, Его Преподобие мистер Гайсенхайнер-младший обвенчал ЧАРЛЬЗА ЛОМАНА из Санкт-Петербурга, Россия, и ЭНН САММЕРС из Бристоля, Англия». Хотя журналисты неверно указали место рождения девушки, Бристоль находился не слишком далеко от Пейнсвика, но не ошиблись в других деталях. Преподобный Джозеф Гайсенхайнер-младший служил помощником пастора лютеранской церкви Святого Матфея с 1827 по 1840 год и обвенчал множество иммигрантов, по большей части из Германии, которые составляли основную массу прихожан[26].

Жених, Чарльз Ломан, родился 8 августа 1809 года в Санкт-Петербурге, Россия. В XIX веке в городе проживало большое количество этнических немцев, а также издавались 22 периодических издания на немецком языке, возможно, именно там мужчина обучился своему ремеслу. На момент женитьбы ему было 24 года, а Энн Саммерс – 22. Неизвестно, когда Ломан уехал из России в Соединенные Штаты; его самое раннее появление в доступных источниках относилось к моменту заключения брака. Мужчина занимался издательским делом, одной из самых быстрорастущих отраслей в довоенном Нью-Йорке. К 1834 году Ломан выпускал книги и журналы, начав с «еженедельного журнала объемом примерно в 15–16 страниц, красиво напечатанного и рассказывающего – всего за шесть пенсов – подлинную американскую историю». Он назывался American Library. В 1838 году Чарльз Ломан выпустил двухтомник «Ретроспектива путешествий по Западу» (Retrospect of Western Travel) английского социального теоретика и писательницы Гарриет Мартино. В 1837 году он опубликовал «Обращения и послания президентов Соединенных Штатов к Конгрессу» (The Addresses and Messages of the Presidents of the United States to Congress) – однотомный сборник всех инаугурационных, ежегодных, специальных и прощальных речей всех бывших глав страны. Всего годом ранее в морском суде города Нью-Йорка мужчина поклялся в верности той стране, которая теперь стала его домом, отказавшись «навсегда от всякой верности любому иностранному принцу, монарху, государству или суверенитету, чему бы то ни было», и в частности Российской империи, подданным которой он тогда являлся. Чарльз Ломан собирался стать американцем[27].

С 1833 по 1838 год немногое известно о жизни Энн Ломан. Возможно, она работала швеей и вносила вклад в семейный доход. Или она сидела дома и воспитывала дочь. В 1838 году 25-летняя Энн и восьмилетняя Кэролайн отплыли в Англию, по-видимому, чтобы навестить семью Троу. Чарльз не сопровождал их. 25 октября 1838 года они вернулись в Нью-Йорк на корабле «Онтарио». Если семейство могло позволить себе поездку на родину для Энн и Кэролайн, то не испытывало финансовых трудностей. Спустя полгода мадам Рестелл впервые появилась в газете с объявлением о своих услугах[28].

В первые годы брака, если судить по внешнему виду девушки, Чарльз заказал портрет молодой жены. Изображение было крошечным – примерно 5×5 см – и закреплено в броши из желтого золота, окруженной сорока шестью белыми хризолитами, сверкающими драгоценными камнями, похожими на кристаллы. На портрете, выполненном маслом и темперой, в красном кресле сидит Энн в темно-синем платье, открывающем белые плечи. Карие глаза смотрят немного влево от зрителя, у корней волосы прямые, но начинают завиваться в районе ушей, основная масса лежит за спиной и несколько прядей обрамляют лицо. На недатированном портрете Энн выглядит молодой и скромной, хотя обнаженные плечи придают образу эротический оттенок. На обратной стороне броши выгравированы слова: «Жена Ч. Р. Ломана. Нью-Йорк». Имя Энн не указано. Неопытный зритель посчитал бы портрет любительским, но он мог стоить немалых денег. Изображение символизировало их союз и показывало, что супруги могли позволить себе такую трату, скорее всего, девушке пришлось довольно долго позировать. Брошь также вызывает вопросы. Кому она предназначалась? Конечно, не самой Энн. Подобные миниатюры обычно дарили на память, чтобы люди помнили изображенного на них человека, часто во время сватовства. Возможно, изначально мать подарила брошь дочери, Кэролайн. Или Чарльз Ломан заказал портрет за несколько месяцев до отъезда жены домой, чтобы в ее отсутствие вспоминать о ней. Это единственный сохранившийся портрет девушки этой поры ее жизни – последующие ее изображения уже связаны с необходимостью предстать перед судом. На картине изображена Энн Ломан, а не мадам Рестелл[29].

Миниатюра Энн Ломан, примерно 1836 года или позднее. На обороте надпись: «Жена Ч. Р. Ломана. Нью-Йорк». Любезно предоставлено Музеем контрацепции и абортов в Вене

Приблизительно в то время, когда Энн Троу Саммерс Ломан позировала для будущего портрета, она перевоплотилась в женщину-врача по имени мадам Рестелл. Ее работа в медицине опиралась на тысячелетние традиции. На протяжении большей части истории человечества женщины помогали друг другу при родах. В Соединенных Штатах и их бывших колониях некоторые жительницы – чернокожие, белые, индианки и латиноамериканки, порабощенные и свободные, – имели особенный талант в акушерском искусстве. Они не получали официальное медицинское образование. Вместо него они обучались у опытных пожилых повитух. В то время как почти все женщины в древней Америке так или иначе участвовали в ритуале родов – в качестве подруг, родственниц и соседок – будущая мать и ее семья обращались к умелой повитухе, чтобы та наблюдала за процессом. Она оставалась с роженицей до появления ребенка и распределяла обязанности между присутствовавшими женщинами. Они обращались к повитухам и по другим медицинским вопросам, особенно связанным с акушерством и гинекологией, а также за помощью с детскими болезнями. Кроме того, общины полагались на некоторых повитух как на целительниц, которые назначали различные растительные лекарства от всевозможных заболеваний. В том числе средства, вызывающие менструацию. Поскольку некоторые повитухи славились как целительницы, люди порой приписывали им сверхъестественные способности и обвиняли в колдовстве. В разные исторические периоды акушеркам платили наличными или по бартерной системе, при которой супруги платили за услугу встречной услугой или товаром. Акушерство рассматривалось и как призвание, поскольку некоторые женщины обладали бо́льшим набором способностей, необходимых для достижения успеха, и как профессия, которой на протяжении тысячелетий женщины могли хоть как-то заниматься. По сути, люди доверяли повитухам не только потому, что они показывали свое мастерство, но и потому, что знали, что они прошли обучение у предшественниц[30].

В 1830-е годы, когда Ломан обучалась акушерству, эта область медицины находилась на перепутье. В прежние времена врачи-мужчины получали медицинское образование не в университете, а на практике с работающими специалистами, что практически не отличалось от обучения повитух. Первое высшее медицинское учебное заведение в Соединенных Штатах, колледж Филадельфии, было основано только в 1765 году. К началу XIX века все большее число молодых людей официально приобретали профессию врача, учась в институтах и получая дипломы. Однако курсы давали начальные знания, и студенты совмещали двухлетнее обучение со стажировкой в больнице, которые повторяли друг друга и помогали лучше усвоить информацию. В течение многих лет, несмотря на растущее число врачей с высшим образованием, услуги женщинам по-прежнему оказывали повитухи. Сначала положение изменилось в Великобритании и Франции, когда врачи-мужчины освоили такие области медицины, как акушерство и гинекология, и начали утверждать, что «мужское повивальное искусство» превосходит женское. В качестве аргумента они ссылались на свое формальное научное образование. В то же время они стали использовать в родильной палате ряд инструментов – прежде всего, щипцы, а также различные медикаменты – чтобы оправдать свое присутствие и доказать высокий уровень квалификации. Историки обнаружили, что из-за нововведений возросла младенческая смертность, а также участились случаи травм и инфекций. К началу XIX века в американских медицинских институтах появились курсы акушерства, на которые не принимались женщины. Как бы то ни было, сначала в Европе и Великобритании, а к концу XVIII века и в Соединенных Штатах врачи-мужчины с высшим образованием вторглись в сферу деятельности, в которой ранее работали повитухи и акушерки без дипломов. В 1839 году, когда Энн Ломан открыла дело, в стране назревал конфликт между мужчинами-акушерами и повитухами, которых медленно, но верно заменяли[31].

Через год после публикации объявления об услугах мадам Рестелл стала называть себя женщиной-врачом. Она не обучалась в медицинском институте. Элизабет Блэквелл, первая женщина в Соединенных Штатах с официальным медицинским образованием, получила диплом только в 1849 году. Когда Рестелл использовала понятие «врач», она не пыталась ввести окружающих в заблуждение. Все жители Нью-Йорка подразумевали под этим термином практикующего врача, а никак не хирурга, который оперировал людей и, несомненно, принадлежал к мужскому полу. Тогда не существовало медицинских лицензий. За несколькими исключениями штаты не выдавали их до конца XIX века. Верховный суд предоставил такое право только в 1889 году. Ни один даже самый наивный пациент не поверил бы, что женщина-врач получила официальное образование. Это определение значило, что Рестелл была просто женщиной, которая оказывает медицинскую помощь представительницам своего пола, связанную почти исключительно с их главным отличием от мужчин – способностью выносить ребенка. Также и другие называли себя женщинами-врачами или даже просто врачами. В городских справочниках «Лонгворт» (Longworth) за 1838–1839 и 1839–1840 годы упоминается Элизабет Мотт, женщина-врач, проживавшая по адресу Спринг-стрит, 119. Другие представители этой профессии, в том числе миссис Бёрд и миссис Сара Анна Уэлч, конкурентки Рестелл, использовали то же понятие как в городских справочниках, так и в газетных объявлениях. Нет никаких сомнений в том, что к концу 1840-х годов понятие «женщина-врач» в сознании многих стало неотделимым от абортов, но не следовало забывать значение, которое изначально вкладывалось в этот термин. С его помощью Рестелл и ее коллеги не просто описывали свою профессию; также они косвенно заявляли о праве заниматься этой деятельностью в эпоху, когда медицина менялась и женщины теряли свои позиции в области, которая в большой степени принадлежала им на протяжении веков, если не тысячелетий[32].

Ряд фактов и косвенных свидетельств указывают на то, что Энн Ломан обучалась акушерскому делу у врача по имени Уильям Эванс. Какое-то время семейство жило на Кэтрин-стрит, рядом с кабинетом доктора, и, возможно, именно так супруги познакомились с ним. Эванс давал объявления как минимум с 1837 года и работал на Чатем-стрит, 100, которая проходила вдоль восточной стороны Сити-Холл-парка в Нижнем Манхэттене (позже переименованной в Парк-Роу). Врач продавал «знаменитые РОМАШКОВЫЕ и СЛАБИТЕЛЬНЫЕ ТАБЛЕТКИ от ТОШНОТЫ», которые, как он утверждал, решат любые проблемы со здоровьем. В другом объявлении говорилось, что Эванс помогал «тем, кто страдал деликатными заболеваниями во всех их формах: гонореей, хроническим уретритом (выделения из уретры), стриктурами мочеиспускательного канала, задержкой мочеиспускания, воспалением яичек; а также и при осложнениях от отита, ангине, увеличении лимфоузлов, трофических язвах [поражениях кожи] и отравлении ртутью». Врач гарантировал «полную конфиденциальность», потому что многие из этих болезней были проявлением инфекций, передающихся половым путем. Эванс утверждал, что состоял в Королевском колледже Лондона, и называл себя «правильным» врачом, то есть прошел обучение в высшем медицинском учреждении, хотя практически невозможно проверить оба утверждения. Частое повторение этих двух фактов ставит под сомнение их достоверность. По стилю и содержанию объявление не отличалось от тех, что мадам Рестелл начала размещать в 1839 году, хотя Эванс больше внимания уделял заболеваниям, характерным для мужчин, но не забывал и о женщинах. В другой рекламе он рассказал: «Один из самых опасных периодов для женщин – это критический возраст, когда требуется лекарство, которое улучшит кровообращение и, следовательно, укрепит организм, что позволит ему противостоять шоку». Врач, скорее всего, говорил о тех, у кого прекратилась менструация во время менопаузы. В другом объявлении он упомянул, что хорошо разбирался в «болезнях замужних и одиноких женщин», которые возникали в результате полового акта[33].

В конечном счете деятельность Энн Ломан будет гораздо ближе к традиционной практике повитух, чем занятие Эванса. Но в первых объявлениях Рестелл говорилось в основном о препаратах, лекарствах, которые она продавала тем, кто хотел либо избежать беременности, либо прервать ее. Сосед также занимался подобной торговлей. Ломан и ее муж могли с легкостью обучиться этому ремеслу у него. Возможно, они покупали лекарства у третьего лица и продавали их горожанам.

Тем не менее неизвестно, почему Ломан захотела стать акушеркой или зачем она занялась продажей средств, вызывающих менструацию, или препаратов для прерывания беременности. Стоит вспомнить, что Энн была четвертой из как минимум девяти детей. Она видела, как тяжело пришлось матери, которая рожала детей на протяжении более чем двух десятилетий. Вполне возможно, что юная Энн Троу не раз присутствовала при родах. Как и многие женщины ее эпохи, Анна Биддл Троу практически никак не влияла на вопрос деторождения. Беременность сама по себе несла угрозу для жизни, многие женщины умирали во время родов, а воспитание девяти детей наверняка отнимало все силы: стоило перестать кормить грудью одного ребенка, как мать обнаруживала, что беременна следующим. Энн Ломан выбрала другой путь. Они с Чарльзом не завели детей. Возможно, он был бесплоден, но не исключено, что с самого начала их брака они приняли сознательное решение обойтись без них и пользовались лекарством, которое впоследствии стали продавать. С самого начала она писала объявления без медицинской терминологии и названия услуг, но на доступном языке – как женщина могла бы говорить с другой женщиной, – разъясняющем, почему жены и матери могут пожелать ограничить количество детей. Мадам Рестелл говорила, основываясь на собственном и материнском опыте. Разумеется, как и другие акушерки и фармацевты, Ломан, скорее всего, выбрала эту профессию, потому что она приносила прибыль. Соседка видела практику доктора Эванса, поэтому наверняка представляла, как ему удавалось прокормить себя.

Многие считали чистым шарлатанством деятельность доктора Эванса, мадам Рестелл и прочих, кто продавал средства для лечения различных недугов, предотвращения беременности или ее прерывания, облегчения последствий инфекций, передающихся половым путем, и уменьшения разнообразных болей с помощью быстродействующих препаратов. В рекламных объявлениях обычно указывался адрес – иногда несколько, – по которому покупатели могли приобрести необходимое. Врачи просили читателей присылать письма с просьбой о лечении. Скорее всего, многие из средств не приносили никакого вреда; более того, продавцы понимали, что препараты не оказывали никакого заметного влияния. Но так было не со всеми. Некоторые абортивные препараты и средства, вызывающие месячные, отлично работали. Лекарства для прерывания беременности, которые использовались на протяжении веков, действовали двумя разными способами, в зависимости от ингредиентов. Часто женщины просто испытывали настолько сильное недомогание, что оно провоцировало выкидыш. В состав абортивных средств обычно входили пижма, рута, живица, воронец кистевидный, морозник и мята болотная – дикие растения, которые когда-то росли по всей Северной Америке, а в состав живицы – смола, которую добывали из деревьев. Другие лекарства, вызывающие прерывание беременности, содержали простагландины, в том числе спорынью – грибок, обитающий на ржи и других злаках. Простагландины – это гормоны, и один из их эффектов – стимулирование родов, но на ранних сроках беременности они вызывают сокращения матки, что приводит к выкидышу, если схватки не прекращаются. (Сегодня для прерывания беременности используется мизопростол, синтетическое производное простагландина, часто вместе с мифепристоном.) Известно, что Рестелл продавала разные препараты в зависимости от того, на каком сроке находилась женщина, следовательно, акушерка знала о разных свойствах абортивных средств[34].

Однако такие лекарства могли привести к смерти, если не соблюдалась дозировка или если их назначал несведущий специалист. Например, в августе 1839 года коронер Нью-Йорка провел дознание в борделе на Уокер-стрит, 117 «по поводу тела негритянки по имени Сара Таттл, работавшей служанкой в этом институте благородных девиц». Она «приобрела 30 мл масла пижмы, которое пыталась выпить, чтобы произошел выкидыш». Приняв половину лекарства, «она тотчас забилась в страшных судорогах, и, хотя была вызвана медицинская помощь и приняты все средства для спасения, она скончалась менее чем через час». Коллегия присяжных при коронере постановила, что причиной смерти стало масло пижмы. Опытная повитуха или врач объясняли пациенткам, как и когда принимать абортивное средство, чтобы получить желаемый результат[35].

Хирургический аборт также представлял опасность, если его проводил необученный врач. В марте 1840 года нью-йоркские газеты сообщили о случае со Сьюзан Скаатс, которая умерла после того, как один доктор, Чарльз Х. Джексон, поселившийся на Бауэри, 209, прервал ее беременность. Сначала подробности оставались неизвестны, но позже выяснилось, что Скаатс и Джексон жили в одном доме, когда женщина только приехала в Нью-Йорк, и, вероятно, были в сексуальных отношениях. После аборта Скаатс переехала восстанавливаться в пансион на Хаустон-стрит. Когда она начала жаловаться на недомогание, хозяин здания вызвал не кого иного, как доктора Джексона, который лечил Скаатс, не признавшись, что они знакомы. Позднее его обвинили в непредумышленном убийстве. В тот период и беременность, и хирургическое вмешательство сопровождались риском, и вполне возможно, что Джексон использовал хирургические инструменты для аборта, а не просто спровоцировал выкидыш, и для Скаатс такое вмешательство оказалось фатальным[36].

Различия между практикой Эванса и Рестелл заключались прежде всего в клиентуре. Помимо продажи лекарств, предназначенных для предотвращения или прерывания беременности, Энн Ломан принимала роды. Она управляла так называемым «родильным домом», который представлял собой всего лишь одну-две комнаты в ее собственном жилище, где женщины оставались перед родами, на последних неделях или месяцах беременности. Также акушерка вызывала выкидыш физически, вводя руку или инструмент в матку и вызывая схватки. Постепенно деятельность Рестелл расширилась и стала включать в себя помощь в поиске родителей для детей, о которых матери не могли или не хотели заботиться сами, по сути, женщина-врач выступала в роли посредника при усыновлении. Со временем все занятия Ломан – даже роды – привели бы к неприятностям, но, по крайней мере, вначале скандал разгорелся из-за продажи лекарств, прерывающих беременность и запрещенных в Нью-Йорке менее десяти лет назад.

На протяжении большей части американской истории аборты на ранних сроках беременности оставались легальными и нерегулируемыми. Индейцы, порабощенные африканцы и американцы европейского происхождения знали и собирали травы, из которых изготавливали абортивные средства. Например, в 1668 году в округе Мидлсекс, штат Массачусетс, когда хозяйка служанки Элизабет Уэллс заметила ее беременность и пригрозила отправить к врачу, чтобы тот подтвердил положение, девушка сломалась и призналась, что больше не носила ребенка, потому что приняла травяное средство из можжевельника, сваренного в пиве. В одном случае в Коннектикуте середины XVIII века группа молодых людей называла применение абортивного средства «совершением сделки» – практика распространилась настолько, что приобрела сленговое обозначение. Впервые закон касательно абортов появился в Коннектикуте в 1821 году; ранее английское общее право регулировало все, что не было перечислено в статутном. Закон разрешал проводить аборт до первых признаков шевеления плода, обычно до четвертого или пятого месяца беременности, хотя все зависело от конкретной женщины. Любое действие, предпринятое для вызывания выкидыша, не считалось преступлением, если оно происходило до обозначенного срока. Отчасти это объяснялось практическими соображениями: не было надежного способа подтвердить, что женщина беременна до первых признаков движения ребенка, а прекращение менструации объяснялось другими факторами. Также теория имела философские или теологические корни: некоторые считали, что именно в этот момент плод становился «одушевленным» и превращался из массы клеток в потенциального человека. Согласно общему праву, даже аборт после обозначенного срока считался мелким правонарушением, поскольку зародыш еще не был полноценной личностью[37].

Такой закон действовал в стране до 1821 года, пока в Коннектикуте, а затем еще в девяти штатах и на одной федеральной территории в 1820-х и 1830-х не криминализировали некоторые виды абортов. Большинство этих законодательных изменений были внесены либо в результате нашумевших случаев неудачных вмешательств, либо в качестве попытки защитить женщин от лекарств, которые порой оказывались ядовитыми. Например, Коннектикут принял этот закон после жуткого случая, когда священник заставил девушку, которая от него забеременела, принять абортивное средство, а затем похитил ее с сестрой. Однако ранние законодательные акты не полностью отходили от общего права, поскольку в большинстве из них проводилось разграничение между абортом до и после появлений первых признаков движения плода, даже если вводилась уголовная ответственность за первый вариант. Многие положения напрямую касались абортивных средств наряду с другими ядами, которые продавались или назначались женщинам, желающим прервать беременность. По словам историка Джеймса К. Мора, многие из этих законов принимались как «меры по борьбе с отравлениями». Тем же самым лекарством, что прерывало беременность, при неправильной дозировке женщина могла отравиться, что случилось с Сарой Таттл в Нью-Йорке в 1839 году. Закон штата Коннектикут никоим образом не изменил общее право; он лишь ужесточил его, особенно касательно абортивных средств[38].

Следуя примеру Коннектикута и нескольких других штатов, законодатели Нью-Йорка в 1829 году приняли положение, которое вступило в силу в 1830-м и действовало, когда спустя девять лет мадам Рестелл открыла свое дело. Изменение было частью полного пересмотра нормативных актов Нью-Йорка, поэтому никто не голосовал за конкретную поправку. Закон подготовил специальный комитет и включил в огромный перечень, который был принят целиком. Законодательство касалось абортов в трех статьях «Свода пересмотренных законов» (Revised Statutes). Во втором томе давалось несколько определений непредумышленного убийства, среди которых были следующие:

Статья 9. Каждое лицо, которое назначает женщине, чей плод шевелится, какое-либо лекарство, препарат или субстанцию, или использует какой-либо инструмент или иные средства с намерением убить ребенка, за исключением случаев, когда необходимо сохранить жизнь матери либо когда два врача советуют прибегнуть к данному способу с той же целью, будет признано виновным в непредумышленном убийстве второй степени.

В отличие от закона штата Коннектикут, этот нормативный акт распространялся как на медикаментозное прерывание беременности, так и на хирургический аборт. В положении изменилась только мера ответственности: искусственный выкидыш на ранних сроках теперь считался непредумышленным убийством, а не мелким правонарушением. Наказание за непредумышленное убийство второй степени составляло от четырех до десяти лет лишения свободы в тюрьме штата, что значительно отличалось от периода, когда аборт после первых признаков шевеления плода считался всего лишь мелким правонарушением[39].

Спустя 30 страниц другой закон дополнял вышеупомянутые положения и не делал исключений для срока беременности, когда плод еще не шевелился. Статья 21 раздела VI «Правонарушения, наказуемые заключением в окружной тюрьме и штрафами» гласила:

Каждое лицо, которое назначает любой беременной женщине какое-либо лекарство, препарат или субстанцию или использует какой-либо инструмент или иные средства с намерением убить ребенка, за исключением случаев, когда необходимо сохранить жизни матери либо два врача советуют прибегнуть к данному способу с той же целью, в случае вынесения обвинительного приговора подлежит наказанию в виде заключения в окружной тюрьме на срок не более одного года, или штрафа в размере не более пятисот долларов, или штрафа и заключения.

Теперь даже аборты на ранних стадиях предусматривали уголовную ответственность, хотя очевидно, что вид наказания – за мелкий проступок, а не за тяжкое преступление – указывал на то, что законодатели рассматривали это как менее серьезное преступление. Впервые в Соединенных Штатах законодательно появилась уголовная ответственность за аборты на ранних сроках и прописывалось «терапевтическое исключение» – возможность врача одобрить аборт, – хотя последнее практиковалось и ранее[40].

Законодатели работали над статьей 21 одновременно с обсуждением ряда других нормативных актов, призванных урегулировать деятельность врачей. Статьи 22 и 23 касались наказаний для врачей, которые выписывали назначения в состоянии алкогольного опьянения, и аптекарей, которые продавали вредные лекарства без пометки о ядовитых веществах, соответственно. Другими словами, законодатели гораздо меньше занимались защитой будущих детей, чем контролем за врачами и сохранением жизней женщин. При рассмотрении другого нормативного акта (который законодательный орган отказался принимать), регулирующего различные виды медицинских операций, его создатели включили следующее пояснение: «Опрометчивость многих молодых практикующих врачей при проведении очень важных хирургических операций только с целью отличиться вызывает массовое недовольство, старые и опытные хирурги сообщают, что число смертей из-за подобной практики внушает тревогу». По мнению инициаторов законопроекта, некоторые недавно завершившие обучение врачи оперировали пациентов способами, которые ставили под угрозу их жизни, как и те, кто использовал щипцы во время родов, хотя многие повитухи считали их ненужными. Отчасти именно так специалисты с высшим образованием выделялись и подчеркивали профессиональный статус: они применяли методы лечения, недоступные для тех, кто не окончил медицинский институт. Неважно, что двигало законодателями, но к 1830 году в штате Нью-Йорк аборт в любой форме был признан уголовно наказуемым деянием, хотя и с разной мерой ответственности, в зависимости от срока беременности, на котором проводилась процедура[41].

Однако на практике этот закон почти не применялся. Как правило, власти обращались к нему, когда женщина умирала в результате аборта, но в таком случае их больше заботила ее смерть. В прочих случаях, если процедура заканчивалась успешно, женщины не собирались обвинять человека, который им помог. Что еще более важно, даже если удавалось найти и пациентку, и врача, который выписал абортивное средство, не оставалось шансов определить, начал ли плод шевелиться. Если только окружающие не замечали беременность женщины – что само по себе было труднее понять в эпоху, когда одежда гораздо больше скрывала фигуру, чем в настоящее время, – только будущая мать знала, чувствовала ли она характерное шевеление в утробе. Поскольку средства, вызывающие месячные, оставались абсолютно законными, и пациентка, и врач могли с легкостью утверждать, что принимаемые лекарства восстанавливали здоровье, а не прерывали беременность. И кто мог доказать обратное?

Хотя в объявлениях мадам Рестелл ничего не говорилось напрямую, она продавала как средства, вызывающие аборт или менструацию, так и лекарства, которые она позиционировала как противозачаточные. Препарат для восстановления менструального цикла вполне мог прервать беременность. Такие врачи, как Рестелл и Эванс, использовали расплывчатые формулировки, когда размещали объявления, и преподносили препараты как средства, вызывающие месячные, хотя, в зависимости от того, кто их принимал, они также могли привести к выкидышу. На практике Рестелл действительно пыталась разграничивать беременных, женщин, у которых по неизвестным причинам прекратились менструации, и тех, кто хотел сделать аборт. Но она хотела поддерживать свое дело на плаву, поэтому всегда учитывала размытые границы между этими тремя категориями, а также осведомленность пациенток о «серой зоне». По сути, понимание работы своего тела, а также опыт таких женщин-врачей, как мадам Рестелл, стали ключевыми факторами в борьбе за права, связанные с беременностью и абортами.

* * *

В 1839 году, когда Энн Троу Саммерс Ломан разместила первое объявление, она переехала в новый дом на Гринвич-стрит, 160, между Кортлендт-стрит и Либерти-стрит. Семейство перебралось из восточной части Манхэттена к парку Сити-Холл, в дом на западной стороне, всего в двух кварталах от реки Гудзон. Они попали в другой мир. Спустя год прошла перепись населения США, которая записала Чарльза как главу семьи, но не назвала имен родственников, как это было принято в 1840-м. В записи о доме Ломана указаны двое мужчин в возрасте от 30 до 40 лет – Чарльз и, скорее всего, слуга, одна девочка в возрасте до десяти лет (Кэролайн) и три женщины в возрасте от 20 до 30 лет: Энн и еще две женщины, вероятно, служанки. В 1839 году Энн Ломан жила в Нью-Йорке уже восемь лет, и столько же прошло с кончины ее бывшего мужа. Она состояла в браке с Чарльзом Ломаном шесть лет, а ее дочери Кэролайн исполнилось девять. Женщине было всего 27. Когда объявление впервые появилось в The New York Sun, она, должно быть, гадала, придет ли кто-нибудь. Она хотела помочь будущим пациенткам, но постучатся ли они в ее дверь? Конечно, она не могла предвидеть последующие события и скандальную известность. Сама того не ведая, разместив объявление, Энн Ломан сделала первый шаг к тому, чтобы стать самой известной женщиной Нью-Йорка[42].

В воскресенье, 21 июля 1839 года, окружной прокурор Нью-Йорка Джеймс Рейнор Уайтинг обратил внимание на захватывающий рассказ об одной «миссис Рестелл, она же миссис Ломан», как написала газета The Sunday Morning News. Статья начиналась так: «Эта скандально известная пособница распутства продолжает вести свои гнусные дела несмотря на то, что мы рассказали о ее репутации и окружении». В тексте говорилось: «Существует положение о запрете абортов, основанное на мудрости и знаниях об организме человека, и общество не должно мириться с тем, что едва ли не каждый день женщина преступает закон своими действиями. Скоро миссис Рестелл поплатится за злодеяния, и чтобы она не считала наши статьи пустыми словами, мы сейчас, в последний раз, настоятельно советуем ей бросить свое занятие. В противном случае мы не несем ответственность за последствия, которые, несомненно, наступят»[43].

Как оказалось, годами редакторы и корреспонденты многих газет, помимо The Sunday Morning News, весьма настойчиво предостерегали мадам Рестелл от продолжения деятельности. В статьях упоминался редко применяемый закон, принятый в Нью-Йорке в 1829 году и приравнивающий использование абортивных средств или хирургическое прерывание беременности к преступлению. Подобные сообщения были очередной волной в том потоке внимания, который хлынул на Рестелл в 1839 году, когда она открыла свое дело. Отчасти журналисты сочли примечательным то, насколько открыто женщина-врач предлагала помощь.

Хотя с колониального периода аборты до первых признаков шевеления плода проводились и считались законными, общество открыто не говорило на эту тему, потому что преобладало мнение, что такое средство нужно только тем, кто занимался сексом вне брака. Допущение мысли об аборте означало признание в других грехах. Теперь Рестелл довольно часто давала объявления как об услугах, так и о товарах, но ее способ привлечения пациентов противоречил закону штата Нью-Йорк, который в 1830 году ввел уголовную ответственность за аборты на любом сроке. Также язык статей говорил о многом: газетчики возмущались не только наглым поведением акушерки, но и тем фактом, что даже после публичного осуждения ее дела и объявлений Ломан продолжала спокойно работать, не обращая внимания на предупреждения. Она вела себя вызывающе[44].

Реклама абортов и противозачаточных средств появлялась в газетах с начала 1830-х годов отчасти благодаря появлению бульварной прессы – дешевых таблоидов, продававшихся по экземпляру (а не по подписке), которые начали издаваться в Нью-Йорке в 1833-м и предназначались для гораздо более широкой аудитории. Эти газеты частично компенсировали низкую стоимость многочисленными рекламными объявлениями. Например, «Таблетки вдовы Уэлч» впервые появились в нью-йоркском The Evening Post в 1833 году, а к 1837-му У. Лабаусн, врач, продавал таблетки, «специально предназначенные для лечения расстройств, характерных для ЖЕНЩИН», в кабинете на Брод-стрит. В 1837 году миссис Маргарет Бёрд, которая к 1840-м стала одной из главных конкуренток мадам Рестелл, начала рекламировать свои услуги в качестве акушерки, «получившей надлежащие знания в больнице в Европе». Также женщина продавала различные лекарства, которые помогали при несварении желудка и схожих заболеваниях. В начале 1838 года она утверждала, что единственная привозила в Нью-Йорк «Женские таблетки для восстановления цикла от доктора Ванденбурга из Германии», которые были «эффективным средством от задержки, нарушений цикла и всех тех случаев, когда природа давала сбой». Хотя существует целый ряд причин, по которым менструация не наступала вовремя, беременность – самое очевидное объяснение[45].

В некоторых самых ранних рекламных объявлениях содержались фразы, которые явно указывали на предназначение лекарств и маскировались под предупреждение женщинам о якобы вредных «побочных эффектах» таблеток, принимаемых для других целей. В реклама «женских таблеток для восстановления цикла от доктора Ван Хамберта» содержалось предупреждение о том, что «их нельзя принимать во время беременности, поскольку они могли вызвать выкидыш». Два года спустя в объявлении изменилась формулировка: «Нельзя снимать во время б*********и, поскольку они могли вызвать в*****ш». Хотя смысл оставался понятным, автор пытался избежать нежелательного внимания со стороны властей[46].

Мадам Рестелл недолго использовала подобную игру слов в 1839 году, когда только начала работать, но вскоре стала использовать эвфемизмы, которые не говорили ничего конкретного, но давали понять, о чем шла речь. На протяжении многих лет Ломан действовала по одной схеме: она размещала два объявления на одной странице на некотором расстоянии, и их смысл усиливал друг друга. В первой рекламе предлагались непосредственно товары и услуги: «Мадам Рестелл, женщина-врач, располагает доказательствами того, что многие жалобы со стороны пациенток объясняются главным образом, если не полностью, отсутствием надлежащего, безопасного, эффективного и достоверного лекарства в случаях задержки, нарушения и прекращения тех естественных функций, от которых зависит здоровье и даже жизнь каждой женщины». Затем Ломан рассказывала, почему стоило обсуждать эти вопросы с представительницей своего пола, женщиной-врачом, и сообщала читателям, что 30 лет назад в Европе ее (полностью вымышленная) бабушка, которую звали мадам Рестелл, разработала специальное лекарство. «Самые трудные и продолжительные случаи сбоев, задержки и т. д. были устранены с помощью женских регулирующих таблеток». Только усиливая их привлекательность, автор уклончиво объясняла, что «замужним женщинам необходимо воздерживаться от их употребления» по причинам, которые подробно изложены в инструкциях, прилагаемых к таблеткам. В новом кабинете на Гринвич-стрит, 148, чуть дальше по улице от прежнего дома под номером 160, все желающие могли приобрести у самой Рестелл упаковку таблеток всего за один доллар[47].

Второе объявление, на одну колонку левее и на полстраницы ниже, было оформлено как письмо «Замужним женщинам», в котором Ломан «просила привлечь внимание женщин, состоящих в браке, к вопросу, имеющему жизненно важное значение, связанному не только с их благополучием, здоровьем и счастьем, но часто и с самим существованием». Послание было довольно длинным и содержало как можно более расплывчатые формулировки, которые, однако, передавали главную мысль: беременность опасна, и у мадам Рестелл есть средства предотвратить ее. «Большая часть страданий, нищеты, убожества и порока, существующих вокруг нас, – предупреждала Рестелл, – связана с незнанием способности, дарованной нам для достижения разумной цели, значительно управлять собственной судьбой; но при этом многие из тех, кто прозябает в нищете, работает, чтобы жить, и живет, чтобы работать, способны через несколько лет заработать приличное состояние и дать отпрыскам образование и блага, которых они лишены из-за нынешнего материального положения». А затем ее послание приняло более мрачный оборот: «Если бы не это, многие матери, едва достигшие зрелости, были бы избавлены от мук и страданий старости; если бы не это, многие любящие жены и матери были бы вырваны из пасти ранней и преждевременной смерти; если бы не это, многие мужья, ныне лишившиеся супруги, все еще были бы благословлены милым общением со своей спутницей в радостях и горестях». «Разве у нас нет обязанностей, общественных и религиозных, – спрашивала Ломан читателей, – долга перед собой, перед мужьями и особенно перед детьми сохранять, оберегать, защищать здоровье, нет, нашу жизнь, чтобы мы могли растить их и заботиться о них, тех, с кем мы связаны самыми священными и тесными узами?»[48]

Проще говоря, Рестелл играла на вполне обоснованных страхах женщин перед смертью, которые пугали всех беременных в XIX веке. Хотя не сохранилось точных данных по материнской смертности за тот период, некоторые ученые подсчитали, что даже в начале XX века на каждые 154 живых ребенка умирала по крайней мере одна мать. Другими словами, беременность оказывалась очень опасной для женщин, у большинства кто-то из знакомых умер из-за родов. Рестелл указывала на это вполне оправданное опасение и на всякий случай объясняла его заботой о муже и детях. Как-никак умершая жена или мать не могла заботиться о родных. Ни разу не использовав слова «аборт», «секс» или «беременность», акушерка написала объявление, в котором обращалась непосредственно к женщинам и давала им возможность избежать опасностей незапланированной беременности. За определенную плату, разумеется. Желающие могли посетить врача на Гринвич-стрит или заказать проспект, в котором более развернуто рассказывалось о продуктах и услугах. Рестелл разместила листовки с подробностями на углах улиц, в общественных доках и пристанях. Также она отправляла расширенные версии объявлений по почте всем, кто писал с просьбой предоставить дополнительную информацию. Ломан предлагала свои услуги в газетах не только Нью-Йорка, но и других городов Восточного побережья. В 1839 году в рекламных публикациях говорилось, что клиенты могли приобрести товары в филиалах в Филадельфии, на Саус-Эйт-стрит, 39 1/2, недалеко от Честнат-стрит, а в 1840-м – в Бостоне, на Эссекс-стрит, 7, рядом с Вашингтон-стрит. Неизвестно, лично ли управляла Рестелл филиалами. Должно быть, она либо наняла кого-то для продажи товаров, либо их купил посредник, который управлял врачебными кабинетами[49].

С 1839 по 1840 год такие объявления постоянно появлялись и, возможно, больше всего раздражали местных коллег не только частотой, но и откровенностью. Рестелл довольно открыто убеждала читателей в преимуществах контроля рождаемости. Хотя акушерка редко детально рассказывала об услугах, она подробно описывала причины, почему женщины захотели бы приобрести средство. Рекламные публикации не прятались в уголке газеты. Ломан без зазрения совести заняла несколько сантиметров свободного пространства рядом с объявлениями о продаже недвижимости, аукционах и с новостями о транспортных компаниях и фондовом рынке. Она считала, что действовала в рамках закона. И обращалась непосредственно к замужним женщинам. Хотя в вопросах деторождения участвовали оба родителя, Рестелл предлагала предоставить женам инструменты для регулирования рождаемости, своего рода телесную автономию, без ведома или согласия мужей. Ломан обращалась к замужним дамам, но было понятно, что она не откажет и одиноким девушкам, которые обратятся к ней за помощью. Окружающие восприняли заявления как призыв к распущенности, как способ для одиноких женщин заниматься сексом без последствий, попирать приличия и мораль в угоду собственной похоти.

В прессе активно обсуждалось бесстыдство самих объявлений, не говоря уже об услугах, которые продавала Рестелл. Например, в марте 1839 года газета The Herald опубликовала редакторскую колонку под названием «Нравы подрастающего поколения» (Morals of the Rising Generation), в которой объяснялось, что беспокоило некоторых жителей Нью-Йорка в отношении мадам Рестелл и ее коллег:

Возможно, отправитель писал в сатирическом ключе, но, казалось, его мало заботило, нарушала ли Рестелл закон или нет; проблема заключалась в расшатывании моральных устоев. Женщина не просто делала аборты, но и помогала тем, кто занимался сексом вне брака[50].

В июле 1839 года в условиях растущего общественного возмущения и гнева окружной прокурор Джеймс Уайтинг прочитал статью в The Sunday Morning News о «скандально известной пособнице распутства» Рестелл. Он достал бумагу и чернила и написал письмо, которое дополняло статью в News: «Я отправляю прилагаемую публикацию коллегии присяжных, чтобы предоставить возможность ознакомиться с ней, если она сочтет ее важным. Я достоверно сообщаю, что с подачи Рестелл и с помощью лекарств было произведено несколько абортов». «Возможно, вы не согласны с моим мнением о поведении этой женщины. <…> В таком случае большое жюри может не сомневаться, что я приложу все усилия, чтобы пресечь практику, столь ужасную саму по себе и угрожающую интересам человечества»[51].

В тот период еще не появилась полиция, в обязанности которой входило расследование преступлений и доведение их до сведения прокуратуры, и Уайтинг полагался на собственный авторитет, чтобы большое жюри взялось за дело мадам Рестелл. Если коллегия присяжных считала, что кто-то действительно нарушил закон, то выносила «утвержденный обвинительный акт» или обвинительное заключение. Затем Уайтинг любезно указал лицо, которое укрепило бы их позиции: «Большое жюри сможет получить много сведений и имена важных свидетелей от Сэмюэля Дженкса Смита, редактора газеты The Sunday Morning News». Окружной прокурор явно считал, что журналист, публично отказавшийся печатать объявления Рестелл, имел на примете тех, кто помог бы предать ее суду[52].

Большое жюри, институт, основанный на практиках английского общего права, в том числе занималось отсеиванием беспочвенных обвинений, чтобы суды не переполнялись заявлениями, написанными из мести, и рассматривали только случаи, подкрепленные доказательствами. По сути этот орган представлял собой коллегию присяжных заседателей, назначаемую округом и городом Нью-Йорком и включающую от 12 до 24 членов – исключительно мужчин, – которая имела право вызывать свидетелей, чтобы те рассказали о предполагаемых преступлениях. Дача показаний проходила под присягой или в виде серии вопросов и ответов. Заседания проводились за закрытыми дверями, поэтому широкая общественность ничего не знала о свидетельских показаниях, хотя итоги разбирательства – в форме обвинительных заключений и заявления присяжных – обнародовались, и газеты сообщали о них, если обвиняемый или предполагаемое преступление приковывали много внимания. Такая секретность объяснялась множеством причин: чтобы помешать подозреваемому скрыться или подделать улики, если он узнает об обвинениях, и чтобы защитить репутацию тех, чья вина не была доказана[53].

Менее чем через месяц большое жюри приступило к расследованию дела мадам Рестелл. 20 августа 1839 года коллегия присяжных заседателей Нью-Йорка вызвала Памелу Палмер и ее подругу Эстер Уэллс для допроса. В архивах сохранились документы, обобщающие их показания и подписанные каждой в присутствии свидетеля. Палмер, которая жила на Рид-стрит, 90 со своим мужем Дэниелом, брокером, утверждала, что она советовалась с мадам Рестелл по поводу возможной беременности: «Месячные не наступали, но я не понимала почему». Свидетельница не чувствовала никаких признаков беременности. Она знала только одно – у нее не начиналась менструация. «Я встретилась с миссис Рестелл в ее кабинете или месте работы, – продолжила Палмер, – и поделилась сомнениями насчет своего положениям и попросила ее выяснить правду. Женщина-врач дала мне этот пузырек и сказала, что он может помочь. Она велела прийти еще раз и сообщить, оказал ли он какое-нибудь воздействие на меня. Требовалось принимать по две капли вечером и утром, пока пузырек не опустел бы». Однако приятельница Палмер, Уэллс, которая жила с мужем на Томас-стрит, примерно в двух кварталах от нее, утверждала, что женщина хотела прервать беременность, а не подтвердить ее. Согласно более правдоподобному рассказу, Уэллс Палмер пришла за абортивным средством[54].

По словам покупательницы, Рестелл сообщила ей, что, если она была не в положении, средство восстановило бы цикл – хитрый способ описать действие лекарства без упоминания последствий для беременной женщины. Поскольку не существовало надежного способа узнать, находилась ли женщина на раннем сроке или у нее просто случилась задержка месячных, Рестелл обошла закон, выписав лекарство для восстановления цикла, хотя назначение препарата не вызывало сомнений. В показаниях Палмер говорилось, что она приняла полную дозу лекарства, которое пахло скипидаром, и стала ждать, когда средство подействует. Сначала ничего не произошло, но «примерно через три недели после того, как я перестала принимать лекарство, у меня случился выкидыш. Я не догадывалась о своем положении, и у меня было много работы и забот, мне показалось, что причина в них». Палмер осознавала, что связь между приемом лекарств и выкидышем принесла бы Рестелл неприятности, поэтому она списала выкидыш на тяжелую работу и стресс. Возможно, она даже считала, что власти могли обвинить ее в совершении аборта, хотя по закону штата Нью-Йорк такая ответственность (пока) не предусматривалась. Ее подруга подтвердила: «Через четыре или пять недель после получения лекарства миссис Палмер прислала за мной вечером. Я пришла к ней между восемью и девятью часами утра, до этого там находился доктор. Когда я оказалась в доме, она сказала, что у нее случился выкидыш. Ей нездоровилось». Также Уэллс заявила, что Палмер не была уверена, что стало причиной выкидыша – тяжелая работа или лекарство[55].

В архивах не сохранилось никаких записей об обвинительном заключении после разбирательств. Вероятно, такой исход объяснялся тем, что в своих показаниях Палмер намеренно поставила под сомнение эффективность жидкости, которую приобрела у Рестелл, а также исказила причину своего визита к врачу. Без свидетеля, который подтвердил бы, что женщина-врач продала Палмер средство исключительно для прерывания беременности, не нашлось материалов для дела. Уэллс догадывалась, почему на самом деле подруга обратилась к акушерке, но не видела и не слышала самого разговора, поскольку консультация проходила в другой комнате. Ореол секретности, окружавший темы секса и аборта, с юридической точки зрения помогал тем, кто вызывал выкидыш: пациенты вряд ли желали поделиться опытом прерывания беременности. Одинокие женщины отчаянно стремились сохранить сексуальную жизнь в тайне, а замужние боялись, что общество осудит их за отказ от главной обязанности в жизни – материнства. И ни одна женщина не захотела, чтобы ее имя упоминалось в газете в связи с сексом. Выступление в качестве свидетеля почти наверняка привело бы к огласке. Расследование с участием Палмер и Уэллс зашло в юридический тупик, и власти Нью-Йорка решили прекратить производство по делу, потому что у них появился другой, гораздо более ценный свидетель.

Анна Далл имела все причины опасаться огласки своей сексуальной жизни, но 6 августа 1839 года дала показания под присягой Роберту Тейлору, специальному судье города и округа Нью-Йорк. 18-летняя незамужняя девушка рассказала, что в середине июля того же года поняла, что забеременела, и пошла к Мозесу Коэну, отцу ребенка и продавцу подержанных вещей, который жил на Хадсон-стрит, 247, чтобы рассказать ему о своем положении. Она боялась последствий, особенно реакции матери. Коэн посоветовал обратиться к женщине, которая, как он слышал, принимала пациентов на Гринвич-стрит, – мадам Рестелл. По прибытии Далл объяснила причину визита, и Энн Ломан спросила ее, на каком она сроке. «Два месяца», – ответила девушка. Акушерка дала ей упаковку таблеток и посоветовала принимать по две-три штуки дважды в день, пока они не закончатся – лекарство должно было избавить ее от беременности. Далее в показаниях Далл говорилось, что женщина-врач сказала ей, что если таблетки не подействуют, то нужно вернуться за другим лекарством на более позднем сроке беременности[56]. Позже суд установил, что назначенные таблетки содержали спорынью – простагландин, который мог вызвать сокращения матки, и «каутариды», вероятно, кантаридин, по сути, шпанскую мушку, который вызвал бы у Далл такое сильное недомогание, что случился бы выкидыш[57].

Девушка вышла из кабинета Рестелл с таблетками, за которые заплатила один доллар. Но свидетельница боялась принимать их, особенно потому, что даже сама женщина-врач, казалось, до конца не верила в их эффективность. Далл решила не прерывать беременность, хотя и сохранила лекарство, которое оставалось при ней на момент допроса 6 августа. В записях не указано, как специальный судья нашел свидетельницу и почему она решила рассказать о своем опыте через три недели после приобретения абортивного средства. Не похоже, что сама Далл была особенно заинтересована в судебном преследовании мадам Рестелл, иначе обратилась бы к властям через несколько дней после покупки лекарства. Скорее всего, Тейлор узнал о случае девушки и убедил ее дать показания под присягой.

Спустя десять дней, 16 августа, власти предъявили Рестелл обвинения. Большое жюри установило, что она «умышленно, злонамеренно и незаконно выписала и навязывала некой Анне Далл, незамужней женщине, в больших количествах определенное препарат, лекарство, субстанцию или средство, а именно 30 таблеток, содержащих каутариды и спорынью <…> с намерением вызвать выкидыш у упомянутой Анны Далл». Обвинительное заключение – это что-то из ряда вон выходящее. Далл даже не принимала абортивное средство, и Рестелл, по сути, обвиняли в его продаже. В вердикте подробно объяснялось, что плод еще не начал шевелиться, иначе дело рассматривалось бы как более тяжкое преступление, члены жюри изо всех старались описать Рестелл как «безнравственного и злобного человека с продажной и гнилой душой». Обвинительное заключение подписал Джеймс Р. Уайтинг, окружной прокурор[58].

17 августа окружной суд общей юрисдикции Нью-Йорка выдал ордер на арест мадам Рестелл. Джил Хейс, сотрудник суда, забрал ее из дома. Он доставил женщину в суд, даже если она того не желала, где к ней присоединился адвокат, мистер М. Д. Крафтс. Там она выслушала оглашение обвинительного заключения и заявила о своей невиновности. Затем Крафтс, окружной прокурор, и рекордер (специальное название судьи) обсудили вопрос о залоге. Изначально окружной прокурор просил внести 2000 долларов. Крафтс настаивал на тысяче, а судья – на полутора, что составляет около 43 000 долларов по нынешнему курсу. После оглашения обвинительного заключения окружной прокурор поднялся и заявил о готовности приступить к разбирательству немедленно, на что рекордер ответил, что время истекло и нельзя рассмотреть дело так быстро. Поскольку судебные учреждения уже закрылись и никто не внес залога, Рестелл отправилась в городскую тюрьму, в народе известную как «Гробницы» (Thombs)[59].

Расположенное прямо на окраине Файв-Пойнтс, печально известных трущоб Нью-Йорка, учреждение представляло собой комплекс зданий, в том числе суд, окруженных высокой гранитной стеной, впечатляющей своей монументальностью. Величественный главный вход на Сентр-стрит был приподнят над уровнем улицы и обрамлен четырьмя огромными колоннами, увенчанными пальмовыми листьями. Пребывание в «Гробницах» было временным; осужденным в зависимости от тяжести преступления предстояло отправиться в тюрьмы на острове Блэквелл или в Синг-Синг. Заключенных размещали по половому признаку, а состоятельные дамы содержались отдельно, на втором этаже, куда первоначально отправляли должников. Более бедные женщины из близлежащих трущоб находились ниже, спали на нарах и часто привлекались к уборке тюрьмы. Позже той же ночью муж Рестелл и ее бывший сосед, доктор Уильям Эванс, вернулись в «Гробницы». Эванс внес залог, и ранним воскресным утром Рестелл вышла на свободу. Она очень мало времени провела в тюрьме, поэтому вряд ли успела тесно пообщаться с сокамерниками, хотя в последующие годы судьба предоставила ей такую возможность[60].

Рестелл вышла под залог, но испытания не думали заканчиваться. Позже на той же неделе газета The Herald рассказала о случившемся и предположила, что процесс над «философом в юбке» «привел бы к самым примечательным событиям, которые когда-либо происходили в суде». Также издание предоставило одно из первых описаний Рестелл. «Молодости, красоты, черных глаз, волос цвета воронова крыла и необычных черт лица обвиняемой, – с энтузиазмом писал корреспондент, – в сочетании с юридической сообразительностью ее адвоката уже хватило бы, чтобы полгорода собралось в здании суда». The Herald предсказала, что о деятельности Рестелл разгорятся споры, в том числе можно будет услышать «впечатления пациентов и сторонников мадам Рестелл». Кроме того, редактор намекнул на одну из причин, по которой аборты представляли опасность для некоторых жителей Нью-Йорка: Рестелл «пыталась ограничить численность местного населения, пока американцы приглашали бедных и богатых, молодых и старых, хромых, слепых приехать и поселиться в земле обетованной». Другими словами, пациентки Рестелл, часть которых, возможно, принадлежала к среднему или высшему классу общества, прерывали беременность, а иммигранты-католики продолжали обзаводиться большими семьями, что увеличивало численность населения. Казалось, существовало множество причин возражать против абортов. В последующие годы возмущение шовинистов усилилось. Наконец, в статье говорилось, что в случае обвинительного приговора Рестелл грозил штраф в размере 500 долларов и тюремное заключение на острове Блэквелл сроком до года[61].

Видимо, судебный процесс постоянно откладывался. Возможно, потому, что Далл так и не приняла лекарство, свидетель из нее получался не самый лучший. Позже Рестелл рассказала, что из-за языкового барьера между ними – Далл была иммигранткой и с рождения говорила на немецком – девушка неправильно поняла акушерку, которая советовала не принимать таблетки во время беременности. Если присяжные поверили бы этому туманному объяснению, то не вынесли бы желанный вердикт. Пока The Herald ждала заседания в октябре в суде общей юрисдикции, в ноябре газета отмечала, что в кабинете Рестелл на Гринвич-стрит дела шли прекрасно, но разбирательство все еще не состоялось. Она продолжала регулярно размещать объявления в газете вплоть до конца 1839 года и весь 1840-й[62].

17 декабря 1839 года, спустя четыре месяца после дачи показаний большому жюри, Далл отправилась в Нью-Йоркскую богадельню в Бельвю, последнее пристанище для неимущих и единственный вариант для незамужней беременной женщины. Благотворительные учреждения, которые содержали родильные дома, требовали предоставить свидетельство о браке, которого у девушки не было. Спустя два месяца на свет появилось два близнеца. 13 марта 1840 года в Бельвью она умерла в одиночестве от родильной горячки – бактериальной инфекции, часто возникающей у молодых матерей[63].

Спустя еще восемь месяцев окружной прокурор окончательно прекратил дело. 18 ноября 1840 года заместитель секретаря суда общей юрисдикции зарегистрировал его как nolle prosequi, или “Nol. Pros”[64]. Через шесть дней Рестелл разместила объявления в газетах The Herald и The Sun, в которых рассказала свою версию событий, в том числе о языковом барьере, из-за которого Далл неправильно поняла назначение купленного лекарства. На протяжении всей карьеры Рестелл регулярно обращалась к жителям Нью-Йорка через прессу. Другие публичные лица поступали так же, и перепалки, которые иногда возникали в местных газетах, развлекали читателей и позволяли выразить собственную позицию в споре. Однако редкая женщина подписывалась настоящим именем. «Мадам Рестелл» – псевдоним, который если поначалу и служил прикрытием, то вскоре стал бесполезен. «Неубедительность и несправедливость обвинения, – утверждала акушерка, – утопили расследование в насмешках и позоре и спустя 16 месяцев проволочек привели к итогу, который предсказал бы любой здравомыслящий человек»[65].

Но Рестелл не ограничилась простым признанием юридической победы. Она написала еще два абзаца, где подробно объяснила, почему противозачаточные порошки вообще-то полезны для женщин. «Разве замужние дамы, чье здоровье категорически не позволяет им слишком быстро увеличивать семью, не сочтут знакомство со средством мадам Рестелл одним из величайших благословений? Это ли не высшая несправедливость – намекать, что жены, сестры и матери только и ждут возможности согрешить. Позор тому, кто будит такие чувства». Акушерка продолжала настаивать на том, что ее товары предназначались только для замужних женщин, которые нуждались в них по состоянию здоровья. Все, кто утверждал обратное, клеветали на добродетель женщин Нью-Йорка. Рестелл всегда проявляла деловую хватку и направляла всех заинтересованных лиц в кабинет на Гринвич-стрит, 148 в Нью-Йорке, а также в филиалы на Эссекс-стрит, 7 в Бостоне и на улице 7-я Саут, 8 в Филадельфии. Она закончила письмо словами: «Вот и все гонения»[66].

Общественное внимание, как и твердый отказ Рестелл признать, что она поступала неправильно – более того, акушерка утверждала, что ее услуги были настоящим благом для здоровья женщин, – заинтересовало молодого журналиста по имени Джордж Вашингтон Диксон, который, к добру или худу, начал следить за Рестелл и ее деятельностью гораздо пристальнее других. В начале 1841-го он развернул широкомасштабную кампанию и добивался ареста Рестелл, суда над ней и заключения в тюрьму.

Диксон родился в Виргинии примерно в 1801 году, прославился как певец в опере-буффа, выступал по всему Восточному побережью и часто останавливался в Нью-Йорке. По слухам, его родители принадлежали к разным расам, и он участвовал в менестрель-шоу[67], исполняя песни, которые писал сам. Его самой известной песней была «Старина Зип Кун» (Ole’ Zip Coon). К 1830-м годам он занялся журналистикой, сначала в Бостоне, где продолжал выступать, а затем в Нью-Йорке, куда переехал в 1838-м, на время бросив пение. В том же году он основал газету вместе с коллегой и другом по имени Уильям Дж. Снеллинг, которую они сначала назвали The Polyanthos and Fire Department Album, позже был сокращен до The Polyanthos, или Dixon’s Polyanthos. В конце 1830-х годов Диксон сам неоднократно представал перед судом по различным делам о клевете, в итоге его признали виновным и приговорили к шести месяцам каторги на острове Блэквелл за обвинение нью-йоркского священника в различных сексуальных домогательствах[68].

В 1840 году Диксон вернулся в газету и разорвал все связи со Снеллингом. В тот период The Polyanthos обычно публиковала театральные обзоры, рекламу, сплетни и заметки о жизни в Нью-Йорке и в целом хвасталась тем, что следила за нравственным обликом местных женщин. Особенно издание любило случаи сексуальной распущенности и политической коррупции и публиковало их под видом оскорбления морали. Такой способ позволял продать тираж и выстроить защиту, если кто-то обвинил бы газету в потворстве безнравственности. Сразу понятно, как Рестелл попала в поле зрения Диксона. Суд снял обвинение с акушерки по делу Анны Далл, и спустя несколько месяцев, в феврале 1841-го, журналист избрал Рестелл своей жертвой[69].

Джеймс К. Платт, портрет Джорджа Вашингтона Диксона, 1846 год. Редактор газеты Джордж Вашингтон Диксон в 1840-х воевал с Рестелл, в первую очередь с помощью своего издания Dixon’s Polyanthos. Любезно предоставлено Национальной портретной галереей Смитсоновского института

В номере газеты от 16 февраля Диксон напечатал статью о Рестелл на целую страницу, подробно разобрал объявление и обвинил акушерку в том, что она позволяла замужним дамам уклоняться от материнских обязанностей и поощряла порок среди одиноких девушек. Также он обещал перепечатывать заметку каждую неделю, пока власти не предъявили бы ей обвинение. Журналист утверждал, что за год Рестелл «провела несколько сотен абортов, совершила множество преступлений, наказуемых по человеческим и божественным законам. Мы такого не заявляем. Ее поведение говорит само за себя. Противозачаточные порошки! Нет их в природе. Существует только одно допустимое средство – воздержание»[70].

Казалось, все попали в ее сети порока. Диксон предостерег моряков, которые надолго уходили в плавание, что Рестелл позволяла их женам безнаказанно заводить романы. Он предупредил молодых людей, ищущих невест, что больше не стоило рассчитывать на невинность будущих супруг. Он известил отцов: «Мадам Рестелл рассказывает вашей дочери, как осквернять тело и развращать разум без страха и колебаний. Вы скажите, что она сохраняет целомудрие; но возможно ли блюсти его, когда девушку открытым образом побуждают и склоняют ко греху?» Затем он обратился к незамужним женщинам и объяснил, что Рестелл учила их, как «провести мужа или обмануть возлюбленного. Вашего нерожденного младенца не нужно подносить к купели или благословлять у священника; мадам Рестелл не даст ему открыть глаза и бросит его искалеченное тельце в канал». И это было только начало. Статья растягивалась на много сотен слов и постоянно возвращалась к типичным объявлениям Рестелл, которые он цитировал полностью только для того, чтобы раскритиковать в пух и прах[71].

Непонятно, действительно ли моральные принципы Диксона были оскорблены или он симулировал ужас. Нет сомнений в том, что большая часть статей в газете выражала возмущение из-за нарушения нравственных норм, чтобы читатели упивались бесконечными подробностями различных скандалов. Тем не менее журналиста возмущала независимость, которую Рестелл предлагала женщинам, способность контролировать вопрос деторождения независимо от мужчин и то, какие возможности для их обмана это открывало. Диксон не был моралистом. Газета The Polyanthos постоянно и с удовольствием освещала деятельность знаменитых проституток и других представителей городского полусвета, а сам Диксон продолжил карьеру в качестве издателя сенсационных газеток: выпуски покупали мужчины, бродившие по городским трущобам. Не исключено, что журналист мог выступать против услуг Рестелл и абортов, потому что был женоненавистником[72].

А. Э. Бейкер, «Деятельность мадам Растиль», 1840 год. На этой иллюстрации высмеяны не только женщины, обратившиеся за помощью к акушерке, но и сама Рестелл, которая, как показано на рисунке, говорит мужчине в шляпке, что теплое мороженое и пудра для волос «уменьшат зуд». Все женщины на сатирической иллюстрации находятся на позднем сроке беременности, Рестелл не принимала таких клиенток, по крайней мере, не проводила им аборт. Любезно предоставлено Американским антикварным обществом

Верный своему слову, Диксон продолжал публиковать нападки размером со всю страницу в последующих выпусках The Polyanthos, а также другие материалы о Рестелл и некоторых женщинах-врачах, занимавшихся тем же. 6 марта он предлагал не дожидаться, пока свидетель предъявит ей обвинение в преступлениях – потому что вряд ли кто-то решился бы, – и настаивал на судебном преследовании за сами объявления, в которых ясно излагалась суть деятельности. Также он подверг критике компетентность Рестелл, заявив, что «нет сомнений в том, что ей предоставилось множество возможностей ознакомиться со всеми функциями органов, которыми, по ее словам, она лечит, насколько позволяет опыт, и каждая гулящая девка в Файв-Пойнтс справится бы не хуже»[73].

17 марта 1841 года большое жюри обвинило мадам Рестелл и одну из ее конкуренток, мадам Костелло, в «нарушении общественного порядка». Дело не имело никакого отношения к абортам; на этот раз речь шла об их рекламе. Газета The Polyanthos опубликовала заметку о победе под заголовком «Рестелл наконец-то поймали» (Restell Caught at Last). Диксон утверждал, что члены большого жюри не могли «спокойно наблюдать, как молодым и неопытным женщинам нашего города открыто рассказывают о том, как грешить безнаказанно и с лёгкостью поддаваться искушению, и убеждают, что путь к гибели устлан подушками и усыпан цветами в назидание нежным юным леди». Также журналист приписал себе немалую заслугу и утверждал, что именно постоянная критика со стороны The Polyanthos привела к обвинению мадам Рестелл и Костелло[74].

Присяжные ясно дали понять, что, по их мнению, обладали моральным долгом. В частности, они подчеркнули, что доступность абортов и контрацепции позволяла «коварному соблазнителю <…> подарить жертве возможность избавиться от последнего страха после преодоления всех препятствий». Другими словами, большое жюри считало, секс вне брака становился более вероятным, когда мужчина убеждал сомневающуюся женщину, что их действия не повлекут за собой серьезных последствий. По мнению коллегии присяжных, целомудрие одиноких девушек напрямую влияло на отсутствие у них сексуального желания; соблазнители склоняли женщин к сексу и лишали невинности, если могли использовать контрацепцию и аборты. Однако, какими бы ни были преступления против морали, большое жюри, похоже, признало, что обвинение опиралось на шаткую правовую основу. «Мы настоятельно просим, – в заключение написали присяжные, – чтобы, если не найдется закона, который урегулирует обнаруженное нами НАРУШЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА, суд примет меры для принятия такового»[75].

Через два дня после выдвижения обвинений Рестелл опубликовала ответ в The New York Herald, обратившись к «мистеру Джону Д. Кизу (аптекарю) и другим джентльменам из большого жюри». Сначала акушерка намекнула, что Киз действовал из корыстных побуждений: он хотел, чтобы она бросила дело, именно поэтому начал судебное преследование. Затем Рестелл подробно объяснила, почему несогласна с положениями обвинения, по сути, она усомнилась в том, что присяжные большого жюри понимали жительниц Нью-Йорка, собственных жен и дочерей. «Уму непостижимо, как у мужчин, которые называются мужьями, братьями, отцами, может возникнуть мысль, изначально подлая и гнусная, – писала она, – что их жены, сестры и дочери только и ищут возможность или “средства”, чтобы согрешить, а если и не поддаются пороку, то не из-за самой идеи целомудрия, а из-за страха». «Что же тогда женская добродетель, – рассуждала Рестелл, – это просто стечение обстоятельств? Чем различаются целомудрие и проституция, помимо возможности? Если бы ваши жены, сестры и дочери избавились от страха, то стали бы блудницами? Продавали свое тело и упали на дно общества? Остается надеяться, что такая гнусная, отвратительная и возмутительная оценка женской добродетели не выйдет за пределы очень узкого круга лиц»[76].

В свою защиту Рестелл сказала, что противозачаточные порошки предназначались для замужних дам, а также позволяли молодым людям раньше вступить в брак, чтобы обвенчаться, вступать в законные сексуальные отношения и не бояться пополнения семейства, которое пока было им не по карману. Кроме того, акушерка указала, что постоянно писала в объявлениях и рассылке по почте о женщинах, для которых роды представляли угрозу и которые во время беременности подвергали себя большему риску, чем другие: «Многие слабые здоровьем жены избежали преждевременной смерти и стали поддержкой и благословением для близких и родных». В заключение она выразила уважение к институту большого жюри, но также высказала надежду, что оно воздержится от «поспешных, необдуманных и неблагоразумных поступков», чтобы общество не начало «высмеивать и порицать орган и институт в целом». Вряд ли Рестелл удалось убедить членов большого жюри изменить мнение, но она публично отстаивала законность контроля над рождаемостью, а следовательно, абортов, что удачно послужило рекламой ее услуг. Однако никто так и не рассмотрел решение коллегии присяжных заседателей, поскольку вскоре Рестелл оказалась втянутой в еще более серьезную судебную тяжбу[77].

В мае 1839 года Энн Мария Пёрди поняла, что находилась «в положении». Ей исполнился 21 год, и в ноябре они с супругом отметили три года брака. У нее был 10-месячный сын, и она «опасалась, что ей пришлось бы слишком рано прекратить кормить младенца грудью», если бы появился второй ребенок. В июле 1839 года настал роковой день, когда молодая мать поделилась своими переживаниями с прачкой по имени Ребекка, которая иногда приходила помочь. Работница спросила, слышала ли она когда-нибудь о «мадам Рестелл», Пёрди ответила, что нет. Ребекка упомянула о газетных объявлениях, размещаемых акушеркой, а после принесла ей один из выпусков The Sun. Девушка сказала, что ничего не поняла, поэтому прачке пришлось объяснить ей. Затем Ребекка добавила, что она знакома с женщиной на Малберри-стрит (Пёрди жила всего в одном квартале к востоку, на Мотт-стрит), которая посетила Рестелл и «получила помощь»[78].

Рассказ очень взволновал Пёрди, и следующим вечером она вышла из дома «под вымышленным предлогом», чтобы муж не узнал, что она задумала, и направилась в кабинет врача на Гринвич-стрит, 148. Когда она добралась, в комнате ожидания находились две женщины. Мадам Рестелл появилась из-за занавески и спросила, чем могла помочь девушке. Как только молодая мать рассказала о причине визита, акушерка попросила вернуться на следующий день с одним долларом и пообещала дать ей нужное средство. В назначенный срок женщина-врач продала клиентке «пузырек с жидкостью желтоватого цвета» за указанную сумму и посоветовала принимать по 15 капель «в сухом сахаре» три раза в день, «что должно вызвать выкидыш»[79].

Пёрди приняла дозу в тот вечер и один-два раза на следующий день, но почти сразу же «испугалась последствий» и послала за Ребеккой. Она велела не бояться, а также дала имя и адрес знакомой с Малберри-стрит, которая обращалась по тому же адресу. Вполне понятно, что женщина, к которой заявился незнакомый человек и начал задавать вопросы о запрещенных абортивных средствах, заявила, что не помнила ни о каких лекарствах и не могла ничего рассказать. Пёрди приняла решение: она больше не станет принимать препарат, пока не выяснит, что в него входит. Девушка решила отправить средство своему врачу, чтобы он определил состав и дал ей совет. Однако она не хотела признаваться ему в том, что пила эту жидкость, поэтому отправила «маленькую девочку, работавшую у нее, к доктору Марвину с пузырьком и его содержимым и попросила сказать врачу, что ее знакомая приобрела средство и намеревалась принимать его, но была бы благодарна, если бы он подсказал, что это». Мужчина передал через девочку записку, в которой объяснил, что жидкость представляла собой масло пижмы и скипидарный спирт, «один из самых опасных препаратов для женщин». Пёрди больше не принимала это лекарство[80].

19 июля, чуть более чем через две недели после первого визита к акушерке, Ребекка, афроамериканка, чья фамилия никогда не фигурировала в судебных протоколах, снова оказалась в доме Пёрди, выразила сочувствие ее положению и «снова посоветовала <…> обратиться к мадам Рестелл». Прачка вызвалась присмотреть за сыном, пока молодая мать будет у врача. Придя к Рестелл, девушка объяснила, что перестала принимать лекарство, потому что оно не помогло, и она попросила приготовить другое средство. Акушерка согласилась и сказала, что могла вызвать выкидыш «без боли и недомоганий» и клиентке не пришлось бы отлучать от груди маленького сына. На вопрос о цене Рестелл ответила, что обычно брала 40 или 50 долларов, а иногда и все сто; что могла бы позволить себе Пёрди? Когда та сказала, что бедна, женщина-врач согласилась провести процедуру за 20 долларов. Но пациентке все равно не хватало денег. Однако у нее был ломбардный билет на золотые часы, цепочку и два кольца. Примет ли его Рестелл как гарантию, пока Пёрди не соберет 20 долларов? Энн Ломан вышла за занавеску, чтобы с кем-то посоветоваться – вероятно, с мужем Чарльзом – затем вернулась и сообщила: если пациентка пообещает, что «расписка настоящая», то она возьмет ее и еще пять долларов. Девушка заверила, что расписка настоящая, и акушерка попросила прийти на следующий день, чтобы процедуру провела другая женщина. По сути, Рестелл пользовалась принципом «скользящей шкалы», когда назначала одну цену тем, кто имел достаточно средств, а с такими, как Пёрди, могла торговаться, причем им разрешалось платить за услугу в рассрочку[81].

На следующий вечер в восемь часов пациентка вернулась на Гринвич-стрит. Она прождала в «лавке» некоторое время, и наконец Рестелл пригласила ее за занавеску, где стоял мужчина. Скорее всего, это был муж акушерки, Чарльз. Его присутствие «очень встревожило» пациентку, у нее сложилось впечатление, что она находилась в «“плохом доме”, что у этого человека были какие-то недобрые намерения в отношении нее и что мадам Рестелл заманила ее туда с определенной целью». Супруги уверили ее, что нет причин для беспокойства, а затем Чарльз положил «руку ей на грудь и сказал жене: “Она лишь на третьем месяце беременности”». Рестелл поставила небольшую коробку и одеяло на пол и попросила Пёрди снять шляпу и лечь. Пациентка еще больше заволновалась, что мужчина «попытается вступить с ней в половое сношение», но они заверили ее, что не замышляли ничего плохого, и убедили «лечь на одеяло и положить голову на коробку». Когда женщина легла, Чарльз «наклонился, поднял одежду и <…> довольно глубоко засунул в тело руку или какой-то инструмент, и, судя по растяжению и давлению, [она] предположила, что это была рука, которая оставалась внутри около двух минут, после чего что-то, казалось, отделилось и вызвало волну боли». Рестелл посоветовалась с этим человеком, который заверил ее, что все прошло успешно, а затем сказал Пёрди, что ее самочувствие может ухудшиться через два-три дня и ей придется обратиться к врачу и найти кого-то для присмотра за сыном. Затем Рестелл предостерегла Пёрди, чтобы она никому не рассказывала «о случившемся, поскольку они нарушили закон и более серьезное наказание ожидало Пёрди, а не мадам Рестелл». Пациентка пообещала молчать. Также она рассказала, что отдала акушерке ломбардный билет и один доллар вместо пяти, обещанных накануне. Пёрди не могла расплатиться, но Рестелл и таинственный мужчина все же выполнили свою часть работы[82].

Аборты проводились по-разному, и способ, который применили «мужчина» и Рестелл, заключался в раздражении шейки матки или, возможно, ее стенки, что приводило к схваткам и выкидышу. Предположительно, супруги прокалывали околоплодный пузырь, что лишало плод всего необходимого для выживания. Они использовали такие инструменты, как кюретку (для выскабливания внутренней части матки) или буж (для стимуляции или раздражения ее шейки), или только руки. В большинстве случаев Рестелл не проводила полноценные аборты, особенно когда речь шла о сроке в четыре месяца или меньше. Аборты во втором триместре или позднее потребовали бы более специализированного оборудования, такого как щипцы, а также большего расширения шейки матки. Хотя такая процедура проводилась врачами в интересах здоровья женщин и Рестелл вполне могла обладать необходимыми инструментами и всеми знаниями для хирургического вмешательства, акушерка специализировалась на провоцировании выкидышей, а не полноценного прерывания беременности[83].

Используемый способ имел ряд преимуществ, например, не требовалось доставать плод в кабинете Рестелл. Скорее всего, большинство женщин уходили от нее все еще беременными и возвращались домой, где у них происходил выкидыш, который ничем не отличался от естественного, произошедшего вообще без какого-либо вмешательства. Однако, как Рестелл советовала Пёрди, могла потребоваться помощь врача, чтобы тот убедился, что плацента, или послед, вышла, иначе она могла вызвать заражение в утробе матери. Как и при естественном выкидыше, одни женщины нуждались в лечении, как Энн Мария Пёрди, а другие нет, особенно если срок был небольшим. Вопреки мифам об абортах XIX века, когда их проводили такие квалифицированные специалисты, как мадам Рестелл, процедура не была особенно опасной. Конечно, боль присутствовала, но, скорее всего, такая же, как при самопроизвольном выкидыше на сроке в несколько месяцев.

Рестелл переврала закон Нью-Йорка, когда сказала Пёрди, что более суровое наказание грозило ей, а не Рестелл. На самом деле, с 1839 года и до тех пор, пока законодательное собрание штата Нью-Йорк в 1845-м не изменило статьи об абортах (отчасти в ответ на тот самый случай), женщины не привлекались к уголовной ответственности; только сам врач. Любой, кто прерывал беременность, когда появлялись первые признаки шевеления плода, признавался виновным в непредумышленном убийстве и заключался в тюрьму штата на срок от четырех до семи лет. Аборт на более раннем сроке, как в случае с Пёрди, если она была всего на третьем месяце, расценивался как мелкое правонарушение, за которое назначался штраф в размере до 500 долларов, или следовало тюремное заключение сроком до года в окружной тюрьме, или и то и другое. Но понятно, почему Рестелл требовала от девушки не раскрывать ее личность и не рассказывать о процедуре, потому что последствия для самой акушерки были бы плачевными. А с такими клиентками, как Пёрди, которую Рестелл не знала и которая, по ее собственным словам, ничего не понимала в том, что делает Рестелл, нужно было проявлять наибольшую осторожность.[84].

Свидетельница утверждала, что Рестелл поторапливала ее уйти после процедуры, поэтому Пёрди снова надела шляпу и направилась по Кортландт-стрит к Бродвею, где села на омнибус, идущий к ее дому на углу улиц Мотт и Гранд. К тому моменту женщине стало плохо, и она хотела обратиться за помощью к другому пассажиру. Вместо этого ей удалось сойти на Гранд-стрит. Она боялась того, что ее ждет, поэтому предупредила хозяйку дома, что, возможно, у нее случился выкидыш из-за тяжелой работы накануне, а затем провела ночь, страдая от «невыносимой и мучительной боли». На следующий день, в воскресенье, она послала за доктором Марвином (тем самым врачом, который определил, что в абортивном средстве содержались пижма и скипидар), чтобы тот осмотрел ее, когда у нее поднялась температура. Во вторник вышел плод, а плацента появилась только в пятницу, что не выходило за рамки нормы. Марвин подозревал, что сделала миссис Пёрди, и спросил ее, не использовала ли она «неподобающие средства». Девушка призналась во всем, но умоляла не говорить мужу. Врач согласился, что уже говорило о многом. Вероятно, он не одобрял ее поступок, но не стал подавать жалобу на мадам Рестелл или таинственного мужчину, который провел аборт. Напротив, он заботился о нуждах больной и до поры до времени хранил ее тайну. Даже когда некоторые врачи начали публично выступать против абортов и всех, кто их практиковал, по-прежнему оставались те, кто закрывал глаза на процедуру, особенно если того хотели пациенты[85].

Пёрди почти два года хранила молчание об аборте и рассказала только нескольким близким друзьям. Но в марте 1841 года здоровье девушки сильно пошатнулось, и она обратилась к врачу, который подтвердил, что она заболела туберкулезом и вряд ли могла поправиться, и ее ждала неминуемая смерть. Пёрди готовилась к встрече с «ее Создателем» и призналась мужу Уильяму, что два года назад без его ведома она сделала аборт у мадам Рестелл. Тогда Уильям Пёрди обратился к председателю полицейского суда Генри У. Мерритту, который вместе с сотрудником правопорядка взял показания у миссис Пёрди в ее доме по адресу Брум-стрит, 341, на углу Бауэри (она переехала за прошедшие два года). Власти почти сразу же задержали мадам Рестелл, и последующие разбирательства стали ее первым длительным столкновением с законом, которое продолжалось полтора года. Если в 1840 году акушерка впервые предстала перед судом общественного мнения, то в 1841-м ее ждал уже суд общей юрисдикции[86].

Когда Рестелл оказалась в полицейском суде, ей сообщили о характере предъявленного обвинения и сказали, что она имела право на адвоката. С ней пришел муж, который обещал привести Джона Моррелла. Примерно через пять минут после ухода Ломана Мерритт попросил Рестелл сходить в дом Пёрди, чтобы бывшая пациентка, которая, как он объяснил, заболела, могла опознать женщину-врача. Та согласилась, и судья проводил ее в пансион на углу Бауэри и Брум, где теперь поселилась больная, всего в трех кварталах от прежнего места жительства. Там он зачитал показания свидетельницы вслух и спросил, могла ли она опознать акушерку, которая продала ей пузырек с лекарством и присутствовала на Гринвич-стрит, когда мужчина проводил аборт. Пёрди опознала в ней Рестелл и подписала соответствующие показания. Женщина-врач могла спрашивать больную о чем угодно, но, по словам судьи, «Рестелл задала миссис Пёрди ряд вопросов, на которые она ответила, но ничего не было записано, потому что [Мерритт] не счел нужным их зафиксировать на бумаге». Полицейский, сопровождавший Рестелл и Мерритта в дом свидетельницы, утверждал, что они находились внутри не более 20–30 минут, за которые к обвиняемой не успел бы присоединиться адвокат[87].

На основании данных показаний Рестелл взяли под стражу и вновь заключили в тюрьму «Гробницы». Двумя годами ранее Рестелл недолго сидела там и вновь оказалась на втором этаже женского отделения тюрьмы, а не с обычными преступниками, пойманными вблизи Файв-Пойнтс. Рестелл провела там два дня, после чего председатели полицейского суда допросили ее и потребовали назвать настоящее имя. На заре ее карьеры все еще сохранялась некоторая путаница между настоящим именем Энн Ломан и псевдонимом мадам Кэролайн Рестелл. Она отказалась отвечать и повторила, что невиновна. Она осталась в тюрьме, и 26 марта судья Мерритт назначил за нее залог в размере 5000 долларов. 1 апреля Рестелл предстала перед судом общей юрисдикции в окружении толпы зевак, часть из которых пришла поддержать ее, а другие просто интересовались загадочной особой. На следующий день судья Инглисс снизил размер залога до 3000 долларов и поставил условие, что за женщину должны поручиться два человека: один на 2000, а другой на 1000 долларов[88].

Три дня спустя муж Пёрди, Уильям, обратился к председателям с просьбой разрешить ему вывезти жену из города и отвези в Нью-Джерси, где она будет чувствовать себя лучше. Суд постановил, что свидетельница может дать показания de bene esse[89] дома, после чего они использовались бы как для большого жюри, так и для разбирательства, если она не доживет до него. Хотя власти предложили Рестелл и ее адвокату провести перекрестный допрос Пёрди в ходе дачи показаний, они отказались и заявили, что снятие показаний таким образом противоречило закону и праву подсудимого провести перекрестный допрос обвинителя в суде. Согласно газете The Evening Post, 5 апреля Пёрди, «белая как полотно с легким лихорадочным румянцем на щеках, верным признаком чахотки», подтвердила показания у себя дома в присутствии Рестелл и ее адвокатов. Затем муж перевез больную в Ньюарк, штат Нью-Джерси, где 28 апреля она умерла от туберкулеза[90].

Тем временем редактор The Polyanthos Джордж Вашингтон Диксон не скрывал восторга, заявляя о победе над Рестелл, и критиковал коллег-газетчиков за то, что они не осудили ее раньше: «Мы вышли на поле боя в одиночку. Словно святого Павла перед Нероном, никто не поддержал нас. <…> Мы не бросим начатое дело, пока приспешники сатаны не будут с воем изгнаны из общества невинных и добродетельных». 27 марта статья о подсудимой вышла на первой странице газеты в сопровождении мрачной карикатуры, изображающей скелет, приближающийся к двум женским фигурам. Рестелл расположена на переднем плане с черепом и скрещенными костями на платье; на заднем плане, на платформе перед кладбищем, находится современница акушерки, миссис Бёрд, которая изображена с птичьей головой. Перед Рестелл на коленях стоит молодая женщина с плодом в банке, вероятно, это Пёрди, приносящая своего ребенка в жертву. На карикатуре Бёрд и Рестелл – посланницы смерти[91].

На этом рисунке Энн Мария Пёрди изображена приносящей в жертву своего ребенка – плод в банке – мадам Рестелл, в то время как миссис Бёрд и Смерть наблюдают со стороны. Иллюстрация из выпуска газеты Dixon’s Polyanthos от 27 марта 1841 года, с. 90

В сопроводительной статье из того же номера приводился подробный список предполагаемых преступлений женщины-врача, многие из которых были либо преувеличены, либо явно неправдоподобны. Там же Диксон повторил многие из возражений против деятельности Рестелл и подробно рассказал о показаниях Пёрди под присягой. Один из наиболее пафосных отрывков гласил: «Рестелл встрепенулась; она подскочила, как гадюка, которая долго пряталась в камышах, но, почувствовав прикосновение острой палки к спине, подняла ядовитую голову и высунула язык, а красные глаза загорелись яростью, и она решила причинить все возможное зло нападавшим». Хотя ни одна другая газета не уделяла столько внимания Рестелл и ее коллегам – по крайней мере, в 1841 году, – другие, безусловно, разделяли чувства Диксона, осуждая и ее саму, и те газеты, которые позволили ее делу разрастись. Хорас Грили, редактор газеты The Tribune, которая придерживалась высоких моральных стандартов, присоединился к критике:

Наконец, когда эта женщина сколотила состояние, ее газетные сообщники заработали крупные суммы благодаря взаимному беззаконию, а заблудшие души едва не погибли под влиянием публикаций в The Sun и действий мадам Р., правосудие почти восторжествовало! Оно открывает один глаз, протягивает руку и хватает одного из преступников, но оставляет другого нетронутым! Разве это правильно? Нужно ли оставлять совершенно безнаказанными тех, кто ради низменной наживы заранее умышленно поощрял к преступлениям эту злодейку? Общественность должна ответить.

Грили, который не очень доверял позиции Диксона в отношении Рестелл, назвал The Tribune единственной газетой, порицавшей ее, и обвинил конкурентов The Sun и The Herald в том, что они наживались на объявлениях акушерки. Недовольство уже давно высказывали не только редакторы газет, которые указывали на лицемерие The Sun и The Herald, осуждавших преступления Рестелл и в то же время публиковавших ее обращения, но и законодатели и другие официальные лица[92].

Освещение судебного процесса над Рестелл в газетах разожгло в довоенной Америке общественную дискуссию об абортах порой парадоксальным образом. Издания изображали типичных пациенток, прерывающих беременность, либо падшими созданиями, которые пытались сохранить тайну, либо богатыми замужними дамами, которые эгоистично отказывались рожать детей ради наслаждения роскошной жизнью. Но Пёрди была замужем, растила сына и утверждала, что стремилась сделать аборт ради блага семьи. К тому же она не была богата. Она была одной из многих клиенток Рестелл, которые опровергали распространенные стереотипы довоенной прессы о женщинах, прибегавших к такой процедуре. Ее противники понимали, что намного целесообразнее изображать клиентов подобных врачей либо богатыми и эгоистичными, либо падшими и опозоренными; отчаявшиеся замужние женщины вызывали гораздо больше сочувствия. И бедная пациентка относилась к этой категории – она состояла в браке, растила ребенка и беспокоилась о том, что ей пришлось бы отлучать сына от груди, если бы у нее слишком рано появился второй младенец. Хотя газеты все это признавали, другие их статьи об абортах и женщинах, которые обращались к ним, фактически изображали Пёрди как исключение из правил.

И пресса, и сама свидетельница перекладывали часть вины за аборт на Ребекку, прачку, которая посоветовала обратиться к мадам Рестелл. Из признаний Пёрди выходило, что афроамериканка Ребекка выступила и как «подельница» акушерки, и как источник знаний о сексе, которыми не обладала белая женщина. Нетрудно поверить, что замужняя дама наняла чернокожую служанку для уборки или стирки белья, но ее столь значимая роль в произошедшем – наряду с Рестелл, конечно, – отвлекала внимание от самостоятельного решения хозяйки прервать беременность. Пёрди оставалась невинной душой, а темнокожая и искушенная Ребекка подталкивала ее навстречу греху и опасности. Возможно, фигура домработницы приобрела большое значение, потому что свидетельница пыталась снять с себя ответственность или судья Мерритт задавал вопросы, которые вели Пёрди к подобным ответам. В любом случае газеты тоже обратили внимание на этот фрагмент показаний, например, The Morning Courier and New-York Enquirer утверждала, что Пёрди посоветовалась «со старой негритянкой», чтобы та помогла ей, а The Herald написала, что замужняя женщина «поговорила на эту тему с черной служанкой». Не сохранилось сведений о том, принимала ли Рестелл афроамериканок – скорее всего, они обращались к чернокожим акушеркам в своей общине – но из-за статей создавалось впечатление, что афроамериканская культура распространяла аморальные и незаконные знания о сексе[93].

Также газета Диксона и некоторые другие с удовольствием описывали трудности, с которыми столкнулась женщина-врач при поиске поручителей для внесения залога, людей, которые бы владели имуществом нужной стоимости и могли бы внести нужную сумму, чтобы гарантировать, что обвиняемая дождется судебного процесса. Если бы Рестелл сбежала, собственность перешла бы в другие руки. Даже при благоприятных обстоятельствах задача оказывалась непростой, а репутация обвиняемой значительно усложняла ее. Газета The New York Spectator сообщила, что изначально несколько человек вызвались добровольцами, но отказались, когда узнали, что их имена как сторонников Рестелл будут обнародованы.

22 апреля большое жюри предъявило подсудимой обвинение по четырем пунктам: первые два были связаны с «незаконным, вредоносным, умышленным [sic] и злонамеренным» назначением Пёрди ядовитого лекарства (средства с пижмой, которое она перестала принимать); остальные относились к использованию «определенных инструментов, а именно куска проволоки и пары щипцов, которые вызвали выкидыш у упомянутой Энн Марии Пёрди». Поскольку плод еще не начал двигаться, все предполагаемые преступления рассматривались как мелкие правонарушения, и обвиняемая отбывала бы наказание в городской тюрьме на острове Блэквелл, а не в тюрьме штата. Пока что Рестелл оставалась в заключении в «Гробницах»[94].

Подсудимая не испытывала недостатка в посетителях. Газета The New York Atlas дерзко сообщила, что, помимо адвоката и мужа, «несколько дам, которым мадам Рестелл сильно помогла в трудную минуту, посетили тюрьму и спросили, могли ли что-то сделать в ее положении», – синоним беременности использован неслучайно. Кроме того, ее дважды посещали члены Американского женского общества моральных реформ (American Female Moral Reform Society (AFMRS)), группа лиц, выступающих за искоренение двойных сексуальных стандартов. Участники взяли себе за правило посещать женщин, находящихся в тюрьмах и публичных домах, где надеялись обратить грешниц к праведной христианской жизни. Хотя они выступали против всего, что отстаивала мадам Рестелл, даже она могла получить искупление. По крайней мере, визит вызвал волну интереса к периодическому изданию The Advocate For Moral Reform. Хотя первая встреча прошла не очень хорошо, члены движения посетили «повелительницу скверны» во второй раз и подарили ей религиозный трактат. По их словам, она отвергла его, сказав, что собрала достаточно книг для чтения, указав на множество романов, которые ей принесли; и, отвернувшись, в гневе добавила: «Я ничего не желаю слышать от вас – я не боюсь ни Бога, ни людей, и мне нет дела до рая и ада!»[95]

Разумеется, адвокаты, Эмброуз Джордан и Джон Моррелл, работали над тем, чтобы их клиентка вышла на волю как можно скорее. В конце апреля они подали ходатайство об отмене обвинительного заключения против Рестелл на том основании, что показания Энн Марии Пёрди считались неприемлемыми, поскольку она дала их de bene esse. По сути, юристы утверждали, что свидетельнице, которая была еще жива, когда состоялось заседание большого жюри, следовало предстать перед ним для ответа, а не прислать заявление вместо себя. Окружной прокурор решительно возразил им, и в начале мая судья Инглис вынес решение против Рестелл и заявил, что в обвинительном заключении нет никакой ошибки и оно основано не только на показаниях Пёрди. Таким образом, власти привлекли акушерку к суду и зачитали обвинительное заключение. Она не признала себя виновной и вернулась в тюрьму в ожидании судебного разбирательства, которое должно было состояться неделей позже, но перенеслось, поскольку прокурор занимался другим процессом[96].

Тем временем Рестелл еще раз обратилась к жителям Нью-Йорка и газетчикам в выпуске газеты The Herald от третьего мая:

Одно издание обвинило меня в «непредумышленном» и даже «предумышленном убийстве», хотя прекрасно понимало, что это было мелкое правонарушение, а также попыталось создать впечатление, что я стала причиной смерти женщины, на основании аффидевита которой меня задержали, хотя известно, что в течение полутора лет после ее предполагаемого лечения (в июне 1839 года) она отличалась достаточно крепким здоровьем, позволяла себе посещать балы, вечеринки и т. д. в поздние часы и прочие излишества. Но даже в противном случае, найдется ли какое-либо оправдание неуместным комментариям, сделанным The Courier & Enquirer и другими газетами до того, как обвиняемая сторона сможет выступить в свою защиту? Справедливость и здравый смысл требуют не наказывать ни одну из сторон только на основании предъявленного обвинения, поскольку оно выдвигается с легкостью, но в ходе суда может оказаться необоснованным, ложным или злонамеренным.

С одной стороны, Рестелл была права, потому что никто не обвинил ее в уголовном преступлении во многом из-за того, что отсутствовала связь между смертью Пёрди от туберкулеза и абортом, который, по утверждению Рестелл, она провела почти два года назад. Согласно законодательству штата Нью-Йорк, прерывание беременности по-прежнему считалось правонарушением, если плод еще не начал двигаться, и никто не брался утверждать, что эту процедуру провели на позднем сроке. Однако, с другой стороны, Рестелл в течение двух лет размещала рекламные объявления в крупных газетах, в которых намекала на то самое преступление, в совершении которого ее обвиняли, а не на конкретного человека. Рестелл не удивилась, что газетчики приняли ее слова всерьез и посчитали, что она действительно прерывала беременность и продавала абортивное средство. Утверждение о том, что подсудимая продавала только «противозачаточные», а не абортивные порошки, не вызывало доверия[97].

Наконец, через десять дней после публикации обращения Рестелл появился достаточно состоятельный человек, который мог бы выступить в качестве поручителя. Газетные сообщения разнились, но, похоже, что залог внесли ее муж и мужчина по имени Селден Брейнард. Каждый из них показал суду, что у него было по меньшей мере 6000 долларов. Рестелл заплатила Брейнарду за помощь, поскольку издания отметили, что он «крупный делец в области залогов», что означало, что он работал в качестве ранней версии профессионального поручителя. В городском справочнике за 1841 год он значился как «брокер». Акушерка вышла на свободу после двух месяцев пребывания в «Гробницах». Она снова стала давать объявлениях об услугах[98].

В среду, 14 июля 1841 года, в суде общей юрисдикции, после того как были отобраны и приведены к присяге присяжные, начался процесс по делу мадам Рестелл. Десять человек признались, что они слишком много читали или говорили о случившемся и уже относились к обвиняемой с предубеждением; их отстранили. В дополнение к 12 членам жюри в слушании участвовал рекордер Фредерик Толмедж, он же старший председатель, а также два дополнительных судьи и два олдермена. В обвинительном заключении фигурировали мелкие правонарушения, связанные с назначением лекарства, которое прерывало беременность, 2 июня 1839 года и с хирургическим вмешательством, вызвавшим выкидыш, 20 июля 1839-го. При любом исходе Рестелл провела бы в тюрьме не больше года. Ее интересы по-прежнему представляли адвокаты Джордан и Моррелл; окружной прокурор Уайтинг и его помощник Лафорж выступали со стороны обвинения. Рестелл вошла в зал суда, «одетая самым элегантным образом: в черное атласное платье для прогулок, белую шляпку из того же материала в деревенском стиле и очень изящную белую вуаль из брюссельского кружева». Так описал женщину Джордж Вашингтон Диксон из The Polyanthos, и если даже он признавал, что она выглядела элегантно, значит, Рестелл действительно умела произвести впечатление[99].

Уильям Пёрди выступил первым свидетелем. Окружной прокурор задал ряд вопросов, ответы на которые подтвердили, что мужчина состоял в браке с покойной Энн Марией и присутствовал при подписании ее показаний, на которых в значительной степени основывалось дело. Затем Джордан, адвокат Рестелл, задал свидетелю свои вопросы – его целью было поставить под сомнение добродетель Энн Пёрди, в частности, он упомянул ее привычку гулять по Бауэри в одиночку или в компании молодого человека по имени Моубрей. После двух последних вопросов о том, спал ли в настоящее время Уильям с женщиной, на которой он не был женат, – опять же, направленных на очернение его репутации и вызвавших протест со стороны окружного прокурора, – Пёрди отпустили. Его показания не имели большого значения, поскольку в основном подтверждали слова жены[100].

Следующим свидетелем был судья Генри У. Мерритт, который 22 марта разговаривал с Энн Марией Пёрди и который в тот же день привел к ней Рестелл для опознания. Главная трудность для обеих сторон, которая разрешилась в результате длинной череды вопросов и ответов, состояла в том, соблюдал ли судья надлежащую процедуру при допросе и при установлении личности подозреваемой без участия адвоката. Джордан начинал готовить основу для пересмотра дела против Рестелл. Суд должен был состояться на следующий день после дачи показаний Мерриттом[101].

В понедельник, 19 июля, слушания возобновились, и рекордер представил свое обоснование того, почему слова Пёрди были приняты в качестве доказательства в ходе разбирательства. После длительного изучения прецедентного и английского общего права – основы правовой системы Соединенных Штатов – и несмотря на многочисленные возражения адвокатов Рестелл, Толмедж сказал: «Следовательно, я считаю, что показания допустимы в качестве доказательства»[102].

Затем наступил черед дополнительных свидетелей, следующим суд вызвал Гилберта Ф. Хейза, полицейского, задержавшего Рестелл 22 марта и видевшего, как она общалась с Мерриттом в управлении и в доме Пёрди на Брум-стрит. Хейз выступил под присягой в качестве свидетеля защиты, причем целью было подтвердить, что судья сказал Рестелл, что они шли к пациентке, чтобы та установила личность акушерки, а не для перекрестного допроса. Ответы свидетеля не соответствовали ожиданиям адвокатов защиты. Хейз утверждал, что Рестелл подтвердила готовность пойти к больной без адвоката (которого в тот момент пытался найти ее муж) и воспользовалась возможностью задать все вопросы. В дальнейшем суд повторно вызвал Мерритта, который подтвердил большую часть предыдущих показаний. Затем окружной прокурор приступил к зачитыванию вслух показания Энн Марии Пёрди, с которыми многие в зале суда были уже хорошо знакомы[103].

Поразительно, что большая часть судебного разбирательства по-прежнему носила процедурный характер. Очень многое зависело от показаний Энн Марии Пёрди, поэтому следовало допросить ее мужа, Хейза и Мерритта, чтобы они подтвердили, что слова принадлежали ей и были допустимы в качестве доказательства. Несомненно, следующая свидетельница, Люсинда Ван Баскирк, представляла больший интерес для собравшихся в зале суда и для читателей газет, хотя бы потому, что она рассказала новые детали истории, а не просто подтвердила ее основные положения. По ее словам, она была замужней женщиной и дружила с Энн Марией Пёрди. В июле 1839 года, после того, как у нее случился выкидыш, свидетельница отправилась с подругой в кабинет мадам Рестелл, чтобы они забрали часы, цепочку и кольца, которые пациентка заложила для оплаты аборта. Как утверждала Ван Баскирк, акушерка резонно возразила, что не собиралась возвращать украшения, не получив оставшуюся часть суммы в размере 20 долларов: «Мы провели процедуру за очень скромную плачу, намного меньше, чем привыкли брать, и я отдала пять долларов из шести врачу», скорее всего, мужчине, который непосредственно сделал аборт. «Она добавила: “Если бы мы работали по полной цене, то вы заплатили бы намного больше”». Пёрди ответила, что ей пришлось бы сообщить мужу, потому что он заметил бы пропажу драгоценностей, и Рестелл снова отговорила ее от этого шага, потому что аборт – это «преступление, за которое в тюрьму штата попали бы обе». Рестелл ничего не вернула, но спросила у пациентки адрес ее пансиона, чтобы в следующий раз она зашла к ней за деньгами[104].

Также после перекрестного допроса, проведенного одним из адвокатов Рестелл, Ван Баскирк призналась, что сопровождала подругу «из праздного любопытства и желания увидеть мадам Рестелл, о которой она так много слышала». Свидетельница рассказала, что застала в доме несколько других клиенток, одна из которых, как ей показалось, состояла в браке. Затем появились двое мужчин, а третий «джентльмен» зашел, «купил у обвиняемой какое-то лекарство и дал ей за него пять долларов». Ван Баскирк призналась, что не слышала и половины разговора между Пёрди и Рестелл, потому что он проходил в другом помещении. В показаниях почти не было новых сведений, только очередные доказательства того, что Пёрди заплатила Рестелл – так или иначе – и теперь это мог подтвердить еще один человек[105].

Обвинение вызвало последнего свидетеля, врача Пёрди, доктора Дэвида Д. Марвина, который рассказал, что он посещал ее с 21 по 29 июля, когда у нее были «сильные схватки», и что плод вышел только спустя один-два дня. «Исходя из ее прежнего хорошего самочувствия и внезапности родов, он предположил, что они наступили преждевременно». Поскольку размер плода явно указывал на недоношенность, врач посчитал, что она каким-то образом вызвала выкидыш. Затем несколько газет сообщили, что Марвин сказал: «Миссис П. была женщиной с обычным интеллектом, непостоянным характером, не безграмотной для своего положения, но легко поддававшейся влиянию. Она часто ходила в гости к соседям». Он подтвердил данные ранее показания Уильяма Пёрди о том, что Энн Марию неоднократно видели в компании некоего мистера Моубрея. Наконец он сообщил одну странную деталь – врач сопровождал женщину в ломбард, чтобы она забрала часы, цепочку и золотые кольца, которые затем оставила ему на хранение. Часы случайно повредились, когда на них попала ртуть, но позже Марвин вернул цепочку и кольца владелице. На дальнейшие вопросы он ответил, что понятия не имел о том, что Пёрди когда-либо относила часы Рестелл, и сам уж точно не наведывался в ее кабинет. Наконец, он сообщил, что пациентка хорошо себя чувствовала до зимы 1840 года, а затем заболела чахоткой, или туберкулезом. Ее смерть никак не связана с абортом. Безусловно, если бы прокуроры считали, что Рестелл несла ответственность за ее гибель, они бы выдвинули куда более серьезные обвинения, как в случаях, когда женщины умирали в результате незаконных абортов. После показаний Марвина обвинение завершило выступление в суде[106].

Теперь пришло время адвокатам Рестелл выступить в защиту. Моррелл вызвал первым свидетелем Барроу А. Коэна, работавшего в ломбарде, куда Пёрди заложила драгоценности. Хотя мужчина точно не помнил, чтобы она или Марвин забирали украшения, он получил аффидевит, который подтверждал, что ломбардный билет был утерян, и доказывал, что украшения принадлежали хозяйке. Адвокат предполагал, что слова Коэна поставили бы под сомнение показания тех, кто говорил, что драгоценности послужили залогом при проведении аборта[107].

Затем Моррелл повторно вызвал двух предыдущих свидетелей, доктора Марвина и Уильяма Пёрди. Врач подтвердил, что аффидевит, предоставленный Коэном, совпадал с тем, что женщина принесла сотрудникам ломбарда. Допрашивать мужа покойной было куда сложнее. Адвокат защиты по большей части старался изобразить Уильяма Пёрди мстительным человеком и намекал, что он обратился в полицию за помощью в расследовании преступления только после того, как попытался вымогать у обвиняемой деньги. Адвокат выбрал опасную стратегию, поскольку установление связи между Уильямом Пёрди и Рестелл равносильно признанию связи Энн Марии Пёрди и Рестелл. Задумка с шантажом сработала бы только в том случае, если бы кто-то поверил, что муж больной придумал все ради денег, стоя на ее смертном одре, – версия, несколько притянутая за уши[108].

Последний свидетель, Гурон Беттс, не фигурировал в печатной брошюре о судебном процессе, которую опубликовал Диксон в The Polyanthos. Причина крылась в том, что его показания не ставили под сомнение вину Рестелл, но в первую очередь заставляли задуматься о мотивах обвинения. Адвокат подсудимой спросил Уильяма, пытался ли он шантажировать Рестелл, предлагая молчание в обмен на деньги, и просил ли он Беттса пойти с ним к акушерке с этой целью. Муж пациентки все отрицал. Беттс, однако, рассказал, что три или четыре недели назад Пёрди попросил его прийти к Рестелл и предложить молчание – своё и других свидетелей. Беттс утверждал, что «вошел в дом мадам Рестелл и встретился с ней». Газета The New York Herald сообщила, что свидетель встретился с акушеркой и передал предложение. На перекрестном допросе со стороны обвинения Беттс повторил, что Уильям обратился к нему с такой просьбой, а потом сообщил, что готов предъявить Рестелл обвинение. Свидетель пояснил, что он знал Пёрди по меньшей мере «три или четыре месяца» и порой виделся с ним. Если показания были правдивы, то не отрицали того, что Рестелл проводила аборты; они просто выставляли Пёрди в дурном свете и указывали на его меркантильность[109].

Когда все свидетели дали показания, четыре адвоката – Джордан и Моррелл со стороны защиты, Лафорж и Уайтинг со стороны обвинения – выступили с заключительными доводами. Затем юристы Рестелл попросили рекордера Толмеджа объяснить присяжным, что для признания Рестелл виновной по пункту обвинения, связанному с хирургическим абортом, они должны были установить, что при проведении операции она использовала инструмент. Председатель возразил и указал, что из закона не вполне ясно, считается ли рука инструментом. После спора и некоторых pro forma[110] указаний суд распустил коллегию присяжных, чтобы они приступили к обсуждению[111].

Многие газеты сообщали, что большому жюри потребовалось всего пять минут, и оно признало Рестелл виновной в двух правонарушениях – применении абортивного средства и прерывании беременности с помощью специального инструмента. Адвокат Рестелл немедленно ходатайствовал об отмене судебного решения, что позволило бы ему подготовить дело для подачи апелляции в Верховный суд штата Нью-Йорк. Джордан получил отсрочку до первого дня следующей сессии. Тем временем газеты, The Polyanthos и многие другие, праздновали победу, и Диксон приписал в первую очередь себе немалую заслугу в преследовании Рестелл. Издание The Brooklyn Evening Star описывало виновную так: «Она – женщина, лишенная женской природы, которая стремилась разбогатеть с помощью грязных и противоестественных методов воздействия на слабых и доверчивых. <…> Когда мадам Рестелл будет наказана, мы надеемся, что никто другой из ее племени не пошатнет устои морали и не пойдет на поводу у порока». В то время как многие радовались обвинительному приговору Рестелл, дело еще не завершилось, поскольку адвокат поднял много вопросов относительно обоснованности обвинений Пёрди, которые указал в списке возражений, который передали в Верховный суд[112].

Два дня спустя Рестелл разместила объявление в The New York Tribune:

К общественности: свидетельские показания, данные нижеподписавшейся в ходе судебного разбирательства, и вердикт присяжных на их основании представлены общественности, и она не возражает против того, чтобы поставить их бок о бок в надлежащем виде и дождаться мнения народа. То, что нижеподписавшаяся готова безоговорочно принять решение по этому вопросу, было доказано в ходе судебного разбирательства; что все попытки и предложения убедить ее вступить в соглашение со свидетелями обвинения, чтобы склонить их отстраниться от участия в процессе и т. д., были отвергнуты; и общественность, возможно, осознает, что речь идет о важных принципах доказательства и права, которые должны быть рассмотрены высшими судебными инстанциями страны, что может полностью изменить текущее положение. Она надеется, что, поскольку дело будет передано на рассмотрение другой, более высокой инстанции, общественность дождется постановления апелляционного суда.

МАДАМ РЕСТЕЛЛГринвич-стрит, 148.

Хотя в основной части письма читателей просили подождать и посмотреть на решение апелляционного суда по делу, возможно, самый важный отрывок сообщил, что Рестелл напрямую сказала, что «отвергла» все «попытки и предложения» свидетелей обвинения «не участвовать». Женщина-врач намекала, что, даже если обвинения обоснованы, преследование началось потому, что Уильям Пёрди понял, что жена находилась на пороге смерти, и попытался вымогать деньги у Рестелл, как только узнал об аборте супруги, проведенном двумя годами ранее. Такое утверждение не пыталось опровергнуть обвинения. Подсудимая намеревалась заставить общественность дождаться, к чему приведут юридические интриги[113].

Однако в тот период Нью-Йорк охватили страх и любопытство из-за случая, не имеющего отношения к делу. Рестелл вынесли обвинительный приговор, а спустя всего четыре дня Мэри Роджерс, 21-летняя сотрудница магазина сигар, известная в городе как «красотка из табачного», пропала без вести после того, как сказала жениху, что собиралась навестить родственников. Близкие уже теряли ее однажды, летом 1838 года, о чем писали газеты. Но через три дня после второго исчезновения ее труп был найден в реке Гудзон недалеко от Хобокена, штат Нью-Джерси. Одни предполагали, что какая-то банда похитила, изнасиловала и убила ее, а другие – что она умерла от рук акушерки, сделавшей аборт, либо в Нью-Джерси, либо в Нью-Йорке. Пока осенью 1841 года в городе разворачивалась трагедия с последующим расследованием смерти Роджерс, привлекавшая внимание всей страны, дело Рестелл ожидало апелляции. Настроения против Рестелл нарастали, особенно если бы кто-то предположил, что она несла ответственность за таинственную смерть красивой продавщицы из табачного магазина. Как писала в октябре того же года газета Диксона The Polyanthos, «в последний раз Мэри Роджерс видели недалеко от дома мадам Рестелл – на ужасно изуродованном теле, найденном у берега Уихокена, остались следы невероятного насилия». Эта теория стала набирать популярность, когда Эдгар Аллан По опубликовал короткий рассказ в трех частях (в 1842 и 1843 годах) под названием «Тайна Мари Роже» (The Mystery of Marie Rogêt), основанный на недавнем случае и намекавший на то, что во всем виноват неудачный аборт. По сей день убийство не раскрыто, хотя историки допускали, что Роджерс делала аборты во время обоих исчезновений[114].

Газета Диксона The Polyanthos закрылась в ноябре 1841 года и так и не опубликовала окончательное решение по делу Рестелл, а сам журналист переключился на бульварные газеты, которые ориентировались на молодых людей. К этому времени большинство других изданий писали о Рестелл и ее деятельности, отчасти подстрекаемые Диксоном и его кампанией против нее в 1841-м, а также из-за общего интереса к судебному процессу и апелляции. В конце мая 1842 года Верховный суд штата Нью-Йорк рассмотрел апелляцию на заседании в Манхэттене, Джеймс Уайтинг по-прежнему представлял сторону обвинения, а Рестелл, которая пока оставалась на свободе, наняла Эмброуза Джордана. Список возражений, или апелляция, был сосредоточен почти исключительно на неприемлемости показаний Энн Марии Пёрди. Верховный суд счел приведенные доводы убедительными, а председатель Грин Бронсон пришел к выводу, что прокурору не следовало брать свидетельские показания по уголовному делу и использовать их в качестве доказательств без согласия обвиняемого, особенно потому, что на момент рассмотрения дела власти еще не предъявили обвинение Рестелл, а только задержали. Судья объяснил, что «предсмертные заявления», подобные тем, что дала Пёрди, должны были использоваться только в судебных процессах, касающихся смерти покойного, а не аборта, совершенного несколькими годами ранее. Бронсон отметил, что свидетели, как правило, обязывались явиться в суд и пройти допрос со стороны обвинения и что в случае дачи показаний подсудимый должен был присутствовать на первом этапе дознания. Мужчина сказал: «Суд общей юрисдикции действовал без полномочий, отдав распоряжение о допросе миссис Пёрди, и, следовательно, показания, данные перед рекордером, были внесудебными и недействительными». Бронсон не выносил решения о доказательствах, виновности или невиновности Рестелл; напротив, он просто оценивал сам судебный процесс и выяснял, соблюдал ли окружной прокурор надлежащую процедуру. Член коллегии Высшего суда установил нарушения и назначил обвиняемой новое судебное разбирательство. Однако, поскольку большинство доказательств были признаны недопустимыми, обвинительный приговор Рестелл был отменен. Окружной прокурор не стал добиваться пересмотра дела. В июле 1842-го, через год после его начала и через три года после предполагаемого преступления, дело «Народ против мадам Рестелл» наконец завершилось[115].

В следующем месяце Рестелл снова воспользовалась возможностью обратиться к жителям Нью-Йорка, опубликовав полное заключение Верховного суда в The New York Tribune и The New York Herald, перед которым шло длинное письмо от нее. Для начала она сосредоточилась на газетных публикациях о ней, которые появились несколько месяцев назад, и задалась вопросом, почему журналисты осудили ее так единодушно: «Объяснялось ли порицание тем, что его объект [Рестелл] был судим и признан виновным на основании надлежащих и законных показаний в каком-то неслыханном и самом ужасном злодеянии! – В предумышленном или непредумышленном убийстве, поджоге или каком-либо другом тяжком преступлении! И близко нет. Намного хуже. Ей было предъявлено обвинение в совершении мелкого правонарушения! Именно это обвинение, не подкрепленное (как постановил Верховный суд) ни одним юридическим свидетельством, стало причиной того, что шквал газетной критики обрушился на ее многострадальную голову». Далее Рестелл пояснила, что читающая публика, чьи умы были настолько отравлены подобного рода статьями, вряд ли оправдала бы ее, если бы оказалась в жюри присяжных, которые рассматривали ее предполагаемые преступления. Хотя женщина-врач не считала, что суд общей юрисдикции «действовал, руководствуясь иными мотивами, помимо надлежащих», ей показалось довольно любопытным, что Верховный суд пришел к выводу, что его должностные лица при проведении судебного разбирательства пренебрегли общим правом, прецедентом и положением. В этом она также обвинила прессу, которая «преувеличила, извратила, представила в ложном свете» преступление, в котором обвиняли Рестелл[116].

Поскольку она предполагала, что ни одна газета не сообщила бы об отмене обвинительного приговора, то хотела убедиться, что жители Нью-Йорка знали о случившемся и причинах, почему судья Бронсон счел нужным так поступить. Сначала она заявила, что слова Энн Марии Пёрди по поводу ломбардного билета противоречивы, поскольку в главном аффидевите она поклялась, что отдала его Рестелл, но в более ранней версии, предъявленной в организации, указано, что она его потеряла. Оба утверждения не могли быть правдой, и так и не было доказано, что Рестелл получила ломбардный билет, по крайней мере, если не учитывать свидетельства больной. Также Рестелл объяснила, что показания Гурона Беттса противоречили утверждению Уильяма Пёрди о том, что он никогда не посещал ее в попытке шантажировать в обмен на свое молчание: «Несущественность показаний Пёрди по главному спорному вопросу [об аборте] была единственным, что спасло его от обвинения в лжесвидетельстве». Здесь Рестелл утверждала, что, поскольку показания Пёрди не касались главного вопроса о том, проводила ли подсудимая сам аборт, он не был обвинен в лжесвидетельстве, но она явно намекала, что стоило бы и что рассказ Беттса бросил тень на слова Уильяма[117].

Наконец, и здесь Рестелл практически призналась, что сделала аборт, она категорически отрицала, что при «этом особом событии» когда-либо присутствовал мужчина. Из показаний Пёрди было ясно, что именно мужчина вызвал выкидыш, но Рестелл утверждала, что заявление свидетельницы было сделано только для того, чтобы шокировать окружающих присутствием представителя противоположного пола. По сути, она заявила, что появление мужчины в качестве хирурга в аффидевите было «выдумкой, направленной на вселение ужаса». Более того, Рестелл рассказала:

Я никогда не нанимала «мужчину» или врача по той простой и веской причине, что, за какое дело бы ни бралась, считала себя компетентной благодаря учебе, опыту и практике и доводила начатое до конца должным образом; всякий раз когда в моей области требуется специалист, зачастую выбор падает на меня, а не на «доктора» в роддомах, где из-за щепетильности запрещено присутствие мужчины, а также в других случаях, когда такое решение считается более уместным и правильным и соответствует представлениям о приличиях, предпочтение отдается даме, но непременно при условии, что у нее достаточно навыков.

В заключение она отметила, что Верховный суд принял все возражения, выдвинутые ее адвокатом, и поблагодарила Эмброуза Джордана за «добросовестное, достойное и бесстрашное поведение, которое он демонстрировал на протяжении всего процесса». Она подписалась: «МАДАМ РЕСТЕЛЛ, женщина-врач, Гринвич-стрит, 148, Нью-Йорк». За письмом следовало полное заключение высшей судебной инстанции[118].

Мы никогда не узнаем, кто вызвал выкидыш Энн Марии Пёрди – Чарльз Ломан или другой мужчина, или сама мадам Рестелл. Похоже, никто даже и не думал обвинять его или кого-либо другого в совершении преступления, что определенно наталкивало на мысль о том, что Рестелл провела процедуру сама. Также возможно, что пациентка не опознала мужчину, но вспомнила лицо присутствовавшей женщины. Или окружной прокурор был настолько поглощен преследованием «лица» заведения, что его меньше заботило, кто физически прервал беременность. Если бы Пёрди дожила до дачи показаний в суде, общественность узнала бы больше подробностей о личности этого неназванного человека. Но вышло иначе: хотя в своем обращении Рестелл почти призналась в содеянном, она сделала это только для того, чтобы показать себя умелой и опытной женщиной-врачом, которая может предоставить пациенткам то, что не могли дать специалисты противоположного пола: чуткость, понимание, благопристойность. Это письмо, как и другие, опубликованные ею в газетах, послужило не столько оправданием, сколько объявлением (обратите внимание на адрес в конце). Она хотела, чтобы потенциальные клиентки знали, что на приеме их ждала опытная врач-женщина, а не мужчина.

Мадам Рестелл вышла почти сухой из воды. Во время апелляционного процесса она оставалась на свободе, а не сидела два месяца в тюрьме, как после первого ареста. Хотя совершенно очевидно, что она продала Энн Марии Пёрди абортивное средство и сама или с помощью коллеги спровоцировала у пациентки выкидыш, Рестелл избежала наказания, потому что судья полицейского суда плохо собрал доказательства, а суд общей юрисдикции в своем рвении привлечь Рестелл к ответственности принял недостоверные показания. Дело привело к большим последствиям. В конечном итоге из-за шумихи, вызванной освобождением обвиняемой и смертью Мэри Роджерс по окончании первого судебного процесса над женщиной-врачом, законодатели Нью-Йорка учредили постоянные полицейские подразделения для расследования серьезных преступлений, таких как убийства, и мелких правонарушений, таких как аборты. Описанные события способствовали принятию гораздо более строгого законодательства, регулирующего прерывание беременности. Но сразу же после судебного преследования Рестелл получила широкую известность. Вряд ли кто-нибудь из жителей Нью-Йорка, да и всего северо-востока США, все еще не знал, кто может помочь в случае нежелательной беременности. Но на всякий случай акушерка продолжала давать объявлениях о своих услугах.

Грандиозный успех мадам Рестелл мог бы и не случиться. Когда она начала работать в конце 1830-х годов, другие врачи предоставляли подобные услуги, и по мере роста населения Нью-Йорка конкуренция только усиливалась. Специалисты без высшего образования, такие как Рестелл, открывали свое дело для удовлетворения потребностей города, в котором к 1850 году будет проживать полмиллиона человек, а в течение следующего десятилетия прибавится еще триста тысяч. Таблетки, вызывающие менструацию, и противозачаточные порошки рекламировались в газетных объявлениях, которые призывали читательниц проконсультироваться с фармацевтами и врачами, – некоторые из них, как, например, Рестелл, пользовались псевдонимами. В городских справочниках значились и другие акушерки; по всей видимости, они также предлагали контрацептивы и аборты. В 1840-е годы главными конкурентами Рестелл были две другие женщины: миссис Бёрд и мадам Костелло. На самом деле, в середине 1840-х житель Нью-Йорка, читающий газеты, скорее всего, не отличал одну от другой, поскольку ни одна из них сильно не выделялась, хотя эти трое, безусловно, приобрели бо́льшую известность, чем другие, более слабые конкуренты. Отчасти из-за объявлений, которые часто публиковались рядом, Бёрд, Костелло и Рестелл иногда одновременно становились мишенями для судей и большого жюри. Можно вспомнить совместное обвинение Костелло и Рестелл, вынесенное коллегией присяжных в 1841 году: их объявления якобы нарушали общественный порядок. Казалось бы, клиентов было предостаточно, но эти три женщины яростно соперничали друг с другом, а иногда и действовали исподтишка. Все козни попадали в газеты не только потому, что репортеры добросовестно освещали «подвиги» этих врачей, но и потому, что сами акушерки время от времени обращались к изданиям, через которые говорили с клиентами или обвиняли друг друга. Знакомство с миссис Бёрд и мадам Костелло позволит понять довоенный рынок контрацепции, абортов и акушерства, а также объяснит, почему в 1840-е годы Рестелл стала главной женщиной-врачом в Нью-Йорке.

В этой области дольше всех работала миссис Бёрд. Ее настоящее имя было Маргарет Доусон, и она давала объявления об услугах акушерки с 1837 года. Она утверждала, что прошла «надлежащее обучение в родильном доме в Европе, что доказывали отзывы и дипломы». Из трех женщин-врачей меньше всего известно о ее происхождении, хотя она, скорее всего, иммигрировала из Германии, а фамилию Доусон, возможно, взяла у мужчины, за которого вышла замуж в Нью-Йорке. В городских справочниках она значилась как «Маргарет Бёрд, врач» и «Маргарет Доусон, вдова». Также у нее было двое детей, которые приехали из Германии в 1840-е годы. Возможно, они были близнецами от первого брака Доусон[119].

Миссис Бёрд продавала «успокаивающий сироп для детей, у которых резались зубы», «мазь для сосков от миссис Бёрд» для снятия воспаления и различные таблетки, предназначенные для лечения несварения желудка. К началу 1838 года она предлагала «женские таблетки для восстановления цикла от доктора Ванденбурга из Германии». Как и Рестелл, Бёрд была акушеркой и принимала роды в своем доме. Она часто переезжала, что, вероятно, указывало на нестабильный заработок и невозможность прокормить себя. Когда она только начала давать объявления, то жила на Дивижен-стрит, 7, как раз на окраине Файв-Пойнтс. В мае 1838 года акушерка объявила о переезде в Верхний Манхэттен, на Бауэри-стрит, 322, «на перекрестке с Бликер-стрит; дамам предоставляется питание, уютные меблированные комнаты и лучший уход перед родами. Миссис Бёрд продолжает давать консультации по всем заболеваниям, присущим женщинам. Бесплатно». Однако к 1840-му в городском справочнике Маргарет Доусон значилась как врач по адресу Оливер-стрит, 18. Она вернулась в центр города и снова жила вблизи Файв-Пойнтс. Хотя новое жилье имело мало сходств с родильным домом, который она занимала на Бауэри, в здании было два этажа со спальнями, где размещались роженицы. Два года спустя она переехала на Дуэйн-стрит, 83, а на следующий год вернулась на Оливер-стрит[120].

В 1841 году обе женщины-врача начали привлекать к себе больше внимания. В конце марта того же года, как раз когда сама Рестелл была задержана за аборт Энн Марии Пёрди, газеты сообщили, что Бёрд находилась под стражей по обвинению в «соучастии в смерти некой Марии Э. Шоу, умершей после родов из-за неправильного лечения». Газета The Log Cabin отметила, что Бёрд прославилась как человек, который предоставлял «жилье, укрытие и медицинскую помощь незамужним женщинам, собирающимся стать матерями». Частные родильные дома, подобные тем, которыми управляли Бёрд и Рестелл, как правило, представляли собой квартиры самих врачей, а пациенткам выделялась комната или две (в зависимости от размера помещения), где они проводили там несколько недель перед родами. Учреждения не напоминали больницы как таковые. Но в эпоху, когда большинство все еще рожало дома, некоторые незамужние женщины не имели такой возможности, особенно если хотели сохранить беременность в тайне. Частные родильные дома позволяли это сделать, за что и подвергались осуждению – а осуждали их все те же, кто подозревал, что Бёрд и Рестелл продавали контрацептивы одиноким девушкам или помогали им прервать беременность. Хотя нет сведений о семейном положении пациенток, они, скорее всего, не состояли в браке хотя бы потому, что у замужних дам роды проходили по-другому. Богатые люди приглашали повитуху или врача на дом, а бедные приходили в Нью-Йоркский приют для рожениц, куда принимали только замужних. В частные учреждения обращались одинокие девушки, которые имели достаточно средств и не хотели попасть в богадельню. Вероятно, некоторые из пациенток были бедны, но их любовники или соблазнители соглашались оплачивать их пребывание в частном роддоме, чтобы никто не узнал о беременности. В то же время росло число женщин, получавших заработную плату, которым удавалось накопить достаточно средств и позволить себе лежать в частном заведении месяц. Или же родители незамужней девушки платили за услуги, чтобы ее доброе имя не пострадало[121].

В случае с 20-летней Марией Э. Шоу «во избежание опасностей, связанных с разрешением от бремени дома, <…> [она] была доставлена матерью в дом миссис Бёрд (она же миссис Маргарет Доусон, дом № 18 по Оливер-стрит, акушерка) на 8 недель для проживания, ухода и родов». В одной из газет сообщалось, что мужчина по имени Роджерс соблазнил девушку, но прочие подробности не уточнялись. На дознании мать Шоу, Элиза Хилл, объяснила, что «дочь всегда была изнеженной девочкой, <…> она сильно ослабла перед родами». Согласно газете The New York Evening Express, по настоянию миссис Хилл Бёрд вызвала доктора Джеймса Райта, который жил на той же улице, чтобы он осмотрел пациентку. Он посоветовал позвать его или другого врача, как только у Марии начнутся схватки. В воскресенье, 21 марта, Шоу родила девочку, но рядом с ней не оказалось квалифицированного специалиста. Бёрд сказала: «Роды не вызвали трудностей и не затянулись. Я не использовала никакой инструмент или другое средство для облегчения процесса. Я никогда не прибегаю к их помощи по своей инициативе». Так акушерка объяснила, почему, как она считала, ее действия не привели к смерти пациентки. После родов состояние Шоу ухудшилось, и Бёрд снова обратилась к доктору Райту, который назначил ей стимулирующие лекарства. Тем не менее девушка умерла примерно через три с половиной часа. Ее мать хотела избежать «огласки публичных похорон», поэтому они с миссис Бёрд договорились с извозчиком, чтобы тот тайно доставил тело дочери в дом владельца похоронного бюро, который помог устроить похороны на кладбище на углу Восточного Бродвея и Кэтрин-стрит. Однако извозчик засомневался, почему никто не позвал коронера, как это обычно бывало, и сообщил о случившемся начальнику, который немедленно вызвал судью полицейского суда и в конечном счете коронера, который назначил вскрытие и начал расследование. Присяжные на дознании пришли к выводу, что здоровье Шоу было «в очень плохом состоянии и сильно ослаблено, когда она пришла в дом миссис Бёрд». Следовательно, хотя со стороны акушерки было «совершенно неприемлемо» не прислушаться к первоначальному совету доктора Райта, тем не менее Шоу «умерла от родов», а Маргарет Доусон избежала обвинений[122].

Действия Шоу и ее матери указывают на то, как высока была потребность в специалистах наподобие миссис Бёрд в быстро растущем Нью-Йорке, где секс вне брака становился все более распространенным явлением, но старые способы борьбы с ним – принуждение пары к свадьбе – больше не работали. Позор из-за внебрачной беременности привел семейство в частный роддом, где Мария провела последние недели вдали от глаз тех, кто заметил бы растущий живот. Даже после трагической смерти дочери Элиза Хилл хотела оградить и ее, и себя от общественного осуждения. Сама Бёрд объяснила необычные похороны так: «Родные тайно похоронили погибшую, потому что боялись осуждения из-за рождения внебрачного ребенка. <…> В своем роддоме я никогда раньше не прибегала к такому способу погребения». Хотя Шоу умерла естественной смертью – скорее всего, она умерла бы независимо от того, где родила, – Джордж Вашингтон Диксон из The Polyanthos ухватился за случай и неоднократно публиковал заметки о миссис Бёрд, которые шли бок о бок с заметками о мадам Рестелл и ее задержании в ходе процесса Пёрди[123].

В статье от 27 марта журналист выступил против тайных похорон, утверждая, что Бёрд стремилась скрыть свои преступления, – о том, что Хилл хотелось оградить себя и дочь от общественного осуждения, Диксон не писал. Он считал, что Бёрд не имела достойного образования для лечения пациентов, особенно таких, как Шоу, которая была одновременно больна и беременна, и призвал «настоящих врачей города – тех, кто получил необходимое образование для своей деятельности, – выступить в защиту законной практики». Хотя в 1830–1840-е годы некоторые доктора, безусловно, выступали против специалистов без высшего образования, поскольку к ним обращалось все больше клиенток за прерыванием беременности, Диксон одним из первых представил дискуссию об абортах как противостояние акушерок без формального образования и врачей-мужчин – пусть и делал он это только за тем, чтобы привлечь внимание. Первых он описывал так: «Когда эти черти в юбках спешат отправить жертву на суд Божий, они запирают ее в ящик и выносят под покровом ночи – из-за страха позора, связанного с рождением незаконнорожденного ребенка!!!!»[124]

На следующей странице Диксон напечатал анонимное письмо во всю страницу, шириной в три колонки, которое, скорее всего, написал сам. Автор послания возмущался деятельностью акушерки и благодарил журналиста за проделанную работу, которая «открывала глаза на истинное лицо миссис Бёрд, мадам Рестелл и других и привлекала общественное внимание к их отвратительному и порочному занятию». Бёрд в это время находилась в затруднительном положении из-за помощи Шоу в рождении ребенка, который все еще был жив, но в письме основное внимание уделялось действиям акушерки в качестве специалистки по абортам: «Какую услугу предлагает миссис Бёрд? Без всяких сомнений, это аборт – убийство эмбриона в утробе матери». Затем автор заявлял, что процедура по прерыванию беременности слишком рискованна, даже если ее проводит врач с медицинским образованием. Это было неправдой. Аборты проводились уже давно, в случаях, когда беременность угрожала жизни женщины. В медицинских учебниках довольно подробно описывались различные способы вызвать выкидыш. Однако, основываясь на этой лжи, журналист задавал риторический вопрос: «Но разве вообще возможно, чтобы женщина обладала знанием, которое не имел опытный работник медицинского сообщества?» Среди многочисленных доводов автора против абортов было его убеждение в том, что женщины просто непригодны для любой врачебной практики. Позже в письме, явно противореча самому себе, Диксон написал: «Если кто-нибудь спросит, преуспела ли миссис Бёрд в проведении абортов, я отвечу да, поскольку заинтересовался этим вопросом и ознакомился с подробностями». Это странное противоречие он объяснял тем, что, независимо от успешности процедуры, Бёрд всегда причиняла сильную боль, и некоторые из пациенток не выживали[125].

Затем журналист заявил, что Бёрд взимала разные суммы с клиентов, что он изобразил как систему вымогательств, но на самом деле было «скользящей шкалой». Богатые платили больше. Но и бедным Бёрд не отказывала. Диксон рассказал, что некоторые работали в доме акушерки в обмен на ее услуги, хотя сформулировал это так: «Нет ничего необычного в том, что одна или несколько девушек надрываются против своей воли под ее деспотичным взглядом». Другими словами, те молодые женщины, которые вообще не могли позволить себе заплатить, обменивали помощь по дому – уборку, готовку и шитье – на услуги Бёрд. То, что мужчина назвал эксплуатацией, лучше рассматривать как готовность Бёрд принять даже самых бедных пациенток. Письмо Диксона было довольно длинным, и автор всячески изощрялся, чтобы Бёрд оказалась виноватой даже в изначальной проблеме – внебрачной беременности, для устранения которой ее нанимали: «Именно ее обман плодит жертв, и из самых низменных побуждений она манит их в свои сети – ее происки увенчаны коварством и грабежом». Журналист поставил все с ног на голову и оставил за скобками тот факт, что акушерки, подобные Бёрд, появились из-за подобного рода спроса, а не наоборот[126].

«Дело мадам Рестелл». На этой карикатуре, изображающей мадам Рестелл (в центре) и миссис Бёрд (справа), предположительно описаны все способы, которыми женщины-врачи убивали зародыши, детей и их матерей. Иллюстрация из выпуска Dixon’s Polyanthos от 3 апреля 1841 года, с. 97

Диксон считал, что смерть Марии Шоу стала началом конца для миссис Бёрд: «Эта мерзкая сводница, эта гнусная прохвостка больше не будет безнаказанно покушаться на жителей нашего города. Алтарь семьи должен быть под стражей – нельзя лишаться невинности и девственной чистоты вне брака – нужно поддержать всех оскорбленных и обворованных – яд, распространяющийся по нашим артериям, должен раствориться панацеей». Затем Диксон предрекал, что ее дом будет полон шпионов, которые попытаются уничтожить ее. Мечтам автора не суждено было сбыться, по крайней мере, в ближайшее время[127].

На первой полосе следующего номера The Polyanthos появилась еще одна карикатура. Заголовок гласил «Дело мадам Рестелл» (The Case of Madame Restell): всего за неделю до выпуска газеты ее задержали за аборт Энн Марии Пёрди. Однако на рисунке появилась и миссис Бёрд. Художник изображает ее справа, она стоит с птичьей головой на доске, на которой указан ее адрес, Оливер-стрит, 18. В центре находится мадам Рестелл в платье с маленькими гробами на подоле. Смерть в образе высокого скелета наблюдает за множеством других скелетов поменьше, большинство из которых – младенцы, но есть и взрослая женщина, которая изображена с близнецами. Все умерли от рук акушерки. Наконец, видно, как к Рестелл подходит молодая женщина, держащая в бутылке труп младенца. Изображение сопровождали пять строф стихотворения, каждая из которых посвящалась одному из персонажей карикатуры. Пожалуй, больше всего заслуживают внимания слова, произнесенные тремя умершими плодами в левой части карикатуры:

Я только плакал и вздыхал,Затем в коробочке лежал,На боль и горе осужденИ снова погрузился в сон.Не ждет нас солнце теплое,Не ждет нас время доброе.Убила нас одна мадам,Река теперь могила нам.

А покойная женщина говорит так:

Была душа моя чиста,Пока не стала я грешна.Рестелл убила близнецов,Вот нашей жизни эпилог.

Карикатуры и статьи о Бёрд, Рестелл и позже Костелло, несмотря на признание различий между ними, предъявляли им одни и те же обвинения: они были некомпетентны, они склоняли к блуду и убивали людей[128].

Художник изобразил скелетами и зародыши, и появившихся на свет младенцев, что, пусть даже ради яркой картинки, размывало границы между плодом размером, возможно, не больше фасолины, погибшим из-за абортивного средства, и полностью сформированным ребенком. Некоторые историки относят повышенный интерес к судьбе плода, свойственный противникам абортов, к концу XIX века, однако подобные статьи и художественные произведения, пусть даже нацеленные в первую очередь на продажу газет, показывают, что уже в начале 1840-х годов противники абортов вполне спокойно сравнивали плод с младенцем.

* * *

В тот же день, когда газета The Polyanthos объявила, что миссис Бёрд «скрылась» после обвинений в адрес Марии Шоу (в статье под названием «Бёрд[129] упорхнула» (Flight of a Bird), разумеется, с изображением птицы), появилось упоминание о мадам Костелло также в форме стихотворения:

Злодейки Бёрд, Костелло и РестеллНикак не отойдут от зверских дел:Отраву сыплют, убивают насИ завлекают в свой безумный пляс.Стоять здесь будет город мертвецов,Но шпили обойдутся без камней,Построят башни только из костей.

Автор стихотворения обвинял всех троих в том, что они стремились превратить Нью-Йорк в «город мертвецов». Диксон не чуждался гипербол[130].

Когда журналист приравнял Костелло к Бёрд и Рестелл, то признал ее центральную роль как женщины-врача в быстрорастущей сфере репродуктивных услуг довоенного Нью-Йорка. Настоящее имя мадам Костелло было Кэтрин Максвелл. Она родилась в 1795 году в Бостоне и при рождении была названа Кэтрин Кэшдоллар (иногда пишется Керсталлер). Ее первым мужем стал Джейкоб Уэвервакс. Он покончил жизнь самоубийством в 1831-м, оставив жену по меньшей мере с тремя дочерями – Анной, Марией и Маргарет. Спустя некоторое время женщина снова вышла замуж – за человека по имени Дэниел Эймс, а затем, после его смерти, за Уильяма Максвелла. Примерно в 1840 году Кэтрин переехала в Нью-Йорк, где жила на Лиспенард-стрит, 34, всего в одном квартале от угла Чёрч и Канал, в районе, который сейчас называется Трайбека. Ее дом находился по соседству со станцией подземной железной дороги на Лиспенард, 36, где аболиционист Дэвид Рагглз управлял типографией и разместил управление Нью-Йоркского комитета бдительности и где в 1838-м скрывался Фредерик Дуглас после побега из рабства. В городских справочниках мадам Костелло значилась как «Кэтрин Костелло, вдова Дэниела», хотя в переписи указано, что ее муж Уильям жил с ней, пока она не умерла в 1876-м. Акушерка начала рекламировать свои услуги в начале 1840 года. Как и Рестелл, она предлагала «женские таблетки для месячных», «признанные главными врачами Соединенных Штатов как лучшее лекарство для тех, кто боролся с естественными недугами». Также она управляла роддомом, где принимала пациенток, которые хотели избежать «внимания близких» от всех, кто заметил бы беременность. Акушерка предоставляла питание и «лучшие медицинские услуги». Диксон считал Костелло «скромным подобием мадам Рестелл, но без ее таланта и порочности». Также Диксон верил, что Кэтрин Максвелл, скорее всего, продавала средства, не содержащие каких-либо лекарственных веществ. Газета The New York Sporting Whip, напротив, полагала, что акушерка действовала осторожнее, чем Рестелл, «и не рассказывала всем, что проводила аборты»: такое представление о ней было в 1843 году. Тем не менее очевидно, что Кэтрин Костелло также занималась прерыванием беременности на Лиспенард-стрит, 34. Кроме того, она гораздо чаще попадала в стычки с законом, чем Рестелл[131].

Акушерки напрямую соперничали друг с другом в объявлениях. В 1841 году в ответ на публикацию конкурентки Рестелл заявила, что все женские таблетки для месячных, кроме продаваемых ею, поддельные. Костелло в ответ назвала свои лекарства «подлинными». Рестелл ответила более длинным объявлением:

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ЖЕНЩИНАМ. СТОЛЬ РАЗНООБРАЗНЫ и отчаянны способы, к которым прибегают невежественные и бесстыжие обманщики с целью навязать средства покупательницам, что мадам Рестелл считает себя обязанной предостеречь их. <…> Женщины, следовательно, не должны быть обмануты теми, кто слишком невежественен и бездарен, чтобы открыть и представить публике ценное лекарство, но при этом достаточно подл и бессовестен, чтобы подсовывать жалкие подделки и копии подлинного препарата ничего не подозревающим простым людям.

До сих пор непонятно, была ли на самом деле необходимость в такой жесткой конкуренции среди женщин-врачей. Похоже, что они не испытывали недостатка в пациентках, нуждавшихся в их помощи. Можно предположить, что целью противостояния Костелло и Рестелл было сохранение репутации. В частности, Рестелл стремилась отделить свою деятельность от того, что она считала некачественными услугами, предоставляемыми Костелло. Рестелл хотела, чтобы общество воспринимало ее как настоящую женщину-врача, а не шарлатанку[132].

Все три акушерки взяли псевдонимы, которые выполняли ряд функций. В случае с мадам Костелло и Рестелл использование слова «мадам» и европейских фамилий ассоциировалось с определенным шармом и авторитетом, а в случае с Рестелл, по крайней мере, псевдоним был связан с предысторией вымышленной бабушки-парижанки. Также все трое утверждали, что проходили обучение в больницах, к которым американские женщины той эпохи не имели доступа, что создавало впечатление, будто акушерки более компетентны. Возможно, благодаря псевдониму несколько работниц играли роль «мадам Рестелл» или «миссис Бёрд» и удовлетворяли потребности клиента – имя обозначало услуги, предоставляемые в этом доме, а не одного конкретного человека. И, наконец, псевдоним защищал от закона – например, Рестелл иногда заявляла в суде, что на самом деле ее звали Энн Ломан. Однако примечательно, что газетчики и правоохранительные органы довольно быстро узнали настоящие имена. В официальных протоколах судебного разбирательства по делу Рестелл обычно использовались оба варианта. Единственный недостаток псевдонимов заключался в том, что они не позволяли акушеркам полностью взять на себя ответственность за свою работу – удовлетворять потребности тысяч пациенток. Используя вымышленные имена, женщины частично признавали, что их ремесло было не просто преступным, но и постыдным.

У Костелло и Бёрд регулярно возникали проблемы с законом, причем у первой гораздо чаще, потому что она намного дольше работала. Более того, обе акушерки были определенно менее талантливы, чем Рестелл, как в медицинской практике, так и в управлении своим бизнесом. В результате трех крупных судебных процессов в период с 1843 по 1846 год Бёрд и Костелло оказались за решеткой. Хотя обвинительный приговор в делах об абортах был редкостью, потому что эту процедуру окружала завеса секретности, ко всем трем случаям привели вполне тривиальные обстоятельства.

Первое дело касалось Костелло. В субботу, 2 марта 1843 года, она была арестована за прерывание беременности молодой француженки по имени Зульма Мараш. Также власти взяли под стражу ее жениха Наполеона Ларе и соседку с верхнего этажа Кэтрин Геталь, которых обвинили в соучастии. Случай выделялся тем, что Мараш опубликовала в The Herald детальное описание событий со своей точки зрения: так окружающие узнали подробности об аборте. По словам девушки, она согласилась на секс с Ларе после его обещания жениться на ней. Когда француженка забеременела, любовник нарушил клятву и настоял, чтобы она приняла абортивное средство, которое он приобрел у врача на Рид-стрит. После многочисленных попыток прервать беременность с помощью различных лекарств под наблюдением Геталь, которые ни к чему не привели, Ларе попросил Мараш обратиться к мадам Костелло на Лиспенард-стрит, 34, чтобы та «вынула ребенка». Мужчина угрожал отравить Зульму, если она откажется. Непонятно, говорила ли девушка правду, когда утверждала, что Геталь и Ларе различными способами вынудили ее прервать беременность. Все выглядело убедительно, но когда Мараш подчеркивала, что не хотела делать аборт, то тем самым пыталась частично обелить свое имя. Также ее слова прекрасно вписывались в стереотип о невинной молодой женщине, которую соблазнили обещанием выйти замуж, а потом заставили вызвать выкидыш, – история, на которую опирались газетчики и другие, когда обвиняли акушерок, которые проводили аборты, в развращении нью-йоркской молодежи[133].

14 февраля 1843 года Мараш навестила мадам Костелло, которая вызвала выкидыш, а позже плод вышел у пациентки дома. После беременности и аборта Ларе разорвал помолвку с ней, что побудило Зульму подать гражданский иск против бывшего любовника за нарушение обещания. В деле упоминался аборт, поэтому в декабре 1843 года окружной прокурор Нью-Йорка Джеймс Уайтинг допросил девушку и выдвинул обвинения против Костелло, Ларе и Геталь. Все трое были арестованы и вскоре освобождены под залог[134].

Судебный процесс над Костелло, Геталь и Ларе состоялся только в конце марта 1844 года. Защита Костелло строилась на показаниях ряда свидетелей, подтвердивших ее алиби: 14 февраля она находилась в Ньютоне, штат Массачусетс. Дочь, зять и владелец платной конюшни заявили, что встретили ее в городе на выходных с 12 по 14 февраля, а повар утверждал, что в тот день она уехала из Нью-Йорка. 23 марта окружной прокурор Уайтинг выступил перед присяжными заседателями, подробно описал действия Мараш и опроверг показания всех свидетелей, выступавших на стороне Костелло. Присяжные совещались в течение 30 минут и признали всех троих обвиняемых виновными. Вскоре Костелло опубликовала в газете The Herald письмо в свою защиту, в котором отметила, что ее адвокат собирался подать апелляцию в Верховный суд штата Нью-Йорк, и утверждала, что суд общей юрисдикции допустил процессуальную ошибку и «вердикт противоречил закону». Женщина сообщала, что «к сведению всех читателей и тех, кто в настоящее время не знаком с ней, она продолжала свою деятельность, как и прежде». Спустя десять дней власти приговорили Ларе к двум месяцам заключения в окружной тюрьме и оштрафовали на 250 долларов, а с Геталь, в отношении которой присяжные призвали суд проявить милосердие, взыскали всего 25. Костелло оставалась на свободе под залог, пока ожидала результатов рассмотрения апелляции. В мае 1845 года Верховный суд Нью-Йорка отклонил одно из возражений, выдвинутых адвокатом, но подтвердил, что суд первой инстанции допустил процессуальную ошибку. Верховный суд постановил назначить Костелло новый судебный процесс, хотя из-за смены окружных прокуроров он, похоже, так и не состоялся. Мадам Костелло избежала тюремного заключения. По крайней мере, на этот раз[135].

В разгар этих судебных разбирательств миссис Бёрд и мадам Рестелл снова стали объектами расследования. 15 апреля 1844 года молодая женщина по имени Элиза Мансон умерла в доме миссис Бёрд после аборта. Как и в случае с Мараш, любовник соблазнил девушку и бросил, хотя решение прервать беременность она приняла самостоятельно. Уроженку Нью-Хейвена, штат Коннектикут, совратил мужчина по имени Джеймс Фрейзи, ювелир из Плейнфилда, штат Нью-Джерси, проживавший на тот момент в Ньюарке. В декабре 1843 года Мансон узнала о беременности и отправилась в Нью-Йорк к мадам Рестелл, увидев ее объявления в газетах. Поначалу было непонятно, что связывало двух женщин-врачей, пока журналисты не сообщили, что после процедуры у Рестелл «[Мансон], однако, не поправилась, а продолжила ослабевать, пока несколько недель спустя не обратилась за помощью к миссис Бёрд». Наступил апрель 1844 года, прошло примерно четыре месяца после предполагаемого аборта у Рестелл. Бёрд опасалась, что пациентка умирает, и вызвала доктора. Джеймс Суини подтвердил скорую смерть и сообщил об этом полицейским, которые направили коронера для осмотра умирающей. На основании этого обследования и показаний Мансон власти задержали Рестелл и привели к потерпевшей, которая опознала акушерку как врача, который сделал ей аборт, и сказала, что «это та женщина, которая проводила операцию». Рестелл доставили в «Гробницы», а Элиза скончалась 15 апреля в четыре часа утра[136].

У заявления покойной был один явный недостаток: она солгала. По всей видимости, миссис Бёрд убедила Мансон обвинить Рестелл, а не ее, в совершении аборта, даже если факты доказывали обратное. Пациентка утверждала, что посетила Рестелл в декабре, но уже был апрель. Если девушка умерла от осложнений, связанных с хирургическим абортом, гораздо более вероятно, что операция состоялась незадолго до ее смерти, а не четыре месяца назад. Однако именно Рестелл оставалась заключенной в тюрьме, пока нью-йоркские газеты освещали это дело. Вероятно, акушерка была вне себя от гнева, ведь Бёрд переложила на нее – и ее репутацию – вину за смерть Мансон.

16 апреля коронер возобновил расследование смерти девушки, вызвав ряд свидетелей, которые знали жертву. Домовладелица и друг сказали, что видели Мансон ранее в том же году и что она, по-видимому, не жаловалась на здоровье. Следующим выступил Суини, который присутствовал при смерти пациентки. Врач констатировал, что причиной смерти, которую к тому времени подтвердило вскрытие, стало воспаление поврежденной матки, усугубленное тем, что в ней осталась плацента. Как он рассказал: «Я уже 22 года занимаюсь акушерством и никогда не видел, чтобы аборт имел летальный исход». Когда присяжные спросили Суини о сроках проведения процедуры, он объяснил, что не верил, что плацента появилась в апреле, если беременность прервали в декабре. «Беспокойство, проявленное миссис Бёрд с целью заставить меня поверить, что мадам Рестелл совершила аборт, который привел к заболеванию в организме умершей, натолкнуло меня на мысль, что она сама вызвала выкидыш»[137].

18 апреля газета The New York Herald сообщила, что «на основании показаний достоверно установили, что аборт был произведен в этом доме [на Оливер-стрит, 18] миссис Бёрд, у которой была возможность скрыться, в то время как коронер, его помощники и представители правосудия прилагали все усилия для ареста мадам Рестелл, которая, как следует из свидетельств, не имела никакого отношения к смерти покойной». 17 апреля во второй половине дня появились и другие факты, которые лишь подтвердили полученные ранее. Рэндольф Л. Примроуз, друг Мансон и кузен Джеймса Фрейзи (предполагаемого отца), утверждал, что девушка по секрету рассказала ему, зачем пошла к миссис Бёрд. Мужчина навещал Элизу на Оливер-стрит, 18 как до, так и после проведения операции[138].

Также Примроуз сообщил, что Мансон обязывалась заплатить акушерке 30 долларов за аборт и проживание в доме и ей пришлось бы поработать у нее швеей, «чтобы никто ничего не заметил». Друг покойной нарисовал печальную картину последних дней жизни девушки. Она боялась и миссис Бёрд, и ее сына, который жил с ней. Даже за несколько дней до того, как акушерка сбежала, никто не ухаживал за Мансон, хотя она все еще не оправилась от процедуры[139].

На следующий день коронер вызвал следующего свидетеля – Гершома Фрейзи, брата Джеймса. Впервые он встретился с Элизой пять или шесть недель назад и рассказал следствию следующее:

Она сказала мне, что забеременела от моего брата, <…> и поделилась, что четыре года назад родила ребенка, который прожил семь месяцев; <…> затем она сообщила, что в положении и намеревалась прервать беременность; она хотела, чтобы я пошел с ней к миссис Бёрд, чтобы та сделала аборт, или проводил ее до нужного дома; я отказался, так как, по моему мнению, посещение такого дома наказывалось заключением в тюрьме штата; Элиза возразила, что опорочила репутацию три или четыре года назад, родив ребенка, и скорее умерла бы, чем снова оказалась в такой ситуации; в то время она боролась с искушением покончить с собой.

Мансон была лишь одной из многих женщин, которые, обладая некоторыми социальными свободами, но не имея надежных средств контрацепции, оказались в ужасных обстоятельствах. Некоторые утверждали, что Джеймс Фрейзи обещал жениться на ней, а затем нарушил слово. Гершом опроверг слухи, но подтвердил, что брат признал отцовство. У девушки уже был внебрачный ребенок, не говоря уже о том, что он умер, и она не хотела снова проходить через подобное. Она пошла бы на что угодно, чтобы избавиться от этой беременности[140].

Последним свидетелем на допросе коронера был доктор Джон К. Питерс, который проводил вскрытие. Он заключил, что покойная была беременна в течение последних четырех недель и что повреждения нельзя было объяснить абортом, проведенным в декабре прошлого года. Врач обнаружил, что матка была полностью цела, хотя и в два раза больше нормы. Он дал понять, что при правильном проведении операция «не оставит следов вмешательства на матке». Так было и в случае с Мансон. Однако причиной смерти стало обильное кровотечение, вызванное перитонитом. На тот момент слова доктора едва ли имели значение, поскольку большинство сходилось во мнении, что основные факты указывали на то, что миссис Бёрд сделала девушке аборт. Присяжные коронера удалились на полтора часа и вынесли следующий вердикт:

Болезнь Элизы Энн Мансон была вызвана повреждениями, полученными в результате аборта, произведенного Маргарет Доусон, также известной как миссис Бёрд, насильственным путем, и последующим отсутствием надлежащего ухода, за который отвечал Фрэнсис Кауинг [сын миссис Бёрд], по крайней мере, постфактум, от чего в ходе расследования погибла вышеупомянутая пациентка.

Разумеется, заключение дал всего лишь коронер. Для привлечения акушерки к ответственности все равно следовало провести уголовное разбирательство. Власти выдали ордеры на арест Маргарет Доусон и ее сына и дочери, Фрэнсиса и Альбертины Кауинг, которых взяли под стражу. Также после оглашения вердикта мадам Рестелл вышла на свободу, однако миссис Бёрд скрылась[141].

Наконец, в пятницу, 17 мая, миссис Бёрд сдалась властям и была отпущена под залог. Также поступили с ее детьми. В пятницу, 13 сентября 1844 года, начался судебный процесс. На нем присутствовали те же лица, что и на допросе коронера, и их показания по большей части оставались последовательными. На второй день защита занесла в протокол показания Элизы Энн Мансон, которые она дала перед смертью, а затем присутствующие очень долго слушали свидетелей, которые подтвердили тот факт, что власти выдвинули обвинение мадам Рестелл, хотя оно в значительной степени основывалось на словах миссис Бёрд, полученных в марте. В конечном счете защита вызвала специалиста, чтобы тот опроверг более ранние медицинские свидетельства, но, как пояснила газета The Herald, «он, однако, только подтвердил их, сказав, что из показаний врачей пришел к заключению, что роды должны были пройти совсем недавно». После этого адвокат защиты выступил от имени подсудимой, рекордер обратился к присяжным с напутственным словом, и они удалились для обсуждения. Они довольно быстро вынесли обвинительный вердикт, и исполнение приговора было отложено, чтобы защита могла составить список возражений. Неизвестно, отказалась ли Бёрд подавать апелляцию или Верховный суд быстро отклонил ее; в любом случае в середине октября, через месяц после вынесения, приговор привели в исполнение. Акушерка заплатила 250 долларов и отправилась в городскую тюрьму – на острове Блэквелл – на шесть месяцев. В большинстве источников о вынесении приговора ясно говорилось, что суд проявил снисходительность «ввиду преклонного возраста заключенной (ей было 70 лет), но в подобных случаях власти решительно назначали наказание по всей строгости закона». Неясно, признали ли присяжные детей акушерки виновными, и если да, то какой им вынесли приговор[142].

К началу 1845 года, когда миссис Бёрд находилась в тюрьме, редкая неделя обходилась без упоминания в новостях какого-нибудь случая, связанного с абортом. Костелло, Рестелл и другие акушерки продолжали регулярно размещать объявления в газетах – женщины-врачи боролись за укрепление своего положения. К тому времени миссис Бёрд уже один раз отсидела в тюрьме, а власти предъявляли обвинения Костелло и Рестелл, они предстали перед судом и получили приговоры, котором затем отменились. Также можно вспомнить Мэри Роджерс, которая исчезла и умерла в 1841 году, что совпало с судебным процессом над Рестелл. К 1845-му пациентка стала ассоциироваться в сознании многих жителей Нью-Йорка с абортами отчасти благодаря рассказу Эдгара Аллана По «Тайна Мари Роже», в котором автор намекал, что причиной смерти стал неудачный аборт, проведенный Рестелл. Также журналисты и некоторые врачи продолжали призывать законодателей города принять более суровые законы, касающиеся абортов, хотя и Костелло, и Рестелл вышли на свободу не из-за неэффективности правовых норм, а, скорее, из-за процедурных ошибок во время судебных процессов[143].

В тот период не только Нью-Йорк менял законы, касающиеся абортов. В январе 1845 года Массачусетс принял закон, согласно которому даже попытка прерывания беременности считалась мелким правонарушением, наказуемым тюремным заключением на срок от одного до семи лет и штрафом в размере до 2000 долларов. Если женщина умирала в результате операции, то дело рассматривалось как тяжкое преступление. Когда власти принимали более строгие законы, то давали понять, что больше не намерены мириться с подобной деятельностью[144].

Всего через несколько месяцев Нью-Йорк последовал примеру Массачусетса. 13 мая 1845 года губернатор подписал закон о пересмотре положения 1829-го, которое было отменено новым нормативным актом. Документ был передан в медицинский комитет законодательного органа, прежде чем попал в судебный, который обычно обладал полной властью, когда дело касалось нормативных актов, связанных с преступлениями. Такой порядок рассмотрения показал, что лечащие врачи Нью-Йорка приняли непосредственное участие в создании этого закона. Задолго до того, как Американская медицинская ассоциация разработала стратегию по запрету абортов, специалисты объединились, чтобы подобная практика прекратила свое существование. Закон «О наказании за совершение абортов и другое» отличался от предшественника двумя важными пунктами. По сути, первый раздел повторял положение 1829 года, которое объявляло непредумышленным убийством второй степени совершение аборта, хирургического или медикаментозного, женщине, у которой плод начал шевелиться. Однако второй раздел сосредоточился на фармацевтах: там было сказано, что продажа абортивных средств считалась преступлением, наказуемым заключением сроком от трех месяцев до одного года в окружной тюрьме. Важно отметить, что в этой части законодатели не уточняли, должен ли плод был двигаться, чтобы суд вынес обвинительный приговор. Первый раздел касался беременности, когда ребенок начинал двигаться, а второй – всех случаев. Поскольку никто не умел точно определять беременность на ранних сроках и женщина всегда могла заявить, что принимала средство, вызывающее месячные, для «устранения задержки», а не для прерывания беременности, применение этой части закона оказалось бы затруднительным. В третьем разделе уже было кое-что совсем новое. Он предусматривал уголовную ответственность за вызывание выкидыша самой женщиной, будь то хирургическим способом или путем приема абортивных средств. Преступление влекло наказание в виде штрафа в размере до тысячи долларов и заключения в окружной тюрьме на срок от трех месяцев до одного года. Как отметил историк Джеймс Мор, законодатели признали, что пусть даже проведение аборта считалось преступлением, врачи продолжали проводить такую процедуру, поэтому следовало удерживать женщин от обращения за помощью, назначив уголовную ответственность для самих пациенток. В то время как газеты долгое время изображали врачей, проводящих аборты, как наживающихся на беременных, иногда в сговоре с мужчинами, которые соблазняли их, криминализация получения услуги была признанием того, что многие женщины сами стремились прервать беременность. Хотя закон упирал на безопасность, между строк читались две новые истины: замужние дамы стремились ограничить размер семей и их одинокие сестры занимались сексом вне брака. Законодатели решили, что наказание послужило бы сдерживающим фактором для женщин обеих категорий. Положение 1845 года одновременно расширило список действий, рассматриваемых как преступление, чтобы привлечь к ответственности женщин, которые шли на аборт, и ужесточило различные формы наказания[145].

После принятия нового законодательства одной из первых обвиняемых, которые предстали перед судом, стала не кто иная, как мадам Костелло. Полицейский по имени А. М. С. Смит расследовал предполагаемое захоронение и продажу тела мужем Костелло, Уильямом Максвеллом, предположительно пациентка умерла во время аборта или родов, но полицейский наткнулся на другое дело, связанное с Эмили Добсон. Газета The New York Evening Post утверждала, что в апреле 1844 года 17-летняя девушка нанялась помощницей в галантерейный магазин некоего Чарльза Мейсона на авеню Д. Также она работала в доме владельца, помогая его жене и троим детям готовить и убирать. Она стала проводить больше времени с семьей, и в конечном счете «красота девушки пробудила в мужчине желания, которые не сдержала ее невинность». Ему удалось соблазнить Эмили, связь продолжалась несколько месяцев, пока Мейсон не испугался, что кто-то может раскрыть их отношения. Весной 1845 года он отвез Добсон к мадам Костелло, которая прервала беременность. Девушка лежала в заведении и восстанавливалась, пока ее родители не поняли, что ее нет в доме владельца магазина, и не забрали ее домой. Позже тем же летом власти выдали ордеры на арест Мейсона, Костелло и Максвелла (за незаконную продажу тела). 26 августа полицейские задержали Костелло, поместили в тюрьму «Гробницы» и установили за нее залог в размере 6000 долларов[146].

В начале сентября большое жюри вынесло обвинительные заключения против Костелло и Мейсона, поэтому они должны были оставаться в заключении, пока кто-то не заплатил бы за них. К середине сентября акушерка вышла из тюрьмы под залог, а затем вновь попала туда, когда ее поручитель отказался от нее, осознав «чудовищность ее преступлений». Адвокат предлагал снизить сумму, утверждая, что пресса уже осудила Костелло, но суд отказал в прошении. Наконец, 2 октября, чуть более чем через месяц после ареста, обвиняемая вышла на свободу, потому что за нее заплатил Оливер Джонстон, владелец винного магазина на Маркет-стрит. Вполне возможно, что женщина подкупила его, чтобы он выступил в качестве поручителя[147].

Судебный процесс начался 12 февраля, и главными свидетелями обвинения были Эмили Добсон и ее мать. В начале судебного процесса сама девушка попросила о присутствии мэра, потому что «испытывала уверенность в его желании и способности уберечь ее от самообвинения и дала бы показания свободно и в полном объеме, находясь рядом с ним и под его защитой». Для выступления «она надела опрятное платье из темного шелка, бархатную шаль и шляпку, а также зеленую вуаль, которая отлично скрывала черты лица от взглядов толпы». Суд пояснил, что Добсон могла проигнорировать любой вопрос, который уличил бы ее в совершении преступления, но не имела права уворачиваться от вопросов, которые «посрамили» бы ее. Конечно, эти два условия были неразрывно связаны, позор внебрачного секса и последующая беременность сами по себе вели к аборту. В ходе судебного разбирательства Эмили неоднократно отказывалась отвечать на определенные вопросы, и окружной прокурор и судья спорили о том, допустимо ли подобное поведение. После отказа ответить на последний вопрос в конце дня дачи показаний она была заключена под стражу на время судебного разбирательства. Из-за нового закона возникла сложная ситуация: врач, делающий аборты, привлекался к уголовной ответственности, потому что пациентки выступали в качестве свидетелей, но они бы не дали показания, если бы власти могли обвинить их на основании сказанного. Таким был первый процесс после принятия правового акта, но судебная практика в XIX веке показала, что прокуроры Нью-Йорка в большинстве случаев не выдвигали обвинения против женщин, совершавших аборты, хотя по закону имело на то полное право[148].

Если не считать отказа Добсон полноценно участвовать в качестве свидетеля, само судебное разбирательство не столкнулось с особыми трудностями и продолжалось всего четыре дня. Процесс ознаменовался другим важным событием – по крайней мере, для радостных газетчиков – адвокат бросил мадам Костелло в первый же день дачи показаний. Второй защитник также отказался от работы, и суду пришлось назначить Лоренцо Б. Шепарда. Даже он хотел, чтобы «представители прессы и общественности четко уяснили, что он участвовал в этом деле в качестве адвоката по решению суда и не имеет права отказаться от должности». Два главных свидетеля – Эмили и Эбигейл Добсон, ее мать, – ответили на ряд вопросов, призванных подтвердить основные детали произошедшего. Эбигейл просто сослалась на то, что не знала о визитах дочери к Костелло и их причинах, но подтвердила, что Мейсон посещал семью Добсон в Хобокене и обещал деньги – она называла сумму от 150 до 400 долларов – в обмен на отказ от дачи показаний[149].

Эмили рассказала, что трижды посещала акушерку, но отказалась сообщить, зачем приходила к ней. Вопросы и ответы порой граничили с абсурдом, поскольку обвинение пыталось заставить девушку признаться в том, что, по мнению всех присутствующих в зале суда, считалось абортом, но Добсон, следуя совету назначенного ей адвоката, не хотела говорить прямо, опасаясь впутать себя в это дело. В какой-то момент Эмили стало плохо «от жары в переполненном зале», и свидетельница ненадолго вышла. В совокупности показания девушки давали понять – ничего не говорилось прямо, – что она забеременела от Чарльза Мейсона, он дал ей таблетки от Костелло, вызывающие выкидыш, которые Эмили приняла, но они не сработали. Далее она навестила акушерку, которая посоветовала вернуться через неделю, и тогда прервала беременность. На следующий день Добсон стало плохо, она вернулась к Костелло и оставалась у нее три дня, в течение которых случился выкидыш[150].

В понедельник, 16 февраля, четвертый и последний день судебного разбирательства, большинство выступлений были процедурными: адвокаты спорили, какие показания считались приемлемыми и какие напутствия следовало дать присяжным. Сторона защиты предвидела, что обвинению требовалось больше времени на представление доказательств, и вызвала только одного свидетеля – врача, чьи показания могли бы поставить вопрос о том, начал ли шевелиться плод Добсон. После этого судья выступил с напутственным словом перед присяжными, оговорившись, что из слов выступающих стало ясно, что предполагаемый аборт был совершен до принятия нового закона. Однако не все было потеряно; по словам судьи Ингрэма, «инкриминируемое преступление было наказуемо по общему праву, и, если присяжные убедятся в виновности подсудимых, обвинительный вердикт может быть вынесен в соответствии с общим правом. Присяжные должны удостовериться, во-первых, в том, что девушка была беременна, и, во-вторых, в том, что обвиняемые пытались сделать аборт или действительно провели его. Если эти факты будут доказаны, суд будет обязан вынести обвинительный приговор». Хотя газеты не приводили точных формулировок, судья Ингрэм, возможно, намекнул, что для вынесения обвинительного приговора необходимо было установить, что плод Добсон начал шевелиться, поскольку только в таком случае применялось наказание по общему праву. Присяжные совещались не более десяти минут и почти сразу признали обоих подсудимых виновными. Хотя адвокаты Костелло и Мейсона просили отложить вынесение решения до конца срока полномочий суда данного состава, чтобы защита подготовила список возражений, судья Ингрэм решил не терять время даром и немедленно объявил приговор. Мейсон обязывался заплатить штраф в размере 250 долларов и провести четыре месяца в тюрьме. Костелло должна была заплатить столько же и отправиться в заключение на шесть месяцев, также на острове Блэквелл[151].

В нескольких газетах отметили, что наказание оказалось не таким суровым, как хотелось надеяться. Как написала The New York Daily Herald: «Один случай аборта наказан, хотя и слишком мягко. Однако остается надеяться, что даже незначительная мера ответственности возымеет должное действие». В последующие месяцы издания отмечали, что на острове Блэквелл с мадам Костелло обращались гораздо лучше, чем с другими заключенными. Газета The Brooklyn Evening Star утверждала, что тюремная надзирательница миссис Бейкер «сняла постельное белье со своей кровати, чтобы отдать гостье, повесила в ее комнате шторы и в остальном улучшила положение». The Evening Post сообщила, что если мадам Костелло и приходилось надеть тюремную форму, то заключенная «умудрялась скрывать ее самым изобретательным образом. Когда мы увидели акушерку, она прогуливалась по территории в красивой шали и шляпке и выглядела такой же en bon point[152], как и раньше». Анонимная корреспондентка, представившаяся как «женщина», написала редактору The Tribune и рассказала, что посетила остров Блэквелл и побывала на экскурсии по женским рабочим помещениям, где увидела Костелло, которая сидела в стороне, читала газету, снова будучи одета в обычную одежду. Как написала журналистка: «У мадам Костелло есть деньги. Кому же дали взятку? Можно ли допустить такую коррупцию среди служащих наших государственных учреждений?»[153].

17 августа 1846 года Костелло уехала с острова Блэквелл, отбыв шестимесячный срок. Как сообщила газета The New York Evening Express, «вчера она прибыла в общество, чтобы возобновить и продолжить свои бесчинства». Вскоре после этого Кэтрин Максвелл отказалась от псевдонима «мадам Костелло», хотя в течение последующих десятилетий она продолжала давать объявления под настоящим именем, время от времени вступая в конфликт с законом[154].

После освобождения из тюрьмы миссис Бёрд, другая конкурентка мадам Рестелл, вела себя сдержанно и больше не рекламировала услуги в газетах. В архивах и городских справочниках указано, что она по-прежнему жила в Нижнем Ист-Сайде, в различных домах на Стэнтон и Мэдисон-стрит. Еще в 1862 году в справочнике Нью-Йорка по адресу Мэдисон-стрит, 242, значилось имя «Маргарет Дж. Бёрд, врач». Если ей действительно исполнилось 70 лет на момент вынесения приговора в 1844 году, то в начале 1860-х ей было бы почти 90. Возможно, ее дочь Альбертина возглавила семейное дело, взяв себе это имя, как ранее поступила мать[155].

К тому времени, когда миссис Бёрд и мадам Костелло вышли из тюрьмы, их славу уже затмила – в очередной раз – мадам Рестелл, которую в начале 1846 года обвинили в похищении живого ребенка у его матери.

Около полудня в понедельник, 23 февраля 1846 года, на Гринвич-стрит перед домом и кабинетом мадам Рестелл собралась толпа. По одним данным, численность превышала тысячу человек, по другим – колебалась в районе 200–300. Примечательно, что пришли в основном молодые мужчины. Они собрались там из-за листовок, расклеенных накануне вечером по всему городу, в которых ньюйоркцев призывали собраться на Кортландт-стрит у пристани, выходившей на реку Гудзон, примерно в двух кварталах от дома Рестелл. Жители пришли сюда послушать о недавних обвинениях мадам Рестелл в похищении младенца, который появился на свет у женщины по имени Мэри Эпплгейт. Толпа не могла ждать на Кортландт-стрит, поэтому двинулась вперед и пришла на Гринвич-стрит, где начала выкрикивать проклятия и угрозы в адрес Рестелл. Вскоре прибыло от 40 до 50 полицейских, которые расположились перед крыльцом. Собравшиеся вернулись на Кортландт, где их встретил оратор, который оказался, как позже выяснилось, не кем иным, как Джорджем Вашингтоном Диксоном, бывшим владельцем газеты The Polyanthos. Он встал на бочку и начал настраивать толпу против Рестелл. Журналист выдвигал ей два требования: вернуть похищенного ребенка Мэри Эпплгейт и покинуть Нью-Йорк[156].

Почти ничего из рассказа молодой матери нельзя подтвердить хоть чем-то, кроме ее слов, поэтому при описании произошедшего приходится полагаться на них. 5 февраля 1846 года она дала показания под присягой мэру Нью-Йорка, с чего часто начиналось дело по обвинению в совершении преступления. Женщина сказала, что родилась в Филадельфии и жила там с 1845 года, работая служанкой в доме семьи по фамилии Эдвардс. В какой-то момент Эпплгейт вступила в связь с Августом, одним из сыновей, который работал в компании «Рэдинг», занимавшейся железными дорогами. Газетные объявления подтвердили, что некий Август Эдвардс занимался транспортировками на железной дороге Филадельфия – Рэдинг. Летом 1845 года Мэри обнаружила, что забеременела в результате связи с Эдвардсом. Когда Эпплгейт рассказала ему о своем положении, он сначала отказался помогать ей. В отчаянии Мэри пригрозила рассказать его отцу об их отношениях. Затем Эдвардс посоветовал ей «притвориться замужней женщиной, чей муж пропал в море». Служанке не удалось найти жилье, где она могла бы осуществить задуманное. Когда она рассказала о неудаче любовнику, он поделился, что слышал о женщине из Нью-Йорка по имени мадам Рестелл и что он все подготовил к тому, чтобы служанка отправилась к ней рожать. В показаниях Эпплгейт не упоминалось о попытке прервать беременность. Возможно, срок был уже слишком поздним или девушка просто не рассматривала такой вариант. Мэри отказывалась уезжать к Рестелл, потому что хотела остаться в Филадельфии, но Эдвардс твердо стоял на своем, говоря, что готов помочь только таким способом. Он утверждал, что уже внес предоплату за ее пребывание. Примерно 20 ноября 1845 года Эпплгейт согласилась поехать в Нью-Йорк, и мужчина дал ей 14 долларов на дорогу. На следующее утро служанка уехала. Август сказал, что после прибытия корабля в город ей следовало взять такси и поехать к мадам Рестелл на Гринвич-стрит. Затем Мэри требовалось только сказать, что она из Филадельфии и о ней писал мистер Сент-Клэр Мейсон – так представился Эдвардс[157].

Добравшись до роддома, Эпплгейт обнаружила, что все оказалось не так просто. Рестелл сказала, что «мистер Сент-Клэр Мейсон» не оплатил счет. Мэри должна была переночевать в отеле и вернуться на следующий день, когда Август внес бы всю сумму. Девушка была в отчаянии и не знала города. Она умоляла Рестелл позволить пожить у нее, и та уступила. На следующий день деньги принес человек, который утверждал, что их прислал Сент-Клэр Мейсон. Эпплгейт оставалась в доме Рестелл около четырех недель, до родов, и Ломан заверяла ее, что если бы она решила остаться в городе, то не испытывала бы недостатка в мужчинах, которые с радостью «содержали» бы ее, чтобы она «хорошо одевалась и жила на широкую ногу», если бы пожелала. Хотя такая помощь могла показаться оскорбительной, Рестелл трезво смотрела на мир. Она понимала, что многие мужчины не хотели жениться на женщине, которая уже родила внебрачного ребенка от другого. Также Рестелл, работавшая раньше швеей, имела прекрасное представление о том, как мало платили женщинам. Рестелл видела, что Эпплгейт уже не возражала против секса вне брака и что ее красота могла принести пользу, а потому просто указала на возможности в Нью-Йорке, которые, вероятно, отсутствовали в Филадельфии. Служанка рассказала, что 11 декабря между 19:00 и 20:00 она родила девочку в присутствии Рестелл и ее дочери. Хотя дальнейшее – возможное исчезновение ребенка, – безусловно, стало причиной того, что в феврале 1846 года Эпплгейт подала аффидевит мэру Нью-Йорка, примечательно, что толпу, собравшуюся позже в том же месяце на Гринвич-стрит, возмутила не только эта часть рассказа[158].

Газеты заверяли читателей, что толпа вела себя мирно, и Диксон выразил надежду, что «никто не пришел туда с намерением создать какие-либо волнения или нарушить общественный порядок», все же никогда раньше на улицы города не выходило столько противников Рестелл или любой другой женщины-врача. Случай имел некоторые сходства с антиаболиционистскими бунтами 1830-х годов, когда участники нападали на дома известных сторонников отмены рабства и обвиняли их в межрасовом смешении, и с беспорядками в публичных домах, которые начались в 1820-х и которых было по меньшей мере пятьдесят в период с 1825-го по 1857-й, – когда группы мужчин врывались в бордели и грабили их, иногда насилуя и избивая секс-работниц. Историки интерпретируют произошедшее как способ для простых работяг заявить о своей мужественности и превосходстве над этими женщинами, которые иногда отказывали им в обслуживании и часто зарабатывали больше, занимаясь проституцией. Беспорядки в борделях, безусловно, были более жестокими и спонтанными, чем демонстрация у дома Рестелл, но и те и другие объяснялись мужским гневом, вызванным изменением гендерных ролей и успехом женщин-предпринимателей. Бунты как против аболиционизма, так и против борделей также были реакцией на изменения сексуальной политики. Можно не сомневаться, что в этот раз обошлось без насилия лишь потому, что присутствовали полицейские, которые узнали о демонстрации заранее, как и ее участники[159].

Особенно важно, что толпа собралась не из-за аборта или смерти женщины, находившейся на попечении Рестелл. Граждане возмутились, потому что акушерка помогала скрывать внебрачные беременности и, возможно, избавляться от появившихся в результате них младенцев. Врагов Рестелл прежде всего волновали незаконнорожденность и отказ от младенцев, а озабоченность по поводу абортов отходила на второй план. Беспорядки из-за ребенка Эпплгейт были лишь одним из многих случаев, когда все три проблемы были связаны. Как следствие, аборты стали ассоциироваться с отказом от младенцев и детоубийством, причем все три явления преподносились как результат внебрачной беременности в городе, в котором мораль и распределение гендерных ролей вышли из-под контроля. Также события на Кортландт-стрит и Гринвич-стрит указывали на растущие различия в том, как представители рабочего и среднего классов понимали незаконнорождённость и аборты, а также само понятие детства. Простые трудяги, которые, похоже, составляли большинство собравшихся в тот день, в основном обвиняли более обеспеченных горожан в том, что они соблазняли бедных женщин, а мадам Рестелл помогала коварным искусителям выходить сухими из воды. Хотя, конечно, невозможно точно подсчитать, сколько заводилось подобных романов и сколько мужчин избежали последствий, договорившись об аборте или обратившись в частный роддом, этот вопрос крайне остро встал в период до начала Гражданской войны и стал важной частью общественной дискуссии об абортах. Представители среднего класса скорее были склонны критиковать культуру пролетариата в целом – распущенные нравы и ту легкость, с которой те принимали внебрачных детей. Также сторонники реформ, публицисты и законодатели из среднего класса обвиняли Рестелл в том, что она якобы способствовала такого рода распущенности. Кроме того, бедные и средние слои общества по-разному объясняли, почему акушерка забрала младенца. Простые граждане считали, что Рестелл украла ребенка у женщины, возможно, по приказу любовника. Представители среднего класса беспокоились, что хозяйка роддома, по-видимому, нисколько не ценила жизни детей, и некоторые полагали, что она постоянно избавлялась от младенцев, появившихся на свет с ее помощью. Хотя женщины из рабочего и среднего класса тихо и постоянно стекались к дверям Рестелл, все громче раздавались обвинения в ее адрес, которые сильно отличались в зависимости от социального слоя[160].

История обольщения стара как мир: коварный мужчина обманом вынуждает невинную девушку заняться с ним сексом, пообещав жениться, она поддается соблазну, а затем ее бросают. Она утратила целомудрие, погубила свое будущее и быстро скатилась к проституции, «упав» с того положения, которое когда-то занимала. Ее ждут распутная жизнь и бедность, а затем страдания и смерть. Сюжет стал широко известен благодаря таким классическим произведениям, как «Шарлотта Темпл» (Charlotte Temple) (1791) Сюзанны Роусон и «Кокетка» (The Coquette) (1797) Ханны Вебстер Фостер. К 1820-м годам появилось новое обстоятельство: многие бедные девушки приезжали в города и часто нанимались в дома богатых семей в качестве прислуги – наиболее распространенной профессии среди молодых женщин в довоенной Америке. Все больше и больше невинных душ подвергались риску соблазнения. Также в те годы проституция в городах росла в геометрической прогрессии, и, хотя большинство выбирало такую стезю, потому что заработная плата была гораздо больше, чем у других женщин в найме, присутствие секс-работниц почти в каждом районе, казалось, доказывало, как легко разврат губит деревенских девушек. По разным оценкам, число проституток в Нью-Йорке до начала войны колебалось от двух тысяч, по самым скромным подсчетам, до 50 пятидесяти тысяч, по самым высоким, но от пяти до десяти процентов горожанок в возрасте от 15 до 30 лет, вероятно, хотя бы раз в жизни предоставляли секс-услуги. Проституция в Нью-Йорке особенно бросалась в глаза, и считалось, что причина тому – множество соблазненных и брошенных женщин[161].

Отношения могли завязаться между представителями одного социального класса, но в массовой культуре зачастую изображалось, как состоятельный мужчина обольщает бедную девушку, которой не хватает не только денег, но и социального капитала в виде бдительных родителей, которые помогли бы ей понять, что ее обманывают. Такое восприятие событий призывало мужчин из рабочего класса, подобных тем, кто собрался на Гринвич-стрит, объединиться для защиты «своих» женщин от богатых повес и распутников. Иногда роман начинался в публичном месте, которых становилось все больше в растущих городах, там молодые одинокие мужчины и женщины флиртовали и общались. К 1830-м годам в Нью-Йорке молодежь собиралась на Бауэри, широком проспекте, проходившем вверх и вниз по восточной части Нижнего Манхэттена, на котором располагалось множество магазинов, баров и борделей. Простые работяги добивались внимания от девушек из своего класса, но в то же время пытались защитить их от поползновений со стороны так называемых аристократов, которые иногда заходили «побродить по трущобам» Бауэри и не жалели денег, чтобы произвести впечатление на противоположный пол. Некоторых девушек могли соблазнить в частном доме. Нет сомнений в том, что молодые женщины подвергались риску, работая служанками у представителей среднего и высшего класса – точно так же, как Мэри Эпплгейт оказалась под угрозой в доме семьи Эдвардс. В некоторых случаях девушку могли изнасиловать; в других – одинокие мужчины, члены этих семей, ухаживали за служанками и обещали жениться на них, а затем соблазняли их. Независимо от того, как пара познакомилась, возникшие отношения длились по-разному и, без сомнения, поддерживались с большей или меньшей степенью откровенности. Хотя все рассказы о соблазнении основывались на убеждении, что женщины ни за что не стали бы добровольно заниматься сексом без обещания замужества, они тоже испытывали влечение, и некоторые из них видели явные преимущества в сексуальных связях с мужчинами, особенно с состоятельными. Иногда отношения заканчивались после всего лишь одного полового акта, а могли продолжаться очень долго. В одних случаях мужчины месяцами морочили голову девушкам; в других – по сути, «держали» их в качестве любовниц, оплачивая им жилье в обмен на секс. Именно на такого рода связи намекала мадам Рестелл, когда Эпплгейт оставалась у нее перед родами. Поскольку потеря девственности «разрушила» ее будущее, Рестелл предположила, что Мэри может захотеть обменивать секс на безопасность в долгосрочной перспективе[162].

Многих беспокоили случаи соблазнения и его последствия – одинокие лишенные невинности девушки, а некоторые из них еще и ставшие матерями, – что подтолкнуло к реформированию уже существовавшего закона о совращении. Он действовал на большей части территории Америки в колониальную эпоху, относился к гражданскому кодексу и уходил корнями к английскому общему праву. Отец или хозяин пострадавшей девушки (в случае со служанками, нанятыми по контракту) мог подать в суд на соблазнителя и взыскать сумму, которая компенсировала бы отсутствие заработка во время беременности. В подобных случаях считалось, что один мужчина совершил преступление против другого; только отец или же хозяин мог подать в суд на соблазнителя. Также не существовало уголовного закона о совращении, который предусматривал бы наказание со стороны государства (например, штраф или тюремное заключение). Но американцы начали понимать, кто на самом деле страдал от лишения невинности – женщина и ее репутация, – и сама практика соблазнения, казалось, распространялась, а у родителей сокращались возможности оказывать давление на соблазнителей, чтобы те женились на жертвах. Тогда такие организации, как Американское женское общество моральных реформ (АЖОМР), требовали принять новые законы, которые сделали бы совращение преступлением[163].

Например, в штате Нью-Йорк газета, издаваемая АЖОМР, The Advocate for Moral Reform, в течение многих лет призывала законотворцев обновить закон о совращении. Организация была основана в 1834 году как для предотвращения проституции, так и для оказания помощи молодым женщинам, работавшим в секс-индустрии. АЖОМР рассматривало ужесточение закона о соблазнении как важный шаг для женщин сам по себе, а также как способ не допустить распространение проституции. Участники объединения полагали, что мужчины вряд ли бы решались на соблазнение, если бы понимали, что их ждет наказание, и, следовательно, меньше лишенных невинности женщин занимались бы проституцией. Издание без конца публиковало подобные истории – «У вас есть дочь?» (Have You a Daughter), «Соблазнение, убийство и самоубийство» (Seduction, Murder, and Suicide), «Печальный случай совращения» (Distressing Case of Seduction), – в которых предостерегало девушек, чтобы они не доверяли противоположному полу, и предупреждало их родителей об опасности переезда дочери в город. Одна статья вышла под весьма прямолинейным заголовком: «Не отправляйте детей в город» (Do Not Send Your Children to the City). Типичная публикация, озаглавленная «Соблазнение, материнство и самоубийство» (Seduction, Maternity, and Suicide), подробно описывала случай молодой женщины, которая утопилась в водоеме, «даже после смерти крепко прижимая к груди младенца», после того как ее лишили девственности, бросили и у нее появился внебрачный ребенок. Девушку переполняло чувство вины и стыда. Общество добилось того, что законодатели Нью-Йорка внесли несколько проектов, объявляющих совращение преступлением, хотя законодательный орган назначил уголовную ответственность за подобные действия только в 1848 году. Обновленный правовой акт предусматривал, что любой мужчина, соблазнивший женщину, «ранее отличавшуюся целомудрием», признавался виновным в мелком преступлении небольшой тяжести и приговаривался к тюремному заключению сроком до пяти лет. Были и другие требования: позволить женщинам самостоятельно возбудить гражданский иск против любовников, а не полагаться лишь на отцов. Хотя законодательное собрание Нью-Йорка рассматривало возможность внесения изменений в положение, которые давали бы женщинам такую возможность, но в конечном итоге отказалось от этой затеи. Некоторые другие штаты, впрочем, приняли такие поправки[164].

Соблазнение считалось своего рода стратегией, которую мужчины осознанно применяют по отношению к женщинам, которые зачастую изображались слишком наивными, чтобы их разум противостоял сильным чарам любовников. Также культура рабочего класса допускала внебрачный секс. Сам половой акт рассматривался как обязательство мужчины жениться на избраннице. Именно поэтому законы о соблазнении обычно ставили условие: соблазненные женщины должны были быть девственницами на момент обольщения; они могли пасть только однажды. Тем не менее, поскольку считалось, что у жертвы соблазнения мало выбора, даже к тем, кто оставался с любовником (иногда годами), общество, как правило, относилось с сочувствием, даже пусть их репутация не восстановится никогда. В конечном счете толпа мужчин, собравшаяся у дверей Рестелл, поддерживала Мэри Эпплгейт, хотя она занималась сексом вне брака. Так как люди верили, что хитрые и богатые мужчины обманывают женщин, они могли сочувствовать жертвам.

Один особенно известный пример демонстрирует глубину этого чувства. 1 ноября 1843 года 25-летняя Амелия Норман ударила ножом Генри Балларда на ступеньках нью-йоркского отеля «Астор-Хаус». Их отношения продолжались несколько лет, она родила ему ребенка (у миссис Бёрд) и прервала по крайней мере одну беременность у мадам Рестелл. Баллард пережил нападение, при котором присутствовали очевидцы. Норман утверждала, что мужчина соблазнил ее в 1841 году, а затем держал в качестве любовницы, переводя из одного пансиона в другой, иногда представляя как свою жену. Когда он в итоге бросил ее и ребенка, женщина пришла к нему и пыталась уговорить его обеспечивать ее; он ответил, что она могла «пойти и зарабатывать себе на жизнь, как это делали другие проститутки». По-видимому, его слова вывели ее из себя и привели к поножовщине. Хотя Норман была совершенно очевидно виновна в преступлении, она стала cause célèbre[165] среди жителей Нью-Йорка. Большинство газет выступили в ее защиту. Аболиционисты и сторонники реформ тюремной системы, включая Лидию Марию Чайлд, писали в ее защиту и жертвовали средства на оплату услуг адвокатов, которые утверждали, что Норман была временно невменяема, когда совершила нападение. Присяжные совещались менее десяти минут и признали ее невиновной, и она вышла на свободу. Как объяснила вердикт газета The Brooklyn Daily Eagle:

Хотя редакция Eagle ясно дала понять, что не оправдывает насилие, в статье также указывалось, что в настоящее время право никак не защищало тех, кто оказался в положении Норман. Не существовало уголовного закона о совращении, а в рамках гражданского права Норман не рассматривалась как жертва. Активисты, стремящиеся реформировать закон о совращении, часто приводили в пример случай Норман, когда ее предал не только любовник, но и правовая система, которая не защищала женщин в подобных обстоятельствах[166].

Хотя Амелия поддалась ухаживаниям Балларда, прожила с ним в грехе более двух лет, родила ему одного незаконнорожденного ребенка и прервала беременность в тот момент, когда аборты начинали все сильнее осуждаться, жители Нью-Йорка с легкостью вошли в ее положение. Сюжет обольщения четко распределял роли жертв и злодеев между женщинами и мужчинами. Как и Амелия Норман, Мэри Эпплгейт отлично вписалась в образ, как и Август Эдвардс, которого газета Eagle назвала «бессердечным злодеем», который путешествовал «из города в город и от семьи к семье, выбирая лучшие цветы в саду общества, а затем не только губил добродетель и имя жертвы, уничтожал чистоту и красоту души, но и ввергал ее в глубокую пропасть позора и горя». Трудность для такой акушерки, как Рестелл, заключалась в том, что, хотя она и удовлетворяла потребности некоторых одиноких женщин, общество стремилось изобразить врача как соучастника преступления, чтобы окружающие сочувствовали жертве и осуждали совратителя. У пострадавших не могло быть сексуальных желаний, а женщины-врачи, такие как Рестелл, изображались как помощницы соблазнителей, девушек же описывали либо как невольных соучастниц прерывания беременности, либо просто как изначально неспособных принять решение. В феврале 1846 года мадам Рестелл стала объектом ненависти жителей Нью-Йорка отчасти потому, что, по их мнению, она помогала таким мужчинам, как Генри Баллард и Август Эдвардс. Она могла либо прервать внебрачную беременность, либо скрыть ее. В любом случае, благодаря этому соблазнители оставались безнаказанными, что позволило продолжать губить женщин, таких как Мэри Эпплгейт[167].

Несчастная не только родила ребенка вне брака, но и потеряла младенца. Первые сведения о тяжелых испытаниях девушки, появившиеся в печати, предшествовали ее показаниям и в основном касались пропавшей дочери. Никто не знал подробности случившегося, пока спустя два дня Эпплгейт не дала показания под присягой. 4 февраля The Herald, The Evening Post и другие газеты сообщили, как выразилась одна из них, об «ужасном разоблачении», «связанном с дьяволицей, владеющей роскошным домом для убийства невинных детей, расположенном в третьем районе». Имя Рестелл еще не упоминалось в рассказе. Издание The Herald отмечало, что «молодой человек с серьезными связями» из Филадельфии привез в Нью-Йорк 18-летнюю девушку, которую он соблазнил, но из-за позднего срока беременности она родила в «этом доме ужаса и смерти». Газета The Evening Post утверждала, что Эпплгейт убедили расстаться с ребенком «на пару минут», но так и не вернули его. Младенца «жестоко отняли у нее и увезли в неизвестном направлении». Мать кричала: «Мое дитя, мое дитя, принесите мне мое дитя!» Но безуспешно. Herald сообщила, что Мэри понимала, что ребенка отдали кормилице, но все же «предполагала, что ребенка убили и сбросили с причала или сожгли, как часто поступали во многих подобных притонах». Авторы статей явно преувеличивали, но детоубийство было растущей проблемой в таких городах, как Нью-Йорк, даже если в данном случае обошлось без него[168].

В показаниях Эпплгейт говорилось, что перед родами Рестелл спросила ее, не против ли она отдать ребенка на усыновление, если это будет девочка. Мэри отказалась. В тот период в истории США этот процесс никак не регулировался и пользовался меньшей популярностью, чем в XX веке. Неофициальное усыновление – особенно несовершеннолетних осиротевших родственников или нанятых слуг – происходило на протяжении веков, такие дети росли в семье, лишенные прав биологического отпрыска. Только в 1851 году сначала Массачусетс, а потом и другие штаты приняли законы, признающие правовые отношения (включая права наследования) усыновленных детей. Нью-Йорк принял такой закон только в 1873 году. До этого единственным способом укрепить связи между ребенком и приемными родителями было заключение трудового договора или предоставление прав наследования путем указания имени в завещании. Но это не значит, что некоторые пары, хотя и очень немногие, не стремились усыновить детей до принятия соответствующих разрешений. Например, младенцев усыновляли в нью-йоркской богадельне. Рестелл, в присутствии которой постоянно появлялись на свет внебрачные дети, предоставляла возможности для таких пар. В конечном счете женщины-врачи, которые также управляли родильными домами, стали открыто писать в объявлении, что «всегда можно усыновить детей» в их кабинетах[169].

Эпплгейт рассказала, что в течение нескольких дней после родов она и младенец оставались в доме Рестелл, но не в одной комнате. Молодая мать трижды получила разрешение увидеться с дочерью, прежде чем акушерка сказала, что Эдвардс просил передать ребенка кормилице. В ту эпоху часто встречались такие, как правило, бедные женщины, сами совсем недавно родившие детей, которые иногда впоследствии умирали. Более состоятельные дамы нанимали кормилец в качестве прислуги, чтобы они ухаживали за маленьким ребенком; бедняки оставляли младенцев с ними, а сами в течение дня работали. А некоторые кормилицы нанимали других, чтобы те присматривали за их детьми, пока они сами были заняты в домах более состоятельных женщин. В середине 1840-х годов в Нью-Йорке богадельня была единственным учреждением, куда бедные матери-одиночки могли бы обращаться для родов и ухода за ребенком. Только в 1854-м появились ясли для детей бедных женщин, которые предназначались для кормилиц и их младенцев[170].

Мэри Эпплгейт познакомилась с кормилицей своего ребенка. Ее звали Кэтрин Райдер, и она рассказала, что жила с мужем-каменщиком в Гарлеме, районе, расположенном в нескольких километрах к северу от дома Рестелл, где по-прежнему встречалось мало американцев европейского происхождения. Молодая мать оставалась у Рестелл еще две недели и два дня, а затем вернулась домой в Филадельфию. В показаниях не говорилось, что женщина отказалась от младенца против своего желания, хотя ранее она заявляла, что не согласилась отдать дочь на усыновление. Скорее, Мэри утверждала, что она велела Райдер «хорошо заботиться о ребенке», возможно, мать надеялась вернуться и забрать его позже. Вполне вероятно, что она не взяла младенца с собой в дом Эдвардсов не только потому, что работала служанкой и не могла жить с новорожденным, но и потому, что его появление вызвало бы вопросы об отце, однако пребывание дочери у Рестелл должно было избавить от них[171].

Вернувшись в Филадельфию, Эпплгейт спросила Августа Эдвардса, намеревался ли он обеспечивать ребенка. Молодой отец ответил, что «не собирался делать ничего сверх того, что позволял закон», под чем он, возможно, подразумевал «требовал». Мэри попыталась поторговаться с Эдвардсом, попросив его содержать младенца в течение одного года, во время которого Эпплгейт жила бы в Гарлеме рядом с дочерью. В показаниях говорилось, что мужчина согласился с предложением, и родители решили пойти к судье в Филадельфии. Август обязывался выплатить женщине сто долларов на содержание ребенка, а она больше не имела к нему никаких претензий. Несколько позже он объяснил Мэри, что никогда не приказывал мадам Рестелл отдать ребенка кормилице и не препятствовал возвращению дочери в Филадельфию. Наоборот, Эпплгейт заявила, что однажды Эдвардс и ее подруга миссис Уилсон отправились в Нью-Йорк в поисках младенца, хотя ничего больше не подтверждало эти слова. Когда Уилсон пришла по нужному адресу, то Рестелл сказала ей, что ничего не знала о ребенке и за последние несколько месяцев ни одна женщина у нее не рожала[172].

Рассказ Рестелл о том, как ребенок попал к кормилице и что произошло после возвращения бывшей пациентки в Нью-Йорк, расходился со словами Мэри и появился в газетах в тот же день, что и ее аффидевит. Как писала женщина-врач, «когда младенцу исполнилось три дня, [Эпплгейт] попросила отдать его кормилице, сказав, что намерена вернуться в Филадельфию без него». Рестелл объяснила, что затем она нашла кормилицу для ребенка Эпплгейт, которая сама договорилась об оплате, прежде чем уехать из города через три недели после родов. Еще спустя такой же срок Мэри вернулась на Гринвич-стрит и попросила позвать кормилицу, но Рестелл сказала, что Эпплгейт сама прекрасно знала нужный адрес. Тем не менее женщина-врач вызвала Кэтрин Райдер к себе домой, и полицейские, которые расследовали случай, пришли побеседовать с ней. «Они сочли целесообразным не предпринимать никаких шагов в этом направлении», и кормилицу отпустили. «Таковы, собственно, обстоятельства этого “ужасного, омерзительного” и т. д. дела». Рестелл ясно дала понять, что, после того как власти поговорили с кормилицей, они больше не намеревались обвинять в чем-то саму Рестелл[173].

Как быть с этими противоречивыми заявлениями? Стоит рассмотреть несколько правдоподобных вариантов развития событий. Эпплгейт или Эдвардс вполне могли поручить мадам Рестелл найти других родителей для ребенка, а затем передумать по возвращении молодой матери в Филадельфию. К тому времени, как они приехали в Нью-Йорк, было уже слишком поздно, и младенец больше не находился под присмотром Кэтрин Райдер. Также возможно, что девочка умерла у нее на попечении. Общеизвестно, что крайне мало новорожденных выживало у кормилиц – особенно у тех, кто все еще кормил грудью собственных детей. Но в таком случае Райдер наверняка сообщила бы о смерти полицейским. Или же мадам Рестелл отдала ребенка в другую семью вопреки воле Эпплгейт, которая была уверена, что всегда сможет вернуть дочь. Но тогда почему пациентка вообще согласилась отдать ребенка кормилице? Хотя позже ряд газет стали настаивать на том, что Рестелл убила младенца, у нее не было абсолютно никаких мотивов для этого; она ничего не выигрывала, забирая дочь у молодой матери. Немало детей покинуло роддом на Гринвич-стрит, 148 в целости и сохранности, многие из них остались на руках у матерей. Рестелл оказывала все услуги, в которых нуждались женщины. Если мать-одиночка хотела забрать младенца с собой, у акушерки не было причин вставать у нее на пути. Также тот факт, что дело так и не дошло до суда, подтверждал версию Рестелл о том, что власти, по-видимому, не проявили интереса к случившемуся после беседы с кормилицей[174].

Независимо от того, что произошло, ряд газет ухватился за эту историю как за доказательство того, что Рестелл занималась детоубийством. 7 февраля The National Police Gazette, всегда интересующаяся скандалами и враждебно настроенная по отношению к акушерке, опубликовала под заголовком «Еще одна глава о предполагаемом убийстве ребенка» (Another Chapter of Supposed Child Murder) правдоподобный рассказ о том, как Эпплгейт пришла в кабинет Рестелл, чтобы та провела аборт, «но инструменты не смогли совершить это адское деяние, и, дабы избежать огласки неудавшегося злодеяния, от ребенка избавились приспешники Рестелл, которые должны нести обязательство по его возвращению живым или мертвым». Газета мало понимала в процедуре аборта, но, по-видимому, намекала на то, что беременность, которую врач мог прервать, также приводила к рождению ребенка, способного существовать вне утробы матери. Это было большим преувеличением и фактически противоречило аффидевиту самой Эпплгейт, который издание полностью опубликовало под статьей. По сути, Gazette смешивала понятия плода и ребенка, поскольку в статье сознательно исказили то, что произошло в кабинете Рестелл[175].

Через несколько дней после того, как Эпплгейт дала показания, корреспондент журнала для врачей The New York Medical and Surgical Reporter (NYMSR) посетил мэра, чтобы собрать подробности по делу. По данным издания, он сам вызвал женщину для разговора с представителем прессы; Мэри осталась в Нью-Йорке в надежде вернуть дочь. Впоследствии вышел репортаж, в котором говорилось, что после родов Рестелл «наложила на каждую грудь какой-то большой гипс и попросила [Эпплгейт] не снимать его», чтобы не подтекали молочные железы и в итоге прекратилась лактация. Однажды мать вернула ребенка к себе для кормления (в тот момент в гипсе образовалась дыра), но в остальном она не давала ему грудь, и дочь жила в комнате на первом этаже. В журнале предположили, что Эдвардс заплатил Рестелл и недвусмысленно попросил, чтобы та морила новорожденного голодом. Также репортаж прямо противоречил более раннему аффидевиту Эпплгейт, потому что теперь она утверждала, что сама познакомилась с кормилицей по имени Кэтрин Райдер, которая забрала ребенка к себе домой в Гарлем. Возможно, Мэри пыталась убедить общество, что не так уж охотно согласилась расстаться с дочерью[176].

В остальной части репортажа описывались другие пациентки Рестелл, большинство из которых находились в роддоме около четырех дней и, по-видимому, ложились туда для аборта, а не для родов, хотя журналист не всегда говорил об этом напрямую. Между женщинами, которые пытались скрыть внебрачную беременность, можно найти определенное сходство. Девушка 17 или 18 лет из Бостона, работавшая на фабрике и соблазненная «богатым мужчиной», отправилась в Нью-Йорк после того, как обратилась в бостонский кабинет Рестелл. Другая родилась в Филадельфии, и ее пребывание в роддоме оплачивал конгрессмен. Эпплгейт познакомилась с другой молодой женщиной 23 лет, которая обеспечивала всех родных, выдавая себя за модистку, но на самом деле ее «содержал богатый человек из этого города». Предположительно, у нее было девять абортов, что, если было правдой, невольно демонстрировало читателям журнала высокий профессионализм мадам Рестелл. Еще одна совсем юная девушка пришла с матерью, которая просто не верила, что ее дочь забеременела. Когда акушерка все подтвердила, то женщина потребовала назвать личность соблазнителя, и выяснилось, что во всем виноват близкий родственник, который останавливался у них всякий раз, когда приезжал в город. Когда Рестелл предложила оставить у нее девушку на несколько дней, чтобы «избавить от этого» девушку, мать сказала, что «предпочла бы вынести что угодно, только не этот позор». «Набожная женщина скорее согласилась бы на любую опасную операцию, какой бы преступной она ни была, чем была бы опозорена проступками дочери. Родственник был женат». Репортаж, перепечатанный The National Police Gazette, – что может служить примером поразительного сходства между медицинской и бульварной прессой, когда редакторам это выгодно, – стремился возбудить и ошеломить читателей, осуждал тех, кто обратился к услугам акушерки, а также служил коллективным портретом отчаяния. Большинство клиенток были молоды, подверглись соблазнению или находились в тяжелом положении, и им требовалось избежать беременности, чтобы они продолжали содержать себя и родных[177].

Непонятно, почему Диксон ждал почти три недели после того, как Мэри Эпплгейт впервые обратилась к мэру, прежде чем организовать демонстрацию возле дома мадам Рестелл. Возможно, он и все остальные рассчитывали на какие-то действия с ее стороны, например на возвращение ребенка матери. Или, возможно, журналист надеялся, что полиция выдвинет обвинения против Рестелл. Когда стало казаться, что власти ничего не собираются предпринимать, их бездействие послужило поводом для демонстрации. Толпу возмущало сокрытие Рестелл внебрачных беременностей, а некоторые из собравшихся в тот день с Диксоном считали, что акушерка убила ребенка Эпплгейт или, по крайней мере, поручила это кому-то другому. Газета The National Police Gazette, например, опубликовала статью под заголовком «Детоубийца» (The Child Murderess). В ней утверждалось, что «многочисленные новорожденные, которых горожане еженедельно находят разбросанными по нашему городу, как беспризорников на дороге, <…> и некоторые размышления на этот счет позволяют оценить, какой весомый, если не огромный, вклад в преступления вносит содействие мадам Рестелл – особенно когда становится ясно, что матерей, которые бросают младенцев, ждала неминуемая гибель, если бы не таинственные вылазки из логова акушерки». Далее в издании утверждалось, что она также избавлялась от многочисленных тел, как подозревалось, тех женщин, которые умерли во время родов, хотя никаких доказательств предъявлено не было[178].

Другие женщины-врачи, такие как миссис Бёрд и мадам Костелло, действительно попались при попытке избавиться от тел женщин, умерших при родах, но мадам Рестелл не занималась подобным. И хотя ничто не подтверждало связь между Рестелл и младенцами, брошенными по всему городу, газета The National Police Gazette не выдумала тот факт, что Нью-Йорк переживал своего рода кризис в области детоубийства и отказа от детей. Младенцев в городе находили как живыми, так и мертвыми удивительно часто. Прохожие встречали их тела в водах Гудзона и Ист-Ривер, в туалетах, мусорных баках и закопанными на задних дворах. В 1993 году археологи обнаружили останки двух младенцев, возможно, близнецов, и одного плода в выгребной яме в Файв-Пойнтс, которая принадлежала борделю, расположенному там в начале 1840-х. Работница публичного дома родила живых близнецов, а потом выбросила их в яму; плод появился в результате выкидыша или, что более вероятно, аборта. Детей часто оставляли на порогах домов или отправляли в богадельню. В отчетах нью-йоркских коронеров за декабрь 1840 года и начало 1841-го подробно описывалось огромное количество трупов, обнаруженных на улицах, например, «неизвестный младенец мужского пола, скончался по непонятной причине», найденный на Рождество на Сентр-стрит. В феврале 1845 года женщина по имени Дороти Мур, она же Маргарет Скиннер, родила младенца в роддоме и бросила его на пороге мистера Стейвесанта на Бродвее, 621. Впоследствии власти задержали, арестовали и обвинили ее в соответствии с законом 1829 года, который предусматривал уголовную ответственность за оставление любого ребенка в возрасте до шести лет в виде заключения в тюрьме штата на срок до семи лет. В отличие от Мур, почти никого из тех, кто бросил своих детей, так и не нашли[179].

Иногда матери просили прохожего присмотреть за ребенком, а затем бесследно исчезали. Преимущество такого способа заключалось в том, что ребенок не умирал от переохлаждения, пока его кто-нибудь не обнаружит. Другие женщины оставляли младенцев на попечение кормилиц, а затем прекращали платить, и их больше никто не видел. Несомненно, некоторые из таких детей появились на свет у бедных замужних женщин, но большинство обозревателей полагало, что в значительной степени детоубийство и отказ от младенцев объяснялись незаконнорожденностью. Очевидно, что одинокие девушки, производя на свет ребенка, страдали больше других. Скорее всего, одинокая женщина не только не смогла бы позволить себе заботиться о новорожденном, но и вынуждена была бы жить с клеймом падшей женщины[180].

В отличие от некоторых европейских стран, в Нью-Йорке не было специальной больницы для подкидышей, где ухаживали бы за младенцами, чьи матери бросили их. Городские сиротские приюты, которых к началу Гражданской войны насчитывалось девять, принимали только законных детей супругов, один из которых или оба умерли. Брошенные младенцы, рожденные вне брака, не принимались. Только после окончания войны появилось несколько учреждений для ухода за такими детьми. Какое-то время они могли оставаться в Нью-Йоркской богадельне, хотя учреждение, безусловно, не предназначалось для ухода за ними и часто договаривалось с медсестрами, чтобы те забирали младенцев к себе домой. Если у этих женщин не было своего молока, то они, скорее всего, кормили новорожденных из бутылочки, что приводило к ошеломляющим показателям смертности. До 1860-х годов не существовало безопасного и питательного заменителя грудного молока, особенно учитывая, что самые бедные горожане не имели доступа к питьевой воде. Около 90 % таких подкидышей умирало[181].

Жители Нью-Йорка довоенных лет обсуждали возможность открытия больницы для подкидышей. Например, в феврале 1846 года газета The New York Herald опубликовала статью, в которой выступала за создание в городе такого учреждения, потому что оно привело бы к сокращению числа абортов и детоубийств:

Автор статьи утверждал, что «отсутствие домов, предназначенных для плодов совращения и разврата, нисколько не уменьшает количество незаконнорожденных», но другие не разделяли его мнение. Многие считали, что само существование такого учреждения лишь поощряло распущенность и появление внебрачных детей. К моменту публикации заявления Мэри Эпплгейт в 1846 году жители Нью-Йорка, безусловно, понимали, что матери часто бросают младенцев, но расходились во мнениях о том, кто виновен в происходящем. Некоторые, например The National Police Gazette, предпочли направить гнев на мадам Рестелл и ей подобных[182].

Популярная художественная литература того периода уделяла большое внимание влиянию женщин-врачей и их предполагаемой роли в случаях детоубийства. Джордж Томпсон, один из самых знаменитых авторов сенсационной литературы довоенной эпохи, включил случай детоубийства акушеркой в книгу «Городские преступления 1849 года, или жизнь в Нью-Йорке и Бостоне» (City Crimes; Or, Life in New York and Boston). Мисс Джулия Фэрфилд, живущая в одном из «самых благородных особняков» на Бродвее, через месяц собирается выйти замуж за жениха Фрэнсиса Сидни. Однако она состоит в отношениях с Нероном, ее чернокожим слугой, и ждет от него ребенка, который должен родиться совсем скоро. Через несколько дней после того, как читатель знакомится с Джулией, Нерон отвозит ее в «дом респектабельной наружности на Вашингтон-стрит», где ее встречает «пожилая женщина». Фэрфилд остается там до вечера, пока за ней не возвращается экипаж. «На следующее утро после ее визита в дом на Вашингтон-стрит в газетах появилось сообщение о найденном теле новорожденного мулата у берегов Бауэри. Этот ребенок был отпрыском мисс Джулии и чернокожего мужчины; младенца задушили, а его тело бросили в воду». Автор убеждал читателей в том, что женщина-врач, а не сама Фэрфилд, убила новорожденного и избавилась от него[183].

В колониальной и раннереспубликанской Америке детей чаще убивали, чем бросали, потому что в небольших деревнях молодой матери было сложнее незаметно оставить младенца, если только она не хотела, чтобы кто-то нашел его. В городах чаще бросали детей, потому что полагали, что прохожие заметят его раньше, чем он умрет от переохлаждения. Тем не менее детоубийства продолжались, как и случаи оставления младенцев, которые ожидаемо заканчивались смертью. Властям представлялось крайне сложным начать уголовное преследование не только потому, что женщины умело скрывали следы, но и потому, что невозможно было определить, родились ли дети мертвыми или скончались через некоторое время. По этой причине большинство законов о детоубийстве, принятых в колониальный период, предусматривали, что сокрытие тела мертворожденного ребенка уже рассматривалось как преступление, так как многие матери именно так объясняли смерть младенца. Наконец, присяжные регулярно оправдывали женщин или признавали их виновными в менее тяжких преступлениях, потому что сочувствовали подсудимым, которые часто были бедными и одинокими и рассказывали о соблазнении и том, как их самих бросили. В то время как раскрытие таких преступлений и судебное преследование детоубийц было главной заботой колониального периода, особенно в Новой Англии, к первым десятилетиям XIX века стало больше сострадания к матерям, которых обвиняли в подобном. Хотя бедные и одинокие девушки чаще представали перед судом, чем замужние, с 1825 года и на протяжении всей довоенной эпохи ни одна женщина в штате Нью-Йорк не была осуждена за детоубийство[184].

К началу XIX века представители среднего и рабочего класса по-разному понимали предназначение и ценность самого ребенка. Большинство семей, принадлежащих к среднему и высшему социальному слою, ограничивали число своих детей, чтобы предоставить им больше финансовых возможностей, понимая, что за каждого придется платить. Обеспечить троих отпрысков было более реально, чем семерых. Меньшее количество детей привело к романтизированному представлению о них как об уникальных невинных существах, которых следовало ценить за их внутреннюю эмоциональную значимость. Политические деятели из среднего класса даже иногда расширяли свое понимание детской невинности и распространили его на маленьких представителей пролетариата, как, например, когда сторонники санитарных реформ выступали за создание детских больниц для оказания помощи детям работающих бедняков[185].

Семьи из рабочего класса, напротив, понимали, что, хотя младенцы, безусловно, отнимают ресурсы, маленькие дети и подростки могут трудиться и приносить деньги. Конечно, родители любили ребенка, но он также обладал ярко выраженной утилитарной ценностью. Вот почему на протяжении XIX века рождаемость в семьях среднего класса снижалась гораздо более резко, чем у рабочего. Кроме того, более обеспеченные женщины имели в своем распоряжении больше средств для предотвращения беременности. Также добрачное целомудрие было неотъемлемой частью представлений среднего социального слоя о респектабельности, и многие девушки выходили замуж, будучи еще девственницами, в то время как представители рабочего класса часто воспринимали секс как обещание вступить в брак. Такие представления обеспечивали простор для манипуляций со стороны как других пролетариев, так и богатых чужаков. Девушки из рабочего класса оказывались на таких должностях – особенно в качестве прислуги в домах представителей среднего класса, – где находились под угрозой сексуального насилия. Наконец, у обеспеченных людей было гораздо больше возможностей предотвратить или прервать беременность, чем у простых рабочих. Те средства контрацепции, которые существовали к 1840-м годам, не отличались надежностью и порой были не по карману простым людям. Некоторые женщины пользовались спринцеваниями или «женскими противозачаточными таблетками», продаваемыми Рестелл и другими. Презервативы, возможно, самый доступный способ контроля рождаемости, до 1840-х годов изготавливались из кожи животных или льна и часто ассоциировались с проституцией, поэтому многие одинокие женщины, которым они бы сильно пригодились, вряд ли имели к ним доступ. Наконец, представительницы высших слоев общества с гораздо большей вероятностью могли позволить себе прервать беременность, независимо от того, были ли они замужем или нет. С учетом всех этих причин, возможно, представители рабочего класса чаще считали отказ от ребенка и детоубийство разумным решением проблемы внебрачной беременности, в отличие от более состоятельных горожан[186].

Именно точка зрения среднего социального слоя стала преобладать в спорах о детоубийстве и отказе от младенцев и, что особенно важно, связывала эти действия с абортами. В 1845 году законодательное собрание штата Нью-Йорк изменило положение об абортах, которое ужесточало наказания и расширяло круг лиц, которые привлекались к ответственности согласно новому правовому акту. Тогда же в него добавились еще две статьи, которые редко упоминаются историками, рассматривающими криминализацию абортов, отчасти потому, что, на первый взгляд, никак не относятся к вопросу. Скорее, они были нацелены на матерей, которые скрывали рождение детей. Четвертая и пятая статьи главы 260 закона «О наказании за совершение абортов и в других целях», принятого 13 мая 1845 года, гласят следующее:

Эту часть закона стоит рассмотреть подробнее. Важно, что убийство как таковое уже считалось преступлением, поэтому законодатели стремились внести именно такое убийство в разряд противозаконных, и отчасти им удалось это потому, что они признали, насколько сложно было определить, убил ли кто-то младенца. В любом случае закон гласил, что даже если женщина доказала бы, что ребенок родился мертвым, но она сама не состояла в браке и скрывала младенца, то суд обвинил бы ее в мелком правонарушении. Положение пыталось охватить все основания сразу и использовалось для наказания тех, кто избежал ответственности за убийство своего незаконнорожденного ребенка, например, если бы власти установили, что она спрятала его тело, и неважно, по какой причине он умер. Законодатели считали такую практику достаточно распространенной – либо достаточно чудовищной – поэтому в пятой статье предусмотрели наказания для женщин, которые уже были однажды осуждены по четвертой. Подобные лица приговаривались к тюремному заключению в тюрьме не округа, а штата на срок до пяти лет[187].

Законодатели формально вводили уголовную ответственность за сокрытие тела – независимо от причины смерти, – но на самом деле они имели в виду незаконнорожденных, потому что нормативный акт касался только внебрачных детей. Кроме того, включение новых статьей в законопроект, криминализирующий аборты, который носил соответствующее название, показывало, что они рассматривали прерывание беременности и детоубийство как две стороны одной медали: и то и другое – ответ на проблему незаконнорожденности, которую власти очень хотели бы решить. Законодатели на самом деле недалеко ушли от истины: одинокие беременные женщины и делали аборты, и бросали или убивали нежеланного ребенка, причем выбор способа зависел от того, как рано они обнаружили беременность и хватало ли им средств на оплату аборта.

Трудность для врачей, кто, как и Рестелл, занимался подобной деятельностью, заключалась в том, что процедура приравнивалась к практике детоубийства, что вносило неразбериху в споры об абортах в ту эпоху и до сих пор. Были и такие, кто был против самой идеи аборта – такая процедура давала женщинам репродуктивную автономию; некоторые акушерки много зарабатывали на этом; уровень рождаемости среди среднего класса снижался, а у иммигрантов по-прежнему появлялось гораздо больше детей, – но все эти возражения, пусть женоненавистнические и националистические, были хотя бы честными. Сравнение прерывания беременности на раннем сроке с убийством живого ребенка было символическим доводом, но оно взбудоражило умы многих довоенных газетчиков и законодателей, которые стали рассматривать аборт как детоубийство из-за очевидной связи обеих практик с ростом незаконнорожденности в тот период. Такое представление позволило вывести прерывание беременности из сферы охраны здоровья женщин, где оно существовало сотни лет в Соединенных Штатах и их более ранних колониях, и поместить в область уголовного права.

25 февраля 1846 года на волне беспорядков у своего дома мадам Рестелл написала одно из своих обычных писем общественности, на этот раз в газету The New York Tribune. Письмо едва ли развеяло опасения, высказанные толпой, – будто Рестелл помогала скрывать незаконнорожденных детей и для этого, скорее всего, избавлялась от младенцев. В начале женщина-врач похвалила собравшихся за то, что те придерживались мирных настроений и не «превратились в орудие в руках столь гнусного подстрекателя», под которым она подразумевала Джорджа Вашингтона Диксона. Акушерка утверждала, что к ней «обратились его эмиссары с просьбой о деньгах», по сути, она написала, что журналист организовал демонстрацию у ее дома, потому что женщина отказалась заплатить ему. Далее она рассказала, что он устроил это мероприятие только ради статей в газетах, где заявил, что толпа была больше, чем на самом деле, и преувеличил ее возмущение. Рестелл поделилась, что она и ее близкие оставались в гостиной весь день, потому что не верили, что протестующие хотят причинить ей вред. Акушерка явно пыталась преуменьшить враждебность, которую толпа проявила в тот день. Женщина завершила письмо, объяснив, что считает себя «ответственной перед законом, если его нарушила, но и имеющей право на его защитную мантию в отношении ее личности, собственности и гражданских прав», и что «каждый гражданин заинтересован в защите своих прав от любых замыслов или махинаций тех, кто в зловещих целях стремится заменить собой величие закона». Таким образом, Рестелл присоединилась к силам правопорядка, что подтвердили сами редакторы газеты, и завершила письмо. Она ни словом не упомянула о Мэри Эпплгейт или ее ребенке[188].

После обращения Рестелл Эпплгейт исчезает из исторических записей. Скорее всего, никто не узнает, что на самом деле случилось с ее дочерью. По крайней мере, в одном сообщении того времени – заметке из Филадельфии, опубликованной в издании The New York Tribune, – утверждалось, что само имя «Мэри Эпплгейт» было псевдонимом, что в таком случае значительно затрудняло ее поиск. В тот период никто не приводил в порядок записи о рождении, которые можно было бы проверить, чтобы отследить появление дочери служанки. В переписи населения США 1850 года фигурирует некая Мэри Эпплгейт примерно того же возраста; ей 26, и она живет со своим годовалым сыном Джеймсом Карпентером в Филадельфии. Если это та же самая девушка, то, похоже, она родила еще одного ребенка от другого мужчины. Август Эдвардс, чье имя нашли в архивах Пенсильвании, женился и долгие годы жил в том же штате[189].

Хотя Рестелл так и не предстала перед судом за предполагаемое похищение ребенка, а имя Мэри Эпплгейт вскоре исчезло из газет, аборты, детоубийство и оставление детей стали прочно ассоциироваться с внебрачными связами и с практикой женщин-врачей. А все более расходящиеся классовые представления о детях и детстве, которые в середине 1840-х годов еще только зарождались, в последующие годы лишь усилили законодательную активность в отношении запрета абортов[190].

Когда в середине мая 1846 года у 26-летней Марии Бодин не наступили в срок «красные дни», она пришла в ужас. Она не состояла в браке и уже около года спала с начальником, вдовцом по имени Джозеф Кук. Она работала у него домработницей в Уолдене, штат Нью-Йорк, где он занимался фермерством, а затем переехала с ним в Рамапо, примерно в 65 км к северо-западу от оконечности Манхэттена, где Кук управлял хлопчатобумажной фабрикой. Перед едой женщина заметила, что ее снова тошнило, а грудь стала больше и болезненной на ощупь. Бодин посчитала, что забеременела, поэтому в июне покинула Рамапо и отправилась в Нью-Йорк, где остановилась у сестры Эстер Декстер на Бликер-стрит. Домработница решила прервать беременность любым способом. Как и многие одинокие молодые женщины в ее положении, она отправилась за решением в большой город[191].

Бодин нашла адрес мадам Рестелл в одном из ее многочисленных газетных объявлений. Всего через несколько дней после приезда на Манхэттен домработница навестила ее, описала сложившуюся ситуацию и попросила совета. Позже Мария утверждала, что еще не знала наверняка о беременности и хотела прояснить все у акушерки. Рестелл сказала, что ей следовало осмотреть пациентку и наметить лучший план действий. Обследование обошлось бы в пять долларов, а аборт – в сто. На первый взгляд казалось, что цены на услуги Рестелл выросли с тех пор, как в 1841 году она обсуждала с Энн Марией Пёрди стоимость процедуры. Также Рестелл спросила Бодин, чем зарабатывал на жизнь ее «кавалер», вероятно, пытаясь выяснить, что могла себе позволить женщина. Когда пациентка ответила, что, как бы невероятно это ни звучало, она могла отсутствовать «целых полгода», Рестелл сказала, что она с радостью приняла бы ее в роддом за пять долларов в неделю. Бодин возразила, что мистер Кук, который, по ее словам, работал представителем производителя, не одобрил бы такое предложение или, возможно, не смог бы заплатить за содержание. Она покинула Гринвич-стрит, 148, так и не приняв решения. Она зашла купить разные мелочи в галантерейный магазин, и ее задержал полицейский, которые дежурил у дома акушерки, наблюдая за всеми, кто приходил и уходил. Сотрудник правопорядка проводил женщину к дому ее сестры на Бликер-стрит, сказав, что Бодин только что побывала «в доме ужасной убийцы». Служанка сказала, что не покупала никакое лекарство, и объяснила, что обратилась в это учреждение, потому что ей «нездоровилось, и она пошла проконсультироваться с женщиной-врачом». Возможно, Мария не солгала, потому что также обращалась к доктору Коулзу, который жил неподалеку от ее сестры на Кармайн-стрит. Домработница пожаловалась на боль в груди и попыталась выяснить, не беременна ли[192].

Бодин провела еще неделю у родственницы в Нью-Йорке, но так и не нашла выход из сложившегося положения и вернулась к начальнику и любовнику Джозефу Куку в Рамапо. Там она снова приступила к работе, занимаясь «всем, кроме стирки», вставая на рассвете и ложась спать в девять часов вечера. Она оставалась там полторы недели, а затем 17 июля в сопровождении сотрудника Кука по имени Джон Макканн вернулась в Нью-Йорк. На сей раз она направилась прямиком к мадам Рестелл на Гринвич-стрит, 148. Женщина-врач сказала, что аборт стоит 75 долларов, что было на 25 долларов меньше первоначальной цены: значит, акушерка по-прежнему шла навстречу тем, кто не мог позволить себе оплатить полную стоимость процедуры. Бодин взяла с собой всего 30 долларов, поэтому предупредила Макканна, что ей требовалось еще 45, и осталась в роддоме, а через два дня помощник принес остаток. В воскресенье мадам Рестелл осмотрела пациентку и ввела свою руку в ее влагалище, чтобы вызвать выкидыш. Женщина-врач объяснила, что процедура заняла больше времени, чем обычно, потому что плод «находился в необычном положении». Мария получила таблетки, которые должна была принимать в течение последующих двух дней, вероятно, спорынью, которая вызывала сокращения матки. Позже в тот же день у Бодин начались месячные. Рестелл заверила ее, что в течение ночи, скорее всего, ничего не произойдет, но при необходимости пациентка всегда может к ней обратиться. На следующее утро боли усилились, что, по словам Рестелл, означало, что «таблетки начали действовать». Однако, поскольку пациентка сильно мучилась, женщина навещала ее в течение дня и в ту ночь спала с ней, чтобы оказаться рядом в случае выкидыша. Надо признать, что газетные сообщения, в которых Рестелл описывалась как бессердечная и жестокая, вступают в противоречие с рассказом о том, как она лежала в одной кровати с клиенткой и успокаивала ее во время приступов боли[193].

На следующее утро Бодин чувствовала себя еще хуже, и Рестелл усадила ее на «глиняную вазу, узкую внизу и широкую сверху». Акушерка засунула руку во влагалище пациентки, и та услышала, как что-то выпало из ее тела в вазу; вероятно, это был плод. Затем Рестелл сказала, что боли, которые Бодин продолжала испытывать, называются «послеродовыми», что означало, что у нее произошел выкидыш. Рестелл продолжала ухаживать за Бодин днем и ночью. В четверг Рестелл увидела, что домработница плачет – она хотела уехать домой, но у нее не было денег на билет. Рестелл дала ей денег на обратную дорогу в Рамапо. Женщина-врач посоветовала уйти подальше от Гринвич-стрит, прежде чем брать экипаж, чтобы полицейские не увидели ее, а также рассказала, как убрать боль в груди. У дверей своего кабинета Рестелл пожала руку Бодин, поцеловала и отпустила восвояси[194].

Женщина вернулась в Рамапо, готовая приступить к своим обязанностям, без ребенка, которого пришлось бы содержать, и лишь немногие знали, что она уехала беременной. Все получилось. К сожалению, как и в предыдущих случаях, состояние здоровья домработницы ухудшилось, и вмешательство целого ряда врачей поставило под угрозу ее способность хранить тайну. Из-за болезни Бодин больше не работала и переехала в Уолден, штат Нью-Йорк, к другой сестре, которая могла бы ухаживать за ней. Женщина прожила там почти год, в основном в доме родственницы, а затем в местной богадельне, где врач уделял ей больше внимания. В июне 1847 года врач, Сэмюэл Смит, провел гинекологический осмотр и заявил, что она либо родила ребенка, либо сделала аборт. Также вероятно, что Бодин просто призналась ему в содеянном. В любом случае врач полагал, что причина ее страданий заключалась в процедуре, проведенной год назад. Смит решил принять меры. Осмотрев Бодин и задав все интересующие его вопросы, 2 августа 1847 года он написал письмо мэру Нью-Йорка, в котором сообщил о случившемся. Прошло больше года после аборта, и полицейские отправились в Уолден, чтобы встретиться с Бодин в доме ее сестры и послушать рассказ бывшей пациентки. Он стал свидетельством, достаточным для возбуждения уголовного дела против мадам Рестелл[195].

Этот арест и судебный процесс оказались для Рестелл более значимыми, чем предыдущие. В течение девяти лет газеты Нью-Йорка и близлежащих штатов освещали деятельность Рестелл, но именно во время судебного процесса по делу Бодин ее имя обрело широкую известность во многих других частях страны, а издания Юга и Среднего Запада без конца перепечатывали статьи коллег. Этот судебный процесс сделал Рестелл знаменитой. Он был важен еще и потому, что власти впервые привлекли Рестелл к ответственности в соответствии с недавно принятым законом об абортах 1845 года. Вопрос о том, начал ли ребенок Бодин шевелиться на момент прерывания беременности, конечно, обрел ключевое значение для разбирательства. Шесть лет назад Рестелл получила приговор, который отменил Верховный суд Нью-Йорка по техническим причинам, основной из которых стало нарушение процедуры взятия показаний у главной свидетельницы, которая впоследствии умерла от туберкулеза. Теперь обвинители могли следовать букве закона, Бодин оставалась жива и могла спокойно давать показания в свою защиту. В 1841 году Рестелл одержала победу благодаря удаче и чрезмерному усердию судьи. С тех пор прошло шесть лет, в течение которых у многих жителей Нью-Йорка копились досада и гнев. Городские газеты, и особенно таблоиды, конечно, методично настраивали общественность против Рестелл. После распада The Polyanthos ее главным критиком стала газета The National Police Gazette – там сразу опубликовали протокол судебного заседания по окончании рассмотрения дела. В марте 1847 года газета напечатала самое известное изображение Рестелл под названием «Женщина-врач, делающая аборты» (The Female Abortionist).

Лицо Рестелл вызывает сочувствие; она выглядит скорее печальной. В картине больше всего, конечно же, зрителя тревожит летучая мышь-дьявол, пожирающая новорожденного младенца, над которым находится сама акушерка, как будто это существо и есть она. Дьявол расположен на месте ее матки. По сути, идея этого изображения в том, что деятельность Рестелл по прерыванию беременности вывела ее за рамки самой человечности. Художник изобразил младенца, которого поедала летучая мышь-дьявол, полностью сформировавшимся, что объединило в сознании зрителя практику абортов и детоубийства. В сопроводительной статье говорилось следующее:

«Женщина-врач, делающая аборты». Эта карикатура на мадам Рестелл была опубликована на первой странице The National Police Gazette и является, пожалуй, ее самым известным изображением. Там, где должна находиться матка Рестелл, сидит летучая мышь, пожирающая ребенка. Иллюстрация из The National Police Gazette, 13 марта 1847 года, с. 1

В данном случае Gazette предположила, что читатели уже знакомы с историей Мэри Эпплгейт, которую недавно в подробностях освещало большинство газет. Затем в статье утверждалось, что дети, появившиеся на свет в роддоме Рестелл, были «разбросаны», живые и мертвые, «по всему нашему городу на ступеньках». Хотя The National Police Gazette придерживалась самых радикальных взглядов и сильно все преувеличивала, не только она осуждала деятельность Рестелл, и, конечно же, ни одно издание не встало на ее защиту, хотя многие продолжали публиковать объявления акушерки. В 1847 году все было готово к судебному процессу над Рестелл, и весь Нью-Йорк наблюдал за ним[196].

* * *

7 сентября 1847 года большое жюри признало законным обвинительное заключение, в котором говорилось, что мадам Рестелл совершила непредумышленное убийство второй степени, потому что прервала беременность пациентки на сроке, когда плод начал шевелиться. В акте подробно излагалось мнение присяжных заседателей: они считали, что Рестелл применяла абортивное средство и использовала специальный инструмент. Примечательно, что также были отдельные пункты обвинения, касающиеся использования ее рук и пальцев при проведении аборта. Если бы ее признали виновной в прерывании беременности на сроке, когда ребенок начал двигаться, то акушерке грозило бы до семи лет заключения в тюрьме штата. Однако все еще существовало менее серьезное обвинение в провоцировании выкидыша на раннем сроке, и власти могли наказать Рестелл за мелкое правонарушение. Также присяжные предъявили Джозефу Куку обвинение в сговоре с Рестелл, а Джону Макканну, сопровождавшему Бодин в роддом, – в совершении аборта. Затем уголовный суд выдал ордер на их задержание. Полицейские задержали Рестелл в тот же день, когда она «садилась в свою карету». Она попала в тюрьму «Гробницы». Днем позже сотрудники правопорядка вернулись из округа Монтгомери, штат Нью-Йорк, арестовав Кука. Они заключили и его, и Макканна в ту же тюрьму в ожидании суда[197].

Власти установили залог за Кука и Рестелл в размере 10 000 долларов за каждого; газеты не сообщали подробностей о требуемой сумме за Макканна. В субботу, 11 сентября, адвокату Кука удалось добиться снижения залога до 5000 долларов, и в качестве поручителей выступили трое мужчин. Кук вышел на свободу. Суд отказался принять 10 000 долларов от самой Рестелл и отклонил одного потенциального поручителя, Джозефа А. Джексона, ростовщика и недавнего кандидата в олдермены 14-го округа. До тех пор, пока Рестелл не подыскала бы кого-то другого, кто внес бы залог, ей пришлось оставаться в тюрьме, хотя одна газета из штата Мэн предположила, что «ей подвластно слишком много наших торговцев-аристократов, чтобы она долго сидела в тюремных стенах, когда их золото могло разрушить оковы». К 17 сентября владелец газеты The New York Sun Бенджамин Дэй внес залог, который суд принял. Издание The Evening Post утверждало, что адвокат обвиняемой заплатил Дэю тысячу долларов, чтобы он выступил поручителем. Рестелл «вышла из камеры в великолепном наряде» и отправилась домой в экипаже. Изначально судебный процесс должен был назначен на 21 сентября, но затем был отложен до конца октября[198].

Отбор присяжных начался 20 октября, и вскоре стало очевидно, что слишком многие кандидаты – а, конечно, в то время в состав жюри входили только белые мужчины – признались, что у них было так много предубеждений против Рестелл, что они не могли оставаться беспристрастными. В общей сложности чуть менее ста человек не вошли в коллегию присяжных, потому что уже составили мнение о том, виновна обвиняемая или нет, что показывало, насколько средства массовой информации подробно освещали это дело, а также ее предыдущие аресты и судебные процессы. Большинство из тех, кто все же вошел в число присяжных, тоже знали о Рестелл и более ранних обвинениях, но утверждали, что не потеряли способность объективно оценивать факты. После трех дней расспросов власти выбрали 12 присяжных: часовщика, поставщика соломы, художника, портного, шорника, несколько торговцев (продававших среди прочего бакалею, чулочно-носочные изделия и нитки) и двух мужчин, чьи профессии не обозначались в сохранившихся записях. Судебный процесс начинался после выходных, в понедельник утром[199].

Заседание должно было проходить в присутствии рекордера Джона Б. Скотта, фактически являющегося судьей на процессе, и двух олдерменов, Стивена Фикса и Томаса Таппана. В системе государственного управления Нью-Йорка рекордер считался не только судьей общей юрисдикции, но и, по сути, заместителем мэра и председателя совета олдерменов, который возглавлял мэр[200].

25 октября 1847 года сторона обвинения выступила с вступительной речью и началась дача свидетельских показаний. Газеты сообщали, что «зал суда был заполнен до отказа». Обвинителем по делу выступала команда из трех юристов: окружного прокурора Нью-Йорк Джона Маккеона, его помощника Джонаса Б. Филлипса и Огдена Хоффмана. Филлипс выступил со вступительным словом от имени обвинения. Он охарактеризовал Рестелл как женщину, которая, «позоря свой пол, забывая, что сама она мать, пренебрегая одновременно божественными и человеческими законами, нажила состояние, ежедневно совершая преступление, которое нарушает и отвергает один из самых священных заветов Всевышнего». Хотя Филлипс, конечно, подробно изложил обстоятельства дела, какими их видел, и объяснил статью, в соответствии с которой власти предъявили обвинение Рестелл, эмоциональный подтекст его обращения заключался в двух взаимосвязанных утверждениях: Рестелл отвергала женское предназначение, проводя аборты, и занималась этим исключительно ради денег. Как выразился Филлипс, «природа потрясена тем, что последнее и прекраснейшее из ее творений могло до такой степени лишиться женственности, что совершило такие чудовищные поступки». Поскольку женщины обладали уникальной способностью к зачатию, то их обязанность – вынашивать детей, как утверждали Филлипс и другие. Любая представительница этого пола, которая заходила так далеко, что помогала другим в прерывании беременности, утрачивала само право называться женщиной. Такая формулировка не случайна. Присяжные жили в городе, в котором видели, как прекрасная половина человечества занималась множеством других дел, помимо вынашивания детей и ухода за ними. В Америке до начала Гражданской войны традиционные гендерные роли были сильно размыты, что не устраивало многих мужчин. При этом мужчины рабочего класса нуждались в том, чтобы их жены работали – только так им удавалось сводить концы с концами. До сих пор профессиональная деятельность жен непреднамеренно нарушает баланс сил во многих семьях, что сильно тревожит некоторых мужчин. В то время как торговцы, заседавшие в суде, возможно, сами обеспечивали жен и почти наверняка нанимали прислугу, чтобы она помогала вести домашнее хозяйство, другие присяжные, скорее всего, зависели от заработка супруг. В таком городе, как Нью-Йорк, многие женщины, в основном принадлежащие к среднему классу, рожали меньше детей, что медленно, но верно снижало значимость материнства в их жизни. Таким образом, аргумент окружного прокурора – что Рестелл, по сути, помогала женщинам избегать материнского предназначения – был направлен именно на мужчин[201].

Еще Филлипс возмущался тем, что Рестелл неплохо зарабатывала как женщина-врач. Как рассказал помощник: «Но эта обвиняемая целится на сам источник жизни – она убивает нерожденного младенца; подвергает опасности если не жизнь матери, то ее здоровье; и все это ради низменной наживы, денег, которые она соблазняет слабых или порочных людей, павших духом, платить ей в тщетной надежде, что она поможет им избежать позора». Филлипс критиковал Рестелл не только за помощь в сокрытии детей, рожденных вне брака, но и за то, что это было ее работой, что она брала с клиентов деньги за оказываемые услуги, и, как следствие, за нажитое богатство. Конечно же, врачей-мужчин, как правило, не осуждали за то, что они взимали плату с пациентов или за то, что они достойно зарабатывали на жизнь своей профессией. Повитухи всегда брали плату за услуги, но иногда они использовали бартерную систему, а во время родов им помогали соседские женщины и родственницы, которые за это ничего не получали. Хотя акушерка могла получить какую-то сумму после рождения ребенка, со стороны действие ничем не напоминало денежную операцию в том смысле, в каком Рестелл взимала плату с клиенток, с которыми она была незнакома и для которых она размещала объявления об услугах в газете. Некоторые обвинения, хотя они, конечно, никогда не формулировались таким образом, заключались в том, что Рестелл монетизировала традиционную практику, окутанную тайной женственности и материнства, – действие, характерное для женского сообщества. Наблюдателей не устраивало, что успех Рестелл дал ей не только к богатство, но и независимость. Общество осуждало и порой изводило хозяек публичных домов, некоторые из которых также становились довольно состоятельными, а в их борделях проводили обыски. Независимая предпринимательница представляла собой угрозу установившемуся гендерному порядку. Она не только брала деньги за услуги, но и зарабатывала больше подавляющего большинства жителей Нью-Йорка в тот период[202].

К 1847 году почти все газеты рассказали о муже Рестелл, Чарльзе Ломане, так что горожане знали о его существовании, но их брак рассматривался как нетрадиционный, хотя бы потому, что она была такой публичной личностью. Корреспонденты часто удивлялись, что у акушерки вообще был муж, подразумевая, что такая независимая и успешная женщина не должна была состоять в браке, потому что в противном случае родные занимали бы все ее время. Семья Ломан не вписывалась в привычные рамки, потому что Энн была публичным лицом их деятельности, и ее труд, по крайней мере, создавал видимость того, что она приносила бо́льшую часть дохода. Предполагалось, что домашнее хозяйство должно было работать не так. Помимо преступлений против закона, вина Рестелл заключалась в том, что она нарушила представления о женской природе как таковой. После вступительного слова помощник окружного прокурора Филлипс вызвал своего первого свидетеля:

Подавшая жалобу Мария Бодин пришла в суд слабой, пошатывающейся походкой и села в кресло, которое обычно занимали свидетели. Это молодая женщина, примерно 26 лет, среднего роста, здоровье которой, очевидно, быстро ухудшалось. Она была опрятно одета, и ее появление вызвало большое волнение и симпатию в переполненном зале суда.

Это сообщение пришло от корреспондента The National Police Gazette, который опубликовал полный репортаж по окончании судебного процесса. Такая симпатия к женщине не была чем-то необычным. Адвокаты Рестелл протестовали против дачи показаний Бодин на том основании, что она считалась соучастницей предполагаемого преступления, но суд отклонил возражения и разрешил Бодин выступить[203].

Сторона обвинения рассматривала бывшую пациентку как главную свидетельницу не только потому, что она могла описать, что произошло у мадам Рестелл, но и потому, что требовалось установить предполагаемый период зачатия, чтобы определить срок беременности на момент аборта. Большая часть показаний обеих сторон зависела от этого факта и достоверности ответов Бодин, и многочисленные свидетели с обеих сторон как восхваляли ее, так и порочили.

Сначала Бодин рассказала о том, как она заподозрила, что забеременела, о визите к Рестелл и о выкидыше. Филлипс задал один из последних вопросов свидетельнице в первый день дачи показаний, чтобы выяснить срок беременности.

Вопрос. Были ли у вас какие-либо ощущения в животе перед посещением мадам Рестелл?

Ответ. Примерно 17 июля я почувствовала нечто странное; мои груди набухли, и я почувствовала, как что-то зашевелилось в утробе.

Бодин свидетельствовала, что к моменту аборта плод начал двигаться. В конце она рассказала, что ей нездоровилось с тех пор, как покинула Рестелл, хотя никто так и не раскрыл, чем заболела служанка, обвинение постоянно намекало, что во всем виновато прерывание беременности, но не объясняло, каким образом[204].

На второй день дача свидетельских показаний началась с того, что помощник окружного прокурора Филлипс проанализировал элементы процедуры, которую, по утверждению Бодин, проводила Рестелл, и попытался установить, когда в последний раз у пациентки были месячные. Она сказала, что они наступили в начале апреля 1846 года. На этом обвинение закончило допрос, и суд разрешил адвокатам защиты задать свидетельнице интересующие их вопросы. Рестелл представляли Джеймс Т. Брейди и Дэвид Грэм-младший. Они оба уже сделали себе имя в юридических кругах. Рестелл получила одних из лучших адвокатов, которых только можно было нанять[205].

Сначала Брейди попросил Бодин «отбросить вуаль и повернуться к присяжным, чтобы они слышали ответы». Затем он приступил к установлению сроков, чтобы дать присутствующим в зале суда понять, что ребенок никак не мог начать шевелиться к середине июля. Свидетельница призналась, что в последний раз менструация началась 12 или 13 апреля, что женщина продолжала заниматься сексом с Куком до конца месяца, возможно, даже до первого числа следующего, и что только в середине мая она заметила задержку цикла. Также адвокат спросил, вступала ли домработница когда-либо в половую связь с другими мужчинами и говорила ли она нескольким мужчинам, включая трех разных врачей, что была беременна до 1846 года. Когда обвинение возразило против такой линии допроса, суд разрешил Бодин промолчать, «при условии, что ответ может унизить или опозорить ее». В конечном счете она ничего не сказала о предыдущей беременности[206].

Мария выступала в качестве свидетеля в общей сложности три дня. В последний день The National Police Gazette сообщила, что «сегодня собралась огромная толпа слушателей. На процессе присутствовали представители адвокатуры из других штатов, в том числе несколько членов Конгресса». Тогда Брейди спросил, какую медицинскую помощь оказывали Бодин различные врачи в Уолдене и его окрестностях в течение нескольких месяцев. В какой-то момент женщина упала в обморок, и ее вывели из зала суда, чтобы она отдохнула, прежде чем продолжить отвечать. Вернувшись на свидетельское место, пациентка настаивала на том, что все ее недомогания, в том числе язвы под мышками и боли в спине, которые врачи лечили с помощью банок и пиявок, объяснялись выкидышем. Когда другой адвокат, Грэм, спросил, страдала ли женщина когда-либо венерическими заболеваниями, она ответила нет. Бодин призналась, что у нее были белые выделения из влагалища, которые могли быть симптомом гонореи и у американцев XIX века часто ассоциировались с травмами спины, из-за чего ей ставили медицинские банки на спину. Наконец, Брейди расспросил свидетельницу о последних месяцах лечения у доктора Сэмюэля Смита в Уолдене, которому она в итоге призналась в обстоятельствах аборта и который написал мэру Нью-Йорка, начав таким образом расследование, приведшее к суду[207].

Затем обвинение вызвало ряд врачей, включая Смита. Он рассказал, что знал Бодин с тех пор, как она была девочкой, и 5 июня 1847 года он провел ее гинекологический осмотр, во время которого заметил, что шейка и отверстие матки указывали на то, что «она родила в плохих условиях или сделала аборт, или механические повреждения нанес инструмент, или вред причинила рука». Женщина поделилась с ним тем, что произошло у мадам Рестелл. Один из адвокатов обвиняемой на перекрестном допросе заставил Смита признать, что его наблюдения не были достаточным доказательство того, что Бодин прервала беременность, хотя Брейди не смог помешать врачу повторить, что после признания пациентки в совершении аборта стало понятно, почему матка находилась в таком состоянии. Также сторона защиты задала ряд вопросов всем врачам, включая тех, кто присутствовал в качестве экспертов и никогда лично не осматривал Бодин: как определить, беременна ли женщина, и как узнать, начал ли плод шевелиться[208].

Простой ответ на оба вопроса заключался в том, что не существовало однозначного способа выявить ни то, ни другое, по крайней мере, на ранних сроках беременности. У некоторых женщин месячные прекращались не только из-за зачатия, но и по другим причинам, а также нельзя было точно сказать, почему кого-то тошнило и рвало. Именно поэтому начало движения ребенка имело такое значение для правовой теории беременности и ускользало от регулирования: только будущие матери могли с относительной уверенностью сказать, что чувствуют, как внутри них шевелится ребенок. Но и в таком случае, по свидетельству некоторых из приглашенных врачей, все можно было списать на раздражение кишечника или расстройство желудка, а некоторые ошибочно принимали эти недуги за «шевеление», которое вызывал быстро растущий плод. Что касается способов определить, что указывает на ранний срок беременности, вопросы врачам в ходе судебного процесса над Рестелл в основном касались потемнения ареолы, хотя не все врачи согласились, что такое явление наблюдалось только во время вынашивания первого ребенка. Но все сходились во мнении, что ареола действительно темнела во время беременности. Кроме того, специалисты не пришли к согласию относительно того, могла ли у женщины начаться менструация после зачатия. Обвинение намеревалось доказать такую возможность, что отодвинуло бы сроки зачатия, ведь у Бодин были месячные в середине апреля. Если бы она забеременела раньше, то с большей вероятностью ребенок начал бы двигаться к середине июля, к моменту предполагаемого аборта. Что касается шевеления плода, окружной прокурор попытался точно определить самый ранний возможный срок (все сошлись на 12-й неделе), в то время как адвокаты Рестелл пытались определить самое позднее возможное начало шевеления (шесть месяцев – это крайний срок, указанный одним врачом). Две стороны, соответственно, утверждали, что ребенок либо точно двигался, либо никак не мог толкаться к 19 июля. Конечно, даже сама Бодин не знала наверняка, когда забеременела, так что выступления предназначались для присяжных, чтобы они или поверили в то, что плод начал шевелиться к этой дате, или нет.

В общей сложности обвинение вызвало для дачи показаний восемь врачей, что заняло около двух с половиной дней судебного разбирательства. Трое из них, в том числе Смит, когда-то осматривали Бодин. Остальные пятеро присутствовали в качестве экспертов по акушерской практике и женскому организму. Примечательно, что, в отличие от более раннего периода, когда повитух вызывали для дачи показаний после осмотра тела женщины, врачи противоположного пола не привлекались в качестве специалистов по вопросам здоровья. Возможно, самым значимым из пяти считался доктор Ганнинг Бедфорд, который прославился как один из самых ярых противников абортов с медицинской точки зрения. Его статьи против прерывания беременности, в которых обычно говорилось о некомпетентности акушерок, уже появлялись в The New York Journal of Medical and Collateral Science в 1844 году и The New York Medical and Surgical Report в 1846-м. Бедфорд рассказал, что возглавлял «кафедру акушерства, в том числе болезней женщин и детей» в Колледже врачей и хирургов в Нью-Йорке (который позже объединился с медицинским институтом Колумбийского университета, но в то время оставался независимым). Адвокат Огден Хоффман сначала спросил Бедфорда, мог ли у женщины продолжаться цикл во время беременности, и врач подтвердил это и сказал, что месячные «вовсе не доказывали», что не произошло зачатие. Здесь специалист допустил неточность; у женщины, безусловно, могло случиться небольшое кровотечение, если она была беременна, но никак не менструация. Даже академическая медицинская подготовка Бедфорда имела свои ограничения, что свидетельствует о том, что гинекология и акушерство как научные дисциплины в тот период только начинали зарождаться[209].

Затем Хоффман спросил: «Когда обычно плод начинает шевелиться?»

«Отвечая на этот вопрос, – произнес Бедфорд, – я позволю себе сказать, что врачи считают, что жизнь зарождается в первые месяцы, фактически на самых ранних сроках беременности, и что ребенок тогда так же существует, как и на любом последующем сроке».

Один из адвокатов Рестелл вставил: «Да, но не для юристов; имеется различие между тем, что считается жизнью – с точки зрения природы и с точки зрения права».

Доктор Бредфорд. Я хочу правильно донести свою мысль и излагаю только факты и общепризнанные доктрины, которые мне известны.

Вопрос. Вы правы, господин! Теперь я возвращаюсь к вопросу.

Ответ. Как правило, плод начинается шевелиться в четыре или четыре с половиной месяца; иногда в три месяца, и разница во времени такова, что в этой профессии принято считать, что десять и 16 недель – это рамки периода, в течение которого ребенок может двигаться или должен начать это делать.

Во второй половине дачи показаний Бедфорд отвечал так, как требовалось Хоффману. Врач подтвердил, что плод Бодин мог начать шевелиться уже на десятой неделе, что ужесточало меру ответственности Рестелл за прерывание беременности. Но на дискуссию об аборте гораздо сильнее повлияли утверждение Бедфорда о том, что жизнь начиналась с момента зачатия, и его неприятие закона, регулирующего рассматриваемый вопрос. Теория о начале шевеления ребенка существовала отчасти потому, что ранее американцы верили, что именно в этот момент плод обретал «душу», а его движение в утробе матери означало, что он становился похожим на маленького человека, которым в конечном счете стал бы, если бы женщина выносила его. Закон основывался на появлении первых толчков в утробе, хотя, очевидно, это считалось чрезвычайно неточным и ненадежным показателем развития. Ребенок начинал двигаться у всех в разный момент, о чем могла сообщить только женщина, которая имела личную заинтересованность в сокрытии этого факта, если уже прервала беременность. Бредфорд хотел, чтобы общество перестало рассматривать начало шевеления плода как веху в развитии. Такие идеи пока никак не отражались на правовом акте штата Нью-Йорк, но по мере того, как все больше врачей объединялись против абортов, законодатели стали разделять эту точку зрения. По сути, Бедфорд утверждал, что консервативное и медицинское понимание развития плода должно заменить многовековую судебную практику, когда дело касалось прерывания беременности[210].

Также Хоффман задал эксперту ряд вопросов о том, как проводились аборты и как врачи определяли, что женщина в положении, и о возможных симптомах, которые возникали после вызванного выкидыша. В свою очередь, Брейди подверг приглашенного специалиста перекрестному допросу, заставив признать, что почти ни один из показателей или симптомов не считался абсолютно безошибочным, следовательно, проведенный осмотр не доказывал ни беременность, ни выкидыш. По большому счету подобным образом стороны допросили и других медицинских экспертов. В отличие от показаний врачей, которые действительно осматривали Бодин и заставили ее признаться в беременности и аборте, большая часть показаний экспертов представляла из себя пустые разговоры, ни один из специалистов не смог ничего подтвердить[211].

Вышел последней свидетель, сотрудник Джозефа Кука, Джон Макканн, который обвинялся в соучастии в преступлении. Несмотря на многочисленные возражения адвокатов Рестелл, которые суд отклонил, мужчина рассказал, что сопровождал Бодин из Рамапо в дом женщины-врача, что он вернулся за дополнительной суммой денег (45 долларов, которые потребовались Бодин), которую он получил от начальника, и что в итоге он вновь оказался у акушерки и отдал все. Защита спросила Макканна только о том, когда Бодин впервые появилась в Рамапо, на что свидетель ответил, что, по его мнению, женщина переехала весной предыдущего года. На этой разочаровывающей ноте суд объявил перерыв до завтра. К тому моменту судебный процесс, включая первые дни отбора присяжных, продолжался уже восемь дней[212].

На шестой день дачи показаний, в субботу, 30 октября, газета The National Police Gazette опубликовала комментарий со сведениями, которые теперь, как казалось, не вызывали сомнений:

Темная завеса тайны, которая до сих пор окутывала деяния кровавого притона на Гринвич-стрит, теперь открыта, и при свете дня предстала хозяйка его ужасов в истинном обличье, как главный убийца не только нерожденных детей, но и грешных матерей, которые отчаянно искали страшное убежище за стенами ее обители, чтобы скрыть свой позор.

Издание утверждало, что многие женщины наверняка умирали во время родов в доме Рестелл, и обвиняло ее в продаже их тел медицинским институтам и врачам, которые затем их препарировали, но ничем не подтвердило эти утверждения. Конечно, на суде свидетели представили множество фактических доказательств, но они не включали в себя уничтожение трупов[213].

В ту субботу адвокаты обвинения объявили, что они закончили первый круг дачи показаний: «Представляем вниманию Суда, что теперь дело находится на рассмотрении защиты». Для начала со вступительным словом выступил адвокат Рестелл Брейди, который поблагодарил присяжных за их работу, сообщив им, что полностью уверен в их способностях и «здравомыслии». Затем он осудил прессу, которая писала об обвиняемой так, как будто она получила приговор, хотя судебный процесс еще не завершился. Адвокат утверждал, что Рестелл судили из-за ее репутации, а не за «конкретное правонарушение», и что доказательства, якобы свидетельствующие о том, что ребенок Бодин начал шевелиться, вводили в заблуждение. Он заверил присутствующих, что не планировал предъявлять обвинения Куку, но, когда дело дошло до бывшей пациентки, нетерпеливую публику ждало нечто совершенно иное. Брейди выступил с кратким заявлением:

И этой женщине, обвинительнице, нашим священным долгом будет доказать, и мы уже располагаем фактами, которые подтверждают наше утверждение, что эта женщина – самое грязное, продажное, отвратительное, преступное существо, что когда-либо оскверняло своим паразитическим существованием благословенную землю Божью.

Далее адвокат утверждал, что они собирались убедить суд в том, что ранее она заразилась венерическим заболеванием в результате «обычного и блудного сожительства». Брейди и Грэм выбрали такую безжалостную стратегию не просто чтобы очернить доброе имя Бодин. Скорее всего, адвокаты пытались не только доказать, что ее ребенок не начал шевелиться к середине июля, но и поставить под сомнение, что она действительно забеременела, или же проблемы со здоровьем, от которых она сейчас страдала, объяснялись венерическим заболеванием, подхваченным много лет назад, а не предполагаемым абортом. Без сомнения, защита вступала в тяжелую битву, но обвинение занимало настолько убедительную позицию, что адвокаты понимали, что у них не осталось выбора[214].

В качестве первых свидетелей Брейди вызвал несколько женщин и мужчин, которые знали Бодин в Уолдене, Монтгомери и Рамапо. Адвокат задал всем вопросы о ее состоянии здоровья до июля прошлого года, а также о характере. Трудность для стороны защиты заключалась в том, что она хотела очернить ее личность, но основные обвинения – внебрачный секс и последующая беременность – Бодин сама уже признала, и их требовалось опровергнуть, а не подкрепить. В течение полутора дней в суде выступило семь свидетелей из Уолдена и его окрестностей, и все они заявили, что у Бодин плохая репутация и что они не поверили бы ее показаниям, даже если бы она дала их под присягой. Некоторые говорили, что она лгала, а один человек заявил, что он несколько раз бывал с ней в публичном доме, и это в эпоху, когда такое поведение было неподобающим для женщин[215].

На восьмой день дачи показаний защита вызвала двух врачей по фамилии Миллспоу, отца и сына. Доктор Питер Миллспоу рассказал, что признаки беременности, на которые ссылались предыдущие врачи, – потемнение ареолы, твердость молочных желез и так далее – не давали никаких гарантий. Совсем недавно к нему на прием пришла пациентка с подобными симптомами, которая оказалась не беременной. Также приглашенный специалист поставил под сомнение показания других врачей, которые утверждали, что ребенок начинал шевелиться уже на десятой неделе, и заявил, что менструация не могла наступить после зачатия. Хотя доктор Питер Миллспоу никогда не встречался с Бодин, его сын, Томас, который давал показания следующим, осматривал ее в Уолдене. Врач рассказал, что Бодин пришла к нему, потому что считала, что была «в положении», и страдала гонореей. Миллспоу утверждал, что женщина попала к нему на прием до того, как переехала из Уолдена в Рамапо, то есть до беременности, которую Рестелл, как предполагалось, прервала. После осмотра – один раз самостоятельно, а второй раз с братом, еще одним доктором Миллспоу, – Томас пришел к выводу, что у нее был сифилис, от которого, как он полагал, мог вылечить ее, удалив несколько язв. Он не стал комментировать, была ли пациентка беременна, хотя, когда обвинение подвергло его перекрестному допросу, врач признал, что позже Бодин рассказала ему о проведенной в Нью-Йорке операции, которую, как мужчина затем сообщил защите, позже отрицала[216].

На девятый день дачи показаний защита зачитала в протокол показания, взятые у Делии Морган и Марии Уолден, своячениц Джозефа Кука, которые «сомневались, стоило ли выступать в суде в качестве свидетелей». Они вместе дали показания, в которых сообщили, что видели Бодин в Уолдене в августе 1845 года – задолго до предполагаемой беременности – и в последующих случаях, когда она страдала от различных заболеваний, включая простуду и различные язвы, которые на глазах у женщин удалял Томас Миллспоу. Морган утверждала, что тогда же она обнаружила у Бодин некое лекарство под названием «Вельпо» (Velpeau), и та подтвердила, что принимала его. Обе свидетельницы не могли не похвалить Бодин как способную служанку, но сказали, что она почти всегда болела и обычно отказывалась от их предложений поухаживать за ней. На этом защита остановилась. Адвокаты Рестелл попытались изобразить Марию Бодин как женщину, которая не только имела плохую репутацию и не заслуживала доверия, но и почти всегда страдала от той или иной болезни. Такая картина ставила под сомнение связь между ее нынешним состоянием и абортом, который, по ее утверждению, Рестелл провела год назад[217].

Обе стороны, но обвинение в первую очередь, теперь имели возможность повторно вызвать свидетелей, а также представить опровержение. Питер Т. Клируотер оспорил утверждения доктора Томаса Миллспоу. Свидетель обвинения рассказал, что прошлой зимой врач обратился к нему в качестве попечителя о бедных округа Монтгомери с просьбой возместить расходы на осмотр Бодин, пока она была бедна и находилась под опекой окружной богадельни. Клируотер вспоминал о разговоре так:

Он говорит: «Вы плохой хозяин, и я посещал эту девушку по просьбе мистера Кука, который обрюхатил ее и отправил к мадам Рестелл для аборта». По-моему, он сказал: «Мы могли бы получить эту сумму, выманить у него 500 долларов и поделить добычу».

Клируотер сообщил, что не понял, серьезен врач или нет, хотя признал, что больная находилась под его опекой и что он верил, что врач лечил женщину в тот период. Он никогда не сопровождал Миллспоу на встречу с Куком в Рамапо и больше ничего не слышал о схеме вымогательства у него денег. Однако в противном случае его слова доказывали связь Кука и Бодин с Рестелл[218].

В тот вечер обвинение вызвало двух свидетелей, которые знали Бодин и Кука по работе в Рамапо. Оба утверждали, что она порядочная женщина, и не сказали ни единого плохого слова в ее сторону, а один заверил, что еще в апреле 1846 года она выглядела беременной. Обвинение пыталось спасти репутацию Бодин, а также как можно раньше зафиксировать беременность задним числом. Затем показания дала миссис Кэтрин Янгблад, сестра Бодин, у которой она жила, когда впервые вернулась в Уолден. Свидетельница сообщила, что сестра плохо себя чувствовала по возвращении из Рамапо. Также Янгблад пересказала подслушанный разговор между Бодин и доктором Томасом Миллспоу о ее беременности и аборте. На следующий день, 4 ноября, обвинение вызвало ряд свидетелей, которые хорошо отзывались о Бодин и плохо – о Миллспоу, чтобы никто не поверил в его слова о сифилисе пациентки и чтобы в сознании присутствующих укрепилась мысль о том, что врач всегда знал об истинной причине ее недомогания, но хотел получить личную выгоду от своего молчания, шантажируя Кука известной ему информацией[219].

Обвинение вызвало последнего свидетеля, доктора Ковелла, который недавно осматривал Бодин в поисках следов перенесенных венерических заболеваний. Он сказал: «На половых органах не было никаких признаков сифилитических или каких-либо венерических язв. Я давно занимаюсь подобными случаями и сталкиваюсь с ними каждый день; если бы она заболела чем-то подобным, у нее остались бы следы». Бодин должна была чувствовать облегчение, потому что врач опроверг слухи о ее венерических заболеваниях, но наверняка ее мучило, что о ее сексуальном здоровье говорилось в открытом судебном заседании, а особенности влагалища открыто обсуждались врачом, прокурором и двумя адвокатами Рестелл[220].

Сторона защиты вызвала пятерых свидетелей для дачи показаний о хорошей репутации доктора Томаса Миллспоу. В какой-то момент, очевидно, устав от повторения одних и тех же заявлений, «несколько присутствующих присяжных твердо сказали, что они достаточно наслушались этих свидетельств». На следующий день Брейди и Грэм представили пятерых врачей, каждый из которых считал, что «венерические бубоны, сифилитические язвы и нарывы можно было удалить бесследно», – таков был ответ защиты на показания доктора Ковелла, который утверждал, что умел точно определять, болела ли пациентка когда-либо сифилисом или гонореей. Когда последний свидетель ответил на все вопросы, адвокаты Рестелл закончили выступление, и суд объявил перерыв на выходные. Заключительные речи должны были прозвучать в понедельник утром[221].

В течение двух дней адвокаты защиты и обвинения по очереди освещали различные аспекты дела. Первым из адвокатов Рестелл вышел Брейди, который говорил в общей сложности четыре часа. Он начал с того, что изложил пункты, которые, по его мнению, требовалось доказать обвинению, чтобы присяжные признали подсудимую виновной в непредумышленном убийстве:

Во-первых, то, что главная свидетельница по этому делу была беременна; во-вторых, что ребенок начал шевелиться; в-третьих, что аборт был произведен незаконным путем; и, в-четвертых, что выкидыш вызвала обвиняемая; не естественные причины, не сама Мария Бодин, а именно Рестелл. <…> И, наконец, обвинение должно доказать, что обвиняемая совершила аборт с незаконным намерением.

Брейди явно старался установить высокую планку. Затем он проанализировал законы о доказательствах, как в Нью-Йорке, так и в английском прецедентном праве, и, по сути, заявил, что одни лишь слова Бодин не могут служить доказательством, что все произошло так, как она говорила. Даже пусть суд принял ее свидетельства к рассмотрению, адвокат очень сомневался, что присяжные могли им верить: «Так ли уж достоверны показания Марии Бодин? Я утверждаю, что это не так, и приведу вам свои доводы». Главная причина состояла в отказе свидетельницы отвечать на некоторые вопросы касательно ее отношений с Куком. Однако для Брейди отсутствие доверия к Бодин почти полностью объяснялось тем фактом, что она не соблюдала целомудрие. Как он объяснил:

Что касается женщин, то, когда они расстаются с невинностью, позор и бесчестье преследуют их по жизни. <…> В этом отношении [мужчины и женщины] отличаются друг от друга, потому что в одном случае в основании репутации лежит непорочность; и на ту, что ее утратила, полагаться более нельзя.

Сам факт того, что она когда-либо соглашалась на секс с Куком – а Брейди подразумевал, что были и другие любовники, – означал, что присяжные не должны были верить в правдивость ее слов. Когда адвокат закончил разбирать слова Бодин, суд объявил перерыв[222].

Когда в тот вечер возобновилось заседание, окружной прокурор Нью-Йорка Джон Маккеон, который проводил часть допросов в ходе судебного процесса, поднялся для выступления. Стремясь отвлечь внимание присяжных от замечаний Брейди, Маккеон сказал:

Имя Кэролайн, она же Энн Ломан, она же мадам Рестелл, которая сейчас находится на скамье подсудимых, по-видимому, каким-то необъяснимым образом исчезло из поля вашего зрения, а вместо него появилось имя другой жертвы, Марии Бодин.

Здесь судили Рестелл, а не Бодин. Также Маккеон рассказал, что присяжным следовало признать Рестелл виновной либо в непредумышленном убийстве, либо в мелком правонарушении, разница, конечно, зависела от того, начал ли шевелиться плод на момент аборта. В отличие от Брейди, окружной прокурор настаивал на том, что Бодин, хотя и формально участвовала в преступлении, вполне могла дать важные показания в суде и что его в этом мнении полностью поддерживали как судья, так и юридический прецедент. Затем он обратился к утверждению защиты о том, что отсутствие целомудрия у Бодин подрывало доверие к ней:

Адвокат начинает с того, что требует от меня чистую и незапятнанную женщину, чтобы она выступила в качестве свидетеля против обвиняемой. Я знаю, вы знаете, мы все знаем, что такое невозможно. Затем он нападает на ту, что лишилась невинности и просит меня, как государственного обвинителя, предоставить подтверждающие показания о чистоте репутации. Как мне это сделать? Согласятся ли другие, подвергшиеся такому же обращению, добровольно выступить и дать показания против нее?

В то время как Маккеон фактически согласился с условиями спора, изложенными Брейди, ни разу не оспорив тот факт, что Бодин считалась женщиной, утратившей добродетель, его главная мысль, обращенная к присяжным, заключалась в том, что невозможно было бы вынести обвинительный приговор за аборт, если бы никто не верил показаниям той, кто прервала беременность и после этого перестала считаться благонравной:

Теперь, если, по вашим словам, вы не поверите Марии Бодин, Рестелл и все остальные негодяи, вовлеченные в подобные гнусные дела, будут благодарны вам за такое решение, поскольку оно обезопасит их; потому что они будут знать, что этой девушке или любой другой жертве нельзя или, скорее, не захочется верить[223].

Окружной прокурор завершил выступление, еще раз вернувшись к показаниям Бодин, которые он полностью изучил, после чего пришел к выводу, что «совершенно точно нельзя выдумать такую историю, которую она рассказала». После ознакомления с медицинскими показаниями Маккеон отметил, что самое большее, что смогла собрать защита, – это «всего лишь пять человек» из округа Ориндж, которые заявили, что не доверяют ей. С этими словами он попросил вынести обвинительный приговор и занял свое место. Заседание суда было отложено на день[224].

На следующее утро сначала от имени защиты выступил Дэвид Грэм-младший. Он утверждал, что обвинение фактически пыталось доказать, что Рестелл была виновна в мелком правонарушении, но что ей было предъявлено обвинение в тяжком преступлении (непредумышленном убийстве). Адвокат едва не признал, что Рестелл, возможно, должна понести ответственность за менее тяжкое обвинение, но его точка зрения заключалась в том, что присяжным не следовало признавать ее виновной ни в чем, не только потому, что она ничего плохого не совершила, но и потому, что, как он утверждал, обвинение допустило юридические ошибки при рассмотрении дела. Как и его коллега, он завершил рассмотрение доказательств против Рестелл, которых, по его словам, было совершенно недостаточно для признания ее виновной, и поэтому попросил членов жюри присяжных вынести оправдательный приговор[225].

В последний день судебного разбирательства, 10 ноября, зал был переполнен, «столько людей, сколько мог вместить суд при условии, что они не стоят друг у друга на головах». Огден Хоффман поднялся для заключительной речи. Для начала адвокат поддержал Бодин, которая, по его мнению, ничего не выиграла оттого, что начала это дело. Хоффман обвинил защиту в плохом выступлении на суде, а затем пояснил, что даже если показания свидетельницы следовало полностью проигнорировать, потому что юристы Рестелл потратили так много времени на то, чтобы изобразить ее нецеломудренной, – хотя он и не полагал, что присяжные должны так поступить, – тем не менее он счел, что обвинению все равно удалось отстоять свою точку зрения. Он указал на показания доктора Коулза, который подтвердил беременность Бодин; на Макканна, который сопровождал ее в дом мадам Рестелл и вернулся с дополнительными 45 долларами. Затем Хоффман сосредоточился на заявлении о том, что показания Бодин были предвзятыми, поскольку она была соучастницей преступления:

Называть ее – бедную жертву, которая едва в состоянии поднять свое дрожащее тело на трибуну, – сообщницей обвиняемой бессмысленно; это все равно что ягненку помогать мяснику.

Такие формулировки часто использовались, чтобы общество осудило женщин-врачей за их деятельность, но продолжало сочувствовать пациенткам, будто бы они не сами обращались за услугами[226].

Затем Хоффман обратил внимание на то, как Бодин вообще согласилась давать показания. Как он объяснил, на самом деле она не была заявительницей и рассказала о случившемся только своему врачу, тем самым непреднамеренно запустив цепочку событий, которые привели к судебному разбирательству. Следовательно, присяжные могли убедиться, что свидетельница не получала никакой выгоды, давая показания: «Она здесь не по своему желанию. Ее привела сюда сильная рука закона, против воли – ее рассказ срывается с губ неохотно». Далее Хоффман, как и Маккеон, сделал акцент на определенных деталях свидетельства Бодин, которые, по его мнению, молодая девушка из сельской местности не смогла бы выдумать, что демонстрировало их правдивость. Женщина отвечала честно, потому что, по словам Хоффмана, не утверждала, что у нее отсутствовали месячные в феврале, марте или апреле. Если бы кто-то подкупил ее, чтобы она обвинила Рестелл, то Бодин еще сильнее отодвинула бы дату зачатия, чтобы присяжные были уверены, что ребенок начал двигаться к моменту аборта. Хоффман рискнул, применив эту стратегию, потому что, по сути, он признавал, что вопрос о том, шевелился ли плод, все еще оставался спорным. Адвокат явно хотел добиться обвинительного приговора, даже если не получилось бы вменить в вину непредумышленное убийство. Поэтому он вернулся к медицинским признакам – рвоте, потемнению ареолы, толчкам в животе – и заявил, что, скорее всего, ребенок начал двигаться. Но даже в противном случае, как полагал Хоффман, ни у кого не могли возникнуть сомнения в том, что Бодин забеременела от Кука и мадам Рестелл сделала ей аборт. «Показания свидетелей и показания Марии Бодин доказали истину независимо друг от друга; я призываю вас, господа, выполнить свой долг»[227].

В заключение Хоффман призвал присяжных к действию:

Вы стоите, как еврейский пророк, между живыми и мертвыми. От вашего вердикта зависит, прекратится ли эта эпидемия или она будет продолжаться до тех пор, пока не погибнут лучшие и благороднейшие люди на земле. Оправдайте подсудимую здесь и верните ее в общество, и что вы натворите? Вы разрушите сами основы женской чести – страх раскрытия преступления – вы сделаете бесплодными молитвы отцов нашей страны и вздохи наших матерей – вы посеете сорняки на пути добродетели. Во имя всего святого, подумайте, сколь ответственно ваше дело. Общественность смотрит на вас; взоры сограждан прикованы к вам, вашим мотивам и поступкам. Око гнева пристально наблюдает за вами, и на вас сосредоточены надежды и страхи лучших и самых благородных людей на земле.

Когда Хоффман закончил выступление и, казалось, почти запугал присяжных тем, что с ними случится, если они вынесут оправдательный приговор, зрители в зале суда разразились аплодисментами, и шерифы не могли успокоить толпу в течение нескольких минут. Адвокат явно произвел впечатление, хотя сказалось и то, что почти все присутствующие жаждали увидеть Рестелл осужденной. Как говорится, он ломился в открытую дверь[228].

Затем рекордер должен был разъяснить присяжным объем предъявленных обвинений и их обязанности по оценке доказательств. Судья Скотт указал на семь пунктов, большинство из которых объясняли их обязанности в отношении закона о свидетельствах и были стандартными. Он намекнул, что для признания мадам Рестелл виновной в непредумышленном убийстве присяжным требовалось поверить в то, что Бодин была беременна 19 июля 1846 года, причем ребенок на тот момент начал шевелиться. В семь часов вечера 10 ноября суд собрался, чтобы присяжные из 12 мужчин, ни один из которых никогда не вынашивал ребенка, обсудили, начал ли плод Бодин шевелиться к моменту аборта[229].

Меньше чем через час присяжные вернулись в зал суда. Старшина присяжных Ричард Венейблс, торговец трикотажными изделиями, объявил, что Рестелл единогласно признана виновной в мелком правонарушении по второй статье положения 1845 года. Суд присяжных полагал, что Рестелл прервала беременность Бодина, но не верил, что к тому моменту ее ребенок начал шевелиться. Адвокаты защиты немедленно подали ряд ходатайств, пытаясь отсрочить вынесение судебного решения и приговора и заявляя о своей готовности подать список возражений, что стало бы первым шагом в обжаловании этого дела. Также окружной прокурор просил заключить Рестелл под стражу до вынесения приговора, и хотя адвокат акушерки возражал, судья отправил ее на ночь в тюрьму «Гробницы». Заседание отложилось до следующего утра[230].

Поскольку вердикт был оглашен относительно поздно накануне вечером, в то утро о нем сообщили лишь несколько газет. Газета The Brooklyn Daily Eagle выпустила статью под заголовком «Приговор детоубийце Рестелл» (Conviction of the Child-Murderess Restell), где написала, что «вчера эта волчица была признана присяжными виновной в мелком правонарушении (!)». В последующие дни настроения в обществе были неоднозначными. Пока большинство газет были рады уже тому, что Рестелл вынесли обвинительный приговор, некоторые были недовольны как самим приговором, так и законами, которые позволяли осудить Рестелл лишь за мелкое правонарушение, а не за непредумышленном убийстве. Как пояснило издание Herald: «Дело, однако, завершено; и в результате закон восторжествовал, хотя и не в том виде, на котором настаивало обвинение, и подсудимая признана виновной во вменяемом ей преступлении». Переходя к сути дела, газета написала:

Зная о предубеждении против нее в общественном сознании и как бы оправдывая его, Рестелл в течение последних лет появлялась на улицах в своем великолепном экипаже, одевалась самым модным образом, носила дорогие украшения и уборы, возбуждая тем самым ревность тех, кто завидовал ее положению; тогда как если бы она занималась своим ремеслом – коим, к сожалению, оно ныне стало – втайне и вела уединенный и скромный образ жизни, то, как и другие, избежала бы не только общественного внимания и предубеждений, но и обвинительного приговора.

В этом разборе, безусловно, была доля правды, поскольку, как отмечала газета Herald, по всему Нью-Йорку, вероятно, сотни других женщин проводили аборты в гораздо более подпольных условиях. И «даже мужчины-врачи, которые претендуют на высокое положение в обществе, постоянно делают их в больших количествах и быстро богатеют». Серьезность преступления Рестелл объяснялась не тем, что она демонстрировала свой успех, а тем, что была женщиной[231].

На следующее утро зал суда снова был переполнен, многие ждали, что приговор вынесут в тот же день. Рестелл прибыла с мужем. «Она была элегантно одета в роскошное черное шелковое платье, черную бархатную мантилью с красивой отделкой, белую атласную шляпку и большую, тяжелую кружевную вуаль. Однако она выглядела очень бледной и, очевидно, была обеспокоена итогами судебного дела». Рекордер отказался подписывать список возражений, не ознакомившись с ними, и не стал откладывать вынесение приговора. Он намеревался как можно быстрее перейти к рассмотрению. Он полагал, что любая отсрочка помогла бы Рестелл, фактически оказала бы ей услугу, и сказал: «Эта женщина такая же, как и прочие осужденные за аналогичное преступление, и мы не будем делать никаких исключений». После того, как подсудимой была предоставлена возможность высказать мнение по поводу наказания, от чего она отказалась, рекордер объявил:

Кэролайн [sic] Ломан, вы же мадам Рестелл; вы были признаны судом присяжных виновной в совершении мелкого правонарушения, связанного с провоцированием выкидыша, и суд приговаривает вас к тюремному заключению сроком на один год в исправительной колонии на острове Блэквелл, что является высшей мерой наказания, предусмотренной законом за совершение преступления, за которые вы были признаны виновной.

Газета The National Police Gazette сообщила, что зрители в зале суда немедленно начали аплодировать, хотя сотрудники суда пытались их успокоить. Позже в тот же день адвокатам Рестелл удалось добиться отсрочки от судьи Эдмондса из Верховного суда штата Нью-Йорк, следовательно, виновная не сразу отправлялась на остров Блэквелл. По сути, ее адвокаты собирались прибегнуть к тому же способу – который сработал в прошлый раз, когда присяжные осудили их клиентку, – она оставалась бы на свободе под залог, пока они подавали апелляцию по ее делу. Газеты немедленно пришли в ужас от того, что она могла не сесть в тюрьму. Как писало издание The Brooklyn Daily Eagle: «Нельзя смириться с мыслью о том, что вся работа [судебный процесс и обвинительный приговор] окажется проделанной впустую. Моральный эффект от всего дела и последующих разбирательств мы расцениваем как катастрофический сверх всякой меры». Никакого решения по вопросу еще не было, но многие опасались, что богатство акушерки фактически поможет ей избежать наказания[232].

В понедельник, 16 ноября, адвокаты Рестелл, Грэм и Брейди, выступили перед судьей Эдмондсом из Верховного суда Нью-Йорка с заявлением о том, что ее следовало освободить под залог. Хоффман и Маккеон, представлявшие сторону обвинения, возразили, что Рестелл была признана виновной и теперь должна была понести наказание, несмотря на апелляцию, поданную ее защитниками. Эдмондс удивил многих наблюдателей, отказав ей в освобождении под залог и заявив, что срок наказания Рестелл должен начинаться со дня вынесения приговора. Шериф обязывался взять ее под стражу и доставить в тюрьму «Гробницы», где виновная ожидала бы результатов рассмотрения апелляции[233].

Уже на следующий день газета The National Police Gazette начала публиковать памфлет «Удивительный судебный процесс над Кэролайн Ломан, она же Рестелл» (The Wonderful Trial of Caroline Lohman, Alias Restell), полную стенограмму судебного процесса. Из-за бурного интереса к этому делу другое издание выпустило книгу «Мадам Рестелл: рассказ о ее жизни и ужасной деятельности, а также о проституции в Нью-Йорке, ее масштабах, причинах и следствиях» (Madame Restell, An account of Her Life and Horrible Practices, Together with Prostitution in New York, Its Extent – Causes – and Effects). В первых девяти главах говорилось о ее жизни, о том, как она пришла в профессию, и о различных юридических сложностях. Книгу можно было приобрести за 12 с половиной центов у «продавцов дешевых книг». В ней говорилось о связи между абортами и детоубийством, выявленной в ходе скандала с ребенком Мэри Эпплгейт:

На наших улицах бросают младенцев, чтобы их убил холод, растоптали люди или, в лучшем случае, кто-то отправил в богадельню; еще больше тех, кого уносит течением Северных и Восточных рек, или они задыхаются в раковинах и канализационных стоках. Плодом нашей суровой добродетели является детоубийство, душегубство, а в последнее время и Рестеллизм – такое название в некоторых наших печатных изданиях вполне уместно дается аборту с помощью медицинских и механических средств, которые, как утверждается, используются Рестелл.

Эти две публикации, которые продавались и за пределами Нью-Йорка, служили свидетельством растущей известности мадам Рестелл. В отличие от других судебных процессов над ней, которые в основном освещались в Нью-Йорке и его окрестностях, газеты со всей растущей страны теперь регулярно перепечатывали репортажи коллег с подробным описанием дела и вынесенного приговора. Они не писали никаких особых предисловий к статьям, предполагая, что многие читатели газет уже слышали о Рестелл. Она стала известна далеко за пределами Нью-Йорка и даже за пределами Северо-Востока США[234].

В апелляционной жалобе, поданной адвокатом Рестелл, подробно описывались так называемые «возражения» относительно судебного процесса. Для подачи апелляции по делу адвокатам требовалось продемонстрировать не желание обжаловать приговор само по себе, хотя именно он побудил сторону защиты на этот поступок, а обеспокоенность тем, что сам судебный процесс был проведен ненадлежащим образом или что обвинения не были обоснованы с точки зрения закона. Тогда вышестоящий суд мог бы оценивать заявления о самом судебном разбирательстве, а не доказательства невиновности или вины. В этом деле адвокат женщины-врача Джеймс Брейди предоставил множество возражений, но главное – само обвинительное заключение было ошибочным. Юрист утверждал, что большое жюри предъявило Рестелл обвинение в непредумышленном убийстве, а она была признана виновной в мелком правонарушении; обвинение в мелком правонарушении не могло быть вынесено, поскольку многие участники не включили его в обвинительный акт. Также он указал на несколько ошибок, касающихся различных свидетелей и одного присяжного заседателя, который во время проверки непредвзятости заявил, что у него уже сложилось неблагоприятное мнение об акушерке. 20 января 1848 года судья Стронг, представлявший интересы большинства членов Верховного суда Нью-Йорка, отклонил апелляцию. Он отметил, что судьи полагали, что обвинительное заключение в том виде, в каком оно было составлено, могло включать как мелкое правонарушение, так и тяжкое преступление. Также Стронг отклонил другие возражения, по сути охарактеризовав их как относительно незначительные ошибки, которые, даже взятые вместе, не слишком отступали от принципов правосудия. Он отметил, что, «когда принимался закон, разрешающий применение списка возражений в уголовных делах, даже речи не шло о том, что обвинительные приговоры следовало отменять за любую ошибку, которая могла быть допущена в ходе разбирательства». Судьи не сочли, что эти мелкие недочеты повлияли на права обвиняемой, и подтвердили решение нижестоящей инстанции, постановив перевезти Рестелл из городской тюрьмы, где она содержалась, на остров Блэквелл. Адвокат немедленно ходатайствовал о приостановлении разбирательства, чтобы он успел подать на обжалование в Апелляционный суд штата Нью-Йорк, на что суд дал согласие[235].

Уильям Уэйд, «Вид на тюрьму на острове Блэквелл». Нью-Йоркская гавань, 1853 год. Мадам Рестелл провела здесь в заключении весь 1848 год. Любезно предоставлено Нью-Йоркской публичной библиотекой

Тем временем Брейди усердно работал, пытаясь добиться освобождения Рестелл под залог, пока она ожидала слушания в апелляционном суде. В феврале Верховный суд штата Нью-Йорк отклонил ходатайство адвоката о выдаче судебного приказа о защите неприкосновенности личности от произвольного ареста и постановил, что Рестелл следовало оставаться под стражей у нью-йоркского шерифа до начала слушания ее дела в апелляционном суде. Как написал судья Харлбурт в своем заключении: «У нее нет никаких оснований утверждать, что возможны сомнения в ее виновности, и даже в противном случае я никоим образом не убежден, что освобождение под залог не помешает ей явиться в суд в соответствии с требованиями закона». Рестелл осталась в «Гробницах»[236].

Наконец, в июне 1848 года Апелляционный суд штата Нью-Йорк заслушал дело Рестелл, и они отнеслись к возражениям не более благосклонно, чем Верховный суд. Рестелл проиграла, на этот раз окончательно. Теперь власти переводили ее в исправительную колонию на острове Блэквелл. Согласно постановлению суда, годичный срок заключения виновной отсчитывался с даты вынесения решения, а не с даты первого обвинительного приговора, следовательно, в общей сложности она лишилась свободы на больший срок[237].

Остров Блэквелл – это узкая полоска суши длиной около 3 км в Ист-Ривер между Манхэттеном и Куинсом, которая теперь называется островом Рузвельт. Нью-Йорк завладел островом в 1828 году и в 1832-м построил там окружную тюрьму, ту самую, где миссис Бёрд и мадам Костелло также отбывали наказание. Здание было 182 м в длину и четыре этажа в высоту и построено из серого камня, добытого в каменоломнях на самом острове. В тюрьме насчитывалось по меньшей мере 700 камер, и женщины содержались отдельно от мужчин. В течение следующих двух десятилетий на острове были построены психиатрическая больница (1839), богадельня (1848) и работный дом (1852). Тюрьма на острове Блэквелл была рассчитана на средние сроки заключения, от одного до десяти лет. Те, кто отбывал больший срок, отправлялись в Синг-Синг или Оберн. Однако на практике многие отбывали на острове наказание сроком менее шести месяцев, а некоторые заключенные кочевали между тюрьмой, богадельней, работным домом и психиатрической больницей[238].

Тюрьма на острове Блэквелл пользовалась поистине ужасной славой, не в последнюю очередь потому, что она находилась так близко к Манхэттену, что заключенные видели практически с любой наблюдательной точки именно тот город, откуда большинство из них прибыло, но куда они еще не могли вернуться. Когда в 1842 году Чарльз Диккенс путешествовал по острову Блэквелл, он увидел богадельню, психиатрическую больницу и тюрьму. О последней он написал:

Женщины работают в сараях, специально сооруженных для этой цели. Если мне не изменяет память, мастерских для мужчин не существует, – во всяком случае, большинство из них работает в каменоломнях, расположенных совсем рядом. Поскольку погода была уж очень сырая, работы там не производились, и заключенные сидели по камерам. Представьте себе эти камеры, числом 200 или 300, и в каждой заперто по человеку: этот прильнул к двери и, просунув руки сквозь решетку, дышит воздухом; вон тот лежит в постели (среди бела-то дня, если помните!), а этот рухнул на пол и, словно дикий зверь, уткнулся лбом в прутья решетки. Представьте себе, что на улице льет дождь как из ведра. Установите посредине помещения неизбежную, пышащую жаром печь, от которой, как от котла ведьмы, подымаются удушливые испарения. Прибавьте к этому букет приятных ароматов, подобных тем, которые исходят от тысячи покрытых плесенью и насквозь мокрых зонтов и тысячи лоханок с разведенным щелоком, полных недостиранного белья – и перед вами тюрьма, какою она была в тот день[239].

Диккенс гораздо лучше отзывался о государственной тюрьме в Синг-Синге, которую счел образцовой[240].

Однако известные и состоятельные заключенные, как правило, могли обеспечить себе лучшее обращение, как поступила мадам Костелло во время заключения двумя годами ранее. Менее чем через месяц пребывания Рестелл на острове Блэквелл мэр, присяжные заседатели и другие лица посетили это учреждение, и газеты подробно описали их впечатления. Издание The Trenton State Gazette написало, что «обращение с этой снискавшей дурную славу заключенной [Рестелл] заметно отличалось от остальных»:

«Ее изящные руки, обагренные кровью бесчисленных невинных, были в шелковых перчатках; бриллианты и другие драгоценные камни все еще блестели на пальцах; хотя она носила тюремную форму, шелковый фартук частично скрывал ее; а чтобы солнечные лучи не жгли ее шею, на плечи была наброшена красивая накидка из барежа».

Трудно поверить в описание Рестелл, обвешанной драгоценностями, хотя вполне вероятно, что с ней действительно обращались лучше, возможно, из-за того, что она больше платила охранникам и начальнику тюрьмы. Также в той же статье сообщалось, что она лучше питалась, чем сокамерники, ей приносили еду личные слуги с кухни начальника тюрьмы. Кроме того, утверждалось, что она даже не спала в камере, а вместо этого поселилась на чердаке дома начальника тюрьмы. К концу 1848 года окружной прокурор и рекордер (Маккеон и Скотт, которые судили Рестелл) начали расследование по поводу особого отношения на острове Блэквелл не только из-за Рестелл, но и в свете подтверждений того, что некий Джон Харрисон, осужденный за содержание игорного дома, также содержался не по правилам[241].

Результаты расследования никак не повлияли бы на мадам Рестелл, которая вышла из тюрьмы в середине ноября 1848 года. Хотя прошел год после вынесения обвинительного приговора, из более ранних сообщений об отклонении ее апелляции стало ясно, что семь месяцев, которые она провела в тюрьме «Гробницы», суд не засчитал в годичный срок заключения на острове Блэквелл, следовательно, она была досрочно освобождена. Рестелл вышла на свободу и вернулась в Нью-Йорк, в новый дом, который ее муж купил на Чеймберс-стрит, пока она находилась в тюрьме[242].

А что же с другими фигурантами этого скандала, да и с самой Марией Бодин? Похоже, что ни Джон Макканн, ни Джозеф Кук так и не предстали перед судом. После окончания разбирательства они почти полностью исчезли из газет, журналисты потеряли к ним интерес. Вероятно, обвинение против Макканна было снято в обмен на его показания против Рестелл. Куда любопытнее, почему избежал ответственности Кук. Осуждение сообщников по делу мадам Костелло, безусловно, показало, что такой исход был возможен. Один историк предположил, что прокуроры не хотели брать на себя расходы по доставке свидетелей из округов Ориндж и Монтгомери, которые требовались для проведения судебного процесса над Куком, особенно в зимние месяцы, когда некоторые участки реки Гудзон замерзали. Также возможно, что прокуроры не хотели заставлять Бодин, которая, по мнению многих, стала практически инвалидом, снова давать показания. В июле 1848 года газета The Brooklyn Evening Star сообщила, что «эта бедная девушка, чье здоровье навсегда подорвали действия Рестелл, все еще влачила жалкое существование, <…> ее изнурили телесные немощи, ее репутация была погублена, она брошена всеми, кроме тех, кому выпало нести за нее ответственность». Вполне вероятно, что она вернулась домой в Уолден или Монтгомери и жила с сестрой, миссис Янгблад. Данные переписи показали, что в окрестностях Монтгомери проживало несколько человек по имени Мария или Мэри Бодин, но нельзя точно сказать, была ли одна их них той самой Марией Бодин. Скорее всего, Мария ничего так сильно не хотела, как навсегда исчезнуть из поля зрения[243].

Пока мадам Рестелл сидела за решеткой целый год, сначала в тюрьме «Гробницы», а затем на острове Блэквелл, казалось, что ее дело зачахнет. С одной стороны, это было правдой: объявления о Рестелл и ее услугах не появлялись в нью-йоркских газетах, пока она отбывала наказание. Жители Нью-Йорка поразились бы, увидев хоть одно, – настолько широко распространилась новость о ее приговоре. Но в семье Рестелл работа шла полным ходом. За это отвечали муж Рестелл, Чарльз Ломан, и ее брат, Джозеф Троу. Вместе эти трое построили настоящую империю репродуктивных услуг. В то время как мадам Рестелл, как правило, была публичным лицом компании, Ломан и Троу под множеством псевдонимов также продавали различные лекарства, оказывали медицинские услуги женщинам, а в 1847 году опубликовали книгу с советами от лица врача. Открыв свое дело в 1840-м, Ломан около трех лет работал в офисе на углу Гранд-стрит и Аллен-стрит, а в 1843-м переехал в кабинет на Либерти-стрит, 129, прямо за углом собственного дома. Основным псевдонимом, который использовал муж акушерки, был А. М. Морисо – это имя, которое Ломан и Троу взяли себе, когда осваивали мир женской медицины и средств, предназначенных для предотвращения и прерывания беременности, а также лечения бесплодия. Состояние семейства Ломан частично заработала мадам Рестелл, но количество объявлений, размещенных под именем Морисо и другими псевдонимами, указывало на то, что и муж внес существенный вклад в финансовый успех. Муж и жена вели самостоятельную, но схожую деятельность, поэтому один из них порой брал перерыв, как, например, когда Рестелл и ее дочь Кэролайн поехали в Англию летом 1845 года. Рестелл могла так поступить, зная, что без нее ничего не рухнет. Супруги были настоящими партнерами в работе[244].

За период с 1833 года по 1840-й, когда Ломан впервые занялся продажей лекарств под псевдонимом, он женился на Энн Саммерс и помог ей утвердиться в роли мадам Рестелл. К 1840 году пара явно решила расширить свое дело. 10 февраля газета New York Daily Herald опубликовала объявление – первое из многих сотен – португальских женских таблеток, которые, как утверждалось, были «изобретены и приготовлены доктором М. Де Буделоком» из Лиссабона, Португалия:

Далее в объявлении пояснялось, что к таблеткам прилагались инструкции от доктора Де Буделока, переведенные на английский язык доктором Ф. Мельво, который также считался официальным агентом по их распространению в Соединенных Штатах. Автор объявления заверял читателей, что отправляет препарат в любую точку страны, и указывал почтовый ящик для справок и заказов, а также адрес Гранд-стрит, 264, где жители Нью-Йорка могли посетить доктора Мельво и приобрести коробочку за 5 долларов или половину упаковки за 3[245].

Так общественность познакомилась с двумя врачами, которых выдумал Ломан. В период с 1840 года по май 1845-го на страницах газет появлялся доктор Де Буделок, которые всегда ассоциировался с португальскими таблетками для месячных, после чего персонаж был списан в утиль. Ломан выбрал имя «Буделок» из-за его сходства с именем Жана Луи Боделока, первого заведующего кафедрой акушерства во Франции, назначенного Наполеоном в 1806 году, и главного врача больницы, которая в конечном итоге стала называться Матерните Боделока. В отличие от некоторых других придуманных личностей, Ломан никогда не утверждал, что он и есть Де Буделок, который всегда жил в Лиссабоне, где производились знаменитые португальские женские таблетки. Можно с уверенностью сказать, что его лекарство отличалось от того, что продавала мадам Рестелл, только упаковкой. Действительно, в начале 1840-х годов те, кто хотел приобрести таблетки для месячных, созданные непосредственно женщиной-врачом, могли посетить ее по тому же адресу на Гранд-стрит, хотя свои услуги она предлагала в кабинете на Гринвич-стрит. Таблетки и Рестелл, и Де Боделока были абортивными средствами, и объявление ясно давало понять, что беременным не следовало их принимать, если они не хотели потерять ребенка. Вполне вероятно, что препарат состоял из спорыньи и, возможно, шпанки, как и тот, что купила Анна Далл в 1839 году. Конечно, не только из-за беременности у женщины сбивался цикл, и, как и в объявлениях Рестелл, Ломан недоговаривал, чтобы на него обратили внимание те, кто, возможно, хотел бы прервать беременность, а также кто искренне верил, что у них нет менструации по другим причинам[246].

В течение четырех лет доктор Ф. Мельво выступал в качестве агента по продаже португальских таблеток для месячных, и сразу после переезда на Либерти-стрит, 129 Ломан расширил свои медицинские услуги. К 1843 году в рекламе его таблеток также говорилось, что «доктор Мельво консультирует по всем жалобам, поступающим от женщин, в условиях строжайшей секретности». Начиная с 1844-го Ломан обращался к пациенткам, которые находились в совершенно ином положении, чем те, кто хотел прервать беременность. Заголовок новой череды объявлений гласил: «Для тех, у кого нет детей. Укрепляющий эликсир для продолжения рода» (To Those Without Children. A Procreative Elixir Cordial). В объявлении появился новый врач, придуманный Ломаном: «М. М. Дезомо из Парижа совершил величайшее открытие в медицинской науке. Он полностью опроверг распространенное мнение о существовании неизлечимого бесплодия, за исключением случаев, когда человек родился с пороком развития, что встречается крайне редко». Супруг Рестелл взял фамилию «Дезомо» как дань уважения французскому врачу Антонину Жану Дезормо, который произвел революцию в гинекологической хирургии во Франции и чье имя часто появлялось в учебниках по акушерству в Соединенных Штатах. Эликсир предназначался для помощи женщинам, «которые годами томились в одиночестве без детей». В публикации говорилось, что уже продано более пятидесяти тысяч флаконов и упаковок этого средства – что, несомненно, свидетельствовало о его эффективности – и что оно имело «приятный вкус». Как и в случае с португальскими таблетками, доктор Ф. Мельво был «единственным официальным представителем в стране». Покупатели получали эликсир по почте, как и лекарство Де Буделока, а жители Нью-Йорка могли посетить врача в кабинете по адресу Либерти-стрит, 129, где «всех желающих получить “Эликсир” приняла бы присутствующая дама»[247].

В отличие от таблеток для месячных из Португалии или собственных таблеток Рестелл, «укрепляющий эликсир» доктора Дезомо, скорее всего, был пустышкой. Ученым до сих пор не удалось создать быстрый и простой препарат, отпускаемый без рецепта, для лечения бесплодия. В этом объявлении Ломан давал читательницам ложную надежду. Подобные публикации обычно размещались на одной странице газеты, которая не содержала ничего, кроме множества рекламных предложений: одни касались совершенно законных товаров и услуг, а другие – бесполезных лекарств или другого мусора. Одно из объявлений Ломана появляется между рекламой «парика-невидимки» (который точно никто «не заметит») и «мыла Джонса», которое обещает избавить от «прыщей, угрей, веснушек, загара, мучнистого, мокнущего и стригущего лишая, цинги, рожистого воспаления, паразитарного сикоза, старых язв и головной боли». Далеко не только муж акушерки давал мошеннические публикации. Можно вспомнить, что власти приняли пересмотренный закон об абортах от 1829 года отчасти потому, что боролись с производством, продвижением и продажей шарлатанских лекарств, которые иногда таили угрозу, но чаще всего были пустой тратой денег. В то время как все члены семьи Ломан, включая Рестелл, безусловно, извлекли выгоду из бесчестных методов Чарльза, сама Рестелл никогда не рекламировала другие товары и ограничивалась акушерством, абортами и средствами, вызывающими выкидыш[248].

В объявлении об укрепляющем эликсире Дезомо говорилось, что пациенток могла осмотреть женщина, Ломан намекал, что замужние дамы, возможно, захотели бы обсудить деликатную проблему бесплодия с кем-то своего пола. Супруги нанимали прислугу в свой дом. Вполне возможно, что кто-то из домработниц также подрабатывал продавщицей у Ломана, когда покупательницы заказывали определенные лекарства. Однако дело было еще и в том, что, хотя семейство жило на Гринвич-стрит, 148, кабинет Чарльза находился прямо за их домом. В газетной статье 1847 года о деловых отношениях Ломана утверждалось, что между кабинетом и домом имелись проходы, которые позволяли Ломану быстро вызвать жену или служанку, если ему требовалась помощь с клиенткой[249].

На этом фрагменте карты видно, что Либерти-стрит, 129 находится сразу за Гринвич-стрит, 148, что позволяет легко передвигаться между кабинетами Рестелл и Морисо. На чертеже 7 карта ограничена Веси-стрит, Бродвеем, Либерти-стрит, Вест-стрит. Карта Уильяма Перриса, 1852 год, картографический отдел Лайонела Пинкуса и принцессы Фирьял. Любезно предоставлено Нью-Йоркской публичной библиотекой

Это было удобно для экстренных ситуаций или если нужно было доставить пациентку, нуждавшуюся в медицинской помощи, из кабинета Ломана к мадам Рестелл, где она записала бы пациентку на прием для прерывания беременности. Но такие варианты существовали только до тех пор, пока семейство владело обоими помещениями, что продолжалось до 1848-го. В тот год Чарльз Ломан купил большой дом на Чеймберс-стрит, 162, примерно в километре от прошлого места жительства и своего кабинета. После освобождения с острова Блэквелл Рестелл стала работать по новому адресу. Семья провела там следующие семнадцать лет. В доме жили Ломан, Рестелл, ее дочь Кэролайн Саммерс, а также четверо слуг, клерк по имени Джордж Хоу и брат Рестелл, Джозеф Троу, который помогал супругам практически во всех аспектах их совместной деятельности. В государственной переписи населения 1850 года Ломан и Троу указали в соответствующей графе профессию «издатель». Энн Ломан ничего не указала, как часто поступали женщины, даже если в данном случае это не соответствовало действительности[250].

Брат Рестелл Джозеф был крещен в Страуде, графство Глостершир, 7 октября 1821 года: значит, он был на 11 лет младше Энн. Он приехал в Соединенные Штаты в 1841-м или 1842-м, вероятно, за счет сестры, которая предпочла нанять на работу родственника. Его отличала лояльность сестре, даже несмотря на то, что она и ее муж постоянно нарушали закон. Троу и его племянница Кэролайн Саммерс заявили о намерении стать гражданами Соединенных Штатов в один и тот же день, 21 марта 1848 года. Брат Рестелл жил с Ломанами, не считая одной поездки в Европу в 1850-е годы, а спустя 30 лет он женился и переехал. У Троу могли быть свои причины работать именно с сестрой. Однажды в детстве или юности он получил травму и стал передвигаться с помощью деревянного протеза ноги. Из-за инвалидности он стал непригоден к некоторым видам физического труда. Позже Рестелл купила фермы в северной части штата Нью-Йорк для двух других братьев, но Троу не смог заняться сельским хозяйством из-за ноги. Не сохранилось сведений о том, как часто супруги платили Джозефу зарплату или давали ему деньги, хотя порой такое точно происходило. Мужчина жил с сестрой бесплатно, как член ее семьи и все трапезы делил с Ломанами. Вероятно, он пользовался всем, чем владели супруги. По мере того, как состояние семейства росло, у их сотрудничества появлялись очевидные преимущества, но Троу оставался почти полностью финансово зависимым от сестры и зятя и не начинал жить отдельно. Возможно, из-за такого положения он не женился, пока ему не исполнилось 50 с небольшим лет, что, безусловно, превышало средний возраст вступления в брак для мужчин в ту эпоху[251].

Троу был неотъемлемой частью дела Рестелл почти с самого его основания, кем-то вроде мастера на все руки, который одновременно управлял домашним хозяйством и продавал товары, а также, как значилось в одной переписи населения, «производил лекарства в розницу». Как выразился брат Рестелл: «Я занимался всем продвижением, заботился о доме, присматривал за каретами и лошадьми, покупал корма, выставлял лекарства на продажу, занимался финансовыми делами, обналичивал купоны и все в таком роде; по сути, все держалось на мне». Кроме того, он имел обыкновение «помогать мистеру Ломану; и выполнять все его поручения». По словам Троу, он и муж сестры на самом деле не производили лекарства самостоятельно. Они заключили договор с фирмой Hegeman and Company, которая производила их в своих кабинетах, основанных в 1837 году на Бродвее. В ту эпоху, задолго до того, как Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств (FDA) стало регулировать производство препаратов, на рынке не действовало никаких ограничений. Внучатая племянница Троу вспоминала, что по субботам утром «он обычно вставал пораньше и мыл тротуар, поливал его водой, а зимой топил печь». Учитывая, что он отвечал за продажи, маркетинг и организацию производства самих лекарств, в некотором отношении Джозеф выступал таким же известным французским врачом, как и Ломан. Отчасти в этом и заключалась прелесть использования такого количества разных имен – любой мог сыграть эту роль при необходимости[252].

Безусловно, самым долгоживущим и известным псевдонимом стал А. М. Морисо, который рассказывал, что родился во Франции и получил образование «профессора женских болезней», а иногда и акушера. Вымышленный персонаж был назван в честь французского врача семнадцатого века Франсуа Морисо, который писал об акушерстве и гинекологии. В 1847-м А. М. Морисо объявил о выходе в свет книги «Личный медицинский справочник замужней женщины» (The Married Woman’s Private Medical Companion), которую он рекламировал вплоть до 1860-х годов. Предположительно, книгу написал Морисо, хотя надпись на внутренней стороне обложки гласила: «Зарегистрировано в соответствии с актом конгресса в 1847 году ДЖОЗЕФОМ ТРОУ в канцелярии окружного суда Южного округа Нью-Йорка». Хотя Ломан, несомненно, преувеличивал количество проданных экземпляров – к 1856 году он хвастался двумя сотнями тысяч, – многочисленные тиражи давали понять, что книга переиздавалась несколько раз, так что, должно быть, пользовалась спросом. В одном из первых объявлений о выходе в печать книги Ломан – или, возможно, Троу – написал, что «содержащиеся в ней важные тайны, хотя и предназначены исключительно для замужних, для тех, кто собирается вступить в брак, они не менее ценны». В публикации расхваливались секретные французские знания, которые позволяли женщинам избежать беременности, если те умели читать между строк. Кроме того, книга должна была помочь тем, «кто жаловался на остановку, нерегулярность, сокращение или задержку менструаций». В погоне за покупателями Ломан также сообщил, что «каждый муж и отец, а также молодой человек, намеревающийся стать таковым, найдет здесь идеи, от которых никакие материальные соображения не заставят уже отказаться. Счастье мужчин и их будущих детей зависит от того, владеют ли главы семейств важными тайнами, содержащимися в этом труде». Книга продавалась за один доллар, и Ломан согласился отправлять ее по почте – бесплатно – в любую точку Соединенных Штатов. Тем, кто делал оптовый заказ для перепродажи, предлагали щедрые скидки. К следующему году в рекламе упоминались агенты в Олбани, Бостоне и Филадельфии, где книгу также можно было приобрести, а еще Ломан разместил объявления в газетах по всему Восточному побережью, в том числе в газете Courrier des États-Unis для франкоязычных граждан[253].

Титульный лист книги «Личный медицинский справочник замужней женщины» издания 1849 года, которая была впервые опубликована в 1847-м. Произведение выходило большими тиражами, что свидетельствовало о его популярности и об активной рекламе со стороны Чарльза Ломана

Книга «Личный медицинский справочник замужней женщины», опубликованная в XIX веке, имела чрезвычайно длинное полное название, хотя тогда это никого не удивляло. В подзаголовке говорилось, что книга «посвящена менструации или месячным в период их остановки, сбоев цикла или полного исчезновения, беременности и способам ее определения, а также лечению различных связанных с ней заболеваний. Открытие для предотвращения зачатия; крайне необходима при пороках развития или неспособности к деторождению. Для предотвращения выкидыша или аборта. Когда это уместно и необходимо, для предотвращения неправильного вынашивания при соблюдении всех мер предосторожности. Причины и способы лечения бесплодия». Если названия не хватало для описания содержания, Ломан использовал указатель вместо оглавления на первых нескольких страницах, чтобы потенциальные читатели легко нашли то, что их больше всего интересовало. В алфавитном порядке индекс варьировался от «аборта, симптомов» до «матки, ее выпадения» и включал обширные записи о менструации, родах и беременности, а также заметки о воспитании детей, обильных менструальных выделениях и мертворожденных младенцах[254].

С некоторыми важными оговорками книга была полностью типичной для своего времени. Ломан писал в традициях физиологов-реформаторов, группы врачей и сторонников реформы здравоохранения, которые выступали с лекциями и публиковали статьи о человеческом теле, чтобы слушатели и читатели больше знали о нем. Специалисты верили, что здоровье граждан улучшилось бы, если бы они понимали, как работает их организм. Больше всего споров вызывали откровенные обсуждения темы секса, зачатия, беременности, менструации и мастурбации, врачи выступали против последнего. Когда Ломан опубликовал «Личный медицинский справочник замужней женщины», книга «Моральная физиология» (Moral Physiology) Роберта Дейла Оуэна продавалась уже шестнадцать лет, «первое написанное и напечатанное в Соединенных Штатах произведение, в котором обсуждались методы контрацепции и давались практические советы». В 1832 году вышла работа Чарльза Ноултона «Плоды философии, или личный справочник молодых супружеских пар» (Fruits of Philosophy: Or, The Private Companion of Young Married People). Хотя эти публикации не обошлись без некоторых сопутствующих противоречий – Ноултона трижды судили за непристойности, но безрезультатно, – к 1847 году деятельность Ломана вряд ли отличалась новаторством[255].

В предисловии говорилось, что «независимо от того, замужем она или нет, [читательница] могла на этих страницах сравнить собственные симптомы с описанными и действовать в соответствии с предписанным методом лечения». Хотя книга позиционировалась как медицинский справочник для замужних женщин, было ясно: Ломан хорошо понимал, что некоторые одинокие девушки также вели активную половую жизнь. Он обращался и к ним, что вызывало споры в обществе. Предвосхищая некоторые возражения, он отметил во «вступительном слове», что «предрассудки или невежество заставляют считать, что если мужчины и женщины приобретут знания, позволяющие улучшить их положение как социально нравственных существ, защититься от болезней и сохранить здоровье, то открывшиеся перспективы приведут их к безнравственности и пороку. Такие доводы всегда вставали на пути прогресса в этой области». Подобно физиологам-реформаторам, Морисо встал на сторону просвещения, науки и знаний[256].

Многие разделы книги были в основном описательными и непримечательными, даже пусть по сегодняшним меркам научные данные не отличались точностью. Например, рассказ Ломана о различиях в сроках наступления менструации вряд ли мог кого-то оскорбить, хотя истории о тех, у которой цикл продолжался до 94 лет, а беременность наступала в десять, заставили бы призадуматься читателя и сегодня, и в XIX веке. Прежде всего, эта книга отличалась от произведений других физиологов тем, что Морисо рекламировал собственные товары, обычно в сносках, которые сопровождали разделы различных статей, посвященных медицинским заболеваниям. В сноске в разделе «Прекращение менструаций», например, отмечалось, что «наиболее эффективным особым средством, которое почти всегда помогало устранить остановку, сбой или задержку цикла (регул), являлось соединение, изобретенное М. М. Дезомо из Лиссабона, Португалия, под названием “Португальские женские таблетки”. Они давали верный результат и, несомненно, даже могли привести к выкидышу, если их принимала беременная». В конце указывалось, что желающие могли приобрести это лекарство у доктора А. М. Морисо по почте или в его кабинете на Либерти-стрит, 129, где он «лечил все женские заболевания, особенно те, что возникали из-за задержки менструации». Теперь Ломан утверждал, что Дезомо, а не Буделок, создал «Португальские женские таблетки», а Морисо заменил доктора Ф. Мельво в качестве единственного их распространителя в Соединенных Штатах. Он эффективно извлекал прибыль из относительно простого справочника, продавая его и рекламируя продукты на страницах книги. Ломан еще трижды упоминал о таблетках Дезомо, а также расхваливал товар под названием «Эликсир Моранда» в разделе, посвященном бесплодию. Средство также можно было приобрести в кабинете Морисо по адресу Либерти-стрит, 129. Поскольку муж Рестелл по причинам, которые до сих пор непонятны, изменил фамилию врача, открывшего эти таблетки, на «Дезомо», теперь требовалось придумать новое название для лекарств, которые помогли бы справиться с противоположной проблемой – неспособностью родить детей. Хотя Морисо не был большим поклонником презервативов, которые он в основном связывал с проституцией и профилактикой венерических заболеваний, он не гнушался рекламировать их для продажи в сноске: пять долларов за десяток[257].

Советы Ломана по вопросам беременности, контрацепции, родов и абортов заслуживали внимания именно потому, что он и его жена занимались лечением женщин, которые были в положении или надеялись избежать такового. Муж Рестелл включил целый раздел под названием «Признаки беременности» (Of the Mode by Which Pregnancy May be Determined), в котором он описал многие симптомы, характерные для раннего срока. Однако, как и многие врачи во время судебного процесса над его супругой, он настаивал на том, что ни один из них ничего не доказывал и что само по себе прекращение менструации, безусловно, ни о чем не говорило. Ломаны всегда помнили об этой тонкой грани, продавая абортивные средства, которые могли считаться лекарствами, предназначенные для восстановления менструального цикла. Как и врачи, вызванные в качестве свидетелей-экспертов на судебный процесс по делу Рестелл, ее муж отмечал, что ребенок начинал шевелиться у всех на разном сроке, а иногда у одной и той же женщины беременности отличались друг от друга. Опять же, когда Ломан указывал на этот факт, то увеличивал временной интервал, в течение которого его жена и, возможно, он сам могли вызвать выкидыш без того, чтобы аборт считался уголовным преступлением[258].

В разделе, посвященном «Предотвращению зачатия» (Prevention to Conception), Ломан привел многие из тех доводов, которые писала мадам Рестелл в объявлениях. Беременность «угрожала жизни» некоторых женщин: «И даже когда опасность родов миновала, рождение каждого ребенка отнимает у матери много лет жизни, в результате чего она, со слабым организмом и подорванным здоровьем, умирает раньше времени». Некоторые могли не захотеть рожать, потому что боялись передать наследственные заболевания или сумасшествие. Также Ломан выступал за контрацепцию как способ поощрения браков среди молодых людей – они могли вступать в брак, не беспокоясь о содержании семьи, пока были юными, – что само по себе привело бы к сокращению распущенности. Наконец, контрацепция уменьшила бы число незаконнорожденных детей, что, хотя и представляло проблему, становилось очевидно именно благодаря беременности и приводило к вовлечению молодых женщин в проституцию. Словом, хотя некоторые утверждали, что контрацепция приведет к росту порока, доктор А. М. Морисо считал, что она избавляла от него. Ломан верил, что существовали способы предотвратить беременность «без малейшей потери тех приятных ощущений, которые дарят супружеские объятия». Решение крылось в таблетках Дезомо:

Принцип, по которому они предотвращают зачатие, заключается в нейтрализации оплодотворяющих свойств спермы, и лекарство сохраняет и улучшает здоровье женщины, устраняя всякую предрасположенность к половой слабости, белям, опущению матки и т. д., а также восстанавливает и поддерживает эластичность и устойчивость репродуктивных функций (присущих только молодым девушкам) в течение многих лет.

Известно, что некоторые ингредиенты абортивных средств, продаваемых Рестелл, действительно вызывали выкидыш, но лекарство, которое описывал Ломан, казалось неправдоподобно чудодейственным. Оно одновременно нейтрализовало фертильность сперматозоидов и способствовало укреплению здоровья той, кто его принимал, предотвращая ряд заболеваний, которые иногда поражали женские репродуктивные органы, таких как лейкорея (или бели)[259].

Начиная с этого раздела, который занимал примерно половину книги, и продолжая далее, Ломан заключал некоторые отрывки в кавычки, иногда отмечал «автора» этих утверждений и приводил цитаты других людей на несколько страниц. В других случаях он не указывал, кому принадлежали высказывания. В целом по меньшей мере половина «Личного медицинского справочника замужней женщины» заимствована из других источников, иногда открыто, а иногда и нет. Возможно, наибольший «вклад» в книгу внесло произведение «Моральная физиология» Оуэна. Ломан бесстыдно скопировал многие страницы, даже изменив некоторые формулировки ради своих целей. Например, цитируя послание, полученное Оуэном от довольного читателя, муж Рестелл убрал название его публикации и вместо него использовал фразу «ваша ценная работа», чтобы сложилось впечатление, будто сам Морисо получил благодарственное письмо. В другом случае, когда Оуэну написал мужчина, превозносящий преимущества прерванного полового акта как средства контрацепции, Ломан заменил «прерванный половой акт» на «противозачаточное лекарство», чтобы читателям показалось, что препарат, который продавал сам Морисо (таблетки Дезомо), понравился мужу, чья жена стала реже беременеть. Когда Чарльз впервые начинает цитировать Оуэна, примерно в середине книги, то заключает его слова в кавычки и ссылается на другого автора, под которым, по-видимому, имеет в виду Оуэна. Но во многих случаях прямого цитирования кавычки он не использует[260].

Морисо крал отрывки не только у Оуэна. Также он использовал книгу Эндрю Комба «Физиология пищеварения: взгляд со стороны принципов диетологии» (The Physiology of Digestion: Considered with Relation to the Principals of Dietetics) 1836 года, Вустера Бича «Американская практика в сокращении, или семейный врач» (The Medical Companion; Or Family Physician) 1846-го и Джеймса Юэлла «Медицинский справочник, или семейный врач» (The Medical Companion; Or Family Physician) 1827-го. Это был плагиат: Ломан нарушал авторские права, если различные авторы, которых он цитировал, регистрировали свои работы. Но целью постоянного упоминания других врачей и их опыта было, скорее, то, что вымышленный доктор Морисо оказывался в их компании, чтобы чужие достижения и опыт приумножили собственные, тем самым читатели больше доверяли бы «Личного медицинскому справочнику замужней женщины»[261].

Особенно заслуживает внимания позиция А. М. Морисо в двух вопросах. В одном – он придерживался подхода жены, хотя его точка зрения явно отличалась от мнения большинства врачей с высшим образованием в ту эпоху. В другом – Ломан не соглашался с Рестелл и полностью разделял мнение ее противников. Во-первых, Чарльз Ломан очень скептично относился к вмешательству врачей в роды, хотя в то время специалисты с дипломами все чаще начинали использовать щипцы и обезболивающие в этом процессе. Историки в области медицины доказали, что более широкое использование инструментов привело к росту детской смертности и травмам. Здесь Морисо встал на сторону акушерок, таких как его жена, которые принимали роды так же, как и повитухи на протяжении тысячелетий. Как он выразился: «Если установлено, что роды будут естественными и что нет никаких препятствий, от нас мало что требуется – остается только наблюдать за процессом». Также Ломан отметил, что врачи и акушерки, «которые только смотрят и почти ничего не делают, считаются бесчеловечными и жестокими или, возможно, невежественными, потому что они честно не вмешиваются в этот простой и красивый процесс». Он продолжил обвинять, хотя и между строк, женщин, которые считали необходимым вызвать помощь на несколько часов раньше необходимого или требовали медицинского вмешательства в то, что в противном случае протекало бы естественным путем. Ломан напрямую воровал отрывки из книги Вустера Бича «Американская практика в сокращении», но даже это говорило само за себя. Бич принадлежал к основателям движения под названием «эклектическая медицина», которое опиралось на традиционные методы лечения и природные средства и избегало опасных мер и вмешательства в то, что в остальном считалось естественным процессом. По сути, эклектические, или «реформаторские» врачи появились в ответ на увеличение числа специалистов с дипломами, «обычных докторов», которые выступали за более активное вмешательство в роды и другие процедуры. Неудивительно, что муж мадам Рестелл, который не имел медицинского образования, придерживался подобных взглядов, за исключением того, что он притворялся «профессором женских болезней» или тем, кто получил образование в новой области гинекологии, то есть таким человеком, который обычно выступал за усиление контроля рождаемости именно для того, чтобы окружающие признали его компетентность. Бич и, соответственно, Ломан придерживались традиционного или консервативного подхода к родам, но такого, который большинство экспертов в области домашних родов и акушерства сегодня поддержали бы, потому что он отвечает интересам как матерей, так и младенцев[262].

Вторым вопросом, в котором позиции Морисо и его жены в значительной степени совпадали, было отношение к абортам. Во всяком случае, Морисо придерживался несколько более консервативных взглядов, чем супруга, по крайней мере, когда дело касалось срока прерывания беременности. Врач начал с того, что отверг опасения по поводу выкидышей и абортов и назвал их преувеличенными, заявив, что в случае самопроизвольного выкидыша, вызванного внешними обстоятельствами (падением с лошади или ударом копыта) или внутренними (разрывом кровеносных сосудов или заболеванием матки), сами эти обстоятельства представляют бо́льшую опасность для здоровья женщины, чем непосредственно выкидыш. Словом, что бы ни стало причиной прерывания беременности, оно вполне могло нанести такой больший вред женщине, чем сам выкидыш. Затем Ломан решительно заявил:

Тем, кто разбирается в акушерстве, хорошо известно, что в тех случаях, когда нужно вызвать выкидыш, будь то из-за деформации таза, заболевания матки или по другим причинам, при умелом вмешательстве процедура не представляет опасности, особенно на ранних сроках беременности.

Утверждение соответствовало истине и в прошлом, и в наши дни, и с ним соглашалось большинство врачей, а также его подтверждали учебники по медицине и акушерству, опубликованные в ту эпоху. Спор шел не о том, возможен или безопасен ли аборт, а о сроке, на которой женщинам следовало его совершать[263].

В этом вопросе Морисо разделял не такой уж радикальный подход, как можно было бы предположить. После заметки о симптомах самопроизвольного прерывания беременности и его профилактике следующий раздел назывался «Когда необходимо вызвать выкидыш или искусственное разрешение от бремени» (When Necessary to Effect Miscarriage or Artificial Delivery). Врач рассмотрел причины, по которым женщине не следовало рожать ребенка, среди которых, по его утверждению, были деформации таза, рахит и искривление позвоночника. Прежде чем перейти непосредственно к аборту, он еще раз порекомендовал противозачаточные таблетки Дезомо тем, для кого беременность представляет опасность. Затем Ломан перешел к явлению, которое он назвал «преждевременными искусственными родами». Сначала он написал о кесаревом сечении, которое, по его утверждению, невозможно выполнить, обеспечив выживание и матери, и ребенка. Хотя историки спорят о том, когда врачи впервые успешно провели такую операцию, несомненно, что ее редко проводили в Соединенных Штатах вплоть до конца девятнадцатого века, так что Ломан говорил правду. Затем он, по сути, изложил проблему как имеющую отношение только к женщинам, для которых рождение ребенка представляло угрозу для жизни.

Во время беременности аборт является крайним и последним средством. И, по-видимому, более гуманно пожертвовать эмбрионом, существование которого столь сомнительно до наступления периода жизнеспособности, чтобы защитить мать от рискованной симфискотомии и кесарева сечения.

Предосудительно злоупотребление таким ресурсом и его преступное использование, но не его надлежащее и разрешенное применение. К этой операции всегда следует подходить с большой осторожностью и принимать все необходимые меры, чтобы убедить общественность в ее необходимости.

Вряд ли слова Ломана можно назвать решительным подтверждением права женщин на выбор, и они полностью противоречат деятельности его жены, когда пациентки постоянно прерывали беременность по разным причинам, лишь небольшой процент из которых, вероятно, относился к прямым и доказуемым опасениям по поводу способности родить ребенка. Кроме того, он своровал эту цитату из «Практического трактата по акушерству» (Practical Treatise on Midwifery) знаменитого французского акушера-гинеколога М. Шайи, чье произведение впервые появилось на английском языке в Соединенных Штатах в 1844 году. Ирония заключается в том, что переводчиком и редактором работы врача был не кто иной, как Ганнинг С. Бедфорд, который уже довольно критически отзывался о мадам Рестелл в медицинских журналах и давал показания против нее на слушании по делу об аборте Марии Бодин. Судебный процесс состоялся через несколько месяцев после публикации книги, но Ломан, должно быть, прекрасно знал мнение Бедфорда о жене, когда писал «Личный медицинский справочник замужней женщины». Возможно, супруг Рестелл получал некоторое удовольствие, копируя материал у Бедфорда, осознавая, насколько расходились их взгляды на контрацепцию и аборты. Тем не менее из-за заимствований из работ Шайи и Бедфорда произведение Морисо не поддерживало вмешательства из прихоти и вообще ничего не говорило про прерывание беременности после первых признаков шевеления плода, поэтому в значительной степени осталось в стороне от споров насчет аборта, в которых активно участвовали жители и законодатели Нью-Йорка[264].

В начале марта 1847 года Ломан начал рекламировать в New York Herald «Личный медицинский справочник замужней женщины». До сентября 1847-го он понемногу давал объявления в газетах по всей стране. Большую часть того года книга ничем не выделялась на фоне других товаров и услуг на третьей или четвертой полосе большинства изданий, заполненной множеством подобных объявлений. Все изменилось, когда власти предъявили обвинение и взяли под стражу мадам Рестелл за то, что она сделала аборт Марии Бодин. Скорее всего, именно поэтому полиция и широкая общественность поняли, кем являлся А. М. Морисо. 15 сентября газета The Brooklyn Evening Star сообщила, что кто-то написал в The Sunday Times, что «доктор Морисо с Либерти-стрит, Нью-Йорк, чьи постыдные объявления так долго публиковались в местных газетах, – не кто иной, как Чарльз Ломан, или как там он себя называет, муж Рестелл». Статья появилась под заголовком «Дело Рестелл» (Restell Case), намекая, что такое открытие заслуживает внимания, поскольку относится к задержанию женщины-врача на прошлой неделе. Также важно, что в этой статье раскрывался и одновременно высмеивался статус Ломана как мужа акушерки, как будто такая женщина не могла состоять в браке, настолько она считалась бесполой из-за своей профессии. Возможно, из-за внимания, привлеченного к его теперь уже раскрытым отношениям, The Herald, та же газета, которая рекламировала его книгу по меньшей мере пять раз в месяц бо́льшую часть года, написала, что власти задержали Ломана «на основании ордера, выданного уголовным судом, поскольку большое жюри обвинило его в публикации непристойной книги под вымышленным именем доктор Морисо [sic]». Ломана представляли те же два адвоката, что и Рестелл на процессе Анны Марии Пёрди в 1841 году. На следующей неделе он вышел на свободу под залог[265].

Затем эту историю подхватили газеты в других городах. 27 сентября газета The Louisville Courier объявила, что прекращает публикацию объявлений о «Личном медицинском справочнике замужней женщины». В статье, взятой из The National Police Gazette, довольно подробно объяснялось, кто такая жена Морисо, а также отмечалось, что недавно полицейские арестовали ее. Газета The Courier сообщила, что «как только [они] поняли сущность этой книги», то послали за экземпляром. Книга, как утверждалось, содержала «много мелких мерзостей», и «в середине книги 52 страницы посвящены методам мадам РЕСТЕЛЛ и служат исключительно ее выгоде. Ей мало развращенного общества в Нью-Йорке, хвастовства своей привычкой к разврату и ежедневного участия в кровавых оргиях, ее излюбленного занятия, она отправила посыльных по всей стране, чтобы ничего не подозревающие издатели помогли ей в осуществлении адских замыслов. Конечно, мы не можем стать соучастниками ее преступлений и уверены, что ни один порядочный владелец газеты не поддержит эту книгу, когда узнает о ее содержимом».

Взгляды редакторов The Courier шли вразрез с представлениями большинства американцев XIX века о функционировании патриархального брака, если они предположили, что мадам Рестелл, которая, безусловно, была более известной из супругов, должна была нести ответственность не только за публикацию книги, но и за ее содержание, хотя имя акушерки никогда не упоминалось, и ее муж управлял значительной частью их общего дела под собственным псевдонимом[266].

В газете The Courier отметили, что эти 52 страницы были взяты непосредственно у Оуэна, которого редакторы считали честным и безобидным в своих намерениях, в отличие от Рестелл: «Все материалы, которые РЕСТЕЛЛ украла у него, использовались для рекламы ее позорных средств, и ввиду репутации, которую сама приобрела, в книге она называла себя А. М. Морисо». Хотя Чарльзу, а не его жене, власти предъявили обвинение в публикации непристойной книги, издание вычеркнуло его из происходящего, потому что все внимание поглотили злодеяния Рестелл[267].

Ломан так и не привлекли к ответственности за непристойное поведение. В декабре 1847 года, после того как сама Рестелл уже была осуждена за мелкое правонарушение и попала в тюрьму «Гробницы», адвокат Ломана попросил об отсрочке рассмотрения дела. Юрист утверждал, что Оуэн был важным свидетелем, а поскольку он проживал в Индиане, защите требовалось больше времени для допроса, предположительно, в том же штате. Суд дал отсрочку, и разбирательство так и не состоялось. Вероятно, адвокат собирался возразить, что поскольку Оуэна никогда не обвиняли в подобном, а наиболее спорные части книги были заимствованы у него, то Чарльз не мог быть виновен. Неясно, сработала ли эта стратегия или прокуроры просто потеряли интерес к расследованию. В любом случае Ломан так и не предстал перед судом. Хотя жители Нью-Йорка теперь знали, что скандальная Рестелл состояла в браке, роль ее мужа и Троу в семейном деле больше никогда не привлекала такого пристального внимания, хотя они продолжали давать объявления о товарах и услугах вплоть до 1880-х годов, то есть даже после смерти супругов. В 1860-м, когда переписчик постучал в двери дома 162 по Чеймберс-стрит, его жильцы сообщили, что их было трое: Чарльз Р. Ломан, врач, 48 лет, Энни, 46 лет, и Джозеф Морисо, врач, 28 лет [sic]. В этом официальном документе Чарльз значился главой семьи, мадам Рестелл была названа просто по имени, а ее брат взял псевдоним Морисо, точно такой же, как и во время работы на Либерти-стрит, 129[268].

Когда 1840-е годы сменились 1850-ми, после освобождения с острова Блэквелл в 1848-м у мадам Рестелл получилось почти не попадать в газеты. Она продолжала продавать женские таблетки в кабинете на Чеймберс-стрит, 162, где также оставляла беременных перед родами и проводила аборты в зависимости от пожеланий пациентки и срока беременности. Ее объявления, а также те, что размещал ее муж под псевдонимом доктор А. М. Морисо, часто появлялись в газетах городов Восточного побережья. Состояние семейства росло. Также 1853 год принес хорошие новости. В июне единственная дочь Рестелл, Кэролайн Саммерс, вышла замуж за Исаака Лэнта Пёрди из Гринбурга, штат Нью-Йорк, недалеко от Тарритауна. Молодой человек был единственным сыном Габриэля и Элеоноры Пёрди. Семья давно жила в округе Уэстчестер и пользовалась уважением, а отец парня занимал ряд выборных должностей. Вполне вероятно, что Рестелл одобрила этот брак, хотя ничего неизвестно о том, что как отнеслись Габриэль и Элеонора к женитьбе сына на дочери скандальной акушерки. После свадьбы Кэролайн переехала из дома матери к мужу в Гринберг, где Исаак работал плотником. Они жили в достатке, у них было двое слуг-ирландцев. В мае 1854 года у них родилась первая дочь, Кэролайн Саммерс Пёрди, названная так в честь матери. Летом 1853-го в Нью-Йорк переехало еще больше родственников. Младший брат мадам Рестелл, Стивен, приехал из Англии в середине августа с двумя сыновьями. Его жена умерла в Глостершире, и Рестелл предложила купить ему ферму, если он переедет в Соединенные Штаты. Он поселился с двумя сыновьями на севере штата в Барре, примерно в 55 км к западу от Рочестера, вскоре снова женился и стал отцом двух дочерей[269].

Однако от Рестелл удача отвернулась. 13 февраля 1854 года заголовки газет сообщили всем жителям города, что капитан Уоллинг из полиции Восемнадцатого округа взял Рестелл под стражу. Красивая молодая женщина по имени Корделия Грант дала показания против мадам Рестелл в полицейском суде, утверждая, что владелица роддома лично сделала ей не менее трех абортов, а их, по словам пострадавшей, оплатил тот, кто соблазнил и впоследствии бросил ее, «мистер Джордж Шекфорд, богатый мужчина, проживающий в великолепном особняке в Фордеме, округ Уэстчестер». Они жили во грехе более шести лет, называя себя мужем и женой, дядей и племянницей или опекуном и подопечной. Председатель полицейского суда Стюарт также выдал ордер на арест Шекфорда как соучастника последнего аборта, единственного, на который распространялся срок давности. Адвокат мисс Грант дал понять, что она подаст гражданский иск против бывшего любовника за нарушение обещания: по словам Грант, она согласилась на сексуальные отношения с ним только потому, что верила в последующий брак. Шекфорд жениться не стал, постоянно водил ее за нос и в конечном счете бросил. В течение следующего месяца читатели нью-йоркских газет увлеченно следили за событиями, поскольку дело принимало непредсказуемый поворот. Состоится ли судебный процесс, окажется ли Рестелл за решеткой более чем на год? Присутствие свидетеля, которого всегда трудно найти в подобных случаях, когда бывшие пациенты хотят сохранить все в тайне, не предвещало Рестелл ничего хорошего. Показаний Грант перед нью-йоркским судом присяжных могло хватить для вынесения приговора по обвинению в непредумышленном убийстве второй степени, что повлекло бы за собой тюремное заключение сроком до семи лет, а не один год, который Рестелл отсидела за дело Марии Бодин[270].

Грант решила обнародовать случившееся и инициировать разбирательство, возбудив уголовное дело в полицейским суде. В этом не было ничего необычного. Полицейские суды в Нью-Йорке позволяли обычным жителям обвинять друг друга в нарушении закона, обычно без адвокатов, которые могли бы их представлять. По сути, это было индивидуальное преследование за совершение преступления. Председатели полицейского суда, которые зачастую не имели полноценного юридического образования, были уполномочены направлять сотрудников для исполнения ордеров на арест, проведения следственных слушаний, заключения под стражу подозреваемых и свидетелей и вынесения приговора по делам, которые, как правило, были недостаточно серьезны, чтобы считаться уголовными преступлениями. В более серьезных случаях власти передавали дела окружному прокурору и большому жюри присяжных, которые инициировали разбирательство в более высоком суде общей юрисдикции. Полицейский суд, который появился в 1798 году и просуществовал до 1895-го, был в некотором смысле пережитком той эпохи, когда не существовало специальных структур для расследования преступлений. Напротив, такие учреждения полагались в выполнении этой работы на обычных граждан, которым помогали судьи, а свидетели, подавшие жалобу, выплачивали им вознаграждение за выдачу ордеров на арест. Как только в 1845 году появились полицейские силы, некоторые из таких дел стали публичными, поскольку их передавал в суд сотрудник, который заключал под стражу человека, по его мнению, совершившего преступление, но индивидуальное судопроизводство, подобное тому, которое начала Грант, также случалось. Свидетельства из ряда городов до начала Гражданской войны показали, что полицейские суды часто использовались для шантажа; свидетель мог отменить разбирательство, как только обвиняемый откупался от него[271].

В аффидевите Грант рассказала о своем падении. Нью-йоркские газеты перепечатали ее показания дословно. Корделия родилась в Портленде, штат Мэн, и ей почти исполнился 21 год. Шестью годами ранее, когда девушке было всего пятнадцать лет, она познакомилась с Шекфордом, когда они с несколькими друзьями развлекались «на веселом вечере» в Портленде. Мужчина «обратил внимание на мисс Грант и настойчиво добивался ее внимания, хотя зять не хотел пускать ее к незнакомцу, а также пресекал попытки молодой леди убежать от него». В итоге Джорджу удалось попасть в дом сестры мисс Грант, где она тогда жила, и он начал часто ходить к ней в гости. Мужчина убедил ее в искренности своих намерений, пообещав жениться на ней, но объяснив, что в тот момент семейные обстоятельства не позволяли сыграть свадьбу. Он предложил ей сбежать с ним, и, согласно The National Police Gazette, «мисс Грант, будучи молодой и легкомысленной, слушала о его благородных намерениях» с «доверчивостью и любопытством» и, хотя она недолго сопротивлялась, в конечном счете уступила, но только при условии, что возлюбленный отвезет ее в дом своей матери в Сент-Луисе и женится[272].

Шекфорд, вдовец, жил в Портленде с маленьким сыном от предыдущего брака. Все трое планировали сесть на пароход до Нового Орлеана, а затем отправиться в Сент-Луис. Как рассказала Gazette, Грант, Шекфорд и мальчик тайно сбежали из дома ее сестры в Портленде, переправились на маленькой лодке через залив на пароход, и в ту же секунду, как театрально описало издание, «мисс Грант оказалась во власти человека без сердца, без единой капли доброты, и дом ее детства и невинности остался навсегда в прошлом, а она, доверившись его клятве, не видела ужасов своего будущего. Ее ангел-хранитель спал на посту, или она не обращала внимания на предупреждения». Опираясь на литературные произведения, например, американский бестселлер английской писательницы Сюзанны Роусон «Шарлотта Темпл» (Charlotte Temple) (1792), редакторы газет и американская общественность часто изображали решение девушки уехать с мужчиной из родительского дома как такой же бесспорный отказ от непорочности, как и секс, который, как предполагалось, следовал за побегом. Грант следовала устоявшейся традиции, хотя присутствие сына Шекфорда, безусловно, было необычным поворотом событий. Бегства с мужчиной, что бы ни случилось сразу после, хватило, чтобы ее репутация окончательно погибла. Во время путешествия произошла трагедия: ребенок упал за борт и утонул. «[Шекфорд] воспринял это известие равнодушно, в то время как девушка, к которой привязался ребенок, горевала о нем, и все же в безразличии отца она не усмотрела предзнаменования того, что ее ждало такое же отношение»[273].

Падение Грант было представлено как история обольщения потому, что слились воедино рассказ жертвы и склонность журналистов преподносить случившееся в подобном ключе. Это был знакомый культурный сценарий, который откровенно описывал, как невинную душу Грант развратило зло в лице Шекфорда и Рестелл. Однако ключевые детали этой истории подтверждали источники, предшествовавшие откровениям девушки в 1854 году. Согласно записям актов гражданского состояния, Джордж Р. Шекфорд родился в округе Рокингхэм, штат Нью-Гэмпшир, в 1818 году, в семье Сэмюэля и Ханны (Карриер) Шекфорд, вырос в Сент-Луисе, позже переехал в Филадельфию и на время вернулся в Нью-Гэмпшир в 1841-м, где в том же году в Брентвуде познакомился с Маргарет Э. Робинсон и женился на ней. Через некоторое время после свадьбы они поселились в Нью-Йорке, на Гринвич-стрит, всего в квартале от кабинета мадам Рестелл. Маргарет Шекфорд умерла в 1845-м, и в последующие годы вдовец жил в Филадельфии и Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, всего в 80 км вниз по побережью от Портленда, штат Мэн, где он познакомился с Грант. Издания утверждали, что в разное время он занимался шерстью и строительством и его состояние составляло по меньшей мере 100 000 долларов. Также в апреле 1848 года газета из Портсмута подтвердила, что сын Шекфорда, Дэниел, которому почти исполнилось шесть лет, действительно выпал из окна каюты парохода во время путешествия из Портленда, штат Мэн, в Новый Орлеан, как раз в тот период, когда Грант утверждала, что Шекфорд соблазнил ее[274].

В аффидевите, которые она дала под присягой в Нью-Йорке в 1854 году, девушка подробно описала аборты, которые она сделала с подачи Рестелл, и, как нетрудно догадаться, рассказала историю, которая должна была вызвать сочувствие общества. Аффидевит Грант был юридическим документом, который, если бы председатель полицейского суда счел его заслуживающим доверия, мог побудить окружного прокурора выдвинуть обвинения против Рестелл и Шекфорда и в конечном счете привлечь их к ответственности. Но история появилась и в газетах, как и рассчитывала Грант. Она хотела убедиться, что читатели на ее стороне, и лучший способ добиться их сочувствия – изобразить себя жертвой. История девушки была несколько сложнее, поскольку она оставалась с Шекфордом более шести лет. Но самой важной частью было его обещание жениться, чтобы она согласилась заняться с ним сексом, а затем любовник нарушил слово. Многие поверили бы, что у нее не оставалось другого выбора, кроме как остаться с ним. Падшая женщина была бы опозорена в своем доме и, скорее всего, обречена на проституцию. Напротив, многие читатели, возможно, поняли бы, почему жизнь содержанки предпочтительнее работы в борделе, даже если разница между ними была незначительной.

К 1854 году власти признали совращение уголовно наказуемым деянием. Хотя в Нью-Йорке власти так и не приняли гражданский нормативно-правовой акт, который позволял женщине предъявлять иск о возмещении ущерба от своего имени, мужчина мог быть привлечен к ответственности по закону об уголовном преследовании за соблазнение, принятому в 1848-м. Если Грант обратилась бы в полицию с обвинением Шекфорда в совращении, то могла бы использовать свои показания в качестве рычага для получения компенсации, хотя и вне правового поля. Также девушка могла подать на него в суд за нарушение клятвы, то есть за то, что он пообещал жениться, а затем отказался. Ущерб, нанесенный Грант – ее репутации и перспективам на вступление в брак, – был воспринят большинством американцев как существенный и имевший очевидные экономические последствия. Однако, поскольку молодая женщина жила с любовником более пяти лет после предполагаемого преступления, маловероятно, что прокурор Нью-Йорка (или прокурор штата Мэн, где могло произойти совращение) взялся бы за это дело. Составляя аффидевит, Грант постаралась вписать себя и Шекфорда в роли, которые уже знали большинство читателей газет. В то же время письменные показания касались только деталей самих абортов, хотя жертва и ее адвокат позаботились о том, чтобы репортеры были осведомлены о судьбе пострадавшей в общих чертах[275].

Грант рассказала, что у нее было пять enceinte (французское слово, обозначающее беременность, и распространенный в то время способ описания этого состояния в печатных изданиях); в каждом случае Шекфорд настаивал на аборте. Дважды девушка вызывала выкидыш в Массачусетсе и трижды – в Нью-Йорке у мадам Рестелл. В первый раз, 21 января 1850 года, Грант объяснила, что они с Шекфордом жили «как муж и жена» в доме Майкла Генри, и она была на третьем-четвертом месяце беременности. Вдовец договорился об аборте с Чарльзом Ломаном. Когда любовники прибыли на Чеймберс-стрит, 162, Шекфорд заплатил Ломану 50 долларов, и тот сказал, что девушку может осмотреть женщина. Тогда появилась Рестелл и повела пациентку наверх, где «затем поговорила о других вещах, чтобы подбодрить ее». После этого Рестелл провела процедуру, которая показалась Грант довольно болезненной, и на следующий день в доме Генри у нее случился выкидыш. Шекфорд сжег ее испачканную одежду и, предположительно, избавился от плода[276].

Второй аборт случился почти год спустя. Шекфорд и Грант остановились в центре города, примерно в километре от роддома Рестелл. К этому моменту вдовец утверждал, что девушка – его племянница и она «ходила в школу миссис Ханны Паркер на Спринг-стрит, мистер Шекфорд сказал учителю и людям, у которых [они] жили, что [она] была его подопечной». И снова, на третьем-четвертом месяце беременности, мужчина настоял на прерывании беременности, хотя любовница сопротивлялась. В этот раз вдовец договорился с Ломанами о том, что Корделия останется у Рестелл после процедуры. Так довольно часто поступали пациентки Рестелл; как акушерка и владелица родильного дома, она регулярно оставляла у себя клиенток, которые делали аборт или лежали в ожидании родов. Грант собрала чемодан и вместе с Джорджем отправилась в экипаже в кабинет Ломана, откуда Джозеф Троу впоследствии забрал вещи и перевез их к сестре. Возможно, такие манипуляции потребовались потому, что любовники полагали, что дом Рестелл находился под наблюдением, и хотели избежать внимания, которое могли бы привлечь, приехав с багажом. Затем Грант и Шекфорд отправились к Рестелл, где Шекфорд оплатил как операцию, так и двухнедельное проживание девушки. В ту ночь Рестелл провела аборт и, по словам свидетельницы, на вопрос о судьбе плода ответила, что сожгла его. Корделия оставалась в этом доме еще две недели. Она рассказала, что муж Рестелл, Ломан, также присутствовал все это время «и прекрасно осознавал цель ее пребывания». Другие сообщения указывали на то, что женщины, которые останавливались в доме 162 по Чеймберс-стрит либо для аборта, либо для родов, жили в спальне наверху и, следовательно, постоянно видели супругов и слуг. Включив эту информацию в аффидевит, Грант, по-видимому, хотела показать судье, в какой степени Рестелл, Ломан и Троу были вовлечены в семейную деятельность[277].

Через две недели Шекфорд вернулся из Бостона, где он занимался делами, и любовники снова стали жить вместе. Весной они покинули Нью-Йорк и все лето путешествовали. В начале осени в городе Кейп-Мей, штат Нью-Джерси, Грант снова забеременела, и они вернулись домой в воскресенье, в октябре 1852 года. На следующее утро мужчина отправил Корделию на Чеймберс-стрит, 162, снова с 50 долларами. По приезде она не застала Рестелл дома, и слуга сообщил, что хозяйка находилась в кабинете мужа. Прибыв туда, девушка увидела Рестелл с ее братом Джозефом. Чарльз Ломан, как узнала свидетельница, ненадолго уехал в Европу. Акушерка и пациентка вернулись на Чеймберс-стрит, где Грант заплатила Рестелл, которая в очередной раз прервала беременность «таким же образом, как и в предыдущих случаях». Вернувшись в пансион, девушка увидела Шекфорда с собранными сумками; в ту ночь они остановились в отеле под названием «Уэстчестер-хаус» на углу Брум-стрит и Бауэри – по совпадению там же Энн Мария Пёрди давала свои показания около десяти лет назад. В тот же вечер случился выкидыш, и Шекфорд ухаживал за Корделией. Они оставались там еще две недели, пока она не поправилась[278].

По словам свидетельницы, произошедшее положило конец ее сексуальным отношениям с Шекфордом. Она рассказала, что, покинув отель, отправилась на восток и гостила три недели у друзей. Затем любовник забрал ее, и как сказала Грант: «Больше у меня не было enceinte, и я не имела с ним никаких сношений, и с тех пор, как мы покинули “Уэстчестер-хаус”, жила с ним как его подопечная». Некоторое время они оставались в Нью-Йорке, но в итоге вдовец приобрел дом в Фордхэме, в округе Уэстчестер, куда в октябре 1853 года переехала Грант и взяла на себя обязанности хозяйки[279].

На основании аффидевита мировой судья выдал ордер на задержание Шекфорда. Узнав об этом, он добровольно предстал перед судом вместе с адвокатом и потребовал проведения слушания, на котором рассказал бы историю со своей стороны. В своих показаниях Корделия Грант не объясняла, почему она именно сейчас заявила о случившемся. Другими словами, если ее положение, казалось бы, улучшилось – больше никаких половых контактов и беременностей, только проживание в прекрасном особняке в Уэстчестере – почему теперь? Журналисты утверждали, что свидетельница беспокоилась, что Шекфорд планировал бросить ее, и предложила ему единовременную компенсацию в размере 5000 долларов и полное расторжение отношений. Шекфорд отказался, и она подала эту жалобу в полицейское управление, в которой разоблачала его и которой, возможно, пыталась надавить на него, чтобы он помирился с ней. Грант не сообщила одну подробность, которой, возможно, на самом деле не знала, – в апреле 1853 года в Бостоне Джордж Шекфорд женился на Руте Э. Кросби. К 1854-му, когда было предъявлено это обвинение, у супругов родился сын, которого тоже назвали Джорджем. Появление жены, независимо от того, знала о ней свидетельница или нет, без сомнения, стало причиной разрыва отношений между любовниками[280].

Почему вдовец женился на Кросби, а не за Грант? Наверняка неизвестно, но к 1853 году Джордж уже показал, что не рассматривал соблазненную девушку всерьез. Он избегал брака с ней в течение пяти лет, во время пяти предполагаемых беременностей, каждая из которых подтолкнула бы другую пару отправиться к алтарю. Возможно, Корделия принадлежала к неподходящему социальному классу для такого богатого человека, как Шекфорд. Может быть, он быстро осознал, что, несмотря на сильное влечение к ней, он бы никогда не полюбил ее. Вполне вероятно, что именно согласие Грант заняться с ним сексом до вступления в брак лишало права стать его женой. В Соединенных Штатах XIX века сексуальное поведение регулировалось двойными стандартами. Скорее всего, Шекфорд никогда не собирался жениться на девушке, и их долгий роман никак не мешал ему жениться во второй раз и создать новый и одобряемый обществом союз. К 1854 году требования этой семьи, возможно, в итоге возросли до такой степени, что на содержание любовницы ничего не оставалось.

Первое слушание дела Грант было назначено на среду, 15 февраля, перед председателем полицейского суда Стюартом. Разбирательство пока не началось, поскольку большое жюри не предъявило обвинительное заключение. Напротив, прошло следственное слушание, которое позволило судье определить, заслуживала ли доверия сама свидетельница, и в ходе которого адвокаты обвиняемого задавали вопросы. В таком громком процессе было вполне вероятно, что если бы Стюарт счел обвинения Грант убедительными, то передал бы дело окружному прокурору, хотя в менее серьезных случаях у судьи было право вынести приговор самому. 15 февраля Шекфорд, Рестелл и их адвокаты пришли на заседание, но свидетельница, «будучи в очень тяжелом состоянии из-за простуды», не присутствовала. Мировой судья отложил рассмотрение дела до следующей среды. В тот день, как написала газета The Herald, «рано утром зал суда начал наполняться таинственными лицами, которые тихо входили в зал, их глаза блуждали по комнате и в конце остановились на судье, как будто у того в кармане прятались мисс Грант, мадам Рестелл или мистер Шекфорд или, возможно, все трое, кто знает». Приближалось время начала заседания, в зал суда заходили женщины и мужчины, «и когда мисс Грант прибыла в сопровождении адвоката Бастида, то к ней устремился огромный поток людей, каждый из которых хотел увидеть все подробности». Девушка надела «платье из черного муарового шелка, меховой палантин и манжеты, темно-синюю атласную шляпку, отделанную черным бархатом, коричневую вуаль, закрывавшую лицо, и сизые перчатки». Вскоре приехал Шекфорд, «одетый в черный костюм и в перчатках точно такого же цвета, как у мисс Грант». Рестелл и Ломан сидели рядом с адвокатом. Судья Стюарт объявил, что готов допросить свидетельницу[281].

Адвокаты кратко обсудили порядок вызова других свидетелей, после чего начался допрос Грант. Первые вопросы, заданные судьей Стюартом, касались основных фактов о личности девушки и ее утверждений об аборте 1852 года, единственном, на который распространялся срок давности. В какой-то момент сторона защиты обратилась с просьбой снять вуаль, чтобы они могли увидеть лицо Грант и опознать ее. Суд отклонил возражения ее адвоката, и свидетельница откинула ткань и открыла всем собравшимся прекрасное лицо. Затем вопросы продолжились, и заявительница дала ответы, которые подтвердили факты, изложенные ею в аффидевите: она и Шекфорд приехали из города Кейп-Мей, штат Нью-Джерси, в октябре 1852 года, чтобы мадам Рестелл прервала ее беременность в доме на Чеймберс-стрит, 162. Когда судья спросил, почему бывший любовник выбрал эту женщину-врача для процедуры, Корделия ответила, что Рестелл уже делала ей аборты. Сторона защиты возразила, отметив, что предыдущие действия не относились к делу, и мировой судья поддержал ее. Допрос возобновился, и Грант подробно рассказала о том дне, когда посетила Рестелл. Свидетельница упомянула больше деталей, чем содержал ее аффидевит, добавив, что после процедуры они с Шекфордом шли пешком от кабинета Рестелл до «Уэстчестер-Хаус». Там в одиннадцать часов вечера у нее случился выкидыш, и мужчина постоянно находился с ней в постели. Грант рассказала, что затем Шекфорд сказал, что сжег плод, а испачканное одеяло отнес «цветной женщине» для стирки. Свидетельница сообщила, что все две недели, пока они жили в отеле, «мистер Шекфорд выполнял все просьбы и ухаживал за ней; метрдотель приносил еду в номер; мистер Шекфорд не оказывал никакой медицинской помощи и не заводил разговоров о ней»[282].

Когда судья спросил, двигался ли «ребенок» до выкидыша, свидетельница подтвердила: «Я чувствовала, как дитя шевелилось, примерно за десять дней до аборта». Позже она добавила, что она была «уверена» в своих ощущениях. Эта деталь считалась ключевой в любом деле, возбужденном окружным прокурором, поскольку Грант утверждала, что Рестелл сделала аборт, когда появились первые признаки шевеления плода, что превращало преступление в непредумышленное убийство второй степени. Далее последовали вопросы, касающиеся того, были ли бывшие любовники знакомы с Рестелл раньше и встречалась ли также семья Ломан с Шекфордом. Свидетельница на все ответила утвердительно. Затем судья спросил девушку, могла ли она отличить почерк Рестелл; бесспорно, да. Судья пояснил, что в его распоряжении находилось письмо, написанное Рестелл, и он хотел, чтобы Грант взглянула на него, против чего защита категорически возражала. Сторона обвинения сказала, что пока не собиралась раскрывать содержание послания, поскольку находилась в процессе возбуждения гражданского иска против Шекфорда, нарушившего обещание выплатить 30 000 долларов, к которому имело отношение письмо, но мировой судья уже со всем ознакомился. Посыпалось много возражений, но безрезультатно. Заседание перенеслось на 18:00 и должно было продолжиться через неделю, поскольку судью ждали дела в Олбани, которые не позволили возобновить рассмотрение на следующий день[283].

В четверг мадам Рестелл явилась в суд в назначенное время вместе с адвокатом Эмброузом Л. Джорданом. Мисс Грант и мистера Шекфорда нигде не было видно. Все собравшиеся прождали более двух часов, после чего судье Стюарту пришлось отложить разбирательство на неопределенный срок. Корделия Грант исчезла. Мировой судья сказал, что после того, как девушка подала жалобу, он поселил ее в доме полицейского в Восемнадцатом округе, где она с тех пор и находилась. Пересмотренный закон штата Нью-Йорк от 1829 года дал Стюарту право задержать Грант как важного свидетеля. Накануне она сидела дома и утром получила записку. Девушка сама ответила на нее, а вскоре оделась и вышла, оставив чемоданы. Одна газета утверждала, что у нее «было свидание» с Шекфордом, но большинство нью-йоркских изданий не напечатали этот слух. С тех пор ее никто не видел. Мировой судья заявил, что по закону нельзя возбуждать никакое дело только на основании аффидевита без проведения полного перекрестного допроса[284].

Куда делась Корделия Грант? Некоторые полагали, что кто-то похитил ее и, возможно, убил, другие – что ей заплатили Рестелл, Шекфорд или они оба. Вашингтонская газета The Daily National Era отметила, что у обоих, безусловно, хватало средств, чтобы вдовец и акушерка купили молчание свидетельницы. В одном из изданий сообщалось, что сумма составила 10 000 долларов. Газета The Sunday Dispatch из Филадельфии, куда Шекфорд часто приезжал по делам, предвосхитила исчезновение девушки за несколько недель до этого события и предсказала его причину:

Газета упоминает персонажа шекспировской пьесы «Генрих IV» Хотспера, который рассказал о применении спермацета – воскообразного вещества, вырабатываемого кашалотами, часто используемого в медицинских мазях, – и намекает, что «внутреннюю рану» девушки гораздо лучше залечить деньгами, чем лекарствами. Поскольку спермацет продолжали использовать и в XIX веке, это также отсылало к, возможно, поврежденной матке Грант, которую называли «внутренней раной». Действительно, газета задавалась вопросом, если любовница изначально просила 6000 долларов, то сколько она захотела теперь, чтобы «закрыть раны» и молчать[285]?

Согласно The New York Herald, мировой судья, рассматривавший это дело, приложил некоторые усилия, чтобы найти Грант, взяв дополнительные аффидевиты, и направил полицейских на обыск нескольких домов, в том числе особняка мадам Рестелл. Когда работники правопорядка прибыли с ордером по адресу Чеймберс-стрит, 162, Рестелл удивилась, но разрешила им войти, они осмотрели все «от подвала до чердака, но мисс Грант так и не нашли». Тем временем адвокат пропавшей, Ричард Бастид, выступил с длинным и бессвязным заявлением, в котором объяснил, почему отсутствовал в суде в назначенный день. По словам мужчины, в последний раз он видел Грант в понедельник, 27 февраля, на той неделе, когда должен был возобновиться допрос. Тогда адвокат договорился встретиться с ней в своем кабинете в полдень в четверг, чтобы они вместе отправились в полицейский суд. Но Бастид срочно отправился на Статен-Айленд для работы над другим делом и не успел вернуться на Манхэттен вовремя. Он связался с партнером, чтобы тот позаботился о девушке, но она исчезла. «Таким образом, я не видел мисс Грант с вечера понедельника. Я не знаю и не имею ни малейшего представления о том, где она находится, когда уехала, или как, или с кем, или с помощью чьих услуг, или кто был посвящен в курс дела. Я не представляю, была ли она похищена насильно или скрылась добровольно». Как сообщалось в ряде газет, «версия о том, что молодая женщина ушла по собственному желанию, не нашла много сторонников». В отсутствие свидетельницы и, следовательно, из-за невозможности провести перекрестный допрос, судья Стюарт освободил Шекфорда и Рестелл от ареста (они не содержались под стражей), пообещав вернуться к рассмотрению дела через две недели[286].

В четверг, 16 марта, ровно через две недели после исчезновения Грант, в Ист-Ривер, недалеко от Бруклинской набережной, было обнаружено тело утонувшей женщины. Между молодой женщиной и Корделией Грант было определенное сходство, и многие предположили, что это она и была. Целый день жители Нью-Йорка гудели, считая, что кто-то убил Грант и сбросил в Ист-Ривер при обстоятельствах, ужасно напоминающих смерть Мэри Роджерс, которую летом 1841 года нашли выброшенной на берег в реке Гудзон недалеко от Хобокена. Однако в течение дня выяснили, что тело, найденное в Ист-Ривер, принадлежало Саре Энн Джейкобс, которая пропала без вести около двух месяцев назад и совершила самоубийство, «находясь в состоянии психического расстройства», как написала газета The Brooklyn Eagle. Грант все еще считалась пропавшей без вести. Многие верили, что девушку, скорее всего, найдут утонувшей или убитой, и этот факт указывал на весомость доказательств, которые она представила против Шекфорда и Рестелл, как и на характер репутации Рестелл в начале 1850-х годов. Убийство ради сохранения состояния и профессии не считалось чем-то невозможным для человека, которого пресса столь широко изображала как злодея[287].

Неделю спустя председатель полицейского суда Стюарт, рассмотрев апелляцию адвокатов Рестелл и Шекфорда, полностью прекратил дело. Он не мог продолжать разбирательство без свидетеля, подавшего жалобу. Как сказал судья: «Я приложил все возможные усилия, чтобы найти мисс Грант, но безуспешно». Он не прекращал дело ранее, потому что считал, что Рестелл или Шекфорд, или оба, сыграли важную роль в исчезновении девушки из города, и надеялся доказать их причастность и вернуть Корделию для дачи показаний. Также Стюарт изучил возможность использования ее аффидевита и результатов предварительного расследования в качестве доказательств против обвиняемых, полагая, что если они вывезли ее из города, то не должны извлечь выгоду из ее отсутствия, и властям следовало использовать показания против них. Окружной прокурор предупредил его, что это будет считаться нарушением законных прав Рестелл и Шекфорда[288].

Тем временем – можно представить, как ахнули присутствующие в зале суда, – Стюарт получил письмо, якобы от самой Корделии Грант. Оно было отправлено 10 марта из Нью-Брансуика, штат Нью-Джерси, примерно в 64 км к юго-западу от города. В послании говорилось:

Вполне возможно, что письмо отправила не Грант, а кто-то другой, чтобы полицейский суд снял обвинения и потерял след, хотя Стюарт и пресса истолковали послание иначе. Действительно, тот факт, что девушка упомянула о багаже, который, как ранее отмечали журналисты, оставила дома, заставил окружающих поверить в подлинность этого письма. Хотя в варианте, напечатанном в газетах, не был указан обратный адрес в Нью-Брансуике, вполне возможно, что в оригинале он стоял, поэтому Стюарт считал сообщение настоящим. Судья вполне мог вернуть багаж. Наконец, тот факт, что мужчина не пытался найти девушку в Нью-Джерси, насколько известно исследователям, указывал на то, что он считал ее отказ от дела искренним. И пусть ранее он хотел убедиться в том, что ее никто не шантажировал, – после того, как она добровольно решила отозвать жалобу, Стюарт мало что мог сделать, чтобы свидетельница дала показания в ходе расследования, которое даже не перешло в стадию судебного разбирательства. Несколько недель спустя это письмо в последний раз появилось в газетах: тогда анонимный источник заявил, что оно подделано. Нью-йоркский рекордер – по сути, главный судья города – поручил большому жюри «уделить этому делу самое пристальное внимание». Хотя власти сняли первоначальные обвинения в конце марта, Стюарт ясно дал понять, что без колебаний выдвинул бы их снова, если появились бы новые доказательства. Как выяснилось, никаких дополнительных обвинений, связанных с делом Грант, так никто и не предъявил. Мадам Рестелл снова ушла от ответственности[290].

Так что же стало с Корделией Грант и почему она исчезла? На последний вопрос, скорее всего, никогда не будет найден удовлетворительный ответ, но весьма вероятно, что мадам Рестелл и Джордж Шекфорд заплатили ей. Изначально бывшая любовница обратилась к мужчине за деньгами. Она была содержанкой более шести лет и считала, что у нее не осталось шансов на замужество, которое, как она когда-то верила, могло бы состояться с вдовцом. Когда Грант узнала, что Шекфорд женился во второй раз, она потребовала денег. Если она хотела обеспечить себе какое-то будущее – вполне понятное желание, учитывая ее шансы на успех в противном случае и дурную славу, – то Шекфорд и Рестелл могли предоставить деньги. И Шекфорд, и Рестелл многого лишились бы, если бы Грант дала показания. Хотя наказание женщины-врача за проведение аборта было бы более суровым, чем мера ответственности бывшего любовница как соучастника, Грант подала на него в суд еще и за нарушение обещания, что еще раз указывало на то, что, по ее мнению, она имела право на компенсацию за его отношение к ней. Возможно, Шекфорд опасался, что чем дольше тянулось рассмотрение иска в суде, тем больше вероятность того, что оно повлияет на брак с Рутой и отношения с сыном. В целом оба многое бы выиграли, если бы Грант исчезла, и затраты, какими бы они ни были, скорее всего, были им по карману, особенно если они объединили средства. Тот факт, что девушка, как сообщалось, покинула дом, в котором она жила, получив записку, превращало Шекфорда в более вероятного подозреваемого в подкупе. Чувствовала ли Корделия себя защищенной, покинув безопасный дом полицейского, ради, например, встречи с мадам Рестелл один на один? Маловероятно, хотя и такое возможно, если бы в записке отрыто говорилось, что предлагает Рестелл.

Однако, что касалось вопроса о местонахождении свидетельницы, то нашлись гораздо более убедительные доказательства: Корделия Грант вернулась домой в Мэн. 25 февраля 1855 года, менее чем через год после того, как выдвинула обвинения, а затем исчезла, она вышла замуж за Сэмюэла Дж. Нобла, родом из Нью-Йорка, но переехавшего в Портленд. В скором времени женщина родила дочь. В 1857 году газета The National Police Gazette сообщила, что Грант, все еще проживавшая в Портленде, написала бывшему адвокату Ричарду Бастиду, приложив к письму залог, оплату по которому она просила его получить от Шекфорда. Если верить этой статье, то Корделия указывала на то, что мужчина заплатил ей, лишь бы она уехала из Нью-Йорка и сняла обвинения. К такому выводу, безусловно, пришли редакторы Police Gazette, хотя их сообщения иногда оказывались ложными. Возмущенный той ролью, которую ему пришлось сыграть в этом деле, «Мистер Бастид, как стало известно, с негодованием вернул бумагу, не желая иметь дела с клиенткой, которая так одурачила его»[291].

К 1870 году Корделия и Сэмюэл Нобл переехали в Бостон, где жили с двумя дочерями. Муж работал аптекарем. В 1870 году Джордж и Рута Шекфорды находились там же – они поселились в этом городе после свадьбы – с сыном и дочерью Ханной, которая была ровесницей старшей дочери Грант. Ноблы и Шекфорды жили не так уж близко. Джордж жил в Восточном Бостоне, а Корделия – в Восьмом округе, который находился к юго-западу от дома бывшего любовника и охватывал районы Северного Дорчестера и Роксбери. Тем не менее в 1870 году население города составляло немногим более 250 000 человек; нетрудно представить, как они натыкались друг на друга во время походов по магазинам или прогулки с детьми по парку. Если Шекфорд наконец расплатился с Грант, то возможно даже, что они разошлись по-хорошему[292].

Рестелл в очередной раз удалось избежать тюремного заключения, но вскоре она обнаружила, что растущая известность сделала ее мишенью не только для полиции и судов.

В июле 1855 года бедная немка по имени Фредерика Вильгельмина Найдлингер постучала в дверь мадам Рестелл на Чеймберс-стрит, 162. Мина, как ее звали, рассказала, что беременна и должна родить через нескольких недель, но ей некуда идти и у нее нет денег. Она сообщила акушерке, что не замужем и в настоящее время работает прислугой, и спросила, можно ли ей остаться в роддоме в обмен на помощь по хозяйству. Женщине больше нечего было предложить и некуда обратиться. Через несколько дней она приехала с чемоданами и начала работать в доме Рестелл. 30 августа у Найдлингер начались схватки в спальне на третьем этаже дома, и она родила сына под наблюдением мадам Рестелл. Фредерика назвала его Джорджем Мейерсом, дав ему, как она утверждала, фамилию двоюродного брата. Женщина продолжала работать там же еще несколько месяцев, чтобы оплатить расходы на роды, проживание и питание[293].

Рестелл и Найдлингер описывали основные части истории одинаково, но во всем остальном, связанном с этим делом, расходились во мнениях. Спустя почти целый год после родов пациентки и ее ухода из дома акушерки Найдлингер подала аффидевит, утверждая, что женщина-врач украла ее ребенка и отдала его неизвестным лицам. Найдлингер потребовала, чтобы Рестелл назвала имя человека, забравшего мальчика, и чтобы ей вернули ребенка. Рестелл утверждала, что она и правда нашла новый дом для младенца, но только по просьбе Найдлингер, которая якобы сказала, что хотела для сына лучшей жизни, чем та, которую она могла бы ему дать. Борьба между женщинами продолжалась в судах почти шесть лет, и каждая утверждала, что другая лгала. Это дело выглядело более сложным и спорным, чем случай Мэри Эпплгейт и ее пропавшего ребенка, произошедший десятилетием ранее. Во-первых, к середине 1850-х годов мадам Рестелл стала еще более богатой и знаменитой. После ее тюремного заключения на острове Блэквелл, которое, по мнению некоторых, продлилось слишком мало, многие жители Нью-Йорка хотели, чтобы ее снова привлекли к ответственности. Кроме того, в отличие от случая с Эпплгейт, чей ребенок, по общему мнению, был передан кормилице с разрешения матери, Рестелл утверждала, что младенец Найдлингер был усыновлен. Свидетельские показания по этому делу обнажили скрытую и растущую практику нерегулируемого усыновления в середине XIX века. Также со слов участников процесса можно предположить, что на самом деле стоит за обвинениями Найдлингер. Если, как утверждала Рестелл, она отдала ребенка на усыновление только потому, что ее попросила об этом Найдлингер, то почему же акушерка похитила мальчика? И почему судебные власти Нью-Йорка так серьезно отнеслись к этим заявлениям, продолжая пересматривать и расследовать это дело вплоть до 1862 года?

20 августа 1856 года почти все нью-йоркские газеты сообщили о «повторном задержании мадам Рестелл – попытке аборта и похищении». В последующие дни издания по всему Восточному побережью и даже в Сакраменто освещали это дело. В заголовке говорилось «повторное задержание», поскольку Рестелл только недавно была освобождена под залог после того, как другая немка, Элизабет Кайзер, обвинила Рестелл в проведении аборта против ее воли, одновременно обвинив жениха в нарушении обещания. Кайзер утверждала, что она работала экономкой у некоего мистера Шульца, вдовца, и он пообещал жениться на ней, когда пройдет год после смерти супруги. Когда девушка забеременела, он отвез ее к мадам Рестелл, где, по словам свидетельницы, та вызвала выкидыш, не сказав ей об этом, и такая версия позволяла Кайзер самой избежать обвинения. С тех пор у нее испортилось здоровье, а Шульц так и не женился на ней. Экономка написала заявление в полицейский суд, чтобы заставить Шульца наконец это сделать[294].

Однако случай Мины Найдлингер резко отличался от случая Элизабет Кайзер именно потому, что Найдлингер родила сына под наблюдением Рестелл. Газета The Herald сообщила, что в аффидевите, написанном свидетельницей (чья фамилия иногда ошибочно пишется как Медингер), утверждалось, что «27 июля 1855 года она была вынуждена поселиться в доме обвиняемой на Чеймберс-стрит, 162, полагая, что это респектабельный частный пансион, в котором намеревалась оставаться до рождения ребенка, которого тогда носила под сердцем». Такое утверждение уже наводит на определенные размышления. Даже если Найдлингер плохо владела английским или была неграмотной, она от кого-то узнала о Рестелл. Маловероятно, что пациентка знала ее только как акушерку, а не как врача, делающего аборты, потому что большинство людей сильно удивлялись, когда узнавали, что она занималась чем-то, кроме прерывания беременности. Как написала The Herald, экономка поняла, что Рестелл вызывала выкидыши, только после двух недель пребывания в доме, и тогда оставалось совсем немного времени до родов, так что было поздно уходить. Вскоре Рестелл «убедила пациентку принять шесть таблеток, которые, по ее словам, принесли бы ей большую пользу; она выпила их и родила живого младенца». В заголовке от 20 августа эти таблетки были названы «попыткой аборта». По словам Найдлингер, ребенок оставался с ней в течение нескольких часов, после чего Рестелл забрала его, и больше мать его никогда не видела. Она утверждала, что впоследствии Рестелл сказала ей, что отправила мальчика в Филадельфию «по указанию мужчины, который поместил ее туда», то есть в заведение Рестелл. Найдлингер, по ее словам, отправилась в Филадельфию на поиски сына, и когда она не смогла его найти, Рестелл сообщила ей, что он умер. На основании этих показаний полицейский суд выдал ордер на арест акушерки, и она была взята под стражу по обвинению в похищении ребенка Фредерики Вильгельмины Найдлингер. Некий мистер Леви выступил поручителем Рестелл, после чего она вышла на свободу под залог в тысячу долларов[295].

Многие фрагменты этого рассказа казались ложью для любого, кто знал, как Рестелл вела дела или как они с Найдлингер познакомились. Сама Рестелл ответила на следующий же день длинным письмом в The Herald, в котором назвала обвинения «необоснованными и неправдоподобными», а обвинительницу «злой, беспринципной и лживой». Сначала акушерка пожаловалась на то, что газета (и другие издания, многие из которых просто перепечатали статью из нее) опубликовала все обвинения, содержащиеся в аффидевите Найдлингер, но никто не счел нужным дополнить их опровержением, которое сделала сама Рестелл; таким образом, читатели имели представление только об одной стороне истории. Что касалось самих обвинений, Рестелл поинтересовалась, почему никто не спросил свидетельницу, зачем она оставалась в роддоме в течение четырех месяцев после родов и предполагаемого похищения ребенка, «факт, который нельзя отрицать, а в противном случае можно доказать». Слова Рестелл буквально сочились сарказмом, когда она отметила, что, «хотя женщина была глубоко беременна, она требовала так или иначе провести “аборт”; а также с помощью каких-то чудесных “шести таблеток”, от воздействия которых, конечно же, можно было просто умереть». Этот «простой прием лекарства» Фредерикой, которой оставалось всего две недели до родов, превращался в «принуждение» ее сделать аборт. Рестелл была совершенно права. У нее не было лекарства, которое могло бы вызвать выкидыш на исходе девятого месяца, по крайней мере, если целью была смерть плода, как предполагали газеты[296].

Затем акушерка указала на подробность, которая, возможно, вызывала больше всего сомнений. Почему, если похищение произошло в августе 1855 года, Найдлингер выступила с этим обвинением только спустя год, в августе 1856-го? «Если у человека из кармана “похитили” кошелек, он вряд ли тратит год на то, чтобы обнаружить кражу, и молчит об этом обстоятельстве до истечения обозначенного срока. Напротив, он сообщает об этом всем знакомым». Рестелл утверждала, что экономка постоянно общалась с другими слугами, но никто из них не сказал, что она когда-либо упоминала о похищении. Рестелл полагала, что «аффидевит “составил на заказ” некий “член коллегии адвокатов без дела”, чья практика ограничена самыми узкими рамками и чья репутация и положение в обществе соответствовало его деятельности». По сути, Рестелл обвиняла адвоката бывшей пациентки, мистера Р. Джонсона, в попытке вымогательства. По мнению акушерки, его намерения доказывало то, что в показаниях не упоминался соблазнитель женщины, поэтому «козлом отпущения» выступала только мадам Рестелл. Также она намекнула, что Найдлингер демонстративно обвиняла ее для того, чтобы манипулировать отцом ребенка. Рестелл утверждала, что Найдлингер соврала соблазнителю, что оставила сына в доме подруги, чтобы мужчина дал денег. Наконец Рестелл заявила, что однажды правда выйдет наружу. Другие газеты по всему Восточному побережью сообщили о публикации письма, отметив, что Рестелл «сказала, что мать пропавшего ребенка добровольно отдала его для усыновления»[297].

В течение следующих нескольких месяцев власти вызывали ряд свидетелей для дачи показаний, и газеты опубликовали некоторые из них. Одни принадлежали замужней женщине из Порт-Ричмонда, штат Нью-Йорк, по имени Хелен Бейкер. Она показала, что сама жила в пансионе мадам Рестелл в августе 1855 года и родила там ребенка 22 числа. Она познакомилась с Найдлингер 27 августа, когда та приехала на собственные роды. Бейкер подтвердила, что сын Найдлингер появился на свет 30 августа. Затем свидетельница рассказала, что на следующий день экономка сказала, что «отдала ребенка». Вскоре Бейкер уехала из роддома со новорожденной дочерью и вернулась домой. В ноябре того же года бывшая пациентка навестила Рестелл и снова встретилась с Найдлингер, которая сообщила, что получила известие от женщины, которая усыновила ее младенца, и что он, будучи слабым здоровьем с рождения, умер примерно через месяц. Найдлингер сообщила Бейкер эту новость с большой скорбью «и заплакала, когда заговорила о смерти сына». Бейкер не только опровергла большинство фактов из рассказа Найдлингер, но и подтвердила, что никогда не слышала ни об одном ребенке, о котором бы не заботились в родильном доме Рестелл, и заявила, что она знала о других детях, которые нашли новых родителей через акушерку и что до прошлой недели Найдлингер представляла намерение отдать ребенка как свое собственное. В конечном счете Бейкер засвидетельствовала, что не помнила, чтобы Найдлингер когда-то хотела найти сына, но часто слышала, как она «говорила о том, чтобы подать в суд на соблазнителя и получить деньги»[298].

Дача показаний продолжалась до осени 1856 года, и 16 декабря Рестелл и Найдлингер предстали перед специальным заседанием Верховного суда Нью-Йорка на основании приказа хабеас корпус. Рестелл было предписано предъявить сына бывшей пациентки. В ходе этого слушания Рестелл категорически отрицала, что младенец когда-либо находился на ее попечении, и объяснила, что теперь она не могла предъявить его. Также Рестелл более подробно рассказала об обстоятельствах, которые привели к усыновлению ребенка Найдлингер. За несколько дней до родов к Рестелл «обратилась женщина, которая хотела усыновить младенца, на что истец [Найдлингер] обрадовалась и попросила ответчика [Рестелл] предоставить ей такую возможность». Обвиняемая объяснила, что после рождения сына мать добровольно отдала его «некой миссис Райт, с просьбой о том, чтобы [мальчик] попал в руки дамы, которая искренне желала завести ребенка». По словам Рестелл, Найдлингер больше никогда не спрашивала о ребенке и работала у Рестелл еще четыре месяца, пока ее не уволили за «недостойное поведение»[299].

Кроме того, Рестелл прокомментировала слухи о том, что пациентка использовала пропавшего ребенка для вымогательства денег у его отца. Найдлингер представила другого ребенка как собственного, утверждая, что ей требовались деньги на его содержание в Бруклине. Но когда друг предполагаемого отца обратился к женщине, которая держала мальчика на руках, она призналась, что это был ее сын, а не Найдлингер. Ранее осенью судья Коннолли отклонил обвинения против Рестелл как «необоснованные и недоказанные». Тем не менее бывшая пациентка подала еще два иска о применении акта хабеас корпус, оба из которых власти отклонили за недостаточностью доказательств. В ходе этого слушания Рестелл рассказала, что, по ее мнению, Найдлингер хотела получить от нее деньги и что она «молилась, чтобы указанный иск был отклонен, а с заявителем поступили в соответствии с законом»[300].

Но мечтам Рестелл пока не суждено было сбыться. Вместо того чтобы отклонить иск, как случалось ранее, судья Кларк распорядился передать дело некоему мистеру Чарльзу Эдвардсу, которому предстояло выступить в качестве рефери, расследовать иск по существу и вынести рекомендации, основанные на доказательствах. Практика привлечения рефери давно применяется в английских канцлерских судах. В большинстве случаев судьи могут сами заслушивать показания и выносить по ним решения; рефери обычно привлекались, когда свидетельства были особенно запутанными. Хотя в этом иске подобного не встречалось, возможно, судья Кларк потребовал дальнейшего расследования только потому, что Найдлингер продолжала возвращаться с теми же жалобами и тем же иском. Ее настойчивость сама по себе могла бы быть убедительной, даже несмотря на то что в доказательствах, которые она представила суду, встречались большие расхождения, и они сильно отличались от показаний Рестелл и некоторых других свидетелей. Вместе с тем вероятно, что Кларка интересовали точные обстоятельства усыновления, и он хотел выяснить, почему Рестелл утверждала, что ничего не знала о том, где жил ребенок, что представлялось маловероятным. Кем, например, была таинственная «миссис Райт», которая выступала посредником между Рестелл и приемными родителями мальчика? В то время усыновление никак не регулировалось, но судья вполне мог полюбопытствовать, как младенец перешел из рук в руки без какого-либо участия закона. Задача Эдвардса как рефери состояла в том, что он должен был «сообщить бы как можно быстрее, находился ли указанный младенец когда-либо во владении или под контролем указанного ответчика [Рестелл] и передала ли она право опеки над этим мальчиком, и если да, то кому и на основании каких прав распорядилась им и знала ли или располагала ли каким-либо способом выяснить, под чьей опекой находился сын Найдлингер»[301].

Неясно, почему рефери потребовалось так много времени, чтобы провести расследование, но в октябре 1857 года Эдвардс подал отчет в суд. Он полагал, что Рестелл на самом деле держала ребенка у себя в августе 1855 года, по крайней мере, непродолжительное время:

Нет никаких свидетельств того, что Рестелл забрала мальчика себе, но она, вероятно, располагала сведениями о его местоположении и отказалась сообщить Эдвардсу этот адрес. Возможно, тот, кто взял младенца, представлял его как собственного биологического ребенка, и в эпоху, когда усыновление не было широко распространено и социально приемлемо, Рестелл не хотела разглашать информацию о личности этой женщины. Бизнес Рестелл держался на том, что она соблюдала конфиденциальность. Газеты постоянно писали, что светские дамы посещают ее для назначения контрацептивов и проведения абортов, но она никогда не раскрывала имена пациентов. Даже при условии, что приемная мать сына Найдлингера не была известным лицом – ничего не говорило об этом, – если бы Рестелл указала на нее, то стала бы человеком, который предавал огласке имя любого клиента, чего она ни в коем случае не могла допустить[302].

Тем не менее жители Нью-Йорка, включая некоторых представителей судебной власти, относились к Рестелл с предубеждением, и даже несмотря на то, что это дело вообще не касалось абортов, передача опеки над младенцем от его биологической матери другому неизвестному лицу заслуживала расследования, особенно если она теперь заявляла, что все произошло против ее воли. Если бы Рестелл просто назвала имена новых родителей, то они, возможно, смогли бы подтвердить, что общались с Найдлингер, и сообщить, жив ли еще ребенок. Эти подробности могли бы довольно быстро разрешить юридические проблемы Рестелл. Ее нежелание содействовать следствию означало, что дело продолжили рассматривать. И чем дольше все продолжалось, тем больше суд узнавал об обстоятельствах усыновления, по крайней мере, в том виде, в каком Рестелл их представляла.

Отчет рефери за октябрь 1857 года побудил суд вернуться к рассмотрению дела зимой и весной 1858-го. По сути, суд считал, что либо ребенок оставался у женщины-врача, либо она знала, где он находился, либо она смогла избавиться от него незаконным образом. Даже предположение о том, что Рестелл просто помогла Найдлингер отдать мальчика на усыновление, не понравилось судьям:

Суд проявил снисходительность и посчитал, что обвиняемая просто выполняла волю Найдлингер, но все же решил, что акушерка воспользовалась предполагаемым отсутствием у пациентки привязанности к младенцу после родов. Власти, по-видимому, не смогли представить себе заслуживающих внимания финансовых и логистических обстоятельств, которые заставили бы молодую мать расстаться со своим дитя, и при этом следствие не привело ни одной причины, по которой Рестелл могла извлечь выгоду из использования клиентки. Помимо всего прочего, организация усыновления требовала времени; безусловно, просто позволить Найдлингер покинуть дом с младенцем казалось более простым и не столь запутанным решением. Тем не менее суд совершенно верно подметил, что пока не существовало юридического механизма, который позволил бы даже законному родителю или опекуну отказаться от ребенка. Мать или отец могли отдать ребенка в слуги, что иногда использовалось в качестве неофициальной замены усыновления. В решении судьи по этому делу упоминался нью-йоркский закон хабеас корпус, согласно которому лицо, удерживающее другого против воли, обязано было предъявить его. Судья хотел призвать Рестелл ответить, по словам закона, «держит ли он [или она] это лицо под стражей, или в своей власти, или под своим контролем». Также суд наложил бы арест на имущество обвиняемой, если бы в течение десяти дней она не привела мальчика или не сообщила о его местонахождении. С точки зрения закона, арест имущества или средств могли быть использованы для обеспечения выплаты по будущему судебному решению. Хотя в документах не указано, на какую сумму было бы изъятие, если бы Рестелл ослушалась, суд либо готовился к тому, чтобы выплатить Найдлингер компенсацию за потерю ребенка, либо пытался добиться от Рестелл соблюдения требований разбирательства с помощью такой меры принуждения[303].

В результате этого дополнительного постановления Рестелл явилась в суд 3 мая 1858 года, едва уложившись в отведенные десять дней. В показаниях, которые она подписала, обвиняемая сначала «отрицала, что сын Фредерики Найдлингер, предоставившей информацию в упомянутом постановлении о хабеас корпус, или любой другой сын или ребенок упомянутого лица, родившийся в доме ответчика 30 августа 1855 года или в любом другом месте или иное время, когда-либо лишался свободы или незаконно удерживался с каким-либо ограничением прав ответчиком или по его указанию, просьбе или с его согласия». Рестелл никогда держала в доме ребенка, как она утверждала, за одним случаем, который затем описала. Женщина подтвердила, что 30 августа 1855 года Фредерика Найдлингер родила внебрачного сына в доме Рестелл, за которым та ухаживала в качестве акушерки. Тут она не сказала ничего нового. Тем не менее последовавшая речь Рестелл проливает свет на темный мир нерегулируемого усыновления в Америке в довоенную эпоху[304].

Примерно в то же время, когда будущая мать переехала к ней перед родами, мадам Рестелл познакомилась с женщиной, которая хотела ребенка, «если он появится на свет крепким, здоровым, хорошо сформировавшимся, и родительница [Найдлингер] все еще будет согласна отдать его на усыновление». По словам Рестелл, «дама, о которой шла речь, никогда не встречалась ответчику [Рестелл], по-видимому, ей было от 20 до 30 лет, она отличалась благородными и приятными манерами, а судя по ее одежде и украшениям, обладала большим состоянием. Дама указала имя и место жительства, которые свидетельница в то время не сочла подозрительными и в подлинности которых не сомневалась»[305].

Если приведенный выше рассказ еще имеет какой-то смысл, то дальнейшее уже куда запутаннее. После рождения сына Найдлингер Рестелл обратилась за помощью к двум другим женщинам. Одной была кормилица по имени Рэйчел Энн Смит, а другой – миссис Аделина М. Райт, которая выступала в роли посредницы между акушеркой и приемной матерью. Обвиняемая утверждала, что в тот день, когда появился на свет младенец, она пригласила миссис Райт, чтобы они навестили молодую мать в ее спальне и спросили, «по-прежнему ли она желала отдать упомянутого ребенка на усыновление». Также Рестелл сообщила имя и адрес женщины, которая хотела взять себе мальчика, используя Райт в качестве посредницы. По словам Рестелл, затем в своей комнате Найдлингер записала в маленькой книжечке имя и адрес таинственной «дамы», которая хотела усыновить ее дитя, и отдала сына Аделине Райт, согласившись со всеми условиями[306].

Затем, как рассказала Рестелл, она договорилась о том, чтобы младенца отвезли к кормилице, которая сама недавно потеряла грудного ребенка и теперь могла помогать чужим детям. Сын Найдлингер должен был оставаться с ней, «чтобы она за ним ухаживала до тех пор, пока вышеупомянутая женщина не заберет его как собственного ребенка после усыновления». На следующий день Рестелл встретилась с «дамой» в доме миссис Смит «около 11 или 12 часов дня», где приемная мать «бережно и нежно взяла мальчика в руки от упомянутой кормилицы». Опять же нет ничего необычного в том, что ребенок жил у кормилицы, если мать не могла или не желала кормить грудью. Вероятно, Рестелл обращалась к нескольким кормилицам именно для этой цели, и некоторые из них могли согласиться или отказаться в зависимости от того, кормили ли они грудью в данный момент. Затем приемная мать осмотрела ребенка и «сказала, что он хорошо сложенный, крепкий, здоровый мальчик, которого она с удовольствием примет как собственного, пообещала прийти на следующее утро и забрать его». Затем между 8 и 9 часами утра все вернулись в дом к миссис Смит, которой и оставили ребенка. По словам Рестелл, они с новой матерью вместе вышли от кормилицы и на улице разошлись в разные стороны, и акушерка больше никогда не видела ту даму и ничего о ней не слышала. Также Рестелл утверждала, что ничего не знала о местонахождении мальчика. Далее она рассказала, что через месяц или два она получила письмо с сообщением о смерти младенца, но отнеслась к нему скептически. Рестелл полагала, что письмо «написано просто для того, чтобы никто не начал расследование», в результате которого выяснилось бы, «кто на самом деле был матерью упомянутого ребенка»[307].

Затем Рестелл повторила свой рассказ, добавив, что вскоре после визита миссис Райт она вошла в комнату, занимаемую Найдлингер, и пациентка показала записную книжку, в которой она указала имя и адрес приемной матери. Акушерка утверждала, что видела пометки, но не поняла их, потому что они были на немецком языке, что маловероятно, ведь в нем используется тот же алфавит, что и в английском. Поскольку теперь Найдлингер располагала именем и адресом новой матери своего сына, Рестелл позволила этой информации «вылететь у нее из головы без каких-либо усилий сохранить в памяти подробности». Хотя Рестелл утверждала, что не знала ни имени, ни адреса, она смутно припоминала, что незнакомку звали необычно, возможно, на французский манер, и она жила не в Нью-Йорке, а в одном из соседних штатов. Затем обвиняемая повторила, что Найдлингер больше никогда не упоминала о ребенке или его приемной матери ни пока она работала у Рестелл, ни в течение почти целого года после рождения сына, только выразила «удовлетворение тем, что упомянутого ребенка отдали». Рестелл не только повторила один из главных доводов – непонятно, почему Найдлингер так долго ждала, прежде чем подала жалобу, – но и тщательно подчеркивала, что не помнила имени приемной матери, а пациентка всегда знала ее имя и адрес и зафиксировала их в записной книжке, что делало иск хабеас корпус против Рестелл особенно абсурдным. Использование посредника, миссис Райт, – единственная настоящая загадка во всем этом деле, особенно потому, что Рестелл сама нашла женщину, которая хотела усыновить младенца, и ей не нужно было полагаться на кого бы то ни было. Возможно, Рестелл обратилась к третьему лицу для того, чтобы тот подтвердил готовность Найдлингер расстаться с сыном, но в таком случае непонятно, почему Райт не давала показания во время разбирательства[308].

В заключение Рестелл еще раз подчеркнула, что всего лишь исполняла волю Найдлингер, и добавила, что уже находилась под стражей и предстала перед судом и что судья Коннолли отклонил обвинения как «необоснованные и бездоказательные». Затем она напомнила председателю, что два предыдущих приказа о применении акта хабеас корпус, аналогичные этому, были отменены за недостаточностью свидетельств. Поскольку новый случай не отличался от предыдущих, она попросила отменить предписание о ее задержании. С этими словами Рестелл подписалась как Энн Ломан. Как и его коллеги ранее, судья, похоже, поверил заверениям акушерки, потому что в течение следующих двух с половиной лет обвиняемая и свидетельница не появлялись в суде. Какое-то время казалось, что Мина Найдлингер сдалась[309].

Однако тем временем слава Рестелл только росла, как и ее богатство. К началу 1860 года газеты по всей стране публиковали истории, которые имели единственную цель – показать, сколько у акушерки денег. В конце февраля того же года несколько изданий утверждали, что Рестелл недавно прибыла на корабле в Филадельфию из Гаваны. Статья, в которой Рестелл называлась «миссис Ирод Америки» (The Mrs. Herod of America), что отсылало к убийце детей – царю Иудеи, известному «избиением младенцев», в основном посвящалась ее благосостоянию: «К слову, она богата. Она владеет кварталами, гектарами земельных участков и всевозможными акциями. Ее доход от книг и других источников составляет 21 000 долларов в год». Далее автор текста ошибочно указал, что у нее трое детей (некоторые говорили, что внуков, но тоже врали), которые унаследовали бы около 400 000 долларов, «когда мадам Рестелл протянет ноги». Статья заканчивалась пожеланиями, чтобы женщина-врач просто «отошла от дел и жила в своем великолепном доме». The Boston Investigator перепечатала ту же статью под простым заголовком «Богачка» (Rich)[310].

Хотя различные газетные публикации, возможно, и преувеличивали состояние акушерки, журналисты были бы шокированы, узнав, что семейство действительно намеревалось приобрести собственность, которая превзошла бы в роскоши дом на Чеймберс-стрит, 162. В 1857 году Чарльз Ломан купил десять земельных участков на углу Пятой авеню и 52-й улицы, на которых он хотел построить впечатляющий особняк. В то время на Пятой авеню еще находились пустые территории, но уже планировалось строительство Центрального парка, южная граница которого проходила по 59-й улице. Кроме того, другие состоятельные жители Манхэттена переезжали в центр города, избегая более коммерческих районов ниже Хьюстон-стрит. Нью-Йоркская епархия католической церкви получила в собственность квартал на Пятой авеню между 50-й и 51-й улицами незадолго до покупки земель Ломаном. В 1858 году начались работы по возведению собора Святого Патрика, и ходили слухи, что на участок родных мадам Рестелл претендовал агент архиепископа Джона Хьюза, который, как говорили, хотел использовать этот уголок для официальной резиденции. Ломаны перебили его цену. Когда владельцы близлежащих домов узнали, кто совершил покупку, то попытались выкупить землю, не желая, чтобы скандальная мадам Рестелл жила по соседству. Ломан отказался от предложений. Хотя широкая общественность еще не подозревала о будущем доме женщины-врача, информация о ее состоянии делала ее более уязвимой для таких мошенников, как Найдлингер, которые надеялись выманить у нее деньги.

В разгар описываемых событий, где-то, как казалось, за тридевять земель, южные штаты образовали в Конфедеративные Штаты Америки и отделились. Гражданская война началась 12 апреля 1861 года с нападения конфедератов на форт Самтер в Южной Каролине. Примерно неделю спустя в Нью-Йорке собрались толпы в поддержку Союза, и новоизбранный президент Авраам Линкольн призвал добровольцев с Севера вернуть захваченный форт. По мере того, как военные действия набирали обороты, большинство дел в Нью-Йорке, расположенном далеко от мест сражений, шло своим чередом. Поэтому нет оснований предполагать, что для мадам Рестелл что-то изменилось, по крайней мере, поначалу. В конечном счете женщины продолжали беременеть. Буквально на следующий день после начала Гражданской войны Рестелл, вероятно, поняла, что случай с Найдлингер остался в прошлом, и поместила объявление в The New York Herald: «Если какая-либо женщина желает усыновить новорожденного младенца, то примерно в начале месяца может узнать о такой возможности, обратившись к мадам Рестелл на Чеймберс-стрит, 162». Очевидно, Ломан ожидала, что одна из ее пациенток родит приблизительно первого мая[311].

Если Рестелл полагала, что молчание Найдлингер в 1859 и 1860 годах означало, что та оставила ее в покое, то, должно быть, расстроилась, когда 21 октября 1861-го Найдлингер снова обратилась в суд, на этот раз с ходатайством о наложении ареста на имущество, утверждая, что ранее Рестелл не реагировала должным образом на просьбы о сотрудничестве и ее следует обвинить в неуважении к власти. По сути, адвокат Найдлингер утверждал, что Рестелл все еще не выполнила предписания суда. Судья Леонард из Верховного суда штата Нью-Йорк, который заседал на Манхэттене, «постановил, что мадам Рестелл следовало лично явиться в суд, принести присягу и дать показания на предмет ее осведомленности о местонахождении ребенка». 9 декабря 1861 года он сказал, чтобы она предстала перед судом 21 декабря, примерно через две недели. В предыдущих судебных разбирательствах касательно сына Найдлингер о нем почти всегда говорилось как о младенце; если ребенок выжил, на тот момент ему бы уже исполнилось шесть лет, что отлично демонстрировало, как долго тянулось это дело[312].

Во время последующего выступления в суде Рестелл не изложила свою версию событий лета 1855 года и не подтвердила их правдивость, вместо этого ее допросил сначала адвокат Найдлингер, а затем и собственный юрист. От показаний обвиняемой зависело, одобрят ли власти ходатайство о наложении ареста. По каким-то причинам Рестелл не предстала перед судьей до 31 декабря, но допрос состоялся. На просьбу представиться она ответила: «Я акушерка и женский врач». Большая часть информации, услышанной в тот день в суде, была не особенно новой, но случились и некоторые откровения. Рестелл рассказала, как познакомилась с женщиной по имени Мина Найдлингер: «Когда я увидела ее в первый раз, она сказала мне, что через несколько недель собиралась рожать, девушка была бедной и уязвимой и работала служанкой. Человек, который поставил ее в такое положение, – кузен, работавший на каретном заводе в Гарлеме, но сейчас уехавший в Калифорнию». Впервые кто-то публично раскрыл, кто, по словам Мины, был отцом ребенка[313].

Вместе с тем Рестелл поделилась, как познакомилась с приемной матерью, которую в показаниях неизменно называла «дама»: «Впервые я увидела эту даму, как мне показалось, примерно через неделю или 10 дней после того, как Мина обратилась ко мне. Та женщина пришла ко мне домой. Она спросила, нашелся ли у меня ребенок, которого она могла бы усыновить, и я ответила, что скоро ожидаю появления младенца, а его мать оказалась в сложных обстоятельствах и хотела, чтобы кто-нибудь усыновил его». По словам Рестелл, «дама была замужем семь или восемь лет и не завела собственных детей. Она сказала, что предпочла бы мальчика, но согласилась бы на кого угодно». Рестелл добавила, что не интересовалась «работой ее мужа»: «Я не расспрашивала других людей касательно этой дамы. Я не знала никого, кто был бы с ней знаком. Всю информацию, которой я располагала, получила от самой дамы. Она не дала мне никаких рекомендаций»[314].

Также Рестелл пролила свет на душевное состояние Найдлингер в первые дни после родов. Акушерка рассказала: «Я предупредила: “Мина, у тебя есть выбор. Ты можешь приложить младенца к груди и кормить его, или поручить заботу о нем кормилице, или отдать на усыновление, как я предлагала”. Пациентка ответила так: “Ради блага ребенка я хочу отправить его приемным родителям”». Под этим она подразумевала, что согласилась на его усыновление. Затем появилась миссис Аделина Райт и пошла к спальне Найдлингер. Рестелл подслушала, как Найдлингер сказала Райт, что «хотела бы, чтобы мальчика назвали Джорджем, если дама не возражает». Миссис Райт заметила, что приемная мать не против[315].

На следующее утро Рестелл встретилась с будущей родительницей в доме кормилицы миссис Смит, в котором, как она объяснила, также находилась лавка. В тот период никого не удивляло, что кормилица еще и держала лавку; многие представители рабочего класса Нью-Йорка подрабатывали где угодно, чтобы сводить концы с концами. Смит сказала, что «младенец спал в колыбели в гостиной, она сходит и принесет его». Она добавила, что мистер Смит, который был полицейским, «отдыхает в комнате, где ребенок, поэтому она не повела гостей туда». Мужчина, вероятно, хорошо понимал, для кого его жена кормила грудью детей и что эти дети – незаконнорожденные, и все же он не видел ничего плохого ни в одном из этих обстоятельств и не собирался задерживать Рестелл или мешать жене зарабатывать деньги на таких клиентах. Все стороны договорились, что приемной матери следует вернуться, как только она найдет няню и купить одежду для младенца[316].

На следующий день миссис Смит отдала мальчика «даме». Рестелл «оставила женщину с ребенком на руках на улице Канал-стрит». Одним из последних ответов Рестелл на вопросы юристов был следующий: «Я изложила все, что мне известно. Я совершенно точно не могу предоставить какие-либо дополнительные сведения об этом ребенке, кроме тех, что я уже рассказала»[317].

Окончательный приговор появился только 21 июля следующего года; в судебных документах эта задержка никак не объяснялась. Однако в тот день достопочтенный Дж. У. Кларк, председатель Верховного суда штата Нью-Йорк, вынес свое решение по делу «Фредерика Найдлингер против Энн Ломан»: «Вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела в отношении ответчика и об удовлетворении ранее поданного иска о применении хабеас корпус». Наконец, спустя шесть лет дело было закрыто. Несомненно, мадам Рестелл и ее муж вздохнули спокойно. Если верить Рестелл – а доказательства и логика убеждали в ее словах, – то этот случай показал, насколько уязвимой она стала. Ее дурная слава и общественное неприятие означали, что недовольный бывший пациент мог подать на нее в суд и ограничивать свободу в течение шести лет. Может быть, Найдлингер надеялась, что Рестелл попытается избежать повторного судебного разбирательства, просто откупившись от нее, как она, возможно, поступила с Корделией Грант. Если неудавшаяся шантажистка и надеялась на деньги, то ее мечтам не суждено было сбыться. В итоге Рестелл одержала верх, после чего Фредерика «Мина» Найдлингер исчезла из исторических записей[318].

Кроме того, в течение нескольких лет после начала судебного процесса Рестелл занимали серьезные перемены внутри семьи. Ее дочь, Кэролайн, уже стала матерью не только Кэрри, но и еще троих детей. Фрэнсис Энн Пёрди родилась 7 мая 1856 года и умерла три года спустя, 1 февраля 1859. Сын Чарльз Роберт Пёрди родился 15 августа того же года. 1 декабря 1860 у Кэролайн появился четвертый ребенок, Флоренс Энни Пёрди. Возможно, еще более знаменательным событием стало то, что 13 августа 1862 года муж Кэролайн, Исаак Лэнт Пёрди, записался в армию Союза. Это произошло до принятия Закона о призыве на военную службу в период Гражданской войны, а это значит, что он добровольно пошел на фронт, оставив жену и троих детей в Тарритауне, штат Нью-Йорк. Пёрди не был образцовым солдатом. Он предстал перед военным судом, получил штраф и провел некоторое время в военной тюрьме за пьянство при исполнении служебных обязанностей и кутежи с заключенными, которых обязывался охранять. Ломаны явно разочаровались в зяте еще до этого случая. В варианте завещания 1862 года, в котором Кэролайн Пёрди выплачивалась ежегодная рента, Чарльз Ломан оговорил, что запрещалось использовать какую-либо сумму «для поддержки ее мужа в праздности и невоздержанности». Из-за долгого пребывания Исаака на войне жена продала дом в Тарритауне в 1863-м и с тремя детьми переехала к матери и отчиму в Нью-Йорк. Затем, в мае того же года, скончалась и маленькая Флоренс Пёрди. Ломаны воздвигли большой мраморный обелиск с изображением спящего младенца в память о Фрэнсис и Флоренс на кладбище Слипи-Холлоу близ Тарритауна, где жили Пёрди и где до сих пор проживала семья Исаака[319].

В мае 1864 года воинскую часть, где служил Исаак Пёрди, отправили на фронт в качестве пехоты, и близ Спотсильвейни, штат Виргиния, она встретилась с армией генерала Улисса С. Гранта. В следующем месяце Седьмой полк был одним из многих, участвовавших в четырехдневной битве при Питерсберге, неудачной попытке Гранта захватить один из ключевых узлов коммуникаций и снабжения конфедерации. 16 июня 1864 года Пёрди пропал без вести. В сражении, длившемся с 15 по 18 июня, участвовало около 104 000 военнослужащих, из них 11 386 человек погибли. Пёрди выжил в битве, но жена и дети несколько месяцев ничего не знали о его судьбе. Он содержался в лагере для военнопленных в Андерсонвилле, штат Джорджия. Там Исаак Лэнт Пёрди умер 15 ноября 1864 года. В его призывной карточке причина смерти указана просто как «болезнь». В Андерсонвилле находилось слишком много людей, в нем размещалось в четыре раза больше солдат, чем следовало. Около 13 000 человек умерли там от диареи, дизентерии и цинги. Отчасти из-за ужасающего уровня смертности, но и из-за личной жестокости по отношению к заключенным Генри Вирц, руководивший лагерем, предстал перед судом, получил приговор и отправился на казнь за военные преступления в ноябре 1865 года. Андерсонвилль был настоящим адом для заключенных, и если бы Пёрди попал куда-то еще, вполне вероятно, что он бы выжил и вернулся к родным в Нью-Йорк. Но вышло так, что Кэролайн Саммерс Пёрди стала вдовой с двумя маленькими детьми[320].

Тем временем в 1861 году здание, расположенное рядом с домом Ломанов и кабинетом Рестелл на Чеймберс-стрит, было выставлено на продажу. Власти Нью-Йорка купили его за 20 000 долларов, чтобы на его месте открылся полицейский участок номер три, который располагался бы непосредственно рядом с работой Рестелл. Уже на следующий год Ломаны приступили к строительству нового дома на Пятой авеню. Хотя неизвестно, появление ли полиции заставило их поторопиться с переездом, очевидно, что теперь на супругов оказывалось определенное давление, чтобы они как можно скорее покинули особняк на Чеймберс-стрит, 162. Деятельность Рестелл в качестве акушерки разрешалась властями, но бо́льшая часть остальной ее деятельности напрямую нарушала законы, за соблюдением которых должны были следить новые соседи. К тому же ее клиенты, скорее всего, куда больше опасались бы посещать кабинет Рестелл, если бы знали, что за ними наблюдают сотрудники правопорядка[321].

Однако еще два года Ломаны жили рядом с полицейским участком, что дало им достаточно времени для общения с новыми соседями. Некоторые из этих отношений, по-видимому, приобрели романтический характер, потому что 11 сентября 1865, менее чем через год после смерти мужа, Кэролайн Саммерс Пёрди вышла замуж за Уильяма Фаррелла, ирландского полицейского из Третьего участка. По общему мнению, их союз не понравился мадам Рестелл, которая упорно трудилась, чтобы вытащить родных из нищеты, с которой она сама впервые столкнулась, будучи матерью-одиночкой в Нижнем Ист-Сайде. Теперь Ломаны планировали переехать в престижный особняк на Пятой авеню, а Кэролайн вышла замуж за ирландского иммигранта, который был на пять лет моложе ее. Он работал полицейским, а у Рестелл, очевидно, были непростые отношения с полицией. Замужество Кэролайн с таким человеком, несомненно, расценивалось как предательство по отношению к матери. Ирландцы в Нью-Йорке 1860-х годов чаще всего жили в бедности. Многие приехали сюда во время картофельного голода 1840-х, а работа Фаррелла не приносила больших денег. Кэролайн выбрала простую трудовую жизнь, в то время как мать предлагала ей гораздо больше. Согласно переписи населения 1870 года, общая стоимость личных вещей Фарреллов составляла полторы тысячи долларов, следовательно, они арендовали квартиру, а не владели ею. Кроме того, полицейский, будучи ирландцем, скорее всего, был католиком – хотя Пёрди и Фаррелл поженились в епископальной церкви Святого Иоанна, – и было бы неудивительно, если бы Рестелл не одобряла его религию[322].

Дом Чарльза Р. Ломана, Пятая авеню, 657, Нью-Йорк, без даты. Окна дома выходили на Пятую авеню, в то время как кабинет Рестелл находился в подвале здания на 52-й улице. Также Ломаны владели прилегающими участками на Пятой авеню и конюшнями на 52-й улице. Цветная литография от Hatch and Company, geographic images file, PR 020, Нью-Йоркское историческое общество, 100059d

Этот брак вызвал трещину в отношениях между Кэролайн и ее матерью, которую так никогда и не склеили. Первые несколько лет после свадьбы Фарреллы жили в разных квартирах в радиусе примерно километра от полицейского участка. В то время как сын Кэролайн, Чарльз, жил с матерью и отчимом, дочь Кэрри переехала с бабушкой и дедушкой в дом на Пятой авеню на окраине города. Ей тогда исполнилось десять лет, и она так и не вернулась к родителям[323].

Еще до того, как Ломаны переехали в новый особняк, он уже привлекал внимание размерами и роскошью. Некоторые газеты оценивали стоимость строительства в 165 000 долларов, что составляет около 2,5 миллионов долларов в пересчете на современные деньги. Как писала газета The New York News, ходило множество слухов о том, кто собирался поселиться в «довольно необычном здании» на углу Пятой авеню и 52-й улицы. «Некоторые полагали, что там хотел жить иностранный граф или, возможно, принц королевской крови». Однако настоящим владельцем был «доктор Ломан, муж мадам Рестелл, известной в этом городе женщины-врача». В статье говорилось, что после завершения строительства, которое, по оценкам газеты, должно было состояться первого июня, «он обещал перещеголять все частные дома в городе». В то время как некоторые заголовки, освещавшие эту историю, не отличались враждебностью, другие напрямую связывали состояние Рестелл с деятельностью, которую осуждали: «Доходы и грешная работа – Роскошная резиденция мадам Рестелл, специалиста по абортам» (The Wages and Work of Sin Palatial Residence of Madame Restell, the Abortionist) и «Дворец крови» (A Palace of Blood). Дому было суждено стать символом того, что многие сочли вопиющим нарушением общественных норм[324].

Пока дом строился и в первые дни пребывания Ломанов в нем, репортеры в основном просто рассматривали его внешний вид. Пятиэтажное здание из коричневого камня занимало около 15 м Пятой авеню. «Портик образован изящными коринфскими колоннами, на которых покоится тяжелый и своеобразно украшенный шпиль, а окна имеют ту необычную форму, внешний вид или (скажем так?) выражение, которое делает их похожими на глубоко посаженные, изящно затененные глаза». Газета The New York Evening Express хвалила здание: «оно в целом построено со вкусом» – и отметило, что «главное достоинство здания – его почти идеальное сочетание красоты, простоты и смелости»[325].

Не все описания были столь лестными. После того, как Ломаны переехали и в дом начали приходить люди, критика в основном касалась вкуса супругов в выборе мебели и декора, который некоторые сочли вычурным, отражающим их статус богатых выскочек. Другими словами, у Ломанов не было вкуса. Может, они и жили на Пятой авеню, но они не были «людьми с Пятой авеню», как их соседи. Критика имела мало шансов на успех, потому что жители Нью-Йорка начали селиться здесь совсем недавно, следовательно, все дома были новыми, и большинство из них отличались вычурностью. Но на самом деле люди, которые насмехались над Ломанами, просто не одобряли путь, с помощью которого семейство разбогатело, в отличие от наследственного богатства некоторых их соседей и другой деятельности, которой они занимались. В книге 1870 года «Женщины Нью-Йорка» (Women of New York), в главе под названием «Самая порочная женщина города», автор Джордж Эллингтон признал, что дом был «одним из лучших на авеню», но также добавил, что «на окнах висели шторы самого яркого, хотя и очень вульгарного рисунка. Ни в одном другом доме на Пятой авеню или во всем Нью-Йорке не найдешь штор такого вида, да, собственно, никакой горожанин и не захотел бы их повесить»[326].

По словам Эллингтона, на втором этаже находились «большой зал из мозаичного мрамора, облицованный зеркалами», три «огромные столовые, отделанные бронзой и золотом, с желтыми атласными драпировками», еще несколько гостиных и приемных, а также буфетная. Этажом выше располагались другие гостиные, комната для гостей, спальни Рестелл, Ломана и Кэрри Пёрди, «комната для чтения» и кабинет. В каждой спальне находился «будуар для переодевания». Третий этаж занимали слуги, а на четвертом этаже располагались «великолепная бильярдная, танцевальный зал с картинами, пианино и т. д., и <…> с прекрасным видом на Пятую авеню». В цокольном этаже, с выходом на 52-ю улицу, находился кабинет мадам Рестелл. Весь дом был «заполнен статуэтками, картинами, редкими изделиями из бронзы, декоративными и ценными часами, канделябрами, серебряными глобусами и предметами роскоши, подобранными с безупречным вкусом». Здравомыслящие люди могли не согласиться с последним, но все видели, что дом был огромным и дорогим. Перепись населения 1870 года оценила стоимость этой недвижимости (семейство также владело участками по соседству) в 200 000 долларов. Рестелл часто можно было увидеть в карете как летом, так и зимой: «Зимой она ездит цугом с большим горностаевым пледом. Летом каждый день после обеда ее можно увидеть катающейся в одиночестве по Центральному парку. Ее повозка чрезвычайно эффектна»[327].

Внимание, которое Рестелл привлекала к себе благодаря профессии и щедрым тратам на особняк на Пятой авеню, в конечном счете привело к ее падению, когда таинственная фигура посетила ее в кабинете на цокольном этаже дома. Но перед этим произошло вот что: Нью-Йорк потрясла череда шокирующих смертей от рук менее умелых конкурентов Рестелл, и городские врачи объединились и попытались раз и навсегда лишить их работы.

В 1860 году мадам Костелло опубликовала книгу. Она назвала ее «Женский врач для жительниц Соединенных Штатов: простое и практичное руководство по вопросам, имеющим первостепенное значение для женщин» (A Female Physician to the Ladies of the United States: Being a Familiar and Practical Treatise on Matters of Utmost Importance Peculiar to Women.). Она опубликовала его под фамилией, взятой после замужества, миссис У. Х. Максвелл, к которой акушерка добавила «врач», хотя нет никаких свидетельств того, что она когда-либо получала высшее образование. В 1860 году в институты поступила лишь горстка женщин. На титульном листе книги говорилось, что автор был «врачом с 30-летним стажем», и размещался ценный афоризм: «Опыт – лучший учитель». В предисловии к книге Костелло подробно описывала свой опыт: «После шести десятков лет в теле женщины и тридцати лет медицинской практики женщина, несомненно, может претендовать на владение знаниями, превосходящими те, что обычно доступны представительницам ее пола или другим врачам. <…> Только женщина поймет, что испытала или чем мучается женщина». Автор добавила:

Максвелл самостоятельно опубликовала эту заурядную книгу, которая по содержанию ничем не отличалась от множества других, доступных в тот период. Маловероятно, что она разошлась на широкую аудиторию. Самое примечательное в этой книге то, что в ней изложено почти все, против чего возражали специалисты с высшим образованием в отношении женщин-врачей. Максвелл не только лгала о квалификации (называла себя врачом, которым по сути не являлась), но и на каждом шагу заявляла, что ее опыт и принадлежность к женскому полу лучше любого диплома, который получал врач-мужчина, независимо от того, насколько исключительным и обширным было его образование. К 1860 году, когда Максвелл опубликовала эту книгу, война между «правильными» врачами – людьми, окончившими медицинский институт, – и такими, как Максвелл, мадам Рестелл и бесчисленным множеством других, вступивших в ряды так называемых «неправильных», достигла апогея. Борьба с абортами была одним из способов, с помощью которого врачи пытались вытеснить со своего поля деятельности шарлатанов. В некотором смысле законные аборты стали жертвой борьбы, которая на самом деле велась из-за денег, престижа и профессионального признания. Продолжая криминализировать прерывание беременности, врачи могли бы избавиться от конкурентов и претендовать как на медицинский рынок, так и на профессиональный статус, который, по их мнению, они заслужили благодаря полученному образованию. Можно было предположить, что в итоге это выльется в кампанию, в ходе которой врачи-мужчины будут пытаться убрать неугодных специалистов, чтобы иметь свободу самим делать аборты и оказывать любую другую медицинскую помощь. Конечно, такая практика была очень доходной, на что указывали состояния таких женщин-врачей, как мадам Рестелл.

Специалисты с высшим образованием не пошли по этому пути. Почему-то аборты приводили их в ярость настолько, что они стали настаивать на дальнейшей криминализации процедуры, которую власти и так объявили незаконной и которая веками, вплоть до 1820-х годов, почти не привлекала внимания. Одно из возражений заключалось в том, что женщины страдали от рук неквалифицированных врачей, поскольку за дело бралось все больше людей без высшего образования. Но это еще не все. Сегодня большинство доводов против абортов сосредоточены на состоянии плода и дебатах о зарождении жизни – и некоторые врачи выдвигали подобные аргументы и до начала Гражданской войны, – но в то время общество волновало по большей части другое. Врачей явно возмущали такие люди, как Рестелл и Максвелл: их считали незваными гостями в области, которая, как обещалось, должна была быть под полным контролем подготовленных специалистов. Успешные женщины-врачи представляли угрозу как в символическом, так и в денежном плане, особенно для тех мужчин, которые прошли обучение в относительно новой области акушерства и гинекологии.

Однако еще более важно, как общество воспринимало женщин, которые решали прервать беременность, целенаправленно ограничивали семьи и имели достаточно средств, чтобы получать желаемые медицинские услуги, даже если врачи-мужчины рекомендовали отказаться от подобных вмешательств. В период с 1850-х по 1870-е годы в ответ на предполагаемую угрозу со стороны специалистов без образования и дам из среднего и высшего класса, которые обращались к ним, образованные врачи объединились, чтобы сделать аборты незаконными по всей стране, независимо от срока беременности или потребностей женщин. Всю ответственность за этот законодательный переворот взял на себя врач Горацио Робинсон Сторер и Американская медицинская ассоциация[329].

Когда в 1847 году была основана Американская медицинская ассоциация (AMA), ее участники представляли интересы врачей с формальным образованием и подчеркивали, что научная медицина превосходит множество других традиций, включая эклектику, томсонианство, водолечение, гомеопатию и повивальное искусство. Для членства требовался диплом о высшем образовании, и АМА, по сути, сплачивала ряды против тех, кто претендовал на звание врача или терапевта. Ассоциацию заботил далеко не только регулирование прерывания беременности, но аборты уже по меньшей мере десять лет ассоциировались в общественном сознании с теми, кто практиковал медицину без формального образования, в значительной степени из-за коммерциализации акушерства, родильных домов и других услуг, предлагаемых женщинами-врачами, которые не имели доступа к медицинским учебным заведениям[330].

Некоторые участники ассоциации с 1830-х по начало 1850-х годов уже выступали против абортов и даже смогли повлиять на законодателей, принимавших все больше ограничительных мер в ряде штатов, включая Нью-Йорк. Но до создания ассоциации не существовало единого медицинского мнения об этой практике, никакой другой организации, которая выступала бы от имени ученых-медиков. Горацио Робинсон Сторер возглавил борьбу объединения с абортами. Он родился в Бостоне 27 февраля 1830 года и был сыном доктора Д. Хамфрис Сторера, который читал лекции по акушерству и медицинской юриспруденции в Гарвардском университете. Там же в 1853-м Горацио получил диплом о высшем образовании и вскоре обратил внимание на проблему абортов. Одним из его первых шагов стало написание в 1857 году письма влиятельным врачам по всей территории Соединенных Штатов, в котором он спрашивал о правовом статусе абортов на местах, по сути, прощупывая почву среди коллег и одновременно настраивая их на борьбу. Доктор Томас Блэтчфорд из Троя, штат Нью-Йорк, ответил Стореру:

Блэтчфорд был в числе многих врачей, откликнувшихся на заявление Сторера о его неприятии практики абортов. Благодаря этим ответам он хотел собрать достаточное количество доказательств из разных штатов, чтобы ассоциация заняла официальную позицию в отношении этой практики, после чего можно было надавить на правительства штатов и заставить провести правовую реформу, еще больше криминализирующую аборты[331].

В мае 1857 года Сторер обратился с резолюцией к Бостонскому медицинскому обществу округа Саффолк, в которой просил коллег «создать комитет для рассмотрения вопроса о необходимости каких-либо законодательных инициатив в этом штате [Массачусетс] по вопросу о противозаконных абортах и сообщить обществу о любых других средствах, которые могли быть использованы для пресечения этого отвратительного, противоестественного и в то же время распространенного преступления». По предложению другого участника, Сторер внес поправки в резолюцию, оговорив, что любой доклад, подготовленный комитетом, затем направлялся в Массачусетское медицинское общество «в качестве основы для дальнейших действий». Отчет, который комитет Сторера подготовил с некоторой поспешностью к концу мая, встретил сопротивление, поскольку некоторые врачи утверждали, что в нем, помимо прочего, не учитывалась необходимость аборта для спасения жизней некоторых потенциальных матерей. Как объяснил Boston Medical and Surgical Journal: «Автор статьи, похоже, не принимает во внимание жизнь матери, придавая гораздо большее значение будущему ребенку, даже если у женщины есть куча детей, которые зависят от нее». В этом споре врачей с самого начала существовали разногласия по поводу аборта и его необходимости не только для спасения жизни матери, но и при таких обстоятельствах, как регулирование рождаемости в семье. И, конечно, некоторые врачи сами регулярно проводили аборты. Такие врачи явно не были согласны с такими, как Сторер, хотя и находились в меньшинстве[332].

Бостонское сообщество раскритиковало первый доклад, что даже пошло на пользу Стореру, потому что различные медицинские журналы по всему Восточному побережью выступили в защиту его работы. Сторер поступил правильно, заранее опросив коллег и точно оценив их неприятие абортов. В Массачусетском медицинском обществе появился комитет для рассмотрения этого вопроса, но Горацио обратился в организацию, на которую все это время нацеливался, – в Американскую медицинскую ассоциацию (AMA). В мае 1857 года на заседании специального комитета «касательно противозаконных абортов, с целью их полного запрета», который возглавлял Сторер, его члены проголосовали за создание еще одной группы для подготовки доклада по этому вопросу. Горацио возглавил и ее. Также он начал заручаться поддержкой известных врачей и медицинских обществ по всей стране[333].

Горацио Робинсон Сторер возглавлял кампанию по запрету абортов от имени Американской медицинской ассоциации. Это изображение, сделанное в более поздний период его жизни, было включено в биографический очерк доктора Горацио Р. Сторера. Любезно предоставлено Национальной медицинской библиотекой

В мае 1859 года когда АМА собралась в Луисвилле на двенадцатое ежегодное собрание, то поддержала доклад Сторера, в котором излагались взгляды врача и его коллег по комитету на аборты. Специалисты утверждали, что аборты получили широкое распространение из-за общей деморализации общества, особенно отметив три причины. Во-первых, врачи сослались на «распространенное даже среди матерей убеждение, что плод не считается живым, пока не начал шевелиться». Во-вторых, они полагали, что некоторые из их коллег ничего не знали о том, как развивается плод, что они могли «не соблюдать меры предосторожности, которые предотвратили бы столь печальное событие». В-третьих, врачи обвиняли законы, которые, по их утверждению, основывались «на ошибочных и опровергнутых медицинских догмах». Здесь они косвенно ссылались на теорию о первых признаках движения плода, в соответствии с которой большинство законов штатов (а также общее право) всегда проводили различие между беременностью, прерванной до или после того момента, когда женщина впервые почувствовала шевеление ребенка. Сторонники Сторера пообещали сделать все, что в их силах, чтобы аборты стали незаконными. Врачи говорили: «Мы являемся физическими опекунами женщин; на данный момент мы единственные, кто заботится о детях в утробе матери. Здесь речь идет о жизни и смерти – касается тысяч душ – и все почти полностью зависит от нас самих. Все доктора осуждают это преступление. Поэтому ограничиваться обещаниями по этому вопросу мы считаем бесполезным, уклончивым и бесчеловечным». Примечательна формулировка, использованная в тексте: подписавшиеся утверждали, что только врачи с формальным образованием, к которым в ту эпоху относились почти исключительно мужчины, знали, что лучше для женщин[334].

Поскольку «обещаний» было недостаточно, Американская медицинская ассоциация пообещала сотрудничать с законодательными органами штатов, чтобы власти приняли более строгие нормативные акты, запрещающие эту процедуру. Сообщество, в частности, отметило, что требовалось признать аборт уголовно наказуемым деянием «в первую очередь по медицинским причинам». Профессия врача обязывала членов ассоциации опровергнуть любую медицинскую теорию, которая поощряла аборты. Специалисты решили «представить этот вопрос вниманию нескольких законодательных собраний страны, и молить о том, чтобы законы, с помощью которых власти пытались бороться с преступлением, связанным с совершением абортов, претерпели изменения». Также противники прерывания беременности предложили «тесное сотрудничество различных государственных медицинских обществ» в лоббировании соответствующих законодательных актов в штате[335].

Так началась скоординированная работа врачей по запрету абортов по всей стране, в том числе и в штате Нью-Йорк, где мадам Рестелл и многие ее коллеги продолжали свою работу. Американская медицинская ассоциация ясно дала понять, почему аборты следовало запретить: жизнь начиналась с момента зачатия, а не с первых толчков в утробе матери. Организация утверждала, что широко распространенные аборты «убивали бесчисленное количество детей», и стирала тем самым границу между ребенком и плодом. Конечно, возможно, что американские врачи целые века не обращали внимания на аборты, но внезапно пришли в себя и приобрели новые знания в области медицины, которые позволили переосмыслить эту процедуру. Вот только никаких новых открытий не случилось. Как если бы врачи вдруг узнали, что беременность длилась девять месяцев, а не шесть, как считалось раньше. Новых знаний почти не появилось, но появились новые врачи.

Члены ассоциации, наиболее ответственные за кампанию против абортов, были специалистами в слабоизученной области акушерства и гинекологии. Всем руководили мужчины, у которых были все основания полагать, что только они разбирались в беременности и женском организме. Гинекология по-прежнему во многом ассоциировалась с женщинами, и не только по той очевидной причине, что пациентки были женщинами, но и потому, что на протяжении веков в роли врачей тоже были женщины – повитухи. Один из способов заявить о компетентности в новой области – отказаться от предшествующих знаний, таких как теория о первых признаках шевеления плода, которую врачи сочли невежественной и заменили более специализированным подходом. Это не значит, что любая из медицинских интерпретаций была правильной или ошибочной, но отказ от тысячелетних медицинских представлений именно в этот момент обретал смысл в контексте развития гинекологии как специальности в рамках формального медицинского образования[336].

Также трансформация отношения к абортам в определенной степени связана с изменением гендерных ролей, института брака и рождения детей в городах довоенной эпохи, на что также ссылался доклад, и мнение общества о мадам Рестелл и ее коллегах это явно демонстрировало. В отчете Сторер впервые отметил, что беременность прерывали «все классы общества, богатые и бедные, одинокие и замужние». Это утверждение было очевидным, поскольку «темпы роста», или рождаемости, снижались. Сторер верно подметил тенденцию; в течение XIX века уровень рождаемости среди белого среднего класса Северо-Востока сократился практически вдвое. Аборты, контрацепция, позднее вступление в первый брак и воздержание служили теми средствами, с помощью которых американские женщины регулировали вопрос деторождения. Иногда им в этом помогали мужья, на которых лежала ответственность за содержание всех детей, которых производила на свет семья. По мере того, как в XIX веке все больше и больше американцев переезжали в большие и не очень города, оставляя позади сельскую жизнь, они предпочитали заводить меньше детей, потому что в городе возрастала финансовая ответственность за каждого ребенка. Формировался средний класс развивался, и семьи могли позволить себе вести соответствующий образ жизни, если им приходилось кормить, одевать и порой обучать меньшее количество детей. В отличие от более обеспеченных людей, бедняки и иммигранты не контролировали вопрос деторождения не только потому, что многие из них не могли позволить себе аборты или контрацепцию, но и потому, что они продолжали использовать детский труд как дома, так и за его пределами. Почти все американские семьи в среднем уменьшались в размерах к XX веку, но изначально, в XIX веке, сокращение происходило только в среднем и высшем классах[337].

Проблема беспокоила многих коренных белых американцев, причем некоторые из них были теми самыми врачами, которые выступали за прекращение абортов. Они переживали из-за того, что почтенные белые замужние дамы, те, кто должен был произвести на свет следующее поколение добропорядочных американских граждан, отказывались от своих обязанностей в пользу ограничения размеров семьи. Если бы такие женщины рожали меньше детей, в то время как бедняки и иммигранты продолжали бы активно производить потомство, не оказалось бы старое поколение в конечном счете в меньшинстве, а то и вовсе прекратило бы существование? И как бы сложилась судьба республики, если бы такое случилось? Таким образом, для некоторых споры об абортах сводились к дискуссии об англо-национализме. Этот нативистский довод получил наиболее широкое распространите в 1860–1870-е годы, когда иммиграция в Соединенные Штаты из Южной Европы также возросла. Во время лекции в Американской академии искусств и наук в 1858 году сам Сторер отметил, что «увеличение численности населения, или превышение рождаемости над смертностью, было вызвано исключительно недавним наплывом иностранцев». Кроме того, про родной штат Массачусетс он сказал, что «огромная доля рождений среди эмигрантов по сравнению с местным и протестантским населением <…> объяснялась тем, как тщательно католическая церковь оберегала жизнь плода». В книге «Великое преступление женщины!» (Woman’s Great Crime!) Дж. Т. Кук призвал слабый пол «прекратить убивать детей и каким-либо способом пытаться победить природу, чтобы американские дома снова наполнились маленькими гражданами и избирателями, а также их молодыми матерями, и чтобы семья в этой стране не превратилась в вымирающий институт». В 1867 году Сторер получил премию AMA за «Почему нет? Книга для каждой женщины» (Why Not? A Book for Every Woman), которая призывала не прерывать беременность, и в ней автор размышлял о судьбе нации, особенно о землях, открытых на Юге и Западе после Гражданской войны:

Вся плодотворность нынешнего поколения, приложившего максимум усилий, вряд ли сможет заполнить пробелы, которые в последнее время возникают из-за болезней и сражений, в то время как огромные территории дальнего Запада, только открывающиеся для цивилизации, и плодородные саванны Юга, ныне освобожденные от рабства [sic] и впервые населенные свободными людьми, предлагают дома для бесчисленных миллионов еще не родившихся людей. Будут ли они заполнены детьми наших женщин или иностранок? На этот вопрос должны ответить наши женщины; от их чресл зависит будущее нации.

Цивилизация и будущее белокожего населения Соединенных Штатов Америки зависели от англосаксонских женщин, которым запрещалось прерывать беременность и следовало выполнять свой долг перед нацией[338].

Если расовое вырождение и государство, состоящее из детей иммигрантов предположительно объяснялись слишком большим количеством абортов, то почему, по мнению критиков, они пользовались такой популярностью? Врачи, а также многие другие обозреватели винили во всем лень замужних женщин. Раньше американцы в целом терпимо относились к абортам отчасти потому, что считали, что к ним прибегали одинокие девушки, чтобы никто не узнал про грех – секс вне брака. Когда-то один врач объяснил происходящее так: «Раньше люди прерывали беременность почти исключительно для того, чтобы избавиться от обузы и стыда, связанных с неправедными половыми сношениями; это считалось естественным результатом потворства плотским желаниям». Автор высказывания не одобрял аборты, но объяснял, почему к ним можно было относиться терпимо. Напротив, к 1850-м годам как снижение рождаемости, так и опыт врачей с замужними дамами ясно показали, что не только одинокие девушки прерывали беременность. Несомненно, жены считали аборт проверенным способом контроля вопроса деторождения; критики осуждали их предполагаемые мотивы, побудившие ограничить размеры семьи[339].

Доктор Хью Ходж, например, объяснял студентам-медикам, что «замужние женщины боятся рожать, не желают заботиться о детях, избегают расходов на них и проблем, связанных с ними, или приводят другие столь же маловажные и ничтожные причины, чтобы врач уничтожил эмбрион». Ходж сбросил со счетов реальные опасности, связанные с вынашиванием ребенка, и назвал другие причины, по которым женщины решали прервать беременность, легкомысленными или «маловажными». В редакционной статье, опубликованной в 1866 году в филадельфийском журнале The Medical and Surgical Reporter, объяснялось, что причиной были «неудобства, связанные с рождением детей»: «Никто не оправдывает нежелание заводить детей в бедности, но в подавляющем большинстве случаев женщины просто не хотят выполнять свое предназначение, не хотят, чтобы младенцы им мешали гулять по городу, навещать друзей, наряжаться, посещать вечеринки, театры, балы и тому подобное, только поэтому дамы совершают эти отвратительные поступки. Безусловно, стремление к удобству заходит настолько далеко, насколько того пожелает дьявол». Хотя преподобный Джон Тодд и не был врачом, в книге «Модное убийство» (Fashionable Murder) 1867 года он ясно дал понять, что писал ее по настоянию таких врачей, как Горацио Сторер. Он осудил тенденцию среди протестантов прерывать беременность, а затем отметил, что «происходящее доказывало, что по мере того, как люди склоняются к праздному, или светскому, образу жизни, искушение сделать аборт возрастает; что во многих кругах люди хвалились и гордились количеством таких преступлений, которые совершили они сами или их друзья». Пожалуй, нет более женоненавистнического объяснения росту числа абортов, чем это заявление. Врачи, которые отмахивались от опасностей, связанных с беременностью и родами, как от пустяка, также не принимали в расчет материнские обязанности, которые, очевидно, возрастали с увеличением числа детей[340].

Еще одна проблема, которая беспокоила врачей, заключалась в том, что некоторые замужние пациентки из среднего класса, которые приходили к ним и просили прервать беременность, как будто просили о незначительной услуге, а услышав отказ, не слушали советы докторов и обращались в другие заведения. Женщины, которые сами не имели медицинского образования, просто-напросто отворачивались от образованных специалистов и шли либо к другому врачу, придерживающемуся иной позиции в отношении абортов, либо, что более вероятно, к женщине-врачу или другому человеку без образования, который с радостью соглашался сделать аборт. В 1860 году доктор Эндрю Небингер подробно рассказал коллегам, как следовало поступить, когда к ним приходили «замужние дамы и просили вызвать месячные, потому что их цикл сбился». Он считал, что врачи обязаны объяснять женщинам истинную природу эмбриона: «Если, получив надлежащие разъяснения, они все еще продолжают донимать нас, должны ли мы сообщить им, что они не только приглашают нас сойти с нашего высокого положения в роли врачей, но и унижают мужское достоинство?» Небингер считал, что аборт угрожал его мужественности. Как объяснил доктор Монтроуз Паллен коллегам из Медицинской ассоциации штата Миссури (и позже обращение было перепечатано в Medical Archives):

Замужние женщины <…> настаивают на том, чтобы врач уничтожил эмбрион, и когда им сообщают о об истинной природе дела, то на лицах пациенток появляется выражение настоящего или притворного удивления, будто они не знают, что совершают неподобающий или даже преступный поступок; да, несмотря на серьезное предупреждение врача, они прибегнут к помощи подлого и кровожадного шарлатана, который за сребреник уничтожит плод и подвергнет опасности даже жизнь его невежественной и преступной матери.

Здесь Паллен, безусловно, обвиняет тех, кто производит аборты, но кажется, что его особенно оскорбляет пренебрежение, с которым беременные женщины отвергают советы опытного врача и обращаются к тому, кто согласится провести процедуру, если специалист с дипломом отказывается[341].

Вместе с тем врачи выдвигали множество доводов о предполагаемом вреде абортов, начиная от заведомо ложных и заканчивая глубоко патерналистскими. Конечно, верно, что операция, сделанная неквалифицированным специалистом, могла привести к летальному исходу, но врачи пошли гораздо дальше, сильно преувеличив опасность абортов, особенно по сравнению с родами. Горацио Сторер сказал, что аборт «часто в тысячу раз опаснее», чем вынашивание ребенка. Это было не просто ложью, а чистым абсурдом. Некоторые даже утверждали, что аборт почти всегда заканчивался смертью матери. Считалось, что после прерывания беременности женщины неизменно получали психологические травмы или в будущем сталкивались с таким заболеванием, как рак: «Очень большая часть пациенток становится инвалидами, возможно, на всю жизнь». Сторер сказал, что некоторые из этих заболеваний оставались «скрытыми в течение многих лет, иногда не проявлялись до так называемого перелома жизни [менопаузы], а затем приводили к неконтролируемым и смертельным кровотечениям, или к развитию рака, или к другим неизлечимым болезням». По мнению врачей, еще одним вероятным исходом было безумие. Один из руководителей психиатрической лечебницы штата утверждал, что он «лечил пациенток, чье безумие напрямую объяснялось этим преступлением, его моральными и физическими последствиями». Врачи совершенно откровенно говорили, почему, по их мнению, несчастья постигали женщин: они отказались от главного предназначения в жизни – материнства. Прерывая беременность, они шли вразрез с тем, что уготовили для них Бог и природа. Последствия были делом времени. В книге «Почему нет?» (Why Not?) Сторер резюмировал это мнение так: «рожать детей – священный долг представительниц ее пола». Любая женщина, которая отказалась от этой обязанности, рисковала вообще перестать быть женщиной[342].

Если американцы в середине XIX века и находили эти аргументы убедительными, то их вера во многом объяснялась тем, что возросло внимание к женщинам из среднего класса в роли матерей и формировалось представление о личности белых детей из среднего класса. Конечно, немалая ирония заключалась в том, что благодаря абортам американским семьям удавалось рожать меньше детей, что заставляло их по-другому относиться к ним, что, в свою очередь, делало угрозу «детоубийства» таким убедительным аргументом против прерывания беременности. То есть сама процедура частично привела к тому, что появились доводы против нее[343].

Все эти изменения происходили на скрытом уровне и стали очевидными в ретроспективе, однако для жителей США XIX века они, возможно, оставались загадкой. Но бросались в глаза формулировки, которые врачи, и особенно Американская медицинская ассоциация, использовали для описания женщин-врачей, и многие из них не сильно отличались от того, что использовали такие газетчики, как Джордж Вашингтон Диксон в 1830–1840-е годы. В целом все противники абортов подчеркивали, какими злыми были женщины-врачи, как явно они использовали пациенток в своих интересах и как, помогая прерывать беременность, они также убивали собственную природную сущность. Один медицинский журнал назвал подобных специалистов «теми исчадиями ада в человеческом обличье, которые широко практикуют свое нечестивое ремесло в нашем городе»[344].

В работе 1860 года «О противозаконных абортах в Америке» (On Criminal Abortion in America) Сторер обнаружил, что медсестры, акушерки и женщины-врачи, вероятно, несут ответственность за большинство случаев подобных процедур, хотя он обвинял и матерей, а также их подруг в том, что они склоняют к такому решению. Говоря об акушерках и женщинах-врачах, автор книги жаловался: «В соперничестве с врачами-мужчинами они заявляли, что тоже учились и практиковались за рубежом, особенно часто упоминая Париж». В данном случае он вполне мог бы писать о мадам Рестелл и ее вымышленной бабушке-акушерке. Другой сотрудник журнала The Medical and Surgical Reporter назвал женщин-врачей «бездельницами» и «гнусными самозванками». Монтроз Паллен особенно возмущался тем, что «специалисты по абортам» говорили о своем несуществующем медицинском образовании. Он призвал коллег объединиться и «быстро действовать, чтобы сформировать общественное мнение», взять под стражу тех, кто прерывал беременность, и «пристыдить всех порядочных редакторов, заставив их навсегда отказаться от публикации вульгарных, непристойных и криминальных объявлений, которые постоянно печатаются под названием «МЕДИЦИНСКАЯ ПОМОЩЬ» заглавными буквами в большинстве светских и некоторых религиозных газет». Неудивительно, что докторов медицины раздражало, что некоторые женщины-врачи заявляли о своей компетентности, в то время как мужчины-медики настаивали на важности собственного образования[345].

Лоббистская деятельность Американской медицинской ассоциации принесла свои плоды по всей стране, и в штате Нью-Йорк в частности. Там в 1869 году законодательный орган принял новый закон об абортах, который отменил и заменил положение 1845-го. Также годом ранее власти приняли отдельный нормативно-правовой акт, который вводил уголовную ответственность за продажу или раздачу «непристойных» предметов, включая любые «изделия или лекарства для предотвращения зачатия или совершения аборта». Наказание составляло до года тюремного заключения в окружной тюрьме и штраф в размере до тысячи долларов, треть из которых получал тот, кто сообщил о предполагаемом преступнике. За этим последовало федеральное положение, которое было принято пять лет спустя при Энтони Комстоке[346].

Закон 1869 года, напротив, касался непосредственно практики абортов. Принятый 6 мая, этот акт применялся ко всем, кто прописывал, приобретал или применял что-либо для прерывания беременности. Если случался выкидыш – что, в частности, описывалось как «смерть ребенка» – или если пациентка умирала, то это лицо считалось виновным в непредумышленном убийстве второй степени; эта часть не изменилась с 1845-го. Далее в тексте говорилось, что любой, кто приобретал «лекарство, препарат, субстанцию или любую другую вещь», которая должна была вызвать выкидыш «у всякой женщины, независимо от того, беременна она или нет», виновен в мелком правонарушении, наказуемом тюремным заключением на срок от трех месяцев до года и штрафом в размере до тысячи долларов. Другими словами, в то время как положение 1868 года предусматривало уголовную ответственность за продажу абортивных средств, этот закон объявил, что даже приобретение такого рода лекарства теперь расценивалось как преступление, независимо от того, использовалось ли оно и была ли вообще беременна женщина, которая его принимала. Далее в документе оговаривалось, что лицо, нарушающее любую из частей этого закона, обязывалось дать показания против соучастника в несоблюдении акта, и его слова не будут использованы против него же в суде. Власти одновременно расширяли круг лиц, которые, по их мнению, были причастны к преступлению, связанному с абортами, и в то же время признавали, с каким трудом приходилось расследовать эти дела, поскольку все стороны, участвующие в продаже, покупке, приобретении, применении и получении абортивных средств или самой процедуре, не желали сознаваться в преступлении[347].

Начиная с 1850-х годов мадам Рестелл и ее коллеги работали в обстановке растущей враждебности, под угрозой оказались средства к существованию и свобода, поскольку врачи с формальным образованием стремились вытеснить конкурентов и посадить их за решетку. Тем не менее, хотя те, кто проводил аборты, обычно тут же реагировали, когда чувствовали, что их преследуют, в этом вопросе женщины-врачи в основном хранили молчание. Из-за своего пола они не имели официального представительства в законодательном процессе; их голос не учитывался. Что еще более важно, опасность представляли выступление и публичная защита своей деятельности, которая уже была незаконной, независимо от срока беременности, потому что общество восприняло бы их поступок как признание того, что они постоянно нарушали закон. Женщины, обратившиеся за репродуктивными услугами к врачам своего пола, также хранили молчание по этому вопросу, по крайней мере, в публичной сфере, не желая признавать важность аборта для их права самостоятельно распоряжаться собственным телом.

Если такие врачи, как мадам Рестелл и мадам Костелло, полагали, что закон 1869-го стал последним словом в их практике, то наверняка были бы разочарованы. В конце 1860-х и начале 1870-х годов серия скандалов вновь привлекла внимание к незаконному проведению абортов. Эти события прекрасно вписывались в программу Американской медицинской ассоциации по криминализации абортов, которая приравнивала аборты к опасности и смерти, хотя о подавляющем большинстве подобных процедур так никто и не узнал именно потому, что они завершились успешно[348].

В ноябре 1870 года власти задержали Томаса Лукапа Эванса, иногда известного как доктор Уолтер Пауэр, после смерти некой Мэри Гири. Мужчина управлял родильным домом на Чатем-стрит, 94, и утверждал, что получил образование в Эдинбургском университете, но был подозрительно похож на Уильяма Эванса, у которого мадам Рестелл училась в 1830-е годы. В любом случае Гири умерла от послеродовой горячки, находясь в родильном доме Эванса. Присяжные признали Эванса виновным в халатности, но, безусловно, не в более тяжком преступлении. Однако после этого судебного разбирательства некая Энн О’Нил рассказала, что он продал ей абортивное средство и пытался провести процедуру с целью вызвать выкидыш. Ни то, ни другое не увенчалось успехом, и она родила близнецов в больнице Белвью, которые затем умерли. Весной 1871 года Эванс вновь предстал перед судом, и на этот раз свидетель, подавший жалобу, смог дать показания, поэтому власти признали врача виновным в нападении на О’Нил с намерением совершить непредумышленное убийство второй степени. Во время вынесения приговора судья сказал обвиняемому:

Я считаю вас самым отъявленным негодяем, когда-либо осужденным судом. Вы специалист по абортам. Вы жили, преуспевали в своей порочной деятельности и благодаря греховным поступкам сколотили огромное состояние. Пусть обвинительный приговор станет суровым уроком для многих ваших коллег в этом городе, поскольку теперь они поймут, что ни их неправедно нажитое богатство, ни их предполагаемое большое влияние не помогут при рассмотрении дела в этом зале суда.

Эванс был приговорен к трем годам и шести месяцам заключения в тюрьме штата, что считалось максимально допустимым по закону сроком, поскольку в данном случае попытка сделать аборт фактически не увенчалась успехом. Что странно в описанных двух делах, так это то, что ни одно из них не касалось успешного аборта. Одна пациентка умерла от очень распространенной болезни, которая случалась после родов. Власти намеренно следили за врачом, поскольку все знали, что в своем родильном доме он также делал аборты. Во втором случае доктору Эвансу не удалось прервать беременность, что, возможно, продемонстрировало отсутствие у него нужных навыков. Но в Нью-Йорке разгорались нешуточные споры об абортах и уже действовал новый закон 1869 года, направленный против даже попыток прерывания беременности, поэтому причина для обвинения Эванса нашлась с легкостью[349].

В августе 1871 года газета The New York Times опубликовала серию статей с разоблачением рынка услуг по прерыванию беременности в Нью-Йорке под названием «Зло века» (The Evil of the Age) с подзаголовком «Истребление невинных» (Slaughter of the Innocents). В тот момент эти выпуски вызвали небольшую сенсацию, и другие издания перепечатали некоторые материалы. Автор, Август Сент-Клер, посетил кабинеты нескольких врачей обоих полов, которые проводили аборты и продавали различные формы контрацептивов и абортивных средств. Развивая доводы, выдвинутые Американской медицинской ассоциацией, он отметил, что «мужчины и женщины, вовлеченные в эту возмутительную деятельность, за редким исключением, оказывались наихудшими самозванцами. Очень немногие из них имели подлинные медицинские дипломы». Он упомянул недавнее дело Эванса, а затем рассказал о посещениях различных учреждений, в том числе доктора А. М. Морисо, которого описал как «человека приятной наружности, около пятидесяти лет, с мягкими и обходительными манерами. <…> Больше похож на доброго самаритянина, чем на коварного авантюриста». Морисо сказал журналисту, что, конечно, мог бы «помочь даме, испытывающей физические трудности», но сначала следовало встретиться с ней. Затем Сент-Клер сообщил, что мужчина и женщина обратились к мадам Рестелл в ее кабинет на углу 52-й улицы и Пятой авеню с тем же вопросом: могла ли она помочь даме, испытывающей физические трудности? Сначала акушерка сказала им, что легко это сделает, но, быстро проконсультировавшись с кем-то еще в кабинете, вернулась к паре, добавив: «Я могу продать вам таблетки, но вообще ничем другим мы не занимаемся. Мы так часто попадали в неприятности из-за таких услуг, что решили больше не рисковать». Также в статье подробно описывалось посещение доктора и мадам Гриндл, неких докторов Селдена и Эшера, «он же Розенцвейг», с Южной Пятой авеню, «который утверждал, что он русский, но говорил с акцентом немецкого еврея»[350].

Не прошло и трех дней, как заведующий пассажирским багажом обнаружил тело Элис Боулсби, красивой молодой белой женщины из среднего класса, засунутое в сундук на железнодорожном депо на реке Гудзон. Она умерла от перитонита после аборта. В конце концов сундук был идентифицирован как принадлежащий Джейкобу Розенцвейгу. В доме врача обнаружился носовой платок, принадлежавший Боулсби, и власти взяли мужчину под стражу, он предстал перед судом, был признан виновным в непредумышленном убийстве и приговорен к семи годам каторжных работ. Затем в сентябре и октябре 1871 года суд в Бруклине рассмотрел дело против некой мадам Мэри Ван Баскирк, женщины-врача, и доктора Бенджамина Перри, суд обвинил их в непредумышленном убийстве Эмили Пост и ее нерожденного ребенка. Газеты Нью-Йорка широко освещали судебный процесс. По мере роста спроса на аборты увеличивалось и число желающих оказать эту услугу, в том числе тех, кто не обладал навыками или подготовкой мадам Рестелл[351].

На волне этих скандалов в январе 1872 года Нью-Йоркское медико-юридическое общество опубликовало «Сообщение о противозаконных абортах» (Report on Criminal Abortion) в New York Medical Journal, ежемесячном журнале, посвященном вопросам, интересующим местных врачей. В докладе содержались выводы подкомитета о «практической ценности существующих в этом штате положений, касающихся предотвращения противозаконных абортов». В отчете утверждалось, что практическая ценность отсутствует. Авторы, среди которых значился Ганнинг С. Бедфорд, ранее дававший показания против мадам Рестелл, начали с продолжительного расследования регулирования (или отсутствия такового) абортов. Как и многие другие врачи, члены общества в основном критиковали медицинское понимание зарождения жизни, которая, по их мнению, начиналась с момента зачатия. Они полностью отвергли теорию о первых признаках шевеления ребенка: «Плод жив с момента зачатия, и любое преднамеренное его умерщвление приравнивается к убийству»[352].

Поскольку с 1869 года в законодательстве Нью-Йорка первые признаки движения ребенка не играли никакой роли, авторы отчета сосредоточили внимание на других частях нормативно-правового акта, которые, по их мнению, оставались неполными. Действующее положение разрешало аборт, если его одобрял специалист для спасения жизни матери, но члены Нью-Йоркского медико-юридического общества полагали, что требовалось учитывать обстоятельства, при которых, «по мнению опытного врача, следовало вызвать преждевременные роды, когда они абсолютно необходимы для сохранения ребенка». Аборт в глазах врачей считался убийством, поэтому они полагали, что наказание также требовалось изменить. Согласно закону 1869 года, прерывание беременности приравнивалось к непредумышленному убийству второй степени. Авторы доклада верили, что если аборт рассматривается как убийство – по их словам, «хладнокровное, преднамеренное и безжалостное» – то должен караться смертной казнью. Однако они признали, что от присяжных с трудом можно было добиться вынесения приговора лицам, проводящим аборты, даже в соответствии с этим более мягким законом, поэтому врачи рекомендовали изменить наказание, а не название преступления. Хотя они верили, что «смертная казнь намного эффективнее предотвращала последующие преступления», но понимали, что идея не воплотится в действительности. Вместо этого они рекомендовали изменить обязательное минимальное наказание на четыре года лишения свободы в тюрьме штата, а максимальное назначить по усмотрению судьи, выносящего приговор, который мог бы принять во внимание обстоятельства аборта и то, был ли преступник «профессиональным специалистом», «который не признавал никакой высшей власти, кроме собственных интересов, кто давно перестал испытывать гуманные чувства, чьи руки запятнаны кровью невинных детей, ставших жертвами грязной жажды наживы». Наконец, составители доклада выступали за изменение той части положения 1869 года, в которой следовало наказывать любого, кто приобретал абортивное средство для другого человека или инструменты для прерывания беременности[353].

Законодательное собрание штата Нью-Йорк приняло положение, которое во многом следовало рекомендациям медико-юридического комитета, и, возможно, даже развило некоторые его мысли. 6 апреля 1872 года власти расширили один из разделов нормативного акта, введя уголовную ответственность за приобретение инструментов и лекарств для совершения аборта. Законодатели посчитали покупку этих средств тяжким преступлением, которое должно «после вынесения обвинительного приговора наказываться лишением свободы в государственной тюрьме на срок от четырех до 20 лет». Однако власти пошли гораздо дальше. Вторая статья объявляла аборт тяжким преступлением для любой женщины, признанной виновной в прерывании беременности самостоятельно, и предусматривала наказание в виде тюремного заключения сроком от четырех до десяти лет. Мера ответственности стала гораздо суровее, чем в предыдущих версиях положения. Также закон увеличил наказание для тех, кто продавал или приобретал для такой женщины инструмент или средство для прерывания беременности; теперь виновный получал от одного до трех лет лишения свободы в тюрьме штата. Новый акт отменил исключение 1869 года для тех, кто освобождался от наказания, если давал показания против соучастников в совершении аборта. Законодатели действовали решительно. Все стороны, причастные к проведению аборта, включая саму женщину, теперь подлежали аресту и тюремному заключению. Безусловно, никогда в штате Нью-Йорк не принимался настолько суровый закон об абортах, хотя законодательные органы по всей стране двигались в том же направлении[354].

Куда пропала мадам Рестелл, не считая появления в разоблачительной статье Августа Сент-Клера, когда обсуждались и принимались законы, которые еще больше криминализировали ее профессию? Наверняка у Рестелл было свое мнение по этому поводу. Новое положение угрожало ее заработку, а также личной свободе. Рестелл не высказывалась открыто, как поступала раньше, когда пресса делала нападки в ее сторону или обвиняла в преступлениях. На самом деле, в тот период очень немногие публично высказывались об абортах. Даже защитники прав женщин, столь громко заявляющие о «второсортности» гражданских прав женщин, часто уклонялись от обсуждения вопроса об абортах. Активистки, выступавшие открыто, такие как Матильда Джослин Гейдж или Элизабет Кейди Стэнтон, как правило, поддерживали тех, кто проводил аборты, поскольку считали его – наряду с проституцией и детоубийством – побочным продуктом неспособности мужчин контролировать похоть, что приводило к «принудительному материнству». Хотя защитники прав женщин не поддерживали неотъемлемое право на аборт, они верили в телесную автономию и выступали против законов, запрещающих прерывание беременности главным образом потому, что не верили, что введение уголовной ответственности решит проблему. По их мнению, только национальная кампания за права женщин могла бы устранить первопричину необходимости абортов. Несомненно, Рестелл не согласилась бы с ними. Она прекрасно понимала, что многие женщины беременели из-за собственного сексуального желания. В этом отношении взгляд на вещи у Рестелл был немного сложнее, чем у сестер по движению за права женщин, пусть даже их позиции совпадали во многих других вопросах[355].

Хотя члены законодательного органа в штате Нью-Йорк и по всей стране ужесточили наказание за аборты, мадам Рестелл продолжала свою деятельность именно потому, что она пользовалась большим спросом. Однако дома дела обстояли не лучшим образом. Рестелл несколько отдалилась от дочери Кэролайн после того, как та вышла замуж за нью-йоркского полицейского Уильяма Фаррелла. Бо́льшую часть 1870-х годов они не общались. Тем не менее внуки Рестелл жили с ней в особняке на Пятой авеню. По сути, она стала их главным опекуном. Также там поселился брат акушерки, Джозеф Троу. Рестелл полагалась на него с тех пор, как три десятилетия назад он приехал в Нью-Йорк. Он руководил большей частью повседневных дел в кабинетах супругов. А сестра, в свою очередь, во всем помогала ему и всегда обеспечивала его жильем и питанием, а ее муж время от времени выдавал ему деньги. В какой-то момент Рестелл оплатила его пребывание в нью-йоркской больнице, как выразился Троу, «чтобы он бросил пить». В конце 1850-х годов он провел некоторое время в Европе, также за счет сестры. В знак признания всего, что он для нее сделал, часто без непосредственной оплаты, кроме проживания и питания, в 1870-м Рестелл подарила ему сберегательные облигации на сумму 10 000 долларов, которые хранились в кабинете в доме на Пятой авеню. Как рассказал один из свидетелей, Рестелл говорила, что «брат не может работать, а папа [Чарльз Ломан] платит ему очень мало в кабинете, но я выдала ему облигации на сумму 10 000 долларов, поскольку считаю своим долгом обеспечивать его, пока жива». Когда Рестелл описывала неспособность Троу работать, то имела в виду его деревянную ногу – она верила, что его никто бы не нанял, кроме нее, а может, это был пренебрежительный комментарий, отражающий растущее напряжение, возникшее между ней и Троу[356].

Отношения между братом и сестрой оставались доверительными, пока в 1872 году 51-летний Джозеф не объявил, что собирается жениться на некоей Мэри Шервуд Кларк, 25-летней вдове, уроженке Нью-Йорка и дочери парикмахера. Влюбленные поженились 24 сентября 1872 года. Несомненно, Рестелл возражала против брака брата. Причины, по-видимому, были двоякими. К этому моменту Рестелл полагалась на него в течение трех десятилетий с тех пор, как он приехал в Нью-Йорк в 1841 году. Теперь ей грозила опасность потерять того, кого акушерка называла «своей правой рукой», хотя в других случаях она преуменьшала его значимость. Хотя Троу, конечно, мог бы продолжать помогать сестре после женитьбы, вполне вероятно, что он захотел бы пересмотреть условия работы, если бы жил с супругой за пределами особняка на Пятой авеню. Брак означал, что Джозеф больше не мог постоянно заботиться о нуждах Рестелл. Также Рестелл была настроена против родных невесты: один из друзей рассказал, что Рестелл «не желала, чтобы кто-либо из этого семейства получил хоть часть тех денег, что она заработала». В какой-то момент, либо примерно в дни свадьбы, либо чуть позже, Джозеф Троу и его жена переехали из роскошного дома. В итоге они поселились в Гринпорт на Лонг-Айленде. Большинство свидетельств указывало на то, что Троу продолжал заниматься семейным делом[357].

В жизни Чарльза и Рестелл происходили и другие перемены. В начале 1870-х годов они стали жить в разных спальнях. Хотя мнения о том, почему они так поступили, расходились – и хотя ночевать в отельных комнатах, особенно для тех, кто достаточно богат для подобного, не было чем-то необычным, – это сильно отличалось от прежнего уклада. Возможно, супруги не ладили или, как позже заявила их внучка, «между ними не возникало ссор». В любом случае обитатели особняка на углу 52-й улицы и Пятой авеню переживали перемены. Эти семейные разногласия оказались наименьшими из бед мадам Рестелл. У нее появились новые враги. Поскольку ей удалось избежать проблем во время кампании борьбы с абортами, участники которой хотели лишить ее работы и объявить вне закона большую часть деятельности, она, возможно, верила, что худшее осталось позади. Ее надеждам не суждено было сбыться. В 1870 году тот, кто принесет ей погибель, Энтони Комсток, только взялся за дело[358].

Человек, которому суждено было оставить неизгладимый след в американском законодательстве о пороке, непристойностях и так называемой морали, родился в бедной семье. Комсток появился на свет 7 марта 1844 года в Нью-Канаане, штат Коннектикут, одним из десяти детей (в живых осталось семеро). Томас, его отец, владел фермой и лесопилками, и каждый ребенок помогал по хозяйству. Мать умерла, когда мальчику исполнилось всего десять лет, но сильно повлияла на него, особенно в том, что касалось религии. Комстоки были потомками поселенцев-пуритан Новой Англии и посещали конгрегациональную церковь Нового Ханаана. Энтони вырос с твердой верой в добро и зло, осознавая, что в любой момент может испытать искушение совершить грех. В его юношеских дневниках описывались эпизоды мастурбации, за которые он бесконечно каялся и о которых сожалел. Его вера в Бога сочеталась с убеждением в том, что дьявол способен ввести человека в искушение, которому тот должен стремиться противостоять. Когда Комстоку шел третий десяток, он записал в дневнике: «Сегодня сатана жестоко испытал меня; однако, по милости Божьей, ничего не произошло». «Сегодня утром дьявол подверг меня великому искушению, и вскоре я потерпел неудачу из-за собственной слабости». Кроме того, религиозное воспитание в сочетании с уважением к покойной матери наложило отпечаток на его представления о женственности. Как и многие христиане середины XIX века, Энтони верил, что ценность одинокой девушки заключалась в целомудрии, а замужней – в верности, а также в якобы естественной склонности к браку и материнству и способности содержать дом для родных. Его взгляды вряд ли отличались от взглядов многих других американцев того времени, но поскольку Комсток яро придерживался этих убеждений, то его ждало неприятное открытие, когда он в итоге переехал в быстро индустриализирующийся – и открытый к сексу – Нью-Йорк[359].

До переезда, с 1863 по 1865 год, Комсток участвовал в Гражданской войне в качестве рядового в 17-м Коннектикутском пехотном полку. За все время службы в вооруженных силах Союза он старался как можно чаще посещать церковь, даже когда в полку не было капеллана. Он находил сквернословие и пьянство товарищей крайне омерзительным, и из дневника, который он вел во время службы, ясно, что солдаты находили его таким же раздражающим, каким он считал их греховными. Например, в марте 1864 года он написал: «Слышал, как некоторые люди выступали против меня. Не понимаю, что на них нашло. Я изо всех сил старался исполнить долг. Не присоединюсь к ним в грехе и нечестии, хотя потеряю [sic] их дружбу». Кто-то посчитал бы его слова выдумкой, но в одном из рассказов говорилось, что, когда солдаты получили свою обычную порцию виски, Комсток тут же вылил ее на землю. Этот поступок определенно подтверждал его отношение к греху и пьянству[360].

После окончания службы в 1865 году он был демобилизован и вернулся в Нью-Ханаан, где один из его братьев пытался свести концы с концами на ныне разорившейся семейной ферме. Энтони недолго проработал продавцом в лавке в соседнем Нью-Хейвене, прежде чем, наконец, не накопил достаточно средств, чтобы переехать в Нью-Йорк, где в 1867-м снова нанялся в галантерейный магазин. В течение трех лет он работал носильщиком или экспедитором в разных организациях, жил в пансионах на Манхэттене и в Бруклине, пока ему не удалось собрать достаточно денег и купить небольшой дом в Бруклине, который тогда все еще считался независимым городом. В 1871 году он женился на Мэгги Гамильтон, которая была на десять лет старше его. Вскоре она родила дочь Лилли, которая умерла в младенчестве. Хотя Мэгги больше не имела детей, Комстоки удочерили девочку, годовалую сироту по имени Адель, которую Энтони обнаружил во время рейда по непристойным местам. Ее мать и брат умерли, а отец попал в тюрьму[361].

С 1867 года, когда он приехал в Нью-Йорк, Комсток был членом Ассоциации молодых христиан (YMCA), которая ставила своей целью обеспечение здорового досуга и укрепление дружбы между такими, как Комсток, молодыми людьми, которые недавно прибыли в город и рисковали начать вести жизнь, полную греха и разврата. Организация, открывшая новое здание в 1869-м, предлагала лекционный и спортивный залы и библиотеку, а также другие удобства, призванные способствовать формированию хороших христианских привычек у сторонников движения. В Нью-Йорке 1860-х годов такой образ жизни воспринимался как находящийся под угрозой, причем не только потому, что проституция была широко распространена, средства контрацепции продавались на черном рынке, а законы против абортов в основном не приводились в действие. Город был родиной национальной издательской индустрии, значительная часть которой производила непристойную литературу и изображения. Галантерейный магазин на Уоррен-стрит, где работал Энтони, находился примерно в квартале от такого издательства. В 1868 году он посетил это предприятие, а затем вернулся с полицейскими в попытке закрыть его. В течение следующих четырех лет Комсток совместно с властями проводил облавы на поставщиков непристойных материалов, за распространение которых следовала уголовная ответственность, как постановило законодательное собрание штата Нью-Йорк в 1868 году. Хотя за свою долгую карьеру Комсток столкнулся со многими видами незаконной деятельности, его, пожалуй, больше всего раздражали «непристойные публикации», которые, по его мнению, развращали юные умы страны:

Комсток не просто считал порнографические картины плохими сами по себе. Проблема, по его мнению, заключалась в том, что они фактически лишали молодых людей возможности заниматься тем, что он подразумевал под нормальной сексуальной жизнью: браком и семьей[362].

Следует отметить, что Энтони начал кампанию против подобных издательств по собственной инициативе. Он не работал ни на какую конкретную организацию, занимающуюся расследованием преступлений против нравственности; он просто взял на себя задачу выявить их, а затем привлечь полицейских и искоренить окончательно. Кроме того, Комсток возмущался тем, что бары в его районе в Бруклине отказывались подчиняться законам, которые предписывали закрывать их в день отдохновения. Трудность для него заключалась в том, что авторов непристойностей, в частности, было крайне сложно найти. Из-за незаконного характера деятельности литература печаталась в одном месте, хранилась в другом, а отправлялась в третье и продавалась там. Энтони верил и, вероятно, оказывался прав, что издатели подкупали полицейских, и его злило, что преступники, по-видимому, избегали наказания. Не успевал добропорядочный гражданин сообщить в органы правопорядка об одном месте, как поблизости появлялось другое. По его мнению, требовалось гораздо более систематическое преследование и наказание правонарушителей[363].

В то время как Комсток пытался довольно безрезультатно сократить, как он считал, переизбыток американской порнографии, члены Ассоциации молодых христиан старались подойти к изучению проблемы и поиску системного решения. После тщательного исследования, проведенного в 1865 году, организация выделила средства на принятие нью-йоркского закона 1868-го, касающегося непристойной литературы и предметов непристойного характера. Но даже после вступления в силу нового акта ассоциация обнаружила, что полицейские и окружные прокуроры неохотно задерживают и преследуют преступников в судебном порядке. В 1872 году Комсток написал письмо руководству организации, которое попало в руки Морриса Кетчума Джесупа, председателя правления YMCA. Он настолько впечатлился предприимчивостью гражданина, когда дело дошло до поимки распространителей порнографии, что в апреле 1872-го немедленно пригласил его в гости на Мэдисон-авеню. Там они договорились о сотрудничестве, которое оказало большое влияние на секс и гражданские права в Соединенных Штатах почти на столетие вперед[364].

Начиная с 1872 года Комсток работал под эгидой Ассоциации молодых христиан в комитете по борьбе с непристойной литературой, в основном занимаясь тем же, чем и раньше. Кроме того, в ноябре 1872-го он выступил против пользующихся дурной славой сестер-издательниц, биржевых брокеров и сторонниц избирательных прав Виктории Вудхалл и Теннесси Клафлин за публикацию разоблачительного материала о скандале вокруг супружеской измены Генри Уорда Бичера с Элизабет Тилтон в своей газете Woodhull and Claflin’s Weekly. Комсток пришел в негодование, потому что женщины нацелились на Генри Уорда Бичера, одного из самых знаменитых священников того времени. Энтони удалось добиться ареста сестер, написав из бывшего дома в Коннектикуте письмо с просьбой прислать ему по почте номер Weekly. В соответствии с законом, принятым во время Гражданской войны, регулирующим отправку эротических материалов по почте, федеральные служащие взяли под стражу Вудхалл, ее мужа и Клафлин, хотя никто не предъявил обвинения. Это отчасти подтолкнуло Комстока и его союзников из ассоциации к поиску более строгого федерального закона. Они сосредоточили свое внимание на Конгрессе, стремясь протолкнуть нормативный акт, который не только вводил бы уголовную ответственность за непристойности, но, что, возможно, более важно, запретил бы их распространение по почте. Также этот закон привел бы к появлению новой должности для Комстока – он мог бы осуществлять надзор за его исполнением[365].

Совместными усилиями Комсток и его коллеги из Ассоциации молодых христиан, несколько сенаторов и судья Верховного суда Уильям Стронг разработали законопроект, основанный на нью-йоркском правовом акте, но на самом деле более строгий, включающий некоторые категории непристойных материалов, с которыми Энтони сталкивался во время поиска такого рода заведений. 3 марта 1873 года Конгресс принял закон «О противодействии торговле и распространению непристойной литературы и предметов аморального назначения». Закон предусматривал уголовную ответственность за предоставление, продажу, одалживание, демонстрацию, рекламу, публикацию или хранение «любой непристойной книги, брошюры, бумаги, письменного обращения, объявления, циркуляра, печати, картины, наброска или иного изображения на бумаге или другом материале, или любой вещи, инструмента или другого предмета аморального характера, или любого лекарства, препарата, или средства вообще, для предотвращения зачатия или для совершения незаконного аборта» в Вашингтоне, округ Колумбия, и на любой федеральной территории, которая подчинялась законам Конгресса. Вместе с тем закон предусматривал уголовную ответственность за использование почты, также находящейся под государственным контролем, для отправки любых подобных предметов или литературы. Нью-йоркский нормативный акт о непристойностях 1868 года не включал абортивные средства и таблетки для контрацепции, но Комсток считал, что они неразрывно связаны с другими материалами, используемыми для возбуждения, и убедился в том, что они тоже упоминаются в законопроекте. Также положение распространялось на секс-игрушки и любую информацию, описывающую половую жизнь, аборты или контрацепцию, следовательно, власти могли изъять даже некоторую медицинскую литературу и брошюры для врачей, если подозревали их в непристойности. Кроме того, закон увеличил минимальные и максимальные сроки наказания, установленные на этой территории для лиц, привлеченных к ответственности: каторжные работы на срок от шести месяцев до пяти лет или штраф от 100 до 2000 долларов. Хотя положение не регулировало хранение или продажу непристойностей по почте на государственном уровне, большинство штатов приняли законы, аналогичные тому, что вступил в силу в Нью-Йорке[366].

Энтони Комсток. Фирменные усы скрывали шрам, полученный им при задержании порнографа, который полоснул его охотничьим ножом. Фотография из книги Чарльза Галлодета Трамбулла «Энтони Комсток, боец: воспоминания о жизни, полной приключений, в сражении со злом» (Anthony Comstock, Fighter: Some Impressions of a Lifetime of Adventure in Conflict with the Powers of Evil. New York: Fleming H. Revell, 1913)

Этот акт позволял любому лицу обращаться с заявлением к судье или судебному приставу, если человек считал, что кто-то нарушил установленные нормы; после выдачи ордера в дело вступал судебный пристав. Все, что он обнаруживал, сохранялось в качестве доказательства в суде. После успешного принятия закона главный почтмейстер США, впечатленный стремлением Комстока искоренить пересылку непристойностей, назначил его специальным представителем в ведомстве. Энтони принципиально отказывался от зарплаты, но эта работа позволяла ему бесплатно ездить на поездах по всей стране, поскольку он выполнял обязанности по избавлению государства от непотребств. Наконец, в мае 1873 года Комсток и его коллеги из YMCA основали Нью-Йоркское общество борьбы с пороком (New York Society for the Suppression of Vice, NYSSV). Оно должно было взять на себя деятельность, которой Комсток ранее занимался под эгидой ассоциации. Затем общество обратилось к законодательному собранию штата с просьбой получить официальной статус. Этот акт об учреждении отличался от прочих в том смысле, что власти обеспечили обществу полное содействие полиции Нью-Йорка (и любого другого города, где в штате существовали подобные силы). По требованию общества сотрудники правопорядка обязывались помогать им в обеспечении соблюдения всех законов, регулирующих непристойное поведение, аборты или контрацепцию. По новым правилам, половина всех штрафов, собранных в результате деятельности организации, возвращалась самому ведомству. 1873 год стал переломным для Комстока. Как почтовый инспектор и руководитель недавно созданного Нью-Йоркского общества борьбы с пороком, Комсток обладал теперь двойной властью: выискивать порок практически в любых доступных местах, а также помещать под стражу и преследовать в судебном порядке тех, кто торговал непристойными материалами.

Комсток занимался своей деятельностью с 1868 года и к 1873-му получил более широкие полномочия в отношении почты, которую мадам Рестелл часто использовала для отправки абортивных средств и «женских таблеток для месячных», – и непонятно, почему теперь, когда силы полиции Нью-Йорка оказались на его стороне, Энтони не попытался сразу же арестовать Рестелл. Любой ответ, конечно, будет умозрительным, но есть несколько предположений. Прежде всего, инспектор и без того был чрезвычайно занят. По его мнению, страна кишела пороками и непристойностями, требующими расследования. Его руководство 1880 года «Разоблаченные мошенники, или Как обманывают и грабят людей и развращают молодежь» (Frauds Exposed: Or, How the People Are Deceived and Robbed, and Young Corrupted) включало в себя 33 главы, в которых подробно описывалось все то, что Энтони разоблачил или помог искоренить с 1873 года, в том числе банкиры и брокеры, фиктивные горнодобывающие компании и лотереи (он был несколько одержим ими), а также мошенники, торгующие драгоценностями и часами, разного рода шарлатаны, непристойные публикации, супружеская неверность и многое другое[367].

В 1875 году Ломаны построили многоквартирный дом «Осборн», расположенный рядом с их особняком и оборудованный двумя паровыми лифтами, что считалось роскошью для того времени. Фотография датирована примерно 1880 годом. Любезно предоставлено Нью-Йоркской публичной библиотекой

В отчете Ассоциации молодых христиан о работе их комитета до 1873 года отмечалось, что Комстоку удалось собрать 60 000 кг книг, 194 000 фотографий, 60 300 резиновых изделий и еще тысячи писем, газет и рекламных объявлений. И это было до образования Нью-Йоркского общества борьбы с пороком. Комсток тщательно вел записи, и когда работал имени комитета по борьбе с пороком YMCA, и позднее, во время работы на Нью-Йоркское общество. В первые годы существования этой организации случилось много задержаний за «рассылку непристойных книг, рекламу средств для аборта и контрацепции», но были и другие случаи. В сентябре 1874 года Комсток написал об аресте 15-летнего мальчика за то, что он обнажился перед женщинами. Два года спустя борец с пороками взял под стражу Уильяма А. Ван Вагнера за «непристойное выставление себя полностью обнаженным у окна в течение часа». Подавляющее большинство задержанных составляли мужчины, по крайней мере в первые годы, хотя иногда женщин арестовывали вместе с мужьями. Также женщины иногда фигурировали в протоколах поодиночке. В 1875 году Комсток заставил полицию взять под стражу Сару Харт за домогательство и Джейн Биб за то, что она «раздавали молодым людям на улице фотографии своей персоны в обнаженном виде». В том же году он арестовал Сару Э. Сойер за «рассылку непристойных циркуляров, упоминающих средства для аборта, предотвращения зачатия, непристойного и аморального использования». Как обычно, он сделал подробные заметки, где написал: «Когда ее задержали, на ней было нарядное шелковое платье, отделанное кружевами, и шаль из верблюжьей шерсти, которая, как считают, стоила от тысячи до полутора тысяч долларов. Старая злодейка». В его дневниках говорилось, что она провела один год на каторжных работах в тюрьме Дедхэм в Массачусетсе. Подробные заметки, которые оставил Комсток, свидетельствуют о том, что борьба с пороком была делом всей его жизни[368].

Дурная слава мадам Рестелл была так велика, что Комсток не мог не знать о той, кого некоторые называли самой безнравственной женщиной Нью-Йорка. Возможно, поначалу он не пытался арестовать ее, потому что думал, что она слишком могущественна. Считалось, что она действовала безнаказанно, потому что платила полицейским и прокурорам. Такая версия была не далека от истины. В любом случае на бо́льшую часть 1870-х годов Комсток предоставил Рестелл самой себе.

* * *

В семье Ломанов снова были перемены. За внучкой Рестелл, Кэролайн Пёрди, которую звали Кэрри, начал ухаживать молодой человек по имени Уильям П. Шеннон. Вскоре состоялась помолвка. Кроме того, Ломаны стали землевладельцами. В течение многих лет они владели участками на Пятой авеню к северу от дома и пытались их продать, но никто не хотел жить по соседству с Рестелл, по крайней мере, никто из тех, кто мог позволить себе купить такой участок. В 1875 году супруги построили там многоквартирный дом, начали сдавать квартиры в аренду и получать доход от того, что в противном случае осталось бы пустой землей. Здание получило название «Осборн» (the Osborne)[369].

5 января 1877 года семейство постигла трагедия – Чарльз Р. Ломан скончался. Он болел полгода и в итоге впал в кому, вызванную уремией, которая указывала на почечную недостаточность. Хотя газеты того времени, по-видимому, не обратили особого внимания на кончину, что вполне согласовывалось с его анонимностью по сравнению со славой жены, семья погрузилась в траур. На момент смерти Ломану было 67 лет. Энн и Чарльз прожили вместе более сорока лет, и, по сути, именно вместе они стали самими собой. Они состояли не просто в браке, а в партнерстве, о котором общественность мало что знала, потому что мадам Рестелл уделялось гораздо больше внимания, чем ее мужу. Чарльз был похоронен под высоким обелиском на кладбище Слипи-Холлоу, на берегу реки Гудзон. Ломаны приобрели участок и сам мемориальный памятник после смерти внучки, чья могила была там же, чтобы следующий член семьи покоился рядом. Они выбрали это кладбище, потому что на нем находились все умершие родственники их зятя Исаака Пёрди и их дочь и зять когда-то жили неподалеку. Памятник над могилой Чарльза украшает мраморная фигурка спящего младенца. Надпись гласит: «Посвящен памяти Фрэнсис Энни. Дочери Исаака и Кэролайн С. Пёрди. Родилась 7 мая 1856 года. Умерла 1 февраля 1859 года». На обратной стороне размещались четыре стихотворные строки:

Замри! Тут спит дитя,Его душа ушла.Отныне жизнь пуста,Малышка умерла[370].

В завещании Ломана, которое было подписано и датировано 1862 годом, основная часть его имущества передавалась жене Энн. Кроме того, он сделал несколько отдельных подарков. Джозефу Троу он оставил ежегодные 7 % от капитала в размере 10 000 долларов, пока была жива Энн Ломан, и сумма переходила к Троу после ее смерти. Также он завещал Кэролайн Пёрди (она все еще носила фамилию покойного мужа на момент составления завещания) ежегодную выплату в размере тысячи долларов. Он отдельно завещал Кэрри Саммерс Пёрди, внучке-падчерице, полторы тысячи долларов в год, а также половину своего состояния после смерти Энн Ломан. Он выплачивал 40 фунтов стерлингов в год Джону Троу, тестю, который все еще проживал в Пейнсвике, графство Глостершир. Наконец, он написал, что исполнителями завещания назначал Джозефа Троу и Энн Ломан. Последняя воля покойного была относительно простой, почти все переходило к супруге, но с выделением наследства тем, кем он дорожил: Джозефу и Джону Троу, Кэролайн Фаррелл и Кэрри Пёрди. В завещании, в котором, помимо отдельных пунктов, не назывались никакие суммы, особняк и многоквартирное здание на Пятой авеню, дом, которым они все еще владели на Чеймберс-стрит, все личное имущество и богатство передавались Энн Ломан[371].

В апреле 1877 года Джозеф Троу подал заявление, в котором отказывался от обязанностей исполнителя завещания, и судья удовлетворил просьбу. Троу собирался начать изнуряющий процесс предъявления иска сестре за облигации на 10 000 долларов, которые, как он утверждал, она передала ему в 1870 году и по-прежнему хранила в особняке на Пятой авеню. Он утверждал, что сестра вручила ценные бумаги своему банкиру, затем отказалась отдать их брату, когда он в 1873 году потребовал их, и впоследствии 1 января 1874 продала их за 11 500 долларов. Троу считал, что имел право на ценные бумаги и проценты, которые начислялись по ним с тех пор, как он получил их. Новый статус вдовы в сочетании с возросшей неприязнью к брату побудили ее полностью вычеркнуть его из завещания. В новой версии бо́льшая часть ее имущества отходила двум внукам, Кэрри и Чарльзу, и значилось денежное содержание для дочери Кэролайн, жившей отдельно от матери. В то же время Троу продолжал работать в кабинете на Либерти-стрит как доктор А. М. Морисо. Как ни в чем не бывало он продолжал размещать объявления в местных газетах[372].

* * *

Газеты уделили мало внимания кончине Чарльза Ломана, однако такие темы, как аборты и контрацепция в Нью-Йорке, освещались очень широко. В 1870-е годы эта сфера только выросла. К постоянным арестам, смертям и судебным процессам добавились две новые тенденции. Прежде всего возросло число врачей с высшим образованием, которых обвиняли в практике абортов или в консультировании женщин по вопросам контроля рождаемости, что противоречило требованиям АМА, специалисты вели такую практику либо из принципа, либо в погоне за прибылью. Доктор Дж. Сара Блейксли Чейз, представительница нового поколения женщин-врачей, окончившая медицинский институт, приехала в Нью-Йорк из Огайо в начале 1870-х годов и сразу же начала рекламировать свои услуги в газетах. Она принимала пациентов и выступала перед женщинами на тему «Как лучше всего сохранить здоровье». Она читала соответствующие лекции для мужской аудитории, одна из которых называлась «Мужчина в роли отца» или «Жизнь мужчины». Параллельно Чейз продавала средства контрацепции и шприцы для промывания, которые использовались после полового акта для предотвращения беременности[373].

Надгробие Чарльза Ломана, Энн Ломан и Фрэнсис Пёрди на кладбище Слипи-Холлоу. Фото автора

Кэтрин Максвелл, когда-то работавшая под псевдонимом мадам Костелло и, возможно, дольше всех конкурировавшая с Рестелл, продолжала заниматься своей деятельностью, но в марте 1875 года власти задержали ее после того, как 20-летняя жительница Бруклина по имени Антуанетта Феннер умерла после прерывания беременности. На тот момент Максвелл было почти 80 лет, и, когда ее вызвали к присяжным, «ее пришлось нести на носилках, вызывая отвращение у зрителей, которые смотрели на наглое лицо в кабинете коронера». Изначально Максвелл привезли для дачи показаний в Бруклин, где жила Феннер. Местный коронер установил, что преступление произошло в другом округе, Манхэттене, и был вынужден освободить подозреваемую. Там трудность заключалась в том, что единственными двумя свидетелями были сама Максвелл и ныне покойная Феннер. Прокурор снял обвинения, и акушерка избежала ответственности. В течение года она снова давала объявления в газетах. 28 апреля 1876 года Кэтрин Максвелл умерла в возрасте 80 лет и была похоронена на кладбище Маунт-Оберн в родном Кембридже, штат Массачусетс[374].

Деталь надгробия Чарльза и Энн Ломан. Изображение спящего младенца, Фрэнсис Энни Пёрди, первоначально было обрамлено зеркальным стеклом. Фото автора

Это были далеко не единственные случаи, поскольку газеты перечисляли имена многих других, наряду с мадам Рестелл, которая оставалась самой известной женщиной-врачом и хрестоматийным примером в своей профессии. Когда в 1872 году Джеймс Маккейб-младший опубликовал книгу «Огни и тени нью-йоркской жизни, или достопримечательности и знаменитости великого города» (Lights and Shadows of New York Life; Or, the Sights and Sensations of the Great City), то включил в нее длинную главу о том, что назвал «детоубийством». О мадам Рестелл он написал:

Говорят, ее состояние оценивается в миллион долларов. Она много лет и с неизменным успехом работает в особой области медицины. Все в курсе, но никто не может привлечь ее к ответственности. Она слишком осторожна и богата. Ее свобода от правосудия полностью обусловлена тем фактом, что она берется только за безопасные случаи, никогда не помогая женщинам, чей срок беременности составляет более четырех месяцев. Она берет 500 долларов за прием. Нужно ли какое-либо более убедительное подтверждение того, что богатые в большей степени поддерживают преступную практику абортов, чем бедные? Тем не менее за каждое преступление полагается наказание. Наказание Мадам ___ – одиночество. Она прилагает отчаянные усилия, чтобы попасть в высшие круги общества.

Эти сборники историй о Нью-Йорке – или других больших городах – не были редкостью в ту эпоху и обычно содержали пикантные истории о сексе, проституции и других видах преступлений. Рестелл фигурировала во многих из них. Маккейб согласился с врачами в том, что «здесь, как и везде, вошло в моду не заводить больше одного, двух или трех детей. <…> Едва ли в городе нашелся бы врач, к которому люди, занимающие высокое положение, не обращались бы почти ежедневно за советом относительно наилучшего средства для предотвращения зачатия». В то время как честные специалисты отказывали в таких просьбах, женщины «искали помощь и покупали лекарства у тварей, промышляющих детоубийством. Зло с каждым годом становилось все больше. Эти мерзавки рассылали препараты по всей стране, и “американская раса вымирала”». Именно Маккейб назвал Рестелл «профессор в науке детоубийства»[375].

В похожей работе под названием «Тридцатилетняя битва с преступностью, или вопиющий позор Нью-Йорка, увиденный в ярком свете фонаря старого детектива» (Thirty Years’ Battle with Crime, Or the Crying Shame of New York, as Seen Under the Broad Glare of an Old Detective’s Lantern) (1874) Джон Х. Уоррен-младший описал «три самых дьявольских ремесла, процветающие в этом городе, а именно: частные родильные дома, больницы, где делается аборт, и новое оскорбление цивилизации – притоны с “детскими фермами”». Последними называлась практика, когда женщина принимала нескольких младенцев и ухаживала за ними за плату, пока родители не могли их забрать. Трудности с детскими фермами заключались в том, что порой никто так и не возвращался, и многие дети умирали от недоедания или голода. Уоррен рассматривал расцвет этих трех «ремесел» как следствие секса вне брака. Более того, он считал, что само их существование поощряло подобные половые связи, потому что те, кто в них участвовал, мог быть уверен, что существовало решение проблемы беременности, которое не предполагало принятие ответственности за ребенка[376].

Детские фермы, о которых говорил Уоррен, были новым явлением. Первое упоминание о них в американской прессе связано с судебным делом, которое состоялось в Шотландии в 1867 году. Вскоре и в Соединенных Штатах, особенно в крупных городах, их обнаружили нетерпеливые репортеры и борцы за нравственность. К 1873 году в газетах постоянно появлялись истории об американских детских фермах: «Открытие фермы по выращиванию младенцев» (Discovery of a Baby Farming Establishment) (Вашингтон, округ Колумбия, май 1873 года); «Умирающие от голода» (Starving to Death) (Лонг-Айленд, август 1873 года); «Ужасы на детских фермах» (Baby Farming Horrors) (Нью-Йорк, сентябрь 1873 года); «Шокирующий случай на детской ферме» (Shocking Case of Baby Farming) (Нью-Йорк, сентябрь 1873 года). Эта практика, по сути, стала естественным развитием деятельности кормилиц. Новорожденные могли умереть на попечении кормилицы, особенно если она брала сразу несколько заказов, но детские фермы оказались еще хуже. Критика в их адрес была двоякой. Те, кто оставлял ребенка там, иногда не возвращались за ним, обрекая его почти на верную смерть. А самих владельцев таких ферм, ухаживающих за младенцами, часто обвиняли в том, что эти люди морили подопечных голодом и присваивали деньги, на которые следовало купить больше молока. Детские фермы появились, потому что бедные работающие женщины в городах оказались в отчаянном положении, но нет никаких сомнений в том, что находились и те, кто стремился получить прибыль, намеренно обрекая новорожденных на голодную смерть[377].

Уоррен называл такие организации «массовым истреблением невинных»: «проще говоря, уничтожение младенцев с помощью самого мягкого из всех средств, известного как голодание, стало отличительным достоянием нашего века». Мужчина считал, что из 34 000 детей, ежегодно рождающихся в Нью-Йорке (по его подсчетам), 8000 «неучтенные в соответствии с положениями и инструкциями Департамента здравоохранения. Две с половиной тысячи из них являются внебрачными, а около трех тысяч брошены или от них предписано избавиться любыми способами, известными современному искусству уничтожения младенцев. Две с половиной тысячи усыновляются или продаются по цене 25 долларов per capita[378], что для их владельцев оказывается лишь немного выгоднее, чем выращивать телят на продажу. Те, кто попадает (мы имеем в виду детей) в руки акушерки, устраивающей детские фермы, современного мясника нашего избыточного детского населения, никогда не доставляют своим матерям, отцам или кому-либо еще, даже коронеру Уолтману, никаких хлопот».

Мадам Рестелл не занималась детскими фермами – они приносили явно меньше денег, – но в прошлом ее обвиняли в убийстве младенцев. Проблема анализов, подобных проведенному Уорреном, заключается в том, что они приравнивают все три практики к «дьявольским» профессиям, в то время как на самом деле они сильно отличаются друг от друга. Уоррен был готов признать, что некоторые из клиенток Рестелл были «замужними женщинами, вероятно, благопристойными», теми, кто, как правило, больше всего расстраивал врачей, но он в первую очередь сосредоточился на одиноких девушках, забеременевших вне брака. И, сравнивая владельцев детским ферм с женщинами-врачами, которые принимали роды и делали аборты, он полностью игнорировал различия между этими видами деятельности, явно приравнивая аборт к убийству живых детей[379].

Не только Уоррен рассказывал подобное; газеты постоянно писали о том же. В статье Brooklyn Times Union 1873 года об «Отравлении младенцев» (Baby Poisoning) говорилось, что «владельцам детских ферм удается избежать виселицы, в то время как те, кто делает аборты, чувствуют себя в безопасности, ведь представители их профессии постоянно уходят от ответственности». Позднее в том же году журнал Brooklyn Review написал: «Как избавиться от младенцев без каких-либо последствий – вопрос, который всегда вызывал огромный интерес в больших городах». В то время как статья в основном касалась детских ферм, в ней отмечалось, что «это обширное поле для изучения: притоны, где орудуют врачи, производящие аборты, больницы для подкидышей, детские дома и других подобные заведения», по сути, связывая их всех воедино в сознании читателя. В обществе, в котором к 1870-м годам еще больше укоренилось представление об индивидуальности и непорочности каждого ребенка, по крайней мере среди среднего класса, поддерживать аборты стало еще сложнее[380].

* * *

К концу 1870-х годов дела мадам Рестелл шли неважно. Муж умер, брат – по крайней мере, так казалось – бросил ее и теперь судился с ней. Внуки, Кэрри и Чарльз Пёрди, продолжали жить с ней и оставаться ее утешением, но Рестелл так и не удалось преодолеть разногласия с их матерью, своим единственным ребенком, Кэролайн Фаррелл. Законы, регулирующие аборты, были как никогда суровыми, то же относилось и к недавно принятым положениям Энтони Комстока о непристойном поведении, которые касались почти всего, что Рестелл продавала по почте: медицинских консультаций, контрацептивов и абортивных средств. Мадам Рестелл, должно быть, полагала, что хуже уже быть не может. Она ошибалась.

28 января 1878 года, примерно без четверти одиннадцать утра, в дверь кабинета мадам Рестелл позвонили. Акушерка открыла и увидела перед собой крупного мужчину. На его макушке росли редкие волосы, а у лицо украшали пышные бакенбарды, которые переходили в усы над губами. Он спросил, дома ли «доктор или мадам Рестелл». Рестелл уточнила, нужна ли ему профессиональная помощь, и когда он ответил «да», то провела его в комнату в глубине особняка. Хозяйка поинтересовалась, что случилось, и незнакомец рассказал, что «увидел ее объявление и пришел узнать, нет ли у нее какого-нибудь средства для предотвращения зачатия». Она ответила, что, конечно, да, но они не помогут, если у женщины уже прекратились месячные, то есть наступила беременность. Акушерка добавила, что у нее, однако, найдется лекарство, которое пациентка может принимать, если цикл не возобновляется. Рестелл спросила, замужем ли женщина, о которой шла речь, или нет. Мужчина, который не назвал своего имени, ответил, что это очень деликатный вопрос, но он хотел убедиться, что средство сработает. Ломан сказала, что неслучайно интересуется семейным статусом пациентки. В зависимости от срока беременности лекарство вызывает «такое сильное кровотечение, что ситуация станет заметной». Другими словами, если этот незнакомец был женат на той, о ком шла речь, то скрывать было нечего. В противном случае и если дело касается одинокой женщины, у которой мало личного пространства, найдется иное решение. Рестелл не стала бы выписывать одинокой девушке, которая опасается огласки, такое средство «по истечении 60 дней» с начала последней менструации[381].

Рестелл ненадолго вышла из комнаты и вернулась с пакетом, объяснив: «Есть два лекарства, и инструкции по применению находятся внутри». Согласно им, одно средство требовалось принимать «по чайной ложке каждые два часа в течение дня, по две таблетки утром и вечером». Рестелл еще раз подчеркнула, насколько быстро клиентка должна начать курс лечения. Если беременность продолжалась уже более шестидесяти дней, «девушка будет настолько истощена, что ей нужен будет человек рядом, иначе она испачкает постельное белье и, скорее всего, выдаст свою тайну». Когда мужчина спросил, действительно ли препарат вызывает выкидыш, Рестелл ответила: «Случаются погрешности, ни одно лекарство не дает верный результат, но в девяти случаях из десяти оно помогает». Затем мужчина уточнил, когда он поймет, что все получилось, и хозяйка особняка пообещала, что средство сработает к вечеру четверга, через три дня. Она добавила, что, если к тому времени ничего не случится, «следует привести девушку прямо ко ней, или в случае необходимости она может прийти к пациентке сама [?]». Рестелл и незнакомец обсуждали возможность того, что беременная могла бы прийти к ней в кабинет для проведения операции, если потребуется – клиент утверждал, что та жила за городом, – и Рестелл сказала, что процедура стоит 200 долларов. Пока они разговаривали, снова раздался звонок, и Рестелл вышла в коридор к другому посетителю. Вернувшись, она рассказала: «Бедняжка; ее муж уехал на два месяца, и она проявила неосторожность, попалась [забеременела] и пришла за помощью». Хозяйка сказала, что постоянно оказывает услуги женщинам, которые боялись, что «попались». Затем Рестелл добавила, что в следующий раз, когда мужчина приедет в город, она могла бы дать средство, которое полностью предотвратило бы зачатие, но теперь явно было слишком поздно. Незнакомец поинтересовался безопасностью приобретаемого лекарства, и Ломан сказала, что «использует его в течение многих лет» и что «нет никакой опасности, если пациентка принимает его до истечения 60 дней». Она добавила: «Если использовать его в соответствии с инструкциями, то наступают месячные». Мужчина заплатил Рестелл десять долларов за средство и покинул кабинет[382].

Возможно, Рестелл и не ожидала увидеть его снова, хотя, учитывая ее указания относительно того, что ему следовало делать, если лекарство не сработает, возможно, его появление на следующей неделе не стало такой уж неожиданностью. 7 февраля между 14:00 и 15:00 этот клиент снова позвонил в дверь. Открыв ее, Рестелл узнала его и сказала: «Вы приходили на прошлой неделе». В этот раз хозяйка провела его в комнату рядом с дверью, где он вручил ей записку. Прочитав ее, акушерка сказала: «Она незамужняя девушка и хочет – я поняла, что ей требуется, – противозачаточное средство». Мужчина подтвердил, что так оно и было, объяснив, что, когда он вернулся домой с абортивным средством, которое купил в прошлый раз, менструация уже возобновилась. Он пошутил: «Оно дало желаемый эффект даже без приема; должно быть, это очень мощный препарат». В этот момент Рестелл подошла к шкафчику в комнате и вернулась с двумя коробками. Она спросила его, у кого они собирались хранить порошки, и он сказал, что пока не решил. Акушерка посоветовала положить их куда-нибудь в сундук или сейф «и пометить как зубные порошки. <…> На них нет названия; и нельзя писать его или инструкции, потому что продавать это средство очень опасно»[383].

Затем Энн Ломан показала, как следовало разводить порошки в воде и набирать жидкость в большой шприц, и добавила, что нужно «впрыскивать ее снизу вверх – женщине лучше встать, потому что иначе она может не попасть под то место, где находился мужчина, и эта жидкость убивает семя». Мадам Рестелл объясняла, как проводится вагинальное спринцевание, который следует выполнять сразу после полового акта. Она подняла правую ногу и показала, как принять нужное положение, чтобы у клиентов точно все получилось. Затем она рассказала мужчине о том, как другие клиенты хранят порошки при себе и используют их даже в не самых идеальных условиях, например, «в кабинете, когда любовники не могут подняться наверх, или если у девушки строгие родители, то флакон передается ей, и она использует его сама». Средство всегда следовало использовать в течение 10–15 минут после полового акта; в противном случае возникала угроза, но девушка ни в коем случае не должна сразу ложиться, потому что процедура проводится непосредственно после секса». Этот человек задал еще пару вопросов о надежности метода, и Рестелл заверила клиента, что все получится. Он заплатил 20 долларов и узнал, что порошков хватит на три года. После покупки незнакомец снова ушел[384].

Четыре дня спустя он вернулся, на этот раз в сопровождении четырех других мужчин. Наступил понедельник, 11 февраля. Мадам Рестелл пригласила их в кабинет, заметив: «Вы привели с собой целую компанию. Это ваш друг?» В этот момент бывший клиент сказал ей, что у него есть ордер на арест и обыск, «чтобы изъять средства, вызывающие выкидыш и препятствующие зачатию». Один из мужчин, полицейский, сообщил, что теперь она находится под стражей и он «будет вести себя с ней цивилизованно». В этот момент мадам Рестелл поступила так же, как и многие на ее месте: она солгала, заявив, что в помещении нет таких средств. Полицейские предъявили удостоверения и зачитали Рестелл вслух ордер на арест. Мужчина, который приходил к ней раньше, объяснил, что ей «нужно принести любое лекарство для той цели, о которой она упомянула в день его визита». Теперь Рестелл, должно быть, наконец поняла, кто этот человек. «Вы мистер Комсток?» – спросила она. Это действительно был он. До этого момента она явно не узнавала его, и все же очевидно, что она знала, кто он такой. По крайней мере, в области секса и непристойностей только Рестелл добилась большей известности, чем Энтони Комсток. Рестелл призналась: «Я много слышала и читала о вас». Она спросила, получил ли о он «серьезную рану на лице из-за столкновения с кем-то», Комсток подтвердил, что разъяренный порнограф порезал его охотничьим ножом. Фирменные усы прикрывали рану. В ту секунду Рестелл, должно быть, осознала, в какую большую беду она попала. Она дважды продавала мужчине абортивное средство и контрацептивное средство для спринцевания и, вероятно, хорошо представляла, сколько незаконных вещей хранила. Начался обыск. В общей сложности Комсток и полицейские обнаружили «сто презервативов, 15 бутылок со средствами для прерывания беременности, 3 шприца, 4 кг таблеток для прерывания беременности или около 100 упаковок, 250 рекламных проспектов, 500 противозачаточных порошков». В заметках в журнале, который он вел для Нью-Йоркского общества борьбы с пороком, Комсток написал: «Во время ареста жена известного человека, мать четверых детей, была там, чтобы эта женщина проконсультировала ее в своей области. Клиентка очень волновалась и умоляла меня не выдавать ее, говоря, что “она скорее покончит с собой”. Я пообещал свято хранить ее тайну, но наказал ей больше не грешить»[385].

Полицейские, Комсток и Рестелл отправились в карете в центр города, в полицейский суд Второго округа Нью-Йорка, Энтони дал показания под присягой перед судьей Джеймсом Килбретом и опознал в задержанной женщине Энн Ломан, также известную как мадам Рестелл. В полицейском суде Джефферсон Маркет судья Килбрет установил залог для акушерки в размере 5000 долларов за каждое из двух преступлений, в совершении которых она обвинялась, – продажу абортивного средства и контрацептивов. Женщина-врач предложила внести сумму наличными, но Килбрет отказал ей и отправил в тюрьму «Гробницы». На следующий день, 12 февраля, адвокат Рестелл, Эдвард Маккинли, ходатайствовал об освобождении под залог и представил двух человек, которые могли бы выступить в качестве поручителей. Судья Килбрет вновь отказал и постановил, что «мадам Рестелл останется под стражей до 10 часов утра пятницы». Согласно The New York Times, это решение «поразило адвоката Рестелл», а также всех собравшихся в «ожидании решения по делу». Вполне возможно, что дурная слава обвиняемой заставила Килбрета нарушить прецедент и отказаться рассматривать вопрос об освобождении под залог, хотя обычно это положено было делать. Также газета предположила, что адвокат Рестелл собирался вызвать в качестве свидетелей различных «людей, которые прибегнут ко всем средствам и пойдут на любые расходы, чтобы ничего подобного не произошло и никто не узнал бы об их связи с Рестелл». После возвращения в «Гробницы» Рестелл «долго беседовала с адвокатом, после чего ее перевели в камеру у входа на второй этаж женской тюрьмы», предназначенный для более состоятельных заключенных[386].

23 февраля 1878 года The New York Illustrated Times опубликовала картину ареста Рестелл. Обратите внимание на женщину на заднем плане, которая пытается скрыть свою личность

Комсток был в восторге и почти сразу же написал начальнику в почтовое отделение США о своем успехе:

Несколько месяцев назад я обнаружил, что она отправляет свое мерзкое средство по почте. Я не задержал ее тогда, так как у меня не было по-настоящему веских доводов, и я не считал разумным действовать, пока не доведу дело до ума. Я неоднократно пытался подловить ее, но безуспешно, и поэтому поступил в соответствии с законами штата. <…> В течение многих лет она занималась абортами и продажей лекарств для этой цели и предотвращения зачатия. Ее состояние оценивается в 1 500 000 долларов, и оно целиком нажито на этой торговле.

Он добавил: «Я считаю, что у меня есть веские основания для обвинения. В этом меня уверили мой адвокат и окружной прокурор, которому я передал дело перед задержанием»[387].

13 февраля адвокат Рестелл обратился в Верховный суд Нью-Йорка с ходатайством о применении акта хабеас корпус, по сути, утверждая, что Рестелл содержится под стражей незаконно, поскольку Килбрет не пожелал выпустить ее под залог, хотя нашлись поручители, готовые внести нужную сумму, и у обвиняемой хватало наличных для выплаты требуемых 10 000 долларов. Председатель Верховного суда Донохью провел слушание по этому ходатайству и пришел к выводу, что он не может отменить решение, по которому Рестелл осталась в тюрьме. Однако, очевидно, судья Килбрет прислушался к адвокату и изъявил желание показать снисходительность к женщинам-заключенным, поэтому объявил в тот же день, что готов отпустить Рестелл под залог. Эдвард Маккинли указал, что в зале присутствовали несколько человек, которых он позвал, и они были готовы выступить поручителями обвиняемой, но при одном условии: запрещалось когда-либо раскрывать их имена общественности «из опасения, что связь с Рестелл скомпрометирует этих горожан». Председатель с сомнением отнесся к затее, тогда адвокат спросил, можно ли просто вывести прессу из зала суда на время, пока поручителей расспрашивают об имуществе. Килбрет отказал в просьбе, объяснив, что даже если бы он разрешил подобное, ему все равно пришлось бы составить протокол со всеми именами, к которому журналисты имели бы доступ[388].

Адвокату Рестелл потребовалось два дня, чтобы найти двух мужчин, которые могли бы стать поручителями – то есть обладали достаточным количеством недвижимости и соответствовали требованиям суда, – и соглашались раскрыть свои имена. Одним из них был Джеймс Гонуд, которому принадлежали дома и участки на северо-западном углу Второй авеню и 80-й улицы. Даже Гонуд попросил газетчиков печатать его имя с ошибками, чтобы его никто не узнал. Вторым поручителем был Джейкоб Шварц, пекарь, владевший недвижимостью на углу Третьей авеню и 113-й улицы. Энн Ломан полностью возместила ущерб обоим мужчинам, поэтому они рисковали не финансами, а своей репутацией. Как только все подписали поручительство, Рестелл вышла на свободу. Она покинула зал суда «в сопровождении внука, красивого молодого человека, который терпеливо и старательно боролся за освобождение бабушки, каждый день приходя в суд первым и уходя последним», как сообщала газета The Times[389].

Председатель Килбрет назначил на пятницу, 16 февраля, допрос Рестелл, который требовалось провести, прежде чем большое жюри приняло бы решение о предъявлении ей обвинения, что само по себе было необходимо для начала судебного разбирательства. Чуть позже 10 часов утра «простая темно-зеленая карета, запряженная парой ухоженных гнедых лошадей, управляемая упитанным краснолицым кучером», прибыла к полицейскому суду Джефферсон-Маркет. Внутри находились мадам Рестелл, ее внук и один из адвокатов, Эдвард Маккинли. В зале суда ее ждали другой адвокат, Эмброуз Пёрди, и Сэмюэл Колгейт, председатель Нью-Йоркского общества борьбы с пороком, а также судья Килбрет, помощник окружного прокурора Лири и все зрители, которые пришли понаблюдать за ходом рассмотрения дела. Сначала Лири сказал, что адвокаты хотят отложить рассмотрение дела, потому что Комсток не смог прийти в тот день и не появится еще неделю. Сторона защиты не возражала, хотя у нее были свои соображения. Джеймс Гонуд, который только вчера согласился выступить в качестве поручителя, теперь отказывался от новой роли. Судья Килбрет приказал Рестелл подождать в другой комнате, пока ее адвокат и внук ищут другого поручителя. Тем временем у здания суда собралась большая толпа, которая пришла поглазеть на экипаж и кучера мадам Рестелл[390].

К полудню адвокат Рестелл нашел еще двух потенциальных поручителей. Первым из них был Сэмюэл Джей Блейкли, который владел значительной недвижимостью, унаследованной им от бабушки и отца. Вторым был Джон Лауриц, бывший бакалейщик, ставший владельцем винного магазина и обладавшей собственностью достаточной стоимости для выполнения условий суда. Вновь появился Джейкоб Шварц, который накануне выступал в качестве поручителя. Он рассказал, что, хотя он не был знаком с Рестелл и собирался отказаться от обязанностей, она перевела на банковский счет государственные облигации на сумму 10 000 долларов. Мужчина добавил: «Я не верю, что она так же ужасна, как некоторые люди в этом мире. Она поступила честно по отношению ко мне в этом деле, и, по-моему, ей нужно дать шанс». Суд решил оставить Шварца и Лаурица в качестве поручителей. Рестелл вернулась из соседней комнаты, и ей сказали, что она свободна до дня дачи показаний. В 16:30 они с внуком ушли и вернулись домой. The Times написала, что Рестелл уже потратила около 3000 долларов, пытаясь удержать поручителей, и это не считая облигаций на сумму 20 000 долларов, размещенных на банковских счетах двух лиц, которые теперь согласились внести за нее залог[391].

Все эти перестановки освещались газетами по всей стране, и некоторые с восторгом сообщали о поручителях, которые постеснялись связывать свою личность с акушеркой. К 1878 году имя мадам Рестелл стало нарицательным. В конце февраля Христианский союз рассыпался в похвалах Комстоку, которого, по словам организации, «следовало бы поставить во главе сыскной полиции города», потому что ему удалось проникнуть в дом Рестелл, а также получить «полное представление о ее методах и лекарствах, с конкретными рецептами и средствами». Общество отметило, что Рестелл была «женщиной с дурной славой, прекрасно известной полицейским, но до сих пор успешно оказывавшей им сопротивление». Благодаря Комстоку, который «подробно описал опасности ее преступного ремесла», она, возможно, наконец-то могла получить по заслугам[392].

Долгожданный допрос свидетелей начался в субботу, 23 февраля. Мадам Рестелл прибыла в то утро в сопровождении внука в карете, «запряженной парой великолепных лошадей гнедо-саврасой масти». Акушерка надела черное шелковое платье, «того же цвета бархатную мантию, украшенную бисером, и бархатную шляпку, отороченную темно-красной каймой. Женщина шла довольно медленно и казалась очень измученной», – написала газета The Brooklyn Daily Eagle в статье под названием «Возмездие за грех» (The Wages of Sin). The New York Times сообщила, что, «казалось, Рестелл раздражало любопытство зрителей». Без сомнения, этот арест и возможный судебный процесс и правда давили на нее. Власти не задерживали ее более 20 лет, и закон изменился настолько, что вероятность ее осуждения была намного выше, чем в прошлом, особенно из-за улик против нее и известности человека, предоставивших их, Комстока. Сейчас ей было 66 лет, а ее муж и давний партнер умер всего за год до этого случая[393].

Первым свидетелем вышел Комсток, который дал показания по первому из двух пунктов обвинения – продаже лекарств с целью прерывания беременности. Мужчина засвидетельствовал посещение кабинета обвиняемой и проданное средство: два флакона с жидкостью темного цвета и две упаковки с таблетками и инструкциями к ним. Некоторые газеты также с удовольствием пересказывали историю о замужней женщине, которая завела роман, пока ее муж уехал из города, и теперь боялась, что правда выйдет наружу. Адвокат Рестелл, Эмброуз Пёрди, выступал против различных частей показаний, но судья отклонил большинство возражений, и Комсток продолжил свой рассказ. Также суд вызвал полицейского Чарльза Шелдона, который свидетельствовал о событиях дня ареста Рестелл. Его показания «в основном подтверждали слова Комстока относительно найденных лекарств». После выступлений Комстока и Шелдона слушание перенесли на среду[394].

В тот день Пёрди еще раз попросил судью разрешить Рестелл дать показания в частном порядке, чтобы их не «перепечатали в газетах». Помощник окружного прокурора Херринг возразил и заявил, что «в самом прекрасном районе города эта женщина открыла дело настолько гнусное и позорное, что все, кто заходил в тень здания, в котором она жила, ощущали на себе отпечаток ее преступления». Рестелл сама, как утверждал Херринг, являла Нью-Йорку свои преступления; теперь не было необходимости ограждать ее от прессы. Судья Килбрет постановил, что в данном случае не собирался делать никаких исключений из правил; допрос оставался публичным. Затем Пёрди сказал, что в таком случае он отказывался вызывать свидетелей, и ходатайствовал о прекращении дела на том основании, что «не было доказано никакого правонарушения». Килбрет ответил, что если сам Пёрди не будет задавать вопросы обвиняемой, то судья справится сам. Беседа оказалась короткой. Рестелл представилась Энн Ломан и указала свой адрес. Когда ее спросили о роде деятельности, она сказала, что работает акушеркой. На этом завершилось расследование по первому из двух обвинений, связанному с распространением абортивного средства. Затем адвокаты перешли к обвинению в продаже предметов преступного назначения – влагалищного спринцевания. Комсток снова дал показания, но на этот раз о втором посещении кабинета Рестелл. Также он пояснил, что в день ареста, пока они ехали в экипаже из особняка в полицейский суд, Ломан призналась ему, что «предметы, изъятые [Комстоком], были похожи на те, что он купил во время двух предыдущих визитов». Слова Рестелл имели ключевое значение для установления не только того, что такие средства имелись у нее в день задержания, но и того, что она продавала их ранее. И снова полицейский Шелдон подтвердил показания Комстока. Ближе к концу дня Пёрди попросил, чтобы «рассмотрение дела отложили по крайней мере на один день, чтобы появилось время вызвать свидетелей» и подвести итоги защиты, после чего суд объявил перерыв до утра[395].

1 марта Рестелл предстала перед полицейским судом в платье из «тяжелого черного бархата и шелка», как и в первый день допроса. Газета The Herald утверждала, что Рестелл «сохраняла то же самообладание и холодное безразличие к окружающим». Ее адвокат, Пёрди, сказал суду, что, хотя ранее обещал представить краткое изложение доводов в защиту клиентки, он полагал, что его слова не пойдут на пользу делу, и вместо этого предпочел «вести себя как можно тише». Он просто подал ходатайство об отклонении жалобы. Судья Килбрет не принял его, о чем Пёрди и Рестелл наверняка знали. Рестелл заявила, что отрицает вину[396].

Одновременно Килбрет постановил, что дело мадам Рестелл следует рассматривать в суде общей юрисдикции, следовательно, обвиняемая снова отправилась под стражу, а залог, как и прежде, составлял 10 000 долларов. Однако один из ее поручителей, Джон Лауриц, присутствовал на допросе и решил отказаться от своей роли. Килбрет освободил его от ответственности, но теперь Рестелл снова понадобился второй человек. Тем временем один из ее адвокатов, Маккинли, обратился в Верховный суд и в очередной раз добился судебного приказа о хабеас корпус, вновь заявив, что председатель удерживает Рестелл незаконно. Юрист пытался спасти ее от попадания в «Гробницы» и добивался того, чтобы ее доставили в Верховный суд. Рестелл вышла из одного здания суда, чтобы ее отвезли в другое. Репортеры и любопытные зрители последовали за ней. Выступая перед судьей Донохью из Верховного суда Нью-Йорка, Пёрди говорил, что «желал освобождения заключенной, против которой, как он утверждал, не было предъявлено никаких доказательств, подтверждающих нарушение ею закона». Председатель сказал, что устал после долгого рабочего дня и не собирается выслушивать заявление касательно хабеас корпус. Судья назначил слушание по делу на следующий вторник, через четыре дня. До него Энн Ломан следовало находиться под стражей у заместителя шерифа Макгонигала. Согласно The New York Sun, затем акушерка поехала с ним в собственном экипаже к себе домой, где они с шерифом оставались под домашним арестом до вторника. Пёрди удалось спасти женщину-врача от «Гробниц», но с трудом. Газета The Sun отметила, что Пёрди еще предстояло обозначить юридическую стратегию защиты, и предположила, что они намеревались утверждать, что лекарства были «безвредными и неэффективными»[397].

Во вторник в зале судьи Лоуренса собралась большая толпа, которой больше всего хотелось увидеть мадам Рестелл. «Как обычно, она нарядилась, и ее быстро окружили несколько мужчин, с которыми она поддерживала непрерывную беседу, пока ее дело не было вынесено на обсуждение», – написала New York Herald. Пёрди привел судье Лоуренсу свои доводы о том, что Рестелл не совершила никакого преступления и не заслуживает обвинения. Адвокат утверждал, что никто не принимал ни одно из так называемых лекарств, которые Комсток купил у Ломан, и поэтому нельзя с уверенностью сказать, что средства обладали тем действием, о котором утверждал борец с непристойностями. По словам Пёрди, сторона обвинения обязана предоставить доказательства. Помощник окружного прокурора указал на инструкции, которые Рестелл сама предоставила в качестве подтверждения эффективности лекарства. Лоуренс сказал, что собирается огласить решение через два дня, в четверг. Рестелл оставалась в собственном доме под присмотром шерифа[398].

Мадам Рестелл и «целый круг близких друзей» вернулись в четверг. Согласно The Herald, «она оделась с таким же вкусом, как и во время недавнего выступления перед тем же судом». Председатель Лоуренс постановил, что он счел доказательства достаточно убедительными, чтобы власти начали разбирательство; он отклонил постановление и отправил женщину-врача под стражу. Затем адвокат, Маккинли, попросил снизить сумму залога с 10 000 долларов (по 5000 за каждое правонарушение) до 5000 в общей сложности. Лоуренс принял это к сведению. Тем временем Рестелл, ее внук и два адвоката обратились к другому судье с ходатайством о снижении требуемой суммы. Тот объяснил, что, не зная обстоятельств дела, не мог изменить размер залога, установленный Килбретом. Помощник окружного прокурора Лайон сказал, что рассмотрит возможность принятия Рестелл в качестве второго поручителя. Акушерке также требовалось внести дополнительные 10 000 долларов «окружному прокурору в качестве дополнительного обеспечения присутствия на процессе». Затем шериф передал женщину-врача под стражу суда. В конечном счете она сама стала поручителем по обоим пунктам обвинения, «предоставив в качестве гарантии дом и участок на Пятой авеню, которые она оценивала в 25 000 долларов». Джон Лауриц, ранее выступавший в качестве поручителя, снова помог Рестелл. После визита в кабинет окружного прокурора, где обвиняемая передала облигации на сумму 10 000 долларов, она направилась домой, а «толпа зевак» с любопытством смотрела ей вслед, пока карета направлялась на север. Адвокатам удалось освободить клиентку под залог – она временно оказалась на свободе, – но война была еще впереди. Ни у кого не осталось сомнений в том, что дело дойдет до суда[399].

Возможно, понимая, что Рестелл недолго оставалось находиться на воле, 10 марта ее внучка вышла замуж за жениха Уильяма Пикелла Шеннона. Любимая бабушка смогла присутствовать на церемонии. Невесте и жениху было 23 и 24 года соответственно. Не сохранилось никаких записей о том, где проходило бракосочетание и присутствовала ли на ней дочь Рестелл, мать невесты. По всей вероятности, мероприятие вышло тихим. В тот период над домом Ломанов на Пятой авеню висело слишком много дурных предзнаменований. 12 марта большое жюри приступило к заслушиванию свидетельских показаний по обвинениям, выдвинутым против Рестелл. Уже на следующий день ей вменили в вину продажу противозачаточных и абортивных средств, а также объявления о таблетках и порошках «для защиты от беременности». Обвинительный акт попал в заголовки газет по всей стране. Власти приказали Рестелл явиться для предъявления обвинения 29 марта. В тот день суд зачитал обвинительные акты вслух. Ее новый адвокат Орландо Стюарт, который в предыдущие десятилетия помогал ей в юридических вопросах, утверждал, что заключения были ошибочными, поскольку Рестелл продала эти предметы не женщине, а мужчине, который сам признал, что «не намеревался передавать их для использования кому-либо другому». По сути, если Комсток или любая другая предполагаемая пациентка не намеревались использовать абортивное или контрацептивное средство, то никакого преступления не случилось. Недостаток этого аргумента заключался в том, что закон штата Нью-Йорк предусматривал уголовную ответственность за продажу обоих видов лекарств, независимо от того, использовались ли они когда-либо. Также адвокат считал, что требовалось проанализировать препараты, чтобы суд определил, предназначались ли они для аборта или защиты от беременности. Орландо Стюарт заявил о «невиновности» подзащитной и оставил за собой право еще раз попытаться отменить обвинительные заключения. Затем дело перешло из суда общей юрисдикции в комиссию, назначенную для разрешения этой ситуации, что, по сути, свидетельствовало о серьезности обвинения, и в субботу адвокат Рестелл узнал, что должен быть готов предъявить ходатайство об отмене обвинительного заключения утром 1 апреля[400].

Мадам Рестелл была подавлена. В то воскресенье, за день до начала судебного процесса, можно было увидеть, как она ходила из комнаты в комнату в особняке на Пятой авеню, «заламывая руки и спрашивая, почему ее так преследуют, ведь она никогда в жизни никому не причинила вреда». Ее внучка и зять посетили вечернюю церковную службу, а когда вернулись домой, обнаружили, что она рано легла спать. Они пришли к ней в комнату, чтобы поговорить. Она была «убита горем» и напомнила им, что утром ей нужно встать пораньше и явиться в суд. «Сегодня вечером я чувствую себя лучше, – сказала она, – но о боже! Как я боюсь завтрашнего дня; как я вообще переживу это испытание». Когда внучка и зять выходили из ее комнаты, она беспокойно ворочалась на подушке, бормоча: «Как я страшусь двух часов ночи» – фразу, которую они тогда не поняли. Судебный процесс начинался утром, и слова прозвучали не к месту, но их бабушка находилась под огромным давлением и странно вела себя все выходные. Молодые люди не придали ее заявлению особого значения и отправились спать[401].

Утром 1 апреля большая толпа собралась у здания суда, чтобы увидеть, как власти привлекут мадам Рестелл к ответственности – или просто поглазеть на нее. Комсток, а также полицейские, присутствовавшие при ее задержании, пришли дать показания. Это дело было первым в списке рассматриваемых. Но ни мадам Рестелл, ни ее адвокатов нигде не было видно. Вскоре в зале суда послышался шепот, который с каждый минутой только разрастался, когда среди толпы разнеслась весть: мадам Рестелл умерла.

Ранним утром 1 апреля Маргарет Макграт, домработница в доме женщины-врача, спустилась из своей комнаты на верхнем этаже и, проходя мимо спальни хозяйки по пути вниз, заметила, что «ее одежда лежала на стуле в ванной на втором этаже», и дверь была слегка приоткрыта. Служанка удивилась, поскольку миссис Ломан имела привычку принимать ванну по вечерам. Но домашние дела и завтрак не ждали, поэтому Макграт прошла мимо. Примерно через час, когда она возвращалась к себе, женщина увидела, что одежда лежала точно на том же месте, поэтому постучала и позвала хозяйку по имени. Не услышав ответа, домработница вошла в комнату. Она никого там не увидела, но двери, окружающие ванну, были частично закрыты. Макграт открыла их и увидела мертвое тело Энн Ломан. Служанка закричала, выбежала из комнаты и рассказала другим жильцам об увиденном. Ломан лежала в воде «с зияющей раной на шее от уха до уха». Краны были открыты, и проточная вода смыла большую часть крови, «но на шее виднелась темно-красная полоска, а на бортике ванны осталось несколько алых капель». Рядом с телом, на дне ванны, нашелся большой разделочный нож, которым мадам Рестелл перерезала себе горло[402].

В то время в доме Ломанов, помимо прислуги, жили внуки, Чарльз Пёрди и Кэрри Шеннон, а также ее муж, Уильям. Когда они пришли в себя после шокирующей вести, то вызвали адвоката покойной, Орландо Стюарта. По прибытии он также осмотрел тело и почти сразу же поспешил на поиски коронера. Из его кабинета юрист отправил окружному прокурору Фелпсу записку следующего содержания: «Миссис Ломан мертва. Я нахожусь у коронера, готовлюсь к расследованию». Слух быстро распространился по Нью-Йорку, хотя поначалу новость была «встречена скептическими [sic] покачиваниями головой и пожатием плеч теми, кто увидел в этом большую первоапрельскую “шутку”». Однако вскоре люди поняли, что это правда. В комиссии, назначенной для заслушания и решения дела, которая в то утро должна была судить Рестелл, помощник окружного прокурора Херринг поначалу, казалось, не хотел верить слухам. Но когда пришло сообщение от коронера и представителей полиции, то он, судья Дэниелс и вызванные свидетели, включая Энтони Комстока, отказались от участия в процессе. Вскоре после описанных событий мужчина сделал запись о Рестелл в учетном журнале Нью-Йоркского общества борьбы с пороком: «Утром в день судебного заседания она покончила с собой, перерезав горло. Кровавый конец кровожадной жизни»[403].

Коронер Уолтман и его заместитель Кушман осмотрели тело и провели дознание. Внук Рестелл рассказал о ее душевном состоянии в дни, предшествовавшие смерти, о том, что она постоянно заламывала руки и считала, что ее пытаются затравить. Несколько раз он слышал, как она говорила: «Если бы я только заболела и умерла! Я бы хотела умереть, тогда бы все закончилось». Его воспоминания о том, как накануне вечером она боялась двух часов ночи, теперь обрели больше смысла, поскольку коронер определил, что женщина умерла глубокой ночью. Должно быть, она уже планировала покончить с собой, когда разговаривала с Уильямом и Кэрри. Генри Карран, слуга в особняке Ломан, засвидетельствовал, что он запер «все двери на ночь как обычно», следовательно, никто посторонний не мог нести ответственность за смерть женщины-врача. Присяжные коронера пришли к выводу, что Энн Ломан умерла в результате «самоубийства, перерезав горло ножом». В свидетельстве о смерти было указано, что ее точной причиной был «шок от кровотечения из резаной раны на горле, повредившей сонную артерию (снаружи) справа и яремные вены с обеих сторон». Женщина скончалась почти мгновенно. В свидетельстве она значилась как Энн Ломан, вдова, прожившая в Соединенных Штатах 35 лет. В графе «род деятельности» значилось «портниха», затем слово зачеркнули и заменили на «акушерка». На момент смерти Рестелл не работала портнихой уже более трех десятилетий[404].

На следующий день сообщение о смерти Рестелл попало на первые полосы нью-йоркских газет. «Конец преступной жизни» (End of a Criminal Life), – гласил заголовок The Times, в то время как The Tribune назвала свою статью «Конец бесславной жизни: мадам Рестелл перерезала себе горло» (End of an Infamous Life: Mme. Restell Cuts Her Throat). Издание The Brooklyn Daily Eagle написало: «Сенсационные подробности этого дела, скандальная слава этой женщины, ужасающая испорченность, о которой свидетельствовало ее огромное богатство, способ ее разоблачения, различные случаи в ее карьере, поведение в полицейском суде и умышленная и ужасная смерть в совокупности привлекли к ней необычайное внимание общественности». Пока газеты по всей стране перепечатывали статьи с подробным описанием ее гибели, дочь и внуки готовились к похоронам. В десять часов утра 2 апреля «красивая упряжка и одна карета» подъехали к дому Ломанов по адресу Пятая авеню, 657 и забрали тело. «Плотные занавески в гостиной были задернуты, и толпа на улице не видела прощания родных с умершей женщиной». Тело мадам Рестелл лежало в гробу из розового дерева с посеребренными ручками, обитом белым атласом, «на крышке находилась маленькая серебряная табличка с именем и датами рождения и смерти покойной». Слуги Ломан, а также ее дочь и внуки простились с покойной, после чего Чарльз Пёрди, Уильям Шеннон, Уильям Фаррелл и гробовщик отвезли тело на центральный вокзал в 11:03 утра на поезд в Тарритаун[405].

Надгробие Энн Ломан на кладбище Слипи-Холлоу. Ее дочь, внуки и несколько правнуков похоронены неподалеку. Фото автора

По прибытии гроб уже ждал катафалк, который отвез тело Рестелл на кладбище Слипи-Холлоу примерно в 3 км от деревни. Газета The New York Times отметила, что «принимались все возможные меры предосторожности, чтобы никто не узнал время и место похорон», поэтому, даже когда прохожие видели, как катафалк проезжал через Тарритаун и кладбище, то, возможно, не подозревали, кто ехал внутри. Габриэль Пёрди из Тарритауна, отец Исаака, первого мужа Кэролайн Фаррелл, вырыл могилу для мадам Рестелл рядом с ее мужем, который был похоронен там совсем недавно, «в тени большой ивы». «Гроб был поспешно, но с уважением опущен в могилу, близкие бросили несколько горстей земли, а затем удалились». Надпись на обелиске гласила, что Рестелл – «Энн, жена Чарльза Р. Ломана», как будто дочь и внуки пытались задним числом восстановить в их браке некое подобие привычного распределения гендерных ролей, которого не случилось при жизни супругов[406].

4 апреля завещание Энн Ломан было представлено для утверждения в кабинете судьи по делам о наследстве и опеке на Манхэттене. 28 апреля 1877 года покойная написала этот новый вариант после смерти мужа. Ее внуки, Кэрри Пёрди Шеннон и Чарльз Роберт Пёрди, были двумя основными наследниками и также были назначены исполнителями завещания, хотя последний не мог нести обязанности, поскольку еще не достиг совершеннолетия – 21 года. В тексте сначала говорилось о распределении наследства, оставленного покойным мужем, который решил, что после смерти Энн Ломан половина его состояния должна перейти к Кэрри Шеннон. Супруга заявила, что вторая половина состояния Чарльза Ломана должна перейти к Чарльзу Пёрди, что делало двух внуков равными наследниками состояния дедушки. Затем женщина завещала внучке значительную часть ювелирных украшений. Среди прочего они включали бриллиантовые колье и браслет, один дорогой золотой браслет, украшенный опалами и бриллиантами, и пару жемчужных сережек. Также покойная оставила Кэрри орган и фортепиано компании Steinway, которыми она «пользовалась», а также Библии и подставку для них. Рестелл завещала внучке весь свой «гардероб, платья и кружева всех видов». А также «лошадей, кареты, сбруи, снаряжение, мантии, одеяла и другое имущество конюшни, принадлежащее ей». Чарльз и Кэрри получили равные доли в остальном имуществе, включая всю недвижимость, «мебель, картины, серебро и столовые приборы из серебра и все другие <…> предметы домашнего обихода и имущество»[407].

Дочери Кэролайн полагалось «три тысячи долларов в год на протяжении всей жизни», в тексте уточнялось, что выплаты производились «в ее единоличное и раздельное пользование, свободное от контроля какого-либо мужа». Двенадцатый пункт, на тот случай, если из ее предыдущих указаний кто-то не понял, гласил, что «любое завещание или распоряжение, сделанное в интересах любой женщины, предназначено для собственного единоличного пользования, свободного от контроля какого-либо мужа и ни в коем случае не зависящего от его сделок, долгов или обязательств». Даже после смерти Энн Ломан хотела быть уверена в том, что ее внучка ни от кого не будет зависеть[408].

Ломан ясно дала понять, что Чарльз и Кэрри имели право сдавать в аренду, продавать или инвестировать средства, полученные от их наследства, которое включало особняк на Пятой авеню, прилегающий многоквартирный дом, бывшее жилье на Чеймберс-стрит и государственные ценные бумаги, любым способом, который посчитали бы нужным. Газеты оценивали общее состояние где-то от 600 000 до более чем одного миллиона долларов, что сегодня составило бы от 15 до 30 миллионов. Независимо от точной стоимости недвижимости, нет никаких сомнений в том, что Энн Ломан была очень богатой женщиной, а теперь стали богаты и ее внуки[409].

* * *

После смерти сестры Джозеф Троу, все еще намеревавшийся вернуть сберегательные облигации на сумму 10 000 долларов, которые, как он полагал, обещала ему Ломан, возобновил иск в суде общей юрисдикции, теперь уже против внучатой племянницы Кэрри Пёрди Шеннон, которая значилась единственной исполнительницей завещания бабушки. Девушка решила бороться с двоюродным дедушкой в суде, продолжая настаивать на том, что он не имел права на ценные бумаги. Это дело привлекло новое внимание к мадам Рестелл, поскольку многочисленные свидетели дали показания о внутренней жизни семьи Ломан и ссоре между отдалившимися братом и сестрой. В декабре 1878 года газета The Herald написала: «Даже проливной дождь и свирепый ветер, завывавший вчера над зданием суда, не смогли отогнать зевак, толпившихся у входа в здание суда на слушание с председателем Дж. Ф. Дейли». 11 декабря присяжные встали на сторону Троу и вынесли вердикт в его пользу на сумму 15 127,45 долларов, включая проценты, которые набежали бы по облигациям. Не удовлетворившись решением суда, Шеннон подала апелляцию и проиграла дело в Верховном суде Нью-Йорка, который в конце 1879-го подтвердил решение нижестоящей инстанции. В следующем году прошла перепись населения США, где Троу значился как «розничный производитель лекарств», и объявления о различных средствах под именем А. М. Морисо, работавшего на Либерти-стрит, 129, продолжали появляться в местных газетах по крайней мере до 1884-го. Троу умер в 1889 году, спустя одиннадцать лет после смерти сестры, и похоронен рядом с женой в Гринпорте, на Лонг-Айленде в Нью-Йорке. Супруги так и не завели детей[410].

Кэролайн Саммерс Пёрди Фаррелл прожила всего на три года дольше матери, скончавшись в возрасте пятидесяти семи лет 16 декабря 1881 года. На момент смерти она жила на Восточной 116-й улице в пригороде. Фаррелл завещала все драгоценности дочери Кэрри Шеннон; фотоальбом и свой портрет в детстве – сыну Чарльзу Пёрди; а остальное имущество – мужу Уильяму Б. Фарреллу[411].

После смерти бабушки, по крайней мере поначалу, Кэрри, Уильям Шеннон и Чарльз Пёрди продолжали жить в доме 657 по Пятой авеню вместе со штатом из пяти слуг. В 1883 году, через пять лет после кончины Энн Ломан, Шенноны и Пёрди переоборудовали особняк на Пятой авеню и соседний дом «Осборн», который также унаследовали от Рестелл, в большой отель под названием «Лэнгхэм» и управляли им вместе с другими сотрудниками. Родственники продолжали жить в номерах, а остальные комнаты сдавали постояльцам, которые платили за проживание. У Кэрри и ее мужа родилось пятеро детей. Из них только двое дожили до взрослого возраста. Сама Кэрри умерла в 1891 году, когда ее старшему ребенку исполнилось всего двенадцать лет. Ее похоронили рядом с бабушкой на кладбище Слипи-Холлоу[412].

В 1888 году внук мадам Рестелл, Чарльз Пёрди, женился на Эбби Уилкинсон в пресвитерианской церкви в Бергене, штат Нью-Джерси. Молодые люди решили переехать из «Лэнгхэма» вместе с маленьким сыном и поселились в городке на южном побережье Лонг-Айленда. Состояние Рестелл помогало Шеннонам и Пёрди, хотя никто из них, похоже, не работал. В переписи населения 1920-го род занятий Чарльза указан как «джентльмен». Он умер 29 января 1922 года в своем доме в Бейпорте. Его похоронили в большом склепе на кладбище Слипи-Холлоу, за углом от сестры и ее детей. Внутри явно нашлось бы пространство как минимум для пяти других гробов, но Чарльз – единственный, кто лежит там[413].

Еще в 1901 году в городском справочнике Нью-Йорка значился отель «Лэнгхэм» на Пятой авеню, 657, которым владел Чарльз Пёрди, имевший дом в Бейпорте, Лонг-Айленд. В 1902-м некоторые из оставшихся наследников продали здание американской компании по недвижимости и строительству за 1,3 миллиона долларов, хотя, по другим данным, цена не превышала 600 000 долларов. Последняя ниточка, связывавшая семью Ломанов и Пёрди с большим особняком на углу 42-й улицы и Пятой авеню, оборвалась. В то время ходили слухи, что под компанией-покупателем скрывалась семья Вандербильт, которая уже владела домами в том же квартале. В июне 1903 года за четыре дня имущество отеля было продано с аукциона. Несомненно, некоторые из «брюссельских ковров» и «мебели для спальни из массива красного дерева, клена “птичий глаз” и дуба» принадлежали изначальным обитателям особняка. В последующие годы на угловом участке сменилось несколько жильцов, а дом мадам Рестелл пошел под снос. Сегодня это нью-йоркский флагманский магазин итальянского люксового бренда по производству обуви и других изделий из кожи Ferragamo[414].

* * *

Через два года после смерти мадам Рестелл штат Нью-Йорк в очередной раз пересмотрел раздел закона об абортах, в котором теперь говорилось, что преступлением считалось «советовать любой женщине или принуждать ее, чтобы та согласилась на использование какого-либо инструмента или иных средств с намерением таким образом вызвать» выкидыш. Предыдущий закон, принятый в 1872 году, уже предусматривал уголовную ответственность за продажу, производство и назначение абортивных средств, а также за рекомендации беременным принимать их, но законодатели не включили в проект консультации тех, кто хотел избавиться от плода с помощью инструментов. В 1880-м эту лазейку закрыли. В течение следующих девяноста лет благодаря врачам-мужчинам и законодателям аборты оставались незаконными в штате Нью-Йорк, как и на всей территории Соединенных Штатах[415].

Энтони Комсток также бросил длинную тень на весь XX век, особенно в области контроля над рождаемостью и борьбы с непристойностями. Именно в рамках правовой системы, созданной благодаря борцу с пороком, защитники контроля над рождаемостью, такие как Маргарет Сэнгер, подвергались судебному преследованию, что на десятилетия ограничило доступ женщин к возможности контролировать свою репродуктивную функцию. Только в 1965 году Верховный суд США постановил, что супружеские пары имели конституционное право на использование средств контрацепции. Одинокие люди не обладали такой привилегией еще семь лет, до 1972-го. Другая главная цель Комстока – искоренить все, что он считал непристойным, – была пересмотрена высшей судебной инстанцией страны только в 1957 году. В деле «Рот против Соединенных Штатов» власти расширили действие Первой поправки о защите материалов, которые могли быть сочтены оскорбительными в сексуальном отношении. В 1973 году в деле «Миллер против Калифорнии» суд еще больше сократил список того, что подвергалось цензуре со стороны правительства. По крайней мере часть Закона Комстока (или различных аналогичных) действовала в течение целых ста лет. Его влияние сохраняется в призывах использовать Закон Комстока, чтобы запретить почтовой службе Соединенных Штатов доставлять лекарства, предназначенные для прерывания беременности[416].

Среди других долгосрочных последствий кампании девятнадцатого века по борьбе с абортами, особенно той, что вели врачи, выделялось полное обесценивание знаний женщин о собственном теле и способности принимать решения касательно него. Процедура, которая когда-то считалась безопасной и рутинной и на которую соглашалась женщина, стала неподвластна представительницам этого пола. В 1857 году Американская медицинская ассоциация выступила с заявлением: «Мы физически охраняем женщин; пока что только на наших плечах лежит забота о потомстве в утробе матери». Даже когда решение по делу «Роу против Уэйда» было принят в 1973 году и дало женщине право прервать беременность на ранних сроках на основании «медицинского заключения лечащего врача пациентки». Точно так же, как в течение XIX века естественный процесс родов стал восприниматься как медицинская проблема и был выведен из-под контроля повитух и акушерок, так и аборты перешли в руки врачей[417].

Тем не менее, как и во времена мадам Рестелл, женщины продолжали прерывать беременность до появления решения по делу Роу. Об этой практике, как правило, становилось известно, когда женщины умирали в результате неудачного аборта. Полицейские и прокуроры часто пытались получить от женщин «предсмертные заявления», которые использовались бы в суде для привлечения к ответственности тех, кто проводил процедуру. Однако на каждый аборт, о котором узнавали из-за трагического исхода, приходились тысячи других, выполненных такими квалифицированными специалистами, как мадам Рестелл. С 1918 по 1968 год Рут Барнетт управляла успешной больницей в Портленде, штат Орегон, за время карьеры предоставив незаконные услуги тысячам пациентов. Инес Браун Бёрнс возглавляла ряд учреждений в Сан-Франциско с 1922 по 1946-й, когда ее в итоге осудили. По оценкам Бёрнс, за эти 24 года она и ее сотрудники сделали более 150 000 абортов. В 1969-м, на закате эры незаконных абортов, воодушевленная второй волной женского движения группа феминисток в Чикаго научилась прерывать беременность и создала коллектив, который они назвали «Джейн», или «Пункт доверия женского союза освобождения по вопросам абортов». Общество из ста человек помогло примерно одиннадцати тысячам женщин прервать беременность[418].

В 2022 году даже после решения Верховного суда по делу «Доббс против Организации женского здоровья Джексона» женщины будут по-прежнему прибегать к абортам. Трудность, в том числе в период, когда процедура считалась вполне законной, заключается в доступности. Богатые и белые женщины, живущие в более демократических (голосующих за демократов) штатах, долгое время имели доступ к абортам и другим услугам в области репродуктивного здоровья, что оставалось недоступным для бедного цветного населения, а также для жительниц штатов, контролируемых республиканцами. В эпоху, когда возможность совершить аборт оставалась конституционно защищенным правом по всей стране, активисты, выступающие против, стремились ограничить доступ к ним либо путем принятия законов – их было более 1100, – которые обременяли больницы или оттягивали момент проведения процедуры, либо с помощью прямого запугивания врачей и пациентов. К 2017 году, за пять лет до решения по делу Доббса, в шести штатах уже осталось только по одной подходящей клинике. В преддверии эпохи, следующей за принятием соответствующего положения, активисты движения за репродуктивный выбор сами неустанно работали в интересах фондов поддержки абортов, которые перевозили женщин в штаты, где разрешено прерывать беременность, и распространяли информацию о самостоятельных абортах, когда принимается мизопростол или комбинация мифепристона и мизопростола, чтобы случился выкидыш. Но, как и ранее, нет никаких сомнений в том, что перед состоятельными женщинами открывается больше возможностей[419].

Жаркие дискуссии об абортах, отягощенные представлениями о жизни и смерти, половой идентичности, сексуальности и детстве, одновременно касаются и избегают темы прерывания беременности. В XIX веке эта процедура, а также такие люди, как мадам Рестелл, которые ее проводили, стали символами изменений в обществе: размера семей, авторитета врачей, этнического состава населения страны и независимости женщин. Хотя вопросы, которые задают тон современным спорам об абортах, в некотором смысле отличаются от тех, что были в XIX веке, по сути они по-прежнему сводятся к тому, считает ли общество, что женщине следует доверить принятие одного из самых важных решений касательно своего тела и существования. В 2019 году в статье для The New York Times акушер-гинеколог Лиза Х. Харрис написала: «Знаю, что каждый раз, проводя аборт, я не даю родиться новому человеку. И я также понимаю, что не могу повернуться спиной к людям, которые просят меня о помощи. И то и другое верно одновременно». Из исторического исследования Turnaway, проведенного в 2020 году, известно, что пациентки, которым отказывают в праве на аборт, спустя десять лет оказываются в худшем положении практически во всех сферах, чем те, кто смог прервать беременность. Первым объявлением в 1839 году мадам Рестелл показала, что тоже предвидела такой сценарий развития событий. Своим успехом она обязана не только мастерству, но и пониманию фундаментальной потребности женщин контролировать свое тело и свою жизнь[420].

Я написал бо́льшую часть этой книги в течение 2020/21 учебного года, пока большинство из нас сидели дома, пытаясь не заразиться COVID-19. Я имел возможность не преподавать ни дистанционно, ни как-то иначе благодаря стипендии Американского совета научных обществ, без которой эта книга не появилась бы на свет, по крайней мере, в ее нынешнем виде. Я очень благодарен за финансовую помощь, которая подарила мне свободное время. Также спасибо Пэм Гордон, которая в течение года возглавляла отдел; она и не подозревала, что ее ждало, когда в феврале 2020 года только согласилась на эту должность. Я благодарен ей за то, что она сохраняла готовность к работе даже тогда, когда пандемия была в самом разгаре. Спасибо также Робину Бернстайну, Майку Гроссбергу и Венди Клайн, которые написали рекомендательные письма для множества стипендий, в том числе Американского совета научных обществ, и Кэти Порш из Центра гуманитарных наук при Канзасском университете, которая упорядочила все заявки и даже сама отправила их. Спасибо Мэри Браун и Эйми Уилсон, которые ознакомились с их первыми черновиками.

Я благодарю архивариусов библиотеки Шлезингера в Рэдклиффском колледже, муниципальный архив города Нью-Йорка, архив штата Нью-Йорк в Олбани, Американское антикварное общество, библиотеку Конгресса, Бостонскую медицинскую библиотеку, Музей контрацепции и абортов в Вене и Национальное управление архивов и документации в Вашингтоне, округ Колумбия. Спасибо Тому Мейерсу, Гийому Норману и Эмили Дж. Брод за гостеприимство во время моего путешествия по архивам. Я благодарю Канзасский университет за средства, выделенные на оплату этих поездок. За помощь в проведении исследований я признателен Эмме Пьяцца и Брайану Трампу, которые разрабатывали базы данных газет на ранних стадиях создания книги.

Я смог дистанционно представить первые фрагменты этого исследования, проведенные до пандемии, в Дьюкском университете (благодаря приглашению Фрэнсис Хассо), на семинаре по гендерным проблемам в Центре гуманитарных наук Канзасского университета (особое спасибо Энн Шофилд за вопросы), а также на ежегодном собрании Организации американских историков и проводимом раз в два года собрании Общества истории детства и юношества. Я также получил отзывы от участников семинара биографов на ежегодном собрании Общества историков ранней американской республики. Я благодарю коллег-докладчиков и участников за их комментарии и вопросы. Спасибо также Тому Мейерсу и Грегу Янгу, которые пригласили меня в эпизод подкаста The Bowery Boys поговорить о мадам Рестелл, когда я только начинал работу над этим проектом; и Уиллу Макинтошу и Елене Райан за то, что попросили написать небольшое эссе для The Panorama.

Я выражаю особую благодарность своему агенту Дейрдре Маллейн, которая откликнулась примерно через полчаса после того, как получила предложение. Ее энтузиазм, издательские навыки и неизменная оперативность в ответах превратили публикацию этой книги в удовольствие. Спасибо Джулии Энзер, ранее работавшей в The New Press, за то, что она согласилась выпустить книгу. И Бену Вудворду, который взял на себя руководство после ухода Джулии. Критический взгляд Бена отточил мое перо и сделал книгу – особенно пробные главы – намного интереснее. Большое спасибо Эмили Альбарилло, которая контролировала процесс издания, и Кэт Томас за редакторскую наблюдательность. Также я благодарен давней подруге Либби Маккалден за карту Нью-Йорка мадам Рестелл.

Мне повезло, что у меня есть две должности в Канзасском университете и замечательные коллеги на обоих местах: на факультете женских, гендерных и сексуальных исследований и в деканате Колледжа свободных искусств и наук. Как руководителю нашего отдела, мне особенно нравилось координировать его деятельность с Кэти Батца, Амарой Саймонс и Стейси Вандерхерст. В деканате я благодарен коллегам: Хизер Андерсон, Мерседес Баунтапанья, Маргарет Брумберг, Аманде Бургхарт, Джону Коломбо, Алеше Доан, Бену Эгглстону, Арашу Мафи, Джилл Миньякка, Марии Ориве, Марку Рейнольдсу и Мелинде Робинсон.

Многие ученые либо ответили на мои вопросы, либо нашли время связаться со мной по поводу найденных ими источников. Спасибо Патриции Клайн Коэн, Нэнси Котт, Холли Дуган, Эйприл Хейнс, Марни Кесслер, Джули Миллер и особенно Лизе Х. Харрис, которые рассказали мне о возможных медицинских практиках мадам Рестелл и процедуре самостоятельного прерывания беременности. Моя коллега и эксперт по репродуктивной политике Алеша Э. Доан прочитала и обсудила со мной заключение. Мы с писательницей Глори Симмонс обменялись черновиками работы; я многому научился из ее художественного описания юности Рестелл. Мы с Энди Деннингом много раз прогуливались по стадиону Лоуренса Матта с собаками, когда не могли встретиться в помещении, разговаривая о книгах, которые писали.

Мэри Грейс Браун, Патриция Клайн Коэн и Коринн Т. Филд прочли всю рукопись целиком. Я им очень благодарен. Мэри читала главы по мере их написания и часто ставила передо мной необходимые сроки; она также указывала на детали, которые я не замечал. Пэт, хотя, возможно, и не подозревала об этом, подтолкнула меня начать писать и прочитала всю рукопись, когда я закончил, указав на всевозможные глупые ошибки и безосновательные предположения. Кори читала и главы по мере их написания, и все целиком, как только я закончил, всегда призывая обратить внимание на картину в целом. Благодаря их прочтению и предложениям книга стала намного лучше; все оставшиеся ошибки на моей совести. Также спасибо Тому Мейерсу, Пэт Коэн, Дебби Эпплгейт, Рэйчел Луиз Снайдер, Ви, Энн Фабиан и Марте Ходс, которые любезно ознакомились с рукописью и предоставили отзывы к ней перед публикацией.

Я обожаю читать благодарности. Долгое время я считал, что включать в список своих питомцев – глупое притворство, хотя я тоже люблю собак. Да, хотя Сэди Луиза Попплтон Пар-Сиретт и сидела рядом со мной, пока я писал почти каждую строчку этой книги, все же она никогда не сможет прочитать ни единой буквы, в том числе и в этих благодарностях. Я изменил свое мнение в тот день, когда Сэди выбежала из двора, вероятно, погнавшись за кроликом, и пропала почти на три очень холодных дня в декабре 2022 года. На Рождество она появилась снова, довольнее некуда, и почти невредимая. Что бы ни случилось – а я опасался худшего, – я уже поклялся, что воспользуюсь любой возможностью, чтобы подтвердить на бумаге преданность своему питомцу. Тот, кто прочтет эти строки, должен знать, что автор безмерно обожает свою собаку.

И, наконец, спасибо друзьям и родным: матери Кэти Сайретт, брату Тиму Сайретту, невестке Анджеле Брукс, племянникам Алексу и Заку Сайреттам и другу Майклу Пэру за все остальное.

История из The New York Express перепечатана в газете: Madame Restell Repudiated // New York Daily Tribune. 1855. 16 March. P. 7. Я благодарю Эйприл Хейнс за то, что она рассказала мне об этом случае и прислала статью.

Описание Рестелл, данное выше, взято из статей: Restell, the Female Abortionist // National Police Gazette. 1847. 13 March. P. 27; The Case of Madame Restell // New-York Tribune. 1841. 28 April. P. 2; City Intelligence // New York Evening Post. 1846. 4 February. P. 2.

Madame Restell Repudiated // New York Daily Tribune.

Shirt Sewers and Seamstresses’ Union // New York Times. 1855. 23 March. P. 6.

Thin-Skinned, Questionable Morality // New York Atlas. 1855. 18 March. P. 2. Другой репортаж перепечатан из New-York Tribune в Buffalo Courier, March 24, 1855. P. 2.

Письмо Рестелл от 17 марта 1855 года в статье Thin-Skinned от 18 марта 1855-го.

Письмо Рестелл в Thin-Skinned.

Madame Restell and Her Husband // Wheeling Daily Intelligence. 1856. 28 August. P. 2; Madame Restell and Her Husband // Weekly Wisconsin. 1856. 15 October. P. 1.

Единственной в своем роде (лат.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

To Married Women // New York Sun. 1839. 27 March, цитируется в кн.: Browder C. The Wickedest Woman in New York: Madame Restell, the Abortionist. Hamden, CT: Archon, 1988. P. 9.

Дата рождения написана на надгробии на кладбище Слипи-Холлоу в одноименной деревне в штате Нью-Йорк; дата крещения и имена родителей указаны в церковной метрической книге Глостершира, Англия, за 1538–1813 гг. на сайте ancestry.com. Свадьба Джона Троу и Анны Биддл в списке предстоящих и состоявшихся бракосочетаний в англиканской церкви в Глостершире за 1754–1938 гг., 19 декабря 1802-го, ancestry.com. О Пейнсвике читайте в A Short History of Painswick, www.painswickusers.org.uk/plhs/history/historyofpainswick.htm.

Записи о крещении Уильяма Троу (4 декабря, 1803 года); Джеймса Троу (4 апреля 1806-го); Томаса Троу 14 августа 1808-го); Джона Троу (31 октября 1813-го); Мэри Троу (10 марта 1816-го); Стефана Троу (10 октября 1818-го); Джозефа Троу (7 октября 1821-го); и Эдвин Троу (8 февраля 1824-го) в англиканской церкви в Глостершире, 1538–1813, ancestry.com.

Запись о браке между Энн Троу и Генри Саммерсом, 26 марта 1829 года, Вуттон-Бассетт, Уилтшир, Англия, ancestry.com; Списки с оглашением предстоящего брака найдены в метрической книге англиканской церкви в Уилтшире, Англия, за 1754–1916 гг. и датируются 8, 15 и 22 марта, ancestry.com; Запись о крещении Генри Саммерса, сына Сэмюэла и Анны от 17 июля 1803 года в Вуттон-Бассетте, Уилтшир, Англия, ancestry.com. Outhwaite R. B. Age at Marriage in England from the Late Seventeenth to the Nineteenth Century // Transactions of the Royal Historical Society. 1973. 23 January. P. 55–70.

Запись о крещении Кэролайн Саммерс от 21 февраля 1830 года в Вуттон-Бассетте, Уилтшир, ancestry.com; Ernst R. Immigrant Life in New York City, 1825–1863. New York: King’s Crown, 1949. P. 10.

Aboard a Packet. National Museum of American History, americanhistory.si.edu/on-the-water/maritime-nation/enterprise-water/aboard-packet; Ernst. Immigrant Life. P. 11–13.

Ernst. Immigrant Life. P. 25–26.

Ernst. Immigrant Life. P. 27–29.

Total and Foreign-Born Population New York City, 1790–2000, www1.nyc.gov/assets/planning/download/pdf/data-maps/nyc-population/historical-population/1790-2000_nyc_total_foreign_birth.pdf; Burrows E. G., Wallace M. Gotham: A History of New York City to 1898. New York: Oxford University Press, 1999. P. 479; Harris L. M. In The Shadow of Slavery: African Americans in New York City, 1626–1863. Chicago: University of Chicago Press, 2003. Ch. 3.

Burrows, Wallace. Gotham. P. 456–459; Цитата де Токвиля на с. 459.

Burrows, Wallace. Gotham. P. 475–477.

Адрес на Уильям-стрит указан в кн.: Browder. The Wickedest Woman in New York. P. 4; Joseph Trow, respondent, against Carrie S. Shannon, Ex’x, and c., appellant New York Court of Appeals, Cases and Briefs. Vol. 51. Albany: New York State Library, 1878. P. 21.

Запись о смерти Генри Саммерса от 16 августа 1831 года в кн: Manhattan Deaths. Vol. 7, 1829–32. New York Municipal Archives.

Gilfoyle T. City of Eros: New York City, Prostitution, and the Commercialization of Sex, 1790–1920. New York: Norton, 1992. Ch. 2.

Stansell C. City of Women: Sex and Class in New York, 1789–1860. New York: Knopf, 1982. P. 110–111.

Stansell C. City of Women. P. 55–57.

Объявление о свадьбе в газете: New York Spectator. 1833. 30 September. P. 1. Некоторые историки датируют брак 1836 годом, но объявление ясно указывает, что он состоялся тремя годами ранее. Greiner B. The Pastoral Records of Frederick W. Geissenhainer. 2012. 26 September. URL: www.nyhistory.org/blogs/the-pastoral-records-of-frederick-w-geissenhainer.

Neufeld K. The History of Russian-Germans. Museum fur RusslandDeutsche Kurturgeschichte, www.russlanddeutsche.de/en/russian-germans/history/the-history-of-russian-germans.html; The American Library // American. 1834. 13 September. P. 2; Martineau H. Retrospect of Western Travel. Vol. 1. New York: Charles Lohman, 1838; The Addresses and Messages of the Presidents of the United States to Congress: Comprising All the Inaugural, Annual, Special, and Farewell Addresses and Messages of Washington, Adams, Jefferson, Madison, Monroe, John Q. Adams, Jackson and Van Buren, Complete in One Volume. New York: Charles Lohman, 1837; Citizenship Declaration of Charles Lohman, Marine Court of the City of New York. 1836. 19 April. Vol. 17. P. 310. URL: ancestry.com.

List of Manifest of All the Passengers on Board the Ship Ontario, October 25, 1838, District of New York, Port of New York, Arriving Passenger and Crew Lists. URL: ancestry.com.

Потрет хранится в коллекции Музея контрацепции и абортов в Вене. Минатюра приобретена на аукционе у доктора Юргера Фишера, Аукционный дом Хайльброннер, GmbH and Co. KG. Я благодарю искусствоведа Марни Кесслер за то, что она помогла понять миниатюру.

Leavitt J. W. Brought to Bed: Child-Bearing in America, 1750–1950. New York: Oxford University Press, 1986. P. 37–38; Ulrich L. T. A Midwife’s Tale: The Life of Martha Ballard, Based on Her Diary, 1785–1812. New York: Vintage Books, 1991; Brandt S. H. Women Healers: Gender, Authority, and Medicine in Early Philadelphia. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2022; Fett S. Working Cures: Healing, Health, and Power on Southern Slave Plantations. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002, особенно Ch. 3.

Leavitt. Brought to Bed; Ulrich, A Midwife’s Tale; Fee E. The First American Medical School: The Formative Years // The Lancet. 2015. Vol. 385, no. 9981. P. 1940–1941.

Подробнее о Блэквелле в кн.: Nimura J. P. The Doctors Blackwell: How Two Pioneering Sisters Brought Medicine to Women—and Women to Medicine. New York: Norton, 2021. Примеры «женщин-врачей» взяты в кн.: Mott: Thomas Longworth, Joline J. Butler, and George P. Scott and Co // Longworth’s American Almanac New-York Register and City Directory for the Sixty-Third Year of American Independence. New York: Thomas Longworth, 1838. P. 462; Longworth’s American Almanac New-York Register and City Directory for the Sixty-Fourth Year of American Independence. New York: Thomas Longworth, 1839. P. 478, 548; Уэлш: Card to Ladies // New York Daily Herald. 1837. 21 November. P. 4; Костелло: To Married Ladies // New York Daily Herald. 1843. 3 March. P. 4; Бёрд: Dr. Vandenburgh’s Female Renovating Pills // New York Daily Herald. 1838. 12 February. P. 3; Physician, n. // OED Online. Oxford University Press. URL: www-oed-com.www2.lib.ku.edu/view/Entry/143129?result=1&rskey=ByjQ3q&; Horowitz R. In the Public Interest: Medical Licensing and the Disciplinary Process. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2013; Morantz-Sanchez R. M. Sympathy and Science: Women Physicians in American Medicine. New York: Oxford University Press, 1985. P. 188–189.

Чарльз Ломан жил на Кэтрин-стрит, 39, как утверждалось в статье: Indictment and Arrest of the Notorious Mrs. Restell // Morning Courier and New-York Enquirer. 1839. 19 August. P. 1; объявление в газете: New York Evening Post. 1837. July 2. P. 1; Medical Communication // New York Evening Post. 1838. 2 January 2. P. 3; Dr. Evans’ Celebrated Medicines // New York Morning Herald. 1839. 4 December. P. 3; объявление в газете: New York Herald. 1838. 23 April. P. 4. Подробнее об изменении уклада жизни в кн.: Tilt J. E. The Change of Life in Health and Disease: A Practical Treatise on the Nervous and Other Affections Incidental to Women at the Decline of Life, 3rd ed. London: John Churchill and Sons, 1870.

Об абортивных средствах в кн.: Riddle J. M. Eve’s Herbs: A History of Contraception and Abortion in the West. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997; Gordon L. Woman’s Body, Woman’s Right: Birth Control in America. New York: Penguin, 1974. P. 36–37; Tone A. Devices and Desires: A History of Contraceptives in America. New York: Hill and Wang, 2001. P. 14.

Coroner’s Office // New York Herald. 1839. 13 August. P. 3; Death from Oil of Tanzy // Morning Courier and New-York Enquirer. 1839. 13 August. P. 2.

Mysterious Case // New York Evening Post. 1840. 19 March. P. 2; Mysterious Death of Susan Skaats // New York Evening Post. 1840. 17 April. P. 2; Charge of Manslaughter // Albany Argus. 1840. 25 May. P. 4.

Thompson R. Sex in Middlesex: Popular Mores in a Massachusetts County, 1649–1699. Amherst: University of Massachusetts Press, 1986. P. 25; Dayton C. H. Taking the Trade: Abortion and Gender Relations in an Eighteenth-Century New England Village // William and Mary Quarterly. 1991. Vol. 48, no. 1. P. 19–49; Mohr J. C. Abortion in America: The Origins and Evolution of National Policy. New York: Oxford University Press, 1978. P. 3–6; Blackstone W. Commentaries on the Laws of England. Vol. 1. Oxford: Clarendon, 1765. P. 125–126.

Mohr. Abortion in America. P. 21; Report of the Trial of Ammi Rogers, for a High Crime and Misdemeanor, in a Brutal and High Handed Assault on the Body of Asenath Caroline Smith, of Griswold, Conn. New London, CT: Samuel Green, 1820.

Revised Statutes of the State of New York. Albany, NY: Packard and Van Benthuysen, 1829. Vol. 2. P. 661, 663. Впоследствии власти пересмотрели статью 9 и пояснили, что преступлением считалось непредумышленное убийство только в том случае, если в результате аборта погиб плод или мать. Другими словами, попытка прерывания беременности не приравнивалась к непредумышленному убийству, подробнее в документе: Revised Statutes of the State of New York. Albany, NY: Packard and Van Benthuysen, 1829. Vol. 3. P. 158.

1829 Statutes. No. 2:694; Mohr. Abortion in America. P. 27.

Mohr. Abortion in America. P. 28–29; Means C. C. Jr. The Law of New York Concerning Abortion and the Status of the Foetus, 1664–1968. New York Law Forum 14. No. 3. Fall 1968. P. 411–515.

Запись о Чарльзе Ломане за 1840 год; место проведения переписи: New York Ward Three, New York, New York; roll 299; P. 127; family history library film: 0017194, ancestry.com.

Mrs. Restell, Alias, Mrs. Loman // Sunday Morning News. 1839. 21 July. Газетная вырезка приложена к записке Джеймса Р. Уайтитнга в тот же день, о чем указано в документе: Anna Dall folder, Madame Restell Papers. Schlesinger Library, Harvard University (далее Restell Papers).

Mohr J. C. Abortion in America: The Origins and Evolution of National Policy, 1800–1900. New York: Oxford University Press, 1979. Ch. 1; Dayton C. H. Taking the Trade: Abortion and Gender Relations in an Eighteenth-Century New England Village // William and Mary Quarterly. 1991. Vol. 48, no. 1. P. 19–49. Законы от 1829 года находятся в разделе 2, параграф 9, и разделе 6, параграф 21, в документе: Revised Statutes of the State of New York. Albany, NY: Packard and Van Benthuysen, 1829. Vol. 2. P. 661, 694; Mohr. Abortion in America. P. 26–28.

Herald. 1837. 8 November. P. 3; Midwifery // New York Daily Herald. 1837. 27 October. P. 3; Dr. Vandenburgh’s Female Renovating Pills // New York Daily Herald. 1838. 12 February. P. 3.

Olasky M. Advertising Abortion During the 1830s and 1840s: Madame Restell Builds a Business // Journalism History. 1986. Vol. 13, no. 2. P. 50. Подробнее об объявлениях об абортах в ту эпоху в кн.: Mohr. Abortion in America. Ch. 3; Horowitz H. L. Rereading Sex: Battles Over Sexual Knowledge in Nineteenth-Century America. New York: Knopf, 2002. P. 198–200; Brodie J. F. Abortion and Contraception in Nineteenth-Century America. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994. P. 224–231.

Restell’s Monthly Female Regulating Pills // New York Morning Herald. 1839. 2 November. P. 3.

To Married Women // New York Morning Herald. 1839. 2 November. P. 3; Madame Restell’s Female Monthly Pills // Public Ledger (Philadelphia). 1839. 12 November. P. 3; Female Monthly Pills // Boston Post. 1840. 10 November. P. 1; Right and Proper // New York Mechanic. 1841. 27 March. P. 2.

Leavitt J. W. Brought to Bed: Child-Bearing in America, 1750–1950. New York: Oxford University Press, 1986. P. 25; Leavitt J. W. Under the Shadow of Maternity: American Women’s Responses to Death and Debility Fears in Nineteenth-Century Childbirth // Feminist Studies. 1986. Vol. 12, no. 1. P. 136. Сегодня этот показатель составляет около пятнадцати женщин на сто тысяч беременностей в Соединенных Штатах. Подробнее в кн.: Helmuth L. The Disturbing, Shameful History of Childbirth Deaths // Slate. 2013. 10 September.

Morals of the Rising Generation // New York Herald. 1839. 27 March. P. 2.

James R. Whiting to grand jury, July 21, 1839, Dall folder, Restell Papers.

О появлении полиции в современном виде, которое началось в 1845 году в Нью-Йорке, в кн.: Miller W. R. Cops and Bobbies: Police Authority in New York and London, 1830–1870. Chicago: University of Chicago Press, 1973. Ch. 1; Srebnick A. G. The Mysterious Death of Mary Rogers: Sex and Culture in Nineteenth-Century New York. New York: Oxford University Press, 1997. P. 96–97.

Kadish M. Behind the Locked Doors of an American Grand Jury: Its History, Its Secrecy, Its Purpose // Florida State University Law Review. 1996. Vol. 24, no. 1. P. 19; Younger R. D. The People’s Panel: The Grand Jury in the United States, 1634–1941. Providence, RI: American History Research Center, Brown University, 1963. P. 4.

Показания Памелы Палмер от 20 августа 1839 года; показания Эстер Уэллс от 20 августа 1839 года в документе: Dall folder, Restell Papers.

Показания Палмер и Уэллс.

Показания Анны Далл от 6 августа 1839 года в документе: Dall folder, Restell Papers.

Обвинительное заключение в документе: People of the State of New York v. Madame Restell. 1839. 16 August 16. Dall folder, Restell Papers.

Обвинительное заключение в документе: People v. Madame Restell.

Обвинительное заключение в документе: People v. Madame Restell; The Grand Inquest // New York Daily Herald. 1839. 19 August. P. 2; Indictment and Arrest of the Notorious Mrs. Restell // Morning Courier and New-York Enquirer. 1839. 19 August. P. 1.

Обвинительное заключение в документе: People v. Madame Restell; The Grand Inquest; Indictment and Arrest. О тюрьме «Гробницы» в кн.: Miller J. Cry of Murder on Broadway: A Woman’s Ruin and Revenge in Old New York. Ithaca, NY: Three Hills, an imprint of Cornell University Press, 2020. P. 58–64.

The Case of Mrs. Restell // New York Daily Herald. 1839. 21 August. P. 3; Beisel N. Imperiled Innocents: Anthony Comstock and Family Reproduction in Victorian America. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997. P. 9; Beisel N., Kay T. Abortion, Race, and Gender in Nineteenth-Century America // American Sociological Review. 2004. Vol. 69. P. 498–518; Mohr. Abortion in America. P. 166–167; Smith-Rosenberg C. The Abortion Movement and the AMA, 1850–1880 (цит. по: Smith-Rosenberg C. Disorderly Conduct: Visions of Gender in Victorian America. New York: Knopf, 1985. P. 217–244).

General Sessions // New York Daily Herald. 1839. 7 October. P. 3; Madame Restell’s New Issues // New York Daily Herald. 1839. 2 November. P. 2.

Журнал богадельни подтверждает приезд Анны «Дейл», 18-летней девушки из Германии, 17 декабря 183 года: Bellevue Alms House Ledger, 1839–1841 // Almshouse Ledger Collection, New York Municipal Archives Digital Collections; Statement of Dr. Fraché, July 22, 1840 // Dall folder, Restell Papers; Madame Restell. Legal Injustice: Effects of Persecution! // New York Daily Herald. 1840. 24 November. P. 5. О богадельне как единственном месте, где в тот период могла родить бедная незамужняя женщина, в кн.: Quiroga V. A. M. Poor Mothers and Babies: A Social History of Childbirth and Child Care Hospitals in Nineteenth-Century New York City. New York: Garland, 1991. P. 30–31.

Отказ истца от предъявленного им иска или части его (лат.).

Legal Injustice: Effects of Persecution! P. 5, а также в журнале: New York Sun. 1840. 21 November. P. 1; Court of Sessions // New York Herald. 1840. 19 November. P. 1; Court of Sessions—Yesterday // New York Sun. 1840. 19 November; Removal—Madame Restell // New York Daily Herald. 1840. 15 April. P. 3.

Legal Injustice; Court of Sessions; Court of Sessions—Yesterday; Removal.

Менестрель-шоу – комедийный театр, в котором выступают белые актеры, загримированные под темнокожих. – Прим. ред.

Cockrell D. Demons of Disorder: Early Blackface Minstrels and Their World. New York: Cambridge University Press, 1997. P. 49, 96–101; Cohen P. C., Gilfoyle T. J., Horowitz H. L. (eds.) The Flash Press: Sporting Male Weeklies in 1840s New York. Chicago: University of Chicago Press, 2008. P. 10, 18, 35, 38.

Cockrell, Demons of Disorder; Cohen, Gilfoyle, Horowitz. The Flash Press.

Keep It Before the People // Dixon’s Polyanthos. 1841. 16 February. P. 44.

Keep It Before the People.

О политике Диксона и Polyanthos подробнее в кн.: Cohen, Gilfoyle, Horowitz. The Flash Press. P. 40; Livengood N. C. Thus Did Restell Seal This Unfortunate Lady’s Lips with a Lie: George Washington Dixon’s Polyanthos and the Seduction Narrative // American Journalism. 2016. Vol. 33, no. 3. P. 289–316.

Madame Restell // Dixon’s Polyanthos. 1841. 6 March. P. 66; Anbinder T. Five Points: The 19th-Century New York City Neighborhood That Invented Tap Dance, Stole Elections, and Became the World’s Most Notorious Slum. New York: Free Press, 2001. P. 207–219.

Restell Caught at Last // Dixon’s Polyanthos. 1841. 20 March. P. 84–85; General Sessions // Morning Courier and New-York Enquirer. 1841. 17 March; Newark Daily Advertiser. 1841. 18 March. P. 2; Presentment // Philadelphia Daily Chronicle. 1841. 22 March. P. 4.

Restell Caught at Last. P. 85.

Restell. Legal Injustice. P. 5.

Restell. Legal Injustice. P. 5.

Deposition of Ann Maria Purdy. 1841. 22 March. Purdy folder, Restell Papers, Schlesinger Library, Harvard University. Бо льшая часть показаний Энн Марии Пёрди печаталась в газетах по всему штату Нью-Йорк, хотя оригинал стоит изучить, поскольку многие издания либо преувеличивают, либо игнорируют некоторые заявления, сделанные Пёрди. Важно, что показания, хотя они часто и написаны от третьего лица, были составлены так, будто человек просто произносил монолог о событиях, свидетелем которых он стал. На самом деле кто-то брал интервью у очевидца и сводил воедино его ответы в повествование, которое свидетель затем подтверждал, подписав показания. Это означает, что некоторые из ответов, которые дала Пёрди, или акцент на том, что определенные события могут быть затронуты в показаниях, отражают мнение того, кто задает вопросы, а не самой свидетельницы. Другими словами, свидетельские показания были опосредованными документами, и те, которые не содержали ответов, а также вопросов, которых нет в этом документе, часто составлялись таким образом, чтобы нарисовать определенную картину. Многие ученые изучали судебный процесс Рестелл по делу об аборте Пёрди, и хотя я многое почерпнул из протоколов, но также по-другому толковал некоторые из них. Другие протоколы в кн.: Srebnick A. G. The Mysterious Death of Mary Rogers: Sex and Culture in Nineteenth-Century New York. New York: Oxford University Press, 1995. P. 97–107; Horowitz H. L. Rereading Sex: Battles over Sexual Knowledge in Nineteenth Century America. New York: Knopf, 2002. P. 200–201; Carlson A. C. The Crimes of Womanhood: Defining Femininity in a Court of Law. Urbana: University of Illinois Press, 2009. P. 111–135; Homberger E. Scenes from the Life of a City: Corruption and Conscience in Old New York. New Haven: Yale University Press, 1994. P. 98–99, 110; Browder C. The Wickedest Woman in New York: Madame Restell, the Abortionist. Hamden, CT: Archon, 1981. Ch. 2; Livengood N. C. Thus Did Restell Seal This Unfortunate Lady’s Lips with a Lie: George Washington Dixon’s Polyanthos and the Seduction Narrative // American Journalism. 2016. Vol. 33, no. 3. P. 289–316.

Deposition of Ann Maria Purdy.

Deposition of Ann Maria Purdy.

Deposition of Ann Maria Purdy.

Deposition of Ann Maria Purdy.

Я благодарю врача Лизу Харрис, доктора философии, за то, что она рассказала мне об этом методе и его последствиях.

Revised Statutes of the State of New York. Vol. 2. Albany, NY: Packard and Van Benthuysen, 1829. Title 2, § 9. P. 661; Title 6, § 21. P. 662–663, 694.

Deposition of Ann Maria Purdy.

Police: Arrest of Madame Restell // Brooklyn Daily Evening Star. 1841. 24 March. P. 2.

Deposition of Ann Maria Purdy; Bill of Exceptions, Madame Restell v. the People. 1842. 10 May. Supreme Court of the Judicature Pleadings, 1838–1847, box 9, New York State Archives, Albany; мнение в документе: People v. Madam Restell, alias Ann Lohman, 3 Hill 289.1842 NY Lexis 208.

Examination of Mrs. Restell // New York Morning Express. 1841. 25 March. P. 2; Madam Restell // New York Herald. 1841. 29 March.

Предварительно (лат.).

Before Judge Inglis // Brooklyn Daily Evening Star. 1841. 2 April. P. 2; Madame Restell // Morning Courier and New York Enquirer. 1841. 3 April; Madame Restell // Evening Post. 1841. 7 April. P. 2; City Intelligence // New-York Tribune. 1841. 28 April. P. 2; The Case of Madame Restell // New-York Tribune. 1841. 28 April. P. 2. О смерти Энн Марии Пёрди в статье: Death of Mrs. Purdy // Dixon’s Polyanthos. 1841. 1 May. P. 129; Trial of Madame Restell // Brooklyn Evening Standard. 1841. 15 July. P. 2.

Madame Restell // Dixon’s Polyanthos. 1841. 27 March 27. P. 90.

Madame Restell. P. 90; The Infamous Restell!!! // Dixon’s Polyanthos. 1841. 27 March. P. 91; The Case of Madame Restell // New-York Tribune. 1841. 28 April. P. 2.

Madame Restell. P. 90; The Case of Madame Restell. P. 2; A Chapter on Mystery, Blood, and Murder // Morning Courier and New-York Enquirer. 1841. 24 March; City Intelligence // New York Herald. 1841. 24 March. О представлении интересов Ребекки в кн.: Livengood. Thus Did Restell. P. 310.

Indictment in People v. Madame Restell. 1841. 21 April. Restell Papers; Madame Restell // New York Spectator. 1841. 27 March. P. 2; Madame Restell // New-York Tribune. 1841. 24 April.

Confinement // New-York Atlas. 1841. 28 March. P. 2; A Visit to the Prison // Advocate for Moral Reform. 1841. 1 May. P. 71.

City Intelligence // New-York Tribune. 1841. 28 April. P. 2; Case of Madame Restell // New York Evening Post. 1841. 3 May. P. 2; Madame Restell // Dixon’s Polyanthos. 1841. 1 May. P. 130; General Sessions // New York Herald. 1841. 11 May. P. 2.

To the Public // New York Herald. 1841. 3 May. The Morning Courier и New-York Enquirer сообщили, что Растелл обвинили в непредумышленном убийстве, а позже заявили, что оно было умышленным. Подробнее в статье: Restell // Morning Courier and New-York Enquirer. 1841. 27 April. P. 1; Death of Mrs. Purdy // Morning Courier and New-York Enquirer. 1841. 4 May. P. 1.

Madame Restell // New-York Tribune. 1841. 13 May. P. 3; City Intelligence // New York Herald. 1841. 13 May; New-York American. 1841. 13 May; City Intelligence // New York Herald. 1841. 14 May (second ed.); Longworth’s American Almanac, New York Register, and City Directory (1840–41). New York: Thomas Longworth, 1840. P. 112.; реклама в статье: Madame Restell // New York Herald. 1841. 1 June 1.

General Sessions // New York Herald. 1841. 15 July; City Intelligence // New-York Tribune. 1841. 15 July. P. 2; Trial of Madame Restell // Brooklyn Evening Star. 1841. 15 July. P. 2; Anonymous [Dixon G. W.] Trial of Madame Restell, alias Ann Lohman for Abortion and Causing the Death of Mrs. Purdy. New York: privately printed, 1841. P. 8.

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 9–11, 12.

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 12–13.

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 14–17. Цитата на с. 15.

Court of Sessions // New-York Tribune. 1841. 20 July. P. 2; Dixon. Trial of Madame Restell. P. 17, 18.

Court of Sessions. P. 2; Dixon. Trial of Madame Restell. P. 18.

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 18.

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 18.

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 19–20.

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 19–20.

Bill of Exceptions, lines 76–77; City Intelligence // New-York Tribune. 1841. 21 July. P. 2; General Sessions // New York Herald. 1841. 21 July. P. 1. Из стенограммы судебного процесса, приведенной в списке возражений, создается впечатление, что Беттс на самом деле не выполнял поручения, но слово «нет» легко могло быть введено по ошибке. Многочисленные новостные источники утверждают обратное, и, по-видимому, нет причин, по которым защита вызывала бы Беттса в качестве свидетеля, если бы он ничего не сделал.

Формальных (лат.).

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 20; Bill of Exceptions, lines 78–79.

Dixon. Trial of Madame Restell. P. 21; Madame Restell // Brooklyn Evening Star. 1841. 21 July. P. 2.

To the Public // New-York Tribune. 1841. 22 July. P. 2.

Srebnick. Mysterious Death of Mary Rogers; Madame Restell // Dixon’s Polyanthos. 1841. 9 October. Front page.

Bill of Exceptions. Madame Restell v. the People. 1842. 10 May; Supreme Court // Brooklyn Evening Star. 1842. 28 May. P. 2.; мнение в документе: People v. Madame Restell, alias Ann Lohman, 3 Hill 289. 1842 NY Lexis 208.

Case of Madame Restell // New-York Tribune. 1842. 24 August. P. 1; Case of Madame Restell // New York Herald. 1842. 27 August. P. 1 (курсив в оригинале).

Case of Madame Restell. New-York Tribune. P. 1; Case of Madame Restell. New York Herald. P. 1.

Case of Madame Restell. New-York Tribune. P. 1; Case of Madame Restell. New York Herald. P. 1

Midwifery // New York Daily Herald. 1837. 27 October. P. 3. Альбертина Кауинг прибыла в Балтимор на пароходе Шиллер из Бремена, чтобы навестить свою мать, в октябре 1842 года, о чем говорится в документе: Baltimore, Maryland, U.S., Passenger Lists, 1820–1964. Некий Дж. Ф. Кауинг, который может быть тем же самым человеком, что и Фрэнсис Кауинг, прибыл в Новый Орлеан в 1843 году, также приехав из Бремена, о чем говорится в документе: New Orleans, Louisiana, U.S., Passenger Lists, 1813–1964. Записи доступны на сайте: ancestry.com.

Mrs. Bird’s Celebrated Soothing Syrup // New York Daily Herald. 1837. 27 October. P. 3; Advertisement // New York Daily Herald. 1837. 30 October. P. 4; A Real Blessing to Mothers // New York Atlas. 1841. 24 January. P. 4; Dr. Vandenburgh’s Female Renovating Pills // New York Daily Herald. 1838. 12 February. P. 3; Mrs. Bird // New York Daily Herald. 1838. 9 May. P. 3; Longworth’s American Almanac, New York Register and City Directory, 1840–41. New York: Thomas Longworth, 1840. P. 95; Doggett’s New-York City and Co-Partnership Directory, 1843–1844. New York: John Doggett Jr., 1843. P. 37.

Quiroga V. A. M. Poor Mothers and Babies: A Social History of Childbirth and Child Care Hospitals in Nineteenth-Century New York City. New York: Garland, 1989. Ch. 2.

Inquest // New York Evening News. 1841. 24 March. P. 1; Police // New York Commercial Advertiser. 1841. 24 March. P. 2; An Extraordinary Affair // Hudson River Chronicle. Ossining, NY. 1841. 30 March. P. 3; Record of the Inquest of Maria E. Shaw, March 23, 1841, New York County Coroner Inquests, January 1841 to June 1841, roll 18, New York Municipal Archives.

Протокол дознания по делу Марии Э. Шоу.

Case of Maria E. Shaw // Dixon’s Polyanthos. 1841. 27 March. P. 92 (курсив в оригинале).

Mrs. Bird // Dixon’s Polyanthos. 1841. 27 March. P. 92–93 (курсив в оригинале).

Mrs. Bird. P. 92–93.

Mrs. Bird. P. 92–93.

Dixon’s Polyanthos. 1841. 3 April. P. 97.

Птица (англ.).

Flight of a Bird // Dixon’s Polyanthos. 1841. 11 April. P. 108; Costello, Bird, and Restell // Dixon’s Polyanthos. 1841. 11 April. P. 108.

Catherine Cashdollar Maxwell, 1795–1876, at findagrave.com; Massachusetts Death Record for Jacob Weatherwax. 1831. 18 January. URL: ancestry.com; 1870 Federal Census Record for Maxwell Household. Ward Seventeen, District Ten, New York, New York. Roll 593_998. P. 423A. URL: ancestry.com; Manhattan Home of Black Abolitionist Among City’s Forgotten Stops on Underground Railroad // NY1 News. 2016. 24 February. URL: spectrumlocalnews.com/nys/rochester/news/2016/02/22/david-ruggles-home-lower-manhattan; Longworth’s New York City Directory, 1839–40. New York: Longworth, 1839. P. 184; Longworth’s New York City Directory, 1841–42. New York: Longworth, 1841. P. 194; Longworth’s New York City Directory, 1842–43. New York: Longworth, 1842. P. 173; General Sessions // New York Daily Herald. 1844. 22 March. P. 2; Advertisements for Madame Costello // New York Daily Herald. 1840. 10 February. P. 2; Mrs. Costello // Dixon’s Polyanthos. 1841. 9 May. P. 10; Madame Costello, the ‘Female Physician’ // New York Sporting Whip. 1843. 11 February (цит. по: Cohen P. C., Gilfoyle T. J., Horowitz H. L. (eds.) The Flash Press: Sporting Male Weeklies in 1840s New York. Chicago: University of Chicago Press, 2008. P. 185–186); Browder C. The Wickedest Woman in New York: Madame Restell, the Abortionist. Hamden, CT: Archon, 1988. P. 24.

Объявление Рестелл появилось в газете: New York Herald 8 декабря 1841 года. Цитируется в кн.: Olasky M. Advertising Abortion in the 1830s and 1840s: Madame Restell Builds a Business // Journalism History. 1986. Vol. 12, no. 2. P. 52.

City Intelligence // New York Daily Herald. 1843. 3 December. P. 5; Memoir of Zulma Marache // New York Daily Herald. 1844. 27 March. P. 6.

Memoir of Zulma Marache; City Intelligence // New York Daily Herald. 1843. 3 December. P. 5; General Sessions // New York Daily Herald. 1844. 24 March. P. 1.

General Sessions // New York Daily Herald. 1844. 22 March. P. 2; Madame Costello’s Card // New York Daily Herald. 1844. 2 April. P. 2; Sentence of an Abortionist // New York Daily Herald. 1844. 13 April. P. 2; People v. Costello. 1 Denio 83, May 1845.

City News // Evening Post. New York. 1844. 15 April. P. 2; Coroner’s Office // New-York Tribune. 1844. 16 April. P. 3 (курсив в оригинале).

Case of Abortion // New York Daily Herald. 1844. 17 April. P. 2.

Case of Abortion // New York Daily Herald. 1844. 18 April. P. 2.

Case of Abortion // New York Daily Herald. 1844. 18 April. P. 2.

Abortion Case // New York Daily Herald. 1844. 19 April. P. 2.

Abortion Case. P. 2; The Abortion Case in New York // Brooklyn Evening Star. 1844. 20 April. P. 2.

Mrs. Bird Bailed // New York Daily Herald. 1844. 18 May. P. 2; Trial of Madam Bird for Procuring an Abortion // New York Daily Herald. 1844. 14 September. P. 1; General Sessions // New York Daily Herald. 1844. 17 September. P. 1; General Sessions—Sentence // Evening Post. New York. 1844. 16 October. P. 2; Sentence // Brooklyn Evening Star. 1844. 17 October. P. 2; Sentences // New-York Tribune. 1844. 17 October. P. 3; Indictment in People v. Margaret Dawson, alias Bird, and Francis Kowing. 1844. 17 May. New York County DA Indictment Records, roll 226, New York Municipal Archives.

Bedford G. S., MD. Vaginal Hysterotomy // New York Journal of Medicine and Collateral Sciences. 1844. Vol. 2. March. P. 199–203.

Mohr J. C. Abortion in America: The Origins and Evolution of National Policy. New York: Oxford University Press, 1978. P. 120–121.

Mohr. Abortion in America. P. 123–125; Ch. 260, Laws of the State of New York Passed at the Sixty-Eighth Session of the Legislature. Albany, NY: C. Van Benthuysen, 1845. P. 285–286. Четвертая и пятая статьи закона, о которых я расскажу в следующей главе, также предусматривают уголовную ответственность за сокрытие факта рождения внебрачного ребенка, живого или мертвого. О пересмотре первой статьи закона в публикации: Abortion a Felony // National Police Gazette. 1846. 14 March. P. 1.

Most Horrible Discoveries // New York Evening Post. 1845. 27 August. P. 2.

Indictment in People v. Catharine Costello, alias Maxwell, and Charles Mason. 1845. 25 August. New York County DA Indictment Records, roll 233, New York Municipal Archives; Madame Costello // New York Daily Herald. 1845. 4 September. P. 2; Evening Post. 1845. 5 September. P. 2; Police Intelligence // New York Daily Herald. 1845. 5 September. P. 3; City Intelligence // Evening Post. 1845. 13 September. P. 2; New York Evening Post. 1845. 19 September. P. 2; Madame Costello // New York Daily Herald. 1845. 3 October.

General Sessions // New York Daily Herald. 1846. 13 February. P. 1; Madame Costello’s Trial // New-York Tribune. 1846. 14 February. P. 1; Case of Costello // Brooklyn Evening Star. 1846. 13 February. P. 1; Mohr. Abortion in America. P. 124.

Brooklyn Daily Eagle. 1846. 14 February. P. 2; Court of General Sessions // New York Daily Herald. 1846. 14 February. P. 1.

General Sessions // National Police Gazette. 1846. 21 February. P. 1, 24.

General Sessions // National Police Gazette. 1846. 21 February. P. 1, 24.

Упитанной (фр.).

Madame Costello // New York Daily Herald. 1846. 17 February. P. 2; Costello // Brooklyn Evening Star. 1846. 26 February. P. 2; New York Evening Post. 1846. 1 April. P. 3; Mad. Costello // New-York Tribune. 1846. 9 April. P. 5 (курсив в оригинале).

Madame Costello // New York Evening Express. 1846. 18 August. P. 2.

Trow’s New York City Directory, 1860–61. New York: John F. Trow, 1860. P. 79; Trow’s New York City Directory, 1860–1861. New York: John F. Trow, 1861. P. 78. Обе записи указывают, что она жила на Мэдисон-стрит, 242. Документы о получении гражданства США Альбертиной Кауинг (26 января 1859 года) и Фрэнсисом Кауингом (июня 1848 года) можно найти на сайте: ancestry.com. Оба указали, что ранее были гражданами королевства Ганновер.

New-York Tribune. 1846. 24 February. P. 2; Restell in Danger // Brooklyn Daily Eagle. 1846. 24 February. P. 2; Anti-Restell Meeting // New York Daily Herald. 1846. 24 February. P. 2. Подробнее об авторах, освещавших дело Мэри Эпплгейт и этот небольшой бунт, в кн.: Homberger E. Scenes from the Life of a City: Corruption and Conscience in Old New York. New Haven, CT: Yale University Press, 1994. P. 105–108; Browder C. The Wickedest Woman in New York: Madame Restell, the Abortionist. Hamden, CT: Archon, 1988. P. 58–66.

Показания Эпплгейт в статье: Police Intelligence // New York Herald. 1846. 6 February. P. 1. Также их публиковали The Evening Post и The New-York Tribune, помимо прочих. О профессии Эдвардса говорится в статье: A Comparative Statement // Boston Evening Transcript. 1845. 5 July. P. 2.

Police Intelligence. P. 1.

Richards L. L. Gentlemen of Property and Standing: Anti-Abolition Mobs in Jacksonian America. New York: Oxford University Press, 1970; Gilfoyle T. J. Strumpets and Misogynists: Brothel ‘Riots’ and the Transformation of Prostitution in Antebellum New York City // New York History. 1987. Vol. 68, no. 1. P. 44–65; Harris L. M. In the Shadow of Slavery: African Americans in New York City, 1626–1863. Chicago: University of Chicago Press, 2003. P. 189–194.

Подробнее о связи между незаконнорожденностью, оставлением детей и абортами в кн.: Quiroga V. A. M. Poor Mothers and Babies: Childbirth and Child Care Hospitals in Nineteenth-Century New York City. New York: Garland, 1989. Ch. 3.

Rowson S. Charlotte Temple / Ed. Marion Rust. 1791; repr., New York: Norton, 2000; Foster H. W. The Coquette or, the History of Eliza Wharton. 1797; repr., New York: Dover, 2015. Об обязанностях слуг в кн.: Stansell C. City of Women: Sex and Class in New York, 1789–1860. New York: Knopf, 1982. P. 12–13, ch. 8. О «падении» в кн.: Stansell. City of Women. P. 175–176. О росте проституции и реакции общества в кн.: Stansell. City of Women. Ch. 9; Gilfoyle T. J. City of Eros: New York City, Prostitution, and the Commercialization of Sex, 1790–1920. New York: Norton, 1992. Ch. 3. Статистика на с. 59.

О Бауэри в кн.: Stansell. City of Women. P. 89–100.

Об изменениях в законе о совращении подробнее в кн.: Freedman E. B. Redefining Rape: Sexual Violence in the Era of Suffrage and Segregation. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013. Ch. 2; Grossberg M. Governing the Hearth: Law and Family in Nineteenth-Century America. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1985. P. 45–49.

Miller J. Cry of Murder on Broadway: A Woman’s Ruin and Revenge in Old New York. Ithaca, NY: Three Hills, an imprint of Cornell University Press, 2020. P. 138–139, 143.

Знаменитое дело (фр.).

Miller. Cry of Murder on Broadway; Acquittal of Amelia Norman // Brooklyn Daily Eagle. 1844. 20 January. P. 2.

Acquittal of Amelia Norman. P. 2.

Awful Disclosures // New York Daily Herald. 1846. 4 February. P. 2; City Intelligence // New York Evening Post. 1846. 4 February. P. 2.

Police Intelligence. P. 1. Об истории неофициального усыновления до его законодательного регулирования в кн.: Grossberg. Governing the Hearth. P. 268–78; Miller J. Abandoned: Foundlings in Nineteenth-Century New York City. New York: New York University Press, 2008. P. 55–56; Berebitsky J. Like Our Very Own: Adoption and the Changing Culture of Motherhood, 1851–1950. Lawrence: University Press of Kansas, 2000. P. 20–28. Объявление об усыновлении встречается в статье: Mrs. Maxwell, M.D. (the former Madame Costello) // New York Times. 1863. 25 March. P. 7.

О яслях для детей бедных женщин говорится в кн.: Miller. Abandoned. P. 110–112. О кормилицах в ту эпоху в кн.: Golden J. A Social History of Wet Nursing in America: From Breast to Bottle. New York: Cambridge University Press, 1996. Ch. 2–3. Vapnek L. The Labor of Infant Feeding: Wet-Nursing at the Nursery and Child’s Hospital, 1854–1910 // Journal of American History. 2022. Vol. 109, no. 1. P. 90–115.

Police Intelligence. P. 1.

Police Intelligence. P. 1.

City and County of New York // Evening Post. 1846. 6 February. P. 2.

О статистике выживания младенцев на попечении кормилиц в кн.: Miller. Abandoned. P. 61–69; Vapnek. Wet-Nursing.

Another Chapter of Supposed Infant Murder // National Police Gazette. 1846. 7 February. P. 1.

Madame Restell and Some of Her Dupes // New York Medical and Surgical Reporter. 1846. Vol. 1, no. 10. P. 160–161.

Some of Her Dupes. P. 160–161.

The Child Murderess // National Police Gazette. 1846. 28 February. P. 1.

Arrest for Abandonment // Advocate for Moral Reform. 1839. 1 January; Unknown Male Infant. 1840. 25 December. New York County Coroner Inquests, roll 18, New York Municipal Archives; City Intelligence // New York Daily Herald. 1845. 13 February. P. 1; Crist T. A. Babies in the Privy: Prostitution, Infanticide, and Abortion in New York City’s Five Points District // Historical Archaeology. 2005. Vol. 39, no. 1. P. 19–46; Gilje P. A. Infant Abandonment in Early Nineteenth-Century New York City: Three Cases // Signs. 1983. Vol. 8, no. 3. P. 580–590; Micucci M. Another Instance of That Fearful Crime: The Criminalization of Infanticide in Antebellum New York City // New York History. 2018. Vol. 99, no. 1. P. 68–98; Revised Statutes of the State of New York. Vol. 2. Albany: Packard and Van Benthuysen, 1829. Ch. 1, Article 2nd, § 36. P. 665.

Miller. Abandoned. P. 30–31, 41–42.

Miller. Abandoned. P. 17–18, 65; Quiroga. Poor Mothers and Babies. P. 55–56.

Miller J. Transatlantic Anxieties: New York’s Nineteenth-Century Foundling Asylums and the London Foundling Hospital // Annales de Démographie Historique. 2007. Vol. 2. P. 37–58; Curious View of the Value of Foundling Hospitals // New York Daily Herald. 1846. 16 February. P. 1.

Thompson G. City Crimes; Or Life in New York and Boston (1849) in Venus in Boston and Other Tales of Nineteenth-Century City Life / Ed. David S. Reynold and Kimberly R. Gladman. Amherst: University of Massachusetts Press, 2002. P. 124–126.

Miller. Abandoned. P. 18; Crist, Babies in the Privy. P. 25–26; Hoffer P.C., Hull N.E.H. Murdering Mothers: Infanticide in England and New England, 1558–1803. New York: New York University Press, 1984. Epilogue; Micucci. Another Instance. P. 70, 77; Hemphill K. M. Driven to the Commission of this Crime: Women and Infanticide in Baltimore, 1835–1860 // Journal of the Early Republic. 2012. Vol. 32, no. 3. P. 437–461.

Quiroga. Poor Mothers and Babies. P. 54–56; Mintz S. Huck’s Raft: A History of American Childhood. Cambridge, MA: Belknap, 2006. Ch. 4; Zelizer V. A. Pricing the Priceless Child: The Changing Social Value of Children. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Hemphill. Driven. О добрачном целомудрии и благопристойности среднего класса в кн.: Cott N. Passionlessness: An Interpretation of Victorian Sexual Ideology, 1790–1850 // Signs. 1978. Vol. 4, no. 2. P. 219–236; Welter B. The Cult of True Womanhood, 1820–1860 // American Quarterly. 1966. Vol. 18, no. 2. P. 151–174. О добрачном сексе среди рабочего класса в кн.: Stansell. City of Women. P. 87–88. О контрацепции в кн.: Tone A. Devices and Desires: A History of Contraceptives in America. New York: Hill and Wang, 2001. P. 13–15.

Chap. 260, §§ 4 and 5, passed May 13, 1845, Laws of the State of New York, Passed at the Sixty-Eighth Session of the Legislature. Albany, NY: C. Van Benthuysen, 1845. P. 285–286.

To the Public // New-York Tribune. 1846. 25 February. P. 2.

Things in Philadelphia // New-York Tribune. 1846. 7 February. P. 10. Эпплгейт в федеральной переписи населения 1850 года округе Нью-Маркет, Филадельфия. P. 357, line 195, ancestry.com.

Restell, the Female Abortionist // National Police Gazette. 1846. 7 March. P. 1; Abortionism a Felony // National Police Gazette. 1846. 14 March. P. 1; New York Daily Herald. 1846. 19 February. P. 4.

Wonderful Trial of Caroline Lohman, Alias Restell, Reported in Full for the National Police Gazette. New York: Burgess and Stringer, 1847. P. 5, 6, 8. Подробнее о процессе Бодин в кн.: Browder C. The Wickedest Woman in New York: Madame Restell, the Abortionist. Hamden, CT: Archon, 1988. Ch. 4; Carlson A. C. The Crimes of Womanhood: Defining Femininity in a Court of Law. Urbana: University of Illinois Press, 2009. P. 122–128; Homberger E. Scenes from the Life of a City: Corruption and Conscience in Old New York. New Haven, CT: Yale University Press, 1994. P. 108–115.

Wonderful Trial. P. 6, 10.

Wonderful Trial. P. 7, 10; Law Intelligence // New York Daily Herald. 1847. 27 October. P. 1.

Wonderful Trial. P. 7, 10.

Wonderful Trial. P. 10–13.

Restell, the Female Abortionist // National Police Gazette. 1847. 13 March. P. 2.

City Intelligence // New York Evening Post. 1847. 8 September. P. 2; Case of the Child-Killer, Restell // Brooklyn Daily Eagle. 1847. 9 September. P. 2; Mad. Restell // Brooklyn Evening Star. 1847. 9 September. P. 2; Police // Commercial Advertiser. 1847. 9 September. P. 2; The Case of Madame Restell // Albany Evening Journal. 1847. 10 September. P. 2; Arrest of the Wretch Restell // National Police Gazette. 1847. 11 September. P. 2; Arrest of a Fugitive // New York Herald. 1847. 16 September. P. 3; Another Arrest in the Restell Case // National Police Gazette. 1847. 18 September. P. 2.

Bailed // New York Evening Post. 1847. 13 September. P. 2; Arrest of the Wretch Restell // National Police Gazette. 1847. 11 September. P. 2; Madam Restell // Maine Farmer. 1847. 16 September. P. 15; The Woman Restell // Brooklyn Evening Star. 1847. 18 September. P. 2; Madame Restell Bailed // New York Evening Post. 1847. 18 September. P. 2; Doggett’s New York Directory, 1846–1847. New York: Doggetts, 1846. P. 107; Madame Restell’s Bail // New York Daily Herald. 1847. 19 September. P. 2; Indictment in People v. Caroline Lohman, alias Ann Lohman, alias Madame Restell. 1847. 7 September. New York Municipal Archives, New York City.

The Woman Restell // Brooklyn Evening Star. 1847. 23 September. P. 2; Court of General Sessions // New York Daily Herald. 1847. 9 October. P. 1; Wonderful Trial of Caroline Lohman, Alias Restell, Reported in Full for the National Police Gazette. New York: Burgess and Stringer, 1847. P. 3–4; Court of General Sessions // New York Daily Herald. 1847. 22 October. P. 3.

Death of Ex-Recorder Scott // New York Times. 1854. 21 September. P. 3.

John M’Keon’s Work Done // New York Times. 1883. 23 November. P. 8; Wonderful Trial. P. 5. Подробнее об изменениях в домашнем укладе и работающих горожанках в эту эпоху в кн.: Stansell C. City of Women: Sex and Class in New York City, 1789–1860. New York: Knopf, 1982. Ch. 1, 5; Boydston J. Home and Work: Housework, Wages, and the Ideology of Labor in the Early Republic. New York: Oxford University Press, 1994; Ginzberg L. Women and the Work of Benevolence: Morality, Politics, and Class in the Nineteenth-Century United States. New Haven, CT: Yale University Press, 1990.

Wonderful Trial. P. 5. Об акушерстве в кн.: Ulrich L. T. A Midwife’s Tale: The Life of Martha Ballard, Based on Her Diary, 1785–1812. New York: Knopf, 1990. О работницах борделей и беспорядках в кн.: Gilfoyle T. J. City of Eros: New York City, Prostitution, and the Commercialization of Sex, 1790–1920. New York: W.W. Norton, 1992. Ch. 4.

Wonderful Trial. P. 5.

Wonderful Trial. P. 7–8.

James T. Brady // The National Cyclopaedia of American Biography. New York: James T. White, 1893. V. 3. P. 387; Graham D. Jr. A Treatise on the Practice of the Supreme Court of the State of New-York. New York: Gould Banks, 1836; Graham D. Jr. A Treatise on the Organization and Jurisdiction of the Courts of Law and Equity in the State of New York. New York: Halsted and Voorhies, 1839; Death of Hon. David Graham // New York Times. 1852. 28 June. P. 1.

Wonderful Trial. P. 8, 9; Law Intelligence // New York Daily Herald. 1847. 27 October. P. 1.

Wonderful Trial. P. 10, 11.

Wonderful Trial. P. 12–13; Law Intelligence // New York Daily Herald. 1847. 29 October. P. 2.

Bedford G. S. Vaginal Hysterotomy // New York Journal of Medicine and Collateral Sciences. 1844. Vol. 2. March. P. 199–203; Bedford G. S. [Editorial] // New York Medical and Surgical Reporter. 1846. Vol. 1, no. 10. 21 February. Статья перепечатана в сокращенном виде в том же журнале: Collins C. T. (Ed.) New York: Piercy and Reed, 1846. P. 162–165; Wonderful Trial. P. 17–18.

Wonderful Trial. P. 17–18.

Wonderful Trial. P. 17–19.

Wonderful Trial. P. 19–20; Law Intelligence // New York Daily Herald. 1847. 30 October. P. 2.

Trial of Madame Restell // National Police Gazette. 1847. 30 October. P. 2.

Wonderful Trial. P. 21.

Wonderful Trial. P. 26–28.

Wonderful Trial. P. 26–28.

Wonderful Trial. P. 28; показания Делии Морган и Марии Уолден 4 ноября 1847 года в People v. Madame Restell, New York Municipal Archives.

Wonderful Trial. P. 28–29.

Wonderful Trial. P. 29–30.

Wonderful Trial. P. 31.

Wonderful Trial. P. 31.

Wonderful Trial. P. 32.

Wonderful Trial. P. 34–35.

Wonderful Trial. P. 35.

Wonderful Trial. P. 35–36.

Wonderful Trial. P. 36.

Wonderful Trial. P. 37.

Wonderful Trial. P. 37–38.

Wonderful Trial. P. 38.

Wonderful Trial. P. 38.

Conviction of the Child-Murderess Restell // Brooklyn Daily Eagle. 1847. 11 November. P. 2; Trial of Madame Restell—State of Society // New York Herald. 1847. 12 November. P. 3.

Wonderful Trial. P. 38; Case of Madame Restell // Brooklyn Daily Eagle. 1847. 12 November. P. 2; Inefficiency of Certain Laws // Brooklyn Evening Star. 1847. 12 November. P. 2; An Outrage on Justice and On Public Decency // Brooklyn Daily Eagle. 1847. 13 November. P. 2.

Supreme Court—Chambers // New York Daily Herald. 1847. 16 November. P. 3.

Advertisement for Wonderful Trial // New-York Tribune. 1847. 16 November. P. 3; A Physician of New York. Madame Restell: An Account of Her Life and Horrible Practices, Together with Prostitution in New York, Its Extent—Causes—and Effects. New York, 1847. P. 7.

People v. Ann Lohman, Alias Madame Restell. 2. Barb. 216; 1848 NY App. Div. Lexis 110, January 1848; Doings in the Law Courts this Morning // New York Commercial Advertiser. 1848. 20 January. P. 2.

People v. Ann Lohman, Alias Madam Restell. 2 Barb. 450; 1848 NY App. Div. Lexis 127, February 1848; Madame Restell // Baltimore Sun. 1848. 9 February. P. 1; Wages of Sin // Lancaster Examiner. 1848. 9 February. P. 1.

People v. Ann Lohman, Alias Madame Restell. 1 NY 379; 1848 NY Lexis 29, June 1848; Justice Slow but Sure. New York Evening Express, June 29, 1848. P. 2; Madame Restell’s Case Decided // Daily Albany Argus. 1848. 29 June. P. 2.

Before Rikers, Blackwell’s Was DOC’s First Home // Correction News. 1995. URL: www.correctionhistory.org/html/chronicl/nycdoc/html/blakwel1.html; Horn S. Damnation Island: Poor, Sick, Mad and Criminal in 19th-Century New York. Chapel Hill, NC: Algonquin Books, 2018. P. 196–199.

Цит. по: Диккенс Ч. Из американских заметок. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1949.

Dickens C. American Notes for General Circulation: in 2 vol. London: Chapman and Hall, 1842. Vol. 1. P. 225–226.

Madame Restell // Trenton State Gazette. 1848. 21 July. P. 1. Madame Restell // Cincinnati Commercial Tribune. 1848. 29 November. P. 1; New York Evening Express. 1848. 18 July. P. 4; Madame Restell and John Harrison // Biblical Recorder. 1848. 9 December. P. 2; Blackwell’s Island // Brooklyn Evening Star. 1849. 10 January. P. 2.

Madame Restell // Brooklyn Daily Eagle. 1848. 17 November; Madame Restell // Middlebury Register. 1848. 28 November. P. 3; Release of Madame Restell // Maine Cultivator and Hallowell Gazette. 1848. 18 November. P. 2; Audacious Parade of the ‘Wages of Sin’ // New Orleans: Times-Picayune. 1848. 27 June. P. 1.

Browder. Wickedest Woman. P. 93; The Victim of Restell // Brooklyn Evening Star. 1848. 3 July. P. 2; The Board of Supervisors // Evening Mirror. 1851. 29 October. P. 3.

Ломан и ее дочь значатся в судовой декларации корабля «Грейт Вестерн», прибывшего в Нью-Йорк 10 сентября 1845 года. Чиновник, предположительно из иммиграционной службы, отметил в судовой декларации «мадам Рестелл и дочь», что свидетельствовало об их дурной славе. Подробнее в документе: New York, U.S. Arriving Passenger and Crew Lists, 1820–1957. URL: ancestry.com.

Portuguese Female Pills // New York Daily Herald. 1840. 10 February. P. 2.

Dunn P. M. Jean-Louis Baudelocque (1746–1810) of Paris and l’art des accouchemens. Archives of Diseases in Childhood, Fetal, and Neonatal Edition 89, 2004. P. 370–372.

Chailly M. A Practical Treatise on Midwifery, trans. Gunning S. Bedford. New York: Harper and Brothers, 1844, i.

To Those Without Children; The Invisible Wig; A Strange, Blessed, Astounding and Supernatural Invention. Все объявления в газете: New York Daily Herald. 1844. 19 September. P. 4.

Restell Case // Brooklyn Evening Star. 1847. 15 September. P. 2.

Запись о Чарльзе Ломане и семье в федеральной переписи 1850 года, roll 535, p. 401b, lines 31–39, family number 1115, living in Third Ward, New York, New York. URL: ancestry.com.

Shannon C. S. New York Court of Appeals, Cases and Briefs. Vol. 51. 1878. P. 8. New York State Library, Albany.

Запись о Джозефе Троу, главе семьи, Гринпорт, Саффолк, Нью-Йорк, roll 935, p. 528C, line 48, U.S. census of 1880, ancestry.com; testimony in Trow v. Shannon. P. 27–28, 31–32, 68. О компании Hegeman and Company в рекламе от 1800 года в Библиотеке Конгресса на сайте: www.loc.gov/resource/rbpe.13407000/. Также в газете: Wall Street Daily News. 1894. 9 March. P. 3. Логотип Hegeman and Company, включающий дату основания, был нанесен на многие товары, которые теперь доступны для продажи на eBay.

Реклама книги «Личный медицинский справочник замужней женщины» (The Married Woman’s Private Medical Companion) в газете: New York Daily Herald. 1847. 14 March. P. 4; Marriage: Why So Often Unhappy // New-York Atlas. 1856. 16 November; объявление в газете: New York Daily Herald. 1848. 29 December. P. 3; Observations d’un médecin // Courrier des États-Unis. 1851. 8 April. P. 6. О Франсуа Морисо в кн.: Horowitz H. L. Rereading Sex: Battles over Sexual Knowledge and Suppression in Nineteenth-Century America. New York: Knopf, 2002. P. 468–421.

Mauriceau A.M. The Married Woman’s Private Medical Companion. New York, 1847. V–VIII.

Horowitz. Rereading Sex. P. 47, 75–83.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion, iii; также объявление в газете: New York Daily Herald, March 14, 1847. P. 4.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion. P. 3–8, 15–16, 104, 142, 143, 177, 237. Смотри также кн.: Horowitz. Rereading Sex. P. 208.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion. P. 48, 57–59.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion. P. 104–107, 123, 142.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion. P. 150, 154. О замене контрацепции на прерывание полового акта в кн.: Owen. Moral Physiology: Or, a Brief and Plain Treatise on the Population Question, 5th ed. London: J. Watson, 1841. P. 47 of appendix.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion. P. 215, 222, 223, 181, 188–89.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion. P. 192, 194, 195. О щипцах и росте числа врачей, принимающих роды, в кн.: Leavitt J. W. Brought to Bed: Childbearing in America, 1850–1950. New York: Oxford University Press, 1986. Ch. 2. О Вустер-Биче в кн.: Kelly H. and Burrage W., eds. Beach, Wooster (1794–1859). American Medical Biographies. Baltimore: Norman, Remington, 1920. P. 79–80.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion. P. 168–169.

Mauriceau. Married Woman’s Private Medical Companion. P. 180–181; M. Chailly. A Practical Treatise on Midwifery, trans. Gunning S. Bedford. New York: Harper and Brothers, 1844. P. 134.

Объявление в газете: New York Herald. 1847. 14 March. P. 4; объявление в газете: New Orleans Times-Picayune. 1847. 16 April. P. 3; Hartford Courant. 1847. 25 May. P. 3; Augusta Daily Constitutionalist. 1847. 22 June. P. 3; Poughkeepsie Journal. 1847. 3 July. P. 3; Restell Case // Brooklyn Evening Star. 1847. 15 September. P. 2; Police Intelligence // New York Daily Herald. 1847. 17 September. P. 2; Arrest of Lohman, Alias Dr. Mauriceau // Brooklyn Evening Star. 1847. 17 September. P. 2; Bailed // New York Daily Herald. 1847. 21 September. P. 3.

Mauriceau’s Married Woman’s Medical Companion // Louisville Courier. 1847. 27 September. P. 2.

Mauriceau’s Married Woman’s Medical Companion. P. 2.

U.S. census for 1860, roll M653_789, page 135, line 340, family 446, Third Ward, New York City, ancestry.com.

Midwifery // New York Daily Herald. 1837. 27 October. P. 3. Альбертина Кауинг прибыла в Балтимор на пароходе Шиллер из Бремена, чтобы навестить свою мать, в октябре 1842 года, о чем говорится в документе: Baltimore, Maryland, U.S., Passenger Lists, 1820–1964. Некий Дж. Ф. Кауинг, который может быть тем же самым человеком, что и Фрэнсис Кауинг, прибыл в Новый Орлеан в 1843 году, также приехав из Бремена, о чем говорится в документе: New Orleans, Louisiana, U.S., Passenger Lists, 1813–1964. Записи доступны на сайте: anancestry.com; Official Canvas of Westchester County // Hudson River Chronicle. 1843. 21 November. P. 6; New York and Albany Railroad // Hudson River Chronicle. 1845. 9 September. P. 2; Second Assembly District Convention // Westchester Herald. 1850. 3 September. P. 2; Greenburgh Town Officers—1847 // Westchester Herald. 1847. 13 April. P. 3; записи о пассажирах Стивене, 35 лет, Либерти, 8 лет, и Элайдже Троу, 10 лет, 18 августа 1853 года (Стивен указан как рабочий) в документе: New York, U.S., Arriving Passenger and Crew Lists (including Castle Garden and Ellis Island), 1820–1957, ancestry.com; Стивен, Элизабет, Элайджа, Энн и Элис Троу в ходе федеральной переписи населения 1860 года в Барре, округ Орлеан, штат Нью-Йорк: 1860 United States Federal Census, roll M653_836. P. 1118, family number 1175, ancestry.com; Исаак Л. Пёрди, Кэролайн Пёрди и их дети Кэролайн и Чарльз Пёрди в Гринбурге, Вестчестер, Нью-Йорк: 1860 United States Federal Census, roll M653_881. P. 727, ancestry.com.

Arrest of Madam Restell // Brooklyn Daily Eagle. 1854. 13 February. P. 2; Madame Restell Charged with Abortion // New York Daily Herald. 1854. 14 February. P. 3.

О работе полицейских судов: Cragg T. Habitués of the Police Court: Criminal Justice and the Poor in Antebellum Detroit // Michigan Historical Review. 2009. Vol. 35. No. 1. P. 1–28; Richardson J. F. The New York Police, Colonial Times to 1901. New York: Oxford University Press, 1970. P. 75; Ramsey C. B. The Discretionary Power of ‘Public’ Prosecutors in Historical Perspective // American Criminal Law Review. 2002. No. 39. P. 1309–1330; Miller W. R. Cops and Bobbies: Police Authority in New York and London, 1830–1870. Chicago: University of Chicago Press, 1973. P. 94; О шантаже в полицейских судах в кн.: Cragg T. Habitués of the Police Court. P. 17.

George Shackford, the Seducer of Miss Grant—Eventful Life // Weekly Wisconsin. 1854. 29 March. P. 3.

George Shackford, the Seducer of Miss Grant. P. 3.

George Shackford, the Seducer of Miss Grant. P. 3; Police Intelligence. P. 2; запись о рождении Джорджа Шекфорда, 6 августа 1818 года, Честер, Нью-Гэмпшир, на сайте: ancestry.com; запись о браке Джорджа Р. Шекфорда и Маргарет Э. Робинсон, 14 мая 1841 года, Брентвуд, Нью-Гэмпшир, на сайте: ancestry.com; Philadelphia: Saturday Courier. 1841. 5 June. P. 3; Mortuary Notice // New York Commercial Advertiser. 1845. 24 January. P. 3; запись о смерти Маргарет Э. Р. Шекфорд от почечной инфекции, 24 января 1845 года, проживавшей по адресу Гринвич, 136, в архивах пресвитерианской церкви, Седьмая пресвитерианская церковь, Нью-Йорк, на сайте: ancestry.com; Sudden Bereavement // Boston Courier. 1848. 10 April. P. 2.

О соблазнении под предлогом женитьбы в кн.: Freedman E.B. Redefining Rape: Sexual Violence in the Era of Suffrage and Segregation. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013. P. 42–44.

Аффидевит Корделии Грант полностью перепечатан в статье: Police Intelligence // New York Daily Herald. 1854. 14 February. P. 3.

Аффидевит Грант в статье: Police Intelligence. P. 2.

Аффидевит Грант в статье: Police Intelligence. P. 2.

Аффидевит Грант в статье: Police Intelligence. P. 2 (курсив в оригинале).

Police Intelligence: Madame Restell Charged with Causing an Abortion // New York Daily Herald. 1854. 14 February. P. 3; Marriages // Boston Daily Bee. 1853. 16 April. P. 3; запись о браке Рут Кросби и Джорджа Шекфорда, 13 апреля 1853 года, Бостон, штат Массачусетс, в документе: Massachusetts, U.S., Town and Vital Records, 1620–1988, ancestry.com; согласно переписи населения штата Массачусетс за 1855 год, Шекфорды проживали во втором округе Бостона, о чем говорится на сайте: ancestry.com.

Daily Telegraph. Jersey City, NJ, 1854. 16 February. P. 2; The Abortion Case // New York Daily Herald. 1854. 23 February. P. 8.

The Abortion Case. P. 8.

The Abortion Case. P. 8; The Restell Abortion Case – Mr. Busteed’s Statement // New York Daily Herald. 1854. 7 March. P. 7; New London Daily Star. Connecticut, 1854. 28 February. P. 2.

The Case of Madame Restell // Brooklyn Daily Eagle. 1854. 3 March. P. 2; Things in New York // Baltimore Sun. 1854. 4 March. P. 1. О возможности задержания важного свидетеля в штате Нью-Йорк в кн.: Oliver W. M. The Rise and Fall of Material Witness Detention in Nineteenth Century New York // NYU Journal of Law and Liberty. 2005. Vol. 1. No. 2. P. 733; Richardson J. F. The New York Police, Colonial Times to 1901. New York: Oxford University Press, 1970. P. 76.

Philadelphia Sunday Dispatch. 1854. 19 February. P. 2. Спасибо Холли Дуган, выдающемуся шекспироведу, за помощь с этим отрывком. В «Моби Дике» Мелвилла, опубликованном всего за три года до этого случая, в 1851 году, также упоминается спермацет в главе 92: «Кто бы тогда мог подумать, что такие прекрасные леди и джентльмены будут лакомиться эссенцией, найденной в бесславных внутренностях больного кита!»

Restelle [sic] Still at Large // Daily National Era. 1854. 4 March. P. 2; Madame Restell // Jackson Standard. 1854. 16 March. P. 2; Police Intelligence // New York Daily Herald. 1854. 11 March. P. 7; The Restell Abortion Case. P. 7; Things in New York // Baltimore Sun. 1854. 14 March. P. 1; Lancaster Examiner. 1854. 15 March. P. 2; The Restell Abortion Case // New York Herald. 1854. 9 March. P. 9.

City Intelligence // New York Daily Herald. 1854. 17 March. P. 8; Brooklyn City Intelligence // New York Daily Herald. 1854. 18 March. P. 3; The Restell Case // Brooklyn Daily Eagle. 1854. 18 March. P. 2; О Мэри Роджерс см. главу 3 этой книги, а также: Srebnick A. G. The Mysterious Death of Mary Rogers: Sex and Culture in Nineteenth-Century New York. New York: Oxford University Press, 1995. P. 32, 96.

Police Intelligence // New York Daily Herald. 1854. 23 March. P. 1; Miss Grant // Brooklyn Daily Eagle. 1854. 24 March. P. 2.

Police Intelligence // New York Daily Herald. 1854. 23 March. P. 1; Miss Grant // Brooklyn Daily Eagle. 1854. 24 March. P. 2.

New York Crime. Buffalo Morning Express, April 12, 1854. P. 2.

Marriages // Portland Weekly Advertiser. 1855. 6 March. P. 3; Запись о браке Сэмюэля Дж. Нобла и Корделии А. Грант от 25 февраля 1855 года, Портленд, штат Мэн: Maine, U.S., Marriage Records, 1713–1922, ancestry.com; Cordelia Grant Again // National Police Gazette. 1857. 28 March. P. 2.

Согласно федеральной переписи населения 1870 года, Джордж, Рут А., Джордж А. и Ханна Шекфорд проживали в Восточном Бостоне: 1870 federal census, roll M593_640, p. 226A, ancestry.com. Согласно той же переписи, Сэмюэл Нобл, аптекарь, жил в Восьмом округе вместе с Корделией, Бланш, Гертрудой и Мэри Уэлч, служанкой из Ирландии: 1870 federal census, roll 593_645, p. 20A, ancestry.com.

Этот отчет основан на показаниях мадам Рестелл от 31 декабря 1861 года, папке с делом Нейдлингера, бумагах мадам Рестелл, библиотеке Шлезингера, Гарвардском университете (далее – документы Рестелл) и статье: Rearrest of Madame Restell // New York Herald. 1856. 20 August. P. 1.

Re-Arrest of Madame Restell – Attempted Abortion and Abduction // New York Herald. 1856. 20 August. P. 1; Madame Restell Again Arrested // New York Evening Mirror. 1856. 20 August. P. 3; Re-Arrest of Madame Restell – Attempted Abortion and Abduction // Brooklyn Daily Eagle. 1856. 20 August. P. 3; Re-Arrest of Madame Restell // Boston Herald. 1856. 21 August. P. 2; Baltimore Sun. 1856. 21 August. P. 4; Re-Arrest of Madame Restell // Sacramento Daily Union. 1856. 22 September. P. 3; О Кайзер в статье: Charge of Seduction and Abortion – Madame Restell Arrested // New York Herald. 1856. 1 August. P. 1; The Notorious Madame Restell Again Arrested // Frank Leslie’s Illustrated Newspaper. 1856. 16 August. P. 12; The Morals of New York // Buffalo Evening Post. 1856. 14 August. P. 2; Horrible Depravity in New York // Reynold’s Newspaper (London, England). 1856. 7 September. P. 7. Статья перепечатана из The New York Police Gazette.

Re-Arrest of Madame Restell // New York Herald. 1856. 20 August. P. 1.

Madame Restell. Gross Unfairness // New York Herald. 1856. 21 August. P. 6.

Restell. Gross Unfairness. P. 6; Baltimore Sun. 1856. 23 August. P. 4; Pennsylvania: Lancaster Examiner. 1856. 27 August. P. 3.

The Restell Abortion Case // New-York Tribune. 1856. 29 August. P. 8 (курсив в оригинале).

Madame (Restell) Lohman and the Missing Child // New York Times. 1856. 17 December. P. 3.

Madame (Restell) Lohman and the Missing Child. P. 3.

Madame Restell in Court // New York Herald. 1856. 17 December. P. 5.

Report of Charles Edwards, October 16, 1857, Neidlinger case folder, Restell Papers.

Supreme Court, Special Term, Before Hon. Judge Clarke, the People at the Relation of Frederica M. Neidlinger vs. Mary Lohman, Commonly Called Madame Restell, April 21, 1858; New York Supreme Court, the People on Relation of Frederica W. Neidlinger Against Mary Lohman, Alias Madame Restell, April 21, 1858, both in Neidlinger case folder, 1857–1861, Restell Papers. Суд цитировал документ: Ch. 9, title 1, article 2, § 32, no. 1, Revised Statutes of the State of New York. New York: Packard and Van Benthuysen, 1829. Vol. 2. P. 566.

Statement of Madame Restell, May 3, 1858, Frederica Neidlinger folder, 1857–61, Restell Papers.

Statement of Madame Restell, May 3, 1858.

Statement of Madame Restell, May 3, 1858.

Statement of Madame Restell, May 3, 1858 (выделено курсивом в оригинале).

Statement of Madame Restell, May 3, 1858.

Statement of Madame Restell, May 3, 1858.

Madame Restell // Detroit Free Press. 1860. 24 February. P. 1. Эта история также появилась в Chicago Tribune, Daily Nashville Patriot, а сокращенная версия – в Baltimore Sun, Evansville Journal (Indiana), Boston Cultivator, New Hampshire Statesman и других. Подробнее в статье: Rich // Boston Investigator. 1860. 29 February. P. 7.

Personal // New York Herald. 1861. 13 April. P. 2. Хотя Рестелл не очень часто публиковала предложения с усыновлением, такие объявления не были редкостью в нью-йоркских газетах XIX века.

Смотрите различные ходатайства в деле Найдлингера: 1857–1861 file dated October and November 1861, Restell Papers; а также обвинение, выдвинутое судьей Леонардом: December 9, 1861, Neidlinger folder, Restell Papers; Madame Restell in Court Once More // New York Evening Express. 1861. 10 December. P. 3; A Mother Seeking an Illegitimate Child // New York Times. 1861. 11 December. P. 7.

Restell testimony, December 31, 1861, P. 1–2, Neidlinger folder, Restell Papers.

Restell testimony, December 31, 1861.

Restell testimony, December 31, 1861.

Restell testimony, December 31, 1861

Restell testimony, December 31, 1861.

Документы по делу: People ex rel Frederica Neidlinger v. Ann Lohman, July 20, 1862, Neidlinger folder, Restell Papers. В одной из статей о приговоре, опубликованной в The New York Times, утверждалось, что декабрьские показания Рестелл не привели к принятию решения, но, когда в июле 1862 года Найдлингер снова подала заявление о возбуждении дела, предложив объявление акушерки в качестве доказательства того, что она была специалистом по абортам – очевидно, это не имело отношения к проблеме похищения детей, – в конце концов судья вынес решение в пользу Рестелл. Однако в своем решении он признал, что ознакомился со свидетельскими показаниями Рестелл. Подробнее в статье: Law Reports // New York Times. 1862. 20 July. P. 6.

Запись о зачислении Айзека Л. Пёрди на военную службу от 13 августа 1862 года: New York, U.S., Civil War Muster Roll Abstracts, 1861–1900, ancestry.com. О воле и невоздержанности в кн.: Browder C. The Wickedest Woman in New York: Madame Restell, the Abortionist. Hamden, CT: Archon, 1988. P. 116–117; 7th Artillery Regiment // New York State Military Museum and Veterans Research Center. URL: museum.dmna.ny.gov/unit-history/artillery/7th-artillery-regiment; New York State. Annual Report of the Adjutant General of the State of New York for the Year 1897: Registers of the Seventh and Eighth Artillery in the War of the Rebellion. New York and Albany: Wynkoop Hallenbeck Crawford, 1899. P. 281.

В списке погибших указано, что Айзек Пёрди скончался 15 ноября 1864 года: New York, U.S., Civil War Muster Roll Abstracts, 1861–1900, ancestry.com; National Park Service, History of the Andersonville Prison, September 3, 2020, www.nps.gov/ande/learn/historyculture/camp_sumter_history.htm.

The Lives of a Former Chambers Street Firehouse. Ephemeral New York, URL: ephemeralnewyork.wordpress.com/2018/04/23/the-lives-of-a-former-chambers-street-firehouse; New York Landmarks Preservation Commission. (Former) Firehouse, Engine Company 29, 160 Chambers Street, URL: www.neighborhoodpreservationcenter.org/db/bb_files/2016–Former-Firehouse-Engine-Company-29.pdf; Browder, Wickedest Woman, 118.

Фаррелл и Чарльз Пёрди фигурируют в переписи населения США 1870 года: the 1870 U.S. census, Eleventh District, Eighth Ward, New York County, New York state, family 174, NARA microfilm roll M593_981, ancestry.com; Browder. Wickedest Woman. P. 122–23.

Browder. Wickedest Woman. P. 122–123.

Статистика приведена в газете: Buffalo Commercial Advertiser. 1865. 24 May. P. 4; Troy Daily Times. 1865. 24 May. P. 2; The New Residence of Madame Restell // Boston Traveler. 1865. 23 May. P. 6; The Wages and the Work of Sin // Indianapolis Star. 1865. 31 May. P. 4; A Palace of Blood // Patriot. 1865. 8 June. P. 1.

The New Residence of Madame Restell // New York Evening Express. 1865. 19 May. P. 3.

Ellington G. Women of New York, Or, Social Life in the Great City. New York: New York Book Company, 1870. P. 406. McCabe J. D. Jr. Lights and Shadows of New York; Or, the Sights and Sensations of the Great City. Philadelphia: National, 1872 (почти все описания мадам Рестелл и ее дома взяты из текста Эллингтона без указания авторства).

Ellington. Women of New York. P. 408–409. Четвертый этаж технически является пятым, если считать подвал первым этажом.

Maxwell W. H. A Female Physician to the Ladies of the United States: Being a Familiar and Practical Treatise on Matters of Utmost Importance Peculiar to Women. New York: printed by author, 1860. P. 5–7. О женщинах с высшим медицинским образованием в кн.: Morantz-Sanchez R. M. Sympathy and Science: Women Physicians in American Medicine. New York: Oxford University Press, 1985. P. 49.

Ни один аспект дискуссии об абортах в Америке девятнадцатого века не был изучен так подробно, как история, рассмотренная в этой главе. Подробнее о некоторых важных исследованиях, которые я привожу здесь, в кн.: Mohr J. Abortion in America: The Origins and Evolution of National Policy. New York: Oxford University Press, 1978; Smith-Rosenberg C. The Abortion Movement and the AMA, 1850–1880 // Disorderly Conduct: Visions of Gender in Victorian America. New York: Knopf, 1985. P. 217–244; Beisel N., Kay T. Abortion, Race, and Gender in Nineteenth-Century America // American Sociological Review. 2004. Vol. 69. P. 498–518; Brodie J. F. Contraception and Abortion in 19th-Century America. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994; Reagan L. J. When Abortion Was a Crime: Women, Medicine, and Law in the United States, 1867–1973. Berkeley: University of California Press, 1997; Ehrlich J. S., Doan A. Abortion Regret: The New Attack on Reproductive Freedom. Santa Barbara, CA: Praeger, 2019. Ch. 1.

Morantz-Sanchez. Sympathy and Science. P. 31.

Письмо Томаса Блэтчфорда Горацио Стореру от 23 марта 1857 года и 13 мая 1857-го цитируется в кн.: Mohr. Abortion in America. P. 151. Документы Сторера ранее хранились в медицинской библиотеке Каунтвея в Гарварде, которая закрылась во время пандемии COVID-19, поэтому я не мог получить к ним доступ. Летом 2022 года, когда организация открылась для доступа исследователей, не являющихся сотрудниками Гарварда, документы Сторера и другие архивы перешли в Бостонскую медицинскую библиотеку, которая занималась обработкой коллекций, что означало, что они недоступны для ученых.

Extracts from the Records of the Suffolk District Medical Society // Boston Medical and Surgical Journal. 1857. 7 May. P. 282–283; The Report upon Criminal Abortion // Boston Medical and Surgical Journal. 1857. 28 May. P. 346.

Transactions of the American Medical Association. Vol. 10. Philadelphia: printed for the association, 1857. P. 30.

Report on Criminal Abortion // Transactions of the American Medical Association. Vol. 12. Philadelphia: printed for the association, 1859. P. 75–76.

Report on Criminal Abortion. Vol. 12. P. 77–78.

Smith-Rosenberg. Abortion Movement and the AMA, 1850–1880. P. 230–231.

Klepp S. E. Revolutionary Conceptions: Women, Fertility, and Family Limitation in America, 1760–1820. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2009, introduction; D’Emilio J., Freedman E. B. Intimate Matters: A History of Sexuality in America. New York: Harper and Row, 1988. Ch. 4.

Beisel, Kay. Abortion, Race, and Gender in Nineteenth-Century America. P. 498–518; Storer H. R. On the Decrease of the Rate of Increase of Population Now Obtaining in Europe and America // American Journal of Science and Arts. 1867. Vol. 43. No. 28. P. 45, 55. В публикации отмечается, что первая лекция была прочитана в 1858 году; Cook J. T. Woman’s Great Crime! 1868, цитируется в кн.: Beisel, Kay. Abortion, Race, and Gender. P. 509; Storer H. R. Why Not? A Book For Every Woman. 1867; reprinted Boston: Lee and Shepard, 1871. P. 85.

Morse S. Criminal Abortion // Detroit Review of Medicine and Pharmacy. 1867. Vol. 2. No. 1. P. 7.

Hodge H. L. On Criminal Abortion; A Lecture Introductory to the Course on Obstetrics; Diseases of Women and Children. Philadelphia: T. K. and P. G. Collins, 1854. P. 18; Editorial: Infantiphobia and Infanticide // Medical and Surgical Reporter. 1866. 17 March (reprinted in: Butler S. W. (ed.). The Medical and Surgical Reporter: A Weekly Journal. Vol. 14. Philadelphia: Alfred Martien, 1866. P. 212); Todd J. Fashionable Murder // Serpents in the Dove’s Nest. Boston: Lee and Shepard, 1867. P. 9; Turner O. C. Criminal Abortion // Boston Medical and Surgical Journal. 1870. 21 April. P. 300.

Эндрю Небингер цитируется в статье: Medical Societies // Medical and Surgical Reporter. 1860. Vol. 4, no. 26. 19 September. P. 542; Pallen M. A. Foeticide, or Criminal Abortion // Medical Archives. 1869. Vol. 3, no. 4. April. P. 201.

Storer. Why Not? P. 12, 37, 81; директор психиатрической лечебницы цитируется в кн.: Ehrlich, Doan. Abortion Regret. P. 21.

Bloch R. American Feminine Ideals in Transition: The Rise of the Moral Mother, 1785–1815 // Feminist Studies. 1978. Vol. 4, no. 2. P. 100–126; Boydston J. Home and Work: Housework, Wages, and the Ideology of Labor in the Early Republic. New York: Oxford University Press, 1994; Mintz S. Huck’s Raft: A History of American Childhood. Cambridge, MA: Belknap, 2004. Ch. 4.

Criminal Abortion // Boston Medical and Surgical Reporter. 1844. 15 May. P. 302; Obstetrical Clinic of Prof. Chas. A. Budd // Medical and Surgical Reporter. 1865. Vol. 14. December 18. P. 46; Bedford G. S. Vaginal Hysterotomy // New York Journal of Medical and Collateral Sciences. 1844. March. P. 199.

Storer H. R. On Criminal Abortion in America. Philadelphia: J. B. Lippincott, 1860. P. 54–56 (цитата на с. 56); Infanticide and Criminal Abortion // Medical and Surgical Reporter. 1866. 7 April. P. 277; Pallen. Foeticide. P. 204.

Ch. 430, Laws of the State of New York Passed at the Ninety-First Session of the Legislature. Albany: Van Benthuysen and Sons, 1868. P. 856–858.

Ch. 631, Laws of the State of New York Passed at the Ninety-Second Session of the Legislature. Albany: William Gould and Son, 1869. Vol. 2. P. 1502–1503.

Tunç T. E. Unlocking the Mysterious Trunk: Nineteenth-Century American Criminal Abortion Narratives. Transcending Borders: Abortion in the Past and Present / Ed. Shannon Stettner, Katrina Ackerman, Kristina Burnett, and Travis Hay. London: Palgrave Macmillan, 2017. P. 35–52.

St. Clair A. Evil of the Age: The Slaughter of the Innocents // New York Times. 1871. November 13. P. 4–5; The Evans Abortion Case // New York Herald. 1871. 17 May. P. 4; Supreme Court—General Term // New York Mercury. 1871. 14 December. P. 6; Dr. Thomas Lookup Evans // Brooklyn Daily Eagle. 1879. 29 August. P. 4; The Evans Abortion Case // New York Daily Herald. 1871. 13 May. P. 8; The Evans Abortion Case // New York Daily Herald. 1871. 19 May. P. 4.

St. Clair A. The Evil of the Age // New York Times. 1871. 23 August. P. 6; Rahbar S. K. ‘The Evil of the Age’: The Influence of the New York Times on Anti-Abortion Legislation, 1865–1873 // Penn History Review. 2016. Vol. 23, no. 1. P. 146–176.

Abortionists in Court. New York Commercial Advertiser, 1 September, 1871. P. 4; The Van Buskirk Trial. Brooklyn Daily Eagle, 4 October, 1871. P. 4; Augustus St. Clair. The Evil of the Age. New York Times, September 1, 1871. P. 8.

New York Medico-Legal Society. Report on Criminal Abortion // New York Medical Journal. 1872. Vol. 15, no. 1. January. P. 77, 79 (курсив в оригинале).

New York Medico-Legal Society. Report on Criminal Abortion. P. 84–86.

Ch. 181, Laws of the State of New York Passed at the Ninety-Fifth Session. New York: Banks and Brothers, 1872. Vol. 1. P. 509–510.

Dudden F.E. Women’s Rights Advocates and Abortion Law // Journal of Women’s History. 2019. Vol. 31, no. 3. P. 102–123 (esp. P. 113).

1870 federal Census for Thirteenth District, Nineteenth Ward, roll M593_1004, p. 68B, ancestry.com; запись в деле: Trow v. Shannon, 1878, New York Court of Appeals, Cases and Briefs. Vol. 51. P. 51, 4, 22, 35. New York State Archives, Albany; Joseph Trow, November 10, 1859, arriving on the Congress. Arriving Passenger and Crew Lists, 1820–1957, ancestry.com.

Запись о браке Джозефа Троу и Мэри Шервуд Кларк от 24 сентября 1872 года в книге записей браков Нью-Йорка за 1829–1940 года на сайте: familysearch.org; запись в деле: Trow v. Shannon. P. 4.

Trow v. Shannon. P. 69.

Bennett D.M. Anthony Comstock: His Career of Cruelty and Crime. 1878; reprint New York: Da Capo Press, 1971. P. 1012; Broun H., Leech M. Anthony Comstock: Roundsman of the Lord. New York: Albert and Charles Boni, 1927. P. 36–37 (записи из дневника на с. 56). Многие историки писали о Комстоке. Смотри, в частности: Beisel N. Imperiled Innocents: Anthony Comstock and Family Reproduction in Victorian America. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997; Werbel A. Lust on Trial: Censorship and the Rise of American Obscenity in the Age of Anthony Comstock. New York: Columbia University Press, 2018; Sohn A. The Man Who Hated Women: Sex, Censorship, and Civil Liberties in the Gilded Age. New York: Knopf, 2021; Horowitz H. L. Rereading Sex: Battles over Sexual Knowledge and Suppression in Nineteenth-Century America. New York: Knopf, 2002. Ch. 16.

Broun, Leech. Anthony Comstock. P. 45–47 (дневник цитируется на с. 45).

Broun, Leech. P. 59–61, 67; Werbel. Lust on Trial. P. 145–146, 147–148.

Werbel. Lust on Trial. P. 52; Comstock A. Frauds Exposed; Or, How the People Are Deceived and Robbed, and Youth Corrupted. Being a Full Exposure of Various Schemes Operated Through the Mails, and Unearthed by the Author in a Seven Years’ Service as a Special Agent of the Post Office Department and Secretary Chief Agent of the New York Society for the Prevention of Vice. 1880; reprint Montclair, NJ: Patterson Smith, 1969. P. 416.

Broun, Leech. Anthony Comstock. P. 71–72.

Werbel. Lust on Trial. P. 54–57.

Broun, Leech. Anthony Comstock. P. 94. Ch. 7; Applegate D. The Most Famous Man in America: The Biography of Henry Ward Beecher. New York: Crown, 2007. P. 422.

An Act for the Suppression of Trade in, and Circulation of, Obscene Literature and Articles of Immoral Use. Forty-Second Congress, Sess. 3. Ch. 258.

Comstock. Frauds Exposed. P. 9–12.

Доклад YMCA в кн.: Werbel. Lust on Trial. P. 90; John Gordon. September 2, 1874. P. 43; Van Wagner. January 17, 1876. P. 63; Beebe. December 1875; Sarah E. Sawyer. October 9, 1873. P. 27–28, Vol. 1. New York Society for the Suppression of Vice Records, 1871–1953, Library of Congress.

Gray C. Madame Restell’s Other Profession // New York Times. 2013. 10 October. RE section. P. 8.

Запись о смерти Чарльза Р. Ломана от 5 января 1877 года в книге регистрации смертей в Нью-Йорке за 1795–1949 годы на сайте: familysearch.org. Причина смерти подробно описана в кн.: Browder C. R. The Wickedest Woman in New York: Madame Restell, the Abortionist. Hamden, CT: Archon, 1988. P. 154; Ann Lohman’s Burial // New York Sun. 1878. 3 April. P. 1.

Last Will and Testament of Charles R. Lohman, signed July 15, 1862, URL: ancestry.com; New York Times. 1877. 11 January 11. P. 2.

Trow v. Shannon // New York Herald. 1878. 12 December. P. 11; Restell’s Money // New York Herald. 1878. 10 December. P. 4.

A Free Lecture to Ladies // New York Herald. 1875. 16 May; The Proper Care of Woman’s Health // New-York Tribune. 1875. 18 May. P. 10; A Strange Lecture for a Woman // New York Commercial Advertiser. 1876. 8 January. P. 4; Anthony Comstock’s Prisoner // New York Herald. 1878. 10 May. P. 10; Tone A. Devices and Desires: A History of Contraceptives in America. New York: Hill and Wang, 2001. P. 32–35.

The Most Despicable Character // Brooklyn Daily Eagle. 1877. 1 July.

McCabe J. D. Jr. Lights and Shadows of New York Life; Or, the Sights and Sensations of the Great City. Philadelphia: National Publishing Company, 1872. P. 628, 629, 630, 624.

Warren J. H. Jr. Thirty Years’ Battle with Crime, Or the Crying Shame of New York, as Seen Under the Broad Glare of an Old Detective’s Lantern. New York: A.J. White, 1874. P. 150.

Discovery of a Baby Farming Establishment // New York Daily Herald. 1873. 22 May. P. 10; Starving to Death // Brooklyn Daily Eagle. 1873. 20 August. P. 3; Baby Farming Horrors // New York Sun. 1873. 5 September. P. 2; Shocking Case of Baby Farming // New York Times. 1873. 24 September. P. 8; Broder S. Tramps, Unfit Mothers, and Neglected Children: Negotiating the Family in Late Nineteenth-Century Philadelphia. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2002. Ch. 5; Homrighaus R. E. Wolves in Women’s Clothing: Baby-Farming and the British Medical Journal, 1860–1872 // Journal of Family History. 2001. Vol. 26, no. 3. July. P. 350–372. Более раннее освещение событий в прессе Соединенных Штатов: Baby-Farming in Scotland // Brooklyn Daily Eagle. 1868. 4 January. P. 4.

За одного человека (лат.).

Warren. Thirty Years’ Battle with Crime. P. 167, 153.

Baby Poisoning // Brooklyn Times Union. 1873. 29 October. P. 2; Baby Farming // Brooklyn Review. 1873. 23 November. P. 1.

Показания Энтони Комстока в деле: The People on the Complaint of Anthony Comstock v. Ann Lohman, February 23, 1878. P. 2–5. Comstock case folder, Madame Restell Papers, Schlesinger Library, Harvard University.

Показания Энтони Комстока. P. 5–7.

Показания Энтони Комстока. P. 32–33.

Показания Энтони Комстока. P. 35–37.

Показания Энтони Комстока и Чарльза О. Шелдона в деле: The People on the Complaint of Anthony Comstock, February 23, 1878. P. 11–13, 26–28, 13–14; список товаров от 11 февраля 1878 года в документе: New York Society for the Suppression of Vice Records, 1871–1953. 1878. Vol. 1. P. 111. Library of Congress.

Mme. Restell’s Arrest // New York Times. 1878. 13 February. P. 8.

Письмо Энтони Комстока Дэвиду Р. Паркеру от 13 февраля 1878 года в документе: Ann Lohman folder, box 23, RG 28, Postal Inspection Service, 1832–1970, Records of the Post Office Department, National Archives, Washington, DC.

Mme. Restell’s Arrest // New York Times. 1878. 14 February. P. 8.

Mme. Restell’s Arrest // New York Times. 1878. 14 February. P. 8; Mme. Restell Released on Bail // New York Times. 1878. 15 February. P. 2. Смотри также бланки поручительства о внесении залога для Джеймса Гонуда и Джейкоба Шварца от 14 февраля 1878 года в документе: Comstock folder, Madame Restell Papers.

The Case of Mme. Restell // New York Times. 1878. 16 February. P. 3.

The Case of Mme. Restell. P. 3.

Christian Union. 1878. 20 February. P. 8, 17.

The Wages of Sin // Brooklyn Daily Eagle. 1878. 24 February. P. 4; The Case of Mme. Restell // New York Times. 1878. 24 February. P. 5.

The Wages of Sin. P. 4.

Madame Restell Again in Court // New-York Tribune. 1878. 28 February. P. 8.

Mme. Lohman-Restell // New York Daily Herald. 1878. 2 March. P. 9; Records of Examination of Ann Lohman, February 27 and March 1, 1878, Comstock folder, Madame Restell Papers.

Mme. Lohman-Restell; Madam Restell in Custody // New York Sun. 1878. 2 March. P. 1.

Madame Restell // New York Evening Post. 1878. 5 March. P. 4; Mme Restell // New York Herald. 1878. 6 March. P. 4.

Mme. Restell // New York Herald. 1878. 8 March. P. 8.

Запись о браке Кэрри Саммерс Пёрди и Уильяма Пикелла Шеннона от 10 марта 1878 года на сайте: ancestry.com; indictment of Ann Lohman, Comstock file, Madame Restell Papers; Madame Restell Indicted // New-York Tribune. 1878. 13 March. P. 3; Madame Restell’s Plea // New-York Tribune. 1878. 30 March. P. 7; Restell // Brooklyn Daily Eagle. 1878. 2 April. P. 4.

Restell; End of an Infamous Life // New-York Tribune. 1878. 2 April. P. 1.

End of an Infamous Life // New-York Tribune. 1878. 2 April. P. 1; End of a Criminal Life // New York Times. 1878. 2 April. P. 1.

Письмо Орландо Стюарта окружному прокурору Фелпсу от 1 апреля 1878 года в папке: Death of Madame Restell, 1878. Madame Restell Papers, Schlesinger Library, Harvard University; End of an Infamous Life. P. 1; Запись об Энн Ломан в документе: New York Society for the Suppression of Vice Records, 1871–1953. Vol. 1. P. 111. Library of Congress.

End of an Infamous Life. P. 1; End of a Criminal Life. P. 1; death certificate of Ann Lohman, April 1, 1878, New York City Municipal Archives.

End of an Infamous Life. P. 1; End of a Criminal Life. P. 1; The Woman Restell // Brooklyn Daily Eagle. 1878. 2 April. P. 2; A Hurried Funeral // New York Times. 1878. 3 April. P. 5.

A Hurried Funeral. P. 5; Ann Lohman’s Burial // New York Sun. 1878. 3 April. P. 1.

Madame Restell’s Will // New-York Tribune. 1878. 5 April. P. 3; Last Will and Testament of Ann Lohman, April 28, 1877, ancestry.com.

Last Will and Testament of Ann Lohman.

Madame Restell’s Will. P. 3.

Trow v. Shannon. P. 78. NY 446; 1879 NY Lexis 935; Запись в деле: Trow v. Shannon, New York Court of Appeals, Cases and Briefs. Vol. 51. 1878, New York State Library, Albany; Civil Notes // New-York Tribune. 1878. 22 April. P. 2; Restell’s Money // New York Daily Herald. 1878. 10 December. P. 3; Law Reports // New York Times. 1878. 10 December. P. 3; Mrs. Restell’s Heirs // New York Daily Herald. 1878. 11 December. P. 8; New York Times. 1879. 8 April; New York Dispatch. 1884. 2 March. P. 9. Дата смерти Троу: www.findagrave.com/memorial/130095179/joseph-trow.

Кэролайн и Уильям Фаррелл появляются на Восточной 116-й улице в переписи населения: the 1880 U.S. federal census, roll 898. P. 51, ancestry.com. Кэролайн записана как домработница, в Уильям – безработный. Last will and testament of Caroline Farrell, 1881. New York Wills and Probate Records, New York Surrogate Court, Wills. Vol. 292. 1881–1882. URL: ancestry.com. Запись о смерти Кэролайн на сайте: www.findagrave.com/memorial/200452299/caroline-farrell. Запись о смерти Уильяма на сайте: www.findagrave.com/memorial/200452266/william-b-farrell.

1880 federal census for New York, New York; Roll: 895; P. 323C; Enumeration District: 577; Имя детей Шеннон указано на могильном камне на кладбище Слипи-Холлоу; Запись о смерти Кэрри С. Шеннон от 16 декабря 1891 года в Нью-Йоркском реестре смертей за 1862–1948 годы на сайте: ancestry.com; www.findagrave.com/memorial/63161298/caroline-s-shannon; Last Will and Testament of Carrie S. Shannon, July 8, 1891, ancestry.com; 1900 Census Place: Manhattan, New York, New York; Roll: 1113; P. 5; Enumeration District: 0743; FHL microfilm: 1241114, ancestry.com.

Wedding: November 2, 1888, Presbyterian Historical Society; Philadelphia, Pennsylvania; U.S., Presbyterian Church Records, 1701–1907; Accession Number: 97 0415a 53a 2 Box 1, ancestry.com; запись о Чарльзе Р. Пёрди в переписи населения: 1910 census record. Year: 1910; Census Place: Islip, Suffolk, New York; Roll: T624_1082; Page: 5A; Enumeration District: 1373; FHL microfilm: 1375095, ancestry.com; 1920 census (в том числе упоминание «состоятельного человека» в качестве рода деятельности): Year: 1920; Census Place: Islip, Suffolk, New York; Roll: T624_1082; Page: 5A; Enumeration District: 1373; FHL microfilm: 1375095, ancestry.com; Purdy. Brooklyn Daily Eagle, January 30, 1922. P. 20.

Составленный Троу общий справочник районов Манхэттена и Бронкса: City of New York. New York: Trow Directory Printing, 1901. P. 753, 1069; Gray C. Madame Restell’s Other Profession // New York Times. 2013. 10 October. P. 8; The Langham Hotel Sold // New York Times. 1902. 31 December. P. 1; New York Times. 1903. 6 June. P. 1; Glimpses from the Metropolis // Democrat and Chronicle. Rochester, New York. 1903. 31 January; Auction Sales // Brooklyn Daily Eagle. 1903. 7 June. P. 5.

Ch. 383, passed May 13, 1880, Laws of the State of New York Passed at the One Hundred and Third Session of the Legislature. Albany, NY: Weed, Parsons, 1880. P. 419–420.

Griswold v. Connecticut 381 U.S. 479 (1965); Eisenstadt v. Baird 405 U.S. 438 (1972); Roth v. United States 354 U.S. 476 (1957); Miller v. California 413 U.S. 15 (1973); Mary Kekatos, USPS Is Allowed to Continue Delivering Abortion Pills, Justice Department Says. ABC News, January 4, 2023, https://abcnews.go.com/Health/usps-allowed-continue-delivering-abortion-pills-justice-department/story?id=96177613.

Report on Criminal Abortion // Transactions of the American Medical Association. Vol. 12. Philadelphia: printed for the association, 1859. P. 75–76; Roe v. Wade 410 U.S. 113 (1973).

Reagan L. J. When Abortion Was a Crime: Women, Medicine, and Law in the United States, 1867–1973. Berkeley: University of California Press, 1997; Solinger R. The Abortionist: A Woman Against the Law. New York: Free Press, 1994; Riggin L. San Francisco’s Queen of Vice: The Strange Career of Abortionist Inez Brown Burns. Lincoln: University of Nebraska Press, 2017; Kaplan L. The Story of Jane: The Legendary Underground Feminist Abortion Service. New York: Pantheon, 1995.

Arons J. The Last Clinics Standing // American Civil Liberties Union. URL: www.aclu.org/issues/reproductive-freedom/abortion/last-clinics-standing; Doan A. E. Opposition and Intimidation: The Abortion Wars and Strategies of Political Harassment. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2007; Tasset J., Harris L. H. Harm Reduction for Abortion in the United States // Obstetrics and Gynecology. 2018. Vol. 131, no. 4. P. 621–624; Harris L., Grossman D. Complications of Unsafe and Self-Managed Abortion // New England Journal of Medicine. 2020. Vol. 382, no. 11. P. 1029–1040.

Harris L. H. My Day as an Abortion Provider // New York Times. 2019. 22 October. P. A23; Foster D. G. The Turnaway Study: Ten Years, a Thousand Women, and the Consequences of Having—or Being Denied—an Abortion. New York: Scribner, 2020.