Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Эмбер

Я чувствую во рту сильный металлический привкус. Мои зубы впиваются в нежную кожу искусанной нижней губы, и это немного успокаивает меня, хотя сердце бешено колотится в груди.

Кровь. Она может принести освобождение. Когда всё становится слишком сложным, когда кожа зудит и хочется содрать её, обнажить свои внутренности и ускользнуть от всего этого. В такие моменты прохладное прикосновение острого лезвия к бледной коже может показаться единственным контролируемым облегчением, которое ты получишь.

Контроль — вещь непостоянная.

Иллюзия.

У меня его нет.

Прикусив губу, я хмуро смотрю на жирную красную каплю, падающую на ковер у моей ноги, на очень новый, очень белый ковер. Пальцами я все еще тереблю шнурки на моих черных ботинках. Я замираю на месте, снова и снова прикусывая губу у самой заметной отметины. Неважно, что это моя комната, это все еще дом моей матери.

Выдыхая, я оглядываюсь через плечо, не сводя глаз с закрытой двери, из-под которой пробивается теплый желтый свет из коридора. Снизу доносится музыка, разговоры и звон бокалов. Я пробралась сюда, чтобы переодеться и избежать разочарованных взглядов, которые бросают в мою сторону высокомерные друзья моих родителей. Я не хочу присутствовать на этой вечеринке в честь «Ночи Костра», я хочу сбежать и испытать что-то настоящее.

Можно предположить, что в мои двадцать два мне не нужно сбегать тайком. Особенно из-за таких незначительных событий, как вечеринка “Ночь Костра”. Вдали уже постреливают фейерверки, их приглушенные взрывы так и манят подойти поближе. Обжечься. Но вот я здесь, беспокоюсь о том, что меня поймают в неподходящей обуви после восьми вечера.

В семье Джеймсов все очень заботятся о том, как они выглядят. Думаю, к этому уже можно привыкнуть. С тех пор как папа получил повышение в больнице, где он работал, стал лучшим хирургом-трансплантологом и получил большой денежный приз, мы переехали сюда, в Амбервуд-Хиллз. Где, между прочим, нет ни одной гребаной возвышенности.

Мама превратилась из женщины, пытающейся удержаться на двух работах, воспитывающей двух детей и мужем, работающим посменно, которого она видела нечасто, до прославленной гребаной домохозяйки. И когда я говорю "домохозяйка", я имею в виду одну из тех женщин из модных реалити-шоу. Которая на самом деле следит не за домом, а в ту, которая одевается с ног до головы в дизайнерскую одежду, имеет отдельный комплект жемчуга и бриллиантов на каждый день недели. Леди, которая обедает и не может вспомнить, как включить пылесос, не говоря уже о том, чтобы пропылесосить им ковер. Я ничего не имею против женщин, которым нравится такой образ жизни, просто... такой не должна быть моя мама.

С тех пор все изменилось, как будто они не помнят, кто мы такие на самом деле, откуда мы, откуда они.

Тесные многоэтажные дома, квартиры, расположенные на сорока этажах, лестницы со стальными краями и дребезжащие лифты, которые никогда не работали. Бездомный старик, который сидел на корточках на лестничной клетке седьмого этажа, выглядел чертовски устрашающе, но яростно защищал нас, когда мы все играли на улице.

Там было сыро, грязно и уныло. Не было ни возможностей, ни работы, а ту, что можно было найти, не покрывала даже половины арендной платы за муниципальную квартиру. Там не было будущего, которое не было бы связано с бандами, распространением наркотиков или оружия. Люди были грубыми, мы были грубыми, у нас на джинсах были дырки, не соответствующие моде, и стрельнуть сигарету у своего соседа, который в двенадцать лет был всего на год старше тебя, было нормально.

С каждым гребаным днем я скучаю по этому все больше и больше.

Я думаю, это то, по чему я скучаю больше всего.

Нормальность всего этого.

Иногда мне кажется, что все это у меня в голове. Что мы всегда жили здесь, в нашем большом доме, полном привилегий, а я выдумала свою прежнюю жизнь. Иногда мне кажется, что мои воспоминания на самом деле вовсе не мои, сгоревшие, испепеленные, унесенные прочь, как пепел, уносимый легчайшим ветерком, ускользающий сквозь мои пальцы, как дым.

Держись за них.

Я прокручиваю их в голове снова и снова.

Заставляю себя помнить.

Я стараюсь улыбаться, потому что воспоминания помогают мне дышать легче, а напряжение и тревога в моей груди на мгновение отступают. С тех пор как мы переехали сюда, я каждый день стараюсь сделать его лучше предыдущего. Мы живём здесь уже десять лет, и иногда мне кажется, что я пытаюсь пробиться через толстый слой грязи, который медленно затягивает меня вниз и делает всё намного сложнее. Но я встречаю эти трудности лицом к лицу.

Иногда я думаю, что, возможно, я просто родилась несчастной.

А вот Дэнни, мой старший брат, на семь лет старше меня. Он не был таким. Но, с другой стороны, он мальчик, а я знаю, что мои родители очень хотели второго ребёнка. Они были уверены, что это будет мальчик, но вместо него родилась я.

Они так ждали мальчика, а вместо этого появилась я, без тех особенностей, которые они так хотели видеть. Возможно, я была обречена с самого начала. И я почти уверена, что моя мама чувствует то же самое.

Я знаю, что она любит меня по-своему. Но я чувствую себя обузой. Она всегда говорила: «Я не умею ладить с девочками, с мальчиками намного проще». Брату сразу было легко. Даже раньше, до этого места. Он всегда был ребенком, которого выставляли напоказ, что меня вполне устраивало, потому что я никогда совершенно этого не хотела. За исключением того, что я всегда хотела получить утешение, похвалу и внимание, которым его так щедро одаривали мои родители, бабушки и дедушки. Но, возможно, я хотела этого только потому, что никогда не знала, каково — иметь все это, а и не просто хотеть...

В любом случае, Дэнни идеален. Двадцать девять лет, многообещающий адвокат по уголовным делам, всезнайка, которому нужно соответствовать, и постоянные, неприятные комментарии по поводу моего очень жалкого существования. Мы такие полярные противоположности, что, если бы не были так похожи, вы бы даже не догадались, что мы родственники.

У нас обоих вьющиеся светлые волосы, у меня они в беспорядке свисают по всей спине, у него всегда прилизанные локоны, уложенные сзади и набок. У нас одинаковые ярко-голубые глаза, у меня — с сапфировым отливом, у него — просто бесконечные синие глубины. И мы оба стройные, мой рост — пять футов девять дюймов, его — шесть футов. Когда мы рядом, сразу видно, что мы Джеймсы.

Благословение и проклятие. Благословение, потому что мне никогда не придется посещать скучные церемонии награждения, конференции и поездки за границу. И проклятие, потому что я ребенок, у которого нет успеха, будущего, вообще никаких шансов достичь чего-то великого. Я обычный человек, и это мне нравится, даже если больно видеть разочарование на лицах моих родителей, когда нет ничего примечательного, что я могла бы рассказать им.

Я работаю в кофейне на главной улице города, ношу черные джинсы, черную футболку и фиолетовый фартук. Мои волосы собраны в густой конский хвост без малейшего следа косметики на лице. Я разговариваю со своими клиентами как с друзьями, потому что иногда я — их единственный социальный контакт за день, и людям становится одиноко. Мне становится одиноко, а я постоянно окружена людьми, живущими в этом доме. Мне не нужно учиться на юриста или становиться врачом, чтобы что-то изменить. Я уже это делаю. Просто не так, как хотелось бы моим родителям, я думаю. Вероятно, потому, что моя работа по приготовлению горячих напитков и поджариванию бутербродов не принесет мне никаких наград. Но меня это никогда не будет волновать, я просто хочу, чтобы меня видели такой, какая я есть, а не такой, какой я никогда не буду.

Я действительно не думаю, что кто-нибудь это понимает.

Когда-то был мальчик, который понимал меня.

А может, и нет.

Но мне казалось, что, возможно, так и было, и теперь мои воспоминания о нем — такой же пепел, развеянный по ветру, как и я.

Схватив безразмерную черную толстовку, я натягиваю ее на голову, прикрывая белую футболку с длинным рукавом, заправленную в черные джинсы. Вытаскиваю волосы из-под воротника, оставляя их распущенными, потому что они очень густые, в надежде, что это поможет мне согреться, пока я буду на улице смотреть фейерверк.

Делла, девушка, с которой я работаю, которая, как я полагаю, в некотором роде моя подруга? На самом деле у меня никогда раньше не было друзей, так что сказать сложно, она ждёт меня на углу за воротами сообщества. Это значит, что все, что мне нужно сделать, это добраться до нее...

Я открываю французские двери, ведущие на мой балкон, у меня уже есть небольшое преимущество, потому что я смотрю на длинную извилистую подъездную дорожку, а гости, которых пригласили мои родители, должны быть в задней части дома. Гости, которые не должны меня видеть. Так что, если я разыграю все правильно, я буду в безопасности.

Натянув капюшон и заправив под него волосы, я выхожу на балкон. Холодный ветер сразу же обдувает меня, и я закрываю за собой дверь. Прижавшись к стене дома, я вижу, как внизу проходит Терри — один из самых симпатичных охранников. Бросив последний взгляд по сторонам, я перекидываю ноги через резные каменные перила и спрыгиваю вниз.

Я спускаюсь по каменной стене, мои руки царапаются о металлические прутья решётки. Цвет глицинии, которая обычно ярко-лавандовая, исчез вместе с летом, и теперь её заросли стали грубыми и толстыми.

Дует резкий ветер, и я спешу спуститься вниз. Моё тело ударяется о каменную стену подо мной. Моя нога соскальзывает, и я слышу хруст тонкой ветки под ботинком. На мгновение я представляю, каково это — упасть.

В моём воображении я вижу, как ломаются кости, лопается кожа, и кровь, горячая и густая, сочится по моей коже. Всё это происходит в тени.

Тряхнув головой, я ускоряюсь, все быстрее и быстрее спускаясь на землю. Мои ботинки первыми коснулись травы, дыхание с шумом вырвалось из легких. Я остаюсь спрятанной за стеной густых кустов. Оглядываясь вокруг, щурясь в темноте, я кладу ладонь на несколько веточек с оранжевыми ягодами, слегка раздвигая их, чтобы лучше видеть. Я смотрю, как Терри возвращается, отсчитываю двадцать шесть секунд, которые ему нужны, чтобы завернуть за угол, а затем убегаю.

Колючие ветви кустарника цепляются за мои руки и рукава, когда я выпрыгиваю из них. Ноги тяжело стучат по постепенно спускающейся кирпичной подъездной дорожке, я вижу свое дыхание, белое облачко тумана в темноте, когда я подхожу к главным воротам. Повернувшись боком к караулке, которая пустует, поскольку дежурный, несомненно, проверяет периметр, я приподнимаюсь на цыпочки и проскакиваю в ворота, когда слышу, как Терри зовет меня от дома.

— ЭМБЕР ДЖЕЙМС!

Моё сердце начинает биться быстрее, а адреналин наполняет меня, словно ракета. Я протискиваюсь сквозь железные прутья, но моя толстая толстовка замедляет движение. Я смотрю на дорогу, а тяжёлые шаги Терри приближаются ко мне. И вот, когда я чувствую, как он хватает меня за локоть, вырываюсь и оказываюсь по другую сторону ворот.

— Прости, Терри! — Я бросаю через плечо, вырывая рукав из его крепкой хватки, ворота начинают открываться в своем обычном медленном темпе, когда он кричит в свою рацию.

Но я не слышу ничего из того, что он говорит, я срываюсь с места и бегу к ожидающей синей машине, которую замечаю на углу. Распахиваю заднюю дверцу машины Деллы, задницей ударяюсь о заднее сиденье, заваливаясь на бок, когда захлопываю за собой дверь.

— Вперед, вперед, вперед! — Кричу я, ее нога жмет на педаль газа, шины буксуют на асфальте, мы выезжаем из Амбервуд-Хиллз, мчась к темным полям за ними.

Эмбер

Делла болтает без умолку, пока мы направляемся к сельхозугодьям на окраине города, я забралась на переднее сиденье рядом с ней, когда мы, наконец, отъехали на безопасное расстояние от дома. Из того, что она мне рассказала, следует, что в центре кукурузных полей должен быть старый фермерский дом. От одной этой мысли у меня мурашки бегут по коже. Фильмы ужасов всегда начинаются с заброшенного дома у черта на куличках, окруженного полями с невероятно высокими кукурузными стеблями, так что серийный убийца может добраться до вас, а вы даже ничего не заподозрите. От этого по мне пробегает холодок, мой разум подавляет темные воспоминания, не позволяя им продвигаться вперед.

Я должна быть храброй.

Сделав глубокий вдох, я смотрю в темноту через пассажирское окно. Только яркий свет наших фар освещает извилистые проселочные дороги впереди нас. Я туже затягиваю ремень безопасности, толстый материал впивается в тазовые кости, пальцами я сжимаю ремень на груди.

Пока мы едем, кромешная тьма — единственное, что нас окружает, мое дыхание немного сбивается, в груди становится совсем чуть-чуть тесно, я закрываю глаза, чтобы думать о чем угодно, только не о темноте. Не думаю, что действительно продумала это. Я думала, что это приключение, что-то другое. Делла говорила об этом всю неделю, каждую смену, которую мы проводили вместе, она практически умоляла меня пойти. Что-то о неправильном парне, с которым у нее был безумный роман... в ее голове. Очевидно, он даже не знает ее имени, но она надеется, что если она появится сегодня вечером, он будет очарован ею и упадет к ее ногам несмотря на то, что она богатая стерва.

Я настроена более чем скептически, но я не собираюсь ей говорить об этом.

У меня никогда не было любовной связи, с парнем или, ну, вообще каких-либо отношений, так что, что я могу знать? Но я почти уверена, что это работает не так. Но Делла добра ко мне и вроде как моя подруга, так что я не думаю, что ей понравится, если я укажу на недостатки в ее плане. Вместо этого я просто киваю, время от времени улыбаюсь ей и говорю, что буду поддерживать ее на все сто процентов. Честно говоря, я просто благодарна, что иду на вечеринку, которая не похожа на обычные душные официальные мероприятия, которые устраивают мои родители и либо заставляют меня присутствовать, либо запирают в моей спальне, чтобы никто случайно не наткнулся на меня.

— Итааак... — Тихо говорит Делла, отрывая меня от моих мыслей.

Я смотрю направо, ее наманикюренные пальцы крепко сжимают руль. Плотное бледно-розовое платье-свитер крупной вязки на ее стройном теле, шерстяные черные колготки под черными сапогами до колен, все это прикрыто пуховиком до колен светло-серого цвета. Она проводит рукой по своим длинным мелированным волосам, голубые глаза снова устремляются на пустую дорогу, затем снова на меня.

— Каково это — быть свободной, маленькая бунтарка? — спрашивает она, и ее темные брови приподнимаются.

— Эм, я пока не знаю, — нервно смеюсь я, складывая руки на коленях. — Я вроде как... — Я замолкаю, не уверенная, как сформулировать то, что хочу сказать.

— Нервничаю.

Она кивает.

— Я понимаю, но я буду там с тобой, мы можем уехать, когда захочешь, просто дай мне знать, и мы вернемся, — улыбается Делла, ее розовая помада ярко оттеняет белые зубы.

— Хорошо, — шепчу я, проглатывая комок беспокойства в горле.

Я не предполагала, что окажусь так далеко от цивилизации, и если я вызову такси, оно не приедет сюда, чтобы спасти меня. Черт возьми, мне не следовало приезжать, я вообще об этом не думала. И я буквально застряла здесь, у черта на куличках, в глуши. О, Иисус Христос, какого черта...

— Мы приехали! — Делла издаёт восторженный возглас. Я оборачиваюсь к ней, выпрямляюсь на сиденье, согнув локти и широко раскрыв глаза. Она наклоняется вперёд, чтобы лучше видеть дорогу.

Проследив за ее взглядом, я вижу, что небо над бесконечными рядами кукурузы светится темно-красным, огромный костер лижет залитое лунным светом небо. Я вздрагиваю, глядя на него, глаза прикованы к тому, что выглядит как пасть адского измерения, это ужасает. Я слышу музыку до того, как фермерский дом, похожий на лачугу, появляется в поле зрения. Машины беспорядочно припаркованы повсюду. Делла выбирает место между двумя огромными грузовиками, сдает назад и слишком сильно тормозит. Я задыхаюсь, когда ремень безопасности затягивается у меня на груди, рокот двигателя затихает под нами, я выдыхаю, дрожащими пальцами я нахожу кнопку и отстегиваюсь.

Делла выпрыгивает, сбрасывая свою толстую зимнюю куртку, заставляя меня нахмуриться. Она смеется, когда я выхожу из машины, собираясь достать кожаные перчатки из переднего кармана толстовки.

— Поверь мне, они тебе не понадобятся, — она показывает большим пальцем через плечо в сторону дома. — Там жарко, как на седьмом круге ада, оставь перчатки, избавься от толстовки.

— Оу, я думала… мы ведь будем на улице, верно? На костре смотреть фейерверк? — вопросительно склонив голову набок, я наблюдаю, как она пытается спрятать улыбку, от этого действия мне становится почти неловко, но затем она просто пожимает плечами.

— Конечно, — говорит она, — но тебе лучше оставить толстовку в машине, мы всегда можем прийти и забрать ее, если тебе станет холодно, — еще больше оттягивая вырез своего платья, выставляя напоказ верх чашечек бюстгальтера, она смотрит на меня из-под ресниц.

Она взбивает пальцами свои прямые волосы, и я ловлю себя на том, что бессознательно снимаю свою черную толстовку через голову, бросаю ее на пассажирское сиденье и захлопываю дверцу. Я с минуту смотрю на нее через стекло, внезапно чувствуя себя чересчур обнаженной в обтягивающей белой кофте. У нее круглый вырез, чуть задевающий мои ключицы, и рукава, которые немного длинноваты. Так что я полностью прикрыта, но она облегающая, заправлена в джинсы, материал подчеркивает мою грудь и тонкую талию. Пальцами я тянусь к дверной ручке с намерением достать толстовку и натянуть ее через голову, и как раз в тот момент машина подает звуковой сигнал, сообщающий, что она закрыта. Делла обходит машину и направляется ко мне. Я с трудом сглатываю, а она берёт меня за руку. Кажется, она совсем не замечает моего дискомфорта или скованности, и почти тащит меня к дому.

Я ненавижу, когда люди прикасаются ко мне, даже вот так, случайно, у меня ко всему этому отвращение. Я просто… Мне это не нравится, от этого у меня чешется кожа, мышцы сводит судорогой, суставы сковывает, все внутри меня кричит о том, чтобы вырваться на свободу. Но я сосредотачиваюсь на том, насколько слаба хватка, и понимаю, что могу легко освободиться, если захочу. Что прикосновения Деллы чересчур дружелюбны в отличие от чего-то другого.

На извилистой грунтовой дорожке лежат остатки тыкв, их оранжевая мякоть потускнела и разложилась там, где их оставили под открытым небом. Грязная земля, влажная от тонкого тумана, прилипает к нашим ногам. Вывеска "Кукурузный лабиринт с привидениями" криво закреплена на двух деревянных кольях, мерцающий свет освещает только половину неровно написанных слов, установленных сбоку от черного, как смоль, входа. Мое сердце колотится в груди, дыхание учащается, я быстро моргаю, обнаруживая, что крепче сжимаю руку Деллы, отчаянно пытаясь унять свой страх, несмотря на то, насколько непривычно хотеть прижаться к кому-то.

Сейчас не Хэллоуин, ты не пойдешь туда, расслабься.

Однако это заставляет меня двигать ногами немного быстрее из-за отчаянного желания попасть в дом, а не прятаться в машине, одной, в темноте. Отчаявшись найти немного света, я не возражаю, когда Делла тоже ускоряет шаг, немного быстрее, чем я. Хотя, я думаю, что у нее это от волнения, а не от страха. Шум из фермерского дома нарастает, гулкий, тяжелый бас, вместе со смесью людских голосов обрушивается на меня волной, когда кто-то открывает входную дверь, и ошеломляющие звуки следуют за ними. Именно тогда я замечаю, что снаружи вообще не так много людей, но, оглядевшись, я вижу, что костер, кажется, находится в задней части дома, так что, возможно, их просто больше в том направлении.

Три шаткие ступеньки ведут на крыльцо, по которым мы обе поднимаемся осторожно, наши руки все еще сцеплены. Деревянный пол, когда-то выкрашенный в белый цвет, прогнил и скрипит под нашими ботинками. Я не прикасаюсь к перилам, но, глядя на них, даже в темноте вижу зазубренные щепки. Сосредоточившись на этом чуть дольше обычного, я вспоминаю как колючее ветки впивались в мою кожу. Острая боль, кровь, сочащаяся из раны. Я отдергиваю свою руку так же быстро, как бессознательно потянулась к ним, вместо этого устремляя взгляд вперед.

От холодного свиста ветра на крыльце до пылающего адского жара, который лижет мою кожу, как языки пламени, когда мы входим в фермерский дом. Это такой разительный контраст, что у меня на затылке мгновенно выступают капельки пота, а масса моих светлых кудрей только помогает им там образовываться.

Люди стоят вплотную, тела движутся и трутся друг о друга. Воздух тяжелый от пота, насыщенный гормонами, все смешивается с облаком дыма, сигарет, чего-то более сладкого, костра. Это сенсорная перегрузка из-за темноты, свечения волшебных гирлянд на потолке, того, что кажется верхним светом, включенным в комнате в задней части дома. Делла втягивает меня внутрь, дверь захлопывается. Она прокладывает нам путь через толпу танцующих, держа меня за руку. Из-за тесноты я не могу даже попытаться вдохнуть полной грудью, когда её руки и грудь касаются меня, а мои пальцы крепко сжаты.

Мое сердцебиение бешено колотится, дыхание сбивается, когда я отчаянно пытаюсь пройти через все это так, чтобы никто не прикоснулся ко мне. Пытаюсь и терплю неудачу. К тому времени, как мы добираемся до открытого пространства ярко освещенной кухни с плиткой и полом, который выглядит как в пятидесятых годах прошлого века, я почти готова упасть в обморок. Мое лицо, должно быть, такое же красное, как багровое небо над костром, легкие отчаянно сжимаются в груди. Делла отпускает мою руку, делая резкий вдох, а я пытаюсь вдохнуть, как можно больше воздуха, мне становится легче дышать без ее прикосновений ко мне. Сосредотачиваюсь на том, чтобы вглядываться в кромешную тьму открытой задней двери.

На кухне чисто, народу меньше, чем горстка, столешницы заставлены напитками, пивом, крепкими напитками, синими и красными пластиковыми стаканчиками, чашей для пунша, полной чего-то темно-розового.

Проводя влажными ладонями по бедрам, мягкая ткань моих джинсов все еще немного прохладна от уличного воздуха, я оглядываю пространство. Никто не обращает на меня особого внимания, если не считать быстрого взгляда женщины в другом конце кухни. Я прижимаюсь спиной к ближайшей стене, никто не может подкрасться ко мне, мои глаза могут видеть всю комнату. Делла перебирает разные бутылочки на столешнице, откручивает крышки, наливает смеси и снова появляется передо мной с двумя синими чашками, наполненными какой-то прогорклой смесью.

Она стоит передо мной, её тело развернуто так, что она всё ещё может видеть, что происходит в соседней комнате. Она подносит стаканчик с напитком к губам, и её глаза за краем стаканчика комично расширяются. Затем она резко выплескивает содержимое стаканчика, едва не поперхнувшись. После этого она с силой бросает стаканчик в мою свободную руку, и я чувствую, как хрустит моё запястье. Жидкость выплескивается через стенки стаканчика и стекает по моей руке, делая пальцы липкими.

— Черт! Он здесь. Как я выгляжу? — она задает мне вопрос, все еще не сводя глаз с гостиной через мое плечо.

Слишком близко к моему лицу, и мое тело автоматически вжимается обратно в стену. Делла, кажется, не замечает этого, прижимаясь своим телом почти вплотную к моему и обнажая зубы перед моим лицом.

— Все в норме?

Я киваю в ответ, на ее белых зубах нет следов помады и всего остального, что, по ее мнению, могло там быть. Мое сердце сильно колотится в груди, я слишком крепко сжимаю два стаканчика, толстый пластик хрустит под моими пальцами, и как раз в тот момент, когда я думаю, что вот-вот потеряю сознание из-за задержки дыхания, Делла отступает назад. Облегчение проносится по мне, нервный смешок срывается с кончика моего языка, она проводит пальцами по своим волосам, перекидывая их через плечо.

— Ты в порядке? — спрашивает она затем, ее голубые глаза устремляются на меня, странно приподнятая бровь поднимается на лбу.

— О, я, эм...

Она снова смотрит на меня, переводя взгляд с меня на парня, которого она преследует. Я киваю и закрываю разинутый рот, пока не наловила мух. Она выхватывает свой стаканчик обратно, опрокидывает его одним глотком, возвращает пустой стакан в мою, казалось бы, ожидающую руку и отскакивает в толпу за моей спиной.

На мгновение я замираю и сильно моргаю, чтобы лучше видеть.

Это беспокойство снова пронзает меня, и крошечные волоски на руках встают дыбом, а на затылке появляется покалывание. Я делаю шаг вперёд и ставлю оба стаканчика, свой всё ещё полный, на стойку.

— Ты выглядишь потерянной, красотка.

Блейз

Я стою прислонившись спиной к углу, скрестив ноги рядом с задним входом в ярко освещенную кухню. Потрескавшийся линолеум, потертые поверхности, скрипучие шкафы с шатающимися петлями на дверцах. Раковина с подтекающими кранами, треснувшие окна и прогнившие пятна на полу, и это только на первом этаже. Подниматься по деревянной лестнице наверх небезопасно. Она может быть непрочной, и тогда подъём по ней станет рискованным занятием. Поэтому лучше не пользоваться ей… Никто, кроме нас четверых, далеко не уйдет.

Оглядывая толпу, кухню, опустевшую в моем присутствии, как мне и нравится, я пробегаю своим острым взглядом по толпе танцующих тел. Воздух был насыщен сексом и дымом, холодный ноябрьский ветер яростно врывался в открытую дверь рядом со мной, но ничто не могло снизить температуру здесь. Не при таком количестве людей, толпящихся внутри.

Ночь Костра — это единственная ночь в году, когда я позволяю своим парням по-настоящему расслабиться, всем их демонам вырваться на волю и поиграть. Флинт с его психованной ухмылкой и детским восторгом от поджигания дерьма. Коул с его холодным, убийственным спокойствием, заманивающий своих жертв мягким вкрадчивым голосом и обманчивым обаянием. Феникс с его холодным безразличием, одержимостью принудительными улыбками и подавляемой страстью к пламени. В ночь Гая Фокса я даю им свободу действий, даю все, что угодно, а потом убираю за ними. Всегда контролирую ситуацию, даже когда они думают, что контролируют, особенно когда они этого не делают.

Мои темные глаза вспыхивают, окидывая открытое пространство дома, людей, приходящих и уходящих, отворачивающихся от открытой кухни, когда они видят, что я маячу внутри. Никто из тех, за кем я наблюдаю, не вызывает у меня интереса. Мне вечно скучно. Все в этой жизни скучно, мне нужна погоня, поиск острых ощущений, борьба. Я хочу слез и страсти. Умирающий ад едва заметно клубится внутри меня, не выплевывая ничего, кроме тлеющих углей и пепла, вечно ожидая катализатора, чтобы вновь разжечь пламя.

Пальцами я сжимаю горлышко пивной бутылки, подношу ее к губам, костяшки пальцев хрустят о стекло. Склонив голову набок, я наблюдаю, как Делла Патрик вальсирует внутри, с высоко поднятой головой и расправленными плечами. Она всегда появляется здесь, ведя себя так, будто это место принадлежит ей. Каждый раз, когда мы устраиваем вечеринку, отчаяние из-за желания получить кусочек "плохого парня", исходит от нее, как переоцененные, помойные духи. Я и мои парни не прикоснулись бы к ней ни за какие коврижки, и в любом случае, я определенно не стремлюсь заполучить какую-нибудь богатую сучку на свой член. Слишком нуждающиеся, слишком плаксивые, наделенные правами, все они, блядь, одинаковы.

Я хочу кого-то, над кем я могу доминировать, но я хочу кого-то, кто, блядь, не будет потом ныть по этому поводу. Все они говорят, что хотят, чтобы их душили до тех пор, пока вы на самом деле не обхватите пальцами их тощие шейки и не сожмете. Потом они жалуются на синяки на своих гребаных трахеях и на то, что я такой монстр. Как будто это гребаное оскорбление. Я хочу перекрыть им доступ к кислороду, я должен быть тем единственным, что стоит между жизнью и смертью. Я — лезвие ножа, острое, точное, смертоносное.

Я решаю, будут ли они жить.

Я решаю, умрут ли они.

Где.

Когда.

Как.

Плач, борьба, крики — все эти вещи необходимы на данном этапе, они дают мне ровно столько, чтобы удерживать мое внимание, пока я долблю их шейку матки. Я не знаю, что блядь нужно сделать, чтобы на самом деле удержать мое колеблющееся внимание. Я не сплю со всеми подряд, я мог бы быть верным, на данный момент я верен до чертиков, но никто этого не достоин.

Меня.

Нас.

Пепла.

Стиснув зубы, я допиваю остатки пива, грохнув пустой зеленой бутылкой о стойку слишком сильно, дрожь от силы пробегает по моему предплечью. Я прищуриваюсь при виде Деллы, ее легкие движения между извивающимися телами в гостиной, отработаны, потому что она была здесь слишком много гребаных раз. Она направляется в мою сторону, и я все еще не думаю, что она понимает, что делают все остальные здесь.

Когда я в комнате, вас просто... нет.

Я мог бы стоять здесь, утверждать свое господство, подчинить ее, унизить, заставить умолять, плакать. Тяжело вздыхая, я начинаю отступать через заднюю дверь в темноту.

Она даже не стоит таких мизерных усилий.

Это было бы слишком просто.

Скучно.

И мне так, так скучно.

Ноги уносят меня назад еще на шаг, за спиной открытая дверь, я проскальзываю в нее. Делла протискивается сквозь последних танцоров, когда темнота поглощает меня. Удерживает меня вне поля зрения в моем полностью черном наряде, когда второй человек появляется на пустом месте рядом с ней.

Меня восхищают её ярко-белокурые кудри, которые в беспорядке рассыпались по её стройным плечам. Светлые локоны ниспадают до узкой талии. Лента малинового цвета, завязанная сзади в виде петли и украшенная сверху бантом. Мои пальцы сжимаются в тугие кулаки по бокам, в голове возникает образ разбитых, окровавленных костяшек пальцев, пунцовых пятен на молочно-бледной щеке. Белая кофта облегает ее грудь, мои глаза обводят ее тело, следуя за впадинкой пупка, высокий пояс ее узких черных джинсов плотно облегает бедра. Черные ботинки, шнурки которых развязаны, но это не выглядит целенаправленно — скорее, они развязались, и она только сейчас заметила это, поднимаются до середины тонких икр.

Я наклоняю голову, хищные инстинкты кипят в моих венах. Что-то пронзает мою кожу, острое, как бритва, и обжигающе горячее. Мое сердце начинает стучать сильно и гулко в груди, тепло распространяется по мышцам нижней части живота. Я чувствую, что меняюсь на месте, ледяной ноябрьский ветер не делает ничего, чтобы охладить мою пылающую кожу. Мои плечи сгибаются, мышцы напрягаются под быстро натягивающейся кожей.

А потом она поднимает взгляд, прижимаясь спиной к пожелтевшим обоям, Делла отступает, оставляя ее там. Я наблюдаю, как румянец на ее щеках немного спадает, алая краска, поднимающиеся к горлу, медленно отступает, по мере того, как она все сильнее замедляет дыхание. Ее грудь поднимается и опускается слишком быстро. Я останавливаюсь на ее горле, ее пульс трепещет, как крылья бабочки, отчаянно пытающейся прорваться прямо сквозь кожу.

Я очарован.

Потому что, когда ее небесно-голубые глаза, яркие и обрамленные сапфирами, обводят взглядом окружающую обстановку, скользят по мне, скрытому в темноте за ней, я вижу ее.

У нее большие глаза, как у лани, пухлые губки, высокие скулы, густые ресницы. Легкая россыпь бледных веснушек прямо над переносицей, тонкий шрам под внешним уголком левого глаза. Шрам, с которым я хорошо знаком, потому что я подарил его ей более десяти лет назад. Не уверен, что именно чувствую в данный момент, так много беспорядочных мыслей проносится в моей голове. Перспектива. Возможность. План.

Все то, что я обдумывал в своей голове как лидер "Пепла" так долго. Выжидал подходящего момента.

Следил за тем, чтобы не принять необдуманного решения.

Терпеливо ждал идеальной возможности раскрыться.

И я думаю, что это только что произошло...

Я не уверен, что верю в судьбу, но если бы верил, то это был бы именно этот момент.

Мой член раздражающе утолщается, твердея до боли под моими обтягивающими черными джоггерами, умоляя об освобождении, которого он не получит. Пока. Я сильно прикусываю нижнюю губу, глотая медь, когда вгрызаюсь в плоть, раздувая ноздри, я смотрю, как Делла отступает перед своей подругой.

Я наблюдаю за их общением. Неудивительно, что Делла не обращает внимания на тот факт, что младшая сестра Дэнни Джеймса выглядит чертовски напуганной своим присутствием здесь. Ее пальцы дрожат, она крепче сжимает стакан с хрен знает чем, то, как она вдохнула запах, когда ей его протянули, говорит мне, что, во-первых, она не любительница выпить, и, во-вторых, она быстро опьянеет. Обе эти вещи я мог бы использовать в своих интересах сегодня вечером, но не буду. Мне это и не нужно, я более чем способен взять ее под контроль.

Она тут же окажется подо мной и замурлычет, как гребаный котенок.

Боже, я надеюсь, у этого котенка есть коготки.

Затем Делла бросает свою подругу, положив начало моему плану остаться с Эмбер наедине, который теперь полностью утратил силу. Мой взгляд на мгновение скользит поверх ее головы, наблюдая, как Лиам Смит входит в дом, а Делла практически бежит к нему. Я почти усмехаюсь, кривя губы. Удачи ей, черт возьми, если она хочет запутаться в этой липкой паутине.

Моя кожа горит, пальцы сжимаются по бокам, мне хочется наброситься на нее, напугать и без того напуганного маленького кролика еще больше. Но я должен разыграть все правильно, если хочу добиться успеха.

Я поворачиваю голову, наблюдая, как она делает короткий резкий вдох сквозь зубы, ее грудь опускается, плечи наклоняются вперед. Она смотрит на два стаканчика, которые держит в руках, и между её бровями появляется морщинка. Она делает шаг вперед и ставит их на столешницу. Я ожидаю, что она выпрямит спину, расправит плечи и проявит хоть немного того задора, который был ей свойственен в детстве. Но она просто... ничего не делает.

Она крепко зажмуривает глаза, кладет руки на прилавок и обречённо вздыхает. Её голова опускается вниз, и она кажется безвольной между напряжёнными плечами.

Секунду я смотрю, не понимая, на что смотрю, но ноги сами несут меня вперед, из темноты в ярко-желтый свет кухни. Холодный воздух за моей спиной растворяется в тепле гостиной, перетекающей в кухню. Я бросаю взгляд на женщину в углу, которая хватает напиток, и она выбегает из кухни, как испуганная мышь.

Она не обращает на меня внимания, не смотрит в мою сторону и кажется такой беззащитной. Я наблюдаю за ней и замечаю, как она нервно теребит край столешницы, с такой силой, что её пальцы белеют.

Я останавливаюсь всего в футе от нее, она должна чувствовать меня, по крайней мере, ощущать прохладу снаружи, исходящую от моей одежды, но она как будто где-то в другом месте. Потерялась в собственной голове, все мысли сливаются в одну. Хотел бы я заглянуть внутрь. Раскроить ей череп, содрать скальп, как я хочу снять с нее одежду, заглянуть внутрь ее головы, понаблюдать за тем, как она работает, препарировать то, что заставляет ее напрягаться.

Она все еще не видит меня, прошли уже секунды, что несутся слишком быстро для меня, слишком медленно для нее. Будь я хищником, вознамерившимся прикончить ее… Что ж, будь я хищником, желающим прикончить ее прямо сейчас, ей бы пришел полный пиздец. Она не подозревает о том, что за существо выползло из темноты, не осознает то, что я фиксирую каждое ее движение.

Мне даже нравится это… ее неведение.

Чувство, похожее на азарт, стучит в висках, а глаза у меня на лоб лезут. Жажда заставить ее оседлать меня так яростно, чтобы сломать меня. Но мы не можем допустить этого, пока у меня не будет шанса сломить ее...

— Похоже, ты заблудилась, красотка.

Эмбер

Я резко открыла глаза и услышала глубокий хриплый голос, от которого по спине побежали мурашки. Я отдёрнула руки от стойки, прижала их к груди и уверенно отступила назад. Инстинкт бежать кричал во мне. Я потеряла бдительность и не заметила того, что происходило вокруг.

Глупая.

Какого черта я здесь делаю?

Спотыкаясь, я удерживаюсь на ногах, большая рука крепко хватает меня за локоть, чтобы поддержать. Инстинктивно отстраняюсь, его прикосновение обжигает меня через тонкий рукав. Я натыкаюсь на стену, сильно ударяясь головой, руки вытянуты перед телом, локти поджаты, я делаю глубокий вдох. А затем жар смущения заливает мои щеки. Я не осмеливаюсь поднять на него глаза. Незнакомец все еще стоит у стойки, я уставилась на свои ноги, на линолеум персикового цвета, отделяющий носки моих ботинок от носков его черных кроссовок.

Я бессознательно скриплю зубами, новая волна ужаса заставляет меня стиснуть челюсти в ожидании, что меня назовут чокнутой. Я не умею бывать на людях, мне никогда не следовало выходить из дома, сейчас, за последние тридцать секунд, мне это стало гораздо яснее, чем за всю тридцатиминутную поездку сюда. На самом деле я удивлена, что Терри и его команда до сих пор не пришли за мной. Я знаю, что в моем телефоне есть трекер, так что это только вопрос времени.

Я задерживаю дыхание, сжав кулаки у груди, подбородок опущен так низко, что почти касается согнутых костяшек. Моя кожа кажется обугленной, как будто меня бросили на погребальный костер, пламя опаляет мою кожу, превращая ее в обгоревшие, потрескавшиеся останки. О, как бы я хотела в этот момент, чтобы это было правдой.

Я замираю, затаив дыхание, а внутри все пылает. Первое, что я вижу, опустив взгляд, это носки его кед. Он подошел вплотную. Черные джинсы-скинни плотно обтягивают лодыжки и бедра, подчеркивая каждый мускул. Руки замерли вдоль тела, под смуглой кожей проступают толстые зеленоватые вены. Костяшки усеяны грубыми, перекрещивающимися шрамами, линии черной татуировки сползают на тыльную сторону ладоней, а полный рисунок скрыт длинными рукавами черного худи.

Это заставляет меня вспомнить о моей собственной черной толстовке, скомканной и оставленной в пустой машине. Как бы я хотела, чтобы она осталась на мне. Я чувствую себя беззащитной.

Я втягиваю нижнюю губу в рот, прикусывая до тех пор, пока не ощущаю привкус железа в горле, и мне приходится проглотить. Это заставляет меня резко вдохнуть, все мое тело начинает дрожать. Я знаю, что задняя дверь открыта, время от времени я чувствую, как легчайшее дуновение прохладного воздуха обвевает мои ноги. Если я просто подамся вперед, пробормочу извинения, может быть, уступлю ему дорогу, если это будет необходимо, я не люблю прикосновений, а он намного крупнее меня, и я не...

— О чем ты задумалась, красотка? — спрашивает он меня, прерывая мои беспорядочные мысли, и во всех моих попытках сбежать я не поняла, что он снова подобрался ближе.

Его теплое мятное дыхание, исходящее от его слов, колышет выбившийся локон из моей прически, длинный светлый локон запутывается в моих ресницах. Я отшатываюсь, резко вдыхая, спиной я натыкаюсь на стену во второй раз. Боль расцветает в уголках моих глаз, и я крепко зажмуриваю их всего на мгновение. Я вдыхаю его аромат, когда делаю резкий вдох: карамель, дым и специи. Сильный, мягкий, темный, вызывающий. Он пахнет, как ночной воздух в день Гая Фокса. Так что, возможно, на него повлияла обстановка нашего вечера, а может, он всегда так пахнет, возможно, это просто его лосьон после бритья.

Или, может быть, от него всегда пахнет опасностью.

— Почему бы нам не выйти на улицу и не подышать свежим воздухом? — на этот раз спрашивает незнакомец, мое дыхание хриплое и поверхностное, приступ паники маячит на грани размытого зрения.

Его предложение кажется искренним, но у меня мурашки бегут по коже на затылке, что-то в глубине моего сознания шепчет: не доверяй ему.

Одна из этих больших рук поднимается в маленьком пространстве, между нами, зеленые вены вблизи темные, как мох, извиваются, как виноградные лозы, под его кожей. Мои ресницы трепещут, ноздри раздуваются, я делаю медленный вдох, как будто мой мозг только что, наконец, решил перезагрузиться, запустить себя и попытаться осознать, что, черт возьми, происходит. Ладони у меня чешутся, пальцы все еще крепко сжимают их, ногти впиваются в липкую кожу там, где я прижимаю их к груди.

— Я не кусаюсь, — Он смеётся хрипло и густо, его смех кажется притягательно беспорядочным. Он лжет, шепчет моя психика, возвращайся в машину, возьми телефон, позвони Терри.

Ход мыслей угасает, сердце замирает в груди. Все логичные вещи, которые я должна была сделать, могла бы сделать. Найти Деллу, взять свой телефон, позвонить Терри. Они повторяются снова и снова в моем мозгу, время в моей голове практически останавливается, все происходит медленно, слишком медленно.

Я опускаю руки одновременно с головой, подбородок врезается в грудь, глаза не видят ничего, кроме черноты. Я чувствую, как мое тело холодеет, мышцы и кости разжижаются, суставы расслабляются, пока у меня не начинают дрожать колени. Даже в своем полуобморочном состоянии я ожидаю, что сейчас упаду, вероятно, на колени, сильно ударившись об пол, сползу по стене спиной вниз и шлепнусь задницей. Вместо этого я чувствую тепло, твердое и обжигающее мой позвоночник, тепло, распространяющееся по моей коже шквалом.

— Ну же, красотка, открой глаза, — приказ звучит не отрывисто, а как мурлыканье теплого, уютного огня с легким привкусом игривости, чего-то почти знакомого.

Я вздрагиваю от внезапного холода, мои глаза распахиваются, когда жар в спине спадает, заменяясь холодным пластиком стула. Холодный ноябрьский воздух испепелил чуждое чувство, возникшее у меня от его чрезмерно нежных прикосновений. Я слишком быстро подняла голову, и в верхней части позвоночника что-то хрустнуло. Шея резко сжалась, и я рефлекторно втянула голову в плечи. От этого движения у меня заломило зубы. Интуитивно я понимала, что не стоит смотреть в глаза этому незнакомцу.

За исключением того, что это еще не все. Крошечный фрагмент в моей голове, порочная часть внутри меня, которая каким-то образом все еще наслаждается страхом, часть меня, которую я боюсь признать, что она вообще существует во мне, шепчет: посмотри на него.

Я связана этим голосом, эхом страха, вибрирующим в принуждении.

Я поднимаю взгляд.

Темно-каштановые волосы, густые, с распущенными завитками, собраны в пучок на макушке, единственный завиток ниспадает вперед, едва касаясь верхней части густой брови. Высокие скулы, широкая квадратная челюсть, легкая темная щетина на щеках. Прямой, сильный нос, переходящий в полные губы цвета темного румянца, с левой стороны нижняя губа обхвачена черным кольцом. Я перевожу взгляд выше, останавливаясь на его темных глазах и вздрагиваю. Насыщенный, коричневый цвет, почти черный при отсутствии света, такой же непроглядный, как ночное небо над нами.

У меня снова перехватило дыхание, я отрываю от него взгляд и вместо этого зацикливаюсь на крошечном шраме, блестящем в бледном лунном свете, на кончике его подбородка. Его взгляд обжигает мою кожу, я чувствую, как незнакомый жар обжигает мои внутренности, пылающие бабочки парят в моем животе, сгорают, когда жар становится слишком сильным, сжигая их крылья. Мой рост намного ниже его, я сижу в шатком садовом кресле, деформированное пластиковое сиденье похоже на лед по сравнению с жаром, исходящим от моего тела. Смущение, адреналин, ощущение того, что я только что проснулась, но все еще нахожусь в состоянии сна, — все это смешалось в моем мозгу. Ошеломление, опасность, что-то вроде тоски по неизвестному бурлит в моих венах.

— Посмотри на меня, — требует он.

Это возвращает меня, когда я слышу возвращающийся глухой стук, тяжелые басы из дома, потрескивание и плевки костра совсем недалеко от крыльца, на котором мы находимся. Я сжимаю колени, мои глаза снова поднимаются к нему, и я вижу, как в них танцуют языки пламени. Опасность, они кричат, но это единственный звук, которого я не слышу.

Он слегка улыбается, напряженно выгибая губы, что, вероятно, больше похоже на сдерживаемое рычание, но оно кажется скорее искренним, чем нет. Между его темными бровями появляется складка, он раздувает ноздри, и я понимаю, что слишком долго молча смотрела на него. Я опускаю взгляд, пальцы сплетаются на коленях, на моих руках, похожих на лапшу, появляются мурашки. Я сглатываю, облизывая губы, отчаянно пытаясь выдавить из себя какие-нибудь слова, но ничего подходящего не нахожу.

Я хочу домой.

Он все еще смотрит на меня, наблюдает, ждет, и это кажется странно знакомым, как будто он наблюдал за мной раньше, хотя я понятия не имею, где и как, потому что я никогда не выхожу из дома. И затем он опускается передо мной. Плавное движение, его большое тело грациозно сгибается в приседе, немного поодаль, но все же слишком близко. Я моргаю, уставившись на свои руки, сложенные на бедрах, когда его большая рука снова перемещается, между нами, медленно, размеренно, видимая для меня, потому что он знает, что я напугана. Жар приливает к моим щекам, смущение, возможно, одна из худших эмоций, которые я когда-либо испытывала, я молюсь, чтобы земля поглотила меня, похоронила в своей тени, пока я не научусь забывать, что это когда-либо происходило.

Его большой и указательный пальцы берут меня за подбородок, нежного укуса хватает, чтобы вызвать естественную реакцию моего тела, вздрагивание, шокирующе сильное, когда оно проходит сквозь меня, но он держит крепко. Мне некуда вырваться из его объятий. Он приподнимает мой подбородок, незаметно заставляя посмотреть в его темные глаза. Что-то сдвигается в моем мозгу, когда я смотрю в них, и чувствую, как между моими бровями появляется легкая морщинка.

— Вот и ты, — хмыкает он, высовывая язык, проводя им по нижней губе, прикусывая кольцо, не сводя с меня глаз. — Чего ты так боишься, красотка?

О, что за вопрос.

Не в силах произнести ни слова, я тоже облизываю губы. Отчаянно пытаюсь сформулировать какое-нибудь утверждение, чтобы вырваться на свободу, но ничего не происходит, мой мозг умирает. Я опускаю взгляд несмотря на то, что мое лицо обращено к нему.

— Не-а, — говорит он, — посмотри на меня.

Я так и делаю, наконец-то сделав столь необходимый вдох, его глаза скользят между моими.

— Прости, — заикаюсь я, задыхаясь, шепчу что-то, что кажется автоматическим, скорее для моего собственного дискомфорта, чем для его.

— За что? — он качает головой, на его толстых губах появляется дразнящая ухмылка, а по челюсти пробегает дрожь.

— Я... эм... из-за того, что случилось, мне не очень хорошо...

— В толпе, — говорит он.

В то же время я говорю:

— С людьми.

Я съеживаюсь, его ухмылка превращается в злую усмешку, которая исчезает так же быстро, как и появилась, заставляя меня задуматься, видела ли я ее вообще. Его хватка на моем подбородке сжимается сильнее, я не двигаюсь, что-то меняется в воздухе, между нами. Внезапно почувствовав, что нахожусь в присутствии хищника, вероятно, было бы разумнее оставаться неподвижной, не так ли? Разве не это советуют делать в дикой природе, когда вы сталкиваетесь со львом или медведем?

Он кивает, затем, облизывая передние зубы, отпускает меня и встает во весь рост, возвышаясь надо мной примерно на шесть футов четыре дюйма, настоящий гигант по сравнению с моими пятью футами и девятью дюймами. Протягивая руку ладонью вверх, он вопросительно приподнимает бровь, не сводя с меня глаз. Я встаю сама по себе, сдвигаясь немного вправо, подальше от его руки, спиной к костру. Это контраст льда и тепла, температура его тела, кажется, сжигает холодный воздух, между нами, огонь за моей спиной, холодный ночной воздух. По моему телу пробегают мурашки, я не понимаю, холодно мне или тепло, и дрожу. Движение, которое он улавливает темными глазами, которые, кажется, видят все.

— Давай что-нибудь выпьем.

Коул

Блейз встает, предлагая блондинке руку, этот ублюдок, включает обаяние. Я не знаю, где он ее нашел, потому что я точно не видел, как она вошла. Она выглядит как какая-то чопорная сучка, разыгрывающая девицу в беде. Я не знаю, зачем он это с ней проделывает, она же не позволит ему задушить себя, пока будет извиваться на его члене.

Я усмехаюсь, переводя свое внимание в другое место, на огромный погребальный костер передо мной, ревущий пламенем, основание костра ярко-синего цвета, сверху летят искры и тлеющие угли. В его центре древесина трескается и обугливается, шипит огонь, смех эхом разносится по темным полям вокруг. Пары и группы бредут по непроглядно темным кукурузным полям, находя себе укромное местечко для траха.

Я провожу рукой по своим коротким волосам, тугим черным завиткам в стиле афро, недостаточно длинным, чтобы быть вьющимися. Бока выбриты, короткая борода аккуратно подстрижена на моем лице. Я кручу одну из своих черных сережек-гвоздиков, по маленькому плоскому диску в каждом ухе, верчу ее между большим и указательным пальцами, снова и снова. Глядя на пламя, я чувствую, как оно что-то делает с моими внутренностями, скручивая мою сердцевину пульсирующим жаром, мой член шевелится в моих обтягивающих джоггерах.

Возбуждение.

От огня, жара, пламени.

Пирофилия.

Необычный фетиш, казалось бы, для того, чье тело на сорок процентов покрыто шрамами от ожогов. Но я преуспеваю с контролем, огонь и пламя лижут кожу так, как я решаю. Я контролирую воспламеняющиеся вещества, их количество, время, место, где и когда. Все зависит от меня. Этот тонкий баланс между согреванием кожи и ее обжиганием, когда тушить пламя, когда дать ему гореть подольше.

Мой взгляд прикован к ревущему огню передо мной, медленно рассеивающемуся, когда я смотрю на его голубую сердцевину, чувствуя, как жар пламени лижет мою кожу, словно раздвоенный язык дьявола пробует меня на вкус. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем он сможет насладиться моей сожженной душой. Я мягко улыбаюсь этому, думая о своем конце.

Количество промахов, которые у меня были. С такими темпами я, вероятно, буду жить вечно. Или, я думаю, по крайней мере, до тех пор, пока моя удача не иссякнет. Жизнь банды тяжела, здесь нет трогательных сказок на ночь, романтических историй о любви, обещаний безопасности и вечной жизни. Только грязь, дерьмо и пламя.

— Что ты делаешь?

Мои глаза инстинктивно сужаются, Флинт выдыхает мне в ухо, дыхание касается моей шеи. Крадущийся из тени, как какой-нибудь психопат из фильма ужасов, серийный убийца. Все это верно. Но наша версия, версия "Пепла", немного счастливее, чем классические злодеи из фильмов ужасов. На мой взгляд, он слишком счастливый и оживленный. И все же, по крайней мере, у одного из нас четверых правдоподобная улыбка, даже если она немного сумасшедшая.

— Ничего, — ворчу я низким глубоким голосом.

— Ты ее видел? — Спрашивает Флинт, его тело перемещается, чтобы встать рядом со мной, бледная кожа светится оранжевым в свете красного пламени.

— Кого? — Спрашиваю я, уже зная, потому что Флинт всегда зацикливается на женщинах, которых выбирает Блейз.

Я думаю, ему просто нравится создавать своему приемному старшему брату немного здоровой конкуренции, если честно. У обоих мужчин есть обаяние, которое они могут использовать до тошноты. У меня нет обаяния. У Феникса его еще меньше. Вот почему он должен заставить всех своих жертв улыбаться после, потому что он чертовски уверен, что не мог заставить их сделать это до этого.

— Эта девушка, с такими густыми волосами, — краем глаза я вижу, как он облизывает губы, его взгляд прикован к огню перед нами. — Она так нервничает, — говорит он с благоговением, его рука опускается, чтобы поправить член в джинсах. — Держу пари, ее страх на вкус как сироп.

— Флинт.

— Держу пари, ей нравится, когда ее обжигают, — капризно вздыхает он, заставляя меня повернуть голову в его сторону.

— Флинт, — на этот раз я говорю холоднее, тише, с легкой резкостью в голосе.

Этот человек и его навязчивые идеи никогда, ни за что не заканчиваются хорошо, и я не хочу, чтобы он втягивал меня в свое безумие, используя перспективу пожара, чтобы заманить меня туда. Флинт — пироманьяк. Он вынужден поджигать дерьмо без какой-либо причины или рифмы, кроме того факта, что у него чешется, пока он это не сделает. Пиромания и пирофилия — это две совершенно разные вещи. Огонь по-разному насыщает нас обоих.

Я смотрю на его профиль сбоку, его глаза по-прежнему устремлены на огонь, но он знает, что я смотрю на него, его губы изгибаются ровно настолько, чтобы это можно было назвать улыбкой.

— Я не хочу причинять ей боль, — медленно переводит он взгляд на меня, небольшая складка во внешнем уголке его правого глаза, все еще обращенного к костру, пламя превращает его ледяные голубые глаза в инферно-оранжевые. — Я хочу поиграть с ней.

— Флинт.

— Перестань так произносить мое имя, — шипит он, наконец поворачивая ко мне лицо.

Он выше меня, всех нас, моложе нас с Блейзом, старше Феникса, но иногда у него разум ребенка. Навязчивые импульсы, которые трудно обуздать, потребности и желания, которые не могут быть удовлетворены традиционным способом. Он берет, прячет и лелеет, пока просто не теряет интерес и напрочь забывает о телах и разрушениях, которые оставляет после себя.

— Я собираюсь найти Никса, — говорит он мне, в его глубокий голос возвращаются радостные нотки, на губах появляется насмешка. — Он мог бы позволить мне трахнуть его, пока я жду, когда Блейз закончит со своей маленькой куколкой.

Флинт поворачивается, чтобы уйти, откидывая руками со лба свои светлые волосы и потом засовывая их в карман на обратном пути к полям.

— Флинт, — зову я грубо, но мягко, мне никогда не приходится повышать голос, чтобы привлечь внимание, которого я требую.

— Да? — мило спрашивает он, оглядываясь на меня через свое широкое плечо.

— Подожди, пока Блейз скажет тебе, что твоя очередь.

Его губы искажаются, улыбка исчезает, зная, что я прав, он натянуто кивает, прежде чем отвернуться и исчезнуть в темных зарослях.

Эмбер

Я стою на кухне, незнакомец стоит ко мне спиной, комната снова пустеет из-за его присутствия, когда мы входим. Я изучаю его стройную фигуру, тело пловца с рельефными мышцами, рукава его черной толстовки обтягивают его, как вторая кожа. Его облегающие спортивные штаны делают то же самое, плотно облегая твердый изгиб его задницы и мускулистые бедра. Я наблюдаю со своего места в углу кухни, справа от меня гудит холодильник, угол, где сходятся столешницы, касается середины моей спины.

Темноглазый мужчина поворачивается ко мне лицом, в каждой руке по оранжевому пластиковому стаканчику. Я слегка наклоняю голову, снова вглядываясь в его лицо, в нем есть что-то слишком знакомое, но я не могу определить, что именно. Что-то в моем мозгу, за что я, кажется, не могу ухватиться. И затем он нависает надо мной, достаточно близко, чтобы преградить мне путь, но достаточно далеко, чтобы я могла проложить себе путь к выходу, если бы мне действительно понадобилось. Я уже чувствую, что на самом деле не хочу этого.

— Пей, — говорит он глубоким и мягким голосом, протягивая наполненный оранжевый стаканчик.

Я с опаской смотрю на него, затем стакан исчезает из поля моего зрения. Он подносит его к губам, опрокидывает, проглатывает большой глоток, Кадык подпрыгивает у него в горле, а затем снова предлагает мне. Мой взгляд скользит по напитку, к его темным глазам.

— В нем нет “добавок”, — пожимает он плечами, и мой взгляд возвращается к напитку, о котором идет речь.

Поднимая руку, я беру стакан, мои пальцы касаются его гораздо больших пальцев, я вырываю его из его хватки. Вглядываюсь в смесь темного цвета, хочу, чтобы жар на моих щеках исчез, чтобы ощущение мурашек под кожей растворилось.

— Выпей, Эмми, я бы не стал тебя накачивать наркотиками.

Моя голова кружится так быстро, что я выплескиваю напиток через край, пачкая при этом руку и пол. Мои глаза встречаются с его, узнавание поражает меня, как удар под дых, мои легкие сжимаются, сердце сильно колотится.

— Блейз? — Недоверчиво спрашиваю я, мои губы приоткрываются от удивления.

Парень, старше меня, который жил в моем старом многоквартирном доме, когда-то вроде как дружил с моим братом. Иногда он провожал меня в школу, когда моя мама работала, папа был в больнице, а Дэнни оставлял меня дома одну. Моя свободная рука поднимается сама по себе, палец касается крошечного шрама под левым глазом. Затем он улыбается, его рука касается моей. Я опускаю ее до того, как он касается меня, но подушечка его большого пальца не останавливается на пути к моему лицу. Он проводит своей мозолистой кожей по шелковистому шраму, мои веки закрываются, и я внезапно чувствую, как слезы подступают к глазам.

Все, что я помню это реально.

Иногда, когда мне одиноко, я думаю о высоком парне с бронзовой кожей и темными глазами. О его доброй улыбке и защите. Мы жили в суровом районе, где маленьким девочкам небезопасно ходить в школу и из школы одним. Если честно, я, наверное, была немного влюблена в него.

— Ты помнишь, — говорит он так тихо, что я почти не слышу его, слова произносятся скорее для себя, чем для меня.

Открываю глаза, задерживаю взгляд на его большом пальце, он проводит им под моим глазом, прикосновение не заставляет меня отпрянуть, но наполняет мои вены незнакомым жаром. Мою кожу покалывает от его прикосновения, тепло разливается по моим щекам, я ловлю себя на том, что прижимаюсь к нему, прежде чем он отстраняется.

— Давай поднимемся наверх, там тише, а внизу слишком много людей. Я хочу наверстать упущенное.

Он смотрит прямо на меня, и мои внутренности скручиваются в узел и расслабляются одновременно. Когда он наклоняет голову, я ловлю себя на том, что медленно киваю в знак согласия, и его большое тело мгновенно отступает назад, давая мне пространство оттолкнуться от столешницы. Затем он отворачивается от меня, и я замираю, наблюдая, как он делает пару шагов в сторону гостиной. Затем он оглядывается через плечо, останавливается, на его лице появляется хмурое выражение, он протягивает свободную руку, ту, в которой нет стакана. Я осторожно смотрю на него, неуверенная, стоит ли брать ее, но странно желающая этого, в моем мозгу происходит внутренняя битва.

Я преодолеваю небольшое расстояние, между нами, нежно беру его протянутую руку свободной рукой, в другой держу стакан, наполненный алкоголем, который я не буду пить. Его толстые пальцы без усилий обвиваются вокруг моих, сильная хватка, от которой я не уверена, что смогла бы освободиться, если бы захотела. Я следую его примеру, танцующая толпа расступается перед ним, как красное море. Все становятся немного тише в накатывающей волне звука, когда расходятся в стороны.

Достигнув подножия лестницы, Блейз оборачивается и смотрит на меня через плечо. Тепло в его взгляде, когда он быстро пробегает по мне глазами.

— Ступени прогнили, ступай туда, куда я ставлю ноги, или ты провалишься сквозь них.

— Хорошо, — шепчу я в ответ, внезапно сожалея о решении покинуть место, заполненное людьми.

Он чувствует напряжение в моей руке из-за моей нерешительности, одна его нога уже на первой ступеньке. Я с трудом сглатываю, снова опускаю взгляд на свои ноги, чувствуя жар толпы у себя за спиной. Я хочу отпрянуть, подальше от них, но это заставило бы меня приблизиться к Блейзу, и именно в этом кроется моя нерешительность. Я прикусываю губу, теребя ее зубами, моя кожа такая горячая, что мне хочется искусать ее. Разрезать ее, дать ране сочиться и кровоточить, почувствовать ошеломляющее облегчение от пореза.

— Эмбер?

Я поднимаю глаза, и взгляд Блейза кажется мне очень суровым. Я моргаю, и всё исчезает, опасность словно растворяется, будто её никогда и не было.

— Мы можем остаться здесь, если хочешь, я просто подумал, что наверху тебе будет спокойнее. — Он небрежно пожимает плечами, как будто ему в любом случае все равно, но я не совсем уверена, что это правда.

— Этот дом принадлежит тебе? — Спрашиваю я, внезапно сомневаясь, что чувствую, находясь наверху, в доме незнакомцев.

Он наклоняет голову, на его лице появляется легкая веселая улыбка:

— Да.

Это так просто.

Верю ли я ему?

Почему бы и нет?

Преодолевая страх, я приближаюсь к нему. Он снова сжимает мою руку, как будто давал мне возможность сбежать.

Или просто дает мне подумать, что я могла бы.

Я наблюдаю за каждым его движением. Мы ступаем на лестницу, и наши шаги звучат по-разному. Под его весом ступеньки скрипят и стонут сильнее, чем под моим. Это заставляет меня чувствовать себя немного безопаснее, ведь я знаю, что не упаду и не разобьюсь насмерть раньше, чем это сделает он.

Когда мы добираемся до верхней площадки, там темно. Из единственного окна в конце длинного и узкого коридора пробивается тусклый оранжевый свет.

Этот этаж имеет необычную форму — это своеобразный коридор с дверями по одной стороне, все они закрыты. Блейз ведёт меня в темноте. Пол, кажется, немного твёрже под моими ботинками, когда он становится более уверенным в своих шагах.

Он ведёт нас в самый дальний конец коридора, проходя мимо шести дверей. Наконец, он останавливается, поворачивается ко мне, отпускает мою руку, поворачивает круглую металлическую дверную ручку и открывает дверь. Он отступает в сторону, держа свой стакан, и протягивает руку в тёмную комнату, жестом приглашая меня войти.

Я сглатываю и делаю маленькие неуверенные шаги в комнату. Темнота кажется слишком резкой, как будто мои глаза никогда здесь нормально не работали. Дверь за моей спиной громко хлопает, и я подпрыгиваю, поворачиваясь лицом к Блейзу. Он наклоняет голову ко мне. Моё сердце тяжело колотится в груди, жидкий огонь струится по венам, и я чувствую, как напряжение охватывает моё тело.

Блейз проходит мимо меня, направляясь в темноту. Я провожаю его взглядом. Слышатся тихие звуки: металл трётся о металл, это раздвигаются короткие занавески, их металлические кольца стучат по карнизу. В комнату льётся свет от огромного костра.

Я чувствую облегчение, когда вижу немного света в этой комнате. Мои плечи опускаются, и я медленно и прерывисто вдыхаю, моё тело мгновенно расслабляется.

Блейз отворачивается от окна, плюхаясь на край маленькой двуспальной кровати. Пружины матраса скрипят под его весом, простыни бледного цвета покрывают ее. Все выглядит на удивление ухоженно для обветшалого старого дома, простыни выглядят чистыми, а кровать аккуратно застелена. Он похлопывает своей большой рукой по месту рядом с собой, половина его лица освещена пламенем, другая половина скрыта тенями. Я придвигаюсь ближе, медленно опускаясь на кровать рядом с ним, расстояние, между нами, больше фута, но я все еще чувствую исходящий от него жар, его дымчатый карамельный аромат наполняет мой нос.

Расстояние кажется слишком близким и слишком далеким, но я остаюсь на месте, одной рукой крепко обхватив пластиковый стаканчик, другой сжимая колено так сильно, что у меня скрипят зубы. Между нами повисает тишина, я не чувствую дискомфорта, но и не чувствую себя комфортно, я нахожусь где-то посередине и решаю, что на данный момент этого достаточно. Я не из тех, кто когда-либо по-настоящему чувствует комфорт.

Я знаю Блейза.

Знала его.

Блейз не опасный.

Он защитил меня в тот день на лестничной клетке.

— Как у тебя дела? — спрашивает он меня, и я понимаю, насколько он был прав насчет того, что здесь, наверху, лучше слышно.

Музыка, доносящаяся снизу, теперь — всего лишь тихая вибрация, пульсирующая в подошвах моих ботинок. Мой подбородок все еще опущен, я смотрю на него сквозь ресницы, его тело расслаблено, глаза смотрят в мои, он делает глоток своего напитка, его пухлые губы слегка изгибаются.

Люди бы просто сказали хорошо или прекрасно, или, возможно, что-нибудь гораздо более позитивное, даже если бы это было неправдой, но это Блейз, и я думаю, он действительно хочет знать. Правду. Уродливая она или нет, я думаю, он предпочел бы ее такой, как она есть.

— Не очень, — признаю я, уязвимо, но честно.

— Что, этот твой большой роскошный особняк не совсем такой, каким он должен быть? — он слегка смеется, это звучит натянуто, возможно, мой ответ заставил его почувствовать себя неловко.

Тепло снова ударяет по моим щекам, и я начинаю задаваться вопросом, действительно ли у меня проблемы с контролем температуры тела или я действительно так сильно смущена.

— Эм, нет, я… ну, все в порядке, — заикаюсь я, хмуро глядя на свои руки, не зная, как объяснить эту часть. Даже самой себе: — Все в порядке.

— Ладно, — он хихикает, и этот слегка горький звук заставляет меня вздрогнуть.

Затем я поднимаю на него взгляд, он хмурится, изучая свой напиток, наклоняя стакан то в одну, то в другую сторону, и в отражении жидкости пляшут огоньки.

— Мне одиноко.

Слова, которые я произношу, грубы и болезненны, но они правдивы. Настолько правдивы, что мне больно признавать это.

Я чувствую себя одиноко, потому что у меня не было друзей. Дети дразнили и придирались ко мне, издевались надо мной, пока я не перестала хотеть ходить в школу.

Четыре года своей жизни я провела в изоляции, обучаясь дома, с репетитором, по восемь часов в день, пять дней в неделю.

Несмотря на это, я научилась играть на флейте и фортепиано, хорошо удерживать мелодию. Я умею вязать крючком и вышивать крестиком. Свободно говорю на трёх разных языках и могу пробежать Лондонский марафон менее чем за три часа.

Но я не знаю, как общаться без того, чтобы мои ладони не начали потеть, щеки не запылали, а во рту не пересохло. Я не знаю, как сказать спасибо, когда кто-то придерживает для меня дверь, потому что боюсь, что кто-то уделит мне больше внимания, чем я хочу, поэтому вместо этого просто выгляжу грубой и властной. Мне не разрешают выходить из дома после наступления темноты без охраны, у меня никогда не было парня или девушки, у меня никогда не было никого, кроме меня самой, и я, может быть, и высокообразованна, но все это ничего не значит для меня.

Если ты не можешь вести даже простой разговор, не теряя сознания и не испытывая приступов паники, чего ты на самом деле добился в жизни?

Блейз поднимает глаза, я чувствую их на себе, мои собственные слезятся, я не смотрю. Никто никогда не садился со мной вот так, просто поговорить, спросить, как у меня дела. Я просто выполняю приказы, делаю все, что меня просят.

— Значит богатство — это не так весело, да?

Я качаю головой, все еще не глядя на него, внутри у меня все холодеет, все во мне начинает чувствовать себя неуютно.

Я просто грустная девушка, которая мучает себя.

— А как насчет тебя? — Тихо спрашиваю я, склонив голову и глядя ему в глаза.

Он снова смотрит на свой напиток, подносит стаканчик к губам, глотает, он выгибает шею, опрокидывает стакан до упора, опустошает его, выбрасывает пластик на тонкий ковер у наших ног. Я смотрю на свой напиток, зная, что мне абсолютно не следует думать о том, чтобы сделать хотя бы глоток, что бы это ни было. Но мне интересно, может ли это помочь моим нервам, заставить меня расслабиться хоть на малую толику, достаточно, чтобы не быть скучной, не быть грустной, странной девушкой, которая вздрагивает от прикосновений.

Я делаю робкий глоток, морщась от горечи, проглатываю его, этого едва хватает, чтобы ощутить настоящий вкус, но я благодарна, когда Блейз протягивает руку, накрывая стакан, обхватывая пальцами его края. Он берет его у меня, тоже ставит на пол, вне пределов моей досягаемости, и я молча благодарна ему за это.

Мне нельзя пить.

Он крутится на месте, его колено задевает внешнюю сторону моего бедра, его пристальный взгляд буравит мое лицо.

— Тебе пока не следует это знать, — хрипло произносит он в ответ, темнота, которая обычно выбивает меня из колеи, заставляет чувствовать себя немного менее беззащитной под его пристальным взглядом.

Я поднимаю взгляд, в моих глазах вопрос, на который он коротко качает головой.

— Ты...

Я замолкаю, на самом деле не желая задавать вопрос, не желая знать, но он знает, о чем я спрашиваю.

Наш секрет в прошлом.

— Нет.

Я медленно киваю в знак подтверждения, тяжело сглатываю, по спине пробегает холодок.

— Почему ты хочешь знать?

Тогда я поднимаю взгляд, его темные глаза смотрят на меня с нежностью. В помещении, где мы находимся, тихо, на стене мерцает оранжевый свет, в котором отражается пламя за окном.

— Я не хотела, чтобы у тебя были неприятности, — шепчу я признание, все в этой тихой комнате звучит слишком громко, слишком сильно, как будто я разрушу все, что здесь происходит, если буду говорить слишком громко.

— Никто никогда не узнает, что произошло, красотка.

Его большой палец снова проводит по шраму под моим глазом, и мои глаза закрываются, как оседающие бабочки на щеках.

— Никто тебя не тронет.

На этот раз это он шепчет. Хрупкую атмосферу, в которой мы оказались, кажется, можно легко разрушить. В настоящее время ни один из нас не хочет ее нарушать. Кончики его пальцев нежно скользят по моим волосам, большой палец касается моего шрама. Дрожь пробегает по мне, прикосновение ощущается как огонь, пробегающий по моей коже. Мурашки бегут по моему горлу, рукам, по груди. Моя нижняя губа дрожит, когда он запускает пальцы в мои волосы, ладонь его большой руки накрывает мое лицо сбоку, над ухом, источая тепло и дым.

— Я не хочу, чтобы кто-то это делал, — признаюсь я почти беззвучно.

— А как насчет меня, Эмбер? — он задает вопрос так мягко, словно снова стал тем восемнадцатилетним парнем, высоким и нескладным, в дырявых футболках.

Я обдумываю его вопрос, чувствую его жар на своем лице, его грубое, но почти нежное прикосновение к моей щеке. Могу ли я в этот момент немного довериться ему? Когда-то давно я ему доверяла. Прошло десять лет с тех пор, как я видела его в последний раз с тех пор, как он стучал в мою дверь и провожал меня в школу. Как поступил бы старший брат, ну, который, во всяком случае, не был похож на моего, Дэнни никогда не провожал меня в школу, вот почему Блейз так поступал.

Приняв решение, я устраиваюсь по удобнее, мои инстинкты подсказывают мне бежать и расслабиться одновременно. Я подавляю все это, думаю о мальчике, который защитил меня, и чувствую, что наклоняюсь ближе. Подушечки его пальцев нежно массируют мою кожу головы, вся его рука спрятана под моими густыми кудрями. Он поворачивает меня к себе лицом, мои глаза все еще закрыты, я чувствую, как он наклоняется ближе, его дыхание на другой моей щеке. Длина его волос щекочет мою кожу. Я дрожу, его другая рука ложится на мою. Его пальцы проникают между моими приоткрытыми, его ладонь лежит на тыльной стороне моей ладони, он нежно сжимает мою руку, заставляя меня ослабить мертвую хватку на колене.

Он слегка отводит наши руки, поворачивая мою ладонь в своей, его пальцы переплетаются с моими. Он ослабляет хватку, моя рука в его ладони кажется крошечной, кожу покалывает, но мне это вроде как нравится. Его теплое дыхание на моем горле, он прижимается щекой к моей щеке, жесткая щетина острая. Медленное размеренное движение, созданное, чтобы не напугать, не поставить меня в неловкое положение. Я чувствую себя в безопасности, в тепле, спокойно.

— Тебе не нравится, когда к тебе прикасаются. — Утверждение, на которое я качаю головой, просто странное движение согласия. — Что случилось, Эмми? — его мягкие губы касаются моей щеки, у меня перехватывает дыхание, искренняя забота в его вопросе заставляет мое сердце учащенно биться. — Я не причиню тебе вреда.

Эти слова...

Эти слова кажутся ложью.

Мои глаза резко открываются. Он отводит свое лицо от моего, дразнящий изгиб его губ, оказываясь лицом к лицу со мной, так близко, что я почти косо смотрю на него. Наши носы соприкасаются, мое дыхание застывает в легких.

— Не в том смысле, который тебе не понравится, — хрипит он, томно и тяжело, звук насыщенный чем-то таким, от чего мышцы моего живота сжимаются.

Из меня вырывается дыхание, я облизываю губы, проглатываю комок в горле. Моя свободная рука соскальзывает с бедра, поднимаясь, между нами, ложась на его грудь, подушечка моего среднего пальца упирается в ложбинку у него на шее. Его сердце колотится под моей ладонью, твердое, сильное, настоящее. Я прикусываю губу изнутри, мои глаза перебегают между его глазами, такие темные и широко раскрытые, устремлены на меня, как будто он хочет поглотить меня, и я не думаю, что мне противна эта идея. Его высокие скулы оттеняют щеки, еще глубже переходя в широкую квадратную челюсть. Он засасывает кольцо на губе в рот, его зубы щелкают по металлу.

Мой палец проводит по крошечному кусочку обнаженной кожи, на котором он покоится, поглаживая основание его шеи. Наши взгляды не отрываются друг от друга. Интересно, что мы делаем, чего ждем, почему я вообще позволяю кому-то прикасаться ко мне, почему я добровольно прикасаюсь к кому-то. Просто странным образом кажется, что так и должно быть.

— Я не нежный мужчина, — шепчет он, лаская мои губы своими словами, его мятное дыхание с оттенком выпитого алкоголя. — Но я мог бы попытаться, — пауза затягивается, мое дыхание задерживается в груди, я жду, когда он закончит, — ради тебя.

Я дрожу, мои глаза отчаянно хотят закрыться, но не хотят отводить взгляд.

— Я думаю, что есть причина, по которой ты здесь сегодня вечером.

Я моргаю, разрывая объятия, в которые он меня каким-то образом заключил, и отстраняюсь, мой взгляд падает, между нами, и я вижу наши руки, сплетенные вместе. Его смуглая кожа на фоне моей бледной, я выгляжу бледной по сравнению с ним, нездоровой, лишенной солнца. Это так и было, ведь я никогда не выхожу из своей комнаты, не говоря уже о доме. На работу меня отвозят на заднем сиденье тонированной машины, сопровождают до двери и обратно, когда я выхожу и ухожу. Это была моя просьба после того, что со мной случилось, когда меня похитили. Вот почему я не люблю темноту, после того как меня заперли в багажнике машины, надели на голову мешок, и всего, что случилось потом.

То, что я помню.

То, чего я не помню.

— Эй, — рука Блейза на моем лице перемещается, большой и указательный пальцы скользят к моему подбородку, поднимая мой взгляд обратно к нему. — Что только что произошло?

Я облизываю губы, во рту сухо, кожа горячая.

— Извини.

— Я не просил извинений, красотка. Я спросил тебя, что случилось, куда ты пропала, о чем ты думала? Это из-за меня? — его вопросы неторопливы, задаются медленно, чтобы дать мне время подумать над ними, ответить.

Между моими бровями образуется складка, я не уверена, как произнести настоящие слова в тот момент, когда все, что я могу чувствовать, — это прикосновение его грубой кожи к моей. Его тепло, больше и в то же время меньше, чем температура в комнате, огонь снаружи, пламя в холодном ночном воздухе. Мне становится жарко и холодно, кружится голова и я схожу с ума, и, кажется, просто хочу перестать думать обо всем этом. Единственный известный мне способ получить хотя бы минутную передышку — резать себя, резать и резать. Мое дыхание задерживается в легких, холодный пот выступает на затылке под густыми светлыми кудрями.

— Это не из-за тебя, — говорю я, когда дыхание вырывается из меня.

— Это не из-за меня, — гулкое утверждение, что-то вроде самоутверждения.

На его дьявольских губах появляется зловещий изгиб, а затем они оказываются на моих.

Он прижимается своими губами к моим, холодный металл его кольца в губе шокирует мою разгоряченную кожу. Его язык мгновенно облизывает складку моих губ, я застываю от удивления, его рот скользит по моему, и я просто замираю на секунду. Он отстраняется, его пальцы переплетаются с моими, крепко сжимая, его темные глаза мерцают между моими.

— Ты не хочешь меня целовать.

Я краснею, прерывисто дышу, паника разгорается в моей груди.

— Дело не в этом, — тихо говорю я, все во мне так, так горячо, что я, несомненно, тлею.

— Ладно... — он качает головой, словно прогоняя мысли, которые засели в голове, а затем его взгляд возвращается к моему. — О, о.

На моих щеках вспыхивает жар от его правильного предположения, осознания, моего стыда. Румянец обжигает мою кожу, поднимаясь по горлу и пересекая грудь, кожа под белой футболкой становится ярко-кровавокрасной.

— Эмбер.

Я зажмуриваю глаза, слезы обжигают их, мне абсолютно не следовало приходить сюда.

— Это был... — Блейз откашливается, его слова осторожные, как будто он боится, что, сказав мне мою же правду, он причинит мне боль. — Это твой первый поцелуй? — деликатно заданный вопрос, от которого у меня все скручивается и сжимается внутри.

Этого не должно быть. Типа, мне двадцать два, но я ненормальная. Совсем нет. Я могла бы сказать "да", что может быть ложью, а может и не быть. Я могла бы сказать "нет", что также, возможно, является одним или другим. Печальная правда заключается в том, что я не знаю.

— Я не знаю, — слова вылетают из меня слишком быстро, но медленно, открывая глаза, я снова поднимаю на него взгляд.

Его брови нахмурены, губы поджаты, ноздри раздуваются, его хватка на моей руке, хватка на моем лице — все это напрягается до боли.

— Что это значит?

Облизывая губы, я шепчу:

— Меня похитили. — Такое чувство, что давление внутри моего черепа начинает ослабевать. — Накачали наркотиками, и я не знаю, что со мной случилось.

Я вздрагиваю, его большой и указательный пальцы сжимают мой подбородок слишком сильно, прежде чем он отпускает меня полностью. С глухим стуком опускаю руку на бедро, его рука на моем лице отрывается, я почти падаю вперед от неожиданной потери контакта. Я не осознавала, насколько сильно опиралась на его хватку. Для человека, который обычно не выносит, когда к нему прикасаются, я вдруг почувствовала себя без этого глыбой льда.

Блейз вскакивает с кровати и быстро расхаживает по ковру взад-вперед перед окном, что-то бормоча себе под нос. Его темный силуэт отбрасывает тень на стену, пламя снаружи освещает одну половину его тела, делая его похожим на какого-то порожденного огнем демона ада. Он дергает себя за волосы, тяжело дышит через нос.

Я не двигаюсь, не говорю, не уверенная в том, что здесь на самом деле происходит. Он останавливается прямо посреди темной комнаты, запрокидывает голову, пощипывает переносицу, поднимает лицо к потолку и тяжело вздыхает. А потом он шагает к стене, его кулак ударяется о нее снова и снова, его спина вздымается от тяжелого дыхания. Он рычит, колотя по ней, заставляя меня отпрянуть, но я восхищенно наблюдаю, уши онемели от звуков, когда я вижу, как что-то темное размазывается по светлой стене.

Ноги несут меня сами, без моего ведома, и я не понимаю, как оказалась прямо за его спиной. Ладонь ложится между его лопаток, пальцы распластываются вдоль позвоночника. Он замирает от прикосновения, а я всё ещё в шаге от него, но его голова уже бессильно опускается, и он упирается руками в стену по обе стороны от висков, сжимая пальцы в кулаки. Я прижимаюсь к нему вплотную, вкладывая в ладонь больше силы, чтобы он наверняка почувствовал моё присутствие.

Меня словно пронзает электрический ток, дрожь при прикосновении, я не уверена, что мне это не нравится, просто это кажется чужим. Его жар обжигает сквозь толстовку, моя ладонь становится скользкой при контакте. Я чувствую, как его сердце бьется под моей рукой, неровно, его легкие работают слишком сильно, а дыхание продолжает учащаться.

— Блейз.

Он разворачивается, кладет руки мне на талию, разворачивает нас обоих, прижимая меня к стене с такой силой, что моя голова ударяется о кирпичную кладку, глаза вылезают из орбит. Он блокирует меня, прижимая бедрами к стене, его голова опущена, глаза закрыты, я не знаю, о чем он думает, я извиваюсь в его объятиях. Не люблю, когда меня запирают, загоняют в угол, не имея возможности сбежать. Я смотрю направо, разглядывая дверь, которая кажется слишком далекой. Что бы я делала, если бы была свободна, ушла бы я вообще?

Нет.

Блейз дышит мне в горло, его темно-каштановые кудри падают вперед, шелковисто-мягкие на моем виске. Его жесткая щетина касается моей челюсти, кончик его носа касается мочки моего уха. Его дыхание начинает замедляться, когда я перестаю сопротивляться, все еще напряженная, но больше не пытаюсь вырваться. Почему-то мне начинает нравиться ощущение того, что он меня обнимает, даже когда кожа под одеждой зудит и горит.

— Мне не нравится мысль, что кто-то прикасается к тебе, — это похоже на что-то грубое и правдивое, неизбежное признание, между нами, несколько уязвимое, а я не думаю, что такого мужчину, как Блейз Маккой, когда-либо видели уязвимым.

— Никто не прикасается ко мне, — шепчу я, его голова все еще опущена, руки на моей талии так крепки, что мои ребра выгибаются, он толкает колено между моих бедер. — Только ты, — это кажется опасным, как будто эти слова могут вспыхнуть и сжечь нас обоих.

Он рычит, низко и глубоко, первобытно, что-то чудовищное, животное, грубое. Я чувствую, что горю, покрываюсь волдырями, тлею, адское пламя пронизывает меня, когда он говорит:

— Только я. Скажи это снова.

— Только ты, — без колебаний выдыхаю я, мое дыхание ерошит темные кудри у него на затылке.

Он отстраняется, его глаза мечутся между моими, я сглатываю, а затем его губы обрушиваются на мои. Я не знаю, что делаю, что должна делать, что вообще происходит в этот момент. Но он груб, напорист, его язык скользит по моим сомкнутым губам, пробираясь к моим зубам, чтобы проникнуть внутрь. Я приоткрываю губы, и его язык проникает в мой рот, долго, быстро облизывая своим языком мой. А потом я ловлю себя на том, что целую его в ответ, мои губы двигаются мягко, трепетно, с таким же пылом, как у него, но менее натренированно.

Он стонет, звук вибрирует у меня во рту, на зубах, спускается в горло. Я стону, вдыхая его, одна из его рук опускается к моей пояснице. Он прижимает мой таз вплотную к своему, моя спина выгибается дугой, отталкиваясь от стены. Его губы ласкают мои, они твердые и властные, грубые и требовательные, горячие, такие горячие, что мне кажется, я вот-вот воспламенюсь. Мы тяжело дышим, дыхание смешивается, его вкус на моем языке, дымный и пряно-сладкий, заставляет меня дрожать. Его руки ощупывают мою кожу, он крепко прижимает меня к себе, и мое тело одновременно отвергает и приглашает его. Блейз отрывает свои губы от моих, я тяжело дышу в небольшом пространстве, между нами.

— Черт, — бормочет он, слегка наклоняя губы. Он спокойно смотрит на меня, еще раз покусывая мои губы, его нос касается моего, как перышко. — Это был твой первый поцелуй, — шепчет он, информируя меня, его пухлые губы гладят мои припухшие с каждым словом.

Я киваю, его рука скользит вверх по моей спине, сгиб локтя оказывается у меня под мышкой, ладонь скользит в мои волосы на затылке, пальцы грубо разминают мой затылок. Я позволяю своим глазам закрыться, мое тело расслабляется вопреки всем моим инстинктам, которые кричат не делать этого. Другая его рука скользит вокруг меня, пока я не оказываюсь в его объятиях, прижатая к его телу, нет возможности вырваться, мои конечности переплетены с его. Его колено между моих бедер, руки напряжены, мои собственные двигаются и скользят, чтобы соответствовать ему, одна, между нами, упираясь в его широкую грудь, другой, я пальцами сомкнулась на его сильном предплечье. Оттолкнуть его, притянуть ближе, я не могу решить, мой мозг мечется между сценариями, исходами.

— Я хочу трахнуть тебя, — это резкий шепот, резкие слова. — Я могу быть нежным, я постараюсь быть нежным, но, Эмбер...

Я поднимаю взгляд, его лицо так близко, что мой язык мог бы без каких-либо усилий облизать его пухлые губы, попробовать на вкус, вдохнуть, поглотить. Я не понимаю, что со мной происходит, когда осознаю, что жду продолжения, потому что я просто хочу сказать да.

— Не заставляй меня, — это мрачная мольба, она зажигает самую уязвимую часть моей души.

Я ничего не говорю, нет слов, которые могли бы решить мою судьбу, вместо этого есть только поцелуй.

Его большие руки тянут меня за футболку, наши губы разрывают связь только для того, чтобы он сорвал ее через мою голову. Мои пальцы тянут за его толстовку, стягивая ее через голову вместе с черной футболкой под ней. Его кожа обжигающая, обжигающая до волдырей, когда я провожу руками вверх по его плоти. Я нервничаю, осторожничаю, не уверена, что мне следует делать, когда он стонет мне в рот, его кольцо в губе упирается в мои нижние зубы, когда он покусывает и посасывает мои губы.

Его пальцы находят мои джинсы, умело расстегивая пуговицу и молнию, его рот отрывается от моего, пальцы обвиваются вокруг моих бедер.

— Возьми меня, возьми в свою крошечную гребаную ручку и крепко сожми, красотка.

Я тяжело выдыхаю, дрожа еще сильнее, его зубы находят мою челюсть, покусывая и прокладывая путь вниз, его губы посасывают укол боли, одна рука обнимает его за плечо, другая между нами, его жар обжигает, когда я пальцами сжимаю пояс его джоггеров и боксеров, кончики моих пальцев воспламеняются, когда они движутся под тканью.

Блейз внезапно хватает мое лицо обеими руками, проводит пальцами по моей голове, по всей длине волос, прежде чем вернуться к щекам. Он нежно обнимает мое лицо, как будто я что-то хрупкое, с чем он не хочет быть жестким. Но его грешный рот — совсем наоборот.

Его язык проникает в мой рот одновременно с тем, как я запускаю руку ему под одежду. Я не знаю, что делать, но следую его предыдущим инструкциям. Он огромный, по сравнению с моей маленькой рукой, я с трудом могу обхватить его пальцами, но я это делаю. Одна его рука убирается с моего лица, двигаясь к своим джоггерам, он стягивает ткань вниз, освобождая свой твердый член, моя рука обхватывает его. Я крепко сжимаю его плоть, горячую и твердую, сочащуюся с кончика, сквозь его зубы вырывается шипение, он прикусывает мою нижнюю губу, тяжело дыша мне в рот.

Его большое тело прижимает меня к стене, бедра упираются в мою руку. Я крепко сжимаю, обхватывая его, моя хватка все еще крепка, провожу рукой по всей длине его члена, чувствую, как под моей рукой пульсирует вена на нижней стороне его члена, я провожу по ней кончиком пальца, неуклюже совершая движения, но он, кажется, не возражает.

Блейз впивается в мои губы обжигающим поцелуем, пожирая меня, мои внутренности горят от желания. Я обнаруживаю, что исследую его, его член становится невероятно твердым в моей хватке. Он тяжело постанывает, когда я усиливаю свою хватку на нем. Его член сочится, смачивая мой большой палец, я провожу им по всей длине, его пальцы сильнее впиваются в мою кожу, оставляя синяки. Он толкается в мою руку сильнее, мои пальцы скользят вверх и вниз по его члену, его горячее дыхание отчаянно касается уголка моего горла. Он хватает меня за талию, сжимая ребра, переворачивает нас так, что он оказывается спиной к стене, а затем подталкивает меня назад, наши зубы и губы так и не разъединяются.

Задней частью бедер я натыкаюсь на низкий матрас, и я плюхаюсь на бледные простыни. Рука сама отпускает его пульсирующую плоть. Губы тоже размыкаются, но в следующее мгновение он уже нависает надо мной, и его рот вновь находит мой, а между нами сгущается голод и отчаяние. Я помогаю себе руками, двигаясь назад, пока затылок не стукается о деревянное изголовье, а Блейз не стаскивает меня ниже, подминая под себя. Он поглощает меня всем телом, и по коже начинают бегать мурашки — пока его вес не обрушивается на меня окончательно. И хотя он тяжёлый, несгибаемый, и его мышцы впиваются в мои кости, я понимаю, что так мне нравится больше.

— Мне будет так хорошо с тобой, красотка, — говорит он мне в губы, а я проглатываю его слова, не переваривая их.

Он хватает мою руку, дергает ее, между нами, заставляет меня снова сомкнуть мои пальцы вокруг него. Он сжимает свою руку поверх моей, работая сам, используя меня, направляя меня к тому, что ему нравится, без слов, его другая рука запуталась в моих волосах.

Я делаю все именно так, как он хочет, сжимаю так сильно, что мне кажется, это должно быть больно, провожу большим пальцем по его головке, провожу предэякулятом по всей длине. Он встает на колени, между моих раздвинутых бедер, мое тело движется вверх вместе с ним, так чтобы я могу держать кулак на его члене. Не смея отпустить, сделать что-либо без его указаний, разрешения. Я также не хочу давать себе время подумать о том, что я делаю, не хочу менять свое решение, использовать рациональное мышление и логику, чтобы удержать себя от того, что неизбежно является ошибкой.

Его руки тянутся к моим джинсам, стаскивая их вниз, дергая ткань с такой силой, что она трескается под его хваткой, он толкает меня на кровать, борясь с жесткой джинсовой тканью, бросая их на пол, когда он срывает их с моих ног, снимая их вместе с ботинками, оставляя меня в одном нижнем белье. Он снова наклоняется вперед, его обнаженная грудь, украшенная татуировками, которых я не видела, прижимается к моей. Его пальцы проникают в чашечки моего лифчика, покручивая и пощипывая мои твердые, как камень, соски. Он ртом присасывается к моему горлу, и я знаю, что он оставляет на мне свой след, но я не могу найти в себе сил для беспокойства.

И если я проснусь утром, вернувшись в свою постель, без синяков, тогда я буду знать, что я именно такая облажавшаяся, какой все меня считают.

Моя свободная рука находит его голову, пальцы запутались в его распущенных темных кудрях, надавливая на затылок, прижимая его к моей груди, пока он проводит языком по моей коже. Мурашки покрывают мою плоть, тепло его дыхания обдувает след, оставляемый его языком. Он прокладывает свой путь вниз по моему телу, моя рука тянется так далеко, как только может, чтобы оставаться на его члене. Он отталкивает меня, ныряя между моих ног, впивается ртом в мою киску, и я приподнимаюсь на кровати, невольно прижимаясь бедрами к его лицу.

— Ты пахнешь так чертовски вкусно, — рычит он, звук отдается в его груди, у меня нет времени что-либо обдумывать, поскольку он срывает с меня трусики.

Хлопок больно врезается в мою кожу, прежде чем разорваться, швы трещат и рвутся, а затем его рот оказывается на мне. Его язык проникает в мое влагалище, губы массируют мою горячую плоть, он проводит языком по ней, посасывая мой клитор, металлическое кольцо в его губе заставляет меня дрожать, когда оно зацепляется за мой набухший клитор.

Я тяжело дышу, моя хватка в его волосах усиливается, другая рука присоединяется, запутываясь в его густых прядях. Его щетина скользит по внутренней стороне моих бедер, натирая кожу до крови, когда он зарывается лицом в мое влагалище. Он сжимает мои бедра в карающем захвате, кончиками пальцев ощупывая мою кожу, оставляя синяки, кусаясь, атакуя. Он проводит пальцами по шрамам, глубоким, неровным, свежим и старым, но не останавливается, не спрашивает, но я знаю, что он чувствует их, потому что прикасается к ним с чем-то похожим на благоговение.

Каждая частичка его тела переполняет меня, и я поддаюсь наслаждению, когда он накрывает меня своим ртом, прикусывает мой клитор. Я испытываю невероятное наслаждение, мои ноги дрожат в его объятиях, а колени становятся слабыми, как желе. А затем он переворачивает нас.

У меня кружится голова, ноги обхватывают его бедра, я смотрю на него сверху вниз, мой лифчик съехал набок, грудь вываливается из чашечек, бретелька свисает с одной руки. Блейз смотрит на меня с диким голодом. Есть что-то почти ужасающее в этом, когда отблески пламени костра освещают половину его лица. Его обнаженный член толстый и длинный, между нами, вдоль него выступают вены, когда он подпрыгивает на месте, сперма с кончика размазывается по нижней части пресса. Блестя в мерцающем свете, мои глаза фиксируются на нем, когда он покачивается у него на животе.

— Ты можешь контролировать все, красотка, — хрипло прошептал он ложь, и мой желудок скручивает, когда я смотрю в его темные глаза, черные, как ночное небо, бесконечные глубины эбенового дерева. — Я буду направлять тебя, — это дыхание, наполненное потребностью, зажигает мои внутренности.

Его рука накрывает мою, дрожащую в его хватке, он наблюдает за мной, наши глаза не отрываются друг от друга, пока он направляет меня обратно к своему члену. Шелковистая кожа плотно обтягивает его набухшую длину, мои пальцы обвиваются вокруг его основания, его вторая рука лежит на моем бедре, побуждая меня встать на колени. Я двигаюсь так же, как и он, его крепкая хватка на моем бедре помогает поднять меня так, что я зависаю над ним, Я облизываю губы, а его вторая рука, та, что поверх моей, сдвигает нас вместе, пока набухшая головка его члена не упирается в мой вход. Я делаю вдох за выдохом, мои глаза не отрываются от его глаз, кончики его пальцев впиваются в мое бедро, он начинает опускать меня вниз.

Мои колени поджаты, его член уже вошел в меня, его скользкая головка уже внутри меня, мои стенки непроизвольно сжимаются, вокруг ничего, кроме ожидания, когда я понимаю, в чем проблема.

— Я не... — Я замолкаю, моя грудь тяжело вздымается. — Я хочу быть снизу, — слова вырываются из меня, нервы пронизывают меня до костей.

Блейз качает головой, садится, прижимая меня к себе, моя рука все еще сжимает его член, между нами, он берет мое лицо в ладони, все мое тело прижато к нему, моя руказажата, а между нами.

— Если ты сверху, ты контролируешь ситуацию, — он шепчет эти слова, но я не уверена, что он это имеет в виду.

Поднимая на него глаза, я прикусываю губу, хватаюсь за его член, заставляя его стонать, когда я провожу большим пальцем по его кончику.

— Я хочу быть снизу, — выдыхаю я слова, которые решают мою судьбу.

Блейз переворачивает нас, я ударяюсь спиной о матрас, его тело душит меня. Его зубы впиваются в мою нижнюю губу, руки скользят по всему моему телу, он не дает мне времени сомневаться в чем-либо, потому что его член входит в меня одним жестким толчком. Он ударяет кончиком своего члена в мою шейку матки, как раскаленным тараном. Я выгибаюсь под ним, мое тело бьется и извивается, боль пронзает спинной мозг.

Волна жара нарастает во мне, мое влагалище сжимается вокруг него, отчаянно пытаясь прижаться к нему, подстроиться под его толщину, его длину, в то время как он все еще остается внутри меня. Я горю и тлею, густой пепел падает вокруг нас, удерживая нас внутри хрупкого огненного момента. Стеклянный снежный шар похоти, страсти, нужды и вожделения, встряхнутый, но наполненный не снежными хлопьями, а дымом и пламенем.

Блейз облизывает переднюю часть моего горла, покусывает ключицу, спускается по груди, мои бедра горят, грудь вздымается. Мое сердце набухает, а затем взрывается, когда его губы находят путь обратно к моим.

— Я хочу, чтобы ты, блядь, склонилась подо мной, красотка, закричи для меня, блядь.

Приказ, который мне не нужно пытаться исполнить, и который я невольно выполняю, его руки лежат по обе стороны от моей головы, его обнаженная грудь блестит в мерцающем свете, скользкая от пота. Он кряхтит и постанывает, когда я царапаю его спину, крик вырывается у меня сквозь зубы. Желая содрать с него кожу и плоть так же, как я хочу содрать свою собственную. Но я не могу решить, потому ли это, что я хочу, чтобы мы были ближе, теснее, как одно целое, или потому, что я ненавижу, когда ко мне прикасаются, но я не могу решить, потому что адский огонь, пронизывающий меня, ощущается как блаженный жестокий восторг.

— Произнеси мое имя, — он повторяет требование снова и снова мне на ухо, его член входит и выходит из меня, словно в наказание.

В ответ я повторяю что-то похожее:

— Блейз, Блейз, Блейз.

Он зубами тянется к моей мочке, покусывает и посасывает мое горло, вдоль челюсти, он тянет меня за волосы, его язык скользит по моей коже. Я полностью покрыта им, что не знаю, где кончается он и начинаюсь я. Я хочу подползти к нему, прижаться к нему, проложить себе путь в его груди, похоронить в нем свою боль. Пусть он поглотит и уничтожит меня.

Он вонзается в меня, резко и безжалостно, его бедра прижимаются к моим, и это кажется почти жестоким, пока жар не разливается по моему позвоночнику, мои ноги сжимаются вокруг него, и я кончаю. Его член глубоко погружен в меня, я сжимаю его, мои мышцы и стенки сжимаются вокруг него. Он стонет, из его горла вырывается звук, напоминающий рев раненого животного, первобытный и грубый.

Он прижимается своим лбом к моему, замедляя темп, почти лениво вводя и выводя из меня свой пульсирующий член. Он смотрит мне в глаза, своими большими, распахнутыми и темными, и если я буду смотреть в них достаточно долго, почти уверена, что они могли бы проглотить меня целиком.

— Я никогда не ожидал этого, — говорит он мне в губы, осыпая легкими, как перышко, поцелуями мой припухший рот, кончик носа. — Я не могу в это поверить, — он тихо смеется, в его смехе слышится недоверие, что-то похожее на благоговейный трепет, отчего мои щеки краснеют еще сильнее.

Одна из его растопыренных ладоней все еще поддерживает его, другая поднимается к моему лицу, обхватывает мою щеку, большим пальцем поглаживая мою скулу. Его член движется внутри меня, наши тела соединены, моя грудь вздымается, он замедляется, становится более контролируемым. Это приводит меня в панику, но затем он проникает так глубоко, что его рука оставляет мое лицо, хватается за мое колено, выворачивает мою ногу, чтобы обхватить его нижнюю часть спину. Он опускается обратно, его дыхание смешивается с моим.

Облизывая губы, он говорит:

— Я не хочу торопиться, ты позволишь мне насладиться тобой, красотка?

Я киваю, прежде чем он заканчивает свой вопрос, его тело прижимается к моему, он медленно, но сильно покачивает бедрами. Его рот занимается со мной любовью, его язык и член больше не трахают меня, а скользят, скользкие и влажные, пылающий адский жар разгорается, между нами. Я чувствую такую связь с ним, он так много говорит, вообще не используя никаких слов. Он целует меня, и я целую его в ответ, а затем он прижимается ко мне, его руки обвиваются за моей спиной, когда я снова кончаю. На этот раз это не плотский взрыв, это медленное, бережное согревание, ровное шипение, между нами, нежная волна, накатывающая на меня, а не приливная волна.

Он врывается в меня в последний жестокий раз, сдавленно рыча сквозь стиснутые зубы, он наполняет меня своей спермой. Я чувствую, как он наполняет меня, его член пульсирует и набухает внутри меня, мои стенки сжимаются вокруг него, он разрисовывает им мои внутренности. Затем он притягивает меня ближе, мое лицо утыкается в его грудь, его член все еще подергивается внутри меня. Его рука гладит мое бедро, опускается на его бедро, он целует меня в макушку, убирает локоны с моего лица, на моей шее блестит пот. Он проводит языком по моему горлу, посасывая мою челюсть.

— Останься со мной, — шепчет он, целуя меня снова и снова.

Блейз поглаживает мою макушку, когда я киваю в знак согласия. Держит меня так крепко, что я едва могу дышать, моя кожа горит, пламя пытается содрать кожу с моих костей, но мне это нравится. Это приятное и странное чувство, как будто я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Но даже я знаю, что все хорошее когда-нибудь заканчивается.

И иногда гораздо раньше, чем ты думаешь.

Флинт

Тьма чувствует себя как дома, окутывая меня своими тенями. Моя кровь бурлит под кожей, пахнущей огнем. Горячая, обжигающая, знакомая. Я пробираюсь сквозь высокие растения, раскачивающиеся на суровом ноябрьском ветру. Я знаю, где найду своего Феникса, играющего в темноте со своими куклами. Я иду по полю вслепую. Ничего, кроме редких вспышек лунного света, не освещает мне путь. В ушах гудит, адреналин, в груди кипит борьба.

Необходимость отбить эту женщину у моего старшего брата. Потребность дать ей понять, что она никогда не была в безопасности, независимо от того, как он притворяется, чтобы очаровать ее, соблазнить, сломить. Мы были созданы для разрушения, а не для сказок. У меня зуд, потребность показать Фениксу, что сегодня вечером он принадлежит мне, и неважно, скольких людей он заставит улыбнуться, ее улыбка будет единственной, которая будет считаться.

Интересно, сколько времени потребуется Блейзу, чтобы отдать ее нам.

Я заставлю ее плакать, Никс заставит ее улыбаться.

Все это закончится слишком скоро.

Я замираю на месте, наклоняю голову набок, и тихий плач разносится по ветру. Я меняю направление. Быстро поворачиваю направо, обратно к заброшенному лабиринту Хэллоуина, и чувствую, как ускоряется мой шаг, а вокруг меня, словно набегающая волна, проносятся высокие растения и их листья.

Приближаясь к краю задней части лабиринта, я слышу хныканье, хлюпанье, стоны и стук. На губах мелькает улыбка, а рот растягивается в уголках, точно зная, что я там найду. Выглядывая из-за густых растений, Феникс низко наклоняется, хватается за лодыжку и укладывает тело на погребальный костер, темнота уже окутывает их спереди, даже в слабом свете луны я вижу, что он почти закончил.

Очарованный, я наблюдаю за его работой, не сомневаюсь, что он чувствует мое присутствие, но я не беспокою его. Наблюдая, как изгибается его обнаженный торс, как напрягаются мышцы под золотистой, загорелой кожей. Его светлые волосы, как нимб на макушке, холодный ветер растрепывает их по всей длине, он откидывает их назад, вытирая лоб предплечьем, тыльной стороной ладони проводит по подбородку. Темные глаза смотрят вверх, на мрачное ночное небо над головой, его грудь вздымается, но дыхание глубокое и ровное, он вытягивает шею. Продолжая перекладывать другие тела фу у его ног.

Он укладывает их одно за другим на дровяные штабеля, вокруг основания которых вырыта траншея, — настоящий профессионал, когда дело касается контроля над огнем. Я бы не был так осторожен, вот почему мне больше не разрешают играть с огнем без присмотра. Пиромания — это психическое заболевание, опасное само по себе, но я не хочу, чтобы его лечили.

Феникс шаркает сапогом по влажной от росы земле, расчищенной для лабиринта. Медленный туман стелется вокруг его лодыжек, горячее дыхание окутывает лицо. Никс продолжает расставлять кукол, усаживая каждую из них идеально, именно в том положении, которое ему нравится. Я наблюдаю, как он работает осторожными руками, его пальцы нежны, маневрируя ступнями и кистями, руками и голенями, и все это с утонченной грацией.

Я терпелив, мне нужно его внимание, если я отвлеку его до того, как он закончит, я не получу его в полной мере. Есть способы, которыми он должен все сделать, все должно быть сделано правильно.

Я переступаю через высокую траву, слегка покашливаю, прочищая горло, чтобы объявить о своем официальном прибытии. Феникс медленно поворачивается, его скульптурная грудь блестит, как галактика, мерцающая над нами, скрытая потоками плотных облаков, лунный свет лижет его кожу, придавая ей ангельское сияние. Его темные глаза останавливаются на моих льдисто голубых, слишком большое расстояние, между нами, я хочу сократить его, броситься вперед, наклонить его, заставить его стонать и прогибаться подо мной, но я не делаю этого. Вместо этого я осторожно делаю шаг вперед, осматривая местность вокруг себя, густые следы крови, тела, которых волокут по алым лужам, прокладывая путь к месту их последнего упокоения.

Феникс не придирчив к своим куклам: пока он может заставить их улыбаться, у него будет кто угодно. В его глазах нет добра или зла, есть только печаль, которую ему непрерывно нужно исцелять.

Печаль — величайшая болезнь в мире.

Феникс всего лишь хочет это исправить.

Я подхожу к нему медленно, не пытаясь избежать грязи, и делаю шаг прямо к нему, прижимаясь грудью к его груди. Моя рука обхватывает его затылок, всего дюйм разделяет нас по росту: мои шесть футов пять дюймов против его шести футов четырех дюймов. Я наклоняю голову и провожу губами по его шее, покрытой пятнами крови, ощущая вкус соли и меди. Другой рукой я обхватываю его горло, его прохладную кожу, покрытую тонким слоем пота, и вдыхаю его резкий железный запах, оттеняющий аромат хрустящего яблока и копченой древесины.

— Тебе нужна помощь? — Я дышу ему в ухо, прикусывая зубами раковину.

Медленно одна из его больших рук поднимается в маленьком пространстве, между нами, вокруг тишина, мое сердцебиение успокаивается, когда его ладонь скользит по мне, прохладная кожа, окрашенная в красный цвет, ложится поверх моей футболки. Мои руки покрываются мурашками, холодный воздух кружит вокруг нас, напоминая, что мы снаружи, среди стихии, а не заперты внутри невидимого пузыря, созданного специально для нас.

Медленно, одним единственным движением он качает головой в мою сторону. Другая его рука поднимается, вцепляется в мою хлопковую футболку, притягивая меня ближе, наши тела соприкасаются повсюду. Наши бедра выравниваются, его член утолщается под узкими джинсами, прижимаясь к моему. Он вдыхает меня, медленно и глубоко, мой запах успокаивающий и знакомый, помогающий ему оправиться от кайфа.

Я наказываю его так же, как и он меня.

— У Блейза есть девушка, — говорю я информацию ему на ухо, проводя языком по его мочке. — Я думаю, мы должны забрать ее, — тихо выдыхаю, слова словно золотую нить, за которую он может ухватиться. — Она выглядит грустной, — признаюсь я, это заставляет меня слегка нахмуриться, ее большие голубые глаза были слишком стеклянными для счастья. — Мы могли бы поиграть с ней вместе.

— Когда Блейз закончит, — шепчет он, его ответ методичен, голос мягок, как призрачная ласка на прохладной коже моей шеи.

Я молча киваю, прижимаюсь губами к его пульсу, слегка посасывая, он выгибается мне навстречу. Хватка на моей рубашке усиливается, его ладонь все еще прижата к моей груди, его пальцы сгибаются, их кончики впиваются в меня. Вспышка жара пронзает меня, когда он двигает бедрами, мое колено толкается между его бедер.

Пульс на его горле беспорядочно колотится под моей ладонью, мой большой палец поглаживает его шею спереди, над кадыком, останавливаясь во впадинке у горла. Я целую его в скулу, поверх закрытых век, вниз по носу, мои губы находят его, он целует меня в ответ, наши языки лениво переплетаются, как будто у нас есть все время в мире. Мы делаем это, и, если бы кто-нибудь помешал нам, нашему моменту, тому, что мы делаем вместе в безопасности теней, я бы убил их, а затем трахнул Никса в их крови.

Липкая ладонь Феникса скользит по моей груди, захватывая горло. Пальцы нащупывают мой пульс, его голова откидывается назад, на розовых губах играет нежная улыбка, лук Купидона глубоко вырезан на его лице, он похож на гребаного херувима.

Я хватаю его за горло, он — за мое, и мы тянемся друг к другу одновременно. Наши губы сталкиваются, зубы клацают, языки впиваются в губы. Мой скользит по его, хватка на горле наклоняет его, я прикусываю его нижнюю губу, язычок проводит по его зубам.

Мы обезумели, срываем друг с друга одежду, царапаем кожу, кусаем губы, тянем за волосы. Я откидываю его голову назад, когда его руки находят пояс моих джинсов. Его окровавленные пальцы скользят внутрь, обхватывая мой член, как твердый шелк, я тяжело дышу, прижимаясь к его виску, моя голова наклонена, шея прижата к нему. Он проводит рукой по всей длине, мой пресс напрягается от жара, адское пламя оживает внизу моего живота, разжигая огонь в груди. Мое сердце бьется так, словно охвачено огнем, отчаянно пытаясь вырваться из своей костяной тюрьмы, ребра сжимаются, прокладывая себе путь в мою темную душу.

Феникс сжимает меня в своей руке, мой член пульсирует, он проводит большим пальцем по пирсингу на моем кончике, заставляя меня застонать. Запрокинув голову, он умело размазывает предэякулят по моему стволу, кончики его пальцев касаются моих яиц, они подтягиваются, по нижней части позвоночника пробегают мурашки. Я хватаю его за талию, разворачиваю к себе, и он отпускает меня. Мои зубы впиваются в его шею, и я прикусываю ее, пока кровь не выходит на поверхность, всасывая его плоть, но не прорывая кожу…

Он тяжело дышит, моя рука крепко обнимает его за талию, я резко притягиваю его к себе, мои джинсы расстегнуты, член умоляет погрузиться в него, я провожу свободной рукой по передней части его груди, его джинсы расстегнуты, наполовину спущенные с бедер. Я провожу тыльной стороной ладони по его животу, напряженные мышцы сокращаются от моего прикосновения. Пальцы проникают в его свободные боксеры, его огромный член, толстый и текущий, подергивается под мозолистой кожей моих длинных пальцев. Я крепко сжимаю его, душу в своих объятиях, опускаю крайнюю плоть, средним пальцем обводя толстую вену, пульсирующую на нижней стороне его члена.

— Подожги их, Флинт, — шепчет он таким чертовски нежным голосом, что у меня болят яйца.

— Ты такой хороший мальчик, — прохрипел я ему в горло, и стон вырвался у него сквозь зубы, почти как хныканье.

Я отпускаю его, поворачиваюсь лицом к погребальному костру, мои глаза привыкают к темноте, я вижу три тела, сложенных на нем, как будто они спят, на лицах каждого из них вырезаны улыбки. У первого из них голова пробита дубинкой, у второго — грудь пронзена ножом, у третьего — горло перерезано второй улыбкой.

Я поднимаю голову, глядя на это, Никс скользит рядом со мной, он тоже наклоняет голову, любуясь видом. Его взгляд останавливается на третьем мужчине, я краем глаза слежу за его реакцией, его мягкие губы приподнимаются набок.

— Этот был особенно грустным, — сообщает он мне почти беззвучно.

Я киваю, делаю шаг вперед, достаю из кармана зажигалку с гравировкой, языки пламени выгравированы на гладком черном металле, красных и оранжевых тонов я не вижу в темноте, но знаю, что они есть. Я щелкаю крышкой, пламя танцует на ветру, Никс бросает мне короткий кусок старого забора, я поджигаю его. Пламя мгновенно опаляет его, жидкость для розжига уже впитана в него, я бросаю его в костер и смотрю, как он вспыхивает пламенем. Волнение, которое пульсирует во мне при разжигании огня, необъяснимо, но я чувствую, что оно немного успокаивает меня, когда красные языки пламени поднимаются к темному небу.

Феникс оттаскивает меня назад, мои ноги подкашиваются, а затем его язык оказывается у меня во рту, руки — по всему телу, он стягивает с меня джинсы и боксеры, и мой бушующий твердый член вырывается на свободу. Он опускается на колени, его горячий рот смыкается вокруг моего кончика, язык пробегает по всей длине. Он сжимает в кулак мои яйца, сдавливая и массируя их, пока заглатывает меня целиком. Его темные глаза смотрят на меня, красивый розовый рот растянулся вокруг моей длины, одна моя рука в его волосах, другая нащупывает его горло, он сосет и причмокивает.

Слюна стекает по его подбородку, мой член пульсирует под его языком, проколотый кончик упирается в заднюю стенку его горла. Он засасывает меня, впалыми щеками и с высунутым языком. Он все время не сводит с меня глаз, и как раз тогда, когда я чувствую, что вот-вот кончу, я вырываюсь из его рта. Поднимаю его на ноги, хватая за горло, целую так крепко, что у меня на языке ощущается вкус крови. Я кружу его в своих объятиях, стаскивая с него джинсы, боксеры падают вместе с ними.

Жар от огня, запах горящей плоти витает в воздухе, я толкаю его между лопаток, пальцы обхватывают его плечо, он наклоняется вперед, руки лежат на коленях. Другой рукой я хватаю его за упругую ягодицу, резко отводя его плоть в сторону, я плюю на его тугую дырочку. Одна из его рук покидает колено и перемещается за спину, оказываясь, между нами. Обхватив мой член, он подтягивает его ближе. Отпустив его плечо, я по его молчаливому указанию подаюсь вперед и провожу ладонью по другой ягодице, массируя его плоть. Я снова сплевываю, его рука уходит от меня, быстро сменяясь моей собственной, я провожу пальцами по своему стволу, накачиваю себя, сплевываю на член…

Все внутри меня кричит, чтобы я брал, брал, брал.

А затем я пристраиваюсь к его входу, мой набухший кончик протискивается сквозь тугое кольцо мышц. Мои пальцы обвиваются вокруг его бедер, тыльная сторона моих ладоней и большие пальцы все еще раздвигают его ягодицы, облегчая мое проникновение в него. Достигнув предела, я приподнимаю его, чтобы он стоял, прижимаясь спиной к моей груди, а моя голова опускается ему на плечо. Рукой я скольжу по нижней части его пресса, другой обвиваюсь вокруг его горла, моя хватка усиливается, я кусаю его за шею сбоку. Его мышцы крепко сжимаются вокруг меня, мое дыхание вырывается сквозь зубы, я осторожно вынимаю член, толкаюсь обратно, медленно набирая скорость, пока не начинаю трахать его в жестком темпе.

Я провожу рукой ниже по его животу и нащупываю его член. Я обхватываю его руками, провожу ладонями по его горячему стволу и совершаю медленные и уверенные движения. Он рычит, поворачивая ко мне подбородок, его зубы захватывают нижнюю часть моей челюсти, он посасывает кость, когда я толкаюсь в него. Вбиваюсь в него так сильно, что мои зубы стучат внутри черепа, моя рука сжимается вокруг него тугим штопором. Пламя в нашем костре плюется и шипит, его широко раскрытые темные глаза смотрят в мои. Я целую его крепко, ничего мягкого или нежного, когда мои зубы атакуют его язык, втягивая его в свой рот.

Я крепко сжимаю его горло, перекрывая ему доступ воздуха, он напрягается подо мной, его твердый, горячий член врезается в мою руку с каждым ударом моих бедер, толкающим его вперед, мой член наказывает его сзади. Наши зубы соприкасаются, его язык проникает в мой рот, я стону, когда его горячая сперма выплескивается на мой кулак. Костяшки пальцев белеют, я сильно сжимаю его, замедляя темп, его тело напрягается вокруг меня. Одним последним толчком я кончаю в него, покрывая его внутренности своим освобождением. Пальцы опускаются с его горла, ложатся на его бешено бьющееся сердце, напряженные мышцы груди вздымаются под моей ладонью, когда он отчаянно втягивает воздух.

— Я хочу сделать это снова, — говорю я ему жадно, в моих словах слышится голод, который внезапно обрывается.

— Нет, уберите свои члены, у нас полно дел. Вы оба.

Я кривлю губы, рычание вырывается из моего горла, вытащив свой размягчающийся член из Феникса, толкая его за спину, животный инстинкт говорит мне защищать свою пару. Блейз невозмутимо стоит у входа в лабиринт, мы в тупике, так что есть только один путь внутрь. Его руки засунуты в карманы, отражение нашего костра танцует на нем, заливая его оранжевым светом, его черты лица превращаются в самого дьявола.

Он смотрит на меня темными глазами, плотно сдвинув брови, его взгляд скользит через мое плечо, на огонь, мы можем делать в ночь Гая Фокса все, что захотим, и Блейз все исправит. Таков уговор. Это то, ради чего мы так чертовски усердно работаем весь год — эта ночь, чтобы выпустить пар. Я буду жечь дерьмо, Никс заставит грустных кукол улыбаться, Коул получит контроль. А Блейз, мой старший, приемный брат, что ж, он будет играть.

— Мы собираемся сыграть в игру.

Эмбер

Первое, что я осознаю, это то, как мне холодно. Второе, что я понимаю, это то, что на мне нет никакой одежды. В-третьих, костер погас, в комнате, несмотря на раздвинутые шторы, царит густая темнота. И последнее, что я осознаю с болью в груди и кровью на бедрах, — это то, что меня, блядь, бросили.

Это не должно быть больно.

Это не должно ничего значить.

Это не должно обжигать мои глаза от непролитых слез.

Но это всё происходит со мной.

Я практически ползаю по полу в поисках своей одежды. Мой лифчик все еще перекосился на груди, я заправляю грудь в чашечки, поправляю бретельки, застежку сзади. Я обнаруживаю, что мои джинсы и ботинки более или менее все еще заправлены в них, я натягиваю все это, завязываю шнурки, затягиваю их слишком туго, но при этом наслаждаюсь уколом боли в верхней части ступней. Моя белая футболка скомкана, наполовину скрыта смятыми простынями, я натягиваю ее через голову, снова завязываю красную ленту в волосах, расчесываю пальцами свои светлые локоны.

Все занимает слишком много времени, я слишком медлительна, вялая, все делаю просто потому, что это необходимо. В ушах у меня гудит, свидетельство того, что я натворила, просачиваются между моих ноющих бедер, сперма впитывается в джинсы. Я морщусь, поджимаю губы, натягиваю длинные рукава футболки на руки. Я подхожу к окну, мое сердце медленно колотится в груди, выглядываю наружу, в струйке бледного лунного света не видно ничего, кроме тлеющей кучки пепла. Я вздыхаю, мои внутренности скручиваются, я смотрю вниз, смотрю, как крупные капли слез падают на ковер, брызгая по носкам моих ботинок. Я закрываю глаза, делаю медленный вдох, вытираю костяшками пальцев мокрые щеки.

Я машинально двигаюсь по комнате. Моё тело кажется онемевшим и тяжёлым, кожа натянута, в ушах стоит гул, хотя я ничего не слышу. Низкое жужжание заменяет мне звук.

Я открываю дверь, но в коридоре по-прежнему темно. Выхожу, по пути к лестнице пытаюсь открыть другие двери, но останавливаюсь и захожу в ванную комнату.

Желтая плитка, темный пол, в потолочном светильнике нет лампочки. Я писаю, затем привожу себя в порядок, насколько это возможно, и мою руки, стараясь не попадаться на глаза своему отражению в зеркальном шкафчике над раковиной. Полотенца нет, поэтому я провожу влажными руками по бедрам, ощущая прикосновение грубой джинсовой ткани к холодной коже. Влажные пальцы сжимают край раковины, голова втягивается в мои сгорбленные плечи, я выдыхаю, пытаясь выдохнуть комок боли, застрявший в моей груди.

Пальцы зудят от желания найти лезвие, чтобы вырваться из тьмы, которая окутывает моё сердце, сжимает лёгкие и ломает позвоночник.

В зеркальном шкафу надо мной почти ничего нет, когда я рукой ударяю по стеклу, скрывая свое отражение, и на ощупь пытаюсь открыть дверцу. Вещи падают с полок, когда я вожусь, сбрасывая их в раковину: маленькие блистеры из фольги с полупустыми обезболивающими, ватные диски, презерватив, то, чем я не воспользовалась. Приподнимаясь на цыпочки, мои пальцы скользят по верхней полке, пустой, насколько я могу судить.

Вздохнув, дыхание медленно покидает меня, легкие сдуваются, я зажмуриваю глаза, качая головой от того, какая я чертова дура. Я должна была знать, а точнее, я должна была просто, блядь, подумать хоть минуту, а не быть такой чертовски легкомысленной. Отвращение подкатывает к моему животу, кислота обжигает горло, как удар молнии. Как будто я и так недостаточно ненавидела себя, теперь у меня есть еще плюс одна вещь, чтобы добавить к началу списка причин, почему я это делаю.

На краю раковины стоит стеклянный стакан, грязный и со сколами, вероятно, в нем когда-то хранились зубные щетки, но сейчас он просто пустой, немного похожий на меня. Протягивая руку, пальцами обхватив хрустальный бокал, я переворачиваю его в руке, большим пальцем перекатывая его основание на ладони. Я крепко сжимаю его, кожа становится белой в темной комнате, кончики моих пальцев щелкают от силы. Стекло разбивается вдребезги, когда я бросаю стакан в стену над ванной.

Короткий крик, приглушенный стиснутыми зубами, вырывается из моих легких, грудь тяжело вздымается. Я провожу рукой по голове, сжимая тугие локоны на макушке, дергаю за пряди, огонь пробегает по коже головы, покалывает в верхней части позвоночника. Я быстро и горячо дышу через нос, ноздри раздуваются, гнев на саму себя пронзает меня, как адское пламя, опаляющее мою сердцевину.

Я с силой провожу ногтями по коже рук, царапая и раздирая её. Тру запястья, опускаюсь на пол и прислоняюсь спиной к стене. Откидываю голову назад, на потрескавшийся кафель, и безжизненно смотрю на пустой светильник.

Я ковыряюсь в своих пальцах, в перепонках между ними, пока не пускаю кровь. Затем щиплю повреждённую кожу, размазываю красное липкое месиво по своей бледной коже. Чувствую, как она жжёт, и это успокаивает меня. Но не настолько, чтобы мне стало легче.

Распахнув глаза, в голове формируется идея. В ушах жужжит, словно мухи, пирующие на гнилой плоти в моих барабанных перепонках, я чувствую только свое сбивающееся с ритма сердце, сдавленное дыхание, свои неконтролируемые эмоции. Внутри меня все переворачивается. Я знаю, что никто не сможет добраться до меня здесь, наверху. Лестница прогнила. Единственный вход на этот этаж — смертельная ловушка. По которому мне придется спуститься, чтобы убраться отсюда к чертовой матери.

Опускаюсь на четвереньки, проползаю своим тяжелым телом по полу ванной, цепляясь пальцами за край ванны, я поднимаюсь на колени. Наклоняясь, протягивая руку в ванну, перебираю пальцами разные осколки стекла, некоторые более острые, зазубренные, чем другие. Я концентрируюсь на их формах и размерах, толщине, мне становится легче дышать, я думаю о чем-то другом. Зная, что будет дальше. Некоторые короткие, слишком тупые, почти закругленные по краям. Я нахожу отколовшийся кусочек, он соскальзывает с основания ванны цвета авокадо, зажимаю между большим и указательным пальцами, я держу его на ладони.

Жду.

Чего-то.

Что бы это ни было, в этот момент ничто не может сравниться с тем, что я чувствую, когда лезвие пронзает мою кожу, медленные, ровные капли крови, пузырятся на поверхности среза. Я делаю глубокий вдох, меня сотрясает дрожь. Я опускаюсь на корточки, извиваясь на темном полу. Ноги кажутся свинцовыми, когда я вытаскиваю их из-под себя, ступни в ботинках с грохотом опускаются на пол, мои ноги вытянуты в виде буквы "V" передо мной, спиной к ванне. Я сжимаю стакан в руке, провожу большим пальцем по острому краю, который раскалывается и царапает мою и без того кровоточащую кожу.

Повинуясь инстинкту, мышечной памяти, тому катарсису, в который я проваливаюсь каждый раз, я расстегиваю джинсы, спуская их ниже по бедрам. Зная, что после почувствую себя лучше. Всего один порез. Одно ощущение. Одно мгновение. Все для разрядки. Что-то внутри моей головы ноет, как будто я ударилась ей, хотя это и не так. Я не прикасалась к наркотикам, не пила. Один глоток. Я не должна пить. Не должна. Я думаю о шраме на моем животе, рельефном и толстом, изогнутом. Предполагаемое спасение? Он вырезан хирургическим путем.

Слезы капают с моих нижних ресниц, когда я приподнимаю задницу, стягиваю джинсы до середины бедер, моя голая задница на холодном полу вызывает у меня дрожь, когда я думаю о том, где мои трусики. Огонь разливается по моим венам, когда я задираю свою облегающую футболку вверх и натягиваю ее на живот. Пальцами моей свободной руки нахожу тазовую кость, скользя по гладкой, покрытой порезами коже, шрамы за шрамами укладываются аккуратными маленькими линиями с обеих сторон. Я провожу рукой ниже, по внутренней стороне бедра, почти так же, но не так методично. Неровные, грубые шрамы покрывают плоть там. Это доказательство того, что освобождение важнее эмоций.

Держу осколок стакана под углом между большим и указательным пальцами, перемещаюсь к бедру, слегка вытягиваю ногу, колено согнуто, прижато к полу. Острие давит на мою прохладную кожу, другая рука вытянута рядом с моим бедром. Я делаю глубокий вдох, задерживаю его в легких и надавливаю. Грубое стекло царапает мою плоть, мерцая в скудном количестве света, падающего на меня из маленького окна, когда густые облака закрывают луну.

Кожа прокалывается, расходится, темнота рассыпается бисером, когда я провожу стеклом по своей плоти. Второй, затем третий раз, четвертый труднее, за этим стоит слишком большое напряжение, осколок выскальзывает из моих скользких пальцев, я сжимаю его так крепко, что рука кровоточит. Я позволяю ему упасть на пол у меня между ног, жужжание в ушах затихает.

Окровавленная рука раскрыта на другом бедре, ладонь обращена к потолку, пальцы слабо согнуты. Я поднимаю с пола другую руку, прикладываю ее к кровоточащей коже, провожу пальцами вокруг ран, по ним, сквозь них, ногтями выщипывая порезы. Зачарованная движением своих рук, я спокойно вздыхаю, слух медленно возвращается, когда я понимаю, что больше не слышу музыку.

Все мое тело напрягается, страх пронзает меня. Глаза привыкают к темноте, я поднимаю взгляд, вглядываясь в закрытую дверь. Незапертой, потому что я не могла утруждать себя тем, чтобы шарить в темноте достаточно долго, чтобы найти ее. Я смотрю на нее достаточно пристально, чтобы поджечь, желая, чтобы мои глаза увидели сквозь толстое дерево темный холл.

Где Блейз?

Внезапно я чувствую панику, подобную тому, как ногти царапают мое горло, впиваясь когтями в кончик языка. Как будто я только сейчас осознала всю серьезность ситуации, в которой оказалась. Головокружительное падение обратно в реальность, комок беспокойства ложится мне на живот, и я вскакиваю, натягивая джинсы, скользкие пальцы нащупывают пуговицу и молнию. Я низко наклоняюсь, поднимаю свой осколок стекла и сжимаю его в кулаке, не потрудившись сначала вымыть его. Отчаянный стон застрял у меня в горле, я понимаю, что все, чего я хочу, — это вернуться домой, потому что даже холодный особняк, в котором я живу, лучше, чем быть здесь.

Дверная ручка скрипит, когда я поворачиваю ее, медленно открывая дверь, вглядываясь сквозь щель ни во что, кроме темноты, дом скрипит, тишина беспокоит, я выхожу в холл. Дверь ванной за моей спиной со щелчком закрывается, я легко ступаю по коридору, тишина такая громкая, что становится оглушительной.

Кровь стучит у меня в ушах, сердце беспорядочно колотится в груди, ребра прогибаются, позвоночник напряжен, глаза широко раскрыты, я оборачиваюсь наверх лестницы. Осколок в одной руке впивается в мою ладонь, кровь течет между моих израненных пальцев, стекает по всей их длине, капает с костяшек.

Держась свободной рукой за перила, я смотрю вниз, в темноту. Ни намека на жизнь, по коже бегут мурашки, словно сотни крошечных пауков ползают по моей плоти. Мозг затуманивается, я на секунду задумываюсь, не почудилось ли мне все это. Иногда я остаюсь одна на такие долгие периоды времени, что начинаю сомневаться, что реально, а что нет.

Как бы я сюда добралась? Я даже не вожу машину.

Расправляя плечи, я сглатываю, сжимаю пальцами стойку перил и делаю неуверенный шаг на первую ступеньку. Одна нога слегка приподнимается над землей, я ставлю ее рядом с первой. Отчаянно пытаясь вспомнить путь, которым мы сюда шли, я на самом деле не обращала внимания, я просто следовала туда, куда ставил ноги Блейз. Даже не думая о том, как бы я справилась без него.

Боль впивается в меня, как призрачные зубы, я облизываю верхнюю губу, тень проносится мимо подножия лестницы, глаза поднимаются, замираю. Пристальный взгляд впивается в кромешную тьму того, что находится внизу, сердце бешено колотится, ударяясь о грудину, я делаю крошечный вдох, ровно столько воздуха, чтобы остановить крик в легких.

Я окаменела.

И я думаю, что, возможно, в этом страхе есть определенная нотка остроты, которая мне нравится.

Стряхивая с себя это, я делаю следующий шаг, расставив ноги под углом и замедляя шаг, я спускаюсь в темноту. Тени окутывают меня ледяным одеялом, воздух намного, намного прохладнее, чем раньше, я не знаю, который час, у меня нет ни фонарика, ни телефона.

Делла оставила меня здесь.

Тут до меня внезапно доходит, что она бросила меня, как только мы приехали сюда, она никогда не собиралась отвозить меня домой. И мои вещи в ее машине, машине, которая, скорее всего, уже давно уехала. От этого леденящего осознания мой ботинок проваливается сквозь ступеньку. Крепко вцепившись в перила, я цепляюсь за них изо всех сил, вытаскивая и отряхивая ногу от гнилого дерева, и просто решаю рискнуть преодолеть последние пять ступенек, которые мне осталось пройти. Практически бросаясь вниз по ним, дерево скрипит и скрипит под ногами, я перепрыгиваю последние две, с глухим стуком попадая в гостиную на первом этаже.

Поднимаюсь с корточек, на которые приземлилась, грудь тяжело вздымается, мои глаза обшаривают темное пространство. Оно кажется намного больше, чем было раньше, теперь пустое, а не заполненное тусовщиками. Я дрожу, чувствуя, что я не одна, оглядывая танцпол, бросаю взгляд на входную дверь. Сжимая в кулаке осколок стекла, я делаю шаг к входной двери, задаваясь вопросом, что я вообще собираюсь делать. Меня просто бросили здесь.

Блейз забыл обо мне.

Чего ты ожидала?

Встряхнув головой, смахнув еще один жалкий пузырек слез, я усиленно моргаю и начинаю двигаться в направлении двери, когда позади меня на лестнице раздаются тяжелые шаги. Я кручусь на месте, свободная рука летит к груди, сердце бьется о ладонь, когда навстречу мне летит огромная темная фигура. Я машинально отступаю назад, продолжая наблюдать за спускающейся тенью. Рука со стеклом нащупывает ручку двери, когда я ударяюсь спиной о дерево.

Фигура на лестнице, чудом не прошедшая через все ступеньки, как это сделала я, останавливается у подножия, одетая во все черное, маска-балаклава закрывает лицо, есть лишь отверстия для глаз и рта, но я не могу разобрать ни одной черты лица.

— Блейз? — Я шепчу его имя, как молитву и проклятие в одном флаконе, крошечную ниточку надежды, которая загорелась и превратилась в пепел так же быстро, как и появилась.

Мрачный смешок нарушает тишину, словно горячий нож режет масло, он жуткий и не исходит от фигуры всего в десяти футах от меня. Я резко поворачиваю голову в сторону кухни, в широко открытом сводчатом проходе теперь стоит вторая фигура. Луна светит ей в спину из кухонного окна, ее тени изгибаются и удлиняются в и без того темной комнате.

— Блейз не придет, Сладкая.

Я вздрагиваю от незнакомого мужского голоса, пальцы скребутся о дверь, фигура у подножия лестницы неподвижна, просто огромная, безмолвная, внушительная тень. Мои глаза мечутся между двумя телами, находящимися со мной в комнате. Легкие сжимаются, когда я тяжело дышу, паника, словно огонь, горит и разрастается в моей груди. Второй пришедший делает уверенный шаг в комнату, его фигура еще выше, чем у первого, бандана повязана на переносице, видны лохматые темные волосы.

Все это кажется слишком знакомым, просто слишком, слишком громким. Моя кожа зудит и горит, пальцами наконец берусь за дверную ручку, и рывком открываю ее. Она распахивается внутрь, ударяя меня в спину. Ни один из них не двигается. Я разворачиваюсь и выбегаю на крыльцо, ледяной ветер хлещет моими волосами по лицу, как пощечиной по коже. Я крепче сжимаю осколок стекла, то, что успокаивало меня, теперь превращается в оружие. Я мчусь вперед, головой мотая по сторонам, я вижу, как они вдвоем следуют за мной, неторопливым шагом, руки расслаблены по бокам.

Я поворачиваюсь лицом вперед, врезаясь в тело, сложенное как кирпичная стена, и при этом разбивая нос. Огромные руки хватают меня за плечи, и я вырываюсь из их хватки, ощущая вкус крови на языке, пузырек крови булькает в глубине моего горла.

Это не может случиться со мной снова.

Я кричу как банши, яркие янтарные глаза смотрят на меня сквозь дыры в черной балаклаве. Руки грубо отпускают меня, отпихивая в сторону. Я спотыкаюсь, из носа хлещет кровь, рука кровоточит, я бросаюсь влево, бегу как спринтер вперед, врываясь в посевы, слыша за спиной вопли и крики, шаги, бегущие за мной.

Игнорирую все это, мое хриплое дыхание, топот ног, листья урожая нападают на меня, когда я их тревожу. Я тяжело дышу, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между собой и этими замаскированными тенями. У меня нет плана, моя реальная жизнь никоим образом не готовила меня к этому. Крик вырывается у меня из горла, я пытаюсь контролировать его, чтобы вести себя как можно тише.

Я должна была тренироваться для этого, подготовиться, предпринять что-то упреждающее, чтобы защитить себя от того, чтобы снова не стать добычей. Страх переполняет меня, адреналин дает мне инструкции к выживанию, мои мышцы горят, кожа обжигает, я заставляю себя продолжать бежать.

Что-то воюет внутри меня, страх душит меня не только огнем, но и льдом. Низ моего живота сводит, жар, похожий на волнение, разливается по моим внутренностям, жар между бедер, даже когда слезы щиплют глаза.

Боже, ты облажалась.

Я чувствую запах дыма и чего-то гнилостного, но всё равно иду в ту сторону. Может быть, там ещё есть кто-то, у кого есть телефон.

Ветер шелестит посевами вокруг меня, как мягко набегающая волна. Наконец, я выхожу на поляну. Меня обдаёт жаром от костра. Пламя уже почти погасло, но всё ещё ярко светится. Я усиленно моргаю, чтобы глаза привыкли к внезапному свету. Но здесь больше никого нет. Меня тошнит от запаха костра и чего-то ядовитого, едкого, что несёт густой дым.

Повсюду валяются гниющие тыквы, мои глаза быстро блуждают по расчищенному пространству — тупику, который, должно быть, был лабиринтом Хэллоуина. Мои глаза горят, слезы текут по щекам, ноги несут меня назад, прочь от огня, к темноте прохода, я заблудилась, но понимаю, что, если покину эту поляну, снова ослепну.

Паника — это скальпель, вонзающийся в мою плоть, с точностью прокладывающий себе путь сквозь кожу и мышцы, мои зубы стучат, кости ноют, пока я думаю о том, что делать. Я задерживаю дыхание, чтобы прислушаться, но резкий ветер, бьющий по окружающим посевам, не дает возможности услышать что-либо за шумом урожая.

Головокружение заставляет меня протянуть руку, пальцы пытаются найти что-нибудь, за что можно ухватиться, я падаю вперед, на колени, перед глазами пляшут черные пятна. Я дышу ртом, кровь тяжелая и густая на моем сухом языке, боль пульсирует в моем носу, поднимается и проникает в лоб. Я раскачиваюсь на ветру, моя голова затуманивается и проясняется, но остается нечеткой, когда я опускаюсь и поднимаюсь, порхая в полубессознательном состоянии.

Теплое дыхание скользит по моей шее, жар охватывает спину, мои глаза лениво открываются, как будто мое тело уже сдалось, сдалось.

— Как хорошо, что ты меня дождалась, — хрипло произносит он, его глубокий голос спокоен и уверен. — И даже на коленях, красотка, — одобрительно рычит он.

Кончиком пальца Блейз проводит по изгибам моей спины, и я вздрагиваю от его теплого прикосновения. Его мягкие губы касаются мочки моего уха, большое тело выгибается надо мной, окружая меня облаком сладкого карамельного дыма.

— Ты так красиво выглядишь в красном. — Я сглатываю, понимая, что он имеет в виду, кровь, пропитавшую мои темные джинсы, рука сжимает стекло. — Я заставил тебя сделать это с собой, красотка? — спрашивает он с улыбкой, я чувствую, как его мягкие губы прижимаются к моей щеке, складываясь в легкий, как перышко, поцелуй. — Скажи мне. — Это отрывистый приказ, словно хлыст боли, ударяющий по задней поверхности моих бедер.

Я не лгу. Я молча киваю, широко раскрыв глаза, наблюдая за тремя фигурами в масках, выходящими на поляну. Достаточно далеко, чтобы они не могли услышать слов Блейза. Костер сбоку от меня, Блейз за моей спиной, я слегка поворачиваю голову, пытаясь взглянуть на него через плечо. Наши губы соприкасаются, но никто из нас не двигается. Я поднимаю на него взгляд, кровь размазана по моему лицу, кровотечение из носа замедлилось. Должно быть, я выгляжу как жертва убийства, но он смотрит на меня с таким огнем во взгляде, что я практически вижу, как в его темных глазах вспыхивает голубое пламя.

Его рука вытягивается вперед, его большая ладонь обвивается вокруг моей, он сжимает сильнее, раздавливая мои пальцы. Кровь болезненно сочится из моей ладони, стекло впивается в нее с такой силой, что кажется, я никогда не смогу его вынуть.

— Тебе нравится причинять себе боль, — утверждение, с которым я не согласна, в любом случае он будет думать все, что ему заблагорассудится. — Ты знаешь, что я думаю, красотка, — на самом деле это не вопрос, мои глаза так притягиваются к его, что я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы он выдернул мои глазные яблоки из орбит. — Я думаю, тебе нравится, бояться.

Он облизывает губы, глаза голодные, рот скользит по моему. Его голова наклоняется, губы наклонены, он облизывает мою верхнюю губу кончиком языка. Застонав от вкуса меди, тяжело сглатывая, он прикусывает мою нижнюю губу, впиваясь зубами в мою набухшую плоть, раздвигает, чтобы я могла дышать ртом, нос болит. Я не двигаюсь, позволяя ему взять от меня все, что он хочет, я не реагирую, потому что все остальное он уже забрал.

— Ты выглядишь так, будто сдалась, — говорит он дальше, мои глаза закрываются, его слова мягки, как колыбельная, его пальцы сжимают мой сжатый кулак, острие осколка царапает и его кожу.

Разжимая наши кулаки после того, как мы сплелись так сильно, что я вижу звезды, он выхватывает осколок и отшвыривает его от нас. Я прерывисто выдыхаю, полностью смиряясь с тем, что должно произойти здесь сегодня вечером. Его тепло касается моей спины, он опускается на колени, я — на корточки. Он поднимает мою порезанную ладонь, другой рукой проводя по ней, я все еще чувствую маленькие осколки стекла на своей коже, когда он сильно нажимает, шипя сквозь зубы.

— Ты хочешь сделать меня счастливым, красотка?

Меня охватывает нерешительность, плотская потребность закричать "да", но разумная часть моего мозга вопит "нет". С чего бы мне делать то, чего хочет этот человек?

— Ты знаешь, что хочешь сказать «да», — мурлычет он, урчание из его груди причиняет мне боль, я чувствую, как прижимаюсь плечом к его груди, а он обвивается вокруг меня. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Позволь мне оставить тебя.

Страх сковывает мою душу, я не знаю, что это значит, жар и лед борются друг с другом. Один из незнакомцев в тени делает шаг вперед, самый невысокий из троих, его широкое телосложение внушительно, заслоняя меня, он протягивает мне большую руку в кожаной перчатке. Он кивает, его губы кривятся, а лицо освещается огнем костра. Я вслепую тянусь к нему, рука нащупывает нагретую кожу, толстые пальцы обхватывают мою, поднимая меня на ноги.

Колени подкашиваются, и я вглядываюсь в теплые янтарные глаза, полные темные губы, а остальную часть его лица закрывает черная трикотажная маска. Он кружит меня в своих объятиях, мой мозг мечется внутри черепа, как жидкость. Мы стоим лицом к огню, плотные мускулистые руки обхватывают мою грудь, скрещиваются друг с другом, прижимая мою спину к его груди.

— Скажи мне, что ты видишь, — этот голос подобен шелку, глубокому и гладкому, голос призрака, говорящего сквозь завесу.

Дрожа, поднимаю глаза к огню, я долго смотрю на него, огонь, пепел, тлеющие угольки разлетаются в воздухе вокруг нас, как крошечные фейерверки. Дерево и мусор, все это горит так ярко, что я их почти не вижу. Почти.

Я откидываюсь назад, не в силах вырваться, и бьюсь в объятиях призрака, ничего духовного в этом нет. Три тела, вернее, то, что от них осталось, лежат в пламени.

Запах.

Тут я задыхаюсь, вспоминая запах, по которому шла. Желчь приливает к задней стенке моего горла, мое тело дрожит и борется, я царапаю руки в кожаных перчатках, размазывая кровь повсюду, к чему прикасаюсь, продолжая истекать кровью. В поле зрения появляется Блейз с самодовольной ухмылкой на его греховно красивом рту.

— Продолжай бороться, красотка.

И тут мне на голову опускается мешок, а тело застывает, словно уже наступило трупное окоченение. Готовя меня к неизбежному концу. Крик затихает в моем горле, когда рука грубо проникает под джинсы, пальцы скользят по моему возбуждению, проникают между губ, жестко и не совсем нежелательно.

— О, так тебе нравится, боятся, — хмыкает мужчина с кухни. — Страх — мой любимый вкус, Сладкая.

Я всхлипываю и судорожно втягиваю воздух. Мешок на моей голове прилипает к липкому лицу, а моё прерывистое дыхание затягивает его в рот. Он резко убирает руку из моих джинсов, словно я обожгла его. Затем меня поднимают, перекидывают через широкое плечо, мой болезненный нос ударяется о твердую, как камень, ягодицу мужчины, когда он начинает идти.

— Осторожнее с товаром, — нараспев произносит мужчина с кухни, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

— Нет, нет, нет, нет, — повторяю я это бормотание снова и снова, мои глаза крепко зажмурены, хотя я все равно ничего не смогла бы увидеть. — Пожалуйста, пожалуйста, — это вопль, отчаянный, животный вопль. — Блейз, пожалуйста.

Смех, похожий на гогот, достигает моих ушей, как пощечина, большая рука гладит меня по ягодицам, и я перестаю дышать.

Меня пронзают воспоминания: мешок на голове, игла в шее, багажник машины. Потом я просыпаюсь без органа и понятия не имею, что, черт возьми, произошло.

— Пожалуйста, пожалуйста, только не наркотики, я буду хорошей, — плачу я, слезы бегут по лицу, я всхлипываю, раскачиваясь взад-вперед на плече мужчины. — Пожалуйста, только не накачивайте меня наркотиками, пожалуйста.

Никто не произносит ни слова, но я знаю, что другие мужчины окружают нас, пока мы двигаемся в тишине, ничего, кроме моих всхлипываний и прерывистого дыхания не слышно за порывами холодного ветра. Время от времени я молю, и все это игнорируется или поглощается, но ответов не дается. Мы идем, кажется, целую вечность, шаги раздаются на мокрой от росы земле. Притормаживая, я делаю глубокий вдох, молясь о чем-нибудь, о чем угодно, кому угодно, когда слышу звуковой сигнал отпираемой машины, и рыдание вырывается из моего горла.

— Пожалуйста, пожалуйста, не запихивай меня в багажник, пожалуйста, я умоляю тебя, я сделаю все, что ты захочешь. Я не буду смотреть, я буду вести себя тихо, я буду хорошей, я не буду убегать. Пожалуйста. — Мои крики переходят в истерику, всхлипы, слезы, слюна и кровь смешиваются, поднимаются по лицу, забираются в волосы, когда я беспомощно повисаю вниз головой.

— Тссс, успокойся, все в порядке, — говорит Блейз, его сильная рука поглаживает мою спину.

На секунду мне становится спокойнее, как будто он собирается выслушать, впустить меня в машину как пассажира, а не положить в багажник как заключенную.

Но затем меня пробирает озноб, когда он говорит тихо, очаровательным тоном.

— В багажник, Коул. Поехали домой.

А потом меня швыряют в багажник машины, крышка с грохотом опускается, запирая меня в темноте.

Ладно, тааак, это было весело!

Мне было весело писать это, и я не могу дождаться, когда смогу дать этим мужчинам больше свободы действий в их полнометражном романе в следующем году!

Большое вам спасибо за чтение, я ценю каждого из вас.

Адди и Джейд, за то, что поверили, что я смогу написать это за неделю, и поддерживали меня все это время. Я люблю вас, как никого другого.

Лия, за то, что прикрываешь эту сучку и ведешь себя охуенно. Ты крутая, и я люблю тебя, твин Флейм.

Инга, ты настоящее сокровище! Спасибо тебе за все. За твой веселый комментарий ко всему этому. Ты потрясающая, и я люблю тебя.

Марк, ты последний, но не менее важный, потому что ты позволял мне сидеть за компьютером последние шесть месяцев без жалоб. Я так сильно люблю тебя.