Истинное название острова, который мы называем Британией, в древности было Альбион. Поскольку он является крупнейшим среди Британских островов, имя Британия закрепилось за ним, и ни один из упомянутых мною авторов не называет его иначе. Мы добавили к нему эпитет Великая, чтобы отличить от Бретани – провинции Франции, получившей своё название из-за бриттов, которые переселились туда в середине V века, изгнанные из своего острова англами и саксами, народами германского происхождения.

Я не стану останавливаться на описании местоположения Британии, как его определяли древние. Мы знаем её гораздо лучше них, а их представления были настолько неточными, что большинство полагало, будто она обращена к Испании на западе [1]. Они едва ли знали, что это остров; и хотя наиболее просвещённые среди них – Цезарь, Страбон, Помпоний Мела – говорят об этом без тени сомнения, для простых римлян это оставалось загадкой вплоть до того момента, как флот Агриколы при Веспасиане не обогнул её. Равным образом бесполезно пересказывать здесь их записи о климате, злаках и плодах, которые производит эта земля. Они не могут сообщить нам ничего нового по этим вопросам.

Этот большой остров, уже тогда чрезвычайно населённый, вмещал множество народов, отличавшихся друг от друга и даже имевших разное происхождение. Те, кто населял центральную часть острова, считали себя рождёнными от земли – то есть потомками древнейших жителей страны, чьё происхождение было забыто. Каледонцы, обитавшие на самом севере, по словам Тацита, благодаря высокому росту и светлым волосам, по-видимому, должны считаться выходцами из Германии. В силурах он усматривает сходство с испанцами – из-за смуглого цвета кожи и кудрявых волос; к тому же земли, которые они занимали у реки Северн, ближе к Испании, чем любая другая часть острова. Бриты, жившие рядом с Галлией, походили на галлов. Цезарь утверждает, что всё побережье этого региона было заселено переселившимися белгами, которые сохраняли названия племён, от которых произошли. Тацит добавляет и другие сходства: те же религиозные обряды, та же приверженность суевериям; язык, почти не отличающийся; одинаковый характер – отвага перед лицом опасности и робость, когда она наступала. Однако он замечает, что бриты сохранили больше гордости, поскольку ещё не были изнежены, как галлы, долгим миром. Можно отметить и другое различие: Гораций изображает бритов недружелюбными к чужеземцам [2], тогда как галлы, напротив, всегда радушно их принимали.

Если допустить различие в происхождении народов Британии, то естественно предположить его и в обычаях. Однако греческие и римские писатели не обладали достаточными знаниями об этой стране, чтобы подробно описывать эти детали. В целом они сообщают, что нравы бритов были очень просты и сохраняли всю грубость дикой, необузданной природы. У них есть молоко, – говорит Страбон, – но многие настолько неискусны, что не умеют делать из него сыр. Они не знают садоводства, а некоторые – даже основ земледелия. Цезарь также утверждает, что жители внутренних областей острова не сеяли хлеб. Они питались молоком и мясом своих стад, а также, вероятно, дичью – за исключением зайцев, которых избегали из суеверия. Они также считали запретным есть кур и гусей, хотя разводили их для забавы. Их одежда, столь же простая, как и пища, состояла из звериных шкур; их города представляли собой большие загоны посреди лесов, огороженные изгородями, окружённые рвами и наполненные хижинами, куда они в случае нашествия сгоняли свои стада. Их обычные жилища, возможно, были удобнее и менее примитивны. Цезарь упоминает их постройки, которые, по его словам, похожи на галльские. Он приписывает им ужасающее отсутствие естественной стыдливости в вопросах брака: Они живут, – говорит он, – по десять-двенадцать мужчин вместе – братья, отцы, дети – с таким же или большим числом женщин; и дети, рождённые от этих отвратительных союзов, считаются принадлежащими тому, кто взял мать в жёны, когда она была ещё девственницей. Страбон сообщает почти то же самое о жителях Ирландии. Св. Иероним [3] свидетельствует, что в его время такой же обычай существовал у варварских народов, населявших север Британии, и добавляет, что они ели человеческое мясо.

Во времена Цезаря бриты были настолько бедны, что имели лишь медные или железные монеты. Цицерон [4] также пишет в своих письмах, что у них нет ни золота, ни серебра. Однако Страбон и Тацит упоминают, что на острове были месторождения этих металлов – вероятно, небогатые. Олово Корнуолла, и сегодня столь ценное, в древности составляло главный предмет торговли Британии. Эта торговля очень древняя, и долгое время финикийцы monopolized её. Они отправлялись за оловом на Касситериды [5] – возможно, это и есть Корнуоллский полуостров, который из-за несовершенных географических знаний древние считали окружённым морем со всех сторон. Они так ревностно охраняли эту торговлю от других народов, что, по словам Страбона, один финикийский кормчий, заметив, что за ним следует римский корабль, желавший узнать путь к Касситеридам, намеренно посадил своё судно на мель, чтобы погубить любопытного римлянина. Тот погиб, тогда как финикиец, гораздо более искусный, сумел спастись и по возвращении на родину был вознаграждён государством за убытки, понесённые из-за добровольного кораблекрушения.

Итак, товарами, вывозимыми из Британии, были золото, серебро, олово, железо, меха, рабы и превосходные охотничьи собаки. Всё это имело свою ценность, а в обмен бритам привозили безделушки, способные ослепить варваров, – браслеты из слоновой кости, стеклянные украшения или изделия из янтаря. Британский океан, по свидетельству Тацита, также давал жемчуг, но тусклый и с пятнами. Некоторые считали, что разница между этим жемчугом и восточным обусловлена способом его добычи: в Персидском заливе его вылавливают, извлекая устриц живыми из скал, тогда как у берегов Британии его собирали уже выброшенным морем. Но, – замечает Тацит, – скорее сама природа не наделила этот жемчуг качествами, чем наша роскошь – жадностью и безумием. Его вывод разумен и подтверждён опытом. Жемчуг добывают в Шотландии и сегодня [6], и если бы существовал способ сделать его столь же прекрасным, как индийский, мы бы его непременно нашли.

Я уже рассказывал в «Истории Римской республики» о том, как сражались бритты и об их боевых колесницах. Добавлю здесь, что главной силой их войск была пехота. Перед битвой они раскрашивали тело вайдой [растение], придавая коже темно-синий, почти черный оттенок, полагая, что это сделает их более устрашающими для врагов. Их женщины также использовали эту краску, по-видимому, как украшение, подчеркивающее их красоту. Бритты отпускали длинные волосы, возможно, чтобы придать себе более дикий вид. В остальном же они брили все тело, за исключением верхней губы.

Их форма правления ко временам Тацита изменилась. После долгого периода царствования, при котором власть царей, вероятно, не была абсолютной, у них установился своего рода аристократический строй, который лишь разделял их силы между несколькими вождями и мешал объединению. «И это, – говорит историк, – наша главная опора против могущественных и воинственных народов. Они не умеют действовать сообща. Редко когда два или три племени соединяются, чтобы отразить общую угрозу. Поэтому, вступая в войну поодиночке, они в конце концов оказываются побежденными».

Цезарь, как известно, был первым из римлян, кто вторгся в Британию с армией. В «Истории Римской республики» я изложил его собственный рассказ о подвигах в этой стране, которые не были особенно значительными и в которых он скорее познакомил римлян с бриттами [7], чем покорил их. Затем начались гражданские войны, и вожди республики обратили свои силы против нее самой. Август, оставшись единственным владыкой империи, дважды задумывался о возобновлении замыслов своего двоюродного деда [Цезаря] относительно острова Британия, если только не предположить, что он просто хотел запугать бриттов и заставить их уважать имя Рима. Ему это удалось. Цари и народы этого великого острова, по крайней мере ближайшие к Галлии, отправили к нему послов, воздали почести и согласились платить пошлины за все товары, ввозимые из их страны в Галлию или вывозимые из Галлии в их страну.

Август на этом остановился, а Тиберий, стремившийся лишь к покою и миру, последовал его примеру. Страбон, писавший при этом принце, оправдывает пренебрежение римлян к жалкому завоеванию, которое не могло принести им никакой пользы. «Что они выиграют, – говорит он, – подчинив себе бедные и нищие народы? Пошлины, которые они взимают со всей торговли между Галлией и Британией, приносят им больше, чем дань, наложенная на бриттов, значительную часть которой пришлось бы тратить на содержание войск, необходимых для удержания острова».

Мы видели планы Калигулы относительно Британии, которые свелись к сбору раковин. При Клавдии римляне окончательно утвердились там. Этот принц, мало способный понять политические соображения, остановившие Августа, без сомнения, увлекся блестящей идеей перешагнуть преграду Океана, подчинить римскому владычеству народы, всегда сохранявшие свободу [8], и услышать, как его называют победителем не только непокоренных, но и неизвестных до него народов. Поэтому он воспользовался случаем, который представил ему некий Верик, изгнанный с острова враждебной партией и умолявший о защите, чтобы вернуться. Клавдий приказал Авлу Плавтию вступить в Британию с подчиненными ему легионами.

Римские солдаты неохотно соглашались отправиться в другой мир – так они воспринимали страну, куда их вели. Чтобы сломить их сопротивление приказам своего командира (консульского ранга), вольноотпущенник Нарцисс осмелился явиться в их лагерь и взойти на трибунал Плавтия, чтобы обратиться к ним с речью. Но они и слушать его не хотели, крича «Сатурналии!», упрекая его в рабском прошлом. Однако негодование подействовало на них сильнее, чем долг, и они заявили своему генералу, что готовы следовать за ним.

Плавтий совершил переправу, но Дион (или, по крайней мере, его сократитель) настолько неточен, что не сообщает нам, из какого галльского порта отплыл этот генерал и в каком месте острова высадился. Можно предположить, что он последовал маршрутом Цезаря, отплыл из порта Итий [9] и его окрестностей и высадился в области Кент. Он разделил свою армию на три части, чтобы избежать трудностей, связанных с большим числом, и держать островитян в неведении относительно места, где им следует ожидать нападения. Но для бриттов эта предосторожность оказалась излишней. Они не были настороже, и Плавтий не встретил никакого сопротивления при высадке.

Испуганные варвары сначала отступили в свои леса и болота, куда римлянам пришлось идти, чтобы сразиться с ними. В конце концов они нашли их и разбили Каратака и Тогодумна, сыновей Кунобелина, о котором уже упоминалось при Калигуле. Бритты не пали духом. Они надеялись, что экспедиция Плавтия постигнет участь похода Цезаря и что, оказав ему упорное сопротивление, они сведут на нет его усилия и заставят его покинуть их остров. Они не учитывали, что обстоятельства сильно изменились и что римляне, став мирными хозяевами Галлии, могли позволить себе время для их покорения. Произошло несколько мелких стычек, в которых островитяне, потерпев поражение, были вынуждены отступать, и Плавтий, неизменно побеждая, дошел до устья Темзы.

Его остановила неудача, а также необходимость дожидаться Клавдия, который намеревался лично возглавить армию, если начало предприятия обещало успех. Он никогда не видел войны. Он жаждал настоящего триумфа, считая триумфальные украшения, дарованные ему сенатом за победы его легатов, слишком обыденной честью, недостойной императорского величия.

Узнав об успехах Плавтия, он выехал из Рима, оставив своему коллеге по консулату Вителлию управление делами империи. Он отплыл из Остии, прибыл в Массилию, пересек всю Галлию и снова сел на корабль в Гесориаке [10], совершил переправу и присоединился к армии на берегах Темзы.

Дион утверждает, что Клавдий перешел эту реку и приписывает ему победу в битве над варварами и взятие Камулодуна [11], резиденции Кунобелина. Согласно же Светонию, во время пребывания в Британии Клавдий занимался только принятием покорности побежденных народов: он не дал ни одного сражения, не пролил ни капли вражеской крови. Здесь я скорее поверил бы Светонию. Вполне возможно, что Дион приписал Клавдию подвиги его легата Плавтия. Достоверно то, что император пробыл на острове недолго – всего шестнадцать дней, после чего отправился обратно в Рим.

Тем не менее, он так гордился этой экспедицией, что несколько раз приказывал легионам провозглашать себя императором (победоносным полководцем), хотя, за исключением одного случая при Калигуле, всегда было принято принимать этот титул лишь однажды за все успехи одной войны. Он отправил своих зятьев, Магна и Силана, в Рим с известием о своих завоеваниях, и сенат осыпал его всевозможными почестями: триумф, прозвище «Британский» для него и его сына, две триумфальные арки – одну в городе, другую в том месте Галлии, откуда он отплыл в Британию, – ежегодный праздник в память о его подвигах. По этому случаю Мессалине также были дарованы все почетные привилегии, которыми пользовалась Ливия, мать Тиберия.

Возвращаясь в Рим, Клавдий избрал путь через По и вошел по этой реке в Адриатическое море на корабле, который, по словам Плиния, скорее заслуживал названия дома. Все его путешествие заняло шесть месяцев, и он прибыл в город в начале консульства Криспина и Тавра.

Л. КВИНКЦИЙ КРИСПИН (во второй раз) – М. СТАТИЛИЙ ТАВР. 795 г. от основания Рима, 44 г. от Р. Х.

Триумф Клавдия был отпразднован со всей возможной пышностью. Сам восхищаясь тем, как он смог достичь такой славы, он не поскупился ни на что, что могло подчеркнуть её блеск, и разрешил наместникам провинций и изгнанникам прибыть в Рим, чтобы стать свидетелями этого. Он также пожелал, чтобы все, кто получил в той же войне триумфальные украшения, сопровождали его колесницу. Их было великое множество, ибо Клавдий, снисходительный во всем, щедро раздавал эти почетные награды, удостаивая ими даже за незначительные заслуги простых сенаторов и даже юного Силана, предназначенного стать его зятем, который едва вышел из детского возраста. Эта блистательная толпа шла пешком за триумфальной колесницей. Лишь один, выделявшийся среди всех, поскольку он уже во второй раз удостаивался этих столь великих украшений, ехал на коне, покрытом великолепной попоной, и был облачен в тунику, расшитую пальмовыми ветвями. Это был Красс Фруги, тесть Антонии, дочери Клавдия. Мессалина в роскошной колеснице подобным же образом следовала за колесницей супруга, которого покрывала позором. Все церемонии триумфа были соблюдены неукоснительно, и Клавдий поднялся на коленях по ступеням Капитолия, поддерживаемый двумя зятьями.

В дни, последовавшие за триумфом, были устроены игры всех видов: гонки колесниц в цирке, состязания атлетов, травля медведей, военный танец, исполненный юношами, привезенными из Азии, театральные представления. Наконец, чтобы как-то увековечить свой триумф над Океаном, который он якобы покорил, Клавдий распорядился поместить морской венок рядом с гражданской короной, всегда украшавшей фронтон императорского дворца.

В то время как Клавдий с такой помпой праздновал свои победы над бриттами, бритты вовсе не были побеждены. Они по-прежнему отстаивали свою свободу и вели войну против Плавтия, оставшегося в стране с большими силами. Веспасиан, тогда командовавший легионом, особенно отличился в этой войне. Он дал тридцать сражений врагу, взял двадцать городов, подчинил два британских племени и захватил остров Уайт. За это он был награжден триумфальными украшениями, и это стало первой ступенью к тому высокому положению, которого он достиг впоследствии [12]. Плавтий провел четыре года, расширяя и укрепляя свои завоевания. Он побеждал народы, заключал с ними договоры, и, чтобы эти народы могли доверять всему, что будет установлено и согласовано им, сенат издал декрет, согласно которому договоры, заключенные Клавдием или его легатами, имели бы ту же силу, как если бы в них участвовали власть сената и народа. Таким образом, большая часть земель к югу и северу от Темзы была превращена в римскую провинцию. Плавтий, вернувшись в Рим при четвертом консульстве Клавдия, удостоился овации – чести, в то время исключительной для частного лица, и, как я полагаю, здесь мы видим последний пример этого при императорах. Во время церемонии Клавдий неизменно сопровождал его, уступая ему место по правую руку.

Я хотел сразу изложить то, что Светоний и Дион сообщают весьма кратко о первых завоеваниях римлян в Британии. Последующие события будут подробнее описаны Тацитом, когда придет время.

Факты, которые Дион приводит для консульства Криспина и Тавра, немногочисленны и не слишком значительны. Клавдий предоставил своему префекту претория Рубрию Поллиону право заседать в сенате, когда он сопровождает императора, ссылаясь на пример Августа, который, по его словам, поступил так же с Валерием Лигуром. Он предоставил ту же привилегию Лакону, начальнику стражи при Тиберии, а затем управляющему доходами принца в Галлии. Он также наградил его консульскими украшениями и, согласно Светонию [13], щедро раздавал эти почести даже управляющим низшего ранга.

Он вернул сенату управление провинциями Ахайя и Македония, которые Тиберий присвоил себе.

Он расширил владения Коттия, малого князя, обосновавшегося в Сузе в Альпах и союзника римлян. Коттий не подчинялся их владычеству, скрытый своей безвестностью и защищенный неприступными высотами своих гор. Однако он понимал, что не может оставаться полностью независимым от столь грозной державы. Он искал дружбы Августа, который ему её даровал, и даже принял его имя, называясь Юлием Коттием. В своем малом государстве этот князь имел великие замыслы. Он осуществил весьма значительные работы, чтобы сделать проходимыми альпийские перевалы в своих владениях. Он мудро управлял своими подданными и обеспечил им полное спокойствие под защитой римлян. Клавдий, одновременно расширив его владения, даровал ему титул царя. После его смерти Нерон присоединил его земли к империи. Но память об этом добром князе долго жила в стране, которой он правил. Еще во времена Аммиана Марцеллина показывали его гробницу в Сузе и даже оказывали ему некоторое почитание. Его имя сохранилось в названии Коттийских Альп, известных в древности.

Клавдий лишил родосцев свободы, которой они злоупотребляли, доходя до распятия римских граждан. Позже он вернул им её, как мы отметим, но лишь после того, как они в течение нескольких лет несли наказание за свою дерзость.

Некто Умброний Силон осмелился бросить вызов мести вольноотпущенников Клавдия. Будучи проконсулом Бетики, он навлек на себя их ненависть. Они добились его отзыва под предлогом, что он не обеспечил достаточных поставок для римских войск, охранявших Мавританию, и даже убедили Клавдия изгнать его из сената. Умброний, желая показать, как мало он ценит достоинство, которого его лишили, публично выставил на продажу свою сенаторскую тогу. Не сообщается, чтобы с ним случилось что-то худшее.

М. Виниций, бывший муж Юлии, дочери Германика, казненной Клавдием, тем не менее был назначен тем же императором консулом на следующий год. Это было его второе консульство, в котором его коллегой стал Статилий Корвин.

М. ВИНИЦИЙ II – Т. СТАТИЛИЙ ТАВР КОРВИН. 796 г. от Р. Х. – 45 г. н. э.

Этот год также беден событиями. Клавдий изменил порядок, установленный в последние годы Тиберия, для принесения ежегодной присяги сенаторами. Он не пожелал, чтобы каждый сенатор произносил её формулу, но чтобы претор произносил её от имени всего своего сословия, трибун – от имени всех трибунов, и так для каждого разряда, из которых состоял сенат. Сам он, по своему обыкновению, поклялся соблюдать постановления Августа.

Он положил конец произволу частных лиц, самовольно воздвигавших себе статуи. Город был переполнен ими, все общественные места были загромождены. Клавдий распорядился перенести уже существующие статуи в разные места и запретил впредь частным лицам удостаивать себя этой чести без разрешения сената, за исключением тех, кто построил или восстановил какое-либо общественное здание: в таком случае они могли изобразить себя и членов своей семьи либо на картине, либо в статуе.

Клавдий попытался искоренить другой, несравненно более важный и трудный для устранения злоупотребление. Осудив на изгнание магистрата, виновного в вымогательстве, он по этому случаю возобновил старые постановления, запрещавшие переходить с одной должности на другую без промежутка. Он желал, чтобы магистраты после окончания срока оставались некоторое время в частном положении, дабы те, кого они притесняли, могли свободно привлечь их к суду. А чтобы они не уклонялись от наказания за свои несправедливости под предлогом отсутствия, он также запретил им путешествовать. Наконец, он распространил свое постановление не только на начальников, но и на их легатов, установив для всех одинаковую обязанность выждать промежуток времени, прежде чем они смогут занять какую-либо общественную должность.

Вероятно, чтобы обеспечить исполнение этого постановления в отношении путешествий сенаторов, он добился декрета, предоставлявшего ему право давать им отпуска, тогда как ранее, как во времена республики, надлежало обращаться за этим к сенату.

Клавдий обещал игры в честь своего похода в Британию. Он дал их в этом году и добавил к ним весьма щедрую раздачу денег. Граждане, получавшие от государства регулярные хлебные раздачи, получили одни – триста [14], другие – до тысячи двухсот пятидесяти сестерциев на человека [15]. Дион отмечает, что Клавдий не лично руководил всей раздачей этих денег. Начав её, он поручил завершить её своим зятьям, не желая прерывать свое любимое занятие – судебные разбирательства.

Чтобы ничего не упустить, скажу, что Клавдий восстановил пятый день Сатурналий, добавленный Гаем и впоследствии отмененный. В этом году произошло солнечное затмение первого августа, в день рождения Клавдия. Опасаясь, что суеверная толпа не истолкует это как дурное предзнаменование для него, он заранее приказал вывесить предсказание об этом затмении вместе с научным объяснением этого явления.

Консулами следующего года стали два знатнейших мужа: Валерий Азиатик, который, уже занимая консульство при Тиберии или при Гае, получил от Клавдия второе, видимо, в награду за услуги, которые, как сообщает Тацит [16], он оказал в походе против Британии; и М. Силан, брат Л. Силана, зятя Клавдия, и правнук правнучки Августа, при котором он родился.

ВАЛЕРИЙ АЗИАТИК II – М. ЮНИЙ СИЛАН. 797 г. от Р. Х. – 46 г. н. э.

Азиатик, если верить Диону, был назначен консулом на весь год, но не пожелал пользоваться этой привилегией и сложил полномочия досрочно, чтобы не навлекать на себя зависти, к которой, как он знал, был слишком подвержен из-за своего огромного богатства. Тот же историк утверждает, что в те времена были и другие, кто, подобно Азиатику, назначенные консулами на целый год, сложили полномочия, не дожидаясь срока, но по противоположной причине: их скромные средства не могли покрыть огромных расходов, требовавшихся для консульства.

Виниций, бывший консулом в прошлом году, погиб в этом году из-за злодеяния Мессалины. Это был кроткий человек, занятый своими частными делами и совершенно неспособный нарушить государственный порядок. Но он отказался участвовать в разврате Мессалины, и она приказала его отравить. После смерти ему были устроены публичные похороны, что ничуть не повредило его врагу.

Азиний Галл, внук Агриппы через свою мать Випсанию и единоутробный брат Друза, сына Тиберия, замыслил заговор с целью захватить власть. Нет умов, более склонных к гордыне из-за знатности своего происхождения, чем те, у кого нет никаких других достоинств. Низкорослый, дурной наружности, без ума, без талантов, Азиний Галл считал, что всё должно принадлежать ему благодаря великим именам его рода; и, не имея ни сил, ни денег, он воображал, что стоит ему подать сигнал, как граждане поспешат встать под его знамена и признать его императором. Когда заговор был раскрыт, его безумие спасло его. Столь плохо продуманное предприятие сочли плодом расстроенного ума. Его слишком презирали, чтобы казнить, и Клавдий ограничился ссылкой.

Фракия, до тех пор имевшая своих царей, в этом году стала римской провинцией. Мы видели, что при Тиберии она была разделена между Реметалком и детьми Котиса, из которых только один, также названный Котисом, известен в истории. Гай отдал долю Котиса Реметалку, а самого Котиса вознаградил, сделав царем Малой Армении. Когда Реметалк был убит своей женой, римляне, вероятно, воспользовались этим предлогом, чтобы завладеть страной.

Новый остров возник в Эгейском море [17] близ Феры и Терасии. Мы упоминали о подобном явлении при Тиберии, в 768 году от основания Рима.

Клавдий, желая принять четвертое консульство, взял себе в коллеги Вителлия, который таким образом стал консулом в третий раз.

ТИБЕРИЙ КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ ГЕРМАНИК IV – Л. ВИТЕЛЛИЙ III. 798 г. от Р. Х. – 47 г. н. э.

В республике не было цензоров со времен Павла и Планка, которые носили этот титул при Августе, но без особой чести и успеха. Императоры осуществляли их власть как надзиратели за нравами. Они назначали сенаторов и римских всадников. Что же касается функций цензуры, заключавшихся в переписи граждан и их имущества, то, кажется, они полностью прекратились после смерти Августа. Клавдий, будучи консулом в четвертый раз, возродил эту должность: он принял ее на себя и разделил с тем же [прим. ix. a.] Вителлием, который уже был его коллегой по консульству.

Это невероятное возвышение Вителлия было наградой за его позорные угодничества перед Мессалиной и вольноотпущенниками. Ему было мало просто подчиняться их воле: он унижался перед ними самым низким и рабским образом. Однажды он умолял Мессалину позволить ему снять с нее обувь; сняв правую туфлю, он положил ее между тогой и туникой, хранил и всегда носил с собой как драгоценный залог, время от времени целуя ее. Среди своих домашних богов он держал золотые изображения Нарцисса и Палласа. Он не боялся выглядеть смешным из-за нелепостей, лишь бы они были лестными. Когда Клавдий в том году, как мы скоро расскажем, устроил Сеcularные игры, Вителлий сказал ему: «Да будет вам суждено часто праздновать этот праздник!» Таково было унижение, до которого честолюбие довело человека, впрочем, обладавшего умом и способностями.

Клавдий в качестве цензора составил список сената и исключил из него некоторых, большинство из которых удалились добровольно, так как сенаторское достоинство было обременительно для их скромного состояния. Напротив, он почти насильно ввел в сенат некоего Сурдония Галла, который удалился в Карфаген. Клавдий вызвал его и сказал: «Я хочу связать тебя здесь золотой цепью» – и назначил его сенатором.

При пересмотре списка всадников и вообще в своей цензорской деятельности, как замечает Светоний, он проявлял ту же переменчивость здравого и неразумного суждения, которая царила во всех его поступках. Он поставил позорную отметку рядом с именем одного всадника, но когда друзья того заступились, согласился стереть ее, сказав: «Однако я не буду против, если след от помарки останется». В этом смешении снисходительности и строгости есть даже нечто тонкое.

В других случаях он проявлял чрезмерную мягкость. Когда молодого человека, уличенного во многих проступках, оправдывал и даже хвалил его отец, Клавдий освободил его от всякого порицания, сказав: «У него есть свой цензор». Профессионального развратника, известного по всему городу своими изменами, он просто предупредил, чтобы тот бережнее относился к своему здоровью или хотя бы вел себя осмотрительнее. «Ибо, – добавил он, – зачем мне знать, кто ваша любовница?» Напротив, он отметил нескольких граждан за весьма незначительные проступки, которые до него никогда не служили поводом для строгости цензоров: за выезд из Италии без его разрешения, за присоединение к свите и чиновному рангу какого-то царя в провинции. Некоторые с позором для него опровергли обвинения, выдвинутые на основе небрежных донесений его соглядатаев. Люди, которых он упрекал в безбрачии, бездетности или бедности, доказали, что они женаты, имеют детей и богаты. Одного он обвинил в том, что тот в ярости и отчаянии покушался на свою жизнь и ранил себя мечом. Обвиняемый разоблачился перед ним и показал, что на его теле нет ни единой раны.

Он не допускал, чтобы те, кого он призывал к ответу, пользовались помощью адвокатов: каждый должен был говорить за себя и объясняться как умел. В этом он был прав, учитывая, что цензоры не действовали судебным порядком, и все происходило перед ними без формальностей и сложных прений.

Он заслужил похвалу и за свое рвение в борьбе с роскошью, приказав купить и разбить на куски искусно сделанную серебряную колесницу, выставленную на продажу.

Но вновь впадая в глупости, он в один день издал двадцать указов, два из которых касались весьма странных предметов. Один предупреждал, что, поскольку урожай винограда ожидается обильным, следует тщательно смолить бочки. Другой рекомендовал сок тиса как средство против укуса гадюки.

Пока Клавдий занимался цензорскими делами, Мессалина и вольноотпущенники продолжали свою жестокую игру, подвергая опасности разных людей под предлогом заговора против государства и императора. Они вовлекли в это и ничтожных лиц, которых Клавдий проигнорировал или наказал лишь слегка, говоря, что «на блохе не мстят, как на льве». Но его зять Помпей Магн, муж его старшей дочери Антонии, поплатился жизнью. Хотя его вина заключалась лишь в том, что он не угодил Мессалине, Клавдий приказал заколоть его в постели без всякого суда. Его отец Красс Фруги и мать Скрибония погибли вместе с ним. Их знатность была их преступлением. Что касается ума, Красс вовсе не был опасен: он вполне походил на Клавдия своей глупостью и был так же достоин занять его место, как и неспособен его домогаться.

Валерий Азиатик впоследствии был обвинен. Тацит – ибо мы вновь встречаем его здесь, что читатель легко заметит – приводит подробное описание этого дела [18], но оставляет некоторые обстоятельства для догадок, поскольку начало его повествования до нас не дошло.

Эта мрачная интрига, жертвой которой стал один из самых знаменитых членов сената, дважды удостоенный высшего сана в империи, по-видимому, зародилась из-за женской ссоры между Мессалиной и Поппеей. Последняя, дочь консуляра Поппея Сабина, получившего при Тиберии триумфальные отличия, была прекраснейшей женщиной Рима, но отнюдь не самой добродетельной.

Она вела позорную связь с пантомимом Мнестером, в которого, как мы видели, Мессалина была безумно влюблена. Императрица, снедаемая ревностью, убедила себя, что Валерий Азиатик также причастен к разврату Поппеи. Кроме того, она страстно желала завладеть садами Лукулла, которые этот богатый консуляр украсил и обустроил с величайшей роскошью. Поэтому она решила погубить одновременно и Азиатика, и Поппею, поручив их обвинение Суилию – о котором уже шла речь и который еще не раз появится в дальнейшем, – адвокату, более знаменитому своим талантом, чем честностью. В помощники ему она дала Сосибия, воспитателя Британника. Этот ловкий грек, притворяясь ревностным слугой императора, внушил ему, что могущество и богатство частных лиц опасны для государя. Что Азиатик был главным виновником смерти Гая и настолько дерзок, что признавался в этом и даже хвалился этим перед народным собранием Рима. Что, снискав себе этим великую славу в городе и видя, как его репутация распространяется по провинциям, он готовится отправиться подстрекать германские легионы. Что, будучи уроженцем Вьенны и связанный родством с самыми знатными родами Галлии, он легко может поднять восстание среди народов, от крови которых происходил.

Клавдий был чрезвычайно доверчив, стоило лишь намекнуть ему на малейшую опасность. Поэтому, не утруждая себя дальнейшими разбирательствами, он отправил преторианского префекта Криспина с отрядом гвардейцев, словно дело шло о подавлении начинающейся войны. Азиатик в тот момент находился в Байях, в Кампании. Его схватили, заковали в цепи, доставили в Рим – и немедленно начали суд, не в сенате, а в покоях Клавдия, в присутствии Мессалины.

Суилий, выступавший обвинителем, обвинил Азиатика в подкупе солдат деньгами, а также иными, еще более преступными способами. Кроме того, он укорял его в прелюбодеянии с Поппеей и в иных противоестественных пороках. Азиатик был человеком умным и мужественным. Он защищался с такой силой, что Клавдий был глубоко тронут, а сама Мессалина не смогла сдержать слез. Однако в ней это было лишь механическое впечатление, не изменившее ее сердца. Выйдя, чтобы утереть глаза, она наказала Вителлию не дать обвиняемому ускользнуть.

Между тем обвинение разваливалось само собой. Азиатик потребовал, чтобы ему предъявили хотя бы одного из тех солдат, чью верность он якобы подкупил. Привели одного, который его даже не знал и которому лишь сказали, что Азиатик – лысый. Этот лжесвидетель, спрошенный, знает ли он обвиняемого, ответил утвердительно и, чтобы доказать, указал на кого-то из присутствующих, приняв его за Азиатика, поскольку тот тоже был лысым. Над этой ошибкой посмеялись; Клавдий осознал ее значение и склонялся к оправданию обвиняемого.

Вителлий помешал этому благому намерению ужасным предательством. Приняв смягченный тон и пролив несколько слез, он сказал, что Азиатик был его давним другом и что они вместе оказывали почтение Антонии, матери императора. Он перечислил заслуги обвиняемого перед республикой, его доблесть в войне с бриттами и все прочие доводы в его пользу – и заключил, что ему следует предоставить свободный выбор способа смерти. Клавдий так тупо следовал внушениям тех, кому привык подчиняться, что согласился с этим, полагая, что проявляет милосердие.

Дион передает события несколько иначе. Он пишет, что Вителлий притворился, будто Азиатик поручил ему просить о праве самому избрать себе смерть, и что Клавдий, поверив этому, счел просьбу обвиняемого признанием вины. Но, возможно, это объяснение было придумано теми, кто не понимал, до какой степени глупость помрачала разум Клавдия.

Как бы то ни было, Азиатик умер с твердостью, достойной его прежней славы. Друзья уговаривали его избрать медленный и легкий путь к смерти, отказавшись от пищи. Он ответил, что благодарен им за эту последнюю заботу, но просит освободить его от следования их совету. Совершив обычные упражнения, искупавшись и весело поужинав, он велел вскрыть себе вены, не позволив себе ни единой жалобы – разве что заметил, что было бы честнее погибнуть от козней Тиберия или ярости Гая, чем от коварства женщины и грязного языка Вителлия. Перед смертью он пожелал увидеть костер, на котором должно было сгореть его тело, и велел перенести его на другое место, чтобы дым не повредил деревьям – до такой степени он сохранял присутствие духа в последние мгновения.

Пока в покоях Клавдия судили Азиатика, Мессалина, как я уже говорил, вышла. Она спешила избавиться от Поппеи и послала к ней людей, которые так напугали её тюрьмой, что та решилась на добровольную смерть. Всё это произошло без ведома Клавдия: спустя несколько дней, увидев за своим столом Сципиона, мужа Поппеи, он спросил, почему тот не привёл жену; и Сципион ответил, что она умерла.

Два брата, знатнейших римских всадника, были замешаны в этом деле за то, что предоставили свой дом для встреч Мнестра и Поппеи. В этом состояло их преступление. Но Суилий обвинил их в сенате за сон, который видел один из них и который они истолковали как предзнаменование общественных бедствий или скорой смерти принцепса. Они были осуждены, а те, кто помогал Мессалине во всей этой интриге, получили награды. Префекту претория Криспину было пожаловано полтора миллиона сестерциев [19] и преторские знаки отличия. Вителлий добился для Сосибия миллиона сестерциев [20] – как для человека, полезного республике уроками, которые он давал Британику, и советами, которыми помогал императору.

Сципион, муж Поппеи, присутствовал на этом заседании сената; когда же пришла его очередь говорить, он вышел из положения как человек умный: «Я вынужден, – сказал он, – думать о поведении Поппеи так же, как и все остальные. Так что можете считать, что я голосую вместе со всеми».

Суилий, которому, несомненно, досталась часть имущества Азиатика, подстрекаемый жаждой наживы, с жадной жестокостью предался ремеслу доносчика, и у него нашлось немало подражателей его дерзости. Ибо при принцепсе, страстно любившем вершить суд и сосредоточившем в своих руках всю власть законов и магистратов, настал благоприятный момент для тех, кто стремился обогатиться за счёт несчастных. Адвокаты бесстыдно торговали своими обязательствами, и их вероломство, по словам Тацита [21], «продавалось, как товар, открыто выставленный на рынке». Это подтверждает трагический случай с одним знатным римским всадником, который, заплатив Суиллию четыреста тысяч сестерциев [22] и узнав, что тот предаёт его и сговорился с противной стороной, пришёл в дом своего неверного защитника и закололся там.

Шум, вызванный этим событием, привёл к жалобам, которые были доведены до сената Гаем Силием, назначенным консулом и личным врагом Суилия. По этим представлениям сенаторы почти единодушно потребовали восстановить действие закона Цинция, изданного в древности для запрета адвокатам получать деньги или подарки от своих клиентов и впоследствии возобновлённого Августом. Те, кто чувствовал себя заинтересованным в этом деле, воспротивились желанию сената. Но Силий настаивал с жаром, приводя примеры древних ораторов, которые считали славу в грядущих веках единственной достойной наградой за свой талант. «Если отступить от этого принципа, – добавил он, – красноречие, первое из изящных искусств, унизится, став грязным ремеслом. Даже верность подвергается опасности искушения, как только позволяют себе думать о размерах гонораров. Кроме того, если судебные процессы не приносят никому дохода, их число уменьшится; тогда как сейчас поддерживают вражду, умножают обвинения, ненависть, оскорбления, чтобы, подобно тому как болезни обогащают врачей, сутяжничество в судах обогащало адвокатов. Пусть они возьмут себе в примеры Поллиона, Мессалу или даже Аррунция и Эзернина, чья память ещё свежа и которые достигли вершины славы и почестей благодаря безупречной жизни и красноречию, не запятнанному корыстью».

Эта горячая речь склонила все голоса, и уже готовились постановить, что те, кто брал деньги у своих клиентов, будут наказаны как вымогатели. Тогда Суилий, Коссутиан Капитон (о котором речь пойдёт далее) и другие, оказавшиеся в таком же положении, видя, что дело не в расследовании их действий (поскольку факты были очевидны и неоспоримы), а в том, что вот-вот будет вынесен приговор, приблизились к присутствовавшему Клавдию и стали просить помилования за прошлое. Тот милостиво кивнул, не проронив ни слова. Ободрённые этим знаком покровительства, они возвысили голос. «Кто из нас, – сказали они, – настолько горд, чтобы претендовать на бессмертие? Мы предлагаем гражданам необходимую помощь, дабы слабые, лишённые защиты, не были угнетены сильными. Впрочем, красноречие не даётся даром. Мы забрасываем свои дела, чтобы заниматься чужими. Есть разные пути для приобретения честного состояния: военная служба, обработка земель. Но никто не станет заниматься делом, если не надеется извлечь из него выгоду. Поллиону и Мессале, обогатившимся в гражданских войнах, как и Эзернину и Аррунцию, унаследовавшим от отцов большое состояние, легко было придерживаться благородных и возвышенных принципов. А если привести противоположные примеры – разве Клодий и Курион не получали платы за свои речи? Мы – сенаторы скромного положения, которые в мирное время существуют лишь благодаря полезным в мирные дни занятиям. Если лишить учёные труды их плодов, сами эти труды погибнут».

Эта позиция была менее достойной, но Клавдию она показалась не лишённой убедительности. Был найден компромисс: постановили, что адвокатам разрешается получать не более десяти тысяч сестерциев [23], а превышение этой суммы будет считаться вымогательством. Это постановление стало законом. Однако знаменитые ораторы, как видно из примера Плиния Младшего, сохранили древнее благородство своей профессии, работая бесплатно. Квинтилиан рассмотрел этот вопрос [24] и изучил, позволительно ли адвокатам взимать плату за свои услуги. Он высказывается на этот счёт так разумно, что, по замечанию г-на Роллена [25], даже там, где обычай иной, его принципы должны служить правилом.

В этот год, который был семьсот девяносто восьмым от основания Рима согласно исчислению Катона, которому мы следуем, являлся восьмисотым, если придерживаться вычисления Варрона относительно даты основания города, и римляне в то время считали именно так [26]. Таким образом, это был год проведения Секулярных игр, если предположить, что они должны праздноваться каждые сто лет. Август придерживался иной системы, согласно которой век составлял сто десять лет, и, следовательно, он провёл Секулярные игры в семьсот тридцать пятом году от основания Рима. Клавдий не счёл себя обязанным следовать примеру Августа в этом вопросе. Желая украсить своё правление торжественностью этого празднества, он предпочёл общепринятый способ исчисления века и в этом году отпраздновал Секулярные игры.

Однако это привело к нелепости в приглашении на эти игры. Предписанная формула призывала граждан на праздник, которого никто из них никогда не видел и никогда не увидит. Но с момента игр Августа прошло всего шестьдесят четыре года, так что многие из живших тогда уже видели их, и актёр Стефанион играл для одних и тех же зрителей.

Клавдий проигнорировал это обстоятельство: до того ему казалось прекрасным устроить Секулярные игры. Мы увидим, как Домициан будет мыслить и действовать таким же образом, повторя ту же нелепость. Игры и зрелища были важным делом для римлян. Народ любил их до безумия, а правители использовали их как инструмент своей политики, чтобы развлекать граждан и отвлекать их от серьёзных дел, которые могли бы затронуть интересы государства. Клавдий за время своего правления устроил множество зрелищ всех видов, столько же по личному вкусу и склонности, сколько и из политических соображений, к которым он был мало способен.

Среди представлений, сопровождавших праздник во время проведённых им Секулярных игр, была Троянская скачка, исполняемая детьми знатнейших семей Рима. Британик участвовал в ней вместе с Л. Домицием, который вскоре был усыновлён Клавдием и получил имя Нерона. Между этими двумя юными принцами народная любовь склонилась к последнему. Он был единственным мужским потомком Германика, чья память ещё была дорога римскому народу. О нём распространялись сказки, призванные чудесным образом привлечь к нему почтение доверчивой толпы: говорили, что драконы охраняли его в детстве. Его мать Агриппина, чью сестру Мессалина уже погубила и которая сама находилась в опасности, вызывала сочувствие. Мессалина заметила эти настроения, и ничто не мешало ей устранить ту, кто ей мешал, кроме новой страсти, которую она воспылала к красивейшему юноше всей римской знати – Силию, назначенному консулом, о котором мы уже упоминали, сыну того Силия, которого Тиберий принёс в жертву своей ненависти к дому Германика.

Это была не любовь, а безумие: и этот предмет, заполнив ум и сердце Мессалины, изгнал оттуда все другие мысли. Она начала с того, что заставила возлюбленного развестись с женой Юнией Силаной, женщиной самого высокого происхождения, чтобы владеть им одной. Силий понимал и величину преступления, и степень опасности [27]: но гибель его была неизбежна, если бы он сопротивлялся; он не терял надежды перехитрить слабоумного Клавдия; он был осыпан почестями и богатствами; и, по несчастному ослеплению, вместо того чтобы погибнуть с честью и унести в могилу славу невинности, он вверял будущее судьбе и тем временем наслаждался настоящим. Мессалина нисколько не скрывалась: она приходила к Силию с большой свитой; сопровождала его, когда он появлялся на публике; осыпала его почестями и милостями; наконец, как предвестие готовящегося переворота, рабы принца, его вольноотпущенники, мебель и экипажи оказались в доме соблазнителя его жены. Эти бесчинства кажутся невероятными, но они ничтожны по сравнению с теми, о которых мы расскажем в следующем году и которые привели к катастрофе.

Тем временем Клавдий занимался обязанностями цензора. Он строгими указами пресёк вольность, которую позволял себе народ в театре, оскорбляя криками некоторых знатных дам и Помпония, консуляра и знаменитого автора трагедий. Он провёл закон против ростовщических займов, выдаваемых молодым людям в расчёте на смерть их отцов. Он продолжил работы по строительству акведуков. Он даже обратил внимание на предмет, более достойный грамматика, чем принца. Когда-то он написал трактат, доказывая, что римскому алфавиту не хватает трёх букв. Он захотел ввести их употребление императорским указом: и действительно, они использовались при его правлении в публичных памятниках; после его смерти они были настолько забыты, что достоверно известны лишь две – дигамма эолийская, соответствующая нашему «в» (согласному), и антисигма, заменявшая сочетание «ps»; третья осталась неизвестной.

Иностранные дела этого года представляют достаточно интересный материал. Произошли волнения в Азии и на Востоке; были беспокойства и в Германии. Поскольку события на Востоке образуют цепь происшествий, заполняющих несколько лет, я оставлю их для отдельного изложения, где всё будет собрано вместе. То, что произошло в Германии, более обособленно.

Херуски в своих междоусобицах потеряли почти всю свою знать, и у них остался лишь один отпрыск царского дома, находившийся в Риме. Его звали Италик, он был сыном Флавия и, следовательно, племянником Арминия; по матери его дедом был Катумер, вождь племени хаттов. К столь знатному происхождению он добавлял личные достоинства: молодой принц был красив лицом, статен и обучен всем военным упражнениям как римлян, так и германцев. Херуски, попросившие его себе в цари, получили согласие Клавдия, который одарил Италика богатыми дарами, дал ему охрану и, отправляя его, напутствовал возобновить славу предков. «Ты первый, – сказал он, – кто, родившись в Риме и воспитанный среди нас не как заложник, а как гражданин [28], отправится владеть чужеземным царством».

Сначала Италику всё удавалось. Поскольку он не участвовал в распрях, разделявших херусков, он относился ко всем одинаково и тем всем нравился. Он сочетал в своём поведении римские обычаи с нравами своего народа: с одной стороны, мягкость и умеренность избавляли его от врагов; с другой – излишества за столом и кутежи делали его приятным для варваров. Таким образом, его двор был многолюден, а слава начала распространяться.

Те, кто выделялся в прежних распрях, стали опасаться, что сами дали себе господина. Они удалились к соседним племенам и своими речами настраивали их против Италика. «Германия, – говорили они, – теряет свою свободу, и среди нас утверждается римское владычество. Что же, разве среди природных германцев не нашлось никого, кто мог бы занять первое место, и нужно было искать в Риме сына предателя Флавия, чтобы вознести его над нами? Напрасно хотят почтить его родством с Арминием. Будь он даже его сыном [29], а не просто племянником, – воспитанный среди наших врагов, пропитанный рабским воспитанием и чужими нравами, чего нам от него не ждать? Но если он унаследовал отцовские чувства, то никто не сражался с большей ненавистью против отечества и против пенатов германцев, чем его отец».

Этими речами они возбудили умы и собрали большие силы. Италь, со своей стороны, имел значительную партию, и его друзья утверждали, что он пришел к власти не насилием, а был призван по выбору народа. «Он, – говорили они, – обладает преимуществом знатного происхождения: испытайте его доблесть и убедитесь, достоин ли он Арминия, своего дяди, и Катумера, своего деда. Ему даже нет причины стыдиться своего отца. Флавий вступил в союз с римлянами с согласия всех своих соплеменников. Разве можно винить его за то, что он не захотел нарушить свои обязательства? Напрасно безумцы громко кричат о свободе, тогда как сами, низкие и презренные в своем личном поведении, вредящие общему благу, питают надежды лишь в раздорах».

Обе стороны сошлись в битве, и царь одержал победу в жестоком сражении. Но удача его испортила. Он предался гордыне и жестокости; изгнанный своими же, восстановленный с помощью оружия лангобардов, он стал в равной степени бедствием для херусков как в дни своего процветания, так и в дни своих неудач.

Римляне не вмешивались в эти волнения и, следуя политике Тиберия, оставили херусков их раздорам. Однако они не могли игнорировать набеги, которые совершали канги в Нижней Германии. Эти племена ободрились известием о смерти Санквиния Максима, оставившего легионы на Нижнем Рейне без начальника, и прислушались к уговорам Ганнаска, который, будучи канинефатом [30] по происхождению и долго служив римлянам в качестве союзника, затем покинул их и, собрав легкие суда, совершал частые нападения на побережья, населенные галлами, зная, что те богаты и изнежены долгим миром.

Эти грабежи продолжались лишь до прибытия преемника Санквиния. Им оказался знаменитый Корбулон, не слишком отличившийся при Тиберии и Гае, но великий военачальник, которому, возможно, не хватило лишь жизни в эпоху, когда таланты могли свободно проявляться, чтобы сравняться в подвигах с самыми прославленными римскими полководцами. Едва прибыв в свою провинцию, он спустил по Рейну свои триремы, отправил лодки через озера и каналы, где большие суда не могли пройти из-за малой глубины, настиг вражеские корабли, захватил их или потопил и сразу восстановил спокойствие и безопасность на побережьях.

Но для него было мало того, что Ганнаск больше не смел показываться в море. Жаждая славы, он замышлял завоевания и, как человек выдающийся, понимал, что должен начать с восстановления дисциплины в своей армии. Римские солдаты уже не знали ни трудов, ни тягот войны. Они, как варвары, увлекались набегами и грабежами. Корбулон вернул всю строгость древних военных законов. Он требовал, чтобы никто не отставал в походах и не вступал в бой без приказа; чтобы солдат на карауле, в дозоре, при всех дневных и ночных сменах всегда был вооружен; и рассказывают, что он казнил двоих за то, что они копали ров – один без меча, другой с кинжалом вместо меча. Тацит замечает, что такая суровость была бы чрезмерной и что, вероятно, эти факты преувеличены. Но можно заключить, говорит он, что полководец, считавшийся столь строгим в малом, проявлял крайнюю внимательность и был неумолим в серьезных делах.

Восстановление дисциплины возымело действие: оно укрепило мужество римских легионов, а враги утратили свою дерзость. Так фризы, которые почти двадцать лет с момента своего восстания [31], одержав ряд побед над Л. Апронием, оставались либо вооруженными, либо ненадежными подданными, теперь покорились; дав заложников, они ограничились землями, назначенными им Корбулоном для поселения. Он установил для них форму правления, дал законы, сенат, магистратов; а чтобы надежнее держать их в узде, построил среди их земель форт, разместив в нем сильный гарнизон.

Затем он напал на Ганнаска, но исподтишка и с помощью ловушек. Он считал его дезертиром и предателем, против которого допустим обман. Уловка удалась; Ганнаск был убит, и его смерть разожгла страсти хауков. Именно этого и желал Корбулон, тщательно взращивая семена войны: за это его хвалило большинство, но порицали наиболее разумные. «Зачем, – говорили последние, – он стремится поднять против нас враждебные народы? Если случится беда, она падет на республику. Если же он одержит победу, воинская доблесть грозна в мирное время и непременно станет обузой для ленивого и праздного принцепса».

А. Вителлий. – Л. Випстан. От основания Рима 799. От Р. Х. 48.

Под конец этого года Клавдий узнал о своем домашнем позоре. Потребовалось, чтобы он проявился сверх всякой меры, чтобы мог достигнуть его слуха.

Силий, ослепленный ли своими надеждами или думая, что опасность, которой подвергала его открытая связь с Мессалиной, может быть устранена только доведением дела до крайности, настоятельно убеждал эту принцессу сбросить маску и завершить предприятие. Он представлял ей, что нечего ждать смерти Клавдия. Те, кому не в чем себя упрекнуть, могут избирать безобидные пути; но у преступников нет иного спасения, кроме отваги. «Нас поддерживает, – прибавил он, – множество сообщников, которых обуревают те же страхи, что и нас. Я не женат, у меня нет детей: я готов жениться на вас и усыновить Британника. Вы сохраните прежнюю власть и будете наслаждаться ею без тревоги, если только мы предупредим Клавдия, который неосторожен против козней, но гнев которого внезапен и склонен к скорой мести».

Мессалина выслушала эту речь довольно холодно, не из любви к мужу, но потому, что боялась, как бы Силий, достигнув вершины своих желаний, не стал бы презирать ее и не оценил бы тогда по достоинству преступление, которое нравилось ему, пока было ему необходимо. Тем не менее она одобрила проект брака, который манил ее бесчестием, – последним удовольствием, говорит Тацит, для тех, кто пресытился всеми другими от чрезмерного их употребления. Она ухватилась за эту мысль и осуществила ее без промедления. Клавдий отправился в Остию, где должен был пробыть некоторое время, и Мессалина с Силием публично обвенчались на глазах у всего города, со всеми обычными церемониями, со всей пышностью и великолепием, подобающими законному браку лиц столь высокого звания. Говорят даже, что брачный контракт был подписан самим Клавдием, которому Мессалина внушила, что дело идет об отвращении от его головы некоей опасности, предсказанной гадателями.

Этот факт должен казаться невероятным, и те, от кого мы его узнали, чувствовали это. Но нет факта, лучше засвидетельствованного; и писатели, почти современные, которые его подтверждают, не оставляют нам никакой свободы сомневаться в нем хоть сколько-нибудь.

Мессалина совершила большую оплошность, восстановив против себя вольноотпущенников. Действуя заодно с ними, она до тех пор безнаказанно совершала величайшие преступления. Но, погубив Полибия, о котором мы уже имели случай говорить, одного из самых влиятельных среди них, она встревожила их всех страхом подобной участи. Этот страх еще более усилился из-за ее брака с Силием. Весь дом принца содрогнулся. Особенно самые могущественные из вольноотпущенников, видя, к чему клонится столь странный поступок, и чувствуя, что в случае переворота они окажутся наиболее уязвимыми, делились друг с другом своими опасениями и взаимно побуждали принять меры для безопасности своего господина и своей собственной. Они громко говорили, что, пока императорское ложе осквернял мим, бесчестие было ужасно, но не представляло никакой опасности: не то с молодым человеком знатного рода, которому его возраст, гордость за свою красоту и близкое консульство могли внушить самые высокие надежды. Они хорошо понимали, что в задуманном ими предприятии есть риск: что нельзя рассчитывать на Клавдия, глупого, как он был, и привыкшего повиноваться жене: что Мессалина умела диктовать смертные приговоры и приводить их в исполнение по своему произволу. С другой стороны, сама слабохарактерность Клавдия их обнадеживала; и, если бы им удалось сразу взять верх и предвосхитить впечатление принца чудовищностью преступления, они надеялись так быстро покончить с делом, что Мессалина была бы осуждена, прежде чем ее успели бы выслушать. Но они понимали, что главное – не дать ей возможности быть выслушанной и закрыть уши принца для ее мольб, даже если бы она решилась во всем признаться.

Таковы были размышления, которые вели между собой Каллист, Нарцисс и Паллант. Они некоторое время колебались в нерешительности, и чуть было не приняли половинчатого решения, которое неминуемо погубило бы их. А именно – тайно пригрозить Мессалине, чтобы отвратить ее от страсти к Силию. Но, все хорошо обдумав, они легко поняли, что Мессалина, предупрежденная об опасности, не преминет обрушить ее на них. Испуганные трудностью столь щекотливого дела, двое из них отказались от него; Паллант – по малодушию; Каллист – потому что, искушенный в придворных интригах еще со времен Калигулы, он знал, что при дворе лучше держаться осмотрительности и политического такта, чем отваги на авантюры. Нарцисс остался тверд, держась единственной системы, которая могла иметь успех, а именно – обратиться прямо к Клавдию, чтобы застать Мессалину врасплох.

Случай был благоприятен, потому что Клавдий пробыл в Остии довольно долго. Нарцисс подкупил двух наложниц принца, Кальпурнию и Клеопатру, деньгами и обещаниями, рисуя им увеличение их влияния после падения императрицы, и убедил их донести на нее. Кальпурния, застав Клавдия одного, пала к его ногам и объявила ему о браке Мессалины с Силием. В то же время она обратилась к Клеопатре, которая по уговору с ней присутствовала, и спросила, слышала ли та об этом; и когда та ответила, что знает, Кальпурния просила императора позвать Нарцисса. Тот вошел и прежде всего умолял Клавдия простить ему, что он не предупредил его о других беспорядках Мессалины. «Теперь даже, – сказал он, – я упрекаю ее не просто в прелюбодеянии. Силия обслуживают ваши рабы; его дом полон вещами Цезарей. Но не это возбуждает мое усердие. Позвольте ему, если хотите, пользоваться всем великолепием императорского сана; но пусть он вернет вам вашу супругу и аннулирует брачный контракт, заключенный с ней. Знаете ли вы, – прибавил он, – что вы разведены? Брак Силия имел свидетелями народ, сенат, солдат; и, если вы не поспешите, новобрачный овладеет городом».

Клавдий велел немедленно созвать главных своих советников. Первым явился Турраний, заведующий продовольствием; затем Лузий Гета, префект преторианских когорт. Он спросил их, что ему думать о браке Мессалины. Они подтвердили факт: и в тот же момент все остальные, которые сбежались, стали уговаривать императора отправиться в лагерь преторианцев, обеспечить себе верность солдат, подумать о своей безопасности прежде, чем о мщении. Клавдий был так напуган, что несколько раз спрашивал, император ли он еще, не перешла ли власть в руки Силия.

Однако Мессалина, предаваясь более чем когда-либо удовольствиям и разврату, праздновала во дворце сбор винограда. Давили виноград в прессах, чаны наполнялись вином, и вокруг женщины, одетые в звериные шкуры, плясали и носились туда-сюда, словно вакханки. Распустив волосы и размахивая тирсом, Мессалина, а рядом с ней Силий, увенчанный плющом и обутый в котурны, подражали быстрым движениям головы, принятым среди жрецов Вакха, в то время как шумная толпа отвечала им криками и всеми знаками безудержного веселья.

[После событий вспомнилось одно слово Вектия Валенса, одного из самых отъявленных развратников этой компании. Он вздумал в шутку залезть на высокое дерево, и когда его спросили, что он видит, ответил: «Я вижу яростную бурю, идущую со стороны Остии». ]

И действительно, опасность приближалась: праздник был внезапно нарушен – сначала смутным шумом, потом достоверными известиями о том, что Клавдий всё знает и едет с твёрдым намерением отомстить. Все разбежались. Мессалина укрылась в садах Лукулла, которые недавно захватила после смерти Азиатика. Силий отправился на форум, чтобы исполнять свои обычные обязанности, скрывая оправданный страх под видом беспечности. Вскоре прибыли центурионы, посланные императором, и схватили виновных, где бы те ни находились – будь то в общественных местах или в укрытиях, куда они попытались спрятаться.

Мессалина в столь ужасный момент не потеряла головы. Она решительно направилась навстречу Клавдию, намереваясь предстать перед своим супругом, зная, как часто этот приём ей помогал. Одновременно она приказала привести Британника и Октавию, чтобы те обняли отца, и умоляла Вибидию, старейшую весталку, испросить для неё милости у великого понтифика. Итак, она отправилась в сопровождении лишь трёх человек, прошла пешком через весь город и, найдя у ворот телегу, взобралась на неё и поехала в Остию – и всё это без единого сочувствующего взгляда, ибо ужас перед её поведением заглушал все прочие чувства.

Расчёты Мессалины были верны, но ей противостоял бдительный враг. Нарцисс, не доверяя префекту претория Лузию Гете – человеку без принципов, в равной мере способному на добро и зло в зависимости от обстоятельств – открыто заявил Клавдию, подкрепляя свои слова мнением тех, кто разделял его опасения, что жизни императора ничто не угрожает, лишь если на этот день командование гвардией будет передано одному из вольноотпущенников, и предложил взять это на себя. Более того, опасаясь, что во время пути из Остии в Рим (хотя он и недолог) речи Вителлия и Цецины Ларга не поколеблют дух Клавдия и не заставят его изменить решение, он попросил и получил место в императорской повозке.

Клавдий метался в речах. То он выказывал жгучую ярость против ужасных пороков Мессалины, то воспоминание о брачных узах смягчало его, особенно при мысли о малолетних детях. На эти противоречивые замечания Вителлий отвечал лишь: «О позор! О преступление!» Нарцисс настаивал, чтобы тот высказался яснее и раскрыл свои истинные чувства. Но от этого царедворца он добился лишь двусмысленных слов, допускавших любые толкования в зависимости от обстоятельств; Цецина же подражал этой искусной скрытности.

Тем временем Мессалина приближалась и громко требовала, чтобы мать Британника и Октавии выслушали в свою защиту. Обвинитель кричал ещё громче, напоминая о её браке с Силием, и, чтобы отвлечь внимание Клавдия от Мессалины, подал ему записку с перечнем всех её преступлений. При въезде в город приготовились представить императору Британника и Октавию, но Нарцисс велел увести их. Весталку он отстранить не смог: та напомнила Клавдию, что священные законы обязывают его не осуждать жену, не выслушав её оправданий. Нарцисс ответил, что император даст ей слово и полную свободу защищаться, а пока весталке лучше заняться религиозными обрядами, к которым её обязывает долг. Всё это время Клавдий хранил молчание с непостижимой тупостью; Вителлий делал вид, будто не понимает, о чём идёт речь; всем распоряжался вольноотпущенник.

Нарцисс повёл императора прямиком в дом Силия и, показав ему в прихожей почётно размещённое изображение отца Силия (хотя сенатским постановлением его память была опозорена), продемонстрировал мебель и драгоценности, некогда украшавшие дома Неронов и Друзов, а ныне ставшие наградой за разврат и прелюбодеяние.

Это зрелище разъярило Клавдия, и он заговорил в угрожающем тоне. Видя его настроение, Нарцисс поспешно доставил его в лагерь преторианцев, где войска были собраны для встречи. Император, подсказанный вольноотпущенником, произнёс краткую речь – ибо если негодование и рвалось наружу, то стыд его сдерживал. Солдаты, разделяя праведный гнев императора, громко требовали назвать имена виновных, дабы свершить скорый и суровый суд.

Первым предстал перед трибуналом Силий. Проявив мужество, которого нельзя было ожидать от человека, погрязшего в разврате, он не пытался оправдаться, не искал отсрочки и просил лишь об одном – о быстрой казни. Многие другие – и сенаторы, и всадники – погибли с той же твёрдостью. Лишь Мнестер колебался и пытался защищаться. Когда с него сорвали одежду, он кричал, что стал преступником против воли, и напоминал, что император сам приказал ему во всём повиноваться Мессалине. Клавдий, всегда слабовольный, дрогнул и уже готов был смягчиться. Но вольноотпущенники указали ему, что, проявив строгость к столь знатным лицам, негоже миловать какого-то актёра, да и неважно, был ли Мнестер преступником поневоле или добровольно. Так он был казнён. Не выслушали и защиту всадника Траула Монтана, молодого человека безупречного поведения, который, увы, приглянулся Мессалине своей красотой и был единожды вызван на её развратное сборище. Плавтия Латерана помиловали в память о недавних заслугах его дяди, покорившего часть Британии. Суилий Цезоний обязан жизнью своим порокам, столь низким, что они лишали его даже человеческого достоинства.

Мессалина не оставила надежды спасти свою жизнь и вернуть себе милость. Уединившись в садах Лукулла, она обдумывала оправдательную речь и мольбы, чтобы умилостивить Клавдия; иногда даже она предавалась приступам гнева и угрожала своим врагам – так много гордости оставалось в ней даже в том крайнем положении, в которое она была поставлена. И ее угрозы могли бы оказаться не пустыми, если бы Нарцисс не поспешил предупредить их. Ибо Клавдий, вернувшись во дворец и возлегши за стол, когда разгорячился от вина и обильной трапезы, приказал известить «эту несчастную» (так он выразился), чтобы она приготовилась на следующий день дать ответ по выдвинутым против нее обвинениям. Нарцисс понял, что гнев принцепса ослабевает, что любовь вновь берет верх, и что, если он хочет предотвратить примирение, нельзя терять ни мгновения. Он вышел и от имени императора приказал трибуну и нескольким центурионам, находившимся в карауле, немедленно убить Мессалину. Вольноотпущенник Эвод сопровождал их, чтобы наблюдать за исполнением приказа.

Они нашли ее лежащей на земле в обществе своей матери Лепиды [1], которая, поссорившись с дочерью в дни ее процветания, теперь растрогалась ее несчастьями. Лепида уговаривала дочь не ждать убийц, говоря, что для нее жизнь уже кончена и остается лишь умереть достойно. Но, как пишет Тацит, решительный поклонник самоубийства, «размягченная развратом душа уже не способна была ни к каким благородным порывам», и Мессалина лишь проливала бесполезные слезы и жаловалась. В этот момент явились посланные убить ее. Трибун молча предстал перед ней; вольноотпущенник же, с низостью, достойной его прежнего состояния, осыпал ее упреками и оскорблениями. Только тогда Мессалина поняла, что для нее все потеряно; она схватила меч, но тщетно пыталась пронзить себя. Трибун пронзил ее своим мечом. Матери позволили совершить последние обряды и похоронить ее с почестями.

Когда Клавдию, все еще сидевшему за столом, сообщили, что с Мессалиной покончено, не уточняя обстоятельств ее смерти, он не стал ничего выяснять, потребовал вина и закончил трапезу так же спокойно, как и начал. И в последующие дни в нем не было заметно ни ненависти, ни радости, ни гнева, ни печали – вообще никаких чувств, свойственных человеческой природе. Ни торжество обвинителей его жены, ни горе его детей – ничто не могло вывести его из тупого равнодушия. Сенат поддержал это, постановив, чтобы все надписи и изображения Мессалины были уничтожены и убраны отовсюду – как из общественных мест, так и из частных владений.

Нарциссу были пожалованы знаки квестора – слабая награда для этого вольноотпущенника, чье влияние в то время превосходило даже влияние Каллиста и Палланта [2].

Мессалина была третьей женой Клавдия: я не учитываю двух девушек, с которыми он был лишь обручен. Первой его женой была Плавтия Ургуланилла, чей отец заслужил в Иллирии триумфальные отличия. От нее родился тот сын Клавдия, которого обручили с дочерью Сеяна и который погиб при самых странных обстоятельствах, как я уже рассказывал в жизнеописании Тиберия. У Плавтии была также дочь по имени Клавдия, но она была плодом ее прелюбодеяния с вольноотпущенником мужа. Преступление раскрыли, и, более того, Плавтию заподозрили в причастности к убийству. По этим двум причинам Клавдий с позором развелся с ней; а ее дочь, которой было всего пять месяцев, он, отвергнув, приказал положить у ее дверей. Затем он женился на Элии Пет

Мессалина была третьей женой Клавдия, ибо я не считаю двух молодых людей, которые были с ним обручены. Итак, первой его женой была Плаутия Ургуланилла, чей отец заслужил честь триумфатора в Иллирии. У нее родился сын Клавдий, который был обещан в жены дочери Сеяна и погиб в результате необычайного несчастного случая, о чем я сообщал в разделе о Тиберии. У Плаутии также была дочь по имени Клавдия, но она была плодом прелюбодейной связи с одним из вольноотпущенников ее мужа. Преступление было раскрыто, и Плаутию также заподозрили в причастности к убийству. По этим двум причинам Клавдий с позором отрекся от нее и, отослав к ней ее дочь, пятимесячного ребенка, выставил ее за дверь своего дома. Затем он женился на Элии Петине из рода Туберонов, и у него родилась Антония, которую он выдал замуж сначала, как я уже говорил, за кн. Помпония Магнуса, а затем за Фаустуса Корнелия Силлу, после того как его первый зять был убит. Он развелся с Элием по довольно незначительным причинам и взял в жены Мессалину, поведение которой мы только что описали, и катастрофическую судьбу которой она вполне заслужила.

На первой волне возмущения, вызванного ужасными выходками Мессалины, он заявил преторианским солдатам, что, поскольку его браки были столь неудачны, он останется безбрачным и что, если он когда-нибудь снова женится, он позволит им обратить против него свое оружие и пронзить его мечами. Но решения Клавдия были недолгими. Привыкший к тому, что им управляли жены и во всем зависели от их воли, он никак не мог привыкнуть к состоянию, когда ему приходилось самому принимать решения, когда от него зависело распоряжение его личностью и его поступками. Свобода смущала его, и вольноотпущенники, видя, что он так себя чувствует, решили подыскать ему жену, но разделились в выборе. Таким образом, семья принца разделилась на враждующие группировки, а среди дам, считавших, что они могут претендовать на столь высокое звание, разгорелась еще большая вражда. Каждая приводила в пример свое благородство, красоту и богатство и принижала соперниц. В конце концов спор свелся к трем, каждая из которых имела в качестве защитника одного из трех самых влиятельных вольноотпущенников. Лоллию Паулину поддерживал Каллист, Элию Петину – Нарцисс, а Агриппину – Паллас. Что касается Клавдия, то он склонялся то в одну, то в другую сторону, в зависимости от впечатления от речей, которые он слышал в последнее время. Не имея возможности занять определенную позицию, он созвал трех вольноотпущенников на совет и приказал им объяснить причины своих разногласий.

Нарцисс выступил первым и заявил, что предложенный им союз не является новым. Он сказал, что Элия уже была женой Клавдия и что у нее есть дочь от него, которая еще жива. Поэтому в императорском доме ничего не изменится, если она вернется в него, и нет причин опасаться, что она будет смотреть на Британника и Октавию глазами мачехи, которые были ее ближайшими родственниками после собственных детей. Каллист же утверждал, что ни в коем случае не следует возвращать жену, которой император в результате долгого развода дал явные доказательства своего недовольства; что искать ее снова – значит раздувать ее гордыню; и что лучше выбрать Лоллию, которая, не имея собственных детей, не будет иметь оснований для ревности к детям мужа и займет место их матери. Паллас, в свою очередь, рассуждая на совершенно противоположных принципах, особенно настаивал в пользу Агриппины на том, что у нее есть сын, которого можно считать одним из сторонников дома Клодов и дома Юлиев [3], чье великолепие он объединял. Кроме того, – добавил он, – Агриппина доказала свою плодовитость: она в самом расцвете сил. Разве правильно позволить ей перенести славу и имя Цезарей в другой дом? Эти доводы возобладали, чему способствовали ласки Агриппины, которая в силу привилегии племянницы входила в дом императора в любое время суток и, пользуясь непринужденностью дяди, разжигала кровосмесительное пламя в этом открытом со всех сторон сердце.

Выбор был сделан, и Агриппина, еще не став женой, уже пользовалась властью своего брака. С тех пор она стремилась ввести своего сына Домиция в семью Клавдия, женившись на Октавии. Но этот план не мог быть осуществлен без коварства. Ведь юная принцесса уже давно была обещана Силану. Кроме того, Силан заслуживал огромного уважения: он принадлежал к высшей знати и был прямым потомком Августа. Наконец, Клавдий выполнил взятые на себя обязательства: украсил его триумфальными украшениями и устроил народу великолепное зрелище в его честь. Но с принцем, у которого не было собственных чувств и который получал извне впечатления уважения или ненависти в зависимости от того, нравилось ли приближенным заронить их в его душу, ничего не было сложно.

Вителлий и здесь сыграл свою роль. Стремясь создать себе благоприятные условия для зарождающегося кредита, он подружился с Агриппиной: прикрываясь подневольным именем цензора, он напал на репутацию Силана, у которого действительно была сестра, чья красота не была дополнена мудростью. Вителлий навел одиозные подозрения на дружбу брата и сестры, в которой не было преступления, но, возможно, неосмотрительность: Клавдий слушал эти речи, склонный из-за нежности к дочери легко тревожиться за зятя.

Силан думал не о чем ином, как о заговоре против него: в то время он даже был претором; и он был очень удивлен, когда внезапно исключил себя из сената приказом Вителлия в качестве цензора, хотя список сенаторов был составлен и канделябр закрыт за несколько месяцев до этого. В то же время Клавдий отказался от своего слова и разорвал запланированный союз. Силан был вынужден отказаться от преторства, а оставшееся место в течение трех дней занимал Эприй Марцелл, человек опасного красноречия, о котором мы еще не раз будем иметь повод говорить в дальнейшем.

Так закончился тот год: в следующем консулами были Помпей и Вераний.

C. ПОМПЕУС ЛОНГИНУС ГАЛЛУС. – Q. VERANIUS. ГОД Р. 800. 49 Г. Н.Э.

При этих консулах брак, заключенный между Клавдием и Агриппиной, перестал быть тайной. Слава о нем распространялась повсюду: они сами не стеснялись и не скрывали этого. Тем не менее Клавдий не решался приступить к торжеству, поскольку не было примера, чтобы дядя женился на дочери брата. Мысль об инцесте пугала его, и он даже боялся, что, если он продолжит, этот незаконный союз обрушит на империю гнев богов.

Вителлий взял на себя труд устранить эти сомнения. Он спросил его, намерен ли он противиться приказам народа и власти сената. Клавдий с невозмутимой скромностью ответил, что он один из граждан и что единодушное согласие народа устанавливает для него закон. Вителлий вышел оттуда и, войдя в сенат, объявил, что у него есть дело, касающееся спасения республики; попросив и получив разрешение говорить раньше всех, он объяснил, что великий труд принцепса, несущего бремя управления вселенной, нуждается в помощи и поддержке, чтобы, освободившись от домашних забот, он мог целиком посвятить себя счастью человечества. Итак, – добавил он, – что может быть более подходящим облегчением для нашего августейшего цензора, чем взять жену, которая разделяет его состояние, которой он доверяет свои самые сокровенные мысли и на которую он перекладывает бдительность, необходимую для семьи, находящейся еще в младенческом возрасте? У нас есть император, который не знает отвлечений роскоши и удовольствий: с ранней юности он всегда жил под властью закона».

Столь умозрительная речь была встречена всеобщими аплодисментами. Никогда еще лесть не была так хорошо принята. Вителлий заговорил снова: – Раз так, господа, и вы все согласны, что император должен жениться, то ясно, что честь его выбора может выпасть только тому, в ком сияют благородство, плодовитость и добродетель. Кто из нас не узнал бы Агриппину по этим чертам? И, конечно, по особому провидению богов она теперь вдова, а значит, в состоянии выйти замуж за принца, который не знает браков, основанных на похищении и несправедливости. Наши отцы видели, да и мы сами видели, как женщин отнимали у мужей по прихоти цезарей [4]. Подобные эксцессы далеки от скромности правительства, под которым мы живем. Клавдий достоин того, чтобы показать всем своим преемникам пример того, как подобает императорам жениться. Мне было бы бессмысленно говорить, что браки между дядей и дочерью его брата у нас в новинку. Согласен: но у других народов они в порядке вещей. Мы сами долгое время игнорировали союзы между двоюродными братьями и сестрами [5]. Обычаи должны соответствовать общественным интересам, и вскоре мы увидим все больше примеров того, что сегодня кажется необычным.

Некоторые сенаторы, более решительные льстецы, чем другие, добавили, что если императору будет трудно, то его следует принудить к этому; и они покинули сенат, как бы для того, чтобы осуществить это предполагаемое насилие. В то же время собравшаяся на площади толпа кричала, что народ чувствует то же самое. Клавдий не стал больше медлить. Он вышел из дворца, чтобы принять комплименты и поздравления, и, придя в сенат, попросил принять указ, разрешающий дядям жениться на дочерях своих братьев. Указ был принят, но Клавдий нашел только одного подражателя, или двух, как утверждает Суэтоний. Тем не менее, считалось, что эти браки, заключенные в соответствии с новой юриспруденцией, были результатом уговоров Агриппины.

С этого момента облик вещей изменился [6]. Все подчинялось женщине, которая, подобно Мессалине, не разыгрывала императора и империю в дураках с разнузданной глупостью. Власть была гордой и такой, какой мог бы обладать властный мужчина. Внешний облик Агриппины выдавал суровость и даже надменность: в доме не было беспорядка, если он не был полезен для удовлетворения ее честолюбия; она не стыдилась проституировать с Палласом [7], потому что ей нужны были заслуги этого вольноотпущенника для возвышения ее сына; добавьте к этому ненасытную жажду золота, плод ее страсти к царствованию.

В самый день свадьбы Силан покончил с собой – либо по необходимости, как говорит Суэтоний [8], либо от добровольного отчаяния, которое заставило его выбрать этот день, чтобы сделать несправедливость Клавдия по отношению к нему еще более одиозной. Его сестра Юния Кальвина была изгнана, и Клавдий приказал принести жертвы, чтобы искупить мнимый инцест брата с сестрой, в то время как он совершал настоящий инцест со своей племянницей.

Агриппина, стараясь не демонстрировать свою власть исключительно тираническими актами, вызвала Сенеку из ссылки и добилась для него преторства, думая, что общество отблагодарит ее за добро, которое она сделает человеку, завоевавшему блестящую репутацию благодаря своей учености и красноречию. Более того, она хотела дать такого прекрасного учителя своему сыну, образование которого началось весьма неудачно. Ведь в первые годы детства, которые он провел у Домиции, своей тетки, во время изгнания матери, с ним было всего два вольноотпущенника, один из которых был танцовщиком, а другой – купальщиком. Агриппина, обратившись к Сенеке по поводу своего сына, даже притворилась, что хочет воспользоваться советом этого искусного человека, чтобы посадить его на трон, не сомневаясь, что он все еще будет таить обиду на Клавдия, которым был изгнан, и что он не очень хорошо помнит, кому обязан своим отзывом.

Агриппина не теряла времени даром. Как только она вышла замуж, она убедила Меммия Поллиона, назначенного консулом, предложить сенату, чтобы Клавдий остановил брак Октавии с Домицием. Поллиону оставалось только следовать по пути, проложенному для него примером Вителлия. Он выступил в том же духе: и по его представлению Домиций, уже бывший зятем Клавдия, был избран его зятем. С тех пор он шел рука об руку с Британником и считался равным ему, движимый честолюбием матери и политикой тех, кто, обвинив Мессалину, опасался мести ее сына.

Лоллия Паулина недолго оставалась под гнетом Агриппины, которая не могла простить ей того, что она осмелилась соперничать с ней за брак Клавдия. Она прислала доносчика, который обвинил Лоллию в том, что она консультировалась с магами, астрологами и оракулом Аполлона Кларосского по поводу своего амбициозного проекта. Клавдий, не выслушав обвинителя, как это было в его обычае, представил сенату свое полностью сформированное мнение. Он начал с того, что изложил все, что могло послужить рекомендацией для столь прославленной дамы: ее рождение, имя, союзы ее семьи, опустив, однако, ее брак с Калигулой. Затем он добавил, что она замышляла интриги, пагубные для республики, и что ее следует лишить возможности сделать себя еще более преступной. В итоге он решил, что ее следует изгнать, а ее имущество конфисковать. Лоллия была чрезвычайно богата. Плиний [9] утверждает, что видел, как она в дни, когда не было больших церемоний, носила на себе драгоценности на сумму в сорок миллионов сестерций [10]. Ей оставили пять миллионов сестерций [11] из ее огромного имущества. Но она не избежала наказания, которое не вполне удовлетворило ее врага. Агриппина отправила его на смерть в изгнание: это был результат насилий и одиозных сотрясений, которыми Лоллий, ее дед, стремился обогатить свой род [12] и возвысить его до величайшего великолепия. Дион свидетельствует, что Агриппине принесли голову Лоллия и, чтобы убедиться, что ее не обманывают, она открыла рот и посмотрела на зубы, в которых было что-то особенное.

Ненависть Агриппины была непримиримой, и горе тому, кто хоть в какой-то мере становился ее объектом. Она отправила в ссылку Кальпурнию, занимавшую в Риме видное положение, только за то, что Клавдий похвалил ее красоту, пусть и ненамеренно, в разговорной манере.

В этом году вифиняне добились осуждения Кадия Руфа, своего правителя, который обижал их своими сотрясениями. Но столь же безуспешно они добились осуждения управителя Юния Цило, которого защищал Нарцисс. Они обрушились на него с такой яростью и шумом, что Клавдий не смог их расслышать и спросил присутствующих, о чем они говорят. Нарцисс осмелился обмануть его дерзкой ложью и ответил, что вифиняне очень хвалят Кайло и благодарят императора за то, что он отдал его им в управляющие. Что ж, – сказал Клавдий, – пусть он остается на своем посту в течение двух лет.

До этого времени только Сицилия была освобождена от действия закона, запрещавшего сенаторам выезжать за пределы Италии без разрешения принца. Сенаторы из Нарбонской Галлии добились такой же привилегии для своей провинции, учитывая ее привязанность и уважение к римскому сенату: говорили, что они могут путешествовать там совершенно свободно для нужд своих внутренних дел.

Клавдий возобновил аугурию спасения – церемонию, о которой я подробно рассказывал при Августе.

Он расширил городские стены, получив на это право благодаря своим завоеваниям в Британии. Август, а до него Силла, ревностно относились к этой чести.

Агриппина позволяла Клавдию развлекать себя подобными мелочами и всегда шла напролом. Ей удалось добиться того, что в следующем году Клавдий усыновил ее ильи, что начали делать консулы Антистий и Суилий.

C. ANTISTIUS VETUS. – М. СУИЛИЙ РУФ. 801 ГОД. С 50 Г. Н.Э.

Когда-то она посчитала оскорблением, когда ее брат Калигула насмешливо предложил ей назвать ребенка, которого она только что родила, в честь их дяди Клавдия. Обстоятельства изменились. Клавдий, в то время игрушка двора, стал хозяином империи, и честь носить его имя была средством для достижения этой цели.

Агриппина, уже задолжавшая Палласу за свой брак, все еще нуждалась в нем для усыновления сына, и она была слишком предана ему, чтобы не найти его готовым помочь ей в таком важном деле. Поэтому этот вольноотпущенник уговаривал своего господина, делая вид, что действует исключительно из рвения к общественному благу и в интересах самого Британика, чье детство не могло обойтись без поддержки. Он привел ему в пример Августа, который, видя, что его семью поддерживают два внука, не преминул возвысить своих зятьев, Тиберия и Друза, в почете и достоинстве; в пример Тиберия, который, имея одного сына, подарил себе второго, усыновив Германика.

Слабый император был не в состоянии противостоять такой батарее. Потерпев поражение в борьбе с Палласом, он заявил в сенате, что намерен усыновить Домиция, даже приписать ему, по выражению Тацита, право первородства над Британником, и по этому поводу произнес речь, в которой повторил все, что продиктовал ему его вольноотпущенник.

Опытные генеалоги заметили, что в доме Клодов никогда не было усыновления [13] и что со времен Атта Клауса он сохранялся по порядку рождения. Что весьма необычно, так это то, что сам Клавдий заметил это и говорил при каждом удобном случае, как будто боялся, что его не упрекнут за то, что он предпочел сына жены своему собственному.

Его упрекали, но негромким голосом. Прилюдно сенат отблагодарил его и осыпал лестью Домиция, который был торжественно усыновлен перед собравшимся народом с соблюдением всех формальностей, предписанных законами, и получил имя Нерон Клавдий Сезар. Ему шел тринадцатый год, он родился пятнадцатого декабря 788 года в Риме и был, таким образом, более чем на четыре года старше Британника [14], чье рождение мы отмечаем, согласно Суетонию и Диону, во время второго консульства его отца, в 793 году в Риме. Агриппина, по случаю усыновления сына, также получила увеличение почестей и прозвище Августа.

После успеха этого маневра [15] не было ни одного сердца, которое бы не сокрушалось о судьбе Британника. Брошенный всеми, почти не имея рабов, которые могли бы ему прислуживать, этот молодой принц стал игрушкой мачехи, чьи притворные ласки и ложные знаки внимания ничего ему не навязывали. О нем говорят, что он обладал остроумием; либо, говорит Тацит, он приводил реальные доказательства этого, либо своей репутацией он был обязан своим несчастьям.

Самое немыслимое во всем этом – то, что Клавдий любил своего сына. Когда он был совсем маленьким, он брал его на руки и представлял солдатам, томившим его, и народу на зрелищах, рекомендуя его с нежностью и присоединяя свой голос к восклицаниям, которыми толпа желала этому ребенку тысячи благополучий. Но Клавдий ничего не видел, ни о чем не думал: предметы действовали на его ум только в тот момент, когда они поражали его чувства, и мы можем рассматривать его только как чистого осеняющего.

Агриппина, желая иметь памятник своего могущества даже среди союзных народов империи, основала римскую колонию в городе убиев, германского народа, первоначально переселенного ниже Рейна Агриппой, ее дедом. Этот город был назван в честь своего основателя Colonia Agrippina или Agrippinensis: но в течение многих веков он был известен просто как Кельн, а имя Агриппины исчезло.

ТИ. КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ ГЕРМАНИК В. – СЕР. КОРНЕЛИЙ ОРФИН. ГОД Р. 802. Д. С. 51.

Когда Клавдий в пятый раз стал консулом вместе с Орфитом, Агриппина поспешила заставить Нерона принять мужское платье [16], чтобы его можно было считать способным к государственной службе. Ему еще не было четырнадцати лет, а для того, чтобы снять детское одеяние, требовалось не менее четырнадцати лет, о чем свидетельствовал пример внуков Августа, Кая и Луция Цезарей, которые не снимали мужское одеяние до пятнадцати лет. Лестью сената Клавдий добился от Нерона консульства, когда ему шел двадцатый год, и было сказано, что в это время он будет пользоваться званием назначенного консула, проконсульской властью за пределами города и носить титул принца юности. По этому поводу и от его имени солдатам было выдано большое количество денег, а народу роздано зерно и другие продукты; на играх в цирке Британник появлялся в одеждах детства, а Нерон – в одеждах триумфаторов. Уже одно это внешнее различие ясно указывало на разницу в судьбе этих двух юных принцев. В то же время трибуны и центурионы, сочувствовавшие несчастью Британика, под разными предлогами были удалены. Агриппина даже забрала у него, по случаю, о котором я сейчас расскажу, вольноотпущенников, которые были к нему привязаны.

Когда Нерон встретил своего брата, он просто поприветствовал его по имени Британник, а принц-ребенок в ответ назвал его Домицием. Не нужно было ничего больше, чтобы вызвать шум Агриппины. Она отправилась на шум к Клавдию и пожаловалась, что усыновление презирают, что акт, имеющий авторитет сената и постановление народа, отменяется и отменяется в домашнем суде тех, кто окружает Британника, и что если ему позволят преподавать такие плохие уроки, то результатом будет раздор между братьями, что станет катастрофой для республики. Клавдий принял за преступление то, что было представлено ему в рамках этой идеи, и наказал изгнанием или смертью самых верных слуг своего сына, личность и воспитание которого были отданы в руки тех, кого выбрала его мачеха. Сосибий, воспитатель Британика, был ввергнут в немилость всеми, кто приближался к этому юному принцу; преданный Агриппиной смерти, он понес справедливое наказание за свою преданность жестоким приказам Мессалины и за интригу, в которую он вступил, чтобы убить Валерия Азиатика.

Работа Агриппины шла полным ходом. Однако на ее пути все еще оставалось одно препятствие. Преторианскими когортами командовали два креатура Мессалины, Лусий Гета и Руфий Криспин, и Агриппина опасалась, что они останутся благодарны своей благодетельнице и привязаны к ее сыну. Она сказала императору, что два вождя – две партии, и что дисциплина среди стражников будет соблюдаться строже, если ими будет управлять один глава. В ответ на это наставление Гета и Криспин были уволены, а на их место поставлен Афраний Бурр, человек с большой репутацией в делах, касающихся ополчения, и даже за строгость нравов, но тем не менее способный помнить, кому он обязан своим состоянием.

Агриппина, работая на сына, работала и на себя, не забывая о том, что касалось лично ее. Ей была дарована привилегия въезжать в Капитолий на колеснице, подобной тем, что использовались жрецами и на которых помещались святыни, и это отличие усилило уважение к принцессе, которая в силу обстоятельств, уникальных в римской истории и редких в любой другой, оказалась дочерью принца, предназначенного для империи, сестрой, женой и матерью императора.

Вителлий нуждался в ее защите, чтобы спастись от большой опасности, настолько хрупкой и неопределенной бывает даже самая, казалось бы, прочно сложившаяся судьба. В то время он находился в самом блестящем фаворе и был уже в преклонном возрасте; и тут Юлий Лупус обвинил его, как претендента на империю, в преступлении lèse-majesté. Клавдий прислушался к этому обвинению: если бы Агриппина не взяла с ним не умоляющий тон, а угрозы, и тем самым заставила его изгнать Лупуса. Вителлий не просил о более сильной мести.

Надо полагать, что он умер вскоре после этого, поскольку в истории больше нет никаких упоминаний о нем. Мне нечего добавить к тому, что я сообщил согласно Тациту, кроме того, что, по словам Суетония, он был столь же неуправляем в своих нравах, сколь низок и льстив, и что он любил вольноотпущенницу со всей безрассудностью, какую только можно себе представить. Сенат устроил ему публичные похороны и воздвиг на трибуне статую с надписью, восхваляющей его постоянное благочестие по отношению к императору: PIETATIS IMMOBILIS ERGA PRINCIPEM.

Почти все царствование Клавдия было отмечено бесплодием. В этом году случился сильный голод: запасы продовольствия стали очень скудными, и Риму грозила опасность погибнуть от голода, так как пшеницы хватило лишь на две недели. По воле провидения, которое Тацит приписывает своим богам, зима была мягкой и без штормов, что позволило кораблям с припасами добраться до Рима.

Агриппина привела все к тому, на что рассчитывала, и ей оставалось лишь наслаждаться плодами своих интриг. Я был счастлив сразу же представить их читателю. Теперь я прослежу за событиями, о которых я умолчал, и за перемещениями народов и королей, которые были союзниками или врагами Империи. Я начну с того, что касается парфян и Армении, чьи дела связаны между собой.

Примечания:

[1] Комментаторы мучаются над тем, кем был этот Лепида; и после их исследований этот вопрос остается неясным.

[2] Я читаю вместе с Рыкиусом: quam super Pallantem et Callistum ageret. В обычных изданиях, при ссылке на super, читается secundum, что имеет противоположное значение.

[3] Текст Тацита очень запутан. Я не пытался его переводить.

[4] Речь идет о браках Августа с Ливией, Калигулы с Ливией Оресиллас и с Лоллией Паулиной.

[5] Я не знаю, верно ли то, что говорит здесь Вителлий. По крайней мере, совершенно точно, что более чем за двести лет до рассматриваемого времени в Риме были разрешены браки между двоюродными братьями и сестрами. Подтверждение этому можно найти в речи Сп. Лигустий, том VIII «Истории Римской республики».

[6] Тацит, Анналы, XII, 7.

[7] Тацит, Анналы, XII, 25.

[8] Суетоний, Клавдий, 29.

[9] ПЛИНИЙ, IX, 35.

[10] Пять миллионов ливров = 7 903 424 ф. по М. Летронну.

[11] Шестьсот двадцать пять тысяч ливров = 974 178 фр. по М. Летронну.

[12] См. Август, книга II.

[13] SUTTONUS, Claudius, 39.

[14] Тацит дает Нерону только два года над Британиком. Это трудность, по которой можно проконсультироваться с М. де Тиллемоном, примечание I, о Клавдии.

[15] Тацит, Анналы, XII, 26.

[16] Тацит, Анналы, XII, 41.

Артабан, последний из упомянутых нами царей Парфии, всегда занимал трон непрочно. Он был изгнан и восстановлен, как я уже рассказывал, следуя Тациту. По свидетельству Иосифа, он пережил новый переворот, вынудивший его искать убежища у Изата, царя Адиабены. Изат принял его и даже настолько удачно договорился с восставшими парфянами, что те согласились вернуть своего беглого царя. Тот вернулся, но недолго наслаждался удачей. Вскоре после восстановления на престоле он умер, оставив наследником своего сына Готарза.

Готарз, унаследовавший от отца не только трон, но и жестокость, умертвил Артабана [1], одного из своих братьев, вместе с женой и сыном этого несчастного царевича. Парфянские вельможи встревожились и, опасаясь подобной участи для себя, стали совещаться, замыслили мятеж и призвали Бардана [2], другого брата Готарза, деятельного и блистательно храброго царевича, который, возможно, в то время правил в Армении. Бардан стремительно выступил и, преодолев за два дня сто двадцать лье, застал Готарза врасплох, так что тому оставалось только бежать. Победитель утвердил свою власть в ближайших сатрапиях. Однако он неосмотрительно задержался под стенами Селевкии на Тигре, отказавшей ему в повиновении. Это был укреплённый, могущественный город, хорошо обеспеченный всеми видами военных и продовольственных припасов. Благодаря длительному сопротивлению он дал Готарзу время собрать значительные силы среди гирканцев и других народов этого края, и Бардан был вынужден снять осаду, чтобы выступить навстречу брату.

Казалось, эта распря должна была обернуться большим кровопролитием, но, вопреки ожиданиям, она разрешилась мирным путём. Готарз, узнав о заговорах в собственном лагере и среди врагов, предупредил Бардана. Несмотря на взаимное недоверие, братья встретились и у алтарей поклялись отомстить своим врагам, а свои притязания на трон передать на суд третейского разбирательства. Бардан был признан более достойным, и Готарз, чтобы избежать подозрений в соперничестве, удалился в гирканские леса. Так Бардан мирно овладел короной Арсакидов, и по его возвращении Селевкия открыла ему ворота.

Будучи храбрым и честолюбивым, он сразу задумал вернуть Армению, где Митридат вновь утвердился, воспользовавшись междоусобицами парфян.

Митридат, брат Фарасмана, царя Иберии, ставший царём Армении при Тиберии под покровительством римлян, пленённый при Калигуле и отправленный Клавдием на Восток в первый год своего правления (792 г. от основания Рима), по-видимому, по прибытии обнаружил свои владения захваченными парфянами. Ему пришлось ждать удобного случая для возвращения, который представился лишь семь лет спустя, в 798 г. от основания Рима, в четвёртое консульство Клавдия. Этим случаем, как я уже сказал, стала гражданская война между братьями Готарзом и Барданом. Пока парфянские силы были обращены друг против друга, Митридат, поддержанный римлянами и иберами, вступил в Армению. Он изгнал Демонакса, правившего там от имени парфян, и вскоре вернул всю страну, используя римлян для осады крепостей, а иберийскую конницу – для действий в поле. Котис, назначенный Калигулой царём Малой Армении, выступил соперником Митридата и имел свою партию. Но запрет из Рима остановил его, и Митридат был повсеместно признан.

Римляне также защитили его от нападений Бардана – не просто приказами, которым парфянский царь не подчинился бы, а угрозами. Вибий Марс, наместник Сирии, уведомил его, что если он потревожит Митридата, то будет иметь дело с войной против Рима. Бардан вынужден был уступить, тем более что другая, более непосредственная опасность в тот же момент вызывала у него серьёзные опасения. Готарз вскоре пожалел о слишком лёгкой уступке короны и, призванный знатью, для которой рабство становится тяжелее в мирное время, возобновил войну. Бардану пришлось заняться самым неотложным – укрепить свою власть, прежде чем расширять её.

На этот раз спор решило оружие. Жаркая битва произошла у переправы через реку, которую Тацит называет Эриндес. Бардан-победитель не ограничился разгромом армии брата, но воспользовался случаем для завоеваний в сторону Гиркании, подчинив народы, никогда не признававшие власти парфян. Его пыл остановили лишь препятствия со стороны собственных подданных, утомлённых далёкой войной. Он воздвиг памятники своим победам на берегах реки Гиндес, разделяющей дахов и ариев, и вернулся более могущественным, чем когда-либо, но также более надменным и высокомерным, а следовательно – более ненавистным.

Парфяне не вынесли его гордыни. Против него составился заговор, и он был убит на охоте, ещё в юности, но уже стяжав славу, которая позволила бы ему сравняться с царями, дольше всех державшими скипетр, если бы он умел так же снискать любовь своего народа, как внушать страх врагам.

Смерть Бардана вновь открыла двери надеждам Готаза. Многие склонялись в его пользу; другие, не забывшие его прежних жестокостей, поддерживали Мехердата, сына Вонона, внука Фраата, находившегося в то время в заложниках у римлян. Готарз, находившийся на месте, одержал верх. Но вместо того, чтобы смягчить прежние мрачные впечатления о себе кротостью и добротой, он, казалось, стремился их укрепить и усилить. В результате партия, поддерживавшая Мехердата, нашла способ отправить в Рим просьбу о провозглашении его царем.

Тацит [3] относит к 800 году аудиенцию, которую получили у сената послы недовольных парфян. Они оправдывали свой шаг, заявляя, что не забыли договоров между Римской империей и парфянскими царями и не намереваются восставать против дома Аршакидов, но пришли просить князя их царской крови, чтобы противопоставить его тирании Готаза, ставшего невыносимым как для знати, так и для народа. Они описывали его жестокость в самых мрачных красках: он не щадил ни братьев, ни родственников, ни чужеземцев; губил беременных жен вместе с мужьями, нежных детей – вместе с отцами, тогда как сам, предаваясь изнеженной праздности и терпя неудачи во внешних войнах, пытался варварством прикрыть позор своей трусости.

«Наш народ, – добавили они, – связан с вашей империей древней дружбой, и вам подобает помогать союзникам, чьи силы могли бы соперничать с вашими, но которые из уважения уступают вам первенство. Мы отдаем вам сыновей наших царей в заложники, чтобы, если нам доведется страдать от дурного правления, мы могли обратиться к императору и римскому сенату, от которых получали царей, взращенных их руками, привыкших к их нравам и потому более достойных царствовать».

Клавдий ответил, превознося римское величие и с гордостью принимая почести от парфян. Он сравнивал себя с Августом, который дал им царя, но не упомянул Тиберия, чье ненавистное имя омрачало славу, которой они оба обладали. Поскольку Мехердат присутствовал, Клавдий обратился к нему с наставлениями о том, как ему следует править:

«Не думай, что ты будешь властвовать над рабами. Пусть парфяне найдут в тебе защитника, а сам смотри на них как на граждан. Кротость и справедливость принесут тебе тем большую честь, что эти добродетели неведомы варварам».

Затем он повернулся к послам, восхваляя царевича, его воспитание в Риме и его кроткий и мудрый нрав. Однако добавил, что им следует терпеть своих царей, даже если они не вполне довольны, ибо частые перемены вредны государствам.

«Не удивляйтесь, – сказал он, – что даю вам столь бескорыстный совет. Рим, пресыщенный славой и завоеваниями, достиг того, что радуется миру даже среди чужих народов».

Г. Кассию, наместнику Сирии, было приказано сопроводить нового царя к берегам Евфрата.

Кассия (которого не следует путать с тем, кто при Тиберии женился на Друзилле, дочери Германика [4]) отличали заслуги. Поскольку мир, царивший в империи, не давал ему возможности проявить себя в военном деле, он посвятил себя юриспруденции, в которой преуспел. Когда же, как наместник Сирии, он получил командование армией, то приложил все усилия, чтобы достойно исполнить свой долг. Он упражнял легионы, насколько это было возможно в мирное время, восстановил прежнюю дисциплину, держал войска в готовности, будто враг был уже близко, – словом, делал все, чтобы поддержать славу своего имени, еще памятного в тех краях со времен знаменитого Кассия, прославившегося убийством Цезаря, а затем и своей доблестью в этих землях.

Поручение, которое он [наместник Сирии Умидий Квадрат] должен был выполнить относительно Мехердата, не представляло трудностей; но в конце концов он исполнил его как человек умный. Он вызвал парфянских вельмож, участвовавших в заговоре, и, прибыв в Зевгму на Евфрате, передал им их царя, при расставании дав ему очень мудрый совет. Он сказал ему, что варвары в начале предприятия полны огня, но если не поспешить с действиями, их рвение быстро ослабевает и может даже превратиться в предательство: поэтому Мехердат не должен терять ни мгновения и как можно скорее двинуться на врага.

Мехердат был молод, неопытен и воображал, что привилегия царской власти – предаваться роскоши и удовольствиям. Предатель, видя его в таком настроении, убедил его пренебречь советами римского наместника. Абгар, царь арабов Эдессы, задержал его на несколько дней в своем городе, устраивая пиры и развлечения.

Между тем Каррен, предводитель недовольных, собрав войско, известил Мехердата, что всё готово и что, если он поспешит к нему присоединиться, можно надеяться на самый счастливый успех. Молодой князь совершил здесь вторую ошибку: вместо того чтобы пересечь равнины Месопотамии, он углубился в горы Армении, где уже начинались зимние холода. Ему пришлось бороться с трудностями пути и снегами, но в конце концов он соединился с Карреном на равнине.

Вместе они переправились через Тигр, взяли Ниневию [5], древнюю столицу ассирийцев, и Арбелу, место, знаменитое победой Александра над Дарием, завершившей падение Персидской империи. Изат Адиабенский [6], через чьи земли они проходили, присоединил свои силы к их войску – но это был ненадежный союзник: внешне выказывая дружбу Мехердату, в сердце он склонялся к Готарзу.

Готарз, прежде чем выступить против врага, пожелал снискать благосклонность богов. Он отправился на гору Самбулос, чтобы вознести молитвы местным божествам, и особенно Гераклу, которого там особо почитали. Жрецы поддерживали суеверия народа мнимой диковиной, которую Тацит передает вполне серьезно, нимало не сомневаясь в ее правдивости.

Бог, говорит он, в определенные сроки во сне извещает своих жрецов, чтобы они приготовили ему коней для охоты в окрестностях храма. Кони, навьюченные колчанами, наполненными стрелами, скачут по лесам и возвращаются лишь к ночи, усталые и с пустыми колчанами. Затем бог в новом сновидении указывает жрецам, где он охотился, и там находят тела убитых зверей. Таково повествование Тацита, в котором легко распознать уловку и обман жрецов, охотящихся под именем Геракла.

Готарз, будучи слабее, держался за рекой, которую Тацит называет Корма, уклоняясь от боя, который Мехердат постоянно ему предлагал, затягивал время и тем временем старался переманить союзников своего соперника. Он преуспел с Изатом и Абгаром, которые тогда открыто проявили свое предательство и ушли со своими войсками – обычное следствие легкомыслия этих варваров, которые, как показал не один пример, охотнее просили у Рима царей, чем сохраняли их, получив.

После измены этих двух князей Мехердат, опасаясь, что их примеру последуют другие, стал настаивать на сражении с еще большей настойчивостью. А Готарз, ободренный ослаблением сил противника, не отступил. Завязалась битва, и победа долго оставалась нерешенной. Храбрый Каррен творил чудеса и рассеивал всех врагов перед собой. Но, увлекшись своей отвагой, он зашел слишком далеко и, преследуя бегущих, не подумал об обеспечении отступления, был отрезан и окружен. С его гибелью погибла и вся надежда Мехердата, который, как будто мало было несчастий, доверился предателю, был закован в цепи и выдан Готарзу. Победитель оставил его в живых, но приказал отрезать ему уши, желая, чтобы в таком виде он служил доказательством его милосердия и позором римлян.

Готарз вскоре умер от болезни, согласно Тациту, или же был убит в результате заговора подданных, согласно Иосифу Флавию. Его преемником стал Вонон, который ранее правил в Мидии и, возможно, был его братом. Правление Вонона было недолгим и не ознаменовалось какими-либо значительными событиями. Ему наследовал его сын Вологе́з.

В начале правления Вологезa, то есть в 802 году от основания Рима, в Армении произошёл новый переворот, который позволил парфянам вновь заявить свои претензии на эту корону. Митридат, как я уже говорил, владел ею и мог бы спокойно наслаждаться своим положением, если бы из среды его собственной семьи не поднялся против него опасный враг. Он всегда жил в согласии со своим братом Фарасманом, царём Иберии. Но у Фарасмана был сын, снедаемый честолюбием, который не мог смириться с частным положением, в котором был вынужден оставаться.

Радамист – так звали этого молодого царевича – обладал телесной силой, статным ростом, искусством во всех упражнениях, принятых у его народа, и уже стяжал себе блестящую славу, распространившуюся далеко. Он с нетерпением переносил то, что его престарелый отец слишком долго удерживал в своих руках Иберийское царство, которое, к тому же, казалось ему слишком малым для исполнения его желаний. Так как он этого и не скрывал и открыто высказывал такие дерзкие речи, Фарасман, опасаясь найти в сыне соперника, которому благоприятствовали бы и молодость, и любовь народа, решил направить честолюбивые замыслы Радамиста в сторону Армении, представив её ему как достойную добычу.

– Это я, – сказал он ему, – изгнал парфян из Армении и передал её Митридату. Возьми власть, завоёванную оружием твоего отца. Но начни с хитрости: время силы ещё не пришло.

Митридат был братом и зятем Фарасмана. Таким образом, замысел лишить его трона заключал в себе сразу несколько преступлений. Но честолюбие не признаёт преград, когда они необходимы для его удовлетворения. Радамист, притворившись, что поссорился с отцом и не может терпеть мачеху, которая смертельно его ненавидела, удалился к своему дяде. Тот принял его с распростёртыми объятиями и обращался с ним, как с родным сыном. Коварный племянник продолжал свой план и тайно склонял знатнейших армян к мятежу, в то время как Митридат, ни о чём не подозревая, старался осыпать его почестями. Вероятно, именно тогда он выдал за него замуж свою дочь Зенобию [7], сделав его своим зятем.

Спустя некоторое время Радамист, притворившись, что помирился с отцом, вернулся в Иберию и объявил Фарасману, что всё, что можно было сделать тайными происками, уже сделано, и теперь остаётся только применить силу, чтобы завершить замысел. Фарасман придумал ничтожный предлог, чтобы объявить войну своему брату, и отправил сына в Армению во главе войска. Митридат, застигнутый врасплох и атакованный одновременно изменой и силой, не смог сопротивляться и был вынужден укрыться в крепости Горнеа, где стоял римский гарнизон.

Такие варвары, как иберы, совершенно не знали военного искусства, касающегося осад, тогда как римляне были в этом весьма искусны. Поэтому Радамист никогда не смог бы взять крепость и овладеть самим Митридатом, если бы римский наместник Целий Полион не оказался подлой душонкой, поддающейся подкупу. Центурион по имени Касперий всеми силами противился этому грязному делу. Но он счёл за лучшее заключить перемирие, которое позволило бы ему потребовать от Фарасмана отвода войск или, в случае отказа, запросить подкрепления у наместника Сирии Нумидия Квадрата.

Отъезд Касперия дал Полиону свободу продолжать свои интриги. Он стал настойчиво уговаривать Митридата согласиться на переговоры, а когда не смог преодолеть его обоснованные подозрения, поднял солдат гарнизона, убедив их требовать капитуляции и заявить, что в противном случае они оставят пост, который больше не в силах удерживать. Митридату пришлось подчиниться этой угрозе: был назначен день и место для встречи, и он вышел из крепости.

Как только Радамист увидел его, он бросился к нему, обнял с напускной нежностью и осыпал тысячами уверений в почтении и покорности, как перед вторым отцом. Он даже поклялся, что не поднимет против него ни меча, ни яда, и тут же увлёк его в соседнюю рощу, где, как он сказал, всё было приготовлено для жертвоприношения, чтобы боги стали свидетелями и поручителями мира, который они собирались заключить.

Цари этих земель соблюдали весьма своеобразный обряд при заключении договоров между собой. Они брали друг друга за правую руку и связывали себе большие пальцы. Узел прерывал кровообращение, после чего они слегка прокалывали кончики пальцев и взаимно высасывали выступившую кровь. Ничто не было для них священнее подобных договоров, скреплённых кровью договаривающихся сторон.

В данном случае человек, которому было поручено связать пальцы двух царей, притворился, что споткнулся, и, ухватившись за колени Митридата, повалил его на землю. Другие бросились к нему и заковали его в цепи. Его поволокли, как преступника, на глазах у бесчисленной толпы, которая, мстя за суровость его правления, осыпала его оскорблениями и упрёками. Впрочем, некоторые были тронуты столь плачевной переменой в его судьбе. Его жена и дети следовали за ним, наполняя воздух своими жалобами и криками.

Радамист держал своих пленников, пока не получил приказа от отца. Фарасман не дорожил преступлениями. Он без труда предпочел корону жизни брата и дочери. Только он избавил себя от зрелища их смерти и приказал сыну покончить с ними на месте. Радамист, как будто бы уважая свою клятву, не захотел пользоваться ни мечом, ни ядом. Он приказал задушить дядю и сестру между двумя матрасами. Сыновья Митридата также были преданы смерти за то, что оплакивали гибель тех, кому были обязаны жизнью.

Римляне не могли равнодушно смотреть на это событие, ибо Митридат получил от них армянскую корону. Поэтому Квадрат собрал на совет главных офицеров своей армии, чтобы решить, как поступить в подобном случае. Немногие заботились о славе империи. Большинство, руководимое робкой политикой, высказалось за то, чтобы спокойно дать событиям идти своим чередом. Они утверждали, что всякое преступление среди чужеземцев – повод для радости римлян; что даже следует сеять семена ненависти среди варварских народов, как это часто делали римские императоры, особенно в отношении Армении; что пусть Радамист наслаждается тем, что добыл преступным путем; что для римлян выгоднее видеть его царем Армении, получившим власть через злодеяние, которое делает его ненавистным и презренным, чем если бы он достиг трона честным путем. Это мнение возобладало. Однако, поскольку даже те, кто его поддерживал, чувствовали, насколько оно постыдно, было решено соблюсти приличия и послать приказ Фарасману очистить Армению и отозвать оттуда своего сына.

Прокуратор Каппадокии Юлий Пелигн поступил еще хуже, чем наместник Сирии. Это был человек без сердца, и его внешность, вполне способная вызвать насмешки, вполне соответствовала низкой душе. Этими качествами он заслужил дружбу Клавдия, который, не зная долгое время, куда девать свой досуг, предавался шутам, забавлявшим его. Однако по случаю волнений в Армении Пелигн вознамерился показать себя храбрецом и важной персоной. Он набрал ополчение в своей провинции и двинулся в поход, чтобы свергнуть Радамиста. Но эти плохо обученные войска, более обременительные для союзников, чем страшные для врага, рассеялись по дороге, и Пелигн прибыл к Радамисту с весьма малым сопровождением. Ловкий и хитрый варвар сразу разгадал слабость римского прокуратора, который, подкупленный его дарами, настолько забыл о намерении изгнать его с престола, захваченного преступлением, что, напротив, стал уговаривать его принять диадему и освятил церемонию своим присутствием.

Нет нужды говорить, что такое поведение бесчестило римлян. Квадрат, чтобы смыть этот позор, отправил Гельвидия Приска, одного из своих легатов, во главе легиона с приказом успокоить волнения надлежащими мерами. Этот офицер, перейдя гору Тавр, начал весьма успешно выполнять свою миссию, сочетая мягкость и умеренность с твердостью. Но его поспешно отозвали, опасаясь дать повод к войне с парфянами.

Ибо Вологезу, помнившему, что его предшественники владели Арменией, показалось, что настал удобный случай отвоевать ее у князя, захватившего ее, поправ самые священные права. Он предпринял изгнать Радамиста и посадить там одного из своих братьев, Тиридата, чтобы дать ему владение, равное владению другого брата, Пакора, царствовавшего в Мидии. Ему казалось прекрасным, чтобы его дом имел столько скипетров, сколько голов.

Одно приближение парфянской армии обратило иберов в бегство без единого удара мечом. Города Арташат и Тигранакерт подчинились игу. Но необычайно суровая зима, недостаток провизии и болезни, вызванные голодом, заставили Вологеза отступить. Радамист вернулся к своей добыче и обращался с армянами с крайней жестокостью, считая их мятежниками, готовыми в любой момент его покинуть.

Как бы ни привыкли армяне к рабству, тирания Радамиста истощила их терпение. Они восстали и с оружием в руках осадили дворец. Движение было столь внезапным, что Радамист успел лишь бежать. Выбрав двух лучших коней из своей конюшни, он садится на одного, отдает другого своей жене Зенобии и уезжает один с ней, скача во весь опор. Но Зенобия была беременна: и хотя сначала ее поддерживали мужество и любовь к мужу, ее состояние не позволяло ей вынести долгую скачку. Оказавшись в отчаянном положении, она умоляет его избавить ее почетной смертью от оскорблений и унижений плена. Радамист обнимает ее, утешает, ободряет, то восхищаясь ее добродетелью, то терзаясь ревностью и страхом, что, если он оставит ее одну, она попадет в руки какого-нибудь насильника. Наконец, ослепленный страстью и привычный к преступлениям, он выхватывает кинжал, ранит ее, затем тащит к берегу Аракса и бросает на произвол волн, чтобы даже ее тело не могло быть никем похищено. После этого он продолжает путь и прибывает в Иберию.

Зенобия была еще жива; течение вынесло ее к месту, где вода была мелкой и спокойной, и там ее заметили пастухи. По ее красоте и великолепию одежд они поняли, что перед ними знатная особа. Они вытащили ее из воды, перевязали рану и оказали всю помощь, какую только могли знать деревенские жители. Так они привели ее в чувство, и, узнав ее имя и печальную историю, отвезли в Арташат, откуда Тиридат приказал доставить ее к себе и оказал ей всевозможные почести.

Радамист не смирился с окончательной потерей Армении [8]. Эта корона стала причиной непрерывных войн между ним и Тиридатом, с переменным успехом, пока наконец, уже во времена правления Нерона в Риме, он не понес наказания за все свои преступления и не был казнен по приказу своего отца Фарасмана как виновный в измене.

Смерть Радамиста не положила конец смутам в Армении. Римляне при Нероне проявили больше решимости, чем при Клавдии, и не желали оставаться простыми зрителями событий, происходивших в этой стране. Отсюда возникли серьезные столкновения между ними и парфянами, о которых мы расскажем в свое время.

Боспор также доставил Клавдию некоторые беспокойства, которые в итоге разрешились к его полному удовлетворению. Как я уже говорил, он поставил царем этой области Митридата, потомка знаменитого царя того же имени, так долго воевавшего с римлянами. Однако буйный и честолюбивый нрав этого боспорского царя привел к тому, что римляне изгнали его из владений, а на его место поставили его брата Котиса. Бегство и крушение судьбы не сломили дух Митридата. Он обошел все варварские племена тех краев, сначала ища у них убежища, а затем пытаясь склонить их поддержать его дело и помочь вернуть царство. Таким образом ему удалось собрать войско. Но все его усилия оказались тщетны. Разбитый и лишенный всех средств, он решил броситься в объятия Эвнона, царя аорсов, который ранее заключил союз с римлянами против него, и попытался сделать этого правителя своим заступником перед Клавдием.

Он внезапно явился перед Эвноном в одеянии, подобающем его несчастной участи, и, пав на колени, сказал: «Перед тобой [9] – Митридат, которого римляне так долго ищут напрасно. Поступай с наследником Ахеменидов, как тебе угодно. Это звание – единственное преимущество, которого не смогли лишить меня враги». Эвнон, тронутый участью столь знатного просителя и восхищенный гордостью, которую тот сохранял в несчастье, с участием поднял его, похвалил за доверие к его великодушию и пообещал заступиться за него перед римским императором. Он действительно написал Клавдию, умоляя его о милосердии к Митридату, который соглашался на любые условия, прося лишь избавить его от позора триумфа и смерти.

Клавдий вообще был склонен проявлять милосердие к иностранным правителям. Но он был раздражен против Митридата и колебался: принять ли его предложение, пообещав ему жизнь, или продолжать преследование, пока не захватит его силой оружия, чтобы учинить над ним показательную расправу. Его советники указали ему на трудности и малую пользу от войны в таких диких землях, как окрестности Меотиды. Поэтому он последовал их совету и ответил Эвнону, что Митридат заслуживает величайших кар, и что у римлян достаточно сил, чтобы наказать мятежника, но что правило Рима всегда заключалось в том, чтобы проявлять столько же снисхождения к молящим о пощаде, сколько твердости и суровости к вооруженным врагам; что же касается триумфа, то он предполагает победу над царями и народами, оказавшими сопротивление, а беглец без убежища и средств не достоин такой чести.

Митридат был доставлен в Рим, и, представ перед императором, сохранил свою гордость. Когда Клавдий заговорил с ним угрожающе, он ответил: «Меня к вам не отправляли – я вернулся сам. Если сомневаетесь, верните мне свободу и попробуйте снова поймать». Он переносил унижения своего положения с бесстрашным видом и ничуть не смутился, когда его поставили у ораторской трибуны, выставив на потеху толпе. Это событие относится к 800 году от основания Рима.

Смерть Агриппы, царя Иудейского, случившаяся в 795 году от основания Рима, внесла перемену в положение Иудеи [10]. Но прежде чем говорить об этой перемене, необходимо завершить здесь то, что мне осталось сказать об Агриппе, о котором мне уже не раз приходилось упоминать. Я отмечал его приверженность религии отцов, его склонность к роскоши, доходившую до излишеств. Вот пример его мягкости.

Хотя его верность иудейским обрядам не мешала ему смешивать с ними обычаи, заимствованные из языческих суеверий, – устраивать пиршества и зрелища в римском вкусе и даже бои гладиаторов, – ревностные иудеи были недовольны его благочестием, и нашелся среди них некий Симон, который собрал народ в Иерусалиме, пока Агриппа находился в Кесарии, и выступил с обличениями против этого князя, утверждая, что вход в храм должен быть для него запрещен. Агриппа, узнав о такой дерзости, вызвал Симона и принял его в театре, посадив рядом с собой. Там, мягким и дружелюбным тоном, он спросил его, есть ли в том, что происходит перед его глазами, что-либо противное закону. Симон, опасаясь последствий своей твердости или, быть может, польщенный вниманием, которое оказал ему князь, ответил лишь просьбой о прощении. Агриппа не только простил его, но и одарил подарками.

Агриппа был тем, что мы назвали бы светским человеком, веровавшим в закон Моисея, но стремившимся примирить его со своими страстями. Свет Евангелия, уже начинавший ярко сиять в его царстве, не озарил его больных очей и не произвел иного действия, кроме как ослепил его. Он был первым князем, который начал гнать Церковь. Это он предал смерти святого Иакова [11], брата святого Иоанна, и, видя, что эта жестокость угодна иудеям, заключил в темницу святого Петра, намереваясь предать его такой же казни, если бы Бог чудесным образом не избавил его из его рук.

Агриппа вскоре испытал на себе Божественное возмездие. Во время игр, которые он устроил в Кесарии в честь Клавдия, он появился в одежде, сплошь вытканной серебром, и, когда солнечные лучи ослепительно отражались от нее, поражая взоры всех присутствующих, он обратился к жителям Тира и Сидона, против которых был разгневан и которые прислали к нему посольство, чтобы смягчить его гнев. Тогда льстецы, окружавшие его, воскликнули, что его голос – голос бога, а не человека. В тот же миг ангел поразил его, и сильная боль в животе возвестила ему о его состоянии. Он сразу почувствовал, что болезнь смертельна, и отрекся от нечестивых речей своих льстецов; но, все еще пребывая в ложных представлениях о человеческом величии, он утешал себя перед неминуемой смертью воспоминаниями о роскоши, в которой жил. После пяти дней жестоких страданий, которые не смягчало никакое лекарство, он умер, изъеденный червями.

Он оставил сына, носившего то же имя, который в то время находился в Риме при Клавдии, семнадцати лет от роду, и трех дочерей, старшая из которых – Вереника, ставшая столь знаменитой благодаря своей связи с Титом; двух других звали Мариамна и Друзилла. Клавдий охотно отдал бы молодому Агриппе царство его отца, но его вольноотпущенники и советники представили ему, что большое царство – тяжкое бремя для столь юного князя, и он решил присоединить Иудею к империи и управлять ею через прокуратора, как это было в конце правления Августа и при Тиберии. Куспий Фад был первым прокуратором Иудеи после смерти Агриппы.

Его правление было спокойным [12], происходили лишь незначительные волнения. Он покарал обманщика по имени Февда, который собрал вокруг себя множество простого народа, обещая перевести их через Иордан посуху. Эта толпа была рассеяна отрядом, посланным Фадом, а предводитель, будучи схвачен, был обезглавлен. Лжепророки начали появляться в Иудее, согласно предсказанию Иисуса Христа, и готовить бедствие для своего народа.

Тиберий Александр, иудей-отступник, племянник Филона, сменил Фада [13]. Он также поддерживал спокойствие в вверенной ему стране и старался предотвращать все, что могло нарушить общественный порядок. Поскольку сыновья Иуды Галилеянина, который сорок лет назад [14] пытался поднять народ против римлян, шли по стопам своего отца, Тиберий Александр велел схватить их и распять.

Его преемником в 799 году от основания Рима стал Вентидий Куман, при котором начались волнения; и с этого времени Иудея почти не знала мира вплоть до своего полного опустошения.

Во время праздника Пасхи произошел первый бунт, вызванный наглостью одного римского солдата. Прокуратор, вызвав все находившиеся в его распоряжении войска, чтобы подавить мятеж, который из-за бесчисленного множества иудеев, собравшихся в Иерусалиме на праздник, казался опасным, навел на мятежников такой ужас, что каждый думал только о бегстве; а поскольку проходы были узки, а толпа – огромна, двадцать тысяч иудеев погибли, раздавленные в давке.

Среди евреев всегда была закваска мятежного духа. Некоторые из самых ярых убили на дороге одного из рабов императора и украли его. Куман наказал это убийство военной казнью и отправил войска разорять страну, где оно было совершено. Во время грабежа один из солдат нашел книги Моисея и публично разорвал их. При виде этого нечестия иудеи оживились и в большом количестве отправились просить правосудия у интенданта, который в то время находился в Кесарии. Ему посоветовали погасить огонь зарождающейся смуты казнью виновного солдата, и движение было утихомирено.

Старая вражда между самаритянами и иудеями стала причиной третьих беспорядков [15], которые едва не привели к войне. Галилеяне обычно проходили через Самарию, направляясь на праздники в Иерусалим.

Когда они шли группой, самаритяне устроили засаду и вступили в бой, в котором несколько галилеян были убиты. Галилейские вожди обратились с жалобами к Куману, который, будучи привлечен деньгами самаритян, не обратил на них внимания. Этот отказ в справедливости озлобил дух обиженных. Множество иудеев встало на их сторону в споре, который касался свободы священного поклонения. Они бросились к оружию, несмотря на уговоры старейшин и судей народа, и, призвав на помощь Елеазара, предводителя шайки разбойников, разорили несколько селений в Самарии и все подожгли. Куман собрал войска и провел сражение, в котором несколько иудеев были убиты, а многие взяты в плен. Тревога охватила весь Иерусалим. Когда руководители города увидели, насколько велика опасность, они покрылись мешковиной и пеплом и так много сделали своими молитвами и мольбами, что в конце концов убедили мятежников сложить оружие. Елеазар удалился в крепости, которые служили ему обычным убежищем, и с этого времени, как отмечает Иосиф, Иудея наполнилась бандами разбойников.

Война была таким образом утихомирена, но ссора не закончилась. Самаритяне, вероятно, в сотрудничестве с Куманом, передали дело в суд Нумидия Квадрата, правителя Сирии, который отправился на место происшествия, чтобы лично разобраться в ситуации и выяснить ее суть. Он признал виновными все стороны, но, тем не менее, поступил с ними по-разному. Иудеев, пойманных с оружием, он велел повесить на кресты, а великого понтифика Анания, обвешанного цепями, и Анана, его сына, занимавшего высокий пост, отправил в Рим. Что касается Кумана и самаритян, то он не взял на себя ответственность осудить или оправдать их, а приказал им самим отправиться в Рим, чтобы выступить перед императором. Вскоре они одержали победу благодаря заслугам вольноотпущенников, которых они поставили на службу своим интересам. Но иудеи нашли ревностного защитника в лице молодого Агриппы, который действовал в их пользу с Агриппиной. Иметь на своей стороне Агриппину означало быть уверенным в Клавдии. В результате суда трое главных лидеров самаритян были приговорены к смерти, а Куман – к изгнанию.

Решение, о котором я говорю, не могло быть вынесено до аврала в Риме 8o3 года, и М. де Тиллемон склонен относить к этому же году изгнание иудеев из Рима по приказу Клавдия, которое, похоже, было естественным следствием бедствий в Иудее.

Следует полагать, что христиане, которых тогда путали с иудеями, были охвачены их позором, и именно это имел в виду Суетоний под этими неясными и неточными словами: «Клавдий изгнал из Рима иудеев, которые поднимали беспорядки по наущению Хреста [16]. Самые ученые язычники слишком презирали христиан в то время и еще долгое время после этого, чтобы трудиться над изучением того, что их касалось, и быть в состоянии говорить об этом правильно. Однако христиане уже начали умножаться в Риме, поскольку святой Петр впервые пришел туда десятью годами ранее, в 42 году нашей эры, в 793 году от Р.Х.

В вопросе о Кумане я следовал за Иосифом, который, надо полагать, был прекрасно осведомлен о том, что касалось его народа. Тацит, рассказывая о тех же событиях, примешивает обстоятельства, которые невозможно согласовать с рассказом еврейского историка. Он говорит, что Феликс, брат Палласа и, как и он, вольноотпущенник Клавдия, управлял Самарией в то же время, когда Куман управлял Иудеей; что во время раздоров между самаритянами и иудеями оба управляющих были одинаково виновны в хищениях и грабежах: что Квадрат, приехавший восстановить спокойствие в стране и поручивший Клавдию суд над двумя интендантами, не осмелился выступить судьей брата Палласа и даже посадил Феликса в число судей Кумана, в обмен на что один только Куман понес наказание за преступления, совершенные ими обоими.

Очевидно, что примирить Тацита с Иосифом здесь невозможно. Мы также не можем быть убеждены, что такой рассудительный писатель, как Тацит, стал бы делать столь подробные заявления в воздух. Несомненно, в его рассказе есть доля правды. Но чтобы разгадать его, нам нужно больше света, чем мы имеем. Несомненно лишь то, что Феликс был не менее злым, чем Куман, и что, сменив его на посту управляющего Иудеей, он пользовался властью царя с гением раба [17] и так тиранил этот несчастный регион, что мы должны в значительной степени приписать ему восстание иудеев и все несчастья, постигшие их в результате. Об этом мы расскажем позже. А сейчас мы должны вернуться на Запад и представить читателю самое интересное, что Тацит рассказывает о войнах на Рейне, Дунае и в Британии.

На Рейне Л. Помпоний Секунд, командовавший легионами Верхней Германии в 801 году, разбил каттов, подавил их движение и заставил их просить мира и дать ему заложников. Блеск этой победы Помпония усиливался тем, что спустя сорок лет он освободил из рабства некоторых из тех, кто был взят в плен германцами при разгроме Вара. По словам Тацита [18], он был награжден триумфальными украшениями, в которых его слава не нуждалась в глазах потомков, для которых заслуги его трагедий делают его еще более достойным похвалы. У нас больше нет этих трагедий, о которых Квинтилиан, похоже, думал не так высоко, как Тацит, поскольку он хвалит их автора только за знания и изящество [19], замечая, что его не считали достаточно трагичным. Плиний Младший сохранил для нас рассказ о нем, который показывает, насколько поэт доверял суждениям партера. Когда его друзья делали критическое замечание, с которым он не считал нужным согласиться, он говорил: «Я обращаюсь к народу» [20]; и он придерживался своей идеи или изменял ее в зависимости от того, какой эффект она производила на зрителей. Это тот самый Помпоний, которого мы видели в течение семи лет заключенным в тюрьму при Тиберии, поддерживающим скуку своего плена поэтическим развлечением.

Мир в областях вокруг Дуная был нарушен движениями варваров между собой: но римляне принимали участие только для того, чтобы предотвратить распространение огня на страны, находящиеся в их подчинении. Я уже говорил, что Ванний был основан Друзом, сыном Тиберия, королем беглых суэвов, которые сопровождали Марободуя и Катуальда в их отступлении в римские земли, и которому была передана страна между реками, которые мы называем Марш и Вааг, за Дунаем. Ванний мирно правил более тридцати лет. Но в конце концов то ли деспотическая гордыня князя, то ли беспокойство его подданных привели к революции. Восстание возглавили два племянника Ванния, их поддержали Юбилий, царь гермундуров [21], лигийцы и другие германские народы. Ванний тщетно умолял о помощи Клавдия, который лишь предложил ему убежище на случай позора, но и слышать не хотел о вмешательстве римского оружия в распри этих варваров. П. Аттелий Гистер, губернатор Паннонии, получил лишь приказ разместить легион и корпус ополченцев, собранных в провинции, на берегах Дуная, чтобы они послужили подспорьем для побежденных и остановили победителей, если те попытаются переправиться через реку.

Поэтому Ванний вынужден был поддерживать войну собственными силами, при поддержке сарматских иазигов [22], что еще не делало его равным противнику. Он хотел избежать сражения, заперев свои войска в крепостях. Но иазиги, сражавшиеся только верхом, не могли смириться с таким способом ведения войны. Они сошлись в схватке, и хотя успех сражения был неудачным для Ванния, он не преминул похвалиться храбростью, с которой вел себя. Он бежал на римском флоте, который прикрывал Дунай. Его клиенты последовали за ним и поселились вместе с ним на землях, пожалованных им в Паннонии. Его племянники Вангио и Сидо разделили с ним королевство и постоянно поддерживали связь с римлянами. Но они не сохранили любви своего народа; по собственной вине или в силу общей судьбы произвольных правительств, как ни лелеяли их, пока они возвышались, когда их господство укоренилось, они стали им ненавистны.

Британия была ареной важнейших римских подвигов во времена правления Клавдия. Я уже описывал, как часть этого знаменитого острова была завоевана этим императором, точнее, его лейтенантом А. Плантий. A. Плавтия сменил в 798 году в Риме Осторий Скапула, который сохранил и расширил завоевания своего предшественника. Прибыв на место, он неожиданно обнаружил, что на него напали соседи римской провинции – бретонцы, которые не торопились предпринимать попытки, в то время как новый полководец с еще незнакомой ему армией должен был бороться и с врагами, и с трудностями сурового времени года, ведь была зима. Осторий, убежденный, что первые успехи решают репутацию, которая на войне имеет неоценимое значение, быстро выступил навстречу варварам, разрубил на куски тех, кто оказал ему сопротивление, рассеял остальных и преследовал их, чтобы не дать им воссоединиться; И, желая обеспечить прочный мир, он взялся разоружить тех, кто относился к нему с подозрением, и охранять переправы через реки Нину и Саверну [23], чтобы прервать всякое сообщение между народами, жившими к северу от этих двух рек, и римской провинцией.

Икенцы, населявшие страны, которые мы сегодня называем графствами Норфолк, Саффолк, Кембридж и Хантингтон, отказались подчиниться этим законам и сдать свое оружие. Причина их отказа была вполне законной, поскольку они добровольно присоединились к римскому союзу, не будучи побежденными силой. К икенцам присоединились другие народы, которые сформировали значительную армию и удачно окопались. Осторий дал им бой и, несмотря на неудачное расположение и мужественное сопротивление врагов, одержал полную победу. Его сын заслужил честь гражданской короны. Поражение икенцев удержало в узде тех, кто колебался между миром и войной.

Затем Осторий проник довольно далеко на остров. Он вошел в земли Кангов, расположенные в северной части княжества Уэльс, и был уже недалеко от Гибернийского моря, когда движения бригантов [24] заставили его вернуться в глубь острова, поскольку он был намерен не предпринимать новых завоеваний, пока не закрепит старые. Ему не составило труда восстановить спокойствие среди бригантов. Но силуры [25] доставили ему немало упражнений: гордый народ, над которым не могли подействовать ни строгость, ни милосердие, и который отстаивал свою свободу с несгибаемым упрямством. Перед походом на них Осторий основал колонию ветеранов в Камулодунуме, в земле тринобантов, покоренных его предшественником. Это было сдерживающим фактором для провинции, средством против мятежей и центром, откуда можно было передавать римские обычаи новым покоренным народам. Обезопасив свой тыл созданием этой колонии, Осторий отправился на поиски силуров, которые с нетерпением ждали его.

Они были полны уверенности в своих силах, а кроме того, очень полагались на Карактака, который со времен вступления Плаутия на остров, постоянно отстаивая свободу своей страны с переменным успехом, но с мужеством, которое никогда не ослабевало, приобрел репутацию величайшего военного человека Британии. Этот принц присоединился к ним, а его слава дала им других союзников, так что их армия была значительной по численности. Она также была значительной по пылкости и смелости, которые так ярко сияли в глазах всех солдат, что римский генерал был поражен и лишь с трудом решился вступить в бой. Его люди должны были просить его громко и с уверениями, которые Осторий воспринимал как гарантию победы.

Он не обманулся в своих надеждах. Римская армия преодолела все препятствия, переправилась через реку, прорвалась через грубое, но прочно построенное укрепление и захватила высоту, на которой расположились враги. Силурийцы были полностью разбиты, а жена, дочь и братья Карактака остались в плену. Сам он был вынужден уйти в земли Картисмандуи, королевы бригантов. Картисмандуа, обещавшая ему безопасность, арестовала его и передала римлянам на девятый год от начала войны, то есть в 802 году Рима.

Слава о его имени распространилась за пределы острова, наделав шума до самой Италии и Рима. Людям было интересно посмотреть на человека, который столько лет бросал вызов всем усилиям римской власти. А Клавдий придал ему еще большую известность и пышность, желая почтить его победу, ведь он хотел в некотором роде одержать триумф над Карактаком. Народ был приглашен как на великолепное зрелище. Преторианские когорты выстроились в боевом порядке на равнине перед своим лагерем. Затем длинной вереницей прибыли гости заключенного царя. Они с помпой несли горжеты и другие военные украшения, а также все трофеи, завоеванные Карактаком в войнах между различными народами Британии. Далее шли его братья, жена и дочь. Наконец, появился он сам с благородным видом и уверенным лицом. Остальные смирились перед императором, слезно умоляя о пощаде. Со своей стороны, он говорил как герой.

Если бы я знал, – сказал он, – как быть таким же умеренным в своем процветании, каким была моя удача в своем блеске, я пришел бы в этот город скорее как друг римлян, чем как их пленник, и вы не отказались бы принять в свой союз принца, происходящего из длинного рода царей и являющегося царем нескольких народов. Моя нынешняя судьба столь же славна для вас, сколь печальна для меня. У меня были кони, оружие, богатство и подданные. Стоит ли удивляться, что я потерял столь великие преимущества только вопреки себе? Поскольку вы утверждаете, что обладаете властью над всеми народами земли, следует ли из этого, что все они должны принять рабство? Если бы я покорился без сопротивления, ни моя судьба, ни твоя слава не были бы столь великолепны; а теперь мое испытание будет быстро забыто; напротив, если ты сохранишь мне жизнь, мое имя навсегда станет доказательством и памятником твоего милосердия.

Для древних побежденные всегда были виновны, и оставить их в живых было актом великодушия. Клавдий позволил это Карактаку и его семье. С них сняли цепи, и они отправились выразить почтение Агриппине, которая появилась совсем близко от императорского двора, возвышаясь на помосте, как и Клавдий. Женщина во главе войска, пользующаяся почестями военного командования, была совершенно новым зрелищем в римских обычаях. Агриппине было несложно представить себя частью империи, доставшейся ей от предков.

Затем собрался сенат, и было решено, кто будет петь дифирамбы победе, которая, как говорили, возродила славу Сципиона над Сифаксом, Павла Эмилия над Персеем и других полководцев, благодаря которым побежденные цари в цепях прошли перед глазами римского народа. Достоверно то, что Карактак был принцем, достойным похвалы за свою храбрость и возвышенный дух. Когда он посетил Рим, великолепные дворцы, наполнявшие столицу вселенной, поразили его своим восхищением. Что! – сказал он сопровождавшим его римлянам, – обладая такими прекрасными вещами, вы жаждете хижин бретонцев?

Осторий был награжден триумфальными украшениями по случаю победы над Карактаком. Но то, что последовало за этим, не оправдало столь блестящего начала. То ли Осторий немного ослабил свою активность и бдительность, решив, что достиг всего с пленением Карактака, то ли несчастье, постигшее столь великого короля, разожгло в сердцах бретонцев жажду мести, и война продолжалась еще более ожесточенно, чем прежде. Силуры выделялись среди остальных своим упорством, и их по-прежнему воодушевляло слово, которое ускользнуло от римского полководца. Они знали, что Осторий сказал, что как сикамбры были уничтожены, а их останки перевезены в Галлию, так и в Британии нельзя ожидать мира, пока народ силуров не будет полностью истреблен. Видя, что надеяться не на что, силуры удвоили свое мужество, одержали несколько побед над римлянами и, поделившись добычей с соседними народами, призвали их защищать общую свободу. Горе Остория от того, что война, которую он считал оконченной, разгорелась с новой силой, заставило его заболеть и умереть. Варвары одержали победу, считая себя победителями полководца, который действительно не был убит в бою, но которому война принесла смерть.

Тацит рассказывает в жизни Агриколы [26], что Осторий заключил союз с местным королем по имени Когидун и расширил государства этого князя, подарив ему несколько городов – древняя римская политика, которая заставляла даже королей служить, чтобы установить рабство. Когидунус всегда оставался верен им.

Дидий сменил Остория. Но в промежутке между смертью его предшественника и его прибытием римляне потерпели еще одно поражение. Легион под командованием Манлия Валенса был разбит силурами. Дидий и бретонцы сговорились предать это поражение огласке: последние – чтобы напугать нового полководца, если удастся, а он – чтобы подготовить себе оправдание в случае неудачи и приумножить свою славу, если ему все-таки удастся усмирить столь гордых врагов. Дидий не совершил никаких великих подвигов. Он довольствовался тем, что подавлял силурийские расы, которые, похоже, сохранили свою свободу.

Он был вынужден принять участие в гражданской войне, возникшей среди бригантов [27]. Картисмандуа, царица этих народов, заслужив покровительство римлян благодаря услуге, которую она оказала им, выдав Карактака, значительно усилила свою власть. Результатом этого стало богатство, а с богатством пришли роскошь и развращение нравов. Ее мужем был Венусий, которого бретонцы считали лучшим военачальником со времен захвата Карактака. Она презирала такого мужа и предпочла Веллокату, своему оруженосцу. Это привело к образованию двух партий. Венусий, поддерживаемый большинством народа, отстаивал свое право на трон. Картисмандуа, оказавшись слишком слабым, прибегнул к помощи римлян. Дидий не думал, что сможет обойтись без ее защиты, и действительно спас ее от опасности. Но царство осталось за Венусием, а война – за римлянами.

На этом подвиги Дидия в Британии более или менее исчерпываются. Он был уже стар: его честолюбие было удовлетворено почестями, которые он приобрел. Поэтому он сохранял спокойствие и позволил бретонцам управлять собой по своему усмотрению. Он захватил лишь несколько городов, чтобы иметь возможность похвастаться расширением границ своей провинции. Остальные войны римлян в Британии относятся к периоду правления Нерона.

Примечания:

[1] Как видите, я предполагаю двух Артабанов, отца и сына. Таким образом я примиряю Иосифа, согласно которому Готарз был сыном Артабана, и Тацита, который называет Артабана его братом.

[2] Тацит не указывает, откуда был назначен Барданес, несомненно, потому, что этот вопрос был ясен из того, что он говорил в утраченных нами книгах. Я подозреваю, что он царствовал в Армении, которая тогда принадлежала парфянам. Это всего лишь предположение. Столь же вероятно, что он владел Медией, которую часто делили Арсакиды». Филострад, Жизнь Аполлония, I, 21, склоняется к последнему мнению.

[3] Тацит, Анналы, XII, 10.

[4] Зять Германика назывался Луций, а его зять – Каий. Но прежде всего их отличает разница в характере. Луций был более мягким и покладистым, чем талантливый. Facilitate sœpius quam industria commendabatur, говорит Тацит, Анналы, VI, 15. Каю, чтобы блистать, не хватало только возможностей.

[5] Великий город Ниневия был разрушен несколькими столетиями ранее Арбаком. Но рядом с его руинами вырос новый город, получивший его имя.

[6] Согласно Иосифу, этот принц принял религию иудеев. Но мы видим, что это не сделало его более хорошим человеком.

[7] Я не могу найти в истории никакой другой жены Радамиста, кроме Зенобии: более того, несомненно, что Радамист был зятем Митридата. Из этого я заключил, что Зенобия, вероятно, была его дочерью».

[8] Тацит, Анналы, XIII, 6 и 37.

[9] Тацит, Анналы, XII, 18.

[10] Флавий Иосиф, Иудейские древности, XIX, 7.

[11] Деяния апостолов, XII.

[12] Флавий Иосиф, Иудейские древности, XX, 2.

[13] Флавий Иосиф, Древности иудейские, XX, 3—5.

[14] Деяния апостолов, V, 37.

[15] Флавий Иосиф, Иудейские древности, XX, 5 и Иудейская война, II, 11.

[16] Suetonius, Claudius, 25.

[17] Тацит, Истории, V, 9.

[18] Тацит, Анналы, XII, 27.

[19] Квинтилиан, Institutions oratoires, X, 1.

[20] Это слово является отсылкой к апелляциям, с помощью которых во времена республики люди выносили на суд народа дела, в которых, по их мнению, они были несправедливы по отношению к магистратам.

[21] Гермундуры жили между Дунаем и Салой; лигийцы – по направлению к Висле.

[22] Иазиги жили на Тейсе.

[23] Место у Тацита несколько неясно и, возможно, испорчено. Я придерживаюсь толкования Камдена, который отмечает, что две реки образуют естественный барьер с запада на восток. Одна из них, ранее называвшаяся Ауфона мажор, ныне Нен или Нине, течет на восток: другая, Ауфона минор, ныне Эйвон, течет на запад и впадает в Саверн: таким образом, чтобы пройти с севера на юг острова, нужно обязательно пересечь одну из этих двух рек.

[24] Они занимали всю ширину острова, от Идена в Камберленде до Хамбера.

[25] Силуры жили между Саверном и Гибернийским морем.

[26] Тацит, Агрикола, 14.

[27] Я объединяю здесь, как это сделал М. де Тиллемон, два разных места, одно в двенадцатой книге «Анналов», другое в третьей «Истории», где Тацит говорит о Картисмандуе и Венусии. Обстоятельства явно указывают на одно и то же событие, хотя даты не совпадают. В этом расхождении я буду придерживаться «Анналов», которые являются последним произведением Тацита.

Римляне, как легко можно было заметить, стали совершенно иными в том, что касалось войн с внешними врагами, по сравнению с тем, какими они были прежде. Однако даже в этом они ещё сохраняли некоторое величие в те времена, о которых я пишу. Они хотя бы слабо поддерживали славу своих предков в этой области. Но внутри, в том, что происходило в самом Риме, они полностью выродились. Со стороны власть имущих видна лишь жестокость и тирания, а со стороны подчиняющихся – рабская низость. Именно этого следует ожидать в том, что мне теперь предстоит рассказать, возвращаясь к делам Рима в консульство Фауста Суллы и Сальвия Отона. Один из них был зятем Клавдия, женившись на Антонии после насильственной смерти Помпея Магна, первого мужа этой принцессы, а другой, по-видимому, был старшим братом императора Отона.

КОРНЕЛИЙ СУЛЛА ФАУСТ и Л. САЛЬВИЙ ОТОН ТИТИАН. 803 г. от основания Рима. 52 г. от Р.Х.

При этих консулах Фурий Скрибониан, сын Камилла Скрибониана, который несколькими годами ранее пытался поднять восстание в Далмации против Клавдия, был обвинён в том, что вопрошал астрологов о смерти принцепса, и в результате осуждён на изгнание. Клавдий намеревался помиловать его и весьма гордился великодушием, которое он во второй раз проявлял к представителю враждебного рода. Однако Фурий недолго пользовался этой мнимой милостью: вскоре его изгнание и жизнь прервала смерть – то ли естественная, то ли вызванная ядом. Его мать, Юния, также была замешана в том же обвинении. Ранее она уже была сослана как соучастница замыслов своего мужа, и теперь утверждали, что нетерпение, с которым она ждала окончания своего многолетнего наказания, толкнуло её на тот же преступный путь, что и её сына. Тацит не сообщает нам, какая участь её постигла. Вероятно, она осталась в изгнании. По этому поводу были возобновлены старые указы об изгнании астрологов из Италии, и сенат издал против них суровый, но бесполезный декрет.

Другое беззаконие привлекло внимание сената. Решением была установлена очень суровая кара для женщин, вступавших в связь с рабами. Это выглядело как рвение к добрым нравам, и ничто не заслуживает большей похвалы. Однако последствия этого декрета странным образом опозорили высокое собрание, его принявшее.

Когда Клавдий заявил сенаторам, что именно Паллант подал ему идею исправить столь скандальный порок, их рабская угодливость опустилась до самых постыдных крайностей. Палланту были предложены знаки отличия претора; императора умоляли заставить его носить золотое кольцо, потому что, как с гневной иронией пишет Плиний Младший [1], было бы оскорблением для сената, если бы человек, причисленный к бывшим преторам, носил железное кольцо. Наконец, ему была присуждена награда в пятнадцать миллионов сестерциев [2]. И тот, кто выдвинул это низкопоклонное предложение, был сенатором, чьи нравы и достоинство восхваляются в истории – Барея Сора́н, в то время назначенный консул, впоследствии погибший от жестокости Нерона. Даже Сципион не постеснялся заявить в своём мнении, что следует от имени сената благодарить Палланта за то, что, будучи потомком древних царей Аркадии, он забывает о правах своей древней знати ради служения обществу и соглашается считаться одним из слуг принцепса.

Но и это ещё не всё. Паллант, притворяясь мнимо скромным (что Плиний справедливо называет истинным высокомерием), удовольствовался почётом и отказался от денежной награды, а через посредничество Клавдия заявил, что желает оставаться в своём «бедственном положении». Тогда лесть удвоила свои усилия. Был составлен декрет, подробно излагавший всю историю этого дела; и поскольку Плиний [3] сохранил его для нас, я полагаю, что доставлю читателю удовольствие, приведя его здесь.

В нём говорилось, что сенат благодарит Цезаря от имени Палланта за то, что в своей речи перед собранием он почтительно упомянул своего министра и дал сенату возможность выразить ему своё благоволение, дабы Паллант, перед которым все в целом и каждый в отдельности признают себя глубоко обязанными, получил справедливую награду за свою редкую преданность и неутомимые труды. Далее добавлялось, что, поскольку не могло быть более достойного случая для сената и римского народа проявить свою щедрость, чем увеличить состояние того, кто хранит казну принцепса с безупречной честностью и верностью, сенат постановил выдать ему пятнадцать миллионов сестерциев; и чем выше было бескорыстие министра, тем более уместным казалось просить общего отца (императора) заставить Палланта принять волю сената. Но поскольку милосердный принцепс, истинно достойный имени отца отечества, по просьбе Палланта потребовал исключить из декрета пункт о денежной награде, сенат заявлял, что с полной готовностью и по справедливым причинам постановил выдать Палланту эту сумму вместе с прочими почестями, подобающими его верности и усердию, но тем не менее подчинился воле принцепса, против которой не считал возможным возражать. Венчало же эту груду лжи и лести последнее добавление: «А поскольку полезно, чтобы доброта принцепса, всегда готовая воздавать хвалу и награды тем, кто их заслуживает, была известна всем, особенно тем, кто ведает его финансами, и чтобы испытанная верность Палланта и его бескорыстие могли вызвать в них похвальное соревнование, сенат постановляет, что речь императора, произнесённая 23 января перед собранием, и последовавшие за ней сенатские постановления должны быть выгравированы на бронзовой таблице и выставлены на всеобщее обозрение, прикрепив её к статуе Юлия Цезаря».

Этот декрет был исполнен, и в Риме вывесили сенатское постановление, в котором вольноотпущенник, владевший тремястами миллионами [4] сестерциев, восхвалялся как возрождающий пример древней любви к бедности. Сам Паллант позаботился увековечить столь заслуженную славу и приказал выбить на своей гробнице следующую эпитафию [5]:

«Здесь покоится Паллант, которому за верность своим патронам сенат даровал знаки преторского достоинства и денежную награду в пятнадцать миллионов [6] сестерциев; он удовольствовался честью, отказавшись принять деньги».

Плиний делает множество замечаний по этому поводу. Я ограничусь двумя. «Какой иной мотив, – говорит он [7], – мог побудить сенаторов к столь странному поступку, если не честолюбие и желание выслужиться? Неужели найдется человек настолько бесчувственный и бессовестный, чтобы ради карьеры жертвовать собственной честью и честью республики в городе, где высшей привилегией, которой может удостоиться гражданин, станет право первым восхвалять Палланта в сенате?»

Именно эпитафия Палланта впервые открыла Плинию этот факт, и это открытие вдохновило его на поиски сенатского постановления. Поэтому об эпитафии он замечает [8]:

«Я никогда не восхищался почестями, которые чаще бывают дарами фортуны, нежели свидетельствами заслуг. Но особенно надпись, которую я только что прочел, убеждает меня, сколь ничтожны и презренны блага, расточаемые последним из людей, – блага, которые этот жалкий раб имел наглость и принять, и отвергнуть, превратив их в повод для самопрославления перед потомками как пример умеренности».

Уже одиннадцать лет по приказу Клавдия непрерывно трудились над осушением Фуцинского озера [9]. Для этого потребовалось пробить гору между озером и рекой Лирис [10]. В этом году Клавдий счел работу завершенной и, желая привлечь множество зрителей и почитателей своих величественных трудов, решил устроить на озере морское сражение.

Август некогда устраивал подобное зрелище для народа в специально вырытом пруду близ Тибра, но там использовались лишь небольшие суда и в ограниченном количестве. Клавдий же вооружил триремы и квадриремы [11], на которых разместились девятнадцать тысяч бойцов. Все они были преступниками, приговоренными к смерти, – что кажется мне весьма удивительным, если только не предположить, что их годами собирали со всех провинций империи. Да и то, вероятно, большинство было осуждено за незначительные проступки. Каким бы порочным ни казался человеческий род, трудно представить, чтобы нашлось девятнадцать тысяч преступников, заслуживающих смертной казни.

Как бы то ни было, их разделили на две эскадры – «сицилийцев» и «родосцев».

Весь берег озера оцепили лодками, чтобы бойцы не могли бежать, но оставили достаточно места для маневров и сражения. На лодках разместились преторианские когорты, перед которыми стояли башни с катапультами и баллистами.

Берега, холмы и окружающие горы, образующие естественный амфитеатр, были заполнены бесчисленной толпой зрителей, съехавшихся из окрестных городов и даже из Рима – из любопытства или чтобы угодить императору.

Клавдий, в роскошном военном плаще, председательствовал на представлении в сопровождении Нерона. Неподалеку расположилась Агриппина, также облаченная в военный наряд, сотканный из чистого золота, без малейшей примеси других материалов [12].

Сигнал к бою был подан серебряным тритоном, который с помощью механизма внезапно появился из середины озера и затрубил в рог. Но в этот момент произошла непредвиденная заминка, едва не сорвавшая все празднество. Те, кому предстояло сражаться, обратились к Клавдию с возгласом: «Приветствуем тебя, великий император, приветствуем, идя на смерть!» [13]. Клавдий по привычке и не задумываясь ответил на их приветствие, но они восприняли этот жест доброты буквально, сочли, что получили помилование из уст самого императора, и отказались сражаться. Разгневанный Клавдий даже подумывал о том, чтобы перебить их всех мечом и огнём. В конце концов он поднялся с трона и, неуклюже шатаясь (что выглядело неприлично и смешно), обошел озеро, угрозами и уговорами заставив гладиаторов исполнить свой долг.

Хотя это были преступники, сражавшиеся по принуждению, они бились храбро, и после того, как было пролито много крови, их развели и освободили от необходимости истреблять друг друга до конца.

Когда представление закончилось, открыли шлюз, чтобы спустить воду из озера, но тут обнаружился недостаток конструкции: из-за недостаточного уклона вода не уходила.

Было решено исправить ошибку: канал углубили, а чтобы провести новые испытания с размахом, публику привлекли гладиаторскими боями, устроенными на специально возведённых мостах. Вторая попытка оказалась ещё неудачнее первой. Как раз над местом, где должна была выходить вода, построили пиршественный зал и приготовили обильное угощение. Когда воде открыли свободный путь, она хлынула с такой силой, что обрушила часть здания и покосила остальное. Неизвестно, погиб ли кто-то, но Клавдий сильно перепугался, и Агриппина воспользовалась этим, чтобы настроить его против Нарцисса, руководившего строительством канала. Она обвинила его в скупости и удержании части денег, выделенных на работы. Возможно, в этом была доля правды. Но и Нарцисс, в свою очередь, не без оснований и с неменьшей дерзостью обвинял Агриппину в жажде власти и честолюбивых замыслах.

Д. ЮНИЙ СИЛАН – КВ. ГАТЕРИЙ АНТОНИН. ОТ ОСН. РИМА 804. ОТ Р. Х. 53.

Первое событие, которое Тацит упоминает под годом консульства Д. Юния и Кв. Гатерия, – брак Нерона с Октавией [14], с которой он был давно обручён. Поскольку Нерон был усыновлён Клавдием [15], дабы избежать видимости женитьбы на сестре, Октавию также перевели в другой род через усыновление.

Нерон, будучи пасынком, приемным сыном и зятем императора, очевидно, был предназначен ему в преемники. Агриппина, желая открыть ему путь к славе и дать возможность проявить красноречие, устроила так, что он выступил перед императором с речью в защиту жителей Илиона, просивших полного освобождения от налогов и повинностей. Нерон, которому было всего шестнадцать, блестяще провёл защиту на греческом языке. Он напомнил древнее предание, по которому Илион – метрополия Рима, а Эней – прародитель римского народа и рода Юлиев. Эти легенды льстили римлянам, возвышая их происхождение, а красноречие оратора придавало им ещё больше веса. Жители Илиона получили желаемое – подтверждение или расширение привилегий, которые римляне старались им даровать со времён войны с Антиохом.

Это был не единственный случай, когда юный Нерон проявил себя. Он также защищал жителей Бононии в Италии, чей город сильно пострадал от пожара, и добился для них пособия в десять миллионов сестерциев [16]; родосцев, которым он вернул свободу, отнятую за жестокости против римских граждан; наконец, жителей Апамеи, получивших пятилетнюю налоговую льготу в качестве компенсации за разрушительное землетрясение.

Все эти дела были выигрышными, и Агриппина умело использовала их, чтобы вызвать симпатию к сыну, в то время как сама навлекала на себя ненависть жестокими несправедливостями, творимыми от имени Клавдия. Статилий Тавр был богат и владел садами, которые ей приглянулись. Она подослала к нему обвинителя – Тарквития Приска, бывшего легатом Тавра в Африке. Тот обвинил его в вымогательствах и, главное, в магических суевериях. Тавр понял, откуда исходит удар и чем это кончится, и покончил с собой, не дожидаясь суда сената. Однако его обвинитель тоже был наказан: возмущённые сенаторы, несмотря на влияние Агриппины, исключили его из своего сословия.

В этом году значительно усилилась власть императорских прокураторов. Изначально они занимались лишь сбором налогов и управлением императорскими поместьями в провинциях. Будучи простыми римскими всадниками или даже вольноотпущенниками, они не имели судебной власти и были частными лицами без права командовать или занимать магистратуры. Юрисдикция принадлежала проконсулам в сенатских провинциях и пропреторам в императорских.

Тем не менее, поскольку существовали провинции меньшего значения, такие как Иудея, Реция, две Мавритании и другие, куда принцепс направлял только прокураторов, последние присвоили себе в этих небольших провинциях право судить по гражданским и даже уголовным делам. Яркий пример тому – смертный приговор, вынесенный Пилатом нашему Спасителю Иисусу Христу. Они подражали префекту Египта, который, будучи всего лишь римским всадником, по установлению Августа обладал такими же правами, как если бы был магистратом. Прокураторы провинций, где находился магистрат (пропретор или проконсул), стали утверждать, что их положение ничем не хуже, чем у их коллег. Эти подчиненные, зависевшие исключительно от воли принцепса, находили поддержку в своих притязаниях. То, что изначально было узурпацией, стало обычаем, а Клавдий превратил это в закон, убедив сенат постановить, что решения его прокураторов будут иметь такую же силу, как если бы они исходили от него самого.

Здесь следует вспомнить, какой шум некогда вызвала в республике борьба за судебную власть между сенатом и всадническим сословием, сколько законов, мятежей и гражданских войн породила или послужила предлогом эта распря. Это драгоценное право, предмет стольких раздоров, которые потрясли весь мир, Клавдий передал вольноотпущенникам, ведавшим его имуществом, и уравнял их с магистратами и даже с собой.

Затем он предложил освободить от податей жителей острова Кос и, щеголяя ученостью, перечислил древности этого острова, славу его медицинского искусства, введенного Эскулапом и передававшегося из поколения в поколение среди его потомков. Он по порядку назвал всех знаменитых врачей этого рода, среди которых, конечно, не забыл Гиппократа. Наконец, он упомянул Ксенофонта, своего врача, утверждая, что тот принадлежит к той же семье и что его мольбы за родину заслуживают внимания. «Он мог бы, – говорит Тацит, – сослаться на услуги, оказанные жителями этого острова римскому народу. Но с обычной своей простотой [17], даровав эту милость по просьбе частного лица, он не стал искать предлога, чтобы придать своему поступку вид достоинства и приличия». Вскоре мы увидим, что этот врач, столь высоко ценимый Клавдием, был совершенно недостоин его доверия и скорее заслуживал казни, чем милостей.

Депутаты от Византия просили сенат облегчить бремя налогов, под которым их город изнемогал. Клавдий поддержал их, и они получили освобождение на пять лет.

Вскоре после этого вступили в должность последние консулы, которых видел Клавдий, – Азиний и Ацилий Авиола. Последний был сыном или внуком другого Авиолы, погибшего трагически и достойно упоминания. После болезни его сочли мертвым и друзья, и врачи, и положили на погребальный костер. Но это была лишь летаргия, и огонь разбудил его. Он закричал о помощи, но подойти к нему было уже невозможно: пламя, охватившее его, задушило его.

М. АЗИНИЙ МАРЦЕЛЛ. – М. АЦИЛИЙ АВИОЛА. 805 г. от основания Рима. 54 г. от Р. Х.

Историки отметили в последний год жизни Клавдия несколько мнимых чудес [18], которые я, по своему обыкновению, опускаю. Необычным, хотя и не сверхъестественным событием было то, что все коллегии магистратов заплатили дань смерти: в течение нескольких месяцев умерли квестор, эдил, трибун, претор и консул.

Клавдий начал прозревать относительно преступлений Агриппины, и однажды у него вырвалось в пьяном виде, что его удел – терпеть бесчинства своих жен, а затем наказывать их. Агриппина хорошо запомнила эти слова и решила опередить его. Но прежде она хотела погубить Домицию Лепиду, которую считала своего рода соперницей, оспаривавшей у нее дружбу ее сына.

Домиция была сестрой Домиция Агенобарба, а значит, теткой Нерона, дочерью старшей из двух Антоний, правнучкой Августа, двоюродной сестрой Германика, отца Агриппины. Она считала себя равной по положению этой принцессе; они были почти одного возраста, и Домиция не уступала ей ни в богатстве, ни в красоте. Обе – распущенные, с запятнанной репутацией, неистовые и вспыльчивые, они соперничали в пороках так же, как и в удаче. Особенно они боролись за влияние на Нерона – мать против тетки, и Домиция легко могла взять верх. Она была опорой племянника во время изгнания Агриппины, приняла его в своем доме и затем продолжала завоевывать сердце юного принца ласками, лестью и подарками, тогда как Агриппина действовала лишь высокомерием и угрозами, способная добыть для сына империю, но неспособная позволить ему пользоваться ее правами.

Раздраженная этими причинами, Агриппина обвинила Домицию в колдовстве и чародействе. Ей также вменили в вину нарушение мира в Италии из-за многочисленных отрядов рабов, которых она содержала в Калабрии [19] без всякого порядка. Нерон, до того проявлявший дружелюбие к тетке, показал свою дурную натуру, выступив против нее по наущению матери. Домиция была приговорена к смерти.

Нарцисс изо всех сил противился этому, желая, но слишком поздно, помещать осуществлению замыслов Агриппины, уже слишком продвинувшихся. Вероятно, его удерживал страх за собственную безопасность: обвинитель Мессалины не мог надеяться уцелеть, если императором стал бы Британик. Но он наконец понял, что ему не меньше угрожает и Агриппина, если Нерон взойдет на престол. Между двух крайних опасностей он выбрал ту, что согласовывалась с его долгом, и, поскольку его гибель была неизбежна, хотел хотя бы заслужить ее верностью своему господину. «Я обвинил и изобличил, – говорил он своим доверенным, – Мессалину и Силия. У меня не меньше оснований обвинять ту, что ныне делит ложе императора. Это – мачеха, сеющая раздор в императорской семье, разрушающая порядок престолонаследия. Молчать о таких преступлениях было бы позорнее, чем оставить безнаказанными бесчинства Мессалины. К тому же здесь к этому позору прибавляется все остальное: Агриппина предается с Палласом и открыто подает пример того, как ради властолюбия жертвуют стыдом, чувствами и честью».

В то время как он произносил эти речи, Нарцисс обнимал Британника, выражая пожелания, чтобы тот поскорее достиг возраста, когда сможет осознать себя. Он простирал руки то к небу, то к юному принцу: «Расти, – говорил он, – и уничтожь врагов твоего отца; отомсти, если потребуется, даже за смерть твоей матери».

Таким образом, Нарцисс открыто объявил войну Агриппине. Но победа осталась за императрицей. Она одержала верх над тем, кто хотел её погубить, и заставила его удалиться от двора под предлогом поездки на горячие воды в Кампанию для лечения подагры, от которой он страдал.

Удаление Нарцисса стало роковым для Клавдия. Пока этот бдительный страж находился рядом со своим господином, жизнь принца была в безопасности. Его отсутствие дало Агриппине полную свободу довершить свои преступления, отравив своего императора и супруга.

Опасность приближалась. Клавдий, искренне любивший Британника, часто проявлял к нему нежность, что свидетельствовало о его раскаянии в несправедливости, которую он ему причинил, усыновив Нерона. Он радовался, видя, как тот растёт и развивается не по годам; и хотя его сыну было всего тринадцать лет, он решил вскоре облачить его в мужскую тогу, чтобы, как он говорил, Рим наконец получил истинного Цезаря. Встревоженная Агриппина поняла, что больше нельзя медлить с осуществлением преступления, которое она давно задумала, и воспользовалась случаем, когда император заболел. Она колебалась только в выборе яда, и этот выбор казался ей трудным. Если бы она использовала быстродействующий яд, то боялась слишком явно раскрыть себя. Если же применить медленный яд, то отцовская любовь могла полностью пробудиться в сердце Клавдия за время затяжной болезни и побудить его восстановить справедливость в отношении Британника. Нужно было найти яд особого рода, который помрачал бы рассудок, но не вызывал слишком быстрой смерти. Для этого Агриппина обратилась к знаменитой Локусте, недавно осуждённой за отравления, но долгое время сохранявшейся как полезное орудие тирании.

Яд, приготовленный Локустой, был подан Клавдию одним из его евнухов по имени Галот, отвечавшим за подачу блюд к императорскому столу и их пробу. Клавдий был обжорой, и яд подмешали в его любимое кушанье – грибы. Он съел их с жадностью, и действие не заставило себя ждать. Его пришлось унести со стола. Впрочем, это обстоятельство сначала никого не встревожило, так как для этого принца было обычным делом так напиваться на пирах, что он не мог подняться или держаться на ногах, и его приходилось переносить со стола в постель. Сам он ничего не замечал и ни на что не жаловался – то ли из-за глупости, то ли от опьянения, то ли потому, что яд сразу ударил в голову; а когда у него открылся желудок, ему стало легче.

Испуганная Агриппина решила, что больше нечего щадить, и в крайней опасности переступила через страх разоблачения и скандала. Она давно подкупила врача Ксенофонта, и этот несчастный, под предлогом помощи императору в рвоте, ввёл ему в горло перо, смазанное сильнейшим ядом, зная, как говорит Тацит, что великие преступления не совершаются без риска, но однажды исполненные, венчаются наградой.

Клавдий умер 13 октября на шестьдесят четвертом году жизни и четырнадцатом году правления. Причина его смерти была известна уже тогда. Современные писатели, по свидетельству Тацита, раскрыли весь этот ужасный заговор с некоторыми различиями в деталях, но полностью сходясь в главном. Сам Нерон даже не скрывал этого, и, делая жестокую, но остроумную аллюзию на апофеоз Клавдия, возведённого в ранг богов – как мы расскажем позже – теми, кто лишил его жизни, он называл грибы «пищей богов».

Клавдий – личность весьма неинтересная, и едва ли заслуживает того, чтобы тратить силы на его изучение. Однако, поскольку он занимал высшее положение среди людей, не упустим ничего из того, что древние источники сообщают о нём.

Главной чертой его характера была слабоумная глупость, примеров которой я уже привёл немало. Вот ещё несколько штрихов, описанных Светонием [20]. Ничто не оставляло в нём следа: он всё забывал. После того как Мессалина была убита, садясь за стол на следующий день, он спросил, почему императрица не приходит. Часто случалось, что он приказывал пригласить на ужин или в свою игру тех, кого накануне приговорил к смерти: он раздражался из-за их задержки и посылал гонца за гонцом, упрекая их в нерадивости. Эти примеры непостижимой рассеянности, вызванной бесчувственностью, оправдывают вымысел Сенеки, который, предполагая, что в момент спуска Клавдия в ад его окружает толпа тех, кого он отправил туда раньше, заставляет его воскликнуть: «Как! Вся эта страна полна моими друзьями! Как же вы сюда попали?»

Его речи были полны нелепостей: он не думал ни о том, кто он такой, ни перед кем говорит, ни о том, каких приличий требуют время, место и люди. Готовясь жениться на Агриппине и зная, что этот брак с племянницей осуждают, он твердил, что она его дочь, что он видел, как она родилась, и что она выросла у него на руках и на груди. Когда в сенате обсуждалось дело, касающееся мясников, колбасников и виноторговцев, он вдруг воскликнул: «Кто, скажите на милость, может жить без солонины?» – и принялся восхвалять старые таверны, где сам раньше покупал вино. Рекомендуя одного кандидата на должность квестора, он в качестве одного из доводов привёл то, что отец этого кандидата подал ему во время болезни очень кстати стакан холодной воды. Говоря о женщине, выступившей в сенате свидетельницей, он заявил: «Эта женщина была вольноотпущенницей и парикмахершей моей матери и всегда считала меня своим покровителем. Я это отмечаю, потому что у меня и сейчас в доме есть такие, кто забывает, что я их покровитель, а они – мои вольноотпущенники». Наконец, он дошёл до того, что в речах перед сенатом несколько раз упоминал о своей глупости. Правда, он утверждал, что она была притворной и что ему пришлось прибегнуть к этой уловке, чтобы спастись от жестокости Калигулы, без чего, как он говорил, он не смог бы достичь положения, уготованного ему богами. Но его поведение опровергало это пустое оправдание и ясно показывало, что слабоумие было его природным качеством, а не искусной игрой.

Это был седовласый ребенок. Он был обжорой в самом точном смысле этого слова. Однажды, когда он вершил суд на площади Августа, почуяв запах трапезы, которую готовили в храме Марса для жрецов этого бога, он покинул судилище и отправился разделить трапезу с салиями. Он ел и пил без всякой меры; и то, что случилось с ним в последний день его жизни, было, как я заметил, его обычным делом. Каждый день его уносили со стола: укладывали на ложе, и там, пока он спал на спине с открытым ртом, ему в горло вводили перо, чтобы помочь освободить желудок. Он страстно любил игру. Он даже написал об этом книгу и играл даже в дороге, имея игровой столик в своей повозке, устроенный так, чтобы тряска ничего не нарушала. Он легко впадал в гнев, но так же легко успокаивался; и он даже обнародовал об этом декларацию, или эдикт, как называет его Светоний, который был вывешен на городской площади.

М. АЗИНИЙ МАРЦЕЛЛ. – М. АЦИЛИЙ АВИОЛА. ОТ ОСН. РИМА 805. ОТ Р. Х. 54.

Смерть Клавдия была скрыта Агриппиной по крайней мере на несколько часов, чтобы выиграть время для окончательных мер по обеспечению власти своему сыну. Клавдий уже скончался, а консулы, жрецы и собравшийся сенат возносили молитвы о выздоровлении принцепса. Агриппина, захватившая контроль над всеми подступами ко дворцу, притворялась, что подавлена горем и нуждается в утешении. Она держала Британника в обятиях, нежно целуя его и называя живым подобием отца. Так она удерживала его возле себя, не позволяя покинуть дворец, и приняла те же меры в отношении его сестёр – Антонии и Октавии. Тем временем она распускала слухи, будто состояние принцепса улучшается, чтобы держать всех в напряжении. В покои Клавдия к его ложу приносили всё необходимое для ухода за больным. Даже актёров впустили, словно он сам пожелал развлечься. Наконец, когда всё было готово и настал момент, признанный астрологами благоприятным, около полудня врата дворца распахнулись, и Нерон вышел в сопровождении Бурра.

Преторианская когорта, стоявшая на страже, встретила нового принца, представленного Бурром, радостными приветствиями и поздравлениями. Однако некоторые солдаты озирались в поисках Британника и спрашивали, где он. Но так как никто им не ответил и не поддержал их, они последовали за большинством. Оттуда Нерона проводили в лагерь преторианцев, где он произнёс краткую речь, соответствующую обстоятельствам, и пообещал солдатам вознаграждение, равное полученному от его отца, – то есть по пять тысяч сестерциев каждому [1]. После того как преторианцы провозгласили его императором, он отправился в сенат, который даровал ему все титулы верховной власти. Нерон принял их, за исключением звания «отца отечества», которое не подходило ему по возрасту. Примеру столицы последовали провинции, и Нерон был повсеместно и беспрепятственно признан.

Его первой заботой стало почтить память предшественника и приёмного отца. По его предложению сенат присвоил Клавдию божественные почести и причислил к богам принцепса, который едва ли заслуживал даже имени человека. Похоронная церемония была устроена по образцу августовой: Агриппина, движимая тщеславием, стремилась превзойти великолепие, с которым её прабабка Ливия проводила Августа. Однако завещание не оглашали, опасаясь, что предпочтение, отданное Клавдием пасынку перед родным сыном, вызовет возмущение, жалобы и ропот.

Нерон произнёс надгробную речь. Пока он восхвалял знатность предков усопшего принцепса и, по обычаю, перечислял их консульства и триумфы, он сам сохранял серьёзность, и слушатели следовали его примеру. Ещё терпеливо выслушали его, когда он говорил о приверженности Клавдия к искусствам и о спокойствии государства при его правлении, не омрачённом никакими общественными бедствиями. Но когда он заговорил о его прозорливости и мудрости, никто не смог удержаться от смеха. Речь, впрочем, была превосходно составлена – творение Сенеки, величайшего ума своего времени, чьё красноречие неизменно нравилось современникам. Но материал слишком явно сопротивлялся оратору, и нет сомнений, что с гораздо большим удовольствием он трудился над сатирой, в которой высмеял апофеоз Клавдия, превратив его в тыкву [2].

Старики, которые, по словам Тацита, привыкли сравнивать то, что видят, с тем, что видели [в прошлом], замечали, что Нерон был первым из императоров, кому требовалась чужая помощь для произнесения речей; и это их оскорбляло. Ибо искусство красноречия всегда высоко ценилось в Риме и Греции, а воспитание знати и принцев имело две цели: хорошо делать и хорошо говорить.

Эти внимательные наблюдатели перебирали в памяти всех, кто обладал в Риме верховной властью, и говорили, что диктатор Цезарь мог бы соперничать в красноречии с величайшими ораторами; что Август говорил хорошо, легко и достойно; что Тиберий умел взвешивать слова, придавая своему стилю силу и энергию, и что темнота его выражений была пороком напускным, а не признаком неумения.

Ни безумие Калигулы, ни слабоумие Клавдия не помешали им вкладывать в речи, которых требовали обстоятельства, один – страстность, другой – изящество и мягкость. Нерон, искрящийся умом, обратил свои занятия к другим искусствам. Чеканка, живопись, пение, управление лошадьми – вот упражнения, которые ему нравились. И если он проявлял некоторый талант и вкус к наукам, то лишь поэзия имела для него привлекательность.

Поскольку Нерон был обязан властью Агриппине, он сначала выказывал ей бесконечную почтительность. И первое слово, которое он дал, когда в первый день преторианский офицер пришел спросить его [о пароле], было: «Лучшей из матерей». Агриппина также получила от сената право сопровождаться двумя ликторами и звание жрицы Клавдия, которого она отравила.

Власть, которую она себе присвоила, далеко превосходила все почести, которые ей оказывали. Сразу после смерти Клавдия она осмелилась, даже не посоветовавшись с Нероном, лишить жизни знатного человека, занимавшего высокое положение. Марк Силан, проконсул Азии, был кроткого нрава и не обладал большими способностями, так что другие императоры и не думали его бояться и даже называли его «золотым барашком».

Но Агриппина, погубившая Луция Силана, его брата, жениха Октавии, опасалась его мести; кроме того, она знала, что многие говорили, будто зрелый мужчина, как Марк Силан, безупречный и происходивший из крови Августа [3], более достоин империи, чем Нерон, которому не было еще и семнадцати лет и которому путь к верховной власти открыло стечение преступлений.

Эти речи, в которых не участвовал тот, кого они касались, тем не менее стали для него роковыми, и Агриппина приказала отравить его Публию Целеру, римскому всаднику, и Гелию, вольноотпущеннику императора, которые управляли императорскими доходами в Азии. Они выполнили свое поручение так открыто, что никто не был обманут; причина смерти Силана была так же мало скрыта, как и сама его смерть.

Агриппина не менее поспешила избавиться от Нарцисса, которого у нее было столько причин ненавидеть. Это произошло вопреки Нерону, который находил в этом вольноотпущеннике сообщника, вполне подходящего к его еще скрытым порокам. Но Агриппина взяла верх и принудила Нарцисса лишить себя жизни в уединении, куда он удалился.

Перед смертью он совершил похвальный поступок. Будучи секретарем Клавдия и хранителем многих важных бумаг, он позаботился сжечь все те, которыми Агриппина могла бы злоупотребить для удовлетворения своей злобы и мстительности.

Нарцисс, по словам Диона, обладал состоянием в четыреста миллионов сестерциев [4], и это огромное богатство не было плодом бережливости, избегающей расходов. Он был так же расточителен, как и жаден к накоплению. Наглый и чванливый до крайности, покрытый преступлениями, он заслужил свою участь, хотя нельзя не признать, что в некоторых важных случаях он проявлял способности и твердость, превышавшие его положение.

Это кровавое начало нового правления повлекло бы за собой другие казни, если бы Сенека и Бурр не воспротивились этому. Оба были ставленниками Агриппины и оба по необходимости стали ее противниками, потому что считали себя более обязанными служить императору и государству, чем слепо потакать воле принцессы, соединявшей в себе все пороки тирании.

Они тогда пользовались доверием Нерона, которое приобрели в равной степени, но разными достоинствами. Бурр разбирался в военном деле и внушал уважение строгостью нравов; Сенека поддерживал в принце любовь к наукам и соединял изящество манер с твердостью добродетели.

Деля власть, они действовали согласованно – пример крайне редкий среди министров – и взаимно поддерживали друг друга, стараясь умерять в юном принце пыл возраста и страстей. Если они и не могли привести его к добродетели, то, по крайней мере, хотели удержать от великих пороков и, уступая ему в малом, сдерживать в остальном.

Это не входило в планы Агриппины, которая всегда намеревалась царствовать под именем сына. Она опиралась на Палласа. Но влияние этого вольноотпущенника сильно падало. Нерон не чувствовал себя созданным для того, чтобы повиноваться рабам, а Паллас своей угрюмой и мрачной надменностью сделался невыносим.

Таково было положение двора, раздираемого партиями, которые уже готовили ужасные события, о которых мы расскажем впоследствии. Пока же ничего не проявлялось публично.

После похорон Клавдия Нерон, освободившись от обязанностей церемонии, приступил к государственным делам с речью в сенате, в которой изложил принципы, которыми намеревался руководствоваться в управлении. Он начал с того, как был возведен на престол властью сената и единодушным желанием солдат. Привел примеры и советы, которые были у него перед глазами, чтобы научиться править хорошо. Отметил, что его юность не была омрачена печальными последствиями гражданских войн или семейных раздоров; что он вступает на высший пост без личной вражды к кому-либо и без обид, требующих отмщения.

Очерчивая план правления, он прежде всего отверг злоупотребления, вызвавшие наибольшие нарекания при его предшественнике. Заявил, что не станет верховным судьей всех дел, и что уголовные процессы больше не будут решаться в тайном и частном трибунале, где жизнь и честь граждан зависели от прихоти горстки влиятельных лиц; что ни деньги, ни протекция не откроют путь к должностям, которые должны быть наградой за заслуги; что не станет смешивать государство со своим домом; что намерен вернуть сенату его прежние права; что дела Италии и провинций народа должны рассматриваться консулами; что те же магистраты будут представлять сенату всех, кто по какой-либо причине пожелает к нему обратиться; а сам он ограничится попечением о войсках, вверенных его заботам.

Эта речь, сочиненная Сенекой и произнесенная Нероном, была встречена громкими аплодисментами. В ней с радостью узнавали систему Августа. И чтобы связать Нерона его же обязательствами [5], постановили выгравировать речь на серебряных досках и зачитывать ее ежегодно в первый день января.

Первое время он держал слово и позволял сенату принимать различные постановления по своему усмотрению, такие как запрет адвокатам получать вознаграждение или подарки от своих клиентов, а также освобождение назначенных квесторов от обязанности устраивать гладиаторские игры. Эти постановления противоречили установлениям Клавдия, и Агриппина выступила против них, но безуспешно, поскольку Сенека поддержал сенат в противовес ей.

Эта принцесса была так одержима страстью к власти, что, не имея возможности заседать в сенате, желала по крайней мере лично знать обо всем, что там происходит. Чтобы удовлетворить ее, собрания проводили в зале дворца, где была потайная дверь, за которой располагалась Агриппина. Там, скрытая опущенной завесой, она не могла ни видеть, ни быть видимой, но слышала все. Более того, во время приема армянских послов Агриппина попыталась взойти на трон рядом с Нероном. Все присутствующие были смущены. Лишь Сенека сохранил хладнокровие и подсказал императору встать и встретить мать. Таким образом, под видом почтения избежали неприличия, которое возмутило бы всю империю. Эти послы прибыли из-за новых волнений в их стране, о чем мы расскажем в другом месте.

Нерон старался завоевать общественное уважение и совершил для этого несколько достойных похвалы поступков. Он почтил память своего отца Домиция, добившись сенатского указа о возведении ему статуи. Также даровал консульские отличия Асконию Лабеону, бывшему его опекуну. В то же время проявил умеренность в личных вопросах, отказавшись от золотых и массивных серебряных статуй, которые предлагали воздвигнуть в его честь. Сенат постановил начать год с декабря, месяца рождения Нерона, но он отменил это льстивое решение, не пожелав менять порядок календаря, освященного в некотором роде религией. Также воспрепятствовал внесению в список обвиняемых сенатора Карринаса Целера, против которого свидетельствовал раб, и римского всадника Юлия Друза, которому вменяли в вину преданность Британику.

Щедрость, милосердие, народные манеры – все, что делает правителя любимым, проявлялось во внешнем поведении Нерона. Он назначил значительные пенсии бедным сенаторам, не имевшим средств поддерживать свое благородное достоинство. Однажды, когда ему подали смертный приговор на подпись, он сказал: «Как бы я хотел не уметь писать» [6]. Когда сенат выразил ему совершенную признательность, он ответил: «Надеюсь на нее, когда заслужу». Он позволял народу присутствовать на своих упражнениях, часто декламировал публично и читал свои стихи перед собравшимися во дворце. Светоний приводит эти разные черты без датировки, как обычно, но они, несомненно, относятся к первым годам правления Нерона, и некоторые из них мы встретим у Тацита в соответствующих местах.

В первое января после восшествия на престол он принял консульство, взяв себе в коллеги Анстиция Вета.

НЕРОН КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ. – Л. АНСТИЦИЙ ВЕТ. ОТ ОСН. РИМА 806. ОТ Р. Х. 55.

Когда магистраты, согласно обычаю, возобновили клятву соблюдать постановления императоров, Нерон не позволил своему коллеге присягать в соблюдении его собственных указов: и эта умеренность снискала ему великие похвалы со стороны сенаторов, которые охотно предоставляли этому юному сердцу возможность вкусить удовольствие от добрых дел, даже в мелочах, дабы побудить его заслужить ту же славу в делах более значительных.

Еще более рукоплескали его снисходительности к Плавтию Латерану, которому он разрешил вернуться в сенат, откуда его справедливо изгнали за разврат с Мессалиной. И почти во всех речах, которые он произносил на заседаниях сената, он говорил лишь о милосердии, торжественно обещая следовать этой добродетели. Тацит предполагает, что Сенека, составлявший для него эти речи, был рад зафиксировать мудрые уроки, которые он давал своему августейшему ученику, или даже продемонстрировать блеск своего ума. Почему бы и нам не предположить с равной долей вероятности, что Сенека, разглядев склонность Нерона к жестокости, стремился противостоять ей с помощью максим, которые вкладывал в его уста? Именно с этой целью он написал и посвятил Нерону трактат о милосердии, который сохранился до наших дней.

Не ошибется тот, кто припишет его советам, а также советам Бурра все доброе, что совершалось под властью Нерона в начале его правления. Юный принц думал лишь о том, как бы развлечься. Он не любил государственные дела: лишь праздность и распутство имели для него привлекательность. Долгое время вынужденный повиноваться властной матери и стесненный почтением, которое, вопреки себе, испытывал к талантам и добродетелям наставников, воспитавших его в детстве, он теперь опьянялся радостью от осознания, что вышел из-под опеки и свободен распоряжаться своей личностью и поступками. Таким образом, он без труда позволял Агриппине с одной стороны, Сенеке и Бурру – с другой, брать на себя или оспаривать всю полноту власти. Поскольку два министра вскоре возобладали над матерью, а они были людьми достойными и мудрыми, государственные дела управлялись хорошо, без вмешательства Нерона, или, вернее, именно потому, что он в них не вмешивался; и пока они сохраняли свое влияние, хорошее управление поддерживалось, по крайней мере, в значительной степени.

В этом заключается основание той оценки, которую впоследствии давал Траян началу правления Нерона. Он говорил, что немногие принцы могут похвастаться тем, что сравнятся с первыми пятью годами этого столь порицаемого и ненавистного императора. И все же в течение этих пяти лет Нерон отравил своего брата и убил свою мать. Но Траян различал общий ход дел и поступки принца. Нерон уже тогда был чудовищем пороков и жестокости; но он позволял действовать своим министрам, которые были мудры и умелы. Природная свирепость его характера в полной мере проявилась в злополучной смерти Британика, которую мне теперь предстоит рассказать.

Эта смерть была вызвана (кто бы мог подумать?) падением влияния Агриппины, которая, будучи прежде злейшим врагом Британика, теперь, при изменившихся обстоятельствах, хотела сделать его опорой и средством против своего сына. Сама она навлекла на себя немилость своими вспышками и насилием, которые первоначально были направлены против тайной любви Нерона к вольноотпущеннице по имени Акте.

Октавия, супруга Нерона, была молода и добродетельна; но, как говорит Тацит, то ли по злой судьбе, то ли потому, что запретное всегда привлекательнее, Нерон испытывал к Октавии лишь отвращение и неприязнь, а любовь он почувствовал к Акте, будучи втянут в порок двумя молодыми развратниками, Отоном и Сенеционом, которые, допущенные к его увеселениям и став поверенными тайн, которые он хотел скрыть от матери, полностью овладели его умом, сначала без ведома Агриппины, а затем, несмотря на ее попытки отстранить их, когда она узнала об их махинациях.

Что особенно странно, так это то, что Бурр и Сенека не противились склонностям принца. Опасаясь разозлить его своим сопротивлением и увидеть, как он, выйдя из себя, посягнет на честь первых дам Рима, они не находили ничего плохого в том, чтобы он удовлетворял свои страсти с вольноотпущенницей. Сенека пошел еще дальше, позволив своему другу Аннею Серену прикрывать своим именем любовь Нерона к Акте: до такой степени добродетель этих язычников была несовершенна и запятнана пороками. Бурр и Сенека, руководствуясь ложной мудростью, считали, что, пожертвовав малым, спасают главное. Но страстями нельзя управлять таким образом. То, что им уступают, становится приманкой для новых требований; и Нерон, воспользовавшись согласием тех, кто должен был его удерживать, решил, что ему все дозволено, дал себе полную волю и больше не признавал никаких ограничений.

Агриппина не проявляла того же попустительства, что Сенека и Бурр, но впала в другую крайность. Вместо того чтобы терпеливо ждать раскаяния или, возможно, охлаждения страсти сына, она яростно громила его. «Как! – восклицала она. – Вольноотпущенница – соперница Октавии! Акте – невестка Агриппины!» Она произносила тысячи подобных речей, полных яростных нападок, которые, вместо того чтобы погасить огонь, разжигали его еще сильнее. В результате Нерон, побежденный страстью, сбросил ярмо послушания матери и полностью отдался под влияние Сенеки. Светоний добавляет, что он даже задумался о женитьбе на Акте и, чтобы подготовить почву для этого брака, предпринял попытку выдать ее за потомка древних царей Пергама, найдя консуляров, готовых по его просьбе поклясться в истинности этой вымышленной генеалогии.

Тогда Агриппина осознала свою ошибку и попыталась исправить ее ласками, еще более неуместными, чем ее вспышки. Она признавалась сыну, что была чрезмерно сурова, и даже предлагала свои покои, чтобы облегчить его встречи с Акте. Нерон не обманулся этим внезапным смягчением тона, и его друзья предупреждали его опасаться козней женщины, всегда violentной, а теперь еще и скрывающейся под маской.

Она действительно вскоре вернулась к своему характеру и воспламенилась из-за повода, о котором никто не мог бы подумать, что она сочтет его оскорбительным. Нерон, осматривая драгоценности, бриллианты и другие украшения, которые носили прежние императрицы, выбрал самое прекрасное и отправил это своей матери. Агриппина восприняла этот дар как оскорбление.

«Они не хотят меня украшать, – сказала она, – но обобрать. Всё принадлежит мне, а мой сын выделяет мне долю». Эти слова были переданы Нерону, причем в преувеличенном виде, и он, разгневанный на тех, кто подпитывал и поддерживал гордыню его матери, отстранил Палласа от управления императорской казной и финансов, должностей, которые тот занимал при Клавдии и сохранял после его смерти.

Агриппина, пораженная этим жестоким ударом, перестала сдерживаться и тогда же крайне неосмотрительно впутала Британника в свои речи. Она осмелилась сказать Нерону в лицо, что Британник растет и скоро будет способен занять место своего отца, унаследовав власть, единственно достойным и законным наследником которой он является, тогда как чужак, введенный в императорскую семью посредством незаконного усыновления, лишь оскорбляет свою мать все новыми унижениями.

«Да, – добавила она, – я признаю все зло, которое причинила этому несчастному дому: мои кровосмесительные браки, яд, которым я сократила дни Клавдия. Как я благодарна себе и богам за то, что мой пасынок ещё жив! Я пойду с ним в лагерь, чтобы преторианцы увидели и услышали, с одной стороны, дочь Германика, а с другой – хромого старого солдата и учителя, запятнанного изгнанием, которые на таких прекрасных основаниях претендуют на власть над миром!»

Пока она говорила с этой яростью, она угрожала сыну жестами, осыпала его самыми оскорбительными эпитетами, призывала мстительные тени Клавдия и Силана и упрекала его в стольких преступлениях, совершенных ради него, за которые она получила такую скверную награду.

Вся эта ярость Агриппины не принесла ей никакой пользы и погубила Британника. Нерон и без того был склонен видеть в брате опасного соперника, а недавний случай усилил его опасения, показав, что Британник начинает осознавать себя.

Во время Сатурналий, среди прочих развлечений, которыми забавлялся молодой император со сверстниками, играли в «царя», и жребий выпал Нерону. Он раздавал приказы, не обидные и не унизительные для других. Но Британнику он велел встать, выйти в середину круга и спеть песню. Он надеялся, что этот юный принц, никогда не бывавший даже на скромных пирах, не говоря уже о разгульных, растеряется и вызовет смех у присутствующих.

Но Британник твердым голосом запел стихи, из которых следовало, что он лишен верховного положения, которое занимал его отец. Все присутствующие были тронуты состраданием, и тем явственнее выражали его, что ночь и веселье игры изгоняли всякое притворство.

Этот случай стал известен публике, и остроумный поступок Британника пробудил во многих сердцах симпатию к нему. Нерон же ощутил сильное беспокойство, разжегшее его ненависть. Утомленный угрозами матери и убежденный, что опасность растет вместе с возрастом Британника, которому скоро должно было исполниться четырнадцать лет [7], он решил не медлить с преступлением, от которого, как ему казалось, зависела его безопасность.

Но выдвинуть против Британника какое-либо обвинение было невозможно, а открытое насилие над братом Нерон не осмеливался применить. Поэтому он решил прибегнуть к яду и обратился за этим к трибуну преторианской когорты Туллию Поллиону, который стерег отравительницу Локусту, столь услужливо использованную Агриппиной для убийства Клавдия.

Не составило труда найти способ дать яд юному принцу, так как уже давно позаботились о том, чтобы окружить его людьми без чести и совести.

Действительно, в первый раз он был отравлен теми самыми, кто должен был заботиться о его воспитании. Но то ли природа сама помогла ему быстрым очищением, то ли яд был приготовлен так, чтобы не проявлять свою зловредность сразу, – Британник отделался лишь легким недомоганием.

Нерон, не терпевший промедления, пришел в ярость против трибуна и Локусты. Он угрожал первому и ударил вторую, едва не отправив ее на казнь. А когда она оправдывалась, что ослабила дозу, чтобы избежать огласки и скрыть свое деяние, он ответил:

«Правда, я, конечно, боюсь закона. Как прекрасно с вашей стороны, из страха перед пустыми слухами и ради собственной защиты, медлить с обеспечением безопасности вашего принца!»

Они успокоили его, пообещав умертвить Британника смертью столь же быстрой, как если бы его поразила молния. Новый яд, в который вошли самые сильнодействующие вещества, был приготовлен рядом с покоем императора.

Сначала он испытал его на козленке, но, так как животное прожило пять часов, приказал снова прокипятить яд, чтобы усилить его действие. И остался доволен лишь тогда, когда, испытав его на поросенке, увидел, что тот умирает мгновенно.

Наконец, он пожелал лично присутствовать при исполнении своего приказа и выбрал для этой трагической сцены собственный пир.

Был обычай, чтобы дети императоров ели сидя, с юными патрициями своего возраста, на глазах у родителей, но за отдельным столом, где подавали более скромные блюда, чем на главном. Британник также имел свой маленький стол, так как ещё носил детскую тогу. Его виночерпий был посвящён в заговор и назначен исполнителем. Церемония пробы [пищи], которую соблюдали для юного принца, создавала затруднение. Вот какое нашли решение: ему подали напиток после обычной пробы, но жидкость была так горяча, что он не мог её пить, и в холодную воду подмешали яд. Действие его было столь ужасным, что в тот же миг Британник лишился дыхания и дара речи и упал без чувств.

Смятение охватило всех присутствующих: неосторожные бросились бежать, но те, кто мыслил глубже, наблюдали за выражением лица Нерона, который, не меняя позы, спокойно полулежа и делая вид, что ничего не знает, сказал, что это обычный припадок Британника, что с детства он страдал эпилепсией и что вскоре к нему вернутся чувства. Нерону не было ещё и восемнадцати, но его равнодушный взгляд уже имел твёрдость закоренелого тирана.

Однако Агриппина была так потрясена, ужас и отвращение так явно отразились на её лице, несмотря на все усилия сохранить самообладание, что все убедились в её невиновности, как и в невиновности Октавии. У неё действительно были причины для страха: она теряла последнюю опору и понимала, что отравление брата прокладывает путь к убийству матери. Но, оправившись от первого потрясения, она взяла себя в руки. Октавия, хотя и юная, тоже научилась скрывать свою скорбь, нежность и все естественные чувства.

Итак, когда тело Британника унесли на руках, пир продолжился с той же безмятежностью и видимостью веселья, что и прежде.

В ту же ночь свершились смерть и погребение Британника. Погребальный костёр был приготовлен заранее, и тело принца сожгли и похоронили на Марсовом поле с весьма скромной пышностью. Дион пишет, что его покрыли гипсом с головы до ног, чтобы скрыть следы яда, проступившие наружу, но сильный дождь размыл гипс, сделав предосторожность отравителей бесполезной. Тацит упоминает лишь о дожде, который сочли знаком гнева богов за это ужасное злодеяние. Всё это не столь важно. Но что действительно показывает, на ложны и порочны человеческие суждения, так это то, что многие не находили происшедшее особенно удивительным, ссылаясь на старинные примеры братской зависти и на природу верховной власти, которая не терпит соперников.

С Британником угас дом Клавдиев, который, блиставший в республике величайшей славой, дал Риму трёх императоров. Локуста в награду за своё преступление получила обширные земли, а чтобы её пагубное искусство не пропало, Нерон позаботился дать ей учеников.

Он, однако, подумал о том, чтобы, если возможно, ослепить глаза толпы. В вывешенном эдикте он оправдывал поспешность, с которой были отданы последние почести его жертве, говоря, что следовали древнему обычаю не устраивать зрелища из похорон тех, кого унесла ранняя смерть, и сокращать церемонии. Он добавил, что, потеряв брата, возлагает все надежды на государство, а сенат и народ, со своей стороны, должны удвоить преданность своему принцепсу, оставшемуся единственным в семье, рождённой для верховной власти.

Затем он щедро одарил первых лиц при дворе, и Бурр с Сенекой не были забыты. С полным основанием удивлялись, что люди, гордившиеся строгой добродетелью, отчасти разделили добычу с убитого принца и обогатились его городскими и загородными домами. Их единственным оправданием (если это можно назвать оправданием в таких обстоятельствах) были прямые приказы императора, который, чувствуя свою вину, хотел купить прощение щедротами. Они и сами не были спокойны за свою судьбу, видя, что этим громким преступлением Нерон начал освобождаться от их слабых уз. Однако они не отказались от своих должностей и решили продолжать делать всё возможное для блага, раз уж им не дозволялось делать всё, что они хотели.

Но Агриппина оставалась неумолимой: ни подарки, ни ласки не могли смягчить её. Её гнев, без сомнения, имел веские основания, если бы она сумела держать его в определённых границах и отличать законную строгость от неистовства и дерзости. Она обнимала Октавию, часто вела тайные беседы с друзьями; всегда алчная до денег, теперь она проявляла больше активности, чем когда-либо, чтобы собрать их со всех сторон, словно готовясь к какому-то великому предприятию; она милостиво принимала военных, выказывала уважение к именам и добродетелям знати, ещё оставшейся от древних римских семей. Одним словом, все её поступки, казалось, указывали на то, что она пытается создать против сына партию и найти вождя, который возглавил бы её.

Нерон, узнав об этом, отнял у неё стражу. Чтобы отвадить от неё придворных, он выселил её из дворца и поселил в доме, принадлежавшем Антонии, матери Клавдия. Туда он иногда наведывался, но в сопровождении центурионов и, холодно поцеловав и пробормотав несколько ничего не значащих слов, удалялся.

«Нет в мире ничего более хрупкого, – говорит Тацит [8], – и подверженного более внезапным переменам, чем заимствованная власть, не имеющая собственных корней». В одно мгновение дом Агриппины опустел. Никто не стремился утешить её, никто не оказывал ей почтения, кроме немногих женщин, и то некоторые из них действовали скорее из ненависти, чем из привязанности.

Вот что побудило Юнию Силану, женщину знатного рода, более красивую, чем благоразумную, некогда бывшую замужем за Силием, который, как я уже говорил, развелся с ней по наущению Мессалины, отправиться к Агриппине. Она была тесно связана с Агриппиной. Но эта дружба превратилась в тайную вражду после того, как Агриппина отговорила Секстия Африкана, юношу знатного происхождения, от брака с Силаной, сказав ему, что та ведет дурную жизнь и уже увядает. Агриппина поступила так из чистой злобы, ибо вовсе не собиралась оставлять Африкана себе, а лишь хотела помешать ему заключить выгодный брак, тем более что его избранница не имела детей. Силана была глубоко уязвлена, а подобные обиды между женщинами не прощаются: она решила воспользоваться опалой Агриппины, чтобы отомстить ей, окончательно погубив.

Итак, она задумала не возобновлять старые обвинения, которые уже сделали свое дело, ни упрекать ее в скорби по поводу смерти Британника или в неосторожных жалобах на оскорбления, которые Октавия терпела от неблагодарного супруга. Она приписала ей намерение возвести на престол Рубеллия Плавта, который, как и Нерон, через свою мать Юлию, дочь Друза, сына Тиберия, считал Августа своим прадедом, а саму Агриппину – вновь взойти на трон, выйдя за него замуж. Силана разработала свой план вместе с двумя своими клиентами, Итурием и Кальвисием, которые передали его Атимету, вольноотпущеннику Домиции [9], тетки Нерона по отцу. Между Домицией и Агриппиной царили вражда и ревность. Поэтому Атимет с радостью ухватился за возможность навредить врагу своей госпожи и, чтобы довести обвинение до императора, обратился к миму Парису, также вольноотпущеннику Домиции, который, развлекая принца своим искусством, имел доступ во дворец. Парис не теряет ни минуты и тут же отправляется к Нерону.

Ночь была уже на исходе, а Нерон все еще пировал, предаваясь вину. Парис входит с мрачным и печальным видом и во всех подробностях излагает все, что только что услышал. Нерон был так напуган, что в первом порыве хотел умертвить свою мать и Плавта. Он даже подумывал, согласно Фабию Рустику, современному историку, цитируемому Тацитом, сместить Бурра как ставленника Агриппины, который из благодарности действовал с ней заодно. Фабий добавлял, что документы о назначении префектом претория были уже подготовлены в пользу Цецина Туска, сына кормилицы Нерона, и что именно Сенека своим влиянием спас тогда Бурра. Как бы то ни было, Тацит не подтверждает этот факт, но достоверно то, что Нерона удалось отговорить от немедленного убийства матери лишь после того, как Бурр пообещал исполнить его приказ, если ее вина будет доказана. Однако мудрый министр указал ему, что любой обвиняемый, а тем более мать, имеет право потребовать, чтобы его выслушали; что обвинители не явились; что против Агриппины пока есть лишь слова, исходящие из враждебного дома; и что дело, учитывая его важность, заслуживает более тщательного рассмотрения, чем это позволяла ночь, большей частью проведенная в пиршестве.

Когда страх принца немного утих, с наступлением дня Бурр и Сенека в сопровождении нескольких вольноотпущенников отправились к Агриппине, чтобы сообщить ей о выдвинутых против нее обвинениях и потребовать, чтобы она либо оправдалась, либо готовилась понести заслуженное наказание за такое преступление. Бурр говорил резко и угрожающе, что, будучи мало совместимым с почтением, подобающим матери императора, по мнению Тацита, хорошо согласуется с рассказом Фабия Рустика об опасности, которой тогда подвергался сам Бурр, и которая заставляла его опасаться любых подозрений в соучастии. Впрочем, присутствие вольноотпущенников могло заставить его держаться настороже, чтобы не дать повода для доносов этим низким душам.

Агриппина тем яростнее защищалась, чем сильнее ее пытались унизить. «Я не удивлена, – сказала она [10], – что Силана, никогда не имевшая детей, не знает чувств, которые природа вкладывает в материнское сердце. Ведь мать не меняет детей, как бесстыдница меняет любовников. Я понимаю, что движет Итурием и Кальвисием: разорившись из-за своих пороков, они видят последнее средство в том, чтобы заслужить милость стареющей женщины, служа ее ревнивой ярости против меня. Но их продажное обвинение, конечно, не имеет достаточного веса ни для того, чтобы обвинить меня в попытке убийства сына, ни для того, чтобы побудить императора совершить матереубийство. Что касается Домиции, я была бы ей благодарна за ее ненависть ко мне, если бы она превратила ее в соперничество в доброте и услугах моему сыну, вместо того чтобы сочинять через своего любимца Атимета и мима Париса столь же нелепый, сколь и оскорбительный вымысел. Она занималась украшением своих прудов на берегу Бай, в то время как я добивалась для моего сына усыновления Клавдием, проконсульской власти, назначения консулом и прочих преимуществ, которые стали ступенями к трону. Если хотят обявить меня виновной, пусть представят хотя бы одного свидетеля, который обвинит меня в попытке подкупить преторианские когорты в городе или легионы в провинциях, или в том, что я вступила в сговор с кем-либо, будь то раб или вольноотпущенник, для злого умысла. Я могла бы надеяться жить при Британнике как императоре. Но если бы Плавт или кто-то другой держал бразды правления, разве не нашлось бы обвинителей, которые упрекнули бы меня не в неосторожных словах, вызванных слишком горячей любовью, а в преступлениях, от которых может избавить мать только сын?»

Эта горячая речь сильно подействовала на слушателей, и вместо того чтобы настаивать на обвинении, они стали успокаивать разгневанную Агриппину. Она потребовала встречи с сыном и, получив ее, даже не пыталась оправдываться, как будто ее невиновность не могла вызывать сомнений. Она также не стала говорить о своих благодеяниях, чтобы не показалось, что она упрекает его, но потребовала – и добилась – наказания доносчиков и наград для своих друзей. Фений Руф получил должность смотрителя продовольствия, Аррунций Стелла – организатора игр, которые тогда готовил император, Г. Бальбилл – префектуру Египта. Управление Сирией было обещано Антею, но под разными предлогами исполнение этого обещания откладывалось, и Антей остался в городе. Силана была отправлена в изгнание, Итурий и Кальвизий – в ссылку, Атимет казнен. Парис был слишком нужен для удовольствий принца, чтобы его не пощадили: более того, на следующий год Нерон добился судебного решения о признании его свободнорожденным, не боясь оскорбить тетку ради комедианта, который его развлекал, и лишить ее права патроната над бывшим рабом. Что касается Плавта, то о нем пока не было сказано ни слова.

Неудача обвинителей Агриппины не остановила некоего Пета, который выдвинул аналогичное обвинение в государственной измене против Палланта и Бурра. Он утверждал, что они сговорились передать власть Корнелию Сулле, который, помимо блеска своего имени, был зятем Клавдия, женившись на его дочери Антонии. Обвинение было совершенно бездоказательным, а личность обвинителя не внушала доверия. Это был человек, опороченный своим занятием – скупкой конфискованных имуществ, продававшихся с аукциона в пользу казны, и наживавшийся на несчастьях других.

Невиновность Палласа [Pallas] не вызвала подозрений, но его надменность поразила всех. Когда некоторые из его вольноотпущенников были названы соучастниками [в преступлении], он ответил, что в своем доме никогда не выражал свои желания иначе, как кивком головы или жестом руки, а если требовалось более подробное обяснение, то писал, чтобы избежать словесного общения со слугами. Бурр [Burrhus], хотя и обвиненный, участвовал в суде среди судей. Обвинитель был приговорен к изгнанию, а записи, которые он использовал для придирок к гражданам под предлогом защиты интересов казны и взыскания старых долгов с частных лиц, были сожжены.

В конце года Тацит отмечает, что император очистил город религиозным обрядом, называемым лустрация [lustratio], потому что молния ударила в храмы Юпитера и Минервы.

Нерон назначил консулами на следующий год Квинта Волузия [Q. Volusius] и Публия Сципиона [P. Scipio].

КВИНТ ВОЛУЗИЙ САТУРНИН. – ПУБЛИЙ КОРНЕЛИЙ СЦИПИОН. 807 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 56 ГОД ОТ Р.Х.

В их консульство Нерон придумал развлечение, совершенно недостойное его высокого положения: он начал разбойничать на улицах. С наступлением ночи он выходил, переодетый то так, то иначе, в сопровождении таких же безумных молодых людей. Он бродил по всему городу, нападал на возвращавшихся с ужина, избивал их, ранил, если те сопротивлялись, а иногда даже сбрасывал в сточные канавы. Он врывался в таверны и дома разврата, грабил и уносил все, а для дележа добычи устроил в своем дворце рынок, где награбленное за ночь продавалось с аукциона. Сначала его не узнавали, и, поскольку он оскорблял всех подряд – мужчин и женщин, его не раз избивали, оставляя следы на лице. Сенатор по имени Монтан [Montanus] так сильно его поколотил, что Нерон вынужден был отлеживаться. Однако, считая все это игрой, он не думал о мести. Но когда Монтан узнал, с кем имел дело, и по глупости написал ему с извинениями, то получил страшный ответ: «Как! Человек, который избил Нерона, еще жив?!» – и был вынужден покончить с собой. После этого случая Нерон стал не умнее, но осторожнее: в ночных вылазках его сопровождали на расстоянии трибуны и солдаты гвардии с приказом не вмешиваться, пока дело не зайдет слишком далеко, но в случае серьезной стычки – бросаться на помощь и пускать в ход оружие.

Хуже всего было то, что дурной пример нашел подражателей. У Отона [Othon] была своя шайка, и его забавой было хватать тех, кто из-за возраста или опьянения не мог сопротивляться, и издеваться над ними. Многие другие, прикрываясь именем Нерона, творили такие же или еще большие бесчинства, так что город превратился в лес, а ночи – в плен. Эта непристойная забава так нравилась Нерону, что он захотел повторить ее днем – в театре.

В предыдущем году он отменил охрану, обеспечивавшую порядок на представлениях, якобы чтобы уберечь солдат от разлагающей дисциплину среды и дать народу больше свободы. Но свобода быстро превратилась в распущенность. Соперничество пантомимов [pantomimes] разжигало распри, а зрители, не менее глупые, чем те, кого они наблюдали, принимали ту или иную сторону. Начинались драки и побоища, которые Нерон с удовольствием подогревал, то скрываясь в толпе, то открыто появляясь и подстрекая к схватке. Когда ссора разгоралась и в ход шли камни и обломки скамей, он сам участвовал в битве, швыряя в народ все, что попадалось под руку, и в одном из таких случаев ранил претора в голову.

Поскольку театральные раздоры накаляли обстановку в городе и могли привести к последствиям, опасным для государства, благоразумные люди убедили Нерона навести порядок. Пантомимы были изгнаны из Италии, а охрана восстановлена у всех входов в театр.

В этом году произошло мало значительных событий. Наиболее примечательным был спор в сенате о вольноотпущенниках, чье наглое поведение по отношению к патронам требовало обуздания. Многие утверждали, что единственным действенным средством было бы предоставить патронам право снова обращать в рабство неблагодарных вольноотпущенников. «Самое строгое наказание, которое сейчас грозит вольноотпущеннику от патрона, – говорили они, – это ссылка за двадцать [11] миль от Рима, где он может приятно проводить время на побережье Кампании. Это слишком слабая узда, чтобы удержать этот народ в повиновении».

Консулы сочли дело слишком важным, чтобы решать его без участия принцепса, и отказались обсуждать вопрос, не получив его указаний. Действительно, вольноотпущенники составляли многочисленную прослойку, занимая все низшие должности в гражданском обществе; даже большинство всадников и сенаторов происходили из их числа. Те, кто защищал вольноотпущенников, ссылались на Тацита, указывая, что существовало два способа дарования свободы: менее торжественный, оставлявший хозяину право передумать, и утвержденный магистратом, после которого возврата уже не было. «Патроны должны хорошо подумать, прежде чем дарить свободу, если хотят, чтобы это было бесповоротно».

Это мнение возобладало. Нерон написал сенату, что если патрон считает себя вправе жаловаться на вольноотпущенника, его следует выслушать и принять решение по обстоятельствам, но не стоит вводить общий закон, противоречащий древнему праву. Так поступал Клавдий, который, как мы уже говорили, сурово наказывал неблагодарных вольноотпущенников, не ущемляя привилегий всего сословия. Нерон, защищая вольноотпущенников от новых строгостей, все же следил, чтобы они не выходили за пределы своего статуса. Долгое время он не допускал в сенат сыновей вольноотпущенников, а тех, кого туда провели его снисходительные предшественники, лишал почестей.

Сенат еще сохранял свободное осуществление своей власти, по крайней мере в тех делах, в которых принцепс не считал нужным принимать участие. Претор Вибуллий приказал отправить в тюрьму нескольких лиц, проявивших буйство в спорах о пантомимах, но трибун Антистий велел их освободить. Вибуллий пожаловался сенату, который осудил своеволие трибуна и запретил его коллегам посягать на права преторов и консулов. Было даже составлено постановление в нескольких пунктах, чтобы ограничить эту власть, которая при республиканском правлении не раз заставляла сенат трепетать. Реформа распространилась и на эдилов – как курульных, так и плебейских, – которым предписали, в пределах какой суммы они могут налагать штрафы и какие наказания им дозволено применять.

В то же время народный трибун Гельвидий Приск вступил в конфликт с Обультронием Сабином, одним из квесторов, отвечавших за хранение государственной казны; и, возможно, именно по этому поводу управление казной снова было отнято у квесторов и возвращено, согласно установлению Августа, бывшим преторам, чей более зрелый возраст казался более подходящим для столь важной должности. По этому вопросу было несколько изменений, о которых мы рассказывали каждый в своем месте. Порядок, восстановленный Нероном, оказался более устойчивым и продержался долгое время.

Тацит завершает описание событий этого года смертью двух знатных лиц. Первый – Каниний Ребил, консулярий, чьи глубокие познания в законах и богатство ставили его в число первых сенаторов. Состарившись и ослабев, он освободил себя от тягостной жизни и страданий, которые были справедливым возмездием за юношеские распутства, вскрыв себе вены. По-видимому, это тот самый Каниний Ребил, о котором мы говорили, что Юлий Грецин отказался от его даров из-за его дурных нравов. Луций Волузий, умерший примерно в то же время, более достоин уважения: он был чрезвычайно богат, но честным путем и благодаря разумной бережливости, и настолько умерен в поведении, что сумел дожить до девяноста трех лет, несмотря на правление стольких жестоких императоров.

Нерон принял второе консульство, взяв себе в коллеги Луция Пизона.

НЕРОН КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ II – Л. КАЛЬПУРНИЙ ПИЗОН. 808 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 57 ГОД ОТ Р. Х.

Год второго консульства Нерона снова не отмечен событиями, достойными упоминания, если только, как говорит Тацит [12], не занимать перо описанием и восхвалением фундамента и каркаса деревянного амфитеатра, который Нерон возвел на Марсовом поле. Но, продолжает этот серьезный историк, подобные пустяки годятся для городских дневников; история требует более значительных предметов.

Поскольку все, что относится к нравам, всякий акт мягкости и человечности должно считать важным, мы приведем здесь, согласно Светонию, что Нерон не запятнал свой амфитеатр кровью: если во время игр там и проливалась кровь из ран, то, по крайней мере, ни один гладиатор не лишился жизни, и даже преступники, сражавшиеся со зверями, остались живы. В этом уважении к человеческой жизни Нерона не узнать. Без сомнения, в данном случае он вдохновлялся Сенекой. Но это был напрасный урок, которым ни император, ни народ не сумели воспользоваться.

Факты, которые Тацит приводит за этот год, в основном делают честь правлению Сенеки и Бурра: колонии в Капуе и Нуцерии, приходившие в упадок, были укреплены отправленными туда ветеранами, получившими те же права, что и прежние жители; народу была роздана щедрая подачка в четыреста сестерциев на человека [13]; казна, истощенная и неспособная поддерживать свой кредит, получила из императорской кассы заем в сорок миллионов сестерциев [14]; магистратам и императорским прокураторам в провинциях было запрещено устраивать празднества и зрелища, чтобы этими публичными увеселениями они не смягчали гнев угнетенных народов и не избегали таким образом наказания за свои проступки. К числу похвальных мер можно отнести и снисхождение, проявленное к Луцию Варию, консулярию, который, будучи некогда осужден за казнокрадство или вымогательство, был восстановлен в звании сенатора.

Дело о… Не знаю, что думать о мнимой милости, оказанной публике с помощью маленькой хитрости, которую один современный писатель расхвалил больше, чем Тацит. Я просто изложу факт. С каждой продажи раба взималась двадцать пятая часть цены, и этот налог платил покупатель. Согласно новому постановлению, этот же налог должен был платить продавец. Очевидно, что это была иллюзия, и в обоих случаях выходило одно и то же, поскольку продавец неизбежно добавлял к цене раба уплаченный им налог. Но приносила ли эта иллюзия какой-то полезный эффект? Предоставляю судить читателю.

Дело Помпонии Грецины заслуживает нашего особого внимания. Эта знатная дама, жена Авла Плавтия, получившего малый триумф за победы над народами Британии, была обвинена, по словам Тацита, в «чужеземном суеверии», что большинство комментаторов не без оснований обясняют христианством, которое в то время проповедовали в Риме св. Петр или его ученики. Она была отдана на суд своего мужа, который, собрав родственников, по древнему обычаю разобрал дело и по их мнению обявил свою жену невиновной.

То, что Тацит сообщает нам о поведении Помпонии, нисколько не позорит христианское вероисповедание. Она была близка к Юлии, дочери Друза, и когда эта принцесса погибла из-за козней Мессалины, Помпония облачилась в траур и носила его неуклонно в течение сорока лет, что ей ещё оставалось жить, сохраняя в своей внешности признаки скорби, которую она хранила в глубине души. Эта верность в дружбе не навлекла на неё немилости при жизни Клавдия и принесла ей уважение при последующих императорах.

Несколько знатных лиц, имевших власть в провинциях, были обвинены в грабежах и несправедливостях, которые они там совершили; лишь один был осуждён. Коссутиан Капитон, человек с дурной репутацией, покрытый позором, после того как жестоко занимался в Риме доносительством, полагал, что сможет тем более тиранить Киликию, управление которой ему досталось. Киликийцы преследовали его с такой энергией и твёрдостью, что, несмотря на все его способности и наглость, он отказался защищаться и был осуждён за вымогательство.

Эприй Марцелл, ещё одно орудие тирании, оказался удачливее, хотя был столь же преступен. Его обвиняли ликийцы, которых он крайне угнетал. Но он так ловко интриговал, так усердно вёл подкоп, что не только был оправдан, но и некоторые из его обвинителей были наказаны изгнанием.

Что касается Целера, римского всадника, бывшего прокуратора императора в Азии, Нерон спас его. Целер был пособником Агриппины в отравлении М. Силана. Столь тяжкое преступление гарантировало ему безнаказанность за все проступки, которые он мог совершить против азиатов. Однако его не решились оправдать. Но поскольку он был стар, дело затянули, и он умер до вынесения приговора.

Нерон стал консулом и на следующий год, а его коллегой был Валерий Мессала, чей прадед, то есть знаменитый оратор Мессала, занимал консульство восемьдесят девять лет назад вместе с Августом, прадедом Нерона.

НЕРОН КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ III – ВАЛЕРИЙ МЕССАЛА. ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА 809. ОТ Р. Х. 58.

Принцепс проявил весьма уместную щедрость по отношению к Мессале, своему коллеге, чья добродетельная бедность требовала поддержки. Он назначил ему ежегодный доход в пятьсот тысяч сестерциев [15], чтобы помочь ему поддерживать блеск своего имени и семьи. Он также назначил пенсии Аврелию Котте и Гатерию Антонину, хотя они не находились в таком положении, как Мессала, и растратили на роскошь огромные состояния, полученные от отцов. Таковы подробные примеры благодеяний Нерона, о которых Тацит сообщает нам, тогда как Светоний упоминал о них лишь в общих чертах.

Одно знаменитое судебное дело живо заинтересовало публику, и хотя обвиняемый заслуживал ненависти многих граждан первого ранга, его осуждение всё же нанесло некоторый урон репутации Сенеки. Мы уже не раз упоминали о Суиллии, чья жизнь была полна разнообразных приключений. Квестор Германика, изгнанный Тиберием, возвращённый Калигулой, всемогущий при Клавдии благодаря огромному влиянию и продажному красноречию, при Нероне он не был так унижен, как того желали его враги, и предпочитал казаться виновным, а не умоляющим. Многие полагали, что именно для его угнетения в начале этого правления были возобновлены положения закона Цинция и наказания, которые он предписывал для адвокатов, принимавших деньги от своих клиентов. И Суиллий громко жаловался на это. Он приписывал эту уловку Сенеке и, будучи от природы гордым, а также ободрённым преклонным возрастом, произносил против него жестокие invective, которые я приведу по Тациту как речь врага, который преувеличивает, выдаёт за достоверное факты, основанные лишь на оскорбительных слухах, но в чьих словах всё же может быть доля правды.

Он обвинял Сенеку в том, что тот преследует друзей Клавдия, при котором сам заслужил своё изгнание. Он добавлял, что этот наставник, привыкший к праздным занятиям и умеющий лишь поучать юных учеников, завидует тем, кто владеет живым и мужественным красноречием в защиту граждан. «Я, – говорил он, – был квестором Германика, а Сенека – развратителем его семьи. Кто более преступен: тот, кто получает добровольное вознаграждение за почтенную услугу, или тот, кто вступает в прелюбодейную связь с принцессами? О, прекрасная мудрость! О, изумительные философские наставления тех, кто научился за четыре года милости нажить триста миллионов сестерциев [16]! Он расставил свои сети в Риме, куда попадают все богатые наследства, и он – универсальный наследник тех, у кого их нет. Он разоряет Италию и провинции своими безмерными ростовщическими процентами. Что до меня, я владею лишь скромным состоянием, добытым трудом. Да, я приму обвинение, я брошу вызов всем опасностям, но не стану смиренно склоняться перед тем, кто лишь недавно возвысился и чьё благополучие не насчитывает и четырёх лет».

Видно, что Суилий возобновляет против Сенеки старую клевету о якобы имевшем место прелюбодеянии с Юлией, дочерью Германика. Возможно, он также хотел дать понять, что его враг в настоящее время состоит в подобной связи с Агриппиной. Ибо такие слухи ходили, хотя это совершенно неправдоподобно, и Тацит не намекает на малейшее подозрение в этом. Упреки, которые Суилий адресует Сенеке по поводу его огромных богатств, более обоснованны. Мы сможем поговорить об этом в другом месте и постараемся беспристрастно взвесить доводы, которые сам богатый философ привел в свою защиту по этому вопросу.

Не преминули донести Сенеке все речи Суилия в его собственных выражениях, а то и еще более преувеличенных и одиозных. Месть последовала незамедлительно: Суилий был обвинен в вымогательствах против подданных империи во время его управления Азией, а также в преступлении peculatus [присвоении государственных средств]. Но для того, чтобы вести это обвинение, необходимо было вызвать свидетелей из Азии, что давало обвиняемому годичную отсрочку. Эта задержка показалась слишком долгой, и было решено атаковать его за преступления, совершенные в Риме, свидетели по которым были под рукой.

Таким образом, его обвинили в том, что он стал причиной смерти Юлии, дочери Друза, Поппеи, Валерия Азиатика и многих других знатных лиц; в том, что добился осуждения множества римских всадников; одним словом, ему вменяли все жестокости правления Клавдия. Суилий защищался, ссылаясь на приказы Клавдия, от которых он не мог отказаться. Но Нерон лишил его этой возможности, заявив, что, согласно записям его отца, никто не принуждался выступать обвинителем. Тогда Суилий оказался в затруднении и стал валить все на Мессалину. Эта защита была встречена очень плохо. По какой причине именно он, а не кто-либо другой, был избран орудием жестокостей бесстыдной женщины? Надо наказывать, говорили, слуг тирании, которые, пожиная плоды преступлений, взваливают сами преступления на третьих лиц.

Суилий был приговорен к изгнанию, часть его имущества конфисковали, часть оставили сыну и внучке, а местом его пребывания были назначены Балеарские острова. Впрочем, ни во время процесса, ни после приговора он нисколько не смирил своей гордыни и сделал свое изгнание приятным, живя в роскоши и удовольствиях. Обвинители хотели напасть и на его сына Нерулина, как на соучастника вымогательств, совершенных отцом в качестве наместника. Но Нерон остановил их преследование, заявив, что общественное правосудие удовлетворено.

В то же время народный трибун Октавий Сагитта, поддавшись ярости преступной страсти, совершил убийство женщины, которую любил, и тем самым погубил себя. Он воспылал безумной страстью к замужней Понтии, сначала уговорил ее уступить ему, а затем – развестись с мужем. Октавий намеревался жениться на ней, и она дала согласие. Но эта коварная женщина, получив свободу и надеясь выйти замуж за более богатого, отказалась сдержать слово. Отчаявшийся любовник явился к ней с кинжалом под одеждой в сопровождении вольноотпущенника; после обяснения, перешедшего в жалобы, упреки и угрозы, он выхватил кинжал, убил Понтию и ранил служанку, бросившуюся на помощь госпоже.

Преступление было очевидным, но вольноотпущенник, из похвальной, хоть и в столь преступном деле, преданности, взял все на себя, утверждая, что это он убил Понтию, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное его патрону. Показания рабыни развеяли этот туман; Октавий был осужден и понес наказание, предусмотренное законом диктатора Суллы против убийц, – изгнание и конфискацию имущества. Ибо такова была мягкость, или, вернее, слабость римских законов, что они не предусматривали более суровых наказаний даже за самые тяжкие преступления; а кровавые расправы императоры совершали с помощью военной силы.

Мы видели, что имя Суллы, зятя Клавдия, фигурировало в проекте заговора, приписываемого Палланту и Бурру. Нерон не забыл этого, и ничтожный ум и отсутствие талантов у Суллы не только не развеяли его подозрений, но даже усилили их, так как он вообразил, что это лишь притворство, скрывающее хитрость и коварство. Те, кто вызывал подозрения у принцепса, не могли избежать доносчиков. Некий презренный вольноотпущенник по имени Грапт, состарившийся в доме Цезарей со времен Тиберия и благодаря долгому опыту искушенный в придворных интригах, поддержал Нерона, лживо обвинив Суллу в покушении на жизнь принцепса. Вот какой случай использовал клеветник.

Мульвиев мост, ныне Ponte-Mole [Молов мост], в трех милях от Рима, был в то время местом развлечений распущенной молодежи, любившей проводить там ночи; и Нерон часто бывал там, чтобы предаваться своим безумным забавам с большей свободой за пределами города. Возвращались обычно до рассвета, и во время одного из таких возвращений случилось, что Нерон свернул с прямой дороги, чтобы отправиться в сады [17], принадлежавшие некогда Саллюстию, министру Тиберия, а его свита, возвращаясь без него обычным путем, была атакована группой молодых людей, которые позабавились, напугав их.

На этом происшествии Грапт построил свое обвинение против Суллы. Он представил случайную шутку как заранее подготовленную засаду, от которой принцепс спасся лишь благодаря особой защите богов; и хотя среди нападавших не опознали ни рабов, ни клиентов Суллы, а главное – его низкая и глупая трусость служила полным доказательством его невиновности, Грапт все равно обявил его организатором мнимого заговора. И на основании столь необоснованного обвинения Сулла был сослан в Массилию, в ожидании того времени, когда Нерон станет достаточно хозяином своих действий и достаточно смелым, чтобы пролить кровь всех, кто бросал на него тень.

[17] Сады Саллюстия – знаменитые сады (Horti Sallustiani), разбитые историком Саллюстием и позднее ставшие императорской собственностью. Примечание переводчика.

Город Путеолы [Pouzzoles] был измучен внутренними раздорами между сенатом и народом, и волнения дошли до того, что бросали камни и угрожали поджогом домов, так что можно было опасаться, будто город погибнет от ярости своих жителей. С обеих сторон в римский сенат были направлены делегации, и последний назначил знаменитого юриста Кассия разобрать эти споры и найти решение. Но столь суров был этот магистрат, что стал невыносим для обеих партий; и по его собственной просьбе об освобождении от этой миссии ему на смену были назначены два брата Скрибония, которым дали преторианскую когорту для обеспечения уважения к их власти. Устрашение, вызванное этим военным отрядом, начало успокаивать умы; и благодаря наказанию небольшого числа самых виновных, в Путеолах был восстановлен порядок.

Сенату предстояло обсудить просьбу сиракузцев, желавших получить разрешение превысить установленное законом количество гладиаторских боев. Тразея Пет выступил против и горячо отстаивал свою позицию, несмотря на мнение большинства. Он имел репутацию самого добродетельного человека своего времени, и все его поступки привлекали внимание. Поэтому многие находили удивительным, что он проявлял сенаторскую свободу в столь малозначительных вопросах, тогда как никогда не открывал рта по поводу самых важных государственных дел – тех, что касались войны и мира, законов и налогов. От него ждали либо полного молчания, либо свободы, ничем не ограниченной. Эти разговоры дошли до Тразеи, и он дал своим друзьям, передавшим ему эти слова, ответ, если осмелюсь так сказать, довольно легкомысленный. Он утверждал, что делает это ради чести сената, чтобы люди убедились: собрание, уделяющее внимание таким мелочам, не пренебрежет и важными вопросами, если в них будут допущены злоупотребления. Лучше бы он ответил – и, возможно, так и думал – что хотел предотвратить утрату права голоса и, опасаясь, чтобы обсуждения в сенате не выродились в пустую формальность, сохранить за собой посредством этих мелких споров возможность высказываться по государственным делам, когда позволят времена.

Жалобы на откупщиков.

В том же году народ сильно жаловался на невыносимый гнет сборщиков государственных податей, и Нерон задумал сделать человечеству великий подарок – отменить все налоги. Это была блистательная, но неосуществимая идея; и сенаторы, восхваляя великодушие принцепса, тем не менее указали ему, что такая отмена разорит империю, которая не может существовать без доходов; что вслед за отменой пошлин на товары потребуют отмены и налогов, уплачиваемых каждым соразмерно его имуществу; что большинство компаний по сбору государственных средств были учреждены консулами и трибунами во времена, когда римский народ пользовался демократической свободой, а последующие добавления имели целью лишь уравнять доходы с расходами; но что хорошо бы обуздать алчность дельцов, дабы они новыми притеснениями не сделали ненавистными сборы, которые столько лет переносились без ропота.

Нерон избрал последний вариант. Он издал указ в нескольких пунктах, направленных на ограничение жадности откупщиков. Первый постановлял, что условия контрактов, заключенных государством с откупщиками по каждому виду налога, будут публично вывешиваться, дабы каждый мог удостовериться, не превышают ли они своих полномочий. Второй запрещал им требовать уплаты за периоды, превышающие один год. Император также повелел, чтобы в Риме один из преторов, а в провинциях пропреторы или проконсулы немедленно рассматривали жалобы на откупщиков и выносили по ним решения. Военные были освобождены от всех пошлин – ввозных и вывозных, за исключением товаров, которыми они сами торговали. Были отменены сороковая и пятидесятая доли, введенные откупщиками без законных оснований на ввоз и вывоз товаров. Заморские провинции, поставлявшие хлеб в Рим и Италию, были избавлены от некоторых обременительных законов, касавшихся этих перевозок. Было обявлено, что торговые суда не включаются в декларацию имущества и не облагаются налогом. Эти справедливые меры были встречены с великой радостью. Но большинство из них имели лишь кратковременный эффект и были обойдены теми же злоупотреблениями, против которых были направлены. Некоторые, однако, сохранялись еще во времена Тацита.

Два бывших проконсула Африки, Сульпиний Камерин и Помпоний Сильван, обвиненные в плохом управлении провинцией, были оправданы Нероном. На первого жаловались лишь немногие частные лица, и в его действиях было больше суровости, чем алчности. Помпония атаковала толпа обвинителей, просивших времени для сбора доказательств и вызова свидетелей. Обвиняемый требовал немедленного суда и добился своего. Он был стар, богат и бездетен, что придавало ему большой вес. Он пережил тех, кто, надеясь на его наследство, организовал интригу, спасшую его.

Нелепое чудо.

Под конец года Тацит рассказывает нелепое чудо, в иллюзорности которого ему не составило бы труда убедиться. Он пишет, что в Комиции, части Римского форума, руминальская смоковница, под которой, по преданию, восемьсот тридцать лет назад Ромул и Рем находили приют в младенчестве, засохла, а затем вновь зазеленела. Всякий сразу понимает, насколько противоречит законам природы приписывать дереву восьмисотлетнюю жизнь. Истина, согласно Плинию, в том, что смоковница на форуме была посажена в память о той, под которой, по народному преданию, волчица вскормила Ромула и Рема. Это дерево не рубили, позволяя ему умереть от старости, а когда оно погибало, жрецы заменяли его другим.

Мне было приятно сразу представить взору читателя картину правления Нерона в первые четыре года его царствования. Этот же период отмечен важными военными событиями, особенно на Востоке, в войне с парфянами. К этому я теперь и перейду.

Примечания:

[1] Шестьсот двадцать пять ливров = 974 франкам по расчёту г-на Летронна.

[2] Таково значение слова Άποκολοκύντωσις.

[3] Уже было замечено, что Л. Силан и его братья были внуками Юлии, внучки Августа.

[4] Пятьдесят миллионов ливров турнуа = 73 523 920 франков по расчёту г-на Летронна.

[5] Сенат принял такую же меру предосторожности в отношении Калигулы, и столь же безуспешно.

[6] СЕНЕКА, «О милосердии», II, 1.

[7] Тацит говорит, что он собирался её закончить. Но я уже отмечал, что есть неясность с датой рождения Британика. Я придерживаюсь однажды принятого решения.

[8] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 19.

[9] Мы видели, что Домиция, тётка Нерона, была казнена при Клавдии. Должна была существовать её сестра, о которой идёт речь.

[10] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 21.

[11] Многие из самых учёных комментаторов полагают, что в тексте Тацита есть ошибка, и следует читать centesimum lapidem – сотую милю.

[12] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 31.

[13] Сто франков = 73 франка 50 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[14] Пять миллионов ливров турнуа = 7 352 392 франка по расчёту г-на Летронна.

[15] Шестьдесят две тысячи пятьсот ливров = 91 904 франка по расчёту г-на Летронна.

[16] Тридцать семь миллионов пятьсот тысяч ливров = 55 142 франка по расчёту г-на Летронна.

[17] Их называли садами Саллюстия. Возможно, они были приобретены историком Саллюстием, но, без сомнения, были украшены его внучатым племянником, министром и доверенным лицом Тиберия в первые годы его правления; и мне кажется более вероятным, что своё название они получили именно от последнего.

Примечание: В некоторых пунктах (например, [16]) явная арифметическая несостыковка в цифрах (37,5 млн ливров = 55 тыс. франков?), возможно, опечатка в оригинале.

Я уже говорил, что Вологес, царь Парфян, хотел воспользоваться плодами преступлений Радамиста и, отняв корону Армении у нечестиваго и отцеубийственнаго князя, передать ее своему брату Тиридату. Я также упоминал, что успех попеременно склонялся то на сторону Тиридата, то Радамиста; и вскоре после воцарения Нерона в Риме узнали, что Парфяне одержали верх и завладели Арменией.

Эта новость, пришедшаяся на начало новаго правления, вызвала множество толков, которые Тацит передает так естественно, что читателю почти слышатся сами голоса. Одни говорили: «Как может юный государь, едва достигший семнадцати лет, выдержать и отразить столь важную войну? Какая помощь может быть от повелителя, которым управляет женщина (ибо тогда Агриппина всем распоряжалась)? Его наставники сочиняют ему речи и направляют его действия. Но разве они пригодны для битв, осад и других военных операций?» Другие, напротив, утверждали, что нынешнее положение внушает больше надежд, чем если бы тяжесть этой войны легла на Клавдия – стараго, слабоумнаго, который лишь повиновался своим рабам; что, в конце концов, Бурр и Сенека уже доказали свое уменье в управлении важными делами. «Да и разве сам император, продолжали они, так уж далек от цветущаго возраста? Помпей в восемнадцать лет, а Цезарь Октавиан в девятнадцать вели гражданския войны. Кроме того, верховному вождю не всегда нужно лично являться на поле брани; часто достаточно влиять на события через своих легатов и доверенные им приказы. В данном случае мы увидим, хорошие или дурные советы получает наш принц, судя по тому, выберет ли он для ведения этой войны искуснаго полководца, чьи заслуги доставят ему должность без зависти, или какого-нибудь богача, коего милость заменяет достоинства.»

Выбор, сделанный Нероном, дал повод к удовлетворению. Он обратил взор на Корбулона, величайшаго военачальника, каким тогда располагала республика, – и это избрание вызвало всеобщую радость. Полагали, что при новом правлении доблести и таланты будут в почете.

Пока Корбулон мог прибыть на место, Нерон приказал Нумидию Квадрату, правителю Сирии, пополнить свои легионы из соседних провинций и двинуть их к Армении. Он также привел в движение зависимых от империи царей, которые могли тревожить Парфян: таковы были Антиох, царь Коммагены, и Агриппа Младший, котораго Клавдий сначала сделал царем Халкиды вместо его дяди Ирода, а потом перевел из этого владения в более значительное, состоявшее из тетрархии, прежде принадлежавшей Филиппу, сыну Ирода Великаго, и Авилине, где царствовал Лисаний под именем тетрарха. Нерон велел Антиоху и Агриппе собрать войска и вторгнуться в земли Парфян. Такие же приказы он отдал Аристобулу, сыну Ирода, царя Халкиды, и Соэму, которых обоих провозгласил царями – первый Малой Армении, второй Софены.

В то же время, как Римляне и их союзники готовились, Вардан, сын Вологеса, возстал против отца, что заставило парфянскаго царя отозвать войска из Армении, но не отказаться от нея.

Это начало успеха было отпраздновано в римском сенате как полная победа. Были назначены благодарственныя молебствия (supplicationes) – торжественныя благодарения богам. Постановили, что в дни молебствий император будет носить триумфальную одежду, что он совершит везд в город с почестями овации и что в храме Марса Мстителя ему воздвигнут статую такой же высоты, как изваяние бога. Столь лестный декрет ясно показывает, каким духом руководствовался тогда сенат. Впрочем, тут была и искренняя причина: сенаторы, восхищенные назначением Корбулона, от души стремились почтить принца, поставившаго у власти человека, всеми уважаемаго. Прекрасно понимали, что война еще не кончена, и Нерон разделил сирийскую армию между Квадратом и Корбулоном так, что каждый получил по два легиона и равное число вспомогательных войск. К армии Корбулона присоединили когорты и конныя части, зимовавшия в Каппадокии. Союзным царям велено было помогать тому или другому, смотря по потребностям войны, но их склонность влекла их к Корбулону.

Сей полководец, желая воспользоваться этим благоприятным расположением, котораго важность он сознавал в начале предприятия, поспешил прибыть на Восток и встретился близ города Эги в Киликии с Нумидием Квадратом, который вышел ему навстречу не из почтения, а из зависти. Мы уже видели, что правитель Сирии довольно вяло действовал при вторжении Радамиста в Армению. Видно, это был человек малоспособный. Он боялся, что если Корбулон вступит в Сирию, чтобы принять назначенныя ему войска, то он, Квадрат, будет унижен в собственном управлении сравнением с этим генералом – высоким ростом, велелепным в речах, соединявшим истинныя достоинства со всей внешностью, способной внушить почтение толпе.

Оба начальника отправили послов к Вологесу, уговаривая его предпочесть мир войне, дать заложников и, по примеру предшественников, оказать знаки уважения и покорности, должные римскому народу. Вологес был царь благоразумный: желая ли выиграть время для лучшей подготовки к войне или рад удалить под видом заложников лиц, которых подозревал, – он согласился на требование Римлян и передал знатнейших членов дома Арсакидов в руки центуриона Инстея, который первый явился к парфянскому царю от имени Квадрата.

Военные действия развернулись постепенно и поэтапно. Армения разделилась на две партии: одна, более слабая, примкнула к римлянам, другая служила парфянам, которые были ближе, более соответствовали ей по склонностям и нравам, и чье правление лучше подходило к духу армянской нации. Корбулон вступил в страну, чтобы открыто поддержать римскую партию, а Тиридат тайно посылал помощь тем, кто был на его стороне.

Сначала они добились успеха, обязанного опрометчивости римского офицера, которого разбили. Корбулон держал свои легионы в лагере, где они провели зиму, ожидая мягкого сезона, который в Армении наступает очень поздно; вспомогательные когорты он распределил по передовым постам, строго запретив им вступать в бой, если на них не нападут. Командовал всеми этими отрядами Пактий Орфит, бывший прежде первым центурионом легиона. Этот офицер написал своему начальнику, что варвары плохо держат стражу и представляют самые благоприятные возможности. Корбулон остался непреклонен и вновь запретил сражаться до подхода основных сил. Но кипучая отвага Пактия не позволила ему подчиниться столь мудрому приказу; едва получив подкрепление конницей, он атаковал врага и был разгромлен. Те, кто должен был его поддержать, устрашенные его поражением, разбежались кто куда. Корбулон был крайне разгневан этим неповиновением, которое в прежние времена стоило бы виновному головы. Однако, как ни суров был этот полководец, он ограничился строгим выговором Пактию и приказал ему, офицерам и солдатам, бежавшим перед врагом, разбить лагерь за пределами укреплений. Это было воинское наказание, влекущее за собой бесчестье, и им пришлось терпеть его, пока мольбы всей армии не вымолили им прощения.

Успех ободрил Тиридата, он сбросил маску и, присоединив к своим собственным вассалам войска, данные ему Вологесом, открыто начал войну в Армении, опустошая земли тех, кого считал верными римлянам, и, следуя тактике своего народа, если против него высылали войска, уклонялся от столкновения быстрым отступлением, а затем, рассыпавшись повсюду, наводил ужас одним своим именем даже там, куда его оружие не могло проникнуть.

Корбулон долго пытался вызвать врага на сражение, но, не в силах принудить его к этому, вынужденно перенял его способ ведения войны. Он разделил свою армию на несколько отрядов и поручил легатам и префектам атаковать одновременно разные позиции. В то же время союзные Риму цари и народы по его приказу вступили в действие. Антиох Коммагенский получил задание опустошать области, граничащие с его владениями. Фарасман, только что убивший своего сына Радамиста, охотно решил доказать верность римлянам, утолив старую ненависть к Армении. Изики, или Инсеки, народ, впрочем, весьма малоизвестный, совместно с Корбулоном напали на самые отдаленные и труднодоступные для римского оружия районы.

Тиридат не знал, куда обратиться, и видел, что его хитрости оборачиваются против него. Он прибег к переговорам – обычному средству слабых – и отправил послов к Корбулону с жалобой, что после недавней выдачи заложников и возобновления дружбы, казалось, сулившей новые милости, он, напротив, видит себя лишенным давнего владения и прав на Армению. Он добавил, что если Вологес пока не выступает, то лишь из умеренности и потому, что предпочитает побеждать справедливостью своего дела, а не силой оружия. Но если упорствовать в войне, Арсакиды легко вновь обретут ту доблесть и ту удачу, с которыми римляне уже не раз горько сталкивались.

Корбулон тем менее испугался этих угроз, что знал: восставшая Гиркания сковывает Вологеса. Поэтому в ответ он посоветовал Тиридату обратиться к императору и мольбами добиться прочного обладания короной, ибо завоевание ее иным путем было бы по меньшей мере весьма сомнительным, а в любом случае стоило бы ему рек крови.

Было много посланий, много слов, переданных с той и другой стороны, но ни о чем договориться не удалось. Было предложено свидание, но Тиридат замышлял недоброе, как явствовало из его предложения явиться лишь с тысячью всадников, предоставив римскому полководцу свободу взять с собой сколько угодно войск, пеших и конных, с условием, однако, что солдаты будут в мирной одежде, без панцирей и шлемов. Не нужно было быть столь же искусным и опытным, как Корбулон, чтобы разгадать коварство варварского князя. Было ясно, что конница, обученная стрельбе из лука, как парфянская, легко справится с любой толпой, если тела будут обнажены и беззащитны. Однако Корбулон не подал виду, что заподозрил неладное, и просто ответил, что при обсуждении дел, касающихся обоих государств, лучше встретиться каждому во главе своей армии.

День был назначен, и Корбулон принял те же меры предосторожности, что и перед битвой. Тиридат, видимо предупрежденный, явился очень поздно и на таком расстоянии, что его легче было видеть, чем слышать. Таким образом, переговоры не состоялись. Корбулон приказал своим войскам отступить, а Тиридат поспешно удалился – то ли опасаясь засады, то ли намереваясь перехватить обозы, которые, прибыв морем из Понта и Трапезунда, должны были вскоре достичь римлян. Но движение этих обозов было направлено безопасными путями, через горы, занятые надежными отрядами, и все замыслы Тиридата рассеялись, как дым.

Корбулон, продолжая и совершенствуя свой военный план, решил захватить армянские крепости, чтобы поставить противника перед выбором: либо выйти в открытое поле, либо потерять всё самое дорогое и ценное. Он двинулся к самому укреплённому замку в той местности, где находился, и, подойдя к Воландуму (так называлась крепость), начал с осмотра, выявляя слабые места и продумывая план атаки с учётом рельефа. Затем он собрал солдат и кратко напомнил им, что имеют дело с кочевым врагом, не умеющим ни хранить мир, ни сражаться, чьё постоянное бегство выдаёт в нём труса и предателя.

– Лишите его убежищ, – добавил он, – и вы обретёте славу и добычу.

Тотчас он отдал приказ о штурме, разделив армию на четыре отряда: один, построившись «черепахой», пошёл на подкоп; другие приставили лестницы к стенам; третьи привели в действие осадные машины, метая дротики и огненные снаряды; пращники и лучники, заняв позицию с видом на весь город, градом камней и стрел отгоняли жителей, пытавшихся помочь осаждённым.

Ярость атакующих была такова, что менее чем за восемь часов стены были очищены без единого сопротивления, укрепления у ворот разрушены, валы взяты штурмом, а крепость пала. Все способные носить оружие были перебиты; женщины, дети и старики проданы в рабство, а остальная добыча отдана солдатам. Победители не потеряли ни одного человека, и лишь немногие были ранены.

В тот же день два менее укреплённых замка по соседству были взяты отрядами основной армии. Падение этих трёх крепостей, столь стремительно атакованных и сурово наказанных, послужило уроком для остальных, которые поспешили добровольно сдаться, дабы избежать той же участи.

Корбулон, видя, что сопротивление отсутствует, решил, что достаточно силён для нападения на Артаксату, столицу Армении. Нужно было перейти Аракс, омывавший стены города, и мост предоставлял римлянам удобный переход. Однако этот путь подвергал их обстрелу вражеских лучников, поэтому они нашли брод в некотором отдалении.

Тиридат оказался в затруднительном положении. Оставить Артаксату без защиты значило опозорить своё оружие. С другой стороны, он боялся ввязываться в бой на пересечённой местности, где его конница не могла развернуться. В итоге стыд и забота о репутации взяли верх. Он решил перехватить Корбулона на марше и, если представится возможность, атаковать; если же нет – притворным отступлением заманить его в ловушку, воспользовавшись возможной неразберихой в римских рядах.

Но он имел дело с искусным и бдительным полководцем, продумывавшим всё до мелочей, которого было невозможно застать врасплох. Корбулон построил армию так, чтобы она была готова и к маршу, и к бою. Он даже выдвинул левый фланг, чтобы окружить врага в случае его неосторожного наступления. Тылы прикрывал отряд из тысячи всадников с приказом держать строй при атаке, но не преследовать отступающих.

Тиридат тщетно кружил вокруг римского войска, не приближаясь на расстояние выстрела: то угрожая атакой, то отступая с видом испуга, пытаясь спровоцировать врага на разрыв строя. Но римляне оставались непоколебимы. Лишь один кавалерийский офицер, вырвавшись вперёд, был немедленно сражён стрелами, своей смертью подтвердив мудрость приказов командира и став уроком для остальных. С наступлением ночи Тиридат отступил.

Корбулон разбил лагерь на месте остановки и, будучи недалеко от Артаксаты, предположил, что Тиридат укрылся там. Он задумал оставить обоз в лагере и ночью с лучшими легионами окружить город, надеясь захватить князя. Однако разведчики донесли, что Тиридат ушёл в неизвестном направлении – то ли в Мидию, то ли в Албанию. Корбулон решил дождаться рассвета.

С первыми лучами он отправил лёгкие отряды окружить Артаксату и начать атаку. Жители поступили разумно: открыли ворота, сохранив жизни и свободу, но город был сожжён и разрушен. Поскольку стены были обширны, для гарнизона потребовалось бы слишком много сил, а римская армия не могла разделяться. Оставить крепость после взятия значило лишиться и славы, и выгоды.

Подвиги Корбулона принесли Нерону титул императора. Сенат постановил воздать благодарность богам, а князю – воздвигнуть статуи, триумфальные арки и продлить его консульство на несколько лет. Также решено было объявить праздничными днями даты победы [2], получения известия о ней в Риме [3] и доклада сенату – настолько жалкими были эти лести, что Гай Кассий не смог промолчать. Он согласился с остальным, но относительно новых праздников заметил, что если благодарить богов за все милости судьбы, то года не хватит, а потому следует различать дни, посвящённые религии, и дни для дел, дабы, воздав должное богам, люди могли исполнить свой долг перед собой и другими.

Разрушив Артаксату, Корбулон решил завершить завоевание Армении взятием Тигранакерта. Этот город, основанный царём Тиграном, разрушенный Лукуллом и, вероятно, восстановленный основателем (которому Помпей оставил армянское царство), находился далеко к югу. Корбулон не шёл через эти земли как враг, желая оставить жителям надежду на милость, но соблюдал осторожность, зная изменчивость этого народа, лишённого верности и мужества, страшащегося опасности, но готового к предательству.

По пути варвары действовали по-разному и получали разный ответ. Одни молили о пощаде – он принимал их милостиво. Другие бежали в глушь – их возвращали силой. Третьи прятались в пещерах с сокровищами – их ждала беспощадная кара: выходы завалили хворостом и сожгли заживо. Марды, разбойничье племя, укрывавшееся в горах, тревожили его набегами. Тогда он приказал иберам разорить их землю, отомстив римлянам чужими руками.

Если Корбулон и его войско почти не несли потерь в боях, то страдали от голода, жажды, жары и долгих переходов. Лишь то, что сам полководец делил с солдатами все тяготы, а порой брал на себя больше, чем последний из них, поддерживало их дух.

Наконец они достигли возделанных земель. Римляне собрали урожай, а два замка, где укрылись армяне, пали: один – штурмом, другой – после краткой осады.

Затем армия вступила в земли таурантов, где Корбулона ждала неожиданная опасность. Один знатный местный житель был схвачен с оружием у его палатки. Под пыткой он признался в замысле убийства, назвал сообщников, скрывавших измену под личиной дружбы. Все они были казнены.

Приближаясь к Тигранакерту, Корбулон получил послов от города, которые объявили, что город открывает ему ворота и готов выполнить все его приказания. Одновременно они поднесли ему золотой венок как знак гостеприимства. Корбулон принял их с почестями и избавил город от любых враждебных действий, чтобы его жители, не пострадав, охотнее сохраняли верность римлянам.

Цитадель, однако, не последовала примеру города. Её защищал отряд храбрецов, которые совершили яростную вылазку, но были отброшены, выдержали штурм и в итоге были сломлены. Если верить Фронтину, они сначала оказали сопротивление, но затем, устрашённые жутким зрелищем – головой армянского вельможи, которую по приказу Корбулона метнули в их собрание с помощью осадной машины (она упала прямо посреди совета, где они обсуждали текущее положение), – решили сдаться. Поступок Корбулона покажется менее жестоким, если предположить вместе с Юстом Липсием, что это была голова предателя, пытавшегося убить римского полководца.

Завоевание Тигранакерта, вероятно, относится к 810 году от основания Рима, хотя Тацит относит его к следующему году, объединив, видимо, две кампании в одно повествование.

Успехам Корбулона способствовало отвлечение парфянских сил на гирканцев, которые продолжали тревожить их границы. Этот народ даже отправил послов к римскому императору, прося его дружбы, которую, как они утверждали, заслужили упорной войной против Вологеза. Когда послы возвращались из Рима, Корбулон предоставил им охрану для безопасного сопровождения на родину.

Тиридат ещё раз попытался проникнуть в Армению через земли мидийцев. Но Корбулон, отправив вспомогательные войска под командованием одного из своих легатов, сам выступил с легионами против этого князя и заставил его отступить, лишив надежды на успех в ближайшее время. Он опустошал огнём и мечом все районы, где, как он полагал, сохранялись связи с Тиридатом, и таким образом утвердил власть римлян над всей Арменией.

Именно в этот момент из Рима прибыл призрачный царь, для которого Нерон предназначил армянскую корону. Его звали Тигран, и по мужской линии он происходил от Ирода Великого, а через свою бабку Глафиру был праправнуком Архелая, некогда царя Каппадокии [4]. Тацит говорит о нём с большим презрением, отмечая, что, проведя долгие годы в Риме в качестве заложника, он стал низким и угодливым, усвоив рабские привычки. Армяне признали его не единодушно: многие не могли забыть Аршакидов. Однако, по словам Тацита, большинство, устав от высокомерия и деспотизма парфян, предпочло получить царя из рук римлян. Чтобы помочь Тиграну удержаться на троне, ему выделили отряд римской армии: тысячу легионеров, три когорты союзников и шестьсот всадников. Римляне не забыли и свою старую тактику ослабления царств путём раздробления: различные области Армении были отданы трём князьям – Раскупорису, Аристобулу и Антиоху Коммагенскому, – что увеличило их владения.

Так в 811 году от основания Рима были устроены дела Армении, но эти меры оказались недолговечными, поскольку Корбулон, единственный, кто мог обеспечить прочность этого устройства, отправился в Сирию, куда Нерон назначил его наместником после смерти Умидия Квадрата.

Мы видели, как тот же Корбулон, командовавший легионами Нижней Германии при Клавдии, вынужден был сдерживать свою активность из-за приказов ленивого и бездеятельного принцепса. Те, кто после него командовал на Рейне, учли этот урок и оставались в бездействии, тем более что триумфальные отличия – единственная награда, на которую они могли рассчитывать, – были полностью обесценены их раздачей без разбора. Они считали, что больше славы принесёт поддержание прочного мира. Луций Антистий Вет и Помпей Паулин, командовавшие при Нероне легионами Верхней и Нижней Германии соответственно, использовали досуг своих войск для масштабных работ. Паулин завершил дамбу, начатую шестьдесят три года назад Друзом, чтобы предотвратить переток вод Рейна [5] в Ваал в месте его первого разделения, тем самым сохранив полноводность правого рукава (который один сохраняет имя Рейна и соединяется с Эйсселом через канал Друза).

Вет задумал проект ещё более полезный и грандиозный: соединить каналом Сону и Мозель, чьи истоки находятся близко друг от друга в Вогезских горах. Это создало бы связь между двумя морями: по Роне и Соне вверх, затем через Мозель, впадающий в Рейн. Однако зависть помешала осуществлению этого замысла. Элий Грацилис, наместник Белгики, указал Вету, что для такой работы придётся выводить легионы за пределы провинции, а кроме того, это может быть воспринято как попытка завоевать расположение галлов, что сделает его подозрительным в глазах императора. Эти опасения, не раз губившие великие начинания, остановили Вета. Людовик XIV, как всем известно, стяжал славу, осуществив соединение двух морей, которое не удалось римлянам. Лангедокский канал, связывающий Средиземное море с Гаронной, – одно из чудес правления этого великого монарха, при котором искусства, науки и военная слава равно способствовали величию имени Франции.

Длительное бездействие римских армий убедило германцев, что император лишил своих военачальников права вести войну. [1] Воодушевленные этой мыслью, фризы [2] всем народом, с женами и детьми, пришли поселиться на землях близ Рейна, которые римляне оставляли пустынными и сохраняли для нужд своих солдат. Похоже, единственное использование, которое они из них делали, заключалось в выпасе скота. [3] Уже фризы возвели там свои хижины, засеяли поля; словом, пользовались ими как своей собственностью, когда Дувий Авит, сменивший Павлина, велел объявить им, что они увидят римлян, обрушившихся на них, если не отступят на прежние земли или не получат от императора разрешения занять новые. [4] Фризы, не видевшие в этом затруднений и не понимавшие, как можно ревновать к обладанию страной, которую не занимают и не возделывают, приняли вторую часть условия. Веррит и Малорикс, управлявшие народом – насколько германская свобода вообще допускала управление, – взяли на себя посольство и отправились в Рим, чтобы ходатайствовать перед Нероном о деле, которое сами и затеяли.

Сначала их не приняли, и пока они ждали удобного момента для аудиенции у императора, их водили по городу, где всё было для них в новинку. В частности, их привели в театр Помпея, где как раз шли представления и игры. Зрелище их не занимало, ибо они ничего в нём не понимали; но они разглядывали устройство театра, разделение на ряды, места, отведенные всадникам и сенаторам. [5] Осматривая всё это, они заметили людей в иноземных одеждах, сидевших среди сенаторов. Они спросили о причине такого разнообразия, и едва им ответили, что это отличие предоставлено послам народов, отличившихся доблестью и преданностью римлянам, как они воскликнули, что ни один народ на земле не превосходит германцев ни в храбрости, ни в верности, – и тут же покинули свои места, чтобы сесть среди сенаторов. [6] Эта выходка понравилась как проявление древней прямоты, свидетельствующей о благородном стремлении к славе.

Нерон даровал обоим князьям право римского гражданства, но отверг просьбу их народа. Фризам было приказано оставить земли, занятые без всякого права, и когда они отказались повиноваться, против них выслали отряды вспомогательной кавалерии, которые силой принудили их к отступлению. Тех, кто упорствовал в сопротивлении, убили или взяли в плен.

Едва фризы ушли, как их место заняли ансибарии, [7] другой германский народ. Они были могущественнее фризов, а сострадание к их судьбе привлекло им поддержку соседних племен, ибо, изгнанные с своих земель хавками и лишившиеся родины, они, казалось, имели право по крайней мере на место изгнания, где могли бы жить в безопасности. Во главе их стоял Бойокал, старый и верный союзник римлян, который напоминал, что во время восстания херусков он был закован в цепи сторонниками Арминия, затем сражался под началом Тиберия и Германика, и к пятидесяти годам службы добавлял новое доказательство преданности римлянам, подчиняя им свой народ. Он указывал на то, как мало пользы римляне извлекают из спорных земель, лишь на малой части которых пасли скот, тогда как остальные оставались совершенно бесполезными. «Вы могли бы, – говорил он, – предпочесть своим стадам людей, которым не хватает хлеба; но по крайней мере, ваши запасные пастбища – зачем вам завидовать тому, что вам ни на что не нужно? Как небо принадлежит богам, так земля дана людям. Всё, что остается пустым, есть общее достояние, принадлежащее тем, кто в нём нуждается». Герман впал при этом в некое воодушевление и, обратив взор к солнцу, призывая светила, словно они могли его слышать, спрашивал, нравится ли им вид невозделанной почвы, и молил их лучше затопить морем землю, которую людская несправедливость оставляла праздной и бесплодной.

Авит, мало тронутый этими трогательными речами, сурово ответил, что надо подчиняться закону сильнейшего. Воля тех богов, к которым они взывают, состоит в том, чтобы римляне были верховными владыками всего и распоряжались по своей воле, не признавая над собой судей. Таков был ответ, данный ансибариям в целом. Но Бойокалу лично Авит пообещал земли в награду за его неизменную дружбу с римлянами. Благородный варвар с презрением отверг это предложение как цену предательства. «Земли может не хватить нам для жизни, – сказал он, – но её хватит, чтобы умереть».

Дело дошло до оружия: сначала бруктеры, тенктеры и другие, ещё более отдаленные племена вступились за несчастный народ, не могущий найти пристанища. Но когда Авит с одной стороны, а с другой – Куртилий Манция, командовавший войсками Верхнего Рейна, перешли реку, готовые опустошить земли союзников ансибариев, страх перед собственной опасностью заглушил сострадание к чужим бедам. Ансибарии остались одни; вынужденные скитаться среди разных народов, везде терпя нужду, везде встречаемые как враги, они были полностью истреблены. Молодёжь погибла в боях, женщины и дети были обращены в рабство. Однако их имя не исчезло: ансибарии встречаются спустя несколько веков среди народов, составлявших союз или народ франков.

Тацит здесь упоминает о войне между гермундурами и хаттами из-за владения рекой, которая была для них чрезвычайно ценна из-за соли, которую, по их мнению, она давала стране. Липсий предполагает, что речь шла о Зале, и Целларий в этом не сомневается. Не то чтобы воды этой реки были солеными: но в ее окрестностях до сих пор существуют соляные источники, которые варвары считали ее порождением. Они добывали соль весьма простым способом. Они разводили большие костры из дров, на которые выли несколько бочек воды из этих соленых источников. Водяные пары испарялись под действием сильного пламени, а соль оставалась кристаллизованной среди золы. Поскольку у языческих народов было обычаем обожествлять все, что приносит большую пользу человеческому обществу, германцы считали эту реку и соседние леса особенно угодными богам и полагали, что ниоткуда их молитвы не могут легче достигнуть неба и быть более благосклонно приняты. Таким образом, религиозный мотив, соединившись с интересом, заставил гермундуров и хаттов сражаться с яростью. Победа осталась за первыми; и поскольку они посвятили Марсу и Меркурию армию своих врагов, они истребили все живое: ни люди, ни лошади – ничто не было пощажено.

Убии [6], в землях которых незадолго до этого был построен Кёльн, испытали бедствие, невиданное в большинстве своих обстоятельств, и я не берусь ручаться за его достоверность. Тацит сообщает, что огонь, вырвавшийся из-под земли, охватил фермы, стоящие на полях урожаи, деревни и уже почти достиг стен колонии. Обычные средства не могли остановить этот пожар: ни дожди, ни речная вода, которую лили в большом количестве, не помогали. Наконец, в отчаянии некоторые крестьяне стали бросать издалека камни в пламя и заметили, что огонь стал утихать. Они подошли ближе и ударами палок и кнутов прогнали упрямое пламя, как если бы то были животные. Затем, сбрасывая с себя одежду, они бросали ее на огонь; и чем грязнее и неопрятнее была одежда, тем лучше она гасила пламя.

Все эти события, произошедшие в Германии, описаны Тацитом под 809 годом от основания Рима и возвращают нас к хронологическому порядку, от которого нас увлекла война в Армении.

Примечания:

[1] ФРОНТИН, «Стратегемы», IV, 7.

[2] Это термин, используемый Тацитом, и, возможно, он же фигурировал в постановлении сената. Данная победа, скорее всего, относится к взятию города Артаксаты, который, однако, не был захвачен силой, а сдался без сопротивления. Лесть не вдаётся в такие подробности.

[3] Здесь я также сохранил формулировку Тацита, хотя и есть некоторая непоследовательность в благодарности богам за то, что дано судьбой. Язычники имели весьма смутные представления обо всём, что касается Божественного.

[4] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейские древности», XVIII, 7.

[5] Я следую толкованию Понтануса, принятому Рюкиусом. Об этой дамбе ещё будет сказано в первой книге о Веспасиане, § II, ближе к концу.

[6] В изданиях Тацита значится Juhonum civitas. Однако юхоны – название совершенно неизвестное, и из внимательного анализа текста Тацита очевидно, что он имел в виду убиев. Можно обратиться к статье Juhones в словаре Ла Мартиньера.

C. Випстан Апрониан. – C. Фонтей Капитон. От основания Рима 810. От Р. Х. 59.

Нерон находился на пятом году своего правления: привычка к обладанию верховной властью [1], кипучая живость возраста, лесть развращенной молодежи, окружавшей его, укрепили его природную дерзость. Чтобы довести его до величайшего преступления – отцеубийства, подключилась еще и любовь к бесстыдной женщине.

Этой женщиной, навлекшей величайшие беды на Римскую империю, была печально известная Поппея, дочь Т. Оллия, который, примкнув к Сеяну, погиб вместе с ним в молодости, не успев подняться выше квестуры. Дочь Оллия по естественному порядку должна была носить имя Оллия, но она предпочла имя матери как более знатное благодаря своему деду по материнской линии, Поппею Сабину, удостоенному консульства и триумфальных отличий. По-видимому, эта мать – та самая Поппея, которая пала жертвой ревности Мессалины при правлении Клавдия.

Та Поппея, о которой идет речь, обладала всеми возможными достоинствами [2], кроме единственного достойного уважения – добродетели. Она унаследовала от матери, красивейшей женщины своего времени, редкую красоту и громкую славу. Ее богатство соответствовало знатности происхождения. Приятная беседа, обаятельный ум, видимость скромности, приправлявшая распущенность ее нравов. Она редко появлялась на людях и всегда полузакрытой – то ли чтобы возбуждать любопытство, то ли потому, что так выглядела изящнее. Она никогда не дорожила репутацией, не делая различий между мужьями и любовниками. И движущей силой для нее были не страсть – ни своя, ни чужая, – а расчет, определявший ее склонности.

Она была замужем за Руфием Криспином, римским всадником, префектом преторианских когорт при Клавдии, и родила ему сына, когда с ней познакомился Отон – молодой и обаятельный распутник, достигший благодаря этой рекомендации величайшего расположения Нерона. Он без труда склонил ее к измене, за которой вскоре последовал брак. Отон – то ли по легкомыслию, естественному для влюбленных, то ли потому, что честолюбие заглушило в нем все чувство чести – беспрестанно расхваливал Поппею Нерону, страстно описывая свое счастье. Нерон скоро воспылал [3], а Поппея сыграла свою роль как женщина, искушенная в искусстве кокетства. Сначала она притворилась влюбленной в принцепса, очарованной его прелестями. Затем, почувствовав себя хозяйкой его сердца, стала гордой и надменной. Она говорила ему, что замужем и не намерена терять свое положение; что Отон заслуживает ее привязанности великолепием нравов, не имеющим равных и поистине достойным первого места, тогда как Нерон, привыкший к любви вольноотпущенницы, вынес из столь низкой связи лишь рабские чувства.

Я вдаюсь в подробности этих преступных уловок не для того, чтобы научить им, а чтобы вооружить против них тех, кто их не знает.

Что касается великолепия, которым Поппея восхваляла Отона, то это была роскошь, до которой, как она справедливо утверждала, Нерону было далеко. Плутарх сообщает, что Нерон, использовав чрезвычайно дорогие духи и полагая, что достиг крайней расточительности, окропив ими голову и все тело Отона, на следующий день на пиру, устроенном Отоном в честь императора, увидел, как из разных мест зала внезапно появились золотые и серебряные трубки, из которых полились те же духи, словно вода, залив гостей и пол.

Вследствие рассказов Поппеи, которые я только что привел, в сердце Нерона вспыхнула ревность. Отон лишился близости принцепса, влияния, доступа во дворец. Он рисковал и жизнью, если бы Сенека, покровительствовавший ему, не уговорил Нерона ограничиться его ссылкой в Лузитанию с титулом наместника провинции. Удивительно, но там он стал другим человеком: проявлял такую честность и порядочность, что их можно было ставить в пример. Безделье его развращало, а должность занимала энергию, возвышала душу и возрождала в нем любовь к славе. Отон отправился в Лузитанию в 869 году от основания Рима и оставался в этой почетной ссылке до событий, возведших Гальбу на престол.

Поппея пока была лишь любовницей Нерона, но стремилась стать его супругой. Однако она не надеялась добиться развода с Октавией, пока жива Агриппина, и потому старалась разжечь в сыне ненависть к матери, очерняя ее разными обвинениями и часто прибегая к насмешкам, особенно действенным на молодого принцепса. Она называла его подопечным, зависящим от чужих приказов, не свободным, а тем более не императором. «Почему ты медлишь жениться на мне? – говорила она. – Разве мне не хватает прелести или знатности? Разве я не доказала своей плодовитости? Все дело в том, что боятся: став твоей женой, я открою тебе, как Агриппина угнетает сенаторов и как народ возмущен ее гордыней и жадностью. Но если Агриппина не выносит невестку, которая не была бы врагом ее сына, верни меня Отону. Я последую за ним на край света. Там у меня будет хоть утешение не видеть унижений, которые терпит император. Я узнаю о них лишь по слухам, не разделяя опасностей».

Эти речи, приправленные притворными слезами [4] и отравленные всем искусством, каким владела такая женщина, как Поппея, глубоко проникали в сердце принцепса. Им никто не противостоял, потому что все приближенные Нерона желали падения Агриппины, и им даже в голову не приходило остерегаться отцеубийства, которое они считали невозможным.

Другое преступление, столь же невероятное, хотя и совершенно иного рода, потребовало их бдительности: им пришлось остерегаться кровосмешения. Ибо утверждают, что Агриппина решилась на этот отвратительный шаг, чтобы сохранить власть, и лишь вольноотпущенница Акте, посланная Сенекой, преградила ей путь, заявив Нерону, что об этом станет известно и солдаты откажут в повиновении императору, повинному в тягчайшем инцесте.

Нерон стал избегать уединенных бесед с матерью. Когда она уезжала в свои загородные дома – в Тускул или Антий, он хвалил ее за то, что она предпочитает покой суете двора. Не было способа досадить ей, которого он не испробовал. Если она была в Риме, он подсылал крючкотворов, докучавших ей тяжбами. Если она уезжала в поместье, он и там нарушал ее покой, заставляя петь под ее окнами песни, полные язвительных насмешек и оскорбительных намеков. Наконец, не удовлетворяясь этими мелкими мщениями и совершенно не в силах ее терпеть, он решил лишить ее жизни.

Сначала он подумал о яде, но увидел в этом большие трудности. Дать его за столом значило повторить то, что было проделано с Британиком, и тем самым выдать себя. Кроме того, он не был уверен в верности слуг принцессы, которая, давно привыкшая к преступлениям, знала все их уловки и механизмы. Известно было даже, что она принимала противоядия. Поэтому этот способ был отвергнут как неосуществимый. С другой стороны, если бы он прибег к железу и насилию, как скрыть это? Можно ли было рассчитывать, что те, кого привлекли бы к такому делу, согласились бы стать его исполнителями?

Совершенный злодей избавил Нерона от этой муки. Аницет, вольноотпущенник, воспитавший его в детстве, а затем ставший командующим флотом в Мизене, ненавидимый Агриппиной и сам исполненный ненависти к ней, предложил построить корабль таким образом, чтобы в море часть его отделилась и, упав сама собой, увлекла бы за собой Агриппину в пучину.

«Ничто, – добавил он, – не подвержено большим случайностям, чем море. И кто будет настолько несправедлив, чтобы приписать злому умыслу то, что можно свалить на ветры и волны? После ее смерти принц может воздвигнуть в ее честь храм, алтари и прочие пышные свидетельства почтения к ее памяти».

Предложение Аницета было одобрено, и время благоприятствовало замыслу, так как император должен был провести праздник Минервы в Байях на побережье Кампании – дни, посвященные увеселениям. Он написал матери, почти изгнанной в Антий, приглашая ее в Байи и давая понять, что хочет примириться с ней. В то же время при дворе он говорил, что нужно сносить кое-что от матери и делать все, чтобы ее успокоить. Он рассчитывал, что эти слова дойдут до Агриппины, и не сомневался, что они подействуют и убедят ее в искренности его примирения. «Ибо женщины, – говорит Тацит [5], – охотно верят тому, что льстит им».

Его ожидания не обманулись. Агриппина с радостью приняла приглашение сына и отправилась морем из Антия в Бавлы, загородный дом неподалеку от Бай. Там Нерон встретил ее на берегу: он подал ей руку, чтобы помочь сойти с корабля, и обнял ее со всеми возможными проявлениями нежности. После непродолжительного отдыха в доме предстояло отправиться в Байи, где должен был состояться праздник. Корабль, богаче других украшенный, предназначался для Агриппины. Но в тот же момент она получила предупреждение о готовящейся против нее измене. Не зная, чему верить, она все же выбрала самый безопасный путь и отправилась в Байи в носилках.

Нерон постарался рассеять ее опасения тысячами ласк. За столом он усадил ее на почетное место выше себя. В разговорах с ней он то был сыном, непринужденно изливающим свою радость в лоне матери, то с видом важности делал вид, что доверяет ей самые значительные государственные тайны. Трапеза затянулась далеко за полночь, и когда Агриппина отправилась обратно в Бавлы, где должна была ночевать, Нерон вновь осыпал ее нежностями. Он не мог с ней расстаться, долго провожал ее взглядом – то ли чтобы доиграть свою предательскую роль, то ли потому, что, несмотря на свою жестокость, мысль о скорой смерти матери, которую он видел в последний раз, вызвала в нем некоторое волнение. Агриппина без подозрений взошла на роковой корабль.

Ночь была ясной, небо – усыпанным звездами, море – спокойным, словно боги, по словам Тацита, хотели сделать доказательство преступления явным и осязаемым, лишив его всякой видимости случайности. Агриппина лежала на ложе, беседуя с Крепереем Галлом, стоявшим у руля, и с Ацерронией, склонившейся у ног императрицы и поздравлявшей ее с возвращением сыновней любви и восстановлением ее влияния, когда вдруг по сигналу крыша, покрывавшая их, с грохотом обрушилась, увлекая за собой тяжелые свинцовые плиты, которыми она была перегружена. Креперей был раздавлен и умер на месте. Выступы поддерживали крышу над Агриппиной и Ацерронией, и они не пострадали. Корабль же не разваливался, потому что в суматохе, движении и ужасе те, кто не был посвящен в заговор, мешали его осуществлению. Тогда было приказано гребцам накренить судно, чтобы впустить воду. Но и этот маневр был выполнен несогласованно, и падение Агриппины и Ацерронии оказалось настолько мягким, что они смогли плыть.

Ацеррония поспешила к своей гибели, крича, что она – Агриппина, и призывая на помощь мать императора. Вместо помощи на нее обрушились удары шестами, веслами и всем, что оказалось под рукой у людей Аницета: так она была убита в воде. Агриппина же молчала и, благодаря этому оставаясь неузнанной, отделалась лишь раной в плечо. Проплыв некоторое время, она встретила лодки с Лукринского озера, которые подобрали ее и доставили в ее дом в Бавлах.

Там она размышляла о случившемся, перебирая в уме все обстоятельства: любезное приглашение, оказанные ей почести – все, чтобы заманить ее в ловушку. Она заметила, что корабль не пострадал ни от одной из обычных причин кораблекрушений – он погиб не от бури, не разбившись о скалы, а лишь из-за обрушения палубы, словно плохо построенное здание. Сопоставив это с гибелью Ацерронии и собственной раной, она окончательно убедилась в предательстве, но решила, что единственное спасение – сделать вид, будто ничего не знает.

Поэтому она послала к Нерону своего вольноотпущенника Агерина с поручением сказать, что по милости богов и благодаря счастью императора она избежала великой опасности; что она не сомневается в его сыновней тревоге, но просит его пока не посещать ее, так как ей нужен покой. В то же время, демонстрируя полное спокойствие, она перевязала рану, приняла лекарства и все меры предосторожности после такого происшествия. Единственным ее искренним поступком было распоряжение разыскать завещание Ацерронии и опечатать ее имущество.

Нерон, с нетерпением ждавший вести об исполнении своего ужасного замысла, был потрясен, узнав, что Агриппина жива, лишь слегка ранена и подверглась ровно той опасности, которая не оставляла сомнений в ее источнике. Преступление делает робким. Нерон был в смятении и считал себя погибшим безвозвратно. Ему мерещилось, что вот-вот явится Агриппина, жаждущая мести – то ли во главе вооруженных рабов, то ли с солдатами, которых она привлекла на свою сторону; или же что она предстанет перед сенатом и народом, требуя возмездия за кораблекрушение, рану и смерть друзей. «Как мне защититься от нее? – восклицал он. – Бурр и Сенека, придумайте что-нибудь!» Ибо он немедленно вызвал их для совета, и Тацит сомневается, не были ли они уже посвящены во всю тайну. Дион, вечный клеветник всех добродетельных римлян, прямо утверждает это о Сенеке и даже приписывает ему внушение Нерону мысли убить мать. Но он явно преувеличивает, чтобы ему поверили. Само сомнение Тацита кажется достаточно опровергнутым всем последующим поведением Сенеки и Бурра – обоих, ослабленных в любви к добродетели заразным воздухом двора, но неспособных по доброй воле стать зачинщиками и подстрекателями к убийству матери. Мы найдем их и без того достаточно виновными, не делая из них отъявленных злодеев.

Они долго молчали, по-видимому, потому, что считали отступление уже невозможным и что теперь Нерон должен погибнуть, если не предупредит Агриппину; так что они не осмеливались ни отговаривать от убийства, казавшегося им необходимым, ни советовать его. Наконец Сенека, немного смелее, однако не открыл рта, а взглянул на Бурра, как бы спрашивая, можно ли поручить исполнение солдатам. Бурр отвечал, что преторианцы преданы всему дому Цезарей, что память о Германике еще жива в их сердцах и что они никогда не решатся на насилие против его дочери: Аникет начал, и ему следует довершить. Тот не замедлил ни минуты просить поручения нанести последний удар своему делу. При этих словах Нерон воскликнул, что лишь с этой минуты он считает себя императором и что столь великим благодеянием он обязан вольноотпущеннику. «Ступай скорее, – сказал он, – и возьми с собою самых решительных следовать за тобою и повиноваться тебе».

В то же время Нерон узнал, что Агерин прибыл от его матери: тут он придумал обман, чтобы хоть немного прикрыть преступление, которое только что приказал совершить. Пока Агерин говорил с ним, он велел бросить меч между ног этого вольноотпущенника, а затем приказал заковать его в цепи, как бы застигнутого на месте преступления, чтобы можно было притвориться, будто его мать хотела его убить и, отчаявшись, что замысел раскрыт, сама лишила себя жизни.

Между тем дом Агриппины был окружен огромной толпой народа, сочувствовавшего ее судьбе. Сначала распространился слух о ее кораблекрушении как о случайном происшествии, и тотчас все бросились к берегу. Одни взбирались на молы, другие садились в рыбачьи лодки; многие заходили в море по пояс и простирали руки, как бы желая помочь и спасти Агриппину. Весь берег оглашался стонами, мольбами и неясным гулом вопросов и ответов, которыми перекидывались между собою, не будучи в состоянии ничего разобрать. Толпа росла с каждой минутой; люди бегали туда и сюда с зажженными факелами; и когда узнали, что Агриппина спасена, вся эта толпа собралась вокруг дома, чтобы выразить свою радость громкими криками. Но вскоре радость сменилась страхом при появлении вооруженного и угрожающего отряда, который разогнал собравшийся народ.

Аникет оцепил дом солдатами и, выломав дверь, схватил каждого встречного раба, пока не добрался до входа в спальню, которую нашел плохо охраняемой, потому что большинство тех, кому было поручено ее стеречь, разбежались при звуках этого страшного вторжения. Комната была слабо освещена, и возле Агриппины находилась лишь одна из ее служанок, которой она поверяла свои все возрастающие опасения, так как не видела никого, кто бы пришел от ее сына, даже Агерина. Она заметила, что больше не слышит радостных криков, которые льстили ей, и что тишину прерывает лишь глухой и внезапный шум, казалось, предвещавший последнее несчастье. Пока она так говорила, служанка ушла; и Агриппина, сказав ей: «Как! Ты тоже покидаешь меня?» – взглянула на дверь спальни и увидела Аникета, за которым следовали Гераклей, капитан галеры, и Олоарит, центурион морской когорты.

В таком крайнем положении она не потеряла присутствия духа и, обращаясь к Аникету, сказала: «Если ты пришел узнать о моем здоровье, скажи, что мне лучше. Если же ты явился с дурными намерениями, я не верю, что мой сын способен на это: он не отдавал приказа о матереубийстве». Убийцы окружили ее ложе, и капитан галеры первым нанес ей удар дубиной по голове, но не убил. В тот же миг она увидела, как центурион обнажает меч, и, подставив живот, сказала: «Ударь в чрево, носившее Нерона». Они нанесли ей множество ран и оставили мертвой на ложе. Некоторые передавали, хотя это и не достоверно, что Нерон пожелал увидеть тело своей матери и надругался над ним насмешками, еще более ужасными, чем само матереубийство.

Ее похоронили в ту же ночь, без всякой пышности: ей не устроили даже погребального ложа, и она была сожжена на обеденной кушетке. Пока жил Нерон, у нее не было гробницы. После смерти сына ее домочадцы соорудили ей скромный памятник у дороги, ведущей в Мизен, рядом с загородным домом, принадлежавшим диктатору Цезарю. Когда ее тело горело, один из ее вольноотпущенников по имени Мнестер пронзил себя мечом и бросился в пламя – то ли из любви к госпоже, то ли из страха перед казнью, которая, впрочем, не могла быть ужаснее той, что он себе выбрал.

Такой была трагическая кончина Агриппины, которая, как мы уже отмечали, была внучкой, сестрой, женой и матерью императоров, но опозорила эти высокие звания всеми пороками и преступлениями, на какие способна женщина. Говорят, что эта гибель была ей предсказана, и она презрительно отнеслась к угрозе. Ибо гадатели, которых она спрашивала о судьбе сына, ответили, что он будет царствовать, но убьет свою мать. «Пусть убьет, – сказала она, – лишь бы царствовал». Эти слова вполне достойны Агриппины: предсказание слишком точное, чтобы в него легко поверить. Эта принцесса была образованна и написала мемуары о своей жизни, на которые ссылаются Тацит и Плиний Старший.

Нерон одурманил себя мыслью о величии преступления, когда собирался его совершить: он почувствовал его тяжесть, лишь совершив. Остаток ночи он провел то в мрачном молчании, то в приступах внезапного страха, которые заставляли его вскакивать; и, не находя покоя, он ждал рассвета не как утешения, а как сигнала своей гибели. Сознавая себя достойным ненависти всего мира, он думал, что мир восстанет против него.

Бурр первым облегчил его смятение, подстроив лесть трибунов и центурионов преторианских когорт, которые по приказу своего командира явились приветствовать императора, целовать ему руку и поздравлять с избавлением от неожиданной опасности и покушения его матери. Затем придворная знать направилась в храмы, чтобы вознести богам благодарственные молитвы; а по их примеру города Кампании выразили радость жертвоприношениями и посольствами.

Нерон, со своей стороны, тоже притворялся: он изображал печаль, утверждая, что его безопасность куплена слишком дорогой ценой, и даже проливал слезы при упоминании имени матери. Однако, поскольку облик местности меняется не так легко, как выражение человеческих лиц, вид берегов, свидетелей его преступления, постоянно напоминал ему о содеянном. Говорили даже о пугающих чудесах, которые суеверие охотно связывает с насильственной смертью: будто бы на окрестных холмах слышались звуки труб, а из места, где покоился прах Агриппины, доносились жалобные голоса. Поэтому Нерон удалился в Неаполь и оттуда написал письмо сенату.

В письме говорилось, что Агерин, один из вольноотпущенников Агриппины, пользовавшийся ее особым доверием, был застигнут с мечом, готовый совершить покушение на императора, и что она сама наказала себя за преступление, в котором сознавала себя виновной. Затем следовали обвинения, почерпнутые из более отдаленного прошлого. Нерон упрекал мать в том, что она хотела разделить с ним власть, льстила себя надеждой, что преторианские когорты принесут присягу ее имени, а сенат и народ покроют себя таким же позором. Что, обманутая в своих ожиданиях и разгневанная на тех, кто не склонился перед ее гордыней, она противилась щедротам принцепса по отношению к солдатам и народу и замышляла гибель многих знатных сенаторов. Он призывал сенат в свидетели тех усилий, которые сам прилагал, чтобы помешать ей прорываться в курию и принимать послов иностранных государств. Он даже обратился ко временам Клавдия, косвенно осуждая его, возлагая на Агриппину весь позор и бесчестье того правления. В заключение он заявил, что прекращение ее жизни стало благом для римского народа, а кораблекрушение – доказательством гнева богов против нее.

Когда письмо было зачитано, не было в сенате никого, кто в душе не смеялся над ним. Каждый спрашивал себя: кто же может быть настолько глуп, чтобы поверить, будто кораблекрушение произошло случайно, или что женщина, едва спасшаяся от волн, отправила одного человека с мечом против когорт и флота, окружавших императора? Нерона уже не винили – его жестокость превосходила любые возможные упреки. Но осуждали Сенеку за то, что он составил такую апологию, которая, по сути, была признанием вины. И действительно, это, пожалуй, самый непростительный эпизод в его жизни.

Тем не менее все эти храбрые сенаторы, кроме одного, своим поведением доказали, что у них не больше мужества и чести, чем у Сенеки, которого они судили с такой строгостью и справедливостью. Началось соревнование в том, кто быстрее постановит принести благодарственные жертвы богам во всех самых посещаемых храмах города, учредить ежегодные игры в честь Минервы (поскольку заговор был раскрыт в ее праздник), воздвигнуть золотую статую Минервы в курии, а рядом – изображение принцепса. Наконец, было решено, что день рождения Агриппины будет отмечен в календаре как несчастливый.

Лишь Тразея не участвовал в этом позорном обсуждении. В тех случаях, когда лесть казалась ему терпимой, он до сих пор ограничивался молчанием или кратким согласием с общим мнением. Но здесь, выслушав письмо Нерона, он встал и вышел из сената – поступок опасный для него самого и бесполезный для остальных, ведь никто не последовал его примеру.

Он прекрасно осознавал опасность, но его добродетель – или, точнее, любовь к славе – поддерживала его. Друзьям он говорил: «Если бы я был уверен, что Нерон убьет только меня, я охотно простил бы тех, кто льстит ему сверх меры. Но раз многие из этих низких угодников уже стали и еще станут жертвами его жестокости, зачем мне погибать трусливо, вместо того чтобы ознаменовать свою смерть доказательствами мужества? Мое имя сохранится в памяти потомков, тогда как эти осторожные люди, так тщательно берегущие себя, останутся известны лишь своей казнью». И часто повторял стоическую фразу: «Нерон может убить меня, но не может причинить мне вреда».

[Примечание: ] Нерону было не до мести. Напуганный и дрожащий, он пытался успокоить себя перед лицом страхов, которые его терзали и которые усиливались слухами о мнимых чудесах. Говорили, будто женщина родила змею; 30 апреля, во время жертвоприношений, назначенных сенатом в связи со смертью Агриппины, произошло солнечное затмение; молния ударила во всех четырнадцати районах города. Тацит, обычно не склонный к суевериям, заключает, что поскольку Нерон еще несколько лет наслаждался благополучием, божество мало вмешивалось в эти события – как если бы Провидение было обязано немедленно наказывать злодеев под страхом того, что люди перестанут в него верить.

Не приходится сомневаться, что Нерон рассуждал так же, как Тацит, и что безнаказанность начала успокаивать в нем страх перед небесной карой. Но он очень боялся людей и, чтобы вернуть народную любовь и очернить память матери, хотел доказать на деле, что с ее исчезновением правление стало мягче и снисходительнее. С этой целью он вернул из изгнания всех, кого Агриппина сослала как до, так и после смерти Клавдия: двух бывших преторов – Валерия Капитона и Лициния Габола (о которых у нас нет других сведений), двух знатных матрон – Юлию Кальвину и Кальпурнию (чьи опалы упоминались в правление Клавдия), а также Итурия и Кальвизия, обвинителей Агриппины. Силана, руководившая их делом, тоже не избегла бы этой милости, но она умерла незадолго до того в Таренте, где ей было разрешено поселиться. Даже Лоллия не была забыта, хотя со дня ее смерти прошло десять лет: ее прах перенесли в родовую усыпальницу, и Нерон разрешил воздвигнуть ей памятник.

Несмотря на все эти демонстрации милосердия, он оставался в Кампании, не решаясь появиться в Риме, сомневаясь, найдет ли сенат покорным, а народ – преданным. Его двор, самый богатый развращенными людьми за всю историю, успокоил его. Ему говорили, что имя Агриппины ненавидят, что ее смерть лишь усилила народную любовь к нему, что он может смело убедиться в этом лично и воочию увидеть всеобщее почтение. Самые смелые предлагали отправиться вперед, чтобы подготовить его встречу. Нерон поверил – и не ошибся. Он получил больше внешних проявлений усердия и восторга, чем ему обещали. Трибы вышли ему навстречу, как и сенат, разодетый, словно в праздник. Женщины и дети, выстроенные группами, пели ему хвалебные песни. Вдоль его пути воздвигли подмостки, будто для триумфа. Эта всеобщая низость придала ему смелости; попирая ногами таких раболепных подданных, он поднялся на Капитолий и принес благодарственные жертвы.

Тем не менее, люди возмещали себе втайне эти знаки уважения, вырванные у них страхом. Они подвесили на шею статуи Нерона мешок – орудие казни отцеубийц. На улице выставили ребенка с привязанной к нему запиской: «Я не воспитываю тебя из страха, что однажды ты убьешь свою мать». В разных местах города расклеили греческий стих, смысл которого таков: «Нерон, Орест, Алкмеон – все они схожи: каждый убил свою мать». Светоний приводит эпиграмму [6], которая, играя на двусмысленности, свойственной латинскому языку, не оставляла сомнений в том, что Нерон действительно был крови Энея, раз уж подражал его сыновней почтительности. Наконец, нашлись люди, достаточно дерзкие, чтобы возбудить дело против мнимых клеветников принцепса, осмелившихся утверждать, что он виновен в смерти Агриппины. Легко понять, каковы были их намерения. Нерон принял разумное решение и терпеливо сносил эти сатирические выпады, боясь придать им вес и значение, если покажется, что они его задели. Это стало правилом, которому он следовал во многих случаях – либо по указанной причине, либо по бесчувствию.

Но ему так и не удалось заглушить карающие угрызения совести, поднимавшиеся из глубин его преступной души. Он не раз признавался, что его мучит тень матери и что он видит, как Фурии преследуют его с бичами и пылающими факелами. Он даже обращался к магам, чтобы те тайными жертвоприношениями вызвали маны Агриппины и попытались смягчить ее. А когда он прибыл в Грецию, то не осмелился участвовать в Элевсинских мистериях Деметры, от которых глашатай отгонял нечестивцев и злодеев. Впрочем, эти чувства были у него лишь мимолетными и никак не влияли на его поведение.

Пока Агриппина была жива, она до некоторой степени держала сына в узде. Остаток вынужденного уважения и страха, от ига которого он не мог полностью избавиться, удерживал Нерона в определенных рамках, хоть и против его воли. Совершив матереубийство и освободившись от этого стеснения, он дал волю своим страстям и перестал стыдиться чего бы то ни было.

С самого детства он страстно любил лошадей. Это была его детская страсть, которую не смогли подавить все его наставники. Со своими товарищами по учебе он говорил только о цирковых играх. Став императором, он завел маленькие колесницы из слоновой кости, с помощью которых разыгрывал на шахматной доске цирковые гонки. Цирк так притягивал его, что он не пропускал ни одного представления, каким бы скромным и невзрачным оно ни было – сначала тайком, а потом и открыто. В конце концов роль простого зрителя перестала его удовлетворять, и он возжелал стать действующим лицом и самому управлять колесницами.

Другая его страсть, не менее сильная и не менее непристойная, – это любовь к музыке и музыкальным инструментам. Зная, что это искусство, слишком связанное с изнеженностью, всегда вызывало подозрения у римлян, он оправдывался примерами греческих царей и полководцев древности, которые его культивировали. «Поэты, – говорил он, – воспевали его превосходство; его используют в богослужении. Аполлон покровительствует пению; и этот бог, один из главных на Олимпе, ведающий знанием будущего, изображается играющим на лире не только у греков, но и в храмах Рима». Нерон с детства учился основам музыки, и, едва став императором, одним из первых его дел было призвать к себе самого знаменитого в то время учителя музыки. Он усердно брал у него уроки и подчинялся всем процедурам, которые использовали профессионалы, чтобы сохранить голос или расширить его диапазон. Он считал, что добился успеха, хотя голос у него был слабый и глухой, и, желая продемонстрировать свой талант, задумал благородный план выйти на сцену и сыграть там роль музыканта, актера или исполнителя на инструментах.

Все его желания были неудержимы: Бурр и Сенека, к которым он еще испытывал некоторое почтение, видя его страсть одновременно и к колесницам, и к музыке, решили, что следует уступить ему в одном из этих пунктов, чтобы он не силой не вырвал и то, и другое. Поэтому для него огородили достаточно большое пространство в Ватиканской долине, где он мог бы править лошадьми и управлять колесницами, допуская в качестве зрителей лишь небольшой круг избранных. Но вскоре туда стали пускать всех подряд, и опьянение Нерона лишь усилилось от похвал, которые он получал от толпы, всегда жаждущей зрелищ и удовольствий и в восторге от того, что сам принцепс предоставляет ей такие возможности. Таким образом, вместо того чтобы, выставив на публичное обозрение занятие, столь недостойное императорского величия, устыдиться и охладеть к нему, как надеялись Бурр и Сенека, случилось прямо противоположное: успех вдохновил его идти дальше и так же продемонстрировать на сцене талант, который он, как ему казалось, имел в пении и актерской игре.

Однако он не осмелился перейти эту грань сразу и заранее начал готовить почву, подыскивая примеры. Он подкупал деньгами потомков древнейших римских родов, которых нужда заставляла продавать себя, чтобы те выходили на сцену. Тацит, из уважения к добродетели их предков, воздержался от упоминания их имен и справедливо замечает, что позор их поступка следует в первую очередь возлагать на того, кто одаривал их не для того, чтобы избавить от бесчестья, а чтобы ввергнуть в него. Нерон использовал те же приемы, чтобы уговорить знатных римских всадников сражаться на арене, как гладиаторы. Хотя правильнее сказать, что это было не столько уговором, сколько принуждением, ведь награда, предложенная тем, кто может приказывать, становится приказом и необходимостью.

Прежде чем предать свой голос публичным театрам, Нерон сделал еще один шаг и учредил игры, на которые толпу не допускали, под названием ювеналий – игр юности. Он воспользовался для этого церемонией первой бороды, которую поместил в золотой ларец, украшенный драгоценными камнями, и посвятил Юпитеру Капитолийскому. На этом празднестве, поскольку сам император должен был играть роль, ни знатность происхождения, ни пройденные почести, ни возраст, ни пол не служили оправданием, чтобы избежать обязанностей актеров или актрис. Консуляры [бывшие консулы] пели изнеженные песни и исполняли движения, недостойные важности человека, помнящего о своем положении; а восьмидесятилетняя дама, носившая знаменитое имя, Элия Камилла, появилась среди танцовщиц.

Но и этого было мало. Чтобы все пороки собрались в этих играх, Нерон устроил в небольшой роще неподалеку от Тибра нечто вроде ярмарки – постоялые дворы, лавки, где выставлялись на продажу всевозможные модные и роскошные товары; а чтобы те, кто участвовал в его забавах, могли их приобретать, он раздавал им деньги, которые честные люди (если таковые могли найтись в такой компании) тратили по необходимости, а сластолюбцы – из тщеславия. Отсюда возникли тысячи беспорядков. Нравы уже давно развращались, но это распутное смешение людей всякого звания и характера нанесло им последний удар. «Вкус к честным занятиям, – говорит Тацит, – и строгая умеренность с трудом удерживаются даже в лучшие времена; тем более в эпоху, когда соревнование осталось лишь в пороке, ни целомудрие, ни воздержание, ни все, что зовется чувством честности и скромности, не могли избежать крушения».

Среди этих безумных веселий, этих бурных удовольствий Нерон наконец получил столь желанное удовлетворение – взойти на театральные подмостки. Он появился там, тщательно настраивая свой инструмент. Его окружал двор. Когорта преторианцев стояла на страже, а вокруг него виднелись центурионы, трибуны и Бурр – с огорчением в сердце и похвалами на устах.

Тогда-то Нерон и создал особую труппу, единственным назначением которой было ему аплодировать. Сначала он включил в нее только римских всадников, выбранных среди самых молодых и крепких, которые спешили записаться в нее – одни из любви к распущенности, другие в надежде на богатство. Они превосходно исполняли свою роль, проводя дни и ночи в хлопаньи в ладоши и шумных овациях, приписывая грации принца и его голосу все атрибуты божества; и за эту низость они получали все милости, полагавшиеся талантам и добродетели. Эта труппа, носившая весьма почетное имя августаны (как бы сказать – люди императора), впоследствии разрослась и достигла числа более пяти тысяч человек, набранных без разбора из народа, с единственным критерием – силой легких и голоса. Они делились на хоры и упражнялись в искусственных, размеренных аплодисментах, которым давали разные названия. Начальники отрядов получали жалованье в сорок тысяч сестерциев [7].

Вкус к поэзии, без сомнения, благороднее, чем к искусствам, о которых мы говорили; но он едва ли более подобает монарху, сделавшему из него занятие. Нерон домогался славы стихотворца и, желая достичь ее без особого труда, собирал во дворце людей, обладавших поэтическим талантом, но еще не известных публике. Эти наемные поэты, работая сообща у него на глазах, сшивали вместе стихи, которые каждый приносил готовыми или которые приходили им на ум тут же, и заканчивали наброски, подсказанные вспышками Нерона. Тацит держал в руках эти произведения и утверждает, что по ним можно было понять, как они сочинены: это были лишь лоскутные поделки, в которых не чувствовалось ни плавного вдохновения, ни ровного огня. Не то чтобы Нерон никогда не писал стихов один и без помощи. Светоний говорит, что видел черновики, написанные рукой этого принца, с поправками и помарками, свидетельствующими о работе автора. Нетрудно согласовать Светония с Тацитом, предположив, что они говорили о разных сочинениях.

Кажется, Нерон очень любил высокопарные слова, гигантский стиль, чрезмерно выделенные ритмы – если, по крайней мере, мы должны считать его автором стихов, приведенных с насмешкой в первой сатире Персия. Древний схолиаст этого поэта подтверждает этот факт, который сам по себе не лишен правдоподобия. Мы знаем от Светония (и я уже отмечал это), что Нерон довольно терпеливо переносил сатиру; и хотя, возможно, он легче сносил насмешки над нравами, чем над стихами, снисходительность в одном могла повлиять и на другое.

Он уделял также часть времени после обеда слушанию философов, но скорее для забавы, чем для наставления. Он нарочно приглашал представителей разных школ, чтобы их споры, часто переходившие в горячие перепалки, доставляли ему забавные сцены. И вся важность этих философов, их суровый вид, длинные бороды не мешали им радоваться появлению при дворе и льстить себя мыслью, что они развлекают принца.

Развлечения Нерона не знали перерыва в его жестокости. Его тетка служит тому доказательством. Вскоре после смерти Агриппины и до того, как он впервые сбрил бороду, Домиция, почувствовав недомогание, удостоилась визита племянника. Больная, лаская его, дотронулась до его подбородка и, поглаживая его еще мягкую бороду, сказала: «Как только получу этот юный волос, больше ничего не желаю, кроме смерти». Нерон обернулся к свите и сказал: «Значит, я сейчас же сбрею бороду», – а затем приказал врачам дать тетке сильное слабительное, чтобы побыстрее покончить с болезнью. Он даже не дождался смерти Домиции, чтобы завладеть ее имуществом, особенно землями близ Бай и Равенны, и воздвиг там великолепные трофеи, которые еще были видны во времена Диона. Когда же она умерла, он аннулировал завещание, чтобы ни с кем не делить наследство. Удивительно, что Тацит вовсе не упоминает о смерти Домиции.

Управление государственными делами, в которых страсти Нерона не были затронуты, еще сохраняло печать мудрости его министров. Бой гладиаторов, устроенный в городе Помпеи в Кампании Ливинеем Регулом, который уже несколько лет был лишен звания сенатора, вызвал жестокий мятеж, в ходе которого пролилось немало крови. На это зрелище пришло множество жителей соседнего города Нуцерия. Помпейцы и нуцеринцы сначала поддразнивали друг друга шутками, затем перешли к оскорблениям, стали бросать камни и, наконец, взялись за оружие. Помпейцы, будучи у себя дома, одержали верх, и побежденные нуцеринцы отправились в Рим требовать правосудия. Многие явились туда ранеными и искалеченными; другие оплакивали смерть сына или отца. Нерон, помня о своем обещании не брать на себя все дела, как это делал его предшественник, передал тяжбу на рассмотрение сената. По вынесенному решению, помпейцам на десять лет запрещалось проводить собрания, подобные тому, на котором произошел беспорядок. Ливиней и другие главные зачинщики мятежа были приговорены к изгнанию.

Сенат проявил справедливую строгость к Педию Блезу, который, будучи наместником Кирены, разграбил священные сокровища храма Эскулапа и при наборе солдат допустил множество несправедливостей, поддавшись подкупам и просьбам. По жалобам киренцев виновный был исключен из сената.

Те же киренцы жаловались на Ацилия Страбона по делу, касающемуся казны. В «Истории Римской республики» уже упоминалось, что Птолемей Апион, царь Кирены, сделал римский народ своим наследником. Земли его владений, которые по завещанию перешли к империи, постепенно были захвачены частными лицами, которым они подходили; и эти несправедливые владельцы оправдывались давностью своей узурпации. Ацилий был послан Клавдием комиссаром с преторскими полномочиями, чтобы вернуть захваченные земли. Он вынес решения, весьма неприятные киренцам, которые обвинили самого судью перед сенатом. Выслушав стороны, сенат ответил, что ему неизвестно о поручении, данном Клавдием Ацилию, и что киренцы должны обратиться к императору. Нерон заявил, что Ацилий судил справедливо, но что он сам намерен благоволить союзникам империи и потому оставляет за ними земли, которыми они владели до решения комиссара.

В этом году умер оратор Домиций Афер. Мне уже не раз приходилось говорить о нем, и к сказанному добавить нечего, разве лишь один штрих, сообщаемый Плинием Младшим со слов Квинтилиана.

Во времена Афера вошел в обычай, вернее, позорный злоупотребление, впоследствии сильно распространившийся. Кабала проникла в красноречие, и адвокаты, более пекущиеся о суетной славе, нежели о интересах клиентов, заботились о том, чтобы при выступлениях собирать множество слушателей, готовых аплодировать им криками и хлопками, как в театре. Афер, обладая слишком выдающимся талантом, не унижался до этих жалких уловок – обычного прибежища посредственности. Он даже выразил негодование, увидев зарождение этого обычая, и вот как Квинтилиан рассказывал об этом своему ученику Плинию: «Я сопровождал Домиция Афера, – говорил Квинтилиан, – и слушал, как он вел дело перед центумвирами [8] с важностью и медлительностью – таков был его стиль произнесения речей. Вдруг его уши поразил неистовый и неслыханный крик, раздавшийся из соседней залы, где также шло заседание. Он умолк и, когда шум утих, продолжил речь с того места, где прервался. Новые аплодисменты – и вновь Афер прервался. Наконец, когда крики раздались в третий раз, он спросил, кто это говорит с таким шумом. Ему ответили, что это Ларгий Лициний (первый ввел этот злоупотребление). Афер на мгновение оставил свою речь и, обратившись к судьям, сказал: „Господа, наше ремесло гибнет и больше ничего не стоит“». Плиний сообщает, что в его время зло невероятно разрослось. Нанимали целые толпы хлопальщиков, которые, ничего не понимая и даже не слушая, по сигналу поднимали страшный шум; так что, говорит он, «теперь нет ничего проще, чем оценить достоинства адвокатов. Проходя мимо места, где идет процесс, прислушайтесь на мгновение. Можете быть уверены: чем громче хвалят оратора, тем хуже он говорит».

В том же году, когда умер Домиций Афер, литература лишилась также М. Сервилия, которого Тацит ставит наравне с Афером по таланту, но намного выше по честности. Этот Сервилий, без сомнения, тот самый, что был консулом при Тиберии в 786 году от основания Рима. Долгое время он с большим успехом выступал как адвокат, затем посвятил себя написанию истории и поддержал свою репутацию на этом новом поприще. Но важнее всего то, что он был человеком чести: безупречность его поведения в столь мрачные времена служит ему великой похвалой.

Вот все, что Тацит сообщает нам об этом выдающемся человеке. Если он тот самый (что весьма вероятно), что и Сервилий Нониан, то в письмах Плиния [9] находим относящийся к нему факт. Однажды, когда он читал отрывки из своих сочинений перед многочисленной аудиторией, Клавдий, прогуливаясь по дворцу, услышал громкие крики. Он спросил о причине, и когда ему сказали, что это аплодисменты в честь чтения Сервилия Нониана, он сам, не будучи ни приглашенным, ни ожидаемым, присоединился к слушателям. Квинтилиан [10] также хвалит в Нониане превосходный ум, богатый прекрасными идеями, хотя и находит его стиль менее строгим, чем требует серьезность истории.

Как у самых великих умов часто есть своя слабость, так и у Нониана была своя [11]. Он суеверно верил в некое мнимое средство – амулет. Чтобы уберечься от глазных болезней, он привязывал к шее лоскуток с вложенной в него бумажкой, на которой были написаны две греческие буквы: P и I.

В следующем году Нерон в четвертый раз стал консулом вместе с Коссом.

NERO CLAUDIUS CÆSAR AUGUSTUS IV. – COSSUS CORNELIUS LENTULUS. AN R. 811. DE J.-C. 60.

Он считал себя императором лишь для того, чтобы умножать развлечения и зрелища. В Риме уже устраивались игры многих видов. Нерон, будучи консулом в четвертый раз, учредил новые, скопированные с греческих, которые должны были проводиться каждые пять лет. Эти игры, которым он дал свое имя и назвал Нерониями, были одновременно гимнастическими, музыкальными и конными; то есть они сочетали кулачный бой и борьбу, с одной стороны, и красноречие, поэзию, музыку – с другой, а также гонки колесниц в цирке. Наградой победителям был венок, разный в зависимости от вида состязания.

Строгость ревнителей чистоты нравов была справедливо встревожена этим нововведением. Они жаловались, что после стольких нарушений древней дисциплины хотят окончательно все погубить, прибегая к помощи чужеземной распущенности, чтобы все, что в мире способно развращать и быть развращенным, собралось в Риме; чтобы молодежь изнежилась и обессилела от греческих упражнений, привыкла к праздности, вращалась среди атлетов, научилась познавать и практиковать чудовищные развраты – и все это под властью принцепса и сената. Неужели вожди римской знати под предлогом состязания в славе красноречия и поэзии будут проституировать себя на сцене? Что им останется, кроме как надеть перчатки, сражаться обнаженными, как греческие атлеты, и заменить эти, по меньшей мере легкомысленные, упражнения теми, что непосредственно относятся к войне и оружию? Разве важное служение судейской должности будет достойно исполняться людьми, которые научились тонко судить о музыкальных тонах и с изысканностью воспринимать всю нежность изнеженного пения? К опасностям этих соблазнительных зрелищ добавляются еще ночные представления, чтобы не оставалось времени, когда стыдность была бы в безопасности, и в толпе незнакомых друг с другом людей царила распущенность, под покровом темноты.

Легко понять, что у этих удовольствий нашлись защитники, которые приводили тысячи посторонних доводов, потому что не осмеливались признать истинную причину. Единственное разумное замечание, которое они сделали, заключалось в том, что обилие света предотвратит беспорядки во время ночных зрелищ. И действительно, Тацит утверждает, что не было зафиксировано ни одного скандального происшествия. Но всеобщая изнеженность нравов, утрата всякого чувства приличия среди знати и уважения к самим себе были неизбежными последствиями, которые впоследствии лишь слишком подтвердились.

Нерон состязался в латинском красноречии и поэзии, и первые люди Рима вступили с ним в соревнование. Но они были слишком хорошими придворными, чтобы превзойти императора. Из соперников превратившись в поклонников, они единогласно присудили ему венок, и глашатай провозгласил Нерона победителем.

По случаю Неронийских игр были возвращены пантомимы, которые при таком страстном любителе зрелищ, как Нерон, достигли удивительного совершенства. Лукиан упоминает об одном актере этого рода, который в одиночку изображал своими жестами действие с множеством персонажей и настолько выразительно, что Деметрий, кинический философ, презиравший его искусство, никогда не видевший его игры, наконец, позволил уговорить себя посмотреть, прежде чем судить, и остался поражен, восхищен и воскликнул: «Я не только вижу тебя, я слышу тебя: ты говоришь руками».

Один полуварварский иноземный князь с берегов Понта выразил тому же пантомиму еще более высокую похвалу, чем киник. Этот князь приехал в Рим по какому-то делу, которое хотел уладить у Нерона, и во время своего пребывания присутствовал на представлениях, где этот пантомим выступал не один, а с другими актерами, которые пели, пока он жестикулировал. Князь почти не понимал слов, которые пелись, но пантомим делал все ясным своими движениями. Когда иноземец прощался с Нероном, чтобы вернуться в свои земли, император осыпал его ласками и разрешил просить все, что тому угодно. «Вы не могли бы сделать мне большего подарка, – сказал князь, – чем отдать мне пантомима, которого я видел». – «А на что он вам пригодится в вашей стране?» – ответил Нерон. – «Я извлеку из него большую пользу, – сказал князь. – У меня соседствуют варварские народы, говорящие на разных языках, и мне нелегко найти толмачей для переговоров с ними. Пантомим, которого я прошу, будет служить мне универсальным переводчиком своими жестами».

В год четвертого консульства Нерона на небе появилась комета, которую народное суеверие сочло зловещим предзнаменованием для него и предвестием смены императора. Уже многие считали верховную власть вакантной и искали, кто мог бы ее занять. К несчастью для Рубеллия Плавта, взоры обратились на него. По матери, внучке Тиберия, он принадлежал к дому Юлиев, как я уже отмечал. Но, чувствуя, какую опасность влечет за собой эта честь, он старался приглушить ее блеск спокойной жизнью, в которой замкнулся, соблюдая древнюю простоту, больше философ, чем вельможа, и держа свой дом вдали от шумных удовольствий. Но чем больше он погружался в безвестность, тем больше росла его слава. Слухи о нем получили еще большее распространение благодаря мнимому чуду, истолкованному произвольно. Во время трапезы Нерона в одной из местностей Тибура грянул гром над столом, а поскольку Рубеллий происходил по отцовской линии из тех же краев, сделали вывод, что боги предназначили его к власти. Эти настроения толпы подогревались безрассудными людьми, беспокойными натурами, чья жадная амбиция, часто губительная для них самих, хватается за первые проблески новизны и спешит объявить себя за партии, еще не сформировавшиеся.

Рубеллий был невиновен в речах и замыслах, которые связывали с его именем. Но в глазах Нерона уже было преступлением считаться достойным империи. Он, несомненно, дошел бы до крайней жестокости против того, кто бросал на него тень, если бы его не удерживали советы Сенеки и Бурра. Вероятно, к этому случаю относится известное слово Сенеки Нерону: «Сколько бы людей ты ни казнил, ты не сможешь убить своего преемника». Тем не менее Рубеллию пришлось удалиться, и Нерон в письме убеждал его избрать наиболее безопасный путь для себя и для спокойствия города и избежать несправедливых слухов, которые ему вредили. «У вас есть поместья в Азии, – добавил он. – Я советую вам провести там свою молодость вдали от опасностей и подозрений». Рубеллий повиновался: он удалился в Азию с женой Антистией и немногими друзьями и там предался изучению стоической философии, к которой имел явную склонность.

Прихоть разврата навлекла на Нерона всеобщее негодование и болезнь. Вода Марция была одной из самых знаменитых, доставлявшихся в Рим акведуками, и ее источник, согласно языческим суевериям, считался священным. Нерону вздумалось искупаться в ней, что было сочтено великим кощунством, и лихорадка, которая его после этого схватила, была воспринята как небесная кара.

Разные частные события завершат наш рассказ об этом году. Город Лаодикея в Азии сильно пострадал от землетрясения и восстановился собственными силами, без помощи щедрот принцепса или римского государства. В Италии Нерон расширил привилегии города Путеол и даровал ему титул Колонии Августы, или императорской [12]. Колонии в Анции и Таренте пустели. Нерон хотел предотвратить их полное запустение, поселив там ветеранов. Но он не мог устранить причину зла, которая крылась в двух обстоятельствах.

Во-первых, солдаты, которые не имели права жениться и увольнялись только после двадцати, а иногда и двадцати пяти лет службы, имели достаточно времени, чтобы привыкнуть к жизни в стиле либертинизма. В результате большинство из них уже не могли заставить себя жить в семье с женой и детьми. Более того, при создании этих колоний был применен метод, прямо противоположный тому, что использовался в древние времена. Раньше в колонию приводили целый легион с его офицерами. Таким образом, все знали друг друга и привыкли жить вместе. Политика императоров не позволяла следовать этому плану, они боялись, что при первом же движении эти буржуа, как это часто случалось, снова станут солдатами. Поэтому колонии создавались из ветеранов, набранных из разных армий империи: сумбурное сборище, неспособное сформировать городской корпус. В результате новым жителям, незнакомым друг с другом, стало скучно вместе. Каждый разбредался и отправлялся искать свои старые привычки в провинции, где он отбывал срок.

Право избирать преторов принадлежало сенату по указу Тиберия. В этом году число кандидатов превышало число мест в три раза, поэтому возникли заговоры и разбои, которые Нерон прекратил, дав легионные команды тем, кто был отстранен от преторства.

Он повысил престиж и достоинство сената, приказав, чтобы те, кто обжалует в сенате приговор первого судьи по гражданским делам, платили такой же штраф, как и те, кто обжалует его у императора.

Вибий Секунд, римский рыцарь, который был управителем императора в Мавритании, был обвинен жителями этой провинции в коррупции. Он был виновен, и все заслуги его брата Вибия Криспа, одного из самых известных ораторов того века, могли лишь смягчить суровость приговора. Его просто отправили за пределы Италии, вместо того чтобы подвергнуть наказанию в виде изгнания, которое влекло за собой лишение всех прав гражданина.

Примечания:

[1] Тацит, Анналы, XIV, 1.

[2] Тацит, Анналы, XIII, 45.

[3] Суетоний (Otho, 3) и Плутарх в жизни Гальбы рассказывают несколько иную историю. Они говорят, что Нерон, воспылав страстью к Поппее, выдал ее замуж за Оттона, чтобы скрыть свою игру. Мне нетрудно отдать предпочтение авторитету Тацита. Правда, сам Тацит соглашается с ними в первой книге своих «Историй», n. 13. Но он написал свои «Анналы» только после «Историй»; и я полагаю, что, учитывая все обстоятельства, он исправил свой первый рассказ вторым.

[4] Тацит, Анналы, XIV, 1.

[5] Tacitus, Annals, XIV, 4.

[6] SUETONE, Nero, 39.

[7] Пять тысяч фунтов.

[8] Суд гражданских судей, о котором см. очерк М. Роллина о функциях преторов в конце второго тома «Римской истории».

[9] Плиний Молодой, Ep. I, 13.

[10] QUINTILIAN, Institutions oratoires, X, 1.

[11] PLINO, Natural Histories, XXVIII, 2.

[12] Так Целлариус (Geogr. Ant., l. II, c. 9) объясняет слова Тацита, которые недостаточно ясны.

ВОЙНА С ГЕРМАНЦАМИ. 740 год от основания Рима. 12 год до н.э.

Я уже не раз упоминал о войне, которую Август вел против германцев. Но так как до сих пор она давала нам мало фактов, я откладывал ее описание, пока она не стала более интересной. 740 год от основания Рима стал началом подвигов, благодаря которым Друз снискал славу и титул одного из величайших полководцев эпохи Августа. Материал был бы богат, если бы нашелся историк, способный достойно его изложить, или если бы до нас дошли труды тех, кто справился с этой задачей. Прежде чем собрать и представить читателю те немногие сведения, которые у нас есть, я считаю уместным дать краткое описание Германии, ее народов и их древних нравов. Тацит, посвятивший этому отдельный трактат, будет моим главным источником. Цезарь не оставил столь подробных сведений – да и не мог. Этот обширный край, куда он первым из римлян проник, но не углубился далеко, был в его время гораздо менее изучен, чем во времена Тацита.

Германия в представлении древних не совпадала с современными границами Германии. Она отделялась от Галлии Рейном, от Реции и Паннонии – Дунаем, от сарматов на востоке – Вислой. На севере Тацит простирает ее до пределов, известных римлянам в той части света, включая земли, которые наши географы называют Скандинавией. Эта огромная территория была населена множеством народов, некоторые из самых известных будут упомянуты далее с их наиболее примечательными чертами. Начну с общей характеристики всей нации.

Название «германцы» не было исконным именем этих народов. Оно дано им галлами, жившими на левом берегу Рейна, которые, испытав их доблесть, выразили этим словом ужас, внушенный им этими воинами. Именно таково значение слова Germani [1]. Победители приняли имя, которое приносило им славу, а римляне, узнав его от галлов, сделали его знаменитым и сохранили на века.

О своем происхождении германцы рассказывали сказки, запечатленные в древних песнях – единственных исторических памятниках, известных варварам всех стран и времен. Я не буду на них останавливаться. Отмечу лишь, что при всем разнообразии племен единство их происхождения проявлялось в чертах, общих для всей нации и отличавших ее от других, – не только в склонностях и образе жизни, но и во внешнем облике.

Германцы имели голубые глаза, взгляд свирепый, волосы длинные и огненно-рыжие, тела крупные и сильные, способные к кратковременным усилиям, но не выносившие продолжительного труда. Суровый климат закалил их против холода, скудная почва приучила терпеть голод – хотя земля была скорее необработанной, чем бесплодной. Жару и жажду они переносили плохо. Это сходство сохранялось у всех, поскольку их кровь была чистой, без примесей. Грозные в войне, обитая в бедной и суровой земле, они не имели ничего, что могло бы привлечь иностранцев к торговле с ними, а тем более к поселению среди них [2]. Сами они, мало стремясь к богатству или расширению, обычно оставались в пределах родины.

Все они любили войну – и любили ее ради нее самой. Они не искали в ней ни богатств, которых не знали, ни обширных владений, поскольку считали славой окружать себя пустынными землями: по их мнению, это свидетельствовало о превосходстве над изгнанными народами и защищало от внезапных набегов врагов. Движение, действие, жажда славы – вот что привлекало их в войне.

Между галлами и германцами существовало давнее соперничество в этом отношении. Цезарь отмечает, что в древнейшие времена галлы имели преимущество: их колонии проникали в Германию и захватывали силой многие области, которые удерживали за собой. Позже галлы, изнеженные торговлей с римлянами, богатством и роскошью, уступили германцам, чья суровая, бедная и трудовая жизнь поддерживала телесную силу и дух. Отсюда – завоевания германцев на левом берегу Рейна; но вглубь Галлии они не проникли, остановленные и отброшенные римским оружием. Они удержались лишь на окраинах, заселив их так плотно, что вся эта земля от Базеля до устья Рейна стала называться Германией и была разделена Августом на две провинции с этим названием.

Их страсть к войне была так сильна, что если какой-либо народ слишком долго пребывал в мире, молодежь, полная нетерпения, не вынося покоя и жаждая отличиться в битвах, либо отправлялась искать войну за границей, либо упражнялась в набегах на соседей. Разбой за пределами собственной земли не считался у них позорным, а, напротив, почитался полезным и почетным способом занять юношей и изгнать праздность.

Эта гордая нация не знала иного занятия, кроме войны и оружия. Даже охота занимала их мало [3]. Земледелие они считали низким ремеслом, ценным лишь по необходимости. Они стыдились добывать трудом то, что могли завоевать кровью [4]. Поэтому в мирное время они предавались полному безделью. Еда, питье и сон составляли все их занятие. Домашние заботы они оставляли женщинам, старикам и самым слабым в доме. Самые храбрые и сильные мужчины считали достойным себя лишь ничего не делать. «Странное противоречие, – замечает Тацит [5], – в характере этих народов, врагов покоя и любителей лени».

Даже в глубоком мире они не расставались с оружием. Общественные и частные дела они решали вооруженными. Первое вручение оружия юноше происходило торжественно, с одобрения всего племени. На общем собрании вождь, отец или родственник представлял его, и с согласия присутствующих вручал ему щит и копье. Этот обряд заменял у них римское облачение в тогу зрелости и был первой ступенью к почестям. До этого момента юноша принадлежал семье, теперь он становился членом государства.

Те, кого древнее дворянство или великие заслуги их отцов делали более достойными уважения, с самых юных лет сразу занимали положение вождей и князей в своей родной местности. Другие молодые люди примыкали к какому-нибудь храброму и прославленному воину, образуя его свиту. Не было бесчестьем присоединиться таким образом к знатному человеку и в некотором роде стать частью его дома. Эта свита представляла собой военный отряд, где существовали звания, распределяемые вождем согласно его оценке заслуг каждого – мощный стимул для соревнования среди молодежи, равно как и сами предводители отрядов соперничали между собой, у кого свита будет более ловкой и многочисленной. В этом была их слава, в этом была их сила. Ничего не было для них более желанным, чем окружить себя блистательной молодежью, которая служила им украшением в мирное время и опорой на войне. Исходящий от них блеск распространялся даже среди соседних народов, от которых они получали посольства, дары, и иногда одной лишь внушаемой ими трепетной славой могли закончить войну в свою пользу.

Эта храбрая молодежь действительно давала повод опасаться того, кто ею командовал. Ибо в бою, если вождю было позорно уступать в доблести врагам, то и членам его свиты было столь же позорно не равняться с ним в храбрости. Особенно возвращаться живыми из сражения, в котором пал их вождь, считалось вечным позором для тех, кто был к нему привязан. Первым и главным пунктом их обязательства была защита вождя, спасение его от опасностей и прославление его своими подвигами. Вожди сражались ради победы, молодежь сражалась ради своего вождя.

Вся эта свита жила за счет того, кому служила, находя у него стол без изысков, но обильный. Это уже было значительным расходом. Но, кроме того, вождь должен был вознаграждать храбрость своих людей, проявлять щедрость необычными дарами. Для этого война была его главным ресурсом. Ему нужно было в непрерывных походах, набегах и грабежах находить средства для таких больших расходов. В этом ему также помогали добровольные подношения жителей его округа, которые преподносили ему скот и зерно – дань столь же полезная, сколь и почетная для получающего. Но самыми славными и трогательными дарами были те, что иногда приходили от соседних народов, как я уже говорил, выдающимся вождям, чье имя было широко известно в округе. Эти дары, которые они получали благодаря уважению и восхищению их доблестью, состояли из боевых коней, великолепных доспехов, украшенных уздечек. «Мы научили их в последнее время, – говорит Тацит, – принимать также и деньги».

Все военное достоинство германцев заключалось в их храбрости. Среди них не следовало искать ни дисциплины, ни военной науки, ни продуманного вооружения. Какая могла быть дисциплина в войске, чьи военачальники не имели права налагать наказания? Их пример, а не власть приказа заставлял солдат следовать за ними. Если они проявляли доблесть, если шли впереди рядов в самой гуще битвы, восхищение обеспечивало им повиновение. Но им не дозволялось ни казнить, ни заковывать в цепи, ни подвергать солдат побоям. Это право было только у жрецов. И даже тогда они не должны были представлять применяемые ими строгости как кару или действовать по приказу военачальника. Этот народ, чрезвычайно ревнивый к своей свободе, соглашался повиноваться только своим богам. Жрецы, наказывая виновного, ссылались на мнимые божественные внушения, прикрываясь волей бога войны и битв.

Метод формирования различных подразделений их армии давал их природной храбрости мощную поддержку, но вряд ли способствовал дисциплине. Они не были организованы в полки под командованием офицеров, распределявших солдат по потребностям службы. Все, кто принадлежал к одной семье, к одному роду, собирались в отряды, эскадроны, батальоны; их жены и дети сопровождали их на войну. Крики одних, плач других, слышимые бойцами, поддерживали их в опасностях. Для них это были самые уважаемые свидетели, самые лестные панегиристы. Они показывали своим женам и матерям полученные раны, и те без страха считали их, высасывали кровь. Они приносили им подкрепление в бою, воодушевляли их своими увещеваниями. Часто видели, как они возвращали мужество уже потрясенным войскам, заставляли их снова идти на врага нежными и настойчивыми просьбами, своей твердостью, становясь перед беглецами, чтобы остановить их, или упреками в том рабстве, которому они скоро подвергнутся, живо рисуя его перед их глазами. Здесь вспоминается, что совершили в этом роде женщины тевтонов и кимвров и как в своем ужасном поражении довели мужество до ярости.

Все это было очень способно создавать отважных бойцов, но не дисциплинированных солдат. Эти родственные объединения можно рассматривать как отдельные отряды, имевшие свои интересы, мешавшие согласованности действий. Каждый предводитель отряда обладал властью, присущей ему лично, а не исходящей от верховного командующего; это было случайное соединение, где каждая часть представляла собой целое.

Я говорил, что у германцев не было военной науки. Эта наука требует столь глубоких размышлений и сочетания столь многих искусств, что варвары никогда не были способны к ней.

Что касается их вооружения, оно было очень простым. Немногие имели мечи или длинные копья. Обычно они пользовались только дротиками, германское название которых – framea – перешло в латинский язык. Их наконечники были короткими и узкими; они служили для двух целей: их метали издали и использовали в ближнем бою. У конницы не было другого наступательного оружия. Пехотинцы добавляли к ним стрелы, которые они метали с большой силой на значительное расстояние. Из защитного вооружения они знали почти только щит. Шлемы и панцири были среди них очень редки. Большинство сражалось полуголыми или прикрытыми лишь легкой одеждой. Их знаменами были изображения зверей, почитаемых в их лесах, откуда их выносили на войну.

Их лошади не отличались ни красотой, ни быстротой, но прекрасно переносили усталость, к которой их приучали постоянными упражнениями. Их не обучали манежной езде. Германцы умели лишь гнать их вперед или поворачивать направо, так что, следуя друг за другом, они выстраивались в круг. Они ездили на них без седел и считали использование седел настолько изнеженным, слабым и постыдным, что презирали всадников, которые ими пользовались, и не боялись атаковать их, даже если те превосходили числом. В боях они часто спешивались, оставляя лошадей, приученных стоять на месте, и возвращались к ним при необходимости. Этот способ сражаться не был изощренным. В целом пехота составляла главную силу их войск, поэтому они смешивали пеших воинов с конницей – практика, отмеченная и одобренная Цезарем, как я уже упоминал в другом месте.

Идя в бой, они воодушевляли себя песнями, восхвалявшими древних героев и призывавшими подражать им. Эти песни также служили предзнаменованием исхода битвы. По силе и характеру звука, возникавшего от слияния их голосов, они судили о своих страхах или надеждах. Легко догадаться, что гармонии в их пении было мало. Грубый звук, хриплый рокот, усиленный отражением от щитов, которые они подносили ко рту, – вот что услаждало их слух и предвещало победу.

Как бы храбры ни были германцы, они не стремились держать строй или твердо стоять на позициях. Отступить, чтобы затем снова броситься в атаку, не считалось у них позором, а, напротив, проявлением ума и ловкости. Однако потерять щит в руках врага было недопустимо. Это, как и у всех древних народов, считалось величайшим бесчестьем. Те, кто совершил такой позор, не допускались ни к религиозным обрядам, ни к собраниям, и многие в таких случаях предпочитали добровольную смерть.

Таковы были германцы в военном деле, и я начал с этого, потому что война была их страстью, их состоянием и самой яркой чертой их характера.

Их религия была весьма грубой и неоформленной. По словам Цезаря, они почти не имели религии и не знали других богов, кроме видимых – Солнца, Огня, Луны, – не принося им жертв и не имея посвященных жрецов. Вероятно, Цезарь был не совсем точен: германцы действительно не строили храмов. Как и персы, они считали, что божественную величину нельзя заключать в стены зданий или придавать ей человеческий облик. Свои обряды они совершали в глубине лесов. Тишина и тень деревьев создавали святилища, наполнявшие их благоговейным страхом, и чем меньше они видели, тем сильнее был их трепет.

Но, помимо божеств, названных Цезарем, германцы, согласно Тациту, почитали и невидимых богов, таких как Меркурий и Марс, а также обожествленных героев, например Геракла. Даже египетская Исида почиталась свевами, хотя неизвестно, как этот культ проник так далеко от родины. Судя по корабельной форме ее изображений, он был заимствован.

Меркурий был их главным богом, и в определенные дни ему приносили человеческие жертвы. Марсу и Гераклу жертвовали лишь кровь животных. Последний, как у греков и римлян, олицетворял доблесть, и перед битвой германцы пели его хвалу как самого отважного из героев.

Гадания и предсказания пользовались большим доверием у этих грубых народов. Жребий, полет и крики птиц были их способами узнать будущее, как и у многих других народов. Но у них был и свой уникальный метод – гадание по лошадям. В священных рощах паслись белые лошади, которых не использовали для работы. Когда нужно было узнать волю богов, их запрягали в священную колесницу, и жрец с вождем наблюдали за их ржанием и движениями, считая это знамениями. Это был самый уважаемый вид гадания, и даже знать верила в него. Жрецы считались лишь слугами богов, а лошади – их доверенными.

Был у германцев и другой способ предсказать исход войны: они брали пленного и заставляли его сражаться против своего воина, каждый в своем вооружении. Исход поединка считался предзнаменованием. Вероятно, отсюда происходят знаменитые поединки, в которых отличились Т. Манлий и М. Валерий, получившие прозвища Торкват и Корв.

Тацит также упоминает, что германцы верили в святость женщин и их способность толковать волю богов. Они доверяли пророчицам, а если их предсказания сбывались, почитали их как богинь – искренне, в отличие от римлян, обожествлявших императоров, зная, что те обычные люди, и часто худшие.

Одной из таких пророчиц была Веледа, дева, правившая у бруктеров. Она жила в высокой башне, редко показывалась и передавала предсказания через родственника, чтобы усилить свой авторитет.

Нельзя не упомянуть, что даже у этого варварского народа сохранялась вера в бессмертие души, как у галлов: они считали, что после смерти переходят в лучшую жизнь.

Что касается управления, оно отражало их любовь к свободе. Всё было выборным. Тацит пишет, что они выбирали королей из знати, а военачальников – из храбрейших. Цезарь дополняет: в мирное время у племени не было общего вождя, каждое племя управлялось своими старейшинами (вероятно, тех Тацит называет королями). На войне они объединялись и выбирали общего командира.

Власть этих вождей в армии была ограничена, как и власть королей в мирное время. Решения принимались большинством голосов. Мелкие вопросы решал совет знати, важные – народное собрание.

Общие собрания были назначены и, если не возникало какой-то внезапной и непредвиденной необходимости, проводились в новолуние и полнолуние, которые суеверие считало самыми благоприятными временами. Возможно, вследствие этого почитания луны германцы, как и галлы, считали ночи, а не дни, словно ночь была главной частью суточного цикла. Возможно также, что этот обычай, сохранившийся у других народов, особенно у евреев, имел более почтенное происхождение и изначально восходил к самому порядку творения, согласно которому, как мы узнаём из Священного Писания, ночь предшествовала дню.

Собрание долго не начиналось. Враги всякого принуждения и, возможно, медлительные по характеру, германцы не знали, что значит точно являться на назначенное место. Проходило два-три дня в ожидании опаздывающих. Когда толпа решала, что собралось достаточно людей, все рассаживались с оружием, как было у них принято; и жрецы, которые здесь ещё обладали принудительной властью, требовали тишины. Затем король или вождь племени, либо кто-то из тех, кто выделялся знатностью происхождения, возрастом, храбростью или красноречием, брал слово – не для того, чтобы издать закон, а чтобы предложить совет, который считал наилучшим. Если его мнение не нравилось, собравшиеся отвергали его неодобрительным ропотом. Если же оно находило отклик, все начинали потрясать и размахивать своими дротиками. Аплодировать оружием было у этого воинственного народа самым лестным способом выразить одобрение оратору.

В этом верховном суде разбирались также уголовные дела. В зависимости от характера преступлений наказания были разными. Предателей родины и дезертиров вешали на деревьях; трусов, бежавших с поля боя, и тех, кто опозорился развратом, топили в болотистых топях под решёткой. Германцы хотели, чтобы возмездие за тяжкие преступления было явным, а позорные поступки, по их мнению, заслуживали того, чтобы быть погребёнными под водой.

Преступления, затрагивавшие только частных лиц, не карались столь сурово. Виновный, даже в случае убийства, отделывался определённым количеством лошадей или скота, которое варьировалось в зависимости от статуса потерпевшего и делилось между королём и общиной с одной стороны, и потерпевшим (или теми, кто требовал отмщения за его смерть) – с другой. Эта чрезмерная снисходительность встречается также в законах франков, бургундов и других германских народов, поселившихся в Галлии, с той лишь разницей, что, поскольку деньги к тому времени стали у этих народов более распространёнными, штрафы за увечья или даже убийства исчислялись определённым количеством монет.

Остаётся рассказать об образе жизни германцев в частной жизни, их имуществе, домашних обычаях, развлечениях и зрелищах. Мы увидим, что во всех этих аспектах их нравы были весьма варварскими, такими, какие простая и грубая природа может установить среди людей, управляемых чувственными впечатлениями и ограниченных узким кругом окружающих их предметов.

Они жили в стране, достаточно плодородной, если не для культур, требующих тепла, и тем не менее вся Германия, ныне столь густонаселённая, в те времена была покрыта лесами и большими озёрами. Герцинский лес, столь прославленный у древних, имел в ширину, по словам Цезаря, девять дней пути. Ибо германцы не умели измерять расстояния иначе и не знали дорожных мер. Его длина была огромной: он простирался через всю Германию от Рейна до Вислы, извиваясь, так что после шестидесяти дней пути не удавалось найти его конец.

Жители оставляли землю невозделанной, хотя она могла бы их обогатить. Лишь необходимость заставляла их обрабатывать часть её, чтобы получить зерно. Это была единственная дань, которую они требовали от земли. Ни садов, ни фруктов, ни заботы о лугах. Они даже не знали названия осени, не говоря уже о её дарах. Зима, весна и лето делили их год. Они не привязывались даже к той части земли, которую обрабатывали, чтобы стремиться к собственности. Поле, вспаханное ими один год, затем бросалось первому желающему, пока сокращение запасов не заставляло их идти пахать другое.

Эта практика была не просто обычаем, введённым нравами: это был закон, за соблюдением которого следили магистраты. Они обосновывали его разными причинами, проистекавшими из любви к войне и понимания преимуществ простой и бедной жизни. Они говорили, что, если позволят гражданам владеть наследственными участками, то боятся, как бы вкус к земледелию не притупил вкус к оружию; как бы не возникло желание расширить владения, что открыло бы двери несправедливости сильных по отношению к слабым; как бы люди не привыкли строить с большей тщательностью и вниманием к удобствам; как бы любовь к деньгам, источник раздоров и ссор, не проникла в сердца. Наконец, они ссылались на преимущество более лёгкого управления простым народом, который не мог не быть доволен своей долей, видя её равной доле самых могущественных. Этот образ мыслей, хотя и осуждаемый примером всех цивилизованных народов, возможно, не заслуживает того презрения, с которым мы к нему относимся: по крайней мере, нельзя отрицать, что он весьма способствует поддержанию мужества, ненависти к тирании и рвения к свободе.

Их скот – мелкий, тощий, некрасивый, но в большом количестве – составлял всё их богатство. У них либо не было золота и серебра, либо они не придавали им значения. Тацит утверждает, что если у них и видели серебряные изделия, подаренные посольством или присланные каким-нибудь иностранным князем, они ценили их не больше, чем глиняную посуду, которой обычно пользовались. Однако те, кто жил по соседству с римлянами, ценили золото и серебро для удобства торговли. Именно это единственное обстоятельство придавало этим металлам цену в их глазах, и они предпочитали серебряные монеты, так как они были удобнее для народов, которым нечего было продавать и покупать, кроме вещей малой важности. В глубине Германии торговля велась с полной простотой древних времён – путём обмена товарами.

Те, кто жил на побережье Балтийского моря у Вислы (Тацит называет их эстиями), получали от моря драгоценный дар, который в других руках мог бы стать источником богатства. Я говорю о янтаре, который римляне ценили чрезвычайно высоко. Море выбрасывало его частицы на берег, и эстиям оставалось лишь собирать их. Из-за его прозрачности они называли его глессум (glessum), что на их языке означало «стекло». Долгое время они пренебрегали им, считая морским отбросом. Роскошь римлян научила их ценить его. Увидев, что янтарь стал предметом спроса, варвары стали собирать его тщательнее, но привозили его в сыром виде, без какой-либо обработки, и удивлялись той цене, которую за него получали.

Во времена Тацита природа янтаря была неизвестна. Он полагал, что это своего рода смола или камедь, вытекающая из деревьев в море и там затвердевающая. Современные натуралисты установили, что это битуминозное вещество, образующееся в земных жилах, откуда оно попадает в море и затвердевает. Его находят не только в Пруссии, но и в Провансе, Италии и Сицилии.

Зерно, как мы уже говорили, составляло часть пропитания германцев. В остальном они питались молоком, сыром, мясом своего скота и дичью, добытой на охоте. Без изысков, без утончённости, не зная ни приправ, ни рагу, они ели лишь для утоления голода. Их обычным напитком было пиво, и Тацит приписывает употребление вина только тем, кто жил близ Рейна и мог легко его приобрести. Однако он отмечает поразительную слабость этого народа к вину. «Если потакать этой склонности, – говорит он, – и снабжать их вином в желаемом количестве, то эти народы, которых так трудно победить оружием, не устоят перед пороками и будут легко покорены». Свевы, занимавшие значительную часть Германии, осознавали эту опасность и, чтобы предотвратить её и не размягчиться от опьяняющего напитка, во времена Цезаря запрещали ввоз вина в свою страну.

В образе жизни германцев не было и следа тех занятий, которые привычны для нас. У них не было ни учёных, ни ремесленников, ни чиновников, ни дельцов. Они охотно спали до самого утра. После сна они принимали ванну, чаще всего горячую (во времена Тацита), – изнеженность, которая, несомненно, проникла к ним благодаря общению с римлянами и противоречила прежней германской суровости. Цезарь свидетельствует, что их обычаем было купаться в реках, и можно вспомнить, что мы уже упоминали о их практике окунать новорождённых в Рейн. После купания они ели простую и грубую пищу, какую я уже описал. Затем они выходили по делам или, что случалось чаще, отправлялись на пир. Там пили без меры: никто не стыдился провести в пьянстве день и ночь. Неумеренность часто приводила к ссорам, которые не ограничивались словами. Буйные и всегда вооружённые, они легко пускали в ход кулаки. Раны и убийства нередко завершали пиршества, начатые весельем и радостью.

За этими пирами они обсуждали самые серьёзные дела: примирение врагов, браки, избрание вождей, вопросы войны и мира. Никакое другое место не казалось им более подходящим для откровенных разгов и воодушевления умов великими и благородными идеями. Простые и прямодушные по характеру, не знавшие лукавства и притворства, они под влиянием веселья и хмеля раскрывали свои души. На следующий день они собирались снова и, зная мнение каждого, холодно взвешивали всё, что было сказано накануне. Так они считали, что действуют в нужный момент: совещаются, когда не способны притворяться, и принимают решения, когда уже не рискуют ошибиться.

Ни один народ не доводил права и обычаи гостеприимства до такой степени. Отказать в крове и пище любому смертному считалось у германцев преступлением и почти святотатством. Каждый был желанным гостем и принимался как можно лучше, по мере возможностей хозяина. Если же запасы иссякали, хозяин вёл гостя к ближайшему соседу, и оба принимались там с той же радушной простотой. Знакомый или незнакомый – для обязанностей гостеприимства не было разницы. Когда гость уходил, было в обычае дарить ему вещь, которая ему понравилась, и точно так же они сами просили у него что-нибудь из его снаряжения. Этот обмен дарами был для них приятен, но не связывался с чувствами благодарности. Они не требовали признательности за подаренное и не считали себя обязанными за полученное.

Германия, ныне наполненная множеством прекрасных городов, в те времена не имела ни одного. Это не значит, что германцы подражали кочевым скифам, чьи передвижные жилища состояли лишь из повозок, на которых они перевозили свои семьи. У них были дома, образующие поселения, но эти поселения не были скоплением смежных строений. Каждый дом стоял отдельно, представляя собой самостоятельное целое. Человек селился там, где ему нравилось – близ леса, источника или пашни. Там он строил жилище, не используя ни камня, ни черепицы, а лишь грубо обтёсанные брёвна, не заботясь ни о красоте, ни об удобстве. Лишь некоторые части дома покрывались, по словам Тацита, землёй такой чистой и блестящей, что она напоминала краску. Быть может, это была обожжённая глина, похожая на фаянс? Германцы также выкапывали подземные пещеры, покрывая их толстым слоем навоза. Это служило им убежищем от холода и хранилищем для зерна на случай вражеских набегов.

Отсюда видно, что германцы не были привязаны к определённому месту. Никаких собственных полей, неуклюжих домов, заслуживающих скорее название хижин, никакого имущества, кроме скота – всё это делало их по-настоящему свободными. Поэтому не только отдельные люди и семьи, но и целые народы переселялись с такой же лёгкостью, с какой парижанин переезжает с одной улицы на другую. Вот почему так трудно определить границы различных германских племён: они постоянно менялись.

В своей одежде германцы были так же просты, как и во всем остальном. Почти полуголые, они покрывались лишь своего рода кафтаном, который спереди застегивали пряжкой или иногда даже колючкой; и в таком виде они проводили целые дни у огня. Более богатые уделяли этому немного больше внимания. Их одежда была примерно такой же, как и наша сегодня, то есть облегающей тело и подчеркивающей его форму. Они также использовали шубы и ценные меха, особенно те, кто жил в глубине страны и северных регионах; и дополняли их украшениями из крупной рыбы, которую добывали в водах Германского и Балтийского морей.

Одежда женщин не отличалась от мужской, за исключением того, что они чаще использовали лён, украшенный полосами пурпура. Они не знали рукавов; их руки и грудь оставались открытыми – обычай, мало соответствующий скромности и добродетели, которыми они в остальном славились.

Брак у германцев был целомудренным, и именно в этом отношении их нравы, по мнению Тацита, заслуживали наибольшей похвалы. Многоженство у них было неизвестно, за исключением некоторых князей, чьи союзы искали с особым рвением и почтением. Муж дарил жене приданое, но его подарки не были связаны с роскошью, украшениями или изысками. Это была упряжка волов, конь с уздечкой и удилами, щит, копье и меч. В свою очередь, жена приносила мужу какую-нибудь часть доспехов. Это создавало между супругами самую крепкую и священную связь. Ни гадания, ни бог Гименей, ни жертвенные обряды не почитались у римлян так сильно.

Природа подарков, которые делал муж, содержала важный урок для жены. Они напоминали ей, что она не должна считать себя освобожденной от мужества и риска из-за своего пола; что в мирное и военное время её судьба будет такой же, как у мужа, и она должна проявлять такую же отвагу; что ей предстоит делить с ним тяготы и опасности и быть с ним до конца жизни. Поэтому эти драгоценные символы бережно хранились женщиной, чтобы однажды передать их невесткам через своих сыновей, а те, в свою очередь, передали бы их своим потомкам на тех же условиях.

Поведение германских женщин в браке соответствовало этим суровым и благородным обязательствам. Лишенные соблазнов, не знающие ни зрелищ, ни развратных пиршеств, они хранили нерушимую целомудренность. Мужчины и женщины одинаково не знали искусства тайной переписки – источника стольких соблазнов. Однако если какая-то женщина опозорилась прелюбодеянием, наказание следовало незамедлительно, и муж сам был её судьей и палачом. В присутствии обеих семей он обрезал волосы виновной, раздевал её и, выгнав из дома, гнал её по всей деревне, избивая. Никакого снисхождения или прощения в этом не было. Ни красота, ни молодость, ни богатство не могли избавить её от позорного наказания или помочь ей найти нового мужа.

Закон супружеской верности у некоторых германских народов доходил до требования единобрачия. Девушки принимали звание жены только раз и навсегда. Они получали одного мужа, как одно тело и одну жизнь. Этим хотели пресечь безрассудные желания и надежды, выходящие за пределы жизни супруга, который раз и навсегда определял статус и обеты своей жены.

Добровольное соблюдение этого обычая заслуживает похвалы. Но принудительное его исполнение может показаться жестоким и несправедливым, тем более что оно не было равным для обоих полов. Герулы, по свидетельству Прокопия, доводили его до невыносимой жестокости: жена должна была удавиться на могиле мужа, иначе её ждала бесчестная и позорная жизнь. Так мужчины, особенно варвары, не знают меры даже в хорошем.

Ограничивать число детей или убивать новорожденных германцы, верные закону природы, считали ужасным преступлением. Как отмечает Тацит, у них нравы имели больше силы, чем самые мудрые законы у других народов. Законы греков и римлян в этом важном вопросе были порочны, поскольку позволяли отцам выбрасывать и убивать детей, исходя из ложного принципа, что тот, кто дал жизнь, вправе её отнять. Но только Бог даёт жизнь и только Он может её отнять без иных причин, кроме Своей воли.

Забота о воспитании была известна лишь у цивилизованных народов. У германцев дети бегали голыми, грязными и неопрятными, как дети самых бедных крестьян. Тело их крепло от того пренебрежения, с которым относились к их душе и разуму. Как отмечает Цезарь, поскольку их ни в чём не принуждали, не заставляли учиться и давали полную свободу следовать природному стремлению играть и двигаться, это стало одной из главных причин их высокого роста и силы, вызывавших восхищение у южных народов.

Каждого ребёнка кормила грудью мать, а не отдавала рабыням или наёмным кормилицам. Дети хозяина воспитывались вместе с детьми рабов без различия: они вместе пасли стада, спали вперемешку на земле – всё было общим, пока с возрастом добродетель не проявляла разницу в происхождении.

Их не спешили женить, и это делало их браки более плодовитыми, а детей – более крепкими.

Племянники по сестре пользовались у дяди таким же уважением и любовью, как и его собственные дети. Он даже, по какой-то странной прихоти, часто отдавал им предпочтение. Однако наследниками каждый назначал своих детей, а при их отсутствии – ближайших родственников. Братья, дяди по отцу или матери в расчет не принимались. Обычай завещаний у германцев был неизвестен. Чем больше у человека было родни и свойственников, тем больше почета окружало его в старости. Но в отличие от римлян и греков, у германцев богатство и бездетность не давали права собирать вокруг себя многочисленную свиту.

Вражда, как и дружба, переходила по наследству, но не была непримиримой. Я уже отмечал, что даже убийство часто искупалось определенным количеством скота и лошадей. Такая политика исходила из разумного принципа: среди свободных народов, где вражда опаснее и чаще приводит к крайностям, общественное благо требует, чтобы ее было легко прекратить.

Нет народа, у которого не было бы зрелищ для развлечения толпы в определенное время. У германцев они сводились к одному виду, который вполне соответствовал их любви к оружию. Юноши, обнаженные, прыгали среди копий и мечей, острием направленных вверх, демонстрируя свою ловкость и проворство, а также изящество, приобретенное благодаря тренировкам – и все это без какой-либо корысти. Единственной наградой за столь опасную забаву было удовольствие зрителей.

Игра в кости была у них настоящей страстью. «Они относятся к ней, – говорит Тацит с удивлением, – как к серьезному делу, хладнокровно, и даже опьянение не может оправдать безумную дерзость, с которой они предаются ей. Ибо, проиграв все, они часто в последнем броске ставят на кон свою свободу и самого себя. Если фортуна оказывается неблагосклонной, проигравший добровольно отдается в рабство. Хотя он моложе и сильнее, он без сопротивления позволяет себя связать и продать. Таково их упорство в этом порочном и достойном осуждения занятии: они называют это верностью слову». Рабы, добытые таким образом, становились позором для своих господ, которые, краснея от такой победы, спешили избавиться от них, продавая чужеземцам, чтобы те увозили их в далекие края.

Впрочем, рабство у германцев было гораздо мягче, чем у цивилизованных народов. Они не заставляли рабов прислуживать себе в доме. Их простая жизнь довольствовалась услугами жен и детей. Каждый раб имел свое небольшое хозяйство и отдавал хозяину, как арендатор, определенную дань – зерном, скотом или тканями для одежды. Наказания были редки, так как и поводов для провинностей у рабов, не обремененных семейными обязанностями, было немного. Если господин убивал раба, то лишь в порыве гнева, как врага, с той лишь разницей, что это оставалось безнаказанным. Положение вольноотпущенников мало отличалось от рабского, разве что у народов, управляемых царями. Повсюду явное и постоянное неравенство низших сословий – доказательство и следствие свободы нации.

Легко понять, что у народов, для которых золото и серебро почти не имели цены, ростовщичество было неизвестно. Запреты, столь строгие и столь мало соблюдаемые у других, были у германцев излишни. Неведение было для них более надежной преградой против несправедливости, чем все законы.

Последний акт человеческой жизни совершался у них с той же простотой, что и все прочее. Никакой пышности в погребальных обрядах. Германцы сжигали тела, и единственным отличием, которое они предоставляли знатным особам, было использование особых пород дерева для погребального костра. Вместе с умершим сжигали его оружие, а иногда и боевого коня. Надгробиями служили лишь небольшие холмы, покрытые дерном. Величественные памятники, воздвигнутые с большими затратами, казались им тяжким бременем для погребенных под ними. Слезы и жалобные вопли быстро смолкали, но скорбь оставалась долгой. Плакать по умершим, по их мнению, было уделом женщин, а мужчины должны были хранить о них память.

Таково представление, которое мы можем составить по Тациту о нравах и обычаях германского народа в целом. Этот знаменитый писатель сообщает также любопытные подробности о многих племенах, его составлявших. Я упомяну здесь лишь те из них, чья доблесть доставила римлянам немало хлопот и даже нанесла им значительный урон в описываемый мной исторический период.

Сикамбры, главные зачинщики войны, не упоминаются у Тацита. Ко времени, когда он писал, этот народ уже не существовал по ту сторону Рейна.

Он говорит об узипетах и тенктерах, их союзниках, но не сообщает о первых ничего, кроме имени. Что касается тенктеров, он хвалит их превосходную конницу. Искусство и мастерство в этом воинском ремесле было их особой гордостью, выделявшей их среди прочих германских племен. Они унаследовали его от предков и тщательно передавали потомкам. Упражнения в верховой езде были забавой их детства, предметом состязаний в юности, и они не оставляли этого даже в преклонном возрасте. Лошади составляли лучшую часть наследства отца семейства и переходили к тому из его детей, кто был самым храбрым и воинственным, без учета старшинства.

Бруктеры, жившие близ Эмса, были могущественным и воинственным народом. Но еще до времени, когда писал Тацит, то есть до второго консульства Траяна, они были истреблены соседями, объединившимися против них. Их место заняли хамавы и ангриварии.

Хатты, которые, по-видимому, являются тем же народом, что и современные гессы [25], отличались одной удивительной чертой среди варваров – они сочетали храбрость с дисциплиной. Они умели выбирать хороших командиров, подчиняться офицерам, сохранять строй, выжидать удобный момент и пользоваться им, сдерживать безрассудную и почти всегда губительную ярость, укрепляться надежными укреплениями, не полагаться на капризы судьбы и видеть единственную надежную опору в доблести. Они понимали превосходство головы над рукой и считали, что успех зависит больше от искусства полководца, чем от силы армии. Другие германские народы сражались, а хатты вели войну [26].

Их храбрость была чрезвычайной, и то, что у других практиковали лишь самые отважные, у хаттов было всеобщим обычаем. Я имею в виду, что, едва вступив в юношеский возраст, они переставали стричь бороду и волосы, давая обет не бриться, пока не убьют врага. Таким образом, их лоб скрывала прядь волос, свисавшая на него, и только ценой крови, после добычи, завоеванной их доблестью, они открывали лицо, сбривая волосы со лба. Лишь тогда они считали, что выполнили свой долг перед родителями за дар жизни, и начинали считать себя достойными славы своего рода и народа. Мягкие и трусливые были вынуждены носить взъерошенные волосы, которые напоминали им об их малодушии.

Был у них и другой обычай: доказав свою храбрость, но чтобы не терять боевого духа и дать себе новый стимул, самые отважные носили на пальце железное кольцо – символ цепей и плена, с тем условием, что снимут его только после того, как убьют врага в бою и тем самым избавятся от этого позора. Даже старики принимали на себя это обязательство, подавая пример молодежи.

Эти старые воины до крайности презирали жизненные удобства и избегали всяких забот. Не имея постоянного жилища, не желая трудиться на поле, они жили у первого встречного. Расточительные и легкомысленные с чужим добром, они пренебрегали своим собственным, считая унижением заниматься чем-либо, кроме войны и оружия. Лишь крайняя старость заставляла их отказаться от столь суровой жизни, когда они уже физически не могли ее выносить.

Хавки – народ, живший между Эмсом и Эльбой, – трудно однозначно описать, так как я нахожу два совершенно разных описания, принадлежащих великим авторам – Плинию и Тациту.

Плиний [27] изображает хавков как самый жалкий народ, какой только можно представить. По его словам, они жили в болотах, которые им приходилось отвоевывать у океана, постоянно грозившего их поглотить. У них не было ни пахотных земель, ни охоты, ни домашних животных – они питались только рыбой. Их страна была совершенно лишена деревьев, так что единственным топливом служила битумная грязь, которую они сушили, сжимая в руках – вероятно, это то, что мы называем торфом.

Тацит, хотя и не противоречит прямо, дает хавкам великолепную характеристику. Он называет их самым знатным народом Германии [28], могущественным и многочисленным, поддерживающим свое величие приверженностью к справедливости. Не алчные, не честолюбивые, мирные и замкнутые, они не искали войны, не занимались грабежами и разбоем, и тем больше уважались соседями, что их сила никому не была в тягость, и они не злоупотребляли своим превосходством. И это не было слабостью: они умели владеть оружием и собирать войска, когда требовалось, имея сильную пехоту и конницу. Но они предпочитали покой из духа умеренности, и эта мудрая политика лишь увеличивала их славу.

Трудно поверить, что столь разные портреты относятся к одному народу. Единственное возможное объяснение – что Плиний знал лишь приморских хавков, тогда как Тацит описывал весь народ, занимавший, по его словам, обширные земли в глубине страны.

Херуски особенно прославились в истории благодаря своему вождю Арминию, знаменитому защитнику германской свободы.

Фризы до сих пор сохранили свое имя и примерно те же земли, что занимали в древности.

Свевы населяли центральную часть Германии от Дуная до Балтийского моря. Это был чрезвычайно многочисленный народ, делившийся на множество племен, а те, в свою очередь, – на округа. Я уже приводил рассказ Цезаря о свевах. Тацит дает гораздо больше сведений, но я ограничусь двумя особенностями.

Первая касается их прически – казалось бы, мелочь, если бы она не была отличительным признаком, выделявшим свевов среди других германцев, а среди самих свевов – свободного от раба. Они отращивали волосы, заплетали их в косы и завязывали узлом на затылке, иногда на макушке. Знатные люди заботились о том, чтобы узел был красивым. Это было их единственное украшение – украшение невинное, замечает Тацит, ведь цель его была не понравиться женщинам, а устрашить врагов [29].

Второй обычай касается культа Земли, который исповедовали некоторые свевские племена, в частности англы. Они верили, что богиня Земли время от времени посещает людей, чтобы узнать их дела. В одном из островов Океана находилась священная роща, называемая «целомудренной». Там хранилась украшенная повозка, к которой мог прикасаться только жрец. Он утверждал, что по особым знакам узнает о прибытии богини в святилище, после чего сажал ее в повозку, запряженную телками, и с великими церемониями возил по стране. Это были дни празднеств: все места, которые богиня удостаивала своим посещением, ликовали; войны прекращались, оружие не использовалось – его даже тщательно прятали. Эти гордые племена знали и любили мир только в такие дни. Когда жрец решал, что богиня насытилась общением с людьми, он возвращал ее в рощу, служившую ей храмом. Повозку, покрывавшие ее ткани и, как говорили, саму богиню омывали в укромном озере. Это делали рабы, которых тут же топили в том же озере. Жестокий обман, скрывавший махинации жреца и внушавший грубым народам суеверный ужас перед грозным объектом их культа, увидеть который можно было лишь ценой верной смерти [30].

Я не стану вдаваться в более подробное описание народов Германии. Добавлю лишь названия наиболее известных германских племен, которые, как я уже говорил, поселились по эту сторону Рейна: нервии [31], треверы, трибоки [32], вангионы, неметы, убии и батавы. Отмечу, что все эти народы чрезвычайно гордились своим германским происхождением и тщательно отличали себя от галлов, у которых мягкость климата, завоевания Цезаря и римские обычаи, привнесенные победителями, отчасти умерили ту воинственную гордость, которую одни лишь германцы, по их мнению, заслуживали уважения.

Войны между римлянами и германцами начались задолго до Друза. Тацит справедливо возводит их начало ко времени нашествия кимвров и замечает, что из всех врагов, с которыми когда-либо сталкивался Рим, никто не наносил ему таких тяжких поражений, как германцы, и никто не отстаивал свою свободу с таким упорством. Действительно, даже после двухсот лет войн, начиная с вторжения кимвров и вплоть до времени, когда писал Тацит, Германия так и не была полностью покорена.

Она никогда не покорялась и в конце концов одержала победу. Из этих земель вышли – чего Тацит не мог ни предвидеть, ни опасаться – разрушители Римской империи: франки, готы, вандалы. Таким образом, война, которую я собираюсь описать, важная сама по себе, приобретает еще большее значение, если рассматривать ее как часть пятисотлетней борьбы, завершившейся лишь с падением могущества Рима и возникновением монархий, созданных на его обломках и существующих по сей день в самых прекрасных землях Европы. Эта мысль навеяна мне Букерием, чья скрупулезная ученость не упустила ничего, что касается германских войн.

После примера, поданного кимврами, германцы никогда не оставляли намерения перейти Рейн и поселиться в землях более богатых и благодатных, чем их собственные. Это стремление привело в Галлию Ариовиста, а затем узипетов и тенктеров. Неудача их попыток и поход Цезаря в Германию, конечно, на время остановили, но не искоренили беспокойство и алчность их соплеменников. Агриппе пришлось отражать их набеги и, следуя примеру Цезаря, чтобы эффективнее обуздать их, перенося ужас войны в их собственную страну, перейти Рейн примерно во время своего первого консульства. Затем, пока Октавиан воевал с Антонием, Карин разбил свевов и за эту победу удостоился триумфа. Спустя несколько лет после битвы при Акции Виниций отомстил неким германским племенам (не названным по имени) за убийство нескольких римских купцов. В 733 году от основания Рима Агриппа вновь прибыл в Галлию, всё еще страдавшую от набегов германцев. Он восстановил там порядок и, возможно, тогда же позволил убиям поселиться на левом берегу Рейна. Этот народ, некогда взятый Цезарем под защиту от свевов, уже тогда начал склоняться к римлянам; Агриппа настолько доверял их верности, что переселил их на земли империи и поручил им охрану Рейна, дабы не допустить переправы других германцев. Место их поселения со временем разрослось и стало римской колонией, веками известной под именем Кёльна. Тиберий, сменивший, по-видимому, Агриппу, не совершил ничего особенно memorable. Но война приняла ожесточенный оборот при Лоллии в 736 году от основания Рима.

Лоллий, восхваляемый Горацием, но в такой манере, столь далекой от обычной изысканности похвал этого великого поэта, что кажется, будто это заказной панегирик, лишенный искренности, был человеком, скрывавшим большие пороки под благовидной внешностью [33], более заботящимся о наживе, чем о доблести. Вполне вероятно, что этот алчный полководец вздумал притеснять поборами германские племена, недавно усмиренные Агриппой и, вероятно, обложенные легкой данью. Лоллий отправил за Рейн центурионов, которые под предлогом сбора этой дани чинили насилия, разозлили эти свободолюбивые племена и были ими схвачены и распяты. Но этим их месть не ограничилась. Сигамбры, поддержанные своими верными союзниками узипетами и тенктерами, перешли Рейн, опустошили имперские земли и застали Лоллия врасплох – столь же нерадивого в исполнении своих обязанностей, сколь деятельного и бдительного в личных интересах. Римляне были разбиты, причем более позорно, чем с большими потерями. Орел V легиона остался в руках победителей.

Эта неудача побудила Августа, как я упоминал в предыдущей книге, отправиться в Галлию. Его присутствие и приготовления Лоллия для исправления своего позора быстро восстановили спокойствие. Варвары заключили мир, отступили за Рейн и дали заложников – слабую гарантию для народов, не привыкших соблюдать договоры. Если представлялся удобный случай, ни прежние обязательства, ни даже судьба заложников не могли удержать их. Единственной надежной мерой против них была постоянная настороженность, и римляне могли защититься от их нападений, лишь лишая их возможности наносить вред. Август провел в Галлии около трех лет, чтобы упрочить мир в стране, а когда уезжал, всё еще опасаясь германских волнений, оставил там Друза, который, несмотря на молодость, уже проявил выдающиеся военные таланты в войне с ретами.

Отдаление императора стало для сикамбров сигналом возобновить свои набеги. Даже Галлия не осталась спокойной. Перепись, которую Друз проводил по приказу Августа, заставляла её острее чувствовать своё порабощение; ещё не привыкшая полностью к ярму, она находила в поддержке германцев мощный стимул попытаться обрести свободу. Похоже, брожение охватило все галльские земли. Но открытое восстание вспыхнуло лишь в двух провинциях у Рейна, которые Август назвал Верхней и Нижней Германией.

Друз подавил мятежные города силой оружия, и эти первые успехи укрепили его власть, остановив распространение семян бунта среди остальных галлов. Воспользовавшись поводом праздника, он созвал общее собрание народа, чтобы окончательно примирить умы с римским господством.

Праздник был посвящён освящению храма и алтаря, которые вся Галлия до недавних волнений согласилась воздвигнуть в честь Августа и которые к тому времени были завершены. Нет памятника знаменитее этого, построенного близ Лиона при слиянии Соны и Роны, на месте, где ныне находится аббатство Эне. Шестьдесят галльских народов участвовали в его создании, и шестьдесят статуй изображали их. Это был торжественный акт преклонения Галлии перед Римской империей. Сам выбор места говорил об этом: Лион, римская колония, где чеканили золотую и серебряную монету с римским клеймом и который служил складом для всевозможных припасов, был второй после Нарбонны цитаделью Рима в этих прекрасных провинциях.

Собрание, созванное Друзом, прошло по его желанию. В честь нового бога учредили жреца, которого в эпитоме Тита Ливия называют Гай Юлий Веркундаридубий, эдуй. Было решено ежегодно проводить игры вокруг храма. Среди этих, казалось бы, малозначительных забот Друз вёл и более серьёзные дела: то ли благодаря умению управлять умами, то ли удерживая при себе вождей народа как заложников, он добился того, что не только не возникло новых мятежей, но галлы даже охотно предоставили ему помощь для войны против германцев.

Ибо этот полководец, мудро начав с умиротворения провинции, затем обратил оружие против внешних врагов. Не довольствуясь отражением германцев, готовившихся перейти Рейн, он сам переправился через реку и атаковал узипетов и сикамбров на их земле, воздав им за многократные опустошения римских владений. Он также разбил маркоманов, живших тогда на Майне, в области, которую мы называем Франконией.

Он пошёл ещё дальше: решил вторгнуться в Германию морем, чтобы сразу перенести войну к берегам Эмса и Везера, не утомляя войска долгим и тяжёлым переходом. Похоже, он давно вынашивал этот замысел и, готовя пути, приказал прорыть канал, соединяющий Рейн с Эйсселом (сохранившийся до наших дней), протянувшийся от деревни Изелоорт до Дусбурга. В этот канал он направил значительную часть вод правого рукава Рейна, отчего тот начал мелеть. Но одновременно Друз обеспечил реке третье устье в море, упомянутое Плинием под названием Flevum Ostium. С тех пор облик этих мест сильно изменился. Пространство, ныне занятое Зёйдерзе, тогда в основном было сушей, по которой сначала текли соединённые Рейн и Эйссел, затем впадали в озеро Флевус, откуда, вновь вытекая и принимая форму реки, наконец вливались в море, вероятно, в районе нынешнего Ули между островами Улиланд и Схерлинг. Оттуда до устья Эмса путь недолог.

Итак, собрав флот на Рейне, Друз спустился по реке, затем по своему каналу, перешёл в Эйссел и, следуя описанному маршруту, первым из римлян вошёл в Германский океан. Сначала он подчинил фризов, захватил остров Бурханис (ныне Боркум) в устье Эмса. Затем, поднявшись по реке, разбил бруктеров в морском сражении. Потом он двинулся в землю хавков к востоку от Эмса, но там его ждала большая опасность. Не зная о приливах и отливах Океана, его корабли, вошедшие в реку во время прилива, оказались на мели при отливе. Новые союзники-фризы помогли ему избежать гибели.

Перед уходом он построил форт на левом берегу Эмса, напротив места, где позже возник город Эмден. Затем, благополучно вернув флот и армию, он распределил войска на зимние квартиры и отправился в Рим, где был удостоен заслуженных похвал, претуры и права на триумф. Этот первый поход Друза в Германию относится к консульству Мессалы и Квириния.

Квинт Элий Туберон – Павел Фабий Максим 741 год от основания Рима (11 г. до н. э.)

С началом следующей весны Друз вернулся к армии и продолжил войну против германцев, которые были разбиты, но не покорены. Он снова перешёл Рейн и столкнулся с теми же племенами – сикамбрами, узипетами и тенктерами, чья жажда защиты общей свободы была так сильна, что, когда хатты отказались вступить с ними в союз, они решили силой принудить их к этому и вторглись в их земли. В это время страна сикамбров осталась без защиты. Друз воспользовался оплошностью врагов: построив мост через Липпе, он вторгся в их земли, а затем двинулся против херусков и дошёл до Везера. Однако угроза голода и приближение зимы заставили его отступить.

На обратном пути он столкнулся с большими трудностями. Объединённые племена тревожили его отступление, заманив в узкую долину, где гибель его армии казалась неминуемой. Но самоуверенность варваров спасла римлян: сикамбры и их союзники, считая победу уже одержанной, бросились в беспорядке на якобы лёгкую добычу – и были отброшены с потерями. После этого они уже не решались на открытые столкновения, лишь издали сопровождая римлян.

Чтобы закрепить успех, Друз построил два укрепления: одно – при слиянии Липпе и Ализо, другое – в земле хаттов на самом Рейне. Сенат за эти победы даровал ему триумфальные отличия, овацию и промагистратскую власть после окончания срока претуры.

Его солдаты присвоили ему титул Императора (Imperator), то есть победоносного полководца. Однако Август был более скуп в раздаче этого звания, чем всех прочих, за исключением триумфа [36]. Возможно, он опасался, что этот титул заставит командующих его армиями забыть, что они всего лишь его легаты, а не самостоятельные главнокомандующие. Как бы то ни было, даже если эта догадка кажется обоснованной, достоверно известно, что, присвоив себе титул Императора после побед Тиберия в Паннонии и Друза в Германии, Август не позволил ни тому, ни другому именоваться так.

ИУЛ АНТОНИЙ – КВ. ФАБИЙ МАКСИМ. 742 г. от основания Рима. 10 г. до н. э.

Как видно, наши источники крайне скудны и кратки в описании событий, которые должны были бы быть весьма подробными. Ведь война в Германии во время консульства Иула Антония и Квинта Фабия Максима, несомненно, была значительной и опасной, раз Август счел нужным вновь перенести свою резиденцию в Лугдунскую Галлию, чтобы быть ближе к театру военных действий и оперативно направлять подкрепления Друзу. Однако все, что нам известно в деталях, сводится к тому, что хатты, до этого лояльные римлянам и даже получившие от них часть земель сикамбров, в тот год объединились со своими соплеменниками. Тем не менее Друз сохранил превосходство римского оружия над усилившимся германским союзом и в нескольких сражениях разбил как старых мятежников, так и их новых союзников.

В кратком изложении Тита Ливия упоминаются два нервийских офицера, Сенектий и Анектий, отличившиеся под командованием Друза в этом походе. Это доказывает, что римляне, помимо собственных войск, использовали и галльские силы против германцев.

На следующий год Друз стал консулом, но вскоре погиб на пике славы и побед.

НЕРОН КЛАВДИЙ ДРУЗ – Т. КВИНКЦИЙ КРИСПИН. 743 г. от основания Рима. 9 г. до н. э.

Германцы не уставали от войны, несмотря на постоянные неудачи, а их победитель, воодушевленный успехами, продолжал завоевания. В последний год своей жизни Друз, пройдя земли хаттов, вторгся во владения свевов, собравших мощную армию вместе с херусками и сикамбрами. Эти три народа были так уверены в победе, что заранее поделили добычу: херуски должны были получить коней, свевы – золото и серебро, а сикамбры – пленных. Однако исход битвы разрушил их тщеславные надежды. Они были разгромлены, а их кони, скот и драгоценные украшения стали добычей Друза и римлян.

Женщины германцев, по обычаю, следовали за воинами в бой. Орозий [37] описывает проявление их жестокости, которое, впрочем, вызывает уважение: не имея дротиков или иного оружия, они хватали своих младенцев, разбивали их о землю и швыряли в противника.

Овладев всей страной, Друз перешел Везер и приблизился к Эльбе. Но, если верить Диону и Светонию, некое чудесное знамение помешало ему переправиться через последнюю реку. Они пишут, что перед ним явилось видение в образе варварской женщины, которая грозным голосом произнесла: «Куда несет тебя слепая дерзость? Ты не перейдешь эту реку – здесь конец твоим подвигам и жизни».

Если в этом рассказе есть доля правды (а не просто вымысел, порожденный любовью к чудесному, особенно в ситуации, когда римская армия готова была перейти Эльбу), то явление можно объяснить пророчествами одной из германских женщин, слывших прорицательницами. Однако маловероятно, что Друз, человек просвещенного века и великой души, испугался подобного призрака. Кроме того, достоверно известно, что он повернул назад, так и не перейдя Эльбу. Вероятнее, причиной отступления стала болезнь или несчастный случай, приведший к его гибели.

Я говорю «или», потому что обстоятельства его смерти описываются по-разному. Дион просто упоминает болезнь. В кратком изложении Тита Ливия сказано, что он погиб от падения с лошади. Светоний же сообщает, что некоторые подозревали отравление по приказу Августа. Вот их версия: Друз, будучи благородным, любимым народом и ненавидящим тиранию, открыто говорил о намерении восстановить республику, если бы получил власть. Более того, он якобы написал брату Тиберию, предлагая совместно заставить Августа отказаться от единовластия, но Тиберий предательски показал письмо принцепсу, который немедленно отозвал Друза, а когда тот отказался подчиниться – велел отравить.

Светоний, упоминая эти слухи, опровергает их, ссылаясь на особую любовь Августа к пасынку: в завещании он назначил его наследником наравне с собственными детьми, а в надгробной речи пожелал Гаю и Луцию Цезарям стать подобными Друзу, а себе – умереть так же славно, как этот юный герой, погребенный в лучах триумфа. Кроме того, как мы уже отмечали в связи с подобными подозрениями о смерти Марцелла, Тацит, обычно беспощадный к критике, прямо утверждает, что Август никогда не был жесток к семье и не убивал своих близких [38].

Таким образом, история об отравлении Друза – вымысел. Если же говорить о реальной причине его смерти, версия из краткого изложения Тита Ливия (падение с коня) кажется более достоверной, чем объяснение Диона (болезнь).

Как только Август, находившийся в Павии, получил известие о несчастье, случившемся с Друзом, он немедленно отправил Тиберия, который, одержав победы над паннонцами, даками и далматами, прибыл к нему. Для чести Тиберия было бы желательно, чтобы братская любовь в нем была столь же искренней, сколь невероятной и крайней была его поспешность. За день и ночь он преодолел двести миль, или шестьдесят шесть лье, имея лишь одного спутника, несмотря на то, что ему пришлось пересечь Альпы и Рейн, а весь его путь пролегал через земли варварских народов, большая часть которых была либо враждебна, либо ненадежна. Он застал Друза еще живым, и тот, в последние мгновения жизни, сохранил достаточно сил и сознания долга, чтобы приказать своей армии встретить брата и оказать ему все почести, подобающие старшему по званию и возрасту. Вскоре после этого он скончался, оставив глубокую скорбь среди солдат и всех римлян. Лагерь, где он умер, между Рейном и Салой [39], получил название «преступного лагеря».

Его армия, горячо преданная ему, хотела сохранить его тело и устроить на месте военные похороны. Лишь с большим трудом Тиберию, действовавшему по приказу императора, удалось сдержать этот порыв. Тогда было решено доставить тело в Рим, и сначала его несли на плечах центурионов до расположения легионов у Рейна, причем Тиберий шел пешком впереди траурной процессии. Затем, по мере продвижения к Италии, во всех землях, через которые проходила процессия, сенаторы и магистраты городов встречали ее на границах своих владений и сопровождали до следующей границы. Сам Август, несмотря на разгар зимы, выехал навстречу до Павии и сопровождал тело до Рима.

Ничто не было упущено из того, что великолепие и подлинная скорбь могли сделать для почестей герою. Были произнесены две надгробные речи: одну на форуме сказал Тиберий, другую – Август за городом, в Фламиниевом цирке. Тело было перенесено на Марсово поле знатными римскими всадниками и детьми сенаторов; после сожжения прах был собран и помещен в гробницу Юлиев. Август, не довольствуясь речью в его честь, также сочинил эпитафию в стихах и написал биографию Друза в прозе. Какая потеря, что эти драгоценные воспоминания, столь значимые во многих отношениях, не дошли до нас!

Сенат почтил память Друза самыми славными декретами. Он даровал ему, его детям и потомкам прозвище «Германик». Было приказано воздвигнуть его статуи в разных местах, мраморную триумфальную арку с трофеями на Аппиевой дороге и кенотаф близ Рейна, прославленного его подвигами. Вокруг этой гробницы долгое время римские легионы ежегодно проводили военные учения. Более того, кажется, что ему даже воздавались божественные почести, согласно нечестивому обычаю тех времен лести и заблуждений, поскольку история упоминает о жертвеннике, воздвигнутом ему в земле, где он проявил свою доблесть.

Друз [40] заслужил скорбь Августа и римского народа благодаря совокупности качеств, которые одновременно вызывали уважение и любовь. Одаренный от природы самыми счастливыми способностями, он совершенствовал их трудолюбием и учением. Обладая множеством талантов, он был одинаково способен блистать как в мирное, так и в военное время. Герой без тщеславия, приветливый с достоинством, он был столь же мил в общении с приближенными, сколь грозен с оружием в руках для дотоле непокоренных народов. Его подвиги доказывали его способности к командованию. Он был лично храбр сверх того, что подобает полководцу, поскольку желание завоевать исключительную честь spolia opima (доспехов побежденного вождя) часто побуждало его в боях искать схватки с германскими князьями, чтобы сразиться с ними один на один.

Крупные сооружения, созданные им, свидетельствуют о широте и мудрости его замыслов. Он построил два моста через Рейн – один в Бонне, другой, по некоторым сведениям, в Майнце, а также создал флот, который обеспечил римлянам господство на этом великом потоке. Он прорыл несколько каналов, среди которых наиболее известен тот, краткое описание которого я уже дал. Помимо укреплений, упомянутых мной на Эмсе и Липпе, он возвел более пятидесяти фортов вдоль берега Рейна, которые, вероятно, стали основой для всех городов в этих краях.

Собрав воедино эти черты, легко согласиться, что Друза можно считать величайшим из римских полководцев своего времени, и после него никто не поддержал его славу и не заслужил сравнения с ним, кроме его сына Германика. Еще больше восхищения вызывает то, что столько доблести и блистательных деяний – не плод зрелых лет и долгого опыта. Он умер в возрасте тридцати лет.

Друз был прекрасно сложен и сочетал телесную грацию с красотой души. Он был женат на Антонии Младшей, второй дочери Антония и Октавии. У них было трое детей: Германик, о котором я уже упоминал, Клавдий, впоследствии ставший императором, и Ливия (или Ливилла), выданная замуж за своего двоюродного брата Друза, сына Тиберия.

Я упоминал о победах, одержанных Тиберием над паннонцами, даками и далматами, в то время как его брат Друз воевал с германцами, и говорил, что его первые подвиги принесли ему триумфальные украшения. Другие его успехи удостоились овации.

Но более неотложные заботы – смерть Друза, воспринятая как общественное бедствие, и печальные, долгие приготовления к его похоронам – отложили радостную церемонию. Когда были исполнены обязанности, имевшие первостепенное значение, настал черед овации Тиберия. Ее пышность была тем более велика, что, поскольку такая же честь была назначена его брату, приготовления к двум триумфам объединили в одном. По случаю этого празднества Тиберий устроил пир для всего народа, расставив столы на Капитолии и во многих других местах города, а его мать Ливия и жена Юлия угощали женщин.

Смерть Друза, прервав череду его побед, оставила дела в Германии в неопределенном и неустойчивом положении. Тиберию было поручено завершить дело, славно начатое его братом. У Августа в то время не было в семье никого, кроме него, кому он мог бы доверить столь важную миссию, и потому отправил его в Германию под консульством Азиния Галла и Цензорина.

Г. Азиний Галл. – Г. Марций Цензорин. 744 год от основания Рима. 8 год до Р. Х.

Похоже, инструкции Тиберия предписывали скорее умиротворять, чем разжигать конфликты, восстанавливать спокойствие и порядок, а не стремиться к новым завоеваниям, хотя при этом надлежало соблюдать права и величие империи. Луций Домиций, который, по весьма вероятному предположению, командовал армией в промежутке между смертью Друза и прибытием Тиберия, прославился тем, что перешел Эльбу и принес римское оружие в земли, куда оно прежде не проникало. Он осуществил этот план и одержал несколько побед, за что был удостоен триумфальных отличий. Однако Август, награждая его за подвиги, не одобрял его действий. Будучи мудрым правителем, более заинтересованным в разумном управлении обширными владениями, чем в безмерном их расширении, он охотно ограничился бы Рейном. Что касается Эльбы, он вовсе не считал ее переход выгодным для римлян, будучи убежден, что если раздражать воинственные народы, обитавшие за этой рекой, то никогда не удастся спокойно владеть завоеванными землями по эту сторону.

Характер Тиберия как нельзя лучше соответствовал этим взглядам Августа. Он был храбр, но особенно гордился своей осмотрительностью. История не сообщает, давал ли он сражения или же, после прежних поражений, понесенных германцами, одного страха перед его именем и войском оказалось достаточно для их покорения. Достоверно известно, однако, что он принудил часть свевов и сикамбров к покорности и переселил сорок тысяч человек за Рейн. Эти варвары были настолько свирепы, что многие из них, особенно вожди, не вынеся разлуки с родиной и своего рода плена, предпочли покончить с собой. Народ сикамбров, до того времени столь грозный, после этого переселения словно исчез, и его имя долго не упоминалось в войнах римлян с германцами.

Спокойствие на завоеванных Друзом землях укрепилось еще и потому, что другой отряд свевов, состоявший из нескольких племен (наиболее известными из которых были маркоманы), потрясенный несчастьем своих соплеменников и опасаясь подобной участи, под предводительством Маробода покинул окрестности Рейна и берега Майна и углубился в Богемию. Таким образом, между Рейном и Эльбой воцарился мир, и все признали римские законы. Тиберий, завершивший это великое дело, получил, с позволения Августа, титул императора (то есть победоносного полководца), триумфальные почести и второе консульство.

Поскольку он действовал лишь как легат императора, триумф, согласно римским законам, принадлежал Августу. Ему и было предложено это торжество, но он отказался, довольствуясь титулом императора, который принял в четырнадцатый раз по этому случаю, и правом приписать себе славу, добытую Тиберием под его руководством. Вместо отвергнутой почести было установлено вечное проведение конных скачек в цирке в день его рождения, точнее, узаконено и закреплено декретом то, что уже несколько лет подряд устраивалось по доброй воле граждан и магистратов.

Август установил для себя правило не праздновать триумф за победы, одержанные не лично им, желая, без сомнения, избежать насмешек за присвоение блестящей чести, добытой трудом и риском других. Так, Друз, как уже упоминалось, получил овацию за свои подвиги в Германии, но Август счел для себя достаточным скромное и простое шествие, самым ярким украшением которого был лавровый венок, возложенный им в храме Юпитера Феретрия. Он придерживался такого же поведения во всех подобных случаях, и его примеру последовали преемники. Каждая значительная победа, одержанная их легатами над врагами империи, давала им повод принять титул императора, но не требовала триумфа.

Победы над германцами принесли Августу также честь расширить границы города. Это была привилегия, дававшаяся лишь тем, кто раздвинул пределы империи.

С умиротворением Германии во всех владениях Рима не осталось ни войны, ни смуты. Как уже говорилось, даки, паннонцы и далматы были усмирены и покорены Тиберием. Луций Пизон после трехлетней войны подчинил фракийцев, за что получил триумфальные отличия. Парфяне уважали могущество Рима и радовались, что их не трогают. Таким образом, Август, пожиная в этой всеобщей мире сладчайшие плоды своих трудов и мудрого правления, в третий раз закрыл храм Януса, который оставался затворенным около двенадцати лет. Богу было угодно, чтобы даже временный мир возвестил о скором рождении Того, Кто пришел с небес, чтобы принести на землю истинный мир.

Примечания:

[1] Слово «германец» состоит из «герра» и «ман». «Герра» (или «гуэрра») – кельтское слово, сохранившееся в нашем языке, а «ман» по-немецки означает «человек».

[2] Всё это следует понимать в переносном смысле, не отрицая при этом завоеваний некоторых отрядов галлов в Германии и набегов кимвров.

[3] Я следую Тациту. Цезарь («Записки о Галльской войне», VI, 21) ставит на одну ступень страсть германцев к войне и охоте: Vita omnis in venationibus atque in studiis rei militaris consistit («Вся их жизнь проходит в охоте и военных занятиях»). Эти противоречивые свидетельства можно согласовать, предположив, что Цезарь говорит главным образом о молодёжи, а Тацит – преимущественно о взрослых мужчинах.

[4] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 14.

[5] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 15.

[6] Подобный вид вербовки и преданности был распространён среди всех кельтских народов. Этим занимались и испанцы, о чём мы упоминали в «Истории Республики», в разделе о действиях Сертория (т. X, стр. 387).

[7] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 15.

[8] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 7.

[9] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 11.

[10] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 12.

[11] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 23.

[12] См. «Римскую историю», кн. XL.

[13] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 22.

[14] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 22.

[15] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 18.

[16] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 19.

[17] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 19.

[18] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 19.

[19] ПРОКОПИЙ, «Война с готами», кн. 2.

[20] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 19.

[21] ЦЕЗАРЬ, «Записки о Галльской войне», VI, 1.

[22] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 20.

[23] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 24.

[24] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 27.

[25] Катты, гессы.

[26] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 30.

[27] ПЛИНИЙ, «Естественная история», XVI, 1.

[28] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 35.

[29] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 38.

[30] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», гл. 40.

[31] Народы Эно.

[32] Столица трибоков – Страсбург, вангионов – Вормс, неметов – Шпайер, убиев – Кёльн. Батавы населяли остров в нижнем течении Рейна, частью которого является современный Бетюве.

[33] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, «Римская история», II, 97.

[34] См. Келлар, «Античная география», кн. II, гл. 3, и словарь Ламартиньера, статьи Flevo, Flevum, Flevus.

[35] Алос – небольшая река, впадающая в Липпе неподалёку от Падерборна.

[36] Политика Августа в отношении триумфов менялась: вначале он даровал их щедро. После того как Агриппа отказался от триумфа в 738 году от основания Рима, эта честь стала уделом лишь императоров и членов императорской семьи.

[37] ОРОЗИЙ, «История против язычников», VI, 21.

[38] ТАЦИТ, «Анналы», I, 6.

[39] Река, впадающая в Эльбу.

[40] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, «Римская история», II, 97.

[41] До истинной даты Рождества Христова остаётся всего четыре года, хотя общепринятая эра отстаёт на восемь лет.

События германской войны являются наиболее памятными из того, что история сохранила за годы, которые я только что рассмотрел; и если рассказ о них был сух и краток, то не потому, что сами события не были велики и важны, а потому, что им не хватало летописцев. Мне остается упомянуть здесь факты иного рода, которые я вынужден был до сих пор опускать. Я начну с указов и постановлений Августа, касающихся внутреннего управления республикой, и не побоюсь вдаваться в подробности, поскольку при смене формы правления все становится достойным внимания.

План, которому я следую в изложении материала, возможно, менее удобен для запоминания дат каждого события. Но, помимо того, что я имею в этом пример господина Роллена, моего учителя, а также других известных историков, я считаю, что такой метод не менее полезен и приятен для большинства читателей. Разрозненные детали, которые по отдельности не привлекли бы внимания, в совокупности образуют целое, способное заинтересовать; а когда речь идет о государственных установлениях и законах, в их совокупности раскрывается характер правителя и мотивы, которыми он руководствовался.

Я уже отмечал, что некоторые должности иногда оставались вакантными и рисковали исчезнуть из-за отсутствия желающих их занять. В таком положении оказался трибунат. Часто случалось, что сенаторы, которые по закону Суллы одни могли претендовать на эту должность, пренебрегали ею – некогда столь грозной, но ставшей лишь пустой тенью с тех пор, как император присвоил себе ее власть. Август, стремившийся сохранить все внешние атрибуты прежнего порядка, счел необходимым устранить этот недостаток и постановил, что если среди сенаторов не найдется достаточного числа кандидатов в трибуны, то на вакантные места народ должен избирать римских всадников, владеющих состоянием не менее миллиона сестерциев [1], с правом для избранных оставаться в сенаторском сословии после окончания срока их должности или, если они предпочтут, вернуться в сословие всадников.

Во все времена он тщательно следил за всем, что касалось дисциплины в сенате, и либо новыми постановлениями, либо возрождением старых стремился поддерживать достоинство и благопристойность в этом первом собрании республики. Он начал, как мы видели, с наиболее важных реформ и продолжал совершенствовать свою работу.

Так, он ввел для заседаний сената обряд, носивший почти религиозный характер, постановив, чтобы сенаторы, по мере прибытия и прежде чем занять свои места, возлагали в храме, где они собирались, курения и вино в честь бога.

Он требовал от сенаторов внимания во время обсуждений: для этого, когда рассматривалось какое-либо важное дело, он запрашивал мнения не в обычном порядке, а произвольно и наугад, чтобы каждый слушал предложение так, как если бы ему самому предстояло высказаться и принять решение, а не просто следовать мнению других. Не менее строго он требовал и присутствия. Оно всегда было существенной частью обязанностей сенаторов под угрозой штрафа для отсутствующих без уважительной причины. Август увеличил этот штраф; а поскольку часто множество провинившихся избегало наказания, он постановил, чтобы в таких случаях виновные тянули жребий, и один из пяти подвергался взысканию, установленному законом. Впрочем, отсутствующих было легко заметить, и никто не мог скрыться, ибо у дверей сената висела доска с именами всех членов собрания.

Число сенаторов, необходимое для принятия сенатусконсульта, было установлено не менее четырехсот и увеличивалось в зависимости от важности дела. Этот порядок был введен Августом в соответствии с древними обычаями. Если в заседании не набиралось нужного числа, записывалось мнение большинства, которое, однако, имело силу лишь при условии утверждения на последующем, достаточно многочисленном собрании.

Весь этот порядок был весьма строгим и несколько стеснительным для сенаторов. Август, учитывая утонченность своего века и, возможно, интересы своей власти, сделал заседания сената менее частыми. Он постановил, что они будут регулярно проводиться дважды в месяц – в календы и иды, за исключением ид марта, дня смерти Цезаря, считавшегося днем зловещим и несчастливым. Сенат мог собираться и внеочередно, в другие дни, если возникало срочное дело. Но такие случаи, без сомнения, были редки, поскольку власть принадлежала одному человеку.

Август также предоставил сенаторам два месяца отдыха – сентябрь и октябрь. В это время сенат сокращался до того, что мы назвали бы камерой для экстренных заседаний, менее многочисленной и состоявшей лишь из тех, кого выбирал жребий.

Он даровал преторам новую привилегию – право вносить в сенат предложения для обсуждения. Во времена старой республики они не нуждались в этом праве, поскольку консулы, часто отлучавшиеся из Рима по государственным делам, по закону заменялись преторами, которые не только вносили предложения в сенат, но и председательствовали в нем. При новом порядке консулы постоянно находились в Риме, и потому преторы оказались в сенате без определенных функций; это становилось для них еще более чувствительным при сравнении с трибунами – должностью менее почетной, чем их собственная, но обладавшей правом, которого они были лишены. Они обратились с жалобой к Августу, который нашел их требование справедливым и удовлетворил его.

Стремление добиться должностей не могло быть полностью искоренено ни изменениями в государстве, ни законами, которые Август издал против этого злоупотребления. В 744 году от основания Рима он решил применить средство, идею которого ему, вероятно, подал один эпизод из жизни Катона. Он потребовал, чтобы все кандидаты вносили ему на хранение денежную сумму в качестве залога, которую они теряли бы, если бы были уличены в подкупе избирателей. Этот подход, представлявший собой золотую середину между мягким попустительством и суровой строгостью, которая могла бы запятнать великие имена, был встречен с большим одобрением.

Не то было с хитростью, которую он придумал, чтобы обойти закон, запрещающий допрашивать рабов под пыткой в уголовных процессах против их господ. Этот закон стеснял его, поскольку, и не без оснований, казался ему поощряющим тайные заговоры и интриги – единственную опасность, которой он в то время опасался. Поэтому он распорядился, чтобы в случаях государственных преступлений рабы обвиняемого могли быть проданы республике или императору, дабы ничто не мешало подвергнуть их пытке для получения необходимых показаний. Легко понять, что это была уловка, которая, сохраняя букву закона, уничтожала его истинную цель. Многие жаловались на недостойность такого положения, при котором жизнь господ оказывалась во власти их рабов. Наиболее умеренные оправдывали принцепса, считая эту меру необходимой для его личной безопасности.

Что особенно примечательно во всех этих новых установлениях, так это то, что Август не действовал ни с абсолютной властью, ни в повелительной манере. Прежде чем ввести их, он представлял их на рассмотрение сената, вывешивая тексты в месте собрания, чтобы каждый сенатор мог их прочесть, обдумать и свободно высказать свое мнение. Эта умеренность не мешала ему достигать цели, но вела к ней тем более эффективным путем, что была мягкой, и обеспечивала ему повиновение, завоевывая сердца.

Таким образом, он сохранял ту мудрую середину, которую так трудно удержать при осуществлении верховной власти. Ибо, как где-то говорит Плутарх, правитель должен прежде всего сохранять авторитет власти. Но этот авторитет поддерживается не меньше воздержанием от того, что ей не принадлежит, чем отстаиванием ее законных прав. Тот, кто проявляет слабость или перегибает палку, уже не является, строго говоря, правителем, но становится либо льстецом народа, либо деспотичным господином и, следовательно, вызывает либо презрение, либо ненависть.

Эти принципы были душой всего поведения Августа. Он был правителем ради общего блага и гражданином в том, что касалось его лично. Во время переписи, проводившейся под его руководством и по его указанию, он представил опись своего имущества, как если бы был простым частным лицом.

Когда сенат и народ пожелали воздвигнуть ему статуи и собрали для этого необходимые средства, он принял дар, но изменил его назначение: вместо статуй, изображавших его, он воздвиг их в честь Общественного Здоровья, Согласия и Мира. Он даже переплавил все серебряные статуи, которыми его когда-то удостоили, и на вырученные средства посвятил золотые треножники в храме Аполлона Палатинского.

На подобные цели он употреблял все дары, которые ему часто преподносили как корпорации, так и частные лица. Ибо между ним и всеми гражданами существовал, если можно так выразиться, открытый обмен благодеяниями. В начале каждого года он принимал новогодние подарки от всех, кто желал их ему преподнести, и в ответ делал ответные дары, как это принято между родственниками и друзьями. Казалось, что все государство было его семьей. А на подношения он приобретал прекрасные статуи, которыми украшал площади и улицы города.

Не могу не упомянуть здесь о его привычке раз в год, в определенный день, играть роль нищего, протягивая руку и принимая мелкие монеты, которые ему подавали простые люди. Это было связано со сном, который побудил его установить этот странный и суеверный обычай, показывающий, что даже величайшие умы почти всегда платят дань человеческим слабостям.

Более достойными его были заботы о благоустройстве и безопасности города. Он учредил должность надзирателя за водопроводами и общественными фонтанами, которому подчинялось все, что касалось водоснабжения. Эту должность занял знаменитый Мессала, а под его началом находились магистраты и чиновники, каждый со своими правами и обязанностями. Для тяжелых и черновых работ он предоставил государству многочисленную команду рабов, обученных такого рода трудам, которых Агриппа завещал императору.

Рим всегда был подвержен пожарам, о чем свидетельствует история Тита Ливия и множество других источников. В 745 году от основания Рима, во второе консульство Тиберия, произошел очень крупный пожар, уничтоживший несколько домов вокруг площади. Этот пожар не был случайностью, а стал результатом мошенничества владельцев, которые, будучи обременены долгами, сами подожгли свои дома, надеясь вызвать общественное сочувствие и получить за счет пожертвований, вызванных их утратой, прибыль, которая помогла бы им поправить дела. Их хитрость не удалась, и их справедливо сочли недостойными какой-либо помощи.

Но это послуло для Августа предостережением принять меры предосторожности, которые предотвратили бы весьма опасное бедствие, даже если бы не было злого умысла, и усовершенствовать полицейскую службу в столь важном деле. Он разделил город на четырнадцать кварталов, во главе каждого поставил одного из ежегодно избираемых магистратов – преторов, трибунов или эдилов. Надзиратели, уже существовавшие с правом инспектировать определённые улицы, были подчинены этим магистратам и получили также власть и юрисдикцию над рабами, которые прежде, находясь в ведении только эдилов, предназначались для оказания помощи при пожарах.

Эти меры оказались недостаточными, и пожары продолжали случаться часто. Через двенадцать лет Август сформировал стражу из семи когорт, набирая в эту своего рода милицию только вольноотпущенников и назначив им главнокомандующего из сословия всадников. Эта стража тщательно патрулировала каждую ночь, обеспечивая гражданам безопасность не только от пожаров, но и от краж и убийств. Полезность этого учреждения поразила всех: хотя по первоначальному плану Августа оно должно было существовать лишь временно, оно стало постоянным. Более того, этот корпус даже приобрел высокий статус. Ко времени, когда писал Дион, свободнорождённые граждане уже не стеснялись вступать в него, получая регулярное жалованье и казармы в городе. В законодательстве упоминается командир стражи, и его обязанности описаны вместе с предоставленными ему привилегиями.

Забота Августа о благе подданных империи также заслуживает высокой похвалы. Мы можем судить об этом по одному случаю, который Дион приводит под 740 годом от основания Рима. Когда Азия сильно пострадала от ужасных землетрясений, Август выплатил за неё подать из собственных средств и внес в государственную казну сумму, равную этой подати. Правда, это была своего рода комедия – выплата из княжеской казны в казну республики, поскольку император был полновластным хозяином обеих. Однако в результате провинция Азия получила реальное освобождение от податей на год.

Я уже упоминал о простой и непринуждённой манере Августа поддерживать дружеские отношения и исполнять обязанности гражданского общения. Его доброта распространялась даже на тех, кто был с ним едва знаком. Так, узнав, что сенатор по имени Галл Тетриний, с которым у него почти не было связей, впал в отчаяние из-за внезапной потери зрения и решил уморить себя голодом, Август навестил его и ласковыми увещеваниями утешил, отговорил от рокового намерения и убедил вернуться к жизни.

Его обаятельная доброжелательность и милосердие ярко проявились в одном эпизоде, сохранённом Сенекой. Арий, богатый человек (всё, что мы о нём знаем), обнаружив, что его сын хотел убить его, решил сам судить виновного. Чтобы придать процессу большую торжественность, он устроил в своём доме семейный суд, состоявший из его друзей. Август был приглашён; он пришёл в дом частного лица и занял место как советник и асессор Ария. Он не сказал, как замечает Сенека: «Пусть он сам приходит во мой дворец» – что лишило бы отца его права и сделало бы самого императора вершителем дела. Когда разбирательство было завершено и настало время вынесения приговора, Август позаботился о сохранении свободы голосования. Понимая, что его мнение, если его озвучить, определит решение остальных, он предложил подавать голоса письменно, а не устно. Затем он принял весьма своеобразную меру предосторожности, чтобы избежать даже тени подозрения в заинтересованности. Он не сомневался, что Арий, следуя распространённому в то время обычаю, назначит его своим наследником или универсальным легатом после осуждения сына. Наследство Ария, каким бы значительным оно ни было, не представляло для Августа ценности. Но он знал, с другой стороны, что государи должны быть ещё более щепетильны в вопросах репутации, чем простые люди. Проявляя крайнюю деликатность в этом деле, он, прежде чем вскрыли бюллетени, поклялся, что никогда не примет никакого завещательного распоряжения Ария в свою пользу.

При вынесении приговора он склонялся, насколько возможно, к мягкости, учитывая не то, какое наказание заслуживает преступление, а то, кто должен быть его мстителем. Будучи убеждён, что присутствие принцепса всегда должно внушать снисходительность, он счёл достаточным наказать изгнанием очень молодого преступника, поддавшегося чужим внушениям, который, дрожа и растерявшись уже при подготовке преступления, достаточно ясно выказал раскаяние и дал повод думать, что естественные чувства не были полностью заглушены в его сердце. Арий охотно последовал этому уроку милосердия, преподанному императором. Он обеспечил сыну комфортное изгнание, отправив его в Массилию (Марсель), и продолжал выплачивать ему ежегодное содержание в том же размере, что и прежде.

Столь многочисленные добродетели, сиявшие в Августе, и столь щедро изливаемые им благодеяния явно доказывают, что не лесть, а чувство благодарности побуждало все сословия государства, корпорации и частных лиц, граждан, союзных царей и подданных империи наперебой прославлять и почитать творца общего благоденствия. И все эти проявления почтения были бы безупречны, если бы не выходили за пределы разумного и если бы царившее тогда нечестие не доводило их порой до идолопоклонства. Светоний, по своему обыкновению, собрал воедино все свидетельства народной любви к Августу, и я приведу здесь его подробное изложение.

Этот историк сознательно не упоминает о постановлениях сената, так как их можно было заподозрить в недостаточной свободе. Однако римские всадники по собственной инициативе ежегодно отмечали день рождения Августа двухдневным празднеством. Все сословия в определенный день, согласно обету за его здравие, приносили дары в Курциево озеро – следуя суеверному обычаю, примеры которого встречаются у всех языческих народов. Когда его дворец сгорел, ветераны, коллегии судей и писцов, трибы и даже частные лица поспешили принести деньги на восстановление. Август, тронутый их усердием и желая показать, что ценит его, но не желая обременять их, прикасался к каждой куче монет и брал лишь по одному денарию, как бы символическую жертву. Я уже не раз упоминал о ликованиях в Риме при его возвращении после долгого отсутствия. Именно по такому случаю были учреждены Августалии – праздник, сохранившийся еще во времена Диона. Но ничто не может сравниться по красоте и трогательности с тем, как Августу был присвоен титул Отца Отечества.

Этот почетный титул, столь заслуженный им, был дарован единодушным и мгновенным решением всей нации. Народ начал с того, что отправил к Августу в Антий торжественное посольство с этим предложением. Получив отказ, народ повторил его позже единодушными кликами, когда император появился в театре. Наконец, сенаторы, договорившись между собой, поручили Мессале выступить от их имени. Тот сказал в полном собрании: «Цезарь Август, ради счастья и процветания твоего и твоего дома (ибо это включает и благоденствие государства), сенат вместе с римским народом приветствует тебя и провозглашает Отцом Отечества». Эти простые и сильные слова растрогали Августа до слез. Он ответил: «Достигнув вершины своих желаний, что мне еще просить у бессмертных богов, кроме как сохранить вашу любовь до конца моих дней?» Август был прав: этот день стал самым славным в его жизни. Какой триумф, даже самый пышный, может сравниться с таким искренним выражением народной любви?

Август мог бы сказать себе в ту минуту: «Повсюду меня благословляют, повсюду любят».

Многие завещали нести себя после смерти на Капитолий, чтобы принести там благодарственные жертвы за то, что они оставляли Августа в живых. Многие города в его честь изменили начало своего года, отсчитывая его со дня его посещения. В провинциях, помимо храмов и алтарей, учреждались пятилетние игры в честь его имени. Союзные цари основывали города, называя их Кесариями. Самая известная для нас – Кесария Палестинская, построенная Иродом, который, не будучи ни иудеем, ни язычником, но всем, чем требовалось для его карьеры, освятил ее играми с языческими суевериями.

Под эти всеобщие аплодисменты Август получил четвертое продление имперской власти, которую он сначала якобы согласился принять лишь на десять лет. Второе продление (в 734 г.) ограничивалось пятью годами, затем последовало третье. После двадцати лет он вновь сделал вид, что хочет сложить полномочия, но позволил уговорить себя принять их еще на десять лет – бремя, столь сладостное для его честолюбия и столь полезное для человечества. Это произошло при консулах Азинии Галле и Марции, что возвращает нас к хронологии. Но прежде я должен упомянуть о некоторых событиях, о которых еще не говорил.

Первое – освящение театра Марцелла, вмещавшего 30 тысяч зрителей. Это было новое украшение Рима и памятник любимому племяннику. Торжества в 741 г. включали травлю 600 пантер и «Троянскую игру», в которой участвовал Гай Цезарь, сын императора.

Август, по убеждению и вкусу, чтил древность и гордился ролью восстановителя старинных обрядов. Поэтому он с радостью возродил жречество Юпитера после 77-летнего перерыва. Последний жрец, Мерула, покончил с собой при Цинне, а юный Цезарь, назначенный на этот пост, был лишен его Суллой. Август, восстановив мир, счел делом чести вернуть забытое учреждение Нумы.

В том же году умерла его сестра Октавия, хотя можно сказать, что он потерял ее двенадцать лет назад, когда она, сраженная смертью Марцелла, погрузилась в неутешное горе. Эта достойнейшая женщина предалась скорби безмерно: она отвергала все утешения, запрещала упоминать сына, ненавидела матерей, особенно Ливию, чьи сыновья заняли место Марцелла. Она избегала света и даже брата, носила траур среди замужних дочерей и внуков, словно не имея семьи, и так прожила двенадцать лет, пока смерть не положила конец ее страданиям.

Август, всегда горячо любивший свою сестру, после её смерти воздал ей всевозможные почести. Он произнёс надгробную речь в храме, воздвигнутом в честь Цезаря; а Друз, который был ещё жив, произнёс вторую речь с ораторской трибуны. Три зятя Октавии – Друз, Домиций и Юл Антоний – несли её тело на Марсово поле, где состоялись похороны. Сенат почтил её память такими лестными декретами, что Август счёл нужным их смягчить. Ещё при жизни сестры он построил памятник, увековечивающий её имя, – портик Октавии, о котором я уже упоминал.

Ливия, которая вскоре после этого, как я уже рассказывал, потеряла своего сына Друза в схожем с Октавией несчастье, повела себя совсем иначе. Она оплакивала сына, но никому не была в тягость и особенно избегала усугублять горе Августа, и без того глубоко опечаленного. Она позволяла себя утешать беседами с философом Ареем, другом императора. Принимала почести, которые ей оказывали для облегчения скорби, – статуи и привилегии, полагающиеся матерям троих детей. И впоследствии, до конца своих дней, она не переставала восхвалять Друза, повсюду хранила память о нём, охотно говорила о нём и с удовольствием слушала, когда другие его прославляли. Ливия обладала мужеством и благородством, и её горе, несомненно, было разумнее, чем горе Октавии.

Смерть Мецената во время консульства Азиния Галла и Марция Цензорина стала новым ударом для Августа. Хотя влияние этого бывшего доверенного лица и министра в последние годы несколько ослабло, Август слишком хорошо разбирался в достоинствах людей и слишком гордился верностью в дружбе, чтобы не скорбеть о сподвижнике и соратнике всех своих великих начинаний. Это он ясно показал пять лет спустя, когда, узнав о распутстве своей дочери Юлии и в первом порыве негодования предав это огласке, впоследствии раскаялся. Слишком поздно осознав, какой вред он нанёс себе, опозорив дочь и выставив напоказ позор своего дома, он воскликнул: «Ах, я бы не совершил этой ошибки, если бы жили Агриппа или Меценат!»

Охлаждение между Августом и Меценатом приписывают причине, весьма постыдной для великого императора, – его преступной связи с Теренцией, женой его министра. Однако у меня остаются сомнения на этот счёт из-за молчания Тацита, который, говоря о падении влияния Мецената, объясняет его некоей роковой закономерностью или же естественным охлаждением, которое рано или поздно возникает у господина, когда он уже всё отдал, или у министра, когда ему нечего больше приобретать. Если бы Тацит считал слухи о связи с Теренцией правдой, он, несомненно, не стал бы их умалчивать. Возможно, Дион слишком доверился народной молве.

Впрочем, несомненно, что Меценат всю жизнь был игрушкой своей страсти к Теренции – женщине капризной и своенравной, своим тяжёлым характером доставлявшей ему постоянные огорчения. Он то ссорился с ней, то мирился, то прогонял её, то снова принимал, так что, по словам Сенеки, «женился тысячу раз, хотя у него была всего одна жена».

Эти непрерывные дрязги подрывали здоровье человека, от природы слабого, а из-за изнеженного и женственного образа жизни его врождённая хрупкость только усилилась. Он страдал бессонницей и для того, чтобы вернуть ускользающий сон, перепробовал все возможные средства. Он прибегал к вину, слушал журчание водопада или концерты, которые устраивались в отдалённых покоях, чтобы гармоничные звуки инструментов, долетая издалека, ласкали слух и мягко усыпляли. Но всё было напрасно: внутреннее смятение души сводило на нет все эти дорогостоящие приготовления.

Таковы были слабости этого великого ума, столь энергичного в делах государственных и столь изнеженного – до невероятной степени – в личной и домашней жизни. Он вовсе не скрывал этого: напротив, кичился своей мягкотелостью и бросал вызов общественному мнению. Он никогда не носил пояса, и даже когда в отсутствие Августа исполнял обязанности верховного правителя, офицер, приходивший к нему за паролем, заставал его в ниспадающей до пят тунике. В местах и в моменты, требующие наибольшей степенности, – на собраниях, на ораторской трибуне – он появлялся с головой, покрытой чем-то вроде капюшона, оставлявшим уши открытыми. Среди ужасов гражданских войн, в охваченном беспорядками городе, среди вооружённых граждан, свиту Мецената составляли два евнуха, шествовавших рядом с ним.

Эта изнеженность нравов, как это неизбежно бывает, отразилась и на его стиле. Во времена Сенеки сохранялось несколько его произведений в прозе и стихах. Везде виден ум, рождённый для великого и прекрасного, но испорченный вкусом, извращённым роскошью и наслаждениями. Изысканные обороты, причудливое построение фраз, явное стремление избегать обычных и естественных выражений, искусственные паузы – не гармоничные, услаждающие слух, а диссонирующие, оглушающие и поражающие.

Благородные и возвышенные чувства, составляющие главную красоту любого произведения, совершенно несовместимы с таким стилем. Поэтому можно заключить, что они не преобладали в сочинениях Мецената. И хотя я, в отличие от Сенеки, не яростный сторонник самоубийства, всё же считаю, что нельзя не согласиться с ним в осуждении столь ярко выраженной любви к жизни, как в этих строках Мецената, переведённых Лафонтеном:

«Пусть я буду немощен, хром, горбат, беззуб – лишь бы жить, и я более чем доволен».

В оригинале это звучит ещё резче:

«Сделай мои руки слабыми, ноги – хромыми, искриви мой позвоночник, лиши меня зубов – лишь бы жить, и всё хорошо. Пусть даже если я буду сидеть на острой крестовине, лишь бы жизнь оставалась». [16]

«Это, конечно, большие недостатки: но всякий, кто знает людей, не может не видеть, что они полны противоречий и умеют сочетать слабые проблески жалости с талантами, достойными величайшего восхищения. Меценат, несмотря на множество изъянов и порицаемых черт в своем характере и поведении, тем не менее был могущественным гением, великим министром и, более того, верным другом своего государя, с которым он говорил с полной свободой, не боясь порой высказывать неприятные истины. Его любовь к литературе и открытое покровительство тем, кто в ней преуспел, стяжали ему во все века похвалы от любимцев Муз. Но что особенно должно внушать к нему уважение и даже привязанность – это то, что он был мягок и человечен; что он никогда не злоупотреблял тиранической властью, которой обладал в течение многих лет; что в кровавый век он не любил крови; и что часто мудрыми и горячими увещаниями он сдерживал склонность Августа в молодости к жестокости. Со стороны Сенеки было дурным настроением отказать ему в заслуженных похвалах по этому поводу и, злонамеренно истолковывая, назвать его мягкость слабостью, утверждая, что он был вял, а не человечен. Меценат был сильной головой: и если бы великодушное и благотворное сердце не удерживало его от крайних мер, у него было все необходимое, чтобы доводить их до самых ужасных последствий.

Дион считает его создателем первых теплых бань, построенных в Риме: и эта утонченность, неизвестная древним римлянам, очень подходит к изнеженности жизни Мецената. Другое, более достойное изобретение, которое тот же историк приписывает ему, – это сокращенные знаки, которые древние называли «notæ» и с помощью которых они писали так же быстро, как можно говорить; так что речи ораторов могли быть точно записаны по мере их произнесения. Большинство считает Тирона, вольноотпущенника Цицерона, изобретателем этого полезного и остроумного секрета. Возможно, Меценат или даже кто-то из его вольноотпущенников усовершенствовал то, что Тирон изобрел первым.

Меценат в своем завещании назначил Августа своим наследником и сделал его арбитром завещательных даров своим друзьям. Для Горация большая честь, что он был рекомендован императору в завещании такого знаменитого человека в следующих выражениях: «Помни о Горации, как обо мне самом». Великие господа в то время обращались с людьми литературы выдающихся заслуг как с друзьями. Они допускали с ними дружеский тон, как видно из поэзии Горация, и сами придерживались его в общении с ними.

Сам император не считал унижением для себя подобную фамильярность с Горацием, который, в самом деле, помимо поэтического таланта обладал всей тонкостью и деликатностью, необходимыми для общения с великими мира сего. Август шутил с ним в письмах почти как с равным. Он предлагал ему то, что мы назвали бы должностью секретаря его повелений, с правом присутствовать за его столом: и Гораций, чрезвычайно дороживший своей свободой, отказавшись, не навлек на себя неудовольствия императора; и тот писал ему некоторое время спустя: «Септимий расскажет вам, как я говорил с ним о вас. Ибо если вы были достаточно горды, чтобы пренебречь моей дружбой, это не значит, что я буду гордиться перед вами».

По поводу того, что Гораций не посвятил ему ни одного из своих поэтических произведений, он выразил ему вполне любезные жалобы и все в том же шутливо-фамильярном тоне: «Знайте, – говорил он, – что я сердит на вас за то, что вы не со мной беседуете в большинстве своих произведений. Боитесь ли вы, что потомству будет стыдно видеть вас в числе моих друзей?» И именно в ответ на этот упрек Гораций сочинил и посвятил ему свою первую эпистолу из второй книги.

Я счел эти подробности о Горации тем более уместными здесь, что у меня не будет больше случая говорить о нем. Он умер в том же году, что и Меценат, и, согласно наиболее обоснованному мнению, несколько раньше этого знаменитого друга, как он того и желал. Слова, касающиеся его в завещании Мецената, доказывают только, что завещание было составлено до смерти Горация и что завещатель не захотел утруждать себя его изменением. Гораций был сражен внезапной и столь сильной болезнью, что она не позволила ему составить завещание: у него было время только устно объявить, что он назначает Августа своим наследником.

Не осталось больше никаких других событий 744 года Рима, кроме восстановления порядка, введенного Цезарем в календарь и нарушенного невежеством понтификов. Ибо вместо того, чтобы вставлять високосный день только по истечении четырех полных лет и в начале пятого, понтифики делали это в начале каждого четвертого года: так что за тридцать шесть лет, последним из которых был 742 год, они вставили двенадцать дней вместо девяти. Когда ошибка была обнаружена, Август исправил ее, приказав, чтобы двенадцать полных лет, начиная с 743 года, который был високосным, прошли без вставки. Таким образом, три лишних дня были поглощены, и реформа Цезаря возобновилась по правилу, начиная с 759 года, который стал первым високосным после перерыва. Чтобы предотвратить новое подобное нарушение, Август приказал выгравировать весь порядок календаря на бронзовой таблице.

Тиберий Клавдий Нерон (второй раз) и Гней Кальпурний Пизон. 745 год Рима, 7 год до н. э.

Тиберий, вступая во второе консульство, в тот же день отпраздновал триумф, как до него делали Марий и Луций Антоний. Вскоре после этого он отправился в Германию, где опасались некоторых волнений. Но там не произошло ничего достопамятного.

В этом году состоялись игры по обету в благодарность за счастливое возвращение Августа; погребальные игры в честь Агриппы. Я не останавливаюсь подробно на подобных мелочах.»

В тот же год было завершено строительство большого и обширного здания – самого огромного, по слованию Диона, из когда-либо возведённых под одной крышей. Настолько огромного, что когда кровля со временем обветшала и разрушилась, никто не смог её восстановить, и во времена этого историка здание стояло совсем открытым. Это сооружение, называвшееся Дирибиторием, было начато Агриппой и завершено Августом. Его точное назначение неизвестно, возможно, потому что оно не имело какого-то определённого предназначения, а служило заменой обычным местам больших собраний – открытым площадям – в сильную жару, холод или дождь.

Консулы: Д. ЭЛИЙ БАЛБ и К. АНТИСТИЙ ВЕТ. 746 год от основания Рима (6 г. до н. э.).

Сыновья Августа, подрастая, доставляли ему удовольствие, уже начинавшее смешиваться с тревогой. Для него было великой радостью видеть, как крепнет опора его дома и власти. Но эти юные принцы, рождённые в величии, никогда не знавшие старого государственного строя и республиканского равенства, к тому же, несомненно, окружённые толпами льстецов, не перенимали той мягкости и умеренности, которых желал для них Август. Их уже опьяняли роскошь, тщеславие и гордость, а почести, которые им оказывал их император и приёмный отец, не удовлетворяли их растущих амбиций.

Двумя годами ранее он раздал денежные награды германским легионам от имени Гая Цезаря, старшего из его сыновей, которому тогда было двенадцать лет и который впервые участвовал в походе под началом Тиберия. В следующем году он поручил ему председательствовать на играх в отсутствие того же Тиберия, вернувшегося в Германию. Его намерением было постепенно выдвигать юношу, привлекать к нему внимание граждан и солдат, шаг за шагом готовя его к высшим почестям – словом, так искусно вести дело его возвышения, чтобы, с одной стороны, открыть ему путь к верховной власти, а с другой – избежать обвинений в поспешности и не развратить его юный нрав.

Однако дерзость Гая Цезаря и его брата Луция уже перешла все границы. В 746 году Луций, которому ещё не исполнилось одиннадцати, сам явился в театр, требуя рукоплесканий от знати и толпы, собравшихся на игры. Воодушевлённый успехом, он осмелился просить консульства для своего брата, которому было четырнадцать и который ещё носил детскую тогу. Август выразил крайнее негодование – даже больше, чем чувствовал на самом деле. «Да не допустит бог, – воскликнул он, – чтобы республика оказалась в таком же положении, как в моей юности, и была вынуждена избрать консулом человека моложе двадцати лет!» Эти слова, полные лукавства и притворства, осуждали опрометчивость его детей, но в то же время давали понять, что он намерен дождаться их двадцатилетия, чтобы сделать их консулами. Народ настаивал, но Август, сделав достаточно ясное заявление, отказал, сопроводив отказ строгой максимой: «Чтобы занимать эту высокую должность, – сказал он, – нужно быть в таком возрасте, когда уже не делаешь ошибок и можешь противостоять неразумным желаниям толпы».

Таким образом, в вопросе консульства он остался непреклонен, но даровал Гаю место понтифика, право присутствовать в сенате и занимать место среди сенаторов на зрелищах и публичных пирах. В то же время, словно желая показать юному принцу соперника, который сдержал бы его, он наделил Тиберия трибунской властью на пять лет и поручил ему отправиться умиротворять волнения в Армении.

Эта двойственная политика привела к обычному в таких случаях результату: Август одновременно недоволен и сыном, и зятем. Гай был раздражён тем, что ему противопоставляли Тиберия, а тот, обладавший проницательным умом, прекрасно понял, что он – лишь пугало, которым хотят устрашить ребёнка, и что его отставят, как только Гай достигнет возраста, которого ждёт Август. Вероятно, он даже посчитал назначение в Армению почётной ссылкой и решил удалиться по-настоящему, внезапно попросив разрешения уйти в отставку. Возможно, на его решение повлияло и другое обстоятельство – распутство его жены Юлии, которое он не мог ни терпеть, ни предотвратить. Но главной и истинной причиной, без сомнения, было то, о чём я сказал сначала: то же самое, что когда-то заставило Агриппу удалиться в Митилену, когда он увидел возвышение Марцелла.

Август был одновременно удивлён и разгневан этим внезапным поступком, который раскрывал его политическую игру и лишал его поддержки, в которой он, как ему казалось, ещё некоторое время нуждался. Он приложил все усилия, чтобы отговорить Тиберия, тем более что причины, которые тот приводил, явно были предлогом: в расцвете лет, полный сил и здоровья, он ссылался на желание покоя и отвращение к почестям и публичной жизни. Август настаивал, даже жалуясь в сенате, что его пасынок и зять покидает его. Ливия унизилась до мольбы и самых смиренных просьб. Но Тиберий унаследовал всё упрямство рода Клавдиев и остался непреклонен. Чтобы вырвать разрешение, он даже четыре дня отказывался от пищи.

Наконец Август согласился на его отъезд. Тотчас же Тиберий, оставив в Риме жену и сына, отправился в Остию в сопровождении множества провожавших его из уважения людей, не сказав им ни единого вежливого слова.

Он поспешно отправился в путь. Однако, когда он находился у берегов Кампании, из-за известия о легком недомогании Августа он замедлил свой стремительный ход. Но, узнав, что его промедление было воспринято крайне негативно, он поспешил удалиться с такой поспешностью, что даже непогода не смогла его задержать, и он прибыл на Родос не без некоторого риска. Этот остров ранее казался ему приятным местом, когда он останавливался там по возвращении из Армении. У него было достаточно времени, чтобы раскаяться в решении, принятом столь поспешно, и устать от своего уединения, которое длилось целых семь лет.

Император Цезарь Август, 12-е консульство. – Л. Корнелий Сулла. 747 год от основания Рима. 5 год до н. э.

Август, казалось, отказался от консульства, которое ему предлагали несколько раз и которое он неизменно отклонял. Спустя семнадцать лет он вновь пожелал украсить себя этим званием – не для себя, а для своего сына Гая, которому как раз исполнялось пятнадцать лет, и он должен был принять тогу зрелости.

У римлян эта церемония проводилась с большой пышностью. Отец в сопровождении родственников и друзей дома вел сына на Капитолий, чтобы принести богам первые плоды прекраснейшего возраста человеческой жизни. Затем юноша, сменив пурпурную окаймленную тогу на простую, с тем же сопровождением направлялся на форум, как бы для посвящения в дела как общественные, так и частные, в которых он отныне получал право участвовать.

Август, готовясь совершить эту церемонию для старшего из своих сыновей, решил, что придаст ей больше великолепия, если сам будет консулом. Консульство всё еще сохраняло достаточно блеска, чтобы добавить императорскому достоинству не власти, но некоего сияния.

Как только Гай облачился в тогу зрелости, сенат и народ назначили его консулом с вступлением в должность через пять лет, а римские всадники, преподнеся ему в дар серебряные копья, удостоили его нового и неслыханного до того времени титула «Первого среди молодежи». Август сделал вид, будто неохотно соглашается на эти преждевременные почести, но в глубине души не желал ничего более страстно. Вот всё, что связано с двенадцатым консульством Августа.

Но если в этом году римская история скудна событиями, то история религии необычайно богата и предлагает нам величайшее из всех событий – рождение Спасителя, обещанного человечеству и ожидаемого в течение четырех тысяч лет. Август, сам того не ведая, способствовал исполнению замыслов Божественного милосердия, проведя перепись, которую он приказал осуществить тремя годами ранее и которая проводилась в Иудее во время рождения Иисуса Христа, случившегося 25 декабря этого года. Квириний, упомянутый в Евангелии от Луки в связи с этой переписью, – это П. Сульпиций Квириний, бывший консулом в 740 году от основания Рима, знаменитый муж, о котором нам еще предстоит упомянуть.

Г. Кальвизий Сабин – Л. Пассиен Руф. 748 год от основания Рима. 4 год до н. э.

Год, когда консулами были Сабин и Пассиен, памятен лишь смертью Ирода, который, пролив кровь своей жены и троих сыновей, увенчал все свои злодеяния ужасным замыслом убить только что родившегося Мессию и наконец скончался среди мучительных страданий от болезни, в которой явно виделся перст Божий. У историка Иосифа Флавия можно прочесть подробности трагических сцен, которыми этот жестокий правитель наполнил свой дом и которые заставили Августа сказать, что лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном. По завещанию, действительному лишь при условии утверждения императором, он разделил свои владения между тремя оставшимися сыновьями: Иудею, Идумею и Самарию оставил Архелаю, Трахонитиду и некоторые другие небольшие области – Филиппу, а Галилею и Перею – Ироду Антипе. Август утвердил это распоряжение, но отказал Архелаю в царском титуле, которым пользовался его отец, повелев ему довольствоваться званием этнарха – греческим словом, означающим «правитель народа».

Римская история, по-прежнему бедная событиями – отчасти из-за глубокого мира, царившего тогда во вселенной, отчасти из-за недостатка памятников, – не сохранила для следующего года ничего, кроме имен консулов Лентула и Мессалина.

Л. Корнелий Лентул – М. Валерий Мессалин. 749 год от основания Рима. 3 год до н. э.

Второй из этих консулов известен нам лучше первого. Он был сыном оратора Мессалы и, по свидетельству Тацита, сохранял отблеск и некоторые черты красноречия своего отца.

Император Цезарь Август, 13-е консульство. – Г. Каниний Галл. 750 год от основания Рима. 2 год до н. э.

Август обращался со своими двумя приемными сыновьями в совершенном равенстве. Поэтому, когда Луций, младший из них, достиг возраста, в котором его брат получил тогу зрелости, император повторил для него всё, что сделал для Гая. Он вновь принял консульство – свое тринадцатое и последнее, – чтобы с большей торжественностью вручить ему тогу. Он допустил, а вернее, устроил так, что Луцию были оказаны те же почести, какими пользовался его брат, особенно титул «Первого среди молодежи» и назначение консулом на срок через пять лет. Таким образом, он умножал свои опоры, возможно, чтобы они служили противовесом друг другу, а несомненно – чтобы иметь запасной вариант, если один из них его подведет.

Раздачи хлеба и денег, празднества, игры, зрелища были, как я уже отмечал, приманками, с помощью которых Август привязывал к себе народ. В этом году он использовал все эти средства, в описании которых читатель, без сомнения, избавит меня от необходимости углубляться. Однако я не могу не упомянуть о двух событиях, примечательных своей необычностью и великолепием. Август приказал наполнить водой цирк Фламиния и показал там тридцать шесть живых крокодилов, которых убили люди, обученные сражаться с этими животными. Он также устроил для толпы изображение морского сражения в специально вырытом для этого бассейне длиной в тысячу восемьсот и шириной в двести футов, так что более тридцати военных кораблей могли маневрировать там, воспроизводя все движения настоящей битвы.

В том же году Август назначил двух командиров преторианских когорт из сословия всадников. Эти когорты, предназначенные для охраны императора, тогда представляли собой многочисленный корпус. Их было девять или даже десять, и каждая состояла из тысячи тщательно отобранных солдат, набранных в областях, ближайших к Риму, – в Этрурии, Умбрии и Лации. До этого у них не было общего начальника, отличного от самого императора, и они подчинялись своим префектам, получавшим приказы непосредственно от принцепса. Август, видимо, хотел облегчить себе задачу, назначив главнокомандующих, на которых мог бы переложить детали управления. Он выбрал их из всадников, а не из сенаторов, несомненно, по политическим соображениям, чтобы не доверять столь важное командование уже и без того могущественным лицам, и назначил двоих, чтобы один наблюдал за другим. Но случилось то, чего он опасался и чего хотел избежать. Эти командиры, сначала не слишком значительные, со временем стали первыми лицами империи и нередко внушали страх самим императорам.

Тацит в своем республиканском стиле говорит, что семейные несчастья Августа отомстили республике за слишком счастливое превосходство, которое он над ней приобрел [25]. Именно в том году, историю которого я здесь описываю, эти несчастья начали проявляться, и этот князь, столь блистательный славой, увидел себя покрытым позором перед лицом вселенной из-за постыдных бесчинств своей дочери Юлии, о которых он до тех пор не знал.

Он менее всего ожидал этого, очевидно, полагаясь на хорошее воспитание, которое ей дал. Ибо он приложил огромные усилия, чтобы воспитать ее должным образом, назначив для надзора за ее поведением бдительных и добродетельных надзирательниц, которые не отходили от нее и, что покажется невероятным по нашим нравам, ежедневно записывали все, что говорила и делала их юная воспитанница. Он приучил ее работать с шерстью – древний обычай среди римских матрон, который он так тщательно сохранял в своем доме, что большая часть его одежды была соткана его дочерью, женой и сестрой. Он крайне внимательно следил за тем, чтобы Юлия не общалась с посторонними людьми – до такой степени, что, узнав о визите к ней в Байях одного молодого человека, написал ему письмо с упреками, обвиняя в нескромности и недостаточной сдержанности.

Но характер Юлии, склонный к пороку и распутству, оказался сильнее всех отцовских забот. Освободившись от ограничений с возрастом и переменой статуса, уже во время брака с Агриппой она предалась всевозможным беспорядкам и продолжала вести такой образ жизни еще свободнее, став женой Тиберия, которого презирала как недостойного себя.

Что кажется мне особенно примечательным, так это то, что эта принцесса, предававшаяся самым крайним развратам, обладала в то же время достойными качествами: грацией, мягкостью, учтивостью, умом, украшенным изучением изящных искусств – преимуществами, которые по своей природе должны служить и украшать добродетель, но слишком часто становятся приманками порока.

Август, столь хорошо осведомленный о происходящем на окраинах империи, очень долго не знал о дурном поведении своей дочери. Однако общество, которое он иногда видел вокруг нее, должно было вызывать у него подозрения. Рассказывают, что однажды в театре, когда Ливия вошла в окружении самых серьезных и добродетельных людей Рима, а Юлия – в компании щеголей, император тут же написал ей предупреждение о разнице между этими свитами и неприличии ее окружения. Ее игривые и слишком вольные манеры, чрезмерная забота о нарядах, расточительность – все это не нравилось Августу. Но отец легко обманывается. Он не мог заподозрить преступления там, где его не видел, и, оправдывая веселость, которую считал невинной, говорил друзьям, что у него две капризные дочери, которым он вынужден кое-что прощать: Республику и Юлию.

Но сама виновная позаботилась открыть ему глаза. Юлия, для которой порок уже не был достаточно острым без огласки и скандала, дошла до того, что устраивала ночные оргии на форуме и ораторской трибуне. Такая бесстыдная наглость в конце концов дошла до сведения ее отца.

Август был пронзен стыдом и гневом. Не имея рядом, как уже отмечалось, ни Агриппы, ни Мецената, которые могли бы успокоить его разумными советами, он отдался во власть охвативших его чувств. Он несколько дней скрывался во дворце, никого не принимая. Он размышлял, не казнить ли ему столь преступную дочь, но, решившись на изгнание, сам сообщил сенату о ее бесчинствах – не лично, чего он не смог бы сделать без краски стыда, а через записку, которую зачитал его квестор.

В итоге, после того как от имени Тиберия (который охотно согласился) был оформлен развод, Август сослал Юлию на маленький остров Пандатария у берегов Кампании, запретив ей любые излишества – в одежде, пище и даже вине. Он запретил кому бы то ни было, свободному или рабу, посещать ее без его прямого разрешения и требовал описания всех, кто ее навещал. Однако он не лишил ее утешения – позволил матери Скрибонии сопровождать ее в изгнании. В остальном же строгость Августа была неумолимой. Единственная милость, которую он оказал ей через пять лет, – разрешение переехать в Регий на материке, но о возвращении в Рим он и слышать не хотел. Тиберий просил его об этом в письмах – но это были лишь формальные просьбы, от которых легко было отмахнуться. Народ же неоднократно и настойчиво требовал ее возвращения, но Август лишь отвечал, что желает им таких дочерей и жен, как Юлия. Узнав, что одна из вольноотпущенниц его дочери, участница ее развратных оргий, повесилась, чтобы избежать казни, он сказал, что предпочел бы быть отцом Феб (так звали эту женщину).

Эта суровость, видимо, и породила чудовищные слухи [27], будто наказание, которому Август подверг дочь, было вызвано отвратительной и кровосмесительной ревностью – ужасное подозрение, которое я привожу лишь для того, чтобы показать, до какой степени доходит вольность оскорбительных писаний и речей против государей.

Понятно, что, проявив такую строгость к дочери, он не был склонен снисходительно относиться к ее соблазнителям. Их было множество, и среди них – люди всех сословий, но особенно знатные римляне: Юл Антоний, сын триумвира Марка Антония и Фульвии; Тит Квинкций Криспин, бывший консулом несколькими годами ранее, – лицемер, скрывавший разврат под маской суровости; Аппий Клавдий, Гай Семпроний Гракх и Сципион, вероятно, единоутробный брат Юлии (ибо Скрибония до брака с Августом была замужем за консуляром Сципионом).

Самым виновным в глазах разгневанного принцепса был Юл Антоний – сын его врага, обязанный ему не только жизнью, но и осыпанный благодеяниями. Август удостоил его жреческого сана, консульства и даже родства, выдав за него свою племянницу Марцеллу, дочь Октавии. Юл ответил на эту доброту черной неблагодарностью и даже обвинялся в стремлении к верховной власти. Если последнее было доказано, он заслуживал казни, которой его подверг Август. Некоторые другие, менее знатные, также были казнены, большинство же отделалось изгнанием.

Веллей превозносит в этом случае снисходительность и доброту Августа. Тацит же, напротив, обвиняет его в жестокости и довольно легкомысленно отзывается о преступлении: «Ошибка, вполне обычная, была раздута этим принцепсом и облечена в самые отвратительные формулировки. Он называл ее святотатством и оскорблением величества, чтобы отступить от мягкости предков и превзойти строгостью собственные указы» [28]. Эти противоположные суждения соответствуют характерам авторов: один – низкопоклонный льстец, другой – явно склонен к злоречию. Если же судить беспристрастно, то здесь нет ни повода хвалить милосердие Августа, ни осуждать его строгость. Наказанные были виновны, но пощады он им не дал.

Пока все это происходило в Риме, волнения в Армении, послужившие причиной или предлогом для назначения Тиберия командующим на Востоке, усиливались все больше и становились достойными пристального внимания императора. Тиберий, вместо того чтобы отправиться в Армению, удалился на Родос, как я уже говорил, и зло, которое он, возможно, мог бы устранить, усугубилось, грозя открытым разрывом и войной с парфянами. У нас мало сведений о причинах этих событий. Вот что примерно сообщают древние источники.

Тигран, поставленный Августом царем Армении вместо Артаксия, умер через несколько лет, а его дети – сын и дочь, унаследовавшие престол и вступившие, по восточному обычаю, в кровосмесительный брак, – недолго правили. Тогда римский император вновь распорядился армянской короной и отдал ее Артабазу (или Артавазду). Парфяне с неудовольствием наблюдали, как соседнее с ними царство попадает под власть Рима. Вероятно, они поддерживали пламя восстания, вспыхнувшего против Артабаза. Тот был изгнан, римляне, его поддерживавшие, подверглись нападениям, а когда армяне провозгласили царем другого Тиграна, парфяне взялись за оружие, чтобы удержать его на троне.

Это стало серьезным поводом для беспокойства Августа, который руководствовался принципом не нарушать мир соседних с империей народов, но и не терпеть оскорблений, всегда сохраняя над ними превосходство и главенство. Поскольку парфяне бросали ему вызов, он должен был обуздать их дерзость. Выбор полководца его затруднял. Будучи уже старше шестидесяти лет и давно отвыкнув лично командовать войсками, он не видел среди знати никого, кому мог бы доверить столь значительную власть, которой было слишком легко злоупотребить. Он не хотел выходить за пределы своей семьи и решил отправить в Армению с полномочиями проконсула своего сына Гая, которому тогда еще не исполнилось и девятнадцати лет. Чтобы компенсировать юность и неопытность принца, он назначил ему наставника – Марка Лоллия, того самого, чей неудачный поход в Германию я уже упоминал. Лоллий был человеком ловким, и хотя не обладал выдающимися военными талантами, умел угождать господину и обманывать его внешним блеском. Гай отправился в путь в конце того же года или в начале следующего, и Август простился с ним, сказав примечательные слова: «Желаю тебе, сын мой, доблести Сципиона, любви народной, какой достиг Помпей, и моего счастья». Но этому пожеланию суждено было сбыться далеко не полностью.

КОССИЙ КОРНЕЛИЙ ЛЕНТУЛ – Л. КАЛЬПУРНИЙ ПИЗОН. 751 год от основания Рима. – 1 г. до н. э.

Впрочем, опасности, связанные с миссией Гая, не должны были быть слишком велики. Август не желал войны, если только она не была необходима, а парфяне ее боялись, зная неравенство сил по сравнению с римлянами.

Трон Аршакидов в то время занимал Фраат (или Фраатак), взошедший на него, убив своего отца, – так он отомстил за одно злодеяние другим, обратив против старого Фраата пример, поданный им самим. Новый царь парфян поначалу не испугался приготовлений римлян и даже держался высокомерно, пока угроза была далека. Он писал Августу по поводу разногласий между двумя империями, и когда Август в ответном письме не удостоил его царского титула, Фраат ответил в том же тоне, называя императора просто «Цезарем», в то время как сам именовал себя «царем царей». Однако, узнав о прибытии Гая в Сирию, он изменил тон: стал выражать покорность Августу и спрашивал, на каких условиях может вернуть его дружбу.

Во время этих переговоров Гай продвигался вперед и, вступив в должность консула, на которую был назначен пять лет назад, двинулся против парфян через окраины Аравии.

Г. ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ – Л. ЭМИЛИЙ ПАВЕЛ. 752 год от основания Рима. – 1 г. н. э.

Гай провел весь год своего консульства (первый год христианской эры) за пределами империи, воюя с парфянами. У нас нет подробностей об этой экспедиции, подвиги в которой, вероятно, не были значительными. Похоже, она завершилась ответом Августа, который не потребовал от Фраата ничего, кроме отказа от вмешательства в дела Армении. Парфянский царь, помимо неравенства сил, боялся своих подданных, которых озлобил своей жестокостью. Поэтому мир был для него не просто выгоден, но необходим, и он без труда подчинился условиям, поставленным Августом.

П. ВИНИЦИЙ – П. АЛФЕН ВАР. 753 год от основания Рима. – 2 г. н. э.

При консулах Виниции и Алфене мир между римлянами и парфянами был окончательно закреплен самым торжественным образом – встречей Фраата и Гая на острове на Евфрате. После урегулирования всех вопросов они обменялись дружескими приемами: сначала Гай на римском берегу, затем Фраат на парфянском. Так пишет Веллей, служивший тогда в армии Гая, и его слова показывают, что Евфрат оставался границей двух империй и что ситуация вернулась к тому, как ее определил Помпей.

Интервью, о котором я только что говорил, стало роковым для Лоллия. Парфянский царь разоблачил его перед Гаем, раскрыв молодому принцу коварные советы этой двуличной и предательской души [30]. Вот все, что Веллей счел нужным сообщить нам об этом событии, хорошо известном в его время, но следы которого, как он должен был предвидеть, могли легко исчезнуть. Возможно, под расплывчатыми выражениями, которые он использует, скрываются связи Лоллия со всеми восточными царями, которых он обирал и от которых получал огромные подарки. Кроме того, нам известно, что он отравлял ум Гая против Тиберия ядовитыми докладами. Лживый, алчный характер, который своими грабежами и вымогательствами сумел несметно обогатить свою семью, покрывая себя позором и навлекая на себя величайшие несчастья; ибо он впал в немилость у Гая и спустя несколько дней умер так внезапно, что есть основания полагать, что его смерть была добровольной. Плиний прямо говорит, что он отравился.

Судьба одного из двух консулов этого года слишком примечательна, чтобы о ней умолчать. Альфен родился в Кремоне в очень низком сословии, и Гораций упрекает его за то, что он занимался сапожным ремеслом. Но у него были способности, далеко превосходящие это недостойное занятие. Воодушевленный внутренним чувством, подсказывавшим ему, что он рожден для чего-то большего, он оставил шило, взялся за книги и, посвятив себя изучению юриспруденции под руководством знаменитого Сервия Сульпиция, преуспел в ней настолько, что преодолел все препятствия, которые противопоставляло его возвышению темное происхождение, и благодаря своим заслугам достиг высшего достоинства в империи.

В следующем году консулами стали Ламия и Сервилий.

Луций Элий Ламия. – Марк Сервилий. 754 г. от основания Рима. 3 г. до н. э.

Тигран, которого на армянском престоле удерживала лишь поддержка парфян, едва ли оказался покинут своими покровителями, как, вполне осознавая невозможность собственными силами противостоять римской мощи, прибег к мольбам. И поскольку Артабаз, которого он сверг, был мертв и у него не осталось соперников, он надеялся, что сможет сохранить корону. Август, к которому он обратился напрямую, отослал его к Гаю.

Решение молодого принца было для него неблагоприятным. Пришлось прибегнуть к оружию, и Гай вступил в Армению с враждебными намерениями. Сначала успехи были довольно значительными. Но, опрометчиво согласившись на переговоры с коварными врагами, он стал жертвой своей доверчивости и получил серьезное ранение, последствия которого оказались весьма плачевными. Тем не менее он выполнил свою миссию: вместо Тиграна, о котором история умалчивает, он поставил над армянами царем Ариобарзана, мидийца по происхождению.

Затем он вернулся на римские земли, но не таким, каким покинул их. Рана повлияла как на его тело, так и на дух; и, подогреваемый лестью придворных, он упорно желал остаться в этих далеких краях и не возвращаться в Рим. Августу пришлось употребить весь свой авторитет, чтобы заставить его изменить это решение. Гай отправился в путь, но умер в Лимире в Ликии в начале следующего года.

Его брат Луций умер восемнадцатью месяцами ранее в Массилии, когда направлялся в Испанию, облеченный таким же командованием, какое имел Гай на Востоке.

Так рухнули все планы, которые Август строил на двух молодых принцев, наследников его власти и имени. Он воспитывал их в этой надежде с бесконечной заботой, даже лично обучая их основам грамоты и искусству сокращенного письма. Особенно он старался научить их хорошо подражать своей подписи, намереваясь, без сомнения, использовать их в качестве секретарей в важных и деликатных делах. Он избегал давать им изнеженное и роскошное воспитание. Когда они ели с ним, они сидели, а не возлежали, в конце стола. Он никогда не упускал их из виду: и если отправлялся в путешествие, требовал, чтобы они ехали впереди – либо в носилках, либо верхом. Чтобы предотвратить гордыню, которую слишком легко могла внушить их знатность и предназначенное им величие, он дал им почувствовать равенство общего обучения. Веррий Флакк, знаменитый учитель грамматики, был выбран для их обучения, но не частным образом. Он переселился во дворец со всей своей школой, и сыновья императора учились вместе с детьми граждан. Все эти заботы о воспитании юных принцев не слишком преуспели, как мы видели. Тем не менее их потеря глубоко опечалила Августа, тем более что она оставляла ему единственную надежду – Тиберия, которого он не любил и который действительно был наименее приятным из людей.

Это печальное для Августа, но выгодное для Тиберия событие породило подозрения, что Ливия тайными путями способствовала смерти обоих Цезарей. Я не могу ни обойти молчанием это подозрение, поскольку оно зафиксировано в древних источниках, ни подтвердить его достоверность, ибо оно не имеет доказательств.

Секст Элий Кат. – Гай Сентий Сатурнин. 755 г. от основания Рима. 4 г. до н. э.

Когда умер Гай Цезарь, Тиберий находился на Родосе. Теперь он вернулся в Рим, и здесь уместно рассказать читателю о его пребывании на Родосе и о том, как он был отозван.

Там он вел образ жизни, полностью соответствующий предлогу, под которым он получил разрешение удалиться. Поскольку он заявлял, что желает покоя и уединения, он полностью погрузился в них. Он снял небольшой дом в городе и другой, чуть побольше, за городом. Он гулял в гимнасиях и посещал публичные школы без свиты, как частное лицо, без слуг и ликторов. Он поддерживал вежливые отношения с жителями Родоса, почти как с равными.

Однажды, распределяя планы на день, он сказал, что хочет навестить всех больных в городе. Его слуги неправильно поняли его и приказали собрать всех больных под портиком, рассадив их по разрядам болезней. Тиберий, который намеревался обойти дома, был крайне удивлен, увидев их всех в одном месте, и очень огорчен причиненными им неудобствами. Он обошел всех по очереди, принося извинения даже самым бедным и тем, кого совсем не знал.

Только однажды он воспользовался трибунской властью, которой был облечен, и то по не слишком важному поводу. Поскольку он регулярно посещал лекции учителей красноречия и философии, однажды два ритора или софиста в его присутствии вступили в спор, в который он вмешался и высказал свое мнение. Тот из спорщиков, против которого он выступил, набросился на него, проявив неуважение и обвинив в пристрастности. Тиберий молча удалился, вернулся домой и затем появился с ликторами; воссев на трибунал, он приказал вызвать дерзкого софиста, который по его приказу был заключен в тюрьму.

Так прошли пять лет его трибунской власти. По их истечении он наконец признал истинную причину своего удаления, но представил ее в выгодном для себя свете. Он заявил, что хотел избежать подозрений в соперничестве с Гаем и Луцием Цезарями, и добавил, что теперь, когда юные принцы выросли и способны поддерживать свое второе по значимости положение, опасность миновала, и он просит разрешения вернуться в Рим, к семье, от которой так долго был разлучен. Август категорически отказал ему и даже посоветовал забыть о семье, которую он так стремился покинуть. Тиберий остался на Родосе против своей воли; и единственное, чего он добился благодаря влиянию и настойчивым просьбам своей матери Ливии, – это звание легата Августа, которое прикрыло позор его вынужденного изгнания.

С тех пор он жил не просто как частное лицо, но держался смиренно и трепетно. Он удалился от побережья и поселился в глубине острова, чтобы избегать визитов магистратов и военачальников, ведь никто из них, проплывая мимо Родоса, не упускал случая нанести ему визит. Его тревоги усилились во время путешествия Гая Цезаря на Восток. Когда Тиберий отправился на остров Хиос, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, он обнаружил, что ум молодого принца был предубежден и раздражен против него из-за Лоллия. Более того, его заподозрили в том, что он связался с несколькими центурионами, давно ему преданными, и через них пытался вызвать волнения среди военных. Август написал ему об этом, и чтобы оправдаться, Тиберий умолял назначить ему надзирателя, любого ранга, который бы наблюдал за его поведением и докладывал о всех его поступках. В крайней тревоге он стал избегать всего, что могло вызвать малейшее подозрение, вплоть до отказа от верховой езды и упражнений с оружием, сменив тогу на греческое платье.

Он провел в этом печальном состоянии около двух лет, с каждым днем все больше подвергаясь презрению и ненависти. Знаки этого он получил от Архелая, царя Каппадокии, который впоследствии горько пожалел об этом. Жители Нима разрушили его статуи. Наконец, во время веселого пира кто-то предложил Гаю немедленно отправиться на Родос, если он пожелает, и привезти голову изгнанника. Так при дворе называли Тиберия.

Опасность стала серьезной, и Тиберий удвоил усилия, чтобы добиться возвращения. Ливия поддержала его; однако Август не соглашался, пока не получил совета от своего сына Гая. К счастью для успеха этого дела, молодой принц к тому времени разочаровался в Лоллии и потому стал благосклоннее к Тиберию. Он уступил, и Тиберию разрешили вернуться в Рим, но с условием вести частную жизнь, не принимая участия в государственных делах.

Как видно, перспективы были не блестящими и не сулили ему того возвышения, которого он вскоре достиг. Тем не менее, если верить Светонию, он вернулся, полный великих надежд, основанных главным образом на предсказаниях астролога Трасилла, которого держал при себе во время пребывания на Родосе. Прежде чем довериться ему, Тиберий подверг его испытанию, которому не выдержали многие другие и стали его жертвами. Ибо Тиберий, снедаемый честолюбием в своем уединении и не теряя из виду империю, между которой и ним, как он считал, стояли лишь две головы, охотно обращался к этим обманщикам, выдававшим себя за знатоков будущего, чья наука заключалась лишь в хитрости и шарлатанстве. Подобные дела всегда совершались втайне, и вот как поступал Тиберий.

У него был дом на морском берегу, на крутых скалах. Вольноотпущенник, единственный, кому он доверял, человек невежественный и крепкого телосложения, проводил астролога по трудным и опасным тропам к дозорной башенке на вершине дома; а на обратном пути, если Тиберий подозревал в словах прорицателя обман и ложь, вольноотпущенник сбрасывал его в море у подножия скал, погребая вместе с ним тайну своего господина.

Трасилл, приведенный, как и другие, на вершину скалы, сумел угодить Тиберию, пообещав ему империю, а также благодаря искусному и остроумному обороту всех своих речей. Пораженный и потрясенный, Тиберий спросил, сможет ли он составить свой собственный гороскоп и, сравнив час своего рождения с текущим положением звезд, сказать, что ему сейчас грозит или на что надеяться. Астролог, несомненно знавший о судьбе своих предшественников, взглянул на звезды и содрогнулся: чем дольше он вглядывался, тем сильнее дрожал; наконец, он воскликнул, что ему угрожает великая и неминуемая опасность. Тиберий убедился в его искусстве, ибо этот опыт казался ему не допускающим сомнений: он обнял его, успокоил и с тех пор считал одним из ближайших друзей. Он не ограничился тем, чтобы советоваться с ним и с доверием и покорностью слушать его ответы, которые принимал за оракулы: он сам захотел овладеть этой прекрасной наукой. На Родосе у него было достаточно досуга, чтобы брать уроки у Трасилла, и он преуспел настолько, что прослыл автором предсказаний, которые сбывались.

Когда он вернулся в Рим, он надел тогу зрелости на своего сына Друза; и тут же, уступив ему свой дом, бывший домом Помпея, переехал на Эсквилин, в дом Мецената. Там он жил спокойно и без должностей вплоть до смерти Гая, не вмешиваясь в государственные дела и ограничиваясь заботами частного лица.

Это состояние темного досуга длилось еще почти два года. Он вернулся в Рим около июля года, когда консулами были Вициний и Алфен. Гай Цезарь умер двадцать первого февраля текущего года, а двадцать седьмого июня следующего года Тиберий был усыновлен Августом.

При усыновлении Август заявил под присягой, что его поступок был продиктован благом и пользой республики; и в этом заявлении, столь лестном для Тиберия, было много правды: Август видел в нем способности к войне, твердость в поддержании дисциплины, проницательный ум, умение разбираться в людях и назначать их на подходящие должности. Это были великие качества, сулившие правителя, чье правление пойдет на благо государству.

Мне кажется, поэтому следует считать злостной клеветой слухи, ходившие тогда, будто Август намеренно выбрал плохого преемника, чтобы его больше жалели: во-первых, правление Августа не нуждалось в сравнении с дурным князем, чтобы его ценили и любили; но более того, факты ясно показывают, что Август обратился к Тиберию лишь после того, как исчерпал все другие возможности – Марцелла, Агриппу, двух Цезарей, своих приемных сыновей. Таким образом, он не выбрал его, строго говоря, но в некотором роде принял его из рук судьбы и не считал, что получил дурной дар.

Не то чтобы среди достойных качеств, которые он в нем находил, он не замечал недостатков, которые его совершенно отталкивали: дикую грубость нравов, которая его возмущала, так что если он вел веселую и шутливую беседу, а Тиберий появлялся, он тут же менял тему; ледяную медлительность, делавшую даже его речь тягостной, так что однажды Август воскликнул: «Как я жалею римский народ, которому суждено попасть под эту тяжелую челюсть!»; и, поверх всего, глубокую скрытность, заставлявшую опасаться, что все добродетели, которые проявлял Тиберий, – не что иное, как замаскированные пороки. Август так хорошо чувствовал эти недостатки, что упомянул о них в сенате, когда просил для Тиберия трибунскую власть вскоре после усыновления. В речи, которую он, по обыкновению, зачитал по этому поводу, он бросил несколько двусмысленных слов о некоторых странностях во внешности и поведении Тиберия и сделал колкие извинения, которые на деле были упреками. В своем завещании он дал понять, что усыновил Тиберия потому, что жестокая судьба отняла у него его сыновей, Гая и Луция Цезарей: иными словами, он считал его лишь заменой. Наконец, утверждают, что прежде чем решиться, он обратил взор на Германика, сына Друза и внука своей сестры Октавии, человека бесконечно милого, пользовавшегося всеобщим уважением и любовью. Но, помимо того, что Ливия, чье влияние на него было очень велико, отговаривала его, надо признать, что было бы жестоко предпочесть племянника, младшего сына, дяде, старшему в доме, и юношу девятнадцати лет зрелому мужу, доказавшему свою состоятельность на важнейших постах.

Из всего этого, как мне кажется, следует, что Август считал, что в сложившихся обстоятельствах не может поступить лучше, чем сделать Тиберия своим преемником; и за неимением идеального он удовлетворился наилучшим из возможных. Можно даже сказать, что при жизни он имел основания быть довольным своим выбором; и его уважение к Тиберию, долго смешанное с некоторой антипатией, очистилось и возросло, когда он увидел, как тот отвечает его ожиданиям.

В частной жизни Тиберий проявлял совершенную скромность. После усыновления он держался как сын, подчиненный отцовской власти: так что, не считая себя собственником чего-либо, он не делал подарков, не освобождал рабов, и если ему доставалось наследство или завещание, он принимал его лишь с согласия Августа, испрашивая разрешения пополнить свой карман. На государственных должностях, как мы увидим, он действительно стал опорой империи.

Однако, усыновляя Тиберия, Август не хотел сосредоточивать все свои надежды только на нём. Одновременно он усыновил Агриппу Постума, последнего из своих внуков, и хотя у Тиберия уже был сын, достигший, как я упоминал, юношеского возраста, император обязал его усыновить также своего племянника Германика. Таким образом, преемственность Августа была обеспечена множеством опор.

Что касается Тиберия, только усыновление Агриппы могло вызвать у него некоторое беспокойство. Ведь Германик, став его сыном, получал право на власть лишь после него. Вскоре этот единственный соперник, Агриппа Постум, избавил Тиберия от всяких тревог. Это был человек свирепого и грубого нрава, чьё единственное достоинство заключалось в физической силе, которой он безрассудно злоупотреблял. Ни возвышенных мыслей, ни благородных чувств, ни малейшего интереса к духовным ценностям. Его главным занятием была рыбалка, и он так гордился этим, что даже присвоил себе имя Нептуна. К тому же он был неосторожен, дерзок, осыпал Ливию оскорблениями, называя её мачехой, и нападал на самого императора, обвиняя его в несправедливости по отношению к наследству своего отца. Август, стыдясь иметь такого недостойного сына и наследника, а также раздражённый жалобами Ливии, отменил усыновление Агриппы и сослал его в Сорренто на побережье Кампании. Однако наказание не смягчило молодого принца, а лишь усилило его ярость, что вынудило Августа перевести его на остров Планазию под строгий надзор. Более того, император добился его официального изгнания постановлением сената, без надежды на возвращение.

Дурной характер Агриппы Постума стал одним из самых тяжких огорчений в жизни Августа. И чтобы завершить рассказ о его семейных несчастьях, добавлю, что старшая из его внучек, Юлия, вышедшая замуж за Луция Павла, повторила распутство своей матери и вынудила деда подвергнуть её такой же суровой участи. Он сослал её на остров Тримету недалеко от берегов Апулии и запретил воспитывать ребёнка, родившегося после её осуждения, которого, несомненно, считал незаконнорождённым.

Две Юлии и Агриппа Постум отравили счастье Августа горечью. Он называл их «моими тремя язвами», «моими тремя нарывами» и каждый раз вздыхал, услышав их имена. Часто он повторял строку из Гомера, смысл которой был таков: «О, если бы я никогда не женился и умер без потомства!»

Луций Павел, муж Юлии, тоже доставил Августу немало тревог, если верить Светонию, утверждавшему, что тот участвовал в заговоре против императора, с которым был связан столь близким родством.

Возвращаясь к Тиберию, отмечу, что после его усыновления Август сделал всё для его возвышения. Немедленно по его просьбе сенат даровал Тиберию трибунскую власть. Хотя он уже обладал этим титулом – одним из ключевых атрибутов императорского достоинства, – но пользовался им мало, и после истечения срока не только вернулся в частную жизнь, но и оказался в полном забвении. Теперь же он получил этот высокий статус навсегда и вскоре был отправлен в Германию, где вновь разгорелась война. Об этом я расскажу в следующей книге.

Август, продливший в начале года на пятый срок свои полномочия главнокомандующего и управления подведомственными провинциями, продолжал заниматься внутренними делами республики. Он провёл новую ревизию сената, назначив трёх самых уважаемых его членов с титулом «инквизиторов» (проверяющих), и, как обычно, проявил щедрость, помогая тем, кто по рождению принадлежал к сенаторскому сословию, но из-за бедности не мог в нём оставаться. Также он организовал перепись населения Италии, включив в неё только тех, чьё состояние превышало 200 000 сестерциев (25 000 франков), чтобы избавить бедняков от необходимости декларировать имущество, бесполезного для государства. Дион также упоминает указ Августа об освобождении рабов – вопрос огромной важности в Римской республике, где вольноотпущенники получали гражданские права. Этот закон устанавливал минимальный возраст как для рабов, так и для господ, желающих дать им свободу, и содержал другие положения, изложенные историком довольно туманно.

Но самым славным событием года стало прощение, дарованное Августом Цинне. Этот случай приобрёл у нас большую известность благодаря тому, что лёг в основу одного из театральных шедевров. Я приведу его в изложении Сенеки.

Цинна, внук Помпея, но человек незначительный, был обвинён перед Августом как глава заговора против него. Один из сообщников раскрыл планы, указав место, время и детали покушения во время жертвоприношения, так что преступление не вызывало сомнений. Август решил покарать предателя и созвал на следующий день совет друзей для вынесения приговора.

Однако ночные размышления терзали его: он с ужасом думал о необходимости казни знатного гражданина, в остальном безупречного. Он, некогда подписавший проскрипции за ужином с Марком Антонием, теперь не решался осудить виновного. Вздыхая, он рассуждал сам с собой: «Неужели я оставлю убийцу безнаказанным, а сам буду жить в страхе? После стольких гражданских войн, после битв на суше и море предатель замыслил убить меня у алтаря – и я не покараю его?»

Потом, помолчав, он продолжал ещё строже: «Если столько граждан жаждут твоей смерти, достоин ли ты жизни? Когда кончатся казни? Когда перестанешь лить кровь? Твоя голова – мишень для знатной молодёжи, мечтающей прославиться твоим убийством. Нет, жизнь не стоит того, чтобы ради неё гибли другие».

Ливия слышала все эти речи и была свидетельницей всех этих волнений. Наконец она прервала его:

– Хотите ли вы, – сказала она, – выслушать совет женщины? Подражайте врачам, которые, когда обычные средства не помогают, пробуют противоположные. До сих пор вы ничего не добились строгостью. Каждое наказанное восстание казалось семенем, из которого рождалось новое. За Сальвидиеном последовал молодой Лепид, Лепид – Муре́на и Цепион, а за ними – Эгнатий. Я могла бы назвать и других. Теперь попробуйте милосердие. Простите Цинну. Он разоблачён, он больше не может вам навредить, а проявленная к нему милость может сильно укрепить вашу репутацию.

Август был восхищён, что нашёл поддержку и одобрение тому решению, к которому уже склонялся сам. Он поблагодарил Ливию, отменил созыв друзей и, призвав к себе одного Цинну, велел всем выйти из комнаты, приказал ему сесть и сказал следующее:

– Прежде всего я требую, чтобы вы выслушали меня, не перебивая, и дали мне закончить всё, что я хочу сказать, не возражая. Когда я закончу, вы сможете ответить мне свободно.

Я нашёл вас, Цинна, в стане моих врагов. Ваша враждебность ко мне была не результатом свободного выбора, который можно изменить, а следствием вашего происхождения. Несмотря на это, я даровал вам жизнь и вернул ваше наследство. Сегодня вы так богаты и находитесь в таком процветающем положении, что даже многие победители завидуют положению побеждённого. Вы пожелали получить жреческий сан – и я дал его вам, предпочтя другим претендентам, чьи отцы сражались за меня. После того как я осыпал вас столькими благодеяниями, вы хотите убить меня.

При этих словах Цинна вскрикнул, что такая мысль ему и в голову не приходила.

– Вы не держите слова, – возразил Август. – Мы договорились, что вы не будете меня перебивать. Да, повторяю, вы хотели убить меня.

Он подробно изложил ему все обстоятельства заговора, назвал его сообщников и особенно того, кто должен был нанести первый удар. Видя, что Цинна молчит уже не из-за уговора, а от изумления, страха и угрызений совести, он добавил:

– Что побудило вас к такому замыслу? Желание занять моё место? Римский народ поистине достоин сожаления, если только я один стою на пути к тому, чтобы вы стали императором. Вы не можете управлять даже собственным домом. Не так давно вольноотпущенник подавил вас своим влиянием в деле, которое вас касалось. Вам всё трудно, кроме как составлять заговоры против вашего принцепса и благодетеля. Давайте разберёмся: неужели я один мешаю вашим честолюбивым планам? Думаете ли вы, что Павлы, Фабии Максимы, Коссы, Сервилии и столько других знатных людей, которые не кичатся пустыми титулами, а воздают предкам честь, которую от них получили, согласятся терпеть ваше господство?

Август продолжал в том же духе более двух часов, намеренно затягивая время – это была единственная месть, которую он хотел совершить над виновным. В конце он сказал:

– Я вторично дарю вам жизнь, Цинна. Я пощадил вас, когда вы были моим врагом, и прощаю теперь, когда вы добавили к этому званию титулы предателя и отцеубийцы. Давайте с сегодняшнего дня станем искренними друзьями. Будем соревноваться: я – в том, чтобы поддерживать своё благодеяние, вы – в том, чтобы оправдывать его. Постараемся сделать так, чтобы было неясно, чего больше – моей щедрости или вашей благодарности.

К этим благородным словам он добавил дела: назначил Цинну консулом на следующий год, мягко упрекнув его за излишнюю скромность, помешавшую ему самому попросить об этом. Цинна, со своей стороны, проявил чуткость и доброту. Он стал верным другом принцепса, которому был дважды обязан жизнью, а умирая, назначил его единственным наследником.

Но это был не единственный и не самый важный плод милосердия Августа в этом случае. Оно окончательно покорило ему все сердца, и с тех пор против него не было составлено ни одного заговора.

Прежде чем перейти к войнам, которые Тиберий вёл с большой славой и успехом в Германии и Паннонии, я упомяну здесь несколько событий, не связанных с ними, но которые могли бы неприятно прервать нить повествования, и без того скудного из-за недостатка источников.

В 766 году от основания Рима Дион сообщает о сильных землетрясениях, разливе Тибра, разрушившем мост и сделавшем город судоходным на семь дней, солнечном затмении и начале голода, который продолжился и в следующем году и стал столь тяжёлым, что пришлось принять чрезвычайные меры для смягчения его последствий. Из Рима были выселены гладиаторы, рабы, привезённые со всех сторон для продажи, и все иностранцы, кроме врачей и учителей искусств, – их удалили на восемьдесят миль от города. Август и большинство знати отправили часть своих людей в загородные имения. Сенаторам разрешили уехать куда угодно, а чтобы дела не остановились из-за малого числа оставшихся, постановили, что присутствующие будут иметь полные права всего сената и смогут, даже если их меньше требуемого законом количества, принимать постановления. Август назначил консуляров надзирать за хлебом и регулировать его цену. Он удвоил обычные раздачи для двухсот тысяч граждан и, чтобы избежать лишних трат, запретил праздновать свой день рождения публичными торжествами. Видно, бедствие было велико, раз потребовались такие меры.

Уже давно было трудно набрать шесть весталок: отцы неохотно отдавали дочерей на вынужденное безбрачие, нарушение которого каралось страшной казнью. Август, приверженный древним обычаям, особенно в религии, был огорчён упадком вестальского служения. Он однажды поклялся, что если бы какая-либо из его внучек была подходящего возраста (ведь весталок не брали младше шести и старше десяти лет), он с радостью предложил бы её. Юлия была бы странной весталкой!

Поскольку увещевания императора не изменили мнения отцов, в том же 766 году постановили, что дочери вольноотпущенников тоже могут становиться весталками – хотя до этого жрицами были только девушки из знатнейших семей.

Христианству принадлежит слава сделать общедоступной ту добродетель, для которой весь Рим едва мог найти шесть человек.

В то время в разных частях империи происходило множество военных действий. Не только германцы, как я уже говорил, снова взялись за оружие, но и Сардиния страдала от набегов разбойников; исавры, горный народ, привыкший к грабежам и разбою, тревожили соседние области, и пришлось послать войска для их усмирения; гетулы, желая освободиться от власти царя Юбы, развязали настоящую войну, в которой Косс Корнелий Лентул заслужил триумфальные отличия и прозвище Гетулика.

В таких обстоятельствах военные, чувствуя свою необходимость, воспользовались случаем улучшить свое положение. Они жаловались на скудость вознаграждений, им назначенных. Вместо земельных наделов, которые прежде предоставляли им полководцы, семнадцать лет назад было установлено, что после окончания службы (для преторианцев – двенадцати лет, для легионеров – шестнадцати) они получат денежную сумму, не слишком значительную. Это распоряжение было встречено народом с большим одобрением, так как избавляло его от страха перед ужасными и тираническими раздачами земель, которые принесли Италии столько бедствий.

Сначала военные смирились с этим довольно спокойно, но ко времени, о котором я говорю, их ропот стал явным, и Август счел его заслуживающим внимания. Он решил до некоторой степени удовлетворить их требования. Он увеличил положенное им вознаграждение, доведя его до двадцати тысяч сестерциев для преторианцев и до двенадцати тысяч для легионеров. Но в то же время он увеличил срок их службы, потребовав от первых шестнадцати лет, а от вторых – двадцати.

Это были огромные расходы, которые брал на себя Август. Чтобы помочь читателю представить их масштаб, стоит указать численность войск, содержавшихся им в мирное время: двадцать три или даже двадцать пять легионов, примерно столько же вспомогательных войск, набранных из иностранцев (то есть солдат, не являвшихся римскими гражданами); десять преторианских когорт, составлявших десять тысяч человек; шесть тысяч человек в трех когортах, предназначенных для охраны города; отряд батавской конницы, в то время весьма прославленной; так называемые evocati – ветераны, сохранившие силу и любовь к военному делу и оставшиеся на службе с особыми привилегиями; наконец, два флота – один в Мизене, другой в Равенне.

Жалованье для всех этих войск, конечно, обходилось очень дорого. Известно, что каждый легионер получал десять ассов в день, а преторианец – два денария. Добавьте к этому упомянутые выше вознаграждения. Чтобы покрыть такие расходы, Август решил создать специальный военный фонд или, что то же самое, учредить военную казну.

При осуществлении этого плана он действовал с присущей ему осмотрительностью. Он представил сенату нужды государства и необходимость постоянного фонда для выплаты жалованья и наград войскам. Он объявил, что сделает первый взнос, и действительно внес от своего имени и имени Тиберия значительные суммы, которые стали первоначальным капиталом военной казны. Он также принимал добровольные пожертвования от союзных царей и народов, но отказался от взносов от частных римских лиц, так как его целью было установить постоянный налог для этих нужд, и он считал неудобным сначала принимать добровольные взносы, а потом превращать их в принудительные повинности. Он назначил трех хранителей (администраторов) этой казны, выбранных по жребию из числа бывших преторов, сроком на три года.

После учреждения фонда нужно было обеспечить его пополнение, и было очевидно, что непрерывные расходы требуют неиссякаемого источника доходов. Август предложил сенаторам подумать над этим, каждому в отдельности найти наименее обременительные для народа способы и представить ему свои предложения, которые он обещал рассмотреть. Хотя решение у него уже было, он хотел подвести их к нему исподволь.

Когда предложения были представлены, он указал на недостатки всех вариантов и заявил, что остановится на том, который нашел в бумагах своего отца Цезаря: взимать пятипроцентный налог с наследств, переходящих к боковым родственникам, и с завещательных даров, если они не касались близких или бедных родственников. Это было возобновлением старого отмененного закона, и оно прошло, хотя и не без недовольства народа, уже страдавшего от дороговизны и теперь обремененного новым налогом.

Возмущение народа по этим причинам вызвало опасения беспорядков. Открыто звучали речи против правительства; по городу распространялись подстрекательские сочинения, расклеиваемые по ночам. Но все это волнение, вызванное на самом деле лишь дороговизной, утихло вместе с ней, и как только в Риме снова появилось изобилие, спокойствие и порядок восстановились.

Честь, оказанная в то же время памяти Друза, очень любимого народом, также способствовала умиротворению. Германик и Клавдий, оба сына Друза, дали гладиаторские игры в честь своего отца, а Тиберий, посвятив храм Кастору и Поллуксу, поместил на фронтоне имя своего брата рядом со своим.

Около этого времени в своем тускуланском поместье скончался знаменитый Поллион в возрасте восьмидесяти лет. С тех пор как он, возмутившись безумствами и надменностью Клеопатры, покинул Антония, он жил частным человеком, не желая принимать участия в войне между Антонием и Октавианом, как я уже рассказывал. Когда борьба завершилась и Август остался единственным властелином империи, он мало привлекал Поллиона к делам, уважая его больше, чем любил, из-за гордости и независимости его характера.

Еще в молодости Август сочинял против него сатирические стихи, на которые Поллион мудро не ответил, сказав: «Я не пишу против того, кто умеет проскрибировать». Но он никогда не мог унизиться до роли придворного. Его поступки всегда сохраняли дух республиканской свободы, и оба Сенеки сохранили для нас совершенно удивительные примеры этого, в которых мы можем видеть умеренность и терпение Августа.

Тимаген, ритор с большой репутацией, приобрел дружбу императора благодаря остроумию своих бесед. Но он не сумел ее сохранить. У него был опасный талант злословить с большим умом, и он упражнял его против Августа, Ливии и всего дома Цезарей. Остроты, задевающих сильных мира сего, не пропадают даром. Свободный и дерзкий тон придает им цену и заставляет переходить из уст в уста.

Раздраженный такой вольностью, Август запретил Тимагену появляться в своем дворце. Этот ничтожный человек, долгое время бывший рабом, осмелился бросить вызов императору. Он демонстративно противопоставил себя ему, отвечая враждой на вражду, и сжег написанную им историю этого принцепса, как бы в отместку за то, что император лишил его доступа во дворец, а он лишит его плодов своего ума и пера.

Немилость Тимагена не закрыла перед ним двери в Риме: его везде принимали одинаково хорошо. Но Поллион выделился тем, что принял его в своем доме и предоставил ему жилье. Это было тем более примечательно, что до этого он выказывал ненависть к этому злоязычному ритору, так что его дружба к нему началась одновременно с враждой Августа.

Этот добрый принцепс терпеливо сносил и наглость Тимагена, и странность Поллиона. Однажды он лишь сказал последнему: «Вы держите в своем доме дикого зверя». Поллион хотел оправдаться, но Август прервал его: «Наслаждайтесь, мой дорогой Поллион, наслаждайтесь обществом такого гостя». А когда Поллион предложил прогнать его, если император того пожелает, Август ответил: «Как я могу этого желать? Это я вас примирил».

Слова, полные одновременно и соли, и мягкости, которыми Август дал понять, что замечает неправоту Поллиона, но извиняет ее.

Поллион во всех своих поступках был неизменен. Когда Август узнал, что тот устроил пышный пир вскоре после известия о смерти молодого Гая Цезаря, он написал ему, дружески упрекая: «Ты знаешь, как я к тебе расположен, и я удивлен, что ты так мало разделяешь мое горе». Поллион ответил: «Я устроил ужин в компании в тот самый день, когда потерял своего сына Гериуса. Кто вправе требовать от друга большей скорби, чем от отца?»

Этот случай, который он привел, был правдой. Обладая сильным и стойким духом, он противостоял ударам судьбы. Через четыре дня после смерти сына он, как обычно, произнес декламацию (о чем я расскажу позже), и заметили, что его жесты и голос звучали даже энергичнее обычного. Чувствовалось, как он подавлял охватившее его чувство, но полностью владел собой.

Такая твердость духа, безусловно, достойна похвалы. Однако его жесткость и высокомерие, проявлявшиеся в некоторых ситуациях, требовали уравновешивания его выдающимися талантами. Он был воином и заслужил триумф. Гораций называл его «оракулом сената». Что касается литературы и искусств, он охватил их во всем их многообразии и, как я уже отмечал, преуспел во всех жанрах: в красноречии, поэзии, истории. Но главным образом он блистал как оратор и был причислен к лучшим образцам золотого века латинского красноречия.

Он тщательно упражнялся в этом искусстве: часто декламировал и даже первым ввел обычай публичных декламаций перед слушателями. [47] Однако он сохранял достоинство своего положения и, в отличие от профессиональных риторов, стремившихся собрать на свои выступления толпы людей, приглашал лишь небольшой круг друзей.

Сенека Старший обвиняет его в зависти к славе Цицерона и злорадном стремлении его порочить. [48] Тем не менее, в своих «Историях» Поллион отдавал ему должное, и Сенека сохранил фрагмент, весьма почетный для памяти великого оратора. Правда, Поллион не терпел, когда, возвеличивая Цицерона, принижали других ораторов – и в этом он был прав. Некто Секстилий Гена, читая в доме Мессалы свою поэму о смерти Цицерона, начал со строки:

«Deplendus Cicero est, Latiæque silentia linguæ»

(«Я оплакиваю Цицерона, и молчание латинского красноречия»).

Поллион, присутствовавший там, резко встал и обратился к Мессале, не менее знаменитому оратору: «Вы вправе делать в своем доме что угодно. Но я не стану слушать человека, рядом с которым считаюсь немым» – и тут же удалился.

Замечали, что Поллион никогда не работал после десятого часа дня: наступал предел, и никакие занятия или дела его не задерживали. Он даже не читал принесенные письма, чтобы не найти в них повода для умственного напряжения. Оставшиеся два часа до заката и первые ночные часы были строго отведены для отдыха после дневных трудов.

У него был знаменитый сын – Азиний Галл, который своей речью и блестящей жизнью поддержал славу отца, унаследовав и его гордость. Мы видели его консулом в 744 году Рима. Он женился на Випсании, отвергнутой Тиберием, так что его дети стали сводными братьями сына императора. Но это родство не защитило его, а скорее стало причиной ненависти Тиберия, жертвой которой Галл в итоге пал, как мы расскажем в свое время.

От дочери Поллиона у него родился внук, носивший прозвище Марцелл Эзернин. Дедушка с радостью занялся его воспитанием, обнаружив в нем такие способности к красноречию, что видел в нем своего наследника в этом искусстве. Это один из прекрасных примеров отеческой заботы об образовании ребенка в античности. Поллион давал внуку темы для декламаций, а после выступления юноши разбирал его работу, как опытный ритор, отмечая упущения, исправляя ошибки, а затем сам отстаивал противоположную позицию. Труды Поллиона не пропали даром: Марцелл Эзернин вошел в число ораторов. Однако, судя по отсутствию его имени в консульских фастах и редким упоминаниям в истории, он, видимо, не дожил до зрелых лет.

Мессала, о котором я упоминал, ненамного пережил Поллиона. Его характер был совершенно иным – мягким и приятным, в отличие от пылкого и резкого нрава Поллиона. Эта мягкость отразилась и в его стиле, изящном, но не столь мощном. Он также считается одним из великих ораторов золотого века. Но этот блистательный ум, украшенный всеми знаниями, постигло унизительное для человеческой природы угасание. Всегда отличавшийся слабым здоровьем, за два года до смерти он полностью потерял память, так что не мог связать и фразы, забыв в конце даже собственное имя. Таланты ума не более наши, чем блага тела или удача – все зависит от воли Высшего Владыки.

У Мессалы было два сына, оба по имени Мессалин: первый – консул 749 года, второй, добавивший к имени Котта (по материнской линии), часто упоминаемый Тацитом. Последний был недостоин своего достойного отца: низкопоклонный перед сильными, жестокий к слабым, погрязший в разврате, он запомнился лишь изобретением нового блюда, обогатившего римскую кухню.

Я завершу эту книгу событием, касающимся Иудеи и важным для истории религии. Архелай, сын Ирода, унаследовал все пороки отца, но не его достоинства. Сразу после смерти Ирода он проявил тиранию и жестокость, вызвав жалобы иудеев, просивших Августа избавить их от ненавистного правителя и переподчинить непосредственно Риму. Август тогда мало внял их просьбе, утвердив завещание Ирода и отдав Иудею и Самарию Архелаю, но лишь с титулом этнарха (как я уже отмечал), оставив царский титул как награду за мудрое правление.

Архелай был жесток, а иудеи – беспокойны. Через девять лет жалобы возобновились и на этот раз впечатлили Августа. Император приказал агенту Архелая доставить того в Рим. Тот застал правителя на пиру, и тому пришлось немедленно отправиться. После суда Архелая лишили владений и сослали в Вьенн на Роне. Иудея и Самария перешли под прямое римское управление через прокуратора, подчиненного наместнику Сирии. Так иудеи потеряли последние следы самостоятельности даже в своей столице. Это произошло в 759 году от основания Рима (8 год н.э.). Первым прокуратором Иудеи стал Копоний.

Примечания:

[1] 198 797 франков 70 сантимов по данным г-на Летронна.

[2] ПЛУТАРХ, «Сравнение Тесея и Ромула».

[3] СЕНЕКА, «О милосердии», I, 15.

[4] Если только Т. Арий не является тем же лицом, что и Л. Тарий Руф, упомянутый Плинием (XVIII, 6), – выдвинувшимся солдатом, который из самых низов поднялся благодаря своим заслугам и покровительству Августа до высших почестей и консульства. Имена Т. Арий и Тарий легко могли быть одним и тем же именем, ошибочно записанным переписчиками по-разному.

[5] СВЕТОНИЙ, «Август», 57—60.

[6] Обычно при введении новых учреждений, создании магистратур и в других подобных случаях начинали с молитв за процветание народа и всего государства. Здесь же, в любезном и лестном жесте, Мессала ограничивается молитвами за Августа, чьё благополучие означало благополучие империи.

[7] СВЕТОНИЙ, «Август», гл. 58.

[8] РАСИН, «Британик», акт 4, сцена 3.

[9] В 739 году от основания Рима сообщалось, что Август продлил трибунскую власть Агриппы, которая была дана ему на пять лет. Тогда же, несомненно, он продлил и свою императорскую власть, срок которой истекал одновременно с трибунской властью Агриппы.

[10] СЕНЕКА, «Утешение к Марции», гл. 2.

[11] Марцелла, жена Юла Антония; две Антонии, одна замужем за Л. Домицием, другая – за Друзом.

[12] Законы Августа, поощрявшие рост числа граждан, предоставляли различные привилегии отцам и матерям троих детей, такие как освобождение от некоторых налогов на наследство, преимущество при назначении на должности и прочие. Те, кто не подпадал под закон, могли обращаться сначала в сенат, а позже – к императорам, чтобы получить те же привилегии.

[13] СЕНЕКА, «О благодеяниях», VI, 32.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», III, 30.

[15] СЕНЕКА, «Письма», 114.

[16] Вот буквальный перевод с латыни: «Пусть у меня будет искалечена рука, нога, бедро, пусть на спине вырастет уродливый горб, пусть зубы шатаются и едва держатся, – лишь бы жизнь оставалась, я доволен. Даже если я буду на кресте, пронзённый острым колом, лишь бы жить – вот всё, чего я желаю».

[17] Таково мнение отца Сансдона в его «Жизни Горация».

[18] 743 год от основания Рима был 37-м годом после реформы календаря, и в феврале этого года, согласно ошибочным расчётам понтификов, должна была произойти 12-я интеркаляция. Потребовалось 12 полных лет, чтобы устранить три лишних дня, а затем ещё четыре года для новой интеркаляции, которая выпала таким образом на 759 год.

[19] Цензорин («О дне рождения», гл. 22), Дион и Светоний относят к 744 году и ко времени восстановления календаря переименование месяца секстилис в август, тогда как я отнёс это событие на 20 лет раньше. Я следовал свидетельству эпитомы Тита Ливия, которое считаю принадлежащим самому Титу Ливию. Эти противоречия можно примирить, предположив, вслед за Фрейнсхемием, что новое название ещё не укоренилось полностью и не вытеснило старое, а в этом году был издан новый указ, окончательно закрепивший его употребление.

[20] Я называю их так в соответствии с нашим обычаем и с небольшой натяжкой, поскольку вскоре они будут официально объявлены принцепсами молодёжи.

[21] ТАЦИТ, «Анналы», I, 3.

[22] Я уже отмечал, что, согласно наиболее авторитетным хронологиям, рождение Иисуса Христа произошло на четыре года раньше христианской эры, которой мы пользуемся. Для большей точности добавлю, что, хотя годы от Р. Х. формально отсчитываются с 25 декабря, принято датировать их с 1 января следующего года.

[23] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[24] ТАЦИТ, «Анналы», III, 34.

[25] ТАЦИТ, «Анналы», III, 24.

[26] Ныне остров Святой Марии.

[27] Именно из-за этих слухов Калигула утверждал, что его мать Агриппина родилась от кровосмесительной связи Августа и Юлии. Но известно, сколько доверия заслуживают слова такого безумного принцепса, как Калигула.

[28] ТАЦИТ, «Анналы», III, 24.

[29] Возможно, этот правитель – сын первого Тиграна, который был свергнут, а затем возвращён беспокойным народом.

[30] ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ, II, 101.

[31] Светоний говорит «Самос». Разница несущественна.

[32] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», гл. 31.

[33] ТАЦИТ, «Анналы», I, 10.

[34] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», гл. 23.

[35] Ныне Пьяноза, к югу от Эльбы.

[36] Тремити в Венецианском заливе.

[37] ГОМЕР, «Илиада», III, 40. У Гомера это Гектор произносит это проклятие против Париса.

[38] Однако Тацит упоминает о раздачах земель («Анналы», I, 17) как о практике, сохранявшейся при Тиберии. Это противоречие между Тацитом и Дионом было замечено Юстом Липсием («Примечания к Тациту», I), но он не попытался его разрешить. То, что не смог сделать учёный такого уровня, не возьмусь объяснять и я.

[39] 2500 ливров = 3976 франков по данным г-на Летронна.

[40] 1500 ливров = 2385 франков 57 сантимов по данным г-на Летронна.

[41] ТАЦИТ, «Анналы», I, 1—7.

[42] Шесть су три денье турнуа.

[43] Двадцать су, если считать полные денарии; двенадцать су десять денье, если это были денарии по десять ассов. См. в кн. IV примечание к речи Перценния. = 1 франк 59 сантимов по данным г-на Летронна.

[44] МАКРОБИЙ, «Сатурналии», II, 4.

[45] СЕНЕКА, «Контроверсии», V, 34.

[46] ГОРАЦИЙ, «Оды», II, 1.

[47] СЕНЕКА, «Избранные контроверсии», кн. 4.

[48] СЕНЕКА, «Увещевания», кн. 4.

П. СИЛИЙ НЕРВА. – ВЕСТИН АТТИК. ОТ Р. X. 816. ПО Р. Х. 65.

Нерон находился на одиннадцатом году своего правления в начале консульства Силия Нервы и Вестина Аттика и спокойно пользовался плодами своих злодеяний. Он даже гордился ими [1], как подвигами, возвышавшими его величие, и говорил, что ни один из его предшественников не знал, насколько простирается императорская власть. Мощный заговор, возникший против него в этом году, показал ему, чем рискует государь, жаждущий проливать кровь, особенно в то время, когда общее мнение приписывало убийству тирана высшую степень славы.

Этот дух царит повсюду в рассказе Тацита о данном заговоре. В каждом слове чувствуется, с каким уважением историк относился к предприятию, которое описывает. Мне придется смягчить и переформулировать некоторые его выражения, чтобы не нарушить истинных принципов в столь важном вопросе.

План заговора был составлен еще в предыдущем году, и желающих присоединиться к нему было крайне много. Сенаторы, всадники, военные, даже женщины стремились принять участие в деле, которое казалось им одновременно благородным и спасительным для отечества. Их двигала ненависть к Нерону, а также привязанность к Г. Пизону, которого они намеревались возвести на престол.

Пизон, чье имя говорило о знатности и который был связан со всем, что было великого в Риме, заслужил уважение и любовь толпы благодаря добродетели или качествам, ее напоминавшим. Он обладал даром красноречия и использовал его для защиты граждан; щедрый к друзьям, учтивый и приветливый даже с незнакомцами, он сочетал эти качества с приятной внешностью, высоким ростом и благородными чертами лица. Однако в нем не было ни строгости нравов, ни умеренности в удовольствиях. Мягкость, великолепие, даже роскошь имели для него притягательность. И большинство любило его тем сильнее, что, поскольку порок стал настолько обычным и приятным, люди боялись бы суровости, соединенной с верховной властью.

Человек с характером Пизона казался малопригодным для организации заговора. И действительно, он не был его зачинщиком. Даже неизвестно, кому принадлежала первая мысль о нем. Ненависть к Нерону была настолько всеобщей, что не требовалось ни вождя, ни сигнала, чтобы сразу же объединить огромное множество людей в намерении его убить. Субрий Флавий, трибун преторианской когорты, и Сульпиций Аспер, центурион, были среди самых ревностных, судя по стойкости, с которой они приняли смерть после раскрытия и провала замысла.

Поэт Лукан и Плавтий Латеран, назначенный консул, также вошли в заговор с большим пылом и острой ненавистью. Лукана двигал личный мотив. Крайне ревнивый к славе своих стихов, он болезненно воспринимал, что Нерон, который, как известно, тоже претендовал на поэтический лавры, мешал его успеху. Особенно его задело, что император, однажды явившись послушать его чтение, намеренно смутил его, удалившись среди выступления под предлогом заседания в сенате. Лукан сначала воспользовался оружием, всегда доступным поэтам: после низкопоклонных лестных слов в «Фарсалии», где он даже заявил, что если ужасы гражданских войн были необходимы, чтобы проложить путь Нерону [2], то преступления и бедствия стоят того, он обрушился на него оскорбительными и сатирическими стихами. Но этой мести ему показалось мало; он захотел отомстить за мнимые обиды мечом и погиб, как мы увидим. У Латерана не было личных причин ненавидеть Нерона; лишь общественное благо и любовь к отечеству питали его рвение.

Два сенатора, Флавий Сцевин и Афраний Квинтиан, опровергли свою репутацию изнеженных людей, одними из первых присоединившись к предприятию, требовавшему отваги. Мотив Сцевина Тацит не объясняет. Квинтиана же подстегивала ярость: Нерон опозорил его стихами, тем более обидными, что в них не было ничего, кроме правды.

Таковы были зачинщики и главари заговора. Распространяя речи об ужасных преступлениях принцепса, об угрозе полного краха империи и о необходимости исцелить столь великое зло, они вовлекли в свои планы нескольких римских всадников, среди которых наиболее примечательны Туллий Сенецион и Антоний Наталис. Сенецион находился в близких отношениях с Нероном, и ему было непросто делить время и связи между принцепсом и заговорщиками. Наталис же был доверенным лицом Пизона.

Кроме двух вышеупомянутых военных, заговорщики привлекли на свою сторону несколько офицеров преторианских когорт. Но главной опорой предприятия казался префект Фений Руф, человек безупречного поведения и репутации, из-за чего он особенно страдал от интриг своего коллеги Тигеллина, который превосходил его в милости Нерона благодаря своей жестокости и развращенности и даже пытался погубить его, обвиняя в прелюбодеянии с Агриппиной и, следовательно, в сожалении о ней и желании отомстить. Страх и толкнул Фения на отчаянный шаг, от которого он ждал спасения. Поскольку его должность давала ему большую власть и множество средств для успеха столь рискованного дела, заговорщики, узнав о его поддержке, воспрянули духом и начали серьезно обсуждать время и место для исполнения замысла.

Обсуждение не затянулось бы, если бы все были столь же бесстрашны, как Субрий Флавий. Он предлагал напасть на Нерона либо когда тот будет петь на сцене, либо во время его ночных прогулок по городу. В последнем случае Субрия привлекала возможность застать Нерона без охраны [3]; в первом же – сама толпа зрителей, которая стала бы свидетелем столь славного, по его мнению, деяния, воспламеняла эту возвышенную и жаждущую славы душу. Однако страх безнаказанности, всегда губительный для смелых предприятий, заставил отвергнуть его предложение.

Пока они медлили, то ободряясь надеждой на успех, то сдерживаясь страхом, некая Эпихарида, до того ведшая жизнь далеко не безупречную, каким-то образом узнала о заговоре и стала подстрекать его участников то увещеваниями, то упреками. Наконец, устав от их медлительности, она решила действовать самостоятельно. Оказавшись в Кампании, она задумала склонить на свою сторону командиров флота в Мизене. С этой целью она обратилась к трибуну Волузию Прокулу, который, участвуя в убийстве Агриппины, считал полученную награду несоразмерной тяжести преступления. Этот офицер, будь то старый знакомый Эпихариды или новый, в разговоре с ней пожаловался на неблагодарность Нерона и даже выразил желание отомстить, если представится случай. Эпихарида решила, что нашла то, что искала, и не сомневалась, что сможет привлечь его, а через него – и многих других. И это, по ее мнению, была немалая победа. Флот предоставлял множество возможностей для нападения на Нерона, любившего плавать у Мизена и Путеол. Она поддержала речь Волузия, перечислила все преступления принцепса и добавила, что сенат доведен до крайности и что многие достойные граждане готовы покарать Нерона за все зло, причиненное им человечеству; если же Волузий присоединится к этим храбрецам и приведет своих лучших солдат, он может рассчитывать на любую награду. Больше она ничего не сказала и не назвала имен заговорщиков. Эта осторожность была уместна, ибо Волузий, едва выйдя от нее, донес Нерону о услышанном. Эпихариду вызвали и очно поставили перед доносчиком. Но поскольку их беседа происходила без свидетелей, она легко опровергла его. Тем не менее Нерон приказал заключить ее под стражу, справедливо полагая, что неподтвержденное еще не значит ложное.

Это приключение тревожило заговорщиков; и, опасаясь быть раскрытыми, они решили поторопиться и задумали осуществить свой замысел в загородном доме самого Пизона близ Бай, куда Нерон часто приезжал, потому что место ему нравилось; и там он купался, там запросто трапезничал, не сопровождаемый своей стражей и избавляясь от атрибутов своего величия [4]. Пизон не хотел на это согласиться, ссылаясь на ненавистное обстоятельство нарушения прав гостеприимства, на осквернение религиозных обрядов трапезы кровью пусть и преступного принца, но чья смерть в этом случае показалась бы вероломством и нечестием. Он сказал, что эта мысль его пугает, и что в конце концов исполнение замысла, составленного ради общественной пользы, требует в качестве места действия общественное место, или же тот дворец, воздвигнутый на руинах города и украшенный добычей со всего света. Это была лишь пустая речь; истинный мотив, удерживавший Пизона, заключался в том, что он боялся соперника в лице Л. Силана, чье имя, честь происхождения от крови Августа и превосходное воспитание, полученное от его дяди Г. Кассия, ставили его в положение, позволяющее претендовать на всё; и если убийство Нерона будет плохо воспринято публикой, если заговорщиков станут считать нарушителями самых священных законов, могло случиться, что Силан пожнет плоды этой смерти, в которой будет невиновен, и будет возведен на трон теми, кто не имел отношения к заговору. Многие полагали, что Пизон также опасался консула Вестина, который не был участником заговора и чей живой и пылкий нрав мог либо поддаться соблазнам свободы, либо побудить его выбрать другого императора, который был бы обязан ему своим положением. Пизон не хотел давать Вестину повод очернить его и возможность действовать в сенате в тот первый момент, когда весть о смерти Нерона придет из Бай в Рим и приведет весь город в смятение.

Наконец, после стольких трудностей и колебаний заговорщики договорились осуществить свое предприятие во время игр в Цирке, которые праздновались в честь Цереры двенадцатого апреля. Этот день показался им благоприятным, потому что Нерон, редко появлявшийся на публике и обычно остававшийся запертым в своем дворце или садах, охотно посещал цирковые зрелища; и радость праздника облегчала доступ к его особе. Латeран взял на себя открытие этой трагической сцены – что всегда наиболее опасно. Он должен был под предлогом просьбы о денежной помощи для поправки своих дел приблизиться к Нерону, броситься к его ногам и, будучи высоким, крепкого телосложения и полным отваги, улучить момент, схватить его за ноги и опрокинуть навзничь. Тогда центурионы и трибуны охраны, знавшие пароль, и другие заговорщики, каждый согласно степени своей дерзости, бросились бы и пронзили его ударами, пока Латeран держал бы его распростертым на земле. Сцевин особенно требовал для себя главной роли в этом действии: он хотел быть первым, кто нанесет удар тирану, и для этого предназначал кинжал, который взял из храма и всегда носил при себе (но, без сомнения, скрытым под одеждой), как посвященный важному удару. План заключался в том, что Пизон должен был ждать исхода событий в храме Цереры, куда префект Фений и другие заговорщики должны были прийти за ним и отвести в лагерь преторианцев. Плиний, написавший историю Нерона, добавлял, согласно свидетельству Тацита, что Антония, дочь Клавдия, позволила убедить себя возродить свои права на трон, выйдя замуж за Пизона, и обещала сопровождать его в этот критический момент, чтобы снискать ему благосклонность солдат и народа. Тацит находит этот факт маловероятным – как со стороны Антонии, которая при весьма неопределенной надежде подвергалась крайней опасности, так и со стороны Пизона, безумно влюбленного в свою жену и потому мало расположенного к заключению другого брака: разве что сказать, что жажда величия – чувство, превосходящее все прочие.

Удивительно, с какой верностью хранилась тайна в течение столь долгого времени среди такого множества людей разного возраста, пола, положения и состояния. Из дома Сцевина исшел донос, который спас Нерона. Накануне дня, назначенного для исполнения замысла, Сцевин после долгого разговора с Антонием Наталисом, вернувшись домой, составил завещание. Он вынул из ножен упомянутый кинжал и, пожалавшись, что тот затупился, приказал Милиху, одному из своих вольноотпущенников, наточить его острие на камне. Он велел приготовить обильную трапезу, с большей заботой и затратами, чем обычно. Он дал свободу тем из своих рабов, кого любил больше всего, и деньги остальным. Сам он казался мрачным и явно занятым какой-то мыслью, заполнявшей весь его ум, хотя и притворялся веселым с помощью пустых и неопределенных речей. Наконец, он поручил тому же Милиху приготовить перевязочные средства для ран и все необходимое для остановки крови.

Был ли этот вольноотпущенник ранее осведомлен о заговоре или, как более вероятно, заподозрил его по странным обстоятельствам поведения своего патрона, достоверно то, что надежда на великие награды, которые он мог ожидать за раскрытие подобной тайны, начала тогда колебать его. Он посоветовался с женой, которая не колебалась и даже напугала его, если бы он позволил себя опередить. «Ты не единственный, – сказала она, – кто заметил все, о чем ты мне рассказываешь. Другие вольноотпущенники, многие рабы видели это так же, как и ты. Твое молчание ничему не поможет, и награды

Милич, как только начало светать, поспешил в Сервилиевы сады, где в то время находился Нерон. Сначала его не хотели впускать, но он так настойчиво твердил, что сообщить ему нужно нечто чрезвычайной важности, что привратники провели его к Эпафродиту, вольноотпущеннику императора, ведавшему приемом прошений. Эпафродит представил его Нерону, и Милич поведал о страшном заговоре, рассказав, что видел и о чем догадывался, показал кинжал, предназначенный для убийства, и поклялся подтвердить свои слова в присутствии своего господина.

Тотчас Сцевина схватили и привели под стражей. Сначала он защищался весьма уверенно. Он заявил, что кинжал, в котором ему ставят в вину, издавна был предметом почитания его предков и хранился в его покоях, откуда вольноотпущенник тайком его похитил. Что точно так же он во многих случаях раздавал деньги и давал свободу рабам; а если в последнее время стал щедрее прежнего, то лишь потому, что расстроенные дела и преследования кредиторов заставили его опасаться, что завещание его не будет исполнено. Что же касается вчерашнего пира, то это обвинение – самое пустое; он всегда любил хороший стол и даже жизнь в удовольствиях, что не по вкусу строгим моралистам. Наконец, он решительно отрицал все, что касалось перевязок и лекарств от ран, и утверждал, что это выдумка Милича, который, понимая, насколько шатки остальные обвинения, пытается придать вес доносу, выступая одновременно и обвинителем, и свидетелем.

К этим внешне правдоподобным ответам он добавил тон полной уверенности; он даже осыпал своего вольноотпущенника упреками, называя его неблагодарным, подлецом и злодеем – и все это с такой твердостью в голосе и такой непоколебимостью во взгляде, что Милич растерялся бы, если бы не жена, напомнившая ему, что накануне Сцевин долго беседовал с Антонием Наталом и что оба они – близкие друзья Пизона.

Натал был вызван, и его вместе со Сцевином допросили порознь о предмете их разговора. Поскольку их показания не совпали, подозрения усилились; их заковали в цепи и стали готовить к пытке. Вид орудий устрашил их и заставил признаться. Первым сдался Натал, и он сразу назвал Пиона, а к нему присовокупил и Сенеку – то ли справедливо, то ли нет; ибо Тацит сомневается, не сделал ли Натал это, чтобы угодить Нерону, который давно смертельно ненавидел Сенеку и искал любого повода его погубить. Пример Натала окончательно сломил Сцевина, которому не преминули об этом сообщить; и, решив, что все раскрыто, он рассказал часть того, что знал, и дал новый список сообщников.

Лукан, Квинтиан и Сенецион долго отпирались. Но наконец, соблазненные обещанием безнаказанности, они решили заговорить; и, чтобы оправдать свое долгое упорство, стали обвинять тех, кого у них были все основания щадить. Лукан назвал свою мать Атиллу, а двое других – своих ближайших друзей.

Между тем Нерон вспомнил об Эпихариде, заключенной в тюрьму по доносу Волузия Прокула, и приказал подвергнуть ее жестокой пытке. Он не сомневался, что женщина легко не выдержит мучений. Но он ошибся. Эпихарис проявила несокрушимую твердость. Ни бичи, ни огонь, ни вся жестокость палачей, разъяренных тем, что их побеждает женщина, – ничто не могло вырвать у нее ни слова.

На следующий день пытку решили повторить, и ее понесли к месту допроса на носилках, ибо все ее члены были вывихнуты, и она не могла держаться на ногах. Эпихарис, желая избежать новых мучений, но не изменяя своему мужеству, взяла платок, бывший у нее на шее, сделала петлю, привязала ее к спинке носилок и накинула на шею; затем, наклонившись всем телом в противоположную сторону, она окончательно освободилась от остатка жизни.

Конечно, она не исполнила долга перед принцепсом, отказавшись выдать заговорщиков. Но Тацит судит иначе. Напротив, он восхищается несокрушимым благородством этой вольноотпущенницы [5], которая в столь жестоких обстоятельствах упорным молчанием защищала чужих и почти незнакомых людей, тогда как свободнорожденные мужчины, римские всадники и сенаторы, лишь из страха перед пытками, даже не испытав их, предавали смерти и мучениям самых дорогих им людей.

Ибо Лукан, Квинтиан и Сенецион не переставали называть все новых сообщников, так что Нерон, несмотря на удвоенную стражу и чрезвычайные меры предосторожности, был в ужасе и трепете. Он заполнил весь город солдатами: охранялись ворота, стены, река и море. На площадях, в домах, в окрестностях и соседних городах виднелись лишь отряды преторианской пехоты и конницы, среди которых были и германцы – на их верность Нерон полагался особенно, ибо они были чужеземцами.

Эти солдаты приводили отовсюду обвиняемых, закованных в цепи. Их пригоняли толпами и вереницами почти без перерыва, и они оставались скученными у входа в сады, где находился принц, пока их не вводили для допроса. И тогда знак радости, поданный кому-либо из заговорщиков, краткая беседа, случайная встреча, если видели, что они были вместе на пиру, вошли вместе в театр – всё это считалось преступлениями. Помимо Нерона, который лично председательствовал на этих допросах в сопровождении своего верного Тигеллина, Фений Руф также изнурял и жестко давил на обвиняемых, ещё не будучи никем названным, и проявлял жестокость к своим друзьям, чтобы скрыть свою связь с ними. Субрий Флав, тот храбрый трибун, который был одним из самых ревностных участников заговора, присутствовал рядом с Фением Руфом во время следствия. Он тайно попросил у него разрешения обнажить меч и тут же совершить запланированное убийство.

Префект ответил ему знаком неодобрения и удержал пыл этого офицера, который уже положил руку на эфес своего меча.

Видно было, что заговор ещё не был полностью раскрыт и не утратил способности внушать страх. С самого первого момента, когда известие о нём дошло до Нерона, пока принимали показания Милиха, а Сцевин ещё ничего не признал, некоторые друзья Пизона уговаривали его отправиться в лагерь преторианцев или взойти на трибуну для речей, чтобы испытать настроения солдат и народа.

«Если те, кто знает тайну, присоединятся к вам, – говорили они, – за ними последуют многие другие. Один лишь такой смелый шаг привлечёт сторонников. В подобном предприятии главное – начать. У Нерона нет ничего подготовленного против этой атаки, да и самые храбрые люди теряются перед неожиданной опасностью – не то что этот актёр, опирающийся на сераль Тигеллина, осмелится взяться за оружие. Многое, что кажется рискованным робким, удаётся на деле. Напрасно вы надеетесь, что такое множество сообщников сохранит вам верность. Ничто не устоит перед пытками или наградами. Вы скоро увидите, как придут солдаты, наложат на вас цепи и подвергнут жестокому и позорному наказанию. Насколько славнее будет погибнуть, сделав последние усилия для спасения республики, призвав добрых граждан на защиту свободы! Если воины и народ вас покинут, по крайней мере, ваша смерть будет достойна ваших предков и восхваляема потомками».

Пизон не был тронут этими горячими увещеваниями и, немного показавшись на публике, заперся у себя дома, ожидая смертного приговора. Вскоре его дом был окружён солдатами, которых Нерон выбрал из числа недавно набранных, ибо не доверял старым воинам и боялся, что их подкупили. Пизон велел вскрыть себе вены, оставив завещание, полное постыдных лестных обращений к Нерону. Они были следствием его любви к жене, которая, однако, едва ли заслуживала привязанности честного человека, поскольку вела себя весьма непристойно, а её единственным достоинством была красота. Аррия Галла – так звали эту даму – была сначала замужем за Домицием Силом, другом Пизона, который отнял её у него. Домиций своей слабостью, а Галла своим бесстыдством покрыли Пизона вечным позором.

Латеран, назначенный консул, стал второй жертвой мести Нерона. С ним обошлись строже, чем с Пизоном. Ему не позволили ни выбрать вид смерти, ни воспользоваться краткой отсрочкой, чтобы обнять своих детей. Его поволокли на место, где казнили преступных рабов, и там трибун отрубил ему голову – причём сам этот трибун был участником заговора. Латеран сохранил благородное молчание, не упрекнув его в том, что он был одновременно его палачом и сообщником. Первый удар не попал точно, и, не потеряв голову с первого раза, он подставил её снова с прежней неустрашимостью.

Сенека не мог избежать ненависти Нерона. Мы уже видели, что этот неблагодарный и жестокий принц, по словам некоторых, пытался отравить своего наставника. Даже если этот факт не достоверен, нельзя сомневаться, что всё устремление сердца Нерона вело его к тому, чтобы избавиться от ненавистного цензора. Случай заговора был слишком удобен, чтобы его упустить.

Однако Сенека не был уличен в участии в заговоре. Его назвал лишь Наталис, да и тот не сильно его обвинял. Он сказал, что был послан Пизоном к Сенеке, чтобы пожаловаться на то, что они не видятся; и что Сенека ответил, что их общение не соответствует интересам ни того, ни другого, но что его безопасность зависит от жизни Пизона. Граний Сильван, трибун преторианской когорты, был отправлен сообщить Сенеке об этих показаниях Наталиса и спросить, признаёт ли он их правдивыми.

Сенека, случайно или намеренно, вернулся в тот же день из Кампании и остановился в загородном доме, который находился в четырех милях от Рима. Трибун прибыл туда под вечер и расставил стражу вокруг дома. Он застал Сенеку за столом с женой Паулиной и двумя друзьями и передал ему приказ императора. Сенека ответил, что сообщение Наталиса правдиво, но что он сам отказался [от участия в заговоре] исключительно из-за слабого здоровья и любви к покою и уединению. Что у него нет причин ставить свою безопасность в зависимость от жизни частного лица и что, кроме того, его характер не склонен к лести. Что никто не знает этого лучше Нерона, который испытал на себе со стороны Сенеки больше проявлений свободы, чем раболепия.

Трибун вернулся с этим ответом и передал его Нерону в присутствии Поппеи и Тигеллина – ближайших советников принцепса в минуты его ярости. Нерон спросил Грания, готовится ли Сенека к смерти. «Он не показал ни малейшего страха, – ответил офицер. – Я не видел ничего печального ни в его словах, ни на его лице». – «Тогда возвращайтесь, – сказал император, – и передайте ему приказ умереть». Граний не пошел той же дорогой, а свернул к префекту претория Фению Руфу, чтобы спросить, должен ли он повиноваться; Фений посоветовал ему подчиниться. «Такова была, – говорит Тацит, – невероятная трусость, парализовавшая все мужество». Ибо Граний тоже был среди заговорщиков и умножал преступления, за которые поклялся отомстить. Тем не менее он пощадил себя от ненавистной миссии лично передавать столь печальное известие и послал центуриона, который объявил Сенеке приказ императора.

Сенека, не смутившись, попросил принести завещание, чтобы добавить несколько легатов в пользу присутствующих друзей. Центурион отказал ему. «Что ж, – сказал Сенека, обращаясь к друзьям, – если мне не позволяют выразить вам благодарность за вашу преданность, я оставляю вам единственное, что у меня осталось, но самое ценное – пример моей жизни. Сохраните память о нем и стяжайте славу непоколебимой и верной дружбы». Видя, что они льют слезы, он попытался вернуть их к стойкости – то мягкими увещеваниями, то даже упреками. «Где же, – говорил он им, – те мудрые правила, которые вы изучали? Когда же вы воспользуетесь размышлениями, с помощью которых готовились противостоять ударам судьбы? Разве вы не знали жестокости Нерона? После того как он убил свою мать и брата, ему оставалось лишь добавить к этому насильственную смерть того, кто воспитывал и наставлял его в детстве».

Затем он обнял жену и, прощаясь с ней в последний раз, немного растрогался. Он очень любил ее. Доказательство этому мы находим в одном из его писем. «Забота о моей дорогой Паулине, – говорит он [6], – делает моё здоровье для меня драгоценным. Поскольку я знаю, что её жизнь зависит от моей, я берегу себя ради неё, и хотя возраст укрепил меня во многих отношениях, я теряю это преимущество старости. Ибо я думаю, что, как бы стар я ни был, в сердце моём – молодая супруга, о которой я должен заботиться. И поскольку я не могу убедить её любить меня с меньшей страстностью, она добивается от меня большей внимательности и заботы в любви, которую я обязан питать к самому себе».

Естественно, что в последние минуты нежность Сенеки вновь пробудилась, но она сочеталась с мужеством. Он умолял Паулину смягчить свою скорбь. «Не проводи, – сказал он ей, – свои дни в бесконечной печали. Постоянно помни о добродетельной жизни, которую я всегда вёл. Это утешение, достойное благородной души, и оно должно смягчить в тебе горечь утраты супруга». Паулина ответила, что решила умереть вместе с ним, и попросила присутствующего офицера помочь ей осуществить это намерение. Сенека был горячим сторонником добровольной смерти; кроме того, он боялся оставить столь дорогого человека после своей кончины на произвол судьбы и жестоких преследований. Поэтому он согласился на желание Паулины. «Я показал тебе, – сказал он ей, – что может облегчить горечь жизни. Ты предпочитаешь славу смерти: я не стану лишать тебя чести подать столь прекрасный пример. Возможно, мы умрём с одинаковым мужеством, но слава твоя будет чище и полнее». И тогда они одновременно вскрыли себе вены на руках.

Поскольку Сенека был стар и к тому же ослаблен строгим режимом питания, кровь текла медленно и с трудом, что заставило его вскрыть также вены на ногах и под коленями. Мучения были долгими и мучительными, и, не желая, чтобы жена видела его страдания, а также чтобы самому не терзаться видом её мук, он уговорил её перейти в другую комнату. Его красноречие не покинуло его даже в этой жестокой агонии: вызвав секретарей, он продиктовал речи, которые мы были бы крайне заинтересованы прочесть сегодня. Но Тацит опустил их, поскольку в его время они были у всех на устах, и таким благоразумным решением лишил нас их навсегда.

Нерон был извещён о решении Павлины и, не имея к ней никакой ненависти, а также понимая, насколько смерть этой женщины сделает его жестокость ещё более ненавистной, приказал вернуть её к жизни, если ещё не поздно. В соответствии с этим солдаты убеждали вольноотпущенников и рабов Павлины помочь своей госпоже. Ей перевязали руки, остановили кровь, и она перенесла это – либо находясь в таком состоянии слабости, что уже не осознавала происходящего, либо добровольно. Ибо, поскольку «злоба среди людей велика» [1], многие считали, что она лишь притворялась, желая славы умереть вместе с мужем, пока верила, что гнев Нерона неумолим; но, узнав обратное, легко позволила естественной любви к жизни взять верх. Однако в течение немногих лет, что она прожила после этого, её поведение подтверждало этот великий порыв благородства. Она всегда свято хранила память о муже, а крайняя бледность её лица была красноречивым свидетельством её любви к нему и обилия пролитой ею крови.

Сенека, измученный нестерпимыми болями и торопимый солдатами, которые спешили, попросил у Стация Аннея, своего врача и друга, яд, который он, по странной предусмотрительности, припас давно. Это был цикута. Сенека принял его, но без какого-либо эффекта, так как его уже остывшее тело и сжавшиеся сосуды препятствовали распространению и действию яда. Затем он велел отнести себя в тёплую ванну, чтобы ускорить либо истечение крови, либо действие яда. Входя в неё, он зачерпнул воды и окропил рабов, стоявших вокруг, сказав, намекая на обычай завершать трапезу возлиянием в честь Юпитера Спасителя:

– Совершим возлияние Юпитеру Освободителю.

Наконец, его перенесли в сухую парильню, где он задохнулся от жара. Похоронили его без всякой пышности, как он и завещал в дополнении к завещанию, составленному в дни его величайшего могущества.

Говорили, что Субрий Флав, трибун преторианской когорты, игравший столь важную роль во всём заговоре, на тайном совещании с несколькими центурионами решил – с согласия Сенеки – что после того, как имя Пизона будет использовано для убийства Нерона, самого Пизона также убьют, а империю передадут Сенеке как мудрецу, безупречному и возвысившемуся лишь благодаря добродетели. Даже передавали резкие слова Субрия по этому поводу:

– Что мы выиграем, если избавимся от флейтиста, чтобы получить трагического актёра?

Ибо Пизон тоже выходил на сцену и играл в трагедиях.

Тацит приводит это как слух, который не подтверждает. Но возвращение Сенеки в окрестности Рима как раз в день, когда заговор должен был осуществиться, усиливает подозрения. Так что, если Сенека и не был уличен в участии в заговоре, он не оправдан, и возможно, что его столь восхваляемая смерть была заслуженной казнью.

Другое пятно на этой смерти – самонадеянная уверенность, с которой он предлагал свою жизнь в пример жене и друзьям, хотя в ней, как я старался показать, есть моменты, требующие снисхождения, а другие – совершенно непростительные.

Таким образом, Липсий и другие поклонники стоической морали совершенно безосновательно восхваляли Сенеку безо всяких ограничений. Те же, кто считал его христианином и связывал перепиской с апостолом Павлом, были ещё слепее. Какой же он христианин – человек, ставивший своего мудреца выше Бога [7], на том основании, что Бог черпает своё совершенство из своей природы, а мудрец – лишь из своего свободного и добровольного выбора!

До сих пор ни один из военных, вовлечённых в заговор, не был разоблачён. Но наконец недостойное поведение Фения Руфа, который с особым рвением мучил своих сообщников, истощило их терпение, и когда он с угрозами допрашивал Сцевина, тот ответил ему с иронией:

– Никто не знает того, о чём вы спрашиваете, лучше вас. Говорите же и выразите свою благодарность такому хорошему принцепсу!

При этих словах Фений растерялся, побледнел, не мог вымолвить ни слова, но и молчать не смел. Дрожащий, прерывистый голос и невнятные звуки выдавали его страх. А когда Церварий Прокул, римский всадник, и другие заключённые стали яростно уличать его, император приказал находившемуся рядом сильному солдату по имени Кассий схватить префекта и заковать его.

Те же доносчики затем обвинили трибуна Субрия Флава. Сначала он попытался отрицать, ссылаясь на разницу в характере и занятиях, говоря, что как военный он не мог быть связан с людьми, никогда не державшими оружия, с трусами и изнеженными. Но когда его стали теснить, он счёл за честь открыто признать свою вину. И когда Нерон спросил его, что заставило его забыть военную присягу, которой он обязался перед императором, он ответил:

– Ты сам заставил меня возненавидеть тебя. Ни один офицер, ни один солдат не был предан тебе больше, чем я, пока ты заслуживал любви. Но моя любовь превратилась в ненависть с тех пор, как ты стал убийцей своей матери и жены, возницей, актёром и поджигателем.

Ничто во всём заговоре не поразило Нерона сильнее, чем эти слова. Он привык совершать любые преступления, но не к тому, чтобы их ему высказывали в лицо.

Субрий встретил смерть с полным мужеством. Когда трибун Веяний Нигер, которому было поручено казнить его, приказал вырыть в ближайшем поле могилу, Субрий лишь посмеялся, найдя её слишком мелкой и узкой, и сказал солдатам:

– Что, даже своего дела не знаете?

Когда Нигер велел ему держать голову твёрдо, Субрий ответил:

– Дай бог, чтобы твоя рука была так же твёрда, когда будешь рубить!

Действительно, дрожащий Нигер с трудом отрубил ему голову с двух ударов, но перед Нероном похвалялся этим как жестокостью, говоря, что убил Субрия «за полтора удара».

Центурион Сульпиций Аспер последовал примеру мужества, поданному Субрием. Когда Нерон спросил его, почему он замышлял убийство императора, он кратко ответил:

– Из любви к тебе. Иного способа остановить твои преступления не оставалось.

Этот офицер, как и другие, схожие с ним, шли на казнь с тем же бесстрашием. Не то было с Фением Руфом, который внёс свои жалобы даже в завещание.

Нерон ожидал и желал, чтобы в это дело был вовлечен консул Вестин, которого он считал человеком буйным и своим личным врагом. Раньше у них были тесные связи [8], и именно это стало источником их вражды: Вестин, близко узнав всю низость характера Нерона, проникся к нему глубоким презрением; а Нерон, со своей стороны, боялся гордости друга, который часто задевал его колкими насмешками – вид оскорбления, который не прощают, если шутка основана на правде. Кроме того, Вестин недавно женился на Статилии Мессалине, хотя прекрасно знал, что принц был одним из тех, кто поддерживал связь с этой дамой. По этим причинам Нерон жаждал найти повод против Вестина. Но заговорщики не посвятили его в свои планы: одни – потому что давно с ним враждовали, другие – и таких было больше – потому что не доверяли его неуступчивому нраву, с которым невозможно было договориться.

Таким образом, не имея ни обвинений, ни обвинителя, Нерон, не могший действовать судебным путем, прибег к военной силе. Объявив дом, который занимал Вестин (поскольку он возвышался над форумом), подобием крепости и притворяясь, будто опасается его отрядов рабов – всех молодых, крепких и одного возраста, – он послал трибуна Герелана во главе когорты с приказом предотвратить злые умыслы консула.

Вестин в тот день исполнял все обязанности своей должности и устраивал большой пир – то ли ничего не опасаясь, то ли желая скрыть свой страх. Внезапно явились солдаты и передали, что его требует трибун. Он встал без промедления, и все приготовления к его казни были проведены с крайней поспешностью. Он заперся в комнате; там был хирург; ему вскрыли вены; еще полный жизни, он был отнесен в баню и погружен в теплую воду. Все это время он не проронил ни слова, в котором звучала бы жалоба на свою судьбу. Тем временем его сотрапезники оставались окруженными солдатами, пока Нерон, представлявший себе их ужас и забавлявшийся этим, наконец, уже глубокой ночью, не приказал отпустить их, сказав, что они достаточно заплатили за честь ужинать с консулом.

За смертью Вестина последовала смерть Лукана. Когда он уже потерял много крови, почувствовав, как его ноги и руки постепенно холодеют, а конечности почти окоченели, в то время как область сердца еще сохраняла естественное тепло, он вспомнил описание подобной смерти, которое сам создал в «Фарсалии», и прочел эти стихи – те самые, которые Юст Липсий справедливо считает следующими (привожу перевод):

Не единой раны медленный истекает поток;

Из всех вен, разверстых и рваных, струится он.

Ужель край тела отдал смерти члены,

Жизненной теплоты лишенные?

Но там, где легких сердце обрело приют,

Где жизни начало, как в средоточии, пребывает,

Судьбы долгое встречают противоборство,

И лишь в долгой борьбе смерть завершает победу [9].

Таковы были последние слова Лукана, который, как видно, до конца оставался погруженным в свою поэзию. В завещании он указал своему отцу Аннею Меле, брату Сенеки, некоторые исправления, которые следовало внести в его стихи. Ему не было и тридцати лет, когда он умер. Его «Фарсалия», без сомнения, произведение очень одаренного человека, но это история, а не поэма. Даже стиль ее не обладает иными достоинствами, кроме силы, и в ней вовсе нет поэтической прелести. Квинтилиан считает, что Лукана следует скорее причислить к ораторам, чем к поэтам [10]. Добавим, что он оратор лишь благодаря энергии и смелости мыслей и выражений, а простота, естественность и мягкость ему совершенно чужды.

Смерть других заговорщиков не представила Тациту ничего достойного упоминания. Он отмечает лишь, что Сцевин, Квинтиан и Сенецион встретили смерть с большим мужеством, чем можно было ожидать от людей, проведших жизнь в роскоши и удовольствиях. Презрение к смерти было обычным явлением среди римлян того времени, и трибун Граний Силан, хотя и был оправдан, пронзил себя мечом.

Пока город был полон похоронами [11], Капитолий изобиловал жертвоприношениями. Отцы, братья, родственники и друзья погибших возносили благодарности богам, украшали дома гирляндами и лавровыми ветвями, бросались к ногам принцепса и целовали его руку. Нерон, ослепленный лестью, принимал эти проявления радости за чистую монету и, расположенный к снисходительности, даровал полное прощение Антонию Наталу и Церварию Прокулу – в награду за откровенность и быстроту, с которой они признали свою вину и выдали сообщников. Милих, первый доносчик на заговор, был осыпан милостями принцепса и принял прозвище Сотер, что по-гречески означает «спаситель».

Те из обвиняемых, кто оставался под подозрением, но не был уличен, и против кого Нерон не питал личной ненависти, не подверглись суровому наказанию. Несколько трибунов преторианских когорт отделались лишь потерей должностей. Новий Приск, друг Сенеки, был отправлен в изгнание, и его жена Антония Флацилла последовала за ним. Глиций Галл, выданный Квинтианом, разделил его участь и утешение: его жена Эгнатия Максимилла сопровождала его в изгнании и, пока ей позволяли пользоваться собственным имуществом, делила его с мужем. Позже его отняли, и она разделила его нищету. Кадиция, вдова Сцевина, и Цезоний Максим, друг Сенеки, узнали о своем обвинении лишь из приговора: их изгнали из Италии. Цезоний проявлял благородную преданность Сенеке в его несчастьях и, возможно, во время корсиканской ссылки. В свою очередь, он нашел верного друга в лице Овидия – человека, нам более неизвестного, но воспетого Марциалом за эту преданность:

Нерон осудил твоего друга; но ты осмелился

осудить Нерона и разделить участь изгнанника.

Ты сопровождал его в беде, отказавшись

примкнуть к его двору в дни его проконсульского величия [12].

Руфий Криспин также был отправлен в изгнание под предлогом участия в заговоре. Он был некогда мужем Поппеи: этого было достаточно, чтобы возбудить к себе ненависть Нерона.

Всё выдающееся было ему подозрительно. Двое мужей, прославившихся учёностью, Вергиний Флакк и Музоний Руф, один – ритор, другой – философ, были награждены изгнанием за заботу о воспитании и образовании юношества. Тацит перечисляет ещё несколько других изгнанников, от которых нам известны лишь имена. Аттилия, мать Лукана, не будучи ни оправдана, ни осуждена, была предана забвению. Светоний утверждает, что дети казнённых были изгнаны из города, а некоторые заключены в тюрьму или обречены на смерть от голода.

После того как дело о заговоре было полностью завершено, Нерон, стремясь заручиться дружбой преторианских солдат, обратился к ним с речью, без сомнения, чтобы восхвалить их верность, и роздал им по две тысячи сестерциев на человека [13]. К этому он добавил постоянное денежное довольствие и повелел, чтобы впредь они получали хлеб по милости императора, тогда как прежде обеспечивали себя сами и платили за него по рыночной цене.

Затем он созвал сенат, словно собирался сообщить о некой победе над врагами республики. Сначала он пожаловал триумфальные отличия консуляру Петронию Турпилиану, назначенному претору Кокцею Нерве (который, без сомнения, тот же самый Нерва, что впоследствии станет императором после Домициана) и префекту претория Тигеллину. Двум последним, кроме того, были воздвигнуты по две статуи – одна на форуме, другая в императорском дворце. Нимфидий, о котором нам ещё придётся говорить и который, по-видимому, был тогда назначен коллегой Тигеллину на место Фения Руфа, получил консульские отличия.

Нерон, после того как в сенате воздал себе хвалу за раскрытие заговора, обратился к народу с эдиктом на ту же тему и обнародовал протоколы допросов обвиняемых. Это была мера предосторожности против злонамеренных слухов, приписывавших ему казнь невинных под ложным предлогом. Однако факт заговора не подлежит сомнению. Он был подтверждён уже тогда, а признания тех, кто вернулся из изгнания после смерти Нерона, довели его достоверность до высочайшей степени очевидности.

Пока все в сенате изощрялись в лести Нерону, а самые опечаленные демонстрировали наибольшую радость, Юний Галлион, брат Сенеки и потому трепетавший за себя, был обвинён Салиеном Клементом, назвавшим его врагом народа и отцеубийцей. Однако сенаторы единодушно заставили замолчать этого недостойного гонителя, желавшего воспользоваться общественными бедствиями для удовлетворения личной мести и вновь разбередить рану, которую, как говорили, милосердие и великодушие принцепса только что залечили навсегда.

Сенатский указ, изданный по предложению Нерона, предписывал принести жертвы и благодарения богам, особенно Солнцу, чей древний храм находился возле цирка, где должно было совершиться преступление, так что казалось очевидным, будто именно покровительство этого бога осветило тёмные тайны заговора. Также было постановлено, что в день цирковых игр, посвящённых Церере (который был выбран заговорщиками), следует увеличить число заездов колесниц; что месяц апрель, когда заговор был раскрыт, отныне будет называться месяцем Нерона; что на месте, где Сцевин взял свой кинжал, будет воздвигнут храм Спасения. Сам Нерон посвятил этот кинжал в Капитолии с надписью: «Юпитеру Мстителю». Аниций Цериал, назначенный консул, предложил незамедлительно построить на общественные средства храм божественному Нерону. Эти два последних деяния впоследствии были сочтены предзнаменованиями падения Нерона: первое – потому, что человек, начавший подрывать его могущество, звался Юлий Виндекс (лат. vindex означает «мститель»). Предложение Цериала было истолковано в том же смысле, поскольку обычай предписывал воздавать императорам божественные почести лишь после их смерти.

Примечания:

[1] СВЕТОНИЙ, Нерон, 37.

[2] ЛУКАН, Фарсалия, I, 25.

[3] ТАЦИТ, Анналы, XV, 50.

[4] ТАЦИТ, Анналы, XV, 52.

[5] ТАЦИТ, Анналы, XV, 57.

[6] СЕНЕКА, Письма, 104.

[7] СЕНЕКА, Письма, 53. – Можно найти несколько мест у Сенеки, содержащих то же самое богохульство, собранных г-ном Даге в труде «Иисус распятый», т. II, гл. 3, стр. 106.

[8] ТАЦИТ, Анналы, XV, 68.

[9] ЛУКАН, Фарсалия, III, 638.

[10] КВИНТИЛИАН, Наставления оратору, X, 1.

[11] ТАЦИТ, Анналы, XV, 71.

[12] МАРЦИАЛ, Эпиграммы, VII, 44.

[13] Двести пятьдесят либр = 367 франков по расчёту г-на Летронна.

Заговор [Пизона] обострил подозрительность Нерона, а потоки знатной крови, пролитые по этому случаю, укрепили в нём привычку к жестокости. Его безумная страсть к музыке и гонкам на колесницах возросла в той же мере. Видя, что ничто ему не сопротивляется, что всё, что он делает, встречает аплодисменты, что каждое новое преступление, которое он совершает, и каждое новое бесчестие, которым он себя пятнает, приносит ему новые похвалы, он отбросил всякий стыд, стал публично выставлять себя напоказ, и только слава самых торжественных игр могла удовлетворить его явную склонность к позору. Таково должно быть наше предварительное представление о всём, что осталось рассказать о правлении Нерона вплоть до революции, которая избавила от него человечество: с одной стороны – жестокости, с другой – крайняя непристойность. События иного рода будут немногочисленны и не всегда лишены отпечатка какого-либо порока. Так, в происшествии, которое я сейчас расскажу, можно увидеть его безрассудную легкомысленность и алчность к деньгам, которые сделали его жертвой мечтателя и посмешищем вселенной.

Цезеллий Басс, карфагенянин по происхождению и, согласно Светонию, римский всадник, явился в Рим, побуждаемый сновидением, и, раздав деньги служителям принцепса, чтобы добиться аудиенции, заявил ему, что обнаружил в углу своего имения пещеру неимоверной глубины, где зарыто огромное количество золота – не в монетах, а в слитках; что это сокровище, скрытое на протяжении долгих веков, было предназначено для умножения благоденствия его правления, и что нет сомнений в том, что это Дидона, основательница Карфагена, зарыла это золото – либо чтобы предотвратить злоупотребление этими богатствами со стороны молодого народа, либо из страха, что желание завладеть ими побудит нумидийских царей, и без того её ненавидевших, объявить ей войну. Нерон, не утруждая себя изучением характера говорящего, не проверяя факты, не отправляя на место надёжных людей, которые могли бы дать ему правдивый отчёт, жадно ухватился за надежду на такую богатую добычу, сам раздул слухи о ней своими речами и отправил под началом Цезеллия флотилию из нескольких галер с отборными гребцами для большей скорости.

Эта новость стала темой всеобщих разговоров. Простонародье с удовольствием предавалось легковерию; мудрые люди судили об этом по-разному; ораторы и поэты положили её в основу своих лестных речей. В своих ораторских и поэтических произведениях они говорили, что земля больше не довольствуется тем, что даёт свои плоды или производит в своих недрах руды, где металл смешан с посторонними веществами, но обогащает мир новой, невиданной щедростью, и что боги дарят принцепсу золото уже готовое, очищенное – и другие подобные изречения, в которых, по словам Тацита, блистал ум, но ещё более – раболепная лесть, бесстыдно и безбоязненно злоупотреблявшая лёгкостью, с какой Нерон позволял себя обманывать.

Между тем, прельщённый этой пустой надеждой, он становился всё расточительнее и тратил свои текущие богатства, как будто был уверен в новом источнике, которого хватит на расходы многих лет. Он даже назначал дары и раздачи, рассчитывая на это сокровище, так что ожидание химерического богатства стало одной из причин обнищания государства.

Цезеллий, сопровождаемый не только солдатами, но и толпами крестьян, согнанных на принудительные работы, перекопал всё своё поле и соседние земли, но ничего не нашёл и в конце концов признал свою иллюзию. Поражённый и смущённый – ведь, как он говорил, его сны никогда его не обманывали – чтобы избежать позора за столь безумную затею и страха наказания, он покончил с собой. Другие говорили, что он был арестован, закован в цепи и купил свободу ценой своего имущества.

Уже приближалось время во второй раз праздновать игры, учреждённые пять лет назад Нероном, и он готовился наконец выступить на публичной сцене в самом Риме, исполняя роли певца и актёра. Сенат, желая предотвратить этот позор, хотел присудить ему награду за пение, но, понимая, насколько подобный венок недостоин императора, добавил к нему и награду за красноречие. Нерон воспротивился, заявив, что не нуждается ни в милости, ни в распоряжении сената. Что он намерен вступить в состязание на равных с соперниками и получить венок лишь благодаря справедливости и беспристрастию судей.

Сначала он декламировал на сцене стихи собственного сочинения. Затем толпа стала настойчиво требовать, чтобы он «показал все свои таланты» (так именно и выразились). Тогда он приготовился петь и играть на лире. Записав своё имя в список участников наряду с другими музыкантами, он вышел на сцену в свою очередь, соблюдая все правила музыкальных состязаний с такой же скрупулёзностью, с какой бесстыдно попирал законы справедливости и человечности. Он не позволял себе садиться, как бы ни устал; вытирал пот не платком, а рукавом одежды или краем тоги; воздерживался от того, чтобы сплюнуть или высморкаться. Наконец, преклонив колено и выразив почтение собравшимся, он с трепетом и волнением ждал вердикта судей.

Тацит считал это чистой комедией, но Светоний даёт основания полагать, что Нерон был почти искренен. Ибо к этим мелочам он относился крайне серьёзно. Он следил за соперниками, как за равными, подстраивал им ловушки, тайно их порочил; если встречал их вне состязания, осыпал оскорблениями или, наоборот, пытался подкупить самых искусных, дабы они позволили себя победить. Перед голосованием он говорил судьям:

– Я сделал всё, что должен был. Но исход – в руках судьбы. Вы, мудрые и проницательные мужи, должны отбросить всё, что есть игра случая.

Если его ободряли, он успокаивался. Те же, кто молчал от стыда за него, вызывали у него подозрения в предвзятости. Он настолько подчинялся театральным законам, что однажды, играя в трагедии, уронил жезл (или скипетр) – и тут же поднял его, опасаясь, что это заметили и его исключат за ошибку. Успокоился он лишь после клятвенных заверений партнёра, что аплодисменты заглушили происшествие.

Так Светоний описывает поведение Нерона во всех играх, где он участвовал.

Это зрелище было внове для Рима [как отмечает Тацит [1]], и он замечает, что даже городская чернь, привыкшая болеть за актёров, аплодировала императору выверенными жестами и ритмичными возгласами. Они казались радостными – и, возможно, были таковыми, по глупости не чувствуя общественного позора. Но зрители из италийских городов, где ещё сохранялись древняя строгость и благопристойность, или провинциалы, не знавшие римской распущенности, не могли вынести унизительного зрелища. Им приходилось хлопать, но они делали это так неумело, что сбивали других, а солдаты, расставленные повсюду для поддержания оваций, нередко их избивали.

Давка была столь велика, что несколько всадников раздавили в узких проходах. Многие, простояв сутки без движения, получили тяжёлые травмы. Ибо Нерон, столь покорный законам сцены, был тираном для зрителей. Никому не разрешалось уйти, за всеми следили доносчики, отмечая, кто выглядел скучающим. Простолюдинов казнили, знатных ждала месть. Рассказывают, что Веспасиан, бывший консул, задремал – и лишь униженные мольбы спасли его от гнева Нерона. Некоторые притворялись мёртвыми, чтобы унестись с представления; женщины рожали прямо на местах.

Разумеется, Нерон получил все награды. Вскоре Поппея, беременная, умерла от пинка, который он в гневе ей нанёс. Некоторые утверждали, что он её отравил, но Тацит считает это клеветой: Нерон любил жену и жаждал наследника. Её тело, вопреки обычаю, не сожгли, а, набальзамировав по восточному обряду, поместили в мавзолей Юлиев. На похоронах император сам произнёс речь, восхваляя её красоту, честь быть матерью обожествлённого младенца и прочие «дары судьбы», заменявшие ей добродетели. На благовония ушло больше, чем Аравия производит за год.

Поппея превзошла всех в роскоши: её мулы носили позолоченную сбрую, а для ванн из ослиного молока ежедневно доили пятьсот ослиц. Говорят, однажды, недовольная своим отражением, она пожелала умереть, не дожив до старости. Желание исполнилось точнее, чем она хотела.

Хотя смерть Поппеи публично оплакивали, втайне радовались избавлению от жестокой и развратной женщины. Нерон же, словно желая дать римлянам повод для слёз, запретил присутствовать на похоронах Гаю Кассию – учёному и добродетельному юристу, предрекая ему скорую гибель. Вместе с ним опале подвергся Луций Силан, его ученик и зять [2], – возможно, именно он был главной причиной: многие, как уже упоминалось в рассказе о заговоре, видели в нём достойного императора. Нерон знал об этом – и этого хватило, чтобы погубить двух знатных сенаторов, чья вина была лишь в богатстве, добродетели и народном уважении.

Итак, император направил в сенат донесение против Кассия и Силана, обвиняя Кассия в том, что среди изображений своих предков он с почтением и благоговением хранил образ Гая Кассия, убийцы Цезаря, украшенный мятежной надписью [3]. «Это, – добавлялось в донесении, – семена гражданской войны и начало бунта против дома Цезарей». И в то время как он воскрешает в памяти всегда опасное имя врага, он, с другой стороны, связывает себя с Луцием Силаном, молодым человеком знатного происхождения, но надменного и буйного нрава, который уже ведет себя как император и, подражая своему дяде Торквату, дает своим вольноотпущенникам титулы, подобные тем, что носят чиновники императорского двора.

Обвинение против Силана было столь же лживым, сколь и нелепым. Ибо этот молодой сенатор, наученный несчастьем Торквата, жил с величайшей осмотрительностью и особенно остерегался того, что послужило предлогом для гибели его дяди. Тем не менее, процесс был проведен по всем правилам; и, к позору философии, среди свидетелей появился стоик Гелиодор, наставник Силана, который оказался настолько подлым, что дал показания против своего невинного ученика. Другие доносчики обвиняли его в кровосмешении с теткой Лепидой, женой Кассия, а также в тайных жертвоприношениях и колдовстве. В сообщники ему были записаны сенаторы Вулкаций Тертуллин и Корнелий Марцелл, а также римский всадник Кальпурний Фабат, чью внучку впоследствии взял в жены Плиний Младший.

Эти трое последних избежали осуждения сената, обратившись с апелляцией к императору, а Нерон, занятый более важными преступлениями, забыл имена, которые его мало трогали. Кассий и Силан были приговорены сенатом к изгнанию; судьбу Лепиды передали на усмотрение императора, и неизвестно, что с ней стало. Кассия отправили на остров Сардинию, куда из-за нездорового климата часто ссылали осужденных, и рассчитывали, что его преклонный возраст скоро приведет его к смерти. Однако он пережил Нерона и впоследствии был возвращен Веспасианом, а точнее, Гальбой.

Что касается Силана, то под предлогом отправки на остров Наксос его доставили в Остию, а затем поместили под стражу в город Бари. Там он мужественно переносил унижения своего положения, когда прибыл центурион с приказом убить его. Когда офицер предложил ему вскрыть себе вены, Силан ответил, что он твердо решил умереть, но не намерен дарить ему честь выглядеть благодетелем того, кого пришел убить. Хотя он был безоружен, центурион, видя его силу и скорее ярость, чем страх, не решился напасть сам и приказал солдатам броситься на него. Силан защищался и, насколько это было возможно без оружия, отбивал удары и наносил их сам, пока не пал мертвым от ран, полученных в грудь, как в настоящем бою.

Липсий с большой долей вероятности предполагает, что этот последний из Силанов – тот самый, кому верный друг Титиний Капитон много лет спустя с разрешения Траяна воздвиг статую на форуме. Плиний Младший, от которого мы узнаем об этом, сопровождает рассказ размышлениями, заслуживающими упоминания. «Это, – говорит он [4], – прекрасный и достойный похвалы поступок – использовать свое влияние при дворе, чтобы почтить память друзей, и употреблять свой авторитет на прославление чужих имен, а не своего. Такова неизменная позиция Капитона. Он считает своим долгом и правилом чтить выдающихся людей, и невозможно передать, с каким благоговением и рвением он хранит у себя дома (поскольку не может делать этого публично) изображения Брутов, Кассиев, Катонов. Он также воспевает в прекрасных стихах славу великих людей всех времен. Тот, кто так искренне любит добродетель в других, несомненно, обладает ею сам в высшей степени. Силан получил заслуженную честь, а Капитон обессмертил свое имя вместе с ним. Ибо не менее почетно воздвигнуть статую другу на римском форуме, чем иметь там свою собственную».

У Тацита [5] за смертью Силана следует истребление всего знатного рода. Луций Антистий Вет, его теща Секстия и дочь Антистия [6] погибли все разом, чтобы удовлетворить несправедливую ненависть принцепса, которому их жизнь, казалось, напоминала об убийстве Рубеллия Плавта, зятя Вета. Обвинителями были два негодяя: один – вольноотпущенник Вета, обокравший своего патрона и пытавшийся избежать наказания через донос; другой – некий Клавдий Демиан, которого Вет, будучи проконсулом Азии, посадил в тюрьму за преступления и которого Нерон освободил из оков в награду за обвинение против своего судьи.

Обвиняемый был крайне ненавистен Нерону, который, возможно, знал о тайном совете, данном Ветом зятю – защищаться и бороться за жизнь, даже до развязывания гражданской войны, если потребуется. Поэтому обвинение было принято, и Вет, видя, что его ставят на один уровень с вольноотпущенником, удалился в свое поместье близ Формий, где вскоре был окружен тайно расставленными солдатами. С ним была его дочь, для которой нынешняя опасность лишь усугубила горечь, непрестанно терзавшую ее сердце с тех пор, как на ее глазах зарезали ее мужа Плавта. Обняв его окровавленное тело, она сохранила окровавленные одежды и, пребывая в непрестанных слезах, едва принимала столько пищи, чтобы не умереть. Тогда, по настоянию отца, она отправилась в Неаполь, где находился Нерон, но, не сумев добиться аудиенции, подстерегала его при выходе и умоляла выслушать невиновного и не отдавать человека, удостоившегося чести быть его коллегой по консулату, на милость жалкого вольноотпущенника. Она повторяла свою справедливую просьбу снова и снова – то смиренно и покорно, то с отчаянной смелостью, необычной для женщины. Нерон остался непреклонен: ни мольбы не смягчили его, ни страх перед всеобщей ненавистью не поколебал. Тогда Антистия вернулась к отцу с печальной вестью, что надеяться не на что и остается лишь подчиниться необходимости. В это же время Вет узнал, что в сенате готовится его процесс и ему следует ожидать лишь сурового приговора.

Нашелись благоразумные люди, посоветовавшие ему составить завещание, по которому он оставил бы Нерону большую часть своего состояния, чтобы сохранить остальное для внуков. Но он отказался запятнать последние мгновения своей жизни, всегда отмеченной свободомыслием, рабской трусостью. Он раздал рабам все наличные деньги и разрешил им разделить между собой и унести домашнюю утварь, оставив лишь три ложа – для себя, тещи и дочери.

Итак, они приготовились умереть и вскрыли себе вены в одной комнате; после чего их поспешно отнесли в баню, куда они вошли с подобающей скромностью; и там, глядя друг на друга с нежной скорбью, каждый молил и ускорял конец жизни, которую чувствовал угасающей, чтобы утешиться мыслью, что оставляет еще живыми – пусть на несколько мгновений – столь дорогих людей. Смерть следовала среди них порядку возраста: Секстия умерла первой, затем Вет, и наконец его дочь.

Обвинение против них не прекратили, и сенат вынес приговор, по которому они были осуждены на смертную казнь. Нерон, однако, воспротивился, оставив им свободу добровольной смерти. Так он соединял оскорбление с жестокостью.

Римский всадник П. Галл, бывший близким другом Фения Руфа и в некоторой степени связанный с Ветом, был отправлен в изгнание. Два доносчика Вета в награду за услуги получили почетные места в театре. Уже месяц апрель был назван в честь Нерона; теперь постановили, что следующие два месяца будут носить имена Клавдия и Германика. Корнелий Орфит, предложивший это, особенно настаивал на необходимости отменить название месяца «июнь», ставшее ненавистным из-за преступлений двух Юниев (Торквата и Силана), недавно казненных.

Год, и без того мрачный от множества жестокостей, стал еще ужаснее из-за гнева богов, как пишет Тацит, наславших бури и эпидемии. Кампанию опустошил ураган, разрушивший дома, вырвавший с корнем деревья, уничтоживший посевы и добравшийся до окрестностей Рима. В городе свирепствовала чума, причина которой оставалась неизвестной. Последствия были ужасны: дома были полны мертвых тел, дороги – похоронных процессий. Ни возраст, ни пол не имели значения. Рабы и бедняки умирали за несколько дней среди плача жен и детей, которые, ухаживая за больными, часто заражались и сгорали на одном костре. Хотя погибло множество сенаторов и всадников, их меньше жалели, считая даже счастливыми, что, заплатив дань природе, они избежали жестокости принцепса.

В том же году в Нарбоннской Галлии, Азии и Африке провели набор солдат для пополнения иллирийских легионов, откуда увольняли тех, кого возраст или болезни делали негодными к службе.

Среди множества преступлений Нерона можно отметить и один добрый поступок. Лугдун [Лион], ставший одним из процветающих римских колоний, хотя с основания прошло едва сто лет, незадолго до этого почти полностью сгорел за одну ночь в страшном пожаре. Нерон пожаловал несчастным жителям четыре миллиона сестерциев [пятьсот тысяч ливров] на восстановление. Лионцы заслужили эту щедрость тем, что ранее сами предлагали такую же сумму для нужд республики в критический момент, о котором Тацит не уточняет.

Следующий год [817 г. от основания Рима, 66 г. н.э.] консулами стали Г. Светоний (вероятно, сын Светония Паулина, чьи подвиги в Британии мы упоминали) и Телезин, которого Филострат причисляет к ученикам Аполлония Тианского.

Г. СВЕТОНИЙ ПАУЛИН. – Г. ТЕЛЕЗИН. 817 г. от Р.Х. 66 г. н.э.

При этих консулах один изгнанник снискал милость Нерона, дав ему повод погубить двух неугодных людей. Антистий Созиан, как я уже писал, был сослан за сатирические и клеветнические стихи против императора. Видя, как влиятельны доносчики и как легко Нерон проливает кровь, он, будучи интриганом, втерся в доверие к астрологу Паммену, своему товарищу по изгнанию, славившемуся искусством предсказаний и имевшему тайные связи с важными особами. Паммен получал множество писем и посланий, что вызвало подозрения у Созиана, и вскоре тот выяснил, что П. Антей платил астрологу ежегодное пособие. Антей, некогда обласканный Агриппиной, был ненавистен Нерону, к тому же обладал огромным состоянием – что лишь разжигало алчность принцепса. Созиан, перехватив письма Амены и похитив у Паммена бумаги, касавшиеся Антея и Остория Скапулы (включая их гороскопы и предсказания), написал ко двору, прося разрешения явиться в Рим для раскрытия заговора против жизни императора. Ему немедленно прислали корабли.

Как только стало известно об этом, Антея и Остория сочли обреченными, будто уже приговоренными, а не просто обвиненными. Никто не хотел подписывать завещание Антея, пока Тигеллин не вмешался, посоветовав testatorу не медлить. Антей быстро привел дела в порядок, принял яд и, не дождавшись смерти, вскрыл вены. Он знал: Нерон в таких случаях не терпел промедления, и если приговоренные не спешили умереть сами, к ним отправляли хирургов. Таков был его обычай.

Осторий находился в то время на границах Лигурии, и туда поспешили отправить центуриона с солдатами, чтобы убить его. Нерон боялся его как военачальника, снискавшего большую славу в военном деле и даже удостоившегося при его отце, командовавшем римской армией в Британии, гражданской короны [почетной награды за спасение жизни римского гражданина]. Кроме того, он был высокого роста и крепкого телосложения, так что Нерон, которого его преступления и недавно раскрытый заговор сделали робким, опасался, как бы он не предпринял каких-либо действий. Если у Остория и было такое намерение, то времени у него не оказалось. Он был застигнут врасплох центурионом, который, расставив стражу у всех выходов из его дома, явился объявить ему приказ императора. Осторий обратил против себя ту храбрость, которую столь часто проявлял против врага; и поскольку из надрезов на венах вытекало мало крови, он приказал рабу крепко держать кинжал у его горла и, взяв руку раба, пронзил себя и вонзил клинок в свое тело.

Столь кровавые смерти, обстоятельства которых почти одинаковы, составляют весьма печальную и утомительную основу истории. Однако я не скажу, как Тацит, что рабская низость тех, кто так трусливо позволял себя закалывать, должна довершить скуку читателя. У нас есть другие принципы, которые, не оправдывая ужасной жестокости Нерона, сделали бы достойной похвалы терпеливость жертв, если бы ее мотивом было подчинение воле Провидения. Такое совершенство не встречается у язычников; они даже не имели о нем понятия. Все носили в сердце желание восстания, если бы оно было возможным. Нерон так усердствовал, что в конце концов довел дело до этого. Но прежде он снес еще много знатных голов.

В течение нескольких дней подряд лишились жизни четыре знатных лица: Руфий Криспин, Анней Мелла, Аниций Цериал и Г. Петроний. Криспин, как я уже говорил, был мужем Поппеи и префектом претория при Клавдии. Сосланный на Сардинию под предлогом участия в заговоре, он получил там смертный приговор и покончил с собой. Можно предположить, что именно тогда Нерон приказал утопить сына Криспина и Поппеи, маленького мальчика, который стал ему подозрителен, потому что любил играть со своими сверстниками в полководцев и военачальников.

Анней Мелла был братом Сенеки и никогда не стремился добиваться должностей из-за утонченного честолюбия, желая сравняться в влиянии и уважении с консулярами, не выходя из звания простого римского всадника. Кроме того, он считал финансовые должности, от которых его отстраняло звание сенатора, более подходящим путем для накопления богатств. Его сын Лукан значительно увеличил славу его имени и стал причиной его смерти. Ибо этот алчный отец, не желая упустить ничего из наследства сына и тщательно разыскивая все, что ему причиталось, навлек на себя обвинителя, который был близким другом Лукана и, возможно, его должником. Его звали Фабий Роман. Видя, что Мелла на него давит, он донес на него как на соучастника заговора и в доказательство привел поддельные письма Лукана, почерк в которых был им сымитирован. Нерон, жаждавший огромных богатств Меллы, отправил ему эти письма. Мелла понял, что означало это послание принцепса, и велел вскрыть себе вены, предварительно составив кодицилл, в котором, желая сохранить свое имущество для наследников, он оставил значительные суммы Тигеллину и его зятю Коссутиану Капитону.

Этот кодицилл был использован ужасным образом. К нему добавили две строки, в которых от имени завещателя выражались жалобы на свою судьбу: он якобы умирал невинным, тогда как Руфий Криспин и Аниций Цериал оставались живы, хотя и были врагами принцепса. Эта злобная уловка не могла повредить Криспину, который уже умер, но оказалась роковой для Цериала, вынужденного покончить с собой. К его несчастью отнеслись с меньшим сочувствием, говорит Тацит, потому что помнили, что он донес Калигуле на заговор Лепида.

C. Петроний был необычным человеком и в своей жизни, и в своей смерти. Решительный эпикуреец, но остроумный и деликатный, он умел придать пороку самую соблазнительную окраску и наиболее способный угодить тем, кто испытывает вкус, не испытывая при этом уважения к добродетели. День он посвящал сну 1, а ночь – занятиям жизнью и удовольствиям. Другие добиваются успеха трудом и активностью, он же прославился ленью. Он не был неистовым расточителем; он избегал грубого распутства; в его роскоши царила элегантность; а атмосфера беззаботности, которую несли его поступки и речи, распространяла грацию кажущейся простоты. Тем не менее, он проявил энергичность и способность к делу, управляя Вифинией и занимая пост консула. Затем он вернулся к удовольствиям, либо по склонности, либо в силу политики, и принимал участие во всех вечеринках Нерона, который взял его в качестве своего мастера в искусстве изысканной роскоши, не находя ничего более приятного и элегантного, чем то, что доставляло удовольствие изысканному вкусу Петрония. Тигеллин ревновал и боялся соперника, который затмит его в науке наслаждений. Поэтому он пустил в ход любимую страсть принца – жестокость – и сделал Петрония подозрительным для Нерона, поскольку тот был другом Севина. Для начала доноса был привлечен раб; обвиняемому не позволили защищаться; большинство его людей были арестованы и посажены в тюрьму. Петроний, сам находившийся под стражей, не мог вынести неопределенности между страхом и надеждой и решил покончить с этим смертью. Но способ, которым он осуществил этот план, я считаю уникальным. Он не торопился; он делал это несколько раз, в промежутках ему вскрывали вены и через некоторое время останавливали кровь; затем он повторял ту же операцию, так же спокойно, как если бы это было кровопускание из предосторожности. В это время он разговаривал со своими друзьями, но не о серьезных вещах или философских изречениях. Они читали красивые стихи и шутливые пьесы, чтобы развлечь его. Некоторым рабам он давал деньги, других наказывал; гулял и ложился спать. Поэтому его смерть, хотя и насильственная, имела все признаки естественной смерти. В своем завещании он не стал подражать подлости тех, кто, оказавшись в таком же положении, как и он, льстил Нерону, Тигелле и всем важным придворным деятелям похвалами и завещаниями в их пользу. Напротив, он сочинил сатиру, в которой разврат принца и его придворных изображался под заимствованными именами, и отправил ее запечатанной Нерону, предусмотрительно сломав кольцо, которым она была запечатана, чтобы не использовать его для создания ловушки для какого-нибудь невинного человека.

Многие полагали, что это произведение – то самое, от которого до нас дошли фрагменты под названием «Сатирикон» Т. Петрония Арбитра. Вопрос этот не лишен трудностей и не стоит того, чтобы его исследовать. Неважно, чьей рукой вышло непристойное сочинение, которое у христианина может вызвать лишь сожаление о том, что оно не утрачено полностью. Предоставим восхищаться этим трудом Сент-Эвремону, который одновременно объявляет себя панегиристом жизни и смерти Г. Петрония, считая его автором. Что касается нас, нам позволено лишь осудить всё это целиком. Сочинение пагубно своими нравами; жизнь Петрония должна ужасать даже честного язычника, а его смерть может заслужить похвалы лишь тех, кто уподобился скотам и чья надежда – в небытии.

Труд Петрония стал причиной опалы одной дамы, которая была с ним очень близка. Силия, жена сенатора, участница оргий Нерона, была заподозрена в том, что раскрыла Петронию многие детали, изложенные в его сатире, и была отправлена в изгнание.

Нумиций Терм, бывший претор, чей вольноотпущенник осмелился обвинить Тигеллина (характер этих обвинений не уточняется), был отдан на расправу этому фавориту. Вольноотпущенник заплатил за свою дерзость пытками, а его невиновный господин – жизнью.

Тацит [7], рассказывая далее о казни Бареи Сорана и Фета Тразеи, прямо говорит, что Нерон, лишая их жизни, стремился уничтожить саму добродетель. Он давно ненавидел их, хотя и не мог не уважать. Это он выразил незадолго до того в отношении Тразеи, когда один проситель, проигравший у него дело, обвинил его в несправедливости. «Хотел бы я, – сказал император, – чтобы Тразея любил меня так же, как он превосходно судит».

Нерон был убежден, что Тразея ненавидит его, ибо чувствовал, что добродетельный человек не может его любить; у него было против Тразеи несколько обвинений, каждое из которых делает честь тому, кто пал их жертвой. Тразея вышел из сената после чтения оправдательного письма Нерона по поводу памяти Агриппины. На Ювеналовых играх он проявил холодное одобрение, что особенно задело Нерона, поскольку тот же Тразея в играх, проводившихся в его родной Падуе (которые, как говорили, были учреждены Антенором, основателем города), выступал на сцене как актер в трагедии. Кроме того, когда Анститий Созиан был обвинен в сатирических стихах против императора, Тразея выступил против смертного приговора и предложил более мягкое решение, которое и было принято. Наконец, в день, когда сенат воздавал божеские почести Поппее, он отсутствовал и даже не явился на ее похороны.

Все эти причины недовольства были свежи в памяти Нерона, и даже если бы он был способен забыть их, Коссутиан Капитон напомнил бы ему о них. Этот явный враг добродетели, движимый к тому же местью, не мог простить Тразее поддержки киликийских депутатов, которые добились его осуждения за вымогательство. Клеветник добавил и новые обвинения, основанные на том, что Тразея уже давно перестал появляться в сенате: он извращал его поведение, указывая Нерону, что в первый день года Тразея избегал принесения торжественной клятвы, которой сенаторы обязывались соблюдать постановления Цезарей; что он не участвовал в молитвах 3 января за благополучие принцепса, хотя занимал жреческую должность, требовавшую его присутствия; что он никогда не приносил жертв ни за здравие императора, ни за его божественный голос; что если прежде он славился неутомимой активностью и горячо участвовал даже в самых незначительных делах сената, то вот уже три года не появлялся там ни разу; и что совсем недавно, когда ни один сенатор не осмелился уклониться от выражения преданности принцепсу, поддержав меры против Силана и Вета, Тразея предпочел заниматься частными делами своих клиентов. «Это, – добавлял Капитон, – значит объявить себя главой партии; для развязывания гражданской войны ему не хватает лишь большего числа сторонников. Как в прежние времена город, жаждущий раздоров, делился между Цезарем и Катоном, так теперь он смотрит на вас, Нерон, и на Тразею. У него есть последователи, или, вернее, приспешники, которые пока не осмеливаются подражать его строптивому и республиканскому образу выступлений в сенате, но стараются копировать его манеры, выражение лица, напуская на себя суровость, чтобы упрекать вас за любовь к удовольствиям. Лишь он один равнодушен и к сохранению вашей священной особы, и к вашим успехам в искусствах. Если все ваши успехи ему безразличны, то разве его ненависть не должна была насытиться горькими потерями, постигшими вашу семью? Как он может чтить Поппею как богиню, если даже сомневается в божественности основателей монархии, раз боится клясться в соблюдении указов Цезаря и Августа? Он презирает государственный культ, отменяет законы; в провинциях и армиях с особым интересом читают донесения из Рима, чтобы узнать, чего не сделал Тразея. Либо присоединимся к этой партии, если она лучше, либо не допустим, чтобы мятежные умы обрели готового вождя, который соберет их под свои знамена. Эта секта породила Туберонов и Фаворинов – имена ненавистные и подозрительные даже для древней республики. Ради уничтожения монархии они выставляют знамя свободы; но если они победят, то нападут и на саму свободу. Напрасно вы устранили Кассия, если оставляете последователей Брута. Впрочем, я не прошу вас писать в сенат против Тразеи. Я сам внесу это дело на рассмотрение; пусть сенат решит».

Гнев Капитона, как видно, был достаточно горяч. Нерон еще больше разжег его своими увещеваниями и дал ему достойного помощника в лице Эприя Марцелла.

Уже Бареа Соранус был обвинен. По окончании его проконсульства в Азии некий римский всадник по имени Осторий Сабин напал на него, упрекая его в дружбе с Плавтом и в явном стремлении завоевать расположение народа своим управлением, поведением, справедливо вызывавшим подозрения в честолюбивых замыслах. Это мнимое преступное поведение заключалось, однако, в том, что он ревностно исполнял все обязанности своей должности, отправлял правосудие с безупречной честностью и шел навстречу законным желаниям народа. Он расчистил гавань Эфеса, оставил безнаказанным сопротивление города Пергама насилиям вольноотпущенника Акрата, который был послан Нероном в Азию, чтобы похитить оттуда картины и статуи. Все это было преступлениями в глазах Нерона. И он выбрал для начала этой гнусной травли двух людей, бывших славой и украшением римского сената, именно то время, когда Тиридат приближался к Риму, чтобы торжественно получить там армянскую корону: то ли он намеревался затмить и заглушить одно событие другим и отвлечь негодование, вызванное его жестокостью, блеском празднеств по случаю прибытия брата парфянского царя; то ли варварское тщеславие побуждало его выставить напоказ свое величие, принеся в жертву на глазах у иностранного принца столь значительные жертвы. Тиридат встретился с Нероном в Неаполе, откуда они вместе отправились в Рим. В то время как долг с одной стороны и любопытство с другой вывели весь город им навстречу, Тразее было запрещено являться перед императором.

Он не смутился и написал императору, прося сообщить ему обвинения, которые против него выдвигаются, уверяя, что полностью оправдается, если ему дадут возможность быть выслушанным в свою защиту. Нерон с жадностью принял это письмо, вообразив, что запуганный Тразея наконец смягчил свой тон. Для него было бы триумфом заставить этого великого человека опозориться низостью. Но чтение письма развеяло его иллюзии. Он сам был смущен твердым тоном Тразеи и еще больше боялся слушания, на котором этот прославленный обвиняемый говорил бы с той уверенностью, которую внушают невиновность и добродетель. Не осмеливаясь подвергнуться этому, он передал дело на рассмотрение сената, для чего назначил заседание.

Тразея совещался с друзьями, стоит ли ему явиться для защиты или же пренебречь бесполезной и безрезультатной попыткой. Мнения разделились. Те, кто советовал ему идти в сенат, говорили, что они нисколько не сомневаются в его стойкости перед лицом удара; что они не боятся, чтобы с его lips сорвалось хоть слово, которое не приумножило бы его славы; что только трусам и робким свойственно погребать свои последние мгновения в тайне и мраке. «Покажите народу, – добавляли они, – бесстрашного мудреца, идущего навстречу смерти [8]; пусть сенат услышит из ваших уст речи, превосходящие обычные человеческие, словно исходящие от оракула. Такое чудо способно поколебать даже самого Нерона. Если он упорствует в своей жестокости, то, по крайней мере, потомство узнает, как отличить благородную смерть от малодушия тех, кто гибнет в молчании».

Эти доводы не показались убедительными многим другим, которые, не сомневаясь в стойкости Тразеи при любом испытании, тем не менее хотели уберечь его от оскорблений, унижений и, возможно, даже от насилия и ударов, на которые могли пойти его враги. «И когда злодеи начинают с дерзости, – говорили они, – даже добрые иногда следуют из страха. Ах, избавьте сенат, которому вы всегда делали столько чести, от позора подобного бесчестья. Пусть останется неизвестным, какую позицию заняли бы сенаторы, увидев Тразею обвиняемым. Надеяться, что варварство Нерона смягчится, – значит питаться химерой. Гораздо более вероятно, что ваше великодушие его оскорбит, и он воспользуется этим, чтобы обрушиться на вашу жену, вашу семью, на всех, кто вам дорог. Сохраните свою репутацию незапятнанной и неувядающей, и пусть мудрецы, чьи принципы и примеры вы следовали в своей жизни, увидят отражение славы своей смерти и в вашей».

На этом совете присутствовал Арулен Рустик, юноша пылкий и жаждавший отличиться; и, поскольку он в то время был народным трибуном, он предложил воспользоваться правом своей должности, чтобы воспрепятствовать решению сената. Тразея сдержал его пыл. «Не пытайся, – сказал он ему, – прибегнуть к бесполезному средству, которое не принесет мне никакой пользы, а тебе станет роковым. Мое время закончилось, и мне уже не позволено отступать от принципов, которым я следовал столько лет. Ты же только вступаешь на путь магистратуры и еще волен выбирать, по какому пути идти. Хорошенько обдумай, прежде чем определиться с линией политического поведения в эти несчастные времена, в которые ты живешь». Рустик последовал этому увещеванию, поскольку оно касалось его намерения сопротивляться. Что же до его личных интересов, то мы увидим впоследствии, что он, мало пугаясь последствий, взял Тразею за образец и, подобно ему, нашел смерть при правлении другого Нерона, то есть Домициана.

Тразея, видя, что его друзья разошлись во мнениях по вопросу, по которому он их консультировал, сказал, что решит сам; и его выбором было не идти в сенат.

На следующий день две преторианские когорты заняли храм Венеры, построенный Цезарем. Вход в сенат был блокирован отрядом стражников в мирных одеждах, но они не слишком скрывали мечи, спрятанные под плащами. Войска были расставлены на всех подступах. Именно в этой устрашающей обстановке сенаторы вошли в зал, предназначенный для их собраний.

Квестор принцепса [чьи обязанности можно сравнить с обязанностями государственных секретарей у нас] зачитал послание, в котором император, не называя никого по имени, в целом жаловался на то, что сенаторы недостаточно усердно исполняют свои обязанности, подавая римским всадникам пример нерадивости, который становился заразительным. А чтобы яснее указать на Тразею, он добавил, что злоупотребление зашло так далеко, что сенаторы, достигшие консульства и обладавшие жреческими санами, предпочитают обязанностям своей должности заботу об украшении своих садов.

Это был намек, которым он вооружил тех, кто вместе с ним должен был выступить в роли обвинителей. Они ухватились за него, и после того, как Коссуциан начал, Эприй Марцелл настаивал с ещё большей яростью, присоединив к Тразее его зятя Гельвидия Приска, Пакония Агриппина – сына Пакония, казнённого при Тиберии, – и Курция Монтана, молодого человека, выделявшегося достоинствами и талантами. Возвысив голос, Марцелл кричал, словно безумец, что речь идёт о спасении государства, что гордый мятежный дух подданных насилует естественную кротость принцепса.

«Да, – говорил он, – сенат слишком снисходителен, позволяя безнаказанно бросать ему вызов Тразее, который создаёт партию; Гельвидию Приску, разделяющему бешенство своего тестя; Паконию Агриппину, унаследовавшему от отца ненависть к императорам; Курцию Монтану, автору отвратительных стихов».

Марцелл ограничился упоминанием трёх последних, но с особой яростью обрушился на Тразею.

«Что думать, – говорил он, – о консуляре, который уклоняется от заседаний сената; о жреце, который не является на церемонию принесения обетов; о гражданине, избегающем присяги на верность? Нарушая все гражданские и религиозные обычаи наших предков, разве Тразея не объявляет себя открыто изменником и врагом? Прежде он гордился обязанностями сенатора, радовался, защищая хулителей принцепса. Пусть вернётся к прежним путям, пусть явится и укажет, что он хочет изменить и реформировать. Мы легче перенесём подробную критику каждого пункта, чем молчание, которое осуждает всё разом.

Что ему не нравится в нынешнем положении дел? Мир, установленный во всей вселенной? Победы, которые мы одерживаем без потерь в наших войсках? Он скорбит о благоденствии государства; площади, театры, храмы внушают ему ужас, как пустыни. Он грозит нам изгнанием. Не потакайте, отцы сенаторы, столь странному капризу честолюбия. Раз он не признаёт здесь ни сената, ни магистратов, ни республики, пусть он смертью избавит себя от города, от которого давно отрёкся ненавистью и вид которого не может более выносить».

Вот речь, которую Марцелл сопровождал угрожающими жестами [r], пылким тоном, огнем гнева, сверкавшим в его глазах и на лице. Сенат остался в оцепенении. Это была не та мрачная печаль, к которой собрание привыкло из-за повторяющихся обвинений. Сильный ужас охватил умы при виде вооруженных солдат, окруживших собрание; а уважение к добродетели Тразеи, чей образ представлялся им в почтительном свете, довело скорбь до предела.

Сердца сжимались и за тех, кого злоба связала с ним узами несчастья: за Гельвидия Приска, ставшего жертвой невинного союза; за Пакония, которому вменяли в вину лишь несчастье отца, столь же невинного, как и он сам, несправедливо осужденного на смерть Тиберием; за Курция Монтана, чья добродетельная юность проявилась лишь в законном использовании поэтического дара.

Но, как будто горя было мало, явился Осторий Сабин, обвинитель Сорана. Преступления, в которых он его обвинял, были, как я уже говорил, дружеские связи с Рубеллием Плавтом и подозрительное поведение при управлении провинцией Азией – чрезмерная уступчивость к народу и больше заботы о собственной славе, чем о пользе службы. К этим старым обвинениям он добавил новое, совсем свежее, втягивавшее дочь в опасность отца. Он обвинял Сервилию (так звали эту молодую особу) в том, что она давала деньги волшебникам – и говорил правду. Сервилия, встревоженная опасностью, угрожавшей отцу, и руководствуясь более любовью, чем благоразумием, несвойственным ее возрасту, обращалась к волшебникам, но лишь для того, чтобы узнать судьбу своей семьи и выяснить, смягчится ли Нерон, не будет ли ужасных последствий у уголовного процесса против Сорана, который велся в сенате.

Сервилию вызвали в сенат, и перед консульским судом предстали, с одной стороны, стареющий отец, а с другой – его дочь, не достигшая еще двадцати лет, только что пережившая жестокий удар из-за изгнания мужа, Анния Поллиона, заподозренного в участии в заговоре. Фактически овдовевшая и уже проливавшая слезы из-за разлуки с супругом, она даже не смела взглянуть на отца, чью опасность, казалось, лишь усугубила.

Когда обвинитель спросил ее, не продала ли она свои свадебные украшения и жемчужное ожерелье, чтобы добыть деньги для магических жертвоприношений, она упала на землю и долго лежала, залитая слезами, не в силах говорить. Наконец, поднявшись, она обняла алтари богов, почитаемых в месте собрания, и сказала:

– Я не призывала ни одного бога, чей культ был бы нечестив, не совершала обрядов, ведущих к преступной цели. В этих несчастных молитвах, которые мне ставят в вину, я просила лишь одного – чтобы вы, Цезарь [9], вы, знаменитые сенаторы, сохранили мне отца, столь достойного моей любви. Я отдала свои драгоценности и все украшения, как отдала бы жизнь и кровь, если бы их потребовали. Я не знала этих людей – пусть они отвечают за имя, которым называют себя, и за искусство, которое практикуют. Что до меня, я упоминала имя принцепса лишь среди божеств. В конце концов, мой несчастный отец ничего не знал о моих действиях, и если это преступление – я одна виновна.

Пока она еще говорила, Соран возвысил голос и заявил, что его дочь не сопровождала его в Азии, что она была слишком молода, чтобы знать Плавта, что ее не касались подозрения, павшие на ее мужа, и что вся ее вина – в чрезмерной дочерней преданности.

– Отделите ее дело от моего, – сказал он, – и решайте мою судьбу как угодно.

Он бросился обнимать дочь, которая тоже устремилась к нему, но ликторы встали между ними и остановили их.

Затем выслушали свидетелей, среди которых П. Эгнатий Целер вызвал всеобщее негодование. Это был мнимый философ, клиент Сорана, подкупленный деньгами и подкреплявший ложные показания против своего патрона стоической важностью – утонченный лицемер, научившийся являть в своей внешности образ добродетели, скрывая под этим прекрасным обликом вероломное сердце, преданное честолюбию и корысти. Его недостойное поведение в этом деле разоблачило его и стало уроком, который, по словам Тацита, должен научить людей остерегаться не только явных негодяев, промышляющих обманом и совершающих всевозможные постыдные поступки, но и тех, кто с прекрасной внешностью обманывает тем вернее, чем меньше от них ждут подвоха.

Древний схолиаст Ювенала добавляет еще один оттенок черноты к вероломству Эгнатия, утверждая, что это он направил Сервилию к волшебникам, а затем сам же донес на преступление, которое ей посоветовал.

Другой свидетель по тому же делу представлял собой совершенно иную личность. Кассий Асклепиодот, один из первых в Вифинии по знатности и богатству, проявил к обвиняемому Сорану ту же преданность, которую выказывал ему в дни его процветания, и, вызвав тем неудовольствие принцепса, был отправлен в изгнание: «до такой степени, – говорит Тацит [10], – боги равнодушны к добрым и дурным примерам, к пороку и добродетели». Это эпикурейское замечание тем более неуместно, что в данном случае Провидение позаботилось оправдаться даже в глазах людей. Дион утверждает, что Асклепиодот был возвращен из изгнания при Гальбе, а мы приведем, согласно самому Тациту [11], сведения о осуждении и наказании Эгнатия.

Тразея, Соранус и Сервилия были приговорены к смерти с правом выбрать способ ухода из жизни. Бельвидий и Паковий были изгнаны из Италии. Император даровал помилование Монтану по просьбе его отца, при условии, что тот откажется от всех государственных должностей. Обвинители слишком хорошо послужили Нерону, чтобы не быть вознагражденными. Коссуциан и Марцелл получили по пять миллионов сестерциев [12], Осторию же было выдано двенадцатьсот тысяч [13] вместе с квесторскими знаками отличия.

Тразея провел день в своих садах в окружении множества знатных лиц обоего пола, беседуя главным образом с Деметрием, философом-киником, которого Сенека во многих местах хвалит.

Судя по серьезности их вида и отдельным словам, произнесенным громче остальных, их разговор касался природы души и ее отделения от тела, когда прибыл Домиций Цецилиан, один из близких друзей Тразеи, с известием о решении сената. Все присутствующие разразились слезами и горькими жалобами. Тразея убеждал их поскорее удалиться и не связывать свою судьбу с судьбой осужденного. Его жена хотела последовать примеру знаменитой Аррии, чьей дочерью она была, и умереть вместе с ним. Но он отговорил ее от этого намерения и умолил сохранить себя ради их дочери, не лишая ее последней опоры в то время, как смерть отнимала у нее отца, а изгнание – мужа.

Распорядившись обо всем, он вышел из сада и направился в галерею, где увидел приближающегося квестора консула, присланного объявить ему приговор и присутствовать при исполнении казни. Тразея встретил его с видом, почти выражавшим радость, ибо узнал, что его зять Гельвидий был лишь изгнан; получив копию приговора, он тотчас вошел в комнату вместе с квестором, зятем и философом Деметрием. Там он велел вскрыть себе вены на обеих руках и, подобно Сенеке, окропил пол своей кровью, воскликнув: «Возливаем возлияние Юпитеру Освободителю!» Затем, обратившись к квестору, которого пригласил подойти ближе, сказал: «Внимательно смотрите, юноша! Молю богов, чтобы это не стало для вас дурным предзнаменованием. Но вы рождены в такое время, когда полезно укреплять мужество примерами стойкости». Смерть заставила себя долго ждать, и страдания стали мучительными. Это все, что нам известно о последних мгновениях Тразеи, ибо здесь Тацит внезапно обрывается. Мы лишились конца шестнадцатой книги его «Анналов», где содержались события остальной части правления Нерона.

По той же причине у нас нет подробностей о смерти Бареи Сорана и его дочери, которые, несомненно, были обстоятельно описаны Тацитом.

В отсутствие этих подробностей, быть может, более любопытных, чем полезных, я приведу здесь два афоризма Тразеи, сохраненные Плинием Младшим и могущие считаться важными наставлениями. Этот великий человек был исполнен кротости [14] – черта, свойственная благородным душам – и часто говорил: «Кто ненавидит пороки, тот ненавидит людей» – максиму, которую добрым людям полезно помнить, дабы не предаваться яростному рвению, порой направленному против личностей, тогда как они полагают, что сражаются лишь за интересы добродетели. Другое изречение Тразеи касается адвокатов и различных типов дел, которые, по его мнению, им подобало брать. Он считал, что они должны защищать дела своих друзей [15], дела брошенные, а также те, что могут служить примером и затрагивать вопросы нравственности. Без сомнения, он предполагал в основе справедливость и доброе право. Профессия адвоката у римлян исполнялась с величайшим благородством и отнюдь не была – по крайней мере для тех, кто дорожил безупречной честностью – средством обогащения.

Я сказал, что Паконий Агриппин был осуждён вместе с Тразеей, но лишь к изгнанию. Мы узнаём от Арриана, что он проявил стойкость и хладнокровие, достойные восхищения. Когда в сенате шло разбирательство его дела, кто-то пришёл предупредить его об этом: «Отлично, – сказал он, – но сейчас время, когда я обычно делаю упражнения и принимаю ванну: давайте следовать нашему распорядку». Некоторое время спустя ему сообщили: «Вы осуждены». «К чему?» – спросил он. «К изгнанию или к смерти?» – «К изгнанию», – ответили ему. «А моё имущество конфисковано?» – «Нет». – «Тогда пойдёмте поужинать в Арицию». Вряд ли нужно напоминать, что душа такой закалки сформировалась в школе стоиков.

Другой философ-стоик, Корнут, учитель Персия и Лукана, был также отправлен в изгнание, но по иной причине. Нерон задумал изложить всю римскую историю в стихах и, прежде чем начать, размышлял, сколько книг он посвятит своей поэме. Он советовался по этому поводу с теми, кто считался знатоком литературы и вкуса, среди которых Корнут занимал видное место. Один из них предложил ему сочинить произведение из четырёхсот книг. «Это слишком много, – сказал Корнут, – никто их не прочтёт». Ему возразили, что Хрисипп, которого он беспрестанно хвалит, написал гораздо больше. «Разница велика, – ответил Корнут, – книги Хрисиппа полезны для человеческой жизни и способствуют исправлению нравов». Нерон был так раздражён этой прямотой, что едва не приказал казнить Корнута; впрочем, ограничился его изгнанием.

Таковы были предвестия великолепных празднеств и пышной помпы, которые Нерон устроил по случаю приёма Тиридата. Я уже говорил, что парфянский князь прибыл к нему в Неаполь. Приблизившись, он опустился на колени, сложил руки, назвал его своим господином и повелителем и, наконец, поклонился ему. Однако он отказался снять свой меч: более того, прибил его к ножнам гвоздями, и Нерон ещё больше возгордился этим. По пути в Рим он устроил ему в Путеолах гладиаторский бой, расходы на который взял на себя вольноотпущенник императора Патробий. Когда они въехали в Рим, весь город был освещён, а дома украшены гирляндами и венками. Но особенно не жалели средств для празднования дня, когда Тиридат получил от Нерона корону Армении.

Эта церемония состоялась на форуме, середина которого была заполнена огромной толпой, распределённой по трибам, в белых одеждах и лавровых венках. Вокруг в строгом порядке выстроились преторианские когорты, чьё оружие и знамёна сверкали ослепительным блеском. Крыши домов, окружавших площадь, были скрыты множеством зевак. Всё было подготовлено ещё ночью, и Нерон ранним утром прибыл на форум в одежде триумфатора, в сопровождении сената и своей охраны; взойдя на ораторскую трибуну, он сел на курульное кресло. Затем появился Тиридат со всей своей свитой и, пройдя между двумя шеренгами солдат, приблизился к Нерону и пал перед ним на колени. Вся толпа издала громкий крик, который так испугал Тиридата, не ожидавшего этого, что он онемел. Но народу приказали замолчать. Нерон поднял Тиридата и поцеловал его; парфянский князь, придя в себя, произнёс краткую речь, в которой трудно было узнать гордость Аршакидов. «Государь, – сказал он, – хотя я происхожу от Аршака и являюсь братом царей Вологеза и Пакора, я признаю себя вашим рабом. Вы – мой бог, и я пришёл поклониться вам, как поклоняюсь солнцу. Моя судьба будет зависеть от ваших всесильных повелений, ибо я подчинён вам, как Парке и Фортуне».

Речь эта была переведена для народа бывшим претором.

Ничто не может сравниться с низостью этих слов, кроме разве что высокомерия ответа Нерона. «Ты поступил правильно, – сказал он Тиридату, – явившись лично за моими милостями. То, чего не оставил тебе твой отец и чего не смогли сохранить для тебя твои братья, я дарю тебе по своей щедрости и делаю тебя царём Армении, дабы весь мир знал, что мне принадлежит право давать и отнимать короны». После этих слов Тиридат сел у его ног на низкое сиденье, и император возложил ему на лоб диадему под громкие аплодисменты, огласившие площадь.

Церемония завершилась играми невероятной пышности. Театр, на котором они проходили, и весь внутренний контур огромного здания, вмещавшего зрителей, были покрыты золотом. Золото сверкало на декорациях и всём, что служило для зрелища, так что этот день назвали «золотым днём». Над театром, чтобы защитить его от солнечного зноя, был натянут пурпурный балдахин, в центре которого Нерон приказал вышить себя, управляющего колесницей, а всё поле было усыпано золотыми звёздами. После игр последовал великолепный пир, который Нерон дал в честь Тиридата; и чтобы варварский князь узнал все его таланты, он играл на сцене на музыкальных инструментах, а затем участвовал в гонках в цирке, одетый в зелёную куртку возничего.

Он получил от всей этой помпы, смешанной с таким унижением, заслуженную награду – презрение Тиридата, который, сравнивая такого принца с Корбулоном, не мог понять, как этот великий полководец соглашался подчиняться столь недостойному властителю. Он даже не скрывал этого от Нерона и однажды сказал ему: «Государь, у вас есть верный раб – Корбулон». Но Нерон не понял или сделал вид, что не понял. Ибо вскоре мы увидим, как сильно он боялся Корбулона.

Впрочем, Тиридат весьма ловко угождал Нерону и старался быть приятным ему лестью, за что был щедро вознаграждён. Полученные им дары оценивались в двести миллионов сестерциев [16]. Он также получил разрешение восстановить Арташат и, чтобы грамотно спланировать и осуществить этот грандиозный проект, взял с собой при отъезде из Рима множество мастеров, часть которых предоставил Нерон, а остальных соблазнил обещаниями и подарками царь Армении. Однако Корбулон разрешил покинуть пределы империи только тем, кто получил отпуск от императора – мудрая предосторожность, доказывающая, что Корбулон был столь же искусным политиком, сколь и великим полководцем. Это поведение ещё больше повысило уважение к нему Тиридата.

Этот князь научился в Риме преодолевать свои предрассудки. Он избавился от суеверного страха перед морем и без колебаний сел на корабль в Брундизии, чтобы отплыть в Грецию. Вернувшись в Армению, он восстановил Арташат, переименовав его в Неронию.

Нерон превратил дань уважения, принесённую ему Тиридатом, в повод для триумфа, словно это была великая победа. Он был провозглашён императором, торжественно возложил лавровую ветвь на Капитолий и, приписав себе славу умиротворения вселенной, закрыл храм Януса.

Он очень хотел научиться магии у Тиридата. Одной из его страстей было желание стать искусным магом, и он был не менее безумно увлечён этим отвратительным искусством, чем музыкой и гонками на колесницах. Всё было подчинено его власти; никакие угрызения совести его не останавливали: так, он не жалел ни денег, ни преступлений, чтобы достичь своей цели, но все попытки оказались тщетными. Когда к нему прибыл Тиридат, который был магом и привёл с собой других магов из своей страны, Нерон решил, что наконец нашёл то, что искал, и действительно, парфянские маги приложили все усилия, чтобы удовлетворить его. Но им удалось лишь убедить его, что их мнимая наука – чистейший обман. Плиний, от которого мы узнаём эти факты, делает вывод из столь яркого примера, что магия столь же тщетна, сколь и преступна [17], и если те, кто выдаёт себя за магов, иногда совершают нечто необычное, то благодаря естественным свойствам каких-то неизвестных снадобий, а не лживому искусству, которое они проповедуют.

Нерону показалось прекрасным принять почести и поклонение от Тиридата, и он возжелал повторить подобную сцену с Вологесом. Поэтому он неоднократно настаивал, чтобы парфянский царь приехал в Рим, пока тот, устав от его назойливости, не написал ему: «Вам гораздо легче, чем мне, переплыть море. Отправляйтесь в Азию, и тогда мы договоримся о встрече».

Нерон разгневался на этот ответ, и ему пришла в голову мысль пойти войной на парфян. Он предавался и другим фантазиям: отправил разведывательные экспедиции – с одной стороны, к эфиопам, с другой – к народам, обитавшим у Каспийских ворот, словно замышляя завоевать эти далекие земли. Он перебросил отряды из Германии, Британии и Иллирии, которые двинулись на Восток, а в Италии набрал легион из новобранцев – все высокие, шести футов ростом, – и назвал это формирование «фалангой Александра Великого».

Если бы он не был столь же труслив, сколь тщеславен, у него был прекрасный случай прославиться в военных делах. В том же году вспыхнуло восстание иудеев [18]. Но вместо того, чтобы лично отправиться наводить порядок и снискать славу триумфатора, он поручил Веспасиану вести эту тяжелую и опасную войну. Я расскажу в другом месте подробно о великом событии – гибели иудеев, осаде и взятии Иерусалима. Чтобы не нарушать здесь хронологию, вернемся к Нерону, чьи грандиозные планы свелись к путешествию в Грецию ради завоевания театральных венков.

Светоний [19] так описывает причину, побудившую его к этому путешествию: греческие города, где проводились музыкальные и театральные состязания, постановили посылать ему все венки, присужденные музыкантам. Он принимал их с величайшим удовольствием, а послы, доставившие их, неизменно первыми получали аудиенцию; часто он даже приглашал их к своему столу. Однажды за трапезой несколько послов попросили его спеть, и, осыпав его самыми лестными похвалами, он воскликнул, что «только греки разбираются в музыке, только они достойны его и его таланта». Итак, в конце года он отправился в Грецию и провел там почти весь следующий год, когда консулами были Капитон и Руф.

Полагаю, следует упомянуть перед этим путешествием смерть Антонии, дочери Клавдия, о которой не говорится в сохранившихся трудах Тацита. Нерон хотел жениться на этой принцессе, но, получив отказ, заподозрил в ней честолюбивые замыслы и приказал убить.

Вероятно, тогда же он женился на Статилии Мессалине, с которой давно состоял в прелюбодейной связи, предварительно умертвив ее мужа Вестина Аттика.

Л. Фонтей Капитон – Г. Юлий Руф. 818 год от основания Рима. 67 год от Р. Х.

Нерон взял с собой в путешествие столько людей, что их хватило бы на покорение парфян и всего Востока – если бы это были воины. Но это были солдаты, достойные такого полководца: вместо оружия они несли музыкальные инструменты, театральные маски и сандалии.

Едва он прибыл в Кассиопею на острове Коркира, как сразу же спел перед алтарем Юпитера Кассия. Затем он объехал все игры Греции, приказав собрать их в один год, пренебрегая древними традициями, согласно которым они проводились в разное время. Так, Олимпийские игры, назначенные на июнь 816 года от основания Рима, были по его приказу отложены до его прибытия. Нарушив все правила, он добавил к ним музыкальные состязания, хотя в Олимпии не было даже театра – только стадион для гонок на колесницах и кулачных боев. Он хотел умножить число венков и возвеличить музыку, одну из своих страстей. Всегда любивший экстравагантность, он попытался участвовать в гонках на колеснице, запряженной десятью лошадьми, хотя в одной из своих поэм сам обвинял Митридата в безрассудстве за подобную попытку. У него вышло крайне неудачно: он выпал из колесницы, и, хотя его водворили обратно, он не выдержал тряски и сошел с дистанции, не завершив гонку. Тем не менее, его провозгласили победителем и увенчали лаврами.

Он также соревновался на Истмийских, Пифийских, Немейских и всех прочих играх Греции, как я уже говорил, и в общей сложности завоевал 1800 венков.

Повсюду он сам торжественно объявлял о своих победах, исполняя роль глашатая – должность, которую обычно занимали профессионалы. Нерон, чье благородное честолюбие простиралось на все, связанное со зрелищами, вставал в ряд с соперниками, и, разумеется, его неизменно предпочитали. Дион приводит текст этого объявления, для понимания которого следует заметить, что на этих прославленных играх слава победителя распространялась на его родину, и венок считался дарованным городу, гражданином которого он был. Вот как звучала формула в данном случае:

«НЕРОН, ЦЕЗАРЬ, ПОБЕДИЛ В ТАКОМ-ТО СОСТЯЗАНИИ (название), И ВЕНОК ДОСТАЛСЯ РИМСКОМУ НАРОДУ И ВСЕЛЕННОЙ, КОТОРОЙ ОН ПРАВИТ».

Во всем его стремление к превосходству вырождалось в низкую зависть. Не желая делить ни с кем славу этих побед, которыми так кичился, он приказал сбросить в ямы, разрушить и уничтожить статуи тех, кто в древности завоевывал венки на четырех великих играх (которые я упомянул особо и которые назывались священными). Он также принудил некоего Паммена, прославившегося при Гае, а теперь старого и удалившегося от дел, снова выйти на арену и состязаться с ним – чтобы победа над истощенным противником дала ему право бесчестить его статуи.

Я наблюдал в другом месте, насколько он подчинялся законам подобных состязаний; какое почтение, какое уважение он проявлял к своим судьям. Но его соперники всегда видели перед собой Нерона. В этом жестоко убедился один греческий певец, искусный в своем деле, но плохой политик, который, соревнуясь с ним за награду, осмелился проявить весь свой талант и упорно отказывался уступить ему венок. Пока он пел и восхищал всю аудиторию, Нерон приказал актерам, служившим ему помощниками во время представления, выйти на сцену. Они схватили неосторожного музыканта, прижали его к колонне и пронзили ему горло стилетами, спрятанными в их восковых табличках.

В награду Греции, подарившей ему множество побед и венков, Нерон объявил ее свободной и сам провозгласил это на Истмийских играх, желая повторить пример Квинтия Фламиния, победителя Филиппа, царя Македонии. Но если милость, некогда оказанная грекам Фламинием, заключалась скорее в названии свободы, чем в реальных преимуществах (как можно заметить в «Истории республики»), то подобное благодеяние Нерона было еще менее существенным. Дион утверждает, что лишь немногие частные лица получили от него денежные подарки, которые вскоре были отобраны Гальбой. В остальном же убийства знатных людей, конфискация имущества богачей, разграбление храмов – вот, по словам этого историка, плоды, которые Греция получила от присутствия Нерона.

Однако следует признать, что для греков было приятно управляться своими законами и магистратами и быть освобожденными от дани. Плутарх и Павсаний [20] говорят об этом в таком смысле и не презирают дар, сделанный Нероном Греции. Она недолго им пользовалась, и Веспасиан восстановил прежний порядок.

Небесполезно заметить, что, поскольку Ахайя была провинцией римского народа, Нерон счел себя обязанным возместить ему утрату, уступив взамен Сардинию.

Он не посетил ни Афины, ни Лакедемон, что объясняли угрызениями совести за его преступления: в Афинах он боялся храма, воздвигнутого Эвменидам, а в Лакедемоне – памяти Ликурга и его мудрых законов. Я уже говорил, что по подобной же причине он не осмелился явиться на Элевсинские мистерии Цереры.

Он отправился в Дельфы и вопросил оракула Аполлона, который, по свидетельству Светония [21], предостерег его «остерегаться семидесяти трех лет». Нерон подумал, что смысл ответа оракула в том, что он доживет до этого возраста, и, так как ему еще не было тридцати, он остался очень доволен обещанием такой долгой жизни. Но Аполлон расставил ему ловушку, указывая на Гальбу, который вскоре после этого сменил его на престоле, будучи семидесяти трех лет от роду. Все это очень похоже на сказку; и если Пифия сначала сказала ему несколько лестных слов, то вскоре изменила тон: она приравняла его к Алкмеону и Оресту, убийцам своих матерей, что так разгневало его против бога, что он конфисковал в свою пользу землю Кирры, которой Дельфийский храм владел многие века, а чтобы осквернить устье оракула (это было отверстие в земле, откуда выходили испарения, вдохновлявшие жрицу на пророческое безумие), он приказал пролить там кровь нескольких зарезанных по его приказу людей, после чего велел закрыть вход.

Одна полезная мысль пришла ему в голову, пока он был в Греции. Он решил прорыть Коринфский перешеек, имевший всего пять миль в ширину, чтобы избавить мореплавателей, направляющихся из Ионического моря в Эгейское, от необходимости огибать Пелопоннес. Суеверие народа противилось этому замыслу. Боялись нарушить порядок природы, соединив то, что она разделила. В подтверждение этого мнения приводились факты, преувеличенные или даже выдуманные страхом. Говорили, что при первом ударе по земле из нее хлынула кровь; что слышались как бы стоны, доносившиеся из подземных пещер, и что призраки являлись жителям окрестностей. Это предубеждение распространялось не только среди простонародья. Плиний [22], вовсе не суеверный, говорит о попытке прорыть перешеек как о злополучной дерзости и в доказательство приводит печальную участь четырех государей, пытавшихся это сделать: Деметрия Полиоркета, Цезаря, Калигулы и Нерона.

Последний не дал запугать себя пустыми страхами; чтобы преодолеть все сомнения, он, ободрив преторианских солдат речью, сам взялся за дело, но способом, вполне соответствующим его характеру. Выйдя из палатки, поставленной для него на берегу, он начал с пения гимна Нептуну и Амфитрите, а также краткого обращения к Левкотее и Меликерту, морским божествам второго разряда. Затем, когда интендант Ахайи подал ему золотую кирку, он взял ее и трижды ударил по земле под аплодисменты и приветствия бесчисленной толпы. Потом он насыпал немного песка в корзину, взвалил ее на плечи и удалился, полагая, как говорит один древний автор, что затмил славу подвигов Геркулеса.

Число рабочих было огромно. Нерон собрал их отовсюду, выпустив из тюрем по всей империи всех заключенных; Веспасиан, по свидетельству Иосифа [23], прислал ему тысячу молодых и крепких иудеев, выбранных из множества пленников, которых он захватил.

Распределение работ было организовано таким образом, что простые земляные участки доставались солдатам, а каменистые и трудные места отводились тем, кого принуждали к труду как преступников или рабов.

В их числе, если верить Филострату [24], был философ Музоний Руф, римский всадник, изгнанный из Рима, как я уже упоминал, в связи с заговором Пизона, заключённый на острове Гиара, а затем переведённый с этого острова на перешеек, где он работал в цепях среди каторжников. Киник Деметрий, бежавший от гнева Нерона в Грецию, увидел Музония в этом унизительном состоянии, недостойном его положения и добродетели, и выразил глубокое сочувствие его печальной участи. Музоний, не выпуская лопаты и продолжая с усилием копать, ответил ему: «Ты скорбишь о том, что я тружусь, прорывая перешеек на благо Греции! Неужели ты предпочёл бы видеть меня поющим и играющим на сцене, как Нерон?»

Работы начались со стороны Ионического моря, в месте под названием Лехей – гавани, принадлежавшей Коринфу. Работы велись энергично в течение семидесяти пяти дней [25], за которые было прорыто около четырёх стадий – едва ли десятой части длины перешейка. На семьдесят пятый день неожиданно пришёл приказ от Нерона, остававшегося в Коринфе, прекратить работы.

Тогда же были приведены два объяснения этой перемены. Некоторые утверждали, что египетские математики, к которым император обратился за советом, измерив уровень двух морей, омывающих Пелопоннес с запада и востока, обнаружили, что воды Ионического моря находятся выше, чем воды Эгейского. Из-за этого возникли опасения, что если они соединятся через канал, прорытый через перешеек, то остров Эгина и низменные земли со стороны Эгейского моря могут быть затоплены. Однако законы гидростатики опровергают это утверждение: поскольку оба моря уже соединены к югу от Пелопоннеса, их уровни неизбежно должны выравниваться. Кроме того, Нерон был настолько не склонен прислушиваться к возражениям, что даже Фалес и Архимед не смогли бы отговорить его от раз принятого решения – особенно если оно, как в данном случае, казалось ему необычным, невероятно сложным и до этого безуспешно предпринимавшимся тремя могущественными правителями. Гораздо вероятнее, что Нерон отказался от своего замысла из-за опасений перед волнениями, вызванными его отсутствием в Италии. Угроза наводнения стала лишь предлогом, который он распространил, чтобы скрыть истинную причину. Его вольноотпущенник Гелий, оставленный в Риме с неограниченными полномочиями, неоднократно писал ему, что присутствие императора в столице необходимо. Но Нерон, которого привлекали лишь пустые развлечения и который превыше всего ценил награды за музыкальные и колесничные состязания, ответил ему так: «Хотя ты советуешь мне и желаешь моего скорейшего возвращения в Италию, тебе следовало бы желать, чтобы я явился туда с достойной Нерона славой». Однако в конце концов встревоженный Гелий лично прибыл в Грецию и, сообщив Нерону о готовящемся в Риме заговоре, напугал его и заставил отправиться обратно.

Но прежде чем последовать за ним в Италию, следует рассказать о проявлениях его жестокости – ведь до сих пор речь шла лишь о его развлечениях в Греции.

Я с полным основанием приписываю Нерону злодеяния Гелия, поскольку тот действовал лишь по его поручению. Как я уже говорил, Нерон предоставил ему неограниченную власть. Согласно Диону, римский народ в то время имел двух императоров – Нерона и Гелия, и было неясно, кто из них хуже, разве что Нерон вызывал большее презрение, унижаясь до роли музыканта, в то время как вольноотпущенник подражал тиранам. Гелий, не дожидаясь приказов Нерона, конфисковывал имущество, отправлял в изгнание и даже казнил не только простых людей, но и римских всадников и сенаторов. Так погибли два Сульпиция Камерина – отец и сын – под надуманным предлогом* их родового прозвища «Пуэтик», которое веками передавалось в их семье. Поскольку это слово звучало почти как «Питик» [26] (что могло означать «победитель Пифийских игр»), Гелий объявил, что они присваивают себе имя, которое принадлежит исключительно императору.

Грабежи шли рука об руку с жестокостью. Поликлет, другой вольноотпущенник, грабил в Риме, пока Гелий проливал кровь; и Нерон также держал при себе гарпию – Гальвию Криспиллию, женщину благородного происхождения, которая не краснела, будучи управительницей гнусного Спора, на котором Нерон тогда женился, и которая делила с этим жалким евнухом добычу, награбленную в Греции.

Она в малом масштабе делала то, что Нерон совершал в большем. Для своих обширных и безумных затей, для щедрой раздачи подарков этому неистовому императору требовались колоссальные суммы денег; а его подозрительность ко всему значительному в империи, соединяясь с алчностью, привела к тому, что он приказал своим приспешникам убить или вынудил покончить с собой самых знатных и богатых из тех, кто до сих пор избегал его жестокости.

Корбулон обладал слишком большими заслугами, чтобы не раздражать ревнивые подозрения этого жестокого принца. Правда, если бы он был способен на честолюбивые замыслы, римляне сами призвали бы его к власти. Но, неизменно преданный долгу, он даже позаботился отправить вместе с Тиридатом своего зятя Анния Вивиана, чтобы тот служил Нерону залогом его верности. Наградой за столь чистую и высокую линию поведения стала смерть. Нерон вызвал его письмом, полным уверений в дружбе, называя его своим благодетелем и отцом. Корбулон повиновался. Но едва он прибыл в Кенхреи, порт Коринфа со стороны Эгейского моря, как получил приказ умереть. Тогда он раскаялся в своей добродетели, вознаграждённой чёрной неблагодарностью, и, не научившись руководствоваться принципами, возвышающимися над всеми человеческими событиями, воскликнул: «Я вполне этого заслуживаю!» – и, взяв меч, вонзил его себе в грудь.

Нерон был убеждён, что его пребывание в Греции и удаление от столицы дают ему возможность творить жестокости свободнее и с меньшей оглаской, и с этой целью он взял с собой или вызвал к себе нескольких знатных лиц, которых ненавидел и подозревал. В их числе были два брата по имени Скрибоний, один по прозвищу Руф, другой – Прокул, жившие в полном согласии. Один образ жизни, один дом, один стол. Они даже не делили наследство отца, владея им сообща. Они с равным успехом шли по пути почёта и одновременно стали наместниками: один – Верхней, другой – Нижней Германии. Эта столь похвальная братская сердечность показалась Нерону заговором против него. Их знатность и богатство делали их в его глазах опасными. Он вызвал их, и когда по его приказу они прибыли в Грецию, подослал к ним обвинителей, которые изнуряли их клеветническими наветами. Обвиняемые хотели защищаться, но не смогли добиться ни слушания, ни возможности оправдаться и были вынуждены вскрыть себе вены.

Я считаю нужным отнести к этому же времени смерть Красса, о которой не упоминают ни Дион, ни «Анналы» Тацита, хотя он погиб при Нероне. Он принадлежал к дому, столь же несчастному, сколь и знатному, и казалось, что Красс и Помпей, его предки, передали своим потомкам рок, связанный с их именами. Его отец Красс, мать Скрибония и брат Гней Помпей Магн были казнены Клавдием. Его самого обвинил Аквилий Регул, молодой человек крайне злобного нрава, который, обладая некоторыми способностями, умел употреблять их только во зло. Подробности этого дела нам неизвестны. Красс был осуждён и погиб насильственной смертью, оставив двух братьев, чья судьба, как мы увидим далее, оказалась столь же печальной, как и его: Красса Скрибониана и Пизона, тогда сосланного, а впоследствии, к несчастью, усыновлённого Гальбой. Обвинитель получил в награду за свою гнусную службу консульские знаки отличия, денежную выплату в семь миллионов сестерциев [27] и некое жреческое звание, которое не уточняется.

Даже те, кто способствовал удовольствиям Нерона, не были защищены от его жестокости: он казнил пантомима Париса за то, что, пытаясь научиться у него искусству пантомимы, не преуспел в этом или (что почти одно и то же) потому, что видел в нём соперника, чья блестящая игра затмевала его самого.

Цецина Туск, сын его кормилицы, которого он назначил префектом Египта, был наказан мягко и, вероятно, счёл себя счастливым, отделась лишь изгнанием. Его преступление состояло в том, что он воспользовался банями, построенными в Александрии для Нерона, когда ожидали его приезда в Египет.

Но особенно непреклонную ненависть он питал к сенату. Отправив в изгнание или погубив столь многих членов этого почтенного собрания, он уже не скрывал своего намерения истребить его целиком и заменить сенаторов римскими всадниками и своими вольноотпущенниками на постах управляющих провинциями и командующих армиями. Было замечено, что в молитве, которую он громко и внятно произнес при начале работ по прорытию Коринфского перешейка, он опустил имя сената и просил богов лишь о том, чтобы предприятие увенчалось успехом для него и римского народа.

Нерон, всё более стараясь заслужить народную ненависть, не оставил ни одного гражданина, который не желал бы ему смерти. Когда стало известно, что он покинул Грецию, и так как время года было неблагоприятным, все лелеяли надежду, что он погибнет во время пути. Они ошиблись: он благополучно прибыл в Италию, и пришлось изображать радость, тогда как сердца были переполнены стыдом и скорбью.

Ещё до его возвращения сенат заранее издал указы, полные лести, предписывающие возносить благодарности богам за его победы на греческих играх и назначающие столько празднеств, что на них не хватило бы и целого года.

Пока его опьяняли ложными похвалами, Вициний [Vicinius] плел против него заговор. Ибо я не вижу более подходящего места для упоминания об этом событии, о котором лишь вскользь говорит Светоний [28]. Вероятно, смутные слухи об этой опасности и стали причиной тревоги Гелия. Заговор был раскрыт в Беневенте, когда Нерон проезжал там по пути в Рим. Излишне говорить, что по этому поводу он пролил реки крови. Его жестокость и без того не нуждалась в столь веских оправданиях.

Избавившись от этой тревоги, он занялся лишь триумфами, которые, как он считал, заслужил в Греции. Сперва он отпраздновал их с великой пышностью в Неаполе, ибо этот город был первым, где он публично испытал свои таланты. По его приказу часть стены была разрушена, как это делалось в честь победителей священных игр Греции, и он въехал через пролом на колеснице, запряжённой белыми конями. Такие же въезды он совершил в Антий, где родился, и в Альбу. Но главным образом он желал, чтобы вся его слава воссияла в Риме. Перед ним несли венки, которые он завоевал, числом тысяча восемьсот, как я уже упоминал, с надписями, указывающими название игр и вид состязания, в котором каждый был получен, имена побеждённых противников и прочие подобные подробности. Эти же надписи добавляли, что Нерон Цезарь – первый римлянин за всю историю мира, удостоившийся столь блистательных наград за доблесть и талант.

Затем следовал сам император в той самой колеснице, которой пользовался Август для своих триумфов. Он был облачён в пурпурную тогу и плащ, расшитый золотыми звёздами. На голове его красовался олимпийский венок из дикой оливы, а в правой руке он держал пифийский венок, сплетённый из лавровой ветви.

Рядом с ним стоял музыкант по имени Диодор. За колесницей шли нанятые рукоплескатели, которых он собрал в количестве, равном целому легиону. Они воспевали славу триумфатора, крича, что они – воины его триумфа. Сенат, всадники и народ сопровождали этот позорный парад, оглашая воздух возгласами, которые Дион сохранил для нас в их подлинных словах:

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПОБЕДИТЕЛЬ ОЛИМПИЙСКИХ ИГР!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПОБЕДИТЕЛЬ ПИФИЙСКИХ ИГР!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТОР!

НЕРОН – НОВЫЙ ГЕРКУЛЕС!

НЕРОН – НОВЫЙ АПОЛЛОН!

ОН ОДИН ПОБЕДИЛ ВО ВСЕХ ВИДАХ СОСТЯЗАНИЙ И ИГР!

ОН ОДИН ЗА ВСЮ ЧЕРЕДУ ВЕКОВ УДОСТОИЛСЯ ЭТОЙ СЛАВЫ!

НЕБЕСНЫЙ ГОЛОС! СЧАСТЛИВЫ ТЕ, КТО СЛЫШИТ ТЕБЯ!

Весь город был освещён, украшен гирляндами, наполнен благоуханием ладана. Везде, где проезжал триумфатор, приносили жертвы, улицы были усыпаны шафрановой пылью; на него бросали цветы, ленты от венков и, что было странно для нравов того времени, птиц и кондитерские изделия. Была разрушена одна из арок Большого цирка. Вся процессия прошла через это место, вышла на площадь и направилась к храму Аполлона Палатинского. Другие триумфаторы несли свои дары на Капитолий; Нерон же, в своём особом триумфе, пожелал почтить бога искусств.

После завершения церемонии, чтобы увековечить память о своих победах, он поместил в своей спальне венки, завоёванные на священных играх. А назначив цирковые игры, он принёс туда те, что получил на других состязаниях, и повесил их на египетском обелиске, стоявшем на ипподроме.

Плутарх [29] где-то говорит, что мужество, основанное на твердом и серьезном характере, оживляется и возвышается наградами чести, которые, подобно благоприятному ветру, непрестанно подгоняют его и устремляют к той красоте добродетели, что являет ему все свои прелести. В таких душах награда – не плата, которую они получают, а залог, который они дают. Они стыдятся оставаться ниже своей славы и не превосходить ее повторением деяний, которые первоначально ее им снискали.

Это наблюдение подтверждается в отношении Нерона, но в противоположном смысле. Чем больше он покрывал себя позором, тем сильнее им увлекался; и обильный запас бесчестья, приобретенный им во время его путешествия по Греции, лишь питал и разжигал в нем это желание.

Он велел изображать себя в бронзе и мраморе, приказал чеканить свое изображение на монетах в одежде, в которой музыканты и исполнители выходили на сцену. Он доходил до крайностей в заботе о своем голосе, перестав даже обращаться с речами к войскам, поручая это другому лицу, даже в своем присутствии. Как в серьезных делах, так и в развлечениях, он никогда не обходился без внимательного наставника, который напоминал бы ему беречь грудь и прикрывать рот платком.

Совершенно смешиваясь с профессиональными музыкантами, он не счел зазорным, когда некий Ларцин, устраивавший игры, предложил ему миллион сестерциев за пение. Правда, он не принял эту сумму, но Тигеллин потребовал ее, и император выступил на сцене. Хотя он отказывался от вознаграждения, тем не менее, по низкому и бессмысленному своему обыкновению, он все же использовал это как средство для удовлетворения своих нужд. И когда предсказатели – или, возможно, те, кто предвидел неизбежные последствия его преступлений – пророчили, что однажды он будет покинут, он отвечал: «Хорошее ремесло кормит человека в любой земле».

Чтобы собрать в себе все виды позора, он усердно упражнялся в борьбе, и распространился слух, что он намеревается выступить как атлет на предстоящих Олимпийских играх. Сравнивая себя с Аполлоном в пении и с солнцем в искусстве управления колесницей, он хотел также подражать подвигам Геркулеса. Говорят, он приказал выпустить против себя льва, с которым намеревался сражаться обнаженным на арене перед всем народом, убив его дубиной или задушив в объятиях.

Наконец, человечество устало терпеть такого монстра и избавилось от него благодаря восстанию, сигнал к которому подал Виндекс, как я сейчас расскажу.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 4.

[2] Я последовал обычаю, принятому в наших семьях, называя в другом месте Кассия дядей Силана.

[3] Тацит приводит эту надпись: DUCI PARTIUM – «Вождю партии». Но в нашем языке «вождь партии» – выражение одиозное, тогда как dux partium на латыни имеет почетный смысл: иначе Нерон не вменил бы это в вину юристу Кассию. Я мог бы перевести как «защитник свободы», но такой вариант, передавая второстепенную идею, слишком далеко ушел бы от буквального смысла.

[4] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 17.

[5] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 10.

[6] В тексте здесь стоит Pollatia, но в книге XIV, 22 эта дама названа Antistia – и это имя ей более подходит, так как её отца звали Антистий.

[7] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 21.

[8] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 25.

[9] Даже неясно, присутствовал ли Нерон. Но мы уже видели, как Теренций обращался в сенате к Тиберию, хотя тот отсутствовал. Император считался вечным председателем сената.

[10] ТАЦИТ, «Анналы», XVI, 33.

[11] ТАЦИТ, «История», IV, 10 и 40.

[12] Шестьсот двадцать пять тысяч ливров = 919 049 франков по подсчетам г-на Летронна.

[13] Пятьдесят тысяч экю = 220 570 франков по подсчетам г-на Летронна.

[14] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VIII, 22.

[15] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VI, 29.

[16] Двадцать пять миллионов ливров = 36 761 960 франков по подсчетам г-на Летронна.

[17] ПЛИНИЙ, XXX, 2.

[18] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», II, 25; III, 1.

[19] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 22.

[20] ПЛУТАРХ, «Жизнь Фламинина»; ПАВСАНИЙ, «Ахайя».

[21] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 40.

[22] ПЛИНИЙ, IV, 14.

[23] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», III, последняя глава.

[24] ФИЛОСТРАТ, «Жизнь Аполлония Тианского», V, 19.

[25] Я следую предположению г-на де Тиллемона, который в тексте Лукиана вместо ἑβδόμην καὶ πέμπτην («седьмой и пятый») читает ἑβδοηκοστὴν καὶ πέμπτην («семьдесят пятый»).

[26] Дифтонг œ, а также буквы u и y у римлян звучали очень похоже и почти не различались в произношении.

[27] Восемьсот семьдесят пять тысяч ливров = 1 286 668 франков по подсчетам г-на Летронна.

[28] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 36.

[29] ПЛУТАРХ, «Кориолан», 4.

Г. СИЛИЙ ИТАЛИК. – М. ГАЛЕРИЙ ТРАХАЛ. 819 г. от основания Рима. 68 г. от Р. Х.

Консулы последнего года правления Нерона, Силий Италик и Галерий Трахал, оба славились умственными талантами. Силий и сегодня хорошо известен благодаря своей поэме о Ганнибаловой войне, представляющей собой стихотворную историю. Поэзия стала лишь развлечением его старости: начинал он с судебного красноречия и снискал репутацию оратора. Однако при Нероне он запятнал свою честь, обвиняя различных лиц без даже плохого оправдания в виде принуждения. Позже он искупил этот позор безупречным поведением.

Трахал также был оратором, но в нём доминировала «телесная красноречивость», из-за чего его речи много теряли при чтении. Он обладал выдающимися внешними данными: высоким станом, огненным взором, величественным челом, выразительной жестикуляцией и, главное, самым прекрасным, густым и благозвучным голосом, какой только можно представить. Квинтилиан отмечает, что когда Трахал выступал в базилике Юлия, где одновременно заседали четыре суда, его слышали все, за ним следили, и – к досаде коллег – аплодировали сразу с четырёх трибуналов [1]. Его стиль соответствовал напыщенности произношения. Он любил пышность слов, звучные термины, фразы, заполняющие рот. Мы ещё упомянем о нём далее.

Нерон, погружённый в непристойные удовольствия, унижавшие его достоинство, вернулся в Неаполь для театральных представлений, когда узнал о восстании Виндекса в Галлии. Сохранившиеся источники не указывают иной причины этого мятежа, повлёкшего ужасные последствия, кроме отвращения к преступлениям принцепса, тиранившего человечество. Гай Юлий Виндекс, галл-аквитанец по рождению, потомок местных древних царей, чей отец, став сенатором при Клавдии, передал ему право и надежду на ту же должность, сочетал в себе качества, опасные для тирана: активность, ум, военный опыт, отвагу, а также героическую внешность. Возмущённый бесчинствами Нерона, он знал, что галлы тяготятся непосильными налогами. Будучи командующим в Галлии, он собрал собрание, где обличал Нерона, изображая его всеми мерзкими красками, которых тот заслуживал. Особо он подчёркивал унижение императорского величия ролью музыканта и актёра:

«Я видел, как он пел и играл на сцене, принимал любые роли. Не зовите его более Цезарем, императором, Августом – не оскверняйте эти священные имена. Он желает, чтобы его звали Тиестом, Эдипом, Алкмеоном, Орестом – именами, кои ему под стать. Сбросьте же позорное ярмо! Отомстите за себя, за римлян, верните свободу миру!»

Виндекс, понимая нужду в поддержке, тайно обратился к Гальбе, наместнику Тарраконской Испании, чьё знатное происхождение и слава делали его кандидатом на высшую власть, если трон опустеет.

Гальба, уже упоминавшийся нами, но требующий здесь подробного представления, происходил из рода Сульпициев – одного из древнейших в Риме, возвысившегося после изгнания царей. Его мать, Муммия Ахаика, была внучкой Муммия, разрушителя Коринфа, и правнучкой Квинта Лутация Катула, украшения Республики, уступавшего в могуществе Помпею и Цезарю из-за своей добродетели. Гальба особо гордился родством с Катулом, неизменно добавляя к титулам: ПРАВНУК КВ. КАТУЛА КАПИТОЛИЙСКОГО.

Он родился 24 декабря 747 г. от основания Рима (за 18 лет до смерти Августа). Покровительствуемый Ливией [2], которой он приходился роднёй, он достиг должностей раньше законного возраста. Консулом при Тиберии (784 г. от основания Рима) он сменил Гн. Домиция, отца Нерона, а его преемником стал отец Отона, будущего императора.

Калигула доверил ему командование легионами Верхней Германии. Как уже упоминалось, он прославился там военным умением, строгой дисциплиной и мудрым отказом от предложений занять трон после смерти Гая.

Клавдий, весьма довольный его умеренностью, без обычной в таких случаях жеребьевки назначил его проконсулом Африки, дабы своим благоразумием он восстановил спокойствие в этой провинции, волнуемой внутренними раздорами и набегами варваров. Его двухлетнее управление принесло пользу населению и удовлетворение принцепсу. Здесь он проявил себя как ревностный поборник справедливости и порядка. Он вникал даже в мельчайшие детали, в которых, возможно, был более искусен, нежели в масштабных предприятиях. Светоний приводит два примера, один из которых демонстрирует похвальную строгость, а другой – удачную остроту ума.

Во время похода, когда припасы стали скудными и дорогими, один солдат, у которого остался лишний бушель [3] зерна, продал его за сто денариев. Гальба, справедливо возмущенный такой бесчеловечной жадностью, запретил продавать этому солдату зерно, когда у того оно закончится, что обрекло его на голодную смерть. Другое дело менее значительно. Речь шла о вьючном животном, на которое претендовали двое частных лиц. Поскольку доказательства с обеих сторон были неубедительны, Гальба приказал отвести животное к его обычному водопою, закрыв ему голову, там открыть глаза, отпустить его и постановил, что оно достанется тому из спорщиков, к кому оно направится после водопоя.

Он также поддержал свою военную славу в Африке: одержав несколько побед над варварами, тревожившими провинцию, и освежив память о своих подвигах в Германии, он удостоился триумфальных отличий; по возвращении в Рим он был почтен тремя жреческими должностями, которые обычно занимали первые граждане. Затем он провел несколько лет в частной жизни, поддерживая порядок в доме, экономя в расходах, гордясь древней бережливостью, которая приносила ему похвалы, пока он оставался частным лицом, но казалась скупостью и мелочностью, когда он достиг верховной власти.

Любовь к простоте, спокойствию и уединению избавила Гальбу от многих опасностей. Вероятно, это спасло его от ярости Мессалины, погубившей столь многих знатных людей, и от мести Агриппины, считавшей себя лично оскорбленной им. Ибо, овдовев после Домиция, Агриппина, поскольку Гальба был очень богат, задумала выйти за него замуж, хотя он уже состоял в браке. Она делала ему намеки и домогалась его с такой наглостью, что свекровь Гальбы публично упрекнула эту принцессу в многолюдном кругу дам и даже ударила ее рукой. Отвергнутая таким образом, Агриппина впоследствии, став женой Клавдия, могла бы отомстить, но другие заботы заняли ее, а Гальба вел жизнь, способствующую забвению.

Однако он не считал себя в безопасности, о чем свидетельствует его привычка всякий раз при выезде, будь то путешествие или простая прогулка, брать с собой миллион сестерциев золотом [4] – как полезный и необходимый ресурс на случай, если ему внезапно придется бежать или подкупить тех, кто будет послан его убить.

Так он пребывал в безвестности, когда Нерон назначил его наместником Тарраконской Испании в 812 году от основания Рима. Бурр и Сенека еще имели некоторое влияние и использовали его для продвижения достойных людей.

Гальба управлял этой провинцией сначала с присущей ему активностью, доводя строгость до суровости. Он приказал отрубить руки нечестному банкиру и, чтобы пример был более впечатляющим, распорядился прибить их к конторке виновного. Он приговорил к распятию опекуна, отравившего своего подопечного, наследником которого он был. И когда этот несчастный, обладавший статусом римского гражданина, взывал к законам, умоляя о менее мучительной и позорной смерти, Гальба, делая вид, что прислушивается к его доводам, приказал приготовить для него в виде исключения крест, выкрашенный в белый цвет и выше обычного. Все прочие обязанности своей должности он исполнял с такой же твердостью.

Но, видя, что Нерон, оставленный наедине с дурными советниками, день ото дня становится все более враждебным к любой добродетели, Гальба стал опасаться, что чрезмерное усердие вызовет подозрения у этого жестокого принцепса. Поэтому он позволил себе намеренную нерадивость и избегал всего, что могло привлечь к нему внимание. Он говорил, что никто не принуждает отчитываться за бездействие. Вместо того чтобы пресекать злоупотребления откупщиков, разорявших провинцию, он лишь открыто выражал сочувствие народу, и люди были благодарны ему за эту снисходительность, понимая, что большего он сделать не может. Также им нравилась свобода сочинять, распространять и петь сатирические стихи, в которых они мстили за тиранию Нерона.

Легко понять, что верность Гальбы висела на волоске и что Виндексу не составило бы большого труда разорвать столь слабую связь. Однако из осторожности, сдержанности, а также по природной робости и возрасту Гальба не ответил на первые письма от этого благонамеренного мятежника, столь расположенного к нему. Он лишь хранил его тайну и не поступил, как некоторые другие легаты или наместники, которые, получив предложения от Виндекса, донесли на него, предав замысел, который впоследствии сами же поддержали.

Виндек прекрасно понял молчание Гальбы и, рассчитывая на него, с величайшим рвением продолжил исполнение своего плана. Он поднял множество галльских племен, среди которых особенно выделяются эдуи, секваны и арверны. Лионцы остались верны Нерону, своему благодетелю, и именно поэтому их извечные соперники, вьеннцы, горячо поддержали сторону Виндекса, который вскоре оказался во главе стотысячного галльского войска. Располагая такими силами, он не сомневался, что устранил препятствия, сдерживавшие Гальбу, и вновь написал ему, призывая прийти на помощь империи и возглавить мощную лигу, которой не хватало только его имени. Одновременно Гальба получил письмо от императорского легата в Аквитании, приглашавшего его совместно выступить против Виндекса.

Он находился тогда в Картахене, где проводил ассизы [судебные заседания] своей провинции. Он собрал в совет своих друзей и ближайших доверенных лиц и спросил их мнение по этому важному делу. Некоторые колебались и предлагали подождать, какое действие произведет в Риме известие о движении в Галлии. Т. Виний, командовавший под его началом единственным легионом провинции, решил вопрос рассуждением, не допускавшим возражений. «Держать совет о том, останемся ли мы верны Нерону, – сказал он, – значит уже изменить ему. Поэтому с этого момента мы должны считать его своим врагом и, следовательно, принять дружбу Виндекса; разве что мы предпочтем объявить себя его обвинителями и начать против него войну на том основании, что он желает, чтобы римский народ имел императором Гальбу, а не тирана Нерона». Это столь решительное само по себе рассуждение было подкреплено известием, полученным Гальбой, о том, что тайные приказы были отправлены прокураторам с целью убить его. Таким образом, в обстоятельствах, которые оставляли ему выбор только между империей и смертью, он без колебаний решился восстать против Нерона.

Чтобы иметь повод заявить о своем решении, он назначил аудиенцию, на которой должен был освободить рабов, кому их господа пожелают даровать свободу; и в то же время тайно распустил слух о своем истинном замысле, что собрало вокруг его трибунала толпу людей из всех сословий, чьи чаяния стремились к перевороту. Выйдя занять свое место, он выразил свои чувства эффектным жестом. Перед ним несли изображения тех, кто был осужден и казнен Нероном; а рядом с ним стоял молодой изгнанник знатного происхождения, которого он вызвал с одного из Балеарских островов. Заметив радость и оживление на всех лицах после этого вступления, он добавил речь, в которой окончательно сбросил маску, перечисляя преступления Нерона, оплакивая несчастье республики и столь многих великих людей, ставших жертвами жестокости этого тирана. Все аплодировали и единодушно провозгласили Гальбу императором. Но он не пожелал присваивать себе по собственному произволу атрибуты верховной власти и удовлетворился скромным титулом наместника сената и римского народа. Согласно Диону [5], это провозглашение Гальбы произошло 3 апреля.

Затем он принял меры, соответствующие сделанному шагу. Он набрал ополчение в провинциях, составил нечто вроде сената из всех окружавших его лиц, наиболее достойных по своему положению, благоразумию и возрасту, и сформировал охрану из молодых римских всадников.

Мятеж Гальбы был ударом грома для Нерона. Он оставался равнодушным к восстанию Виндекса и получил известие о нем в Неаполе с такой беспечностью и спокойствием, что даже подумали, будто он этому рад и внутренне поздравляет себя с тем, что получил предлог разграбить по праву войны богатые провинции Галлии. Он, как обычно, отправился на зрелища и с таким же живым интересом наблюдал за состязанием атлетов, как если бы у него не было других забот. Когда прибыли новые гонцы с депешами, указывавшими на возрастающую опасность, он не был более взволнован и лишь пригрозил, что мятежники плохо кончат. Одним словом, он провел восемь дней, не отвечая никому, не отдавая приказов, не принимая никаких мер и храня глубокое молчание обо всем происходящем.

Наконец, выведенный из своей апатии частыми и оскорбительными прокламациями, которые Виндекс расклеивал в городах Галлии и рассылал копии в Рим, Нерон написал сенату, призывая его отомстить за обиды, нанесенные императору и республике. Но этот вопрос занимал его так мало, что он даже не оставил своих ребяческих забав. Все еще обожая свой голос, он оправдывался за то, что не приезжает в Рим, ссылаясь на охриплость, которая заставляет его беречься. Больше всего его задевало среди яростных нападок Виндекса то, что его называли плохим музыкантом и Эненобарбом вместо Нерона. Он заявил, что вернет себе родовое имя, в котором его упрекали, и откажется от усыновленного. А что касается первого пункта, то он объявил его явной ложью, достаточной, чтобы дискредитировать все остальные обвинения врага: он не понимал, как можно обвинять его в невежестве в искусстве, которое он столько лет столь тщательно совершенствовал; и он спрашивал у каждого из окружающих, прав ли он, и знают ли они музыканта лучше него.

Между тем известия становились день ото дня все тревожнее, и Нерон вернулся в Рим в смятении и беспокойстве. По дороге предзнаменование, которое даже Светоний называет пустячным, успокоило этого принцепса, который ко всем своим порокам и крайней безбожности добавлял суеверие. Он заметил на древнем памятнике изображение галльского воина, поверженного и повергнутого ниц римским всадником, который тащил его за волосы. Увидев это, он вскрикнул от радости и воздал хвалу небу, пославшему ему столь благоприятное знамение. Воодушевленный столь веским основанием для надежды, по прибытии в Рим он не созвал сенат и не обратился с речью к народу. Лишь вызвав нескольких знатнейших сенаторов и после очень краткого совещания, он с любопытством показал им водяной орган. Изобретение не было новым, но недавно усовершенствованным. Нерон объяснял этим важным сенаторам каждую часть инструмента, его применение, трудности, добавляя с ироническим тоном, что, если Виндекс позволит, он сыграет на этом органе в театре.

Восстание Гальбы положило конец этим комическим сценам. Его репутация была такова, что, как только Нерон узнал, что тот выступил против него, он счел себя погибшим. Он получил эту новость во время трапезы и тут же опрокинул стол ударом ноги, разбив два хрустальных сосуда огромной ценности. За этим припадком ярости последовало нечто вроде изнеможения. Он упал, как мертвый, не произнеся ни слова. Наконец, придя в себя, он разорвал на себе одежду, бил себя по голове, крича, что его судьба и жизнь кончены. Его кормилица попыталась утешить его, напомнив, что другие правители тоже переживали подобные несчастья: «Нет, – сказал он, – мое несчастье беспримерно. Я единственный, кто при жизни видит, как моя империя переходит к другому».

Он, однако, понял, что эти стенания не избавят его от опасности, и, чтобы проявить хоть какую-то решимость, назначил награду за голову Виндекса и добился от сената объявления Гальбы врагом государства. В соответствии с этим указом он конфисковал и выставил на продажу имущество, принадлежавшее Гальбе в Риме и Италии, а его доверенного вольноотпущенника Икела, управлявшего его делами в его отсутствие, бросил в тюрьму. Эти акты мести никого не испугали. Гальба ответил тем же и приказал продать владения Нерона в Испании, на которые нашлось множество покупателей; а Виндекс осмелился заявить: «Нерон обещает десять миллионов сестерциев [6] тому, кто убьет меня; а я обещаю свою голову тому, кто принесет мне голову Нерона».

Гнев этого принца обрушился не только на тех, кто открыто объявил себя его врагом. Если верить слухам, которые, впрочем, вполне соответствовали его наклонностям и характеру, он строил самые ужасные и кровавые планы. У него возникла мысль приказать заколоть всех наместников провинций и военачальников, как будто они все сговорились против него; отправить убить всех изгнанников на островах; истребить все галльские семьи в Риме; отдать Галлию на разграбление солдатам; наконец, отравить весь сенат и сжечь город, приняв жестокую предосторожность – выпустить диких зверей на народ во время пожара, чтобы помешать тушению. И добавляют, что если он не осуществил эти ужасные замыслы, то лишь из-за трудности их исполнения, а не из-за раскаяния.

Тем не менее он остановился на единственном разумном решении – лично возглавить борьбу с мятежниками. Он сформировал легион из моряков; отозвал отряды из армий Германии, Британии и Иллирии, которые по его приказу двигались к войне с албанцами; назначил военачальников, среди прочих Петрония Турпилиана, которого отправил во главе войск, в то время как сам оставался в Риме, чтобы собрать больше сил. Прежде всего он приказал двум консулам сложить полномочия и занял их место единолично, как будто галлов можно было победить только консулом.

Он изнурял город наборами людей и денег. Сначала он приступил к вербовке граждан по старинному обычаю, вызывая их по трибам. Затем, недовольный теми, кто являлся, потребовал, чтобы каждый хозяин предоставил ему определенное количество рабов для солдат, отбирая только самых крепких и надежных, не исключая даже тех, чья служба в доме наиболее важна и незаменима – управляющих и секретарей. Он ввел общий налог на всех жителей Рима, в зависимости от их положения. Он приказал квартиросъемщикам немедленно внести в казну годовую плату за жилье. И как будто этих поборов самих по себе было недостаточно, он стал крайне придирчив к качеству денег, требуя самого чистого золота и только новую, хорошо отчеканенную монету. Эта строгость вызвала ропот: многие объединились, чтобы отказаться платить, открыто заявляя, что было бы справедливее заставить доносчиков, нажившихся на крови граждан, вернуть награбленное. Начинавшийся голод еще больше усилил всеобщее недовольство, тем более что в это время прибыл корабль из Александрии, груженный не зерном, в котором нуждались, а нильским песком для придворных борцов.

То, как использовались собранные с народа деньги, не способствовало успокоению жалоб. Ибо первой заботой Нерона в подготовке к экспедиции был выбор повозок для перевозки его музыкальных инструментов и вооружение его наложниц, которых он намеревался взять с собой, в стиле амазонок. Он и не думал о серьезной войне и, возвращаясь к своим глупостям, говорил доверенным лицам, что, прибыв в провинцию, явится к мятежникам без оружия и ограничится тем, что будет горько плакать перед ними; что так он вернет их к повиновению, а на следующий день, среди объединенных и ликующих армий, сам радостный и торжествующий, отпразднует победу песнями и стихами, которые нужно было сочинить для него заранее [7]. И в то время как древние римляне в великих опасностях обычно давали обеты богам – жертвы и храмы, – он поклялся, что, если сохранит власть и состояние, сыграет на сцене на флейте, гидравлическом органе, волынке и завершит выступление ролями гистриона и пантомима.

Пока этот легкомысленный дух [Нерон] смешивал ребяческие фантазии даже с заботами, которые настоятельно требовали его дела, опасность возрастала все более. Провозглашение Гальбы [императором] стало сигналом для всей империи. Ни один из тех, кто имел какое-либо командование, не остался верен Нерону. Отон, некогда спутник его удовольствий, а затем десять лет пребывавший в изгнании в Лузитании с титулом пропретора, первым перешел на сторону Гальбы и выказал ему великое рвение – но корыстное, как мы увидим впоследствии. Он отдал ему всю свою золотую и серебряную посуду для чеканки монеты; а так как рабы Гальбы не знали, что значит служить императору, Отон предоставил ему многих из своих, которые отлично понимали придворные обычаи и манеры.

Примеру Отона последовали все наместники провинций и военачальники, кроме двоих, которые, сбросив ненавистное ярмо Нерона, не объявили себя сторонниками Гальбы. Клодий Макер в Африке захотел сам стать во главе партии. Виргиний Руф, командовавший легионами Верхнего Рейна, имел совсем иные намерения, но писатели, дошедшие до нас, объясняют их недостаточно ясно. Поскольку он играл весьма выдающуюся роль в рассматриваемой нами революции, важно тщательно собрать все, что касается его личности и мотивов его необычного поведения.

Виргиний был незнатного происхождения, сыном простого римского всадника, что не помешало ему стать ординарным консулом при Нероне, а затем получить важную должность командующего легионами Верхней Германии. К военной активности и опыту он присоединял великую умеренность и строгую приверженность законам и здравым принципам управления. Вследствие такого образа мыслей, хотя он и не был расположен к Нерону, чья чудовищная тирания объединила всех против него, он не одобрил восстания Виндекса, считая, без сомнения, дурным примером, чтобы галлы, покоренные римским оружием, взялись давать Риму императора. Он расценил этот шаг как посягательство на величие республики и решил отомстить за него.

Итак, он со всеми своими силами осадил Безансон, державший сторону Виндекса. Тот поспешил на помощь осажденному городу. Но поскольку Виндекс боролся только против Нерона и не сомневался, что Виргиний разделяет его чувства относительно этого принца, он, прежде чем вступить в бой, попытался вести переговоры, которые сначала увенчались успехом. После взаимных посланий два полководца встретились и договорились действовать сообща против Нерона. Мы не знаем больше подробностей, ибо Тацит [здесь] нам не помогает. Поэтому, не пытаясь раскрыть тайну, оставшуюся сокрытой, мы ограничимся голыми и бесстрастными фактами. Виндекс, по согласию с Виргинием, хотел войти в Безансон. Римские легионы, не знавшие об условиях соглашения между полководцами, решили, что галлы идут на них войной, и, увлеченные старой ненавистью, яростно бросились на них. Галлы не ожидали этой атаки. Тем не менее они мужественно выдержали ее, и битва завязалась помимо воли полководцев, которые не смогли сдержать пыл солдат. Победа, долго остававшаяся нерешенной, наконец склонилась на сторону легионов. Двадцать тысяч галлов пали на месте, а Виндекс в отчаянии покончил с собой.

Тогда Виргинию стоило только пожелать, чтобы стать императором. Победоносная армия, разбив и растоптав изображения Нерона, громкими возгласами предложила своему полководцу все титулы верховной власти. Когда он отказался, один солдат крупными буквами написал: «ВИРГИНИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ». Скромный полководец приказал стереть написанное и с твердостью, не оставившей солдатам никакой надежды его переубедить, объявил, что распоряжаться империей принадлежит не им, а сенату и римскому народу.

Армия с неудовольствием перенесла этот отказ, и в досаде была готова снова обратиться к Нерону. Ибо она не питала никакой склонности к Гальбе; да и сам Виргиний не внушал своим солдатам симпатий к нему. Противоречило его принципам поддерживать избрание, совершенное в tumultе [суматохе, беспорядке] и без участия власти сената и народа. Поэтому, хотя Гальба и уговаривал его, написав ему после смерти Виндекса и приглашая присоединиться к нему и действовать заодно, он не сделал ни шага в его пользу; будучи против Нерона, равнодушный к Гальбе, он проявлял приверженность только республике.

Это столь благородное поведение, без сомнения, было мотивировано глубоким убеждением Вергиния, что величайшим бедствием для империи стало бы привыкание солдат распоряжаться ею по своему произволу. Не будем унижать столь редкий в истории пример умеренности подозрениями в корысти. Тацит [8] писал, что оставалось сомнительным, не стремился ли Вергиний к верховной власти. Действительно, он не поступил бы вопреки своим принципам, если бы принял императорскую власть из рук сената и римского народа. Но, с другой стороны, факты свидетельствуют, что он мог бы стать императором, если бы твердо этого захотел, не утруждая себя выбором средств. Он неизменно заявлял, никогда не отступая от своих слов, что назначить императора – право сената и народа. Он считал – и в этом нет сомнений – что солдат создан для повиновения, а не для того, чтобы навязывать государству своего повелителя. Он понимал изначальный порок монархии Цезарей, основанной на силе, а не на законах; установленной сначала военными, а затем лишь подкрепленной декретами сената. Он хотел исправить этот порок и вернуть гражданской власти превосходство, которое ей принадлежит над военной. Последующие события лишь подтвердят мудрость его взглядов.

К этим размышлениям можно добавить, что Вергиний, чей ум, по-видимому, был проницательным, возможно, разглядел в Гальбе ту неспособность, которую вскоре ясно выявило его слабое и неудачное правление. Достоверно известно, что он не выступил в его поддержку; а Гальба, потеряв Виндекса, бывшего его главной опорой, и не найдя другой помощи, впал в крайнее смятение. Половина его кавалерии уже выразила желание покинуть его, и лишь с большим трудом удалось убедить их остаться верными. Более того, он едва избежал убийства от рук рабов, которых ввел в его дом вольноотпущенник Нерона. Потрясенный множеством угроз, он удалился с немногими друзьями в Клунию [9], где больше предавался сожалениям о прежней безмятежности, которой он легкомысленно предпочел тщетные надежды, чем заботе о принятии мер для успеха своего предприятия. Если верить Светонию, он был близок к тому, чтобы вовсе отказаться от жизни.**

Если бы Нерон не был всеми ненавидим, этот момент был бы благоприятен для восстановления его власти. Но хотя его соперник и не внушал страха, сам он был еще более покинут. Его пороки стали его злейшими врагами, и их одного оказалось достаточно для его гибели. Ни одна армия не сохранила ему верности; римский народ яростно выказывал ненависть, которую долго был вынужден скрывать. Нерон довершил свое падение, вызвав всеобщее презрение своей трусостью.

Он покинул дворец и, получив от Локусты яд, который спрятал в золотой шкатулке, удалился в Сады Сервилия, о которых уже упоминалось. Там, не имея иной мысли, кроме бегства в Египет, он отправил в Остию доверенных вольноотпущенников с приказом подготовить флот; одновременно он лично зондировал настроения центурионов и трибунов преторианских когорт, желая узнать, согласятся ли они сопровождать его. Но все отказались под разными предлогами; один даже ответил ему стихом Вергилия: Usque adeone mori miserum est? («Неужели так уж страшно умереть?»).

Лишившись этой надежды, он метался между тысячами других планов, рожденных малодушием. Он думал броситься в объятия парфян или даже самого Гальбы. Чаще всего он возвращался к мысли взойти на ораторскую трибуну и, испросив прощение за прошлое, а если не полное помилование, то хотя бы пост префекта Египта. После его смерти в его бумагах нашли речь, составленную по этому плану. Но он не осмелился осуществить замысел, боясь, что народ растерзает его прежде, чем он достигнет форума.

Преторианские когорты, с самого своего основания связанные особыми узами с домом Цезарей, а также подкупленные щедротами Нерона (которых они получили больше всех), до сих пор не присоединялись к всеобщему мятежу и продолжали охранять принцепса. Это была последняя опора, которой лишил его Нимфидий Сабин, один из префектов претория, вполне достойный нанести Нерону смертельный удар – столь же великий негодяй, как и тот, кого он предавал.

Этот человек, чьё безумное честолюбие осмелилось претендовать на верховную власть, был самого низкого происхождения, рождён от вольноотпущенницы, чьё крайне распутное поведение не позволяло с точностью установить отца её сына. Он называл себя сыном Калигулы, который, предаваясь самым необузданным порокам, иногда не гнушался даже сожительства с куртизанками. Он действительно походил на этого принца высоким ростом и диковатой внешностью. Однако, как отмечает Плутарх [10], дата его рождения опровергает приписываемое им себе происхождение: более вероятно, его отцом был гладиатор по имени Марциан, черты которого явно угадывались в нём. Мы не знаем, какими путями этот недостойный субъект достиг должности префекта претория. Он занял её, как я уже отмечал, после Фения Руфа. Пока благосклонность Нерона была ему полезна, он культивировал её, подражая его порокам. Когда же он увидел, что Нерон покинут всеми и сам себя предал, то решил окончательно столкнуть его в пропасть, чтобы возвыситься на его развалинах. Но он понимал, насколько чудовищное несоответствие между позором его рождения и императорской властью возмутило бы всех, если бы он сразу обнаружил свои замыслы. Поэтому он скрыл их под личиной усердного служения Гальбе.

Ему потребовалась ловкость, чтобы отвратить преторианцев от Нерона, несмотря на их глубокое почтение к имени Цезарей. Он воспользовался их знанием о плане принца бежать в Египет; и поскольку страх и уныние мешали Нерону показываться на людях, Нимфидий убедил их, что тот уже бежал. В то же время он пообещал им от имени Гальбы огромные суммы. Так он подорвал их верность: «он запятнал низостью мотива, – говорит Плутарх, – поступок, который сам по себе мог бы быть похвальным; и то, что могло стать служением человечеству, он превратил в предательство». Тигеллин и здесь остался верен себе. Столь же трусливый, сколь и злобный, после того как он воспитал Нерона в тирании, он бросил своего ученика в несчастье; и, будучи более виновным, чем сам принц, позволил ему одному нести наказание за преступления, которые сам же ему внушил.

Обещанная Нимфидием награда превосходила всякую меру. Она составляла тридцать тысяч сестерциев [11] для каждого преторианца и пять тысяч [12] – для легионеров армий, расквартированных по всей империи. Плутарх замечает, что для выплаты этого чудовищного вознаграждения пришлось бы причинить империи в тысячу раз больше зла, чем нанёс ей Нерон. Разумеется, оно так и не было выплачено; но именно это погубило Гальбу после Нерона и привело к ужасным и стремительным переворотам, словно к жестоким конвульсиям, в которых республика едва не погибла, – и Нимфидий, как первый виновник всего зла, первым же и был наказан.

Преторианцы, позволив убедить себя покинуть Нерона, отступили в свой лагерь и провозгласили Гальбу императором. Нерон, проснувшись около полуночи, был потрясён, узнав, что остался без охраны. Он вскочил с постели и разослал гонцов ко всем своим друзьям, чтобы собрать их на совет. Никто не ответил; так что в сопровождении горстки вольноотпущенников и рабов он сам пошёл из дома в дом, призывая их. Все двери оказались заперты; никто не откликнулся. Пока он бродил по улицам, слуги его опочивальни разбежались, прихватив с собой награбленное – его постельные принадлежности, мебель и даже шкатулку с ядом. Вернувшись, он впал в отчаяние и потребовал, чтобы разыскали его любимого гладиатора или кого-нибудь ещё, кто согласился бы его убить. Но никто не пожелал оказать ему эту мрачную услугу. «Что же! – воскликнул он. – У меня нет ни друга, ни врага!» Ему пришла мысль броситься головой в Тибр; но естественная любовь к жизни удержала его, и он выразил желание укрыться в каком-нибудь глухом месте, где мог бы оставаться в тайне, прийти в себя и собраться с духом. Фаон, один из его вольноотпущенников, предложил ему небольшую загородную виллу в четырёх милях от Рима. Нерон согласился и в своём нынешнем состоянии – босой, в одной тунике – накинул коричневый плащ, закрыл голову, прикрыл лицо платком и сел на коня, имея лишь четырёх спутников, среди которых был жалкий Спора.

Путь, хотя и короткий, был полон приключений. Его напугало землетрясение и молния, ударившая прямо перед ним. Он услышал шум и гул из лагеря преторианцев, крики солдат, проклинающих его и приветствующих Гальбу. Один прохожий, увидев его с его спутниками, сказал: «Вон те, кто разыскивает Нерона». Другой спросил его, какие новости о Нероне в городе. Его конь, испуганный запахом разлагающегося трупа на обочине, вздыбился; платок, скрывавший его лицо, упал, и один бывший преторианец узнал его и отдал честь.

Наконец он добрался до дома Фаона. Но не захотел войти через ворота, боясь быть узнанным; спешившись, он направился по тропинке через поле, заросшее тростником, во многих местах загромождённое кустами и колючками, так что ему не раз пришлось подстилать под ноги свой плащ, чтобы не пораниться. Добравшись до стены, в ожидании, пока проделают проход, Фаон предложил ему спрятаться в песчаном карьере. Но Нерон заявил, что не позволит закопать себя заживо, и предпочёл укрыться среди камышей. В этот момент он почувствовал жажду и, зачерпнув рукой воды из лужи, произнёс: «Вот и напиток Нерона [13]». Тем временем лаз в стене был готов; Нерон прополз в него на четвереньках и устроился отдохнуть в каморке раба на жалкой постели – дырявом матрасе под старой попоной. Терзаемый голодом и жаждой, он попросил еды и питья. Ему принесли чёрствый хлеб, от которого он отказался, и выпил лишь немного тёплой воды.

Как только в Риме стало известно, что преторианцы перешли на сторону Гальбы, а Нерон бежал, сенат собрался и, возобновив [14] осуществление суверенных прав, которые были опозорены их прежним носителем, объявил Нерона врагом государства и постановил подвергнуть его наказанию по всей строгости древних законов. В то же время сенат признал Гальбу императором и даровал ему все титулы и полномочия, совокупность которых составляла верховную власть; его декрет был одобрен и встречен всеобщим ликованием. Город огласился радостными криками. Храмы наполнились дымом благовоний; многие носили шапки – символы обретенной свободы.

Те, кто сопровождал Нерона в его убежище, предвидели этот исход и не переставали уговаривать его добровольной смертью предотвратить унижения и оскорбления, которыми ему грозили. Нерон не мог решиться. Он понимал необходимость: его терзали угрызения совести за свои преступления, и он в отчаянии повторял стих, который не раз декламировал на сцене, играя Эдипа: «Жена, мать, отец – все зовут меня к смерти» [15]. Но, неспособный на твердое решение, он медлил, откладывал, делал приготовления, чтобы выиграть время. Он приказал выкопать перед ним могилу по мерке своего тела, принести мраморные плиты для надгробия, доставить дрова, воду и всё необходимое для своих похорон. И при каждом таком распоряжении он проливал слезы, восклицая с горечью, в которой было что-то комичное: «Какой конец для великого музыканта!» [16]

Пока он тянул время, прибыл гонец от Фаона с постановлением сената. Нерон взял его из рук раба и, прочитав, спросил, что значит «наказание по всей строгости древних законов». Ему объяснили, какая казнь подразумевалась. Он узнал, что осужденного раздевают, зажимают голову в развилке вил и забивают до смерти розгами. В ужасе Нерон схватил два кинжала, которые взял с собой, попробовал их острие, но затем вложил обратно в ножны, заявляя, что роковой час еще не настал. То он уговаривал Спора начать погребальные причитания, как это было принято при оплакивании умерших, то умолял кого-нибудь подать ему пример и первым пронзить себя мечом; временами он корил себя за малодушие: «Я живу лишь для своего позора. Такое поведение недостойно Нерона – нет, совсем недостойно! Шутки неуместны. Ну же, соберись!»

Но медлить было нельзя: всадники, посланные схватить его, были уже близко. Нерон услышал их приближение. «Топот конских копыт, – воскликнул он, цитируя стих Гомера [17], – бьет мне в уши!» В тот же миг он вонзил кинжал себе в горло, но сделал это нерешительно. Тогда вольноотпущенник и секретарь Эпафродит помог ему, надавив на руку, и клинок глубже вошел в рану. Нерон был еще жив, когда вошел центурион, которому было поручено арестовать его и доставить в Рим. Офицер, прикрыв рану плащом, чтобы остановить кровь, сделал вид, будто хочет помочь. «Поздно, – ответил Нерон. – Такова ваша верность?» С этими словами он испустил дух.

Перед смертью он выразил желание, чтобы его голова не досталась врагам, а тело было полностью сожжено. Разрешение на это испросили у Икела, вольноотпущенника Гальбы, которого в начале волнений бросили в тюрьму, а теперь, освободив, наделили немалой властью (впоследствии она лишь возросла). Тот согласился, и похороны Нерона прошли без пышности, но с подобающими почестями. Его две кормилицы и наложница Акте собрали прах и поместили его в гробницу Домициев, его предков по отцовской линии.

Нерон умер на тридцать первом году жизни. По расчетам Евсевия, его правление длилось тринадцать лет, семь месяцев и двадцать восемь дней; отсчитывая от 13 октября, дня его восшествия на престол, получаем, что он погиб 11 июня. Заметили, что это тот же день, в который шесть лет назад он приказал убить свою жену Октавию. С ним пресеклась династия Августа – мудрого правителя, которому выпало несчастье трудиться ради потомков, совершенно его недостойных, и чьи кровные наследники стали бичом для мира, вызывая лишь ужас или презрение.

Я опустил все мнимые чудеса, которые, по словам историков, предвещали Нерону его падение. Что касается предзнаменований гибели дома Цезарей, об этом можно прочесть в моей «Истории Римской республики» (конец пятидесятой книги).

Остается сделать еще одно замечание о Нероне: этот государь, столь справедливо ненавидимый при жизни и в момент смерти, тем не менее нашел после кончины ревностных сторонников, чтивших его память. В течение многих лет находились те, кто украшал его гробницу цветами. Другие, еще более дерзкие, водружали его статуи в тоге на ораторской трибуне и публиковали от его имени эдикты, словно он был жив и должен был вот-вот явиться, чтобы отомстить врагам. Его имя пользовалось благосклонностью у многих простолюдинов и солдат; самозванцы присваивали его себе как рекомендацию, способную придать им вес, и в какой-то мере преуспевали.

Причину столь странного и порочного образа мыслей следует искать лишь в общем нравственном разложении. Нерон привлек солдат щедротами и ослаблением дисциплины; он забавлял народ непристойными зрелищами, в которых сам участвовал самым неприличным образом. Все пороки находили в нем открытого покровителя. Неудивительно, что в эпоху, когда древние добродетели были забыты и даже осмеяны, когда добродетель считали мизантропией, влекшей за собой гибельные беды, когда удовольствие было высшим законом, – порочное большинство любило правителя, потакавшего их склонностям, тем более что его жестокость уже не была на виду, а естественное сострадание пробуждали его несчастья.

Христиане, справедливо оценивающие добродетель и порок, никогда не меняли своего мнения о Нероне. Они всегда испытывали к его преступлениям должный ужас. Это закономерное чувство даже ввело некоторых в невинное заблуждение. В первые века Церкви было распространено мнение, что Нерон жив и ему уготована роль Антихриста.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «История», I, 90.

[2] Ливия Оцеллина, вторая жена отца Гальбы, усыновила своего пасынка, который в молодости вследствие этого носил имя Ливий Оцелла.

[3] Пятьдесят франков = 73 франка 52 сантима по расчёту г-на Летронна.

[4] Сто двадцать пять тысяч ливров = 183 809 франков 80 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[5] Дион приписывает ему девять месяцев и тринадцать дней правления. Гальба был убит пятнадцатого января следующего года. Сопоставление этих двух дат даёт указанную мной дату (по версии г-на де Тиллемона) дня провозглашения Гальбы императором.

[6] Один миллион двести пятьдесят тысяч ливров = 1 838 098 франков по расчёту г-на Летронна.

[7] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 54.

[8] ТАЦИТ, «История», I, 8.

[9] Некогда значительный город, ныне представляющий собой лишь деревню под названием Крунья или Корунья-дель-Конде, между Аранда-де-Дуэро и Осмой.

[10] ПЛУТАРХ, «Жизнь Гальбы».

[11] Три тысячи семьсот пятьдесят ливров = 5 514 франков по расчёту г-на Летронна.

[12] Шестьсот двадцать пять ливров = 919 франков по расчёту г-на Летронна.

[13] Hac est Neonis decocta. Это выражение означает воду, которую вскипятили, а затем охладили во льду. По свидетельству Плиния (XXXI, 3), именно Нерон изобрёл этот изысканный способ подготовки воды, чтобы пить её одновременно полезной и прохладной.

[14] См. примечания о природе правления, установленного Августом.

[15] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 46.

[16] СВЕТОНИЙ, «Нерон», 49.

[17] ГОМЕР, «Илиада», X, 555.