Страна Советов пела, как и любая другая – каждый день, в каждом доме, в отдыхе и на работе, на войне и в мирное время, – песня сопровождала жизнь каждого советского человека. Музыка Красной империи до сих пор с нами: Утесов, Пахмутова, Добронравов, Высоцкий, Магомаев… Мы узнаем эти мелодии с трех нот и подпеваем с любой строчки. В настоящей книге культуролог, историк и писатель Сергей Цветаев встраивает знакомую с детства музыку в исторический контекст. Причем делает это с таким мастерством, с таким знанием предмета и такой любовью к нему – что как будто заново открывает для читателя и саму Советскую страну, и ее волну. Волну, на которой она транслировала свои мечты и идеалы, фантазии и страхи, надежды и сомнения. Слушайте Советский Союз!
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
© С. Цветаев, 2025
© ООО «Евразийское литературное агентство», 2025
© П. Лосев, оформление, 2025
Мир был красным.
Он цвёл кумачом.
Давно и в детстве.
Где-то в основании его пылали костры Революции. Костры Октября. Будёновки, «бурнаши», горящий мост и твёрдая вера – проскочим! Потом была Священная Война. Великая Отечественная война советского народа. Ветераны в сквере Большого театра, гвоздики в руке, звон медалей, песни. Комок в горле. Был нерушимый мир. И посреди него снова была твёрдая вера – неисчислимые жертвы, принесённые на алтарь Победы, искупают всё: нет зла, мы будем жить вечно, рейхстаг повержен и Красная армия всех сильней.
Мы росли в царствии земном.
В славе поколения победителей.
Среди людей, выкованных из небесной стали.
А потом всё закончилось. И пионерские песни, и советская эстрада, и первомайские демонстрации, и радиоприёмник. Наступило всеобщее солнечное затмение. И Тухманов с его волошиными-мицкевичами-верленами-бодлерами стал просто смешон. Впрочем, как и Утёсов с его джазом. Мир упростился до кошелька. А мы – до благонамеренных потребителей.
И всё же, всё же. Время от времени мы приходим к сумрачному побережью, чтобы, подобно древним, встретить одну-единственную волну – волну памяти.
Вселенная СССР была настолько велика, настолько преисполнена и легендами, и героями, настолько блистательна в величии своём и так уязвима в своей идеалистической незащищённости. Сакрализация этой вселенной оказалась неизбежной. Выходит – было там и разумное, и светлое, вопреки злым языкам.
Ребёнок Страны Советов, я отдаю своей советской Родине ту малую часть долга, что в силах отдать. Отдаю этой книгой, собранной из колонок разных лет.
Быть может, музыка, о которой я пишу, – музыка Красной Империи – всё ещё живёт и в ваших сердцах. Тогда эта книга адресована вам – помнящим о времени идеалов, о времени свершений, о времени долженствования силы духа над суетливой мелочностью плоти.
Помните о непроходящем.
Слушайте Советский Союз!
«Передаём сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует пятнадцати часам московского времени. Говорит Москва. В столице пятнадцать часов, в Ашхабаде – семнадцать, в Караганде – восемнадцать, в Красноярске – девятнадцать, в Иркутске – двадцать, в Чите – двадцать один, во Владивостоке и Хабаровске – двадцать два, в Южно-Сахалинске – двадцать три часа, в Петропавловске-Камчатском – полночь».
Всё, что делали в СССР, имело ни с чем не сравнимый размах. И основательность. Более прочего – в деле культуры.
Это может показаться странным: тут бы против мировой агрессии выстоять, укрепить государство и армию. Но в том и сила и секрет Красного Проекта – и сам он, и его создатели опирались пусть и на несбыточное, казалось бы, но на возможное в принципе.
Шли сквозь стены, напролом, будто и нет никаких препятствий. И строили будущее без оглядки назад, без шума в ушах от «добрых» напутствий.
Слышите музыку вечности?
Она в аббревиатурах.
В нечитаемом и непроизносимом – как заклинания. Начиная со всемогущего Госплана (посмейтесь, посмейтесь – продлевает жизнь) и всевидящего ВЦСПС (поищите в инете, да обрящете) и заканчивая Музтрестом и Грампласттрестом Наркомата лёгкой промышленности. Производство пластинок на 78 оборотов в СССР росло нереальными темпами начиная с 1928 года. Кто в основном выпускал? «Апрелевский завод памяти 1905 года». Национализированный большевиками и вставший на службу Октябрьской революции.
Вот тут и крик поднять самое время: «Отняли! На чужом капиталистическом горбу в рай свой пролетарский! Сволочи!»
Да, да.
Можно подумать, неимоверная по своим масштабам и значимости фирма «Мелодия» – возникла из отнятого сама по себе. Так просто, между делом, превратившись в мировой бренд.
«И что же там было такое на тех пластинках?!»
А… Так вы, похоже, ничего не знаете о главном проекте советского винила?
Воистину грандиозная, не имеющая и близко никаких аналогов в мире вообще и в мире грамзаписи в частности, «Антология русской симфонической музыки». Она создавалась более двадцати пяти лет вместе с Евгением Светлановым и Государственным академическим симфоническим оркестром СССР, Геннадием Рождественским и Большим симфоническим оркестром Всесоюзного радио, Евгением Мравинским и Академическим симфоническим оркестром Ленинградской филармонии.
Полтора столетия русской классической музыки – тысячи часов звучания. Абсолютное культурное наследие, база в граните и, конечно, миллионными тиражами. «Зачем? На кой чёрт? Кто это покупал?!» Покупали, такие времена были – слушали люди, с удовольствием, и в стране советской, и за рубежом. Экспорт был феноменальный – может, потому, что мало кому в мире приходило в голову вот так системно заниматься классикой. От Глинки и Чайковского, Римского-Корсакова и Бородина, до Танеева и Ляпунова, Аренского и Калинникова.
Стравинский. Прокофьев. Шостакович. Шнитке.
Перечислять можно бесконечно.
Поражает маниакальное упорство советской власти в деле тотального просвещения нашего и «их» населения на предмет наших и «их» композиторов. Отдельные циклы формировались из студийного материала, записанного исключительно для выпуска на пластинках – по радио никогда и не транслировали эти записи в таком объёме. Скажем, все двадцать семь симфоний Николая Мясковского, все симфонии австрийца Антона Брукнера, все симфонии и симфонические поэмы финна Яна Сибелиуса и швейцарца Артюра Онеггера (его и посейчас считают одним из крупнейших композиторов XX века, именуя «Пикассо классической музыки»), абсолютно все симфонии и балеты Прокофьева.
Попадались ли вам в букинистах от музыки эти роскошные картонные короба с винилами «Мелодии» и подробными описаниями того, что там записано, включая комментарии дирижёров?
Однажды я набрёл на такое богатство. В одном неприметном месте. И даже не помню и не понимаю, как сумел дотащить до дома два огромных кофра, почти оторвавших мне руки…
Когда выпадает свободный день, день ничегонеделания, я слушаю классику – диск за диском – сторона «8», сторона «12»… Последний раз это была «Свадьба Фигаро» в исполнении Венского филармонического оркестра под управлением дирижёра Эриха Клайбера и хора Венской государственной оперы (видите – не только «хлебом советским»). Ленинградский завод «Мелодии», 1968-й. С бледно-лимонными яблоками. Увесистый, тяжёлый винил. И ни черта ему не делается из года в год.
Были у «Мелодии» и тиражи, подготовленные исключительно для экспорта; такие тоже можно найти в музыкальных букинистах. Но это никак не ущемляло внутренний рынок – всё доходило до всех, чтобы каждый тракторист знал Пушкина и слушал Бородина.
И что же вы не смеётесь злорадно? Не смешно?
Сегодня такая культурная интервенция просто немыслима.
Просто немыслима…
А почему?
Так вот «Мелодия».
Она была создана в 1964-м по приказу министра культуры Екатерины Фурцевой.
Объединив под одним лейблом всё, что имел в музыке Союз нерушимый. Апрелевский завод грампластинок как флагман. Подразделения звукозаписи и заводы в Москве, Ленинграде, Риге, Таллине, Вильнюсе, Тбилиси, Алма-Ате, Баку и Ташкенте.
Чтобы каждый тракторист.
И хлопкороб.
Когда-нибудь будут зачтены нам подвиги огромного, праведного труда того времени.
Московская студия (Всесоюзная студия грамзаписи) располагалась в здании бывшей Англиканской церкви в Вознесенском переулке – в то время это была улица Станкевича. Акустика запредельная – как ангелы пальцем показали. Были тут и реставрационные аппаратные (поднимали архивы и восстанавливали всё, что только могли), и выездные студийные комплексы для записи в других городах. Можете ли вы себе представить, что для увековечивания на виниле ансамбля старинной музыки, если вдруг не могла выехать в Архангельск или Тобольск звукозаписывающая бригада «Мелодии» из Москвы и писали силами на местах, то эту запись представляли в обязательном порядке столичному худсовету? И если что не так было с качеством – перезаписывали. Без стонов и возражений о растраченных бюджетах.
Только на детскую мультипликацию (а чего вдруг она именно «детская»?) работали два симфонических оркестра и семь дирижёров. И главный лейбл Страны Советов безропотно предоставлял нашему будущему всё лучшее: время, залы, таланты и тиражи. Ведь после выхода каждого мало-мальски популярного мультфильма на свет божий появлялась и пластинка с музыкой из этого мультика. И ладно там про зайчиков да белочек, а что творилось после сокрушительного триумфа «Бременских музыкантов»?! Такой же точно триумф – только на виниле. И из каждого окна – «Луч солнца золотого».
И кто всё это делал, создавал, обеспечивал?
«Всесоюзная фирма грампластинок „Мелодия“» – именно так и было написано на каждом яблоке. Каждого из винилов.
А ведь была серия радиоспектаклей. И для маленьких, и для больших. Одна «Алиса» Высоцкого чего стоит. Никто не может до сегодняшнего дня посчитать точный её тираж – и не потому, что воровали. А потому что архивы уничтожены. И потому что печатали тираж и его неоднократные допечатки все заводы всего бывшего СССР.
Такие были времена.
В 2012-м то, что осталось от «Мелодии», решило перевыпустить в Германии (у нас, видать, и негде?) памятный тираж «Алисы в Стране чудес». А ни одного альбома в идеальном состоянии и с идеальным конвертом в архивах найдено не было… Или вообще никакого не нашли. Так просили, чтобы люди несли свои – сканировать.
Впрочем, всякая империя по себе оставляет и величие руин, и горечь осознания потерь. Однако восстановим?
На то вся надежда.
Если что, музыкальные аппараты у нас тоже были. В кафе стояли. В барах. Бары у нас тоже были: люди там выпивали культурно, не менее культурно закусывали и слушали популярную музыку. Пять копеек в «меломан» – и любая из ста песен с пятидесяти заряженных в автомат сорокопяток производства «Мелодии». С выдавливаемой серединкой – прямо как в Штатах, к вашим услугам.
Были там и «всякие роки с джазами» – на тех пластиночках много чего западного проскакивало: и наши «буги-вуги», и твист вприсядку, и «Ландыши». Аппараты «меломан» производили для нас поляки на предприятии Unitra Fonica в городе Лодзь. Нам всё не до того было – космос; и нет тут иронии. Поставляли их в СССР в изрядном количестве. «Мелодии» пришлось наладить отдельный выпуск спецтиражей с маркировкой на яблоке «для аппаратов меломан / по заказу конторы Союзинвентарь / цена 2 р. 18 к.»
Это я к тому, что большевики странным образом (вроде как «дикари и исчадия ада») постоянно думали о культуре, о всяких её проявлениях и всё пытались культуру эту повсюду насадить с «особенной жестокостью» и всем подряд её настойчиво и нудно прививать.
То был и правда «Луч солнца золотого».
«Смех и радость мы приносим людям!»
А ещё вспомним про серебряный вагон выездной звукозаписи «Тонваген», он же вагон MCI, сотворённый в городе Лондоне тамошними умельцами и привезённый ими же и всякими дипломатами, замаскированными под шпионов, на Московскую выставку «Связь–80» в качестве троянского коня. Потрясать и изумлять столичную публику и чтобы знали, с кем дело имеют. Советская власть в лице фирмы «Мелодия» коня осмотрела, купила за бешеные сотни валютных тысяч, а шпионов из него вытрясла, а сам вагон и запустила по стране записывать камерные оркестры классической музыки и всякие народные хоры.
Ну а по ночам…
Ну а по ночам там же, в этом же вагоне, напичканном всеми благами звукозаписывающей цивилизации, звукоинженер Виктор Глазков помогал рок-группам «Аквариум», «Странные игры», «Алиса» и «Мастер» ваять свои первые альбомы, вероятно тоже вошедшие в мировую сокровищницу музыкального наследия человечества.
Говорят, такие вагоны были у Rolling Stones, в таких работали Deep Purple и Led Zeppelin.
Знаете, я не истекаю желчью – сам ведь пишу о джазе и роке постоянно.
Я о другом…
Вдумайтесь.
Какая зверская, какая неимоверная мощь и внутренняя сила должна была быть в людях, жизнь положивших на продвижение классической музыки, классического радиотеатра в первом в мире государстве рабочих и крестьян. Для этих самых рабочих и крестьян. Строивших мечту человечества (если уж по-честному, не отводя глаза в сторону) – пусть и в самом первом приближении.
Вдумайтесь.
Кто, когда такими вот средствами разжигал посреди ветров ледяных и стылой стужи – костёр. Для всех. Для каждого. Не жалея хвороста и дров.
Если что, в здании «Мелодии» снова англиканская церковь и службы там идут строго на английском языке. Зачем? Почему? Для кого?
А какая акустика была в рижской студии звукозаписи, что размещалась в здании Реформаторской церкви. Сами рижане-звукорежиссёры утверждали, что такой акустики нет нигде более во всей Прибалтике. А записи органа Домского собора, помните?
Что-то вроде легенд и мифов Древней Греции…
«Мелодия» объединяла на пике могущества двадцать одно предприятие, её продукция продавалась по всему миру буквально. Это была марка, сравнимая по мощи с ведущими западными лейблами. Да, в своей нише. И да – на высочайшем уровне.
А ведь времена бывали разные. В Великую Отечественную флагманский Апрелевский завод грампластинок эвакуировали практически со всем оборудованием в Кемеровскую область. Двадцать восьмого ноября 1941-го издан был приказ об организации на базе вывозимого из «Апрелевки» оборудования Беловского завода грампластинок, который разместили на площадях ремесленного училища станции Белово Томской железной дороги.
Не только танки. Не только снаряды. Не только… Как они тогда, в том аду, успевали про всё подумать? А в «Апрелевке» остался один маленький цех. Наверно, вы догадались, что он выпускал в полную мощь на пластинках в 78 оборотов – «Священную войну».
Нам не понять…
Но можно хотя бы отдать должное.
Перестав хихикать в кулачки, употребляя притом омерзительные словечки «нафталин» и «совок».
Такое поведение лишь подчёркивает величие ушедшей эпохи.
Впрочем, и её возвращение – приближает тоже.
«Мы своё призванье не забудем…»
«Нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свободы…»
Против собственной культуры.
Когда рассеялся дым сражений, когда солнце истории в дне текущем склонилось к закату – тогда считать мы стали раны…
Потери были чудовищны.
Противник, извечный наш враг с Запада, сумел не просто превратить в пустыню поле брани.
Он приложил немыслимые демонические усилия к искажению самого Будущего – чтобы ничто не смогло бы уже вырасти здесь, на выжженной и отравленной земле, не покалеченным, самодостаточным и целым.
Впрочем, враг наш обманулся. Его и всегда подводило самонадеянное высокомерие в отношении «диких варваров». А потому в его разумении битва была скорее выиграна – даже уверен был, что она выиграна.
А в это время мы, на тридцать первый год оглядевшись и отерев кровавый пот с лица, смогли, превозмогая боль, сказать себе главное: «Позиции, вверенные русскому солдату, удержаны совершенно. Французы не смеют более атаковать…»
Они же и американцы, немцы, японцы, англичане, австрийцы и прочая, и прочая, и прочая. Всякому мало-мальски грамотному человеку известно, из каких «земных пород» состояла наполеоновская или гитлеровская коалиции.
Здесь и следует признать – та, другая и следующая по счёту коалиция, что весьма преждевременно торжествовала свою пиррову победу на обломках Красной Империи, по «странному и загадочному» стечению обстоятельств состояла примерно из тех же ингредиентов, из тех же самых «земных пород».
Им лишь бы не было нас. А заодно и нашей культуры. А уж как такое получится – да наплевать совершенно.
Вот лишь бы не было. Вот лишь бы…
Но руки, как прояснилось в очередной раз по истечении времени, всё так же оказались коротки.
Наверное, это что-то наследственное. Мутация ненависти. Генно-демократический сбой.
Это с ними бывает.
С нашими бывшими врагами-союзниками-партнёрами и снова врагами.
Это у них периодически и всегда.
Крушение СССР и последовавшее за ним культурное безвременье, мне представляется, будет разумным именовать «эпохой Огонька» – эпохой бессовестных, лживых и до тошноты грязных измышлений. Они ещё назывались «историческими фактами». Называются, к величайшему сожалению, и теперь. Правда, всё реже.
В 90-е у нас в пылу битвы с самими собой и при помощи «добрых друзей» последовательно пали: Кинематограф, Литература, Книжное Дело, Живопись, Скульптура, Музыка – всё. Весь тот пласт монументального основания, скальных пород, на которых и держалась Идея. Что это всё вдруг с большой буквы? Китч и совковое невежество! Так ведь?!
Не правда ли?
Не Париж ли – столица Франции?
Когда рассеялся дым сражений, морок горбачёвской пиццы и дяди-Бориного самолётного колеса – мы узрели нечто, похожее на чудо. Быть может, мы к такому вовсе не были готовы. Но – сподобились.
Там, где была только смерть, там, где не оставалось ничего не вытоптанного «новыми и свежими веяниями западной культуры» – остались в целости, пусть и потрёпанные изрядно, все наши редуты и флеши.
Высоцкий на месте – хоть нам кол на голове теши – подгоняет, не даёт впасть в грех уныния, задаёт нужные и горькие вопросы:
С тракта проезжего мы уже слезли, свернули с Божьей помощью. Нам бы ещё окна к свету переставить – перерубить бы нам окна. А овраг – засыпать, чтобы не тянуло бы в дом сыростью.
А они Высоцкого из нас вытравить хотели…
Но задаваться нам не следует.
Я про музыку, поскольку, хоть и не искусствовед, а в музыке хоть что-то – да понимаю. Не в современной – в той, которая вне времени.
Вот Высоцкий – он вне времени.
Тридцать лет утюжили нас, как по гладильной доске.
А он всё здесь, посвежел даже голосом. Да и мы, выходит, понемногу отмокли – изготовились к рывку.
Не выросло у нас рока забойного, ну, не выросло! Так у нас и кукуруза не особо на севере росла. А мы при этом – живы и помирать не спешим. Несмотря на все эксперименты. Да и какие над нами эксперименты? Мы ж варвары – результаты, соответственно, не могут быть зачтены. В научных западных журналах.
Представляете, сколько боезапаса культурологического на нас извели! Какие умы надрывались, какие руки позолоченные впахивали не покладая себя!
А мы, как грибы после дождя, лезем и лезем в глаза Западу – тычем своими вековыми укладами.
Есть некое утешение в том, что не перемололи нас в барби-кенов, не расфасовали по четыре штуки в икея-пакеты, не отранжировали по степени нарастания кретинизма в приложении к айфону.
Не Париж ли (испуганно)?
Именно что Париж.
Столица Франции.
И мы всегда об этом знали.
А они – они о нас и такого не знают.
И уж чего большего – так и вовсе не ведают.
И не изведают никогда.
Для них Москва – столица территории.
Вот же наградил Создатель тупыми соседями по планете…
Всё нам тыкали Элвисом, «роллингами», резинкой для жевания, джинсами для ног. Вот, любите, сукины дети! Любите – и нас полюбите!
А мы… А мы и не полюбили. Потому что Элвис – это одно, а «вашингтонские ястребы» – совсем другое.
Да и джинсы мы теперь тоже сами умеем. Да и резинку. Остальное – научимся.
Гляньте, честное слово, и возрадуйтесь – ну никаким дустом нас не уничтожить! Если только мы себя сами. Но нам такое зачем?
Нам другое нужно: окна с оврага – на светлую сторону.
Всё у нас получится – иному не бывать.
Вперёд, друзья!
На что только не наткнёшься в сетевых безднах…
Подборка любимых песен Сталина. И тут да – прямо верить начинаешь, что «нескончаемым потоком текли люди» на сталинские дачи и там, развалясь поудобнее в креслах и чай с коньяком прихлёбывая, слушали они патефонные пластинки. Или – живые выступления приглашённых звёзд.
Столько «откровенных свидетельств».
Столько «воспоминаний очевидцев».
Так что же, эта песня была наиболее любима Сталиным? «Вперёд, друзья!»? Так-то да, если опираться на воспоминания очевидцев. Текст соответствующий. Про угнетённых. До Октябрьской революции очень модный был… шлягер. Всё больше по кабакам, но это от безыдейности. А после революции все песни каторжан (так их называли) стали вроде как государственной официальной повесткой.
Так именно эту песню более прочих любил Сталин?
И с чего вдруг мы стали выяснять вкусы вождя?
Ну как. Это же… модно. А что ел Микоян – говорят, только мороженое, и он его и придумал? А что пил Киров – говорят, только водку, но придумал её не он? А чем закусывал Берия – говорят, ничем, такой был характер у человека? А на дальней и ближней дачах – какие пластиночки имелись?
Понимаете? Подогревает читательский интерес. Поднимает аудиторию. Подписки. Приписки. Лайки. Белки. Стрелки.
«Сказывают, Сталин-то пел приятным тенором, а Калинин ему, значит, тихонько так подпевал! А пили они хванчкару, литрами! И так до утра…» А утром, чуть свет, – и на работу. До следующего концерта.
Или всё ж таки то была «Сулико»? Ведь Сталин, как ни крути, а грузин! И выходит, песни он должен был и петь, и любить какие? Правильно, грузинские! Беда какая… И что тогда делать с Утёсовым? А с Госджазом – оркестр такой был до войны, мощнейший, сплошь из звёзд первой величины и репертуар наивысшей пробы? А с божественным тенором Иваном Козловским, любимейшим певцом Иосифа Виссарионовича, как быть? А он, Козловский, тоже ведь с Госджазом выступал и даже записывался – блюз «Утро и вечер», танго «Беседка» – вся страна знала наизусть!
Это первый, классический перевод поэтессы Татьяны Сикорской, а изводов народных – найдёте великое множество. Но… Товарищ Сталин любил джаз? Вот прямо Гленна Миллера слушал? Слушал, факт. А как тогда быть с легендой про концерт Козловского в Кремле, и как правительство кинулось просить у Ивана Семёновича русских песен, а Сталин строго так и сказал: «Товарищ Козловский сам разберётся, что ему хочется петь, и сам определит программу. А хочется ему – исполнить арию Ленского из „Евгения Онегина“». И все зааплодировали и Козловский сразу арию и запел, и было то хорошо. И никакая это не легенда – Сталин шутить умел.
Так Сталин оперу любил? Можно уже как-то определиться?!
С чем вам хотелось бы определиться? И надо ли дальше перечислять, что именно и по каким таким причинам любил петь, слушать, выводить приятным тенором вождь советского народа товарищ Сталин? Увязли в компоте цитат и сомнительных слухов? Это всё потому, что за деревьями леса не видим.
Товарищ Сталин, будучи главой первого в мире государства рабочих и крестьян – как, впрочем, и творческой интеллигенции – формулировал для себя и претворял в жизнь постулаты исключительно понятные и простые: только всеобщее образование и всеобщая культура смогут создать духовный базис нового советского человека. «Духовный?!»
Товарищ Сталин Тифлисскую духовную семинарию окончил.
Стихи писал на грузинском – хорошие стихи, надо заметить.
Отличные отметки имел по всем предметам, не только по «Закону Божьему».
Это всё такое… «Краснопузые…» «Лаптем щи…»
Хватит уже.
Про джаз вот что скажу. Джазу у нас была прямо зелёная в стране дорога. Гонения на джаз – да, так и было, гонения – начались году так в 1948-м. И если задуматься, понятно почему.
Нас слили союзники, англичане и американцы. Каждый раз, когда думаю об этом, ловлю себя на крамольной мысли: слава богу, Гленн Миллер до этого не дожил. Слили в самом конце войны, не дождавшись Победы. Когда переговоры вели за нашей спиной. Когда на Курилы зарились.
Ну, обошлось. Не обошлось только с холодной войной – вот она обороты набирала год от года. И когда встал вопрос о «зловредных культурных влияниях», джаз угодил под раздачу…
По-разному можно к этому относиться. Перегибов во все времена хватало.
Слушал Сталин и джаз, и народные песни, и оперу, и по старой революционной памяти – песни каторжан. Да и пел – с удовольствием. Музыку любил человек. Искусство. И понимал, что и другим то искусство придётся очень даже кстати. Ценз качества был высокий. Абы что на сцену не пролезало. Не пускали большевики.
Понимаю! Всё понимаю. Звучит дико. Даже и невыносимо. Из дня сегодняшнего. Из полностью свободного от «бессмысленных запретов» дня. Однако ж – как есть.
Скажете, нет такого слова? Отчего нет? Вот же оно – написано.
Будто и не диафильм, и не кино, и не театр теней – всё сразу, про прошлую, оборвавшуюся в одночасье жизнь. Про не свершившееся и так никогда и не наступившее «цветущее мирное завтра». Кто помнит СССР, тот вспомнит и эти слова из газет, из журналов великой эпохи, которую именовали ещё «довоенное время».
Фильм «Сердца четырёх», а более того, заглавная его песня – мощнейший из её маркеров. Когда всё было возможно и все пути были открыты, но надвигалась буря неизбежной и страшной войны.
Войны, отнявшей всё, чем жили в первое советское мирное время – между Гражданской и Великой Отечественной.
Короткое время.
Яркое, как солнце в зените.
А потом были зенитки.
И доставали они со всех своих сил чёрные кляксы с крестами, что пришли рушить и наши дома, и нашу жизнь. Вернее – жизнь тех, кто был и жил до нас.
Когда я думаю о них, когда я думаю о времени, в котором они и созидали, и творили никем доселе невиданную реальность, приходит на ум одно: цивилизация титанов. Цивилизация великих воителей, бросивших вызов «обществу здравого расчёта и разумной конкуренции».
Хочется ещё добавить про «необходимое жизненное пространство» – тот здравый расчёт и та разумная конкуренция подразумевали удобное самоустройство за счёт нас – наших домов, наших земель, наших жизней и нашего будущего…
Пытаясь перенестись во времени в довоенную весну 1941-го, неизменно ощущаю столь острое биение жизни, что кажется: ещё одно мгновение, ещё одно мысленное усилие – и удастся раскрыть секрет, прозреть суть той несгибаемой веры и в дело своё, и в Победу, и в саму жизнь.
Тот самый секрет, что вёл каждого из них.
Мы можем только помнить и быть благодарными.
Евгений Долматовский, будущий фронтовой корреспондент и поэт своего поколения. Освобождённая Западная Белоруссия, зимняя финская, Великая Отечественная. Ранение в голову и руку в Уманском котле, плен, дерзкий побег. Переход линии фронта в ноябре 1941-го, проверки, проверки… Возвращение в строй в январе 1942-го в звании батальонного комиссара в дивизию Александра Родимцева, легендарного героя Сталинграда. Личное присутствие на подписании акта безоговорочной капитуляции Германии. Это всё Долматовский. А так-то – строчка одна – «автор текста»…
Ещё раньше, чем для ленты «Сердца четырёх», Долматовский совершенно случайно и в самый последний момент написал по просьбе режиссёра фильма «Истребители» (1939) Эдуарда Пенцлина стихотворение «Любимый город». Как бывает – фильм почти сняли и поняли: не хватает главной песни.
Это именно стихотворение, а не просто текст песни.
Потому что лётчики были тогда – да и сейчас безусловно – не просто герои. Они – боги-покорители небес.
И надо было о тех богах – простыми и понятными словами.
И чтоб насквозь. Каждого.
И Долматовский справился, как никто другой. На музыку стихи положил Никита Богословский.
И какие бы времена ни стояли на дворе, мы поём, вторя голосу Бернеса:
Несколько лет – да почти все тридцатые – тьма надвигающейся войны висела над нашей страной. СССР, между тем, не только не собирался сдаваться, а всеми силами к войне, как к жесточайшей неизбежности, готовился. Каково это? Видеть в клочья разорванную Европу. Знать о том, что творят фашисты.
И без всяких розовых иллюзий понимать: придёт тот день, когда потребуется встать в строй.
И сражаться. Не на жизнь, а на смерть.
Ведь враг не просто страшен – он лишён человеческого обличья.
Так вот и жили – веря в жизнь.
И пели песни – правильные.
Может, наивные. Может, провидческие. Не нам о том судить. Важно другое – поём, поём десятилетиями и будем петь и дальше.
«Сердца четырёх» – они с трудной судьбой. Фильм был принят худсоветом «Мосфильма» в феврале 1941-го. И не просто принят – признан безусловной удачей всего творческого коллектива ленты. Премьера была назначена на конец мая.
Но на майском творческом партактиве в Комитете по делам кинематографии Андрей Жданов разнёс ленту в пух и прах, как «не соответствующую грядущим событиям». Слишком водевильной, слишком весёлой показалась она тогда.
И я думаю: а если бы не «заметили»? Если бы пустили в прокат?
С какой горечью, быть может, смотрели бы её по всей стране. После 22 июня…
Лента пролежала на полке до осени 1944-го – Жданов был фигурой, «стальным ленинградцем», сложной личностью, но однозначно самоотверженной. Уж сколько на него вылили грязи за «светлые годы свободы»… Это, правда, другая история.
К зиме 1944-го потребовались фильмы про любовь. Про жизнь. По будущее завтра, которое становилось с каждым днём всё более возможным, зримым. Будущее после Победы.
И «Сердца четырёх» пустили в прокат 5 января 1945-го – под разгромную статью в «Правде» (что делать, бывало и такое) и абсолютный притом зрительский успех. Говорят, люди плакали в залах, не стесняясь слёз.
Плакали о том времени, о времени до Священной Войны, когда всё было так просто и так по-другому.
Ничего не вернуть. Вот только глядя на последние кадры ленты, где Галя и Шурочка Мурашова, а с ними старший лейтенант Пётр Колчин и учёный-биолог Глеб Заварцев машут нам руками и улыбаются – так искренне и так сердечно, из далёкого и вскорости страшного 1941-го – всё же верится, что вернуть можно.
Как и когда?
Нет ответа.
Есть только жизнь и судьба.
И путь – который каждому из нас надлежит пройти.
Определённо – ничто не могло смутить советскую власть.
Ни яхта. Ни лорд Гленарван. Ни Лондон. Ни прочие буржуазно-капиталистические декорации Жюля Верна. Советская власть умела разглядеть за любыми декорациями суть, глубинный смысл приключенческого повествования. «Дети капитана Гранта» (полностью опубликован в 1868 году), что ни говори, книга развлекательная, «роман для щекотания нервов» почтеннейшей публики.
И вот – этот самый роман та самая советская власть с блеском экранизирует в 1936-м. И ради чего?! Мало ли было тогда своих героев?!
Ради чего?
Чтобы мир воочию узрел: мы за преемственность подвига вне государств, наций и экономических укладов.
Мы за вечную эстафету крепости духа перед лицом пусть и самых страшных испытаний. Мы за Победу любой ценой.
То была эпоха пылающих сердец. Эпоха тектонических сдвигов сознания. Не тьму, нет, хоть и приписывают Красной Империи такое, не тьму несли мы миру – надежду на несбыточное, на построение царствия Божьего на земле – силами людскими, разумом, освобождённым от тысячелетнего рабского гнёта «сильных мира сего». Нелишне будет сказать, что не теми «сильными», а слабыми мира сего творится история.
Впрочем, тут уж кто на что учился и во что верует.
«Песенка Роберта». Она отпечатана в сознании каждого из нас, даже если и присутствует неистребимое желание песенку эту из сознания вытравить. Позабыть, чтобы жить не мешала. А ещё там про стальные мускулы, «про учёных, героев, бойцов» и прочую ерунду. Слова написал Василий Лебедев-Кумач. О его песенных текстах при случае будет разговор особый: «Священная война» – это он; как и «Легко на сердце от песни весёлой…».
Музыку написал Исаак Дунаевский. Вот о нём и поговорим.
Как там у древних?
«Всякому времени должно определить своё несравненное звучание».
Точно так получилось и в предвоенном СССР.
Дунаевский был мастером великим, одним из величайших в принципе. Принявшись за музыку к фильму «Дети капитана Гранта», кажется, всю свою мощь, весь свой внутренний огонь вложил он в воспевание жажды жизни. В воспевание счастья, обретаемого борьбой и трудом, испытаниями духа и тела, которые неизменно и всегда ведут к одному – к Победе.
Величественная, заставляющая выйти из оцепенения обыденности увертюра к фильму – вот пик его творений. Если бы можно было определить нерв эпохи, нерв того великого времени, если бы можно было облечь его в звучащую, зримую форму – это и была бы она, увертюра к «Детям капитана Гранта». Увертюра к приключенческому фильму по роману давно ушедшего в небытие французского автора.
Весь советский проект, вся метафизика его – были одним великим и страшным, никем прежде невиданным, захватывающим дух приключением. С обрыва в бездну, воспарив на крыльях, неведомо откуда взявшихся, и на вере в казалось бы немыслимое, никем и никогда недостижимое вовсе!
Потому и не удивляйтесь – «Дети капитана Гранта» имели ошеломляющий успех. А музыка из фильма, она стала гимном, святой заповедью – пусть и вопреки всему, а наша возьмёт!
Несколько слов о Роберте – это ведь он песенку поёт. Роберта сыграл двенадцатилетний мальчишка, школьник Яков Сегель. Помните, как лихо он сидит в седле? Всего-то – верховой езде его обучил за одну ночь Александр Птушко, который служил в Первой конной армии. Тот самый Птушко, что снял в 1935-м «Нового Гулливера» («Моя лилипуточка» – помните?), в 1939-м – «Золотой ключик», а после войны – известные и шедшие по всему миру фильмы-сказки «Илья Муромец», «Сказка о царе Салтане», «Садко».
В 1967-м Уолт Дисней самолично предлагал Птушко «любую кинематографическую площадку Америки». На что Александр Лукич, в свойственной одному ему манере, отвечал: «Благодарствую! Однако ж вынужден вам отказать. Моя съёмочная площадка – моя Родина. Россия!»
А мальчик Яков Сегель вырос, прошёл всю войну, орденоносцем вернулся в мирную жизнь. Отучился на режиссёрском факультете ВГИКа, пришёл на студию Горького и в 1956-м вместе со Львом Кулиджановым снял фильм «Дом, в котором я живу».
Если что, учениками мастерской Якова Сегеля были и Леонид Нечаев, и Станислав Говорухин.
Простая история, правда? Ничего примечательного. Жизнь как жизнь.
Нам бы сейчас такую.
Вот вам и развлекательное синема.
Вот вам и песенки Исаака Дунаевского.
Была там ещё одна, которая, как говорят, «и в труде и в бою помогает». Более прочего именно что в бою – «Песенка о капитане». Тоже на стихи Лебедева-Кумача. И на музыку Исаака Дунаевского. По мне, так лучший заряд бодрости, смелости и веры в Победу из всех существующих в «лёгком жанре» (ох и доставалось Дунаевскому при жизни за этот «лёгкий жанр»).
В лёгком жанре…
Иногда улыбнуться – означает победить смерть.
Это и есть несравненное звучание предвоенной советской эпохи.
Во всяком советском доме, в каждой квартире была стена. И висело на той стене радио. «Тарелка» ещё его называли. И лилось из той тарелки одноканальной – что?
Пропаганда. Правильно? На стихи Лебедева-Кумача и на музыку Исаака Дунаевского. А слушается, даже и сегодня – вот не оторваться.
А почему? А потому что правда.
Страна наша огромная, и нет ей ни конца ни края. И дышится в ней вольно, потому как духу нашему великому только в таких просторах и можно развернуться – аж до хруста в плечах!
Просторы.
Что русскому хорошо, то немцу смерть.
По мемуарам и воспоминаниям, более всего страдали от просторов наших гитлеровские танкисты. Вот был лес, который никак не мог кончиться, сразу за ним начинались бесконечные деревни, а сразу за деревнями – бесконечные поля, а за ними новые, а потом другие… Так, собственно?!
И сидели бы в своём курятнике тесном, где всё конечно. Чего к нам-то попёрлись? Тошнит, укачивает, мозг не считывает расстояний, а всё одно – лишь бы зубами ухватиться и клок оторвать. Сволочи…
А тарелка – она про своё.
Как хозяин. Настоящий. Не прискакавший невесть откуда с идеями облагораживания дикарей.
Это тоже называется «пропаганда». И если сделана та пропаганда хорошо, то и работает она безотказно, и всегда приходится к месту.
В том числе в решающие моменты истории.
Выступил Черчилль с речью в поддержку СССР вечером 22 июня 1941-го. Что он там сказал?
В 4 часа этим утром Гитлер напал на Россию. Все его обычные формальности вероломства были соблюдены со скрупулёзной точностью. Между странами действовал торжественно подписанный договор о ненападении. Германия не высказала ни единой претензии по поводу его невыполнения. Под прикрытием его ложных гарантий немецкие войска выстроили свои огромные силы в линию, протянувшуюся от Белого до Чёрного морей, и их военно-воздушные силы и бронетанковые дивизии медленно и методично заняли позиции.
Всё, что я знаю на текущий момент – русский народ защищает свою родную землю и его лидеры призвали к сопротивлению до последнего. Я вижу русских солдат, как они стоят на границе родной земли и охраняют поля, которые их отцы пахали с незапамятных времён. Я вижу, как они охраняют свои дома…
По окончании выступления Черчилля, не желая давать в эфир «Интернационал», который до 1944 года был официальным гимном СССР, Би-би-си транслирует песню «Широка страна моя родная».
Вот вам и исторический момент.
Сейчас тарелок на стенах домов и квартир наших нет. Разве что декоративные. Радио стало многоголосым, невероятно щедрым на предложение – хочется иногда, чтоб уже оно бы и помолчало. А песня… Песня остаётся с человеком. И с историей страны. С историей Родины.
И никогда и никто не поймёт, что же первично – пропаганда или истинное искусство, которое стало грозным оружием пропаганды.
Да и не надо ничего тут понимать.
Настоящее – оно и есть настоящее.
И не требуются к нему никакие многозначительные пояснения.
Включаем тарелку.
Пусть даже и внутреннюю.
Было время: мы ходили пешком под столами, и была там своя маленькая жизнь. А вверху, где взрослые жили-пировали, как и положено у нас в дни великие – на широкую ногу, чаще другого в майские дни звучало одно: «Лишь бы не было войны!..»
И сходились рюмки-бокалы.
Это навсегда осталось в крови.
Как заклинание, заговор от бешенства тупой и сытой жизни.
Альманах 1961 года выпуска, найденный мною, восьмилетним и беззаботным, в библиотеке Лесной Школы (был такой проект ВЦСПС), где много было про войну. Про нашу горькую и страшную Победу. Про лётчиков и моряков. Пехоту и танкистов. Про всех.
Я тогда и заболел той Войной. И долго мне снилось по ночам, что бегу через хлебное поле и не успеваю – срезают немецкие автоматчики. Сон этот неотступно настигал меня несколько лет. Уж и не знаю почему – память ли о прошлом, а может, и настоящее прошлое.
Тёмный зал с экраном в вечность и алой надписью – «Огненная дуга». Песни, от которых сжимались маленькие наши и наивные, честные сердца.
«Освобождение» я смотрел в кино с друзьями много раз – десять копеек, и война твоя. Почти каждый год фильм крутили по всей стране на большом экране. Мы ходили ватагой, орали что-то, на нас шикали иногда, но не особо. Больше всего мы любили, понятное дело, пятую серию – «Последний штурм». Это там мы впервые услышали:
С тех времён песня Ножкина застряла у меня в голове, и я при случае, когда было особенно тошно что-то нелюбимое делать, повторял про себя: «Ещё немного, ещё чуть-чуть!» Смешно, конечно. Сейчас смешно.
Про маму – после слов песни впервые ощутил нездешний внутренний холод: что, если мамы нет? Тогда и обиды детские, и всякая ерунда отступили; я стоял перед пропастью, и не было ничего и никого – если не было мамы.
Музыка того времени, тех фильмов растворялась в наших мыслях и чувствах. Она была с нами неотступно – концерты в Колонном зале Дома Союзов, радио, фильмы.
И сквер Большого Театра.
Мне было почти одиннадцать. 1980-й.
Мы пришли туда утром, и я смотрел на людей «из кино», живых и смеющихся, плачущих и поющих.
Не знаю, сколько я там пробыл. Долго. В тот день накрыло меня уже насовсем – когда отдал свои три гвоздички здоровенному грузному дядьке в кителе с погонами и орденами. Мне тогда показалось, что им и счёта нет, а какой род войск – вспомнить не могу. Он прижал меня так, что хрустнуло внутри, поцеловал в щёку, и медали звенели, и пахло от него табаком и одеколоном. И ещё слёзы. Он плакал. И они, слёзы, остались на моём лице тоже.
Как причастие.
Точно Бог показал пальцем: «Помни!»
«Белорусский вокзал» меня поначалу разочаровал. Никак я не мог в том возрасте понять – фильм про войну, а войны и нету! Разговоры, разговоры. Но песня…
Это когда вырастаешь, узнаёшь, что написал её Окуджава – и слова, и музыку, вернее, мелодию. И что понравилась она Шнитке, а тот решил её аранжировать, превратить в «марш прорыва». И вышло что-то невероятное, пронзающее насквозь, навылет.
А тогда – были слова.
Вместе с гитарными переборами они как камни крепости – если только до основания снести; в любом другом случае – отпечатаны навечно.
Понять героев «Белорусского вокзала» я смог в совсем уже зрелом возрасте – лет в тридцать, наверно. И с тех пор, когда закипает внутри оттого, что люди вокруг простейших вещей о войне не знают, не разбирают уже, где свой, где чужой, кто на чьей стороне был и за кем правда – смотрю его.
Ничего ведь не изменилось.
Фронтовики уходят, ушли…
Но своя красная ракета для каждого из нас – случается в любой из дней.
Наше дело – помнить.
В тот день у Большого играл развесёлый дед-баянист в бескозырке. И частушки сыпал. И всякое. А потом запел «В лесу прифронтовом».
И воцарилась какая-то вселенская тишина. Осенью запахло. Дымом 1941-го. Когда ничего не известно точно, кроме одного лишь: путь к жизни мирной лежит через войну.
Тоже мимолётно, на уровне рефлекса, кожей, чутьём уловил: вот он – ужас одномоментного крушения обыденности. Стакан воды, и то, может, выпить не придётся…
И опять, только годы спустя, когда наконец дорос, допыхтел «почитать, разузнать что к чему» – узнал, что стихи Исаковского, а музыка Блантера. И что они же в 1938-м написали «Катюшу». И что Исаковский, не попавший на фронт по причине слабого зрения, писал Блантеру: «Может, этими стихами обеспечу хоть какое-то участие в войне…»
Вместе они написали и «Враги сожгли родную хату». В детстве это была страшная особо, внутренней своей обречённостью и неимоверной ценой победы, песня. Я и сейчас замедляю шаг, когда слышу или вспоминаю:
«Что нам тот Будапешт? Пусть бы разбомбили их всех наши!» – «Надо было Берлин катюшами! Тысячу катюш! Или десять тысяч!» Это в темноте, в общей палате той самой Лесной Школы (жили как в раю – спасибо СССР). Мы строили военные планы, думали, как лучше «пришибить и размазать» немцев, чтобы без потерь, чтобы домой вернулись солдаты советские.
А пели на Девятое мая – «Священную войну». Вздрагивали на сцене от первых нот, в горле вставал комок, и как-то не очень складно, но выводили:
И казалось, что можно изменить многое, можно прямо отсюда шагнуть в пекло и погнать фрица. Чёрт знает что это такое, когда ты маленький, а внутри клокочет, как в котле, и вот сейчас сорвёт башню…
Оказалось, что у Лебедева-Кумача в первом варианте был ещё один куплет. Мы тогда и не знали – думаю, это противопоставление света и тьмы вознесло бы наши ребяческие страсти на совсем недостижимую высоту:
Странно, почему не пошло.
Не поют сейчас так.
А музыку Александрова поначалу, в первые месяцы войны, её считали слишком трагической и мрачной – но лишь до середины октября 1941-го, когда враг вплотную подошёл к Москве, и стало ясно, что или мы – или нас. Нет никаких слов объяснить, на что эта песня воздействует – может и мёртвого с поля поднять, и в атаку бросить.
Как и гимн СССР, написанный им же.
Есть в мире вещи, не стираемые ластиком истории.
Ленинградская симфония Шостаковича.
Словно увидел он, прозрел марширующие колонны, железную гадину, вползавшую в наши пределы. В сознании всё смешалось: чёрно-белая хроника, открывающиеся бомболюки, бесноватый на трибуне, закатанные рукава вермахта, костры книг…
Исполнение её в блокадном Ленинграде 9 августа 1942-го. Оркестр Ленинградского радиокомитета под управлением Карла Элиасберга, дополненный музыкантами полковых оркестров. Кто в чём, еле живы – но такая воля, несгибаемая стальная воля… Где нам сейчас взять такую?!
Большой зал Ленинградской филармонии, до отказа забитый измученными, но нашедшими силы слушать музыку людьми, залитый светом хрустальных люстр – горят все до одной, невзирая на воздушную тревогу и рёв сирен.
Огонь из всех калибров, всеми артиллерийскими силами Ленинграда – чтобы задавить немцев хоть на время, пока звучит музыка, транслируемая и им, на передовую, в их чугунные головы с жирными распластанными орлами на касках.
Да горят они в аду.
Вечно.
Добавьте им градуса.
Когда такое входит в сознание с детства, нет ничего, что может заставить посмотреть на прошлое «немного под другим углом». И выговаривается у меня только одно название города – ЛЕНИНГРАД.
Ничего страшнее музыки.
Ничего прекрасней…
«Офицеры».
Смотрено и пересмотрено.
Всегда хотелось другого конца, чтобы вернулись, чтобы дома все до единого… Но есть такая профессия – Родину защищать. И нет выбора посреди судьбы.
Уж как Агранович (фронтовик и геройский парень, многие его тексты ушли в народ) сочинил, услышал с небес…
И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть.
Зимой и летом играли в войнушку – первое дело назначить, кто «за фрицев». Никто ведь не хотел. И часто штурмовали не пойми каким составом, все вместе, мифического врага. А уж потом, мокрые, возбуждённые, орали: «А я его! Видел ты? Видел?!»
Зимой были снежки. И почему-то (ну как – почему…) крепость наша всегда называлась Брест. И бились за неё, теряя варежки, валенки, шапки и шарфы.
Смешно?
Нет. Каждому возрасту – свои сражения.
Но у детей войны возраста не было. И все сыны и дочери полка – все, о ком узнавали мы из фильмов и книг, все, кто не дожил до Победы, но до вздоха последнего приближал её, – были и остаются нашими святыми. Ангелами-хранителями. И плевать нам на «немного другое мнение под несколько другим углом».
А уж выжившие!..
Саша Колесников, про которого сняли в 1968-м фильм «Это было в разведке». Помню, когда увидел в кино, а потом ещё и прочитал, что немцы его распяли, прибили руки и ноги гвоздями, но наши успели, смогли отбить, и что жил он потом долго, приезжал на места тех событий – онемел.
Как будто выключилось внутри что-то и потом опять ожило.
Военные песни.
Песни и стихи о войне.
«Журавли» и голос Бернеса. И слёзы в глазах – год от года сдержать их всё труднее.
«На всю оставшуюся жизнь…»
Даже и не знаю, хоть список пиши – но зачем? Вы ведь тоже – помните и знаете. По-другому и быть не может.
Об одной песне всё же скажу особенно. Её написали Соловьёв-Седой и Фатьянов – это всё их замечательные песни «Где же вы теперь, друзья-однополчане», «На солнечной поляночке…», «Соловьи». А в мае 1945-го под Кёнигсбергом написали «Давно мы дома не были».
В детстве я никак не мог толком разобрать слов, особенно про цветущую ель и шишки-веточки медовые. И даже не стремился: больше всего мне нравилось начало, невероятное, будто даже уютное – как такое возможно посреди хаоса и ада войны?
И была там магия сказки, магия невозможного. Торжество скорой и верной победы над заклятым врагом. Победы тем более сказочной, былинной, потому как путь к ней лежал через страдания, понять которые «мирным умом» – возможности нет.
Часто ловлю себя на мысли – вот иду и пою: «Горит свечи огарочек…» Та война – она рядом. Она всегда здесь. Она здесь – навсегда.
За нашими пределами – ползучее беспамятство. Пусть и не везде. Хорошо, что не везде…
Весной 1941-го Леонид Утёсов с невероятным увлечением работал над новой программой – «Напевая, шутя и играя». Каждый день, с утра и до поздней ночи, в том числе на гастролях в Москве, коллектив репетировал, импровизировал, искрил идеями и экспромтами. Утёсов – на острие атаки. Пел, танцевал, заражая всех оптимизмом и верой в счастье человеческое.
Со времён фильма «Весёлые ребята», со времён роли пастуха-музыканта Кости Потехина Утёсов, при случае вворачивавший в репертуар и «Лимончики» с «Муркой», всегда оказывался точным отражением народа Страны Советов. Тут тебе и стройки великие, и порыв, тут тебе и любовь со страданиями и драками в тёмных переулках, тут тебе лиризм души широкой, иногда и не знающей, что со всей этой красотой делать – выйти разве на простор да и заорать на весь мир. Пусть слышат!
Двадцать второго июня 1941-го репетиция тоже была. В театре «Эрмитаж». И было в тот день ясно одно: песни нужны теперь новые, хотя и старые – людям опорой будут.
Германские войска без объявления войны…
Внутреннюю войну германским войскам Утёсов и оркестр объявили незамедлительно.
На фронт никого из оркестра не взяли. Ответ на коллективное письмо пришёл от самого Ворошилова. Там же было и указание – продолжать выступать, поднимая боевой дух столицы. Концерты давали на улицах, на призывных пунктах, в домах культуры и на вокзалах. Слушателей в те дни хватало особенно – тонка была нить к мирной прошлой жизни, но всё ещё сохранялась она, всё ещё казалось: «Никак не может такого быть… разобьют германца за месяц, ну, пусть за два!..»
В конце июля Москва, постепенно становившаяся прифронтовым городом, начала эвакуацию промышленных предприятий и заводов. Пришлось ехать, несмотря на все протесты, в Новосибирск и Утёсову с оркестром. На передовой с концертами, правда, успели побывать, но разве этого было достаточно?
Уезжали из столицы вместе с симфоническим оркестром Евгения Мравинского. Коллективы в пути сдружились, и годы спустя Мравинский говорил: «Оказалось, деление настоящей музыки на симфоническую и эстрадную ошибочно по сути. Выступления оркестра Утёсова убедили меня в этом».
Тыл Утёсову был невыносим. Все свои выступления он заканчивал словами: «Мы уедем скоро в действующую армию, а в Новосибирск вернёмся, когда победим фашистов…» И бомбардировал всех и вся письмами с требованием отправки на фронт.
Через год после начала войны, в июне 1942-го, Утёсову присвоили заслуженного артиста РСФСР. И он с оркестром оказался-таки на Калининском фронте, на ржевском направлении. Выступали по два, а то и по три раза в день, в ночь. Под дождём, под солнцем – было неважно. При артобстреле бухались в грязь в сценических костюмах, после отмывались, как могли, очищали инструменты и начинали с того самого момента – на котором «немец ноту сбил».
Новые песни приходили отовсюду – иногда кто-то из бойцов как мог напевал мелодию, тут же подсказывали и слова. Утёсов говорил не единожды, что всего, что тогда пели – никому не упомнить и никогда не пересчитать. И ещё он любил вспоминать, что солдаты подхватывали песню, и разноголосый хор перекрывал и оркестр, и самого Утёсова, но это всё было не важно…
Чаще прочего Утёсов исполнял «Любимый город», «Спят курганы тёмные», «В землянке».
А главнее прочего – «Тёмная ночь». И не было ей равных. И если сейчас послушаете вы 1943 года запись оркестра Утёсова с его вокалом, легко найдёте в ней и отголоски блюза, и осколки диксиленда, и лирику всей предвоенной жизни не только СССР – Европы. Почему так? Не маршами едиными… В отрыве от дома и тепла семейной жизни, на краю смерти и тьмы, человеку из века в век свойственно пусть и ненадолго, но непременно вернуться в свет. Там почерпнуть силы, так укрепить себя, быть может, перед последним шагом в вечность.
Джаз на войне.
Звучит дико? Но отчего же, если в схватке с врагом все средства хороши? Все средства, а музыка из них временами – первейшее. Помните? «Священная война» стоила целых дивизий, когда звучала на передовой.
Леонид Утёсов был профессионалом сцены. Умельцем на все руки – дирижёр, концертмейстер, вокалист, композитор и актёр. Начинал очень давно, в Одессе времён становления Советской власти. Потом перебрался в Москву, поехал в 1928-м с женой и дочкой в Париж – а что ж тут такого, обычное было дело. Набирался по кабаре и ночным клубам той самой «театрализации» (утёсовское словечко), что цепляет нас до сих пор. Вернувшись, создал на сцене ленинградского Малого оперного театра собственный «Теа-джаз», позже переименованный в джаз-оркестр под управлением Утёсова и получивший в 1940-м статус Государственного джаз-оркестра РСФСР. Впоследствии, с 1947-го – Государственный эстрадный оркестр РСФСР. Всё, как «у них там» положено: репертуар, костюмы, огонь в глазах. Только с одним важным отличием – за идею.
Это отличие и помогает нам сегодня слушать «Тёмную ночь» в джазовом прочтении Утёсова и молча давиться слезами: код войны в такие минуты не даёт дышать, зато даёт жить на нашей земле. По нашим обычаям.
На фронтах «утёсовцы» были на разрыв – только успевай за колоннами на марше. Если где встречались на концертах фронтовых с моряками, Утёсов, «по крови и рождению одессит», неизменно пел «Заветный камень». И вот тут наступала мёртвая тишина – песня была написана после оставления Красной Армией Севастополя и Одессы. После многих дней героической обороны…
Ночами после таких концертов переписывали для моряков слова, на нотной бумаге. Чтобы были у каждого. После войны Утёсову на концертах приносили эти слова… На той самой «нотке». Бывало, кто пел вместе с ним, а бывало – уже дети и жёны. И, конечно, строчку «Взойдёт на утёс черноморский матрос, кто Родине новую славу принёс» пели всем залом, подпевая Леониду Осиповичу по-новому: «Взошёл на утёс черноморский матрос…» – так ведь оно для нас и понятнее, и привычней.
Такой вот советский бронебойный джаз-оркестр.
А у врагов наших другой был… джаз-оркестр.
Разгром под Сталинградом и провозглашённая 18 февраля 1943 года Геббельсом «тотальная война» положили конец непринуждённому веселью «великого немецкого народа» и окончательно добили все сомнительные джазовые кафешки гитлеровской Германии. Мастера свинга отправились в концлагеря. Джаз был признан ещё в 1935-м музыкой «для нигеров и унтерменшей», но теперь – бесповоротно. И только один немаленький оркестрик по личному распоряжению рейхсминистра народного просвещения и пропаганды (дьявол, какая должность…) – завалялся.
Оркестрик человек так на тридцать с гаком. Под управлением Лутца Темплина. С вокалистом Карлом Шведлером, в совершенстве владевшим английским и совестью. Мастер, что ещё сказать.
Этот дивный оркестрик назывался «Charlie and His Orchestra». Играл в совершенстве все джазовые стандарты мира. А Шведлер их «пропевал сердцем», правда, с переделанными словами – на новый нацистский лад, специально для трансляции в головы и мозги наших союзников по антигитлеровской коалиции. Стиль-то более чем подходящий, и импровизации совершенно классические.
Всё это «дегенеративное искусство» (по словам самого Геббельса) продолжалось до самого конца войны. А после – оркестранты расползлись по Европе, продолжая услаждать слух простых и честных граждан. Историй возмездия здесь, к великому моему сожалению, не будет: Темплин умер в 1973-м, дожив до семидесяти двух, Шведлер – в 1970-м, дожив до шестидесяти восьми.
Просто для понимания.
Непреходящих ценностей евроцивилизации.
Однажды писатель Анатолий Алексин рассказал Утёсову историю своей бабушки, одесситки, отказавшейся поехать к родным в Москву. Она жила в Одессе на малоприметной Провиантской улице, но вся округа её знала – уж очень сердечная была, отзывчивая на чужую боль. Дворник, что жил с ней в одном доме, в одиночку воспитывал двух мальчишек – мама у них умерла. И вот бабушка заменила пацанам мать – учила, присматривала, помогала по хозяйству.
Потом случилась война и пришли немцы. Еврейку они в бабушке Анатолия Алексина не признали, но им на помощь пришёл дворник – он «на всё правильно указал». И больше бабушку никто не видел.
Утёсов после рассказа Алексина специально поехал в Одессу, выступал без всякого графика там чуть не две недели (заставили – был моментально узнан поклонниками). Он поднял на ноги и органы, и всех выживших свидетелей – город перевернул. Было и так известно многое: кто предавал, кто доносил, кто служил в гестапо. Потом вернулся в Москву, пришёл к Алексину и сказал: «Толя, такое дело, ты поверь… Я не хочу, чтобы ты думал, что я какой-то там герой. Я ощущал это своим долгом – найти его. Такое зло должно быть наказано. Но он удрал с фашистами. Найти его, гада, невозможно…»
Они всегда «удирают с фашистами».
А Одесса, как и все русские города – всегда остаётся с нами.
Утёсов ушёл 9 марта 1982-го. Больше сорока лет назад. Ему было восемьдесят семь. Давно нет и его оркестрантов, и афиш его выступлений в городах необъятной нашей Родины…
Но мы-то знаем.
И он знает.
И ждёт.
Много у нас всякого в истории было.
Был, к примеру, Государственный джаз-оркестр СССР, в просторечье именовался отменно – Госджаз.
Созданный в 1936-м Комитетом по делам искусств при Совете народных комиссаров СССР (вот такие нам нужны аббревиатуры сейчас, теперь), Госджаз был и неоновым рекламным плакатом по виду, и абсолютно новаторским коллективом – по содержанию.
Руководил им саратовский самородок Виктор Кнушевицкий, человек с консерваторским образованием, дирижёр, скрипач, альтист, тромбонист, кларнетист и саксофонист. Из музыкальной семьи – папа и мама дали ему первоначальное музобразование. В 1926-м он впервые в своей жизни услышал джаз в исполнении оркестра Александра Цфасмана – и заболел им на всю жизнь.
Кнушевицкий сменил несколько государственных коллективов – Мосцирк, концертно-эстрадное бюро – когда был замечен Матвеем Блантером. Блантер, напомню, автор музыки к таким песням, как «Песня о Щорсе», «В лесу прифронтовом», «Под звёздами балканскими», «Летят перелётные птицы», и много чего ещё. И Кнушевицкий возглавил проект номер один – Госджаз. А Блантер стал его художественным руководителем.
И тут началось.
Как всегда, с обычным нашим размахом.
СССР учредило симфоджаз.
Нет просто танцевально-развлекательной музыки. Нет и песенного накала любовно-романтических страстей.
Есть нечто новое – выше и мощнее по духу, по содержательной части искусства.
Чтобы создать (создать!) репертуар Госджаза, были задействованы Александр Цфасман, Исаак Дунаевский, Дмитрий Шостакович, Сергей Бархударян, Юрий Милютин, братья Даниил и Дмитрий Покрасс (авторы бронебойных маршей «Красная армия всех сильней» и «Мы – красные кавалеристы»).
Помните фильм «Дети капитана Гранта»? Чёрно-белый, 1936 года, с неимоверной какой-то, светом и силой наполненной, музыкой Исаака Дунаевского? А увертюру помните? Теперь представьте – как звучала она со сцены Колонного зала Дома Союзов 28 ноября 1938-го, на праздновании первой декады советской музыки.
Это и был дебют Госджаза.
Состав и сыгранность оркестра потрясли в первую очередь иностранных гостей. Те пребывали в растерянности от классического камерного звучания с саксофонами и прочим от «заморского лукавого» свинга. Была представлена вся инструментальная часть малого симфонического и джаз-оркестра, отдельная секция гитар и банджо, вокалисты – всего более пятидесяти человек на сцене!
Короткая биография уникального коллектива уложилась в довоенные годы. Чаще всего выступали в Москве; оно и понятно – столичная диковина. Успели в 1939-м провести гастроли на Дальнем Востоке, все сорок четыре концерта с аншлагом. Блеснули в новогоднюю ночь того же 1939-го в Георгиевском зале Кремля, где, кроме прочего, исполнили «Сюиту для джаз-оркестра» Дмитрия Шостаковича, выпустили в довоенные годы несколько десятков синглов, в том числе – и стандарты западного джаза…
Потом была война.
Получение звания образцово-показательного оркестра Наркомата обороны.
Потом был фронт.
Концерты на передовой.
Окружение под Вязьмой.
И гибель практически всего состава оркестра – вместе со всеми своими. Вместе с частями Красной Армии, сражавшимися в вяземском окружении.
После войны Госджаз восстанавливать так и не решились…
После войны джаз впал у нас в немилость.
Я и сейчас не могу понять почему.
Всякого хватало: и геройства, и перекосов дурацких… тыловых.
Братья Покрасс.
Они принимали участие в создании репертуара Госджаза.
Это из их песен слова…
Что-то в перспективе исторической и в жизни нашей изменилось?
Ничего, вот совершенно ничего: те же ровно бароны, ровно и те же вызовы.
А потом что будет?
После победы нашей будет – что?
А ещё там, в «Красных кавалеристах», и такие слова были (да и есть сейчас – вроде не запрещали):
«И какое отношение всё это имеет к джазу?!» – спросят некоторые недовольные товарищи.
А такое. Тогда, во времена Красной Атлантиды, если что и делалось в искусстве – то без разделения смыслов на явно и на «что мы имеем в виду на самом деле»: молоко разводить водой, а потом отцеживать в обратку – было не принято.
Госджаз, при всей своей даже где-то и немыслимой буржуазности, рафинированности «чистого искусства» – был плоть от плоти советской идеи.
А значит, и советского общества.
А значит – и целей государства.
Понимаете? Никаких двойных стандартов.
И когда со сцены жизни ушла летом 1941-го мирная жизнь, Госджаз разделил новое и страшное время вместе со всеми.
С Народом.
С Отечеством.
Такие дела.
Победа.
В детстве всемогущем, когда все ещё живы и не надо никому умирать – была она разлита, растворена в воздухе. Города не были завешаны праздничными плакатами. Салют – да, гремел, парад случался – не каждый год.
Каждый год был звон медалей у Большого, да много где ещё по городу.
Помню, первый мой победный салют и показался, и запомнился палехской как бы шкатулкой: бездонная чернь неба, высветленная искристыми взрывающимися букетами – астры и георгины, точно в купальскую ночь, никем не виданную, расцветали и опадали в одно мгновение…
И я кричал «ура», сидя на папиной шее, и махал маленьким красным флажком, и Палех небесный всё цвёл и цвёл, и не было тому конца…
Такая шкатулка была у бабушки.
Как она меня манила!
Я подбирался к ней вечерами, хоть никто особо за мной и не следил.
Всё думал найти там такое, от чего и мир перевернётся, и реки молочные потекут к кисельным берегам.
На лаковой чёрной крышке – белая с золотом тройка коней, алые с просинью небеса, ширь-дорога, дуб лукоморский: будто в сказку попал. А внутри шкатулки – письма, какие-то знаки почёта, колечки серебряные и даже золотое одно, записочки, крохотная телефонная книжечка, маленькие фотографии с документов и пропусков, фотографии побольше. Всякое разное и никакого особенного волшебства – жизнь как она есть. Но вся она, эта шкатулка – благодаря Победе.
Ведь шкатулки могло и не случиться.
Это не так просто объяснить.
Тогда всё делилось на довоенное и послевоенное.
Шкатулку бабушке подарили после войны.
«Фильм смотрели, довоенный ещё…»
«После войны буфет купили, лет десять на квартире стоял и потом увезли в деревню…»
«До войны работал дедушка на мукомольном, а потом фронт…»
«Когда с войны приходили, ничего ж не было!.. Вот в шинели ещё сколько годов ходил…»
В деревню, в которую и отвезли упомянутый резной буфет, я начинал собираться сразу после 9 мая. Я видел её во сне – избу и двор, ходил во сне за грибами и каждый раз выходил на скромный, серебрянкой крашеный-перекрашенный обелиск с красной железной звездой, безымянный, за невысокой оградкой, уже в июне терявшейся в летней высокой траве.
Он стоял на краю берёзовой рощи. Стоит и сейчас там.
Машины на дорогах другие. И самолёты в небе другие. И сельпо совсем перестало быть похожим на сельпо.
А он – всё тот же.
Всё те же под ним выстоявшие и нас отстоявшие спят.
Я никогда не видел его зимой. Может, и заносит его по самую звезду – снегом. Может, только она одна, посреди края поля и отблёскивает тускло при луне. Ничем их покой не потревожить. Никакими бурями нынешних дней.
Победа тогда была очень простой и понятной. Она была везде.
Мы с дедом долго тряслись в электричке, потом автобусом поболее часа, потом… Нас встречала дедова двоюродная сестра – и почему я звал её всегда тётей Тоней? Мы чаёвничали и шли в соседнюю деревню к дедову троюродному брату за молоком. Там были в хозяйстве и коровы, и козы. Меня, задохлика московского, этим молоком поили «для пущего здоровья», и дедов троюродный брат одной рукой страсть как ловко колол дрова и управлялся с самоваром.
Другой руки у него не было, а на пиджаке, что поприличней, умещалась уйма орденских планок. Жаль, так я ни разу и не уговорил его со всеми наградами пиджак надеть.
«Пусть его… Висит где-то. Бабка спрятала».
Это и была Победа. И всё лето через день ходил я за молоком с бидоном, и всё лето была Победа. Потому как – нет у дедова брата руки, есть тишина и солнце в полнеба, птички, вода с родника, дома – тётя Тоня и пироги её с черникой, печь русская, половики…
Тётя Тоня в войну была медсестрой. Кое-что рассказывала, не особо охотно. Пару раз мельком показала «За отвагу». В 1944-м она влюбилась без памяти и в 1945-м приехала за два месяца до Победы в деревню, домой. И родила сына.
А вот отец… не приехал. Не потому, что не захотел. Потому что не дожил. До Победы.
С его, никогда так и не увиденным им самим, сыном мы много раз пили чай, смотрели на резной буфет, грызли крепкий, как советская власть, кусковой сахар, а из-за стекол резных буфета смотрели на нас Гагарин и Сталин.
И это была Победа. Потому что выиграли. Потому что к звёздам.
В сенях у избы была летняя пристройка – комнатка на одного с кучей подшивок всяких журналов. Там тоже везде была Победа. И рассказы о войне. С ней, с той войной, я просыпался и засыпал, и как-то не стал милитаристом или чёрт ещё знает кем. Но вот еду выбрасывать не люблю страшно – читано-перечитано про Ленинград, и слова всех почти песен военных в памяти моей – наизусть.
Там я впервые прочитал «Момент истины» Богомолова – в «Новом мире» за 1974 год.
Под самый закат, уже ближе к звёздам, выбирался я на скамейку у беседки, сплошь заросшую хмелем, и тихонько выводил сам себе под нос (уж какое там было пение…):
Вроде и смешно сейчас, нет? Мне вот не смешно.
Соловьёв-Седой на всю жизнь в голове. И все фильмы с его песнями. И все песни его с фильмами… Честно, я не понимаю – что с нами. Как можно «не совсем понимать», «не до конца быть уверенным в целесообразности». Размаха торжеств. Да? Постоянства напоминания. Да?
Утомляет…
Раньше – не утомляло.
Видимо, чувствовали острее. Не как жить лучше, а как быть лучше.
С полной корзиной грибов ли, черники ли, земляники, малины – мы с дедом всякий почти раз из лесу выходили берёзовой рощей мимо обелиска. И просто и понятно было тогда одно: вот я иду своими ногами, буду щи, в печи томлённые, наворачивать с вкуснейшим серым хлебом-кирпичиком из сельпо, после чай пить сколько влезет с кислыми вкуснющими карамельками – потому что они там лежат.
Разве этого мало, чтобы понимать и понять?
В детстве моём на кладбища всё больше в Пасху ездили – правильно, неправильно, не о том речь. Всегда, вечно буду помнить другой, большой и гранитный обелиск в стороне Ленинградки, Сходни – где в Пасху горами лежали сигареты. И как мужчины, проходя мимо, с достоинством каким-то запредельным, доставали по полпачки и оставляли на граните…
И свечи. Бабушки (многие женщины тогда казались мне бабушками) оставляли куличи, яйца, но сколько там было сигарет!
И свечей.
Тогда ничто не казалось слишком.
И противотанковые ежи на Ленинградке – до неба – тоже не казались слишком.
И если где вдруг выпадало постоять в карауле почётном, в белой рубашке, с галстуком отутюженным – тоже не было слишком. Комок в горле – это да… Я слишком сентиментален, потому как ламповый, 1969 года сборки?
Нет, ребята. Всё не так…
Их почти не осталось. Только в песнях.
Они ушли в звёзды, в небо над полем. В возможность просто так выпить стакан воды – когда не травят овчарками, не вешают с табличкой «комиссар-партизан», не добивают прикладами, если упал по пути в лагерь смерти.
Скажете: «Набор штампов!»
Может, для вас и так – если не попадался вам свой, персональный обелиск, мимо которого быстрыми ногами в стоптанных кедах или резиновых сапогах – как по погоде вышло.
Им не нужен дом. Там, где они живут вечно – нам дом не построить.
Задумайтесь – вы идёте, а они смотрят. На вас смотрят. На меня. На всех нас. Не оценивая – прошедшие сквозь огонь и смерть выше того. Но смотрят.
Что вам слишком? Ленточки георгиевские? Победные марши? Пусть и так… Поезжайте тогда к своему обелиску. Купите пачку сигарет, даже если и не курите. Банку серебрянки купите, кисть. Красной краски купите банку. Это ведь не будет слишком?
Нам нечем с ними рассчитаться. Всегда было нечем, и чем больше проходит лет со дня Победы, тем непомернее долг перед ними.
Мы пьём холодную родниковую воду, наливаем горькую в рюмку светлого стекла – а они смотрят на нас и приговаривают: «Эх-х! Хороша водица!.. Да крепка советская власть!»
Майскими короткими ночами…
Мне кажется или так оно и есть: весь небосвод – из звёздочек с пилоток солдат той войны. Той Великой Отечественной, от которой скоро и останутся среди нас – только память и обелиски.
Ничто не слишком.
Две фотографии в деревенском буфете за стеклом – Гагарин и Сталин. Что бы кто ни говорил. Что бы кто себе ни думал.
Снег повалил в Москве под утро, часов с шести – густой пеленой, хлопьями. До этого почти всю ночь в небе царствовала полная луна, окружённая призрачным гало, но авианалёта не было. Немецкие аэродромы отбомбили 5 ноября, изрядно потрепав фрицев: к военному параду в честь 24-й годовщины Великого Октября готовились загодя, принимая все возможные меры предосторожности.
Авиаразведку вели непрерывно. Войскам ПВО была поставлена задача на «ближайшие двое суток ни при каких обстоятельствах не допустить вражеского налёта и бомбовых ударов по столице нашей Родины».
Не допустить – это да.
Только на войне всякое бывает.
Сталину прогноз синоптиков Тимирязевской академии положили на стол в полночь с 6-го на 7-е, уже после торжественного заседания на «Маяковской». Станция глубокого залегания, она выдерживала прямой удар практически любой авиабомбы. Обошлось без ударов.
Верховный прочитал прогноз, подписанный лично профессором Виткевичем, и сказал, усмехнувшись: «Везёт нам, большевикам. Обещают к утру сильный снегопад, метель. В такую погоду ни один самолёт у немцев не поднимется в воздух. Объявляйте по параду готовность номер один».
Многие из тех, кому в ту ночь доставляли приглашение на парад, и представить себе не могли подобного. Москва была фактически на три четверти периметра окружена. Чуть больше двух – недель назад, 16 октября, небо столицы было черно от дыма: жгли секретные и не очень архивы, в панике бросали заводоуправления и конторы, магазины и склады – многие эвакуировались или просто бежали. Единственное условно безопасное шоссе Энтузиастов было забито на выезд из города автотранспортом, гужевыми повозками, бредущими со своим скарбом людьми.
Москва много чего видела.
Стоит. И дальше будет стоять.
Посыльные в ночь с 6 на 7 ноября не спали ни минуты.
Не спал ни минуты и Василий Иванович Агапкин, неделю назад назначенный дирижёром сводного оркестра, что должен был играть во время парада на Красной площади.
Агапкин всю жизнь прослужил в армии: в возрасте двенадцати лет был зачислен учеником в оркестр 308-го резервного Царёвского батальона – это был 1896 год. Сейчас он знал о положении дел и на фронте, и в прифронтовой столице не понаслышке. В начале октября получил новое назначение, принял должность старшего капельмейстера Отдельной мотострелковой дивизии имени Дзержинского. Работы невпроворот – мирное довоенное время с концертами духового военного оркестра высшей школы НКВД СССР в саду «Эрмитаж» кануло в прошлое, словно и не было его никогда. Проводы эшелонов на фронт, концерты в госпиталях. И везде – «Прощание славянки». Им самим в далёком 1912 году написанный марш.
Василий Иванович (было дело, кликали свои Чапаевым), грешным делом, иногда не мог поверить: неужели всё это было? Первая Балканская война. Он – штаб-трубач 7-го запасного кавалерийского полка. Жена Оля – красавица и первая модистка Тамбова, на заработанные своим трудом деньги подарила мужу пианино. И не отпускающая целыми днями, неделями мелодия, что крутится в голове и никак не ложится на ноты.
Кажется, ночью это было – вскочил, будто ошпаренный. Записал. Утром, чуть свет, помчался к полковому капельмейстеру Милову. Тот оценил, сказал: выше всяких похвал, но надо бы «отточить до остроты и блеска стали». И посоветовал немедленно отправить ноты в Симферополь, известнейшему на всю Россию капельмейстеру 51-го пехотного Литовского полка, Якову Богораду.
Богорад марш Агапкина признал великолепным, помог с оркестровкой и на свои деньги напечатал в симферопольской типографии первые сто экземпляров нот «Прощания славянки». Месяца не прошло – играли его и знали наизусть по всей армии, во всей России. А уж сколько вариантов слов написали, сочинили – не перечесть: всяк под свой случай.
Когда это было?
Да и было ли на самом деле?
И вот снова война. И снова прут на Россию «гости» с запада – незваные, как и всегда. Только-только Василию Ивановичу исполнилось пятьдесят семь. Сорок пять из них на военной службе. Такая судьба.
События второй половины октября – горше некуда. Хорошо хоть правительство осталось в Москве, во главе со Сталиным. Значит – устоит город, нет в том сомнений. Агапкин наизусть помнит строчки передовицы «Правды» с огромным портретом будущего маршала Победы:
О ВВЕДЕНИИ В МОСКВЕ И ПРИЛЕГАЮЩИХ К ГОРОДУ РАЙОНАХ ОСАДНОГО ПОЛОЖЕНИЯ
Постановление Государственного Комитета Обороны
19 октября 1941 года
Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100–120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. ЖУКОВУ, а на начальника гарнизона города Москвы генерал-лейтенанта т. АРТЕМЬЕВА возложена оборона Москвы на ее подступах…
Подпись – Председатель ГКО И. Сталин
Короткая такая, понятная подпись.
«Сим объявляется…» – два с лишним десятка лет не встречал Василий Иванович таких оборотов речи. Выходит, дело куда как серьёзное – на краю стоим, но и от края того оттолкнуться к победе можем.
Жуков навёл в Москве порядок ровно за три дня, это если по большому счёту. А на скорую руку – уже через сутки. Метро работало, фильмы с Орловой в кинотеатрах шли, заводы дымили, домоуправления были на местах. Военные патрули, дежурные на крышах домов – тушить зажигалки, всюду железная дисциплина. Провокаторам, шпионам и прочим агентам врага – расстрел на месте.
С Жуковым не забалуешь.
А оркестр – в иной день успевал больше десяти раз выступить.
Второго ноября Агапкина вызвали в Кремль, сверхсрочно, к военному коменданту Москвы генерал-майору Синилову, назначенному на эту должность совсем недавно, 20 октября, опять же, по рекомендации Жукова.
Кузьма Романович Синилов встречает в своём кабинете сердечно, задачу ставит простую: через пять дней парад, надлежит собрать военный оркестр человек в двести, всё успеть отрепетировать, как положено. Музыкальный материал отберёт и утвердит лично маршал Будённый, репетиции проводить в казармах московского гарнизона, генеральную – 6 ноября в Манеже.
Синилов уточняет, всё ли понятно. Агапкин отвечает, что понятно всё и что работу, на которую в мирное время отводится полтора-два месяца, надо сделать за четыре дня – что тут непонятного?
Собирают оркестр спешно, по крохам, из личного состава полковых оркестров 1-го, 2-го, 3-го и 10-го полков Московского военного округа, кавалерийского полка гарнизона Москвы, Московского миномётно-артиллерийского училища имени Леонида Красина. Кроме того, в помощь Агапкину направлен в полном составе военный оркестр, только что прибывший из Горького.
Будённый репетициями доволен, отмечает обязательность исполнения маршей «Парад» и «Ленинский призыв» авторства главного капельмейстера Красной Армии Семёна Чернецкого, всенародно любимого марша «Герой» и в особенности – «Прощание славянки» самого Агапкина. Он должен прозвучать дважды – в начале и конце парада.
«Время проведения парада неизвестно. Вы сами и оркестр должны быть в полной готовности с ноля часов 7 ноября», – вот и весь разговор.
После генеральной репетиции Агапкин остаётся с оркестром в Манеже, даёт ежеминутные инструкции – как быть с инструментами на морозе, как вытянуть сложные моменты, как своевременно уйти на перестроение перед проходом техники. (Вот тут-то и случится самая непредвиденная оказия.) Спешно даёт распоряжения соорудить для себя небольшой деревянный помост – добавить росту, чтоб лучше виден был весь оркестр. Одному из оркестрантов даёт поручение в момент перестроения подхватить помост.
Суета и тревожное ожидание.
Бойцы прикорнули, кто где смог.
В два часа ночи к Агапкину прибывает посыльный – быть готовыми в 5:30 утра выдвинуться на Красную площадь. Значит, парад состоится. Василий Иванович выходит из Манежа и видит небывалое по военному времени: снимают маскировку с кремлёвских звёзд. Зажигают рубиновые звёзды Кремля. Небо постепенно затягивает тучами. В воздухе плывут первые снежинки.
Парадов в тот день было три: в Москве, в Куйбышеве и в Воронеже.
В случае авианалёта немцев радиотрансляция московского парада должна была быть заменена трансляцией из Куйбышева. Там сводным военным оркестром руководил полковник Семён Александрович Чернецкий – главный капельмейстер и главный композитор советских военных оркестров, автор множества маршей, что слышим мы с самого детства.
Сталин в Куйбышев не поехал.
Сталину ехать было некуда.
Сколь угодно много можно повторять легенду о том, как ходил Верховный вдоль поезда на Куйбышев, размышляя: ехать, не ехать, пронесёт, не пронесёт. Верите в такую картинку?
А в это самое время начальник Генерального штаба РККА, маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников размышлял, видимо, в Кремле: воевать, не воевать, копить резервы или пусть его так – может, сами уйдут от Москвы немцы… Верите и в такую картинку?
В шесть утра снег повалил так, что город в момент укрыло белыми простынями. Войска в парадных коробках, оркестр, гости на трибунах, сама Красная площадь – всё и все были занесены снегом. Словно бы само Провидение встало на сторону Страны Советов.
Было не слишком холодно, градусов семь мороза, но и очень сыро. Оркестр к восьми окоченел совершенно, ледяными руками отогревали инструменты, как могли. Агапкин на деревянном своём помосте уже не чуял ног.
В восемь, под бой курантов, из ворот Спасской башни Кремля выехал на коне Будённый – он принимал парад. Командовал парадом генерал-лейтенант Артемьев. Жуков парад принимать не мог, хоть и должен был делать это по плану. Он был на командном пункте фронта – он будет принимать другой, летний парад, и будет идти над Москвой июньский дождь.
После речи Сталина оркестр грянул «Интернационал», на Софийской набережной загрохотал артиллерийский салют, войска пришли в движение.
Все мы помним те кадры, ту хронику.
Все мы помним…
Главное – не забывать.
Говорят, Гитлер слышал радиотрансляцию парада и в дикой ярости требовал немедленно поднять в воздух всю наличествующую авиацию – стереть с лица земли, если уж не всех советских, так хотя бы Красную площадь. Он кричал, что даёт своим непобедимым люфтваффе ровно тридцать минут на то, чтобы сохранить честь мундира и тевтонского духа.
Не задалось.
Силы небесные остались глухи к воплям «покорителя мира».
Когда прошли войска и началось перестроение оркестра, Агапкин понял, что не только не чувствует ног, но и не может сойти с места – сапоги примёрзли к помосту, заледенели. Хорошо, сообразили трубачи, подхватили с двух сторон и практически отнесли своего командира – спасли положение и освободили пространство подходящей технике.
Собственно, это всё.
Военным оркестром на параде в Воронеже руководил старший лейтенант Константин Ираклиевич Массалитинов – будущий известнейший фольклорист и собиратель русских народных песен, лауреат Сталинской премии, народный артист СССР.
Город Воронеж будет практически полностью уничтожен в ходе его обороны – перейти на левый берег Дона немцы не смогут. Воронеж – малый наш Сталинград. Помним ли об этом? Воронеж – город исторического парада 7 ноября 1941 года.
Город Куйбышев война обойдёт стороной. Парад в Куйбышеве, где будут присутствовать главы дипломатических миссий двадцати двух стран – США, Великобритании, Афганистана, Китая, Бельгии, Швеции, Чехословакии, Болгарии, Турции, Греции, Ирана, Норвегии, Польши, Югославии, Японии, Канады, Австралии, Кубы, Мексики, Монголии, комитета освобождения Франции, а также множество иностранных корреспондентов, – произведёт неизгладимое впечатление и фактически поможет избежать вступления в войну Турции и Японии.
Бывают в мире события необъяснимые.
Мистические, творящиеся по замыслу высших сил.
Иностранные наблюдатели только в части воздушного парада насчитают не менее семисот самолётов. И будут задаваться вопросом: откуда это всё, если авиация СССР со слов Гитлера уничтожена вся и на Земле – 22 июня? Откуда это всё?
Оттуда, что авиабригады нарушили приказ. Сознательно. Шли над парадом на высоте 100–300 метров при положенных пятистах для штурмовиков и почти тысяче для всех прочих. Шли несколькими эшелонами – представляете, какой рёв стоял на земле? Наблюдатели ничего не смогли посчитать толком. Доложили лишь, что в основном машины новых марок, в огромных количествах. В огромных количествах и новых марок.
Их было всего двести тридцать три.
Двести тридцать три самолёта.
Город Москва выстоял, хоть и должен был по плану «Б», в случае невозможности удержания фронта до подхода резервов, превратиться в смертельный капкан для группы армий «Центр».
Не случилось.
Случилось иное.
Всё парадное обмундирование вермахта для прохождения по Красной площади, которое Гитлер планировал как раз на 7 ноября, было роздано чутким командованием Тысячелетнего Рейха в декабре, под Рождество, околевающим фрицам. Все памятные медали вермахта «За взятие Москвы» – наилучший исторический памятник самонадеянной наглости и тупости тех, кто думает, что ухватил за бороду Отца Небесного.
Наш парад – все наши три парада в честь двадцать четвёртой годовщины Великого Октября – наилучший исторический памятник тем, кто, стиснув зубы, признаёт очевидное и вступает в бой за, казалось бы, недостижимое, но единственно реальное: за Славу и Вечность.
Всё как в песне из «Семнадцати мгновений весны»: кому – бесславие, а кому – бессмертие.
Вы слышите медь оркестров полковых?
Вы слышите шаг тех парадов?
Наше дело правое.
Враг будет разбит.
Победа будет за нами.
Может, и трижды.
Уж как кому на роду было написано.
В ту войну.
Судьба человеческая неотделима от судьбы мест, в которых она проживается. От судьбы мест, в которых она длится. Мы словно и вправду привязаны к углу родному. А ещё есть у нас большой дом – Отечество. И в том Отечестве есть главный город, средоточие его силы – Москва.
Скажете: «Общие слова! Сколько можно уже…»
В том-то и дело, что не общие, если есть минута-другая остановиться и поразмышлять.
Четвертого декабря 1941-го британские и американские газеты с, казалось бы, искренним сочувствием писали о том, что, несмотря на всё упорство Советов, падение Москвы – вопрос скорее не дней, но часов. Москва была на три четверти окружена, никаких видимых крупных сил Красной Армии к ней не подходило, и город неминуемо, по мнению наших «надёжных и верных» союзников, оставался один на один с группой армий «Центр», что предвещало ад обороны и страшнейшие уличные бои.
Правда, союзники наши в тот день не знали, что под давлением бесчисленных рапортов о бедственном положении околевающего без зимнего обмундирования и провианта вермахта, кроме прочего, жестоко истрёпанного на последних ста километрах наступления в сторону «чёртовой Москвы», Гитлер нехотя и со скрежетом зубовным отдал приказ о переходе к обороне.
Кремль в бинокли в течение восьми часов было видно – фюреру об этом докладывали. Но потом немцев отбросили, в том числе и во избежание возможности обстрела Кремля тяжёлой артиллерией, и все жертвы «доблестной германской армии» оказались напрасны.
Помнится, один такой бойкий даже и заночевать в Кремле успел. Или не один. Он разумел по-французски. Или по-польски тоже.
Всё смешалось в потоке истории.
А Москва стоит.
Приказ из Берлина о переходе к обороне поступил в немецкие войска примерно в шесть часов вечера 4 декабря. Пока зачитали, пока переварили прочитанное, пока дошло, что Рождество будет в окопах, а Новый год в почётных караулах посреди белых русских полей в адовой стуже и трижды ненавистных снегах, наступила ночь – время смелых.
Дальше вы знаете.
В два часа ночи, по сигналу одной белой ракеты на батальон, мы перешли в наступление. Пятого декабря. А уже шестого на немцев обрушился удар практически по всей линии обороны Москвы. И это не было чудом – это было результатом напряжения всех сил, уже и нечеловеческих даже, результатом холодной и яростной веры в Победу, результатом долгой проявленной воли.
Это сделали люди. Такие же, как и мы с вами, только жившие в СССР. И они, понимаете какое дело, ничего не знали наперёд – только лишь совершали должное. Каждый день. Вне зависимости от новостей с фронта. А новости были вы помните какие…
Младший лейтенант Марк Лисянский, журналист и поэт, в Великую Отечественную командир сапёрного взвода, написал в ноябре 1941-го одно примечательное стихотворение, впоследствии давшее жизнь песне – гимну Москвы. Каждое слово в нём – правда. Во время бомбёжки Лисянский чудом выжил: один из разрывов пришёлся совсем рядом, но спас блиндаж, разнесённый в щепки. Самого Лисянского засыпало брёвнами и землёй, его откопали бойцы – случайно услышали стоны. Был он сильно контужен, но из госпиталя сбежал на фронт, а потом снова «заживо» и снова госпиталь, в Ярославле. И оттуда опять на передовую, прямиком через Москву на Калининский фронт – под Москву.
Проезжая Пушкинскую площадь, он упросил шофёра остановиться и на пять минут заглянуть в редакцию «Нового мира» – отдать написанное им стихотворение. Оно попало в декабрьский номер, но из-за эвакуации редакции в Куйбышев номер увидел свет только в феврале.
Вот оно.
И знакомое и не знакомое – так ведь?
Текст в начале 1942-го дописывал и правил Сергей Агранян, режиссёр фронтового ансамбля Исаака Дунаевского. Именно Дунаевский напишет музыку на стихи Лисянского – Аграняна. Появятся в песне и строчки о героях-панфиловцах – к тому времени о них будет знать вся страна.
Впрочем, на каждом разъезде и на каждом рубеже стояли тогда такие же точно панфиловцы – их неимоверными усилиями враг был остановлен и отброшен. Представляем ли мы себе их душевное состояние? Их решимость биться до конца?
Много лет назад меня буквально сразила книга героя Советского Союза Бауыржана Момышулы «За нами Москва». Он был геройский дядька, этот казах по прозвищу Шан-Тимес («пыль не тронет», так его звали в детстве) – пыль жизни и истории его и правда не тронула.
Во время битвы за Москву он был одним из комбатов дивизии Панфилова в звании старшего лейтенанта. С 16 по 18 ноября его батальон держал рубеж у деревни Матрёнино Волоколамского района. В отрыве от дивизии. Батальон остановил немцев на три дня – тогда это была почти вечность – и отошёл к своим, сохранив боеспособность.
О подвиге самого Момышулы и его бойцов Александр Бек позже напишет в книге «Волоколамское шоссе». Это была настольная книга Че Гевары – всю жизнь он носил её в своей полевой сумке. А в те дни, в самом конце ноября, лично командарм 16-й армии Рокоссовский за выдающиеся офицерские качества назначит Момышулы командиром полка. В тридцать один год. Звание полковника он получит в 1943-м.
Я приведу довольно большую цитату из книги Момышулы.
Она многое объясняет.
Вернее – всё.
Моим адъютантом был лейтенант Петр Сулима. Он принес новую склейку крупномасштабных топографических карт. Я развернул и увидел на юго-востоке сплошную темную массу. Мне показалось, это был неровный, но четкий оттиск старинной громадной гербовой печати… Прикрыв ее рукавом, я при свете керосиновой лампы стал наносить на карту обстановку.
Намечая запасные районы наших тылов, я снова наткнулся на край черной полуокружности. Развернул всю карту. «Москва», – прочел я слово под пятном, вздрогнул и глянул на Сулиму. Он, бледный, упершись своими длинными сухими пальцами, молча смотрел на карту.
– Вы когда-нибудь бывали в Москве? – спросил я лейтенанта.
– Нет, не приходилось, если не считать того, что мы проезжали в эшелоне.
– Я тоже проскочил через Москву-Товарную.
Я всмотрелся: в темном фоне бесчисленных квадратиков и крестов белой нитью проступили ломаные и кольцеобразные просветы московских улиц. Зелеными кудряшками были обозначены парки и скверы, узкой синей ленточкой извивались русла Москвы-реки, Яузы, Неглинки, как бы зубцами крепости выступали правильные прямоугольники окраин столицы. В центре был обозначен Кремль. Я взял циркуль-измеритель: расстояние от Крюкова до Москвы по прямой всего лишь 30 километров.
По привычке прежних отступательных боев я поискал промежуточный рубеж от Крюкова до Москвы, где можно было бы зацепиться, и… этого рубежа не нашел. Я представил врага на улицах Москвы: разрушенные дома, торчащие дымоходы, сваленные трамваи и троллейбусы, разорванные провода, качающиеся на последнем гвозде вывески магазинов, блестки битого стекла на тротуарах, трупы на улицах, во дворах, в развалинах, трупы женщин, стариков, детей, красноармейцев и… строй гитлеровцев в парадной форме во главе с очкастым сухопарым генералом в белых перчатках и с легкой усмешкой победителя.
– Неужели шатия восторжествует, а?
– Что с вами, товарищ командир?
– Да ничего, Сулима… – Я очнулся от дурной и нелепой, страшной мысли. – Сулима, для чего нужна карта командиру?
– Как для чего? – недоуменно спросил он. Потом, немного подумав, начал, как на экзамене: – Карта нужна командиру для того, чтобы он всегда мог ориентироваться на местности, изучить и оценить условия местности для организации боя…
Я в это время отгибал половину склейки карты по самый обрез, где кончался тыловой район нашего полка, – это было в трех-четырех километрах позади Крюкова.
– Дайте мне перочинный нож, – прервал я Сулиму. Он вынул из своей полевой сумки раскрытый нож. Я аккуратно разрезал карту и протянул половину ее Сулиме. – Нате, сожгите. Нам больше не понадобится ориентироваться и изучать местность восточнее Крюкова.
Лейтенант скомкал плотную бумагу и бросил ее в топку маленькой печурки…
Пройдя всю войну, Марк Лисянский побывает в поверженном Берлине. После будет жить и работать, писать стихи, многие из которых станут текстами песен композиторов Мокроусова, Островского, Пахмутовой, Фельцмана.
Бауыржан Момышулы тоже пройдёт всю войну, станет командиром дивизии, в послевоенное время будет преподавать тактику и оперативное искусство в военной академии имени Молотова.
Несколько стихотворных строчек. Написанных кровью тех дней. Видите – это совсем не «заказная история про бесконечные подвиги».
Вы видите?
Вы не можете не видеть.
И в мае 1940-го, и в мае 1941-го «Синий платочек» был песней мирной и совсем на воинскую славу не претендующей. Про любовь в ней пелось. Про разлуку – на время зимних стуж. Про весеннюю радостную встречу. И всё. Такие вполне рядовые слова от Якова Галицкого – либреттиста, поэта-сатирика и поэта-песенника.
Мелодию «Синего платочка» написал Юрий Петерсбурский, а на самом деле поляк Ежи Петерсбурский. Он и был руководителем оркестра «Голубой джаз», впервые исполнившего «Синий платочек» в московском саду «Эрмитаж».
Мелодия эта враз захватила умы и сердца советских граждан. Кроме того, Ежи был уже известен в СССР как композитор, написавший танго «Утомлённое солнце» – в оригинале это танго называлось «Последнее воскресенье», «To ostatnia niedziela».
Вещь более чем мистическая, сопровождавшая всех и каждого в предвоенное время.
Было в том танго что-то тревожное. Смутное предчувствие неотвратимой беды. Вот сейчас свалится солнце за горизонт и не будет ему возврата.
Не настанет новый день. Придёт тьма.
К весне 1941-го «Синий платочек» уже исполняли Лидия Русланова, Изабелла Юрьева, Екатерина Юровская. Песня была не просто популярной – она стала вездесущей.
А потом началась война.
И совершенно удивительные метаморфозы «Синего платочка».
«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…» – это стихи поэта Бориса Ковынева, написанные им в первые военные дни. А на какую мелодию они были положены? На «Синий платочек».
Текст своей простотой здорово смутил редакционный совет альманаха «Поэзия», и автору вежливо отказали.
Он и ушёл. Ушли и четверостишья – как всегда, путями неведомыми прямо в народ. И много раз впоследствии Борис Ковынев встречал свои стихи с подписью «народные». А песня – мы все её знаем, только удивительным образом не совмещаем, что ли, с «Синим платочком».
Так бывает.
В феврале 1942-го джаз-оркестр Ленинградского дома Красной Армии (ЛДКА) под управлением Клавдии Шульженко и её мужа Владимира Коралли давал концерты на Волховском фронте. «Синий платочек» довоенного образца Клавдия Ивановна тоже пела, хотя и чувствовала, что теперь ему чего-то не хватает: «И вот, как будто прочитав мои мысли, подходит ко мне молодой лейтенант, представляется корреспондентом газеты „В решающий бой“, фамилия Максимов, и говорит, что есть у него написанные стихи на музыку „Синего платочка“».
Стихи Шульженко очень понравились, и с этого времени зазвучал на фронтовых концертах в её исполнении тот самый «Синий платочек», от которого и сейчас у всех нас слёзы в глазах…
Клавдия Шульженко выступала в блокадном Ленинграде и на его подступах более пятисот раз. Вместе с мужем, девятилетним сыном Игорем и отцом Иваном Ивановичем в перерывах между концертами и выездами на фронт Клавдия Ивановна жила в подвале ЛДКА, в бывших помещениях бухгалтерии. Холод, голод и бомбёжки самой страшной зимы 1941–1942-го они переносили наравне со всеми ленинградцами. Отец до весны не дожил. Хорошо, хоть сына спасти удалось – в довершение ко всему, он в ту зиму заболел корью.
В январе 1943-го семью эвакуировали в Москву.
В ноябре 1942-го на всех экранах СССР шёл фильм «Концерт фронту», и Шульженко в нём пела «Синий платочек» с текстом лейтенанта Михаила Максимова. Песня не просто обрела новую жизнь – она, как говорили многие фронтовики, стала второй «Священной войной»: любовь и надежда на возвращение домой с победой укрепляли дух, помогали одолеть, казалось бы, невозможное. Танкисты, артиллеристы, лётчики писали на танках и самолётах, на пушках: «За синий платочек!», но пулемётчики считали песню исключительно своей и имена своим пулемётам давали женские…
Тринадцатого января 1943-го Клавдия Шульженко записала в студии теперь уже каноническую версию песни, и пластинка пошла на фронт – многими тысячами экземпляров.
Её история – история самого обычного эстрадного шлягера, превратившегося в настоящее оружие Победы – обрастала легендами, в которых явь невозможно было отличить от вымысла.
Как спасся попавший под бомбёжку вагон с детсадовскими детьми и единственной на всех воспитательницей – в аду встречного боя на станции они не знали куда деваться, отовсюду им слышалась немецкая речь и вдруг, как чудо, где-то запели «Синий платочек», и они поползли на эти голоса, и там были наши…
Как окружённая немцами рота красноармейцев была поднята взводным и с криком «За синий платочек» кинулась в штыковую, вырвавшись из кольца…
До сих пор не могу я понять, как она это делала, Клавдия Ивановна Шульженко – как она так пела, что зал и замирал, и готов был идти в штыковую…
В 1976-м, на своём юбилейном концерте в Колонном зале Дома Союзов, Шульженко исполняла «Синий платочек» практически в самом конце, с платочком в руке. Даже без объявления конферансье – а такое тогда было немыслимо.
Овации не смолкали долго, она терпеливо ждала, кланялась, принимала цветы. И было в этом столько настоящего, что сейчас, когда пересматриваешь запись, скулы сводит от нынешней эстрадной тоски.
А в детстве, когда все были живы и не было Стране Советов конца, я с ужасом и восхищением ждал её фразы «Строчит пулемётчик!..» – и барабанной дроби оркестра. И после можно было идти спать: Победа была за нами, всё вообще во всём обозримом мире было за нами.
И казалось – впереди вечность.
Вечность…
Когда говорят: «Чудом! Просто чудом одолели мы немцев в ту войну!» – не верьте. Ложь это всё. Глупая и циничная ложь. А правда – она совсем другая.
СССР готовился к войне. И задолго. Уже в тридцатые, когда морок фашизма сгустился над Европой и «величайшие монархи и правители» всех мастей отправились вылизывать Гитлеру сапоги – СССР знал, чем дело кончится.
Да – мы ошибались. Мы верили в войну «малой кровью и на чужой территории».
Но мы готовились к ней, к той «быстрой и победной» войне – и именно благодаря той подготовке, той выучке мы и победили.
День за днём, год за годом Советский Союз выстраивал мощнейший фундамент царства рабочих и крестьян, про которое было однажды в 1920-м сказано: «Ему не будет конца!» Смейтесь – время посмеётся вместе со всеми уцелевшими, и будет всё так в том времени, как и было предсказано сто три года назад.
К делу.
Что есть сейчас ГТО? Ничто.
Что было ГТО во времена довоенные? Норма жизни.
Трижды и ещё три раза по три прав Лимонов: «СССР – наш Древний Рим!» Только в единстве духа и тела видела Красная Империя залог и зарю новой жизни. Значкистов ГТО в 1940-м в СССР насчитывалось свыше 2,5 миллионов человек.
И более чем 100 тысяч из них сумели сдать – без всяких фокусов, по-честному – сложнейшую вторую ступень.
Но и в первой все без исключения таскали снарядные ящики весом в 32 килограмма – непрерывно, на расстояние в пятьдесят метров.
Если сейчас провести подобные испытания вблизи любого из супермаркетов – служба скорой сломается в том районе навсегда.
Девушки и юноши, мужчины и женщины – плавали, бегали, стреляли, прыгали с парашютом, фехтовали, осваивали конную езду. Направо и налево получая значки «Ворошиловского стрелка» и «Ворошиловского всадника». Это всё было обыденностью, как зубы перед сном почистить.
Поколение ровесников Октябрьской революции – поколение, выросшее не зная царизма и условий государевой сословности, обладало мощнейшим запасом идеологической прочности, психологической устойчивости и физического здоровья.
Они читали книги.
Они метали гранаты.
Они были сверхлюдьми – попробуйте оспорить или усомниться. Даже и не пробуйте.
К делу.
Многочисленные свидетельства фронтовиков того самого революционного поколения неизменно говорят об одном и том же: благодаря занятиям в кружках Осоавиахима и сдаче второй ступени ГТО большинство имеющих такую подготовку смогло выжить. Не кланяясь при этом пулям и выполняя задачи, абсолютно не совместимые с жизнью.
В Советском Союзе было столько снайперов в возрасте от пятнадцати лет, что лучше вам и не знать, чтобы не расплакаться от бессильной злости. Неисчислимые тысячи – вот сколько их было. Потому что с определённого момента номерные прежде знаки отличия перестали нумеровать.
Гитлер столкнулся не просто с государством, не просто пошёл войной на территорию – он ввязался в смертельную схватку с противником, многократно превосходящим его материальными, ментальными и людскими ресурсами. Он ввязался в смертельную схватку с инородным по отношению к нему существом, наделённым и высшим коллективным разумом, и высшей коллективной волей – при этом свободных и внутренне осознанных индивидуумов.
Нередки записи в дневниках/протоколах допросов гитлеровцев, касающиеся боестолкновений с детьми и подростками. Или вы думали, что пионеры-герои и комсомольцы-герои – это такая «красная легенда»? Образная и весьма выразительная метафора? Сталинская оголтелая пропаганда? Так вы, вероятно, думали?
Чаще прочего в тех записях угадываются тоскливая злоба и обречённое отчаяние: «Нам их не победить, у них и дети сражаются, как взрослые. Раса фанатиков…»
А теперь смертельный для всего «свободного мира» вывод: нет, не было и не будет в мире силы, способной побороть первородное зло – кроме нас самих.
Кроме нас – «расы фанатиков».
Кроме нас – творцов и наследников Великой Победы.
Выдохните. Вдохните. Смиритесь с мыслью: Европа и Штаты – тлен. Никто из них, даже и все они, вместе взятые, не способны, стоя на самом краю, принести на алтарь Победы жертву в двадцать семь миллионов жизней «всего лишь за то», чтобы иметь возможность остаться самими собой. Говорить на своём языке. Жить своей жизнью.
Вдохните. Выдохните. Смиритесь с мыслью: если бы Советский Союз пал, мир прочий был бы неминуемо обречён на варварское уничтожение, низведение в положение худшее, чем бытность рабов древности. Все бы пошли на корм тысячелетнему рейху. Ведь первородное зло не знает норм и границ.
Оно упивается мучениями и смертью; оно жиреет и возрастает на гекатомбах жертв.
Первородное зло практически непобедимо.
До тех пор, пока не вступит оно, по провидению Божьему, в схватку с инородным по отношению к нему существом.
Что русскому хорошо, то немцу смерть.
И на чужой манер хлеб русский не родится.
Это строчки киевлянина, фронтовика и поэта, военного журналиста Семёна Гудзенко. Родился в 1922-м. Умер в 1953-м – от последствий тяжелейшего осколочного ранения в живот в феврале 1942-го. Это строчки всеобщего завещания нам, наследникам победителей. Это строчки о том, что и сейчас они никого бы не пожалели, а в очередь первую – самих себя.
Послушайте… Просто послушайте, как поёт эти стихи Михай Волонтир…
Так строится Царство Божие на земле.
Так созидается Родина.
Поколение ровесников Октябрьской революции. Поколение тех, кто так и не успел полной грудью вдохнуть воздуха – до головокружения, до молоточков в висках. Отчего же именно их жизнь, подобно негасимому маяку, освещает скорбный наш путь?
Они знали, где мы споткнёмся.
Они протянули нам руку.
И ещё – несть числа дарам их.
Они сберегли, закрыли собой, своими телами Первый Отряд Космонавтов – ангелов воинства небесного на земле.
Гагарин родился в 1934-м. Титов в 1935-м. Николаев в 1929-м. Попович в 1930-м. Быковский в 1934-м. Комаров в 1927-м. Беляев в 1925-м. Леонов в 1934-м. Волынов в 1934-м. Хрунов в 1933-м. Шонин в 1935-м. Горбатко в 1934-м.
Если бы не оплаченная непомерной, немыслимой ценой Победа – кто бы шагнул в космос? Рабы рейха?
То-то.
Будем же достойны.
Сегодня и всегда.
Жарко. Работать в жару Шостакович не любит. Она гнетёт его, как и многих ленинградцев, и что тут поделать – северный суровый город. Жена с детьми на даче в Келломяки (посёлок будет переименован в Комарово только в 1948-м), а он в квартире, один-одинёшенек. С партитурами и подготовкой к экзаменам – как профессор Ленинградской консерватории, и к своим обязанностям, и к своим ученикам Шостакович относится весьма требовательно и даже педантично.
Жарко. Воскресенье. 22 июня.
«Ленинградская правда» пишет о досрочном выполнении большинством предприятий Советского Союза полугодового плана, о сельском хозяйстве, ничего особенно тревожного.
Шостакович просматривает газеты каждое утро – многолетняя привычка. Мучает постоянная боль в правой руке – на днях он не смог удержать стакан воды и пролил его на ноты. Впрочем, с этим он давно свыкся – как и с тем, что о карьере пианиста и о публичных выступлениях придётся забыть. К десяти часам утра Дмитрий Дмитриевич направляется в Малый консерваторский зал имени Глазунова – сегодня государственный выпускной экзамен.
Зал полон, обстановка самая торжественная, стол приёмной комиссии накрыт красной бархатной скатертью.
Начинается прослушивание. Шостакович собран, он весь в музыке, от его оценок для выпускников зависит многое, если не всё.
Какое-то время спустя на стол кладут записку: «Война!»
Мир переворачивается, и болезненный, с тонкими, заострёнными чертами лица, застенчивый, на вид несколько потерянный человек преображается. Шостаковичем овладевает, буквально потрясая все его внутренние основы, непреодолимая воля – он совершенно точно знает о грядущей Победе.
Он одержим её неизбежностью, он словно бы ощущает внутри себя разгорающееся пламя: «Мысли мои пришли в одновременное смятение и после внезапно успокоились – фашизм не может взять над нами верх, это означает окончание мира, окончание всего. Такому не бывать».
Шостакович подаёт заявление об отправке его на фронт добровольцем. Ему объясняют, что место его здесь, в консерватории Ленинграда. После выступления Сталина по радио 3 июля 1941-го, после обращения «братья и сёстры», он снова требует своей отправки на фронт. Дело доходит до самого Сталина – Шостаковичу отказано, но он зачислен в добровольную консерваторскую бригаду по строительству оборонительных сооружений.
Как и в добровольную пожарную дружину: эти фотографии облетят весь мир, портрет композитора в пожарном шлеме на фоне пылающих городских руин будет размещён на обложке американского Time в июле 1942-го.
Пожарную вахту Дмитрий Дмитриевич несёт вместе со всеми, копает рвы наравне со своими учениками и коллегами.
Всё это обыденность тех дней. Страшная, но обыденность. Нам же важнее другое – в июле Шостакович кладёт на музыку стихи Виссариона Саянова. Так появляется гимн «Клятва наркому». Наркому обороны. Товарищу Сталину.
Хоть и говорят все наперечёт музыковеды, что эта вещь стоит в одном ряду со «Священной войной», всё же это не так – «Клятва наркому» не стала особенно популярной, если такое слово вообще к ней применимо. Да и не могла стать – это был прокол времени и сознания. Шостакович, прозревая неизбежное, в первое и самое страшное лето войны воспевал нашу Победу – как свершившийся факт. И заглавные слова «Великий день настал…» никак не укладывались в голове тех, кто её слышал. Послушайте и вы. Странное ощущение, будто плёнка истории идёт вспять. От 24 июня 1945-го к 22 июня 1941-го.
Ретроспектива из зримого будущего в свершившееся настоящее.
Далее случается с Шостаковичем совсем уже невероятное. Впоследствии это будет описано как «феномен Шостаковича» – в течение нескольких лет он будет творить, опережая все мыслимые и немыслимые сроки: «Сочиняю я с адской скоростью и не могу остановиться!.. Пожалуй, точной темы сочинения нет… Или я не могу её выразить… Борьба, героизм советского народа… Свирепствует небывалая война… Первая часть была мною закончена 3 сентября, вторая – 17 сентября, а третья – 29 сентября. Сейчас я заканчиваю последнюю, четвертую часть. Я никогда не сочинял так быстро, как сейчас…»
Это Седьмая симфония.
Ленинградская.
Красный граф Алексей Толстой, впервые услышав её, писал:
Она возникает отдаленно и вначале похожа на какую-то простенькую и жутковатую пляску, на приплясывание ученых крыс под дудку крысолова. Как усиливающийся ветер, эта тема начинает колыхать оркестр, она овладевает им, вырастает, крепнет. Крысолов со своими железными крысами поднимается из-за холма… Это движется война. Она торжествует в литаврах и барабанах, воплем боли и отчаяния отвечают скрипки. И вам, стиснувшему пальцами дубовые перила, кажется: неужели, неужели все уже смято и растерзано? В оркестре – смятение, хаос.
Нет, человек сильнее стихии!.. Гармония скрипок и человеческие голоса фаготов могущественнее грохота ослиной кожи, натянутой на барабаны. Отчаянным биением сердца вы помогаете торжеству гармонии. И скрипки гармонизируют хаос войны, заставляют замолкнуть ее пещерный рев.
Проклятого крысолова больше нет, он унесен в черную пропасть… Но нет и возврата к безбурному счастьицу. Перед умудренным в страданиях взором человека – пройденный путь, где он ищет оправдания жизни.
Дмитрий Шостакович говорил о том времени: «Была война, и я должен был быть вместе с народом… В то время взял на себя обязанности пожарного. Нес службу на крыше, а между налетами, в интервалах, писал партитуру. Работал я и в ночное, и в дневное время. Били зенитки и падали бомбы, я все-таки не прекращал писать… Не знаю, как сложится судьба этой вещи. Досужие критики, наверное, упрекнут меня в том, что я подражаю „Болеро“ Равеля. Пусть упрекают, а я так слышу войну…»
Дар провидца помог Дмитрию Шостаковичу воочию узреть крысолова.
Посмотрите вокруг – сам крысолов сгинул, но проклятое его отродье по-прежнему живо. С ним и ведёт борьбу человечество.
Победа наша предрешена.
Так было и так будет.
Мы же всегда должны помнить о самом долгом дне нашей истории: о 22 июня 1941-го года. Горькое лекарство чаще прочих приносит с собой исцеление. Да не будет дано повториться впредь ни одной из безумных затей ни одного из крысоловов.
Наше дело правое.
Дожив почти до пятидесяти пяти, день 23 февраля неизменно именую Днём Советской Армии и Военно-морского флота – и никак иначе. Хоть что вы со мной делайте.
И тут важно понять: мы все об одном – просто праздник у каждого немного свой. Просто – кто на что учился. И когда.
В детстве всё было по Высоцкому и «липли волосы нам на вспотевшие лбы». Когда в тёмных залах простых советских кинотеатров загоралось во всю ширь кроваво-красным – «ОСВОБОЖДЕНИЕ» – «ОГНЕННАЯ ДУГА» – «НАПРАВЛЕНИЕ ГЛАВНОГО УДАРА» – «ПОСЛЕДНИЙ ШТУРМ» (перечислять-то долго можно), когда «сосало под ложечкой сладко от фраз» – вот тогда узнавали мы цену Праздника.
День Защитника Отечества.
Слово-то какое – Отечество. Нет ему ни конца, ни края.
Всё как и положено – в «одной шестой».
А я вот помню, что творилось на премьерах фильмов «В зоне особого внимания» (1977) и «Ответный ход» (1981). Какие очереди невообразимые стояли, чтобы попасть и увидеть – как люди в Советской Армии служат и как Родину готовы защищать. Учения учениями, но не дремлет враг, чтоб ему пусто было. И ведь ходили по два, по три раза. А уж мы, мальчишки…
И ещё трудно было дышать, до сих пор очень трудно дышать – когда Михай Волонтир в «Цыгане» пел три четверостишия Семёна Гудзенко. Наверно, это была такая прививка от пошлости бессмысленного бытия, от восприятия истории как будто скучной картинки. Лучшая в жизни была прививка. Когда сквозной, навылет, герой Волонтира во всех фильмах смотрит тебе в душу и там отзывается страшным набатом, будто сам ты из меди, и сам на ветру и звенишь.
А лет тебе всего ничего и бежишь ты из киношки домой – понятное дело, с мороженым. И ждёт тебя дома книжка – книжек хороших было великое множество – про ту Великую Войну. «Неправда ваша, дяденька Биденко!», «Разыскиваемая нами по делу „Неман“ неизвестная радиостанция с позывными КАО (перехват от 07.08.1944 г.) сегодня, 13 августа, выходила в эфир из леса в районе Шиловичей…»
Всё сделает любой и каждый из нас, лишь бы уберечь тех, кто близок сердцу. Лишь бы уберечь родной край, улочку свою неприметную, краешек рощицы, пыльный просёлок.
А на нас прут и прут от века. Волчьи выродки всех мастей.
И нет от них никакого роздыха. И ничему их история не учит.
Потому и выходит: все мы – Защитники Отечества. И ничего другого нам не дано. Одна судьба. Одно Отечество. И для тех, кто сражался за него во все века, и для тех – кто сражается за него сейчас, сегодня, в каждый из дней. Всё неизменно. Вот только герои не всегда возвращаются домой. Оставаясь навечно там, в Отечестве Небесном, не доступном никакому врагу.
Звон медалей, ордена на лацканах. Сквер Большого театра. Мне одиннадцать. Гвоздички в руке. Фотографии тех, кто уже никогда не вернётся. Не единожды писал об этом. Тот дядька, здоровенный, грузный – обнял меня так, что внутри хрустнуло, и потом поцеловал… Ничего я не запомнил – ни рода войск, ни звания. Но его слёзы на моей щеке, запах табака и одеколона – как причастие.
Однажды и очень давно, вот как сказал Маяковский, так всё в жизни нашей и случается: на каждом новом витке истории Отечество наше – Россия, преодолевая немыслимое, возрастает. И набирает прочность – опираясь на защитников своих. На каждого из нас.
Будет. Оно всегда будет – великое и могучее Отечество наше. И пусть в этот февральский день, в День Защитника, в День Воина-Освободителя, привидится всем нам небесное воинство России – неисчислимое, необоримое никакой тьмой и никаким злом, от края до края свода синего. Воинство всех тех наших предков, кто по первому зову Отечества ушёл от родного очага в безвестность, а то и в вечность.
Чтобы не угас тот очаг.
Чтоб хранил тепло родного дома.
Армии нашей – слава.
Без громких слов, а просто так – по-честному.
Армии нашей – слава.
Была такая телепередача в благословенные советские времена. Ой. Извините! В годы «брежневского застоя» – правильно сказал, нигде не ошибся?
Рефрен и мелодия той передачи. Первый выпуск – 24 января 1970-го. Последний – 16 апреля 1987-го. Оно и понятно – в ускорительно-перестроечные горбачёвские годы всё брежневское шло на слом. Новая метла чисто метёт – жаль, только черенок у основания вскорости сломался…
Песня, к слову, из знаменитейшего чёрно-белого фильма великого Ивана Пырьева – «Богатая невеста» (1937). Это всё так, исторические ремарки. Про передачу: Маргарита Эскина (в те годы руководитель молодёжной редакции всесоюзного ЦТ) поддержала идею «советского конкурса самых-самых девушек», дала ей жизнь и главную идеологическую установку – «спортивно-интеллектуальное соревнование самых красивых девушек Советского Союза». Понимаете? Ещё и интеллектуальное! Ну, застой, натурально! Что с брежневского застоя спросишь? Особенно сейчас. Воды утекло… А смыслы той водой смыло.
А теперь обратимся к истории.
Уже серьёзно.
Восьмого мая 1965 года в центральной советской прессе был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении Международного женского дня 8 марта нерабочим праздничным днём.
С чего бы это вдруг? И что за странность? А почему было не объявить то же самое, скажем, 7 марта 1965-го? Бюрократия? Проволочки? Отсутствие инициативы на местах? Чтобы ответить на этот вопрос, надо хоть немного понимать реалии того времени.
В СССР шестидневная рабочая неделя – только 7 марта 1967-го выйдет постановление ЦК КПСС, Совета министров СССР и ВЦСПС о введении пятидневной рабочей недели и двух выходных. Каждый праздничный и выходной день буквально на счету: война, хоть и закончилась двадцать лет назад, но тяжелейшие её последствия Советский Союз ощущает до сих пор. Идёт последний год семилетки, единственного в истории СССР семилетнего плана, принятого как необходимое расширение шестого пятилетнего плана – слишком многое надо было восстановить, поднять из пепла и построить заново. Ощущаются первые плоды «косыгинских реформ», на горизонте – восьмая пятилетка (1966–1970), которую впоследствии назовут «золотой», настолько она будет успешна.
У власти Первый секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев: должность генсека – Генерального секретаря – будет введена годом позже. Официально, после «хрущёвских фокусов», провозглашён возврат к ленинским принципам коллективного руководства, взят курс на строительство развитого социализма (полностью концепция будет сформулирована в 1967-м) как неизбежной ступени перед наступлением коммунизма.
Советский Союз находится в зените своего могущества: Великая Победа, рывок в космос, восстановление разрушенного войной народного хозяйства, Варшавский блок, мощнейшая армия, рост экономики за счёт начатых реформ, геополитический выигрыш в мирном соревновании с Западом, значимое увеличение благосостояния граждан. И это всё практически после полувека тяжелейших испытаний, из которых и состояла сплошь история первого в мире государства рабочих и крестьян.
Брежнев, стоящий у руля власти – фронтовик. Тяжёлая контузия, ранение, многократные высадки с десантом на Малую землю. Это всё факты. Из чего и следует: Брежнев войну знал не понаслышке и понимал, кому и чего стоили военные годы на фронте и в тылу.
И в особенности – женщинам.
Дорогой Леонид Ильич к женскому полу испытывал вполне искреннее уважение. Это именно ему принадлежит идея выходного дня 8 марта. И это именно он, особо и впервые, на торжественном докладе по случаю 20-летия Победы 8 мая 1965-го сказал: «Если бы могли мы на одну чашу весов положить подвиг мужчин на войне, а на другую – труд женщин на фронте и в тылу, то эти чаши уравновесились бы. Без советских женщин, без их исключительной самоотверженности наша Победа была бы невозможна».
Сейчас в такое трудно поверить, но существовал в то время феномен: роль победителей безусловно отводилась мужчинам, причём не в силу гендерного неравенства – в силу внутренних убеждений, веками сформированных понятий и о защите Родины, и о сбережении родного дома. Мужчина уходит на битву, женщина остаётся на хозяйстве, с детьми и стариками.
Слова Брежнева прозвучали как гром среди ясного неба. А ведь было всего лишь сказано очевидное.
Всё, что случилось в те дни празднования – военный парад на Красной площади впервые за двадцать лет, объявление Дня Победы нерабочим праздничным днём (а до этого был рабочим начиная с 1948-го), объявление нерабочим и праздничным днём 8 марта – всколыхнуло общество. Настал поистине момент осмысленного возвращения в историю военных лет. Вместе с тем ожили и все фантомные боли.
Люди с какой-то новой невероятной силой искали потерянных родных, пропавших без вести отцов и мужей. Газеты и журналы рассказывали о забытых героях, о вновь узнанных подвигах. И огромное, более чем заслуженное место занимали во всех публикациях истории женщин, вынесших на своих плечах всю тяжесть войны.
А теперь попробуйте представить себе женскую долю тех лет вне стихов – во время и после войны, когда очень многие из мужчин не вернулись домой. Под силу ли такое было тем, кто призван от начала времён дарить новую жизнь, но никак не тянуть лямку надрывную – за двоих, троих… За всех тех – кого нет рядом?
Одна из советских икон того времени – Фаина Васильевна Шарунова, совсем не богатырского телосложения девушка. Первая в мире женщина-горновой (полюбопытствуйте описанием профессии), работница Нижнетагильского металлургического завода им. В. В. Куйбышева. Услышав сталинский призыв об освоении сложных мужских профессий, перешла на работу в доменный цех, сначала подручным горнового, а с 1943-го – старшим горновым. Её фотографию в рабочей спецовке у доменной печи опубликовала «Комсомольская правда», и с тех пор поток писем с фронта от бойцов, увидевших её в газете, был таков, что носили их почтальоны мешками.
Ещё история: первая в СССР женщина-бурильщица, Раиса Терентьевна Никитина – осенью 1941-го на шахте имени О. Ю. Шмидта собрала и возглавила бригаду бурильщиц, заменивших своих мужей, ушедших на фронт. Девушки перекрывали норму в два, а то и в три раза – не щадя ни здоровья, ни сил. Где ещё в мире, в какой ещё стране видели вы такие примеры ни с чем не сравнимого женского героизма? Муж Раисы Никитиной погиб в марте 1945-го в Венгрии. Погиб, но всю его рабочую норму за все годы войны, да и более того – выполнила его жена, воспитывавшая двух дочерей.
Восьмое мая 1965-го. В советской прессе опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении Международного женского дня 8 марта нерабочим праздничным днём.
И тут надо понимать.
Победа была бы невозможна.
Без тех, кто дарит нам жизнь.
Мужчины уходили на войну и чаще прочего – не возвращались. Женщины молча тащили на себе державу. Вместе со стариками, старухами, подростками. И детьми… В Великую Отечественную женщины, которым Советская власть дала нигде в мире невиданные свободы и права, за этот дар платили полной мерой – равные в дни мира, они оказались наравне с мужчинами и в дни войны.
В одном из своих последних интервью фронтовик и писатель Виктор Астафьев в сердцах сказал: «Женщине русской надо памятник поставить! Посреди бескрайнего поля, из чистого золота! Они войну выиграли, женщины наши… Кто б мы были без них?!.»
Восемьдесят пять тысяч советских медиков погибли и пропали без вести в годы Великой Отечественной. Более половины из них – женщины.
Мы пытались успеть, всеми силами пытались обогнать войну. Да разве ж возможно то было, когда выступило против нас первородное зло!
И всё же: к июлю 1941-го более 300 тысяч советских девушек и женщин стали медсёстрами, ещё столько же санитарками, более 500 тысяч сандружинницами местной обороны – все они влились в ряды РККА, встали в один строй с бойцами.
Нам этого не понять из дня сегодняшнего.
Несоразмерно такое «освобождённо-прогрессивному» уму.
За время Великой Отечественной донорами – ангелами-спасителями Красного Воинства – стали более 5,5 миллионов человек, и в основном – женщины, подростки. Для нужд фронта было сдано более 2 миллионов литров крови. Из тыла кровь доставляли на фронт самолётами, поездами, машинами. Вдумайтесь, это невозможно представить…
Все вместе. Всем миром. Мы одолели, раздавили фашистскую гадину, размозжили ей башку. Семнадцать миллионов бойцов Красной Армии прошли через госпитали и медсанбаты, и очень многим из них спасла жизнь кровь доноров – женщин и детей.
По сколько часов в день они работали? Что ели? Удавалось ли им в каждый из дней поспать? Вы знаете ответы на все вопросы… Не можете не знать. Вот тогда и скажите: в каком ещё государстве найдутся примеры такого неслыханного всеобщего самоотречения ради общей Победы? Примеры такого единения душ.
Мы не смеем забыть. История нас за такое уничтожит. Потому – год за годом нам предстоит проживать и чувствовать их подвиг всё острее, навылет.
В этом наш крест.
И наше спасение.
Он никогда не бывает прошедшим – победный день.
Он длится в истории – сегодня и всегда.
Когда отступают огонь и вода, когда стихает рёв медных труб и наступает обыденность, вот тогда и чувствуется с особенной остротой, если только дать себе возможность остановиться в бешеном беге суетливом – Победа.
Она растворена. В каждом глотке воды. В каждом вздохе. В каждом шаге нашем. По аллеям парков и скверов. По городам и весям необъятной нашей Родины. Красивые, ничуть не устаревшие, не затёртые до дыр штампы. Да и что такое – штамп, как не принадлежность к чему-то определённому? Стоит штампик на бирочке, значит, сделано верно. Значит, не причинит вреда. Не сломает бытие, порушив хрупкое его равновесие.
Они очень долго жили среди нас, рядом с нами. Дышали тем же воздухом, что и мы. Пили ту же воду, что и в наших стаканах. Посматривали на нас. Оценивали – не так чтоб уж слишком строго. А потом – ушли. На сегодня – почти все. Те, что ещё остались, что ещё с нами – последние часовые огромной армии. Красной Армии. Армии, спасшей мир. Это всё штампы, правда? Но только лишь из ощущения тотальной свободы: когда не надо получать разрешения на глоток воды или того хуже – на глоток воздуха.
Мы слишком беспечны.
Чудовищно и непростительно беспечны.
«Мы же дети и внуки поколения победителей.
Можем себе позволить…»
Нет, не можем.
И не должны.
Юлия Друнина. Поэтесса. Прошла фронт. Старшина медслужбы. Медаль «За отвагу», орден Красной Звезды. Тяжёлое ранение. Контузия. Осколок в шее, в миллиметре от сонной артерии. Многие и многие спасённые жизни вытащенных с передовой тяжелораненых. Стихи. Смерть. Жизнь. Осознание Высшего. Принятие недолговечности и вместе с тем необычайной, ничем не объяснимой важности Бытия. Слава. Почести. Трагический уход – как физическая невозможность принятия крушения Красной Империи.
Никаких компромиссов.
Всё как есть.
А теперь такая вот цитата из личных её воспоминаний…
В школьные годы я была, так сказать, жрицей чистого искусства. Писала только о любви, преимущественно неземной, о природе, конечно, экзотической, хотя не выезжала никуда дальше дачного Подмосковья. Замки, рыцари, прекрасные дамы вперемешку с ковбоями, лампасами, пампасами и кабацкими забулдыгами – коктейль из Блока, Майна Рида и Есенина. Всё это мирно сосуществовало в этих ужасных виршах. Мы пришли на фронт прямо из детства. Из стихов моих сразу, как ветром, выдуло и цыганок, и ковбоев, и пампасы с лампасами, и прекрасных дам…
Тихо и незаметно, не напрягаясь попусту и по пустякам, перемахнули мы через столетие Юлии Друниной.
Мы, потому как и я в тот день ни строчки о ней не написал.
Да ей того и не нужно – нужно нам.
Это она, Юлия Друнина – подонку Рейгану. Ведь он подонок, лощёный, выживший из ума подонок – типичнейший штамп Америки; обыкновеннейший – из её продуктовой линейки политиков.
Стихотворение изрядное – найдите и прочитайте сами. Там всё честно. И про помощь. И про братское рукопожатие. Без очернений. Очернять они умели, те, прошедшие сквозь ад и огонь Великой Войны.
Надо ли что-то добавить к сказанному? Чтоб привлечь внимание, чтоб направить ход мыслей?
Понимаете, какое дело… Они очень долго жили среди нас. Те самые победители. Всё они видели. Всё понимали. Для них не было иллюзий, с иллюзиями они распрощались, созерцая пикирующие кресты люфтваффе.
Теперь настало время распрощаться с иллюзиями и нам. Детям, внукам, правнукам победителей.
Никто и никогда не оставит нас в покое.
Никто и никогда. До тех самых пор, пока не войдёт Империя (читайте – Россия) в естественные свои пределы. И они вам известны.
Вы же видели, хоть бы и однажды, географическую карту?
Юлия Друнина. Невероятная, к слову, красавица. Тонкий, сложно организованный человек. Жила свою жизнь сопряжённо с жизнью Родины. Без прихотей и стонов. День за днём. Понимая простую до скрежета зубовного истину: придёт день и потребует от тебя принятия решений.
И только ты – человек, стоящий на родной своей земле, за тот выбор ответственен.
Помните?
Остались лишь последние часовые того Великого Красного Воинства. Последние его часовые и дальше – только сами мы. Сами мы и больше – никого, кроме нас.
Столетие Бориса Васильева прошло без помпы. Не до того нам. Да и в целом – советский писатель с противоречивой жизненной позицией. Фронтовик, это да. Между тем, где белым не угодил, а где и красным. Юбилеев у нас чёртова прорва, талантами земля российская ни разу не обделена, всех не упомнишь.
Всех, может, и нет. А вот старшину Федота Васкова и пять его бойцов-девчонок помнить надо. Если не будем помнить, не будет у нас тихих зорь. Да и то правда – во время нынешнее их уже поубавилось. Изрядно.
«А зори здесь тихие…» увидели свет в 1969-м, в августовском номере «Юности». Перед печатью Борис Полевой, тогдашний главный редактор журнала, внёс в рукопись всего две правки: заменить «шмайссер» на «автомат» и «еловый корень» на «выворотень». Это к тому, что вопросов иных у фронтовика Полевого не возникло.
И здесь мы остановимся. В «светлые перестроечные годы» Васильева многократно и с упоением будут пинать: мол, «высосал из пальца сюжетец», «сыскал достойных, против немцев-профи-диверсантов, бойчих» (именно так и писали – бойчих), «надавил на слезу, да жалость, а правда окопная где».
Как оно вам?
Не подташнивает?
Борис Васильев ушёл от нас весной 2013-го. Было ему восемьдесят восемь. Думаю, всё он очень хорошо понимал.
И куда мир «процветания и благоденствия» катится.
И куда именно он под горочку, скорость на глазах набирая, докатится.
И чем дело будет завершено, да сердце успокоится.
Знаете, там есть одна ниточка в повести.
Кроваво-красная…
…фрицы впервые открыто показались в редком березнячке, в весенних еще кружевных листах… Самое время было их из нагана достать, самое время, но старшина отогнал эту мысль, но не потому уже, что выстрелов боялся, а потому, что Соню вспомнил и не мог теперь легкой смертью казнить. Око за око, нож за нож – только так сейчас дело решалось, только так.
И не успел фриц тот ни вздохнуть, ни вздрогнуть, как старшина рванул его левой рукой за лоб, задирая голову назад, и полоснул отточенным лезвием по натянутому горлу.
Именно так все задумано было: как барана, чтоб крикнуть не мог, чтоб хрипел только, кровью исходя. И когда он валиться начал, комендант уже спрыгнул с него и метнулся ко второму…
Око за око.
Пять девчонок и старшина с четырьмя классами образования.
Васильев всё правильно рассчитал – народ задело. Навылет. Плевать все хотели, и воевавшие и нет, было ли оно так, не было ли. Было. Было и страшнее.
Именно потому и исходились мерзким гноем «поборники исторической справедливости» на излёте СССР: всё настоящее, всё, на что может человек в минуту смертельного выбора опереться – оно ж должно быть уничтожено. А сам человек должен быть превращён в атомарную единицу разрозненной общественной массы. Желательно – демократической. Вот тогда-то оно конечно – только совсем изничтоженное тоталитаризмом животное, в одиночку, с пятью девушками в придачу, на до зубов вооружённого, натасканного на смерть чужую противника пойдёт.
«Завалили трупами!»
«Мясники!»
«Детей и женщин на убой гнали!»
Падаль – права голоса лишена. Ввиду отсутствия жизни в разлагающемся тельце. Но голос тот регулярно, даже и по сию пору подаёт. И задался я вопросом: многие ли из молодёжи, из девчонок особенно, книгу Васильева читали. И получил я ответ.
Какой – значения не имеет.
Сами и спросите.
Одно важно: те, кто после заданного вопроса книгу прочёл, кто сумел пропустить сквозь себя, прямо через сердце и жилы каждую строчку «токсичного текста» (и так тоже повесть называют – всякие «свободные от шор умы»), те изменились. Значимо. До состояния глубокой внутренней задумчивости. Это значит – человек осмысляет, это значит – делает выводы.
Лязгнул затвор его автомата, назад отскочив: патроны кончились. Боялся Васков этого мгновения: на перезарядку секунды шли, а сейчас секунды эти жизнью измерялись. Рванутся немцы на замолчавший автомат, проскочат десяток метров, что разделяли их, и – все тогда. Хана.
Но не сунулись диверсанты. Голов даже не подняли, потому что прижал их второй автомат – Осяниной. Коротко била, прицельно, в упор и дала секундочку старшине. Ту секундочку, за которую потом до гробовой доски положено водкой поить…
Вспомню, думаю – про Зину Портнову.
Пусть захлебнутся желчью желающие, желательно – насовсем.
Кто забыл, не слышал, не помнит – пусть узнает, услышит, вспомнит. По сей день страшно осознавать, через что она прошла. Возрастом ещё и помоложе васильевских героинь, а ведь не сломалась. Выдержала такое… И не было рядом с ней никого – ни подруг боевых, ни условного старшины Васкова. И успела она в жизни короткой не один десяток фрицев прибрать (почитайте), а трёх положила самолично, из трофейного оружия, прямо на допросе.
Немцы, если что – они именно от детей и женщин приходили в ужас, осознавая невозможность победить «варварские коммунистические племена». Потому как не было для них, советских детей и женщин, никакой разницы: фронт ли, тыл, первая ли, последняя полоса обороны. Увидел немца – убей гадину. Хоть руками задуши, но убей.
Потому, слышите вы, «свободные умы» – потому нет в строчках Бориса Васильева ни капли лжи. Потому Полевой с колёс рукопись в печать и отправил – он ведь, как представитель советской фронтовой печати, всякого навидался за годы военные. Кроме прочего, лично писал докладную записку от 29 января 1954-го начальнику политуправления Первого Украинского фронта – об ужасах увиденного в только что освобождённом Освенциме.
Не в юбилеях дело – в книжных полках и в том, что на них.
Что на них, то и в уме, и в сердце.
Никак нам больше нельзя длить больничный по ложной слепоте. Нас слопают. Прямо на больничном. И даже соусом поливать не станут. Прямо так и слопают – вместе с ботинками и со страной.
И как мы в глаза посмотрим Победителям?
А если – женского пола?
Представили себе?
Наши зори – они всё ещё тихие, благодаря им всем.
Эпоха космоса обрушилась на нас, задохнувшихся в тот год от счастья, снежной лавиной. Апрель 1961-го. Конечно, мы были готовы. Сигналы спутника соразмерны были биению наших сердец. Мы верили в несбыточное и неосуществимое – для всех остальных. Но только не для нас. Мы были поистине всемогущими. Мы – были великими детьми великой Победы. Боги склонялись пред нами, открывая небесно-лазурный свод. Ангельское воинство осеняло нас своими крылами.
Да мы и сами были богами.
Атом держали в руках.
Мирный атом.
Во многое мы верили. Мы были вообще цивилизацией веры – в безграничную мощь человеческого разума, в самопожертвование во имя великого будущего одной шестой части суши, в мир во всём мире.
Физики и лирики сражались на обоюдоострых мечах прагматики и поэтики. Пионерские костры взметали в синь полночного неба искры мировой революции, маршировали неустрашимые барбудос Фиделя, и казалось нам: ещё миг – и рухнет мировая кулиса, укрывающая от рода человеческого счастье.
Скоротечно было то время.
Подобно метеору, рассекающему тьму ночи надвое.
Всем нам тогда и было двадцать, всей стране советской.
Мы были бесконечно молоды…
Песню эту, «Когда вам двадцать лет», пела Лида Клемент. Стройная, звонкая, красивая, очаровывающая внутренним своим светом. Вся её карьера уложилась в два года. Будто бы была она и, падая с неба полуночного за дальние горизонты – погасла…
Её трагический уход, её несвершившаяся в полную силу, не расцветшая юная жизнь – как завещание всей той эпохи. Эпохи космоса и величайшего взлёта духа человеческого. И мы прошли апогей, не зацепившись, не ухватившись за край небес. Падение наше было долгим. И мы обратили цивилизацию веры – в свет холодных далёких звёзд.
Ни слова больше. Просто послушайте её голос. Голос Лиды Клемент. Какое невероятное достоинство. Какая чистота и ширь. Какой пронзительный клич жизни.
Она ушла в 1964-м. Её последняя запись – песня «Я шагаю по Москве». Это было за две недели до… Ей так и не исполнилось двадцати семи. Она родилась в 1937-м в Ленинграде. Пережила с мамой блокаду. И встретила со своей страной космос. Космос. Надежды нашей. И навсегда растворилась, осталась в нём.
Это было такое время: чёрно-белых фильмов, смыслов, джаза из-под полы. Время философов, инженеров и космолётчиков. Нам удалось тогда… Мы почти тогда смогли… Отдёрнуть занавес. Почти тогда смогли.
Что бы вы о ней, о Лиде Клемент, ни прочитали, будет того мало и не утолит жажды вашей. Нельзя испить свет звёзд. Можно лишь ощутить звёздную пыль на своих ладонях.
Наши свершения всё ещё ждут нас.
Это была одна из любимейших её песен – «Карелия».
Какие люди косвенно приняли участие в её судьбе – Исаак Дунаевский, Роберт Рождественский! Те, кто принимал участие самое активное и непосредственное – Семён Дунаевский, Юрий Саульский, Эдди Рознер, Олег Лундстрем, Евгений Рохлин, Александра Пахмутова. Она должна была стать нашей величайшей джазовой дивой. В том смысле, в котором преобразуют американский чёрно-белый джаз – и русские бескрайние просторы, и русская завалинка с самоваром и неспешными беседами. Она была, да и остаётся, солью нашей земли. Майя Кристалинская. Родившаяся в Москве и живущая ныне повсюду, в каждом из нас. И такое не купить за все когда-либо напечатанные деньги.
Грустная история о светлом человеке, просто-напросто следовавшем за своей мечтой.
Так уж устроен наш дивный мир: очевидному приходится в нём пробиваться к солнцу со скрежетом зубовным и в муках. Меж тем как посредственность, невероятная посредственность, умело оседлавшая волну, живёт себе припеваючи и мешает тем, настоящим, жить свою счастливую жизнь, неся людям свет… Будет ли так всегда? Сменит ли театр истории не только и не столько декорации, но и саму логику сценического построения бытия? Это нам неведомо.
Несколько по-настоящему добрых слов о Майе Кристалинской.
Она ушла к звёздам очень давно, в июне 1985-го. И кажется нам: этого не может быть. Идёт же, в самом деле, дождь. Идёт и снег. Люди влюбляются, горюют и радуются, вместе и порознь. Коротают дни свои, и в думах о простом человеческом счастье, и в помыслах о высоком. Неизменно встаёт на небе солнце, нет-нет, да и мерцает в ночи луна.
Но нет с нами Майи. Только лишь голос. И что если он и есть сама жизнь?
Она могла бы быть, да и была – нашей Конни Френсис, Аструд Жилберту, Пэтси Клайн, Джули Лондон, Пегги Ли.
Ей многое удавалось. Хоть всякий, кто впервые её видел, звезды эстрады в ней не замечал. Вернее, не распознавал.
Хитрец и пройдоха Синатра по схожему поводу сказал однажды: «Я знаю десять тысяч парней, что поют куда лучше меня. Вот только поют они у себя в гаражах!»
Что нам Синатра, пробивной «душка Фрэнки»?
У нас за своё душа болит. А своё – это когда вопреки. На вопрос, почему так, ответа нет и не предусмотрено.
В 1957-м Майя блистала на Московском международном фестивале молодёжи и студентов. Джазовому оркестру «Первый шаг» под управлением Юрия Саульского нужна была солистка первой величины: жюри-то международное, не купленное. Благословенные времена…
А Майя петь могла и на испанском, и на итальянском, и практически без акцента!
Как?! Да просто Отец Небесный пальцем показал.
И жюри благосклонно отметило певицу и оркестр серебряной медалью фестиваля. Наградой очень весомой.
А потом Никита Сергеевич сошёлся в смертельной схватке со стилягами, и оркестр расформировали. Зачем? Почему? А вспоминали ли в этот момент героический джаз-оркестр СССР, основной состав которого погиб в окружении в 1941-м, выступая с концертами на передовой?
После будет слава.
Та самая – всенародная.
Что ж перечислять очевидное, почитаете, вспомните сами.
Будет «Нежность», и «Три тополя на Плющихе» побьют всю кассу советского проката, и голос Майи будет до слёз доводить прекрасную половину Страны Советов.
И о любви неразделённой, чистой, вечной будет болеть так, словно вот только сейчас приключилось…
Она должна была стать и быть нашей величайшей советской дивой. Плоть от плоти народа, простого народа, ради которого всё и затевалось!
Чёрт знает что такое… Красный Проект при всём своём величии состоял из людей. Люди всегда и везде бывают разные.
И пришёл новым председателем Гостелерадио Лапин. Всё время у нас в неподходящий момент приходят какие-нибудь.
И Кристалинскую задвинули на сцену райцентров. За грусть-печаль со сцены и ещё неведомо за что.
И вот она, как истинная дива, ни себе, ни стилю не изменив, так и продолжила петь. Как умела и как того хотел народ – в райцентрах.
Ещё она в те годы писала статьи по культурологии для «Вечерней Москвы».
Знает ли кто из ныне живущих, что это означало? Как выстраивались в сумерках у газетных ларьков очереди за вожделенной свежей «Вечёрочкой»?
Рупор народного самосознания. И всенародного признания.
Если что, газеты тогда читали от корки до корки, а не только воблу в них заворачивали.
А потом она ушла. Совсем.
И Роберт Рождественский написал о прощании с Майей стихотворение. Есть там и такие строчки:
Есть у нас странное свойство: кланяясь кому угодно за дальними морями-океанами, своего – не храним, не ценим. И там, за морями-океанами, историй таких хватает, и там человек пред Молохом судьбы – песчинка. Но всё же, как сказал Твардовский. «Всё же, всё же, всё же…»
Пластинку Майи Кристалинской непременно купите. Даже если и слушать вам её не на чем. Эта пластинка – добрый талисман, хранитель тепла душевного, что так часто называем мы любовью, вовсе позабыв истинный смысл этого простого и абсолютно непостижимого слова.
Не то чтобы те, над коими чахнут.
Скорее, снова про искусство – будь оно неладно…
А почему неладно?
«А что вы всё лезете с вашими окаменелостями?! Не о чем больше поговорить?!»
Не о чем – узость мышления, ограниченный кругозор, душа тянется к настоящему. Стоп. Так кругозор сузился или душа по скудоумию не туда? «Задрали красные!» Задрали, согласен. И гимн – почти всё время на одну музыку красную, только слова переписывают. Причём один и тот же проверенный в деле товарищ и переписывает. Вернее, переписывал.
«Свободолюбивому человеку» буквально нечем дышать.
Да ещё и окаменелости под нос суют.
Скажем, Коля Сличенко. Зачем? Кому оно нужно? Что он там выфигуривал со своими ромалэ под гитарку? Мало того, что театр себе отхапал, так ещё и табор по всей России таскал, с медведями (это не точно) и балалайками (это вот точно)!
По всему городу на улицах стояли виселицы, было много повешенных. Фашисты собрали цыган, молодых мужчин, и повезли на расстрел. Среди них был и мой отец. Я видел, как он успел махнуть нам на прощание шапкой и получил удар прикладом. Мы с мамой потом эту шапку нашли…
Коля Сличенко – он белгородский, из оседлых. Родился в 1934-м. Войну и оккупацию – а жили они тогда в Харькове – запомнил хорошо. После войны – цыганский колхоз в Воронеже. Самодеятельность, где даже по цыганским меркам был он первым из первых. Деньги на билет в Москву, в театр «Ромэн», собрали друзья и родственники.
Дальше была большая жизнь. И когда пел Сличенко есенинское «Письмо матери», – а он и вообще был великий мастер по части русского романса и переложения стихов на музыку, – зрители даже и не рыдали – такой комок в горле стоял – давились слезами. Вот и попробуйте – хоть что-нибудь спеть хоть бы и в минимальном приближении к заданному Сличенко стандарту. А с другой стороны – зачем? Есть же всякие, э-э-э, другие певцы?
Это всё общие слова: «Он поднял цыганскую музыку и народное искусство цыган на высоту недосягаемую и вряд ли кому ещё удастся хоть когда-то подобное…» А необщее – оно на поверхности, на кромке души и свода небесного, где и встречаются свет и слёзы. Жизнь без горестей – пустая сахарная вата, нет никакой возможности ту жизнь оценить по достоинству, так уж оно всё устроено.
Кто много пережил, тот знает цену каждой слезе. Что там ещё? Всю жизнь просил за всех, за всех – кроме себя. Наверно, потому что медведь и балалайка и нет «житейской рассудительности». Ну, куда такого в рыночек? Он же там всё попортит.
Саша Стрельченко. Александра Ильинична. Тоже – всё народное, спасу нет. Ну, слушали её, даже на люстры в домах культуры взбирались. Ну, умела, чего уж там, за душу потянуть. Дело-то нехитрое! Любой дурак под гармонь сумеет!
Ой, вот точно – любой дурак. Правда, не сумеет, потому как ни разу в жизни ни единой песни сердцем послушать так и не сумел. Чтобы их слушать сердцем, а не кочерыжкой, что к шее крепится – надо ж душу напрячь, а она без того, бедная, распродажами да новостями из мира звёзд утомлена. Тяжек путь современного человека…
Саша Стрельченко – она из днепропетровских, в 1937-м родилась. Отец погиб на фронте в 1941-м, мама умерла в 1945-м – надорвалась одна с тремя детьми. Саша всякое повидала: и беспризорщину, и детский дом. Наверно, потому в детском саду работала, Ленинградский педагогический окончила. И однажды, в 1958-м, услышала Воронежский народный хор. Дальше жизнь сама понесла, как на крыльях – Липецкая филармония, стажировка во Всероссийской творческой мастерской эстрадного искусства, дебют на сцене Театра Эстрады в Москве. Конкурсы, призы, победы.
Хорошо о ней сказал Иван Козловский, ясное дело, лауреат двух Сталинских премий первой степени, герой Соцтруда, одним словом – человек в высшей степени ненадёжный: «…полное отсутствие подражательства и подделки под народное. Её звучание, форма, думаю, были и сотни лет тому назад, и будут у грядущих поколений, доколе народ и радости, и горе будет выражать в песне…»
Когда пела она «Златые горы» – зал вставал. А ведь не гимн – кабацкая песня! Уж почему, неизвестно. Видимо, от избытка простонародных чувств. А что ещё крестьянам пролетарствующим доступно из богатого эмоционально-духовного арсенала «тонко организованных людей»? Разве что подскочить на своём месте и стоймя стоять соляным столпом! Дикость, варварство…
Про Муслима забыли. Который Магомаев. И вообще – советско-русский азербайджанец всея Советской Власти. Народного артиста СССР отхватил в 31 год, стажировался в Ла Скала, твистики свои пел бабаджаняновские. Выскочка! Да ещё и родился в 1942-м, в Баку! Родиться у нас (у них, у красных) больше было негде.
Отец Муслима, Магомет Магомаев, по профессии театральный художник, погиб на фронте 24 апреля 1945-го. Четыре ордена: Красной Звезды, Боевого Красного Знамени, Отечественной войны двух степеней – последний уже посмертно, за бои в Берлине.
Когда Муслим Магомаев, достойный сын своего отца, пел – люди плакали, сопереживали, становились лучше, становились собой. Помните, была у него такая песня – «Малая земля»?
Пахмутова и Добронравов сработали. По заказу Кремля. И всё-то у них так было – лишь бы пыль густую народу в глаза – вместо колбасы! Да что тут говорить! Разве это музыка? Разве это – эстрада?
И вот ещё важно. Совершенно случайно удалось раскопать из тайных источников: все перечисленные – личные любимцы Леонида Ильича. Брежнева. Он прямо участие генсековское принимал в их карьерах. Короче, протеже. Короче, по блату. Ну где здесь про настоящее?
Забыть бы это всё поскорее.
Все эти окаменелости.
А то уж больно карманы истории оттягивают – ходить ногами невмочь.
Много ли снимают сейчас музыкальных комедий? Нет! Не по песням э-э-э… «современных авторов» – по классике жанра. То-то и оно – не снимают вовсе.
«А кому оно надо – Кальманы эти со Штраусами?! Тоже мне, выискалась интеллигенция с претензией!»
С претензией, да. С глубокой претензией к творческому цеху – вроде как радовать призванному народ. Ну, не одними же ёлками с палками? В самом-то деле?
Был такой дивный режиссёр, давно и раньше – Ян Фрид.
Вспомнили?
А то как же!
«Двенадцатая ночь» Уильяма нашего (и тут уж без стеснений – наш он, а не только «ваш»). Великий по замыслу и воплощению эксперимент, первый в СССР фильм по Шекспиру в абсолютно классическом прочтении, наполненный невероятной внутренней поэтикой, светом добра и дружеского смеха в каждом из кадров. Вот так: приличные люди сидят на приличных кухнях. Выпивают да закусывают, обсуждая день вчерашний, будущее человечества, разделённую и неразделённую любовь, рыбалку, умные книги, кино и совсем немного друзей, подруг. Сплетнями такое не называется! Это называется жизнью…
Первый блин у Фрида не пошёл комом, скорее – соколом в небо. Песни из него, и романтические, и шутовские (не путать с дурацкими), ушли в народ. И раз так, то, выходит, народу Шекспир не менее, чем матери-истории, был ценен. Такое. Запомним.
А сейчас? Уверен, что и сейчас ценен – было бы что из новых достойных прочтений оценить.
Мы же пока продолжим про нафталин.
Ян Фрид – это «Собака на сене» (1977, музыка Геннадия Гладкова), «Летучая мышь» (1979, музыка Иоганна Штрауса II), «Благочестивая Марта» (1980, музыка Геннадия Гладкова), «Сильва» (1981, музыка Имре Кальмана), «Вольный ветер» (1983, музыка Исаака Дунаевского), «Дон Сезар де Базан» (1989, музыка Геннадия Гладкова), «Тартюф» (1992, музыка Геннадия Гладкова).
Гляньте только! Если и не впитали вы с молоком из треугольных пакетов любовь к оперетте (она была до всяких там мюзиклов и смотрелась на сцене и экране куда как приятнее), то вот оно, ваше время. Прямо сейчас и начинайте смотреть. Там есть чему поучиться – актёрской игре, искренности чувств, настоящести любовных томлений, а главное – уровню мастерства музыкального сопровождения. Кино-брют, великолепной выдержки наилучшее шампанское – вот что такое фильмы Яна Фрида!
Обратим внимание и на то, с каким изяществом в одном ряду и читаются, и звучат великие мастера прошлого с мастерами «советского Древнего Рима». Если уж что сочинено достойно и овладело сердцами слушателей, то и эпохи заслуга. Иначе не бывает, дорогие мои!
И кто бы что ни говорил, а для меня Юрий Соломин, ушедший от нас так не вовремя (а бывает ли такое хоть когда и где вовремя?), в первую очередь встаёт перед глазами в образе Генриха Айзенштайна из «Летучей мыши» с диалогами про «Эмму с румянцем на лице», которая собака Шульца, а уж потом – адъютанта его превосходительства.
Бесшабашная весёлость, безудержная праздность и нарочито ленная роскошь фильмов Фрида, костюмы, музыка, подстрочник, растащенный на цитаты – это всё отблески величия Красной Империи.
Где, вопреки расхожим «авторитетным мнениям», не только буржуев денно и нощно проклинали по радио, телевидению и даже в газетах, но и вполне себе буржуазную музыку их и нашего производства слушали, и с огромным удовольствием.
Что ж – если соревнование двух систем?!
Одним воздухом что ли не дышать?
Дышали, жили, совершали великие дела, чтобы потом, найдя время и для отдыха, посмотреть и в удовольствие, и в назидание кино. Да, да. Простое советское кино про простых людей, живших довольно давно, но горевших теми же страстями любовными! Или, думаете вы, что в СССР и вправду не было секса – впрочем, как и любви до полного беспамятства?
Было всё. Вот бы взять хорошее, да на новую почву.
Ладно, что уж там!
Новый день и новый год!
Пусть всё будет по-новому и хорошо!
Не забывая о добром старом.
Что за стихи разбросаны по тексту, вы, верно, узнали.
Песня шута из «Двенадцатой ночи» – из первого фильма великого Яна Фрида. А кто же того шута играл, да и песню эту пел? О! Прекраснейший советский актёр, Бруно Артурович Фрейндлих – папа Алисы Фрейндлих. Впрочем, это совсем другая история.
Всегда казалось, что он мальчишка. Да, в костюме и галстуке. Выглядел он исключительно – и круто, и скромно одновременно. А что, не бывает мальчишек в костюмах и галстуках? Они что, в одних шортах зимой и летом по улицам скачут?
С такой улыбкой! С такой лучезарной и неподкупно искренней улыбкой! Разве выходят на сцену взрослые дяди? Нет!
Хиль был моим детством дошкольным. Моим Новым годом – когда Зима солила снежки в кадушке берёзовой и я, по малолетству и недомыслию, всё их лизал, пробовал на вкус, пытаясь найти и обнаружить соль. Огурцы же были солёные дома? Были! Те самые, из бочек в «Овощном» – их ещё вылавливали огромным сачком или черпаком, точно рыбу неводом. И если нужен был рассол, то это в баночку, пакетик – отдельно. А снежки солёными не были. Хотя я, один чёрт, и лизал их по новой, и пребывал в полной уверенности в правоте Эдуарда Хиля и в собственном методе познания мира.
И была зима зимой, и от слов песни холодок бежал за ворот – совсем не майский. И раскачиваясь (это тоже из личного арсенала познания мира), а вернее – болтаясь, как буй в шторм, сразу после «Зимы» ходил я и голосил: «Вода, вода-а-а!» И это всё означало море и лето. Только потом обязательно надо было запевать про дождь за окнами и про «качая люстрами». Примерно в этот момент меня и готовы были родители выгнать из дому хоть за чем: хоть за ведром песка из песочницы – лето летом, а сани, то есть песок для ёлки, готовь загодя).
Рельсы и электричку я не особо любил – терпел. Электричкой ездили на дачу. Двери, тяжеленные и деревянные, в тамбурах могли запросто пополам разрубить здоровенного вепря. Да, да – что уж говорить о тщедушном ребёнке. Душно было до невозможности. И в окна – ну ничего толком не видно: каждый день паровозики с вагончиками не мыли, трудные были времена. Вывалившись из электрички, попадал ты в сказочный еловый лес, тропинка бежала меж стволов в детских три обхвата, было сумрачно, сказочно, немного страшно, и в сандалики попадали иголки… И ещё кусали комары.
Нет. Кумир моего раннего детства про электрички не пел.
Он пел про лунные камни, голубые города, моря и всяких интересных людей.
Например, про лесорубов – и фраза «привыкли руки к топорам» застряла с того времени в мозгу навечно.
И уже оттуда неудаляема – рефлекс.
Он всегда напоминал мне бумажный кораблик – этот прекрасный и так задорно улыбающийся Эдуард Хиль. Ленинградец с весёлыми, просто-таки смеющимися глазами. Сколько жизни тому бумажному кораблику? Сколько той жизни любому из нас? А ведь поди ж ты – поём и скачем всем горестям назло.
Странные мы существа – люди.
Если, конечно, остаёмся людьми.
И детьми – до старости.
Его вокализ «Я очень рад, ведь я наконец возвращаюсь домой», написанный Аркадием Островским в 1965-м – он про все шестидесятые.
Про космос у нас над головой.
Про Победу неслыханной ценой и возможность просто жить.
Про радость.
Знаете, в детстве бывает такая радость, ни от чего. От ветерка, от божьей коровки, что щекотно ползёт-карабкается по руке и вот-вот полетит на небо – и будет всем хлеб, и чёрный и белый, и даже не горелый.
У взрослых такая радость тоже бывает – после потрясений страшных. А если без них? А если просто – от глотка воздуха?
Он и серьёзные песни пел, это конечно.
И они получались настоящими.
Как-то умел он обходиться без пафоса.
И была у него интересная привычка: на концертах Хиль чередовал песни смешные, простецкие – с песнями военными, патриотическими.
И не случалось ни у кого когнитивного диссонанса – наверно, понятия такого не знали, вот и не…
Тысячу раз повторю одно и то же – настоящесть.
Только она одна определяет певца.
Или тебе верят, или… Или же – тебя терпят.
На сцене, в телевизоре и в радио на стене.
Хиля не терпели, его любили – за любовь к жизни, а ведь он всякого повидал. Детство военное, эвакуация, детдом, болезни. Впрочем, кто тогда не повидал?
Была с ним одна смешная и даже глупая история – про песню «Как хорошо быть генералом». Он её исполнил на концерте в Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского.
Генералы в зале на Хиля обиделись.
И сняли Хиля с эфиров.
Помог Гагарин – поехал к кому надо и объяснил: «Песня эта не про наших генералов – про итальянских. Там же так и сказано: синьоры. Шуточная это песня, товарищи».
Товарищи поняли.
Хиль вышел в эфир.
С Гагариным они сдружились, и тогда Хиль спел знаменитейшую песню Пахмутовой на стихи Добронравова «Обнимая небо».
Знаете, я его и по сей день просто обожаю: мелькнёт в Сети, так сразу и слушаю. Его появление вызывает прилив пузырьков счастья в крови и ощущение воздушной невесомости в теле.
Как здорово, что вся эта внезапная и новая популярность того самого вокализа накрыла его волной мировой известности года за полтора до ухода, в 2010-м – будто бы сказав: «Всё ты, парень, делал в жизни верно. Там продолжишь: радовать людей и есть лучшая из профессий!»
Он и продолжает – хороший человек, ленинградец Эдуард Хиль.
Одиннадцатилетний паренёк, вихрастый, голосистый не по годам, жарит на баяне, поёт «Вдоль по улице метелица метёт», да так, что и совсем уж немощные приплясывать пытаются. «Давай, Юрка, давай!» – кричат госпитальные бойцы. И он даёт, а тюменская метель метёт всё пуще – жестоко, пощады не зная. И холод такой – каждое полено на учёте. Но Юрка пришёл не с пустыми руками. Баян – это само собой, это от дяди Вити, папиного брата, священный подарок. А ещё – в узелке на полу чуть конфет, пяток картофелин, полбуханки хлеба. Рядом с узелком здоровенное полено берёзовое, суковатое – самое то для жаркого огня. Всё это Юрка заработал двумя вчерашними концертами художественной самодеятельности, чтобы в госпиталь не с пустыми руками.
На дворе год 1941-й.
Год 1942-й.
Гуляев вспоминал:
Что ж было делать? Всё решали подручными средствами. Девчонки писали объявления про концерт художественной самодеятельности нашей школы и что вход платный – любая еда и дрова. Так и набирали гостинцы бойцам. В субботу перед жителями всех окрестных домов голосим. Песни, частушки, запевки. В воскресенье в госпиталь. Я там такого насмотрелся… На всю жизнь запомнил. Ладно, когда руки или ноги нет… Бывало и похуже: ни рук, ни ног… И вот собираешься с силами, чтоб никаких там… И поёшь. И русские народные, и военные. Школа жизни. Раньше странным казалось выражение. А вот в войну понял…
На другом конце географии и одной шестой суши, в Сталинграде, выступает перед бойцами хрупкая маленькая девчонка. Из-за аккордеона её, считай, и не видно. Саша. Александра Пахмутова. Саша Пахмутова идёт в госпиталь и играет на аккордеоне.
День через день, после школы и помощи по дому – а какие там дома в освобождённом, удержанном Сталинграде…
Весна. Лето.
Год 1943-й.
Жизнь сведёт их – и не случайно. Ровесники – Гуляев 1930 года рождения, Пахмутова – 1929-го. Ровесники не только по возрасту, но по судьбе и по крепости духа. Они притянутся, словно магнитом. Песни Пахмутовой и стихи Добронравова будут Гуляевым вознесены до патетики гимнов, до того, что останавливает дыхание в груди, заставляя сквозь время ощутить сопричастность невозможному, но однажды свершившемуся.
Это Юрий Гуляев исполнил вокальный цикл «Созвездие Гагарина» и это его, Юрки-баяниста голос, прорвавшийся через завесу времени из огненных лет военных, звучит в нашем сердце…
Ничто не далось Гуляеву в жизни легко. И трудный консерваторский путь его – лучшее тому подтверждение. Он поступил на вечернее отделение, а после, переведясь на дневное, чуть не вылетел с него: Гуляева ошибочно трактовали как тенора, а был он лирическим баритоном непомерной глубины. Где же не ошибаются?
Вот он в Колонном зале Дома Союзов раскатывает под сводами «Русское поле». И зал замирает. Каждый в зале становится сопричастен и невыразимой нашей извечной тоске, и вековечному стремлению нашему обжиться, укорениться в необъятном доме нашем, именуемом Родиной. Отечеством. Отчизной.
Короткая жизнь. Пятьдесят шесть лет. Никаких тебе скандалов, никаких сплетен дурацких. Трудное семейное счастье: подняли с женой больного ДЦП сына Юрия, и стал Юрий Юрьевич Гуляев кандидатом философских наук. Работа. Преимущественно по призванию (вагоны в студенческое время не в счёт). Солист Большого, оперный баритон, народный артист СССР, ярчайшая звезда советской эстрады. Любимец народа. Глас его…
Знаете, как описывали его голос?
«Глубочайшая бархатная палитра… Нарочито приглушённая, с внезапно нарастающей мощью, манера исполнения… Матовое, будто бы скрытое сумерками, звучание голоса… Невероятная лиричность и проникновенность каждого пропетого слова…»
Собственно, вот и всё.
Десятки пластинок. Сотни и сотни концертов. Звания. Премии. Простой советский паренёк из города Тюмени. Всеми обожаемый в Советском Союзе Юрий Гуляев. Друг Магомаева, равный с равным, друг каждого из нас. Композитор. И композитор хороший.
Это он сам переложил на музыку стихи Роберта Рождественского «Желаю вам…» Что тут ещё скажешь?
Великое время.
Великие люди.
«Не хватайтесь за чужие талии…»
Ищите своего человека, положив на это все силы души. Найдя – оставайтесь с ним навсегда. Ищите свой мир, самоотверженно, без стонов и прихотей. Найдя – оставайтесь в нём навсегда. Прочее – злой и бессмысленный самообман. Впадение в него – не то чтобы смертный грех, нет. Скорее, самая обычная и глупая смерть «по неосторожности» вследствие утончённо-изощрённого самопредательства.
Таковое свойственно людям.
Свойственно таковое и большим формам социума – государствам.
Тридцать первого декабря 1978-го состоялась на советском телевидении премьера фильма «31 июня». Вернее, в час ночи 1 января 1979-го. Время, отведённое для трансляции, определяло в некотором смысле сомнительность зрелища. Ведь всё верно-выдержанное чаще прочего приключалось после программы «Время» – в 21:40 по Москве.
Надо знать наш народ – мы чувствительнее любого радиоприёмника. Нам только дай краешек волны, уж мы и сами дальше домыслим, дочувствуем.
Чувства были обмануты.
Народ увидел добрую сказку.
Уже на следующий день главный экзистенциальный вопрос любого человеческого существа планеты Земля пропевался советскими прохожими на праздничных улицах и советскими отмечающими у праздничных столов.
Татьяна Анциферова. Её голос. Которая вместе со Львом Лещенко пела «до свиданья, наш ласковый Миша…», а олимпийский стадион рыдал, а Таня всеми силами дистанцировалась от «певцов про партию». Это она исполнила все знаковые песни в фильме. Очень хорошо исполнила. Там вообще все – молодцы. Фильм гениальный. Только вот… Или слишком многого хотим мы от людей?..
Не кинокритик я, да и зачем есть чужой хлеб? Я про музыку. И между тем – более ста стран мира купили «31 июня» и пустили у себя в прокат. С чего бы так? А очень просто: музыка Александра Зацепина уверенно била даже и самого Ллойда Уэббера. Будто там было что бить, уж извините. Что и дало телезрителям крепкий мюзикл с умными текстами на базе фэнтези в староанглийском стиле и по отдалённым мотивам модного и прогрессивного Джона Пристли.
Принцесса, драконоведение, злые и добрые чародеи, звёздный мост, «их» Англия с нашими высокоморальными смыслами в считываемых межстрочьях, настоящая любовь без взвешивания «за» и «против», великие жертвы, великий финал, отвергнутые второстепенные герои и победа, окончательная победа духа над временем, пространством и даже судьбой…
О! Это было так по-советски: через их же текст им же и показать – ради чего и во имя чего должен строить свою жизнь и судьбу человек нового свободного мира, человек, мыслящий не масштабами личного и персонального счастья за шестиметровым забором, но масштабами Вселенной.
Это реквием. Быть может, и один из самых светлых. Созданных с наилучшими, с наиблагороднейшими целями. И между тем – реквием.
Принцессу играла Наталья Трубникова, балерина Московского академического музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Прекрасная, как греческая богиня. Николай Ерёменко в роли принца и отважного рыцаря-суженого. Что ещё надо советскому человеку, кроме как взглянуть на такое вот возможное и рукотворное счастье?
Ах да. Годунов. Александр. Солист балетной труппы Большого театра. В роли придворного музыканта.
В августе 1979-го во время гастролей в Нью-Йорке Годунов попросил убежища. А его жена, Людмила Власова (в фильме у неё тоже есть роль – фрейлины принцессы) – не попросила. Трёхдневное противостояние в аэропорту имени Кеннеди, удержание нашего Ил–62 с 68 гражданами СССР на борту, включая Власову, дипломатические переговоры на высшем уровне. Брежнев и Картер тоже оказались вовлечены – дело было не шуточное. Вылет рейса в Москву.
И фильм лёг на полку на семь лет. А потом ещё и Зацепин отбыл во Францию при живом СССР. Нужно ли это было Брежневу? Даже и не смешите. Суслову? Ну… Всегда найдётся тот, кому это нужно. Потому как – зеркало. И пенять именно что на него охота. А как пенять, если сам в нём, пусть и не буквально, отражаешься?
Режиссёр фильма, гениальный Леонид Квинихидзе («Небесные ласточки», «Соломенная шляпка», «Мэри Поппинс, до свидания») и так был не на лучшем счету – его прежняя жена, Наталия Макарова, не вернулась в 1970-м с гастролей, попросив убежища в Англии. Вот все шишки на него и посыпались. Хотя он-то искренне верил в то, что делал.
О чём же речь?
И почему реквием?
И кому?!
«Никто не любит советскую власть, да вот беда, другой не имеется!» Вот и не любили. Откровенно. А то и действенно. Не возвращались или просто презирали на месте хлебном, по-тихому. Посмеивались. Шушукались по углам про «всё у них Ленин-партия-комсомол…» Но в советских мюзиклах снимались и пели с удовольствием.
Получали роли. Получали за них деньги. Жили не зная бед. Так себе шла-шла, да и вышла вся – Советская власть. А люди у экранов… Так то, вероятно, их проблема, простачков доверчивых и на всякие глупости сказочные падких. Нечего было уши, красной пропагандой забитые, развешивать.
Мы часто любим не за то, каков есть некто, но более за то, каким хочет он быть. Стремление к совершенству есть грань самого совершенства. Грань неотъемлемая.
Сколько воды утекло… Где та принцесса Мелисента? Мы очень хотели быть подобными богам, да и во многом были. Скорее, правда, титанами, бросившими вызов и богам, и «высокоразвитому миру капитализма».
Всё получилось как получилось. И реквием по самим себе – не худшее дело: будет и новая жизнь. И в той новой жизни вот что будет важно – избегнуть лукавства и фиги в кармане. Когда говоришь по заученному одно, а мыслишь про себя – куда как иное.
Фильм пересмотрите. О судьбах героев почитайте. Отрезвляет. Даёт надежду. И горестный урок. Впрочем, настоящее всегда стоит больше любых денег. Настоящее – стоит жизни. И в этом, собственно, всё о нашем прошлом. И о любви истинной, что превыше всего.
Нет той страны, нет и 31 июня. Если, конечно, не закралась в наши расчёты какая-нибудь досадная ошибка. А вдруг всё же закралась?
Караваны ракет…
Может, и Союз нерушимый случился только лишь для того, чтобы шагнули мы в космос. Апрельским днём. Сами. Первыми. Без чьей-либо помощи. Может, и так. Потому что известно, кто американцам помогал. Неохота страницы марать теми нарицательными именами. Всяких вернеровфонбраунов и прочей швали недобитой.
Мы шагнули в космос не из сытой Америки, отъевшейся на мировой войне. Не из рестораций и увеселительных экскурсов.
Мы шагнули – из страшнейшей войны. Из разорённой врагами державы. Из голода и сметённых в пыль городов. Из сожжённых деревень. Из мрака и отчаяния.
Мы победили.
И мы всегда будем первыми.
Нам надлежит помнить об этом.
Всё, что сейчас кажется делом обыденным – теперь регулярно стартуют с Восточного наши новые тяжёлые ракеты «Ангара-А5» – в далёком 1961-м было рывком в неведомое. И мы его совершили. Вложившись в тот рывок всей страной. Кому ещё под силу такое? Из руин – в небо. Только нам.
Гагарин не разрешал автора текста критиковать: «Раз закурим, значит, закурим. Тёркин на всех страницах закуривает. А что мы космонавты и за здоровье нас гоняют, так это и так всей стране известно!»
Всей стране известно.
Как человек советский прямо с земли в звёздный путь устремился.
И нет тому пути конца.
И не будет.
Мы же не за славу. За идею. В том корень нашей цивилизации, нашей мало кому понятной идентичности, как скажут модные эксперты. Мы – за идею. Подчас самую безумную из всех невозможных – возможные мы и не рассматриваем.
«Четырнадцать минут до старта» – официальное название песни (иногда – «Я верю, друзья») Оскара Фельцмана на слова Владимира Войновича. Странный союз. В том смысле, что Войнович прямо вот поэтом-песенником и не был никогда. Скорее, по его собственным воспоминаниям, так оно сложилось. Никто не брался сделать быстро, а он за один вечер управился. И песня ушла в народ. А народ, если уж что в сердце своё принял, считай – на века.
Помните, в «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён»? Конечно помните. Как товарищ Дынин высокому гостю с придыханием говорит: «Эту песню Юрий Гагарин пел на орбите!» Вроде как на орбите Гагарин её и не пел. Да в том ли дело? Пионеры пели, пенсионеры пели, комсомолки-умницы-красавицы, значкисты ГТО, первые секретари с высоких трибун (лично Никита Сергеевич Хрущёв и цитировал) произносили.
Как гимн нам – неустрашимым и несгибаемым.
А Гагарин в Клушино на немцев в оккупацию насмотрелся. Гагарину было с чем и что сравнивать. Гагарин брата младшего из петли достал – немец Борю решил на шарфе развлечения ради повесить.
Такие у них развлечения. Были и есть.
Космос, он первым дался голодранцам и мечтателям – нам. Потому что в рай на лимузине не впереться – встрянешь меж мирами на веки вечные.
И до сих пор космос – ждёт, надеется, что шагнём мы из прихожей в гостиную. Во Вселенную. И вот что бы, спрашивается, нам не шагнуть?
Ведь на плечах титанов стоим.
Смелее, к звёздам.
Каждый год 12 апреля мы, приобщившись великому действу, невзирая на всякие «сходы с орбит», засыпав друг друга фотографиями Гагарина и корабля «Восток–1», обслушавшись Левитана и «Поехали!», быстренько переключаемся на дела житейские, убирая космос на антресоли – до следующего подходящего случая.
В телефоне моего старинного товарища День космонавтики, между тем, никогда не заканчивается: там стоит на звонке увертюра Андрея Петрова к фильму «Укрощение огня».
Андрей Петров много к каким фильмам написал музыку: «Я шагаю по Москве», «Берегись автомобиля», «Путь к причалу», «Зигзаг удачи», «Белый Бим Чёрное ухо», «Служебный роман», «Осенний марафон», «Гараж», «Жестокий романс», «О бедном гусаре замолвите слово», «Вокзал для двоих», «Батальоны просят огня».
Это всё музыка Андрея Петрова, и продолжать список можно долго. Андрей Петров у нас в генетическом коде записан – лучшая судьба и самое верное подтверждение народности композитора.
Там есть такое…
Словами не выразить.
Вот этим таким и наполнена жизнь.
Вот это такое под нос мы себе и мурлычем.
Петров – ленинградец. Родился в 1930-м. Военное детство в эвакуации в Сибири. Всякое видел.
Окончил ленинградское музыкальное училище имени Римского-Корсакова, а потом и консерваторию.
Работал, преподавал, писал музыку.
Был крупным пушкинистом-любителем (не как Лотман – тот академически), по духу и по внутренней сопричастности пушкинской поэзии.
Любил Маяковского и хорошо понимал, о чём тот кричал нам в самое ухо, а слышали мы не всегда.
Петров написал музыку к балетам «Станционный смотритель», «Пушкин. Размышления о поэте» и оперу-феерию «Маяковский начинается». И оперу «Пётр Первый». Разносторонний был человек.
Про пионеров не забывал – «Пионерская сюита», «Поэма о пионерке» на стихи Багрицкого для меццо-сопрано и симфонического оркестра.
Кто из нас слышал? А послушать стоит. Но и это не главное.
Главное было заключено в двух важнейших моментах биографии Андрея Петрова: он был великим мелодистом – как Бог пальцем показал – и великим тружеником. Умел слушать и слышать. Без закидонов относительно собственного величия.
Вот, к примеру, очень показательная история. Георгий Данелия хотел, чтобы именно Петров взялся за музыку к «Осеннему марафону». При этом Данелия задачу формулировал так: «Музыка в принципе и не нужна. Зачем этому фильму музыка? Пусть будет что-то вроде метронома. Бессмысленно прожитое героем время пусть отсчитывает».
А теперь вспомните мелодию.
Она и есть тот самый метроном. Ничего лишнего. Ни единой ноты.
В этом весь Андрей Петров.
Он умел. Очень хорошо умел. Про гениев и злодеев. Про великих наших, которые и составляют «наше всё». Про нас с вами, про самых обычных людей с мелочными и возвышенными до скрежета зубовного страстями.
Так ведь? День – как коробочки с плюшкиными, день – воины духа.
Таков род людской. Чем его переделать?
Как его – переделать?
А начал я со Дня космонавтики, и не просто так. Когда Петрова пригласил в качестве композитора на свой фильм «Укрощение огня» Даниил Храбровицкий, Петров масштаб задачи уже понимал.
Храбровицкий был сценаристом ленты «Девять дней одного года» и какими-то немыслимыми правдами и неправдами добился разрешения на съёмку двухсерийного фильма о ракетно-ядерном щите СССР.
Вернее – о космосе, но мы же понимаем.
Тема эта была абсолютно секретной. Настоящие имена и фамилии конструкторов народ Страны Советов узнавал только во дни государственных похорон. Снять фильм обо всех тех, кто ракетно-ядерный щит создавал, и притом никого не подсветить, было делом трудным, почти невозможным.
Храбровицкий многократно встречался с Устиновым, с Глушко, с Мишиным, с Чертком. А уж Каманин от него просто не знал куда деться. Казалось бы, а что так? Не разрешать, и всё тут. Государственная тайна! Что неясного?!
Но…
Было несколько по-настоящему значимых «но».
В 1966-м мы потеряли Королёва.
В 1967-м – Комарова.
В 1968-м – Гагарина.
Надо было что-то, хоть что-то об этом сказать.
Угнетал информационный вакуум, невозможность связать из обрывков сплетен и слухов целостную картину.
Мы тогда космосом болели – зло и отчаянно. Мы хотели на Марс, мы рвались на Венеру.
Луна была для нас делом решённым, но…
В 1969-м американцы высадились – или не высадились – на Луне первыми.
Терпеть такое было просто невозможно, да оно и не ложилось в общую логику, в последовательность наших космических шагов.
Не ложилось, это правда.
Потому что…
Потому что необычайно велика роль личности в истории, кто бы и как бы это ни отрицал. Смерть Королёва нас обрушила. Это был настолько страшный и всесокрушающий удар, что оправиться от него мы по большому счёту так и не смогли.
Храбровицкий это чувствовал. Он вообще был человеком про «чувствовать».
Гляньте – это же он после «Укрощения огня» снимет «Повесть о человеческом сердце» (кардиохирурги – ангелы небесные на земле) и «Поэму о крыльях» о Туполеве и Сикорском.
Ещё в 1968-м, после гибели Гагарина, Храбровицкий решил создать легенду, величественный эпос о советском человеке, шагнувшем в небо.
О советском человеке, преодолевшем поистине библейские тяготы и лишения, прошедшем сквозь огонь, сквозь воду, сквозь твердь земную.
И шагнувшем в небо!
В 1971-м работа над фильмом уже шла.
Тридцатого июня 1971-го погиб при спуске экипаж корабля «Союз–11» – Владислав Волков, Георгий Добровольский, Виктор Пацаев.
В стране был объявлен внутренний, быть может, самый глубокий траур: по величайшей сбывшейся мечте поколения победителей – по космосу.
Он ускользал из наших рук.
Он снова становился недосягаемым и далёким.
И потому Храбровицкому некуда было отступать – да и фамилия обязывала.
Храбровицкий переделывал сценарий трижды. Он был и режиссёром, и сценаристом фильма, и вот ещё важно – на Высших сценарных курсах он был учеником Евгения Габриловича.
Когда главные люди советского космоса окончательно «достали» его вопросами относительно точности характеров героев – и это притом, что точности политические и военные оставались под жёстким табу, – он ответил:
Вы все со мной постоянно спорите потому, что знаете, как было на самом деле. Я вовсе не обязан благоговейно относиться к действительным характерам и биографиям. Герои фильма мои, а не ваши, и зритель мне поверит потому, что этих героев он полюбит. Я сознательно идеализирую людей, хочу, чтобы они такими были. Это не должны быть отлакированные идеалы, но зритель должен полюбить каждого из моих героев. Злодеев, предателей, палачей, проституток, шпионов в нашем фильме не будет. Я восхищаюсь вами всеми такими, какие вы есть, но хочу сделать вас еще лучше. В этом вижу свою задачу.
Петрову Храбровицкий сказал так: «Андрей, нужна музыка запредельная. Нужно, чтобы как на свидании с небом. Мои герои – они как факелы. Горят, освещая путь в будущее. Потому и сгорают… Надо показать, что всё вопреки. Вопреки войне. Вопреки логике обыденной жизни. Только так они смогли… Нужна такая музыка».
Петров написал именно такую.
И нет нам дела до точностей и неточностей биографий.
Все пуски – настоящие, все аварии – настоящие, и это чистая правда – снимали вживую. Храбровицкий добился на всё это денег на самом верху. И в армии, и в политбюро. И музыка в фильме – настоящая.
Может быть, и благодаря «Укрощению огня» жив в нас дух Королёва и Гагарина.
Может быть, и благодаря музыке Андрея Петрова.
А помните, какие там диалоги? Как показано торжество Королёва (в фильме он Башкирцев – категорически нельзя было использовать настоящие фамилии) над самим собой, над преодолением земного притяжения. Как он разговаривает в день полёта Гагарина, в ночь после полёта, с любимой женщиной своей, у которой от него сын. Поймите, наконец! Невозможно так говорить, руководствуясь «социальным статусом»! Это не про понты дешёвые, это про величие Красной Империи…
Нам бы вернуть его.
Нам бы упереться.
Разговор Башкирцева и Наташи. В «Чайке». С прямой правительственной связью. Говорят, Храбровицкий каждое слово буквально «на весах» взвешивал.
– Давай заскочим ко мне на минутку? У меня полно гостей – посмотришь, как я живу, а я похвастаюсь сыном!
– Нет, я не могу.
– Можешь! Если захочешь – сможешь!
– Нет… Я не могу. В другой раз…
– Да другого такого раза не будет! Сегодня я именинник, сегодня мой день. А хочешь, я договорюсь с вашим обкомом? Кто там у вас – Зимин? (Башкирцев звонит из машины.) Алло! Крымский обком, Зимина! Нет, квартиру.
И ещё через минуту.
Уже остановившись у дома на набережной.
– Покажи-ка мне твой билет? Недействителен.
– Действуешь с позиции силы?
– Именно! Полетите моим самолётом.
– У тебя даже свой самолёт?..
– Представь себе…
– Ты что – шахиншах?..
– Да… Примерно.
И ещё…
Уже в квартире.
– Я не знала, что всё это – ты…
– Всё, что я делал и делаю, связано с обороной страны. Этим я занимаюсь, в общем-то, главным образом. Ну и ещё, как видишь, спутники, космические корабли, прочее, прочее и прочее…
«Ну и ещё, как видишь».
Так, по-простому.
Королёв в жизни был невыносим. Едок и безжалостен, правда, и сердце у него было – все признают.
И был он величайшим пассионарием. Глушко и Мишин – нет.
При Королёве не погиб ни один космонавт. Потому что Королёв, именно как ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР, не допускал неподготовленных пусков, умел противостоять любому звонку из Москвы и не боялся ни с кем говорить и спорить.
Глушко и Мишин боялись, и у них не было идеи. ИДЕИ. Точка. Королёв же, воспитанный Циолковским и Цандером, знай себе твердил одно после каждого неудачного запуска: «Мне нужен космос! Понимаете вы, космос! А потом уже всё остальное! Потому что всё остальное приложится!»
А ещё говорят, был он мрачным циником, любившим повторять: «Хлопнут без некролога, и дело с концом».
Зато первый отряд, всех космонавтов, любил, как своих сыновей. А так-то в жизни у него дочка была, Наташа. Ей уже хорошо за восемьдесят. Она большой врач, учёный, профессор Сеченовской академии.
Разговор про музыку получился странный, да?
Храбровицкому – это по легенде, а ведь и вся жизнь наша и есть легенда – Петров сказал после премьеры: «Такой центр управления полётом показал, а этикетки на „Боржоми“ – вкривь и вкось. Прям на столе у Главного Конструктора». Храбровицкий в ответ улыбнулся.
Кто жил в то время, тот помнит – ракеты уходили на заданную орбиту, а этикетки на минералке и лимонаде, да, были приклеены вкривь и вкось.
Так нам что надо, сестрицы и братцы?
«Ровные этикетки»?
«На заданную орбиту»?
Всё сразу не бывает. Впереди дух. За ним материя. Королёв в космосе – как Тито в социализме.
Но нельзя нам страшиться даже самых страшных потерь.
И чёрт с ними, с этикетками.
И напоследок.
В эпизоде после успешного запуска первого советского спутника Наташа говорит Башкирцеву (Королёву): «Работа – твоя великая радость. Твой крестный путь…»
К сказанному мне добавить нечего.
Сценарист превзошёл себя. Мы навечно влюблены в его неистовых героев. Композитор открыл двери в небо. Мы загораемся внутри, точно ракетный двигатель, стоит услышать первые ноты увертюры.
Что с нами не так теперь?
Или всё с нами так и нужно время?
– Минутная готовность.
– Ключ на старт.
– Протяжка один.
– Продувка.
– Ключ на дренаж.
– Протяжка два.
– Зажигание.
– Предварительная.
– Промежуточная.
– Главная.
– Подъём!
– Поехали!
Оказаться там, «в глухом застое» (не в прямом смысле – дочитайте, имейте терпение), где по меткому выражению родственника «дорогого Леонида Ильича», «построено было столько, что вам за двадцать лет этого даже не покрасить». И тут великая доля горькой истины не только наличествует, но и даже не может быть оспорена.
Четырнадцатого октября 1964-го вся власть в Стране Советов перешла в руки Брежнева. Началась новая восемнадцатилетняя эпоха, главенствующим символом которой, пожалуй, можно назвать гуманизм. А ещё, и по-прежнему – «Всё лучшее – детям!». Как-то умели истинные ленинцы делать дела великие, не забывая о малых мира сего. О тех, кто вырастет и примет на себя свод небесный: Красной Империи потребны были атланты, пигмеями Красная Империя интересовалась мало. Разве что в антропологических целях.
Все эти поцелуйчики на трибунах съездов, на линейках пионерии, на заводах и фабриках строительства социализма как прообраза коммунизма – они как раз оттуда, из гуманизма. Этот гуманизм и некоторые сограждане, и почти все внешние «партнёры» ошибочно принимали за некоторую беззубость. Принимали плавное выживание из ума гвардии тех, кто штурмовал недосягаемое: «Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять!»
Брежнев – это время разумного принятия существующего положения дел. И с оглядкой на то, что лучшее – всегда и неизменно враг хорошего. Лучшее тому подтверждение – не вполне точная цитата, которую приписывали Генсеку: «Берлинскую стену разрушить? Да никогда! Такое начнётся! Всё, что в подполье сидит, всплывёт, весь наш цех (теневики) о себе заявит!.. Её не то что разрушать, её охранять, как святыню, надо! Да что вы, какие реформы! Я чихнуть даже боюсь громко. Не дай бог камушек покатится, а за ним – лавина. Наши люди не знают… что такое капиталистические отношения. Экономические свободы повлекут за собой хаос. Такое начнётся… Перережут друг друга».
Комментарии излишни.
Девяностые всё прокомментировали в полной мере.
Так вот, про атлантов. Вернее, про будущих атлантов, про детей. Рождённых под счастливой звездой. Что им в головы такое закладывали, в кашу подмешивали, что верили они в светлое и великое своё предназначение? Верили! До тех пор, пока взрослые верить не перестали…
Полезайте-ка на антресоли. Там найдется забытый чемодан с детскими пластинками «Мелодии». А может, они у вас и под рукой стоят – если не всё забыто, на чём ногами стояли, и крепко стояли.
Видите пластиночку «Робин Гуд»? Во-о-от! Это очень хорошая и правильная пластиночка. Потрудитесь уж, послушайте. Не на виниле, так в интернете, там она имеется.
Как оно вам? Весь спектакль построен на стихах великого Бёрнса – поэта Шотландии, в переводе великого нашего Маршака – поэта СССР. Музыку написал Марк Карминский. Спели все: и Кобзона тут найдёте, и Клару Румянову, и Валентину Толкунову, и даже Льва Лещенко. А вот чего не найдёте, так их торчащих ушей – песни есть, официоза нет. Даже если и голоса узнаваемы. Просто взрослые просто детям просто сказку рассказывают на ночь. Немного страшную, очень героическую, про любовь и верность, про чувство долга и чувство локтя – эх, какие были слова… Про то, что не деньгами едиными, да и не хлебом единым – высшими смыслами было, есть и будет быть человечество.
Не заигрывали с детками, конфетками ушки не затыкали. Жизнь – она и в сказке борьба и смертельная опасность, если сказка правильная. И таких вот правильных сказок, такого вот «воспитательного контента» – издавалось многими миллионами штук, день за днём. И не припоминаю я, чтобы от того контента деток наизнанку выворачивало. Слушали. Я слушал. Друзья-приятели, такие же точно школьники, слушали. И что-то важное, до боли важное – для себя понимали.
А вы думали, один только Саша Градский такое пел, и он один только музыку и писал? Ну, так вот и послушайте. А кто поёт – сами узнаете.
Да, там ещё на конверте – предисловие, вступительная статья «советского Винни-Пуха», Евгения Леонова.
Вчитайтесь и в неё. И ощутите концентрированный вкус эпохи гуманизма, на самом кончике языка.
Много насмехаемся.
Не над чем надо.
А над чем надо – не всегда удаётся нам посмеяться.
Некоторое время назад мы с близким моим другом беседовали, чаи гоняли. И он показал мне фотоальбом – сам сделал, своими руками собрал: фотографии деда, офицера Советской Армии. Подробности тут ни к чему – заслуженный человек, где-то среди сослуживцев, где-то на полигоне, в своём кабинете. Старый такой фотоальбом, и фотографии в нём старые, не оцифрованные. Те самые фотографии, что храним мы в семейных архивах, а того вернее, в своих сердцах.
Память.
Крепчайший и надёжнейший из якорей.
Мысли скачут… Сожалею, что не осталось записей голоса. Никого из моей семьи – из тех, советских поколений. Дети, понятно – они из современности, а значит, и видео, и фотографии, горой до неба. Другое дело – то время, те, ушедшие времена.
Фотоальбом друга всё стоит у меня перед глазами. Надо ли говорить, что и я собрался сделать такой. Почему не раньше? Да кто ж знает – всё на бегу, на лету, посреди бурь и ураганов истории.
Посреди бурь и ураганов важно не потерять полоску берега.
Я пишу о музыке и всё больше о виниле. С чего бы так?
Знаете, винил – он как память. Память ведь избирательна. Она умеет и сгустить, и приукрасить, а если надо – на время позабыть.
В дни трудные и жестокие память приходит на помощь, подсвечивая внутренним теплом те мгновения нашего бытования на Земле, когда было нам счастье, все были живы и никому не надо было умирать.
В дни благоденствия и лени память нет-нет, да и подкинет из антресолей своих бездонных что-то такое, от чего и озноб по спине, и мороз по коже: «Не забывай. Всякое бывает-случается. Помни, может и вернуться. С кем тогда будешь? Каким тогда будешь? Подумай. Повспоминай…»
Вот чемодан, коробка с пластинками. Со всяким старьём. Мы в нём роемся, стряхиваем пыль, рассматриваем потёртые конверты, читаем аннотации: «Ах!.. Эту я слушал чуть не каждый день! А эта мамина… Под эту песни пели, когда собирались гости…» А потом всё прошло и забылось. Только вот память помнит, и её не обмануть.
Да. Современный винил хорош. Тяжёл и ярок. Издают его так, что и ёлочным игрушкам в пору обзавидоваться. И мы его собираем, если кто из нас помешан на звуке и жить не может без музыки, но «лучше бы не из телефона». Собираем, протираем перед постановкой на иглу всякими специальными щёточками, берём исключительно за рёбра, возвращаем исключительно во внутренние конверты. Часто и подолгу обсуждаем, что нет ни одного одинакового прослушивания, что всякий раз – первый раз, что хорошо бы перегнать на катушку, а винил на полочку, на вечное хранение.
Но чаще прочего нам не до катушечников. Мы спешим. И жить и слушать. И потому новый, тяжёлый, праздничный винил истирается, день за днём и год за годом, совсем как и его невзрачные, древние прародители-братья – архетипы «Мелодии», «демократов», «западников», что были раздобыты всеми правдами и неправдами при обстоятельствах сомнительных и нежелательных к повторению.
Это всё шутки.
Это я всё шучу сквозь слёзы.
От осознания неизбывности и конечности бытия.
И недолговечности каждой виниловой пластинки.
Ничего не выбрасывайте. Ни ватных ёлочных игрушек, ни старых, из жизни прошлой, пластинок – даже и граммофонных, а точнее сказать, их уж точно ни в коем случае. Не выбрасывайте. Придёт день, ототрёте от пыли, отмоете от брызг полусладкого «Советского шампанского», от липких ирисок: «Это не я! Я всегда руки мою пять раз в день!» И заскрипит себе, запоёт, бередя, растравляя душу…
Речи вождей революции – тоже сохраняйте. Нам же интересно: «А что там написано, начертано, в том-то веке до нашей, вашей эры?» Вот и узнается оно, когда придёт время и Время.
Винил. Преломление звука. А ещё – памяти и способности чувствовать «точно как сейчас» то, чему давным-давно минули все сроки и вышли все времена.
Кто только для нас не поёт, не разговаривает на тех пластинках. А ведь многих и нет уже, и это как свет звёзд…
Куда мы без звёзд?
Наш старый дом, хорошо нам будет в нём!
Звёздочка на ладошке
Посмотрите, вот она – лежит себе у вас на ладони. Не потерять её, не уронить. Переливается, излучая янтарный, согревающий свет, совсем как шкала древнего радиоприёмника.
Прислушайтесь – это она поёт вам о том, что всё возможно в грядущем волшебном декабре. Надо только отстроиться от помех, подкрутить верньеры, и сквозь шум и треск никогда не угасающего эфира уловить нужные и важные слова, предназначенные только для вас.
Почувствуйте – она дарит тепло, хоть снежинки и не тают, опускаясь на её сияющие крылья. Она дарит надежду. Кто мы без надежды?
Великое дело – помнить о том, что есть в мире место добру.
Большой труд – вспоминать о том ежедневно и ежечасно.
Знаете, раньше была такая традиция – писать стихи для будущих песен так, чтобы жила в них и мечта, и надежда. Давайте хоть немного поговорим о традициях. Все мы верим в несбыточное, даже если и боимся себе в том признаться. Вера – она сродни будущему чуду. Ничего ещё нет, но мы точно знаем, что всё будет. Как, каким невероятным стечением обстоятельств – пока неизвестно. Но только будет обязательно, ведь прочее исключено.
И тут самое главное – отвечать сразу, отвечать сердцем, не думая, не взвешивая на весах каждое слово. Потому как цена того слова одна – его искренность. И что нам за дело, что звёзды не летают парами, что они – небесные, бесконечно далёкие от нас тела? Что сгорают, обманывая нас ложными надеждами, хитрые космические метеориты, бесконечными веками выдающие себя за звёзды? Что нам с того?
Все те песни, вы их узнали, конечно, они зашиты в ткань бытия, как тонкая яркая нитка в огромный и пёстрый ковёр. Сколько бы ни было на нём узоров, а самая яркая из ниток всегда видна. И мы скользим за ней взглядом, мы замираем, когда теряется она из виду и кажется, что всё пропало. Мы радостно переводим дух, когда снова выныривает она из небытия, будто никуда вовсе не исчезала…
Иногда в детстве мы видим сны. Особенные. В которых призрачная явь кажется не просто реальной – она обретает все признаки вполне материального существования. И просыпаясь, хочется потрогать то ускользающее, то, ещё мгновение назад бывшее правдой, но…
Только вот в чём дело – это и есть правда. Всё однажды увиденное где-нибудь обязательно существует. И мы стремимся туда, к нему, к несбыточному существующему, мы рвёмся вперёд и ввысь, преодолевая земное притяжение и самих себя – в ежедневной своей кажущейся беспомощности, удивляя и мир, и звёзды – своей малостью и непомерной своей силой.
И если бы это было не так, ни один человек никогда бы не осмелился на любовь.
И мы идём. Сжимая звёздочку в озябшей ладошке. Веря декабрю. Веря самим себе и своим мечтаниям. Из года в год. И нет тому конца. И более прочего помогают нам в том песни. Знаете – те самые. Из прошлых времён. Когда всё казалось, да и было, возможным.
Памятуя о скоротечности бытия, памятуя обо всех, кого давным-давно нет с нами рядом, мы упорно продвигаемся к цели, не считаясь с сединами, морщинами, накопленной усталостью и неизбывной грустью.
Отчего? Почему так? Потому, что мы люди.
В нас горит огонь познания, и даже в самые тёмные дни мы задираем головы, упираясь взглядами в звёздное небо, и что-то там такое бурчим себе под нос: «Как далеко, чёрт возьми!.. Когда-нибудь я там побываю!»
Что нам до круговорота Вселенной – мы сами себе рукотворные боги.
Так и будет. Щемящее чувство: вот-вот – и слёзы брызнут из глаз.
Но мы сделаны из крепких небесных звёзд. Ничем нас не сломать.
Такие дела.
Будем же счастливы.
Он стоил десять копеек.
Шарик в киоске «Союзпечать» стоил пять.
Вполне сравнимо с билетиком на утренний сеанс в кино. Да мы и ходили в кино, правда, на следующий день – 2 мая. Однажды в «Повторном» попали на «Неуловимых». А потом пошли в шашлычную, тот самый «Казбек» – вот было радости-то! Жизнь была не просто прекрасна. Она была ослепительна и состояла из красного, алого, пурпурного: реющих повсюду знамён, внутреннего вечного огня – предвестника Дня победы, непередаваемой и невыразимой словами гордости за нас всех, советских – неодолимых, несокрушимых. Жизнь состояла из весны и труда, из совсем недавно прошедшего субботника, где и нам, детям, находилось своё место – своя охапка совсем уже ни на что не годных осенних листьев и жухлой травы. Чтобы новое рвануло с удвоенной, с удесятерённой силой к солнцу и небу.
Да!
Жизнь состояла из небесной лазури.
Из мирной небесной лазури. Жизнь состояла из спокойствия, нерушимости границ и мира – завоёванного в страшнейшей из войн. Жизнь была всем нам дарована. Всем тем, кто был совсем невелик ростом и сжимал в руке красный первомайский флажок. Ещё на нём был изображён салют. Мы слышали только такие залпы. Мы были детьми победителей. Нам принадлежала Вселенная.
Тот флажок…
Он выносился из дома и 9 мая. Это было важно. Он соседствовал, делил пространство и микрокосм каждого из нас, пяти–, семи–, десятилетних – с гвоздиками. Ясное дело, мы несли им гвоздики. Им – сокрушившим зло. Им – выкованным из звёздного металла, нет которого крепче. Мы несли свои флажки и свои цветы – победителям.
И всему этому предшествовал Первомай.
Кумач. И солнце. Победа над смертью.
Колонны формировались необычайно рано, чуть ли не в шесть часов. Меня будили, и я подскакивал как ужаленный высшими смыслами. Я знал – ещё чуть-чуть – и я увижу.
Шествие.
Торжественное шествие колонн.
Никогда не верьте тем, кто бесстыдно врёт про «сгоняли палками по разнарядке». В ком нет и не было света, в ком не было красного и алого, из чего и состоит жизнь – тех, да. Тех сгоняли. Вернее, они сгоняли себя сами. До тошноты, чтобы часом не вывалиться из строя, из общего фона ничем не объяснимой и не по разнарядке спущенной радости. Разные люди живут в разные времена. Некоторые – лишь по недоразумению числят себя людьми.
Поднесите руку к свету, схватите рукой свет – и рука красная, и свет красный. Впрочем – почему бы не поспорить с самой природой, если проживаешь уютно и бесхлопотно по адресу «персональный непыльный мирок, не беспокоить».
Колонны двигались к центру города. Москвы, любого другого. Не в том дело. Колонны двигались будто бы сами собой. Незримо связанные, образующие единение душ и сердец, единение смыслов. Народ шутил, выпивал (а куда без этого, да и глупо бы было), время от времени скандировали и лозунги. Смеялись, делились новостями, травили анекдоты, радовались в предвкушении домашних застолий, дачных шашлыков и грядок.
«Лишь бы не было войны».
Тост номер один – для всех советских.
Несли портреты героев, генсеков, правителей. Что ж в том такого? Да. Несли. Так и правители были здесь. Приветствовали те самые колонны. Улыбались. Были сопричастны общему. Общему – это когда для всех, не только для избранных.
«Не надо обобщать и приукрашивать».
«Это всё советские штучки – подмена истинных праздников».
Каких это истинных?
Которые не красные?
А про руку, сжимающую свет, помните?
Первомай. Который был в Красной Империи днём возрождения жизни, преддверием величайшей нашей Победы. Первомай. Знаменующий собой тот самый «Мир. Труд. Май» – когда можно просто жить. Жить и созидать. Жить, не оглядываясь на «рыночек», «кризис», «общую волатильность». И прочие небезызвестные прелести как бы «подлинной свободы». К чёртовой матери и такую свободу, и такие прелести.
После всех празднеств, если не бывал он отдан кому-то, флажок занимал своё место на письменном столе. В вазочке. В стаканчике с карандашами и ручками. Он, маленький и отчаянно красный, сохранял майскую нестерпимую жажду жизни до самого ноября. До седьмого. Когда ему на смену приходил его брат. Правда, это совсем другая история…
Их не выбрасывали.
Их хранили.
Можно, к слову сказать, купить и сейчас. Всё продаётся. Всё, что только пожелаешь. И прямо из тех времён.
Только делать этого не надо. А надо – чтобы новые времена наполнили новыми смыслами новые красные флажки.
Так было.
Так будет.
Денег-то у нас не было.
Какая уж тут «Победа»?
Шурику Привалову в «Понедельнике…» Стругацких – да, кричали такое мальчишки на улицах славного города Соловца. И ещё кричали: «Стиляга! Стиля-ага!!! Тонконогий!» и Шурику на страницах романа пришлось нырнуть в ближайший гастроном. И там было самое необходимое, и даже далеко не самое необходимое. Помните? «Там была такая сёмга и такой лосось!..»
У нас в 1984-м, помнится, не особо сёмга с лососем по магазинам водились, да и «Побед» на улицах Москвы днём с огнём не сыскать было. Теперь, и то правда, их совсем не осталось.
Нам никто и никогда, ни единого раза, не кричал в спину: «Папина „Победа“!» Уж больно круто к тому времени изменились все времена. И актуальность ёмких выражений прошлого решительно сошла на нет.
Нас даже и не били.
Так, разве что, пуганули пару раз за два почти полных года стильной карьеры.
Странный и смешной под завязку истории той двухлетней приключился у меня разговор… Мы сидели в немыслимой кафешке, вроде как и в районе Арбата – врать не хочу, вспомнить хоть убей не могу. В ней среди недели случалось нечто по образу и подобию своему походившее на условно тематические вечера. В тот день был «вечер рок-н-ролла». Что-то мы пили – и вспоминать страшно, что именно. На двух крохотных телевизорах крутили слепую копию «King Creole», и Элвис был опознаваем скорее по голосу, чем по изображению. Танцы под такое были невозможны, и я чувствовал себя полным кретином. Как и вся наша тусовка.
А спортивного вида парень напротив меня, сочувственно положив руку мне на плечо, говорил: «Ты пойми, чёрт ты такой, его же даже в цвете нет! Ну, как так? Чего вы в этом нашли? Убей, не пойму…» От тоски я чуть не позеленел и начал объяснять, что это за музыка такая, и для чего она, и почему.
А спортивного вида парень усмехнулся, врубил свой кассетник с какой-то мурой забойной. Вот говорят добрые люди, что очень даже любера слушали металл – чудны дела твои, Отче Небесный. Врубил кассетник и с грустью нездешней, а может, и с заботой старшего брата изрёк: «Вот музыка, чёрт ты упрямый! А это… Библиотека…»
Короче, не били нас.
Ни разу за два года не попали по-серьёзному в расклад.
Мы были похожи на динозавров с земли Санникова: люди понаехали, понаставили метеостанций и ларьков с пивом-квасом, открыли электропрокат самоходных на пару самокатов, а динозавров – в сторонку, под учёт, бирку на ухо, кормёжка три раза на дню, пионеры, экскурсии, живой уголок.
Юннаты.
Нет от них спасения.
И какие в Москве, городе-порте пяти морей, могли в 1984 году приключиться стиляги? Ну, вот такие, как мы, и могли. Вот мы – и приключились.
Два года не шла она у меня из головы.
Песенка про дельфинов.
Почему? Почему дельфины?
Слушали-то всё подряд – Хейли, Пресли, Стивенса, Stray Cats, Blasters.
Кто-то её «твистанул» тогда – может, «Браво». И получился из хита 60-х вполне себе забойный, насмерть прилипчивый хит 80-х. Это сейчас я знаю, что написал его японец Хироси Миягава для The Peanuts – дуэта двух японских девчонок. Да только что нам до них, до тех японских девчонок, когда сам Леонид Дербенёв переложил оголтелую японщину на русский вольный стих, и поплыли дельфины в чужие края. Или моря.
Короче, мы были стилягами.
Мы носили узкие брюки, странные ботинки, пиджаки с ватными плечами, длинные пальто и длинные шарфы. Если очень везло, то и шляпы. Если на танцы, то и галстуки «пожар в джунглях».
Так-то было весело. Только тачек не хватало. Тачки нам заменяло скоростное московское метро.
А любовь… Были и девчонки в нашей оглашенной компании – правда, очень немного. Очень много их было на обратной стороне Луны, нам недоступной, непонятной и неведомой. Говорят, они там слушали денно и нощно Modern Talking. Немцев, стало быть. Вот уж позор так позор. Мегагалактический. Вселенский.
Сильно мы не выпендривались. Нас вроде как даже и жалели. В школе считали за блаженных, на улице – за приезжих из неведомой дали. А мы жили себе ото дня ко дню и жгли. Магнитофон на лавочку – не каждый же день в кафе, не по средствам. Батарейки-свежак – и погнали. Буги-вуги и прочее вражески забугорное. Реально выплясывали часами. Откуда только силы брались у советских школьников девятых-десятых классов! Подготовленные мы были черти, огнеупорные и стойкие.
Как-то очень у нас в ходу был Шейкин Стивенс. Он тогда прямо поднял знамя южного рок-н-ролла и как погнал по закоулочкам клочья шерсти, так мы и в себя с того гона прийти не могли. Раздобыли запись его рок-н-ролльного попурри почти на сорок пять минут. Кто знает – тот знает. И все сорок пять минут скакали, как заведённые, и сдаться было ну никак нельзя – позор стилю, если сдаться. Я потом неделю ходил, как на ходулях. Дурачки, одно слово, но с искрой божьей в душе…
Мы и правда были счастливы. Трудно сказать, что думали о нас наши родители, но вот что я помню точно – никому из нашей компании (нас было человек тридцать-сорок) домашние препон не чинили. Скорее, всё зависело от нашего настроения, от погоды, может, от какой невзгоды. Собирались мы каждую неделю, а то дважды в неделю.
Что нас свело?
«Секрет». «Браво».
«Мистер Твистер» в гору попозже пошёл, и был он нам не совсем в кассу. Даже и не знаю почему.
Тогда случилась внезапная, крайне запоздалая и скоротечная мода на рок-н-ролл. Никто её толком не понял. На дискотеках царствовало «нововолновое-евро-диско-поп». Примерно так мы его называли. Стебались над ним, значит. Умных из себя строили. Продвинутых и независимых от всяческих общественных мнений.
На самом же деле…
Мы лихо отстали от поезда.
Посреди немыслимой пустоты смыслов того времени.
Когда всё неспешно и уверенно съезжало в известную сторону под откос.
Как-то не замечали мы ничего. Мы слушали музыку. Хоть и была она даже не в цвете. Это я про экраны телевизоров. И не только в том неназванном кафе.
Мы мало знали. Полные дискографии наших кумиров повергали нас в священный трепет. Мы понимали, что никогда до конца не услышим этого всего. А значит, жить мы будем как минимум вечно. А вся прочая шелуха для уха обратится в пыль, равно как и царства земные. И повсеместно воцарится бит, и будет всем и каждому от рождения – ритм сердца. Наш ритм…
В 1986-м я поступил на журфак МГУ. Все остальные тоже – кто в институт, кто куда. И стильная жизнь закончилась. Будто никогда и не начиналась. А потом я ушёл в армию, и через два года пришёл в шинели и в парадке домой – прямо перед ноябрьскими праздниками 1989-го.
Смутное время.
В 1984-м было сильно повеселее…
Это я сейчас хорошо понимаю.
Неделю спустя, окончательно уверовав в нескончаемость горячей воды в кранах и в отсутствие воплей дневального, я ощутил странное, ничем не объяснимое желание убрать отглаженную, отутюженную мою парадку в шкаф. На вечное хранение.
Дома я был один. Дни были блаженного ничегонеделания, и я по шкафам и полез – подыскивать место, достойное мундира. И наткнулся на аккуратно убранные в два чехла все мои стиляжные вещи. Ботинки стояли тут же. Они выглядели ещё более странными, и я никак не мог взять в толк – в них ли я ходил два года жечь подмётки или это неведомый и вполне себе стильный домовой оставил без призора кровные вещички?
Я надел всё. Брюки-дудочки. Белую рубашку. Огненный галстук. Пиджак с плечами. Пальто. Шарф. Я даже влез в ботинки. Шляпы у меня не было.
В зеркале отразился коротко стриженный старшина срочной службы, переодетый в шпиона неведомой страны. Я попробовал поговорить с собой, сказать самому себе: «Чувак! Выше нос! Давай ритм и гари, чувак!» Но слова во мне подзастряли.
Я разделся. Аккуратно сложил всё объёмистой стопкой. Перевязал шпагатом, благо он тут в шкафу и стоял – здоровенная бобина, трофейная, выдали мне до армии в типографии как почётному курьеру. И отнёс увесистый свёрток на улицу. Как бы к мусорным бакам, но интеллигентно – в сторонке на бортик положил.
Покупали мы всё в комиссионках. Вещи были… не люкс, конечно. Да только не в том дело – одна жизнь закончилась, другая началась и почему так, я и сам не знаю. До сих пор не знаю.
А Шейкин Стивенс был и остаётся хорош. Это уж вы мне поверьте. Все эти его адские ранние штучки, хоть и голоса не было у него никакого.
«Hey Mae», «Marie, Marie», «Loneli Blue Boy», «Move», «Slippin and Slidin», «This Ole Hous», «Green Door» и прочее, многое прочее.
Рок-н-ролл, знаете ли.
Мы отстали от поезда.
А он – он никого и никогда не ждал и не ждёт.
Он вечен.
Long Live Rock'n'Roll.
И точка.
Сорок четыре года подряд. Раз за разом и день за днём. Я мысленно вхожу в тот кабинет. В ту комнату. Которой больше нет.
Всё как у Максимилиана Волошина.
Это ведь с его стихов начинается эта история.
Воспоминания детства. Сверкающий на просвет целлулоид плёнки памяти. Нечто невосстановимое. Нечто, что никому не под силу уничтожить.
Отец слушал малиновый с розовым яблоком диск каждый день. А я каждый день смотрел на него сквозь солнце (потом, когда он снимался с вертушки), разглядывал конверт с античными фигурами и непонятно откуда взявшимися среди них мотоциклистами, представлял себя в корзине воздушного шара, уносимого гусями или ещё кем в верхний правый угол, и не понимал, никак не мог понять – что со мной происходит.
Я любил эту музыку? Мне хотелось под неё беситься и скакать по дивану, крича и размахивая руками? Нет…
Она доводила меня до слёз? И это вряд ли. Что тогда доводило до слёз? Сломавшийся любимый игрушечный луноход, утонувшая в дачном пруду гэдээровская подводная лодка? Мы и фильмы про войну смотрели стиснув зубы – плакали взрослые, не мы…
Другое.
Музыка становилась мной. Сам же я – на время исчезал. Оказывался далеко-далеко, в жарких странах, в караванах восточных купцов, на палубах кораблей, которые везли в сказочную, мифическую Атлантиду дары небесные. Я блуждал средь камышей, туманов, тростника, и крики птичьего клина посреди одиночества осени разрывали мне маленькое непослушное сердце.
Там был ритм.
Он с тех пор вошёл в мою кровь навсегда.
Там был голос.
Наверно, поэтому я заболел годы позже голосами поистине великих.
Там был сложный, ни на что не похожий рисунок – танец многих сплетённых нитей, и я бежал вместе с ним, искал и не находил тот первый клубок, ту искру первоматерии, из которой всё вспыхнуло, обернувшись миром.
Так сложно и долго.
Я никогда не думал, что это так сложно и долго – жить в одном виниловом альбоме одного очень странного мастера, творившего вечности назад. А ведь он жив и поныне.
Я как-то сразу его запомнил – Давид Тухманов. Это было так просто, отпечаталось в памяти само. Как и песня-плач никем не виданного, сгинувшего на чужбине студента, подхваченного и вознесённого в миг последний всемогущими богами рваных плащей и долгих дорог – вагантами.
Ваганты поразили меня совершенно.
Позже, разыскав и прочитав всё дошедшее из них до нас, я понял – там были сплошь заклинания. В каждой строчке. На судьбу и злую годину. На застолье и вечер в кабаке, быть может последний, после которого – ничего и небо без звёзд.
Маги.
Мастеровые слова.
Чего только не помещается в человеческом сердце…
И, наверно, хорошо – если болит оно от такого.
В той далёкой, почти мифической теперь уже стране, мы клялись друг другу в верности на века, признавались в любви до гроба, верили в героев и титанов, создавших, воздвигнувших в красном и алом шестую часть суши.
Так странно…
Это всего лишь пластинка.
Кусок картона.
Кусок винила.
И звук.
И слова.
Девятое сентября 1976-го.
Дата выхода альбома «По волне моей памяти».
Первый тираж «Мелодии» до магазинов практически не дошёл – он как будто растворился в уготованной ему вечности. Самое малое, сколько стоил с рук – десятка, а то и четвертак. Альбом всё печатали и печатали. И он оказался везде и в каждом доме. У вас ведь он тоже был, помните? Или у ваших родителей, у ваших бабушек и дедушек – я почти уверен, что был. Он стал такой лампочкой распознавания «свой-чужой».
Как они нас хаяли…
И тогда, и всегда – «братья» за рубежом.
С каким нескрываемым чувством превосходства именовали лапотниками чумазыми и перекатной голью.
А Тухманов соединил на двух сторонах виниловой пластинки все времена и все знамения времени: Волошина и Мицкевича, Бодлера и Верлена, Шелли и Гёте, Гильена… Кому был известен тогда Гильен?!
Ахматову! Словно ведущую незримый, никем никогда неслышимый горестный диалог с Сафо…
Как это было возможно?
Зачем это было сделано?
Почему?
Всех привлечённых вокалистов заставлял он петь так, чтобы никто их не мог узнать: «Чтобы никто тебя не узнал, понимаешь? Никто!» И ведь никто и не узнал. Поначалу. А потом…
Александр Барыкин, Сергей Беликов, Мехрдад Бади, Владислав Андрианов, Людмила Барыкина, Игорь Иванов. Все проснулись знаменитыми. И грустно, и смешно – как они об этом вспоминают.
Андрианов – очень откровенно и весело. Почти как шалопай, наспех причёсанный и застёгнутый на все пуговицы завучем прямо перед выходом на школьную сцену:
Тухманов оторваться дал прилично… Мы же тогда ничего не знали о его планах – записали и записали… Однажды утром стою на автобусной остановке, а изо всех окон сплошняком льются песни – «Во французской стороне…» и «Когда это было, когда это было? Во сне? Наяву?..» У нас у всех тогда вдруг рожи стали такие умиротворённые, типа томджонсы, всего достигли, всё смогли. Пошили смокинги, надели рубашки с бабочками. Надо, мол, соответствовать. Детский сад, словом. Но факт: «По волне моей памяти» – это… был сумасшедший взлёт.
Николас Гильен – президент Национального совета писателей Кубы во времена команданте Фиделя. Его стихи.
Очищенное сознание вечности.
Бездна, что и посейчас полна звёзд. И будет тебе звёзд, сколько пожелаешь – склонись, зачерпни.
В той стране и в том времени только и было возможно подобное – «каждый тракторист у нас Пушкина знает!».
Смешно?
Не сказал бы.
Обожая Эдгара Аллана По, уже совсем в зрелом возрасте, наткнувшись на эссе Шарля Бодлера о творчестве По, понял: вот он, мост в голове – от невозможного к немыслимому – и вот он, Бодлер, в моём сознании, прямиком оттуда, из 1976-го.
Бодлер, на стихи которого Тухманов написал даже не музыку – мистерию света любви, может, недостижимой, может, и доступной – протяни только руку. Бодлер, снедаемый горестями и обстоятельствами, насквозь пробитый стихами-гвоздями о страстях и пороках, нежнейший, потерявший и жизнь, и разум… Бодлер освещал все долгие годы мою и детскую, и взрослую жизнь. Говоря простые истины, спасая в самую последнюю и страшную минуту отчаяния: «Она есть. Она будет тебе и сестрой, и возлюбленной. Ты должен её встретить. Ты сможешь её найти».
Каждый тракторист, в ватнике и кирзачах по десять кило от налипшей грязи, знал не только Пушкина. Ахматову. Асеева. Гумилёва. Пусть и бессознательно, не вот прямо с томиком в руке. Хотя какие у нас были библиотеки!
Кто-то услышит.
Из тех, кто прочтёт.
Кто-то меня услышит.
Это не Красная Атлантида ушла под воду.
Это мы под водой.
Сожранные соцсетями, благими намерениями и сладкой сахарной ватой «страшной середины» во всём.
«Сентиментальная прогулка» Поля Верлена, когда из огня да в полымя, когда холод октября сжимает и давит грудь – никого и ничего, и кончено с этим! И там же, на второй стороне альбома – Мицкевич.
Умей ценить и малое.
И самый последний дар судьбы…
Гёте – «Herz, mein Herz, was soll das geben, was bedränget dich so sehr?»
Оркестровка Тухманова на грани рок-катастрофы. Смешение всего, напалм и паровой каток – и листок на ветру. Медленно опускающийся на водную гладь.
Многие тексты-переводы смешаны у Тухманова с оригиналами, речь перескакивает, ты должен бы потеряться в разноязычье, но нет. Как потеряться в абсолютной гармонии? Это потом, с годами всплывают имена переводчиков, гениев и титанов прошлого – Вересаев, Гинзбург, Тынянов, Левик, Эфрон…
Красная Атлантида.
«День Победы» тоже написал Тухманов.
Музыку песни «День Победы» – написал Давид Тухманов. А то вдруг с первого раза не совсем понятно?
«Мой адрес – Советский Союз» – тоже он. Как, впрочем, и «Последняя электричка», «Восточная песня», «Эти глаза напротив» – всё его.
Про «День Победы» у него спрашивали миллион раз, как и что получилось, что чувствуете? А он отвечает так: «Я и по сей день в своих программах её пою, иногда заканчиваю ею концерт, так вот, всегда публика в зале встаёт, и вы знаете, я чувствую себя в такие моменты не автором, а одним из этих людей. Если бы не сидел за роялем, тоже поднялся бы… Эта песня стала как бы частью истории, она символ огромной страны, и я в данном случае просто частица народа…»
Частица народа.
Рояль.
Кирзовые сапоги по десять кило каждый от налипшей грязи.
«Пусть нас лапотной Россией называет Вашингтон – мы сегодня запустили лапоть свыше пяти тонн».
«По волне моей памяти» в сети принято называть концептуальным альбомом. И это как-то удивительно верно. Скромнейший Тухманов говорит, что на идею такого альбома его натолкнули «Битлы» с «Сержантом Пеппером». Ну как же, конечно. «Битлы» натолкнули…
Наверно, это весь Красный Проект. Весь Красный Проект на одном виниле малиново-алого цвета. Когда ничто не лишне. Когда и неважно, кто и как жил – а вот что ты оставил после себя, какие строчки? По чему именно, дорогой ты наш человек, будем мы тебя вспоминать и узнавать?
Перси Биши Шелли. Творец и мыслитель. Трагическая фигура посреди множества пустых теней. Гений, безусловно.
На пластиночке фирмы «Мелодия» Министерства культуры СССР.
Тухманов так ни разу толком и не объяснил, каким образом он всё это придумал: «Так как-то, знаете, пришло в голову и я решил – почему бы и нет. Эксперимент – это всегда хорошо».
Отсюда один шаг до Космоса.
А мы в нём уже были.
Есть такое странное немного и новомодное понятие – культурный код, а может – и было всегда. Почему и каким образом узнаём мы друг друга. Люди всё же – не только по запаху…
Моя подруга, прекрасная Амалия, как-то раз, проходя мимо, напела: «Когда это было, когда это было, во сне? Наяву? Во сне, наяву, по волне моей памяти я поплыву…»
И у меня щёлкнуло.
Что Тухманов родился 20 июля 1940 года. Что ему давно за восемьдесят. Что не надо никаких разговоров долгих, чтоб узнать в толпе своего, а достаточно одного лишь обрывка мелодии. Что…
Что всё живо.
Всё снова может быть и жить.
Такие дела.
Этот текст – посвящение и мысленное послание моему отцу. И всем тем, кто приходит в нашу жизнь, не спросив разрешения, и уходит из неё, не закрывая за собой дверь.
В тот открытый навсегда и навечно дверной проём мы видим перспективу – видим дорогу, уходящую вдаль, мост в вечность и лестницу в небо.
Там нам легче. Кажется, мы почти различаем неимоверно далёкие силуэты, слышим голоса…
Наверно, это и есть связь времён.
Когда все живы и никому не надо умирать. Когда рядом с ожившими античными богами перекусывают в тени томных олив уставшие, запылённые веками времени мотоциклисты.
И кружится яблоко. И надписи на нём. И по волнам моей памяти плывут далёкие и прекрасные кораблики детства – сплошь из света и слёз. Из радости до перехваченного дыхания. Из красного, алого цвета зари и неба, мыслей и грёз.
Той страны нет.
Нет и того кабинета, той комнаты…
Но не от того ли всё перечисленное мною – ещё более реально и зримо, ощутимо во времени и пространстве, будто и нет его и никогда уже больше не будет – ни времени, ни пространства.
А лишь одно только Счастье.
Одна только жизнь.
На всех.
И для каждого.
На всех.
И для каждого.
Эти слова Волошина вы не услышите на диске фирмы «Мелодия».
Но вот фокус – и они там есть.
А ещё и однажды приключилась с Волошиным смешная история – жена потеряла его из виду на вокзале в Москве и просто кричала: «Макс! Ма-а-а-акс!» И услышали её красноармейцы, и увидели мчащегося к жене огромного мужчину атлетического телосложения с неимоверно густой и вьющейся седой шевелюрой и окладистой пышной бородой.
Они, красноармейцы, подумали, что женщина кричала: «Маркс! Маркс!» Подошли к Волошину, горячо поприветствовали, крепко пожали руку, сказали, что изучают со всем вниманием и прилежанием его труды.
Волошин улыбнулся лукаво и сказал: «Учите, учите, ребятки!»
Учите, ребятки.
И поэзию, и музыку, и самих себя.
Ибо сказано – «И они там есть».
Придёт время – и увидим.
Ведь всем нам предстоит завтрашний долгий день бытия.
И мы обречены будем столкнуться с Вечностью.
Вечность. Несоразмерное человеческой жизни понятие. «Перед лицом вечности…» «Если бы жить вечно…» Всё это слова. За ними – бездна непонятого и непрожитого. Как соразмерить себя с тем, что необъятно и непостижимо?
Лучше всего с подобным, с тем, что немыслимо в прямом прочтении и не поддаётся логической оценке, справляется Восток. Тот, что извечно (никуда не деться от вечного) противостоит Западу и никогда не быть им вместе.
Восточные люди определяют себя в соотнесении с божественным замыслом, с тем, что считать и просчитать невозможно, а значит, остаётся лишь покориться тому замыслу, но не слепо – следуя зову сердца, следуя своему предназначению.
Если только остановиться, если только суметь остановиться на длящееся мгновение – каждый из нас услышит, каково оно, то единственно верное предназначение. Люди ли мы Востока? Отчасти и во многом. Мы – великая цивилизация Востока, обращённая ликом своим на неуёмный и алчный Запад. И мы не только взираем, мы транслируем смыслы. А уж то, что они всё ещё не поняты нашими «братьями» по роду человеческому – не наша вина.
Нет нашей в том вины.
Заглавную песню на мистическом, возникшем словно бы из небытия и по сей день вызывающем ожесточённые споры почитателей и критиков альбоме Давида Тухманова «По волне моей памяти» спел иранец Мехрдад Бади. Известный в музыкальной среде того времени – ясное дело, андеграундной – как Макар. Такой вот себе «макар» – персидского происхождения.
Интереснейшая у него семейная история.
Мама – поэтесса Жале Исфахани, родилась в 1922-м. Более двадцати томов только опубликованной поэзии, стихи, переведенные на множество языков. В 1960-м, уже в СССР, защита диссертации по персидской литературе. И затем – долгие годы работы в Московском международном литинституте имени Максима Горького. Она писала на фарси и была членом Союза писателей СССР.
Отец – военный лётчик Шамс Аль Дин Бади, с защищённой диссертацией по экономике. Иранский социалист, почти коммунист. А ещё и поэт, боровшийся против режима династии шахов Пехлеви. В 1947-м супруги вынуждены были бежать из Ирана в СССР. Шамс Аль Дин Бади служил в Темризе и, когда понял, что дела совсем плохи, просто пригласил жену немного полетать. И угнал самолёт, приземлившись вместе с ничего не подозревающей Жале на территории Советского Союза. К слову, а почему дела были так плохи? Как бы вам это сказать попонятнее… Марксистско-ленинская партия Ирана (ТУДЕ), в которой и состоял будущий отец нашего героя, всерьёз боролась за отторжение северной части Ирана и присоединение её к СССР. Но не вышло. Потому причины для бегства были более чем весомые. Поначалу супруги остановились в Баку, где в марте 1954-го и родился Мехрдад Бади. Позже семейство перебралось в Москву.
Как вам такая история?
Есть о чём задуматься.
Мехрдад окончил московскую 196-ю школу с химическим уклоном, но все его мысли были в музыке и только в ней. Откуда такое? Мама играла на скрипке, и очень прилично. Современную же музыку раздобыть проблемой не было: Мехрдад дружил с мальчишками из семей западных дипломатов – настоящая дружба границ не знает. И потому все винилы, всё, что обрушивал на «неокрепшие умы» шоу-бизнес – было в круглосуточном доступе.
Это всё шуточки.
На самом деле Мехрдад пел с пяти лет.
Его мама так и говорила: «Мы поначалу в Москве жили в общежитии МГУ. Так вот он ходил по этажам и заполнял всё пространство своими невообразимыми руладами. Но никто не жаловался. Все смеялись и говорили, какой вот музыкальный мальчик растёт!» Позже, с другом детства Фаршедом Саиди, тоже сыном иранских беженцев, вместе поступили в МИСИ на градостроительный факультет. В обеих семьях родители считали, что мальчики непременно должны стать инженерами.
А Мехрдад и Фаршед к тому же еще и создали группу. Понятное дело, про рок и около него. Мехрдад не единожды говорил, что тогда на него сильнейшее впечатление произвёл Александр Градский и его «Скоморохи» – они много чего пели на английском – Led Zeppelin, Deep Purple. Мехрдад английский знал в совершенстве, потому и его с Фаршедом группа (прочие участники менялись довольно часто) плотно сидела на каверах, денно и нощно оттачивая вокальное и инструментальное мастерство.
Именно поэтому Мехрдада Бади заметил и занёс себе в блокнотик Давид Тухманов: ему нужны были свежие голоса – такие, каких на официальных релизах фирмы «Мелодия» никто и слыхом не слыхивал.
Самого же Мехрдада Тухманов никак в то время не интересовал. Его кумиром и путеводной звездой был Алексей Козлов – великий советский, а теперь и российский саксофонист и джазмен. Тот самый «Козёл на саксе». И мальчик с иранскими корнями и западным роком в голове занырнул в джаз и стал солистом группы «Арсенал». Жизненные извечные метаморфозы. Думается, именно из них и рождён был джаз-рок.
Время «Арсенала» было временем надежд. Жизнь не просто кипела – предлагала невозможное. И правда, Алексей Козлов втащил нашего героя одновременно и в джаз, и в рок. Дал сцену и микрофон. И всё это притом было совершенно законно. В непроглядно тоталитарном СССР.
Мехрдад Бади вспоминал, что глазам своим поверить не мог, когда на официальных афишах филармонии прочитал: «Управление культуры Калининградского облисполкома. Джаз-рок ансамбль „Арсенал“ под руководством лауреата джазовых фестивалей Алексея Козлова».
Пели, ясное дело, в основном на английском. Народ валил – билетов было не достать. Слава! Признание. Мехрдад исполнял арию Иисуса (да, да – запросто выдавали отдельные части рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда»), а ещё хиты Стиви Уандера и Джона Денвера, «Chicago», «Blood, Sweat & Tears» – много чего. Чем не жизнь? Для сына иранских политэмигрантов.
Чем не жизнь…
Тухманов для них в то время был пустым местом.
Вернее – скрытым врагом. Мехрдад об этом всегда вспоминал с некоторой горькой иронией:
Козлов, он же официальщину на дух не переносил. Категорически запрещал нам общаться и тем более что-то вместе делать с ВИА. Потому как это всё госпропаганда. Предвзятое было у него к такой музыке отношение. А мне… нравились «Цветы», «Песняры», но сказать об этом было нельзя – сразу забвение и изгнание. Притом – об эмиграции из Союза Козлов тоже слышать ничего не хотел и всех уехавших называл предателями. Такой человек… Не простой. С принципами…
Забегая вперёд, скажем: за участие в проекте Тухманова Козлов нашего иранца тоже в предатели записал. Впервые про альбом «По волне моей памяти» они заговорили только спустя 25 лет. Принципы…
Так что там было за участие?
Всего в две песни?
В две, да. Зато какие. Заглавная вещь, на стихотворение Максимилиана Волошина «Я мысленно вхожу в ваш кабинет» – мост в вечность. Кем бы ты ни был – рокером, джазменом, комбайнёром-ударником, философствующим дворником или токарем-фрезеровщиком высшего разряда – культура попадала тебе напрямую в мозг, не оставляя ни малейшего шанса остаться к ней безучастным. «Мы так-то книжек не читаем…» Вот читали. После прослушивания альбома. Выискивали по библиотекам и журналам тексты, авторов. Находили «всякие другие стишки», которые тоже на музыку положить можно – какой заряд для нескольких поколений.
И вот иранец. Чёрт его знает, каким вывертом-зигзагом судьбы в Советский Союз заброшенный, по тому мосту в вечность прошёл первым – неся фонарь на вытянутой руке. Остальные – уже за ним.
И это была слава – так слава. Из каждого окна слышно. Автографы, автографы… Тухманов – великий хитрец. Всё сумел удержать в секрете. На худсовете наигрывал что-то на рояле, условно обозначая штрихи композиций. Тексты сомнений не вызывали: Шарль Бодлер, Перси Биши Шелли, Анна Ахматова, Поль Верлен, Сапфо, Иоганн Гёте, Адам Мицкевич, Николас Гильен, ваганты.
«Это… Как бы лучше сказать… Музыкально-поэтическая проекция в историю человечества. Вы понимаете… Это… Некий посыл к всеобщим историческим, этическим корням… Тексты, возможно, несколько сложны, но ведь мы призваны научить думать, и в первую очередь – молодёжь…»
Худсовет кивал головами – заумь, одно слово. Что-то классическое. Пусть себе и будет.
И выдал Тухманов рок.
И мир советских меломанов содрогнулся.
Мехрдад Бади спел для легендарного альбома ещё и «Good-Night» Шелли. На английском. И было это прекрасно. Тухманов от всех требовал: «Пойте неузнаваемо. Пойте такими голосами, чтобы сами потом никогда повторить не смогли!»
И так оно всё и вышло.
Повторить не смогли.
И есть что вспомнить.
В 1977-м Мехрдад Бади уехал в Лондон. Сначала на месяц, потом насовсем. Что ж тут такого, он ведь и не был гражданином СССР. Правда, Козлов такого поступка (как и записи у Тухманова) ему четверть века простить не мог.
А пластинка живёт. Своей особой жизнью. И как артефакт Красной Империи. И как символ того извечного и непознанного, что именуем мы, люди, судьбой.
Иранец.
А вот поди ж ты.
Прекрасная пластинка.
Волшебная, если начистоту.
Высоцкому всегда и всё приходилось делать самому.
Так вышло и с двойным альбомом к тридцатипятилетию Победы.
Он должен был выйти в мае 1980-го. Вышел в мае 1986-го.
Вы пробовали рулить своими делами из просторных и светлых кабинетов небесной канцелярии? Нет? То-то и оно – света много, да связь сбоит. Помог друг, один из ближайших – Игорь Кохановский: поэт, мечтатель, золотоискатель. Они дружили со школьной скамьи, с седьмого класса особенно. Это ему, никогда не унывающему и слёз пустых не знающему Игорю Васильевичу Кохановскому, посвятил Высоцкий песню «Мой друг уехал в Магадан», а потом и ещё четыре – «Я видел Нагайскую бухту», «Получил я недавно письмо», «Что сегодня мне суды и заседанья…» и «Возвратился мой друг неожиданно…». В пяти песнях – история дружбы, нерв отношений то близких, то на огромном расстоянии. В пяти песнях – невидимая крепчайшая связь двух душ, по велению сил незримых нашедших друг друга в водоворотах бытия.
И к чему бы такие подробности?
Добавим к сказанному – умер, да. Но нет. И Кохановский знал об этом прекрасно. Может, и лучше всех. Поэтому двойной альбом военных песен Высоцкого вышел на «Мелодии», пусть и с опозданием на шесть лет. Вышел именно что при помощи и при максимальном содействии Кохановского.
Ведь знал, знал Игорь Васильевич, куда и какими шагами семимильными движется «Союз нерушимый». Человек, сам по себе уехавший однажды на Магадан, сумевший в одночасье отделить внутри себя зёрна от плевел, презревший «милый сердцу уют» – знал слишком много, чтобы ошибаться.
Всё это приключилось с Игорем Кохановским в 1964-м, и было ему двадцать семь, и не от злобной власти советской рванул он на край земли – от состояния души, когда жизнь в раю ничуть не краше жизни на краю. Такая вот родственная Высоцкому натура – «ветер пью, туман глотаю…».
У самого Высоцкого при всей его явной и предельно честной любви к СССР отношения с государством складывались не особо – без любви взаимной. Военные песни Высоцкого порой прорывались в жизнь Страны Советов – чаще с киноэкранов, чем из официальных альбомов, которых и не было. Эти песни рвали пополам миф о четырёх годах таких испытаний, что нам и не снились. Даже в самых страшных снах.
В июне 1970-го Анатолий Меньщиков, машинист сцены «Таганки», предложил всем артистам театра заполнить анкету-исповедь – было там и про музыкальные пристрастия; ведь слово «предпочтение» больше подходит к холодным закускам, не так ли?
Высоцкий на вопрос «Любимый композитор, музыкальное произведение, песня» ответил так: «Шопен. 12-й этюд. „Вставай, страна огромная“». Меньщикову «хватило ума» высказать Высоцкому некоторое своё разочарование выбором песни («Вставай, страна огромная», она же «Священная война»), на что тот ответил: «Щенок. Когда у тебя мурашки побегут по коже от этой песни, ты поймёшь, что я прав».
Сам Меньщиков обиды не затаил и даже показал Высоцкому ту анкету восемь лет спустя. Высоцкий прочитал и хмыкнул: «Ну надо же, и добавить нечего. Неужели я так законсервировался?»
Там ещё был простенький такой вопрос: «Самая замечательная историческая личность». И ответ Высоцкого: «Ленин. Гарибальди».
Надеюсь, причём вполне искренне, ни у кого из читающих мой текст не возникнет в голове саркастического замечания: «Ну, да… Потворствовал системе… Ленин с Гарибальди…»
И вот ещё – не лишним будет заметить, что Высоцкий не единожды перечитывал роман «Спартак», написанный Рафаэлло Джованьоли и изданный в СССР с мощнейшими иллюстрациями Саввы Бродского в 1968-м. А какой текст, чьё личное обращение предваряло начало романа? Письмо Джузеппе Гарибальди, начинавшееся словами: «Дорогой мой Джованьоли, я залпом прочёл вашего «Спартака», несмотря на то, что у меня совсем нет времени для чтения…»
А вот и последние строчки письма: «Пусть же воспрянет дух наших сограждан при воспоминании о великих героях, почивших в нашей родной земле, земле, где больше не будет ни гладиаторов, ни господ».
Всё ещё сомневаетесь в искренности Владимира Семёновича? Хотите припечатать меня за такие слова? Полно вам – времена такие: есть на что употребить праведный гнев.
В феврале 1980-го, а точнее, вечером 29 февраля – год был високосный и день был тот самый, лишний – Высоцкий давал концерт в Долгопрудном, в доме культуры МФТИ с простым советским названием ДК «Романтик». К счастью нашему, запись выступления сохранилась полностью. Большую и очень важную цитату из него я привожу ниже. Она является первым треком на первой стороне двойного альбома «Сыновья уходят в бой».
Меня часто спрашивают, не воевал ли я. Нет… просто я пишу всегда от первого лица. Многое из того, о чём пою, я придумал, хотя некоторые говорят, что они эти ситуации знают, бывали в них и даже людей, про которых я пою, они очень хорошо знают. Я получаю массу таких писем.
А пишу я о войне так много, не потому что эти песни – ретроспекции. Нечего вспоминать, потому что я этого не прошёл. Мы все воспитаны на военном материале, у меня военная семья, есть погибшие в семье, как, впрочем, и у каждого человека у нас. Это такая великая беда, которая покрыла страну на четыре года и это будет помниться всегда, и пока ещё есть люди, которые занимаются писанием и могут сочинять – конечно, они будут писать о войне.
Но я пишу песни о войне не ретроспекции, а ассоциации. Если вы в них вслушаетесь, вы увидите, что их можно сегодня петь, что люди из тех времён, ситуации из тех времён, а в общем, идеи и проблемы наши, нынешние…
Я обращаюсь в те времена просто потому, что интереснее брать людей, которые находятся в самой крайней ситуации, в момент риска, в следующую секунду могут заглянуть в лицо смерти, и я таких людей в таких ситуациях нахожу чаще в тех временах, вот поэтому я пишу много о войне. Я считаю, что это нужно петь теперь, сегодня, да и продолжать в будущем…
Высоцкий тот вечер начал с «Братских могил» – безо всякого объявления «кто и что».
И ответил на первые за тот вечер аплодисменты: «Я начал сразу с песни, чтобы у вас исчезли последние сомнения в том, что перед вами тот, кого вы ждали. А то объявят – и не приедет».
Приехал тот, кого все ждали. Если бы у Госконцерта и Минкульта в 1980-м подружнее было бы с головой… И альбом военных песен вышел бы к тридцатипятилетию Победы…
Может, это бы нам помогло. Ведь что постоянно повторял Высоцкий: «Мы, люди, которые сейчас пишут о войне, которые никогда не воевали, как бы довоёвываем, как бы комплекс вины восполняем…»
Похоже, пора нам о том комплексе вспомнить. Нет смысла повторять – Кохановский потому и добился выхода альбома в 1986-м, что сам был поэт с душой надорванной. И точно, как и Мулявин, всё видел и всё понимал: несёт державу к обрыву, чуть ещё – и ухнем, костей не собрать.
Так оно и вышло. В альбоме Мулявина «Песняры» – «Через всю войну», двойной 1985-го, «Мелодия» – есть песни на стихи Михаила Кульчицкого и Семёна Гудзенко. И вот что примечательно: 4 ноября 1965-го «Таганка» давала премьеру спектакля «Павшие и живые» о поэтах и писателях, участниках Великой Отечественной. Роли Гудзенко и Кульчицкого достались тогда Высоцкому.
Он всё знал очень давно и с самого начала. Он родился в 1938-м. В июне 1945-го, на перроне в Москве, отец подарил ему свои майорские погоны. Он жил войной, мальчик Володя Высоцкий, но не для смерти – для жизни.
Весь его путь, все его цепи порванные и разбитые стаканы – от горечи безысходности: ори, не ори, старуха-история всё одно на новый вираж заложит. И на том новом вираже – все ли уцелеют? Каждый ли успеет воздуху глотнуть?..
Мы всё рвёмся на запад, к нам всё прут и прут оттуда – очень им надо на восток… Больше мне сказать нечего.
Разве что снова о мистическом – как перекликается судьба Белоруссии и России в словах и творчестве Высоцкого. На киностудии «Беларусьфильм» он сыграл свою первую большую роль в фильме режиссёра Виктора Турова «Я родом из детства». Это был 1966-й, Высоцкий в роли старшего лейтенанта-танкиста Володи. И четыре песни, в одночасье ушедшие в народ: «Братские могилы», «Звёзды», «Вцепились они в высоту как в своё», «В холода, в холода…»
В 1967-м Виктор Туров снимает «Войну под крышами», в 1969-м – продолжение дилогии – «Сыновья уходят в бой». В этих фильмах у Высоцкого нет ролей, но звучат его песни, которым нет равных: «Аисты», «Песня о новом времени», «Песня о земле», «Сыновья уходят в бой», «В темноте», «Он не вернулся из боя».
Высоцкий сказал однажды: «„Беларусьфильм“, пожалуй, единственная студия, где так бережно используются песни в фильмах всегда. Виктор Туров, другие ребята, которые работают здесь, находят возможность и место для этих песен, чтобы они были на равных с изображением».
Потому что боль нестерпимая. Внутри. И ничем её не вытравить. Виктор Туров родился в 1936-м в Гомеле. В 1942-м немцы схватили его отца-партизана прямо на глазах у сына, вскоре расстреляли. Потом пятилетний Витька с мамой и сестрой был отправлен немцами в концентрационный лагерь под Аахеном. Выжили чудом. Особенно Витька: однажды он стащил у немца-охранника бутылку газировки – били его за это страшно, почти до смерти. Уродливый шрам на подбородке – память о том дне на всю жизнь.
После освобождения они пешком шли из Германии домой – полгода.
С Туровым Высоцкий дружил всю жизнь.
Они жили войной. Повторюсь: не для смерти – для неба над нами.
Они каждый день довоёвывали за отцов и дедов, за братьев старших. Чтобы больше никогда.
Двойной альбом военных песен Высоцкого вышел тогда, когда и должен был выйти. Послушайте его весь, единым махом, от корки до корки. От слов Высоцкого на концерте в МФТИ до последних строчек «Призывного набата».
Пробовали дела свои вести из небесной канцелярии?
Мало кому такое удавалось.
Но Высоцкий Владимир Семёнович – нам ли не знать, какой он парень настырный. Тираж был огромен – Красная Атлантида, как-никак. Найдите. Храните дома.
Работа над проектом шла тяжело.
До того ли было Алисе, чтоб русским помогать? Сто с лишним лет бродила она по сказочным закоулкам. И, того кроме, Демурова ведь перевела – да так, что и Чарльз Лютвидж Доджсон остался бы доволен.
И мы никогда не узнаем, что заставило Высоцкого взяться за дело: роль Марины во французском радиоспектакле по Льюису Кэрроллу, внезапное столкновение с текстом абсурдным до невозможности и одновременно абсолютно понятным и простым, изложенным «академическим русским» – если ты на волне, если ловишь ветер.
Или что-то другое.
Он же ведь знал – времени остаётся совсем немного.
Вся эта история, особенно если вспоминать её в свете ухода Высоцкого, кажется зеркальным коридором в свет. Блики до боли в глазах, отражения дробятся, крошатся, ничто не схватить руками и там, за ещё одним изгибом, удаляется в вечность ощутимую он – с шуточками своими, намёками, с нарезанием правды ломтями: шесть скибок с буханки яришного, кислого, забористого до жути.
А в конце дороги той…
С Бабами Ягами…
Высоцкий ко всякому делу подходил на нерве. Но тут случай был особый – обращение к детям, а значит – к возможному Будущему. Когда, скажем, числишься ты в народе поэтом. Всяк тебя знает, да из каждого окна песня громкая слышна. Но – нет тебя. В списках не значишься, по картотекам разве что проходишь.
Как жить тому, кого нет вовсе?
Не отсюда ли образ птицы Додо, дронта ископаемого, так здорово схваченный Всеволодом Абдуловым – но жизнь-то в него вдохнул кто?!
Поэт Высоцкий.
Это ведь о нём – о Детстве Всемогущем – были мысли Высоцкого.
И ни о чём ином.
Как все поэты, Богом данные, он умел смотреть вперёд, на глубину полёта мысли, не меря бездну шнурками от ботинок.
Он знал, десятым чувством чуял – по ним, как всегда, пройдутся, по детям. Не жалея, не размениваясь на сантименты.
Рухнет нерушимый.
В прах обратятся башни крепости.
И посреди мрака, посреди пустоты и отсутствия смыслов, останутся они – наследники Победы. Поколения, для которых уже ничего не смогут сделать ушедшие в память и быль победители.
В 1975-м написано.
За год до выхода «Алисы».
А вот это уже из «Алисы»:
Рухнули – это да.
Просохли ли?
Это впереди.
Для него не было невозможного.
Но, может быть, первый раз стояла перед ним стена, что не взять махом – проект детского радиоспектакля занял четыре года.
Четыре года!
Лесенка сорока сороков.
Американцев отделали во Вьетнаме!
Почти полторы тыщи раз вышла в свет свежая «Правда»!
Высоцкий написал тридцать стихотворений и двадцать три песни.
В мире 1972-го далеко до разрядки, и того страшнее – мир не знает, что никогда её и не будет… Высоцкий – почти гражданин мира, по сравнению со многими в СССР, и вместе с тем – один из самых несвободных.
«Там» его упорно спрашивают про «ваши социалистические успехи», здесь – держат фигу в кармане, числя, мягко говоря, не вполне желательным.
Высоцкий возносится до звёзд небесных, низвергается вниз – амплитуда страшная, от такого оборонная электроника горит. А человек? Человек – из нервов и жил? Что ему делать?
Больно ведь за наш СССР…
А и плакаться некому – не на таком рос, не таковские книжки читал.
«Детскую сказку. Вот что делать. В них всегда ответ на все вопросы. Вот и сделай детскую сказку. Оставь послание и пусть головы свои ломают – возьми уже эту стену. А там и видно будет. Да, сначала набьют шишек, да – растеряют до гроша, всё накопленное. Но потом-то. Потом! Всему своё время. Время загадывать и время отгадывать. Время…»
Он точнее точного знал – не навсегда.
И оставил код, загадку внутри загадки, нить в лабиринте, секретик под цветным стёклышком в корнях дерева, что растёт до самого неба. Лезь себе, не бойся: хочешь – к Гагарину, хочешь – к Отцу Небесному.
Поначалу никто и не разгадал.
Спасибо скажем нарочному небесной канцелярии – Олегу Георгиевичу Герасимову, актёру и педагогу: Высоцкий учился у него в Школе-студии МХАТ. Это он, прочитав «Алису в Стране чудес», загорелся идеей детского радиоспектакля, абсурда посреди ещё большего абсурда. И додумался до наилучшего – предложить тему Высоцкому.
По воспоминаниям (и сходятся все в одном) – Высоцкий, прочитав «Алису», впал не то в расстройство, не то в негодование. Утверждал, что текст не его, что «не продраться до сути, да ещё и на английском!», работать отказывался и пал лишь под всеобщим напором.
Продраться не мог.
Высоцкий!
Верите в такое?
Дальше-то вы помните.
Скандалил, говорят, изводил всех, прямо изматывал.
Но взялся.
Махнул через стену.
А там – ничего. Может, точно так и увидел: брошенный посреди пустыни «Буран», брошенная посреди пустыни страна. «Юра! Мы всё… Вернее, Володя!.. Мы тут…»
И дети.
Книжные. С умными лицами – пусть и ходили стенка на стенку районами, деревнями. Пусть и придумывали стишки дурацкие про «звёздочки в ряд». Пусть и… Одни они там были. И некому руку им протянуть. Увидел всё – и ужаснулся.
Работа над проектом шла тяжело.
Высоцкий был требователен, невыносим, несносен и придирчив. Изводил повторением фраз и интонацией. Терзал с исполнением песен, сам петь отказываясь. Все страдали – шли на Голгофу, как на праздник; рыдали, но строили, месили и пекли.
Когда понял, что не всё без него возможно, самое главное спел сам. Спел так, что ослепли и оглохли и власти предержащие, и всесильный Главлит, и партии верные рулевые – против свежей правды нет приёма.
Вот вам и Михаил Раисович, никем ещё невиданный, незнаемый толком…
Думали, Высоцкого по памятникам да скверам размазать можно, как гуталин? Это он нас всех… Да жалостливый, ждёт пока, смотрит.
Что, что мог он сказать обречённым?!
Правду. Неудобную, неуютную, жёстко стеленную. Другого не было. И вот через сказочно-волшебные флейты, колокольчики, арфы Геворгяна проступает рисунок мелодий и текстов Высоцкого – тонко намеченный, но хорошо видный во мгле.
Так ведь и написано на двойном альбоме фирмы «Мелодия» – музыка и аранжировка Евгения Геворгяна, слова и мелодии песен Владимира Высоцкого.
И разозлились. И пророчество сбывшееся – лучшее тому зеркало для самих себя. Но ты при этом – ты возьми и нарисуй на карте новый план. И иди по нему. И сворачивать не вздумай. Даже если плахи с топорами, даже если и мёртвые с косами. Ведь идущий с ветром у щеки – опоздать не может: «В гости к Богу не бывает опозданий».
За полтора часа звучания, погруженческого абсолютно, уютно убаюкивающего, плотно и ладно простроенного, падая в колодец без начала и времён – попадаете вы, тогда и сейчас, в одно очень странное место. Его уже нет на карте, на нынешней карте, но на той, что в небесной канцелярии – имеется. И, того более, числится в реальности, и продолжает свою жизнь, и живёт полной грудью, и воздуха ему хватает!
Он ждёт. Ждёт, что прыгнем мы смело, потому как видел тот прыжок: для нас – неизвестность, для поэта – открытая книга. Высоцкий, равно как и Пушкин, и Лермонтов, куда как терпелив: высший суд суеты не стерпит.
Ребёнком я слушал этот альбом раз двести, стёр в хлам. Может, и более двухсот. Это я так, точно Емеля в тридесятом царстве – на глазок да около посчитал. И вот что помню: всякий раз от стороны к стороне (два винила – четыре стороны) внутреннее моё напряжение возрастало. Да так, что под конец и усидеть было невозможно – это пробивалось сквозь колокольчики с арфами Пророчество. Это он, Высоцкий, вёл меня за руку, обходя рытвины и ямы с человека ростом. Поясняя, что вот мол, крохей королевский, это и не хоккей, и не крокет, а такое себе – с бочку посерёдке, гляди внимательнее – по месту разберёшься, на то она и красная машина – не всё по дорогам торным-катаным катить-ехать.
И Сирины, и Алконосты его, а пуще прочего – Гамаюн – с одной, с этой же самой сказки про быль-небыль Страны Небывалой. Что будет-случится вновь, но надо дотерпеть, дойти, добежать. Одолеть.
Согласны мокнуть под дождем?
Под сказочным дождем?
Или, быть может, подождем?
Отложим на потом?
А никакого потом-то и нету, братики и сестрицы.
Четыре года.
Если и есть у Высоцкого завещание вышней воли – оно, по скромному и личному разумению моему, в «Алисе».
Сон – он ведь никогда не сон буквально. Вот из радиоспектакля: «Людям всю жизнь кажется, что они не спят, а они спят, да еще как крепко». Всё так, только у Высоцкого всё всегда наоборот – он для этого и поэт нам, чтоб показать изнанку. И вот мы спим, спим, сны смотрим, бодрствуем лениво да лукаво, а внутри – томление, страшное до ужаса, и выхода ему нет.
И у Алисы Кэрролла, и у Алисы Булычёва – оно одно и то же: дайте жизнь настоящую, другого не надо!
Дети вас услышали, Владимир Семёнович.
И дети детей – услышали.
И внуки внуков – услышат тоже.
Вы приглядывайте за нами, пожалуйста, а уж мы будем управляться.
Другого – и не надо нам, и не дано.
Прыгнуть нам пришлось, не раздумывая.
И выбирать было уже некогда.
И вот дети советские, что с замиранием сердца слушали «Алису в Стране чудес», и нынешние наши дети, что с разинутыми ртами взирают на происходящее в мире – они, сразу и вместе, оказались за той самой стеной, которую хотел и сумел перемахнуть в далёком 1976-м Высоцкий.
Перемахнул и присвистнул от увиденного. За той самой стеной…
Мёртвый и брошенный посреди пустыни «Буран».
А вот теперь рядом – и взорванная «Мрия».
Они ведь близнецы-братья – одна программа, один рывок в космос. Только вместе. Одной великой державой. Только напряжением всех сил. Но со времён былых – порознь.
Говорил и писал не единожды: двойной альбом (и здесь всё задваивается) Высоцкого «Алиса в Стране чудес» – культурный артефакт, слияние и противопоставление «их» и нашего мира, скрижаль времени, точка вневременного пространства.
Через неё во всякий миг попадёшь куда захочешь.
Куда хочешь – никогда.
И Алиса, от имени и тех детей советских, и этих – наших сегодняшних. Словно сейчас всё и происходит, а не в 1976-м, говорит (уж не сквозь слёзы ли?) с Чеширским Котом, олицетворяющим мудрёное до боли зубной настоящее:
– Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?
– А куда ты хочешь попасть?
– Мне всё равно…
– Тогда всё равно куда идти!
– Только куда-нибудь бы попасть!..
– Куда-нибудь да попадёшь! Только уж не сворачивай…
А сворачивать, Владимир Семёнович, нам теперь совсем некуда. Как ни оттягивай судьбу за ворот – нагонит, злая, а то и добрая, но с увесистой клюкой.
«Жили книжные дети, не знавшие битв, изнывая от мелких своих катастроф…»
Дети.
Вы слышите?
Наши дети.
Самое время нам, их родителям и прямым наследникам Великой Победы и по отцовской, и по материнской линии – начинать детей наших учить.
Подвигу.
Героизму.
Самоотдаче.
Самопожертвованию.
«Слова у нас до важного самого в привычку входят, ветшают, как платье…» – Маяковский не из века Высоцкого – заглянул на миг, напомнил. Будто и не он, и не было его…
Детям надо протянуть руку.
Вот прямо в эти часы и дни.
Не ограждая от мира, но даруя знания истины, пробуждая прошлыми поколениями заложенный в сердце и в совести код, что и есть сила, способная любые испытания превозмочь, в любых сражениях – победить.
Детям нашим прямо сейчас важно протянуть руку.
Не оставляя трудные разговоры «на потом».
Высоцкий из 1976-го рассказывает нам которое десятилетие подряд историю про «когда ты один, одна», но голос незримый ведёт тебя к свету, к выходу спасительному из всех тоннелей и всех слёзных морей. За руку ведёт, по высокой и узкой винтовой лестнице. И кружится голова, и вращается неудержимо горящая планета, и нет ни возможности, ни сил оглянуться, а и того страшнее – посмотреть вниз: «Много неясного в странной стране – можно запутаться и заблудиться. Даже мурашки бегут по спине, если представить, что может случиться…»
Испытываем сомнения и тревоги мы, взрослые – а каково им, детям?
Посреди бури? Посреди шторма?
Сыновьям двенадцать с половиной. Незаметно оба их рабочих стола заставились танками, собранными из конструкторов всех мастей. Танков всё больше, а телевизор они не смотрят. Но всё знают. И за последние недели дважды пересмотрели восемнадцать серий «Великой войны».
Спрашиваю: «Воодушевляет?»
Отвечают: «Да. А почему спрашиваешь?»
Не знаю почему. Почему родители глупости всякие спрашивают каждый день?
И снова слушали на днях «Алису в Стране чудес». Понятное дело, попугай им голосом Владимир Семёныча нравится и всё такое. «Турецкий паша нож сломал пополам, когда я сказал ему: „Паша! Салам!“» Или вот: «Догонит ли в воздухе – или шалишь! – Летучая кошка летучую мышь, собака летучая кошку летучую…»
Голос Высоцкого…
Точно он в комнате сейчас.
Зачем мы себя этой глупостью мучаем, спрашиваю.
Отвечают, что через абсурд и глупость – сильно хорошо настоящее видно: «А ты не замечал, что ли?»
«Глянь, папа! Послушай! Про Европу!» – и ухмыляются:
Как Высоцкий такое видел?
Как он знал?
Часто вспоминаю сказанное о нём однажды: «Он как бог – каждому дал судьбу, про каждого спел песню, только умер…»
Понимаем ли мы, что не только и не столько про Алису и Англию викторианскую вся история (это же Высоцкий, не просто театр у микрофона)? Она про выбор человека, обезумевшего от пустоты и бессмысленной праздности бытия. Когда отрешаешься от навязанного и навязшего в зубах, когда смотришь и видишь сердцем, как оно есть на самом деле. И тогда абсурд спадает, карточные выдуманные фигуры рассыпаются и разлетаются, уносимые ветром.
И путь – остаётся один.
И нет на нём никого, кроме тебя.
День за днём.
Я натыкаюсь на то, что они слушают и смотрят в двенадцать с половиной лет.
На экране Михаил Ульянов в маршальском кителе с баяном в руках, и моё детство сливается с детством моих сыновей; и нет между ними разницы.
И нет между ними разницы…
«Мост горит! Бурнаши мост подожгли!»
«Успеем?»
«Попробуем, сынок!..»
И снова алые надписи через весь непомерный чёрный экран притихшего зала – «Направление главного удара», «Огненная дуга»… Мир исчезал в те минуты; мы оказывались почти там, в кроличьих своих шапках затёртых, с вечными дурацкими ирисками – захочешь, фантик с неё не снимешь.
Альбом «Алисы в Стране чудес» так и лежит на журнальном столе. Здесь ему и место. Здесь ему и время.
Высоцкий с гитарой.
Всё повторяется.
Всё повторится вновь.
Мы очень нужны сейчас и всегда – нашим детям.
«Водораздел» в культуре стал за последнее время монотонной и нарастающей зубной болью – всё больше удивительных открытий в духе «а про этого и так знали» или «а этот как же мог?».
Спектр обсуждаемых персоналий – от кружков свободного творчества до мега-звёзд. Ох уж эти звёзды, не так ли? Оскомина, лёгкое подташнивание. Раздражение и ярость – почему так? Почему не с нами? Почему?!
С нами или с ними – всегда вопрос внутренней культуры, сверки внутреннего культурного кода с происходящим вокруг по системе распознавания «свой-чужой».
О чём я?
О том, что даже у самых яростных «за нас» – внутри тоже борьба и тоже выбор. Только иной – по существу, с возможностью и безусловным применением логического анализа, исторических знаний и – голоса сердца.
А вы и правда думали, что мир чёрно-белый и только настроечная таблица временами радужно рябит?
Мы живём в сложном мире, зверски сложном. Истина избитая.
А вот и другая: мы живём в никем так толком и не понятой стране, в империи без зримого края и горизонта времён, в территориальной и ментальной данности, никак не считываемой при помощи одних лишь расчётных таблиц.
В России мы живём.
Так вот вышло.
Она же, Россия, ещё во многие разы сложнее самых изощрённых додумок её заморских, да и местных по случаю изучателей.
Как матрёшка в матрёшке (что за игрушка-артефакт такая), как неимоверный космический цилиндр Кларка из «Свидания с Рамой», в котором всё затраивается для абсолютной надёжности и где можно побывать без особенных усилий, всё попробовать и посмотреть, везде полазить и пощупать всё руками. И ничего не поняв, вернуться домой с устойчивым осознанием гнетущей бессмысленности и пустоты. Россия (а в матрёшке не до затраивания – там и семь, и десять «миров в мирах» случиться может) не даёт никому и никаких ответов, продолжая неотвратимое движение к Солнцу.
Добрать энергии.
И совершив манёвр, отправиться дальше – в совсем уже не представимые и не охватные мыслью человеческой области и временные пространства.
К звёздам.
Среди звёзд.
Были у нас во времена оны два человека, казалось бы, ничем и даже никак не связанные по обстоятельствам внешним – Высоцкий и Магомаев.
Первый – поэт и певец, бард волею народной. (Разорвут ведь за кривую формулировку…)
Второй – оперный певец и композитор, артист волею народной.
Оба играли в кино.
И создали образы по меньшей мере дидактические.
Высоцкий воплотился в Жеглова. И где и что бы в отечестве нашем многострадальном ни приключалось, мы знаем – есть он, Жеглов. И в шкафу у него, на смену единственному поношенному костюму – парадный китель с наградами. И карточки продовольственные, если вдруг украли у кого последние, и дальше только смерть – он отдаст свои. И будет прикидывать с Шараповым на пару с неизменной своей обречённо-оптимистичной усмешкой, как на капусте и картошке до жалования государева доживать.
Магомаев воплотился в Низами – мыслителя и поэта, всеми силами державшегося дальше от власти и ближе к людям. Пусть и не идеальным, но сохраняющим искру божественного присутствия в душах своих – надо лишь было им об этом время от времени напоминать. «Творца мы не видим – видим только созданное им. Значит, нам надо постигнуть себя», – слова из фильма, оставшиеся в памяти, кажется, уже навсегда.
Так о чём я?
Известно ли вам, до какой степени оба этих человека, и Высоцкий, и Магомаев, были обласканы судьбой?
Конечно, известно.
Любимцы народа, без громких слов.
Их готовы были носить на руках. Они были – непререкаемые авторитеты, одно имя которых двигало горы; жившие широко, денег почти не считавшие, и так и ничего не накопившие. Они так и остались не примкнувшими к кому-то, но такими, как и были. Так кто они в день сегодняшний?
В день великого культурного водораздела?
Непререкаемые авторитеты.
Высоцкий ушёл, шагнув с тоненькой досочки в небо.
Магомаев прежде ушёл в тишину, и мгновения не подумав о «долгих ещё годах целесообразности пребывания на сцене», а после…
Помните? Голос Магомаева, взрывающий колонный зал Дома Союзов – помните? Высокий, улыбающийся мужчина. Неизменная бабочка – всё это так старомодно, да? Хочется зверской насыщенности, и чтоб мелькало, и звон в глазах и везде, и поживее как-то бы всё… Да?
Уж куда живее, чем Высоцкий спел – вот вышли мы из дома, пусть бы и за хлебом, а попали… В гости к Богу.
Время не шуточное.
Быть в нём достойно – надо закалку иметь.
Творить в нём достойно – двойная нужна закалка.
И Магомаев, и Высоцкий хорошо и просто вписываются в сегодняшний шторм. Оба, при обстоятельствах и данностях похожих, не единожды могли остаться за границей, да им и предлагали это не единожды, на самых прекрасных и умилительных условиях.
Не остались.
Хотя вопросов к государству и у одного, и у другого – хватало.
Только…
Только они умели разделять вопросы к государству и вопросы собственного внутреннего выбора сердцем, да и умом тоже.
Здесь мой дом. Здесь все, кто мне дорог. Здесь я рос. Здесь получил ту силу, что вывела меня в люди.
Если в доме моём непорядок – некому, кроме меня, всё исправить и на лад обустроить. Почему так? Да потому, что здесь мой дом.
Чтобы сегодня всем ломящимся в «евроспасительные врата райские» хоть немного приблизиться, не уровнем – это невозможно – разумением к этим двум, Высоцкому и Магомаеву, надобно вспомнить и помнить в каждый миг про неизбежность «в гости к Богу», про безусловность «так прочна любовь и верность».
И ещё.
Уровнем профессиональной крутизны Магомаев и Высоцкий с лёгкостью заткнули бы и тогда, и сейчас многих. Но где тот «пафос артиста священный» в них? Найдите и покажите? Нет его? А как же так-то?
Зёрна от плевел отделять – наука простая. Взял, попробовал: или хорошо, или подавился и чертыхаешься.
Всё по-настоящему.
Хлеб настоящий.
Жмых настоящий.
Так попробуйте, братья и сёстры.
Всё, что перед глазами – возьмите, да и попробуйте.
Нет в том великого труда.
Как, впрочем, и необходимости соблюдать «водяное перемирие» – мучительно не отделяя одно от другого, настоящее от…
Вы поняли.
Поэтов, впрочем, как и провидцев, цензурировать нельзя.
Вредное дело, уж поверьте, вреднее не бывает.
Высоцкий для нас и провидец, и поэт. Оттого вдвойне странно созерцать на пространствах интернета его текст (стихи ли это, послание ли?) «Моя цыганская» без записанных на подкорку нескольких поколений строк и повторений ритмических: «Эх, раз! Ещё раз! Ещё много, много, много, много, много раз! Да и ещё раз!..» А в особенности без его фирменного, только Высоцким так произнесённого, с горечью сожаления и толикой неизбежности принятия бытия: «Да что ты!..»
Да что ты – будь оно неладно!
В руках не держится, не ложится под топор!..
Только, кажется, наметился – соскочило!..
Будто живое…
О чём это он?
А поворотимся-ка мы к Гоголю – он, как и Высоцкий, ровно как и наоборот – провидец и поэт. Даром ли на обложке «Мёртвых душ» значится слово «поэма»?
В главе одиннадцатой, быть может, что и самой страшной предвестиями своими во всей русской литературе, читаем – да простят мне и достопочтенные редакторы, и добрый книжный люд столь длинное гоголевское ко всем нам послание-отступление. Так вот и читаем…
Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки, опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И ещё, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжёлое грядущими дождями, и онемела мысль пред твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..
Положим, Николай Васильевич в чём-то и преувеличил – горы и розы и виноградники в государстве нашем имеются в некотором изобилии. Однако не о том Гоголь пишет. Вдумайтесь, это ведь речь его, обращённая к нам как бы из посмертья – оттуда ему виднее, оттуда прозревает он вещи, вовсе не на поверхности лежащие. Оттого страшною силою отзывается в нём неохватный умом простор Отечества, оттого неестественная власть в очах ощущается им – мы сами себя так до сих пор и не знаем и не можем узнать!
И Владимир Семёнович, когда на мгновение отрывается от горестных дум – что пред его взором проходит?
Плаха ли с топорами единая, да вдоль дороги лес густой? Нет, сестрицы и братцы. Видит он из своего посмертья вовсе другое – точно так же умом не охватное, от чего нет и Гоголю, и каждому из нас покоя.
Он видит Русь.
Какая есть она – без дурацких скоморошьих прикрас.
«Не один ли человек писал?» – скажет кто-то, посмеиваясь. Разные, будьте покойны, разные писали люди.
Но писали об одной земле.
Как бы нам обжиться в дому нашем, конца-края не имеющем? Как бы нам самих себя к земле своей приспособить, слиться с ней, стряхнуть вековой сон, развернуться в полную стать да удаль?
Как бы это всё нам…
Эх, да что ты!
Если мы неимоверны – а так оно и есть; если здесь сказка и быль давно слились воедино и нет разницы между чудом божественным и творением человеческих рук; если всё оно так – то где рай нам? Где то самое пристанище, не дом у оврага кособокий, а светлый терем с балконом на море?
Вернитесь к Гоголю.
Перечитайте.
А потом к Высоцкому.
И как оно так у нас всё разом одним? И почему? И есть ли из всего этого дельный выход – чтоб прямо в сад цветущий?
Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства…
А вот и ответ нам.
Сколько б мы себя на чужой манер ни кроили, сколько б шапок ни измысливали со овчинки единой накроить – всё одно. По размышлению здравому – шапка одна, зато настоящая. Потому Высоцкий достаёт нас на любом излёте и каждого. В кабаке – если не в масть пошло гулянье, в церкви – если не от души идёт молитва, в горах – если скис не ко времени и забоялся, в бою – если…
Знаете, братья Вайнеры, написавшие «Эру милосердия», Глеба Жеглова, главного своего героя, не любили. А Высоцкий Жеглова на свой манер переделал. И отделив тем самым Жеглова от книги, дал ему новую жизнь. Его Жеглов живёт в сейчас, в сегодня. Ему равно знакомы и подлость человеческая, и душевный запредельный порыв – когда хоть на смерть ради дела и Родины.
Таковы и Высоцкий с Гоголем. Современности не теряют. Бронзоветь не выучились. В каждой строчке – вот вам и человек, скотина скотиною, вот вам и герой, простой да честный.
Мы когда самих себя признаем, когда воедино срастим всю цепь истории Отечества нашего, когда перестанем одних натужно шельмовать, а других сладостно возвеличивать, вот тогда и наступит мир в доме нашем. Правда нужна. Каждому и всякому. Правда. Какая она есть, и другой не надобно.
Потому рвёт на части от грязи жирной да золотых куполов. От свиньи в извечной миргородской луже да от капитана Копейкина.
Высоцкому вот уже стукнуло восемьдесят пять. И что с того? Какая мера времени и возраста к нему применима и, главное, для чего? Что даёт она нам? Ничего.
Провидцы и поэты – они вне времени.
И вне общепринятого пространства, но в своём, в изначальном родовом своём пространстве – растворены. До срока. Когда понадобятся нам и когда решим мы вздохнуть полной грудью.
Всё у нас всегда не так и не к месту, ребята.
А жизнь в России, меж тем, продолжается.
Выходит, Отец Небесный на нашей стороне – остаётся нам самим на той, на нашей стороне, всем вместе собраться.
Высоцкий…
Говорят, в этом году к подножию памятника на Ваганьковском поставил кто-то табличку: «Пророк, гений, философ, полководец». Пожалуй, что и полководец. В высшем смысле, в смысле основания духа и крепости наших душ.
Россию и правда понять никаким разумением нельзя.
Но ведь есть про неё замысел Божий.
И если не дано нам осознать его во всей полноте, то дано, во всяком случае, жить в каждый из дней по Высоцкому.
А другого и не надо.
И пусть сбудется Высоцким предсказанное.
Пусть сбудется.
Когда надо не потеряться в лесу жизни. Когда надо не сбиться с той дороги, что одна лишь и ведёт к дому.
Полмира на распутье: кто хочет – заблудится. Только нам – никак такое.
Внешне, с картой в руках, с рюкзаком на спине – можно и по внешнему компасу. Ведь кто знает: сегодня навигация есть, а завтра – есть ли навигация?
Внутренне – по свету звёзд. Небесные звёзды – это одно, звёзды-люди – другое. Не новодельные, из ящика. Настоящие. Трудно, да? Всем трудно. Как будто дышишь, и рот открываешь, и лёгкие качают, но кислорода недостаёт. Недостаёт базы и опоры, внутреннего хребта, стержня – как угодно.
И приходится строить себя самого заново.
Выдёргивая по крупицам из детства, из фильмов и книг, из музыки страны, которая ушла в прошлое, и страны, которая есть сегодня, то ценное, от чего молоточки сердечные, от чего словно на волне поднимает – половину мира видно.
Нашу половину. Она и всегда была нашей.
Пахмутова родилась в Сталинграде. Девятого ноября 1929-го. В городе Сталина.
Добронравов родился в Ленинграде. Двадцать второго ноября 1928-го. В городе Ленина.
Разберите гимн на текст и ноты – будут текст и ноты. Вместе – неостановимая сила, та, которой нет равных.
Появление Пахмутовой и Добронравова в нашей истории – абсолютное проявление той самой неостановимой силы, яростного сопротивления всех, в единое целое объединённых веками бед и побед, этносов. Сопротивления чему? Безумному и схоластическому полумиру, тому – за пределами нашего Отечества.
Такое есть устойчивое понятие – творческий союз.
Штамп из прошлого? Нет.
Союз – как невозможность быть не вместе, как предопределённая данность стоять на своём, оставаясь единым целым, даже если… Даже если – всё. И больше – ничего.
Только этого одного достаточно, чтобы ощутить внутри тот самый компас небесный, тот вечный свет звёзд – они ведут нас. Сквозь тьму неизвестности, сквозь войны и потрясения.
Кому посвящены слова? Космонавтам. Лётчикам. Людям военных профессий.
Кто их поёт? Да всё Отечество и поёт. Выходит – понимаем, где настоящее, а где… Выходит – знаем, кто герои, а кто…
Третьего мая 1967-го Пахмутова и Добронравов были в гостях у лётчика-испытателя Георгия Мосолова, отмечали его день рождения. Мосолову позвонил Гагарин, поздравил, поговорили немного о всяком, потом Юрий Алексеевич попросил позвать к телефону Пахмутову: «Алечка, я хочу сказать, что Володя Комаров перед полётом просил передать вам с Колей благодарность за песню „Нежность“».
Помолчали. Понимая всё без слов. Комаров погиб девятью днями раньше – отказала парашютная система, спускаемый аппарат рухнул на землю.
Их бесчисленные награды, и Пахмутовой с Добронравовым, и Гагарина с Комаровым, и всех тех, кто в потоке неостановимой силы создавал и строил несокрушимое Отечество – не имеют значения. Понимаете? Они все, как и их иконостасы на груди, давно растворены в вечности. Они сделали, что могли. Соединили мечту и быль, ноты и текст. Они давно прошли свой путь, и только мы всё ещё живём в свете немыслимых, невозможных ныне людей-звёзд…
А сами? А когда сами?
Жесточайшая схватка. За умы. За всё ещё не потерянные поколения.
Время противостояния. Противостояния даже и не света тьме – нет, сам замысел Жизни противостоит бессмысленности саморазрушения.
Нам пора понять и принять – их нет. Тех, кто озаряет дни наши и наш путь – их попросту нет. И Пахмутова с Добронравовым, как истинное мерило вкуса и духовной ценности, тоже в ослепительном прошлом. Хотя они и сейчас делают больше чем невозможное: соединяют воочию воинства земные и небесные – сил и успехов им.
А мы? А что мы? Нам ведь тоже надо оставить компас. Тем, кто придёт за нами вослед.
Пахмутова на своих концертах, упрямо и явно вопреки «официальному целеполаганию», поёт (вместе с детским хором) «Бездомную песенку» – да, прямо так и называется.
Вы бы видели лица людей в зале. В первых рядах… Камеры, пусть и нехотя, выхватывают. Но, братики и сестрички, это не компас. И даже если это он, то куда по нему можно прийти?
Сколько смыслов.
Как страшно в этой заброшенной, заросшей лесом библиотеке.
Течёт с потолка. В сырости горы размокших книг – захочешь, не сожжёшь.
А мы всё не можем избавиться от «тяжкого наследия», всё крутим в голове ТЕ песни и стихи, те тексты, высеченные в граните.
Тошный морок обуял нас. Мы будто раздвоились, растроились. Ведь вот дорога и известно куда идти, а мы всё топчемся, топчемся, сами себе натаптываем яму по пояс. Сколько ещё нужно нам времени? Сколько ещё должно уйти тех, кто самим фактом своего бытия освещает нам путь? Сколько ещё надо повторить «Королёв», «Гагарин», «Пахмутова», «Добронравов» – чтобы перемкнуло схемы, чтобы выгорело уже дотла, и в чистой и пустой коробке можно было бы наконец-то по новой начать монтаж?..
«Буран» догорел.
«Мрия» догорела.
Что ещё нужно?
Знаете, на кого мы похожи? На Кандида из «Улитки на склоне» – не расшибленным до конца бессознательным помним судорожно о небе. Помним – летали, помним – были с крыльями. И даже скальпель уже в руке. Так хватит топтаться. Ничего не высеять, не взрастить нам в скороспелом лесу «Улитки» – надо из него выйти. Одолеть мертвяков – и в самих себе, и в культуре. Понять сообразно пророчествам Стругацких: вот сейчас мы, каждый из нас – тот малый камешек в адовых жерновах, что только и способен их остановить.
Что только и способен их остановить…
Да разве этого мало?
Разве ради такого не стоит проснуться, вынырнуть из дурмана – и жить?
Другого времени не будет – да и не бывает их, других времён. Мы сами себе должны стать и Пахмутовыми, и Добронравовыми, и Гагариными, и Королёвыми. И Комаровыми. Потому что – каждому своя судьба, и бывает по-разному.
Зато компас оставим идущим за нами – исправный.
И свет – им очень нужен будет свет. Свет людей-звёзд – нас с вами.
Понимаете? Такой исторический отрезок. Так нам выпало.
Вряд ли в далёком 1958-м кто-то из авторов музыки к фильму «По ту сторону» думал о славе. О том, что напишут они песню на все времена, что жить она будет долго, накрепко свяжет несколько поколений и отпечатается в сознании миллионов людей как призыв к подвигу – и ради друга, и ради любимой, и ради Родины.
Пахмутовой было двадцать восемь. Ошанину сорок шесть. Она родом из Сталинграда. Он из Рыбинска. Она в тринадцать лет уже играла в госпиталях нашим раненым бойцам – играла на аккордеоне, который был с половину её ростом. Он в двадцать восемь всеми правдами и неправдами попал на фронт, хотя зрение было – хуже некуда, и прошёл корреспондентом всю войну.
В победном 1945-м на стихи Льва Ошанина композитор Анатолий Новиков написал музыку. И сколько бы ни прошло с тех пор лет, мы замираем, стоит нам услышать: «Эх, дороги… Пыль да туман… Холода, тревоги… Да степной бурьян…»
Творческие победы Пахмутовой были ещё впереди. Быть может, «Песня о тревожной молодости» стала первой из них.
Фильм о комсомольцах двадцатых годов снимали по роману Виктора Кина, а песня получилась обо всех тех, кто, не думая о себе, думает об Отечестве.
О тех, кто идёт его защищать по первому зову.
О тех, кто превыше всего ценит настоящую дружбу и настоящую любовь.
Песня получилась.
Обо всех тех, чей свет не позволяет нам кануть во мрак, исчезнуть в безвестности, сгинуть на радость врагам всех мастей.
Есть такой день.
Для меня на всю жизнь и с самого детства – Советской армии и Военно-морского флота. Для тех, кто помоложе – Защитника Отечества. От перемены мест…
Очень важный день.
Только шум пустой в этот день поднимать нельзя – надо помнить.
О каждом – кто был.
О каждом – кто есть.
На тех рубежах, что охраняют нашу абсолютно мирную жизнь. Когда вышел из дому за бутылкой молока и в дом с бутылкой молока вернулся. Ведь не всегда и не везде так бывает.
Вы всё знаете.
И про Великую Отечественную.
И про Донбасс.
И про многое другое – когда люди в форме шли и исполняли долг и приказ. И именно поэтому мы можем… Всё что угодно можем. Вот хоть читать и писать на своём языке. Выходить из дома за бутылкой молока. Или за хлебом… Вон его сколько, того хлеба – кажется, что и никогда столько не было.
Наверное, это так всегда – не подобрать правильных слов к тому, что за пределом обыденного восприятия, каждодневного чувствования. Многие из нас не имеют ни малейшего представления о войне, никогда не держали в руках оружия. Ну да: кто-то служил в армии – год или два. Кто-то был на сборах. Но очень давно мы, счастливые наследники поколения победителей, и думать забыли о том, как это бывает – когда война приходит в твой дом.
«Издевательское ухо», – заметил мой друг про встречающую гостей инсталляцию при входе на выставку «ДК СССР». Оно и правда что издевательское. Или нет? И они слышат? И если они нас слышат… Нам стоит ой как задуматься о том, что мы им скажем, когда представится каждому из нас и в своё время с ними поговорить.
Вы уже побывали на выставке?
Даже если и нет – не беда. Я расскажу вам о двух главных вещах. Сначала о фотографиях Евгения Халдея. Прославленного и легендарного, и прочая, и прочая. А ведь ему сильно доставалось после войны. Такое было время. Найдите, почитайте.
А пока – идите за мной.
Вот зал, посвящённый его работам.
Мальчишки с автоматами, почти дети, подростки – защитники Родины, защитники Отечества на суше и на море. Когда это? В Великую Отечественную.
Вот женщины, у комбайнов и тракторов, на фермах и в поле, на стройках – защитницы Отечества наравне с мужчинами, заменяя их в тылу. Когда это? В Великую Отечественную.
После неё – не все, очень многие не все – не вернулись в дома свои.
Найдите в Сети их фотографии. Всмотритесь в их глаза. Нам такое увидеть, что они видели – не приведи боже.
Ещё внимательней всмотритесь.
В их лица. В их внутренний свет.
А ещё выправка.
А ещё… Они все в форме. Всё в той же форме, в которой пришли с войны домой. Она выстирана и отглажена, но видала виды – потёртости, шрамы времени – ей много лет, той форме. И она была для них, для тех наших защитников, основной, а часто и единственной одеждой – на все случаи жизни.
Вот так оно было.
Так они жили после Победы.
Вне райских кущ.
Но с садом, цветущим в душе.
Если не сохраним завоёванное ими, даже и не грош нам цена – полушка.
Дело ясное – жизнь они любили. Любили жить на полную катушку, пусть и в одной бессменной шинели. Это когда в гостях у Отца Небесного побывал, и тебя отпустили домой, и ты целый в тот дом пришёл. И теперь можешь по утрам ходить за бутылкой молока. Просто так. Но не совсем так просто – ты же всё помнишь. Детей… И женщин… В тех городах, в тех весях, что пришлось у врага забирать. Детей и женщин, которые уже никогда не пойдут за…
И вот они, несмотря ни на что. Любили. Рожали наших отцов и матерей. Строили великую страну. Величайшую в мире. И помнили – в любой из дней всё может повториться. Потому было так в обыденных с молодёжью разговорах: «В армии-то служил?»
В армии-то служил.
Хоть это могу сказать.
Они нам оставили памятник. Обелиск. Может, ещё какое есть название. Если были на той выставке, поймёте. Они оставили нам никогда не построенный, но зримый и живой – хоть сейчас в него заходи – Дворец Советов. Который высотой в 415 метров. Но и неважно, какая у него высота. Важно, что арматура с его фундамента пошла в 1941-м на противотанковые ежи Москвы, а в 1944-м – на Керченский мост.
Если сможете мысленно в него войти, сможете подняться на самый его верх – увидите Россию. Увидите СССР. Великую империю. Дом наш общий. Все наши границы. Всё то, от чего сжимается сердце. Невозможно ни охватить умом, ни понять – кроме как сердцем.
Они так и не справили себе выходных, парадных костюмов – не буквально, конечно; я про другое. Но они справили нам страну от края и до края земель. Они нам справили Отечество. И нам надо помнить в каждый из дней – всё может повториться.
Пусть будет мир.
Пусть враги наши будут повержены в прах.
Пусть свершится над ними, извечными врагами нашими, справедливый суд.
И пусть каждый из защитников, каждый из тех, кто на фронте и в тылу ковал тогда и куёт сейчас Победу – пусть все они непременно вернутся в дома свои, к родным своим, к отчему порогу.
Даже если так нельзя, всё равно – пусть только так и будет.
Никак по-другому – просто не может быть.
Такое время – смотришь в глаза.
Каждый день что-то происходит в моём окружении. Люди открываются, и ты никогда не знаешь – как это было так все годы, а вот теперь – совсем по-иному.
Мир прежний закончился. Мир новый только вступает в свои права.
И я ловлю себя на том, что каждый незнакомый прохожий теперь – по-настоящему вселенская загадка: чем живёт глубоко внутри, под ворохом суетных забот и тревог?
Их ведь в жизни нашей и всегда хватало.
Сейчас – особенно.
Может, потому и пророческими стали слова песен, записанные на подкорку памяти с самого детства. Не стираемые, не уничтожимые ничем – код, индикатор распознавания «свой-чужой». Ошибаться не хочется, хочется веровать в «порыв единый», но…
Много вопросов к культуре.
К её деятелям.
Собственно, у меня один: а как это так бывает – называться деятелем культуры? В лёгкой форме сумасшествие в названии таковом кроется, никак не иначе.
Я много писал о тех, кто олицетворял собой «эру энергии и излишеств» – Пресли, Кэш, Миллер, Гудмен, Берри, Орбисон, Домино, Аткинс – нет им конца. Разные судьбы, разные истории падений и взлётов. Общее одно – настоящесть. Во всём. Берёте винил, ставите на вертушку, слушаете и – верите. Всё правда, всё прожито собственной болью, собственным счастьем, и как-то никого из когорты великих того времени «деятелем культуры» не назовёшь.
Но иногда о роке и джазе не пишется.
Так бывает в дни великих перемен: тебя отсекает от всего, что не самое главное в день настоящий. У меня спрашивают сердобольно: «Цензура, брат?» И я не знаю, что отвечать – потому что ну какая, к чертям, у нас цензура?
А было бы не лишним, если уж совсем начистоту…
Поэтому – о фирме «Мелодия» и великом красном проекте антологии классики, о советских джазменах и советском джазе во времена мирные и в Великую Отечественную, о Высоцком и его «Алисе в Стране чудес». И здесь то же самое: нет «деятелей культуры», а есть, были и будут – страстные люди, жизнь положившие «за гитарную струну». Понимаете, братья и сёстры? Нет никаких деятелей.
Поэтому – о песне, которая не отпускает с самого конца февраля – «Как молоды мы были». Ощущение сбывшегося, жесткого и честного пророчества. Что ни строчка – всё в цель…
Нет с нами Градского, что спел «Как молоды мы были», но разве это что-то меняет? Ведь нет с нами только того, кто не может заставить нас оглянуться в толпе, пусть бы и на самих себя – тех, что сильно моложе…
В этом мистическая сила вечной жизни: властители дум не подчинены линейному течению времени. Они здесь. Они спрашивают о дне сегодняшнем и нашем выборе в каждый из дней, и нет никакой возможности им не ответить.
«Музыка Александры Пахмутовой, стихи Николая Добронравова…» Помните, в каждом доме было радио? Из него мы узнавали про героические посевные и ударные стройки, это да. А ещё – про жизнь, цена которой – и боль, и смерть, и радость со счастьем несбыточным пополам.
А потом мы выросли. Все когда-нибудь вырастают. Мы ушли из дома в мир. Все когда-нибудь уходят. И оказалось… И оказалось, что всё, что мы слышали в детстве том, было правдой.
Каждый раз, переслушивая Градского, я поражаюсь, с какой яростью и внутренней мощью берёт он «первый тайм мы уже отыграли!..» Всё в той ярости – и горечь первых поражений и разлук, и осознание конечности и неизбывности вечного бытия, и слава, и медные трубы до одури – кому? Самим же себе, сквозь тернии, оставляя клочья истерзанных душ, продирающимся к призрачным звёздам. К космосу, в который «из ресторанов не летают…».
Одна очень настоящая песня.
В одно очень непростое время.
Даёт опору, помогает удержаться на тонкой нити над бездной. Выбор каждый день – даже если те, в ком был уверен, как в самом себе, вдруг свернули совсем не туда; даже если глупости и пошлости дешёвые от вроде бы умных людей. Вроде бы даже достойных. Людей…
Мало читали книжек.
Правильных. В детстве.
Оставаться собой, при своих мечтах, а и того страшнее – идеалах – стало привилегией сильных духом. Но нас много. Если бы было нас мало – кто бы вспомнил Градского, Пахмутову и Добронравова…
Дело же в другом.
Вот в этом.
И тогда, и сейчас. Всё меняется – словно декорации, и всё неизменно – как камни основания вечности. Кто ты? С кем ты? Чем дышишь и зачем живёшь…
Старенькая совсем пластинка. 1978 год. Московский опытный завод грамзаписи. На оборотной стороне смешная и добрая (кто бы сейчас такую на диск-гигант поставил) чёрно-белая фотография Пахмутовой: сидит себе на берегу озера, а может, и реки. Лес, собака любимая рядом. Видно – добрейшая псина. Вот и она шагнула в историю…
Там ещё список песен, как положено.
Первая сторона: «Белоруссия», «Беловежская пуща», «Как молоды мы были»…
Кто-нибудь знает, как Отец Небесный составляет планы свои? Как оно так всё получается, что словно предсказано. Предначертано. И сбудется.
Всё однажды сбудется, и мы найдём и вспомним себя – в незнакомом прохожем, поймавшем наш взгляд и почти незаметно, одним лишь мимолётным движением, давшем знать: он думает, как и мы, и ровно о том же.
Пожалуй, искренность чувств нас и спасёт. И вера. Мы же цивилизация веры и победы. Нет и не дано нам другого. И всё прошлое наше, которое на самом деле является нашим же длящимся настоящим – оно про это: искренность, дружба, вера, любовь.
Музыка неуловима, ноту в руках не удержишь, звук не положишь в карман. Только в сердце. И там, в сердце, которое ничем и никогда не обмануть, она и звучит – музыка великих свершений. Музыка самых обычных дней, дождливых, солнечных – из них и состоит жизнь.
Нам мир перестраивать по новой.
Выбросьте никчёмные обёртки.
От них нет прока.
Никакого.
Мы пойдём от обратного.
И веселее, и дорога хоженая.
В 1988-м Владимир Мулявин совершил политическое и сценическое самоубийство – иначе такое и не назовёшь: вышел на советское центральное телевидение с рок-концертом по стихам Маяковского. Вещи там были сплошь знаковые, если, конечно, у кого душа в дороге к светлому будущему на тот момент не потерялась: «Лиличка», «Послушайте», «Несколько слов о моей маме». Были и на лютую злобищу дня – «Прозаседавшиеся», «Подлиза», «Служака».
Не забыл Мулявин и о «всенародной борьбе с горячительным», включив «Пример, не достойный подражания». История умалчивает, напевал ли этот «текстик» тогдашний велеречивый генсек – враг заклятый виноградников и тостов «за великий советский народ»…
Был там и «Разговор с товарищем Лениным».
Мулявин, в костюме, стоя у рояля, пропевал-проговаривал те самые слова – камни гранитные Маяка Революции: «Грудой дел, суматохой явлений – день отошел, постепенно стемнев…»
Абсурд! Зачем?!
Примерно так многие думали про себя и вслух, яростно вырубая чёртову первую программу телика. Мы пойдём дорогой хоженой – как и договорились в самом начале.
Год 1988-й был не лучшим в истории СССР. Горбачёв вёл корабль государства уверенной рукой – точно на береговые скалы. И ничего не стеснялся: Раечка довольна – и слава небесам.
Так ведь мы тогда жили? Ведь так?
И Ельцин чудил себе на славу – ни Родины, ни берегов не чуя.
Ведь так мы жили, мы жили именно так.
Мулявин и «Песняры».
Им-то с какого перепуга было противостоять государственному молоху, на ходу теряющему детали ходовой части? Им-то что была за надобность у постели «больного» дневать и ночевать – ведь многие глядели пристально в сторону Америки. Да хоть бы и сладкоголосый Толя Кашепаров – «Вологда» – в 1991-м туда и рванул с концами.
Выходит, всё-таки речь о Мулявине, не умаляя прочих талантов созданного им коллектива. Выходит – речь, как и всегда, о роли личности в истории.
И далась нам та история…
Далась!
Взобравшись на её обломки, можно, по крайности, оглядеться. Чтобы, когда пойдём дальше дорогой длинною, не свернуть себе шею в туманах волглых.
Вы концерт по стихам Маяка посмотрите. Утрудите себя, совершив волевое усилие.
Смешанное чувство стыда, ноющей совести, какой-то боли подрёберной и общей раздражительной по всему телу невралгии. Оно и ясно: звук средненький, картинка бедненькая, построение сцены – поздний «совок» (люто ненавижу это словечко). Да ещё и истины продвигают! А экшена нет, дым не валит, и все какие-то аккуратно одетые.
Достаточно хоть на миг влезть в шкуру тогдашнего, честного и в кадре и в душе, Мулявина, чтобы понять: он совершает нечеловеческое усилие. Это противостояние муравья горе: исход муравьиный предопределён, да только это совершенно не мешает муравью встретить упомянутый исход с запредельной стойкостью и незамутнённостью сознания – всякий день вечности хорош для смерти, предначертанное – да будет исполнено.
Сравнить Мулявина с муравьём?
Так это сознательно – не скальте вы раньше времени зубы остренькие, беленькие. Знаете… Из жизни подсмотрел: есть такие люди (как бы люди, исключительно по внешним признакам), что просто-таки обожают разрывать, прямо как свиньи, здоровущие лесные муравейники. Палкой потолще, а после смотреть, как несчастные убогонькие муравьи в дикой и непредставимой суете яйца муравьиные туда-сюда принимаются таскать, чего-то спасать, кого-то строить…
«Тупни безмозглые. Ну ничего! Через недельку ещё пошебуршим – небось, не зарадуетесь! Керосином бы… Жалко переводить».
Мы сдохнем. Если людьми быть не научимся. А вот муравьи нас успешно и заслуженно переживут. С настойчивостью обречённых продолжая восстанавливать свой дом. Свою крепость.
Музыка того телеконцерта – история особая. Положить на ноты ритмы Маяковского, его боль душевную и зубовный скрежет – это ж надо уметь. И ещё надо иметь смелость. Потому как и многие годы спустя всякие прямоходящие будут с регулярностью тыкать в муравейник палкой потолще…
Всё делаем точно, как и договорились – в обратной последовательности. Шажок назад – в год 1985-й. Здесь страшно, но всё ещё есть надежда.
Сорокалетие победы в Великой Отечественной войне. Будет и парад. Будут и ветераны на Красной площади. Горбачёв – генсек всемогущий уже почти два месяца как. Одиннадцатого марта вступил в должность, сразу после смерти Черненко. Горбачёв не Брежнев, но замахнуться на Победу ему не позволено: кишка тонюсенькая, сам себе и не позволяет.
А Мулявин себе позволяет многое. Больше года он работает над двойным альбомом «Через всю войну»: семнадцать композиций – семнадцать выстрелов в упор. Мулявин всегда был символистом по духу. Даже если вы захотите сдержать слёзы и ярость, что душит изнутри, всё одно не сможете.
Стихи Семёна Гудзенко, Михаила Кульчицкого, Александра Твардовского. Знаменитое (жаль, что не сейчас) «Письмо белорусских партизан» Гитлеру – авторства Янки Купалы. «Миша Каминский» Эди Семёновны Огнецвет – словно сам горишь заживо – малые дети Хатыни…
В больших кабинетах готовятся к большим торжествам. Новые веяния, новая дьявольская гласность. Только весьма особенного свойства. Лак многослойный, под фанфары положенный, сдирать не полагается никому. Начальство читает поэзию. Начальство не может такого понять…
Строчки командира миномётного взвода младшего лейтенанта Михаила Кульчицкого, погибшего в бою под селом Трембачёво Луганской области 19 января 1943-го. Двадцать три года…
Строчки красноармейца-пулемётчика отдельной бригады ОМСБОН Семёна (Сарио) Петровича Гудзенко, тяжело раненного в 1942-м осколком мины в живот. После госпиталя он вернётся на фронт военкором и будет служить до Победы. Умрёт от последствий ранения в 1953-м. В тридцать лет.
Мулявина мордовали две недели. Увещевали, угрожали, орали, тихо брали под локоть. Там столько всего было и в других стихах других поэтов – окопная правда, без лоска и кривды. До концерта 9 мая в Москве оставалось всего ничего, Мулявин отказался выкинуть хоть строчку – и из концерта, и из записи на «Мелодии». Встал, сказал: «Нет» – и ушёл. Ждать.
Ценных указаний не последовало. Альбом вышел таким, каким и был задуман. Концерт прошёл, как и задумывал его Мулявин. Люди рыдали. Буквально. Ветеранов тогда в зале было ещё ой как много. Просто знайте, это и есть самый недооценённый, самый незаслуженно забытый альбом «Песняров».
Ещё на год назад. В 9 мая 1984-го.
«Песняры» дают ночной концерт в Минске. С композициями из будущего альбома. Выступление снимает белорусское телевидение. Люди танцуют под вальсы, плачут под правду о войне, стоят с цветами, обнимают друг друга…
Строчки Эди Семёновны Огнецвет. Мальчику тому, Мише Каминскому, не было и двух лет.
Почему мы не видим этой записи ежегодно? На центральных каналах? Есть факту сему объяснение? Пепел Хатыни не стучит в чьих-то сердцах? Впрочем, что уж там – не стоит себя утруждать…
Дорогой хоженой… Теперь в декабрь 1976-го.
«Песняры» отправляются на гастроли в США. Юг. Пятнадцать дней концертов в тринадцати городах Северной и Южной Каролины, Вирджинии, Западной Вирджинии, Теннесси, Джорджии, Луизианы и Миссури.
Относительно небольшие залы на полторы-две тысячи зрителей, весьма заинтересованная публика. Русский фолк-рок – нечто неслыханное: хоть одним глазом увидеть, пока война ядерная не началась. Грамотный продюсер приглашающей стороны, маэстро Сид Гаррис и The New Christy Minstrels на разогреве. Бешеный успех и горячий приём белорусских песен американской аудиторией. Реальный бешеный успех.
Вы что-нибудь поняли? Правильно. И не должны были.
Причина тумана осознанности в извечной проблеме нашей: какая-то наследственно-устойчивая неспособность принять факт собственного величия – в культуре, в военном деле, в ремёслах, в жизни и восприятии её сердцем, но не железом рассудка.
В любви – что бы нам не быть первыми в искусстве любви?!
Всё по углам жмёмся, как бы чего не… Да гостям заморским смотрим в рот. А надо бы – хоть бы и иногда, с маху по морде. Для профилактики.
Хорошо. Буду объяснять.
Джонни Кэша знаете? Звезду кантри, выпивоху и хулигана, любителя испортить отношения со всеми вокруг, включая семью, студию грамзаписи и личного импресарио. Джонни Кэша, что плевать хотел на авторитеты, выступал с концертами в тюрьмах, отстаивал права заключённых на слушаниях в Конгрессе США. Джонни Кэша, что всегда ходил в чёрном, записывал альбомы народной американской духовной и не очень музыки и был этакой тенью южного рока по линии деревенских родственников.
Так вот он, Джонни Кэш, ничем не уступает Владимиру Мулявину и ничем не лучше его. А Владимир Мулявин ничем не уступает Джонни Кэшу и ничем не лучше его.
Эти люди – явления одного калибра. Из одной песенной обоймы, если мерить по корням и исходным кодам. Это люди, которые очень хорошо умели петь про то, что они очень хорошо знали.
Беда СССР, и тут даже мне трудно отрицать очевидное, во временами бессмысленной, почти маниакальной закрытости. А ведь и эти пятнадцать дней гастрольного тура «Песняров» Сид Гаррис выгрызал из советской власти, чуть не в горло ей вцепившись. Так хороши они были.
«Где?! Когда?! Наша деревенщина?!»
Ну да. Наша наикрутейшая деревенщина. Ремешочек накиньте, чтоб не затошнило – ещё на годик назад. В 1975-й.
Всемирная музыкальная ярмарка «MIDEM» – Канны, Франция. «Песняры» во главе с Владимиром Мулявиным, в составе советской делегации деятелей искусств, согласно жеребьёвке и очерёдности, выходят на сцену пленять западную взыскательную публику. И в зале притом, дорогие мои, вовсе не обыватели: сплошь акулы шоу-бизнеса, главы звукозаписывающих компаний, продюсеры с зубами в шесть рядов. Они сюда не хлопать пришли, они сюда – за контрактами. И никаких сантиментов.
Ну вот, спели. Стоят. Ждут. Мулявин вспоминал, что тишина такая была – просто в ушах звенело. Он ещё успел представить, каких костылей придётся отхватить в столице Страны Советов.
А потом – аудитория встала и аплодировала стоя.
Стоя.
Там ещё Пугачёва была, «Песняры» ей аккомпанировали пару раз: техническая необходимость – всякое бывает вдали от родных берегов. Было и цыганское трио «Ромэн». И вот не задалось ни у женщины, которая поёт, ни у братьев степных – стоя им не хлопали.
Ещё раз: Сид Гаррис готов был продать душу и продал её, и в декабре 1976-го это был всего лишь первый пробный тур, и принимали в нём «Песняров» исключительно тепло. И дальше должны были состояться серьёзные гастроли 1977-го – ведь Сид Гаррис был настоящим бизнесменом. Но… Наши в «Госконцерте» рассудили, что всё это слишком, слепили сборную солянку из сорока примерно коллективов и предложили штатовцам в оригинальной упаковке. «Песняры» там были в общей свалке, с четырьмя (вот жесть какая!) согласованными песнями.
Штатовцы так-то предложение проглотили, конечно. Обильно запивая пилюли тёплой водой… А когда в Штатах в 1977-м «Песнярам» предложили подписать отдельный контракт на трёхмесячные гастроли, наши их просто выдернули назад в СССР – нечего шляться где ни попадя, тут ещё не всё перепели! Контракты им, рожей не вышли!
Джонни Кэш при таких раскладах послал бы всех, включая администрацию президента, к чёртовой матери. Мулявин и коллектив собрали вещи и безропотно вернулись к дымам Отчизны. Где горько и приятно. М-да.
Я апологет СССР.
Явный и безусловный.
Но в следующий раз в «Госконцерте» многое придётся пересмотреть…
А вот ещё важно: что это за такие The New Christy Minstrels были у Мулявина и компании на разогреве? А вот такие же точно, только сильно поскромнее и не столь оригинальные, местной выделки фолк-рок певцы блюза и кантри с песнями народными с завалинки американской.
Ладно, ладно – это крутые ребята, с двадцатью выпущенными альбомами, с хитами первой величины «Green, Green», «Saturday Night», «Today», «Denver» и «This Land Is Your Land». С двумя честнейшими «Grammy Award» и с блестящим дебютным альбомом 1962-го – «Presenting The New Christy Minstrels» – два года продержавшимся в чартах Billboard.
Такие вот люди на разогреве у наших деревенских «Песняров». Снова те же повторю слова: потому что одного калибра музыкальные явления. Одной певческой и культурной величины. Да, с разными корнями, и да – с одинаковой любовью к народной музыке. На тех концертах 1976-го «Песняры» и The New Christy Minstrels в конце каждого выступления, вместе, на русском и английском пели «Дорогой длинною» – кто ж её не знает. Правда, в американском прочтении песня именуется «Those Were the Days». Но это никак не отменяет того, что «Дорогой длинною» – русский романс авторства композитора Бориса Фомина и поэта Константина Подревского.
Своих надо знать в лицо.
И уважать.
Потому говорю вам: моё «Мулявин – Кэш, Кэш – Мулявин» – не ла-ла на заборе.
И ещё на годик с хвостиком назад. Не споткнитесь: тут у нас дорожка лесная, места сельские, сами понимаете – головы берегите, берегите головы.
Февраль 1974-го. Всесоюзная фирма грамзаписи «Мелодия» выпускает второй альбом «Песняров» – «Песняры II». Его ещё иногда называют «Олеся», по заглавной композиции.
И вот опять – чтоб вы понимали. Это реально крепкий рок-фолковый альбом серьёзной группы, альбом концептуальный (вот чёрт, не удержался от словечка). Читай: целостный по замыслу и духу. Я его люблю. Он меня вдохновляет. Мне бесконечно приятно осознавать: если стереть сейчас у всех в мире в мозгу английский и дать послушать с пяток пластинок – Кэша, Нельсона, Аткинса, Уильямса и вот этот самый «Песняры II» – ведь никто ни черта не разберёт, а вслух скажут: «Огонь, чуваки! Из разных деревень, но гари дают пропорционально!»
Музыкальные критики – а без них, дело ясное, завтра и солнце не взойдёт – с глубоким чувством разбирая по косточкам винил «Песняры II», любят повторять: трек «Хлопец пашаньку пахае» есть очевидный отсыл и созвучие с творчеством Jethro Tull, а «Ружы цвет» («Розы цвет») «со стремительными психоделическими соло клавишных и гитар» – не что иное, как дань уважения мальчишкам из Emerson, Lake & Palmer.
И у меня вопрос – а не наоборот ли, золотки мои?
Всё на свете по-прежнему придумали «британские учёные»? Всему на свете дали оценку «американские музыкальные критики»? Всегда ли так будет?
Альбом «Aqualung» принёс Jethro Tull мировую славу. В первую очередь – концептуальностью (да что ж такое), непонятностью и дивной игрой Иэна Андерсона на флейте. Ну, так и «Песняры» жгли во времена оны на всяких инструментах, народных и нет, включая флейты, жалейки и всякое ещё!
Братцы и сестрицы!..
Подумайте вот о чём: всё когда-то и кем-то было уже сказано. Люди творческие, с сердцем открытым, приходят в наш мир услышать и по-своему спеть ту мелодию, что звучит от сотворения времён. Или, полагаете, в большом вселенском пространстве было время большой вселенской тишины?..
«Розы цвет».
Слушаю эту запись «Песняров», и хочется и плакать и смеяться. Всё прошло. Это да. Всё будет снова. Это да. Выше нос! Выше нос!
Теперь крутите текст назад, как на перемотке.
Рассуждая языком «эффективных менеджеров», Мулявин, как «суперэффективный менеджер» государственной рокфолк-группы, должен был сначала лабать Маяковского и всякие там разговоры с Лениным разговаривать, потом браться за «память о Великой Победе», потом – до чинов и званий дослужившись, биться за гастроли в США, потом… Там навсегда оставаться, с ленцой и негой поплёвывая на «ложные ценности соцлагеря».
А вышло наоборот. Ха! Ну что за дурни в СССР жили?!
Вышло так, что достойного человека Владимира Мулявина нет с нами двадцать лет, а он есть – пророс в сердцах и душах, строить и жить помогает. И ещё вышло так, что «эффективные менеджеры» всех мастей есть, спасу от них нет – так под ногами и вьются, вот только прорасти им в сердцах и душах наших нечем. И слава за то Всевышнему.
Мулявин хорошо и честно, не единожды, повторял в разные годы в разных интервью: «Ты не можешь не слушать своего слушателя. Он хочет „Вологду“ – дай ему „Вологду“. Спой её так, чтоб мороз по коже, а потом – делай с ним, со слушателем, что хочешь – он твой теперь, он готов к сложным формам. Так вот и давай ему сложное. Чтоб сердце и душа работали».
Слышали о рок-операх «Песняров» на стихи Янки Купалы? «Песня о доле». «Гусляр».
А концерт «Весёлые нищие» на стихи Бернса? Вот! Есть вам чем заняться.
Мир, в том числе и утерянной до времени Красной Атлантиды, всегда стоял и стоять будет на людях идеи. На людях служения смыслам. Потому – не будем опошлять и в кулачки посмеиваться – нам есть чем гордиться, всегда было чем гордиться. И всегда будет.
Мулявин и его «Песняры» – тому пример, из ярчайших. А ведь он и белорусом не был – родился в январе 1941-го в Свердловске, там же и учился, работал в Тюмени, Петрозаводске и Оренбурге. В 1963-м был приглашён на работу в Белорусскую государственную филармонию. Отслужил в 1965–1967-м в Советской Армии, тоже в Белоруссии, под Минском. Да так и остался, корнями пророс на земле Полесья.
Чем не судьба? Для Красной Атлантиды.
Поговаривают, все времена – одинаковые. Оно конечно. Только вот выбор нравственный – он всегда один. Один и тот же.
Несколько лет назад питерское издательство «Речь» допустило «чудовищную ошибку» – выпустило переиздание романа Николая Островского «Как закалялась сталь».
И поднялся со всех окрестных болот устрашающий вой либеральной братии.
Оговоримся: греха за издателями нет. Они всего лишь продолжили победное шествие самой издаваемой (да-да, если вы не знали) книги в советской истории. Голову на плаху класть за «точность до копейки» не будем, но вот вам общие факты: 536 изданий за период с 1936 по 1986 год общим тиражом в 36 миллионов 416 тысяч экземпляров.
А на 1 января 1991-го роман был издан на 75 языках народов СССР 773 раза и суммарно перевалил за 53 миллиона 854 тысячи экземпляров.
Это такая несокрушимая советская пропаганда самой советской на всём свете белом цитаты:
Самое дорогое у человека – это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать её…
Издатели – как дети малые – вздумали переиздать все книги, проиллюстрированные во времена тёмные и мрачные, никак не менее мрачным (но никак не тёмным, отсутствие цвета не есть тьма) Саввой Бродским. И напоролись на айсберг истории. Она, та история, тётка коварная, расчётливая, холодная до жути и неприветливая – иногда и до смерти.
Савва Бродский той советской истории приходится названым сыном.
Савва Бродский в ту советскую историю вписан буквами, отлитыми из космических сплавов.
Издана «Как закалялась сталь» (это я про новое время – про старое советское уже сказано) исключительно – полиграфия наивысшего качества. Только такая и способна передать всю мощь графики Бродского. Он ведь всё больше работал в оттенках чёрного, и цвет иной у него – крайняя выразительная степень, оттого и сражает наповал. Сорок пять иллюстраций, страшных, цепляющих за живое. Глаза в глаза смотрят на нас и лица «комсы», и «белые» виселицы, и пулемёт «Максим». И сход рабочих. И сход красноармейцев. На первом титуле, прямо наотмашь – красные «разговоры» – клапаны шинельные внахлёст, что с детства отпечатались в сознании. «Революции солдаты». Помните клапаны? Разные они были, и с окантовками тоже, а засело в голове одно – три полосы огненных на груди. Понимаете, как Бродский работал? Один разворот, одна иллюстрация и вы там, в огне Октября. И нет и не может быть сомнений в его, Октября, правде.
Вот и взъярилась либеральная общественность. Почуяла. «Советский хлам макулатурный». С потайным механизмом внутри. Сунул в «садик волшебный» голову, считай, пропал-попался – делай нравственный выбор, дружок.
Текст Островского силён. Точной, безжалостной очевидностью неистовства тех лет. Вот ты строишь железную дорогу, потому что надо. Потому что нужны и хлеб, и дрова, а подвезти их не на чем. Вот тебе и банды под боком. Вот и смерть от простуд и надрывного труда, вот тебе и шальная бандитская пуля. Читать сейчас такое – как оказаться в потустороннем мире: быть такого не может, однако же происходит, и глаз от происходящего не оторвать.
Мы живём ныне – на фундаменте Красной Империи.
Только вот помним ли – какой ценой был он создан?
Песня… Это да. Песня из кинофильма «Как закалялась сталь». На стихи, абсолютно гениальные, Роберта Рождественского. Исполненная до дрожи в коленях и комка в горле Большим детским хором и солистом Серёжей Парамоновым. А так-то – много кто пел, все великие. Премьерный показ шести серий – с 3 по 8 ноября 1973-го.
Успех – оглушительный.
Хотя многие не поверят сегодня в такое.
Революция – она не только про «до основанья». Она ещё и про «затем мы наш, мы новый». Глупо отрицать очевидное – превосходящее человеческие возможности созидание того нового. Для потомков. Для нас.
Книгу – перечитайте.
Островский переворачивает, даже и сегодня.
Ставя всё на место. В истории и в головах.
Широко, с размахом страна наша отметила день рождения ленинского комсомола, его славную годовщину…
«Где?»
«Когда?»
Нигде и никогда. Да и кому они нужны, те комсомольцы? Хрень какая-то. Комсомольцы. Ещё про пионеров нам расскажите.
Комсомол был создан в 1918-м.
Все до единого того времени комсомольцы, они и есть – сурового времени дети.
Это они горели в танках, таранили самолёты врага, останавливали доселе непобедимый вермахт на самых последних рубежах.
Они, те комсомольцы. Про которых сказано было однажды: «Среднего роста, плечистый и крепкий… знак ГТО на груди у него… больше не знают о нём ничего…»
Поколения, предвоенные поколения комсомольцев-добровольцев, начисто сгоревшие в огне Великой Войны. Молодостью, силой, красотой, умом, гениальностью, отвагой, чистотой сердечной – оплатившие наши свободы, «нерушимые» внутренние границы, наши духовные экзерсисы, бесконечные и глубокомысленные поиски себя посреди безбрежного океана безграничных возможностей.
Поколения. Сгорели. Без остатка.
Собственно, что нам за печаль? И кто это всё понаписал? Славословие с коммунистическим душком… Какой-то Долматовский. Наверное, и премию отхватил. Сталинскую!
Наверное, отхватил.
А ещё белофинскую, Отечественную, четыре тяжёлых ранения, котёл и плен под Уманью, бегство из плена, Сталинград (батальонный комиссар в дивизии полковника Родимцева), личное присутствие при подписании акта безоговорочной капитуляции Германии.
Всякое видел.
Родился в 1915-м. Почти ровесник Октября. Уцелел, устоял в вихре эпохи. Один из очень и очень немногих. Крупица прежней жизни. Оттого и решил рассказать о поколениях молодых, выкованных из небесной стали.
Чтобы комсомол не с гнидами гайдаро-ходорковскими всякие разные политические борзописцы мерили, а чтобы с теми сверяли, за чей счёт неоплатный воздухом они дышат – почём зря.
Какие-то соловьи. Какой-то Марк Фрадкин. Композитор! А ещё и поэт, который, э-э-э, Долматовский! Что-то как-то много их, твардовских-долматовских – ума не хватит запомнить. Что нам, в самом деле? Чем обязаны?
Всем.
Вот всем, что имеем – всем тем и обязаны.
Фильм, к которому две знаменитейшие песни – «Комсомольцы-добровольцы», «А годы летят…» – и были написаны, назывался незамысловато: «Добровольцы» (1958). Это значит, когда сами. Встали и пошли. Это значит, по собственной инициативе и на свою голову. В ноги нам им теперь за те инициативы кланяться?
Так точно.
Именно что в ноги.
Как будто снизошло на нас затмение и рубимся посреди поля мы сами с собой. С тенями прошлого.
Рубимся с ожесточением. Рукояти мечей сжимаем мёртвой хваткой.
Не разумея простого: те тени – мы и есть. Это наше основание, венец сруба. Самый первый венец, окладный. А враги радуются, потирают потные ладошки, смуту сеют с превеликим удовольствием. И собирают той смуты по четыре урожая в год.
Поколения. Сгорели. Дотла.
А мы их не то что за святых – за своих признать не можем.
Думаю, продолжать бессмысленно. История всех нас научит, всех рассудит. Главное, чтоб не поздно, не у края могилы.
А фильм – он, дело понятное, выглядит сегодня наивным, «лишённым внутренней динамики и развития сюжета».
Только вот когда Лёха Акишин в затонувшей подводной лодке прощальное письмо пишет, как-то тот недоразвитый и малодинамичный сюжет начинает себя проявлять. Будто бы. Хотя – скорее, кажется просто.
И ерунда это всё надуманная – про святых комсомольцев. Точно совершенно – ерунда.
Так и живём.
Славно, право дело.
Весело и легко.
«Сибирь» отследили немецкие самолёты-разведчики. Грузопассажирский теплоход, неспешный, с госпитальными крестами, был для бравых асов люфтваффе простой и понятной целью, а вопросы морали «рыцари неба» оставляли фюреру тысячелетнего рейха и рейхсминистру авиации. Впрочем, «боров» (такую кличку Геринг получил за свои габариты), как и бесноватый «отец немецкой нации», были бесконечно далеки от того, что мы называем моралью.
Мораль!
Этические нормы.
Право…
Бессмысленный словесный мусор – для «людей дела».
Как это похоже, несмотря на весь ужас сравнения, на происходящее сегодня в ментальном поле управителей Европы. А Америка… Что Америка? Раковая опухоль мира.
Погода была – лучше не придумаешь. Когда бы не война. Ни облачка до самого горизонта. «Сибирь» вышла из Таллина в Кронштадт в ночь на 19 августа. На борту находились 890 раненых и только что мобилизованных бойцов РККА и 410 гражданских – в основном, семьи офицеров с детьми.
Первый раз теплоход бомбили в 14:20, бомбы легли с правого и левого борта на небольшом удалении от судна – повреждения были незначительными. В 16:40 на теплоход зашла тройка «Ju–88», и первая же бомба угодила в машинное отделение. Начался сильный пожар, судно дало крен, капитан был серьёзно контужен.
Часть шлюпок оказалась уничтожена первым взрывом и вторым попаданием авиабомбы. Экипаж делал всё возможное для спасения тяжелораненых, женщин и детей. Когда стало ясно, что «Сибирь» не спасти, двадцатиоднолетний лейтенант Георг Отс (Таллинское военное училище, Отс окончил его прямо перед вхождением Эстонии в состав СССР), чемпион Эстонии по плаванию на марафонскую дистанцию 1500 метров, отдал свой спасательный пояс раненому бойцу и прыгнул за борт: «Вдали виднелся маяк Гогланда. Я думал, что доплыву до него. Но волна была высокая… К тому же над головой пикировали немецкие самолеты. Я ухватился за обломок бревна, но скоро в него вцепился ещё кто-то, и я оставил его…»
Отс, отличный пловец, продержался на воде несколько часов – его подобрал минный тральщик. За это время асы «борова» возвращались к месту катастрофы дважды, сбрасывая бомбы на подходящие корабли охранения и поливая из пулемётов шлюпки.
У него было железное здоровье и железная воля – у этого лейтенанта из Таллина. А еще он был отменным фехтовальщиком, свободно владел английским и французским, как, впрочем, и русским: до конца жизни Георг Отс сохранил тончайший, едва уловимый акцент, который придавал его речи и его вокалу совершенно особенное очарование. А ещё – очень любил петь. С детства заучивая наизусть оперные арии отца, Карла Отса, ставшего в 1957-м народным артистом Эстонской ССР.
Всех спасшихся призывников тогда отправили в Ленинград, но вскоре началась блокада, и Отс в составе целого эшелона будущих танкистов прибыл на станцию Зырянка в двухстах километрах от Челябинска. Обучение, стрельбы, обучение, стрельбы…
В январе 1942-го, там же, в Зырянке, почти перед самой отправкой на фронт он совершенно случайно попался на глаза Прийту Пыльдроосу – руководителю и куратору Рабочего и Драматического театров Таллина. Перст судьбы – иначе, быть может, не довелось бы нам услышать арию мистера Икса. Вот рассказ Пыльдрооса: «Вышла не то долгая остановка, не то пересадка, точно не помню, но надо было часа полтора ждать. В здании вокзала находилась группа офицеров запаса и я поинтересовался, нет ли здесь кого подходящего для фронтовых ансамблей. Выяснилось, что нет, есть только сын известного тенора Карла Отса. Мы познакомились. „Ваш отец – известный оперный певец, а вы как, тоже поёте?“ – спросил я. Отс ответил сдержанно, с присущей ему скромностью: „Не знаю, не пытался, но можно и попробовать“».
Не пытался.
Четыреста концертов на фронте и в госпиталях.
Осенью 1944-го Отса направляют в Таллинское музыкальное училище, он его заканчивает за два года экстерном и в 1946-м поступает в Таллинскую консерваторию.
Такое было время.
Жили стремительно. Надо было успеть.
Надо было успеть построить новый мир.
В 1949-м в государственном театре оперы и балета «Эстония» уже знаменитый режиссёр и будущий лауреат двух сталинских премий Александр Винер ставит «Евгения Онегина». В роли Онегина – двадцативосьмилетний Георг Отс. Успех у публики словами не описать. Впрочем, зачем вам что-то описывать, если вы сами хоть однажды слышали Отса?
За эту роль он получит Сталинскую премию.
Станет ведущим солистом «Эстонии».
А всенародную любовь, искреннюю и неподкупную любовь всего советского народа, Георг Отс заслуженно обретёт одной ролью в кино и одной песней на телевидении.
«Мистер Икс».
«Хотят ли русские войны».
Вдумайтесь.
Такие непохожие истории об одном и том же – человеческом достоинстве. Вопреки роковым обстоятельствам, изменам «преданных друзей» и «надёжных союзников». Вопреки всему, что со скрытой издёвкой вечно кутается в дырявые портьеры «всеобщего гуманизма», «высших смыслов».
Вдумайтесь.
В СССР, в Красной Атлантиде, героем становится циркач-аристократ, плевать хотевший на чины и сословия – были ведь у нас и красные графы, если кто помнит. Так кого играет для нас Георг Отс? Себя. Лейтенанта, отдавшего спасательный пояс. Человека. Редкая, невостребованная роль была – до недавнего времени. Времена изменились.
А человека играть трудно – им надо быть.
А быть человеком и того труднее.
Отсу фильм не понравился – слишком легковесно. Оно и понятно. Зато нам, многим из нас, понравился. Так важно посмотреть в чёрно-белый экран, и вспомнить: совсем немного нужно, чтобы быть настоящим мужчиной – им надо просто быть.
С песней вышла совсем другая история.
Эдуард Колмановский и Евгений Евтушенко.
К композитору «Алёши», «Мы выбираем, нас выбирают…» нет и не может быть вопросов – у него много достойного. Евтушенко же я органически не люблю: подташнивает от «пражских танков». И как быть, если песня растворена в крови с детства?
А никак. Не надо из себя слишком много строить. А вот что надо на самом деле – так это слушать сердце.
Текст Евтушенко пошёл показывать Марку Бернесу, это ведь он подал молодому поэту идею песни о нашем извечном, о каждом первом тосте за каждым столом: «Лишь бы не было войны!..» Марк Наумович, как известно, отличался предельной требовательностью к песенному материалу: мог, если что, и к чёртовой матери в окно высадить. Жене Евтушенко пришлось текст переписывать не единожды и потому сам он, к чести его признаем, говорил: «Сейчас уже просто невозможно восстановить, что там написал я, а что подсказал мне Бернес».
Написанная и прозвучавшая впервые в исполнении Бернеса в 1961-м, спустя шестнадцать лет после Победы, песня «Хотят ли русские войны» стала и вызовом всему «благочестиво демократическому» Западу, и вопросом, обращённым к нам самим. Мы будто бы впервые с той Отечественной войны остановились на ходу и поглядели окрест.
Мир не хотел мира.
Мир хотел новой войны с нами. С русскими.
Уж как так вышло и почему?
И есть ли пределы человеческому душевному невежеству?
Комок в горле.
От горькой правды.
Особенно – в этих строчках…
Хотят ли русские войны?
Это было святое и страшное причастие. Огненный очищающий вихрь. Всё ложное, лживое – в одночасье открылось нашему взору… И тогда прозвучали по-настоящему страшные слова.
Георг Отс был вторым. Он и совершил окончательное прочтение. Его голос, подобно взывающему колоколу и никак иначе – заставлял людей в залах вставать – и не только в СССР.
Отс спел «Хотят ли русские войны» на английском, немецком, французском, испанском. «Мелодия» сделала специальный тираж миньонов (можете называть их синглами) – для подарков дорогим иностранным гостям. Иногда Отс в составе делегаций вручал их лично.
Невероятно красивый, выдержанный и подчёркнуто спокойный, Георг Карлович Отс, помимо прочего, был ужасно раздражающим фактором торжества «кровавой диктатуры Советов» в «оккупированной» Прибалтике. И не вздумайте притворно удивиться.
Он был невыносим самим фактом своего существования. Фактом своих бесконечных зарубежных гастролей, из которых он бесконечно возвращался в Советский Союз. Петь «Я люблю тебя, жизнь», «Слушай, Ленинград…», «Севастопольский вальс».
Его хотели бы, очень бы хотели перекупить. Переманить. Перевербовать. Но оперный певец, рупор советской власти и чемпион Эстонии по плаванию – оказался неподкупен.
Ни тогда.
Ни сейчас.
В этом, согласитесь, есть проблеск надежды. Есть благая весть, утверждающая простое и вечное: «Истинно говорю вам не о том, что грядёт нечистый, но что чистый придёт…»
Георг Отс, если отвлечься от истории его, к сожалению, короткой жизни и тяжёлой болезни последних лет, предстаёт в образе почти сияющем, почти карнавальном. Его оперные партии из Чайковского, Леонакавалло, Верди, Мусоргского, Моцарта, Прокофьева, Бизе, его голос в наизусть выученных опереттах Кальмана, Штрауса, Легара, Портера. Его партия Порги из «Порги и Бесс» Гершвина.
А сколько ещё не перечислено?
Пятьдесят пять лет.
Всего лишь пятьдесят пять лет жизни и столько всего, что веселит, согревает и заставляет грустить наши сердца…
И всё же: «Мистер Икс» – как эликсир чистой любви.
И всё же: «Хотят ли русские войны» – как последнее предупреждение тем, кто беззастенчиво называл себя «добрыми друзьями» и «надёжными союзниками» СССР.
Поменялось ли хоть что-то?
Ничего.
Однако никогда не стоит недооценивать противника. Впрочем, как и не стоит слишком уж рьяно отплясывать на его трупе. Всему мерилом является соразмерность действия и противодействия.
Поговорим же о мягкой силе Красной Империи. Чтобы все кому не лень не уличали её в бесконечных измышленных злодеяниях.
Историю надо знать. Иного отношения она не прощает.
«Если Петербург не будет более существовать как крупный город, то Нева была бы лучшей границей на Карельском перешейке… Ленинград надо ликвидировать…» Из заявления президента Финляндии Ристо Рюти германскому посланнику в Хельсинки 11 сентября 1941-го.
Ленинград и Петербург одним махом. Чтоб, значит, спокойненько. Чтоб, как говорится, без хлопот пустых и суеты излишней.
Финны.
Красные от мороза и жадности селяне.
Извечные подбочные недобратья, недовольные статусом своим всегда. Что в великой семье народов, то и вне её. Плохи императоры, плох Ленин. В их представлении – зло, что вот такое неимоверное пространство заселено неимоверными славянами и всякими скифами. Варварами, проще говоря.
Финны.
Белокурая интеллигенция – задворок Европы.
Это я, понятное дело, от злости. И есть тому причины. Финны держали блокадное кольцо Ленинграда. Финны с живейшим блеском в глазах ждали падения города. Даже и речь заготовили, заранее. Полюбопытствуй, пытливый читатель: «…Пала впервые в истории некогда столь великолепная столица, находящаяся вблизи от наших границ. Это известие, как и ожидалось, подняло дух каждого финна… Для нас, финнов, Петербург действительно принес зло. Он являлся памятником создания русского государства, его завоевательных стремлений…»
Пала, но нет.
Ленинград всех финнов со всеми их дачами переживёт.
С кашей съест, даже и без масла.
Весной и летом 1944-го финны отхватили по полной. Рюти рванул в отставку, несмотря на все соглашения и целования с Гитлером, и 4 августа 1944-го во главе мощной державы встал маршал Маннергейм. Который был как бы ни при чём, хоть и тоже известно с кем целовался – старый потрёпанный лис, удумавший вести затяжные переговоры с СССР. Сталин на его письмо ответил через пять дней.
Сталину некогда было вести переговоры.
Молотов на словах дал пояснения.
Финны мужественно приняли все условия. Потому как иначе – петля. В прямом и переносном.
И уже в октябре 1944-го было создано общество дружбы «Финляндия-СССР». И пошёл политический, дипломатический и культурный диалог. Примерно года так с 1951-го одним из активнейших членов правления общества стал не кто иной, как Георг Отс. Величина, которой сейчас трудно найти равных.
Но всё же разговор о другом. Отс, специально в рамках культурного обмена, перепел на финском многие советские военные песни. И финны их слушали. И восхищались. Потому как талант, и талант безусловный. Та самая мягкая сила наша.
Враг повержен.
Враг должен стать если и не другом, то, по крайней мере, добрым соседом.
И стал, и был – пока мы были сильны.
Георг Отс.
Символ Красной Империи.
Сдержанный, невероятно красивый, мужественный, с выправкой военного. Эстонец, поющий по-русски исключительно чисто и притом – сохранивший в разговорной речи трогательный, в меру уловимый акцент. Он, знаете ли, утверждал, что лучше всего песня находит путь к сердцу человека, если звучит она на родном ему языке. Ещё говорил, что перевод, даже наилучший, снимает, словно стружку, с песенной души самое неуловимое, главное…
И вот он пел – на двадцати языках, это самое малое. Помимо русского, финского, эстонского – немецкий, английский, французский, испанский и итальянский, украинский, литовский и латышский, татарский, армянский, молдавский, сербскохорватский и албанский, венгерский, румынский, монгольский…
Цеденбал был вне себя от счастья, когда Отс запел на монгольском. Потом они подробнейшим образом обсудили устройство юрт, цены на них в розницу и применимость к условиям Эстонии – Отс полагал, что не лишним будет такое для любителей дачного отдыха.
Цеденбал был не просто сражён.
Это было попадание в десятку десятки.
Это и была мягкая сила.
Так вот, про Финляндию. После Второй Мировой бытовало на Западе мнение, что, приложив определённые усилия и памятуя историю отношений двух стран, будет легко добиться их категорического несближения.
Георг Отс, между тем, страны категорически сблизил. До самой своей безвременной смерти в 1975-м он более 30 раз успел побывать в Финляндии с гастролями. И каждый раз на каждом концерте финны рукоплескали ему стоя.
Если что, «Я люблю тебя, жизнь» Отс исполнял на восемнадцати языках. Непосильная нынче ноша.
Это были такие времена.
Советский Союз ничего не боялся – мог себе позволить.
Скажем, в 1969-м Алексей Косыгин, всемогущий Председатель Совета Министров СССР, находясь в очередном отпуске, совершил двухсоткилометровый переход через Главный Кавказский хребет вместе со своим давним другом – президентом Финляндии Урхо Кекконенном. Косыгину было шестьдесят пять. Кекконенну шестьдесят девять. Чем не отдых? Чем не мягкая сила?
Истинно говорю вам: не ведаем корней своих. Меж тем, склоняясь под порывами ветров истории – только благодаря тем корням и держимся. Гнёмся, да не ломаемся – стоя на своём.
Люди искусства того далёкого времени нередко, в полголоса говорили: «Георг Отс… Это надо понимать… Это, знаете ли, очень закрытый человек…»
Эстонские рыбаки, что составляли мягкой силе компанию на вечерних и утренних зорях, при случае с удовольствием повторяли: «О! Георг Отс! Нет никого проще Георга – душа-человек!»
Где та Эстония?
Где та Финляндия?
Где дни золотые?
Мы должны быть предельно сильны.
В ночь с 3 на 4 мая 1944-го шли страшные и тяжёлые бои под Севастополем, на реке Бельбек, вблизи села Бельбек – того самого, что вскоре переименовано будет во Фруктовое.
Наши рвались не только в Севастополь – к воде. Повсюду тогда было солоно – и от крови, и от пота, и от крымской, не щедрой на воду для питья, земли. Река текла здесь по балкам, мы были на низком берегу, немцы на высоком и всем нужна была вода.
Немцы воду отдавать не хотели.
Немцы знали, что после им будет кирдык.
Ожесточение боёв было запредельное. Это двое суток спустя фрицы дрогнут и побегут. Их расхристанные колонны будет выкашивать фронтовая авиация. Бомбардировщики-топмачтовики пустят на дно практически все морские транспорты, брошенные на эвакуацию «доблестного вермахта», включая гигантов «Тотилу» и «Тэю» – и фрицам останется только сдохнуть, утонуть или сдаться в плен на мысу Херсонес. Месть Красной Армии за потери в боях при обороне Севастополя в 1942-м – будет жестокой. Избиение врага – беспощадным.
Но в ночь с третьего на четвёртое был на земле и в небе и на берегах реки Бельбек рукотворный ад человеческий.
К утру командир батареи миномётов из состава второго дивизиона 30-й гвардейской миномётной бригады, гвардии лейтенант Эдуард Асадов, чудом остался в живых – практически один. Миномёты батареи были уничтожены, а вот грузовик мин уцелел. Решение было молниеносным: доставить боеприпасы на соседнюю батарею, которая продолжала вести бой. Асадов рванул машину: ехать было – рукой подать. Ударивший в лицо осколок ослепил, вышиб, казалось, из головы мозг. Как-то он дотянул, не бросил грузовик. И потерял сознание. Выходит, последнее, что видел – берег Бельбека, взрывы, полёгших своих бойцов и близкую вторую батарею…
Дальше тьма. Орден Красной Звезды за тот бой. Вот Асадов вспоминает:
…потом был госпиталь и двадцать шесть суток борьбы между жизнью и смертью… Когда сознание приходило – диктовал по два-три слова открытку маме, стараясь избежать тревожных слов. Когда уходило сознание, бредил.
…госпиталь был у меня не один, а целая обойма. Из Мамашаев меня перевезли в Саки, затем в Симферополь, потом в Кисловодск в госпиталь имени Десятилетия Октября, ну, а оттуда – в Москву. Переезды, скальпели хирургов, перевязки. И приговор врачей: «Впереди будет всё. Всё, кроме света». Это-то мне предстояло принять, выдержать и осмыслить, уже самому решать вопрос: «Быть или не быть?». А после многих бессонных ночей, взвесив всё и ответив: «Да!» – поставить перед собой самую большую и самую важную для себя цель и идти к ней, уже не сдаваясь.
Я вновь стал писать стихи…
…никогда не забуду 1 мая 1948 года. И того, каким счастливым я был, когда держал купленный возле Дома учёных номер журнала «Огонёк», в котором были напечатаны мои стихи. Вот именно, мои стихи, а не чьи-то другие! Мимо меня с песнями шли праздничные демонстранты, а я был, наверное, праздничнее всех в Москве!
Жизнь врачи спасли. Зрение забрала война. Так и ходил всегда – в чёрной полумаске. И был неизменно любим женщинами Советского Союза. За свои стихи.
С Асадовым вообще ничего не понятно.
Он ведь никогда ни одной книжки своих стихов своими глазами так и не увидел. А было их – сорок семь. Поэтических, лирических по большей части, а ещё проза и переводы поэтов Башкирии, Грузии, Калмыкии, Казахстана, Узбекистана. Что ж тут удивительного, он родился в сентябре 1923-го в городке Мары Туркестанской АССР – корни, куда мы без них.
Всю жизнь Асадов был окружён поклонницами на бесконечных своих литературных вечерах, что десятилетиями шли в переполненных до отказа залах театров, домов культуры. Он весь Советский Союз объехал, исколесил. И вот опять поймите: ни одного лица с того боя под Бельбеком – так больше и не увидел.
Поэтическая среда не признавала Асадова как поэта. Он числился штатным рифмовальщиком плебса, читай – пролетариата. Но ведь государство-то у нас было – рабочих и крестьян?
Евтушенко, гнусный в своей крикливости напоказ (не могу, с души меня от него воротит, и чёрт с ним, что умер, ему за «пражские танки» воздастся), «тонко» поддевал «девушек-простушек с парой асадовских строк под кудряшками». Хотя…
Что там про Евтушенко народ говаривал? Есть, есть про Женечку Евтушенко хорошие строки, не в пример асадовских, так ведь?! «Сволочь двуличная, сволочь продажная, сволочь до славы – ажиотажная».
Асадову на такое было наплевать.
Или, того вернее – он такого просто не замечал.
И опять с Асадовым ничего не понятно.
Стихов красивых и задушевных у него хватало, а песен на его стихи – раз-два и обчёлся. Полагаю, не только в снобизме цеховом дело – в невозможности для многих из поэтического цеха принять жизнь во всей её красоте. Красоте обыденности – волшебной, неподвластной разумению человеческому.
Думаете, цветок полевой или шишка сосновая прямо каждый раз для каждого из нас стараются? А мы такие ходим себе: «Ой! Ну как же хорош цветок-то! Прямо за душу серпом цепляет! Ой! А шишка-то! Шишка-то как, собака, хороша! Прямо душу вынимает насквозь! Природа! Одно слово, мать!»
Вот почему мы такие глупые?
Ну правда – почему?
Шишка – она всю жизнь шишка.
Цветок – он всю жизнь цветок.
Сколько отпущено им, столько нас и радуют. Цвет по пять раз на дню не меняя, да и аромат свой тоже.
Есть стихи Эдуарда Асадова. Если без смеха – как тот цветок полевой, как та шишка сосновая. Они есть. И всё. Вы их читаете, и перед вами история. Самая что ни на есть простецкая, а внутри всё сжимается. Потому что про нас. Про каждого из нас. «Баллада о друге» – почитайте…
Георг Отс, божественный наш Георг Отс, спел одну песню на асадовские стихи – «Доброта». Послушайте. Мы же точно так, с друзьями, с любимыми, с самими собой и разговариваем.
Правда, что греха таить, куда нам, сирым да в зипунах, за Женечками Евтушенками гнаться! Не поскользнуться бы на соплях.
Георг Отс про такое петь умел.
Будто вода пролилась из кувшина, а всегда была там – испокон веков. И жажда мучит. И трясёшь тот кувшин треклятый – да хоть бы каплю из тебя выжать!
Жажда духовная – и того страшнее.
Сегодня копья ломают всяко-разные «рыцари света» вокруг поэзии Донбасса – мол, не поэзия она вовсе, раз из-под угольной вагонетки. А что ж – бывало такое и раньше в истории. Хоть бы и с Эдиком Асадовым. Это так они его называли: «А!.. Эдик Асадов… Опять книжечку накропал. Заслуженным инвалидам можно…»
Сволочей много.
Разнообразием своим они особо выделяются в животном мире.
Руки чешутся…
Прямо как у маленького – конфетку без спроса стащить.
Знаете, как Бродский припечатывал Евтушенку?
Вот послушайте:
Евтушенко? Вы знаете – это не так всё просто. Он, конечно, поэт очень плохой. И человек он ещё худший. Это такая огромная фабрика по воспроизводству самого себя. По репродукции самого себя. …у него есть стихи, которые, в общем, можно даже запоминать, любить, они могут нравиться. Мне не нравится просто вообще уровень всего этого дела.
Запомним – уровень всего этого дела.
Вспоминается мне памятник Твардовскому в сквере на Страстном. Как стоит он и смотрит в землю, совершенно живой – сейчас подходи и разговаривай. В землю он смотрит, Тёркина брат и отец, в корни земли. Он смотрит, а мы мимо идём и вроде как ему совсем даже не интересны. Только вот каждая строчка Твардовского – личный и горький его интерес к нам, потомкам. К тем, кто ещё ничего не видел, а ведь придётся повидать…
Асадов ушёл от нас в 2004-м, в восемьдесят лет. Он всю свою долгую жизнь в темноте прожил переполненный светом и оставался в каждый из дней абсолютно зрячим. Как маяк далёкого побережья. Моря не знающий – век на одном месте сиднем стоя, но скольких спасший моряков.
Поэзия – это не когда «атмосфЭру», по Чехову, дурням всяким дать надо. А когда по тому же Чехову: люди просто живут, день за днём, оставаясь людьми и в горести, и в печали.
И в горести, и в печали…
Вот что бы всем нам не жить по-асадовски?..
Бог его знает…
Весна скоротечна – всегда умещается в один, длящийся на пределе дыхания миг. Кажется, что вчера не было ничего. Снег с дождём, талые лужи, слякоть. Сегодня – зелёное марево, туман рвущейся к солнцу листвы над лесами. А завтра, завтра – лето. Новая, никем не предсказанная жизнь.
Посреди весны, как тайный ход, как портал из холода инферно в яростное торжество бытия – апрель. В нём для нас всё: предвестие Победы, Космос, Светлое Настоящее, до которого рукой подать. Ещё одно усилие. Ещё один рывок в вечность! И мир – наш.
Каждый год, начиная с 12 апреля, будто бы открывается горизонт, врубается максимальная тяга и все мы, каждый из нас, получаем свой ключ на старт.
Космос.
А за ним?
Тринадцатое апреля – день рождения рок-н-ролла: и не понять теперь, ирония ли это лукавой судьбы или мнимое, кажущееся таковым, совпадение. Может, даже и 12-го, но яростные споры не утихают десятилетиями. Никто теперь не может точно сказать, во сколько именно Билл Хейли и его «Кометы» записали «гимн сердечного ритма» – «Rock Around the Clock», несколько небрежный фокстрот Макса Фридмана и Джеймса Майерса. Фокстрот 1952 года, который всё не удавалось толком пристроить. Фокстрот, предложенный Хейли и наконец-то им спетый в ночь с 12 на 13 апреля 1954-го на первой студийной сессии (Билл перебрался тогда в жаркие объятия Decca Records) в нью-йоркской студии Pythian Temple.
Два дубля – один мастер.
Всё сыграно тремя пальцами.
Сингл вышел в свободное плавание 20 мая 1954-го. Слова «рок-н-ролл» тогда ещё никто не знал, и «Rock Around the Clock» обозначили на конверте именем, данным при рождении – фокстрот.
В этом есть что-то от первого советского спутника – три с половиной года прошло между его запуском и полётом Юрия Гагарина.
Фокстрот Хейли – тот же спутник. Ему приходилось прокладывать трудную дорогу в полнейшей неизвестности бытия. А три с половиной года спустя, осенью 1957-го, мир был сражён рок-н-роллом уже наповал.
Пресли.
В неподражаемом золотом костюме. Никогда и никем невиданном доселе. И толпы людей, исполненных обожания. Символ и образ Америки. Благословенных Штатов, которым, быть может, когда-то и суждено появиться на свет. Проекция времени.
Срок жизни рок-н-ролла оказался краток. И вечен. Его как бы и нет. Теперь. Сейчас. Только он как бы и есть. Сегодня. Повсюду.
Гагарин.
В оранжевом скафандре. Гермошлем с надписью «СССР». Достижение недостигаемых пределов. Из разрухи и войны. С пепелищ. К звёздам. Восхищённый и потрясённый мир. Могучая держава, в одиночку бросившая вызов всему старому. Красная Атлантида, которой суждено лишь время спустя подняться на поверхность, воскреснув из забытья.
Сравнение может показаться диким, бессмысленным. Наверняка не обойдётся и без критики. Но вдумайтесь: два человека, два вполне обычных земных человека, очень по-разному, с разных точек старта прожившие жизнь, символизируют собой два центра мира. Две сверхдержавы. Две идеологии. Два пути.
И вот что интересно: и Штаты, и СССР, почти интуитивно, на ощупь, выбрали один и тот же образ – простого парня от самой земли, с самого низа. Совсем не простого «простачка», пробившегося в небо.
Помните, в нашей истории бесконечного противостояния был и луч света – «Союз» – «Аполлон». Стыковка на орбите, «рукопожатие в космосе» – 17 июля 1975-го. Тогда стороны смогли преодолеть все трудности, предшествующие «высокой» встрече, и даже разницу атмосфер, хоть первоначально они считались несовместимыми – в «Аполлоне» астронавты дышали чистым кислородом под пониженным давлением (0,35 атмосферного), а на «Союзе» для космонавтов поддерживалась атмосфера, сходная по составу и давлению с земной.
Да, таких моментов было не много. Но они были. И память о них не столько в сигаретах, марках, значках – она генетическая, эта память. Быть может, ещё и потому, что обе страны (с этим можно не соглашаться, но это факт) представляли Пресли и Гагарин. Символы практически недостижимой мечты. Символы Настоящести.
«А что Гагарин? Летал как манекен! Что он там сделал на орбите? Он что ли ракету строил?!»
А ты возьми и полети. Это же легко и недолго. К обеду можно вернуться.
«А что Пресли? Ну пел и пел! Песен сам не писал. Мусолил одно и то же. Он, что ли, рок создал?!»
А ты возьми и спой. Это легко и приятно. Открывай рот, издавай звуки.
Так устроено человечество. Из грязи и мерзости обыденного, из праха и отрепьев, из ничего, из пустоты – наскальные рисунки зверей и божеств, легенды о далёких светящих точках небесных, мечты о жизни лучшей и сказочной до боли.
Хоть и слопать тебя могут прямо сейчас.
Хоть и жизни тебе – на полкопейки.
Тем и удивителен и страшен апрель – вечное напоминание о свершениях, вечное напоминание о сегодня. Где мы сегодня? Что слушаем? Во что верим? К каким звёздам летим?
У Рэя Брэдбери, в самом конце долгой его жизни, в одном из интервью, не без некоторой скрытой издёвки, спросили: «Мистер Брэдбери! Как же так вышло, что главнейшее из ваших предсказаний, полёты и колонизация Марса, не сбылись?» Ответ был злым и точным: «Потому что люди – идиоты!»
Не в силах одного человека, будь то Юрий Гагарин или Элвис Пресли, изменить весь ход истории. Но в силах каждого из этих двоих оказалось совершить нечто более важное – указать путь, зажечь источник света, задать надёжный ориентир.
Да. Мы не на Марсе. Что уж тут. Но мы там будем. В этом нет никаких сомнений.
Преодолев распри, склоки, непонимание и дикость – мы будем на Марсе.
Да. В музыке сегодня мало стоящего. Всё больше «крахмал и ад».
Но. Всё изменится. Иначе и быть не может.
Переболев ерундой, пошлостью, бесстыдством и паясничаньем, мы вернёмся к корням – к тому, что и называется Музыкой.
СССР обвиняли и обвиняют во всех смертных грехах. Признавая нехотя и между прочим: единственным человечным проектом режима был бренд «Гагарин».
США называют средоточием зла, опухолью мира, но исключительное обаяние и человечность бренда «Пресли» – оспаривать не могут.
И вот эти двое, совсем рядом расположившиеся в памятных днях апреля (хоть и не строил Гагарин своими руками ракету, а Пресли не создавал по чертежам весь рок), абсолютно непохожие друг на друга внешне, но очень заразительно улыбающиеся, любимцы фортуны и женщин, герои многих поколений детей, символы своих эпох, почти небожители, больше чем боги места – оказались вне времени и пространства.
Вы можете обсуждать всё что угодно с пеной у рта и белыми от бешенства глазами, но как только разговор заходит об этих двоих…
Герои нашего воображаемого Настоящего и Будущего, они тем и хороши, что часто нравятся нам не только за то, какими они были, но и за то – какими быть они хотели, мечтали.
Очень разные судьбы. Разные испытания и проверки на прочность. Огнём. Водой. Медными трубами – особенно.
И космос, и рок-н-ролл остаются пожизненно молодыми. Растворёнными в каждом нашем дне. Даже и в каждом вдохе нашем.
Ритм сердца.
Мечты о звёздах.
Трижды благословенный апрель.
У вас есть личная книга песен?
Где собрано всё, что за душу цепляет, и от этого она, ваша душа, сначала разворачивается, а потом сворачивается. Или наоборот. А если вдруг нет – то как же вы без неё живёте?
Оно понятно: всё такое является следствием бесконечно неисчислимой широты души русского человека. Ещё к тому же учтите – сколько нас, русских, всех национальностей и народностей.
Тут не до книги песен.
Тут страну бы поднять! Так? А может, не так?
Вот есть в мире страны, где такие книги имеются. Например, США. Тут можно и нужно вспомнить, что культура их неглубокая, что историзма – два раза по сто лет детским совочком копнуть, и ещё полсовочка с горочкой сверху. Да и что Америка, по сути, территория культуры массовой, поп-культуры. И «вот поэтому, как можете вы догадаться, нет у них ни черта, кроме песен…»
Почему же так?
Кукуруза у них есть. И ещё всякого. Маск там, Илон. Две партии в смертельной схватке, дока президент. Большие грузовики с загадочными надписями и зубодёрная
Желчь и ирония помогают мне держаться на плаву, не утонув под грузом «современной эстрадной культурной традиции» – правда, вода холодная и по самый подбородок.
«Great American Songbook» – вот как у этих янки их книга называется. В ней – около трехсот пятидесяти песен. Написанных, примерно скажем, в период с 20-х по 60-е годы прошлого века. В основном песенки из мюзиклов бродвейских, голливудских фильмов – всякая чепуха. Но «всякая чепуха» скажет человек несведущий и не отравленный романтизмом любви, томительных переживаний, застолий при свечах, тайных признаний, пленительных нег и прочего, что в высоком стиле именуется чувственным миром, а в просторечии – любовью с интересом.
Когда вы влюблены, друзья мои, вы становитесь на удивление беспечны, трогательны и сентиментальны. Это значит – сердце ваше открыто для гармонии и сопереживаний тому, что является исключительно настоящим, без тени пошлости, без налёта скуки, посредственности и пустоты.
«Great American Songbook» – тщательно отобранное, проголосованное сердцами и купленное на кровно заработанные (в виде дисков из шеллака и винила – смотря по времени выпуска) – Счастье. Пусть и местами наивное. Восторженное не по делу, а всё же – Счастье.
Много и с ожесточением искренним можно рассуждать о тщете всего сущего.
Однако стоит вам услышать «Baby, It's Cold Outside», «Cheek to Cheek» или «Days of Wine and Roses»… Стоит уловить ухом «Fly Me to the Moon» или «How Deep Is the Ocean»… Вы, пусть и невольно, даже и не будучи в теме, кожей, чем-то бессознательным ощущаете: в крови, словно кислород, растворяются эти мелодии. И вы начинаете чуть слышно напевать себе под нос – не зная, быть может, слов и наверняка смущая слишком серьёзных прохожих.
Мгновенное воздействие музыки – вернейший из признаков её настоящести.
Американцы, практичные донельзя, поняли и взяли такое на вооружение очень и очень давно.
Написаны тома книг. Проходят общенациональные конкурсы. Мегазвёзды периодически выпускают сольные альбомы, сплошь состоящие из стандартов «Great American Songbook». А ведь на это надо ещё и решиться – перепеть очень старый материал, перепетый буквально всеми великими, и не быть осмеянным.
И весь мир, насквозь прощупанный и профотокопированный айтелесторизинстафонами – пританцовывает под «September in the Rain», зачарованно вальсирует под «When I Fall in Love», «Moonlight Serenade»…
Притом, конечно, вам быстро и надежно скрутят уши в трубочки десятком жёстких современных хитов – абсолютно неотличимых друг от друга. Эти хиты оставляют после себя немного волшебное состояние белого кролика, который на бегу поскользнулся на арбузной корочке. Звенящая пустота, мир перевернулся, вы не совсем помните, где вы и кто вы. Лёгкость и чистота. И даже пахнет хлором, убившим последних микробов внутренней культурности.
Так есть у вас персональная Книга Песен?
Неужели вы думаете так без неё и прожить?
Чтоб вы понимали: авторов во всеамериканском песеннике всех времён с 20-х по 60-е – по пальцам двух рук пересчитать. Это основные. Среди них, ясное дело, Джордж и Айра Гершвин, Хоги Кармайкл, Гарольд Арлен, Ирвинг Берлин, Дюк Эллингтон, Коул Портер, Джонни Мерсер… Несколько авторов из разряда «одной песни». Очень мало персоналий. Критически мало. Отбор жесточайший: голосование долларом, рейтингами, сборами от прокатов и показов, а значит – истинной популярностью.
О чём я, дорогие мои?
О том – не пора ли и нам замахнуться, так сказать, на нашу Книгу Песен.
Почему американцы отсекли, выделили именно такой период – с 20-х по 60-е? А потому, что накал романтизма там был такой – звёзды с неба таскали и в довесок к пончикам, в каждый кулёк! Или пончики – это только у нас? Только же мы можем пончики в кульках – сколько их съедено было в детстве…
А потом в Штаты пришёл рок-н-ролл, и диспозиция в шоу-бизнесе сильно поменялась. Однако Элвис Пресли, король королей, из песенника американского шесть стандартов исполнил – «Blue Moon», «Fools Rush In», «Love Letters,» «I'll Be Home for Christmas», «White Christmas» и «Winter Wonderland» – чистый, в лунном свете искрящийся нафталин. А весь мир слушает и будет слушать, преимущественно – затаив дыхание.
Теперь посмотрите на нашу, отечественную музыку к фильмам, опереттам, посмотрите на эстрадные стандарты примерно того же периода. С поправкой на советскую эстетику и благодаря ей, смело можно и нужно брать шире, с 20-х, от первых стандартов нашего джаза – до 80-х, были и там значимые вещи.
Составьте навскидку диск-гигант с любимыми композициями – двенадцать будет вполне достаточно, и мысленно пропойте его – голосом той звезды, что сердцу вашему ближе.
Что получится?
Вот и я о том – труд тот нелёгок.
Вдумчивость нужна. Искренность. Чистота помыслов, сколь ни смешно это для многих звучит. Ненарочитость и умение вчитаться, вжиться в историю, в материал нужны. И вот только тогда… Может случиться достойное звучание. Такое, чтоб мурашки по коже.
Как от Градского в «Как молоды мы были», как от Анны Герман в «Надежде», как от Магомаева в «Ноктюрне»…
И при всём том, чтобы записать диск-гигант из нашего великого наследия песенного с «вещицами повеселее» – тоже надо суметь искренне и задорно выдать и новогодние «Пять минут», и всепогодную «Песню подруг».
Архаика, да?
С антресолей в чистый дом – только прибрались!
Но ведь подпеваете?
И даже пританцовываете?
Как только не стыдно…
Мой хороший друг, человек наших, красных убеждений, просто и понятно сказал: «Безусловное мерило вкуса – Пахмутова и Добронравов». И ровно так оно всё и есть. И их песни в тексте упомянуты.
Сколько у нас таких авторов? Вот такого калибра? Главного корабельного? Да тоже – по пальцам двух рук. И, конечно, много тех, кто сделал на совесть одну-две песни. Видите, всё у нас есть. Всё в тех же мощных стандартах – с первоклассными оркестрами, с умопомрачительным вокалом, с поэтическими, и глубокими, и чувственными текстами. Одного только нет – Книги Песен. Как культурного и историко-мистического явления. Как некоей основы, от которой, если только умеешь слышать и петь сердцем, и можно оттолкнуться.
Намерен сведущим людям предложить прямо вот такой проект – Книга Песен. И будет здорово, если кто из наших великих рискнёт и осилит такие альбомы записать. И так, чтобы не стыдно было.
Вспомнились «Песни военных лет» Дмитрия Хворостовского…
Вспомнились и такие строчки:
Помните откуда?
Кто написал? Кто спел?
В жизни ведь как – если что придумал и о том с дерзостью неслыханной рассказал, сам потом и отдувайся.
Вот и буду отдуваться. Рассказывая о великих наших песенниках. О композиторах и поэтах. О тех, кто не нуждается «в контроле ротации» и «поддержании рейтингов».
Доброй вам ночи.
Высоцкий, ясное дело.
Владимир Семёнович.
У него на что хочешь ответ найти можно – была б охота искать.
До чего ж все мы тактильны – люди то есть. Как ни гнёт нас цифра, ни плющит, а мы всё одно – руками бы чего пощупать, руками! Ушами бы своими. И глазами. С ушами и глазами цифра нас ловко, конечно. Захваты у неё подлые и мастеровитые: «За зебры хватай его, за зебры хватай!» И вот висим ухваченные, но! Один всплеск, и нету нас, утекли под корягу ламповых технологий!
Такое. На мякине провести человечество можно. Однако бывалые динозаврики упираются. И того более – учат дурному маленьких, подрастающих динозавриков.
А ещё у нас музыка есть. Мы её слушаем по поводу и без. Она в нас вливается. Щедрым потоком. Правда, не осветлённым, чаще всего. Оттого случаются эксцессы. Всякие ментальные отравления, мысленные интоксикации и прочие приступы ипохондрии на почве поглощения некачественного весьма продукта.
Ха-ха.
Мы как бы разбираемся, но не всегда очень и не очень всегда.
Искусство (всё больше современное) нещадно точит лавку, облюбованную в парке под старой липой, всё норовит свалить динозавров в общую кучу с листьями и прочей чепухой. Шелухой. Картофельными очистками.
И ещё у нас есть музыка. Причём чаще всего – хорошая. Если старая и своя – отобранная (собранная?) заботливыми руками на безбрежных пустошах фолка и рока, в тени мрачных предгорий джаза и блюза… Короче, где нашли, то наше: «Свово никому не отдавай! Вот так! Вот так!»
И опять это Высоцкий.
И что ровного было в том времени?
А я вот вам расскажу – настоящести было больше. Больше было трения – во всех смыслах. Между людьми – всё контактно. Между механизмами – игла по винилу. И получалось оттого жить и веселее, и задиристее. А сейчас «сама садик я садила, сама буду поливать» не так чтобы прямо проходит. Садики, извольте, виртуальные растить можно, морковочка в них вянет строго по расписанию. Не полил – и вянет.
Что у нас осталось контактного?
Ах да! Точно, точно!
Но и к нему уже подбираются.
А мастодонты-фантасты нас об этом предупреждали…
Человек вообще существо несовершенное. Скалы руками крушить не можем, слышим в три раза хуже кошек и собак, плавать голышом в Северном Ледовитом не сподобились. Тоска.
Но – музыка.
У нас ведь есть музыка!
Знаете, почему снова попёр в гору винил? Нет. Не из-за моды. И даже не из-за рекламы, это всё вторично. Он попёр в гору из-за нашего естества. Как там у Стругацких в «Гадких лебедях»? «Естественное всегда примитивно… А человек – существо сложное, естественность ему не идёт…»
Слушать цифру невероятно естественно. Просто. Удобно. И даже выгодно. Можно даром, а можно за сущие копейки. Но ухо звереет. Оно ожесточается от формирования в мозгу сверхустойчивых нейронных связей – одно и то же, одно и то же… Можно двинуться. Понимаете? Можно же двинуться!
Вы когда орёте, когда в любви объясняетесь, когда колыбельную напеваете и когда горло рвёте на матче – ну ладно, не вы, мы когда орем – за всю свою жизнь, думаю, ни разу единого ни одной фразы не сможете произнести одинаково дважды. Это за гранью.
Мы очень сложны.
Всё в нас – вода. Почти всё.
Мы текучи и изменчивы.
Мы океан в океане.
Подвижное в подвижном.
«Mobilis in mobile».
Девиз капитана Немо, выбитый на корпусе его «Наутилуса».
Разве это не повод задуматься?
Мы отрицаем холод статичности. Мы жаждем живого тепла. Всё должно быть, как у нас внутри – непостоянно. Только тогда нам и интересно. Только тогда загорается сердце.
Сколько бы раз вы ни ставили на вертушку один и тот же диск – абсолютно одинакового звучания вы не получите. Всё по Высоцкому – трение. Едва уловимые шорохи, поскрипывания, щелчки. Это игла оставляет свой след на виниле, а винил принимает вторжение иглы за должное. Нет объятий – нет и проклятий.
«И если вы не живёте, то вам и не умирать…»
Что-то знакомое, правда?
Какое-то навязчивое зудение в мозгу.
Хрип заезженной насмерть пластинки – это как окончание жизни во всей её красе. Будет и такое с каждым из нас. И счастье в том, что это «такое» – будет насквозь настоящим. Нам не поднять из гроба ни одной звезды рока – да их там и нет, они продолжают свой путь, неведомый нам. Зато мы можем в каждый из вечеров ставить на иглу оригинал 1968 года «Electric Ladyland» Джими Хендрикса и медленно сходить с ума от «Have You Ever Been», «Crosstown Traffic» и «Voodoo Chile» – последовательно накрывающих нас на стороне «А». А ведь самой первой вещью альбома, предваряющей перечисленные три, стоит «…And the Gods Made Love»…
Чем мы не боги? Что бы и нам не предаться нами же сотворённой любви? Как бы ни был далёк от нас Хендрикс с гитарой наперевес, а всё же он жив, жив в виниле и каждое следующее прослушивание, каждый новый пробег иглы по дорожкам – это и новый звук его шагов в студии, и новое переживание этого нового звука.
Ухо не обмануть.
Оно люто чует биение пульса.
Оно умеет узнавать холод статичной цифры.
Любите всё, что приходит в негодность и ветшает, как платье… Любите себя и тех, кто с вами – позже, в день нам неведомый, все мы обратимся в пыль. Любите сейчас и с открытым сердцем ту самую патину времени – стёртые полы, тарелки со щербинками, догорающие свечи, обгоревшие и растерявшие блеск при встрече с Землёй звездолёты. Трение…
Ах, мы всё ещё не построили звездолёты.
Но вертушки-то у нас есть?
И это не бунт динозавров.
Истирание Времени…
Всего-то – полтора миллиметра. В случае сверкрутого «тяжёлого» издания – три. Миллиметра. Это про толщину винилового диска. Другое дело, как и на что смотреть и какова «суперпозиция» созерцающего.
Вот стоите вы на краю той самой разгонной дорожки, с которой игла (довольно часто и исключительно предательски) обожает нырнуть в середину первого трека, если не следить за руками после пары бокалов красного и напрочь забыть про вертушечный лифт. Росту в вас, положим, сантиметров пять. И расстилается перед взором вашим бездна. Без дна. Она вращается. Притягивает. Глаз оторвать невозможно, и кружится, кружится голова…
Один шаг.
Так мало для человечества.
Куда-то вас вынесет?
Чёрная дыра. Вы в ней. Выхода нет, и нет обратного хода. Да и яблок нет. В сердцевине. Круглых, разноцветных яблок с аккуратнейшей дырочкой посередине – в центре… Оглянитесь, пусть бы и внутри своего сна. Нет ведь вокруг ни единого яблока. Вот и выбирай любую из бездн. Выноси вперёд ногу, теряя равновесие.
Падайте в неизведанное.
Вы сами такого захотели.
Можете угодить в The Mavericks. И будет на дворе год 2017-й – альбом «Brand New Day». И сколько бы ни летели вы в ту непроглядную бездну винила, хоть бы и вечность целую, неизменно будет преследовать вас «Ride with Me» – длясь и длясь, воспроизводя самоё себя, обращая сознание в вибрации гитарных струн, электрооргана и прочего всякого, включая извечные в рок-н-ролле медные дудки…
Можете угодить и в «Гражданскую оборону». Тут и познаете счастье без прикрас. Летов Егор – Фёдора сын – вас прямо в него и проводит. И будет на дворе год 2004-й (давно-то как, помилуй Бог, «райское» позабытое бытие) – альбом «Долгая счастливая жизнь». Тот самый, с картиной Ивана Веченая «Покидая кладбище» на обложке. А как вы хотели? Яблок же нет? Нет. Вот и вступайте в сумрак виниловый – набрав побольше воздуха в грудь и задержав, быть может и навсегда, дыхание…
Спиной к вам стоит Фидель. Сильно не беспокойтесь, поводов для паники нет. Команданте – да, может держать речь часами. Винил же донесёт до вас лишь радиосигнал далёкой, угасающей во времени звезды. И всё же, приготовьтесь услышать то, что далеко не всегда – мёд золотистый в уши.
«Quien siente un ideal, no le importa consumirse como un aerolito cuando atraviesa la resistencia de la atmósfera…»
Или пусть будет Афганистан. Земля надежды. Нашей? Вашей? Всего человечества? Думаете, в Афганистане не слушают музыку? Когда-то и Элвиса называли американским Ахмадом Захиром. Впрочем, как и самого Ахмада Захира – афганским Элвисом. Восток – дело тонкое.
В сумраке винила, случись стоять им на одной сцене рядом, вы, пожалуй, могли бы и не разобрать – кто есть кто.
Кто есть кто. И стоит ли делить мир на стороны света…
Их облик столь схож. Кажется, винил, тот самый, толщиной никак не более трёх миллиметров, есть другое, отличное и неведомое нам измерение. Время там течёт одновременно и к прошлому, и к будущему – создавая зримое настоящее.
С другой стороны, стоит вам протянуть в сторону руку (стоя уже совсем у другой разгонной дорожки) и наугад схватить ещё один из миров без яблок, и выпадет не то чтобы «чёт и нечет» – нечто совсем уже невероятное.
И вы будете слушать, и та тонкая нить, бегущая, словно дорожка виниловая и алая на просвет солнца, будет создавать иллюзию жизни вечной, жизни, не прерванной никем и никогда.
Ведь вот же.
Звучит человеческий голос.
Выходит, никак не может быть никакой совсем смерти…
«Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю…»
«Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий…»
Не бывает опозданий.
Значит, всему своё время.
Слушайте достойную музыку.
Сохраняйте созерцательность винила.
Последний.
И мы прижаты к нему.
О тридцатилетней войне против самих же себя писал – к счастью, она нами выиграна, хоть до сегодняшнего дня одержание победы в той культурологической битве не является для многих из нас очевидным. Слишком велики потери, слишком силён откат – в тёмное прошлое.
Что за прошлое такое?
Где нет осознания цели существования.
Общество ничего не видит, потому что его держат в состоянии глубокого гипноза. Никогда ещё народ не был таким тёмным, как сейчас. Человеку не дают шанса остановиться и осмыслить происходящее. Нескончаемые сериалы, один тупее другого, пошлая эстрада, похотливые или агрессивные фильмы, аккуратно воздействуя на подсознание, культивируют дух эгоизма и насилия. Нормальный человек за короткий промежуток времени превращается в беспринципное животное, ведущее абсолютно бессмысленную жизнь.
Дивная цитата Сергея Капицы – того самого, что родился в 1928-м Кембридже и, подхваченный вихрем истории, оказался в СССР навсегда. Будучи, по сути, подданным Британии. Откровение человека, жизнь положившего на просвещение простого советского и постсоветского народа – да, и смех тут неуместен.
Как и другая цитата: «Культуру надо насаждать! Даже силой. Иначе нас всех ждёт крах».
Но без высших смыслов – что мы будем насаждать?
Лев Ошанин в 1958-м – выразил за всё своё поколение. И за все последующие. Что тут скажешь, если и когда на кого показал Отец Небесный перстом?
Но человек слаб и велики соблазны земные. Синий лес до небес – вот каковы желания наши. Неохватные. Неизмеримые умом. Дай сейчас. Дай ещё больше. И дай сразу, и на потом, лет на четыреста вперёд. Чтобы дышать полной… Ой, нет, нет! Есть чтоб в три горла. В четыре. Шестью руками.
Копьями, сломанными по поводу нынешнего уровня общекультурного в целом и книжного в частности, можно за лёгкую душу вымостить гати под полномасштабные живые съёмки эпической ленты про операцию «Багратион». Помогло ли? Ни единого разу.
Так вот устроена мать наша – природа. Некоторым образом улучшить её можно. Переделать – никогда.
Болото навечно останется болотом. И не надо обольщаться относительно его/их осушения.
Сгинем мы, как ураганом, прям с ладони, кони, кони… И через тысячу, десять тысяч лет – вернётся болото.
А мы всё пыжимся. Всё не можем и не хотим принять очевидного. Хоть и по странному стечению обстоятельств – для нас невероятного.
Место было однажды выбрано. Сухое. Высокое. На ветрах. На крепком камне. Там были смыслы. Там были и цели. Что-то получилось, что-то оборвалось на взлёте. И между тем – словно древнее капище – цело то место и ждёт нас. Сказал же Ошанин. Ведь сказал.
Но это слишком уж пафосно для нас. И как-то… э-э-э… не эстетично, что ли. Куда как лучше засмотреть сериал. Чтобы, слившись с кретинскими судьбами мощных героев, унестись к чёртовой матери вдаль, от всей этой суеты мирской и глупых и вредных лозунгов. А вот Ошанин…
«Да песенки-то старые, коммунистические… Чего вы, в самом деле, с ними прицепились?! Пахмутова там постаралась. Колмановский. Ошанин этот… Что он ещё-то написал? Пахмутова про медведя олимпийского, кажется, ещё…»
Ошанин ещё про «Дороги». Не кольцевые. Которые «пыль да туман».
Холода, тревоги… Да степной бурьян… Знать не можешь доли своей…
Да распрекрасно знаем мы ту свою долю.
Когда бы сейчас любая из новомодных песен тянула по смысловой нагрузке на хоть бы и пятую часть от упомянутых «номенклатурных произведений эпохи застоя» – глядишь, с духоподъёмностью в обществе было бы куда как веселее.
А, к слову, что там обеспечивает в том числе ту самую духоподъёмность сегодня? А вот всё то же – пахмутовы с колмановскими и ошаниными.
Вот тут и посмейтесь, пальцем ковыряя в носу.
Покряхтите натужно про «басни и россказни краснопузых».
Очевидное – пред вами.
Оно же – и невероятное.
Про Капицу мы знаем. Про Ошанина и Пахмутову знаем. И про Колмановского. Про место солнечное на высоком берегу – тоже. Дело за малым – взять, да и взобраться на горушку. Дабы не в овраге дом из палок и прочего.
Речь шла о культуре.
Если что.
Переменчива бывает любовь.
Коротка бывает память.
Болгарская операция сентября 1944-го была молниеносной. Такой мощи шёл на Европу огневой вал Красной Армии, что не было сомнений: дни гитлеровской Германии сочтены. Но агония могла продолжаться долго.
Царь Борис III – человек, очевидно, честнейший, царь ведь – был по странному стечению обстоятельств в некотором смысле прагматиком. Как мог, умиротворял Гитлера, лично отписав Чемберлену о совершеннейшей необходимости передачи Германии Судетской области: «Во имя спасения свободной Чехословакии!»
Потом, как-то само собой, получилось у Бориса III «присоединить» Южную Добруджу, а ещё потом и районы исторической Македонии. Заодно с выходом к Эгейскому морю – удобно же.
Царь не единожды и не без удовольствия встречался с фюрером в его горной резиденции Бергхоф. И вообще, определив себе статус нейтрального государства, без особой стыдливости разделся перед бесноватым, предложив всё, чем был богат: ресурсы, магистрали, заводы, транспорт. И, конечно, своих солдат – преимущественно на своей территории. Он был добрым монархом и пацифистом – так в книгах написано.
Гитлер не особенно был доволен хитродельным царём.
Гитлер потребовал рассчитаться евреями.
Своих Борису III было жалко, и потому он отправил евреев местного значения числом в 48 тысяч на принудительные работы внутри Болгарии.
Зато 11 343 еврея из свежеприобретённых сограждан, по случаю «случайно» присоединённых территорий, Борис III Гитлеру отдал – шут с ними, крутятся здесь, ещё чего утащат из царёвых припасов.
Гитлер, скрипя зубами, на время удовлетворился, но обиду затаил.
И после Сталинграда устроил царю всеболгарскому обструкцию и разнос. Прямо в своей резиденции. Говорят, как раз в то время у фюрера началась «сталинградская болезнь» – тремор левой руки и подёргивание в мускулах лица.
Нервная у фюреров работа, так-то если.
Борис III краснел, наливался пурпурным императорским цветом, клялся в верности до гроба – по обстоятельствам, конечно. Но был уличён в связях с Западом (самим-то не смешно было в этом уличать?). И с полнейшим позором 28 августа 1943-го, сразу после разгрома «германского стального зверинца» на Курской дуге, изгнан из ставки к чёртовой матери – к себе в Болгарию.
Представляю, как трясло фюрера в те дни.
«Предательство и измена!»
Царь вернулся в Софию и сразу же умер. От инфаркта.
Может, дорога была тяжёлая.
Может, расстройство какое у него приключилось.
Хотя – с чего бы?
М-да.
Преемником Бориса III стал его шестилетний сын Симеон II. Советское правительство в лице Сами-Знаете-Кого дважды требовало от болгарского правительства немедленного прекращения оказания помощи немецкой армии – 18 мая и 12 августа 1944-го.
Но болгары, верные «союзническому долгу», всё одно немцам помогали – чего вы хотите от шестилетнего монарха? Да? Так ведь?
Сами-Знаете-Кому это осточертело, и 5 сентября 1944-го Советский Союз объявил Болгарии войну.
Тут уж – кто кого, как говорится.
Восьмого сентября Красная Армия вступила на территорию Болгарии. Тем же вечером коммунисты осуществили переворот (он же и восстание), и уже на том и успокоились. Сдались Советам без боя, можно сказать.
А всё же двенадцать тысяч бойцов мы там потеряли. А если считать, сколько потеряли наших, чтоб до Болгарии той треклятой дойти – то и нет никаких слов.
Видите?
Братья они нам.
Кровные.
Прямо как юги.
Как югославы то есть.
Юги во главе с Тито вели войну на два фронта. К 1944-му у Тито под ружьём было четыреста тысяч бойцов, и потеряли югославы убитыми – почти два миллиона.
И болгары – тридцать три тысячи солдат.
Можно, конечно, можно назвать меня злобствующим на крови. «Этих, что ли, тоже надо было два миллиона положить?!»
Нет.
Не надо было.
Надо было сражаться.
Как юги и как Тито, а не готовить «восстание» за три часа до прихода «кровавых Советов».
Блантер такую красивую песню в 1944-м написал. На такие стихи Исаковского…
Так мы их любили, братиков наших малых да неразумных. Так им счастья желали, свободы. Пели эту вот песню. Бились насмерть. Бились насмерть…
Вот прошла война.
Создали Варшавский блок.
Зажили, значит, по-человечески.
Под Пловдивом есть местечко одно – холм Бунарджик – холм освободителей. Там и стоит наш Алёша – в Болгарии русский солдат. Из камня его гимнастёрка, из камня его сапоги.
Монумент огромный. Два барельефа в основании: «Советская армия бьёт врага» и «Народ встречает освободителей».
Ваяли Алёшу с настоящего и вполне себе реального русского солдата, с рядового Третьего Украинского фронта Алексея Ивановича Скурлатова – 10-й отдельный батальон 922-го стрелкового полка.
В бою, как раз в Болгарии, Алексей Скурлатов был тяжело ранен, его и приняли поначалу за мёртвого. Но выкарабкался боец. Сдружился с болгарином Методи Витановым, пока лежал в госпитале, подарил ему свою фотокарточку на память.
Вот эту фотокарточку Витанов скульпторам и отдал – Божье провидение, иначе не скажешь. Вот потому и «Алёша – в Болгарии русский солдат».
Всё проходит. И война прошла.
И вернулся Скурлатов домой.
В 1962-м в Пловдиве побывал наш Эдуард Колмановский. Увидел памятник и заплакал. Так и говорил: «Я увидел его и не смог сдержать слёз…» Стихи по его просьбе написал Константин Ваншенкин. Так родилась песня. Которую все мы знаем. И от которой ком в горле и глаза, как в детстве мама говорила, «на мокром месте».
Глаза на мокром месте…
Скурлатов умер 3 ноября 2013-го.
Девяносто один год был человеку.
Пожил.
Памятник братья наши возлюбленные хотели снести в 1989-м, в 1993-м и в 1996-м.
Как думаете, доходили до Скурлатова радостные такие известия?
Он, кстати, в конце 60-х узнал, что памятник с него ваяли.
Так что? Как оно ему было? Ничего так? Терпимо в целом?
Братья они наши…
В 1996-м Верховный суд Болгарии постановил: «Памятник нельзя сносить ни при каких обстоятельствах». Ну и ладно. А свастики же рисовать ежегодно можно? Можно! Краской красной ежегодно обливать можно? Можно! Митинги против «русских оккупантов» проводить ежегодно можно? Можно!
Верховный суд Болгарии разрешает!
Смелее, братишки!
А вот ещё вам про царей. Сынишка Бориса III, который, значит, Симеон II, в 2001–2005-м премьер-министром Болгарии был. Или просто числился – царь же. И ничего так, нормально здравствует посейчас. Числится последним православным монархом из когда-либо царствовавших где-либо.
Что-то тошнит меня.
Вы уж простите.
Augustus – божественный, величественный. Месяц кесарев. Месяц плат и воздаяний. Ибо нет победы без битвы. И не вступив в сражение, не дано никому познать своего врага.
В августе истории, длящемся вечно, вбирающем в себя, подобно исполинской реке времени, годы людские – в том августе и одновременно пылает оставленный в 1941-м Смоленск, и героически обороняется осаждённая Одесса, нестерпимой болью горит в 1942-м рубец Ржева, и гибнет под ударами трижды проклятого люфтваффе Сталинград, чадят сожжённые в 1943-м на Курской дуге «Пантеры» и «Тигры» германского зверинца, и небо Москвы озаряет первый из победных салютов в честь освобождения Белгорода и Орла, в ничто обращается в 1944-м гитлеровская группа армий «Центр» и РККА, подобно карающему молоту наносит смертельные раны гидре фашизма.
Но до Победы, до величайшей Победы нашей истории, в любом из августов ещё далеко.
Вдумайтесь. Что есть жизнь человеческая? А смерть? Меньше, чем мгновение. И между тем, от каждого в ту Священную Войну зависело более чем многое – зависело всё. Каждое «велика Россия, а отступать некуда», каждое «за Волгой для нас земли нет», каждое «ни шагу назад» – сказанное и услышанное, по капле ковало Победу, длило огненный и страшный август 1941-го и 1942-го, обращая его в пылающий меч возмездия августа 1943-го и 1944-го.
Сколько бы раз ни приходилось останавливать шаг у памятника Твардовскому на Страстном, столько ровно раз и думалось – он живёт там, в том вечно длящемся августе, туда обращен его взгляд, его мысли. Он знает и пронзительно помнит каждый из залитых солнцем и кровью дней. И он верит: более такому на нашей земле не бывать. Но время – время жестокое, время неумолимое неизменно возвращает август в круг небесного колеса, и снова горит Курская земля, и снова нет для нас иного исхода, кроме Победы.
Тем ещё и непомерен август, что не остановить его, не ухватить ободов руками, не затормозить, в землю уперевшись со всех сил. Он приходит снова и снова – месяц жатвы, месяц плодов. Всё однажды посеянное даёт всходы, и об этом надлежит нам помнить. Забытьё – тяжкий грех.
Память о героическом прошлом – наш фундамент, наше основание, наш стартовый стол в вечность. Не единожды преодолевали мы земное тяготение, одолеем и в этот раз. Так нам завещано поколением победителей, поколением предков наших, выкованных из небесной стали, живших в августе, длящемся вечность, в нём и оставшихся. Навсегда…
Несколько строк из военного дневника Твардовского – как завещание, как прямой диалог с ним самим, неизменно ожидающим любого из нас в сквере на Страстном: «Война так велика… так много вобрала в себя она погоды, природы, времён года и стольким, стольким не дала дойти даже до половины своей, что и мы, живые, вряд ли ещё сознаём… И о многом уже нельзя начать говорить, не сказав вслух или мысленно: это было, когда война ещё шла на нашей земле…»
В этом была удивительная смесь пренебрежения, зависти, плохо скрываемого снобизма и того искреннего ребячества, которое скрыть не представляется возможным. «Бренд» придумала фарца, а может, и сама жизнь.
– Демократы есть?
– Пудис, Омега, Скальды – виолончелистку их видел? Глаза потеряешь. Бери, чувак!
– А ещё чего?
– Румыны. Трансильвания. Нормальные черти, кстати.
– А Цепелины есть?
– Чувак, есть демократы. Цепелины – музыка вражеская, по четвертаку, в лучшем случае. Завтра подруливай. Пудис брать будешь?
Пределом моих изысканий в стане демократов были вовсе не демократы – польский Билл Хейли (с качеством у поляков всегда было средненько), юговский Шейкин Стивенс, чехословацкий Бен Уэбстер. Puhdys меня не цеплял. К тому времени, как на белом свете появился Puhdys, – динозавры рок-н-ролла завоевали себе место под солнцем и во многом превратились в легенду. Миф о сказочных временах блаженства и процветания, когда бургеры были величиной с гору, кольца лука – чуть поменьше колец Сатурна, а лимузины – каждый двенадцати метров в длину, с передвижной рок-сценой, студией звукозаписи и миницехом по производству синглов-сорокопяток.
Поговаривают, один такой лимузин всё ещё перемещается по улицам Мемфиса, вот только увидеть его нелегко – слепящее солнце Юга, непроглядный сумрак иссиня-чёрной ночи. Царство блюза, царство прошлого, что вечно нависает над нами тяжёлыми грозовыми тучами. Вот допрыгаемся однажды, и рок-н-рольные идолы спустятся с небес для наведения порядка. И куда же денутся мириады «стопроцентных звёзд» шоу-бизнеса?
Вопрос…
А при чём тут «демократы»?
Вы же пели в детстве. Вы же не будете отрицать? В небесной канцелярии всё записано. Какой дезодорант-распылитель вы брали в руки, заменяя им микрофон? Что из родительского шкафа на себя напяливали? И как скакали по вашей сцене в кухне или гостиной, переворачивая табуретки и стулья, изображая беснование толп на вашем сольном концерте? Что за аппарат надрывался в это время, хрипя и имитируя вудстокский дождь и короткие замыкания в электрогитарах? Элегантный красный Sharp, привезённый папашей из последней командировки? «Юпитер 003 Стерео» – громоздкий и несокрушимый, как весь Восточный блок? Впрочем, неважно – вам было хорошо.
Соцлагерь, тот самый вышеупомянутый Восточный блок во времена СССР, выполнял функцию демаркационной зоны между нами, Красной Империей Света, и ними, Тёмным сообществом Тьмы. Ха-ха. А где разделение, там и смешение – стилей, нравов, вкусов, идей, предпочтений. «Курица не птица, Болгария не заграница», – верно сказано. А вот Венгрия и ГДР – уже очень даже. Вкупе с Югославией – прообразом несостоявшегося СССР в плане лёгкой промышленности, лёгкого отношения к идеологии и жизни, лёгких…
Югославия – наша любовь и наша боль.
Нам только ещё предстоит пережить, по-настоящему осознать весь ужас потери.
Вот, скажем, социалистическая часть Германии, ГДР – жаль, что не отхватили побольше. Если бы да – не было бы никакого объединения. Да и стены бы не было – зачем СССР стена вдоль своей же улицы? Эрих Хоннекер желал видеть в ГДР всё ту же западную культуру – рок, в частности, только осветлённый и поставленный на благо идеям человеческого равенства и братства. Вот Puhdys и появился. И пережил ГДР.
Но если бы…
Дальше вы поняли.
Что они там лабали? Хард-рок, рок-н-ролл.
В дискографии по 1990 год включительно – 21 альбом. Гастролировали запросто в ФРГ с личного разрешения Хоннекера. В СССР приезжали не единожды. «Мелодия» их и записывала, и выпускала – примерно это и есть демократы. А уж нравится вам их музыка или нет – дело вкуса.
То, что виолончелистка Эва Шикульская из польской банды Skaldowie была настоящим секс-символом, так то и ребёнку понятно – посмотрите на ее фото. Никаких надутых губ, но зато сколько чувственности… А что саму банду слушали и были у них вещи очень даже вполне себе, убедитесь сами – пластинок на развалах хватает.
Лично я альбом Mugur De Fluier (Transsylvania Phoenix, 1974) – могу слушать до бесконечности. А это румыны, и как я уже писал – что мы знаем о Румынии? Меньше чем ничего.
Только музыка от этого не становится хуже.
Был такой поэт, Денис Новиков. Толковый, до конца не определившийся. Сгинул. А строчки остались…
«Демократы», не демократы…
Как важно ценить то, что есть в наличии. Дабы позже, годы спустя, не уподобляться героям стихотворения, попавшимся на «сыр» совсем других, вовсе не музыкальных демократов. Поговаривают – зубы у них растут в шесть рядов. Нам бы поаккуратней…
К винилу слова Владимира Семёновича не относятся.
С винилом тех «демократов» – всё хорошо.
Покупайте смело.
Оранжево-жёлтые – во всяком случае, в моём детстве – счастливый, солнечный цвет.
Думаю, в самом конце шестидесятых они подсмотрели его у всемогущей RCA, которая не меньше десятилетия выпускала винил с яркими оранжевыми сердцевинками.
Чехословакия была поскромнее Соединённых Штатов. Однако тут, как и в СССР, сработал принцип «культуры для народа»: винил с маркой Suprahon выпускался с размахом и отлично продавался в странах Варшавского договора, да и по всему миру. Чехи, тогда накрепко неразлучные со словаками, дело своё знали – огромный каталог классической музыки, театр у микрофона и очень толковая эстрада. В особенности джаз.
Так много разговоров нелепых, что у красных и того не было, и этого не было. Да вообще почти ничего не было. А тогда, позвольте спросить, откуда я лет с четырёх знаю диксиленд, хотя помнить должен только очереди до Луны и талоны на сахар?
«Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна», снятые Говорухиным, появились много позже, в 1981-м. Мне тогда было двенадцать, и я довольно твёрдо знал: в фильме несчастные и угнетённые донельзя негры вовсе не диксиленд никакой играют – скорее, нечто ему предшествующее. И сильно задолго до диксиленда, и в оригинальной обработке.
Откуда такие познания?
«Alberts Blues – Albert Nicholas and The Traditional Jazz Studio».
Год издания 1972-й, Прага.
Верьте мне, ничего более классического в духе и ритмах диксиленда я за свою жизнь не слышал. Вы можете усомниться, узреть тайные смыслы и некоторую некомпетентность автора, но это всё пустое. Вам ведь не видны скрытые механизмы, а в них-то и весь секрет.
Кто такой, собственно, Альберт Николас и как он оказался в Праге?
Николас родился в Новом Орлеане, 27 мая 1900-го. Он буквально всю жизнь, с пятнадцати лет, играл на кларнете. Играл диксилендовский джаз, самый что ни на есть настоящий, корневой. Со многими великими того времени, в разных оркестрах. До самой своей смерти в сентябре 1973-го – это пятьдесят восемь лет музыкальной карьеры. Музыка была растворена в его крови, в воздухе его лёгких, как и он сам был растворён в ней, из неё состоял.
Альберт Николас – мастеровой диксиленда, его ремесленник высочайшей пробы.
Он ещё в 1953-м переехал во Францию (нравилось ему там), в Штатах в поздние свои годы бывал крайне редко и только ради сессий звукозаписи. Его гастроли в Праге проходили в апреле 1972-го. И тогда же в пражской «Mozarteum» студией Suprafon был записан упомянутый мной альбом.
Оркестр, аккомпанирующий Альберту Николасу на той записи в студии – чехословацкий диксиленд The Traditional Jazz Studio под управлением Павла Сметачека. Сметачек был исключительно академичным кларнетистом и саксофонистом, сыном известного дирижёра Вацлава Сметачека, который в роскошном Teatro Colon в Буэнос-Айресе поставил «Бориса Годунова» Мусоргского.
На пластинке девять немыслимо роскошных стандартов, к примеру: «Royal Garden Blues», «Basin Street Blues», «Rose Roum» и визитная карточка Николаса – его же авторства «Albert's Blues».
О чём я?
О высочайшем качестве материала и чрезвычайно трепетном отношении чехословацкого Suprafon к звёздам условно «второй величины». Ну конечно, всё так устроено в жизни нашей – Луи Армстронга и его атомные хиты с замысловатым рычанием и пассажами на трубе знает каждый. А музыкантов его ансамбля? Вот и я о том.
К слову: Павел Сметачек и его The Traditional Jazz Studio много лет подряд записывали альбомы с мэтрами эпохи великого джаза, каждый раз попадая в верную «десятку» – потому что ставку делали на эталонное мастерство.
Эти альбомы – альбомы той серии – любимы мною невероятно. Это по ним я научил свои уши воспринимать и принимать живой звук пластинки, музыкальную полифонию множества инструментов. А ещё я усвоил (впоследствии было с чем сравнить), насколько хорош может быть винил. Семейные альбомы Suprafon живы и звучат до сих пор, хотя мне даже страшно представить, сколько раз их от корки до корки пробежала игла проигрывателя.
Suprafon того времени отличался чистым «прямым» звуком, вполне себе мастер-стандартом студийного звучания – без «каши», «бочки» и прочих прелестей.
Теперь вы понимаете, что происходило в моей пятилетней голове, когда Альберт Николас извлекался родителями из конверта и врубал себя (через колонки, конечно) на полную – какой там Том Сойер, о чём вы!
Вторым альбомом, неизменно приводящим меня в экстатический восторг, был «Blue Waters – Benny Waters and The Traditional Jazz Studio». Год издания 1976-й. Прага.
К моменту появления этого диска в семейной фонотеке мне стукнуло семь. Я мог позволить себе многое – скакать по дивану и креслам не пять минут, а все двадцать пять, улюлюкая и строя дикие рожи. Мне казалось тогда, что я очень даже неплохо пою и уверенно держу сценический образ.
Вокал Бенни Уотерса в «Zigin & Zagin» и «Lady Be Good» меня потрясал. Это было похоже, как если бы в очередь за сайрой или селёдкой в «Гастроном № 1» пришёл сам царь морской, завязав с продавщицами уверенную и бескомпромиссную перепалку – а те и слова вставить не смогли бы, только потрясённо молчали в полном соответствии с предлагаемым с прилавка ассортиментом.
И кто такой этот фантастический Бенни Уотерс?
Американец, джазовый саксофонист и кларнетист. Родился в Балтиморе 23 января 1902-го.
С четырнадцати лет играл на органе, но саксофон взял своё. Уотерс даже окончил New England Conservatory of Music по классу духовых. До 1951-го он играл с великими той эпохи, в частности, с оркестром Джимми Лансфорда. Какое-то время колесил по Штатам со своей группой. В 1952-м взял да и уехал во Францию (тянет туда джазменов). Жил в Париже и выступал вплоть до своего 95-летия. А умер в августе 1998-го. За два года до смерти стал кавалером Ордена Почётного легиона – признание заслуг от Министерства культуры Франции. Что сказать? Восемьдесят лет карьеры. Наверно, это когда всё вокруг тебя – музыка. И нет ничего вне её… Легенда. Многие ли из нас слышали о Бенни Уотерсе? Вот и я снова о том.
Слушая пластинку, вы обнаружите прямо-таки выдающуюся вещь Павла Сметачека – «The Not Knowing Lover» и два бронебойных хита, написанных Бенни Уотерсом: «Blop Blop» и «Blue Waters».
Запись сделана во время его пражских гастролей в январе 1976-го в студии Supraphon вместе с диксилендом The Traditional Jazz Studio. Сам же маэстро Уотерс в этом альбоме играет на кларнете, сопрано, альт и тенор-саксофоне. И ещё поёт. Как и было мною сказано выше – неподражаемо и волшебно.
Рассказал вам о двух замечательных музыкантах, о двух прекрасных альбомах и об одной достойной во всех отношениях фирме грамзаписи – она существует до сих пор. Правда вот, Чехословакия куда-то исчезла с карты Европы…
Пластинки настоятельно рекомендую разыскать и купить на развалах или в магазинах винила – они украсят вашу домашнюю коллекцию. Выбирайте тщательно, тиражи были тогда приличные – ваш безупречный экземпляр вас найдёт.
Слушайте джаз.
В нём, говорят, нет берегов.
Зато всегда – виден свет маяка.
Что мы знаем о Румынии? Не так уж и много.
Там стоят горы и растёт дремучий лес.
В дремучем лесу растут злые, как черти, волки.
И черти тоже там растут. И вурдалаки.
Что с графом Дракулой – доподлинно неизвестно. О нём так много и так по-разному писали на протяжении двухсот лет всякие разной компетенции персонажи, что истина истончилась до папиросной бумаги, а ту сдуло ветром с южных Карпат.
Ещё там строили социализм и делали отличнейшие кроссовки, но это в прошлом.
Там был гениальный лидер Чаушеску.
Там была крутая рок-группа Transsylvania Phoenix.
Ещё там живут, как и раньше, всё больше румыны.
Небогато, согласитесь, и в том усматривается близорукость нашего времени.
Между тем, Румыния была вполне равновесным членом Варшавского договора, и на её территории даже не было контингента советских войск.
Да и Георге Георгиу-Деж с Москвой препирался по поводу и без и держал неизменно один курс – сталинский.
А король Михай I был награждён орденом Победы по личному распоряжению Сталина, и тот орден ему 19 июля 1945-го вручил в Бухаресте, в большом тронном зале Королевского дворца, маршал Советского Союза Фёдор Иванович Толбухин.
Ничего мы не знаем о Румынии.
Хотя слышали о нефтяных полях Плоешти.
За которые Гитлер бился, как удавленник за жизнь на виселице.
Мрачновато.
Теперь вот о чём: Восточный блок в целом и Социалистическая Республика Румыния в частности – огромная территория тотальной неизвестности по причине потери интереса к Красному Проекту.
Долгие годы принято было считать (не без помощи «заокеанских доброжелателей» – обожаю штампы «Правды»), что ничего путного социализм не создал, паразитировал на безграмотных массах, массами теми понукал и привёл их к бесславному и печальному концу.
А между тем…
А между тем, пусть и разношёрстный, социалистический блок абсолютно реально сдерживал и военное безумие Запада, и его дичайшие, варварские аппетиты относительно передела всех возможных сфер влияния.
Кровавые, заметим, аппетиты.
Ещё социалистический блок разрушил, практически буквально разрушил колониальную систему и дал свободу многим и многим народам мира.
Оценили ли те дары, вопрос совершенно иной.
И вот ещё что: при социализме была культура.
Можете себе представить?
Румынский рок.
Звучит немного э-э-э-э…
Надсадно. Да?
Как китайский блюз примерно. А он, блюз, в Китае есть.
И рок в Румынии – был, да и есть сейчас.
Впрочем, мы о периоде социализма, и если ещё конкретнее, о периоде правления Николае Чаушеску (1965–1989).
Transsylvania Phoenix и правда одна из старейших рок-групп Румынии. Была основана в 1962-м в Тимишоаре, третьем по величине румынском городе гитаристом Николае (Нику) Ковачем.
Играли «битлов», «роллингов» и прочее западное – чисто, грамотно, но без особого успеха.
До тех пор, пока «гений Карпат» Николае Чаушеску не объявил в 1970-м всенародный разворот румынского корабля резко влево от всякого там либерализма в сторону национально-коммунистических ценностей.
И фолк-рок мрачной страны волков и лесов так пошёл в гору, как иной паровоз на полном ходу под гору не смог бы пойти!
Кроме шуток, румынская эстрада того времени (в особенности Transsylvania Phoenix, но и Savoy, и Sincron очень хороши, рекомендую) – душевная, добротная, за сердце берущая музыка.
Если для сравнения – наподобие наших «Песняров»: они ведь наши – всеобщие и советские.
Песню «Andrii Popa», про одного крутого и решительного парня с заряженной винтовкой, из божественного, без всяких преувеличений, альбома «Mugur De Fluier» (Transsylvania Phoenix, 1974) лично я могу слушать бесконечно.
А сам альбом – с превеликим удовольствием, целиком. Под бокал кроваво-красного вина и под сыр, а лучше того – под солёную, солонее соли, брынзу.
К слову, выступают они до сих пор, и было в истории группы всякое.
«Тихая» эмиграция в Германию.
Соответственно, запрет на родине.
Возвращение после переворота.
И тут важно понимать: на поздних концертах своих, уже в начале этого века – что они пели?
А вот тот самый румынский фолк, он же и рок, он же и сельская, попросту говоря, музыка.
А кто дал дорогу?
Кто предоставил возможности?
Кто записал и напечатал неслыханными тиражами на студии грамзаписи Electrecord? Вы должны помнить эту арфу с диском по центру…
Всё он – клятый социализм.
Ладно уж.
Впредь – будем умнее.
Только на это и надежда.
Напоследок – отыщите единственный альбом румынской рок-банды Sincron (1967).
Он так и называется, одноимённо. А на нём – дивную вещицу «Green Sleeves». Совершенно не пыльную, как и вся пластинка.
Были времена.
Лихие.
Было что и послушать.
Не грех переслушать заново.
Что там неугомонные ирландцы, смутьяны и бузотёры? Что вещают они из глубин народной мудрости и самосознания? «Когда Бог создавал время, он создал его достаточно». Точка. К слову, ирландцев он тоже создал достаточно. И кубинцев. И всех остальных. И, вероятно, есть на Кубе и такое: «Когда Бог создавал музыку, он создал её достаточно».
Фидель, от чьего образа, как и от его речей, у американского истеблишмента и по сей день начинается лихорадка, был дальновидным правителем. Отвесив штатовцам и островным коллаборационистам по полной в заливе Свиней, Bahía de Cochinos, сбив двенадцать штатовских самолётов, взяв трофеями штатовские танки и бронеавтомобили, а ещё и 1200 пленных в придачу – джаз Фидель запрещать не стал. Он его стал продвигать в массы. Пусть и не сразу, зато осознанно.
Остров Свободы.
Или «томительного заточения».
Это уж от стороны выбранной зависит.
Кастро родился в семье небогатого испанского эмигранта, сумевшего по прибытии на Кубу сколотить капитал, купить землю и стать владельцем сахарной плантации. Мать же Фиделя была простой кухаркой в поместье отца и, прежде чем обрести статус жены «уважаемого человека», родила ему пятерых детей. Так что Фидель с самого детства был насквозь пропитан и народными ритмами, и американским джазом, ещё с двадцатых годов прошлого века укоренившимся на Кубе. И с чем было бороться? С очевидным?
«Мы пойдём другим путём», – или что-то в этом роде.
Куба крепко стоит на ногах: 1 октября 1965-го Единая партия социалистической революции Кубы переименована в Коммунистическую партию Кубы, а Кастро избран Первым секретарём ЦК партии. Самое время заняться культурным противостоянием с янки. В 1967-м, практически по прямому указанию команданте, создаётся Orquesta Cubana de Música Moderna, что-то вроде Госджаза в СССР в тридцатые. Понятно, на задачу брошены лучшие силы. Понятно, сразу поехали, набирая обороты, два направления – музыка развлекательная и музыка социально-ответственная. Последняя даст на десятилетия жизнь стилю Nueva trova, и это тоже будет круто.
Так вот: кубинский революционный джаз цвёл и тянулся к небу, впитывая попутно мелодии и ритмы бибопа и прочих ухищрений Запада, растворяя в себе экзерсисы Чарли Паркера, Диззи Гиллесспи, Майлза Дэвиса – всего, до чего и кого только мог дотянуться.
Получалось хорошо.
Временами – даже отлично.
Колорит национальных песнопений и вплетение национальных инструментов сделали своё дело: в 1973-м миру была явлена революционная джаз-банда Irakere. Обладатели её винилов и по сей день испытывают ностальгический трепет и прилив сил при прослушивании сигналов с далёкой и всё ещё не угасшей звезды острова Свободы.
И хотя сами создатели бэнда, пианист Чучо Вальдес, трубач Артуро Сандовал и саксофонист Пакито Д'Ривера, над усилиями Кастро втихомолку посмеивались – дело делалось и сказка сказывалась. В 1977-м Irakere отожгли на джазовых фестивалях Восточного блока в Белграде и Варшаве, разделив сцену с Бетти Картер, Мелом Льюисом и Тедом Джонсом. Дальше – ещё интереснее! В том же 1977-м (несомненно и снова по прямому указанию душителя свобод Фиделя) Irakere возвращаются на Кубу в тёплой и разудалой компании Диззи Гиллесспи, Стэна Гетца и Эрла Хайнса! В 1979-м отхватывают «Грэмми» за лучшую запись латиноамериканской музыки в США. В 1980-м блистают на известнейших джазовых фестивалях в Ньюпорте (США) и Монтрё (Швейцария). Жизнь удалась, что уж там. Несмотря на революцию.
Пакито Д'Ривера сбежит в Штаты в 1980-м – ясное дело, после всех фестивалей: раньше и смысла не было. Артуро Сандовал отправится туда же в 1990-м. И только чудак-человек Чучо Вальдес с упорством обречённого продолжит толкать локомотив кубинского джаза вперёд и в гору, кроме прочего обучая музыке детишек в Национальной школе Гаваны.
Морали не будет.
Лучшая мораль – это сама жизнь.
Вот и поживём, вот и увидим.
Был упомянут социально-революционный стиль Nueva trova. Поищите записи Сильвио Родригеса. Скажем, его альбом Unicornio (1982). Мало того, что красиво до безумия, ещё и является настоящим. Так мало в нашем мире осталось настоящего.
Все они, все упомянутые музыканты, к старости превратились в сентиментальных звёзд на склоне жизненного пути. Все они с горечью и сожалением вспоминают об утраченных идеалах молодости и революции. Все они восхищаются мощью и всепроникающей силой кубинского джаза, впитавшего в себя и дух острова Свободы, и саму идею равного счастья для всех.
Морали не будет.
Будут слова Фиделя Кастро Рус.
«Мир сейчас вступил в очень особенный период, и еще надо посмотреть, как он из него выйдет». «Человечество жаждет справедливости».
Определённо: цивилизационный прогресс нас погубит. Если, конечно, мы его не обуздаем и не приструним, пустив неуёмную энергию ИИ в мирное русло.
Задумав написать гениальный текст о не менее гениальном Иве Монтане, я впал в некоторое расстройство. Перечисление дат рождения и смерти неизбежно приведёт к побиванию автора камнями. Ментальными булыжниками, сиречь оружием трудового пролетариата подписчиков.
И значит, необходим глоток свежего воздуха!
«Ищите ракурс, остолопы!» – говорили по нескольку раз на дню нам на факультете журналистики. И мы искали. Притом луплены были нещадно за штампы, мысленные бездонные лужи и прочее словоблудие.
Страшные были времена.
В отчаянии я возопил: «Алиса! Включи Ива Монтана!»
И заиграла «Bella, ciao!».
«Нет, не всё потеряно для этого лучшего из миров…», – подумал я, скрючившись над ноутбуком.
Он пришёл в мир 13 октября 1921-го.
Отбыл навсегда и в неизвестность 9 ноября 1991-го.
И всю свою жизнь он оставался ребёнком Осени: он пел песни печали, светлой печали и прозрачной небесной синевы, забирающей у нас солнце.
Когда-нибудь снова… Снова, но теперь…
И резные пламенеющие листья клёнов годны разве что на гербарий да на книжные закладки.
Нет-нет, да и всплакнём мы от грусти, когда упадёт нам под ноги из межстраничья дальнего лета тот самый узорчатый листок.
Всем был хорош Ив Монтан, и нет в том секрета.
Когда твой папа итальянец и коммунист, а мама итальянка и католичка, что же остаётся, кроме как менять мир к лучшему, сверяя план действий с силами небесными?
Он был и правда славный малый.
И мы всё и всегда ему прощали.
И критику событий в Чехословакии, и неопределённое молчание относительно Венгрии. Он был нами любим, а если советский человек кого полюбит, то тут уж только одно на уме – знай себе, держись.
Его, а вернее, Бориса Мокроусова и Михаила Исаковского «Одинокая гармонь», перепетая на французский лад и обратившаяся в одночасье в «Joli mai», была, чего уж греха таить, волшебна.
И в том и содержалось пророчество осеннего рождения Монтана: всему на свете наследует май – животворящий, победный.
Впрочем, куда как ближе нам вселенская неизбывная тоска, неустроенность сердца и метания загадочной русской души.
Сколько нас, русских?
Слившихся воедино с неохватным простором Отечества – где сколь ни иди, всё прямо да прямо, никогда не ступить ногой за край горизонта?
Мы всегда умели заводить дружбу, умели и дружить вдолгую. Мы и правда были цивилизацией, протягивающей миру руку товарищества и честного диалога.
Ив Монтан вписался в нас, в русскую ширь – идеально, точно для того и был рождён, даром что в Италии.
Бернес с великим удовольствием и с каким-то особенно тёплым, домашним очарованием пел-проговаривал строчки, посвящённые Монтану.
Монтан в ответ пел эту песню на французском, и всё у нас было хорошо. До тех пор, пока живы были поколения, помнящие Войну.
Теперь всё в прошлом.
Нет того Парижа, нет того миролюбия и благорасположенности иностранных делегаций и зарубежных гостей.
Но мы-то с вами есть. И слава богу, мы всё ещё помним и о любви, и о признаниях нежных, и о том, что дети нам не простят крушения мира – окончательного и бесповоротного. Не простят, даже если и не успеют в тот мир прийти.
Такая вот диалектика возможного невозможного.
Ив Монтан вместе с Симоной Синьоре побывал в СССР с гастролями дважды. Его носили на руках. Он встречал Новый год в Кремле. Ему глянулось всё: и русская зима, и Грановитая палата.
Что-что, а дружить, повторюсь, мы умели.
А после – наступили другие времена.
Но мы – помним.
Афганистан. Земля надежды. Нашей? Вашей? Всего человечества? Думаете, в Афганистане не слушают музыку – раз уж я про музыку пишу? А что вообще западному человеку (это если по географическому признаку) за дело до Афганистана? Как его понять? Надо ли его принять – во всей полноте социокультурности и векового уклада? Да и есть ли что там принимать?
Дано: государство в Центральной Азии с населением примерно в 35 миллионов человек. Основано страшно давно, потому как люди везде живут страшно давно (сардонический смешок космического разума). Девятнадцатого августа 1919 года эмир, впоследствии король, Аманнула-хан провозгласил независимость Афганистана, и Советская Россия немедленно ту независимость признала. Афганистан, если что, был вообще первым государством, которое признала Советская Россия, установив, соответственно, и полноценные дипотношения.
Как оно вам такое?
«Ну! Мы как обычно!»
Нет.
Мы – как всегда.
Мыслить парадоксально – обрести бессмертие. Чем более алогично (и, вместе с тем, продуманно) осознаёт мир некая сформированная система, тем значимей её шансы на выживание. Пусть и путём долгой, мучительной эволюции. Но – выживание. Прочие же – сгинут без следа.
Теперь про музыку.
Которую слушают.
Когда-то и Элвиса называли американским Ахмадом Захиром. Впрочем, как и самого Ахмада Захира – афганским Элвисом. Восток – дело тонкое. В сумраке сцены, случись стоять им рядом, вы, пожалуй, могли бы и не разобрать – кто есть кто. И стоит ли делить мир на стороны света… Их облик столь схож. Внешне: та же стрижка а-ля мотоциклетный шлем – баки, иссиня-чёрная копна волос. Внутренне: если на твой голос сердцем отзываются многие и многие миллионы – ты уже не просто кумир. Пустое это всё. Ты – проводник божественной воли, божественных смыслов, любви…
Захир родился 14 июня 1946-го. Сын премьер-министра Афганистана – не упомянуть об этом нельзя, но не рождение определило судьбу и путь Захира. Певец и композитор. Два десятка полноценных студийных альбомов. Более чем причудливый сплав любовной лирики, диалогов с Создателем, размышлений о простом и неимоверно трудном жизненном пути каждого из нас. Пел на персидском, пушту, английском. И даже на русском. Тексты Хафиза и Саади ложились на его музыку, словно для того и были предназначены.
Нет здесь лукавства. Музыка – прокол вневременного пространства. Говорено о том, переговорено. Всё сразу. Всё едино. Отклик идёт сквозь тысячелетия, и мелодия, равно как и стихи, не прерывается никогда.
Умеем ли слышать то и другое?
Отрешившись от разделения на чужое и своё.
Миров много.
Мир – всего один.
Ахмад Захир погиб 14 июня 1979-го на перевале Саланг. Ровно 33 года отпущенного срока. День в день. Погиб или был убит. Впрочем – не в мистике дело и не в политике. В значении совершённого. Как бы краток ни был путь.
Да не во гнев ему и его почитателям будет сказано, но Захир упростил, приблизил к народу и великий фольклор Востока и Азии, и сложные, чрезвычайно замысловатые их поэтические композиции, и глубокую философичность размышлений о Боге и о судьбе.
Упростил, но не превратил в простое. Непонятное и величественное – лучше бы и не прикасаться – сделал понятным, соразмерным с любым из домашних алтарей. Дворцы, хижины… Научившийся говорить со всяким – научается владеть миром. Элвис пел свои сельские песни – песни тех, кто с чёртовым упорством возделывал землю, вовсе не для рейтингов и славы. Он в тех песнях вырос. Они и составляли его суть. А рок-н-ролл… Ослепительный и прекрасный метеор на небе вечернем. Был, есть и будет. Равно, как и духовные песнопения – в них Пресли был особенно силён (благодушный смешок мироздания). И Ахмад Захир – тоже.
Да и не в Афганистане дело. Тут у нас своя боль и своя обречённость – ничто не повернуть вспять. Дело в том, что живём мы в огромном мире и столько в нём всего, что и не сосчитать. И важное для одних – другим не только не важно.
Но и более того – неведомо вовсе.
Как бы шагнуть нам за горизонт. Предрассудков и событий. Встать на холм повыше. Встать и оглядеться. Пошло бы оно нам на пользу? Нам всем? Полагаю, да.
Песни Ахмада Захира вы найдёте в инете, там есть всякое. Быть может, они вам понравятся, быть может – нет. Между тем, вы хотя бы будете знать – что составляет отдохновение усталой души для многих и многих миллионов существ человеческих вот уже пять десятилетий подряд. Он был не просто «иконой стиля» – он был, да и остаётся по сей день, песенной душой Афганистана. Там его знает всякий.
Странно, правда?
И как такое только может быть?
Август 1991 года.
Трудные дни.
Месяц кесарев.
Именно тогда ушёл Майк Науменко – решать свою собственную задачу без решения. Не оставив нам ни учебника по выживанию, ни подсказки на последней странице задачника для слишком умных. Да и так ли нужна нам та подсказка? Ведь есть тексты, и умеющий слушать, читать – да прочитает и услышит.
История лидера «Зоопарка», самого красного (и это не симулякр) из всех советских рокеров и самого забытого из них же – про всеобщее отчуждение самих себя, собственных сокровенных мыслей, озарений, собственного, выстраданного и прочувствованного всей кожей, следования пути. История предательства предназначения.
И тем она горше, чем больше проходит времени с августа 1991-го.
Август всегда страшен какой-то неведомой обречённостью…
Танки – это да.
Танки в Москве были.
И «Лебединое озеро».
И трясущиеся руки в прямом эфире голубого экрана.
Что делал в те дни Майк, уже давно утративший интерес и к жизни, и к музыке (глядя на происходящее) – неизвестно. Однако известно нам вот что: человек без великого голоса, тихоня и хилый интеллигент, мальчик из ленинградской семьи преподавателя ЛИСИ (отец, Василий Григорьевич) и работника библиотеки (мама, Галина Флорентьевна), все те «дивные изменения», что приливной волной затапливали и размывали страну – не принимал. Потому как не таких изменений и перемен ждал он. Не за такое «драл горло».
В тот день, когда ты решишь, что жизнь была напрасна,
Когда осыплются краски с картин на твоей стене,
Когда твои друзья уйдут, чтоб никогда не вернуться, —
Может быть, в этот день ты зайдешь ко мне.
Это «В тот день» из альбома 1984 года «Белая полоса». И нет причин усматривать в разборе текста попытки натянуть мир на самомнение: поэты на то и поэты – прозревать заранее, предугадывать загодя, впрок…
Ленинградский фотограф Андрей «Вилли» Усов родился в 1950-м в семье военно-морского офицера и историка флота В. Ю. Усова. Именно он, Андрей Вилли, сделал в самом конце семидесятых абсолютно пророческое – архаичное, как окно в прошлое, – фото Майка.
В знаменитой парадной с каминной полкой – улица Рубинштейна, 5.
И посреди барочной лепнины, посреди чёрно-белого архитектурного излишества и великолепия, мы созерцаем «дозоопарковского» Науменко, погружённого в каменный альков, в тяжёлом свитере грубой вязки – полная иллюзия средневековой кольчуги – с руками по сторонам, поднятыми нарочито высоко, возложенными на портики. Каждому рыцарю суждено однажды пасть на поле брани…
Это сейчас «Вилли» Усов – признанный мэтр. Фотоработы в галереях всего мира. Слава. Почёт. А тогда он начинал. Дружил с рокерами, делал обложки для альбомов, записанных на коленке. И тоже прозревал будущее.
Никаких аллюзий – реальность.
Вернее – прокол реальности.
Про Майка Науменко говорили: он жил, как жилось. Дышал, как дышалось. Так и пел. Так и тексты писал. Очень точно (пусть и неосознанно с точки зрения человека западного мышления) понимая краткость времени, отпущенного на безумные эксперименты и с народом, и с территорией.
Я читаю написанное, меня переворачивает, но и сделать с этим я ничего не могу. Понимаете? Что же такое можно сделать с правдой, чтобы не переворачивало?
Знаменитейший битломан Коля Васин (это над ним подтрунивали, что он единственный человек в СССР, который переписывается с Джоном Ленноном), фигура одиозная и одновременно трагическая, высказывался как-то: не искал Майк Науменко Бога в своём сердце – потому и сгинул безвременно. А сам Коля Васин – мечтал построить в городе на Неве храм Джона Леннона – ни больше ни меньше. И даже участок ему выделили силами сердобольной мэрии – в устье реки Смоленки, на Васильевском острове. И всё бы в деяниях и речах тех было бы и складно и хорошо, когда бы не сиганул Коля Васин 29 августа 2018-го с третьего этажа торгового комплекса. Якобы (со слов его друзей) оставив предсмертную записку о невозможности жить в стране, где никому не нужен храм – ну, вы уже поняли кого…
Выходит, и сам Коля Бога в душе искал, да не нашёл?
И выходит, в той «душной» прежней стране дышалось ему ой как полегче? Может, и храм бы там случился?..
А так – пережил Майка на семнадцать лет и два дня, но…
Куда ж с таким багажом – да в историю? Не умаляю. Всего лишь констатирую.
И, выходит, Майк Науменко, тихо умерший 27 августа 1991-го, пусть и при странных обстоятельствах (с людьми пьющими это дело нередкое), просто отошёл в сторону. Без пафоса и помпы, пропустив ярко раскрашенный гуашью до первого дождя паровоз «новых светлых времён и свобод», ясно обозначая линию своего внутреннего отсечения неприемлемой для него действительности?
Выходит, что и так.
Он ведь видел и «Лебединое озеро», и руки, трясущиеся отчётливо и в такт…
А забавно вот что: 20 августа 1991-го Муаммар Каддафи направил «Президенту Геннадию Янаеву, председателю государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР» письмо. Оно начиналось такими словами: «Мы рады поздравить Вас с Вашим смелым историческим деянием. Оно, мы надеемся, выведет СССР из смертельного кризиса, в который он ввергнут в результате широкомасштабного империалистического заговора, направленного не только против Советского Союза, но и против всех народов мира…»
Каддафи верил в Янаева, а сам Янаев в себя – нет.
Так и с храмом сами знаете кого сами знаете где. И вот было бы кому храм ставить – слов нет…
Науменко пал под ударами судьбы в том числе и потому, что это был его выбор. Пал, но не согнулся.
А вот другие просто согнулись.
Александр Кушнир, автор документального романа «Майк Науменко. Бегство из Зоопарка», приводит слова (из личной их беседы в 1996-м) барабанщика «Зоопарка» Валерия Кирилова: «Всем было очевидно, что наступили другие времена. Они не то чтобы пугали, они просто были другими. Сам воздух в стране поменялся, и было неизвестно, чем все закончится. Мне это очень не нравилось, поскольку я по натуре консерватор. Майк тоже был консерватор, и мы чувствовали, что это не те перемены, которых все хотели и ждали».
Это да, на первый взгляд – разговор с любимой. Где вы видели в текстах рока один только первый взгляд? Это разговор. Вернее – практически беззвучный монолог со временем и страной, потерявшейся во всеобщем массовом безумии. Это ментальный обмен мыслями с землёй, на которой стоишь ногами – не головой. С землёй – не с территорией!
Комната Науменко в коммуналке, его вечная неустроенность и жизнь странствующего по дорогам пыльным ваганта, невесть как попавшего в наше, в бывшее когда-то нашим, кривое и неустроенное время – лучшее доказательство внутреннего нестяжательства: пришло, ушло, забылось, затянулось небылью. И где и когда для таких, как Майк, случаются хорошие, прямые и правильные времена?..
Последние недели жизни Майк провёл в квартире Валерия Кирилова: здесь ночевал, здесь же и работал, спасаясь от неизбывного одиночества. Вот ещё из воспоминаний Кирилова, из его книги «Товарищ Руководитель „Зоопарка“»: «Майк стал работать на износ, сутками напролёт. Он поднимал меня ночью с постели и читал только что написанное. Иногда я слышал сквозь сон, как он рвёт стихи; выходя из спальни, я видел, как он сжигает в камине целые кипы бумаг. Сколько он всего уничтожил тогда! „Зачем жечь, потом доработаешь“, – как-то заметил я ему. Он удивлённо посмотрел на меня и грустно сказал: „Потом не будет“».
Вот и строчки из песни «Сидя на белой полосе» пригодились…
Если спросите меня, кто у нас тут в СССР был самый рокер из рокеров – я отвечу, что Науменко. Другого не знаю.
Послушайте его вещицу «Ром и Пепси-Кола». Там всё есть – адова сырца (только с огня, в руках не удержишь) промозглого, рваного звука возвращения Элвиса в 1969-м, вопли почти полоумного по тонкому сценическому расчёту Литтл Ричарда, незатейливое себе самому подмяукивание Билла Хейли. Да и текст – безумное чаепитие в безумном мире.
Такие дела.
Камни приготовили?
Ну и молодцы.
Кидайте смелее, чего уж там.
Всё одно – промажете…
Довлатов и Янка родились с разницей в один день; он – 3 сентября, она – 4-го.
И каждый год на день рождения Довлатова Интернет забит Довлатовым и стонами по нему: «Ах! Вот уехал в Америку, сам, один, за двенадцать лет двенадцать книг! Такой человек, за правду жизни, лжи ни капли! Вы почитайте – время дышит с каждой страницы! А всё написанное в СССР просто запретил издавать! Какая фигура!»
Фигура как фигура.
Рослая разве что.
И меня обуревает тихая желчная ярость. Она страшнее всего, как и гнев бессилия… Помните, наверное.
С какого дьявола, думаю я, с какого чёрта лысого Довлатов значим до пены и белых глаз, а Дягилева, одним своим «Столетним дождём» кладущая мир на лопатки – почти забыта? Откуда дикая эта «культурология вопиющего большинства»? Что вообще в головах-умах происходит?
Нет ответа, братья и сёстры.
Бесконечный партер бесконечно безмолвствует.
Четвертого сентября 1966-го Янка родилась в Новосибирске, в мозговом центре Красной Империи. Тихий и книжный ребёнок – как тот Катерок из мультика – между домом и библиотекой с тихой песенкой внутри. Семья инженеров, год в музыкальной школе по классу фортепиано, потом самоучкой гитара, стихи, стихи – Цветаева, Ахматова, тексты Гумилёва и Платонова. Вы же знаете, что это за тексты – плотность смыслов, помноженная на плотность чувствования бытия. Так ведь не говорят словами – так ими живут.
Тихую девочку назовут первой рок-певицей СССР и представительницей сибирского андеграунда. Глупейшая формулировка.
Янка Дягилева – провозвестник, никем неведомый создатель точного и оттого почти забытого апокрифа. Ведь корёжит, корёжит и рвёт на части от чистого голоса. Посреди дыма и грохота войны с самими собой что слышали мы на излёте олимпийского десятилетия? Тотальную перестроечную пошлость. И ещё вот их – ангелов скорого падения нашего: ведь всё сами, умелыми ручками-крючками, с ласкою да заботой. И задумаешься – может, и хорошо, что не отсюда, с земли, предсказанное увидела?
Не была похожа на вудстокскую диву.
За её естественной, сквозь ткань обыденности проступающей красотой невозможно было уследить: девочка-увалень с длинными волосами и талыми словами осенними, насквозь прошитыми нитками светлых слёз.
Она стучала в оконце.
Никто не открыл.
В доме не метёном, не беленом, на овражьем боку притихшем, как и предсказал Высоцкий…
Что толку стучаться к неслышащим? Разве – успокоения ради? Но ведь слушали и слышали, только что мало и не везде. К тому времени «Гражданская оборона» осталась, верно, последним рубежом гражданской обороны. Не до убежищ было – всё больше под склады их метили, ждали лишь удобного случая.
И он представился.
Каждый август я вспоминаю про путч… Меня не отпускает? Страну не отпускает? Вас отпустило, братья и сёстры?
Если бы тем, кто Красную Империю строил, показали фильм про девяностые? Году так в 1950-м примерно? Били бы механика? Телеграфировали ли бы в Москву? Нет сценарного плана – за невозможностью события в принципе. Как и за невозможностью считать, подсмотреть реакцию тех людей. Да и как нам жить стало б после увиденного? В их взгляде?
Летов родился 10 сентября 1964-го. В Омске. Знатное место. Не для слабонервных из ночного клуба. И как они с Янкой встретились, и чем Егор её зацепил – не про то, не про ерунду. Про сердце и про то, что в сердце понамешано.
Егор Летов. Горлопан и провокатор. Воитель против гладкого, в бумажку хрустящую завёрнутого, атласной ленточкой перевязанного. Мне ли анализировать его творчество? Смешно… Только что по интуиции. Только что ползком продираясь сквозь чащу, до крови, до тёплых кровавых лохмотьев на ветках – дальше земля. Наша. А вроде уже – и нет.
Слушать «ГРОБ» вроде как и невозможно – мотают нервы с мозгами на моток колючей проволоки. А тогда зачем всё? Прижигание по живому. Очертил, послюнявив химическим карандашом, засыпал пороху в дырку в мясе, чиркнул спичкой, взвыл, хватив стакан до краёв – и в омут.
Утром – что Бог даст.
Или отступит, или отрезать.
Примерно так проскочили из Светлого в Темень.
Вот стоим. Оглядываемся устало. Дышим нервно и тяжело.
И Дягилева, и Летов сошлись для нас в сентябрях, чтобы червоной и ржавой осенью напомнить – деточки малые, тихонько сидите, хорошо ведите, волка не пускайте, думу отгоняйте злую…
Какой, к шутам, Довлатов?!
Какая хронология оконного бытия?!
Какой высокий стиль на плесени и опилках?
Люди.
Да вы что же это – в самом-то деле?
Или не братья вы и сёстры?
Или не разумеем больше по-человечьи, а лишь волчьим воем выть выучены?
Временем новым…
Пора брать билеты на поезд домой.
На вокзале жить вредно: подцепить можно всякое, еда не пойми какая… Да и мысли – всё сплошь через голову от уха до уха – электричка скорая с драными вагонами.
Пора брать билеты на поезд домой.
Не чемоданы похватав – двенадцать книг за двенадцать лет – а стихи, листочками вчетверо сложенными. Или даже их сложить вчетверо мы разучились? Не котомками, корзинками, с болонками, с подонками. Нет – перемётной сумой без дна: из неё и ГОЭЛРО, и все стройки, на чём стоим, достали. Включая, по случаю, и атомную увесистую дубину.
Что ещё сказать?
Зачем?
Янка и Егор всё сказали.
Всё сказали и ушли.
И нам – как отрезало.
Время – сшивать.
Я почти ничего не знаю о Цое – он и в жизнь мою пришёл только в 1993-м.
Не кидайтесь с вилами. Я попробую объяснить…
Давным-давно, в 1986-м, журфак МГУ стал для меня вполне официально альма-матер. Бытие, с точки зрения внутреннего ландшафта и климатического накала страстей, изменилось до неузнаваемости. И вот один мой сокурсник, тоже слегка сумасшедший на тему винила и только что вернувшийся из армии, выдал мне важную и не вполне тогда услышанную мной мысль. Или даже авторитетное суждение.
Я рушил ему мозг задачей в кратчайший срок изыскать рок-энциклопедию и всяких книжек «почитать про…» и далее по списку. Он увлёк меня от парадной лестницы в сторону знаменитого буфета и посреди адского культурологического гула изрёк: «Чувак! Ты не догоняешь. Не надо ничего ни о ком читать. Ну, если только релизы порыскать. Пойми, чувак – это ж иконы, а ты лезешь за икону – посмотреть, как оно сделано. Тебе какое дело – как? Вставляет? Слушай! Строй себе в голове миры. Улетай. Вскроешь упаковку, не зарадуешься. Ну, а так-то – в армии тебя подправят. Там тебе будет „Shake, Rattle and Roll“. Сейчас всё одно не поймёшь».
И я всё одно не понял.
В 1987-м призвался на Дальний Восток, в 1989-м вернулся. Мы снова с тем товарищем моим, теперь уже не сокурсником, встретились и отправились в пельменную у «Боровицкой»: «Двойная порция с уксусом и маслом, и сметану в стакане тоже».
И он у меня спросил:
– Как оно? Всё ещё хочешь поизучать тему? Что тебя в краснознамённой на воде держало, колись уже.
И я ответил:
– Слушай… У меня катушек несколько было, из дома присылали, так я народ «глушил» в Ленинской комнате – офигевали, но слушали. Рок-н-ролл там, всякое такое. Короче, ни хрена и правда знать не надо. Только звук – и сразу уходишь в нирвану.
И он мне, наставительно так, старше же на три года – в те времена благословенные – пропасть:
– Совсем ничего не читай про них, чувак. Особенно про Элвиса.
Особенно про всех.
И про Цоя – тоже.
Мы ехали на рыбалку. С моим лучшим другом Илюхой. В 1993-м. Вот тогда в машине и было «Кино». Вот тогда я впервые понял, считал смыслы – та печаль, что ниоткуда – она всегда в тебе и жила…
В каждый из дней ты знаешь – однажды придётся уйти. Дом останется стоять, Братская ГЭС продолжит давать свет, в книжных будут ловить новинки, с рук кто-то ухватит первое издание RCA VICTOR 1956-го в нулёвом конверте – тебя только не будет.
И пакет молока, рулька краковской, нарезной батон с корочкой перестанут быть обыденностью, станут запредельностью, ты растворишься и будешь «вроде жив и здоров…» – не здесь.
Такое не нарисовать, не вколотить в табличку: на фоне ровного дня, томного вечера вдруг накрывает волной – воздуха не хватает, нечем и неоткуда вдохнуть. Слёзы в глазах, душу выворачивает наизнанку. Что это? Зачем? Острее чувствовать жизнь, признавая полную невозможность понять – кто мы, что впереди, там, за окончанием планеты Земля?
Как бы нам уже отправиться в космос. Как в книгах фантастов.
Только и в космосе от себя не сбежишь.
Цой не даёт, никогда не давал мне возможности находиться в статике, пребывать в неподвижности – если он поёт, я должен идти, ехать. Буду стоять – меня разорвёт. На части. Отчего такое? Я не лезу рукой за икону. Я иду и еду – точно заведённый.
Такое время было адово – Цой отправился в путь в его преддверии, не дожидаясь обрушения фасада, крушения конструкций. Но он знал – так оно всё и случится: «Не видать ни черта…»
Не видать ни черты, за которой бездна. Ни чёрта – мы сами, бывает, пострашнее чертей исполняем всякое…
Вот тут я и услышал своего приятеля и бывшего однокурсника по-настоящему – что за дело тебе, чувак, красное или белое пил тот, кто поёт у тебя в ушах? Ты слушай смыслы, лови настроения, строй миры, ощущай сопричастность.
Что с того, с кем и из какой посуды он пил – тот, что цепляет тебя наповал: светофоров не видишь, каждую секунду рискуешь вне очереди в рай.
Что с того, кого заключал он в свои объятия, кого слал по направлению общеизвестному, кому переходил дорогу и кто переходил дорогу ему, кого проклинал и корил, кого боготворил он…
Что с того – что он просто жив или просто жил. Был человеком. Страдал и радовался до озверения полного, до скрежета зубов. По асфальту шоу-бизнеса.
И вот ещё что. Не вздумай захотеть поменяться с ним местами – не только следов, самого себя вовек не сыщешь. И так и надо. Чтоб неповадно было.
Бог отпускает жизнь. Её полноту. Её неизбежность. Водить рукой за телевизором, постером на стене? Можно попасть туда, в изнанку чужой жизни. Нет. Либо током треснет, либо рукой на гвоздь напорешься. Потому – купил альбом и слушай.
Мы обитаем в мире придуманном. Мы придумали много всякого. К примеру, любовь. Мы крутим её в фантики, клеим ей бантики, душим духами, гвоздим стихами… Хорошеет она с того? Да как-то кажется, что и нет. Как была любовь – любовью, так и осталась.
Повезло – есть.
Не повезло – займись садом своим.
Яблоки небесные для пропитания душ земных…
Я почти ничего не знаю о Викторе Цое – и это здорово мне помогает.
Слушаю – и слышу: да, уйти однажды придётся. Да, разворота и перестройки маршрута – не будет. Ведь если сейчас, прямо сейчас есть в твоём кармане пачка сигарет…
Он ушёл в дороге. Может, и сам став дорогой – туда. По которой мы…
Пятнадцатого августа каждого года я читаю новости и вспоминаю, что в этот день Виктор Цой…
Во все остальные дни – он для меня жив. И очень спокойно объясняет в каждой из песен «Кино»: «Просто слушай, чувак. Понимаешь? Просто слушай!»
Я слушаю. И пишу о музыке динозавров. О тех, кто на постерах на нашей стене. И отчётливо понимаю: «Многие знания – многие печали».
Много к чему были мы готовы в школьные годы в той стране, которой нет.
Много к чему: «ядерное противостояние», «два мира – два детства», «Валентин Зорин из Нью-Йорка», «бедные стали ещё беднее – богатые ещё богаче», «нерадостно на душе у простых американцев», «цепи апартеида», «кровавая военщина НАТО», «пентагоновские ястребы».
Это проходило и мимо, и через нас, шло по жизни ободряющим рефреном, не давало закиснуть, отпечатывалось в наших мозгочках. Как теперь стало понятно – навсегда, а тогда казалось, что на время.
Мы жили «на одной шестой части суши»; Фидель командовал непотопляемым авианосцем; нам удавалось на полном ходу, с дикими воплями, пугающими билетёрш кинотеатров, проскакивать все мосты, подожжённые «бурнашами». И как-то всегда было и ясно и понятно одно: если каждый возьмёт в руки камень и бросит его в океан – поднимется волна и смоет янки.
Так было. Так и осталось для всех тех, кто носил галстук (а ведь его гладить приходилось каждое утро) и, отдавая салют хором многоголосым (попутно отвешивая друг другу тычки), рапортовал: «Всегда готов!»
Летов родился в Омске, в 1964-м. И уж если у меня, лампового (1969 год выпуска), все перечисленное зашито в крови, то у него – и подавно.
Нам казалось, тем нам из Красной Атлантиды, что теперь такое невозможно, что слова, произносимые на майских площадях ежегодно – «неисчислимые страшные жертвы, принесённые на алтарь Победы» – они сильнее всех заклинаний мира.
Мы свято верили, что Красная Армия «несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед», если что – как молот по наковальне, сомнёт и расплющит любого врага.
Война может быть, она идёт постоянно и каждый день, об этом мы знали – но где-то там, не у нас. Теперь, мы это знали точно, точнее любого выученного урока: войны никогда больше не будет у нас. Мы жили в свете и сияющем пламени вечных огней Победы. Мы жили в непрожитых жизнях наших дедов и отцов – мы были наследниками поколения победителей. И каждый знал те строчки:
Егор Летов. Лета красного Егор. У Леты-реки берега крутые.
Я вдруг наткнулся на его альбом – на «Звездопад» 2002 года. Через двадцать с лишним лет после крушения Советского Союза Летов спел «На всю оставшуюся жизнь». Спел «Город Детства», «Луч солнца золотого», «Белое безмолвие». Много чего ещё.
Нерв там такой, в каждом треке, что невозможно слушать никак – только стоя. Потому что это то самое детство советское – отражённое в страшных и правдивых зеркалах времени.
И если Магомаев пел о победе тьмы над ночью, пел из времени великих свершений, пел так, что кроме любви в голове – ничего, и хочется мчаться сквозь дождь по полям, по бульварам, крича не пойми что небу и солнцу, пусть и скрылось оно за тучами на час-другой до рассвета, то Летов…
Послушайте. Холодно вам? Это ветры осенние. За ними идёт зима, и отвоевать солнце наше над нашими головами – только ещё предстоит. Не знаю, как он это сделал. Как-то. Как делал всё остальное.
Летов неудобен, неформатен, некомфортен, плохо продаётся, не слишком ярко блестит, вызывает нездоровую рефлексию, снижает сон и аппетит…
Что бы сказал, что думает сейчас об этом прочтении Владимир Семёнович? Как оно ему кажется, из сфер небесных – цепляет нас версия Летова? Переворачивает ли?
Летов говорил, что «Звездопад» был задуман задолго. Что он должен был быть двойным, а то и тройным. Что там думал собрать он и всё советское, от чего «сердца стук», и всё зарубежное или, как говорили во времена прежние, импортное. Советское собрал, а до импортного руки так и не дошли.
Это не о том, что правильно – вот, не надо нам их ничего. Это о том, что наше – чаще прочего разит наповал. Вот услышал, вот запомнил, вот ты другой человек. Какой, спросите, советский что ли? Что ли – советский.
Дело не в словах. Дело в том, что словами не выразить. «Звездопад» Летова – это мы над бездной. Это один долгий, как в тяжком сне, шаг: и кажется – не дотянуться, рухнем вниз. Но не бывать такому, дотянемся.
Нам не дадут вернуться. Да и куда мы придём? К победителям? И что они нам скажут? Как посмотрят на нас? Даже и думать о таком не хочется.
Билет у нас, у всех нас, в одну сторону – к Победе. Чёрт его знает, как Летов угадал-дотянулся до дня сегодняшнего, как сумел… Будто оглядываешься назад, в воспоминания, в прожитое. Оглядываешься поднабраться сил, вдохнуть до одури глубоко. А потом, закрыв глаза – в холодную воду, до дна. И оттуда – к солнцу, к свету.
Много пафоса? Нет, не особо. Много осмысления.
Особенно эту песню послушайте. Фильм помните, из которого она? Про санитарный военный поезд. Ну, найдёте: захотите – так и найдёте.
Вот же времена: сколько разговоров было, а они пришли – и будто и не готовы мы, а будто бы – и готовы. Как к жизни приготовишься? Она есть. Ты в ней есть. Мы в ней есть. Так и живём. Со «Звездопадом» в душах – как же он современен, точно сегодня в ночь его Летов Егор записал. Бывает, братья и сёстры, и такое.
Ночь.
Скажем, с 30 на 31 декабря 1962-го.
Ведь именно в это время, только на день позже, разворачиваются события в повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу».
А еще это день рождения СССР, того самого государства, споры о котором не утихают, да и не могут утихнуть. Отблески величия Красной Атлантиды лежат на всём, к чему мы прикасаемся. Нам они, бывает, и не видны отчётливо. Но глаз Бога не обманешь: сто лет со дня основания немыслимого и, казалось бы, невозможного – сегодня.
Это Лимонов. Это не я.
Хотя так-то под каждым словом подписаться готов.
Лист бумаги просто отпустите (что вы в него вцепились, как в снег прошлогодний?). Видите, он не падает и не распрямляется: всё работает, как и было предсказано, и все времена текут сразу и в одном потоке.
Сегодня у молодого научного работника младшего возраста, он же выдающийся и единственный инженер-программист известного на всю страну «НИИЧАВО», Александра Привалова самый обычный производственный день. Предохранители в его супермощном вычислительном «Алдане» перегорят только завтра, около двух часов дня. И только завтра, примерно в это же самое время, он узнает, что назначен дежурным по родному институту в самое страшное, самое ответственное и самое удивительное время – в новогоднюю ночь.
Что он там напевает себе под нос, прекраснодушный (в истинном смысле этого слова) Саша Привалов? А пусть бы и «Песенку о снежинке» из фильма «Чародеи» – не беда, что выйдет он на экраны через двадцать лет, в 1982-м. Подобное в «НИИЧАВО» даже и за чудо не считается – так, общие знания на ближний горизонт планирования событий.
Гагарин полетел и вернулся.
Достоверно известно, что ракеты наши будут на Марсе, и скоро.
Наука почти неотделима от магии.
Саша Привалов не видит надобности сканировать будущее год за годом. Ему невдомёк события 1991-го. Ему и во сне не приснится год уходящий, год 2022-й. Саша Привалов живёт и созидает в государстве вечном – в государстве, в той вечности длящемся. Не без проблем, это да. Не без дураков, это уж конечно. Не без показухи и зазнайства – такое для человечества строго обязательно.
Но.
В государстве, длящемся вечность.
Мы слишком рано похоронили никем даже и официально не отменённый СССР.
Думаете так просто, ради словца красного, Стругацкие накачали ночные коридоры «НИИЧАВО» нежитью всех мастей? Как же! Они, Стругацкие, видели Великую Отечественную своими собственными глазами, пережили блокаду и подарили нам после Победы блистающий мир Полудня.
Наступит он или нет, зависит только от нас.
От Саши Привалова такое не зависит. Он в мир Полудня идёт семимильными шагами. Для него тот мир – реальность абсолютная, и движение к нему есть истинное проявление внутренней силы. А главное свойство той силы – глубочайшее спокойствие.
Как смели мы похоронить СССР?
Искру короткого замыкания, задуманного Отцом Небесным?
Или допустимо предполагать, что некоторые события происходят вне его ведома?
Это очень самонадеянно и дерзко – такое предполагать.
Через двадцать лет после войны Стругацкие со своими жёнами сидели как-то вечером и чаёвничали. Борис, по своему обыкновению, с великим удовольствием грыз каменные, насмерть засушенные им же самим мятные пряники – другого способа их употреблять он не признавал с блокады. Покупал, выкладывал на тарелку и ждал, пока засохнут. Утверждал, что нет и не может быть ничего вкуснее на свете.
Так вот – четыре человека в комнате: две женщины, двое мужчин. Старшего, Аркадия, вдруг будто озарило. Он вспоминал, что понял внезапно: никто из них четверых не имел ни малейшего шанса выжить в войну. На каждого пришлось шансов умереть от голода, пули, болезни – с ой каким запасом.
Но они выжили.
Выживет и СССР.
Нежить в ночных коридорах – самое обычное испытание вечностью. Мы тысячи тысяч раз читали про такое в сказках и легендах. Герой должен дойти до цели. В этом смысл всего его существования. Он должен одолеть свой собственный страх, победить собственных демонов – прочие, что скачут и ярятся вокруг, – иллюзия, бешенство ума, уносимая порывом ветра фантасмагория.
Сто лет назад где-то очень высоко коротнуло. И на мгновение – потому как в масштабах вечности и вселенной сто лет и есть одно лишь мгновение – мир осветил свет того самого Полудня. И не беда, что после он снова погрузился во мрак – электрики сфер небесных работают, соблюдая по возможности все правила техники безопасности.
Терпение.
А ещё труд, труд и труд, как говорил кот Василий, обитающий вблизи Изнакурножа (он же изба на курьих ножках) на территории, подконтрольной известному институту.
Кот Василий, обитающий.
Не обитавший, заметьте.
Для настоящего нет прошедшего.
Для времени есть только время.
Перечитайте «Понедельник начинается в субботу». Выпишите себе в блокнот те строчки, что определяют саму суть столетнего молодого государства, временно перешедшего в состояние проекции возможного реального будущего. Это строчки о духовной сути людей, СССР созидавших. Пусть они не покажутся вам напыщенными – и люди, и слова.
Тогда так жили.
Тогда в такое верили.
Трудовое законодательство нарушалось злостно, и я почувствовал, что у меня исчезло всякое желание бороться с этими нарушениями, потому что сюда в двенадцать часов новогодней ночи, прорвавшись через пургу, пришли люди, которым было интереснее доводить до конца или начинать сызнова какое-нибудь полезное дело, чем глушить себя водкою, бессмысленно дрыгать ногами, играть в фанты и заниматься флиртом разных степеней легкости. Сюда пришли люди, которым приятнее быть друг с другом, чем порознь, которы́е терпеть не могли всякого рода воскресений, потому что в воскресенье им было скучно. Маги, Люди с большой буквы, и девизом их было – «Понедельник начинается в субботу». Да, они знали кое-какие заклинания, умели превращать воду в вино, и каждый из них не затруднился бы накормить пятью хлебами тысячу человек. Но магами они были не поэтому. Это была шелуха, внешнее. Они были магами потому, что очень много знали, так много, что количество перешло у них, наконец, в качество, и они стали с миром в другие отношения, нежели обычные люди. Они работали в институте, который занимался прежде всего проблемами человеческого счастья и смысла человеческой жизни, но даже среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чём именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же.
Я вполне готов принять шквал «критических замечаний» и потому уверенно скажу: СССР занимался проблемами человеческого счастья и смысла человеческой жизни. Да! С великими огрехами. И да! С величайшими достижениями. С истинными прорывами в области и силы духа, и силы ума.
СССР есть то, на что мы и хотим, да не можем всё ещё решиться. Это как турник во дворе: вот двор, вот турник, вот ты – каждый день проходящий рядом.
Не в зубоскальстве следует нам упражняться, рассуждая о «пустых мечтаниях советских фантастов, кроме прочего все идеи укравших у серьёзных западных писателей». Не в зубоскальстве…
Саша Привалов однозначно и безусловно «Алдан» починит, Новый год встретит с друзьями и сотворённым из воздуха шампанским, любовь свою найдёт и все обстоятельства затруднительные одолеет. Безусловно.
Но как?!
Услышьте, братья и сёстры!
Привалов идёт по коридорам ночного «НИИЧАВО», как хозяин по своей земле ходит! По своей! Земле! Кто-то там в облике скелета стонет в тёмных нишах? С капителей и колонн свисают сонмища кровопийцев-нетопырей? Бриарей сломал палец на восемнадцатой правой руке, а отставной вурдалак Альфред вместо чая пьёт из чайника всем понятно что?
Это проблема?!
Это для советского человека проблема?!
Надеюсь, вы понимаете.
Однажды, в обозримом будущем, мы завернём к турнику.
Сначала будет трудновато. Это понятно, форма потеряна и надо её набирать. А дальше – дело пойдёт. День за днём. Шаг за шагом. Быстро сказка сказывается, да не быстро то дело делается, но делается и получается хорошо. Как и положено в сказке, которая есть – отражение действительности.
Музыку к «Чародеям» (думаю, Привалов и про трёх белых коней себе под нос мурлыкал – как все физики-лирики) написал легендарный, другого слова не найти, Евгений Павлович Крылатов. Он родился в 1934-м, в рабочей семье, в городке Лысьва Свердловской области. В жестокие сталинские времена, так ведь принято говорить о тех временах.
А теперь вот что: музыка к мультику «Умка», та самая колыбельная медведицы, от которой всё внутри замирает, музыка к фильмам «Гостья из будущего», «Приключения Электроника», музыка к засмотренным до дыр «Трое из Простоквашино» и «Дед Мороз и лето» – это всё Крылатов. Список длинный, почитайте в сети.
Это всё Крылатов. Фамилия-то какая.
«Достояние республики» – тоже он.
Что сказать тем, кто помнит ту Республику?
Будем жить!
Привалов Саша, он же и каждый из нас с вами, всё погоревшее починит, «Алдан» в строй введёт, перезамкнёт цепи по-новому и надёжно.
Миру Полудня быть.
СССР здравствовать.
Такая вот историческая реальность.
Протяжённая во времени.
Их украшали кусочками ваты, стреляными гильзами, погонами и патронами, папиросами, склеенными из обрывков бумаги силуэтами парашютов и танков. Этикетками ленд-лиза. Фотокарточками любимых – кого, быть может, в те дни и часы не было уже и в живых.
На них зажигали огарки довоенных свечей.
Их освещали дымным светом коптилок.
Нет в мире силы, способной отвратить человека от духа праздника. Жесточайшая война и близкая, в каждый миг возможная смерть не властны над страстным желанием счастья – вопреки всему, вопреки и войне, и смерти.
Каждый год наряжая ёлку, погружаясь в декабрьскую атмосферу приятных забот, вспоминайте об этом. Вспоминайте, что были и такие в истории Отечества нашего новые года, от повторения которых да убережёт нас воля небес и ход истории…
Мосгорисполком дал распоряжение готовиться к проведению детских новогодних ёлок 13 декабря 1941 года. Столица по-прежнему была на осадном положении, хоть и шло наше контрнаступление, хоть и отбрасывали врага от стен города. Однако, невзирая на прифронтовой статус, власти в Москве объявили обязательным проведение новогодних ёлок для детей с 28 декабря по 9 января практически всеми действующими театрами, домами культуры и домами пионеров. Готовились как могли: силами военных привозили из ближнего Подмосковья высоченные ёлки, хлебопекарные комбинаты и кондитерские фабрики из всего, что находилось, пекли сдобу, делали разноцветную карамель, предприятия Моспрома из любого подручного материала мастерили игрушки. Вы и сейчас встречаете их в старых коробках родительских среди ваты и мишуры – наследство военного времени: парусники и стрекозки, самолётики и цветы, скрученные искусно из обрезков проволоки, странной формы шары, они же и лампы, только без цоколя, выдутые на Московском ламповом заводе.
Мандарины!
Каждому ребёнку полагались в подарке мандарины – абхазские жёлто-зелёные, кисловатые и невероятно душистые. Они всего сильнее напоминали о времени мира, который, казалось, исчез почти навсегда.
Музыку на детских праздниках обеспечивали не только штатные (да и что от них осталось – многих призвали на фронт) музыканты, но и полковые оркестры, фронтовые агитбригады. Все те, кто оказывался рядом и был готов с комком в горле петь и играть – хоть тебе гармонист с трёхрядкой.
Каково им было? Тем взрослым? У всех ли к тому времени уцелели семьи, все ли знали, где их родные, могли ли они послать им весточку?.. А жизнь продолжалась, она требовала от всех не сломленных духом жить, не оглядываясь назад, не задерживая дыханья – миг становился в те дни ценнее вечности, и секунды счастья куда как верно перевешивали любые сокровища земные.
Те сокровища, кто что мог, москвичи несли на пункты сдачи драгоценных металлов – в помощь фронту. «В едином порыве!» – это и сегодня не пустые слова для многих, а в те дни… И, что важно особо, государство всеми силами показывало: за каждый клочок мирной жизни будем биться до последнего. За неделю до Нового года Совнарком СССР постановил перенести день отдыха с воскресенья 28 декабря 1941 года на четверг 1 января 1942-го – а могли же и просто отменить.
Это как знать о неминуемой схватке, страшной и смертельной – той, что случится короткое время спустя. Случится она здесь, у порога дома твоего. И всё же – ты будешь ставить свечи на стол, доставать лучшую посуду, готовить всё, что только в запасах нашлось, и накрывать стол. Кому к тризне, кому к счастливому избавлению и всем без исключения – к единой, на всех одной Победе.
Как они жили?
Как радовались? Как выжили и победили?
Вот бы о чём подумать нам.
Дети – всегда, и нечего нам тут возразить – заложники деяний взрослых. Сколь угодно можем мы объяснять им и себе: «Такое было время. Так было надо. Мы не могли по-другому…» Легче от этого на душе не становится.
«Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»
Дети Страны Советов в Победу верили. Веровали в неё. Бывало, что и посильнее взрослых. Вера детская в чудо и справедливость – несокрушима. Быть может, их молитвами мы и победили тогда. Быть может, именно поэтому в самые страшные дни Великой Отечественной взрослые мужчины, стоявшие у руля государства, иногда принимали решения, идущие в полный разрез с казалось бы «железной логикой» момента, с неумолимостью военного времени.
Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Андрей Александрович Жданов, человек ответственный до крайности и необычайно скромный в быту, снабжение блокадного Ленинграда отслеживал ежедневно и ежечасно. Он, собственно, и жил в кабинете, и все решения по экстренным – тем, что не укладывались в обычную логику – поставкам принимал сам. Декабрьские яблоки (были они летними, это везли их по Ладоге в декабре) Жданов пропускать отказывался: городу нужны были в первую голову мука и жиры: «Только перевыполнением плана, только сверх нормы поставки». Обмануть (слово неподходящее – простите) Жданова было невозможно. И потому план перевыполнили, яблоки повезли белым днём и даже довезли до города. Жаль, разбомбили их практически прямым попаданием, и сладкий яблочный снег можно было собирать руками и есть…
Бывает горе, тяжкое и безысходное.
А бывает такая беда, что и дышать нет сил.
Ленинград дышал.
Жил и боролся.
Ленгорисполком принял решение о проведении детских новогодних ёлок 24 декабря 1941 года. Напряжением всех сил – а сколько их было, не мне вам рассказывать – собрали продовольственные резервы на праздничные обеды и подарки. С прямым указанием не вырезать в день посещения праздника квадратик из карточки на обеды. Военные привезли, уж как и где добыли, тысячу ёлок – самые красивые и рослые отдали в дома пионеров, театры. Ёлочки поменьше везли в бомбоубежища – там было безопаснее и надёжней.
Первоначально обозначили для празднования один день – 1 января. Но потом, каждый следующий день вырывая у войны, старались провести кто сколько мог – ещё два, три, четыре праздника.
Воспоминания ленинградских детей читать невозможно, не хватает на такое дыхания, но делать это необходимо и лучше бы – каждый год, в дни декабря.
Как дети приводили себя хоть в какой-то порядок, совершенно неожиданно получив от почтальона или посыльного приглашение на новогодний праздник, настоящий отпечатанный билет! Как дети мылись – не так, как мы моемся каждый день божий – в промороженных квартирах, высовывая из многослойной одежды по очереди то одну, то другую руку. Как терпеливо смотрели представление, ежеминутно думая о праздничном обеде. Как съедали половину, а что можно было взять с собой, несли родным.
Нам всё одно этого не понять.
Так хоть бы попытаться.
Каждому маленькому ленинградцу полагался в подарке один мандарин. Жёлто-зелёный, пахнущий будущей жизнью, учёбой, созидательным мирным трудом. Хотя бы один мандарин, но каждому. Иначе быть не могло. Даже в умирающем от голода и холода городе. Даже в аду, устроенном бесноватыми городу – колыбели Революции.
Каждому маленькому ленинградцу.
Мы знаем пять фамилий тех, кто вёз мандарины для ёлок блокадного Ленинграда: Максим Емельянович Твердохлеб, Семён Ильич Матека, Михаил Васильевич Ляпкало, Василий Иванович Сердюк и Александр Павлович Бойкин. Жданов лично дал распоряжение на этот рейс – вне графика, пропуская вперёд растительного масла и боеприпасов.
По локоть кровавые большевики.
Так надо понимать картину исторической правды.
Повторять известное – иногда надо. Колонну обстреливали, и жестоко. Немецкие асы – главные в мире сраженцы с мандаринами. В полуторке Максима Твердохлеба насчитали сорок девять пробоин, да и у остальных было не меньше. На лютом морозе с выбитыми стёклами они довели машины до города и пальцы им разжимали с великим трудом, буквально отрывая от разбитых рулей. Как можем мы не верить очевидцам – подержите-ка на морозе да хоть бы и палку, намертво схватив её руками хотя бы на полчаса.
Говорят, многие мандарины были с дырками от пуль. Говорят, самые маленькие из гостей ленинградских ёлок говорили: «Смотри, выросло с дыркой!»
Там тоже были музыканты и артисты. Безвестные по большей части, не народные, не прямо вот герои. Многие из них не пережили той первой блокадной и самой страшной зимы. Они пели, как и положено, звали Деда Мороза и Снегурочку, как и положено, дарили подарки – вручали торжественно. Маленьким измученным детям с прозрачными от голода лицами, тщедушным подросткам, больше похожим по весу и силе рукопожатия на маленьких детей…
Вы знаете эти истории, вы же не можете их не знать.
Как ёлку в ленинградских квартирах рисовали на обоях, набивали в стену гвоздики, вешали на них игрушки. Как нередко находились в коробке с игрушками прошлогодние конфеты (было такое – вешали на ёлку конфеты, и не по одной, помногу) и какое это было счастье. Как те найденные конфеты делили поровну на всех и торжественно съедали в полночь.
А в каких-то коробках не было прошлогодних конфет. А в каких-то домах не было тех квартир, где когда-то на антресолях лежали коробки с ёлочными игрушками.
Город бомбили. Дома в нём разрушались, превращаясь в груды щебня, практически каждый день.
Нет Ленинграда. Почему? Почему нет на карте России города Ленинграда? Я не могу понять.
Нет и Сталинграда. Надо ли рассказывать, какие там были ёлки? И сколько осталось там домов с квартирами и коробками новогодних игрушек на антресолях?
Я не про слёзы вечные. Я про память.
Если мы не можем осознать степень мужества и воли тех поколений – и взрослых и детей – может быть, мы хотя бы раз в год, в декабре, будем вспоминать об этом?
Хотя бы один раз в год. Но непременно каждый год.
Помните открытку наступающего 1945-го? Известнейшую. С такими словами, что дрожь по телу до сих пор и каждый раз? Вы же не можете не помнить?
Всем, кто боролся и жил, посвящается…
Всем музыкантам и артистам детских праздников новогодних – жестоких и святых военных лет.
Всем детям Советского Союза.
А ведь всё когда-то пройдёт. И тут хоть об стенку бейся – время вспять не повернуть. Тогда что оно даёт нам – утекающая сквозь годы и пальцы неуловимая, неосязаемая и между тем предельно точная субстанция?
Лет двадцать с лихом назад примерно перед самым старым Новым годом я оказался на Воробьёвых горах. Ближе к полуночи. С компанией. И повалил снег. Я такого снега никогда раньше не видел. Она валил крупными хлопьями, он выбелил всё вокруг в пять минут, а потом принялся ещё того пуще.
Мы ринулись к реке. Кто бывал, знаете – там лесопарк, поляны, фонари в метелистой мгле. Красиво. И вот на одной поляне мы, не сговариваясь, кинулись лепить снеговика. Я и снеговика никогда такого не видел. Он был не просто огромен – устрашающ. Мы и сами в снегу были по уши, вымокли, но остановить нас было невозможно. Мы тому снеговику и шапку свою отдали – нашлась одна лишняя в кармане – и нос ему соорудили из мандарина. Снеговик получился совершенно геройский. Из чего-то ведь сделали и глаза…
А снег всё не унимался. И в какой-то момент я выпал в параллельное пространство, меня будто бы и не стало вовсе – только белым-бело вокруг и дух морозный и ветер в голове. И снег. Он стирал прошлое, смешивал времена и годы, он растворял нас в себе и отворял нам двери.
Невозможно выразить словами. Это был предельный, детский восторг. Мы и хохотали, и катались по той поляне. А потом устали и поехали по домам. Хорошо, что ничего у нас с собой не было, только возраст. Было нам лет по тридцать. Совсем взрослые мальчишки.
Знаете, чудо очень даже просто спугнуть. Оно робкое, так-то. И вот без дополнительных стимуляторов пузырьки радости и счастья, что надувают тебя, точно шарик воздушный, ощущаются лучше всего.
Да. Точно. Мы поехали по домам. На такси. Машины еле ползли. Было достаточно времени на подумать. И я поймал за хвостик то, что крутилось в моей голове, пока предавались мы с отчаянной лёгкостью детским забавам Зимы. Я поймал снег. И голос Никитина. Всё сложилось именно тогда. Невозможность вернуть детство. Невозможность вернуть отца. Невозможность перепрожить прожитое.
Как электрический ток, но не удар – медленное разгорание мощной лампы – маяк внутри. И я тихонько пел, не обращая внимания на водителя и его радио. Две песни пел вперемешку, вот уж не подумал бы никогда, что так можно…
Дома меня накрыло окончательно. За одну ночь я впервые по-настоящему посмотрел и «Иронию судьбы», и «Старый Новый год». По-настоящему – это как? Это когда прожил вместе с героями. Конечно, растасканные на цитаты смыслы долгие годы крутились в моей голове, но не было осознания.
Вот Никитин соединил, замкнул цепи. Его мелодии. Стихи Пастернака.
И тут дело совершенно не в Никитине и не в Пастернаке.
Не знаю, в чём дело.
В снеге.
Который каждый однажды проживает через себя и насквозь.
Смысл огромен. Кажущаяся снежная круговерть, хаотичная, на наш взгляд, есть жизнь наша. Мы летим и спешим, встречаемся и соединяемся с кем-то ранее неведомым, после ложимся на землю, чтобы однажды стать водой, питающей траву и деревья.
«Кто думает, как жить лучше, а кто как быть лучше…»
«Нищему пожар не страшен…»
«Господи, как скучно мы живем! В нас пропал дух авантюризма! Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам; мы перестали делать большие и хорошие глупости…»
Новогодняя ночь, очередная, и даст бог каждому из нас – не последняя, подошла к концу. И Новый год, и старый Новый год – всё уже в прошлом.
Так о чём мы думаем сейчас? Выросшие из игрушек и мишуры дети? О будущем празднике. О будущем сверкающем торжестве.
Мы неисправимы.
Мужчины вообще неисправимы.
Живём себе мечтами да идеалами.
Мечтами и идеалами.
И снова придёт зима.
И снова пойдём мы добывать ёлку и счастье.
И ту единственную, без которой ничего нам в жизни не надо.
Ёлка в Кремлёвском Дворце съездов, а того раньше – в Колонном зале Дома Союзов. Звучит-то как! Огромные подарки – красные Царь-колокола и Спасские башни, звёзды и волшебные фонари. Мороз – хватай за нос, скрип снега под валенками и сапожками, шарфы до носа, смех и предвкушение праздника. Варежки на резинках, и всё равно – дорога усеяна «потеряшками», которые вязали мамы и бабушки. Толпа в гардеробе, суета и торжественная высь сводов. Невиданная, неимоверная Ель Всех Елей – до неба, до звёзд!
Рубиновый свет кремлёвских пятиконечных.
Советский Новый год для самых счастливых в мире детей, рождённых под звездой Страны Советов.
Тридцать первого декабря 1936-го явлен был миру советский Дед Мороз – Михаил Гаркави – талантливейший конферансье, великолепный актёр, мастер импровизированной шутки. Товарищ Сталин товарища Гаркави утверждал лично.
И товарищ Гаркави не подвёл.
Мало того, что любим он был детьми; мало того, что именно он произнёс впервые на всё страну (радиоточки – помните такие?): «Ёлочка, зажгись!» Так ещё и будто бы жил в нём истинный дух настоящего Деда Мороза. Того Мороза-воеводы, что вечно «обходит владенья свои» и непомерной силой творит невозможное:
Потом была война.
Но и в войну Михаил Гаркави не оставил свой пост. Кроме того, постоянно выступал на фронте, в театральных агитбригадах. Бывал под обстрелами, всякого повидал. Его снежная вахта длилась десять лет. В 1946-м он передал волшебный посох Сергею Преображенскому.
Преображенский был великий кукольник, ученик и соратник Сергея Образцова, выдающийся писатель, педагог и драматург.
Именно он выстроил празднество Нового года по всем советским канонам. Да, да! Много ли вы о том задумывались в детстве? Вот вас встречают шутками-прибаутками. Вот зовёте вы Снегурочку или вместе со Снегурочкой зовёте Деда Мороза. Вот приключаются странные коллизии, всё торжество под угрозой, а сомнительного вида и нрава существа чинят Деду Морозу и его помощникам разные пакости. Вот вы в напряжении, вовлечены в действо! Страшно и весело! И – развязка! И вспыхивает нездешними огнями ёлка, и так хорошо и светло на душе, что не поделиться мандарином с другом – грех великий, и нет тому прощения.
Год 1961-й – в Москве торжественно открыт Кремлевский Дворец съездов. В полном соответствии с лозунгом «Всё лучшее – детям» главная новогодняя ёлка Страны Советов переезжает сюда, приобретая высочайший статус государственного действа первостепенной важности. Мы в космосе, мы первые везде и во всём. И потому выбор «главного советского Деда Мороза» осуществляется более чем придирчиво.
Дело решит кино!
В 1964-м на экраны СССР выйдет «Морозко», где роль Деда Мороза (он же Морозко) сыграет выдающийся актёр Александр Хвыля. Сам фильм растащат на цитаты, а свекольные щёчки наипротивнейшей «Марфушечки-душечки» станут эталоном плохого макияжа. Так-то! Не без назиданий!
В образе Морозко Александр Хвыля столь органичен, дети узнают его и в лицо, и по голосу – Морозко же! Встречают так восторженно, что нет никаких сомнений – это и есть сам Дед Мороз. И повадки те же самые: величественный, басистый, голосистый, крепкий, словно кряжистый дуб. Начальство от культуры было довольно. Сам же Хвыля говорил (снова Некрасов – куда мы без него), что перед выходом на сцену в голове его проносились строчки, от которых перехватывает дыхание у всякого, кому люба русская зима:
Не обойдём вниманием вот какую присказку про Александра Хвылю – был он человеком в солидном возрасте, новшества не одобрял и потому, как мог, сражался с радиомикрофоном. А тот однажды всесоюзному Деду Морозу отомстил. Закончив выступление на сцене и пожелав счастливой детворе всех благ, Хвыля удалился за кулисы и пошёл побродить по запутанным коридорам Дворца съездов. Попутно себе под нос рассуждал о превратностях судьбы, сумбурности творческого процесса и недугах, всё больше дающих себя знать.
Голос Деда Мороза словно по волшебству витал под сводами, никто ничего не мог понять, а техники всем составом ловили товарища артиста. Впрочем, лишнего сказано не было. А вот на здоровье Дед Мороз – Александр Хвыля жаловался не зря: к самому концу шестидесятых его нет-нет, да и подменял временами «молодой» стажёр, советский Дед Мороз номер два – Роман Филиппов. Тот самый – «зачем Володька сбрил усы», «вылитый Володька Трынкин», «будете у нас на Колыме – милости просим», а ещё – Камнеедов из «Чародеев». Подменял, надо сказать, самозабвенно, даже вызывая у Александра Хвыли некоторую профессиональную ревность. Впрочем, Хвыля понимал: годы берут своё, и в 1972-м передал волшебный посох Роману Филиппову окончательно и бесповоротно.
Филиппов с ролью сжился накрепко. Она стала для него главнейшей. Двадцать лет отдал он созиданию детского, самого чистого и самого неподдельного, счастья. Надо ли говорить, что обожали его и родители, особенно папы. Сколько бутылок коньяка и шампанского было доставлено Деду Морозу – Филиппову за кулисы, не смог бы посчитать и всемогущий Госплан.
У всего есть начало.
Есть и конец.
Последнюю свою ёлку, так уж было уготовано судьбой-злодейкой, Роман Филиппов провёл в январе 1992-го… Рухнул Союз, а вместе с ним, вместе с его историей, ушла в прошлое и советская кремлёвская ёлка.
Говорят, на самом последнем представлении того мрачного января ведущий трагически ошибся. Вместо традиционного «Дед Мороз не прощается с вами» произнёс слово «прощается». Видимо, такова уж была та роль советского Деда Мороза, что предел ей лежал в исторических границах Красной Империи – 18 февраля 1992-го Романа Филиппова не стало.
Бросьте!
Утрите слёзы колючей, обросшей ледышками, варежкой-«потеряшкой»!
Всё ещё вернётся.
Какие наши годы.
«Ёлочка, зажгись!»
Страсть как люблю готовить.
Вот просто невозможно как люблю.
И тут вспоминается, в преддверии ясно какого праздника, советское беззаботное детство со всякими застольями. Вспоминается тот самый вечный, в чугуне томящийся гусь. Или – того страшнее, жареный-запечённый! И что? Ел я того гуся в детстве? Боже упаси. Ел сосиски, макароны и прочие полезности. А от гуся воротил нос, рот и всё своё естество. А вот взрослые – папы-мамы, бабушки-дедушки – ели и нахваливали, и яблоки из гуся, и чернослив из него же (бе!..), и всякое ещё другое. А я маленький под столом думал про «яблоки гусёвые жирные»: фу-у-у! Да кто ж вспомнит, кто знает, что они туда клали. Такие были времена. Что было, то и клали.
В школе, опять же, наложились на детскую психику пионера чеховские «жареные гуси мастера пахнуть» и прочее гоголевское про «хребтовую часть телёнка, жаренного на вертеле» – у кого хочешь нервы сдадут. Литература. Важнейшее из кулинарных искусств.
Уж если и Зима-матушка готовкой не брезгует, то нам, детям её северным, краснощёким да румяным, сам бог велел!
И приключилась со мной история…
Несколько лет назад, перебирая старые фотографии, я решил потрясти семью новогодним небывалым гусем: «Как тогда! Когда деревья были большими, а сам я ничего не соображал и никаких гусей не ел!» И тут же мне и подкинули в древнем журнальчике удивительный рецепт «запечённого холмогорского гуся» (а ведь знал я и без рецепта – что к чему). И я, наивный, в рецепт тот поверил. Но на пути к славе поджидали меня трудности.
Сыскать холмогорского гуся оказалось непросто. Паспортов гусям не выдавали, прописку смотреть было негде. Люди, гусями на рынках торгующие, все как один на мой вопрос: «Холмогорский?!» – отвечали: «Только из Холмогор сам пришёл! К тебе лично пришел, брат! Огонь-птица! Бери!» Глаза продавцов подозрительно бегали, есть жар-птицу я не был готов.
Искомое нашлось в подмосковном посёлочке, где я оказался совсем уже случайно, навещая друзей числа 25 декабря. Дородная тётенька фермерской закалки продавала со скромнейшего ящичного прилавочка всякую заманчивую птицу. И был среди той птицы один гусь – огромный, как моё желание кулинарного подвига. Я решил, что он из Холмогор. Спросил аккуратно о своей догадке, тётенька уверенно кивнула и улыбнулась так, что в голове пронеслось ночным экспрессом: «То кум до кумы судака тащит!»
Двадцать девятого декабря гусь был поставлен на медленное оттаивание, тридцатого рано поутру я за него принялся, врубив на полную альбом Ray Charles – «The Spirit Of Christmas», 1985, Columbia Records. Где просто полный конец света от одного только «Rudolph The Red-Nosed Reindeer». Я прикинул, что старина Рэй мне поможет и дело быстро пойдёт в гору. Какая наивность… Детям было по четыре с хвостиком – они с замиранием смотрели на мои приготовления, окончательно переселившись на кухню. Мне мерещились мишленовские звёзды, я был на пике своего могущества.
Чёртов гусь не лез ни в одну кастрюлю – сначала его надо было отварить чуть не в белом вине с миллионом специй. Я полез за тем, что «не достают никогда» – за ведёрной кастрюлей. Рэй надрывался, джаз завывал, гусиные ноги торчали из воды, как обломки пиратского судна. Дети хохотали. Дух стоял, как от кондитерской фабрики, эвакуированной в грибо-засольный пункт. Ноги гусю я подрезал. Он нехотя улёгся «принять ванну», а после остывать и доходить, «набирая важные ароматы» (сутки отлёживаясь обмазанным всем подряд в холодильнике), поспевая точно к полудню 31 декабря. Когда честные люди, как известно, идут в баню. А все остальные, кому звёзды ресторанные мерещатся…
В два часа дня 31 декабря, при полном стечении народа в лице детей (прочие в этом ужасе не участвовали), я принялся в последний раз натирать гуся, который и так выглядел после всех массажей и ванн совершеннейшим атлетом.
Атлет был нафарширован, как надо, и отправлен в духовку.
На душе у меня было неспокойно.
На иглу отправился Eddie Dunstedter – «Christmas Candy», уникальнейший альбом 1965-го, Capitol Records. Эдди Данстедтер, композитор и органист, однажды невероятно красиво перепрочёл все эти «I Saw Mommy Kissing Santa Claus», «Jingle Bells Bossa Nova» и «Let It Snow! Let It Snow! Let It Snow!». Как и многое другое из рождественских стандартов. Я верил – орган поможет. Мы одолеем гуся.
Между тем…
Судьба не лишена иронии.
Гусь пёкся и пёкся, и его «резиновость» не убывала и не убывала. Часы шли. Время близилось к вечеру. Я уменьшал, прибавлял, поливал, добавлял жару.
В девять вечера гусь всё ещё был атлетом. Стальные мышцы. Крепкий торс.
Чёртова холмогорская порода!
В одиннадцать я поставил его на стол. Он был тёмен от ярости и вовсе не таял во рту. Всю вину я возложил на отвар из «ста трав и кореньев». Я грыз холмогорца и в толк не мог взять, какого чёрта не был он засунут, предварительно нафаршированный и намазанный всем подряд, просто в духовку, в спасительной чугунине, на медленный огонь, на много часов безо всяких массажей и ванн.
И было бы всем счастье!
Меня утешали.
Мы выпили шампанского.
И нам стало хорошо.
Отвар я решился вылить только на утро первого числа.
Он был многокомпонентен, в нём могла бы зародиться разумная жизнь, но… С уходом отвара померкли и звёзды.
И, может, оно и к лучшему.
Ведь воспоминания детства не утратили своего волшебства.
А гусь… На красных лапках который. Гуси мне после удавались, и вполне. Без всяких там журнальных вывертов, по-простому.
И сладко замирает сердце – точно как от ложечки пломбира или от конфеты «с мишками».
Завтра Новый год! Завтра под ёлкой будут ждать подарки!
Помните, как это было?
Как прилипали мы к телевизорам? Как сопереживали Умке и Деду Морозу, никогда не видевшему лето? Лето!.. Что нам было лето?! Мы и зимой – с пунцовыми щеками, мокрые, словно коники, счастливые и голосящие на весь белый свет!
«Завтра Новый год, братцы! Ур-р-ра-а-а!»
И подкатывает к горлу комок, снежок, просто руки холодеют от воспоминаний. Что смеётесь? Смешно вам? Новый год на носу, а всё одно – хиханьки.
Праздники – дело серьёзное.
Тут нужно с умом.
Вот, скажем, американцы. Которые в Америке – это прямо за огромной лужей – живут. Всякие у них «Let It Snow! Let It Snow! Let It Snow!», «Jingle Bells» и прочие «Rudolph The Red-Nosed Reindeer», что называется, из каждого утюга рождественского льются почём зря, днём и ночью, начиная с ноября! И все такие: «О-о-о-о! Это Рождество! Это наше культурное наследие!»
И в отрыв по магазинам.
А у нас?
А мы?
А наши песни где – проверенные, зимние, наивысшей выдержки и качества?
Помните? Захотелось вам, хоть бы и на часок, в благословенный 1969-й?
В тот год вышли на экраны СССР два знаковых мультфильма. Первого января по центральному телевидению показали мультик «Дед Мороз и лето» – какой-то запредельно дерзкий, ироничный сюр. А всё рассказывают умники про «советский нафталин»… С яркими персонажами, больше похожими на карикатуры «Крокодила». И сам Дедушка, и присматривающая за его хозяйством чета белых медведей (вот где образцовая семейная парочка – посмотрите – глаз не оторвать), и лихой водитель самосвала с коронным «Ну, артист!» – все хороши до невозможности. И даже злокозненная ворона лихоимская, Деду Морозу высказывающая наглым тоном работника ЖЭКа: «Темнота! Лета не знает! Эх!» – тоже хороша!
Это не просто мультик – это же манифест! Познавания мира через призму личного опыта, и притом кем? Дедом Морозом! И моль чуть шубу у него в сундуке не слопала. Хорошая такая моль, со стрекозу размером. Очень смешно. И так по-домашнему. Уютно. Детки хороводом вкруг милейшие.
Понимаете, куда клоню?
В музыкальную сторону.
Двадцать третьего декабря, уже в конце благословенного 1969-го, советской детворе представили «Умку». И песни из него, и фразочки «несносного ребёнка» – белого медвежонка вроде: «А мне попадаются одни тюлени и ни одного мальчика…» – стали крылатыми. Может, и потому, что музыку ко всем упомянутым мультикам написал Евгений Крылатов. Если уж прикоснулась к чему рука гения…
Сколько Крылатов сделал прекрасного для мультипликации, для кино! Какие там мелодии, какой запал для души.
Ещё волшебное продолжение в 1970-м вышло – «Умка ищет друга».
И сладко замирает сердце – вовсе не от джинглбелсов.
И я вам того больше скажу: у нас джинглбелсов – достаточное количество припасено. Вот прямо верные полсотни – зимних, праздничных, ёлочных хитов. Дело за малым – вспомнить. И почаще записывать на всякий новый лад и манер. За лужей такое не считается зазорным. Там песенки про оленей и зайчиков, что с Санта-Клаусом дружбу водят, распевают все подряд. И считается таковое хорошим тоном.
Жду не дождусь, когда увижу на прилавках магазинов гору новогодних альбомов всяких модных звёзд с новогодними песнями из моего детства. Скажете: «Опять динозавры лютуют…» А джинглбелсы, по-вашему, в прошлом году осенью написали? Прямо все и в один месяц. Там, поверьте, такой нафталин, что никакая моль ни в одном сундуке не выжила бы.
Так что берёмся за великое наше новогоднее наследие и творчески его перерабатываем! И поём.
Если что, это вот тоже зимняя, праздничная песенка – пересмотрите и удостоверьтесь самолично. А я пошёл учить слова – готовить номер для Деда Мороза. Иначе – какой тебе подарок, если ни стиха, ни песни?
А?
В этом-то всё и дело.
Есть слова, значение которых скрыто до времени и увидено и распознано может быть лишь на расстоянии. Так история, не столько по доброте, сколько по спиральности своего развития, даёт нам шанс – одуматься после дикого кутежа, прийти в себя после адского похмелья.
Вовсе не то, что поначалу видится и слышится, есть истина, которую оставили поэты и композиторы в назидание потомкам – нам с вами. А если Отцу Небесному было угодно соединить их, поэта и композитора, в одной семье – что это, как не провидение Божье? О котором принято говорить: «Всё это просто случайность».
От случайностей удобнее и проще прятать голову в землю. Впрочем, можно и в мокрый песок – в нём голове, особенно пустой, торчать устойчивей. Даже если не менее «случайные» обстоятельства сложатся так, что голову ту оторвёт от тела ветер вышеупомянутой истории, то и не страшно – случайность!
Просто случайность.
У неба просто случайностей, между тем, не предусмотрено.
И не бывает.
Стоял самый конец лета 1974-го – благословенные времена «равновесного противостояния двух систем». То лето уходило на излёт, и природа, расщедрившись, кратким мигом августовских блаженства и неги одаривала всё живое.
Николай Николаевич Добронравов и Александра Николаевна Пахмутова оказались в Беловежской пуще. Понятное дело, случайно. Фактически же – по приглашению первого секретаря компартии Белоруссии Петра Мироновича Машерова. Он почти год мягко и настойчиво (умел такое) добивался поездки самого знаменитого творческого и семейного союза СССР именно что в Беловежскую пущу, которую сам исходил вдоль и поперёк своими ногами.
Машеров что-то такое знал: деревенский, не в оранжерее рос – чуял биение жизни. И не только потому, что партизанил в Великую Отечественную и под смертью, а то и в обнимку с ней хаживал не единожды. Сердце было у человека – оно, если что, не у каждого случается. Вся эта история о том, как вечность расставляет фигуры – чтобы помнили. И человечеству остаётся лишь изумляться: «Никак не может быть такого!»
Может, правда, может, и нет – два дня Добронравов, запершись в комнате, писал стихотворение о пуще. Именно так – акт сотворения живого слова. Когда было оно готово, Пахмутова сказала: «Сложно и очень красиво, так просто на музыку не положить…»
И они уехали в Москву, и жизнь пошла себе дальше своим чередом. А Вечность – своим: ведь фигуры расставлены, время придёт, всё однажды случится.
Всё случится…
Я и раньше писал об этом: нам бы понять – мы живём в свете звёзд всё более и более удаляющейся от нас Красной Империи. Мы живём в свете великих деяний и великих, пусть так и не воплощённых идей. Добронравов, он как соль и совесть той эпохи – в каждом слове запечатана истина. Прочитай и повтори тысячу, десять тысяч раз – откровение придет. И придётся с тем откровением жить.
В нашем доме, в нашем общем огромном доме, которому нет, не было и не будет равных (если только не возьмёмся восстановить), под сенью родительского крова было совершено то, от чего отмыться удастся очень нескоро – Беловежские соглашения.
Беловежские соглашения, будь они прокляты.
Будь они прокляты.
Случись нам взглянуть в глаза Королёва и Гагарина, если бы они узнали о тех «соглашениях» – мы, наверно, сгорели бы дотла.
И от стыда, и в качестве справедливого возмездия.
С поэтами и музыкантами другое.
Поэты и музыканты не судят – они отражают собой наш внутренний, не знающий ни жалости, ни пощады суд.
Как. Мы. Могли.
Ну. Вот. Так.
Тридцать лет с тех самых трижды проклятых «соглашений».
И Добронравов, и Пахмутова день изо дня жили рядом с нами. Сознавая крушение не просто огромного корабля – цивилизационной идеи. Жили – и были к нам милостивы. Время от времени в эфире «популярных шоу» звучали их песни, и даже их комсомольские песни, и даже их песни про партию и Ленина. И все как бы слушали и как бы улыбались и как бы делали вид «мне нормально», а на лирических песнях, прямо по Пушкину, «роняли слёзки три».
А они, Добронравов и Пахмутова, слёзок не роняли и вида не делали. Потому что всегда, в каждый день и час свой, верили в написанное. Не отрекались. Не осмеивали. Не уподоблялись сворам «огоньковцев». И каково им было? Даже и думать не хочется…
«А можно всё исправить?..»
«Можно, только придётся построить всё заново…»
Мы живём в свете звёзд, и нам кажется – он будет литься с небес вечно. Но это не так. Всему положен свой предел. И тут страшный и простой вопрос возникает: а где свет наших звёзд? И таков ли он, что в нём смогут найти и силы, и прибежище духа наши потомки?
Месяца через три после возвращения из Беловежской пущи Александра Пахмутова вспомнила о стихах мужа и написала к ним музыку. Вот только единодушным решением они исключили из текста песни третье четверостишие Добронравова – оно показалось им слишком уж мрачным.
Пророчески мрачным, хочется сказать сегодня.
В нём – всё.
Пора начать всерьёз думать о свете наших звёзд.
Для тех, кто идёт следом за нами.
Не впотьмах же им блуждать, в самом деле. Хватит уже такого.
Силён Добронравов. А? Что скажете? Каждой строчкой силён. Говорят, умер. Говорят, на девяносто пятом году жизни. И я не могу никак такого понять, ведь умер – значит, ничего больше нет. Совсем. Только такое – не про Добронравова, не про вечность.
Да, вот ещё что. Клад нам оставлен – он ждёт только нас, и никого другого к себе не подпустит. Будет ждать сколько надо.
Время созидать свет.
Третье четверостишье нам в помощь…
Он. Слышите ли вы звук его шагов? Дым его сигары, подобно дымам храмовых курильниц, возносится к небесам – силам небесным не нужны переводчики: всё потребное распознают они по делам.
Каждый год, в каждый четырнадцатый день месяца июня возвращается он на землю – говорить с нами, пробуждать нас от сна. Отрубленные его и вновь обретённые кисти рук способны крошить железо – точно как крошим мы хлебный мякиш птицам певчим, – впадая внезапно в пророческое забытьё. Что мы там видим? Что открывается нам в безднах, ускользающих от мира материального? От тривиального мира, разложенного по полкам вдоль и поперёк?
Всё чаще имя его предаётся хуле. Всё чаще те, кого узнаём мы по раздвоенному змеиному языку, вешают ему на грудь таблички с надписью: «Кровавый красный изверг! Зверь Фиделя! Убийца детей! Вонючая коммунистическая свинья!»
Верный признак того, что крепнет его дух, прибывают его силы.
Мы научаемся любить тебя по прошествии времени, сдирая с твоего образа лак «идола левых». Ведь ты не идол – ты вечная реинкарнация жестокой справедливости. Как хорошо, как уютно было бы осознавать величие прошлого при свечах, с бокалом вина в руке – однако жизнь устроена совсем иначе. Вот ты обнимаешься с Гагариным. Вы оба излучаете свет, ваши улыбки так искренни – это 1964-й, это общество советско-кубинской дружбы.
Да не введут нас во искушение опаляющие разум софиты: вы оба – воины. И встреча с вами не сулит ни жизни, ни победы вашим врагам.
Кубинский революционер и советский лётчик-истребитель.
Вы оба – истребители тьмы. Её уничтожители.
Эта песня была написана в 1965-м. Куба прощалась с тобой. Всякому было понятно: дело не только в неуёмном твоём нраве – ты совершаешь свой путь. Что предначертано, будет исполнено. Знал ли ты, что никогда не вернёшься домой? Ответ очевиден: ты всегда шёл раз и навсегда выбранной дорогой.
Не имея возможности тебя остановить, Карлос Пуэбла, которого и тогда уже звали El Cantor de la Revolución, вложил слова прощания в само название своей песни – «Hasta siempre, Comandante!».
Ты написал прощальное письмо Фиделю, прощальное письмо своим родителям и своим детям. Отрывки – это всего лишь отрывки; как передать ими твою жизнь?
Фидель!.. моя скромная помощь нужна сегодня в других странах земного шара. И я могу сделать то, в чем тебе отказано, потому что ты несешь ответственность перед Кубой… если мой последний час застанет меня под другим небом, моя последняя мысль будет о кубинском народе и в особенности о тебе. Я благодарю тебя за твои уроки и твой пример, и я постараюсь остаться верным им до конца…
Дорогие старики!.. Многие назовут меня искателем приключений, и это так. Но только я искатель приключений особого рода, из той породы, что рискуют своей шкурой, дабы доказать свою правоту. Может быть, я пытаюсь сделать это в последний раз. Я не ищу такого конца, но он возможен, если смотреть на вещи трезво. И если так случится, примите мое последнее объятие…
Дорогие Ильдита, Алеидита, Камило, Селия и Эрнесто! Если когда-нибудь вы прочтете это письмо, значит, меня не будет среди вас. Ваш отец был человеком, который действовал согласно своим взглядам и, несомненно, жил согласно своим убеждениям… главное, будьте всегда способными самым глубоким образом почувствовать любую несправедливость, совершаемую где бы то ни было в мире. Это самая прекрасная черта…
Сколь значимые силы были брошены на превращение тебя в образ на футболке, в рюкзачный значок, в годный бренд для «умалишённой швали», но…
Тебя канонизировали не дельцы прилавков – у них в заложниках остался прах с твоих горных ботинок.
Народ вознёс тебя в храм своей надежды – это потому ты бессмертен.
Это потому у тебя новые и крепкие руки, и курить свои любимые сигары ты сможешь до скончания веков, ни на минуту не тревожась о лёгких – никакой «лак» не прилипает больше к тебе.
Однажды ты был тайно убит и тайно похоронен, но твои враги, желая уверить весь мир в безусловности твоей смерти, выставили твоё тело напоказ, сделали множество цветных фотографий беспомощного и неподвижного тебя.
Твои враги думали, что сумели с тобой покончить, думали, что банки с формалином и твоими отрубленными руками решат дело раз и навсегда.
А ты – упрямый и вездесущий, точно сахарный тростник на твоей родине, пробился из могилы, пророс на обочине взлётной полосы в Вальегранде и рассеялся по миру.
И нет тебе конца.
Простые люди приходят к тебе с молитвой – нет им нужды искать твой храм, можно обратиться к тебе в мыслях. Тело твоё покоится в Санта-Кларе, дух твой – повсюду. Они называют тебя «San Ernesto de La Higuera» – ради такого стоило жить и умирать. Они поют о тебе песню…
Те, кого узнаём мы по змеиному раздвоенному языку, убили бы и песню о тебе – но разве такое возможно? Такое невозможно, команданте Че. Такое невозможно.