Амстердам

12 мая 1725 года

Мария Дмитриевна Кантемир вальяжно откинулась на спинку мягкого французского кресла и с легкой, удовлетворенной полуулыбкой обвела взглядом просторную комнату. Помещение больше напоминало музейный запасник, чем покои знатной дамы: всё пространство было заставлено плотно сколоченными деревянными кофрами и ящиками.

Вон там, в углу, покоились футляры со скрипками и виолончелями. Великий мастер Антонио Страдивари, восьмидесятипятилетний старец, чьи руки, впрочем, еще не утратили гениальной хватки, с превеликим удовольствием продал русской княжне свои готовые изделия.

Свое путешествие Мария начала именно с Северной Италии, поставив цель методично скупать величайшие произведения искусства, в первую очередь — шедевры эпохи Ренессанса. Так что теперь по соседству со скрипками Страдивари в надежной упаковке отдыхали два полотна Рафаэля, три картины Джотто и другие бесценные предметы искусства. Стоили они, конечно, баснословно дорого, но казна, выделенная императором на эту культурную экспансию, была поистине колоссальной. Мария могла себе это позволить.

С тем же Страдивари сделка вышла крайне удачной. Выяснилось, что в мастерской залежались восемь скрипок и три виолончели — итальянский рынок был пресыщен, да и местные конкуренты с более дешевыми инструментами отчаянно наступали старику на пятки. Русская княжна выкупила всё разом, а сверх того оставила щедрый задаток на изготовление еще двадцати скрипок и десяти виолончелей.

Ждать выполнения этого заказа Мария, разумеется, не стала. Оплатив работу, она в спешном темпе пересекла Европу и прибыла в Амстердам. А в Кремоне, на родине мастера, оставила одного весьма навязчивого офицера из своего конвоя. Этот похабник в эполетах так рьяно и бестактно добивался её расположения в дороге, что в какой-то момент Мария была готова придушить его собственными руками. В итоге она изящно избавилась от ухажера, поручив ему «важнейшую государственную миссию» — надзирать за производством скрипок. Пусть поработает курьером, раз не умеет держать себя в руках.

Впрочем, в Италии Мария оставила и еще одного человека из своей свиты. Того, с кем она действительно обожала вести долгие, интеллектуальные беседы и с удовольствием делила дневные трапезы. Правда, как бы этот человек ни напрашивался составить ей компанию и вечером, ужинала княжна неизменно в одиночестве. Холодная, неприступная для всего остального мира Кантемир берегла свою пылкость и страсть лишь для одного-единственного мужчины на свете — русского императора.

Этим интересным попутчиком был Савва Владиславич-Рагузинский. Блистательный эрудит, хитроумный серб, который прекрасно знал Италию, бывал здесь не раз и оброс густой сетью полезных связей. Ему и карты в руки.

Мария была женщиной умной и уже неплохо изучила образ мыслей своего венценосного покровителя. Она прекрасно понимала, что искусство искусством, но Рагузинский выполняет в Италии куда более важные, тайные поручения Петра Алексеевича. Савва был опытным шпионом. И теперь, получив от государя четкие инструкции, блестяще разыгрывал свою партию.

И пока Мария Дмитриевна томилась в Амстердаме, ожидая вестей, в Италии кипела невидимая работа. На вечерние посиделки в резиденцию Рагузинского, словно мотыльки на свет, слетались весьма знатные представители великих северо-итальянских домов. Миссия Саввы изрядно взбудоражила местную аристократию, пробудив жгучий интерес к далекой, набирающей силу России.

В светлых умах итальянских патрициев начала зреть смелая мысль: а что, если в обозримом будущем использовать русского медведя, чтобы разжать железную хватку австрийских Габсбургов? Если не ради обретения полной независимости, то хотя бы для того, чтобы выторговать себе куда большие преференции и автономию.

Раскусив истинные мотивы блистательного русского эмиссара, итальянцы не стали закрываться. Напротив, они охотно, с заговорщицкими улыбками делились с Рагузинским ценнейшими политическими и военными сведениями. Незримая дипломатическая паутина плелась безупречно.

Она страстно желала как можно быстрее завершить свою миссию и вернуться в Петербург. Особенно теперь, когда до Амстердама докатились тревожные слухи, что русский государь лично отправится на войну. Вся Европа только и судачила о том, что Россия вот-вот получит тяжелую оплеуху от Крымского ханства, подкрепленного свирепыми ордами янычар…

Как же отчаянно Мария хотела находиться в этот момент рядом с ним — с тем единственным, кого поистине полюбила. Ей казалось, что еще четыре года назад она была без ума от императора — того, прежнего Петра, который одновременно и восхищал ее, и вызывал противоречивые чувства на грани отторжения. Пьяный, резкий, порой похабный… она все равно любила его. Но теперь! Каким стал Петр Алексеевич сейчас… Каким внимательным, глубоким и чувственным он умел быть, и как невероятно он изменился!

Вдали от него женщина мучительно томилась. Она в упор не замечала других мужчин, которые неизменно вились вокруг нее, куда бы она ни приехала. В Европе, несмотря на то что княжна старалась не задерживаться ни в одном городе дольше пары дней, ее уже успели прозвать «Ледяной русской принцессой». В кулуарах шептались: раз она столь красива и сказочно богата, но не позволяет ни одному кавалеру даже поцеловать свою руку, не говоря уже о большем — значит, сердце ее изо льда. Ну и, конечно же, с ней «что-то не так».

Деликатный стук в дверь прервал размышления любимой женщины русского монарха.

— Войдите! — позволила Мария Дмитриевна.

Она мгновенно подобралась, пересела на самый край кресла и грациозно, по-светски выпрямила спину.

На пороге просторной комнаты — в небольшом, но роскошном особняке, снятом в лучшем районе Амстердама, — показался князь Борис Иванович Куракин.

Еще один ухажер. Впрочем, этот хотя бы отличался дипломатичной ненавязчивостью. В свое время он лишь вскользь дал понять, что был бы весьма не прочь добиться ее расположения, но, натолкнувшись на холодную вежливость, черту переступать не стал.

Да и в целом, будучи послом России во Франции и находясь в Париже, хитроумный Куракин каким-то шестым чувством уловил масштаб изменений, происходящих в Петербурге. Ему хватило ума понять: на трон словно вернулся тот самый, молодой и невероятно деятельный Петр Алексеевич, который не мог прожить и дня, чтобы не выпустить указ, не вникнуть в чертежи или не поработать в мастерской.

А уж коль государь решительно бросил пить, заменив шумные ассамблеи изматывающей систематической работой — то, как правильно смекнул князь, нужно срочно соответствовать новому курсу. Иначе старые элиты, привыкшие к вольнице, утянут его на дно вместе с собой.

А рыльце у Бориса Ивановича, как и у многих сановников, было в изрядном пушку. В последние годы при Петре Великом мало кто не пользовался своим положением в личных целях. Вот и русское посольство во Франции тянуло из Петербурга средств куда больше, чем того требовала реальная дипломатическая работа. Теперь же Куракин спешил доказать свою безоговорочную преданность и полезность.

— Ваша светлость, — Куракин переступил порог и отвесил княжне глубокий, нарочито почтительный поклон. Так кланяются не просто равной по статусу, а особе королевской крови.

Не сказать, что Марии Дмитриевне это не польстило. Конечно, она не была лишена ни здорового женского тщеславия, ни амбиций. Если бы русский государь однажды предложил ей стать императрицей, внутри этой умной и целеустремленной женщины не дрогнуло бы ни единого сомнения — она с достоинством приняла бы корону. Но Мария была слишком мудра для того, чтобы когда-либо, даже самым тонким полунамеком, указать Петру на свои тайные желания.

— Будет вам меня «светлостью» звать. Но я ждала вас, Борис Иванович, — негромко произнесла Мария Дмитриевна. — Удалось ли вам добыть то, о чем столь настоятельно просил Его Императорское Величество?

— Да, ваша светлость. И, признаться, стоило мне это невероятных трудов, — Куракин присел в предложенное кресло напротив Кантемир. Он бережно положил на инкрустированный столик плоский прямоугольный сверток и принялся его разворачивать. — Казалось бы, пылится во французских королевских кладовых старая доска, до которой никому нет особого дела. Но я совершил оплошность: слишком рано и явно обозначил интерес русского монарха к этому творению. Французы тут же почуяли выгоду…

Слой плотной защитной шерсти упал на стол. За ним последовал мягкий шелк. И вот перед взором Марии Дмитриевны предстало творение великого итальянца, о котором Петр Алексеевич упоминал в своих письмах множество раз.

Княжна чуть прищурилась, силясь понять, что же с самого начала привлекло императора в этой не самой яркой картине. На первый взгляд, она не казалась чем-то значительно лучшим, чем те масштабные полотна Ренессанса, что Мария уже скупила для будущего Русского музея.

С потемневшего от времени дерева на нее смотрела женщина. В ее лице, в едва заметном, словно бы болезненном прищуре, читалась странная эмоция. Казалось, эта флорентийка либо безмерно тоскует, либо прямо сейчас терпит какую-то внутреннюю боль, готовая вот-вот расплакаться. А может… может, она просто сдерживает насмешливую улыбку? Это была Мона Лиза. Джоконда.

Мария медленно поднялась. Куракин, подчиняясь этикету, тут же дернулся, чтобы встать следом, но княжна властным жестом остановила его, приказав оставаться на месте.

Она обошла стол, посмотрела на картину под одним углом, затем перешла на другую сторону. Вблизи магия Леонардо да Винчи начала действовать. Мария все еще до конца не понимала, в чем кроется это волшебство, но оторвать взгляд от картины было невозможно. Глаза флорентийки словно затягивали зрителя в самую душу Джоконды.

— Я не представляю, откуда Петр Алексеевич вообще узнал об этой картине во всех подробностях, но она… она и впрямь великолепна, — тихо выдохнула княжна.

А вот Куракин, несмотря на то что обладал исключительным вкусом и слыл тонким ценителем искусств, в глубине души оставался несколько разочарован самой живописью. Зато он прекрасно понимал ее цену. Ему пришлось задействовать все свои дипломатические таланты, подкупить половину двора регента во Франции и выплатить за эту потемневшую доску воистину баснословные деньги.

— Я хотел бы просить вас об одолжении, Мария Дмитриевна, — осторожно начал Куракин, глядя в глаза фаворитке. — Я желаю, чтобы Его Величество знал: эта картина куплена не на казенные средства. Это мой личный дар моему монарху.

Мария Дмитриевна оторвала взгляд от Джоконды и посмотрела на посла. Губы княжны тронула тонкая, все понимающая улыбка.

— А вы поистине искусный плут, Борис Иванович, — мягко, почти ласково произнесла Кантемир. — Можете не сомневаться: государь будет совершенно очарован этой картиной. А значит, рассматривая ее, он уж точно в гораздо меньшей степени будет обращать внимание на все те финансовые недочеты и вольности в работе вашего посольства в Париже, которые, как мы оба знаем, имели место быть. Ваша «индульгенция» принята, князь.

Она еще некоторое время молча смотрела на картину, а затем позвала слуг, чтобы те аккуратно — как они уже наловчились делать за время путешествия — завернули шедевр обратно в ткань и поставили к остальным ящикам, ожидающим скорой погрузки на зафрахтованный до Петербурга корабль.

— Вот, возьмите, — Мария Дмитриевна протянула послу запечатанный пакет. — Государь через меня передал инструкции, согласно которым вам надлежит действовать впредь. Прочитаете их без меня. Я не уполномочена знать их содержимое, не имею права влиять на волю государя или в какой-либо мере толковать ее вам.

Куракин бережно спрятал бумаги во внутренний карман камзола.

— Князь, не сочтите за грубость, — вкрадчиво добавила Кантемир, — но вы ведь понимаете, что подобные инструкции надлежит прочитать, а затем немедленно сжечь?

— А вы говорите, что не знаете, что в них, — тонко усмехнулся Борис Иванович.

— Не знаю. Но это не значит, что я не догадываюсь, — изящно парировала Мария Дмитриевна.

Император, конечно, напрямую государственные дела с ней не обсуждал. Но то, как жестко он отчитывал главу Тайной канцелярии Антона Мануиловича Девиера, ей как-то довелось услышать краем уха. Случайно. Просто у государя от природы был очень зычный голос, а его рабочий кабинет примыкал прямо к спальне. Той самой спальне, где Петр Алексеевич еще минуту назад страстно любил княжну, а затем, накинув халат, стремительно уходил работать, оставляя обессиленную женщину нежиться в раскиданных перинах.

Как же она сейчас отчаянно хотела вновь ощутить эти перины, хранившие запах ее императора! И нет, это был не прежний запах перегара, застарелого пота или лошадиной сбруи после долгих конных переходов. Нынешний Петр изменился до неузнаваемости: он мылся так часто, что даже Мария — женщина исключительно чистоплотная — порой этому удивлялась. От него пахло чистотой, дорогим табаком и какой-то будоражащей кровь мужской силой.

Как же она хотела к нему…

Впрочем, ждать оставалось недолго. Через две недели завершатся сложные переговоры по скупке полотен Питера Пауля Рубенса и пока еще мало кому известного в самой Голландии Яна Вермеера. Как только курьеры доставят в Амстердам свежие партитуры «Времен года», написанные итальянцем Вивальди, и переписанные ноты германского гения Баха… Она тут же, не теряя ни часа, взойдет на борт и отплывет в Санкт-Петербург.

А уж оттуда — если только не поступит строгого государева указа сидеть в столице — она со всей возможной прытью, подгоняемая ветрами любви, помчится на юг. Туда, где гремят пушки. К своему любимому мужчине.

На северо-запад от Бахмута

14 мая 1725 год.

Генерал от кавалерии Иоганн Бернгард фон Вейсбах сидел за походным столом с таким невозмутимым видом, словно ему зачитывали не сводку о приближающихся вражеских ордах, а меню предстоящего обеда. В идеально чистом мундире, с белоснежными, ничуть не запыленными кружевными манжетами, он являл собой разительный контраст с прокопченной, пропахшей конским потом и степной пылью реальностью Дикого поля.

Полковник Изюмского казачьего полка Лаврентий Иванович Шидловский закончил свой доклад и, не скрывая раздражения, скосил глаза на стоящего рядом адъютанта.

— Ты ему всё переводишь, что я гутарю? — процедил казак вполголоса. Он явно ожидал совершенно иной реакции от этого расфуфыренного «немца». Где паника? Где лихорадочные приказы?

— Мне нет нужды в толмачах. И я не понимаю, с чего вы вообще взяли, полковник, что я не владею русским языком, — прозвучал спокойный, глубокий голос.

Шидловскому почудилась в этом тоне издевательская насмешка. Он вскинул взгляд. Вейсбах смотрел на него прямо, холодно и очень цепко. И русский язык у этого «немца» (впрочем, немца ли?) был чище, чем у многих при дворе.

— Прошу простить… Вы, видимо, тот самый, кого государь давеча назначил командующим всей регулярной кавалерией в Малороссии? — Шидловский даже не попытался скрыть пренебрежительной интонации. Слово «регулярной» он выплюнул, как косточку.

— И отчего же так вышло, Лаврентий Иванович, что я о вас знаю всё, а вы обо мне — почти ничего? Хотя подчиняетесь с этой минуты именно мне, — последние слова Вейсбаха прозвучали уже без прежней отстраненности. В них лязгнула обнаженная сталь, властно и угрожающе. Генерал чуть подался вперед, и его глаза потемнели.

Шидловский стиснул челюсти так, что желваки заходили ходуном.

— Прошу простить… господин генерал-лейтенант, — нехотя, через силу выдавил из себя изюмский полковник, едва заметно склонив голову.

Ему, полноправному хозяину этих степей, физически больно было гнуть шею перед заезжим генералом. Здесь, вокруг Изюма и Бахмута, раскинулось Дикое поле — край, где казаки привыкли гулять сами по себе, порой даже устраивая кровавые стычки между своими же полками. Именно с этих пыльных шляхов когда-то полыхнул бунт Кондратия Булавина — мятеж, прикрытый высокими словами о «казачьих вольностях», но на деле рожденный нежеланием отдавать короне бахмутскую соль.

Долгие годы в Петербурге словно бы старались не замечать этого своенравного края. Полковники здесь отвыкли от жесткого диктата сверху. А теперь… теперь этот лощеный чужак приказывает ему.

— У вас устаревшие данные. Я наделен чином генерала от кавалерии. Ну так я жду продолжения вашего доклада, господин полковник, — требовательным, ледяным тоном оборвал его мысли Вейсбах.

— Да что тут докладывать? — Шидловский упер руки в бока. — Передовые разъезды татар пожаловали, рыскают, вынюхивают. Я со своими хлопцами гоняю их, как могу. Но их с каждым днем всё больше лезет со стороны Муравского шляха.

— Правильно делаете. Это я одобряю, — кивнул Вейсбах. — Но как обстоят дела с дорогой на Бахмут? И мне с моими драгунами, и вашим полкам надлежит немедленно выдвинуться туда. Если, разумеется, у вас нет иных, прямых поручений от государя.

— Как же нету? — лицо Шидловского вдруг озарилось широкой, злорадной и какой-то победоносной ухмылкой. Он достал свой козырь: — Государь-то нынче у меня в имении гостит. И приказы я получал лично от него.

Рука Вейсбаха, тянувшаяся к серебряному кубку с вином, замерла в воздухе на долю секунды.

Генерал медленно откинулся на спинку походного кресла. Мозаика в его голове сложилась мгновенно. Если Петр Алексеевич тайно находится в Изюме, прячась за спинами нерегулярных казачьих полков, а ему, Вейсбаху, государь приказал открыто, с барабанным боем и развернутыми знаменами вести всю регулярную европейскую кавалерию на Бахмут…

*«Mein Gott… Он делает из меня приманку»,* — мысленно ахнул Вейсбах.

Дюжина регулярных полков, сверкающих палашами и кирасами, привлечет к себе внимание всей татарско-турецкой орды. Янычары решат, что это и есть главная русская сила. Они ударят по Вейсбаху всей мощью, пока император будет готовить им захлопывающуюся мышеловку из засады.

На самом деле Иоганн Бернгард был человеком крайне эмоциональным — горячим и отчаянным рубакой. Иначе его просто не поняли бы в кавалерии. Иначе он не смог бы в кровавой карусели под Полтавой, когда шведская пуля выбила из седла генерала Ренне, мгновенно взять командование на себя и обрушить эскадроны прямо во фланг шведам. И уж точно он не смог бы уживаться с буйными малороссийскими полковниками, если бы не умел закатывать такие застолья, что позавидовали бы столичные ассамблеи.

Но сейчас внешне он остался неподвижен, лишь в глазах вспыхнул хищный, азартный огонь. Он понял замысел царя. Грядет не просто очередное отражение набега. Назревала грандиозная война. Битва на уничтожение, в которой русский государь не отступит ни на шаг.

Сиди на российском троне какой-нибудь польский курфюрст Август или датский король Кристиан, дело бы дошло до капитуляции еще до первых серьезных залпов. Но упрямство и жестокий гений Петра уже вошли в легенды. И если царь решил использовать своего лучшего кавалерийского генерала как кусок мяса на крючке — значит, так тому и быть. Капкан должен захлопнуться.

— Тогда извольте изложить мне, Лаврентий Иванович, — Вейсбах подался вперед, глядя на казака уже не как на подчиненного, а как на напарника по смертельной игре, — чем именно вы намерены заниматься со своими хлопцами? И как вы поможете мне выполнить то самое поручение государя, о котором мы оба теперь догадываемся?

Впрочем, память услужливо подкинула генералу и другую картину. Он слишком хорошо помнил слезы и истерику русского царя на берегах реки Прут в одиннадцатом году. Тогда турки наглухо окружили огромное русское воинство, и вся кампания грозила полнейшим разгромом, позором и даже смертью самого Петра Алексеевича. Но царь выжил, выстоял и вынес жестокий урок. Тот Петр, что сидел сейчас в Изюме, слез уже не лил. Он лил кровь.

— Сопровождайте меня, а когда прибудем на место — отправитесь назад к государю. У меня будет, что передать ему с вами, — отчеканил Вейсбах.

Как минимум, ему надлежало передать Его Императорскому Величеству глубочайшую благодарность. Буквально три недели назад из столицы пришли бумаги о присвоении ему очередного чина — генерала от кавалерии. Старый немецкий рубака, который душой давно стал больше русским, чем любой природный русак (хотя упрямо отказывался менять лютеранство на православную веру), ценил такие жесты.

Шидловскому до зубовного скрежета не хотелось прощаться со своей степной вольницей и правом единолично распоряжаться полком. Но тут уже ничего не попишешь. Государь, который давеча столь ласково отнесся к полковнику и даже удостоил похвалы его скромное изюмское жилище, где сейчас тайно изволил квартировать, будет в ярости, если узнает о неповиновении. А гнева Петра Лаврентий Иванович боялся больше, чем самого дьявола.

Войско Вейсбаха вытянулось в походную колонну. Зрелище было пестрым, словно лоскутное одеяло. Ядро составляла рота закованных в сталь кирасир — личная гвардия генерала, им самим созданная, обученная и получающая жалованье из его личного кошелька. За ними шли регулярные драгуны. Следом пылила разношерстная ватага запорожских казаков. А теперь к этому котлу добавились еще и лихие изюмцы Шидловского. С такой силой, как полагал Вейсбах, можно было бы замахнуться и на генеральное сражение. Правда, он пока не знал, какими силами располагают татары.

— Сколько их там рыскает? — вполголоса спросил генерал, когда Шидловский поравнялся с ним. Они ехали стремя в стремя, успешным, но пока не изматывающим шагом двигаясь к Бахмуту.

— Да под сорок тысяч сабель. И это не считая турецких янычар, — буднично, словно между делом, бросил изюмский полковник, всматриваясь в горизонт.

Руки Вейсбаха сами собой дернулись. Генеральский жеребец, почувствовав, как стальной мундштук жестоко рванул углы губ, а шпоры неожиданно и больно впились в конское брюхо, истошно заржал. Конь взбрыкнул, взвился на дыбы, едва не высадив опытного наездника из седла. Вейсбаху потребовалось несколько долгих секунд, чтобы усмирить храпящее животное.

— Сколько⁈ — переспросил немец, с трудом обретая дар речи.

— Ну, может, и того больше, кто ж их в степи по головам сосчитает, — философски пожал плечами казак.

У генерала перехватило дыхание. В горле встал жесткий ком, глотать слюну стало невыносимо больно, словно он наглотался битого стекла. Иллюзии рухнули окончательно. Он всё понял.

Его вели на заклание. Его блестящие кирасиры, драгуны, эти дикие казаки — все они были просто куском кровоточащего мяса, брошенным в пасть хищнику.

Петр Алексеевич рассчитал всё с пугающей жестокостью. Если сорокатысячная орда просто разбредется по необъятной степи Дикого поля, она легко просочится сквозь Засечные черты, которые в последние годы изрядно обветшали и лишились должного гарнизона. Татары вырежут сотни деревень, сожгут уезды. Чтобы этого не случилось, орду нужно было приковать к одному месту. Оставить под Бахмутом, подсунув им жирную, дразнящую цель — регулярного генерала с армией. Заставить их ввязаться в осаду и рубку без существенных шансов для защитников на победу.

После семи часов изматывающего перехода по раскаленной степи обошлось без происшествий. Вейсбах приказал остановиться на двухчасовой привал. Лошадям нужно было отдохнуть. Едва войска снова поднялись в седла и колонна двинулась в путь, как тишину разорвал гортанный крик:

— Татары!

Генерал даже не сразу понял, откуда пришло донесение. Разведка Шидловского какими-то своими, невидимыми глазу знаками — то ли взмахом пики на дальнем холме, то ли птичьим свистом — передала, что враг уже на расстоянии броска.

Последовали короткие, рубленые приказы. Еще не зная точной численности передового отряда противника, Вейсбах вдруг почувствовал, как внутри закипает яростная, почти животная жажда драки. Осознавать, что собственный государь хладнокровно принес его в жертву, было невыносимо тяжело. Это отравляло душу. Вейсбах хотел выплеснуть эту желчь в рубке.

А как иначе? Разум Вейсбаха бунтовал. Если регулярная русская армия вместе с императором находится в непосредственной близости, в Изюме, почему она не выдвигается на помощь? Почему не занимает оборонительные рубежи вокруг Бахмута, не окапывается, не строит редуты, чтобы дать бой орде всем вместе?

В залитую адреналином голову кавалериста так и не пришла светлая мысль о том, что у русской армии, затаившейся в Изюме, предназначение совершенно иное. Настоящая мышеловка. Но Вейсбах не был стратегом. Он был блестящим тактиком поля боя. Ему было сказано держаться в Бахмуте, а в случае, если удерживать позиции станет физически невозможно — прорываться с боем.

И именно это он, генерал от кавалерии Иоганн Бернгард фон Вейсбах, намеревался выполнить. До последней капли крови.

Татарский заслон. Передовой тумен, тысяч десять сабель, отрезал им путь к Бахмуту. Они стояли плотной полулунной дугой, перекрывая шлях. За их спинами, в сизой дымке, едва угадывались деревянные башни бахмутской крепости — их спасение и их же будущая тюрьма.

Вейсбах натянул поводья, останавливая колонну. Воздух вдруг стал густым, тяжелым, пахнущим сухой полынью и конским потом.

Лаврентий Иванович подъехал вплотную. В его глазах уже не было ни насмешки, ни спеси — только холодный, хищный азарт старого степного волка.

— Ну что, ваше превосходительство? — оскалился казак, выхватывая из-за пояса пару тяжелых пистолей. — Обложили. Их там тьма, а мы как кость в горле.

— Мы не кость, полковник. Мы — клинок, — процедил Вейсбах, обнажая свой тяжелый офицерский палаш. Металл со зловещим шипением покинул ножны. — Слушай мой приказ. Твои хлопцы идут первыми. Развернитесь лавой, подлетите на пистолетный выстрел, дайте залп и уходите на фланги. Поднимите столько пыли и дыма, чтобы они ослепли.

Шидловский понимающе кивнул. Европейская тактика в степи.

— А вы? — спросил он, намекая, что генерал хотел бы чужими руками решить исход битвы.

— А я ударю в центр. Мы проломим их, как гнилой забор.

Казак гикнул, разворачивая коня на дыбах:

— За мной, хлопцы! Покажем татарве, чья это степь!

То, что произошло дальше, было похоже на спуск лавины.

Казачья конница сорвалась с места не стройными рядами, а диким, ревущим потоком. Они неслись к татарскому строю под пронзительный свист и гиканье. Татары ответили — небо вдруг потемнело от тучи выпущенных стрел. Вейсбах видел, как падают казачьи кони, как кувыркаются в пыли всадники, но лава не остановилась. Не доскакав полсотни шагов, казаки дали дружный залп из мушкетов и пистолей.

Густой, сизый пороховой дым смешался со степной пылью, создав непроницаемую завесу. Татары дрогнули, сбились с ритма, их кони захрапели, пугаясь грохота.

И в этот момент, сквозь рассеивающийся дым, на них обрушился бронированный кулак генерала Вейсбаха.

— Vorwärts! Марш-марш! — рявкнул Иоганн Бернгард, вонзая шпоры в бока своего жеребца.

Регулярная кавалерия перешла в галоп. Это был не дикий наскок степняков. Это была безжалостная машина разрушения. Земля дрожала под копытами сотен тяжелых коней. Впереди, выставив длинные палаши, неслась рота кирасир, за ними, сомкнув ряды, накатывали драгуны.

И тут…

— Они уходят! — закричал адъютант генерала.

— Вижу, — с досадой, придерживая своего коня, сказал Вейсбах. — Не дураки попались нам. Уйдут к основным силам.

Скоро впереди, сквозь рассеивающуюся пыль, показались распахнутые ворота Бахмута. Со стен уже били пушки гарнизона, прикрывая прорывающихся огнем, отсекая преследователей картечью.

Вейсбах влетел под спасительные своды крепостных ворот одним из первых. За ним с грохотом вкатывались выжившие кирасиры, драгуны, а казаки Шидловского рванули в сторону, уходя от укрепленной русской твердыни

Они прорвались.

— Или нас великодушно запустили в ловушку, — вслух сказал генерал.

Тут же он подобрался и отдал свой первый приказ внутри укреплений Бахмута.

— Созвать Военный Совет — немедля!

Петербург

15 мая 1725 года

Слобожанщина. Изюм

18 мая 1725 года

Бахмут.

18 мая 1725 года…

Генерал от кавалерии Иоганн Бернард фон Вейсбах демонстративно выпрямился во весь рост на бруствере, подставляя грудь под пули и стрелы. Вейсбах искренне верил, что только так, глядя в глаза смерти без тени страха, он еще может заставить этих измотанных, готовых рухнуть от бессилия солдат держать строй и сражаться. Да и в глубине души старый генерал уже смирился с тем, что здесь, в этой выжженной степи, ему и предстоит умереть.

А за бруствером разворачивался ад. Татары закрутили свою знаменитую степную «карусель». Конная лава выстроилась в гигантский ревущий круг. Проносясь на полном скаку мимо восстановленных русских укреплений, всадники обрушивали на окопы тучи стрел, застилая ими само солнце.

В ответ гремели организованные залпы. Русская пехота, почерневшая от пороха, с потрескавшимися губами и безумными глазами, работала. Стреляли по плутонгам: первая шеренга дает залп, вторая готовится, третья заряжает. Вейсбах знал: в такой методичной огневой дуэли его вымуштрованные солдаты всегда берут верх. Скоро татары не выдержат ливня из русских пуль и отойдут.

Но в этот раз всё пошло не так. Вопреки здравому смыслу.

Вместо того чтобы отхлынуть, конная лава вдруг с диким визгом плеснула в разные стороны, расступаясь, словно занавес. И тогда Вейсбах, а вместе с ним и замершие в окопах защитники Бахмута, увидели то, от чего кровь стыла в жилах. Прямо на их истерзанные, малочисленные шеренги, обнажив кривые сабли, в зловещем молчании надвигалась сплошная, бескрайняя стена спешившихся татарских рубак. Враг шел в рукопашную. И их было слишком много.

— Примкнуть штыки! Всем штыки примкнуть! — сорванными, хриплыми голосами закричали офицеры, мечась вдоль поредевших шеренг.

Над позициями прокатился сухой, зловещий лязг металла. Измотанные, шатающиеся от усталости и жажды солдаты с почерневшими лицами молча примыкали к стволам мушкетов длинные граненые штыки. Отступать было некуда.

— Ваше превосходительство, вам следовало бы немедленно покинуть это место, — прохрипел оказавшийся рядом Роман Лаврентьевич Шидловский.

Глаза молодого казака лихорадочно горели. Его сабля уже была обнажена, а за его спиной тяжело дышала сотня таких же отчаянных, измазанных в крови и саже рубак. Эти люди жаждали либо умереть здесь и сейчас, либо покрыть себя бессмертной славой, попутно набравшись богатых трофеев. И старый генерал, глядя на их дикие лица, не знал, что именно мотивирует этих казаков больше — ведь драться они умели, а татар издавна считали своими кровными, непримиримыми врагами. Обычно думали о трофеях. А как тут? Время думать только о том, чтобы в живых остаться.

А из-за пелены пыли уже надвигалась невиданная лавина. Тысячи спешившихся татарских воинов, оглашая степь леденящим душу, многоголосым воем, с кривыми саблями наперевес бежали в сторону русских окопов. Их лица, искаженные яростью, сливались в одну сплошную, смертоносную волну.

На правом фланге непрерывно грохали тяжелые пушечные выстрелы. Там уже образовался широкий, зияющий пролом в хлипкой деревянной стене Бахмута — крепости, за которой толком никто не следил со времен восстания Кондратия Булавина, и теперь старые, гнилые бревна разлетались в щепки под ядрами.

— Всем уйти с первой линии! Артиллерии — изготовиться! Картечь! — ледяным тоном, перекрывая гул надвигающейся смерти, отдал приказ генерал.

И сам подал пример. Вейсбах повернулся спиной к бегущему врагу и пошел в тыл. Гордо, с прямой спиной, не переходя на бег, но при этом делая широкие, быстрые шаги. Его спокойствие было гипнотическим. Никто из солдат не смел обогнать идущего шагом генерала, паники не случилось, но из-за этого возникла роковая заминка.

Когда первые, самые быстрые татары добежали до русских ретраншементов, они застали там отстающих защитников. Степные воины с хищным воем прыгали в окопы, спотыкались о разбитые фашины и трупы, рубили острыми клинками спины не успевших отойти русских солдат, но упорно перли вперед, ослепленные запахом крови.

— Бах! Бах! Бах!

Русская артиллерия ударила в упор ровно в тот миг, когда Вейсбах, спрыгнув во вторую траншею, дал отмашку артиллеристам.

Свинцовый шторм превратил первую линию в кровавое месиво. Тяжелая картечь на таком расстоянии пробивала по три-четыре человека насквозь. Она в клочья рвала татар, сметая их целыми рядами, но… она же выкашивала и тех русских солдат, что не успели вовремя отбежать. Вейсбах смотрел на это, стиснув челюсти так, что заболели скулы. Жуткий, бесчеловечный размен, но без него пала бы вся линия обороны.

Татары, оглушенные чудовищным залпом, заколебались. Перед пушками мгновенно выросла стена из изувеченных тел. Уцелевшие стали затравленно оглядываться: идти с голыми саблями на плюющиеся огнем жерла никто не хотел. Все знали, что это верная смерть.

Но их гнали вперед. Сзади напирали новые тысячи. И уже через минуту смятение сменилось новой вспышкой фанатичной ярости. Им нужно было смести русских с этой ненавистной крепости любой ценой.

— Ба-бах! — новый выстрел пушек.

И снова смерти, опять горы трупов степных воинов. Но они шли…

Быстрее! Вперед! Ведь немало крымско-татарских отрядов уже обошли укрепления Бахмута и устремились вглубь, в сторону беззащитных русских деревень и сел. Там сейчас начиналось самое главное веселье. Там можно было безнаказанно грабить, жечь, собирать и вязать в длинные колонны гяуров, чтобы вести ясырь на невольничьи рынки Кафы.

Но увести огромный полон мимо не взятого Бахмута, оставляя у себя в тылу живой русский гарнизон, было бы самоубийством. Так что эту крепость нужно было взять обязательно, если они вообще хотели вернуться в ханство с добычей.

Картечь не остановила татар. Она их только замедлила. Как степным мурзам удалось заставить своих воинов массово пойти в такую мясорубку пешими, прямо на пушки — для генерала Вейсбаха оставалось непостижимой загадкой.

Но он умел смотреть правде в глаза. Вейсбах видел: позицию удержать не получится. Порох был на исходе, стволы орудий раскалились докрасна, а люди еле стояли на ногах. Не в этот раз.

— Ваше превосходительство, отряд готов к прорыву, лошади оседланы, — тяжело дыша, доложил генералу подбежавший адъютант. Лицо офицера было серым от пыли и отчаяния. — Вы должны сохранить свою жизнь. Вы выполнили приказ.

Фон Вейсбах только коротко кивнул. У него был четкий приказ императора: в глухую осаду не садиться, по возможности — отойти на соединение с главными силами. Но при этом он должен был стянуть на себя как можно больше сил врага, выдержать первые, самые страшные удары. Заставить орду умыться кровью. И он это сделал. Восемь штурмов. Горы трупов перед траншеями. Теперь Бахмут можно было оставить.

— Передайте мой приказ парламентерам: пускай протрубят в рог, вывесят стяги. Мы готовы на переговоры. Но… пали! — кричал генерал.

Слаженный выстрел первой линии пехоты разрядил ружья, потом вторая. После в ход пошли и гранаты. И… звон стали.

Да, представители татарского войска уже подходили утром. Они запрашивали капитуляцию крепости, понимая, что штурм обходится им слишком дорого. Ханские посланники даже клялись, что дадут русским выйти со своими знаменами и оружием и отправиться туда, куда те пожелают, лишь бы только они добровольно оставили этот проклятый Бахмут.

И генерал, возможно, был бы даже готов рассмотреть эти условия. Если бы только хоть на секунду верил в честь тех, кто давал эти клятвы. Вейсбах знал: как только его измотанные солдаты выйдут в чистое поле, их просто вырежут, а офицеров продадут в рабство. Так что уходить нужно с силами, на которые измученные татары не рискнут напасть. Так что…

— Ба-бах! — выстрелили мортирки, засылая гранаты в гущу врага.

Нет, переговоры были лишь ширмой. Ему нужны были эти полчаса тишины, чтобы сформировать ударный клин и прорубить себе путь сквозь вражеское кольцо.

Однако Вейсбах, как опытный вояка, прекрасно понимал непреложный закон войны: чтобы начать переговоры, нельзя просить о них с приставленным к горлу ятаганом. Врага нужно было заставить остановиться. Отбросить его назад, заставив захлебнуться собственной кровью. И ради этих спасительных минут тишины генерал бросил в пылающую топку свой последний резерв.

— Резерв! Вводите резерв! — кричал Вейсбах.

Пять сотен бойцов сводного усиленного батальона. До этого момента они томились в резерве, сквозь пороховой дым наблюдая за тем, как на валах гибнут их товарищи. Они стояли, до скрипа скрежеща зубами, до побеления костяшек сжимая кулаки и древки пик, но без приказа не смели сдвинуться с места. И вот теперь, когда прозвучала команда, эти пятьсот глоток издали единый, первобытный рык и рванулись вперед, в самое пекло.

Генерал Вейсбах был европейцем, но за годы службы он успел изрядно набраться опыта и начал разбираться в суровых реалиях Малороссии и Слобожанщины. Он на собственной шкуре выучил, чего в бою стоят степные казаки, и главное — понял, где и как их дикая, необузданная ярость работает лучше всего.

То, что сейчас происходило у второй линии обороны, было не просто контратакой. Отдельные группы сводного батальона по сути сдавали кровавый экзамен на профпригодность — и за себя, и за генерала, решившегося на столь нестандартный тактический прием.

Врага встретило не классическое монолитное каре или вытянутая пехотная линия, к которой привыкли европейские армии. Вейсбах бросил в бой рой мелких, спаянных тактических групп. Солдаты работали «десятками».

Это была жуткая, методичная пляска смерти. Трое стрелков с тяжелыми пистолетами или короткими мушкетонами выходили вперед, в упор разряжали стволы, заряженные дробью, в лица набегающих татар, пробивая в их толпе страшные бреши, и тут же ныряли за спины своих.

На их место мгновенно вставали пятеро пехотинцев с тяжелыми ружьями и примкнутыми гранеными штыками. Они не стреляли — они использовали свои фузеи как копья, создавая непреодолимую железную щетину. Этот штыковой забор рвал дистанцию, не давая татарам пустить в ход короткие кривые сабли, и обеспечивал стрелкам позади те самые драгоценные секунды на перезарядку.

А в узкие щели между штыками, словно демоны из преисподней, выскакивали двое казаков. Вооруженные длинными пиками и тяжелыми саблями, они наносили молниеносные, смертельные удары по увязшему в штыках врагу и тут же отскакивали назад.

Такие автономные боевые «ежи» демонстрировали подавляющее преимущество даже в плотной свалке против многократно превосходящего числа врагов.

Началась страшная, монотонная работа по перемалыванию человеческого мяса. Те из татар, кому удавалось чудом прорваться сквозь картечь ко второй линии обороны, прямо под бревенчатые остатки стен Бахмута, тут же разбивались о русскую тактику. Не то чтобы эти «десятки» были абсолютно неуязвимы, но к ним нужно было приноровиться, найти слабое место. А как это сделать в удушающей тесноте, когда в лицо тебе летит свинец, в живот целит штык, а сверху обрушивается казачья сабля? Татары накатывались на эти ощетинившиеся кучки — и обламывали зубы.

Но несмотря на тактическое превосходство, русские силы таяли. Забирая за одну свою жизнь жизни троих, а то и пятерых степняков, солдаты всё равно получали раны. Скользящий удар саблей по бедру, пробитое копьем плечо… В этой сдавленной со всех сторон мясорубке упасть или даже просто оступиться означало верную смерть — затопчут свои же. Выбраться из этого водоворота раненым было физически невозможно.

И всё это время над пороховым чадом, на длинном шесте безвольно висел условленный белый флаг. Он должен был демонстрировать крымскому хану, что русские готовы к переговорам. Но никто не смотрел наверх. Сколько еще крови должно было впитаться в эту иссушенную землю, чтобы ослепленный яростью враг решился остановить бойню?

Земля Бахмута скрылась из виду. Русские пехотинцы, казаки и крымские татары (турки, как обычно, предпочитали не лезть в грязную рубку, с комфортом наблюдая за резней в подзорные трубы с безопасных холмов) в буквальном смысле скользили по щиколотку в липкой, черной крови. Бойцы спотыкались о скользкие, вывалившиеся из разрубленных животов внутренности.

Горы изувеченных тел устилали подступы к крепости, и именно эта чудовищная стена мертвецов становилась главной причиной, почему татарская атака окончательно захлебывалась. Остервенелые степные воины уже не могли добраться до русских штыков. Они вязли в трупах, спотыкались о тела своих же соплеменников, лежащих друг на друге в три-четыре слоя, падали на них, и тут же получали пулю или удар штыком сверху. Штурм тонул в собственной крови.

Именно эта чудовищная баррикада из человеческого мяса, намертво сковавшая атаку противника, позволила русским солдатам сделать еще один, спасительный залп. Потом еще один… И еще.

А затем татары, издав глухой, отчаянный вой, отхлынули. Как кровавая волна, разбившаяся о гранитный утес, они покатились назад, оставляя на склонах тысячи своих убитых и умирающих.

Над полем боя повисла тяжелая, звенящая в ушах тишина, прерываемая лишь стонами раненых. Генерал Вейсбах тяжело оперся о парапет и посмотрел на то, что еще утром представляло собой систему оборонительных сооружений Бахмута. Эту хлипкую крепостцу строил не военный инженер. Ее спешно возводил оказавшийся здесь рудознатец, геолог и изыскатель Краснов. Человек сугубо штатский, но, как оказалось, грамотный во многом: когда пришли первые донесения о движении степной орды, именно он расставил фашины и велел копать глубокие рвы.

Но теперь все эти рвы, все ретраншементы и волчьи ямы до краев были устланы телами. Вейсбах, старый служака, прошедший не одну кампанию на своем веку и славно рубившийся под самой Полтавой, вдруг поймал себя на леденящей мысли: такого первобытного ужаса и такого ожесточенного, самоубийственного сопротивления он еще не видел. Полтава была триумфом линейной тактики. Здесь же была чистая, незамутненная бойня.

Ветра не было. Раскаленный воздух стоял неподвижно, и генерал вдруг начал принюхиваться. Запах пороховой гари, железа, вспоротых кишок и человеческих испражнений был ему отлично знаком. Любое поле боя пахло именно так. Но сейчас к этой тошнотворной смеси примешивалось нечто иное. Что-то тонкое, гнилостное, от чего по спине пробегал могильный холодок.

— Так пахнет сама Смерть, — прошептал он по-немецки, уловив в воздухе это зловещее, метафизическое присутствие, которого никогда раньше не ощущал даже после самых жестоких баталий.

Генерал с силой мотнул головой, прогоняя дурной морок. Расслабляться не было причин. Враг лишь отступил, чтобы перевести дух. Нужно было завершать начатое.

— Потери, господин Шидловский! — Вейсбах обернулся. В этот раз он не приказал, а скорее глухо попросил есаула сообщить дурные вести.

— Больше полутора тысяч полегло, ваше превосходительство. У нас на ногах осталось всего шестьсот человек, — замогильным, сорванным голосом ответил Шидловский. Лицо молодого казака напоминало серую маску из пепла и засохшей крови.

Генерал опустил глаза. Ему вдруг стало нестерпимо стыдно. Стыдно за то, что из этих уцелевших шестисот бойцов ровно сотня — это его личная охрана. Тяжелые кирасиры, закованные в броню, которые так ни разу и не вступили в бой. Всю эту дьявольскую пляску они протомились в седлах за укрытиями. Да, оправдание было железным: тяжелой кавалерии в узких окопах просто негде было развернуться, там они стали бы легкой мишенью для татарских стрел, а не хищниками. И всё же это жгло офицерскую совесть.

— Пушки заклепать и сломать лафеты! Порох разобрать всем — брать столько, сколько смогут унести в седельных сумках. Свинец — туда же! Еды взять на два дня пути, в крайнем случае на три, но лучше выкиньте сухари и забейте сумки порохом! И все заминировать. Пусть кто-то… добровольно… но останется и зажжет веревку, взрывая все и всех, — отдавая этот приказ, генерал Вейсбах внутренне ломался.

Он еще никогда в жизни не отступал. Он никогда не сдавал доверенных ему городов и фортеций. Да, Бахмут было смешно называть настоящей крепостью — так, наскоро сколоченный укрепрайон без высоких каменных стен, бастионов и нормальных батардо. Но для генерала это всё равно означало одно: сдача позиций.

Уже очень скоро все те, кто мог держаться в седле, были верхом. Тяжелораненых, кого еще был шанс довезти живыми, плотно уложили в скрипучие телеги, запрягая в каждую сразу по два коня.

И вся эта израненная, оборванная, но не сломленная кавалькада, не дожидаясь начала официальных переговоров, с грохотом вылетела из разбитых ворот Бахмута, устремляясь на север, к Изюму. Пять татарских парламентеров, с белыми бунчуками неспешно ехавших к крепости от ставки хана, в шоке остановили коней. Они провожали взглядами прорывающуюся русскую колонну, то и дело растерянно оборачиваясь в сторону своего лагеря.

А в лагере крымский хан Менгли II Гирей, увидев в подзорную трубу уходящих русских, побагровел от ярости. Он вскочил, собираясь отдать приказ бросить всю легкую конницу в погоню, догнать, вырезать до последнего человека за то унижение, что они здесь испытали!

— Прошу тебя, брат, не надо… — раздался сзади хриплый голос.

Раненый в плечо, с наспех наложенными на переломанную ногу лубками, на носилках полулежал калга Селямет — второе лицо в государстве, главнокомандующий татарским войском. Он посмотрел на хана снизу-вверх не просто серьезно, но с мрачным вызовом.

— Если мы сейчас ударим им в спину, они ощетинятся штыками и заберут с собой в ад еще тысячи две наших нукеров. Тебе мало того, что пятнадцать тысяч славных воинов уже гниют под этими проклятыми бревнами и никогда не вернутся домой в Крым⁈

Хан скрипнул зубами, но промолчал. Рука, сжимавшая рукоять сабли, бессильно опустилась. Орда была обескровлена.

Крымские татары опасливо, полные суеверий, входили в крепость. Медленно, не организованно.

Иван Кротов лежал. У него было множество ран, турецкая пушка еще два дня назад выпустила ядро, которое вырвало правую ногу до колена. Но он жил… одной жаждой мести и жил.

И вот они — враги… рядом горела лампада. Иван протянул трут, к которому были привязаны другие, ведущие ко многим, оставленным в разных концах крепости бочкам с порохом.

— Ба-ба-бах! — прогремела череда взрывов, окончательно обрушивая все, что еще оставалось в Бахмуте, подгребая под собой многих степных врагов России.

И… самого Ивана Кротова.

А в нескольких верстах от пылающего Бахмута генерал Вейсбах натянул поводья, останавливая своего коня. Он обернулся, достал тяжелую зрительную трубу и всмотрелся в дрожащее марево горизонта, туда, где должна была находиться ставка крымского хана. Погони не было. И старый солдат нутром, кожей почувствовал то, что сейчас происходило во вражеском стане. Татары дрогнули. Их хребет надломился.

Вейсбах вдруг отчетливо понял: если бы прямо сейчас к защитникам Бахмута подошло хотя бы пять тысяч свежих русских солдат с артиллерией или полки слободских казаков — они бы в чистом поле смели, раздавили и втоптали в грязь всю эту кичливую орду. Орду, которая по старинке пришла на русские земли, наивно полагая, что может безнаказанно грабить, жечь и уводить полон, как сто лет назад.

Но те времена безвозвратно канули в Лету. Россия вгрызалась в эту землю штыками, и вырвать ее отсюда степнякам было уже не по зубам.

— Мы просто немного не доработали… — тихо констатировал факт генерал, складывая зрительную трубу. — Все, кроме того храбреца, Ивана.

Он развернул коня, тронул его шпорами и галопом устремился на север, во главу отходящей колонны. Впереди был Изюм, и война для него еще не закончилась.

Перекоп.

27 мая 1725 года.

В тусклом, дрожащем свете походных фонарей генерал-лейтенант Матюшкин тяжелым, воспаленным от бессонницы взглядом изучал разложенные на столе карты Перекопа. Он скрупулезно, линию за линией, сверял схемы, добытые агентурой в Крыму еще по весне, с теми кроками, что бросили ему на стол измазанные в степной грязи разведчики буквально пару часов назад.

Всё совпадало. До последнего оврага и изгиба вала.

Это означало, что утвержденный ранее план штурма корректировке не подлежит. Войска пойдут туда, куда намечено. И всё же в глубине души старого служаки ледяной змеей ворочалось сомнение: одно дело рисовать стрелы на бумаге, и совсем другое — гнать живых людей на древние, пропитанные кровью укрепления.

— Не извольте сомневаться, господин генерал-лейтенант, всё сладится, — раздался из полумрака шатра густой, спокойный бас Лаврентия Шидловского.

Матюшкин поднял глаза на казачьего полковника. Они знали друг друга давно. Еще в те времена, когда Матюшкин, будучи генерал-майором, направлялся на Каспийский театр военных действий, он заезжал в Изюм по личному поручению Государя — брать слободских казаков.

Тогда их встреча обернулась шумным, диким разгулом: с жаркой баней, до одури пьяным застольем, откровенным блудом и реками горячительных наливок. Но сейчас всё было иначе. Лицо Шидловского, изрезанное морщинами и шрамами, оставалось по-военному суровым, превратившись в маску хладнокровного хищника. В отличие от многих паркетных офицеров, работать с Шидловским Матюшкину было на редкость комфортно — казак понимал войну нутром.

Был своенравным, не без этого. Но вот было у Федора Шидловского, как и у многих казаков: с кем пил и при ком грешил — тот, почитай, что и родич. А кто еще и в фаворе у государя… Так что проблем с подчинением не было.

— Ты должен сделать многое… Если выйдешь в тыл, то мы победили, — сказал Матюшкин.

— Зайду!

— Ну, тогда с Богом. Начинаем, — на тяжелом выдохе, словно принимая на плечи невидимый крест, произнес Матюшкин.

Полковник Мориц Саксонский ехал в седле, держа спину неестественно прямо. За ним, мерным, вбивающим пыль в землю шагом, надвигалась на Перекоп пехота. Не только его Новгородский полк, но и приданные для удара Ладожский и Псковский полки. Линия атакующих была не идеальной — степной рельеф ломал строй, — но дисциплина держала шеренги в грозном напряжении.

Атака разворачивалась на самом западном участке восьмикилометровой линии обороны. Именно здесь, как железобетонно подтвердила ночная разведка, находилась «ахиллесова пята» Перекопа.

Справедливости ради стоило признать, что вся оборонительная линия татар сейчас представляла собой зрелище если не жалкое, то близкое к тому. Она напоминала тяжелобольного, изможденного старика, которому давно не давали ни еды, ни лекарств.

Но если бы гарнизон был большим… Перекоп мог бы ожить и огрызнуться тысячами стволов, если бы крымский хан, веками привыкший лишь к набеговой, наступательной тактике, хоть немного заботился о стратегии глухой обороны. Ну и немногочисленным туркам, как и командующему Перекопом, турке, Мехмед Паше, не было особого дела до обновления и укрепления крепости. Важно было только освоить бюджеты, причем стребовать и с Константинополя и с хана.

Татары, конечно, пытались огрызаться еще на подступах к Перекопу. По мере приближения русских колонн они пытались применить тактику выжженной земли: поджечь степь и засыпать падалью те немногочисленные колодцы, что встречались на пути. Но план провалился.

Государь словно в воду глядел, отдавая жесткий приказ: пустить вперед летучие отряды из регулярной кавалерии, усиленные злыми, быстрыми казаками. Они клиньями врезались в степь, с ходу захватывая пригодные оазисы и источники, отбрасывая прочь мелкие — в лучшем случае по полсотни сабель — крымские разъезды. Да и поджечь сочную майскую траву, густо напитанную недавними проливными дождями, оказалось физически невозможно.

Из всего ста тысяч воинов, которые могло бы выставить Крымское ханство, а это абсолютно со всеми, кто умеет держать оружие в руках, почти половина ушла в набег. Еще некоторая часть была в степи на «охоте». Остальные дома, или несли службу в ханских городах. Тотальной мобилизации не случилось. Хотя по нынешним временам много воинов поднялось.

Однако, на Перекоп сил не хватало. Только здесь должно стоять не менее тридцати тысяч воинов. Так что и не хватало тех, кто смог бы осуществить тактику выжженной степи, ну или как ее еще называли — «скифскую».

Благодаря этому русские кони подошли к позициям врага относительно сытыми, а люди — бодрыми. Санитарных потерь от желудочных хворей, вечного бича степных походов, почти не было. Интенданты не поскупились на уксус: солдаты пили воду только смешанной с ним, либо щедро плескали во фляги крепкое хлебное вино. Жесткая дисциплина кипячения и обеззараживания позволила армии пересечь огромное степное пространство и выйти к валам Перекопа единым, полнокровным кулаком. А еще сперва всю воду исследовали, а уже после употребляли. И бочки с водой обязательно шли в полках, а вода сохранялась по морским принципам.

Мориц Саксонский привстал на стременах. Впереди сквозь утреннюю дымку уже чернели земляные укрепления врага. Дистанция сократилась до критической. Можно ускоряться и открывать огонь. Триста пятьдесят шагов? Немыслимо, чтобы с такого расстояния рассчитывать поражать врага. Но не в этот раз.

— Начать! — громко, с резким акцентом, но безукоризненно по-русски рявкнул полковник.

Команда покатилась по рядам. И те, кому предназначался этот первый, самый важный приказ, вышли вперед. На изготовку ушла ровно минута.

А затем тишину разорвало.

— Бах! Бах-бах-бах! — сухо, зло и раскатисто ударил залп.

Это заговорили не обычные гладкоствольные фузеи. Это работали винтовки. Сто отборных стрелков в полку Морица Саксонского вскинули к плечам нарезное оружие, заряженное новой, секретной императорской пулей — тяжелой, конусной, с расширяющейся свинцовой юбкой, которая вгрызалась в нарезы ствола, обеспечивая невиданную дальность и точность. Еще полсотни таких винтовок Мориц скрепя сердце передал Шидловскому, когда тайну нового оружия пришлось раскрыть атаману ради общего дела.

Двести шагов до вала. Для старых ружей — смех, а не дистанция, можно прогуливаться, почти не боясь быть убитым. Для новых винтовок — смертный приговор защитникам. Залп ушел в цель, и от того, удастся ли прорвать Перекоп этим свинцовым дождем, сейчас зависела судьба всей крымской кампании.

И не прорваться русские полки просто не имели права. Назад пути не было. Их побратимы, сложившие головы под Бахмутом, уже заплатили самую страшную, кровавую цену за то, чтобы эта армия смогла подойти вплотную и ударить в самое сердце извечного врага. Того самого врага, что веками терзал окраины, кто загубил в невольничьем рабстве сотни тысяч православных душ и досуха обескровил целые области великой державы. В каждом примкнутом штыке сейчас стыла вековая жажда справедливой мести.

В предрассветный час густая мгла еще скрывала порядки наступающих, но татарские защитники Перекопа сами оказали русским услугу. Желая согреться и разогнать тьму, они разожгли на гребне земляных валов десятки костров. На фоне этого пламени их силуэты вырисовывались идеальными мишенями. Ориентируясь на эти огни, стрелки с нарезными винтовками начали хладнокровно выбивать противника с немыслимой для гладкоствольных ружей дистанции — в триста пятьдесят шагов.

Тяжелой артиллерии на этом участке не было — турки стянули все немногочисленные пушки к двум центральным крепостям. Да и регулярной турецкой пехоты здесь почти не стояло. Оборону держали спешенные татарские воины. Оказавшись без коней, в глухой позиционной обороне, степняки чувствовали себя словно без рук. Понимания правильного пехотного боя у них не существовало вовсе.

Когда первые пули начали со смачным чавканьем рвать плоть, на гребень вала массово выскочили любопытствующие — татарские десятники и их турецкие надсмотрщики, пытавшиеся в темноте разглядеть, какая неведомая сила бьет их с такого расстояния. Их силуэты на фоне костров тут же ловили в прицелы русские стрелки. Один за другим защитники с пробитыми головами и грудными клетками валились в ров. Очень скоро желающих высовываться из-за укрытий не осталось.

— Прекратить огонь! — резко скомандовал по-французски Мориц Саксонский. Переводчик тут же гаркнул приказ на русском, и стрелки из винтовок замерли.

Расходовать драгоценный боеприпас по спрятавшемуся врагу не было смысла. Главное они сделали — подавили волю. Татары попытались огрызаться, пуская тучи стрел, но так как в темноте они не видели, где именно находятся русские линии, стрелы шли навесом, вслепую. Они падали абы куда, лишь изредка, с глухим стуком вонзаясь в землю или щиты, не причиняя серьезного вреда мерно шагающей ко рву пехоте.

— Ну что, хлопцы… Пошли, — негромко, но так, что услышал каждый, произнес Федор Владимирович Шидловский.

Полторы тысячи казаков — в основном слободских и донских, разбавленных лихими запорожцами, почуявшими запах знатной добычи, — ждали этого приказа. Шидловский с мрачным удовлетворением наблюдал, как во мраке его воины споро, без единого лишнего звука вяжут принесенные на горбу бревна.

Они находились на восточной окраине, у берегов гнилого озера Сиваш. Отсюда Перекоп прикрывали лишь две небольшие крымско-татарские заставы. Вернее, прикрывали еще час назад. Всех наблюдателей уже бесшумно вырезали пластуны — особо ловкие и жестокие казаки-разведчики.

Они подобрались к заставам в тот самый предрассветный час, когда сон особенно сладок и тягуч. И пусть сделать всё идеально тихо не вышло, и пара предсмертных воплей всё же разнеслась над гладкой, маслянистой поверхностью озера — на помощь к мертвецам уже никто не придет. Немногочисленная свора защитников Перекопа сейчас намертво прикована к западному флангу, где Мориц Саксонский имитирует лобовой штурм.

Конечно, эту крепость можно было взять и в лоб. Тридцать тысяч русских штыков против шести тысяч татар и горстки турок — с таким чудовищным перевесом можно было просто смести укрепления солдатской массой по всей линии вала. И турки наверняка думали именно так, в панике гоняя свои резервы вдоль стен, чтобы купировать назревающий лобовой прорыв. Но русский штаб решил сберечь кровь солдат, ударив в мягкое подбрюшье.

Плоты были связаны почти моментально. Те, кому не хватило места на бревнах, действовали проще: раздевались донага, увязывали одежду, порох и оружие на небольшие связки камыша и, ёжась от обжигающего холода, спускались в соленую воду Сиваша. Без всплесков, работая руками под водой, полторы тысячи теней вплавь и на плотах неумолимо приближались к противоположному берегу, чтобы ударить врагу прямо в спину.

Двигались тяжело. Не быстро. Густая, пахнущая сероводородом и гнилью жижа Сиваша цеплялась за ноги, засасывала днища наспех сколоченных плотов. Воины старались работать как можно интенсивнее, до ломоты в плечах орудуя веслами и отталкиваясь длинными шестами от вязкого, неглубокого дна. Осторожность боролась со спешкой: вдалеке, над линией укреплений Перекопа, уже вспухали красные сполохи. Раздались первые сухие трески винтовочных выстрелов, за которыми последовал гулкий грохот разрывов.

Русская армия пошла на решительный штурм.

Мориц Саксонский, он же Борис Августович, как его звали на русский манер, галопом скакал на разгоряченном коне вдоль линии рва. В ушах еще звенели жесткие наставления тестя — самого Императора: не лезть на передовую, не подставлять лоб под пули. Его главным оружием должны были стать холодный рассудок и своевременные приказы. Но бешеная кровь брала свое, молодой адреналин требовал выхода.

Мориц находил для себя удобное тактическое оправдание: видя своего командира в самом пекле, под обстрелом, солдаты, штурмующие этот наименее укрепленный, но всё же смертоносный участок, вдохновятся на настоящий подвиг.

— Вжих! — коротко и зло просвистел рассекаемый воздух.

Тяжелая татарская стрела с железным наконечником с влажным хрустом вонзилась в бедро Морица. Командира дернуло в седле. Болевой шок еще не наступил, но нога мгновенно онемела.

Охрана сработала с поразительной скоростью. Один из телохранителей, здоровенный гренадер, с силой ухватил коня за уздцы, осаживая животное на дыбы, чтобы конь не испугался запаха крови и не понес. Двое других буквально выдернули раненого полковника из седла, стараясь перехватить его как можно бережнее, чтобы не обломить древко стрелы в ране.

— Пустите! Со мной всё хорошо! Оставьте меня! — хрипел Мориц, вслепую отмахиваясь от солдат и пытаясь вырваться из их жесткого захвата.

— Приказ Государя — сберечь вашу жизнь любой ценой, ваше высокопревосходительство! — тяжело дыша, огрызнулся командир охраны Степан, прижимая полковника к земле за спасительным бруствером.

Степан был бледен. Он уже предвкушал трибунал или кнут за свой промах — не углядел, не выстроил лошадей так, чтобы полностью закрыть телами импульсивного командира от навесного обстрела.

А штурм тем временем набирал страшные обороты.

Элитные стрелки с нарезными винтовками рассыпались по флангам. Прячась за редкими валунами, земляными кочками и чахлым степным кустарником, они методично, без суеты выцеливали каждого, кто пытался высунуться с татарской стороны. Их огонь был убийственно точен.

Под этим прикрытием к краю рва устремились рабочие команды. Солдаты, надрываясь от тяжести, десятками скидывали вниз фашины — плотно увязанные связки хвороста, — а следом летели тяжелые мешки с песком и землей. Природа сама подыграла русским: на этом участке ров не был особенно глубоким из-за недавних весенних оползней, обрушивших часть грунта. Переправа росла на глазах.

И в этот момент в дело вступило оружие, которое еще в битве под Полтавой доказало свою чудовищную эффективность. Гренадеры вышли на огневой рубеж. Они с силой втыкали тяжелые сошки ручных мортирок в землю, задавали угол возвышения и пускали в ход фитили.

Небольшие, но начиненные злым порохом чугунные гранаты по высокой дуге перелетали через гребень вала и падали прямо на головы защитникам. Загрохотали разрывы. Земля дрогнула. Татары, по привычке сбивавшиеся в плотные группы для рукопашной рубки на валу, оказались идеальной мишенью. Осколки косили их десятками, превращая оборонительные порядки в кровавое месиво.

Среди степняков начала расползаться паника. Если бы не подоспевшие в этот момент две сотни регулярных турецких пехотинцев, которые ударами прикладов и янычарских тесаков принялись гнать татар обратно на позиции, оборона рухнула бы прямо сейчас. Ужас перед русским артиллерийским катком был непреодолим.

Подобная картина, пусть и с меньшим напором, разворачивалась по всей восьмикилометровой линии Перекопа. Лже-атаки и демонстративные штурмы распыляли силы турецкого командования. Враг метался, не в силах понять, где готовится главный прорыв, и не решаясь снять резервы ни с одного из участков.

— Вперед! За мной! — хрипло кричал бледный, потный от боли Борис Августович.

Охрана, поддавшись его ярости, подняла носилки на плечи. Командующий возвышался над полем боя, обозревая хаос сражения и подгоняя своих людей.

Но этот порыв был уже не обязателен. Русская военная машина набрала инерцию. Офицеры и рядовые, одуревшие от запаха пороха и крови, сами видели, что ров заполнен. Пора было заканчивать дело.

Слитным, страшным в своей неотвратимости потоком, ощетинившись тысячами штыков, русские полки хлынули через засыпанный ров и начали карабкаться на крутой, осыпающийся склон вражеского вала.

Перекоп

27 мая 1725 года

Перекоп

4 июня 1725 года

Перекоп

18 июня 1725 года

Варшава

18 июня 1725 год

Варшава

18 июня 1725 год

Перекоп.

18 июня 1725 год.

Ваше Величество, позволите ли мне провести переговоры? — почтительно спросил фельдмаршал Вейсбах, когда дозоры доложили, что крымский хан прислал парламентеров и вызывает нас на разговор.

— Как я понимаю, сам Менгли-Гирей решил разговоры разговаривать, — усмехнулся я. — Так что я выйду к нему лично, — отрезал я тоном, не терпящим возражений. — Вы, фельдмаршал, будете меня сопровождать. А также генерал-лейтенант Матюшкин. А еще и Степан и Корней, мои рынды.

Что ж, думаю, мне есть что сказать хану. Одно-единственное условие… капитуляция. Да и не хан он больше в моем понимании. Так, временная заноза, которую нужно вытянуть и все будет хорошо.

Мы выехали в нейтральную полосу. Примерно в полуверсте от своей Первой линии обороны. Менгли правильно рассчитал расстояние, он был равноудален от своих войск и от моих. Как только наши кони поравнялись с роскошно одетой татарской делегацией, я не стал ждать витиеватых восточных приветствий и ударил первым:

— Я жду от вас только одного — полной покорности. И если она случится прямо сейчас, я позволю вам и некоторым из ваших командиров уйти прочь налегке. Только на двух конях и с тремя телегами личного имущества.

Мой голос прозвучал в утренней степи сухо, жестко и абсолютно категорично.

Я смотрел на крымского хана сверху вниз, причем это получалось и фигурально и физически, и в голове ворочалась тяжелая, темная мысль. Насколько же, наверное, невыносимо унизительно было Петру Великому в первые годы его царствования, а до него — его батюшке Алексею Михайловичу и всем предыдущим русским царям, из года в год слать дань, эти позорные «поминки», вот такому вот чуду. Ну или его предшественникам, которые вряд ли сильно отличались это Менгли.

Я нисколько не хочу принижать мужество, свирепость и вековые воинские традиции Крымского ханства. Я лишь хочу сказать, что сейчас, в этот самый момент, они выглядели настолько безнадежно устаревшими, что становилось просто смешно. Наверное, не особо весело только тем людям, которые, как это уже было видно, были пригнаны под стены Перекопа, как скот, русским людям.

Татары взяли добычу. Казалось, что она огромна, но меня уверяли, что нет, это так, ниже среднего результативный по количество рабов, татарский набег. Несмотря на то, что силы были привлечены огромные, результативность людоловов низкая.

Но об этом, о людях поговорим. А пока я смотрел на дешевого хана. Нет, конечно, смотрелся он богато. Менгли II Гирей стоял передо мной в невероятно тяжелом, глухом халате из плотной пунцовой парчи, настолько густо расшитом золотой нитью, что ткань стояла колом, словно панцирь. Широкий шелковый кушак стягивал его оплывшую талию, на голове громоздилась объемная чалма с драгоценным плюмажем, а на ногах красовались сафьяновые башмаки с загнутыми носами, густо усыпанные крупными, небрежно ограненными изумрудами и рубинами.

Всё это буйство цвета и блеска было, безусловно, завораживающим, но разве что для заезжего фольклориста или этнолога. От хана пахло тяжелыми сладкими благовониями, конским потом и застарелым страхом. Низкорослый, слегка полноватый, с одутловатым желтоватым лицом и тяжелыми веками, прикрывающими раскосые глаза, он походил не на грозного владыку степи, а на музейный экспонат.

Но он оставался дешевым, ибо политического веса не было в этом человеке. Он не то, что не глыба в истории Крымского ханства, он песчинка. Но войдет в историю, конечно, как последний хан. Так себе…

Повисло вязкое, давящее молчание.

Я же, не торопясь, с подчеркнутой, вызывающей ленцой вытащил ногу из стремени и вальяжно перекинул ее через переднюю луку седла. Демонстративно развалился на коне. Явно насмехаясь, умышленно унижая хана своей позой, я продолжал молча буравить его взглядом.

Он всё проглотил. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он сделал вид, что не замечает этого вопиющего нарушения всех мыслимых этикетов. Видимо, долгое пребывание в изгнании в Константинополе и годы униженного ползания на коленях перед османским султаном сделали свое дело. Гордость и степная спесь давно истерлись о мраморные полы Топкапы, и теперь честь и достоинство уже не так сильно свербили, когда приходилось стоять перед теми, кто действительно сильнее.

Наконец, его тонкие губы едва заметно шевельнулись. Стоящий чуть позади толмач, обильно потея и нервно кланяясь, начал бегло переводить гортанные, рубленые фразы хана:

— Уходи, урус гяур! — голос переводчика дрожал, но он старался 0,3просить Великого султана, чтобы тот не бил тебя слишком сильно.

Я криво усмехнулся.

— Тебе явно не хватает ума и дальновидности, Гирей, — произнес я медленно, тяжело роняя слова, чтобы толмач успевал вбивать их в голову хана. — Раз ты смеешь так со мной говорить. И раз ты совершил такую непростительную глупость, когда пошел на меня, сильного, своим слабым, растрепанным войском. Шел бы в своему хозяину, к султану. Но ты решил иначе. Зря.

Я подался вперед, опираясь предплечьем на колено, и жестко ткнул пальцем в сторону расшитой золотом груди:

— Ты ответишь за Бахмут. И за кровь ответишь. Это ты всё начал.

Ханские глаза-щелочки хищно сузились. Маска равнодушия треснула, под парчой и бархатом вдруг проступил загнанный в угол, но всё еще опасный политик.

— Чего ты хочешь, злодей? — с глухой, бессильной злобой выдавил он из себя, глядя на меня снизу вверх.

— Менгли, — обратился я к хану подчеркнуто фамильярно, сознательно втаптывая в грязь его монаршую гордость. — Не называй меня так, пожалеешь много раз. Ты проиграл. Прими!

Я обратился к нему по имени… Это унижение для бывшего хана. Так что после я выдержал долгую, звенящую паузу. Откровенно наслаждался открывшимся мне видом — тем бессильным бешенством, которое сейчас демонстрировал в моем разумении уже бывший, потерявший реальную власть повелитель Крыма.

По всем дипломатическим канонам я обязан был обращаться к нему витиевато, как к брату, свату или какому-нибудь дальнему венценосному родственнику. Общих корней у европейских и азиатских монархов с Романовыми наверняка хватало — сам черт ногу сломит, если начать дотошно разбираться в этой запутанной генеалогии. Но я намеренно назвал его просто по имени, как обычного простолюдина, который отныне не обладает вообще никакими титулами.

— Петр, — с трудом проглотив оскорбление и собравшись с мыслями, он решил неуклюже отзеркалить мое обращение.

— Нет. Во-первых, Петр Алексеевич. Но это для тех, кому я так позволю обращаться ко мне, — ледяным тоном осадил его я. — А во-вторых… Считай, что твое ханство уже целиком в моих руках. Дело осталось за малым. Или у тебя еще теплятся иллюзии, что я не разобью твое разношерстное войско в пух и прах? Даже не сомневайся. Просто уезжай. Возьми с собой калгу, своего младшего брата Селямета, и скачите без оглядки в Константинополь. Здесь вам больше не рады.

Желваки яростно заиграли на смуглых скулах главного вражеского переговорщика. Хан тяжело, с присвистом пыхтел, словно паровоз. Его челюсти скрежетали с таким омерзительным звуком, что я даже невольно ему посочувствовал: со стоматологией в этом суровом времени всё было очень и очень тускло. Еще сотрет свои зубы. Клыки-то стерлись, не хищник он, добыча. Да и были ли клыки, или только рассказы о их наличии?

А я продолжал вальяжно сидеть в седле, небрежно перекинув ногу через луку. Мой великолепно обученный аргамак изредка недовольно фыркал, пуская пар из ноздрей в прохладный воздух, но стоял под стать хозяину — как вкопанный. Казалось, так оно и было задумано, словно прямо сейчас неподалеку притаился живописец с мольбертом и старательно ваяет мое героическое изображение для потомков.

Кстати, об этом действительно следовало бы озаботиться всерьез. А то недавно нанял я столичных богомазов, чтобы портреты всех моих детей написали, и строго потребовал максимальной реалистичности. А они такого наваяли — смотришь на холст, а у человека такие неестественно огромные, вытаращенные глаза, какие можно увидеть разве что в японских мультиках моего далекого будущего.

Пожалуй, закажу-ка я монументальную картину: «Капитуляция крымского хана перед русским императором». Где бы только найти толкового баталиста-историка, который способен всё изобразить с фотографической точностью, без лишних аллегорий? Ничего, если понадобится, выпишем лучшего мастера из просвещенной Европы. И сделаем его русским. Думаю, что много картин стоило бы подобной тематике написать.

Если в моем будущем важнейшими инструментами государственной пропаганды стали кино, литература, яркие плакаты и рекламные ролики, то сейчас правильная картина способна заменить львиную долю того, что когда-то влияло на неокрепшие умы масс в будущем.

Эта циничная мысль стала отличным обоснованием. Во-первых, теперь не жалко потратить прорву времени на то, чтобы лично позировать художнику и просвещать его во всех тонкостях творящегося прямо сейчас исторического момента. А во-вторых, это оправдывало трату солидных сумм из казны. Хорошие живописцы нынче недешевы, а я уже привык рачительно считать государственные деньги.

— Такому не бывать! — взорвался наконец хан, брызгая слюной. — Русский император, неужто ты по скудоумию своему не понимаешь, что за меня заступится мой старший брат, великий падишах и султан⁈ Он придет сюда с двухсоттысячным войском, приведет многие пушки и разнесет тебя, как ты сам выразился, в пух и прах!

Всё шло точно по сценарию. Как и предполагалось, загнанный в угол хан предсказуемо начал прикрываться своим османским хозяином. А это только доказывало то, что крыть-то Менгли нет чем. Я же подспудно искал в ситуации нечто, что мог бы выкинуть бывший хан. Нет… его карты сыграны.

— Ну, во-первых, сильные всегда могут договориться, если, помимо грубой силы, у них есть еще и холодный разум, — я говорил размеренно, словно давал урок нерадивому ученику. — А во-вторых… Неужели ты всерьез полагаешь, что я буду и дальше молча терпеть, как моих подданных десятками тысяч угоняют в ясырь, как разоряют и жгут дотла села и города моей державы? Моей империи? Какой же я тогда император, если не могу защитить собственный народ? Так что, если потребуется, мы будем воевать со всеми, кто лишь косо посмотрит в сторону России. Но тебя, Менгли, в этой войне уже не будет. Да и ханства в прежнем виде — тоже. Останется лишь один выбор: принять подданство — либо османское, либо русское. Но об этом я буду говорить уже не с тобой. Ты — отыгранная фигура на этой шахматной доске. И пока я дарую тебе жизнь. Но не согласишься, то тебя ждет унижение. Я прикажу показать всем остальным, что ждет потомка тех, кто столетиями разорял Москву, убивал и полонил мой народ. Поверь, это будет отличное зрелище для моих верноподданных: наблюдать, как в бывшего хана летят гнилые овощи, и видеть тебя, запертого в тесную клетку, словно дикого зверя.

Он схватился за эфес своей сабли. Я тут же, почти синхронно, быстрым, до автоматизма выверенным движением извлек из седельной кобуры пистолет.

— Ты правда хочешь умереть именно так? Глупо и бесславно? — я вскинул оружие, наводя дуло прямо ему в переносицу. — Я ведь даже убивать тебя не стану — просто подраню, а мои люди скрутят тебя в бараний рог, прежде чем ты успеешь моргнуть. Ты взял с собой только знатных, но не воинов. И не сомневайся в этом ни на секунду. Здесь, за моей спиной, стоят такие волкодавы, что твоих щенков перещелкают в мгновение ока.

Я произнес эти слова нарочито громко, чтобы их услышали не только приближенные хана, но и все, кто наблюдал за нами с обеих сторон. По правде говоря, я очень надеялся на агрессию. Как один из вариантов для окончания переговоров. Если бы хан сорвался сейчас, обнажил саблю, это дало бы мне легальный повод схватить его как разбойника и с позором выдворить за пределы границ. Он бы нарушил правила переговоров.

Но лучше, чтобы хан проглотил унижение. Ведь монарха все равно определяют по его силе, особенно в таких, архаичных обществах, что из себя представляет ханство.

А мне нужно было послание, которое дойдет до самого султана. Я хотел, чтобы правитель Османской империи взглянул на того, кому доверился, и публично отрекся от него. Если султану нужен мир, пусть даже самый призрачный и временный, ему будет выгодно сделать из Менгли «козла отпущения». Свалить на него все грехи, обвинить в излишней самостоятельности и вероломстве, вопреки воле Стамбула — и тем самым расчистить дорогу для дипломатов.

Напряжение, вспыхнувшее между нами, как пороховой погреб от искры, так же стремительно начало угасать. Всему виной была его трусость. Менгли смотрел на темное дуло пистолета в моих руках, и было видно, как тяжело он сглатывает сухую слюну.

Он оказался недостойным потомком тех степных хищников, что некогда огнем и мечом проходили по русским землям. Те были жестокими врагами, настоящими сволочами, но в чем им нельзя было отказать, так это в железной решимости и готовности идти до конца. Династия Гиреев, похоже, окончательно выродилась. И не воспользоваться этим — преступление. Да уже… Я говорю с южной стороны, Менгли с севера. Он проиграл.

— Я жду твоего решения, — отрезал я, не сводя прицела с его лица, а свободной рукой сделав резкий взмах вверх — сигнал полкам приготовиться к атаке.

Тишина, воцарившаяся в степи, стала почти осязаемой. Каждый мускул на лице хана дрожал, он понимал: еще мгновение — и его судьба будет решена не словом, а сталью.

Менгли хранил угрюмое молчание. Тем временем из распахнутых ворот крепостей, чеканя шаг, начали мерно выходить русские пехотные полки. Прямо на ходу они слаженно перестраивались, образуя нечто наподобие древнеримских манипул. Это побатальонное каре было тем самым блестящим тактическим новшеством, которое в иной реальности много позже успешно применил бы светлейший князь Григорий Потёмкин.

— Твоё решение? — жестко потребовал я, обрывая затянувшуюся паузу.

Хан затравленно оглянулся, словно загнанный в ловушку степной зверь, инстинктивно ища поддержки. Но его нестройное войско застыло примерно в полуверсте от того места, где мы вели эти напряженные переговоры. На таком же расстоянии, но с другой стороны, стальной стеной стояли мои воины.

А я, признаться, глядя на выстраивающиеся каре, уже откровенно хотел на практике опробовать эту убийственную тактику. Ту самую, при которой в будущем даже турки, со всей их отборной тяжелой кавалерией и бесчисленной пехотой, так и не смогли смять небольшой отряд Потёмкина. Отряд, который тогда не только сумел отбиться, но и хладнокровно перешел в сокрушительное контрнаступление, полностью разгромив вдвое, а то и втрое превосходящие силы противника.

— Если ты пойдешь в атаку, то я вырежу всех русских, которые сейчас у меня в плену и которые находятся здесь! Всех до единого, как баранов перережем! — вдруг истерично выкрикнул Менгли.

Откуда он только набрался этой показной храбрости? А может, просто под тяжестью животного страха брякнул первое, что пришло на ум, и тут же сам до смерти испугался собственных слов. Потому как взгляд его судорожно метнулся к дулу пистолета, который я как раз неторопливо возвращал в седельную кобуру.

— Тогда слушай, чтобы все слышали! — рявкнул я, подавшись вперед. Я намеренно возвысил голос почти до властного крика, чтобы многочисленное сопровождение хана отчетливо разобрало каждое мое слово. — Уже за одну эту жалкую угрозу я требую, чтобы хан немедленно покинул войско, а вы все сдались на милость победителя! Иначе огнем и мечом я пройдусь по всем вашим кочевьям и поселениям! Вырежу татарский род подчистую и буду в своем полном, законном праве! Ибо жестоко мстить стану за каждую погубленную вами русскую душу. Так и знайте! И то же самое непременно произойдет, если останется в живых тот, кто до сих пор по глупости своей не понял, что он уже не хан и не правитель! Вы вольные люди! Вы вольны выбрать меня своим хозяином. Вере урона не будет. Все остальное — договоримся.

— Лучше я умру в бою! — с отчаянным надрывом выкрикнул он.

Понял, что власть, ее жалкие остатки, выскальзывают из-под пальцев. Или не понял, но почуял, как трусливый зверь может распознать опасность от хищника.

Резко дёрнув поводья, Менгли развернул своего взмыленного коня и, пришпорив его, спешно поскакал прочь, к рядам своего замершего в ожидании войска. Вот только я сомневался, что татары ждут сражения. Нет… Надеются, скорее, на чудо. Но для них чудес не запланировано, только если со знаком «минус».

— Я тебе всё сказал! — бросил я ему в спину, чтобы долетело вслед. — Узнаю, что хоть одного русского зарезали с того момента, как ты вернешься к своим, — пощады не будет всему твоему народу! Народу, за который ты обязан был отвечать, но который трусливо предал своим поражением!

Последнее слово было за мной. Это важно. И сказав это, я тоже круто развернул коня. Вскоре я уже неспешно въезжал в широкие ворота одной из крепостей, где мерный выход русских войск приостановился лишь на мгновение — ровно для того, чтобы почтительно пропустить своего императора.

Случайному наблюдателю могло бы показаться, что эти напряженные переговоры ни к чему не привели. Но я произносил все эти дерзкие слова не столько для самого хана. По нему и так было прекрасно видно: он откровенно трусоват, хоть и понимает умом, что в любом случае его теперь ждет либо смерть, либо бесчестие, презрение и глубочайшее унижение. Сдастся в плен или сбежит — позор. Даст безнадежный бой и закономерно его проиграет — позор несколько иного толка, но финал один: ему всё равно придется спасаться бегством.

Нет, я говорил это нарочито громко во многом для того, чтобы меня ясно услышали его приближенные. Те самые мурзы и беки, что стояли в полусотне шагов от своего поверженного повелителя. Мои самые тяжелые, самые жестокие слова были адресованы в первую очередь именно их ушам.

— На правый фланг нужно срочно вывести калмыцкую конницу, — на ходу бросил я Матюшкину, как только он, запыхавшись, подбежал ко мне сразу за массивными воротами крепости.

Потом обратился к Вейсбаху:

— Фельдмаршал, вы на правом фланге. У вас достаточно сил. По мере того, как станут продвигаться каре, сжимайте пространство для татар. Но старайтесь не вступать с ними в бой. Задача: предотвратить массовый прорыв.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — решительно сказал Иоганн фон Вейсбах.

Ему явно не терпелось отомстить теперь и непосредственным врагам, которые шли в атаки под Бахмутом. Главное, чтобы только выдержки хватило.

Признаться честно, я даже не представлял, что татары смогут противопоставить той передовой тактике, которую мы собирались сейчас обрушить на их головы. По всем законам военной науки их ждал неминуемый, сокрушительный разгром. Единственное, что могло спутать нам карты — это если степняки прибегнут к излюбленной тактике своих далеких предков-монголов: начнут изматывать нас, стремительно отходя на безопасное расстояние, засыпая строй тучами стрел, и вновь откатываясь назад всякий раз, когда на них будут мерно накатывать пехотные каре и наша тяжелая кавалерия.

Вот только татарские стрелы в этой новой эпохе были уже не столь пугающим оружием. Триста шагов — максимальная дистанция, на которую можно было прицельно послать стрелу, да и то лишь из действительно добротного, тугого лука. А таких луков у крымчаков оставалось не так уж и много: ремесло забывалось, а их производство по-прежнему было делом крайне сложным и дорогостоящим. К тому же, это расстояние теперь с лихвой, да еще и с убойным запасом, покрывалось слаженными выстрелами из наших штуцеров.

Именно поэтому в каждом пехотном каре, в каждой нашей выстроенной «манипуле», сейчас скрывались особые отряды метких стрелков, вооруженных новейшими винтовками. Их главная задача — хладнокровно и методично выбивать всю крымско-татарскую элиту, мурз и беков, лишая орду управления. Как только падут командиры, рядовые воины дрогнут и быстро побегут: кто-то бросится сдаваться, а остальные кинутся прочь, спасая свои жизни.

Но для того, чтобы они не разбежались безнаказанно во все стороны, мне и нужны были быстрые, безжалостные калмыки. Мне совершенно не улыбалась перспектива того, что бескрайнее Дикое поле внезапно наполнится десятками мелких, обозленных татарских отрядов, перешедших к партизанщине.

Они могли бы окончательно перерезать наши линии снабжения, которые и без того изрядно хромали. И это несмотря на то, что графа Чернышева я искренне считал большой умницей. Да, он совершенно не годился в полевые командиры, но зато оказался если не гением, то исключительно талантливым интендантом и логистом. Эту сложнейшую, жизненно важную нишу в войсках он, похоже, закрывал просто безупречно.

— Начинайте наступление! — сказал я, когда уже был в башне одной из крепостей и приготовился к зрелищу.

— Ваше величество! — закричал генерал Ласси, наблюдающий за движением нашей несокрушимой силы. — Смотрите в трубу!

Голос его был перевозбужденным. Что там? Неужели Менгли повел вперед русских людей? Или прямо у нас на глазах их начинают убивать? Резко протянул руку, в которую тут же была вложена зрительная труба. Приложил к глазу…

Перекоп.

18 июня 1725 года.

Я смотрел в зрительную трубу и думал — неторопливо, взвешивая каждую мысль. Хорошо ли то, что я вижу? Или всё же нужно было разгромить крымских татар в поле, не давая им этого выбора?

В сопровождении двух всадников — и я не удивлюсь, если это были люди, близкие к уже бывшему хану, причём бывшему теперь не только в должности, но и в жизни, — вели коня. Так вот в их сопровождении в седле «сидел», скорее к нему привязанный, был человек без головы. Как они умудрились привязать его так, что тело лишь немного покачивалось из стороны в сторону, но не вываливалось, — ума не приложу. Шли они довольно бойко.

— Ваше Величество, — произнёс генерал-лейтенант Ласси, — выходит, они сами убили своего хана. Отрубили голову?

Я промолчал. Всё и без того было видно. Почему-то зачесалась шея. А меня вот так, случись похожая ситуация, могли бы? Хотело верить, что нет. Но история знает много удивительных историй, от которых шея может чесаться еще сильнее, до непрекращающегося зуда.

— Останавливайте войска. Пусть стоят на занятых позициях, — приказал я. — Быть готовым вступить в бой.

— Но, Ваше Величество, мы можем разгромить их сейчас, — возразил генерал-лейтенант. — Они слабы.

Я даже не взглянул в его сторону. Он мыслит оперативно — что ж, это его дело. И конечно, в моменте мы разгромим татар. Но в стратегическом плане происходящее перед нами стоит дороже любой победы в поле.

Поражение может не сломить, а закалить, воспитать на своем примере новые поколения, которые будут крайне агрессивны. И мы тогда получим проблему, сродни Северного Кавказа в следующем веке. Мне партизанщина не нужна.

Я не стал объяснять. Сам факт убийства собственного правителя ставил перед каждым крымско-татарским воином мучительный выбор. Те, кто уйдёт в Османскую империю, чтобы продолжать оттуда борьбу, придут туда без добычи, без авторитета, с клеймом предателей — и пусть Порта разоряется на содержании таких союзников.

А то, что Османская империя уже не та, что прежде, — что её экономическая мощь трещит по швам, — это тоже следует держать в уме. Хотя и не преувеличивать такой фактор. Как-никак, но Османская империя, хромая, ползая, но продержалась вплоть конца Первой мировой войны. Здесь слишком много неочевидных на первый взгляд вещей, которые складываются в одну картину. Нужна аналитика. Может найду своим аудиторским подходом, куда ударить турок еще до того, как сойдутся армии на поле боя. Но для этого не желательно вступать в войну тотчас.

Скоро коня с обезглавленным телом хана изловили. Увели прочь. Я даже подумаю, как это обыграть, чтобы была польза и пропаганда справедливого и честного русского присутствия в Крыму.

— Что там происходит? — спросил я, наблюдая неочевидное в лагере врага.

Внутри крымско-татарского лагеря началась возня. Скоро послышались даже огнестрельные выстрелы. Кто-то стрелял в кого-то из луков. Кто-то бежал.

— Кавалерии — охватить с флангов неприятеля, замкнуть окружение. Основным силам подойти на дистанцию выстрела и стоять. Не стрелять. Только если кто-то будет прорываться — преследовать и уничтожать, — распорядился я.

Еще час, не меньше, стояла пыль столбом в том направлении, где были турки. Я до хруста сжимал кулаки. Если бы они убивали православных?.. Я верил в то, что прикажу убивать даже мирных татар в Крыму, хотя их общество было необычайно милитаризировано. И не было не военных семей. Скорее армяне, евреи, готы, греки… вот они имели мирные профессии, а татары воители, но теперь с приставкой «бывшие».

Вскоре из лагеря неприятеля потянулась вереница — без конвоя, без охраны. Русские люди. Мужики, бабы, дети. Коровы, козы, телеги с награбленным добром — всё это медленно двигалось в сторону крепости. Кто-то там, внутри, правильно рассудил: прежде чем просить пощады или выдвигать условия, нужно было сделать жест доброй воли.

Не знаю, была ли это идеология, которую я вбивал в своих воинов, или слова мои действительно дошли до каждого сердца — но русских людей встречали с объятиями. Показалось, что даже в сторону была отброшена сословность. Офицеры обнимались с истощенными и обреченными людьми, бывшими в плену, но теперь свободные.

Радостно, шумно, как встречают родственников, которых только что вырвали из рук людоловов. Потому что так оно и было.

Прошло ещё три часа.

Большое войско крымских татар стояло в полном окружении. Отряды, пытавшиеся прорваться, настигала кавалерия, чаще иррегуляры, которые были за оцеплением — и уничтожала. Дважды вперёд выходили парламентёры с белыми знаками. Я не пожелал с ними говорить. Точнее — не совсем так. Поговорить можно. Но лишь для того, чтобы выслушать мою волю — волю их нового государя. Не свои условия, не торг, не просьбы. Только мою волю. Их спрашивали:

— Собираетесь ли вы полностью покориться воле русского императора? Во всем! Отдать свое имущество, присягнуть ему…

Они не хотели. Видимо, некоторое время думали, что я смягчу позицию. Но как сказали бы французы: «с пуркуа»? Как русские сказали бы на это, думаю каждый русский человек догадается. И русская речь куда как основательнее передает смысл моего посыла.

Когда начало смеркаться, тот, кто ещё как-то пытался держать в руках эту растерянную толпу, наконец направился к крепости. С повинной головой. Пешком. А это уже знак покорности, да такой, что ладно, я решил принять.

Через час… Если бы не холодная выдержка, Гнев сожрал бы меня без остатка. Моя рука сама тянулась к эфесу тяжелой шпаги, чтобы одним ударом зарубить человека, стоящего сейчас передо мной на коленях.

Но его казнь стала бы равносильна вероломному убийству парламентера. Она послала бы татарам однозначный сигнал: пощады не будет, под нож пустят всех до единого. Это была бы «сакральная жертва» и от моей руки. А достаточно такой же, но от руки самих татар, которые убили хана. Чем больше будет противоречий в татарском обществе, если я не собираюсь их вырезать физически всех, тем лучше. Значит найдется немало тех, кто станет служить мне, пусть вынуждено. Но потом воспитаем их детей и те будут служить по зову сердца и любить Россию, как мать родную.

А теперь, загнанный в угол зверь, как известно, бьется с отчаянием обреченного. Потеряв надежду выжить, он преследует лишь одну цель — продать собственную шкуру как можно дороже, утянув за собой в могилу десяток врагов.

Мне же был дорог каждый мой солдат. Впереди страну ждали тяжелые, выматывающие испытания — вынужденные, но совершенно необходимые шаги, без которых Россия никогда не добьется подлинного имперского величия. На горизонте уже отчетливо маячила большая кровь — война с Османской империей. И сейчас мне было жизненно важно заключить с турками мир. Хотя бы на год, чтобы дать армии передышку и успеть стянуть силы. Глядя на склоненную голову татарина, я понимал: этот год у нас, скорее всего, будет. Я же считай ни в чем не виноват. Это, конечно, если турки так же будут заинтересованы в краткосрочном мире.

Тяжелый походный стул, который всегда возили вместе с моим личным обозом, сейчас заменял мне императорский трон. Передо мной, покорно склонив лишь одно колено — я милостиво сделал такое допущение, позволив пленнику не падать ниц обеими ногами в дорожную пыль, — замер бывший калга Селямет.

— Почему ты убил своего брата, хана? — мой голос звучал ровно, но в напряженной тишине шатра он хлестал наотмашь. — Разве ты не понимаешь, что тем самым преступил все мыслимые и немыслимые законы — и человеческие, и божественные?

Селямет медленно поднял голову. В его темных глазах не было раскаяния, читалась лишь смертельная усталость.

— Если бы я этого не сделал, великий правитель, погибло бы куда больше людей. Мы и так в этом кровавом безумстве потеряли столько воинов, что нашим женщинам придется беспрерывно рожать еще пятьдесят лет, лишь бы просто возродить былую численность Орды.

Я усмехнулся, слегка подавшись вперед.

— Полагаю, ты прекрасно понимаешь: воинов рожать вы больше не будете. Никогда. Если только на деле не докажете мне свою исключительную, собачью преданность. Насколько велика твоя власть над оставшимися снаружи людьми? Ты можешь им повеливать?

— Больше половины из них хотят уйти, — глухо отозвался бывший калга. — Чтобы здесь не пролилась дополнительная кровь, которую мы и так щедро пустили, убивая друг друга в стане сегодня, я прошу тебя: отпусти их. Но я… я останусь с тобой. Дам любую клятву, которую ты только потребуешь. Буду служить тебе верой и правдой до последнего вздоха и навсегда отрекусь от любых связей с османами.

Я молча разглядывал его, взвешивая услышанное. На самом деле, как представитель покорённого крымского народа, у меня на примете уже был один весьма перспективный претендент на власть. Тот самый человек, который исправно выдавал нам бесценную информацию о передвижениях врага.

Именно его донесения помогли нам в полной мере осуществить наш стратегический замысел. Результатом этого замысла стало то, что мы видели сейчас: намертво запертое перед Перекопом, полностью разгромленное и деморализованное татарское войско. В самое ближайшее время должны были начаться масштабные войсковые операции по установлению жесткого контроля над всем полуостровом, за исключением, разумеется, мощных турецких крепостей на побережье. Этот вопрос нам предстояло решать исключительно с Османской империей. И пока мы к нему не подготовились, спешить не стоило.

— Хорошо, — нарушил я повисшую паузу, чеканя каждое слово. — Я отпущу этих людей. Но уйдут они отсюда пешком. В одной лишь той одежде, что сейчас на них, и с одним коротким ножом на поясе, чтобы добыть себе пропитание в степи. Ни сабли, ни коня, ни единой монеты серебра или золота они с собой не унесут. Либо они принимают эти условия и уходят нищими, либо мы немедленно начинаем общее наступление. И, как ты уже, вероятно, понял, в плен мы больше никого не берем. Убьем всех до единого.

— Но мы не убили в этом лагере ни одного русского! — отчаянно привел свой последний довод Селямет, до хруста сжав кулаки. — Ты можешь быть милостивым.

— И только поэтому я все еще разговариваю с тобой, а не смотрю на твою отрубленную голову, — жестко отрезал я, чувствуя, как внутри закипает темная ярость. — Но разве вы не убивали русских, когда десятилетиями совершали набеги? Когда угоняли в полон лишь здоровых молодых мужчин и красивых женщин, а младенцев бросали в пыль? Разве не лежат прямо сейчас на нашей земле истерзанные старики, чья кровь на ваших руках⁈

Гнев стремительно подступал к горлу. Тот самый ледяной, всепоглощающий гнев, с которым мне всегда было невыносимо тяжело бороться и который уже не раз выигрывал спор с моей человеческой сущностью.

— Думай! — рявкнул я.

Резко встав с походного стула, я круто развернулся и спешно удалился в соседнюю половину шатра, отбросив тяжелый полог.

Если бы не этот своевременный уход, ярость сожрала бы меня без остатка, и я бы своими руками зарубил стоящего передо мной на коленях человека. Но его казнь стала бы равносильна вероломному убийству парламентера. Она послала бы татарам однозначный сигнал: пощады не будет, под нож пустят всех. А загнанный в угол зверь, как известно, бьется с отчаянием обреченного. Потеряв надежду выжить, он преследует лишь одну цель — продать собственную шкуру как можно дороже.

— Если он не примет моей воли, убейте их всех! — приказал я своей военной свите, когда вышел из комнаты.

Сказал так громко, как только можно. И… он согласился.

На утро, под контролем моих войск, из татарского лагеря, стали выходить, пешком, только в одних теплых халатах, крымцы. И пусть… да, уходили воины, которые должны будут воевать с нами уже скоро. Вот только они становятся нахлебниками и серьезной статьей расходов для османского султана.

Это один из будущих сотен экономических порезов на теле Османской империи.

Речь Посполитая. Город Тарунь.

25 июня 1725 года.

Торунь оказался совсем крохотным городком, по духу и строгой архитектуре куда больше напоминавшим Пруссию, нежели Речь Посполитую. Острые черепичные крыши, мощеные камнем узкие улочки, да и грубоватую немецкую речь здесь можно было услышать куда чаще, чем привычное польское пшеканье. Ну так тут большинство жителей были лютеранами и вполне открыто с любопытством наблюдали за тем, как идет становление Пруссии. А некоторые так и не против войти в состав этого государства.

Трактир, в котором вынужденно остановилась Мария Дмитриевна Кантемир, был, конечно, слишком мал и убог для того, чтобы принимать сиятельную княжну, а уж тем более — тайную возлюбленную русского императора. Но выбирать в этих краях не приходилось. Это было лучшее жилье с пансионом. Дом снять не вышло. Да и предполагалось, что не более дня Мария проведет тут. Пришлось чуть задержаться.

Радовало уже то, что в дощатых стенах не водились клопы, а на жесткие тюфяки постелили свежее, выбеленное белье. Впрочем, Мария Дмитриевна всегда возила в дорожных сундуках собственные пуховые подушки и стеганые одеяла. Будучи женщиной утонченной и брезгливой, она физически не могла полноценно уснуть на чужих простынях.

Исключением была лишь кровать самого государя. В этом крылся повод для легкой ироничной укоризны или даже шутливой обиды со стороны Петра: в его постели Мария всегда высыпалась удивительно крепко. Даже если на сон оставалось всего несколько часов, а всю остальную ночь они предавались страсти или вели долгие, напряженные разговоры. Часто спорили, особенно по вопросам просвещения.

Услышав предложенное меню, княжна недовольно поморщилась: пообедать чем-то легким в этом суровом заведении не представлялось возможным. Самым дорогим и «элитным» блюдом здесь оказалась запеченная свиная рулька, истекающая жиром и щедро обложенная тушеной кислой капустой. Вся остальная стряпня выглядела под стать — тяжелая, грубая пища бюргеров, от которой даже здоровый женский желудок неминуемо скрутило бы жестокой изжогой.

Вздохнув, едва ли не самая влиятельная женщина Российской империи рассудила, что единственное безопасное блюдо на сегодня — это вареные вкрутую яйца да ломоть свежего ржаного хлеба. В душе она уже корила себя за неосмотрительность: нужно было заранее отправить слуг и растолковать хозяевам трактира, какую именно пищу предпочитает высокая гостья. А так они от всей души приготовили свою фирменную рульку.

Трапезничать в одиночестве Мария Дмитриевна не любила — это навевало дорожную тоску. Поэтому за дубовый стол в своих покоях она усадила двух верных сенных девушек, а также начальника личного конвоя и его заместителя.

Главной забавой для княжны в этот скучный вечер стало наблюдение за разыгрываемым перед ней спектаклем. Две девицы и двое статных офицеров за столом усердно, с преувеличенной чопорностью делали вид, что едва знакомы друг с другом. Так они неумело пытались скрыть от госпожи свои походные греховные связи.

Забавно было то, что еще утром одна из служанок доверительно ябедничала госпоже на товарку, возмущаясь тем, что та, дескать, совсем потеряла стыд и закрутила роман с самим командиром охраны, Глебом Воиновичем.

Вторая девица в долгу не осталась и во время причесывания шепнула княжне, что её «благочестивая» обличительница сама каждую ночь тайком бегает на сеновал к заместителю Воиновича. Глядя на их постные лица, Мария Дмитриевна лишь едва заметно улыбалась, аккуратно очищая яичную скорлупу.

У Марии Дмитриевны, конечно же, возникал закономерный вопрос: когда же эти бравые молодцы успевают нести караул, если так усердно трудятся на ниве своих греховных утех? Но, к её удивлению, походные амурные интриги совершенно не сказывались ни на бдительности охраны, ни на расторопности служанок.

— Оставьте меня с Глебом, — негромко, но властно повелела княжна.

Она вдоволь насмотрелась на этот нелепый спектакль: вороватые переглядывания, якобы нечаянные касания рук и нарочитую, суетливую деловитость. Едва прозвучал приказ, все, кроме начальника охраны, почтительно поклонились и бесшумно пересели за дальний дубовый стол. Там их уже ждала свежая сдоба и горячее какао — диковинный напиток, который в этой глуши стоил втрое дороже всего съеденного ими обеда. Но Мария не скупилась: свите фаворитки русского государя полагалось держать марку.

— Глеб, ты нашел тот наемный отряд? — княжна отложила салфетку и испытующе посмотрела на офицера.

— Да, госпожа, нашел, — Глеб Воинович Шабарин хмуро подался вперед, оперев тяжелые ладони о столешницу. — Но слухи о его грозной силе зело преувеличены. Настоящих, обстрелянных бойцов у них наберется едва ли чуть больше двух сотен. Ваша светлость… я буду настаивать на том, чтобы мы никуда не ехали, кроме как в Петербург.

— Мы это уже обсуждали, Глеб Воинович. Если бы мы не пришли к решению, что я все-таки еду, разве оказались бы мы в этом городе, который нам совершенно не по пути? И разве двух с половиной сотен наемников да полусотни моей личной гвардии не хватит для быстрого перехода?

— Ваша светлость, госпожа, по тому гибельному маршруту, который вы задумали проделать, охрана должна насчитывать не менее тысячи сабель! А собрать здесь такое войско попросту неосуществимо. Я настаиваю на возвращении! — Глеб уже не скрывал отчаяния, позволив себе добавить в голос жестких, почти командирских нот.

Мария недовольно поморщилась. Да, то, что она собиралась сделать, император мог бы не просто не одобрить — он пришел бы в бешенство. Но она считала, что у нее нет иного выхода.

Княжна замыслила чистую авантюру: пройти со стороны Подолии и Волыни через смертельно опасное Дикое поле и спуститься в Крым, к своему любимому мужчине. Лишь то безмерное уважение, которое Мария Дмитриевна завоевала у Глеба и всей своей охраны (когда хладнокровно и жестко поставила на место польского короля), делало возможным этот безумный поход. Воинович сомневался, злился, но в глубине души был готов совершить этот рывок на свой страх и риск, прекрасно понимая: если с головы княжны упадет хоть волос, его собственная немедленно скатится на плаху.

Если же быть до конца честным, Глеб был безнадежно и мучительно влюблен в Марию Дмитриевну. Да, по ночам на сеновале он мял податливое тело её служанки, чем-то отдаленно похожей на саму госпожу. Он трезво осознавал, что ему, простому офицеру, никогда не обладать этой величественной женщиной, достойной ложа лишь русского императора. Он смирился со своей участью. Но ему до одури хотелось совершить для нее хотя бы один настоящий поступок — нечто такое, о чем он будет с гордостью вспоминать даже тогда, когда обвенчается и будет делить кров со своей законной женой.

Напряженную тишину разговора разорвал внезапный грохот. В трактире началась непонятная, пугающая суета: посыпалась мебель, раздались мужские крики, с шумом распахнулась тяжелая входная дверь.

Глеб среагировал мгновенно, с инстинктом матерого волкодава. В ту же секунду он вскочил на ноги, с грохотом отбросив скамью. В левой руке уже хищно щелкнул взводимый курок кремневого пистолета, а правая со звоном выхватила из ножен обнаженную шпагу. В этих диких краях любое резкое шевеление толпы вызывало не просто тревогу, а означало неминуемую кровь. Бывало, что почти на границе с германскими землями частенько дрались. Да и немало где.

Власть короля не сильная, сейм… так там и вовсе раз за разом срывается. Почти беззаконье творится. А по пограничным городам разбрелись многие наемники, которые остались не у дел после окончания гражданской войны в Речи Посполитой и в ожидании новых магнатских войн.

Суета продолжалась. Внутренне подобралась и Мария Дмитриевна. Бежать, словно испуганная крестьянка, она не собиралась. Сохраняя внешнее ледяное спокойствие, княжна не отрывала напряженного взгляда от своего начальника охраны, ожидая четких указаний. Еще по строгим заветам государя Петра Алексеевича она усвоила непреложное правило: в любой экстренной ситуации жизнь и безопасность диктуют полное подчинение приказам командира конвоя.

Но снаружи пока не доносилось ни звона клинков, ни топота копыт. Зато внутри царил форменный хаос. Бледный как полотно хозяин трактира заметался из угла в угол, осыпая бранью насмерть перепуганных жену и сына, которые помогали ему по хозяйству. Остальные посетители вскакивали с мест, с грохотом роняя тяжелую оловянную посуду.

И только Глеб собирался увести госпожу, как…

— Король! Сюда едет сам король! — истошно закричал трактирщик, будто бы в один миг окончательно лишившись рассудка.

— Король? — сам себя в недоумении спросил Глеб. — Тревога! Всем занять свои места!

18 июня 1725 года.

Речь Посполитая. Город Тарунь.

25 июня 1725 года.

Пухловатый, невысокого роста мужчина с блестящей плешью, хозяин таверны, словно сдавал какой-то безумный норматив по челночному бегу, нарезая хаотичные круги по просторному залу лучшего заведения Торуни. Крупный холодный пот ручьем бежал по его щекам и впитывался в воротник рубашки на спине. И это обильное потоотделение было вызвано отнюдь не физической активностью, а тем животным, парализующим благоговением, которое охватило его перед внезапным визитом монарха.

— Ваша светлость, вам лучше немедленно подняться к себе в покои, — строго, решительно и совершенно безапелляционно скомандовал Глеб, не опуская взведенного оружия.

— Не думаю, что мне, женщине русского императора, пристало прятаться и бежать от этого похотливого самца, — процедила Мария, упрямо вздернув подбородок. — Ты мне только дай заряженный пистолет. Если этот боров-король посмеет распускать руки, я не задумываясь прострелю ему его мужское естество.

— Вы обязаны мне подчиняться! — жестко напомнил Воинович, бросив на нее предостерегающий взгляд.

— Во всем, сотник. Кроме того, что напрямую касается моей женской чести и через меня чести русского императора, — ледяным тоном парировала Кантемир, и в ее темных глазах блеснула сталь.

Остальная часть личного конвоя, отдыхавшая на сеновале и в конюшне, уже была поднята по тревоге. Солдаты привычно, без лишней суеты занимали позиции, так что все были готовы в любую секунду принять неравный бой. Глебу, скрипнув зубами, все же удалось уговорить упрямую княжну пересесть за угловой стол.

Он находился вплотную ко второму выходу, ведшему через душную кухню, и рассматривался начальником охраны как единственный надежный путь отступления. Эта дверь, равно как и черный ход на задний двор трактира, уже находились под глухим контролем русских гвардейцев.

Ждать пришлось недолго. Спустя пару минут тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнулась, впуская внутрь промозглый уличный ветер. На пороге, бряцая амуницией, показались рослые личные гвардейцы Августа Второго Сильного.

Едва они шагнули в зал, как на них тут же уставились черные, слепые зрачки сразу пяти кремневых пистолетов, заряженных свежими пулями. Четыре тяжелых дубовых стола были мгновенно перевернуты, превратившись в импровизированные баррикады, за которыми надежно укрылись русские стрелки. Воздух в таверне сгустился до предела — казалось, поднеси искру, и он вспыхнет.

Охранники польского монарха, ожидавшие увидеть почтительно склоненные спины простолюдинов, недоуменно уставились на этот ощетинившийся стволами редут. Они явно растерялись, остановившись в дверях и совершенно не понимая, как реагировать на столь дерзкий прием.

— Господа, немедленно опустите оружие! — выкрикнул, приходя в себя, один из телохранителей короля, хватаясь за эфес сабли. — Сюда желает войти Его Величество!

— Опустите оружие, — властно, но без малейшего испуга скомандовала своим людям Мария Дмитриевна. — Если к нам с миром, то мы войны не начинаем мы их… заканчиваем.

Мария вспомнила слова Петра.

Впрочем, приказ ее был скорее формальностью. Оружие опустили, но не удрали. А на столе перед Марией Дмитриевной уже лежали два тяжелых кавалерийских пистолета, хищно поблескивая взведенными курками. Она продолжала невозмутимо сидеть за крайним столиком, гордо выпрямив спину. Сразу четверо плечистых бойцов замерли по обе стороны от своей госпожи, готовые по первому же знаку заслонить ее собственными телами от любых пуль.

— Расступитесь! Дайте пройти! Что там еще происходит⁈ — внезапно, словно цепной пес, пролаял из сеней густой, рокочущий баритон.

Этот властный голос был слишком хорошо знаком Марии Дмитриевне — и бесконечно ей отвратителен. Потому она насупилась, сморщила носик и грозно посмотрела в сторону дверей.

Секунду спустя в узком дверном проеме, еле в него протискиваясь и вынужденно пригибая крупную голову, показалась монументальная фигура. Это был сам Август — огромный, тучный, откровенно растолстевший, но все еще невероятно мощный физически польский король. На нем сверкало золото шитья, а от тяжелого бархата его походного камзола веяло дорогим парфюмом, едва скрывающим запах долгой скачки.

Увидев его, русские бойцы неохотно еще больше в сторону отвели стволы, хотя кое у кого пальцы так и остались лежать на спусковых крючках.

Август обвел взглядом перевернутые столы, хмурых стрелков, остановил свои масляные глаза на холодной, как мрамор, княжне и вдруг раскатисто захохотал.

— Вы что же, убивать меня вздумали? — усмехаясь, произнес король, делая тяжелый, уверенный шаг в зал. — Или вам недостаточно того сокрушительного удара вашим прелестным коленом по главному достоянию Саксонии и Польши, которым вы наградили меня в прошлый раз?

На губах Марии Дмитриевны так и вертелась едкая колкость. Ей отчаянно хотелось съязвить: если главное достояние Саксонии и Речи Посполитой — это то весьма скудное хозяйство, которое польский монарх бережно прячет у себя в штанах, то остается лишь искренне пожалеть эти две великие державы за их убогую нищету. Но вслух она, разумеется, этого не произнесла. Зачем зря сотрясать воздух и усугублять и без того взрывоопасное положение?

Сам факт того, что Август Сильный лично примчался за ней в эту провинциальную глушь, уже кричал о многом. Для начала следовало холодно и расчетливо выведать истинные намерения короля. Если этот венценосный боров вновь заявился сюда с единственной целью — попытаться силой унизить её, княжна не станет раздумывать ни мгновения.

Она первой спустит курок, и за этим выстрелом неминуемо последует кровавая бойня в тесном трактире. Да, скорее всего, она сложит голову прямо здесь, на грязном дощатом полу, но продаст свою жизнь дорого и сохранит женскую честь, достоинство княжны, незапятнанными.

Впрочем, будучи женщиной не только гордой, но и дьявольски умной, Мария прекрасно понимала: до столь радикальной развязки дело едва ли дойдет. Даже если бы государь Петр Алексеевич и охладел к ней, в глазах всей Европы она по-прежнему оставалась любимой женщиной русского императора. Петр был бы просто обязан жестоко поквитаться с обидчиком за подобное публичное оскорбление своей фаворитки, дабы не уронить престиж короны. А она искренне верила, что любима по-настоящему.

— Я прибыл к вам… чтобы принести свои извинения, — нехотя, с трудом выдавливая из себя слова, пробасил польский король.

Он явно пытался скрыть свой липкий страх, но, сам того не замечая, инстинктивно жался назад, стараясь укрыться за широкими спинами выдвинутых вперед личных гвардейцев.

Мария Дмитриевна неторопливо поднялась из-за стола-баррикады, смерила Августа долгим, нечитаемым взглядом, а затем, расправив тяжелые складки дорожного платья, плавно исполнила безупречный, очаровательный книксен.

— Я безмерно рада приветствовать вас, Ваше Величество, — проворковала она таким тоненьким, ласковым и обманчиво-покорным голоском, что у могучего Августа вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок.

Как же мучительно, до зубовного скрежета он вожделел эту неприступную русскую! После того памятного и болезненного отказа королю не хватило и десятка самых изощренных любовниц, чтобы выкинуть гордую княжну из головы.

Но его верный первый министр, хитроумный Яков Генрих фон Флемминг, вовремя вправил своему монарху мозги. Опытный царедворец доходчиво объяснил: если русский царь впадет в ярость, то формальным поводом для конфликта, конечно, послужит не сама ссора из-за женщины. Но тот, кто ищет крови, всегда найдет более весомый и благовидный политический предлог, чтобы двинуть полки на Варшаву.

Август и сам не так давно осторожно зондировал почву: поддержат ли его кичливые польские магнаты своими личными армиями в случае полномасштабной войны с Россией? Никто из шляхты не дал даже подобия утвердительного ответа. Они так виртуозно расплывались в витиеватых формулировках, что королю оставалось лишь гадать: то ли ему отказывают наотрез, то ли отказывают конкретно сейчас, оставляя призрачную надежду на будущее.

— Я милостиво принимаю ваши извинения, государь, — голос Марии внезапно утратил елейность и зазвенел повелительной сталью. — Но, сударь, одними лишь пустыми словами, уж простите мою прямоту, такой нелепый апломб и нанесенное мне оскорбление замазать не удастся.

— Чего же вы хотите? — тяжело вздохнул король.

Он все-таки рискнул сделать шаг вперед, выходя из-за спин своих гвардейцев, но лишь после того, как сотник Глеб скупым кивком отдал своим людям приказ опустить оружие, раствориться по неосвещенным углам, а части конвоя и вовсе покинуть душный зал трактира.

— Мои желания, те, которые возможны в отношении вас, уж не обессудьте, ваше величество, вы очень привлекательный мужчина, но я безнадежно влюблена… Так вот, мои желания зависят от того, на что вы готовы.

— Просите! — словно бы окунулся в омут головой король.

— Тогда… м-м… Отдайте России белорусские земли Литвы, до Гродно и Брест-Литовска.

— Что? — Август чуть было не подавился своей слюной, которую только что пускал на прелестницу Марию, а тут вязкая жидкость превратилась в тяжелый ком.

Мария выпрямила спинку, смотрела на сидящего рядом с ней короля. Думала: «Наверное слухов будет… что я так неуважительно сижу рядом с монархом… Ну и пусть. Петру такое должно понравиться».

— Я не могу. Это чрезмерная просьба. Сейм не одобрит, — сказал только через некоторое время король.

— Вот так… мужчины… звезды обещаете, а как дело дойдет до поступков…

— Вы же сейчас изволите шутить? — неуверенно спросил король.

Август растерялся. Ему было крайне неприятно то, что он вынужден просить у этой женщины прощения, вместо того, чтобы уже тащить ее в постель. И король боялся… очень боялся.

Расчет был на то, что Петр умрет, что русский правитель не подымет темы польских долгов, как и персональных короля Августа. Отдавать такие долги просто нечем. И сейм… который еще не всегда собирается, а когда и получилось собраться, то депутаты ругаются и расходятся. Так что сейм не поможет.

А Петр спросит. Он уже спрашивал. Может забыл? Эйфория русского монарха от победы в войне со Швецией долго не отпускала русского царя. Потом хлопоты по коронации в императоры, семейные дрязги царской фамилии…

— Тогда, в знак извинений… м-м… А подарите мне… «Дворцовый прием в Дели в день рождения великого могола Аурагзебы»

Август не сразу понял, о чем речь, но когда вспомнил, что является жемчужиной кунсткамеры в Дрездене. Эта фигурная экспозиция с множеством человеческих фигурок, тысяч бриллиантов, сапфиров, рубинов, золота… Стоимость была колоссальной, в шестьдесят тысяч полновесных рейхсталлеров.

— Хорошо… — нехотя сказал король. — В счет…

— Не будьте мелочны, ваше величество. Ну какой «в счет». Если только за то, что я не буду в красках рассказывать о том, как… Почти не буду, сошлюсь за недоразумение. Или…

— Да! Конечно, — Август уже совсем растерялся.

Так с ним еще никогда женщины не разговаривали, да он и не думал, что представительницы слабого пола умеют настолько манипулировать и держаться.

— Еще мне нужна тысяча ваших самых отборных солдат. Лучших кавалеристов на сильных, выносливых лошадях, которые обеспечат мне безопасное сопровождение к моему возлюбленному, — отчеканила Кантемир, глядя прямо в глаза монарху. — Согласитесь, Ваше Величество, подобный щедрый жест с вашей стороны мгновенно пресечет любые грязные кривотолки, которые неминуемо возникнут при европейских дворах и… которые так или иначе дойдут до ушей Его Императорского Величества Петра Алексеевича.

— Да. И позвольте сказать… Вы великая женщина.

— Великого мужчины, — усмехнулась Мария Дмитриевна Кантемир.

Перекоп.

9 июля 1725 года.

Огромная масса организационных дел в покоренном Крыму, казалось, требовала моего непременного, ежеминутного участия. Военные все же должны воевать. А следом за ними идти чиновники. Иначе недоработка получалась. И я вникал почти во все, причем и мелочное.

А там, в Петербурге, можно и нужно было решать вопросы масштаба всей Евразии. А я здесь. Нет, пора бы и ехать. Война не выиграна, но ханство почти разгромлено. В этом и без меня разберутся. И никто не скажет, что я, дескать, другой, что на войну не ездил. Был там, тут. Хватит прохлаждаться. Работать нужно.

Но прежде настроить бы людей на их работу. А то у нас самым краеугольным камнем, как и в любой крупной военной кампании, оставалось бесперебойное снабжение армии. И даже умница Чернышов не справляется.

С провиантом дела обстояли вполне сносно: мы пустили под нож тучные стада, брошенные отступающими татарами, да и к самому Перекопу согнали немало местных баранов, так что голод моим людям не грозил.

А вот с порохом вырисовывалась пренеприятнейшая картина. В захваченных нами крепостях этого бесценного ресурса оказались сущие крохи. Подобному «жидкому» трофею мог бы искренне порадоваться разве что командир пехотного полка. И то запасов едва хватило бы на один хороший бой всего лишь полка.

Нельзя сказать, что мы сидели вовсе с пустыми пороховницами — свой запас у нас, разумеется, имелся. Но впереди маячила грандиозная операция по окончательному захвату всего Крымского полуострова. К тому же следовало надежно нейтрализовать мощные турецкие крепости на побережье, а для хорошей острастки турок требовалось щедро пожечь порох, засыпая чугунными ядрами каменные стены османских твердынь. Ну не самих их, а лишь провести демонстрацию. И экономить в таком деле было смерти подобно.

А так, демонстрируя, что мы сильны, хватает ресурсов и людей, вооружения, чтобы и крепости на побережье брать, быстрее султан пришлет кого из своих переговорщиков. И я оставлял Шафирова.

Да, он прибыл. Что характерно, так с гайдуками, которым в уши «залил», что за него много заплатят, если привезут к русскому государю. А те, разоряя очередное стойбище буджаков, расположенное считай что под Хаджибеем, будущей русской Одессой, ну или как я решу назвать, нашли в пленных нагаев… Шафирова. Ну не везет ему, в плену треть жизни мог провести. Вот пусть он и ведет дипломатию.

Ну а я умываю руки. Петр сделал свое дело, Петр может… нет не уходить, а заняться другими делами. Например, продолжить проверки империи и ее перестройку. Хотя это слово мне не нравится, но оно отражает суть того, что я делаю и буду делать.

— Насколько опасно сейчас Дикое поле? — нарушил я тишину, оглядывая командиров, собравшихся на военный совет.

Вопрос адресовался Ласси, но тот кивнул старосте и полковнику Изюма.

— Отрядами душ в двести проходить можно без опаски, государь, — уверенно доложил полковник Федор Владимирович Шидловский, изюмский староста, прекрасно знавший здешние изменчивые степные порядки.

— А есть ли тогда здравое зерно в том, чтобы прямо сейчас выслать наши летучие отряды для отлова разрозненных татар? — задал я следующий вопрос.

Воцарилось тяжелое молчание. Брать на себя такую ответственность никто из присутствующих откровенно не желал. Логика подсказывала: в бескрайней степи еще рыскали крымско-татарские отряды, умудрившиеся опоздать к генеральному сражению и избежавшие унизительного разгрома ханского войска.

Были там и те немногие счастливчики, кому чудом удалось вырваться из нашего стального кольца. Разумеется, к этим озлобленным степным волкам, желающим отыграться, подлавливая и грабя наши обозы, могли примкнуть и те пленники, которых я давеча отпустил восвояси. Те самые, что ушли пешими, с одним лишь засапожным ножом, без оружия, звонкой монеты и крохи пропитания.

Однако, по здравом размышлении, эта угроза казалась мне злом весьма незначительным. Чтобы отбить у кочевников любую охоту нападать на наши растянутые коммуникации, обозам вполне хватит крепкого конного охранения — полутора сотен казаков да примерно такого же числа отчаянных калмыков или башкир. В нынешнем Диком поле просто не осталось силы, способной успешно атаковать караван под такой свирепой защитой.

— Повелеваю, — я тяжело оперся руками о походный стол, чеканя каждое слово. — Взять всех свободных строителей. А в первую очередь тех самых армян, что так ладно и споро возводили нам крепостные линии. Придать им три полка солдат и собрать всех охочих людей. И чтобы всеми этими силами немедленно выдвигались в сторону Изюмского тракта. На каждом дневном переходе ставить надежную крепостцу! Мы возведем там новую засечную черту.

Моя задумка шла гораздо дальше простой обороны. Я намеревался прямо сейчас пустить в ход железную дисциплину, неисчерпаемый человеческий ресурс и мощь нашей армии, чтобы опутать всё Дикое поле разветвленной, бесперебойной сетью почтовых станций.

В моем видении они должны были стать своеобразными укрепленными центрами цивилизации, расположенными на расстоянии десяти верст друг от друга. Более того, в мои планы входило немедленное внедрение системы, подобной оптическому телеграфу. Для начала, конечно, придется обойтись простейшим: высокими сигнальными вышками, с которых дозорные смогут безошибочно разглядеть густой тревожный дым, пущенный на соседней станции при малейшем приближении степной опасности.

— Уверен, что такие меры будут вполне действенными, — подвел я итог, мысленно набрасывая карту будущих укреплений. — Разрозненным отрядам крымских татар и кубанских ногайцев теперь просто деваться будет некуда. Степь перестанет быть их безраздельной вотчиной, где можно безнаказанно грабить наши тылы. Ну а если они все же рискнут и решат штурмом взять какую-либо из наших почтовых, а одновременно с тем и оборонительных станций — что же, пускай попробуют. Ибо на помощь одному станционному смотрителю и его гарнизону тут же, по первому дымовому сигналу, придут другие. Они завяжут кочевников боем, пока не подтянутся регулярные полки.

Я замолчал, переводя взгляд на человека, сидевшего чуть поодаль.

— Дело это крайне важное и ответственное, а потому на руководство строительством я назначаю тебя, Борис Августович, — посмотрел я на своего зятя.

Герцог Саксонский изящно выпрямился. На его лице отразилась сложная гамма чувств, однако он быстро взял себя в руки.

— Ваше Величество, любая ваша воля для меня — закон, и величайшая честь её исполнить. Но позволить себе воевать среди этих бескрайних пустырей?.. — произнес он витиеватую, чисто придворную фразу на безупречном французском языке, слегка разведя руками. — Разве не сгожусь я для более славных дел?

Надо признать, саксонец был во всем хорош. Глядя на него, я в очередной раз ловил себя на мысли, что не ошибся, приблизив его к себе и выдав за него Елизавету. Умен, статен, образован. И порядок в полку навел и учит своих солдат на совесть.

Но вот чего в нем действительно отчаянно не хватало, так это самообладания перед хотя бы какой-нибудь более-менее милой женской мордашкой. Стоило на горизонте появиться смазливой юбке, как вся его европейская выправка давала ощутимую трещину.

Впрочем, если говорить откровенно, мне было глубоко плевать, с кем именно он там изменяет Елизавете на походных бивуаках. Главное, чтобы в Петербурге этого блуда не было, на глазах у двора, а в полевых условиях войны многое списывается и прощается.

Куда важнее было другое. Я отчетливо видел, что этот иностранец обладает ярким, живым умом и несомненными лидерскими качествами. Он моментально, буквально на лету схватывал любую новую для себя науку и, что самое ценное, тут же принимался предлагать дельные новшества уже от себя, улучшая первоначальный замысел.

Однако его истинные организационные качества как масштабного администратора для меня всё ещё оставались загадкой. Одно дело — командовать людьми на поле боя, и совсем другое — обустроить жизнь огромного края. Нет, спору нет, в своем собственном полку он всё построил строго по уму, по-немецки аккуратно.

И мы еще это с ним обязательно обсудим, поскольку я всерьез собирался на базе его полка создать экспериментальный, универсальный полк нового образца: придать ему полковую артиллерию, сильную кавалерийскую роту для быстрых фланговых маневров, да еще и мортирщиков предоставить для осады. Но вот то, как был устроен повседневный быт и постоянные места дислокации его саксонцев в мирное время, мне решительно не нравилось. В полку словно бы исподволь царила застарелая бесхозяйственность, прикрытая внешним лоском.

«Вот и пускай проветрится, да спесь свою собьет, — подумал я про себя. — Пусть отправляется строить укрепленные русские пункты в Диком поле, тянет черту в сторону Изюмского тракта и попутно догоняет, приводит к присяге или уничтожает тех ногайцев и татар, которые еще остались хулиганить на наших южных рубежах». Это станет для него лучшей школой.

Правда, кое-кого мне у него придется забрать.

— Только стрелков, вооруженных винтовками, я у тебя изымаю, — добавил я вслух.

Эти люди со штуцерами были сейчас той самой сокрушительной силой, ради сохранения которой я и собирался в какой-то степени пойти на временные уступки туркам. Мне кровь из носу нужно было выиграть хотя бы один год без большой войны, чтобы тщательно, без спешки подготовиться к фундаментальному противостоянию двух великих империй. Нам требовались тысячи таких стрелков, бьющих без промаха на огромные дистанции.

И сейчас добрая половина из них уже готовилась отправиться вместе со мной назад, в Петербург. Там, под моим чутким и неусыпным руководством, может и Миниха, они должны были стать костяком, инструкторами, чтобы начать ускоренное обучение новых двух полков. По мере того как заводы будут расширять производство нарезных штуцеров и винтовок, эти новобранцы станут тренироваться и до автоматизма отрабатывать совершенно новую для этого века тактику рассыпного строя.

А ведь в голове у меня уже вызревала еще одна грандиозная задумка — я собирался попробовать создать оптический прицел. Зрительные трубы и подзорные линзы в этом времени мастера научились делать уже вполне сносные, дающие четкую картинку, даже с нормальным, не перевернутым вверх тормашками изображением предметов и людей, если в них смотреть.

А раз так, то я не видел никаких исключительных препятствий к тому, чтобы не попробовать закрепить прицельный оптический прибор прямо на ружейный ствол. Пусть для начала он приближает цель хотя бы в два раза — для хорошего стрелка это уже колоссальное, невиданное преимущество.

Стоит ли говорить, что если всё задуманное удастся воплотить в жизнь, да еще и масштабировать в масштабах всей армии, то нашему противнику придется несладко. И если нам суждено будет сойтись в смертельной схватке в грядущей войне, европейские военные наблюдатели будут лишь в полном недоумении гадать, кусать локти да посылать в Россию своих шпионов и надсмотрщиков, пытаясь уразуметь: в чем же кроется секрет ошеломительных успехов русской армии?

Ну, по крайней мере, я искренне надеялся, что всё сложится именно так. И имел для этой надежды вполне сносные, твердые и математически вычисляемые арифметические доводы.

— А теперь, господа, мы еще раз с вами детально обсудим план веерного удара по всем крымским поселениям, стойбищам и городам, — произнес я, неспешно раскладывая на походном столе обширную карту.

Эту карту мы кропотливо составляли вот уже как неделю. Причем, что характерно, множество важнейших деталей рельефа наносилось моей собственной рукой, и делал я это как бы тайком. Приходилось разыгрывать спектакль, делая вид, будто ценные озарения снизошли на меня именно в те моменты, когда остальные участники картографического процесса находились в отлучке или предавались трапезе.

Разумеется, к работе активно привлекались ушлые торговцы и те из крымских татар, что уже успели принести нам клятву верности. Их сводная конница, к слову, готовилась принять самое непосредственное участие в грядущей масштабной операции. Или докажут, что верны и замажутся кровью соплеменников, или сами умоются кровью.

В итоге, благодаря общим усилиям и моим знаниям географии Крыма, у нас получилась настолько феноменально подробная карта, что для этого времени она казалась настоящим чудом. В обычной ситуации на ее создание потребовались бы колоссальные средства из государственной казны и целый штат искусных картографов, которым пришлось бы несколько лет денно и нощно трудиться над выверенным нанесением всех рельефных тонкостей полуострова и прилегающих территорий.

И не стоило недооценивать столь важные мелочи. Ведь когда перед глазами командира лежит предельно ясный маршрут, отряд, посланный, скажем, на Кезлев, дойдет до этого прибрежного города без лишних блужданий и гибельных ошибок. А затем мы будем четко знать, как именно вдоль морского берега перебросить силы дальше — к древним стенам Кафы, нынешней Феодосии.

Кезлев был богатым татарским портом, так что надежная стоянка на Черном море у нас скоро появится. Вопрос заключался в другом: у нас пока практически не было того, что должно стоять в этом самом порту — наших собственных военных кораблей. Да и пробиться на просторы моря через Дон и Азов русская флотилия сможет лишь в том случае, если полыхнет полномасштабная война с Османской империей. Но именно к такому, самому жесткому развитию событий мы и готовились со всей мыслимой тщательностью.

Лучше бы сработала дипломатия и у нас появился год, хотя бы. Но если не выйдет — война. Причем, без согласования с союзниками. Но в Петербурге я поговорю с австрийцами. Тут или они участвуют, или и не надеются хоть что поиметь с османов, да и на нас не рассчитывают в случае их войн в Европе. А скоро ведь полыхнет.

Сама военная операция в Крыму должна была разворачиваться так, словно распускался цветок. В штабных документах я даже поэтично окрестил ее «Бутоном лилии». Такое название непременно должно было привлечь внимание французских соглядатаев, для которых лилия являлась священным королевским символом.

Замысел был дерзок: сразу на четырех стратегических направлениях в наступление переходили четыре ударные группировки. Крупнейшая и самая грозная из них нацеливалась прямо на сердце ханства — на Бахчисарай.

— Под Бахчисараем неприятель скопил до двадцати тысяч сабель, — сухо докладывал генерал-лейтенант Ласси, которого я недавно назначил начальником новоучрежденного единого штаба Крымской группировки сил, а по совместительству — главным ответственным за разведку.

— Не забывайте о том, что еще три тысячи крымских татар стоят неподалеку, и они теперь союзны нам, — веско напомнил я, обведя взглядом офицеров. — Их легкую конницу нужно использовать на острие удара.

В целом, план был оговорен до мелочей. Оставалось лишь учесть последние агентурные данные: по этим сведения складывалось стойкое впечатление, что татары пребывают в полнейшей растерянности. Они абсолютно неорганизованно, хаотично, без всякого подобия воинской системы сгоняли под свои знамена всех, кто вообще способен был удержать в руках кривую саблю.

Шли обращения к турецким гарнизонам, чтобы османы предоставили солдат. Но и турки не знали, как поступать. С Константинополя не было, ну или мы об этом не знаем, распоряжений. Ну а нет воли султана, значит нужно защищать свое — прибрежные турецкие крепости.

А разведывательные сведения теперь лились к нам полноводной рекой. Сейчас, когда наши тяжелые полки уже прочно стояли на Перекопе, когда хитрые купцы своими глазами увидели, что на полуостров пришла столь грозная, неодолимая сила, которой бывшие хозяева Крыма просто не в состоянии ничего противопоставить, они стали удивительно сговорчивыми и крайне охотно шли на любые сделки.

Так что вполне нормальным было, что какой-нибудь ушлый маркитант еще четыре дня тому назад терся в стане наших врагов, цепким взглядом подсчитывая их силы и пересчитывая то серебро, которое смог выторговать, продавая провизию неприятелю. А уже сегодня он спокойно торговал на Перекопе с нами, попутно предоставляя множество интереснейших подробностей. И касались они не только численности противника, но и того факта, что внутри самого ханства всё было далеко не так гладко.

Это могло бы работать и в обратную сторону. И не сомневаюсь, что враг знает о нашей численности. Но тут и скрывать не было смысла. Почти шестьдесят тысяч солдат и офицеров… Да не было бы поражения лучших воинов хана, все равно не сдюжить крымцам с нами.

Прямо сейчас шла нешуточная борьба за умы простых крымских татар. Некоторым из них просто необходимо было дать хоть какое-то внятное идеологическое и логическое обоснование всему происходящему. Так что наши лазутчики активно несли в массы следующие нарративы: русский царь — нисколько не деспот; он твердо обещал сохранить их мечети и исламскую веру. Ну а тот, кто пойдет к нему на службу, будет в великом почете и с изрядной прибылью. Ну и, конечно, играли на неприязни к османам: мол, пришел конец высокомерному турецкому владычеству.

— И помните, господа, — заканчивал я военный совет, обводя взглядом присутствующих, — мы сейчас, по сути, собираем под свою руку Орду, наследие Чингисхана. Да, когда-то Орда покорила русские княжества, но затем именно русское княжество стало главным в этой Орде. И мы имеем полное право действовать как главный улус. Ну а я — наследник Джучи. Пусть для крымчаков будет именно так.

Удивительно, но в архивах удалось подобрать исторические документы таким образом, чтобы заткнуть рот любому иностранному посольству. Если кто-то из европейцев посмеет вякнуть, что мы не имеем прав на Крымское ханство, то там найдутся и прямые указания на существование древнерусского Тмутараканского княжества, и железобетонное обоснование того, что мы, как сила, подчинившая себе осколки Большой Орды, как никто иной имеем законное право упразднить власть узурпаторов — крымских ханов.

— Готовимся к отъезду, — бросил я своей канцелярской свите, выходя из небольшого зала заседаний и направляясь в покои для отдыха.

Скорняк оставлял здесь троих надежных писарей, которые должны были скрупулезно фиксировать всё происходящее в Крыму, но всех остальных секретарей я забирал с собой.

Я посчитал, что мое личное присутствие здесь больше не является обязательным. Войска знают свою задачу. А вот продолжать заниматься промышленным переворотом, масштабной реорганизацией империи и важнейшими кадровыми вопросами — вот мое истинное предназначение, исполнять которое надлежало из Петербурга.

Меня разбудили. И этот факт уже сам по себе был из ряда вон выходящим. Поэтому, как только я открыл глаза, моя рука необычайно лихо метнулась к пистолету. Я почти что выпрыгнул из постели и смотрел на вошедшего ко мне генерала Матюшкина, наверное, совершенно ошалелыми глазами, в которых читался один-единственный вопрос.

— Что случилось?

— Польские войска на подходе!

— Что⁈ Какого черта?

Матюшкин истово перекрестился при упоминании черта.

— Не могу знать, Ваше Императорское Величество! — скороговоркой, со сбившимся дыханием произнес он.

От автора:

Тактический медик, спасая бойца, попал в прошлое.

Позади ад, впереди — тоже. Навыки хирурга будущего против кошмара 1941 года. Честная история о прошлом и настоящем https://author.today/reader/597528

Стамбул, дворец Топкапы

Англия. Дувр

24 июля 1725 год

Москва

27 июля 1725 года

Москва.

27 июля 1725 года.

Я шагнул в весеннюю грязь двора, и рабочие, гнувшие спины над наковальнями, мгновенно замерли, стягивая шапки. Фигура Петра, в чьем теле я сейчас находился, была слишком узнаваема, слишком огромна и пугающа, чтобы остаться незамеченной.

А еще мой реципиент был не столь редким гостем на тульских заводах. Может в последнее время не так часто ездил. Но в Персидскую компанию, когда Петр туда-сюда ездил, неизменно бывал в Туле.

Все стояли в глубоких поклонах. Интересно, что мастеровые, которые стояли у наковален, у станков, верстаков, только кланялись. Другие стояли на коленях.

Но мне было не до их поклонов. Меня интересовало другое.

В главном цеху оружейного завода, куда мы вошли, стоял оглушительный грохот. Земля под ногами мелко дрожала от мощных ударов вододействующего колеса, крутившего исполинские деревянные валы. Здесь царил полумрак, разорванный лишь багровыми всполохами горнов и тусклым светом, льющимся из узких слюдяных окон.

Навстречу мне, вытирая перемазанные сажей и маслом руки о суконный фартук, спешил Яков Батищев.

Не молодой, но еще могущий сделать полезное. В иной реальности, он, создатель уникальных станков, опередивших время больше чем на полвека, словно бы теряется. Я знал, что такой вот был… Я с ним уже виделся.

Вот только посчитал, что Яков сам должен внедрять на производстве свое детище, которое было доработано, по местным меркам, феноменально быстро, и теперь апробируется на производстве. Получалось, что детище моей экспериментальной мастерской.

И я видел этот станок. Вот только мучился, что с ним что-то не так. Вернее все так, но можно бы чуточку лучше. Нет, я не техник, не слесарь, или инженер. Вот только хороший аудитор, которому приходится сталкиваться с производствами, должен иметь понятие о технологиях и не быть полным профаном в механике. Ну или как в будущем, — электронике. Но принципы ведь мало изменились, только приводы стали другими, совершенными и то, что человеку нужно было подгонять, в будущем электроника.

— Показывай свою махину, Яков, — перекрывая гул шестерен, рявкнул я, не тратя времени на расшаркивания.

Батищев просиял и подвел меня к своему детищу. Это был сверлильный стан. Настоящий монстр из дуба, железа и сыромятных ремней. Энергия водяного колеса через систему передач вращала сразу два десятка заготовок для фузейных стволов. К ним с протяжным, зубодробительным скрежетом медленно прижимались длинные железные сверла, выгрызая внутри ствола канал. Вода, подаваемая по желобам, шипела, испаряясь на раскаленном от трения металле.

Я встал прямо над станком, сложив руки на груди, и начал внимательно наблюдать за процессом.

Мой взгляд из двадцать первого века быстро выцепил узкое место. То место, о котором я и думал раньше. Мое совершенствование. Тем более, что я прочитал все, что можно о механике. У Петра эти книги были наиглавнейшими. Ни какого Макиавелли не нашел, хотя он был очень популярен даже в русской среде. Но вот «Математические основы натуральной философии» Ньютона прочел. А еще мне, буквально перед отъездом на войну прислали свежее, только в прошлом году вышло, издание по механики Якоба Лейпольда.

Нужно бы за любые деньги его пригласить в Россию. Такой оказался полезный труд для нынешних реалий, что теперь я дал его для перевода, так как сам на английском читал. И все, вот как и Яков Батищев, вызубрят труд. А потом дополнят своим опытом, да что-то я напишу. Выдадим свою энциклопедию механики.

Прочитав эти труды, я понял…

— Чего дергают туда-сюда? — нахмурившись, спросил я. — Почему не сверлят в один проход?

Бутылочное горлышко всего производства. Мастеровые, обслуживавшие стан, то и дело налегали на рычаги, оттягивая сверла назад, вытаскивая их из стволов.

Батищев тяжело вздохнул, утирая лоб рукавом:

— Так нельзя иначе, Ваше Величество. Сверло-то перовое, плоское. Стружка внутри ствола копится, сбивается в ком. Если не вытаскивать да не вычищать каждые две-три минуты, сверло намертво заклинит, а то и обломит к лешему. А ствол — в брак. Вот и мыкаемся, почитай, половину времени впустую тратим, стружку вытряхая.

Я усмехнулся. Ну конечно. Перовые сверла. Простые, как лопата, но для глубокого сверления — сущий кошмар. Вот сейчас нарисую… Или глупость, или же гениальное.

— Дай-ка мне мелок, Яков, — приказал я. — Или уголек. И доску чистую.

Батищев суетливо подал кусок мела и смахнул ветошью чертежи с широкого верстака. Я склонился над доской. Привыкнув к огромным рукам Петра, я уже довольно сносно управлялся с мелкой моторикой.

— Смотри сюда, мастер, — я провел прямую линию, а затем начал рисовать вокруг нее спираль, словно штопор. — Вы куете сверло плоским. А ты сделай его круглым, но выточи на нем глубокую канавку. От самого острия до хвостовика. Спиралью. Как винт у Архимеда, помнишь?

Батищев нахмурился, вглядываясь в кривоватый рисунок. Его губы беззвучно шевелились.

— Когда твое плоское сверло грызет металл, стружке некуда деваться, — продолжил я, постукивая мелом по доске. — А теперь представь, что ствол крутится, сверло в него входит, а стружка ложится вот в эту спиральную канавку. Что с ней будет?

Механик замер. Шум огромного цеха вокруг нас словно перестал существовать. Глаза Батищева расширились, когда до его гениального, не зашоренного догмами ума дошла элементарная физика процесса.

— Она… — голос Батищева дрогнул, сорвавшись на хрип. — Она же сама по канавке наружу поползет! Как по шнеку!

— Именно! — я хлопнул его по плечу так, что мастер едва не улетел в лужу отработанного масла. — Стружка будет отводиться сама. Тебе больше не нужно будет останавливать стан и вытаскивать сверло. Просто дави рычаг до самого конца, пока не пройдешь ствол насквозь. Масло только успевай подливать.

Батищев стоял ни жив ни мертв, неотрывно глядя на доску. Его руки тряслись. Он понимал, что прямо сейчас у него на глазах произошла революция.

— Государь батюшка… — прошептал он, медленно поднимая на меня безумный, фанатичный взгляд. — Да ведь это… Это же втрое… в четыре раза быстрее мы фузеи клепать станем! Я прямо сейчас велю в кузне прут отковать, да напильниками канавку нарежу. К вечеру опробуем!

— Действуй, Яков, — я криво усмехнулся, стирая с пальцев меловую пыль. — И чтоб секрет спирального сверла за пределы завода не ушел. За это головой ответишь. Впрочем, это не столько твоя забота. Но и тебе молчать.

— Да разве ж я, Ваше Величество, да не в жизнь…

— Смотри, а то ошиваются тут немцы, — сказал я.

Признаться, в какой-то момент я даже думал Тулу сделать закрытым городом. Чтобы пропуски были, иностранцев не пускать. Вот только тут немцев, к сожалению очень много. И они играют большую роль в производстве. Так что секреты сохранять нам будет очень сложно. Ну год, два. А там желающих уехать нужно или без закона отправлять в Сибирь, или отпускать. Но такое поведение отвадит от нас европейских специалистов.

Оставив ошарашенного мастера гипнотизировать чертеж, я развернулся и зашагал к выходу. За спиной, перекрывая грохот вододействующего колеса, истошно орал Батищев, созывая лучших кузнецов.

Три дня я пробыл в Туле. Пробовали станки. И получалось. Если раньше для нарезки ствола нужно было мастеру больше дня лежа, иначе не выходило, нарезать каналы. То теперь за один рабочий день, который к слову я определил всего в десять часов, получалось сделать на станке до тридцати стволов. Станков всего три. Норма в день — пятьдесят нарезных ствола. Это… ну очень много для производства винтовок.

Но после отправились в Москву. Пора было показать себя Первопрестольной.

Дорога на Москву.

30 июля-15 августа 1725 года.

Велика Россия. Даже поперек её мерить — дух захватывает, не говоря уже о том, чтобы пытаться измерить её бесконечные версты вдоль. Человеку моего времени, привыкшему к совершенно иным скоростям, крайне сложно смириться с тягучей дорожной реальностью восемнадцатого века. В моей прошлой жизни, если нужно было перелететь океан, это занимало в худшем случае два дня — и то с учетом томительных пересадок где-нибудь в шумном Стамбуле, а потом во Франкфурте. Здесь же на пересечение океана уйдет месяца два, и это если еще повезет с попутными ветрами. На самом деле, я даже представить себе этот срок до конца не могу.

Да что там океан! Чтобы просто добраться от перешейка Северного Крыма до Москвы, не говоря уже о Петербурге, требуется больше двух недель изнурительной тряски в пути. И это мне, со всем императорским кортежем. А человеку со статусом пониже на такую дорогу придется закладывать никак не меньше месяца.

Конечно, мелькали шальные мысли: вскочить в седло и гнать быстрее ветра. Постоянно меняя взмыленных лошадей на почтовых станциях, можно было бы домчать до первопрестольной дней за семь. Помнится, в голове крутился исторический эпизод, как наследник Картли-Кахетинского царства сумел доскакать до Петербурга за десять суток. Но раз уж этот случай так бурно обсуждался современниками и даже вошел в анналы, значит, грузинский царевич совершил поступок далеко не ординарный, установив своеобразный рекорд выносливости. Иначе обязательно нашелся бы кто-то другой, проделавший этот адский путь еще быстрее.

Так что даже из Тулы в Каширу мой кортеж тащился два долгих дня. Можно было бы и поспешить, но тут играло роль время суток — входить глубокой ночью в спящий город со всей свитой я не хотел.

В Москве для меня начнутся полноценные, тяжелые рабочие будни. Знаю точно: с пухлыми папками докладов туда прибудет канцлер Российской империи Андрей Иванович Остерман. Туда же должен явиться и Иван Посошков, которому предстоит отчитаться за так называемые «императорские проекты». Они не подвластны канцлеру и курируются лично мной. Но поскольку меня не было на месте — я должен был находиться на войне и хотя бы немного «поторговать лицом» в местах русской боевой славы, — эти важнейшие проекты без высочайшего надзора наверняка застопорились.

Я прекрасно осознавал, что в Москве мне предстоит задержаться не на один день, а то и на пару недель. Исконное московское боярство и дворянство и так чувствует себя уязвленным и обделенным. Столичная жизнь ушла на Неву, и древние роды затаили обиду, осознав, что их отодвинули даже не на второй план, а едва ли не смешали с подлым сословием. Эту глухую, ядовитую эмоцию нужно хотя бы немного придавить своей царственной милостью и личным вниманием.

А еще Москва — это насквозь купеческий город. Тяжелый, с бородатыми традициями, перекочевавшими в местное торговое сословие еще из прошлого, допетровского века. Далеко не каждый купец готов жить и вести дела на европейский лад, с размахом, как это делают, например, Демидовы — таких единицы. Для большинства же Москва остается незыблемым оплотом старых, замшелых порядков, а где-то в глубине своих высоких заборов — так и вовсе глухим рассадником старообрядчества.

Именно поэтому, варясь в собственном соку внутри своей огромной страны, мы так и не вышли по-настоящему на международную торговлю. Мы почти не ведем самостоятельную морскую торговлю с теми же англичанами, голландцами да и всеми остальными. И отнюдь не потому, что причиной тому сложная политическая обстановка или что Россию туда «не пускают». Нет. Просто если бы у нас был крепкий флот и свои предприимчивые, хваткие русские купцы, готовые рисковать и везти товар в Европу, то всё бы давно получилось.

Вот об этом я и собираюсь с ними серьезно поговорить. Государство готово поддерживать и даже щедро субсидировать такие начинания, чтобы мы тихим сапом, шаг за шагом, но начинали вести коммерцию с европейцами на их территории. Пусть поначалу не на равных, пусть с неизбежными уступками, но мы обязаны сломать текущий порядок. Нельзя мириться с тем, что вся наша внешняя торговля, по сути, контролируется и регулируется не Россией, а теми иностранцами, кто соизволил приплыть к нашим берегам за товаром.

И вот она, Москва…

— Ваше Императорское Величество…

Это произошло на последней почтовой станции перед въездом в древнюю столицу, где остановился мой кортеж. К этому моменту он изрядно поредел: входить в свой же город с армией в три тысячи штыков, да еще и с регулярными пехотными полками, я посчитал политически неверным. Это походило бы на военную оккупацию и вызвало бы ненужные кривотолки среди боярства. Так что трехсот отборных гвардейцев, как я рассудил, должно было с лихвой хватить и для надежной охраны, и для представительного, по-императорски пышного эскорта.

— Ваше Императорское Величество, вам срочное письмо, — доложил офицер.

Подошедшего ко мне мужика личная охрана сначала тщательно обыскала и лишь после этого подпустила ближе. Вид у гонца был примечательный. Одет он был так, как обычно одеваются зажиточные мещане, сиречь мастеровые горожане, или мелкой руки купцы. Строго, подчеркнуто аскетично. На плечах — тяжелый суконный кафтан старорусского кроя. Такое платье я видел всё реже и реже, в основном когда останавливался в глухих деревнях или проезжал через небольшие уездные городки.

Сверток с посланием привычно перехватил мой телохранитель Корней. Он принялся ощупывать его с такой маниакальной тщательностью, словно гладил любимую женщину: разминал пальцами края бумаги, подозрительно осматривал на свет, даже принюхивался.

Так проверяли, не подсунули ли мне отраву. Вполне нормальная, оправданная паранойя для этого жестокого времени. Если подойти к делу с умом и знать технологию, устранить человека можно и простой вещью: достаточно пропитать письмо сильным контактным ядом. Расчет на то, что читающий будет задумчиво мусолить пальцы, перелистывая жесткие страницы, и отрава неминуемо попадет в рот. Для общества, где мыть руки перед едой — не святая обязанность, а скорее чудаковатая блажь и редкое исключение, подобные методы покушения работают безотказно. Со мной бы такой фокус вряд ли прошел, привычки тянуть грязные пальцы в рот я не имел, но куда проще довериться охране, чем испытывать на себе токсикологию восемнадцатого века.

Наконец, Корней коротко кивнул, и я забрал послание. Это был плотный, рыжеватый, шершавый на ощупь лист хорошей тряпичной бумаги, исписанный с двух сторон. Я впился взглядом в строчки, и по мере того, как я вчитывался в текст, мое благодушное настроение стремительно улетучивалось, уступая место ледяной тревоге.

В 17 верстах от Москвы.

16 августа 1725 года.

Царская карета, мерно покачиваясь на рессорах, безостановочно двигалась вперед. Ее сопровождала полусотня гвардейцев роты почетного караула — элитный, прекрасно вооруженный отряд, который, учитывая его выучку и функции, давно следовало бы переименовать в отдельное императорское охранное подразделение. Всадники шли плотно, цепко сканируя взглядами подлесок.

Тяжелая вереница телег обоза только-только начала выползать с просторного подворья большой почтовой станции, а царский поезд уже въезжал на дорогу, прорезавшую густой лес, больше похожий на заросший пролесок. Оставалось проехать какие-то три версты, и этот лес сменялся широкими, возделанными пашнями у самой Москвы — плодородными землями, которые по большей части принадлежали старинному роду Салтыковых.

Многие, наверное, надеялись, что государь соизволит остановиться у Салтыковых хотя бы на обед. Московское дворянство чувствовало себя обиженным, потому ждала хоть каких знаков внимания от царя. Для этого кортежу нужно было лишь слегка свернуть в сторону от тракта — главный усадебный дом поместья находился чуть севернее дороги, ведущей прямо в город. Пусть Салтыковы и впрямь являлись людьми в высшей степени знатными и сказочно богатыми, деля влияние с теми же Долгоруковыми, но самоцель визита императора в Москву была совершенно иной. Ему было не до праздных застолий.

Поэтому императорский поезд проследовал мимо. Он вообще не отличался той показной, избыточной помпезностью, которой славились, например, выезды на соколиную охоту отца нынешнего государя, царя Алексея Михайловича. В те времена дворцовое сопровождение насчитывало тысячи человек, и со стороны казалось, будто весь царский двор со слугами и челядью снялся с места и отправился в великий военный поход.

Нынешний император вел себя куда скромнее, предпочитая сухую прагматичность традиционному размаху. Позволить себе бессмысленные траты на один только парадный выезд, который за пару дней сожрал бы столько казенных денег, сколько хватило бы на обеспечение существования и полной боеспособности целой армейской дивизии на протяжении полугода, царь попросту не мог.

Карета шла мягко, без зубодробительной тряски. Дорога здесь оказалась на удивление ровной, несмотря на то, что накануне прошли обильные дожди. Конечно, если бы земляное полотно по европейской моде отсыпали галькой и хорошенько утрамбовали, тракт стал бы еще крепче и не раскисал по весне. Но даже сейчас было очевидно: за подступами к Первопрестольной местное начальство следит строго, опасаясь монаршего гнева.

Внезапно — хотя для опытной гвардии, ожидавшей подвоха каждую секунду, вряд ли совсем неожиданно — из лесной чащи вырвалась толпа. Сперва мужики бежали молча, таясь в подлеске, но как только поняли, что обнаружены дозором, с истошным воем бросились во всю прыть. Они больше не скрывались. В руках у многих нападавших уже шипели и плевались искрами тлеющие фитили тяжелых чугунных гренад. Другие на бегу вскидывали оружие, останавливались на секунду и хладнокровно выцеливали царское охранение из новеньких тульских фузей.

— Пли! Пли! Пли! — раскатисто ударил залп.

Неожиданно для атакующих, гвардейцы не дрогнули. По фанатикам еще с расстояния шагов в сто ударил плотный, организованный свинцовый ливень.

Передние мужики, те самые, что уже замахнулись, готовясь метнуть смертоносные снаряды прямо в карету императора, рухнули как подкошенные. В гуще нападавших грянули первые, преждевременные взрывы от выроненных гранат, разрывая плоть. Но толпа людей с остекленевшими глазами даже не шелохнулась. Никто не побежал прочь, никто даже не задумался о том, что бегство еще возможно — они упрямо и страшно перли вперед, прямо на гвардейские пули.

Были среди них и те, кто получал тяжелые ранения, но словно бы не чувствовал боли. Фанатичная слепая вера и жгучая жажда мести за поругание старых традиций гнали их дальше. Если поначалу в глазах бегущих к карете полыхал ожесточенный адский огонь, то в момент смерти, осознавая, что жизнь уходит, они преображались: на их лицах расцветали жуткие, блаженные улыбки. Они умирали счастливо, в твердом предвкушении того, что земные муки окончены, а впереди их ждут райские кущи, обещанные наставниками старой веры.

— Бабах! — первая гренада все-таки долетела и с оглушительным грохотом разорвалась в нескольких шагах от императорской кареты, взметнув фонтан сырой земли.

Несмотря на то, что из передовой группы стрелков гвардейцы уложили уже половину, уцелевшие продолжали вести беглый огонь. Первые тяжелые пули со зловещим треском прошили деревянную обшивку царского экипажа.

Казалось, еще мгновение — и дело будет сделано. В сторону кареты летели все новые и новые шипящие гранаты.

За всей этой кровавой бойней хладнокровно наблюдал человек, который ею руководил. Бывший сержант-преображенец, дезертировавший еще во время Полтавской баталии. Тогда он рассудил, что не желает пропадать ни за грош, к тому же у него накопились серьезные счеты с полковым начальством. Сейчас он не рвался в атаку вместе с фанатиками-старообрядцами, готовыми разорваться на куски, лишь бы забрать с собой на тот свет царя-антихриста. Беглый сержант предпочитал смотреть издали.

Его импровизированный наблюдательный пункт находился на опушке леса, на самом высоком холме, откуда тракт просматривался как на ладони. Пути отхода в чащу были заранее продуманы и надежны. Этот бывший гвардеец, позор славного Преображенского полка (если бы только вскрылось, что именно он организовал покушение на русского государя), хотел лишь своими глазами убедиться, что мишень мертва.

Однако его наметанный взгляд вдруг приметил странность. Ответный огонь со стороны царского охранения стал куда реже. С чем была связана эта внезапная передышка, бывший солдат, а ныне командир боевой группы воинствующих староверов, поначалу понять не мог.

Но очень скоро все встало на свои места.

На подступах к Москве. Москва.

15 августа 1725 года.

Бой кипел в версте от места, куда я выдвинулся с большим отрядом охранения. Крики доносились и до нас, как и звуки выстрелов. Но ничего не видно. Сражение происходило за поворотом, на лесной дороге, которая была с двух сторон закрыта деревьями.

Я не мог усидеть на месте. Кровь тяжело стучала в висках, пальцы сами собой нервно сжимались в кулаки. Излучая звериное нетерпение, я вдруг поймал себя на дикой мысли: мне мало просто мерить шагами тот круг, что образовался вокруг меня, я хочу бежать, рваться вперед.

Внутри клокотала такая первобытная, темная энергия, что назвать её «положительной» не повернулся бы язык. Это была чистая жажда крови. Хотелось жестоко карать, ломать и уничтожать. Хотелось собственноручно рубить головы на плахе, упиваясь чужим животным страхом, или, чего доброго, откровенно пытать, с наслаждением загоняя каленые иглы под ногти крамольников в сырых застенках.

Я отнюдь не рыцарь без страха и упрека. Я боюсь смерти и боли, как и любой нормальный человек. Но сейчас мой главный, липкий страх был связан именно с тем, что я испытывал в эту самую секунду. Я до дрожи боялся превратиться в чудовище, в кровавого мясника на троне. Осознание того, что мне может начать доставлять извращенное удовольствие наблюдать за человеческими муками, что я сам могу стать их творцом и режиссером — вот что внушало мне поистине парализующий ужас.

Все еще доносились отдаленные звуки боя, сухой треск выстрелов и звон стали. Я прекрасно понимал, какая сеча там разворачивается. И это лишь подогревало острую, зудящую потребность убить кого-нибудь собственной рукой.

Но уже скрылись в лесу и за поворотом дороги роты драгун. Они довершат операцию и окончательно разгромят бандитов.

— Всё, Иван Иванович, мочи моей больше нет здесь сидеть сиднем! По коням! — рявкнул я, резко оборачиваясь.

— Ваше Величество, нельзя! Погубите себя! — взмолился верный денщик Корней, в отчаянии преграждая мне путь к массивным дверям.

Я тяжело выдохнул и всё же заставил себя остановиться. Борьба бушующих эмоций с холодным рассудком разгоралась всё сильнее, но теперь разум пошел в отчаянную контратаку, гася кровавый дурман.

— Ждем еще пять минут. И отправляемся, — сквозь зубы выдал я компромиссный вариант.

Это был компромисс в споре с самим собой. Стоило мне еще немного нажать, рявкнуть в полный голос — и даже Корней сдался бы. И это при том, что ему был дан строжайший приказ: если у государя появятся шальные идеи самолично лезть под пули, пресекать их любой ценой, вплоть до применения силы, даже под страхом смертной казни. Но против императорского гнева он бы не устоял.

Чтобы отвлечься от рвущегося наружу зверя, я решил переключить внимание на дела сыскные и затеял разговор с Иваном Ивановичем Неплюевым, который тихо стоял в стороне. И который был главным режиссером всего того, что сейчас происходило.

— Да как же так вышло, Иван Иванович? Вы ведь, почитай, еще даже не утверждены в своей новой должности, а лишь недавно направлены господином Девиером в Москву. Но уже смогли сориентироваться, пустить корни и сделать всё, что должно, а может, и куда больше, чем от вас ожидалось? — задумчиво протянул я, разглядывая его умное, цепкое лицо. — Еще и в Османской империи, так выходит, что своих людей заимели?

И как я вообще мог про него позабыть в суматохе первых дней? Да, в моей прежней современности этот человек в данный исторический отрезок еще не играл столь значимой роли. Я даже не подозревал, что он был назначен резидентом в Османскую империю и начал плести там густую агентурную сеть задолго до того, как мое сознание очутилось в этом суровом времени.

Из этого напрашивался логичный вывод: подобная блестящая инициатива исходила не от самого императора, а от кого-то из числа проницательных приближенных Петра Великого. Того самого Петра, чье могучее, но больное тело я теперь не по собственной воле занимал. Может Меншиков подсуетился?

А вот Антон Девиер о Неплюеве прекрасно знал. Именно глава Тайной канцелярии его оперативно выдернул и сразу же бросил на амбразуру, назначив руководить московским филиалом Тайной канцелярии. Хитёр, ох хитёр наш португальский еврей! Чутье его не подвело: поставил на это гиблое место исключительно правильного, нужного человека с мертвой хваткой.

Конечно, парадный Петербург, как новая столица и витрина империи, всегда представлял особый интерес для спецслужб. Но вот дремучая, старая Москва — прежняя столица, уязвленная, лишенная былого статуса и по-любому затаившая глухую обиду, — являлась настоящим рассадником крамолы. В плане зреющих боярских заговоров и тайной оппозиции она представляла угрозу куда большую, чем весь чиновный Санкт-Петербург вместе взятый.

— Ваше императорское величество, я готов служить Отечеству на том месте, куда буду поставлен, и делать это с особым тщанием, — твердо ответил он, почтительно склонив голову.

Глядя на него, в моем сознании вдруг яркой вспышкой прорезался жутковатый образ из будущего. Я словно наяву увидел, как этот благообразный человек приглашает на мирные переговоры непокорных старейшин башкиров в специально срубленную прямо посреди замерзшей реки избу. Те с достоинством заходят внутрь… и их тут же, без единого выстрела, хладнокровно топят в заранее подготовленной широкой проруби прямо под половицами. Да, именно таким безжалостным образом Иван Неплюев решал «национальный вопрос» в иной реальности, жестоко подавляя восстание башкиров где-то в начале сороковых годов. Будущий знаменитый основатель Оренбурга. Вернее, строитель нового Оренбурга, возведенного взамен того первого, что был дотла сожжен кочевниками. Он был жестким человеком.

И ведь только сейчас, столкнувшись с этим человеком лицом к лицу и услышав его имя, я начал выхватывать из памяти эти обрывочные образы своего «прошлого будущего». В моем времени, во время командировки в Оренбург, местные краеведы мне все уши прожужжали о великом государственнике Неплюеве.

— Ваше императорское величество, покорнейше прошу простить меня. И если будет вам угодно, любое наказание от вас приму с благоговением, но… я дал нерушимое слово всем, кто тайно выдал мне эти сведения, что им ничего не грозит, — прервав мои размышления, вновь подал голос Неплюев.

— Нерушимое слово о том, что зависит от меня? Ты моим словом распоряжаешься? Не слишком ли?

Я зыркнул на него так тяжело и мрачно, что этот крепкий тридцатидвухлетний мужчина, имевший все шансы влиться в мою ближнюю когорту «птенцов гнезда Петрова», инстинктивно отшатнулся и сделал два шага назад. Да, мне категорически не понравилось, что одного моего государева слова для него оказалось недостаточно.

Видимо, Иван Иванович слишком редко бывал при дворе и почти не общался лично с монархом — да что там, я вообще не помнил, чтобы его официально представляли императору. Оттого этот умный сыскарь и не до конца осознавал, с кем сейчас имеет дело. А ведь за подобную дерзость и открытое недоверие в эту суровую эпоху можно не просто лишиться всех почестей, чинов и наград, положенных за блестяще выполненную работу, но и легко угодить прямиком на дыбу.

— Впредь не смей в императорском слове сомневаться. Иначе вмиг потеряешь в весе… ровно на столько, сколько весит твоя голова, — с ледяным спокойствием отчеканил я.

Окружающие офицеры, слышавшие наш разговор, сдавленно хохотнули, с большим усилием скрывая нервное напряжение за этой мрачной шуткой. Усмехнулись все. Кроме побелевшего Ивана Ивановича.

— Всё, едем! — безапелляционно бросил я, обрывая тяжелую паузу, и мы, пришпорив коней, выдвинулись вперед.

Двор усадьбы представлял собой суровое зрелище. Спешенная рота драгун уже деловито, без лишней суеты добивала штыками тех немногих мятежников, кто еще пытался оказывать разрозненное сопротивление в дымящихся руинах. Другие же бойцы из роты почетного караула плотным кольцом охраняли взятых пленников. Захваченных живьем оказалось совсем немного — меньше десятка человек, стоящих на коленях в весенней грязи со связанными за спиной руками.

Внимательно оглядев этих людей, я понял, почему их вообще удалось взять живыми. Всё дело было в их фанатичной, вывернутой наизнанку психике. Осознав поражение, эти сектанты не перестали быть упертыми фанатиками, но мгновенно замкнулись в себе, уйдя в глухую ментальную оборону. Я читал по их пустым, отрешенным глазам: теперь они будут молчать на допросах до последнего хрипа. Они больше не проявляли открытой агрессии — перед нами стояли готовые «мученики», уже внутренне смирившиеся с пытками и жаждущие принять на себя очищающий от грехов огонь, чтобы героически умереть за мнимую чистоту своей веры.

«Ну ничего, — мстительно подумал я, разглядывая их постные лица. — Делать из них мучеников мы, возможно, и не станем. Мы сделаем так, что перед смертью они сами прилюдно отрекутся от всего, во что так слепо верили. Заодно и проверим истинную квалификацию моих палачей в застенках».

— Антихрист! — истошно выкрикнул мужик, облаченный, что весьма характерно, в выцветший зеленый кафтан преображенца.

Я прекрасно знал, что эта форма была старого, еще дореформенного образца, которая впоследствии претерпела немало изменений. Но в горниле Полтавского сражения русская гвардия воевала примерно в таких.

Именно к нему я и направил свой шаг. В его бегающих глазах я не видел того пустого, отрешенного фанатизма, что читался у остальных пленных сектантов. Там плескалась лишь животная, искренняя злоба, густо замешанная на трусости и иных низменных инстинктах. С настоящими фанатиками всё ясно: глаза у них стеклянные, рассудок наглухо замутнен, они не думают, а действуют исключительно как сломанные механизмы, в которые чья-то чужая воля вложила извращенные догмы и нарративы.

— Кто таков будешь? — тяжело нависнув над ним, спросил я.

— Ты… Антихрист! — злобно прошипел он.

Но меня на такой дешевой мякине не проведешь. Да, этот жалкий человек изо всех сил пыжится, пытается казаться непоколебимым и сильным — таким, каким отчаянно хочет видеть себя в собственных глазах. Но каковым по своей гнилой сути совершенно не является.

Голос его предательски дрожит, тело бьет крупная дрожь, а взгляд — беглый, затравленный. Он то и дело косился на суровых драгун, которые, судя по всему, уже успели пару раз от души приложиться тяжелыми мушкетными прикладами по его бунтарской физиономии. На щеке виднелся отпечаток сапога.

— Ну что ж, думаю, этот словоохотливый малый нам всё в подробностях расскажет. Сперва приложите его каленым железом прямо к седалищу, потом загоните каленые иглы под ногти. А потом… — я выдержал зловещую театральную паузу, задумчиво потирая подбородок.

Что же такого поистине унизительного, от чего он в ужасе сломается и тут же начнет петь соловьем, можно посулить этому «борцу за веру»?

— В бараки его! К мужеложцам! Пусть пользуют, как бабу! — безжалостно рявкнул я.

По ошарашенному лицу Корнея было отчетливо видно, как у него на языке вертится резонный вопрос: дескать, батюшка-государь, да где же мы в нашем лагере этих самых мужеложцев-то найдем, их же, чертей поганых, днем с огнем не сыщешь? Но мой верный денщик вовремя прикусил язык. Он быстро сообразил, что я то ли так мрачно изволю шутить, то ли просто виртуозно играю на натянутых нервах этого сломленного дезертира.

— Не нужно как бабу, что скажете делать, сделаю, но не нужно, — проблеял дезертир.

А в том, что передо мной именно дезертир, я был уверен уже на сто процентов. Причем, скорее всего, из тех подлецов, кто малодушно сбежал в самые черные дни, прямо перед битвой под Полтавой. Страх тогда в рядах стоял липкий, первобытный. Я и сейчас, когда время от времени осторожно обращаюсь к памяти своего реципиента, вновь и вновь проживаю те тяжелые дни, явственно ощущая, какое колоссальное напряжение и отчаяние разрывало Петра.

Недаром Полтавская баталия вошла в историю как абсолютно судьбоносная для России. С одной стороны на горло давили неумолимые шведы, с другой — напирали казаки-предатели, и еще было совершенно неясно, сумеют ли официальные власти унять полыхающий бунт Кондратия Булавина и его приспешников. Ведь пожар мятежа полыхнул по всему югу, обретая пугающую массовость. Стоит лишь вспомнить, что тысячи мятежных казаков в итоге сбежали в Османскую империю — те самые непримиримые «некрасовцы».

А сколько их подалось в бескрайнюю Сибирь, сколько осело по глухим татарским степям, сколько легло костьми? Тот бунт по своему размаху был вполне сравним с кровавой разинщиной. Спасло лишь одно: верховная власть в это суровое время уже не была импотентной. Пётр сработал на нечеловеческом пределе своих возможностей. Но всё-таки сработал, вытянул страну.

— Я сам его убить хочу, — ледяным тоном добавил я, глядя прямо в расширенные от ужаса глаза мужика. — Так что смотрите у меня, не запытайте его до смерти раньше времени.

Я произнес это, и вдруг поймал себя на пугающем ощущении. Словно бы мой собственный внутренний Гнев, который я так отчаянно пытался обуздать, внезапно материализовался и покровительственно протянул мне ладонь для рукопожатия. Мол, договорились, государь. Пускай твои палачи для начала хорошенько попытают эту мразь, а потом, чтобы я, твой Гнев, не поглотил тебя целиком… ты убьешь этого человека сам.

«Правда, сделаю я это несколько по иной причине, а не из-за необходимости договариваться с Гневов, — подумал я. — В безжалостное назидание всем прочим дезертирам. Трусов неминуемо ждет позорная смерть без какого-либо намека на пощаду».

— Я готов поговорить с теми людьми, которые не допустили покушения на мою жизнь, — сухо бросил я Неплюеву, возвращаясь к насущным государственным делам.

Иван Иванович благодарно кивнул. Наверное, этот прожженный сыскарь искренне посчитал, что таким образом я снисхожу к его недавней просьбе об амнистии для осведомителей. Нет. Таким образом я лишь хладнокровно привожу в действие заранее выстроенный в голове план.

А ведь эти упертые фанатики-старообрядцы даже в полной мере не осознают, насколько они мне сейчас помогли. Ведь теперь все те из них, кого еще можно было бы попытаться примирить с империей — кто, слепо держась за старую веру, всё же сохраняет трезвый разум и понимает истинную ценность человеческой жизни, — все они должны пребывать в спасительном, отрезвляющем страхе.

Они должны четко уяснить: наступит время, и я буду карать за крамолу предельно жестко. Могли бы начаться такие репрессии, что небо в овчинку показалось бы в сравнении, как раньше сжигали. Этого от меня будут ждать. Потому, если последует предложение о сделке, то кому еще важна его жизнь и жизнь близких, согласится.

Без каких-либо поблажек и скидок даже на то, что передо мной стоит именитый купец с миллионным капиталом, чьи мануфактуры жизненно важны для страны.

Пусть мой внутренний Гнев беснуется и обижается на меня за то, что я, возможно, скормлю ему сейчас ничтожно мало крови и отпущу иных преступников, кроме тех, кто непосредственно принимал участие в покушении. Но холодный политический рассудок всегда должен стоять превыше первобытных эмоций.

Уменьшать и без того скудное население империи, бездумно пуская под топор сотни тысяч раскольников, я, разумеется, не желал. По мне — так пусть себе спокойно ходят в свои потаенные молельни. Но с одним железным условием: чтобы и там не звучало ни единого слова хулы на православную веру официального, никонианского образца. Пусть причащаются, пусть осеняют себя хоть двоеперстием, пусть даже вступают в жаркую богословскую полемику — но только исключительно на словах! Без бунтов, пугачевских вил и пролития крови.

Москва.

16 августа 1725 года.

— А то, о чем я сейчас вам толкую… уразумели? — тяжело обведя взглядом сидящих напротив меня людей, веско спросил я, возвращаясь в реальность.

— Разумение имеем, батюшка-государь, — медленно, обдумывая каждое слово, ответил именитый купец Фатьянов. Он задумчиво поглаживал окладистую бороду и хмурил густые брови, то и дело бросая осторожные взгляды на своих притихших товарищей.

Именно он первым тайно и сообщил Неплюеву о готовящемся на меня покушении. Сделал всё настолько аккуратно и тонко, чтобы никто, даже из числа самых близких единоверцев, не прознал об этом визите в Тайную канцелярию. Но крайне любопытным историческим парадоксом являлось то, что точно так же, след в след, поступили еще сразу семь крупных старообрядческих купцов! Каждый из них до дрожи в коленях боялся, что его имя предадут огласке, и каждый слово в слово твердил одно и то же.

Если бы с подобным ошеломляющим заявлением к сыскарям пришел лишь один перепуганный торговец, то Иван Иванович, конечно, сильно напрягся бы. Но, уже зная его въедливость, он проверил бы этот донос раз десять, прежде чем действовать и поднимать гвардию. Мало ли что там спьяну или от страха привиделось одному человеку! Но когда эта пугающая информация хлынула бурным, неиссякаемым потоком сразу от всех ключевых фигур купечества, тут уже стало не до долгих сомнений и кабинетных раздумий.

Честно признаться, та изящная оперативная многоходовочка, которую провернул и предложил мне Неплюев, вызвала в моей душе искреннюю гордость за Россию. А еще — уколола тонкой, едва заметной иглой ревности. Которую я, разумеется, моментально в себе задавил. Но сам факт того, что столь стратегически выверенно, масштабно и по-хорошему авантюрно в этой стране умеет мыслить кто-то еще, кроме меня — императора-попаданца, — поначалу слегка покоробил мое эго.

Впрочем, вскоре мое раздутое монаршее тщеславие вновь сработало как надо, услужливо подсунув спасительный и логичный вывод: раз в России есть такие умные верноподданные, значит, я несу за них всех прямую ответственность. И если у меня служат столь хорошие, талантливые люди — значит, я поистине хороший, великий Император.

— Понимаем, батюшка-государь. Ежели б мы не понимали и не услышали того, о чем уже писали в «Петербургских ведомостях», то разве же предупре…

Тут Фатьянов резко осекся, осознав, что сболтнул лишнего. Оказывается, всё дело было в банальном расчете: если бы не личная выгода этих людей, если бы они не прознали из газет, что отношение короны к старообрядцам может потеплеть, то и пальцем бы не пошевелили ради моего спасения. А то, глядишь, и сами приняли бы самое деятельное участие в подготовке покушения на русского императора.

Но я не собирался их за это винить. Во-первых, если начать рубить головы только за подобные прагматичные, хоть и крамольные мысли, то я в одночасье останусь вовсе без толковых купцов. А иностранцами эту колоссальную экономическую нишу я закрыть никак не смогу. Вот и выходило, что ради высших государственных интересов на многое мне приходилось сознательно закрывать глаза.

— Я не стану карать тебя за то, что, не прочитай ты тот листок, то сам пошел бы на меня с ножом, — тяжело уронил я, глядя ему прямо в глаза. — Но запомни: это первый и последний раз, когда я прощаю подобное. И прощение мое продиктовано не слепой милостью, а исключительно государственным пониманием того, что с вами России будет лучше и богаче, чем без вас.

Я медленно поднялся со стула и навис над столешницей, с силой впив пудовые кулаки в дубовую доску. Среди собравшихся раскольников только один отличался мало-мальски приличным ростом, остальные же были низкорослыми и в большинстве своем с изрядным лишним весом. Словно бы карикатурные, вылепленные под копирку пухляши. И вот над этими притихшими толстяками я, с моим исполинским ростом, да еще и слегка откормившийся за последнее время — по крайней мере, щеки больше не вваливались от истощения, — должен был выглядеть сущим гигантом.

— Морскую торговлю осваивайте! — властно громыхнул я. — Для вас лично внутренние таможни отменяю все подчистую! Чтобы больше никаких поборов на всем речном пути из Астрахани в Москву. Внутри державы моей более никаких застав и мытарей для вас не будет. И корабли вам помогу сладить: можете взять беспроцентную ссуду у казначейства и построить крепкие торгово-военные суда. Почему в открытое море никто из вас не пробует выходить? Почему напрямую с заморскими торговыми компаниями не торгуете⁈

— Появимся мы там, государь, так нас враз тамошние хищники исхарчат, — хмуро буркнул один из купцов, не поднимая глаз.

— А ты и не пробовал! — рявкнул я так, что купец инстинктивно вжал голову в плечи. — А начнут грызть — так я сам кому хочешь глотку перегрызу! Если надо будет — так и самому королю английскому, чтобы впредь моих людей трогать неповадно было. Потребуется — войну за вас объявлю! Разок-иной резко поведу себя, то в иной раз не станут чинить неудобств вам.

— Ежели, государь, ты так о нас и впрямь беспокоиться станешь, так мы, хошь, и в саму Америку поплывем торговлю налаживать, — вполне рассудительно и с достоинством отозвался Фатьянов. — Только ты уж не гневайся, ответь: отвечать-то чем станешь? Флота-то у нас, почитай, что и нету.

— А это уже моё государево дело. Есть одно крайне болезненное место для английского короля, которое находится здесь, рядышком, в Европе. Туда мы при нужде и посуху дойдем, без всякого моря, — хищно осклабился я.

А затем вовремя одернул себя. Понял, что нужно бы немного сбавить обороты. Показать, что я могу быть не только пугающе Грозным, но и милостивым, ценящим ум правителем.

— А ты, я смотрю, купец, в политике-то изрядно разбираешься, — хмыкнул я, прищурившись и с интересом глядя на Фатьянова. — Смотри у меня, заберу с собой в Петербург да назначу своим министром по делам иноземным!

Тот так и опешил, не понял шутки. А его рука сама собой потянулась перекреститься. Да сделал он это по привычке — истово, двумя перстами. А потом вдруг опомнился, побледнел и торопливо осенил себя уже правильным, никонианским троеперстием.

— Крестись, как хочешь, — примирительно, но веско сказал я. — Главное — страну люби, других не обижай, да и меня почитай как отца родного.

Я сделал многозначительную паузу. Удивление от таких крамольных, вольнодумных слов, прозвучавших из уст самого императора, было абсолютным. В повисшей тишине было слышно лишь, как тяжело дышат тучные купцы.

— И спасибо вам, люди торговые, что вовремя предупредили меня о готовящемся покушении, — сухо добавил я.

Собравшиеся раскольники нервно заерзали и стали коситься друг на друга, безмолвно обличая во взглядах: кто же это сделал, кто же оказался тем самым предателем? Полагаю, эти далеко не глупые, тертые жизнью люди быстро пришли к неутешительному выводу, что у каждого из них теперь рыльце в пушку. По крайней мере, если считать донос о готовящемся цареубийстве предательством веры. А вот я, разумеется, считал это прямым исполнением священного долга перед Отечеством. И передо мной лично.

— Знаю я, что вы своими немалыми деньгами общины старообрядческие втихую поддерживаете. Без вас многие бы уже и померли, — я слегка повысил голос, чеканя каждое слово. — Так вот, слушайте мой наказ: будем мы менять отношение к людям вашей веры. Но если нынче от кого-то из ваших вновь всплывет подобная угроза, если найдутся те, кто мириться с империей не собирается — всех под нож пустим, без жалости. Доведите это до умов в своих общинах. И хватит уже прятаться по подвалам! Стройте церкви — не старого обряда, а общего нашего, православного. Хотите там двоеперстием креститься — креститесь. Хотите писать имя Иисуса с одной буквой «И» — пишите. Бог один.

Я был слишком измотан, чтобы проводить еще больше времени за душеспасительными беседами с купцами. Да и предстояло еще посмотреть в глаза тем реальным заговорщикам, которые стояли за этим очередным эпизодом покушения на мою жизнь.

Интересно, последним ли? И так ведь — сплошное разочарование. Ладно бы это шведы какие-нибудь, или турки с крымскими татарами покушение подготовили. Там всё предельно понятно: с ними у нас, считай, война — если не горячая, так уж точно холодная. Но вот свои-то? Неужели люди еще не увидели, не прочитали в тех же газетах, неужели не пошли по городам и весям слухи, что я начинаю грандиозные, бурные реформы?

Что в армию теперь идти не страшно, а почетно и выгодно. Что через десять лет службы ты можешь выйти совершенно другим человеком — свободным, обеспеченным, крепким собственником. Таким вот, как в будущем сказали бы, фермером. Что уже вышел мой строгий указ, запрещающий продавать крестьянские семьи, разделяя их, отрывая детей от родителей. Теперь — только всей семьей.

И ведь это был лишь первый, осторожный пробный шаг. Я просто пощупал общественность на предмет того, как она отреагирует, если я аккуратно залезу в самую сложную, самую болезненную проблему империи — крепостное право. И что же? Проглотили. Молчали. Я не намерен считать жалкий ропот кучки закоснелых аристократов или того архиерея, который метил в патриархи, но с треском пролетел с назначением, за глас народа. Это не системный протест помещиков. Настоящего протеста пока нет. А значит, будем уверенно идти дальше.

…Кремль, конечно, — вековой символ России. Но въезжая вечером через Спасские ворота, мне прямо-таки физически казалось, что меня обдало затхлым сквозняком того самого старого порядка, который, скорее всего, мой предшественник в этом теле просто сломал через колено.

Поздно было уже что-то кардинально менять и возвращать. Откат обратно к исконно-русской старине теперь мог быть разве что частичным, сугубо поверхностным — как элемент дворцовой моды. Вместе с тем, Россия вполне могла пойти по собственному, уникальному пути. Взять тех же поляков: у них в одежде и в собственных шляхетских традициях сохранилась масса самобытности. Нельзя сказать, что они вдруг взяли и слепо, подчистую переняли европейскую культуру. Нет, строптивый сарматский дух в них пляшет до сих пор, и они этим кичатся! Одеваются на польский манер, лишь выборочно внедряя некоторые удобные элементы из западной моды, но никак не наоборот. А вот у нас так изящно не получилось. Рубили сплеча.

— Я так за тебя беспокоилась… — тихо сказала Маша, когда я, наконец, тяжело переступил порог ее покоев в Кремлевском дворце.

— А как именно? — с легким, усталым лукавым прищуром спросил я ее.

— В тебе словно озорной мальчишка проснулся, — игриво улыбнулась Мария Дмитриевна Кантемир, несильно, но всё же отталкивая меня от себя, когда я попытался ее обнять. — Я тебе о серьезных вещах говорю!

— Если бы ты хотела жизни спокойной и размеренной, Машенька, — вздохнул я, глядя в ее темные глаза, — то ни за что не выбрала бы меня себе в попутчики. Со мной спокойно не будет никогда.

Москва.

10 августа 1725 года.

— … за повторное покушение на жизнь Государя Императора, за отступничество от истинной Веры и мерзкие приношения лукавому, Ванька Долгоруков приговаривается к лютой казни через четвертование! — густой, надрывный бас глашатая раскатывался над притихшей площадью, отлетая от каменных стен Кремля. — Всё колено Долгоруковых лишается титулов и ссылается в Сибирь на вечное поселение без права на помилование! Имущество их, земли и души отходят в государеву казну!

Я смотрел на это море голов с высоты специально сколоченного помоста. Красная площадь гудела, дышала потом и затаенным страхом. Возле Лобного места, почерневшего от времени и старой крови, уже суетились подручные палача. Наверное, такого чудовищного стечения народа Москва не видела с того самого дня, когда царь Пётр здесь же, на этих самых камнях, самолично рубил головы мятежным стрельцам, выкорчевывая последнюю крамолу.

Я стоял впереди, у самых перил. Народ должен был видеть своего государя. Чувствовать его. Вокруг меня, выстроившись стальной стеной, замерли гвардейцы. Их примкнутые штыки хищно поблескивали в тусклом свете дня, отсекая толпу от эшафота.

Конечно, с такого расстояния достать меня можно было только из хорошего нарезного штуцера, да и то — лишь чудом. Но меры предосторожности сегодня были беспрецедентными. Впервые за всю историю публичных казней каждого, кто хотел поглазеть на кровь, шмонали еще на подходах к площади. Люди Неплюева тысячами изымали ножи, кистени и пистоли, выворачивая карманы и ощупывая полы кафтанов.

Я ненавидел это. Кровавое, первобытное развлечение вызывало во мне глухое раздражение. Но истина, вбитая в меня еще в прошлой жизни, здесь, в этом веке, была незыблемой: в стае волков ты обязан быть самым крупным и жестоким вожаком. Иначе сожрут.

Так уж повелось на Руси: если государь не Грозный, если дрогнет рука, сжимающая скипетр — тебя тут же попробуют на зуб. Сначала робко, потом, если проглотить без последствий для посмевших, с азартом станут топить. Чиновники начнут внаглую тянуть серебро из казны, губернаторы забудут о законах, а вчерашние союзники всадят нож в спину. Государство рассыплется, как трухлявый пень.

И тогда найдутся те, кто придет в спальню с шарфом, или с золотой табакеркой, чтобы придушить, или раскроить череп. История должна учить.

Я перевел взгляд на осужденного. Ванька Долгоруков. Он был зареванным, опустошенным. Старался держаться, но все равно не выходило, срывался в истеричный рев. И это мне на пользу. Не любит народ тех, что не стойко принимает смерть, кто не стоит на своем до конца. Хотя и подобное зрелище было востребовано. Только сменился жанр спектакля.

Рядом с ним уже лежал обезглавленный труп того, кто был главным исполнителем покушения на меня. Это был не борец за справедливость, или за веру дедов, а дезертир. Трус, сбежавший из-под Полтавы, когда решалась судьба империи. Мразь, примкнувшая к моему злейшему врагу, Карлу Двенадцатому, и лизавшая шведские сапоги. И у этого ублюдка хватило наглости тайно вернуться в самое сердце России, чтобы плести заговоры? Его труп вынесли на обозрение, показали, рассказали о нем нужное для создания строго негативного облика казненного не прилюдно, а моей рукой.

Я ждал, что сегодня будет бунт. Что фанатики попытаются отбить Ваньку у стражи прямо у Лобного места. Но ничего не происходило. Незримая паутина, сплетенная Иваном Ивановичем Неплюевым и его Тайной канцелярией, сработала безупречно. Еще до того, как глашатай развернул свиток с приговором, на мой стол легла сводка — срез общественного мнения, аккуратно собранный филерами по московским кабакам, рынкам и подворотням.

Настроение толпы изменилось. После недавнего дерзкого нападения старообрядцев их начали откровенно бояться. Одно дело — терпеть гонения за веру, быть мучениками. Другое — скалить зубы и резать глотки. В глазах простого люда они в одночасье превратились из жертв в непредсказуемых хищников.

Поэтому те старообрядцы, у которых на плечах была голова, а не котел с религиозным фанатизмом — крепкие купцы, ремесленники, люди, желающие торговать и жить в государстве, — сейчас всеми силами открещивались от радикалов. Они затаились, дистанцируясь от Ваньки и его «подвигов», от монахов, общин сектантских.

Люди ждали моей реакции после того, как стало известно о моем… вновь чудесном спасении. Ждали большой крови. И как это уживалось в головах православных: жажда убийства и благоговение перед тем, как Господь меня раз за разом спасает.

— Настоящий помазанник Божий на престоле! — говорили в кабаках.

— А ты раней говаривал, что подменили царя немцы, — обличал другой любитель поговорить.

— Да когда то было, — отмахивался первый.

— Ох, братцы, что нынче будет! Все общины жа выловят, да пожгут, — присоединялся в трактире к говорунам еще один любитель сплетен.

И вот тут я обманул их ожидания. Я не стал сжигать общины. Не послал драгунов рубить в капусту всех от мала до велика в лесных скитах под Москвой. Я просто объявил, что радикалы лишаются всего и отправляются далеко в Сибирь на поселение. Я, разумеется, не стал уточнять перед толпой маленькую деталь: Неплюев получил жесткий приказ раскидать ссыльных по разным, самым глухим сибирским острогам поодиночке, навсегда разрушив их связи.

Но лишаться массово людей я больше не буду. А вот так, тех, кого жизнь не учит, как Ваньку Долгорукого, нужно казнить.

С одной стороны, жестокость царя; с другой толпа видела: царь сохранил бунтовщикам жизнь, но покарал их вождей с показательной жестокостью. Я выступил одновременно и милостивым, и бесконечно грозным.

Самое то для русского человека.

И всё же я проявил милость. Специфическую, понятную только мне, потому что люди этого жестокого века ждали иного. Толпа жаждала зрелища: чтобы палач по всем правилам четвертования сначала отсек Ваньке руки и ноги, и лишь затем, вдоволь насладившись его криками, опустил топор на шею.

Вышло наоборот. Тяжелое лезвие с глухим стуком перерубило позвоночник, мгновенно оборвав жизнь. Как бы невзначай произошло, словно бы палач ошибся. Но Ванька не мучился. А то, что рубили потом — было уже просто кусками плоти, данью букве приговора.

Следом за ним на плаху взошли монахи-расстриги. И вот именно к ним относилось то леденящее душу обвинение в колдовстве и служении Сатане, которое сейчас шепотом передавали из уст в уста по всей Москве.

— Лапы жаб, хвосты крыс… иные предметы были найдены, яды в превеликом числе… — зачитывал расширенный выводами следственной комиссии приговор.

Не было жаб, крыс, чего-то еще. Яды нашли, это да. Но и только. Вот только кто докажет обратное? Разумеется, этот «тайный слух», что монахи врали людям, а были приспешниками лукавого, был ювелирно запущен в кабаки и на рынки агентами Тайной канцелярии.

Психологическое обоснование жесткого курса никто не отменял. Старообрядцы и без того не славились милосердием: жили отшельниками, смотрели волками, люто ненавидели всех, кто не разделял их догматов — даже тех, кто крестился двумя перстами, но отказывался браться за вилы.

Эта угрюмая, фанатичная закрытость сыграла мне на руку. Народ с готовностью поверил, что в лесных скитах творится кощунство и приносятся жертвы дьяволу. Идеальная пропаганда. Еще и в газете написано будет. И в церквях об том станут говорить настоятели. Так что поверят, никуда не денутся.

Старообрядческие вожаки принимали смерть… нет, не стойко. И об этом я позаботился. Их накачали средствами…

— Всем вам гнить, гореть в огне… — кричал один бесноватый.

Он дергался, смеялся, вел себя неадекватно. И складывалось впечатление, что все это происходит потому, что священник не перестает осенять его крестом.

Опять я ударился в спектакль. Но такие зрелища люди запомнят точно.

— А я бы всё семя Долгоруких под топор пустила, — глухо сказала Маша, когда мы уже покинули площадь. Карету потряхивало на неровной московской мостовой. — Как они вообще посмели на тебя руку поднять?

Я не ответил. Откинувшись на кожаную спинку сиденья, я слушал стук копыт и пытался разобраться в себе. Я не испытывал радости от вида крови. На дне души ворочался тяжелый, липкий осадок — рудимент моей прошлой жизни. Имел ли я вообще право лишать людей жизни? Может, стоило проявить истинное милосердие и сослать их всех куда-нибудь на край света? В Америку, например?

Но стоило мне представить, какую кровавую кашу эти фанатики заварят на Аляске, окажись они там без присмотра, как любые сомнения отпадали. Нет на Земле такого места, где они могли бы безопасно пустить корни.

Остаток пути мы проехали в гнетущем молчании. Маша поняла, что я не настроен на разговоры. Всю дорогу она смотрела на меня тревожным, жалостливым взглядом — так преданные женщины смотрят на человека, который берет на себя слишком много грехов и медленно сгорает изнутри.

Карета въехала во двор недостроенного дворца Меншикова. Запахло свежеструганным деревом, сырой штукатуркой и морозной пылью. Я давно присмотрел это циклопическое здание. Хотел перестроить его, сделав главным корпусом будущего университета, а вокруг разбить настоящий студенческий кампус. Дворец еще был в лесах, но работы близились к финалу, и несколько комнат в левом крыле уже протопили и подготовили для моего ночлега.

Ступив в прогретый кабинет, я выдохнул. Усилием воли запер все эмоции, пережитые на эшафоте, в дальний угол сознания и нацепил на лицо привычную маску деловой, ледяной сосредоточенности. Нужно было забыться в работе, чтобы отринуть рефлексию после поступков, совершить которые был просто обязан.

— Рассказывай, Андрей Иванович. Что в мое отсутствие случилось такого, о чем мне не успели доложить через вестовых? — бросил я, снимая тяжелый плащ и глядя на стоящего у стола канцлера Российской империи.

Остерман прибыл в Москву за неделю до событий, связанных с покушением на меня. Буду откровенен: в какой-то момент, когда следствие по покушению только началось, я подозревал и его. Но, судя по всему, эта интрига прошла мимо хитрого лиса.

Да и какой ему был смысл желать мне смерти? Андрей Иванович сейчас — второй человек в Империи. Большей власти ему не получить при всем желании: не та кровь, не то происхождение. Ему жизненно необходимо держаться за текущую систему, а значит — за меня. Ведь политическая аксиома непреложна: если власть внезапно меняется, и на трон садится неподготовленный правитель, первым делом он сносит голову всей команде своего предшественника. Остерман слишком умен, чтобы рыть себе могилу

— Ваше Величество, в порт прибыли последние корабли с серебром и золотом из Англии. Еще один корабль из Голландии. Просили передать дословно: дело сделано так, как и было велено по второму плану, — негромко произнес Остерман. Это было первое, с чего канцлер начал свой доклад.

Речь шла о смерти барона Кардигана. Строго говоря, физическое устранение этого британского интригана не было обязательным пунктом плана. Но я заранее приставил к нему своих людей с четким приказом: следить, насколько нагло этот авантюрист будет действовать от моего имени. Раз он мертв — и если это сделали мои агенты, а не сами англичане, — значит, Кардиган потерял берега. Начал чудить, откровенно прикрываясь моим авторитетом в своих играх. И было такое, что я обязан был подтверждать.

Жаль. Его имя определенно могло бы войти в историю. Если бы британская оппозиция, поддержавшая его, взяла власть, я получил бы отличный рычаг влияния в Лондоне и снял бы угрозу войны с Англией. Ведь сейчас у нас такие отношения, что и не война, но и не мир. Мне торговля с англичанами нужна. Корабли от них. Флот гнилой и за год, даже два, эту проблему не решить даже теми новаторскими способами сушки леса, что я внедряю.

Чуда с восстановлением отношений и создания русского лобби в английском парламенте не случилось. Оппозицию вырезали. Значит, если я хочу нормальных отношений с британской короной, договариваться придется с теми, кто сейчас реально держит власть. Король Георг в данном уравнении выносится за скобки — британский первый министр уже сейчас имеет куда больше практического веса, чем монарх на троне.

Я перевел взгляд на Посошкова, который присутствовал в кабинете в качестве содокладчика Остермана.

— И каков итог? — спросил я.

— Всего вышло без малого два с половиной миллиона рублей, Ваше Величество. В звонкой монете и слитках, — почти благоговейно ответил министр экономики и финансов.

Я мысленно хмыкнул. Думал, выйдет чуть больше, но и два с половиной миллиона для этого времени — сумма просто астрономическая. В этом году бюджет Российской империи ждет небывалый профицит. Наверное, в истории России еще не было такого момента, чтобы в казне лежало столько денег, что их буквально некуда было тратить в моменте.

— Все эти средства до копейки направить на формирование уставного капитала Императорского банка, — отчеканил я.

Посошков торопливо кивнул, делая пометку в своем блокноте. Хотя так и было оговорено ранее. Остерман лишь молча прикрыл глаза в знак согласия. Хитрый лис прекрасно знал, насколько сейчас забиты подвалы казны. Ему грех было жаловаться: впервые в истории государства удалось профинансировать абсолютно все направления и раздать старые долги.

Правда, расслабляться рано. При таком лавинообразном вливании средств в экономику, когда расплачиваемся по всем долгам офицерам, чиновникам, неминуемо всплывет воровство. Нужно будет натравить ревизоров на подрядчиков и вычистить казнокрадов, которые обязательно попытаются погреть руки на освоении этих миллионов. Но это уже рутина. Государственная бытовуха.

— Что по делам иноземным? — я сменил тему, откинувшись в кресле.

— Прусский король, а также император Священной Римской империи уже успели прислать официальные поздравления со взятием Крыма, — доложил Остерман, тонко улыбнувшись.

Я тоже не сдержал усмешки.

— Крым мы еще до конца не взяли, а реляции с поздравлениями уже поступают. Это хороший знак.

На самом деле, дипломаты не сильно забегали вперед. Судьба полуострова была предрешена в тот самый день, когда мы размололи в труху последнюю татарскую орду, способную хоть как-то противостоять катку русской регулярной армии. Сейчас это был лишь вопрос времени и зачистки территорий.

— А турки? — прищурился я. — Как реагирует Блистательная Порта?

— Пока молчат, Ваше Величество. Ждем прибытия их чрезвычайного посланника. Скоро узнаем: хватит ли у султана глупости объявить нам войну, или же они приползут договариваться.

Я усмехнулся.

— Действительно, Андрей Иванович. Тут жесткое «или — или». Третьего туркам не дано. Но это и без того было понятно. Нужно знать, к чему турки склоняются.

— По всему видно, ваше величество, чтобы взять время на подготовку. Кто же начнет войну на зиму? — сказал канцлер.

Я не стал его переубеждать. Во-первых, на эмоциях и такая глупость могла произойти. Во-вторых, бывало, что и войну объявляли, а сражаться начинали чуть не через год.

Но вряд ли турецкий посланник собирается проделать столь изнурительный путь из теплого Стамбула в далекий, стылый Петербург только ради того, чтобы полюбоваться архитектурными красотами столицы Российской империи. Османские дипломаты не ездят в такую северную даль из праздного любопытства. Было достаточно обматерить меня даже из Стамбула, передать свое негодование, например, через австрийцев.

Но войне быть. Для турок потеря Крыма — это не просто утрата территорий. Это колоссальный удар по престижу султана. Черное море, которое Блистательная Порта веками привыкла считать своим внутренним озером, внезапно ощетинилось для них русскими штыками.

Посланник везет с собой выбор, который определит судьбу всего юга. Либо султан, не в силах стерпеть унижение и подгоняемый ропотом янычар, бросит нам в лицо объявление войны. Либо… скрипнет зубами, проглотит гордость и привезет предложения о торге, понимая, что против нашей регулярной армии их устаревшая военная машина сейчас не выстоит.

— Что ж, пусть едет, — я задумчиво побарабанил пальцами по дубовой столешнице. — Примем его со всем подобающим имперским политесом. А до тех пор… Передайте военному ведомству: войскам в Крыму не расслабляться. Никаких празднований. Окапываться, возводить редуты и усиливать береговые батареи. Если турки выберут войну и решат прислать флот, мы должны встретить их так, чтобы Черное море покраснело от фесок.

Остерман едва заметно склонил голову, принимая приказ.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

— Да тебе, Андрей Иванович, что исполнять? У меня есть Михаил Голицын. Вот ему, министру военных дел, и задача будет. Да и оставил я на войсках в Крыму толкового генерала, Ласси. Он знает, что делать, — я пригубил сладкого чая, откусил пряника. А то был в Туле, а пряниками не угощали. — Что австрийцы? О Союзе говорят?

— Нет, ваше величество, — разочарованного говорил Остерман, ярый сторонник плотного союза России и Австрии.

— Присматриваются. Заключишь мир с османами, прибегут. Цезарцы выжидают нужные себе условия. Они первыми в союзе быть желают. Но первые — мы! Или на время равные. Никак иначе. Иначе на голову укорочу, — сказал я, и эта угроза в свете утренних казней звучала отнюдь не шуткой.

— Давай по всем державам. И по Китаю выдай мне, по Малому и Большому Жусу, по персийцам, джунгарам… Я велел тебе собрать все, что можно. Вот… докладывай! — сказал я, удобно располагаясь на не совсем удобном, с низкой спинкой, кресле.

Москва.

10 августа 1725 года.

— Мда… Запутанно все там, на востоке, — усмехнулся я, когда услышал доклад от Остермана по состоянию дел в Китае и вокруг его.

Но не только в Китае и контроле реки Амур было дело. Мне нужно иметь серьезнейший рычаг давления на Англию. Именно сегодня, когда Каспийское море стало внутренним русским озером, есть шанс зайти в Индию.

Да, переход армией пустыни, чтобы с Иранского нагорья оказаться в северо-западной Индии, крайне опасный. Но ко всему можно быть готовым. Колодцы вырыть, набрать с собой больше воды, организовать магазины на пути следования, но скорее с водой, фуражом и провиантом, чем с оружием, порохом и боеприпасами. Все можно. Если сами персы ходили и скоро, если я не изменю историю, пойдут в Индию, мы нисколько не хуже. Более того, мы организованы и ресурсов у нас больше.

И если русские колонии будут на Севере Индии, то мы не дадим усилиться англичанам настолько, чтобы они выкачали индусов для своего британского владычества. А нам такая торговля ой как полезна!

Да, через персов и нужно продвигаться. Стали же они в иной реальности вассалами турок в 1727 году. Почему турок? Почему не нашими? Я готов очень льготные условия предложить, главное, чтобы торговый путь работал и был тогда смысл размывать силы и держать периметр Каспийского моря. И не дать прийти к власти Надир-шаху.

Вскоре слуги бесшумно накрыли ужин. Едва они закончили, двери отворились, и к нам присоединилась Мария.

Я ведь ничего заранее ни Остерману, ни Посошкову не говорил, никаких приказов не отдавал, но поприветствовали её так, словно в столовую — в которую за неимением подготовленных комнат временно превратился мой рабочий кабинет — шагнула сама императрица. И Остерман, и Посошков, оба разом поднялись, прервав тихую беседу, и отвесили вошедшей княжне подчеркнуто низкий, глубокий поклон.

А она даже не опешила. Приняла это как должное, с легким, почти царственным кивком.

Наверное, единственным, кто в этой комнате еще до конца не осознавал, к чему всё идет и стоит ли так откровенно мешать личное с государственным — я имею в виду официальное узаконивание моих отношений с Марией, — был я сам.

И вот такое поведение прожженных царедворцев заставило меня крепко задуматься. Как человек, считающий себя порядочным, в том числе в отношениях с женщинами, я прекрасно понимал: подобное подвешенное состояние долго существовать не может.

Маша мне действительно нравилась. И если бы у меня не было холодного, расчетливого разума человека, прожившего, считай, две полноценные жизни, я бы с легкостью признался, что влюблен без памяти.

«Ладно, об этом нужно будет подумать отдельно и очень серьезно», — мысленно одернул я себя, садясь во главе стола.

Общественное мнение — материя плотная и вязкая. Это лишь наивный миф, будто самодержцу можно делать абсолютно всё, что его левой пятке захочется. Нет. Император — это всего лишь сверкающая вершина айсберга. Настоящему правителю всегда нужно смотреть в темную воду — туда, где массивным туловищем залегает государство. «Глубинное общество», дворянство и купечество, высшая аристократия может крайне неправильно оценить вопрос с моей женитьбой. А заодно и то, что из-за этого неизбежно возникнут проблемы с престолонаследием.

И плевать бы. Власть моя абсолютная. Но зачем лишний раз тигра дергать за усы, даже если убежден, что зверь крепко спит.

— Что, господа, ужин кажется вам излишне скромным? — усмехнулся я, заметив, как вытянулись лица моих гостей.

Даже Остерман — человек, об аскетичности и неприхотливости которого впору было слагать легенды, — и тот с нескрываемым недоумением разглядывал накрытый царский стол.

А удивляться было чему. В последнее время я всё чаще приказывал подавать себе разного рода салаты со свежими овощами. Вот и сейчас в центре стола красовалось блюдо с щедро политой оливковым — или, как его тут называли, деревянным — маслом зеленью.

Жаль, конечно, что без привычных моему вкусу мясистых помидоров и сладких перцев. Но даже хрустящие огурцы, молодой лучок, укроп и петрушка, сдобренные маслом, были блюдом на большого любителя в этой эпохе, привыкшей к жирным жареным лебедям и мясным пирогам.

Наверное, к такому рациону можно привыкнуть лишь тогда, когда стопроцентно, с позиций науки будущего, знаешь, насколько всё это полезно. Как полезно и льняное масло с его набором незаменимых для организма аминокислот. Из привычного и понятного моим гостям на столе была разве что отварная говядина, нарезанная тонкими, постными ломтиками.

Остерман деликатно кашлянул, скользнув взглядом по зелени:

— Ваше Величество… А есть ли истинная необходимость истязать себя столь… не по вкусу приходящимися яствами?

— Эти «яства», господин канцлер, продлят мне жизнь, — спокойно ответил я, накалывая на вилку кусок говядины. — А значит, уж поверьте, они продлят её и вам. Или, как минимум, сохранят ваши головы на плечах, потому как дадут мне время и возможность спокойно передать власть в руки Петра, не сотрясая державу кровавой сменой власти.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Андрей Иванович, человек с умом острым, заточенным на интриги, только медленно кивнул. Его мудрые, припрятанные в морщинах глаза блеснули пониманием. Остерман прекрасно осознавал, насколько шатким окажется его собственное положение, его жизнь и все его труды, если я вдруг прямо сейчас, не доведя дело до конца, отправлюсь на тот свет от удара или заворота кишок.

— Ты лучше не на салаты смотри, Андрей Иванович. Ты вот на это посмотри. И скажи, что думаешь, — произнес я.

Совершенно не заботясь о дворцовом этикете, прямо с жующим ртом, я небрежно швырнул через стол тяжелую кожаную папку. Она с глухим стуком приземлилась прямо перед канцлером, едва не задев кубок. Внутри лежали свежие допросные листы.

Остерман педантично вытер руки о льняную салфетку, хотя пачкать их он еще не начинал, и потянулся к тесемкам на пухлой кожаной папке.

— Ну вот, Андрея Ивановича мы потеряли на некоторое время, — усмехнулся я, наблюдая, как по мере чтения первых же страниц глаза всегда невозмутимого вице-канцлера медленно ползут на лоб. — Оставим его. Поговорим, господин Посошков, о наших финансах. Да-да, привыкайте к этим словам. Вы же читали ту брошюру по правилам управления банком и формированию бюджета, которую я передал вам еще в рукописи?

— Труд сей стоит всех прочих книг по устройству денежному и банковскому делу, какие только есть в мире, — серьезно ответил старик.

Польстил ли? Вряд ли. Я ведь действительно вводил в оборот фундаментальные понятия, без которых просто не представлял, как выстраивать надежную финансовую систему империи.

В этом веке никто даже отдаленно не предполагает, что есть такая вещь, как инфляция, и как с ней можно бороться. У меня сложилось абсолютно четкое убеждение: в моей прошлой истории, при Петре III, а затем и при Екатерине Второй, бумажные ассигнации вводили с детской наивностью. Они искренне верили, что достаточно долго, упорно и много печатать красивые бумажки — и можно будет легко покрывать любые расходы государства практически из воздуха. Павел Петрович психанул, когда сжигал бумажные деньги, но опять же, не понимая что делает, ввергая Россию в жестокий кризис невыплат.

Иван Тихонович Посошков — умница. Я бы даже сказал, гениальный для своего времени экономист. Несмотря на преклонные годы, он впитывает поступающую от меня информацию как сухая губка. Он уже вовсю оперирует новыми вводными, даже не подозревая, что эти знания выдернуты из будущего. И всё же поначалу даже он не сразу понял, в чем кроется страшная опасность необеспеченных бумажных денег и зачем городить столь громоздкую по нынешним временам финансовую систему, чтобы эти самые деньги поддерживать.

— Ваше Величество, в казне государевой нынче находится шесть миллионов семьсот двадцати тысяч рублей, — Посошков решил не тратить время на непривычную, хоть и предельно полезную еду, и перешел к докладу. — Этого серебра и золота полновесного почитай на пять миллионов больше, чем было в прошлом году.

Я не стал его перебивать, хотя прекрасно знал, сколько в казне должно быть денег до копейки. Считать я любил и умел, пожалуй, лучше, чем делать что-либо другое в этой жизни. Да и нет более верного способа упредить воровство, чем точно знать, сколько именно ты положил в кубышку. Придет время следующей сверки казначейства — и сразу станет ясно, чьи руки к ней прилипли.

Безусловно, такой резкий скачок дала жесткая конфискация имущества казнокрадов. Причем две трети от этой астрономической суммы принес один только князь Меншиков. Зато теперь мы расплатились по всем старым внутренним долгам. Были щедро профинансированы все начатые стройки, а еще один миллион целевым вливанием ушел на верфи — в строительство и закупку нового флота.

— … и посему, коль в этом году будет окончательно учрежден Императорский банк, то в начале следующего мы сможем начать выпуск бумажных ассигнаций, — веско завершил свой доклад Посошков.

— И эту сумму ты назвал без учета тех денег, что пришли от Англии? — спросил я. Или, скорее, констатировал факт.

— Да, Ваше Величество. Я уже понял вашу волю, чтобы те деньги пошли целиком на капитализацию банка, — кивнул старик.

Я перевел взгляд на Машу. Редко когда можно было увидеть её смущающейся. Но моя женщина начинала сильно нервничать, когда чего-то не понимала. А в высоких вопросах финансов она, разумеется, не разбиралась от слова совсем. Нужно было возвращать ее в беседу.

— Продумайте-ка совместно с Марией Дмитриевной вот какой вопрос, — ободряюще усмехнувшись, сказал я. — Сведите баланс: какие траты нам нужно будет сделать уже прямо в этом году, а какие заложить в бюджет на следующий, чтобы запустить по империи масштабную программу строительства народных школ и создания университетов. Сперва нужно чиновника и ученого вырастить для страны и учителя для школ. А после уже приниматься за остальное.

В этот самый момент Остерман, наконец, отлип от документов.

Формирование государственного бюджета в реалиях 1725 года было задачей, от которой у любого современного министра финансов волосы встали бы дыбом. Великий Петр оставил после себя империю с могучей армией, новым флотом, заводами на Урале и… абсолютно надорванной экономикой. Страна стонала. Главным источником доходов была подушная подать, введенная всего год назад. Она ложилась на крестьянство чугунной плитой, выжимая деревню досуха. А мертвый или сбежавший в леса крестьянин налогов не платит — это аксиома, которую в этом веке еще не усвоили.

Выстраивать бюджет на одном лишь силовом выдавливании меди из нищего мужика было путем в пропасть. Мне требовалась иная, куда более тонкая настройка. И мужика хотелось бы хоть на время оставить в покое, ну или так снизить на него гнет, чтобы немного жирком обзавелся. Свиней вот и тех бьют жирными. Сравнение так себе, но и обирать мужика, когда последнее забирать, а потом еще и желать демографию повышать… Не стыкуется.

— Слушай меня внимательно, Иван Тихонович, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — То, что казна полна от конфискаций — дело хорошее, но разовое. Воровать будут всегда, но Меншиковых у нас больше нет, чтобы каждый год по два миллиона из-под полов вытряхивать. Нам нужна система. Твердая государственная роспись доходов и расходов на каждый год. И формировать мы ее будем по новым правилам.

Посошков достал из кармана камзола небольшую записную книжечку, обтянутую телячьей кожей, и приготовил карандаш. На фоне все еще застывшего над документами Остермана, который, казалось, перестал даже дышать, деятельный старик выглядел особенно живо.

— Во-первых, — начал я, чеканя слова. — Подушную подать на ближайшие три года заморозить. Никаких недоимок с деревень не выбивать плетьми. Если мужик не сможет купить лошадь и плуг, он не вырастит хлеб. Нет хлеба — нет торговли, нет податей, а есть бунт. Мы перенесем тяжесть сборов с крестьянина на купца и дворянина. Косвенными налогами.

— Таможенными пошлинами, Ваше Величество? Так уже сняли их. Ждем убытка от того, но есть чем покрыть пока, — сощурился Посошков.

— А ты меня не лови, старик, а то я поймаю, да седины на голове твоей прорежу, — осклабился я, но тут же сменил тон. — И таможнями, но не внутренними. И с умом. На ввоз станков, инструментов, передовых механизмов и породистого скота пошлину обнулить вовсе. Пусть везут! А вот на предметы роскоши — французские вина, лионский шелк, венецианские зеркала, табак, кружева — взвинтить пошлину в три раза. Хотят наши вельможи щеголять в заморском бархате — пусть оплачивают строительство наших кораблей.

— Зело мудро, государь, — Посошков быстро зачиркал карандашом. — Свои мануфактуры тем самым защитим.

Я не стал говорить о другом факторе, сопутствующим хитрому способу изъятию денег у тех, кто их имеет. Некоторое время я дам волю зарождающейся журналистике, пусть пишут о том, что дворянин, к примеру, без того, чтобы иметь карету с новыми русскими рессорами — и не дворянин вовсе. И все в таком духе, по мере открытия наших производств.

К примеру, зеркала. Их можно и нужно удешевить. Если смогут позволить себе простые зеркала мещане, то это в итоге принесет денег куда как больше, чем штучный товар. И так во всем. Не сразу будет хорошо и бюджет просядет сильно. Но со временем эта «шоковая терапия» даст свои плоды.

— Это так. Во-вторых, — продолжил я, — питейная и соляная монополии. Это золотое дно, но сейчас оно дырявое. Откупщики крадут половину. Учредить жесточайший контроль ревизион-коллегии за откупом. Вплоть до каторги и конфискации всего имущества за утайку прибыли. Пить народ не бросит, но деньги за кабаки должны идти прямо в бюджет, а не в карманы чиновников.

Я встал из-за стола и прошелся по кабинету, чувствуя, как внутри закипает энергия.

— И самое главное, Иван Тихонович. То, что мы введем с нового года. Сметное финансирование. Ни одно министерство — ни Военное, ни Адмиралтейское, ни Иностранных дел — не получит из казны ни копейки, если осенью не предоставит подробную смету расходов на следующий год. Подробную, чтобы после, каждый месяц, отчитывались и вписывали суммы куда, на что, сколько.

Посошков замер, подняв на меня удивленные глаза. В его голове, привыкшей к тому, что вельможи просто приходят к царю и просят денег на «государевы нужды», это не укладывалось.

— То есть… как это, Ваше Величество? А ежели война? А ежели срочная нужда?

— Для срочных нужд в бюджете будет сформирован резервный фонд — десять процентов от всех доходов. К нему доступ только по моему личному указу. Все остальное — по плану. Министерство подает роспись: сколько нужно на сукно для армии, сколько на жалованье офицерам, сколько на пушки. Мы этот план проверяем, утверждаем, и под него выделяем деньги. И не дай бог по итогам года Счетная палата выявит, что деньги на сукно ушли на постройку чьей-то усадьбы. Головы рубить буду самолично.

Посошков сглотнул, но глаза его азартно блеснули. Он, как никто другой, понимал, какую колоссальную власть это даст над расхлябанным государственным аппаратом.

— И наконец, — я остановился возле Остермана и легонько постучал костяшками пальцев по столу, заставляя канцлера вздрогнуть и оторваться от страшных бумаг. — Государственная казна и личный кошелек императора отныне — не одно и то же. Для моих личных трат, двора и дворцов будет создан Кабинет Его Величества. Туда будет отчисляться строго оговоренная сумма в год. Никто, включая меня, не имеет права запускать руку в государственную казну, чтобы купить жене бриллиантовое колье. Деньги казны — это кровь империи. А кровопусканием мы больше не занимаемся.

Я вернулся на свое место, окинул взглядом двух умнейших людей этой эпохи и негромко закончил:

— Бумажные деньги, Андрей Иванович, Иван Тихонович, — это не способ напечатать богатство. Это кровеносная система. А чтобы она работала, нам нужен непробиваемый, железный бюджет. И мы его построим.

Я улыбнулся. Последнее, важное…

— Нынче каждый, кто того пожелает, может открывать любое производство, — провозгласил я.

Не просто новаторство, почти революция. Я разрешал открывать предприятия, конторы, мануфактуры. Хочешь оружием заниматься, продавать и производить? И даже это — да. Такой вот капитализм. И было большой новостью, что до меня существовала серьезная проблема начать бизнес. Отдай проект на рассмотрение Берг-Коллегии, потом еще и коммерц-коллегии, посудить через почти неработающий Сенат. Ну а дальше… старость.

Теперь только уведомительный принцип и постановка на Государев Учет для налогообложения. Все… занимайся всем, чем хош. Ограничу только работорговлю, а то чую и тут кто-то умудриться. Да крепостных… но это особый вопрос.

В этот самый момент Остерман, наконец, оторвался от допросных листов.

Он аккуратно, словно папка вдруг сделалась стеклянной, закрыл ее. Некоторое время вице-канцлер сидел молча, добела прикусив нижнюю губу. Его остекленевший, немигающий взгляд был устремлен куда-то в стену поверх моей головы. Мозг гениального интригана лихорадочно просчитывал варианты, складывая разрозненные факты в единую, пугающую картину. Именно эта способность — мгновенно отсекать шелуху и зрить в самую суть — и предопределила его стремительное возвышение.

Остерман медленно перевел взгляд на меня и произнес всего три слова. Но от них температура в столовой, казалось, упала на десяток градусов:

— Война со Швецией? Государь? Вы, кто войн не хочет, а производства развивает, уже вторую войну начинаете за год? — возмущался Остерман.

— Думай, канцлер, что именно я предлагаю. А станешь возмущаться, станешь бывшим канцлером, — строго сказал я.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.