ЛЕЙНИ ЛОУСОН — НЕОПРОВЕРЖИМАЯ УЛИКА

СЕРИЯ: ЛОГОВО КОВБОЕВ

КНИГА: 1

До сих пор я не верила, что чувство достижения и страх могут сосуществовать.

Я всегда думала, что одно перевешивает другое. Несмотря на гордость, которую я испытываю в этот момент, голос в моей голове, твердящий, что я далека от того места, где хочу быть, не умолкает.

Горжусь ли я тем, что окончила медицинскую школу? Да. Уверена ли я на сто процентов, что хочу быть врачом? Нет. Отсюда и страх.

Я сжимаю в руках атласную мантию, надеясь, что её нежная мягкость вернёт меня с небес на землю. Люди ждут, что я буду счастлива прямо сейчас, поэтому я прячу своё бесстрастное выражение лица за улыбкой.

— Сейчас мы бы хотели отметить выпускницу зимнего выпуска, получившую нашу исследовательскую награду. Поприветствуйте её на подиуме. Поздравляем доктора Блайт Фэрроу.

Из зала раздаются бурные аплодисменты. Я смакую этот момент признания, грациозно поднимаясь на сцену и плавно скользя по ней. Интересно, догадывается ли публика, какой ценой мне это досталось?

Для начала — бесчисленные бессонные ночи. И я вовсе не о веселых. Я даже не помню, когда в последний раз ходила на свидание или заводила хотя бы мимолетную интрижку.

Вдобавок ко всему, я редко бывала дома и мало времени проводила с семьей. А если добавить сюда отсутствие заботы о себе, хобби, путешествий и отдыха? Это, если честно, немного удручает.

Я скучаю по времени, проведенному с семьей. И уж точно скучаю по возможности время от времени сбрасывать напряжение. Но я знаю, что нужно, чтобы быть лучшей в своей области: полная самоотдача и никаких отвлекающих факторов.

Исполнительный директор медицинского почетного общества ждет у кафедры, чтобы вручить мне награду. Я любезно киваю, пожимаю ей руку и беру тяжелый черный кристалл, который она мне протягивает. Опуская взгляд, я вижу выгравированное полное имя. Держать в руках доказательство своей стойкости приятно.

В ранние годы мне приходилось полагаться на многих людей, чтобы выжить. Бедность, в которой я выросла, разожгла во мне жгучее желание стать кем-то большим. Большим, чем просто человеком, вынужденным зависеть от других. Моей главной мотивацией было заставить тех, кто меня поддерживал, гордиться мной. Эта маленькая награда — доказательство того, что я их еще не подвела.

Вот только я не уверена, что могу сказать то же самое о себе.

Директор подходит ближе к микрофону и поначалу говорит слишком громко.

— Мы рады вручить эту награду, — она слегка отстраняется, когда толпа морщится от громкости. — Нашей самой многообещающей студентке-медику этого зимнего выпуска.

Я делаю глубокий вдох и, пока она говорит, сосредотачиваюсь на ее профиле. Я не смею встречаться взглядом с толпой. Я знаю, что, как только увижу свою семью, эмоции полностью захлестнут меня.

— Доктор Фэрроу доказала нашему комитету, что достойна этой награды. Окончание курса с лучшими результатами в классе, а также её талант и изобретательность в медицинских исследованиях сделали выбор очевидным, — продолжает она. — Ее будущее в медицинской сфере выглядит многообещающим. Эгоистично с моей стороны, но я надеюсь, что оно будет связано с академической карьерой.

Она криво усмехается и подмигивает мне, что вызывает дружный смех в толпе. Это не первый раз, когда она поднимает тему моего будущего в образовании.

— Я вполне могу представить тебя преподавателем, — говорила она. — Люди уважают тебя и прислушиваются к тебе. Ты была бы прекрасным преподавателем.

Сначала мне бы понадобилось гораздо больше опыта в медицинской сфере, но не могу сказать, что эта идея меня не привлекает. Это престижно. Надежно.

Пока толпа снова аплодирует уходу директора, я делаю глубокий вдох и подхожу к кафедре. Я намеренно держу свою благодарственную речь короткой и милой.

— Спасибо, доктор Маллен. Для меня это невероятная честь. Благодарю не только комитет, но и моих профессоров и коллег, которые создавали здесь здоровую конкуренцию и поддерживающую атмосферу для обучения.

Я делаю паузу, наконец позволяя своему взгляду упасть на родителей и брата в третьем ряду. Встречаюсь взглядом с каждым из них и сдерживаю эмоции, шмыгнув носом.

— Я хочу только одного: чтобы вы гордились мной.

Они знают, что я обращаюсь непосредственно к ним.

Для меня они — самые важные люди на свете. Родители постоянно испытывали финансовые трудности на протяжении всей моей жизни. Они испытывают их до сих пор. Но несмотря ни на что, они всегда проявляли ко мне сострадание и любовь. Мне могло не нравиться, что мы живем в трейлере, что у нас никогда не было новой одежды или больше одной надежной машины, но я никогда не сомневалась в том, что моя семья заботится обо мне и что они хорошие люди. Теперь заботиться о них — цель всей моей жизни. Для меня нет ничего важнее, чем помочь им жить более комфортно.

К моему удивлению, однокурсники встают и аплодируют, а вся аудитория поддерживает этот жест уважения.

Я никогда не поступала в медицинскую школу ради признания. Я хотела спасать жизни и помогать людям, конечно. Но больше всего я хотела раз и навсегда перестать волноваться о деньгах.

Я знаю, что врач не сразу начинает зарабатывать большие деньги. Но в долгосрочной перспективе это надежный выбор с точки зрения дохода. Так как естественные науки всегда были моей сильной стороной, я получила медицинское образование, чтобы построить карьеру, которая позволит мне многого достичь. Карьеру, которая будет намного безопаснее и стабильнее, чем жизнь в трейлерном парке на прериях Западного Техаса.

Церемония заканчивается после того, как объявляют каждого из нас для вручения дипломов, мы подбрасываем вверх свои академические шапочки, а струнный квартет играет радостную музыку, пока мы идем по проходу.

Это, конечно, театрально. Но сияющая гордость на лицах людей, мимо которых мы проходим, кажется уместной для такого случая.

Не дойдя до конца прохода, мой каблук соскальзывает, и я слегка спотыкаюсь. Я подношу руку к виску и борюсь с приступом головокружения. Видимо, не стоило сегодня пропускать обед ради занятий в лаборатории навыков и наблюдения за операцией.

— Что ты будешь заказывать? — спрашиваю я своего брата Уоррена, выглядывая из-за меню. Он сидит напротив меня за столиком, который я забронировала для нас четверых на праздничный ужин после церемонии.

— Нет, — возражает он, даже не поднимая на меня взгляда.

— Что? — дразню я его.

— Я прекрасно знаю, что ты задумала, и ответ — нет. Я не буду с тобой делиться.

— Ладно, ты, большой ворчун, — я шлепаю его по руке, а он шутливо закатывает глаза. — Мне не так уж и хотелось попробовать этого сибаса.

Мы подкалываем друг друга по полной, но в конечном счете мы ближе друг к другу, чем к кому-либо еще.

С тех пор как я уехала из Техаса в восемнадцать лет, чтобы начать учебу в колледже, он звонил или хотя бы писал, чтобы проведать меня, почти каждый день. Поскольку мне редко удавалось выкроить время, чтобы съездить навестить семью, я дорожила этими разговорами с ним: узнать последние сплетни из города, услышать, чем занимаются мама с папой, посмеяться вместе с ним над его очередной любовной интрижкой.

Официант подходит принять заказ, и, что неудивительно, папа и Уоррен заказывают огромные стейки с картофелем.

— Можно мне фаршированного лобстера, запеченного в духовке? Пожалуйста! И сырно-луковое суфле. Большое спасибо, — говорю я.

— Конечно. Отличный выбор. А для вас, мадам? — он смотрит на мою маму.

— Посмотрим... Думаю, я возьму сибаса. Спасибо, — она протягивает ему свое меню в кожаном переплете и подмигивает мне.

Она бы сняла с себя последнюю рубашку или заказала блюдо, которое изначально не выбирала, просто чтобы без колебаний поделиться им со мной. Я обожаю эту женщину.

Папа делает маленький глоток виски и прочищает горло.

— Так... это немного. Но это наш способ сказать, как мы тобой гордимся. И чтобы ты помнила о нас, когда станешь всемирно известным доктором и все такое, — посмеивается он.

Он достает из-под стола маленькую бархатную коробочку лесного зеленого цвета и пододвигает ее ко мне. Я задерживаю дыхание, когда открываю крышку и вижу изящную цепочку. На ней висит крошечная золотая прерийная роза. Детализация великолепна, и она точно напоминает местный цветок, который растет в диком виде там, где я выросла.

Ностальгия обычно не часто меня посещает. Но это возвращает меня в гораздо более простое место в моем сознании, где я еще не понимала трудностей реального мира. Когда взрослые обязанности и стресс еще не захватили каждую клетку моего существа.

Я срывала эти цветы на пастбище за нашим домом, приносила их внутрь, замачивала в раковине, чтобы смыть всех жучков, и наполняла водой стеклянную банку, чтобы поставить их на видное место. Редко бывало, чтобы в какой-нибудь весенний день на нашей кухне не стоял букетик. Этот маленький кулон-подвеска дает мне ощущение дома.

Я протягиваю маме ожерелье, убираю длинные густые волосы в сторону и, оставаясь сидеть, поворачиваюсь к ней спиной. Она надевает его мне на шею и застегивает замочек своими нежными руками. Прежде чем отстраниться, она касается моих плеч и наклоняется ближе. Я кладу свои руки поверх ее и прижимаюсь к ней.

— Мы любим тебя, милая. И так гордимся, — шепчет она.

— Знаешь... — начинает Уоррен, прерывая эмоциональный момент. — Когда мы говорили сегодня утром, ты упомянула, что будешь в Тусоне на том собеседовании только после Нового года.

— Да? — говорю я.

— Почему бы тебе не приехать на ранчо ненадолго? Сбор урожая закончен, и перед праздниками все затихает. Может, тебе будет полезно. Провести некоторое время вдали от всего этого.

Он обводит жестом ресторан, кишащий людьми в костюмах и роскошных платьях. Тихо играет классическая музыка. Центр Балтимора шумит прямо за панорамными окнами позади нас. Ничего общего с домом.

На долю секунды я обдумываю эту идею. Я ожидала, что этот разговор возникнет. Моя семья часто просит меня приехать в гости. Просто я всегда так занята. Если я потрачу драгоценное время, которое могла бы посвятить поиску работы или налаживанию связей, это негативно скажется на моей карьере. Для меня это не вариант. Я вздыхаю и закрываю глаза, уже представляя, как снова придется мягко ему отказывать.

— Слушай…

— Мы ведь очень по тебе скучаем, знаешь.

— Может, если бы ты приехала, мы смогли бы встретить Рождество вместе в этом году, — предлагает мама. Я ненавижу то, как обреченно звучит ее голос, когда она упоминает, что я буду дома на Рождество. Прошло много времени. Очень много.

Я встречаюсь взглядом с отцом и сразу замечаю искренность в его глазах. Затем надежду в глазах Уоррена. И едва уловимую печаль в маминых. Тяжелое чувство вины давит мне на плечи. Я смотрю вниз на свое новое ожерелье и глажу маленькую розочку. Мои сомнения по поводу поездки домой на праздники никак не связаны с моим родным городом или людьми в нем. На самом деле, мне в Вестридже всегда было комфортно и безопасно. К сожалению, поставить учебу и будущую карьеру на паузу больше чем на день для меня было непозволительной роскошью долгие годы.

Кажется невозможным вспомнить, когда в последний раз я брала паузу длиннее, чем одно утро выходного дня.

Может, я могла бы взять с собой ноутбук, пользоваться вай-фаем в городе и не отставать от работы. После Нового года у меня запланировано собеседование по ординатуре в Тусоне. Но до этого еще четыре недели. Они входят в число моих приоритетных мест и несколько раз приглашали меня приехать и встретиться лично.

Так как я окончила учебу в декабре, а Неделя подбора (Match Week) — в марте, у меня очень ограниченное время, чтобы ранжировать предпочтительные программы ординатуры. Выбор большой, но не все они одинаково престижны. Требуется много усилий, чтобы довести до совершенства заявки, организовать и подготовиться к собеседованиям. Я не могу сейчас позволить себе потерять фокус. Не после всего, что я сделала, чтобы обеспечить себе максимальный успех.

Учитывая все это, я, конечно, не планировала уезжать домой на праздники. Но выражения лиц моей семьи заставляют меня сомневаться в этом решении.

— Ты устала, сестренка. Я вижу. Ты так долго работала без остановки. Наверняка ты можешь сделать перерыв ненадолго. Говорят, хорошо отдохнувшие люди самые продуктивные, — говорит Уоррен. Он потягивает виски и вопросительно приподнимает бровь, словно бросая мне вызов поспорить с этим. Обычно он не бывает таким настойчивым — он спокойный.

— Пф-ф. Никто так не говорит. Ты это на ходу придумал, — спорю я.

— Нет, не придумал. Это научный факт. Правда, пап? — папа закатывает глаза на Уоррена, а мама хихикает, но он все равно продолжает: — Ты себя измотаешь и однажды просто сгоришь на работе, если не расслабишься. Черт возьми, можешь даже остановиться у меня в общем доме для рабочих, раз у мамы с папой со связью плохо. У нас есть свободные койки и интернет, — он поднимает брови чуть ли не до лба в ожидании моего ответа.

Папа фыркает.

Вы, дети, и ваш интернет… Нужно босиком по траве ходить, а не зарываться лицом в экраны телефонов и компьютеров целыми днями, ради всего святого!

— Уэйд! — шипит мама и шлепает его по руке. Мы все разражаемся смехом.

— Шучу, дорогая.

Мама улыбается и целует его в щеку, не в силах скрыть свое веселье. У него всегда был способ одновременно выводить ее из себя и смешить. А она слишком рада притворяться, что ругает его за брань или за какое-нибудь ворчливое заявление, слетающее с его нефильтрованного рта. Мне всегда казалось милым это их противостояние огня и льда.

Отчасти поэтому у меня никогда не было серьезных отношений. Мои родители задали высокую планку, и я не могу представить, что соглашусь на кого-то, кто не сможет быть со мной на равных и при этом любить меня больше всего на свете.

Я качаю головой, чтобы перестать слишком долго думать об этом. Моя карьера и забота о семье важнее, чем любой мужчина, которого я вообразила в своей голове.

— Что тебе нужно, милая? Может, превратить кухонный стол в маленький офис для тебя? — спрашивает мама. — Или, может, остановиться у Уоррена в общем доме будет весело. У них есть вай-фай, как он сказал, и ты можешь быть там почти одна, пока они весь день работают. Мы могли бы сходить на Фестиваль урожая в следующие выходные! О, и...

Я прерываю ее, пока она не слишком увлеклась.

— Мам, подумай сама. Что будет, если я пропущу звонок или письмо от программы ординатуры, которую я рассматриваю? Что, если заявки, которые мне еще нужно подать, не произведут должного впечатления, потому что я не потратила достаточно времени на их доработку под конкретные требования и стандарты? Я не могу позволить себе отдыхать прямо сейчас.

— Ну... но... — она пытается подобрать хороший аргумент.

Я чувствую, что испортила весь праздничный вечер своим нежеланием выходить из зоны комфорта, оторваться от постоянной работы. Чувство вины стало еще сильнее, чем раньше.

— Мы хотим для тебя только одного — чтобы ты была счастлива, Блайт, — напоминает мне папа. Похоже, они с мамой держатся за руки под столом, и он сжимает ее чуть крепче. — Если идея побыть какое-то время в Вестридже не делает тебя счастливее, мы все равно тебя поддержим. Ты знаешь, как сильно мы тебя любим и как гордимся тобой. Но мы скучаем по тебе.

— Он слишком мягок. На самом деле он имеет в виду, что ты слишком давишь на себя, — говорит Уоррен, нахмурившись. — Хватит переживать и проведи немного времени дома с семьей. Это не так уж сложно.

— Прости? — я усмехаюсь его наглости. Он понятия не имеет, каково быть на моем месте: какие у меня планы, какие цели я поставила. Я не позволю всему этому рухнуть только ради отпуска.

— Ты слышала. Тебе еще нет и тридцати, а ты уже почти на грани выгорания. Не отрицай. Я вижу это по мешкам под глазами и по тому, как ты сутулишься, когда думаешь, что никто не видит.

Вокруг нас воцаряется тишина. Мама и папа избегают зрительного контакта со мной. Они не спорят с ним, веря, что он говорит правду.

Обычно я болтушка, но сейчас у меня нет слов. В моей голове крутится возражение, но внезапно оно не кажется мне веским аргументом. Последнее, чего я хочу — это усугубить разговор, отказываясь принимать их точку зрения.

— Я ценю ваше беспокойство. Дело в том, что я сама выбрала этот образ жизни и все, что с ним связано. Просто... Я хочу... Мне нужно продолжать. Я не могу остановиться сейчас. Не тогда, когда я так близка к тому, чтобы обеспечить нас всех.

Эти слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить. Я никогда не признавалась семье, что причина, по которой я пошла в медицинскую школу и так много работаю, — это желание помочь маме и папе выйти на пенсию. Помочь Уоррену осуществить любые безумные мечты, которые он прячет в своей голове. Дать нам всем лучшую жизнь.

Папа хмурится в недоумении. Затем выражение его лица сменяется стыдом, когда он понимает, что я имею в виду. Этого я и боялась.

Я лишь хотела обеспечить нас всех, а не заставить их стыдиться того, что они сами не смогли этого сделать. Черт, им и так было тяжело видеть, что мне потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы закончить колледж, потому что я платила за него сама. Они никогда не смогли бы позволить себе оплатить хотя бы один семестр в колледжах, где я училась.

Я брала кредиты и полностью обеспечивала себя всё это время, при этом продолжая отправлять деньги домой. Это означало, что мне пришлось отложить выпуск на несколько лет, чтобы успевать работать по выходным и ночам.

Нет ничего плохого в том, что у тебя нет больших денег. Меня не смущает тот факт, что мои родители всю жизнь работали за минимальную зарплату и жили в трейлере. Или что Уоррен никогда не покидал родной город и трудится на ранчо день за днем. Возможно, я ошибаюсь, но не уверена, что именно такую жизнь он для себя представлял.

Но я всегда хотела для себя большего. Для них. Для нас. Больше свободы и гибкости, чтобы заботиться о повседневных мелочах, а не о том, как им постоянно платить за страховку или аренду.

Несколько минут мы молчим — никто не знает, что еще сказать. К счастью, официант разряжает обстановку, принося наш заказ. Спокойствие будет недолгим: они отправятся обратно в Техас завтра утром, и я ни за что не позволю им уехать, не убедившись, что они понимают мою точку зрения. Сделав несколько глотков, я поднимаю бокал.

— Давайте просто насладимся вечером вместе и этим восхитительным ужином, — неуверенно улыбаюсь я. — Я люблю вас троих больше жизни, и я подумаю над этим. Над тем, чтобы приехать домой на праздники, я имею в виду.

Это не ложь. Я определенно подумаю о том, чтобы побыть с ними какое-то время. Но на самом деле я не смогу решиться на это.

Кажется, они согласны, что я подумаю над этим, и мы чокаемся бокалами.

— Гляньте, кто решил наконец появиться на работе, — поддразниваю я.

— О, отвали. Меня не было всего один день — мой лучший друг заканчивал медицинскую школу, — кричит Уоррен, спрыгивая с лошади и похлопывая кобылу по шее.

— Я думал, это твоя сестра заканчивала?

— Одно и то же, — сияет Уоррен.

— Ну да, — ворчу я.

Та самая пресловутая Блайт Фэрроу. Я слышал о ней столько лет, что мне кажется, будто я ее знаю. Уоррен никогда не замолкает про свою сестру-умницу из большого города. Он постоянно хвастается ее многочисленными дипломами и тем, какая она успешная.

— Это больно, чувак. Я-то думал, я твой лучший друг, — Трипп прижимает руку к груди, будто ему и правда больно.

Хестон фыркает со смеху и качает головой, не поднимая глаз от костра, который тушит.

Мы вчетвером довольно близки. Работаем на этом ранчо семь дней в неделю и живем в общем доме для рабочих. Они мне как братья — мы уже несколько лет отлично проводим время вместе.

— Без Уоррена было как-то не так, — хотя его не было всего лишь полтора дня.

— Чувак, серьезно?! Кофе совсем не осталось, — Уоррен переворачивает кофейник вверх дном и на землю падает одна маленькая капля.

— Проспал — значит проиграл, мудак, — смеется Трипп.

— Собирайте свои вещи и трогаемся. Этих коров нужно перегнать до наступления темноты, а нам предстоит преодолеть много миль, — говорю я.

По утрам мы обычно завтракаем в общем доме. Сезон отела начнется всего через несколько недель. Наступает зима. Пока не стало слишком холодно и мы не погрязли по уши в заботах о телятах, мы любим устраивать несколько ночевок под открытым небом.

Седла вместо подушек, яма для костра, чтобы жарить стейки, и несколько бутылок виски — вот что мы считаем веселым вечером в это время года. Не поймите меня неправильно, мы время от времени ходим в бар в городе. Мы даже устраиваем вечеринки на ранчо. Но ничто не сравнится с этим.

— Я становлюсь слишком стар для этого. Мне трудно спать без матраса с эффектом памяти и пышной сочной попки, к которой можно прижаться, — ноет Трипп.

Я подтягиваю подпругу, ставлю ногу в стремя и перекидываю ее через седло. Кожаные поводья кажутся грубыми в моих руках, а прохладный утренний ветер хлещет мне в лицо, когда я опускаю поля шляпы чуть ниже.

— Хватит ныть, — кричу я через плечо, направляясь к восходу солнца.

Хестон пронзительно свистит своей голубой австралийской овчарке Лаки. Проходит всего несколько секунд и она пулей вылетает перед нами на полной скорости. Это одна из лучших пастушьих собак, которых я когда-либо видел, и она обожает бегать.

— Хес и Уоррен, проверьте линию изгороди до самого Блафф-Пастче на предмет отставших животных или столбов, которые нужно починить, — говорю я. — Трипп, ты со мной.

— Есть, сэр, — Уоррен выпрямляется в седле и отдает честь. Нахал.

Всё, что мне сейчас нужно — это обжигающе горячая чашка чая, невероятно мягкое одеяло и наконец снять этот проклятый лифчик.

Я захлопываю дверь своей квартиры, мгновенно бросая сумку и скидывая туфли. Обычно я безумно организованна и люблю чистоту в своем жилом пространстве. Но сегодня у меня нет лишних сил, чтобы аккуратно разложить вещи по местам.

Не успеваю я пройти дальше прихожей, как уже чувствую запах китайской еды и горящей свечи. Это может означать только одно.

— Ки?! — кричу я в конец коридора, снимая пальто.

— Здесь!

Есть одна вещь, которая помогала мне держаться на плаву во время учебы в медицинской школе, — моя лучшая подруга Кианна. Для нее не существует границ, и я перестала пытаться не пускать ее к себе в любое время дня и ночи. В конце концов, на первом курсе я сделала для нее дубликат ключа.

— Ты не поверишь, чем я сегодня занималась, — бормочет она с полным ртом жареного риса. Она указывает на свой контейнер с едой. — Хочешь?

— Я не голодна. Спасибо. Чем ты занималась?

— Главный хирург позволила мне ассистировать на трансплантации. На трансплантации, Би! С самим главным! Она потрясающая. Как жаль, что эта интернатура должна заканчиваться. Если меня не примут в программу ординатуры, я, наверное, расплачусь.

Кианна учится на курс старше меня и последние девять месяцев работает хирургическим интерном. Хотела бы я иметь ее энергию и энтузиазм. Она всегда так светится, когда говорит о своей работе. На свете нет человека, которому больше подходит быть врачом, чем ей.

— Вау, это потрясающе, — говорю я.

— Ну, не делай вид, что ты так уж взволнована, — смеется она.

Я тру виски большим и указательным пальцами. На чайнике загорается индикатор, когда я нажимаю на кнопку. Я поворачиваюсь обратно, обнимаю ее за плечи и крепко сжимаю.

— Прости. Я взволнована, правда! Я так рада, что тебе сегодня выпал такой шанс.

Она похлопывает меня по руке и кладет голову мне на плечо.

— Я волнуюсь за тебя, знаешь?

— Ну вот, началось, — стону я и иду выбирать чайную чашку из своей обширной коллекции. В груди начинает разливаться жар, и я машинально тру это место.

— Снова изжога?

Я хмурюсь и делаю глубокий вдох, желая прогнать боль.

— Да, думаю, все из-за этого чертова лифчика. Он слишком тесный, — фыркаю я, расстегивая застежку за спиной и вытаскивая бретельки через рукава рубашки.

— Хочешь знать, что я думаю? — я бросаю на нее вопросительный взгляд. — Это не тесный лифчик. И даже не изжога. Я думаю, это твоя тревожность. Тело говорит тебе замедлиться и побыть в спокойствии больше чем секунду.

Что? Я знаю, что стресс иногда может вызывать такие вещи, как кислотный рефлюкс, но я никогда не рассматривала такой вариант для себя.

— Возможно, — признаю я.

На ее лице мягкое и озабоченное выражение, но в комнате воцаряется тишина. Так тихо, что я слышу учащенное биение своего пульса.

Разве любой студент-медик не устает и не испытывает стресс? Это должно быть нормально. Даже обычно. Тот факт, что у меня случаются внезапные приступы изжоги, что я едва держу глаза открытыми по дороге домой из университета или что я заправляюсь энергетиками, чтобы работать за компьютером допоздна, — не так уж тревожно. Я просто трудоголик. Предана своей учебе и будущему.

Ки играет с трубочкой в стакане и избегает зрительного контакта. Она дает мне минутку подумать. Это то, что я всегда в ней обожала. Мы хорошо ладим в нашей дружбе, и она всегда оставляет мне пространство, чтобы собраться с мыслями.

И тут я осознаю, как сильно сжата моя челюсть. Как напряжены мои плечи. У меня болит спина, чувствуется напряжение между бровями, а громкий голос в голове никак не заткнется насчет того, как давно я не проверяла электронную почту.

Комната начинает кружиться, и сначала я думаю, что это землетрясение. Вместо этого я падаю вперед, и мое лицо приземляется прямо на столешницу кухонного островка.

Запах больницы ни с чем не спутаешь. Еще до того, как я соберусь с силами открыть глаза, я уже точно знаю, где нахожусь.

— С ней все в порядке. Сейчас просто отдыхает, — шепчет чей-то голос.

Я приоткрываю один глаз и вижу Кианну, стоящую лицом к окну в другом конце палаты. Рядом со мной равномерно пищит монитор жизненных показателей, но это не приглушает глубокую пульсирующую боль где-то на лице.

Когда я тянусь рукой, чтобы понять, откуда исходит боль, я шевелю одеялом, и это заставляет Ки резко обернуться ко мне.

— О! Ну, вообще-то, она очнулась! — она бросается к моей кровати, показывает имя на экране телефона, а затем снова прижимает его к уху.

Уоррен. Отлично.

— Можно мы тебе перезвоним? Да, я обещаю, — она кивает и нажимает кнопку завершения вызова.

Я ищу намек на панику в ее выражении лица, когда она пододвигает стул к больничной койке. Но даже когда она берет меня за руки и встречается со мной взглядом, она не выглядит слишком встревоженной. Возможно, немного раздраженной.

— Знаешь, им пришлось ставить капельницу в руку. Ты была так обезвожена, что им пришлось искать вену в другом месте.

Я смотрю вниз на свою руку, откуда идет боль от иглы. Я ведь ела и пила достаточно, разве нет?

— Я знаю этот взгляд. Ты сейчас начнешь со мной спорить, — она сжимает мою руку чуть крепче. — Ты умная, Би. Такая умная, что иногда меня это пугает. Но, мне кажется, в своей постоянной сосредоточенности на учебе ты забыла об одном — заботиться о себе.

Я потираю нос сбоку, будто он чешется, хотя на самом деле просто пытаюсь сдержать подступающие слезы.

— Дело не в том, что я собираюсь спорить. Я понимаю. Просто... — впервые за долгое время у меня нет слов. Я не знаю, как описать свои чувства в этот момент. Меня ошеломляет тот факт, что я угодила в больницу. Если бы я не была такой уставшей, возможно, могла бы мыслить ясно. Я снова кладу голову на ужасно тонкую подушку и закрываю глаза. — Ты права.

Большинство друзей стали бы подкалывать меня, чтобы я повторила эту фразу или записала ее для них, чтобы я никогда не забывала признать, что она права. Но Кианна не такая. Она просто обнимает меня свободной рукой за плечи и прижимает к себе для объятий.

Я выдыхаю давно сдерживаемый воздух ей в волосы и решаю перестать бороться со своими эмоциями. Слезы текут свободно и быстро. Признаюсь, это приятно — выпустить все наружу.

— Могу я кое-что предложить? — я шмыгаю носом и киваю. — Давай выбираться отсюда. Занятия закончились, ты выпустилась, а программы по всей стране все равно будут осаждать твой порог через несколько недель, предлагая место в ординатуре, — ее объятия становятся крепче, пока она пытается убедить меня, что то, на что, как я клялась, у меня нет времени, на самом деле — то, что я должна сделать: поехать домой. — Ты лучшая. И это не изменится, если ты поедешь домой и немного отдохнешь. Мне не нужно работать в эти выходные, — продолжает она. — Так что я поеду с тобой на пару дней. Это будет весело!

Она никогда не подводила меня, а в этот раз я загнала себя в угол, и не имею другого выбора, кроме как последовать ее здравому совету.

— Эти простыни колючие, — ною я и мы обе разражаемся смехом. Этот разговор слишком серьезный и эмоциональный, и мне нужно было как-то разрядить обстановку. Затем я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Хорошо, — шепчу я. — Я поеду.

— Ты не пропустишь. Увидишь большую висящую вывеску над скотопрогоном у дороги. Переверни камеру. Дай мне посмотреть, где ты, — говорит Уоррен, сидя на подлокотнике дивана в гостиной общего дома. Он подносит экран телефона ближе к лицу, пытаясь разглядеть получше.

Похоже, он разговаривает по FaceTime, и, судя по хихиканью и поп-музыке, доносящимся из динамика, к нему собираются прийти девушки. Великолепно.

— Сюда! Поворачивай сюда! — кричит он, вскакивая.

— Я знаю, где это, придурок. Я выросла здесь, по этой дороге, помнишь? — говорит женский голос в телефоне.

Выросла здесь? С кем это он разговаривает? Я продолжаю прислушиваться к его разговору, но не удосуживаюсь поднять взгляд от компьютера. Мне нужно внести слишком много данных в эту электронную таблицу, чтобы беспокоиться о том, какая у Уоррена девушка на очереди.

— Верно. Ты заезжала к маме с папой?

— Да. Они передали огромную буханку хлеба. Пахнет потрясающе, и я, кажется, уже откусила пару кусочков, — смеется она.

Плавный, чувственный, невероятный смех. Я улыбаюсь про себя, затем качаю головой из стороны в сторону, возвращая лицу обычное выражение. Хрустнув костяшками, я пытаюсь снова сосредоточиться на экране ноутбука, а не на том, кто говорит по телефону.

Сосредоточиться здесь трудно. Общий дом больше напоминает сумасшедший дом. Я, Уоррен, Трипп и Хестон — мы все живем здесь. Но и другие парни, которые работают на ранчо неполный день, тоже заходят довольно часто, иногда позавтракать или просто потусоваться. Не говоря уже о девушках, которых Уоррен и Трипп постоянно приводят.

Я мог бы сказать им, чтобы перестали приводить девушек. Они бы уважали это, если бы я установил такое правило. Раздражает, когда по коридору разбросаны предметы женской одежды или когда мне приходится стучать в их двери, чтобы вытащить их задницы на работу, вместо того чтобы валяться в постели с голой девчонкой все утро.

Но в целом все не так уж плохо. Особенно с Триппом: он обычно выгоняет их еще до того, как они заснут. В конце концов, дружеская часть меня рада видеть, что они хорошо проводят время.

Я не чувствовал с кем-либо достаточной связи, чтобы привести их домой... ну, почти никогда. За эти годы у меня было много случайных связей, но со строгими правилами и никогда здесь, на ранчо, где я живу.

Однако я не настолько завидую своим друзьям, чтобы мешать им.

— Мы будем через минуту, я вижу огни сарая впереди! Отключаемся, пока! — раздается в телефоне другой женский голос.

Я слышу сигнал окончания FaceTime и, вопреки здравому смыслу, решаю немного порасспрашивать.

— Большие планы? — усмехаюсь я, зная, что у него всегда большие планы.

— Насчет этого... — Уоррен проводит рукой по своим темно-русым, почти каштановым волосам и бросает на меня взгляд, который он всегда использует, когда собирается просить прощения, а не разрешения. Мои глаза сужаются.

Он переводит взгляд с меня на входную дверь и обратно.

— Моя сестра и ее подруга прилетели в город и планируют остаться.

— Окей? — спрашиваю я с сомнением.

— Здесь.

— Здесь, в смысле в Вестридже?

— Здесь, в смысле... — он прочищает горло. — В общем доме.

— Э-э…

— Это не проблема. Моя сестра действительно замечательная, а у родителей сейчас дом немного обветшал. Я сказал ей, что она может остановиться здесь. Я не знал о том, что подруга приедет, до прошлой ночи. Я подумал, что они могли бы просто переночевать на чердаке, верно? Может, даже немного помогут здесь по хозяйству.

— Ага, — бесстрастно говорю я. Он не может быть серьезным. — И как долго?

— Ее подруга только на выходные. Но я попытаюсь уговорить Блайт остаться подольше. Может, хотя бы до окончания Рождества, — признается он.

— Ты хочешь, чтобы твоя сестра жила в общем доме месяц?

— Ну… да, — смеется он. — Теперь, когда я произнес это вслух, это кажется немного безумным.

Мне не нравится эта идея. Но могу поспорить на деньги, что она соберет чемоданы, как только поспит здесь больше пары ночей. Сомневаюсь, что ей понравится просыпаться в 5 утра, когда мы будем натягивать сапоги и выходить за дверь.

У меня больше нет времени думать об этом или говорить с Уорреном, потому что снаружи хрустит гравий, возвещая о прибытии машины.

Трипп высовывает голову из-за угла. В руке у него бутылка пива, а кепка надета задом наперед.

— Кто там?

— Любительницы ковбоев, — ворчит Хестон, направляясь по коридору в гостиную. При полном параде: в черной фетровой ковбойской шляпе и во всем остальном.

— Они не любительницы ковбоев, — поправляет его Уоррен.

Трипп присвистывает, когда Хестон проходит мимо него.

— Ну ни хрена себе! Хести сегодня выходит в свет, парни!

Сапоги Хестона громко стучат по паркету, пока он идет к холодильнику за пивом. Он достает бутылку, прижимает горлышко к краю стойки, ударяет кулаком сверху, сбивая крышку, и делает долгий глоток.

— О да, — Уоррен чокается с Хестоном бутылками, а затем допивает остатки. — Это будет здорово. Гейдж, ты ведь ставишь первый раунд в баре?

— Я не иду, — говорю я, возвращаясь к своему компьютеру.

Как обычно, Хестон полностью игнорирует галерку и плюхается на барный стул у островка.

Входная дверь распахивается, и врывается девушка с черными, как вороново крыло волосами. Ее ярко-красные губы растягиваются в улыбке.

— Мы добрались! — она подпрыгивает к Уоррену и звонко чмокает его в щеку. Они совершенно не похожи, и я смею предположить, что это не его сестра. Он улыбается и по-дружески обнимает ее в ответ.

Затем в дверях раздаются другие, более мягкие шаги, и я поворачиваюсь посмотреть.

А это точно Блайт Фэрроу. Я бы узнал эти темно-русые волосы и золотистую кожу где угодно. Такая же, как у ее брата.

— Привет, — говорит голос, который я узнал по недавнему телефонному разговору. Она едва приподнимает руку чуть выше пояса в коротком взмахе.

Она значительно ниже первой девушки, и не такая жизнерадостная. Уоррен подходит к ней и поднимает на руки.

— Ты меня... душишь, — кряхтит она.

— Ты не пожалеешь об этом, сестренка, — говорит он, опуская ее обратно на пол. Он держит ее на расстоянии вытянутой руки, будто проверяя, не ранена ли она или что-то в этом роде. — Я так рад, что ты в порядке и что ты здесь.

Она была ранена? Мне она кажется нормальной. Во всех смыслах.

— Похоже, вы собираетесь куда-то идти, — предполагает она.

Она улыбается, и на каждой щеке появляются глубокие ямочки. Они чертовски милые.

— Мы идем вместе, — отвечает он, потирая руки с дьявольской ухмылкой.

— Не уверена, что это хорошая идея, — говорит ее подруга.

— О, тише, Кианна. Я же говорила тебе. Со мной все в порядке. Я думала, ты хотела, чтобы я немного развлеклась?

— Последние несколько дней были долгими, — говорит девушка, которую, судя по всему, зовут Кианна.

— Я вздремнула в самолете. И меня уже тошнит от бесконечной воды, которую ты вливала мне в глотку, — парирует Блайт.

— Леди, — мурлычет Трипп, входя в комнату. Он раскидывает руки в стороны. — У меня такое предчувствие, что мы...

Он не успевает закончить предложение. Я бросаю с дивана подушку, которая прилетает прямо ему в лицо.

— Заткнись, Трипп.

— Я всего лишь хотел сказать, — он кидает подушку обратно в меня и потирает челюсть. — У меня предчувствие, что мы сегодня отлично и культурно проведем время.

— Ага, — говорю я.

— Это моя сестра, Блайт, и ее подруга, Кианна, — неуверенно объявляет Уоррен. Он смотрит на меня, и я просто качаю головой. Идея быть хозяином уже не кажется мне такой раздражающей, как несколько минут назад. — Девушки, это ребята, с которыми я работаю: Гейдж, Хестон и Трипп.

Я встаю и засовываю руки в карманы, потому что слишком нервничаю, чтобы знать, что с ними делать, и киваю в их сторону.

Они обе улыбаются. Кажется. Я не отрывал взгляда от одной из них достаточно долго, чтобы заметить, что делает другая.

— Мне нужно кое-куда заехать. Ты со мной? — говорит Хестон Триппу и направляется к двери.

— Ага, подожди, — Трипп бросает свою бутылку из-под пива в мусорку и бежит за ним. Прежде чем выйти за дверь, он оборачивается, снимает шляпу и подмигивает девушкам. — Приятно познакомиться, леди.

Смех, вырывающийся изо рта Кианны, просто истерический.

— Он правда думает, что он крутой, да?

— Ты даже не представляешь насколько, — говорим мы с Уорреном одновременно.

— Ну что, идем? — Кианна смотрит на Блайт.

— Почему бы и нет. Ты же читала мне лекции всю дорогу о том, что надо веселиться, помнишь? Не вздумай струсить сейчас.

Они обе визжат и прыгают вверх-вниз.

— Уоррен, можешь забрать остальные сумки? Там еще несколько в арендованной машине. Я приму самый быстрый душ в мире, а потом буду собираться! Би, выбери мне наряд!

Уоррен кивает, разворачивается на каблуках и выходит к машине за сумками. Кианна открывает несколько дверей в коридоре, прежде чем находит гостевую ванную. Проходит всего секунда после того, как она заходит и закрывает дверь — и уже слышно, как в душе начинает литься вода.

Теперь мы с Блайт остались одни. Я смотрю на свой телефон, чтобы проверить время без какой-либо причины. Пытаюсь вести себя непринужденно, будто занят чем-то.

— Мне нравится твоя борода.

Ее сексуальный голос, обращенный ко мне, заставляет меня вздрогнуть, и телефон падает на пол.

Черт.

Я наклоняюсь, чтобы быстро поднять его, и стираю с лица нервное выражение, прежде чем снова выпрямиться. Одной рукой я приподнимаю шляпу, а другой провожу по волосам.

— Спасибо, — я стою с приоткрытым ртом, как идиот, и не смотрю на нее.

Раньше я умел нормально разговаривать с симпатичными девушками, честное слово.

— Пожалуйста.

Она прислоняется бедром к кухонному островку и тихо, смущенно смеется. Этот смех заставляет меня закрыть глаза.

— Я бы хотел, чтобы ты этого не делала, — вырывается у меня вслух. Случайно. Где же мой фильтр между мозгом и ртом, когда он так нужен?

— Чего не делала? — спрашивает она, склоняя голову набок, будто понятия не имеет о том эффекте, который сейчас на меня оказывает.

Не смейся так. Это заставляет меня хотеть заглушить этот звук своим ртом.

— Ничего. Неважно, — качаю я головой. — Я Гейдж, — обычно я не такой формальный, но не знаю, что еще делать, кроме как представиться и протянуть ей руку.

Ее ладонь скользит в мою, и я сжимаю ее.

Я слышал, как люди говорят об электрическом разряде, о токе, который бьет тебя, когда впервые прикасаешься к кому-то. К кому-то, кто тебя заинтересовал. К кому-то, к кому у тебя возникло новое и неожиданное влечение.

Должно быть, они врали. То, что чувствую я, — это не удар током. Это скорее притяжение. Будто если я уберу руку, ее рука просто вернется обратно. Будто моя рука хочет продолжать касаться ее. Будто я что-то открыл.

Но она убирает руку от моей и прижимает к груди, теребя шнурок на своей толстовке.

— Блайт, — она произносит свое имя так, будто оно уже не засело у меня в голове.

Я киваю, сглатываю и смотрю на свою руку, которая пульсирует от прикосновения к ней.

Голос в моей голове, спрашивающий, как скоро я смогу снова прикоснуться к ней, — идиот.

— Ты идешь? ¹ — спрашивает она невинно. Я резко поднимаю взгляд на нее и расширяю глаза. — В бар, — уточняет она с понимающей усмешкой.

Ах да. Она не гадает, кончил ли я в штаны от чертова рукопожатия.

— Я не планировал, — говорю я. Хотя сейчас, возможно, я пересмотрю свое решение. — Похоже, твоя подруга волновалась за тебя. Ты уверена, что тебе можно идти?

Я не знаю, откуда взялась эта внезапная забота о ней, но мне интересно, почему Уоррен упомянул, что рад, что она в порядке. И почему ее подруга сомневалась, стоит ли ей идти в бар.

— О. Я в полном порядке, — она машет рукой перед лицом. — Не о чем беспокоиться.

Я не верю в это. Тут что-то большее. Я знаю ее всего несколько минут, но у меня такое чувство, что она не из тех, кто раскроется, как книга, и выложит все свои секреты.

Это делает нас похожими.

— Тебе обязательно нужно пойти, — говорит она.

С удовольствием.

Но пожалуйста. Ради всего святого, перестань говорить «пойти». Если она скажет это еще раз, мне придется идти принимать ледяную ванну. Я не помню, чтобы когда-либо так смущался из-за девушки. Я просто устал. Должно быть, в этом все дело.

— В бар, Гейдж, — ее улыбка хитрая и понимающая. О, она хороша. — В любом случае, — продолжает она, когда я не могу заставить себя ничего сказать из страха, что она сделает еще один двусмысленный намек, и я самовозгорюсь. — Ты здесь главный босс, да?

— Кто тебе это сказал? — спрашиваю я требовательно.

Она слегка отшатывается от моей оборонительной реакции. Черт.

— Никто, — теперь она говорит мягко. — Судя по тому, что рассказывал Уоррен, я просто предположила, что ты управляющий.

Большинство людей здесь знают: не стоит задавать мне конкретные вопросы. Я привык, что они просто говорят со мной о погоде или простых вещах.

— Прости. Нет. Я не босс. То есть... вроде того? Это сложно. Я вроде как главный, но я не... — я запинаюсь и пытаюсь подобрать нужные слова.

Выражение ее лица становится более сочувствующим. Будто она видит мою борьбу.

— Тебе не обязательно объяснять, — говорит она.

Я смотрю на нее. Она, вероятно, понятия не имеет, но никто и никогда раньше не говорил мне этого в подобной ситуации. Люди, которые не общаются со мной регулярно, всегда пытаются надавить на нужные кнопки. Выудить побольше информации. Ждут какой-то долгой, замысловатой истории или причины. Все это слишком личное.

Ощущается по-другому, когда кто-то, кого я только что встретил, сразу говорит, что мне не нужно оправдываться. Она так быстро поняла, что это то, о чем я не хочу говорить.

Странное спокойствие накрывает меня волной. Одно простое, маленькое предложение — и я расслаблен больше, чем когда-либо за долгое время.

Я склоняю голову набок и прищуриваюсь, изучая ее.

— Как насчет выпивки вместо этого? — предлагает она оживленно.

Не отвечая, я иду к холодильнику и открываю его. Это старый винтажный холодильник с блестящей серебряной ручкой и корпусом оливкового цвета. Он был здесь, когда я впервые въехал, и отлично охлаждает пиво, так что мы так и не решились заменить его на что-то новое.

— У нас есть бутылочное пиво. Пиво в банках. И... пара больших банок, — усмехаюсь я. Выбор, наверное, не слишком большой.

— Я всегда ненавидела большие банки, — она морщит нос.

— О да?

— Пиво не остается холодным. К тому времени, как я выпью половину, оно уже теплое, понимаешь?

— Логично. Или, может, ты просто пьешь слишком медленно, — усмехаюсь я.

— Справедливо, — говорит она, и снова слышен ее смех и эти ямочки.

Пусть это прекратится.

Я поворачиваюсь к открытому холодильнику, поправляю себя ниже пояса, достаю пару бутылок и срываю с них крышки. Она берет у меня одну и наши пальцы соприкасаются.

Здесь холодно? Потому что я почти уверен, что ее только что пробрала дрожь.

— Полотенца на полу пахнут так, будто они из раздевалки хоккейной команды! — кричит Кианна из ванной. — Мне нужно чистое!

Я делаю большой шаг назад, когда Уоррен врывается в дверь с их сумками.

— Ребята? Может, кто-нибудь поможет мне?! — снова кричит Кианна.

Блайт обхватывает холодную бутылку пива своими тонкими длинными пальцами и подносит ее к губам. Мне нужно отвести взгляд, пока Уоррен не заметил, что я пялюсь.

— Там есть чистые полотенца в сушилке. Я принесу ей, — говорю я.

Я исчезаю в коридоре и отвлекаю себя, роясь в чистом белье в поисках полотенца.

Есть ли в моей голове какой-то переключатель, который я мог бы нажать, чтобы эти «сердечки» не появлялись в моих глазах, пока она здесь?

Неважно, насколько она красива или как затягивающе было коснуться ее даже на несколько мгновений. Она — сестра моего лучшего друга. И я не могу влюбиться в девушку, которую встретил меньше десяти минут назад, верно?

Возможность уместить всю мою одежду в один чемодан казалась разумным решением для путешествия. Но сейчас, когда я смотрю на жалкий ассортимент растянутых футболок, леггинсов, пары джинсов и нескольких толстовок? Жаль, что я не запихнула побольше вещей, которые не были бы такими «комфортными».

Я не ожидала, что пойду куда-то в первую же ночь здесь, и уж точно не планировала, что мне понадобится милое платье или два. Не то чтобы я пыталась на кого-то произвести впечатление.

Мне определенно все равно, какой наряд заставил бы Гейджа пускать слюни.

Раньше, когда я чаще приезжала домой, я останавливалась у мамы с папой. В их маленьком трейлере не было ни особой приватности, ни места, но я привыкла к этому ведь выросла там. И все же я рада, что Уоррен пригласил меня пожить здесь, в общем доме.

Раз уж я иду в бар со всеми, даже хорошо, что мне не придется в полтретьего ночи карабкаться по ступенькам крыльца родительского трейлера.

Уоррен уже упоминал, что хочет, чтобы я осталась на Рождество и до конца года. Посмотрим, как долго я продержусь, но прямо сейчас решение расслабиться этим вечером кажется отличным. Будь я в своей квартире в Балтиморе, я бы уже четвертый час подряд изводила себя работой.

Если подумать, может, я все же достану ноутбук на несколько минут, пока не начала собираться.

— О, нет, не надо, — предупреждает Ки с порога чердака.

Весь верхний этаж общего дома — это открытая комната с несколькими кроватями. Там также есть пара диванов, огромные кресла и огромный телевизор. Почти как вторая гостиная наверху. Помню, Уоррен рассказывал об этом ещё до того, как они отремонтировали нижний этаж и сделали четыре отдельные спальни. Раньше все парни жили здесь. Интересно, какая кровать принадлежала Гейджу?

Я резко поворачиваю голову в ее сторону.

— Что? Я ничего не делаю, — говорю я, стараясь небрежно засунуть ноутбук обратно в сумку, будто и не собиралась его включать и подключаться к вай-фаю.

— Ты ужасная лгунья.

— Ладно. Но мне нечего надеть, и, похоже, Уоррен не очень-то торопится. У меня полно времени, чтобы…

— Би, посмотри на меня, — она хватает меня за плечи и разворачивает лицом к себе. — Никакой работы. И уведомления на телефоне тоже отключи. Тебе это пойдет на пользу, если будешь придерживаться плана. Только отдых. Никакой работы. Договорились?

— Договорились, — я сцепляю свой мизинец с ее и мы поднимаем руки к лицу. Касаемся губами больших пальцев, а свободными руками хлопаем друг друга над головами. Глупое тайное рукопожатие, но мы всегда используем его, когда даем друг другу обещания — большие или маленькие.

— А теперь, — она скидывает полотенце и взбивает свои блестящие влажные волосы. Она никогда не стеснялась, и это заставляет меня громко смеяться. — Что касается наряда...

— Я взяла вот это, — я показываю пару джинсов, которые не носила много лет. Я даже не уверена, почему они у меня еще остались. Я уже совсем не того размера, что была, когда поступала в колледж восемь лет назад.

Натянуть их, застегнуть пуговицу и молнию — это борьба не на жизнь, а на смерть. Но когда я поднимаю руки и поворачиваюсь кругом, Ки ахает и визжит, как маленькая девочка.

— Святое дерьмо. Они чертовски сексуальны. Они как будто нарисованы аэрографом!

Я смотрю вниз и вижу, что они определенно обтягивают. Они мало что оставляют воображению. Облегают изгибы моих бедер и попы.

— Надень это.

Она протягивает мне укороченный топ, и я снимаю толстовку, чтобы надеть его.

— Мне, наверное, лучше остаться дома. Ни один человек не будет со мной разговаривать или смотреть на меня, если ты заявишься в таком виде.

Я в шутку шлепаю ее по руке и закатываю глаза.

— Я не замерзну насмерть? На улице не так уж холодно, но погода не совсем для топа, — говорю я.

— Во-первых, ты забыла, что в барах чертовски жарко? Во-вторых, неважно, какое время года. Когда идешь куда-то, надеваешь то, что хочешь. Может, и продрогнешь по дороге к такси, но выглядеть будешь на миллион долларов, — смеется она.

Она достает нежно-голубое платье — греховно короткое и струящееся, с рукавами-воланами, ниспадающими на плечи. Надев платье, она кружится по комнате.

Прежде чем начать рыться в ее косметичке и делать прическу, я подключаю свой телефон к колонке с Bluetooth, которую захватила как раз для такого случая. Она усмехается, слыша первую песню. Мы танцуем и порхаем по комнате, как будто у нас нет ни единой заботы в мире.

Ожидание чего-то веселого — это совсем другое, чем страх перед дедлайном. На этот раз естественный румянец на моих щеках от волнения, а не от тревоги. Моя улыбка кажется более легкой и искренней. Менее вымученной.

Я правильно сделала, что приехала сюда, и так благодарна Ки за то, что она увязалась со мной, а Уоррену — за то, что настоял на этом. Не все в моей жизни идеально. Но у меня есть люди, которые любят и заботятся обо мне — это очевидно.

Я никогда не воспринимала это как должное. В конце концов, все бесчисленные часы, которые я посвящаю построению успешной карьеры, — ради моей семьи. Я люблю их больше, чем собственное счастье и здоровье. Мне нужно добиться огромного успеха как врачу и заработать достаточно, чтобы отправить родителей на пенсию, вытащить их из трейлерного парка и позволить им наслаждаться остатком жизни в комфорте и безопасности. Перестать сдерживать Уоррена. Дать ему достаточно денег, чтобы он мог осуществить любую безумную мечту, за которой раньше не мог погнаться. У меня есть подозрение, что работа здесь, на ранчо — это не то.

Но сейчас, в этот момент, я забываю обо всей этой ответственности, навязанной самой себе. Я собираюсь жить и принимать решения только для себя — хотя бы на этот раз.

Я улыбаюсь про себя, глядя в зеркало, когда вдеваю серьги. Мое отражение улыбается, потому что я рада провести вечер с лучшей подругой и братом. И уж точно не из-за угрюмого ковбоя внизу, который чуть не отправил меня в реанимацию, когда коснулся моей руки. Совсем нет.

— Сотри эту хмурую мину со своего уродливого лица, — дразнит Уоррен Гейджа. Он обвивает руками шею Гейджа и трется костяшками пальцев о его макушку.

Его лицо какое угодно, только не уродливое. Но я не смею произносить это вслух.

Я смеюсь над тем, как они подкалывают друг друга. Я здесь и дня не провела, а уже вижу, насколько они близки. Одна из редчайших вещей в жизни — это дружба. Настоящее товарищество. Я чувствую, что они доверяют и уважают друг друга. Они бы не издевались так друг над другом, если бы это было не так.

— Я согласился пойти, потому что... — Гейдж засовывает руку в карман и выглядит так, будто не уверен, к чему он вел в этом предложении.

— Потому что ты любишь меня и тебе просто мало времени, которое мы проводим вместе, живя и работая рядом. Мы-то знаем, — предполагает Уоррен.

— Просто заткнись и садись в машину, — огрызается Гейдж, качая головой.

— И как мы вообще поместимся? — спрашиваю я.

Мы вчетвером — Уоррен, Кианна, Гейдж и я — смотрим на пикап с одной кабиной, припаркованный на подъездной дорожке рядом с общим домом. Он выглядит великолепно. Похоже, его недавно перекрасили, возможно, поставили новые шины и сделали безупречную химчистку. Но внутри только одно длинное сиденье, и, судя по всему, нам всем придется втиснуться туда, чтобы поехать в бар.

— Мой грузовик в ремонте, а та маленькая арендованная машина, на которой вы приехали, практически двухместная. Грузовик Гейджа — наш единственный вариант, — говорит Уоррен.

Кианна вздрагивает, но, к удивлению, ловит связку ключей, брошенную в ее сторону.

— Ты за рулем. Остальные из нас уже выпили, — командует Гейдж Ки.

Она пожимает плечами, идет прямо к водительской двери и запрыгивает внутрь. Уоррен и Гейдж следуют за ней; Уоррен первым садится на пассажирское сиденье. Я вижу, как он сдвигается к середине. Он щелкает по висящему на зеркале заднего вида ароматизатору в виде елочки и кричит:

— Ты идешь или как, сестренка?

Я нерешительно подхожу к пассажирской двери и заглядываю внутрь. Я никогда не была сильна в тетрисе, и чертовски уверена, что не вижу никакого способа, как я втиснусь в кабину этого грузовика. Там нет ни дюйма свободного места.

В поле моего зрения появляется протянутая рука. Большая и сильная, она принадлежит горе мускулов на краю сиденья. Я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ним глазами, и он одаривает меня усмешкой.

— Я не кусаюсь, — говорит он.

— Почему-то я в этом сильно сомневаюсь.

— Ты меня даже не знаешь.

— Именно! Я не собираюсь сидеть у тебя на коленях. Я только сегодня с тобой познакомилась!

Грузовик заводится, клубок выхлопных газов наполняет воздух. Музыка гремит из динамиков, и это подталкивает меня отбросить сомнения и взять его за руку. К черту.

Хотела бы я сказать, что была готова к тому, как его теплая, немного грубая рука полностью обхватила мою. Мы касались друг друга и раньше, но это было уже настоящее держание за руки.

Кто я, подросток?

Что в этом парне такого, что сводит меня с ума?

То ли секс сочится из его пор, то ли у меня слишком долго не было мужчины и мне просто нужно с кем-нибудь переспать. Может, и то и другое.

Кабина грузовика выше, чем я привыкла, поэтому я ставлю ногу на подножку. Хватка Гейджа на моей руке усиливается — и в следующий миг я уже взлетаю к нему, будто пушинка.

Мое приземление оказалось на удивление грациозным. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы идеально устроить мою пятую точку на своем правом бедре. Он обхватил меня за талию только для того, чтобы я не упала назад в дверь. Я в этом уверена.

Теперь мне просто нужно затаить дыхание и оставаться совершенно неподвижной все 15 минут, что мы едем до единственного бара в городе.

Мне трудно дышать, поэтому я тянусь к двери, чтобы опустить окно. Где эта чертова кнопка?

— Старый грузовик. Здесь не автоматические стеклоподъемники, — шепчет глубокий голос позади меня.

Хотелось бы, чтобы он использовал свой обычный голос. Ему обязательно было наклоняться и шептать мне на ухо?

Если бы я могла унять вставшие дыбом волоски на руке, и дрожь, пробегающую по позвоночнику, я бы это сделала. Но это бесполезно: дрожь проходит через все мое тело, и он усмехается.

Усмехается.

— Ты в порядке? — спрашивает Уоррен рядом с нами.

— Ага! — отвечаю я чуть слишком пронзительно.

Он кивает и улыбается мне, затем делает музыку громче. Кажется, они с Кианной отлично проводят время в собственном маленьком пузыре на своей стороне грузовика — просто отрываются под музыку и орут слова какой-то вызывающей головную боль песни, которую он включил.

Я смотрю вниз на свое запястье, чувствуя, как что-то обхватило его. Это рука Гейджа поднимает ее к лунному свету, струящемуся в окно.

Мы смотрим на нее мгновение, а затем я поворачиваю лицо к нему. Его бровь удивленно приподнимается.

— Ожог, — объясняю я.

Белый участок кожи, примерно с линейку шириной, тянется по половине моего предплечья. Ему уже много десятилетий, и я так к нему привыкла, что почти не замечаю и не думаю о нем. Не хотелось бы сейчас вдаваться в подробности. Не с Уорреном, сидящим рядом с нами.

К счастью, он не задает никаких вопросов. Его большой палец проводит по всей длине шрама. Прикосновение такое легкое и осторожное, что я едва его чувствую. Как легкий ветерок.

Желание отстраниться сильное. Но я этого не делаю. Это слишком приятно.

Он сам разрывает контакт и позволяет мне снова опустить руку на колени. Внезапно я чувствую, что он становится более жестким и напряженным подо мной.

Если бы я была смелее, я бы положила руку ему на колено. Успокоила бы наши нервы. Может, немного откинулась бы на него. Бросила бы на него шаловливый взгляд через плечо. Призналась бы, каким красивым и привлекательным я его нахожу.

Но я не смелая. По крайней мере, не настолько.

Мне не стоит трогать лучшего друга моего брата. Это похоже на верный путь к катастрофе.

Уоррен отличный парень, так что меня не должно удивлять, что его сестра такая же классная. Я еще мало о ней знаю, и странно это признавать, но я хочу узнать больше. За эти годы я слышал о ней бесконечные рассказы.

«Моя сестра — лучшая».

«Блайт только что поступила в Медицинскую школу Джонса Хопкинса. Она такая умная».

«Посмотри на плейлист, который мне прислала сестра, она меня убивает».

«Сестра прислала мне новую шляпу, которую я хотел. Круто, правда?»

Мне казалось, что я наполовину знал ее еще до того, как она здесь появилась. Единственное, о чем Уоррен так удобно умолчал во всех своих рассказах — это то, насколько она чертовски милая. Она даже больше, чем милая, она... просто сногсшибательная.

Конечно, я заметил, какие у нее густые и сладко пахнущие волосы. И ямочки, и легкие веснушки, и этот носик-кнопкой. Но именно ее голос чуть не сбил меня с ног. Когда она засмеялась, клянусь, мое сердце остановилось. В нем была хрипотца — такой звук, который может тебя загипнотизировать. Успокаивающий, но чувственный. И я ловил каждое чертово слово, слетавшее с ее губ, как влюбленный щенок.

Я жалок.

Похотлив и жалок.

— У тебя нет подхода, — говорит Трипп рядом со мной.

— Прости?

— Вон та девушка в фиолетовой рубашке, — он указывает бутылкой пива в сторону бара. Наш высокий столик находится в глубине, на другой стороне танцпола. Я замечаю ту, о ком он говорит, и она подмигивает и машет рукой. Господи боже. — Она строит тебе глазки уже добрых пять минут.

— Я не заметил, — честно говорю я.

— Очевидно, — фыркает он. — Ты бы не знал, что делать с женщиной, которая тебя хочет, даже если бы это было написано в инструкции, которую ты носишь в заднем кармане, старый ворчун.

— Знал бы. И какого черта ты об этом знаешь?

— Ну так давай посмотрим, — усмехается он и протягивает руки, ожидая, что я как-то себя проявлю. Он знает, что я не стану играть в его маленькую игру. Меня не интересует та девушка. Я не пойду её клеить и брать номер, просто чтобы доказать, что могу. — Твой член отвалится, если ты будешь продолжать игнорировать каждую девушку, которая на тебя облизывается.

— Ч-что? — смех, который весь вечер звучал у меня в голове, раздается позади нас.

— Гейдж боится девушек, — бесстрастно произносит Трипп, делая долгий глоток пива.

Блайт проскальзывает между нами и смотрит на воду передо мной.

— Ну? — улыбается она. Неоновые огни пляшут на светлых прядях ее волос и на щеках. — Боишься?

Ответ — нет, я не боюсь женщин. Я просто гораздо более сдержан в своих интрижках. Трипп ведет себя так, будто дают какой-то приз за то, чтобы увести девушку на ночь домой. Не мой стиль.

Но сейчас? Да. Чертовски да. Эта женщина рядом со мной, почти прижавшаяся к моей руке, пугает меня до смерти. Она мне уже слишком сильно нравится, а я с ней почти и не говорил.

Я несколько раз переминаюсь с ноги на ногу и скрещиваю руки перед собой, облокачиваясь на стол.

— Абсолютно нет, — говорю я.

— Уверен? — она приподнимает бровь.

— Полностью, — добавляю я, несколько раз кивая.

— О боже... мой! Ты врешь, — взвизгивает она.

— Нет, не вру, — фыркаю я.

— Врешь, — вставляет Трипп.

К этому моменту я могу только надеяться, что она не замечает капли пота у меня на лбу. Я вытираю их тыльной стороной ладони и понимаю, что это, наверное, было самой глупой вещью на свете. Теперь я выгляжу нервным.

Она заставляет меня нервничать.

Она хватает мой стакан с водой и делает несколько глотков. Крошечная капля срывается с уголка ее рта и скатывается по подбородку. Что бы я отдал, чтобы слизнуть ее. Вместо этого я вытираю каплю большим пальцем — и мгновенно жалею об этом.

Она замирает, а я отдергиваю руку слишком быстро. Теперь еще и дрожь? Ну ёлки.

По крайней мере, это заставляет ее улыбнуться.

— Так тренируйся, — предлагает она.

— А? — спрашиваю я.

— Тренируйся! На мне.

— Ни за что на свете. И мне не нужна тренировка. Потому что я не боюсь девушек, — качаю головой и усмехаюсь.

— О, да ладно тебе, большой ребенок! — она сияет и напрашивается на неприятности, хочет, чтобы я тренировался на ней. Что бы она ни имела ввиду, поверь — моя версия намного грязнее.

— Ага, — Трипп наслаждается этим слишком сильно, и мне хочется ударить его по яйцам. — Тренируйся на Блайт, Гейдж, — он поворачивается к нам полностью, чтобы уделить этому безобразию все свое внимание. Медленная ухмылка, поднимающая уголок его рта, выглядит откровенно дьявольской.

— Я не пользуюсь дешевыми подкатами, — говорю я им.

— Очевидно, — шутит Блайт.

— И ты навеселе.

— Ну и что? — ее глаза светятся предвкушением, будто она не может дождаться, чтобы увидеть, как я выставлю себя дураком, пытаясь к ней клеиться. В смысле, понарошку.

Я потираю короткую щетину на челюсти и осматриваю бар. Обычно здесь довольно спокойно, но с окончанием сбора урожая и началом медленного сельскохозяйственного сезона для местных, бар забит под завязку.

— Ну, предложить купить тебе выпить сразу не вариант, раз у тебя и так уже достаточно.

— Хорошо, — подбадривает она меня, приподнимая брови и делая шаг ближе.

— И я, наверное, заметил бы, что ты здесь с друзьями. Но предпочел бы поговорить с тобой без лишних ушей, — мой голос становится ниже, и я наклоняюсь к ней. — Не хочу заставлять тебя чувствовать дискомфорт, отвлекая от друзей только для того, чтобы поговорить с незнакомцем наедине. Вместо этого я бы пригласил тебя на танец. Только когда заиграет медляк. Чтобы я мог сосредоточиться на твоих глазах, задать несколько вопросов и запомнить ответы. Изучить твои реакции. Ломать голову над тем, как заставить тебя улыбнуться снова, потому что это самая пленительная улыбка, которую я когда-либо видел. И это был бы идеальный предлог, чтобы подержать тебя в руках.

Ее губы приоткрываются, но в остальном она стоит как статуя, слушая меня. Я наклоняюсь еще ближе, почти касаясь губами ее уха.

— Было бы трудно все это время смотреть на твои идеальные губы и не поцеловать их, но я бы сдержался.

Ее дыхание перехватывает; она делает глубокий вдох и замирает.

— Когда песня закончится, я бы подождал, чтобы увидеть, что ты сделаешь. Может, ты убежишь от меня обратно к друзьям. А может, задержишься в моих объятиях на секунду, надеясь, что я попрошу еще один танец или твой номер. Что бы ты сделала, а?

Я отстраняюсь. Едва-едва. Достаточно, чтобы увидеть ее реакцию и подождать ответа. Ее взгляд мечется между моим ртом и глазами. Сзади нее раздается покашливание.

— Эм, ребята?

Блайт резко отстраняется и нервно смеется.

— Неплохо, — признает она и хлопает меня по руке. Ее рука замирает прямо на моем бицепсе и глаза устремляются туда, где она ко мне прикасается. Она проводит пальцами по татуировке, виднеющейся из-под рукава моей рубашки. — Что бы я сделала?

Я киваю, ожидая ее ответа.

— Я бы, наверное, расстегнула твой ремень, — говорит она.

Вот дерьмо.

Ее рука скользит вниз, пока не сжимает верхнюю часть моей пряжки. Невыносимо медленно она расстегивает ремень и вытягивает его примерно наполовину. Я поднимаю взгляд и вижу Триппа с отвисшей челюстью.

Я умер и попал в рай, или это действительно происходит прямо сейчас?

Мне нужно срочно переключить мысли на что угодно, чтобы мой член успокоился — например, на тот раз, когда я весь перепачкался последом, помогая корове во время отела. Мы же, черт возьми, в общественном месте, а она буквально снимает с меня ремень. По крайней мере, здесь темно.

Она обхватывает меня руками за талию, заводит их за спину, продевает ремень обратно и снова застегивает его спереди.

А?

Она встает на цыпочки, чтобы приблизить свое лицо к моему.

— Ты пропустил одну шлевку сзади, — шепчет она и дважды шлепает меня по заднице.

Как ни в чем не бывало, она хватает свой напиток и уходит.

Если бы я мог обернуться и посмотреть, как она уходит, я бы это сделал. Но я застыл на месте.

Я смотрю вниз на свой ремень, где только что были ее руки. Потом снова вверх, оглядываясь, чтобы узнать, сколько людей это видели. Если когда-либо был момент, когда я одновременно был так возбужден и ошеломлен, я его не припомню.

— Чувак, — наконец говорит Трипп. — Что это, черт возьми, было?

Поверь мне, я бы и сам хотел это знать.

Флиртовать с Гейджем безобидно, верно?

Я имею в виду, он же просто подкалывал меня всей этой историей про приглашение на танец. Это была просто глупая маленькая игра. Но почему-то казалось, что он был честен. Будто те вещи, о которых он говорил, что сделал бы... были настоящими, и он действительно хотел бы их сделать. Со мной. И, похоже, он уже думал об этом.

Может, он и играл в игру, но он тоже флиртовал. Кажется. Вот и я ответила тем же.

Мне понравилось выражение его лица, когда я потянулась к его ремню.

Посмеиваясь про себя, я распахиваю дверь в туалет. Мне нужно было как-то разрядить обстановку. Когда мы шли к машине сегодня вечером, я откровенно пялилась на его задницу. Она такая классная. Но я заметила, что он пропустил одну шлевку, и мне не терпелось подколоть его за это.

Оказалось, подвернулся идеальный момент. Да еще и прямо посреди бара. Жаль, что я не достала телефон и не сфотографировала, каким ошеломленным он был. Если я не ошибаюсь, ширинка его джинсов тоже подозрительно натянулась. Ему понравилось?

Мысль о том, что Гейдж мной заинтересовался, кажется слишком хорошей, чтобы быть правдой. Вот я — взяла небольшой перерыв, чтобы повеселиться и расслабиться. Идеальная ситуация для горячей интрижки.

Какова вероятность, что в первую же ночь я встречу невероятно высокого, мужественного, забавного и милого, хоть и угрюмого, мужчину с божественной щетиной и татуировками? И притом такого, который, кажется, испытывает ко мне такое же влечение, как и я к нему?

Должно быть, я еще более измотана, чем думала. Бред. Снова все усложняю.

Уверена, на самом деле он просто проявляет вежливость из чувства долга, ведь я сестра его друга. Безобидно. Равнодушен ко мне.

Кстати, об изнеможении — я начинаю уставать. Со мной такое бывает, когда я выпью несколько банок пива: каждый раз меня клонит в сон. Если бы я выпила шот и немного потанцевала с Ки, я бы была готова тусить всю ночь. Но пока не знаю, хочу ли я форсировать события.

Я смотрю на телефон и вижу, что уже полночь. Я бы не отказалась от идеи вернуться в общий дом и завалиться спать.

Помыв руки и выйдя обратно, я нахожу Ки и всю нашу компанию, с которой мы пришли, собравшихся у бокового выхода.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Вечеринка на реке, — ухмыляется Уоррен.

Я пытаюсь скрыть колебания на лице. Думаю, у меня это неплохо получается, пока я не чувствую большую руку на пояснице.

— Я на сегодня закончил. Вы, ребята, сможете безопасно добраться домой позже? — спрашивает Гейдж остальных парней.

Они все кивают и выглядят взволнованными предстоящей вечеринкой. Помню, в детстве я слышала о вечеринках на реке. Но я никогда не тусовалась и не убегала тайком, чтобы выпить. Я была слишком сосредоточена на оценках и поступлении в хороший колледж.

Я должна бы испытывать ностальгию по «старым добрым временам» и хвататься за шанс создать там новые воспоминания. Может, это алкоголь, но печаль — единственное, что я чувствую. Я не осознавала этого раньше, но в юности я упустила много веселых моментов.

Черт, я все еще молода. И тем не менее, я снова упускаю еще больше. Живу в том же строгом пузыре, который создала для себя так давно.

Может, стоит подумать о том, чтобы пойти. Уже поздно. И я устала. Едва оправилась после хаотичной недели, которая у меня была между выпуском и посещением больницы. Но если бы я просто пересилила себя, я могла бы...

Я слегка пошатываюсь и опираюсь на ближайшее ко мне тело. Оно твердое и, почему-то, одновременно мягкое и теплое. Я бы с удовольствием закрыла глаза и прилегла на него, чтобы вздремнуть часиков на двенадцать.

— Если ты не настроена на вечеринку, можешь поехать обратно в общий дом со мной, — говорит Гейдж. — Мне нужно рано вставать, и я все равно планировал уехать. Без проблем.

Где-то в его голосе я улавливаю нотку беспокойства, и должна признать, что позволить кому-то другому волноваться обо мне в этот раз заманчиво.

— Я тоже пойду. Прослежу, чтобы ты выпила стакан воды и сняла макияж, прежде чем отключишься на кровати, — поддразнивает Ки. Она всегда готова быть рядом со мной, и я ценю ее больше, чем она думает. Мне стыдно, что раньше я неохотно принимала ее помощь.

Прямо сейчас я могла бы принять ее предложение, но я читаю ее, как открытую книгу. И ещё до того, как Гейдж упомянул идею, чтобы я поехала с ним, она была слишком взволнована, чтобы узнать, что это за вечеринка на реке.

Она не должна заканчивать ночь рано только из-за меня.

— Я обещаю, что выпью воды и умоюсь, — говорю я, беря ее за руку и ободряюще улыбаясь. — Иди, развлекайся и расскажи мне все утром. Только не рано. Я еще даже не легла, а уже хочется поспать подольше.

Она смеется и кивает.

— Ладно, если ты настаиваешь! Люблю тебя, — она целует меня в щеку и быстро, но крепко обнимает.

Уоррен кивает в сторону Гейджа, и они делают то самое трехсекундное рукопожатие с объятиями и похлопыванием по спине, которое всегда делают парни.

Короткая прогулка до грузовика на парковке проходит в тишине. Когда Гейдж проходит передо мной и открывает пассажирскую дверь, я забираюсь в кабину и плюхаюсь на сиденье. Откинув голову назад, я слышу, как вытягивается ремень безопасности.

Он что... пристегивает меня? Мои глаза расширяются от шока, но я все еще ничего не говорю.

Он осматривает меня, достает бутылку воды из бардачка, откручивает крышку и протягивает мне. По инерции я беру ее у него. Когда он убеждается, что я приняла воду, он отступает и мягко закрывает дверь. Я делаю долгий глоток и ставлю бутылку в подстаканник.

Я знаю, что ранчо всего в 10 милях от города, но сейчас кажется, что намного дальше. Гравийная дорога под шинами создает белый шум внутри грузовика, и я изо всех сил борюсь, чтобы не закрыть глаза.

— Ты в порядке? — спрашивает его хрипловатый голос.

— Да, я в порядке, — вздыхаю я. — А ты? То есть тебя не арестуют, если нас по какой-то причине остановят?

— Не-а. Я пил только воду с тех пор, как мы уехали из общего дома.

Я ерзаю на сиденье, устраиваясь поудобнее. Просто закрою глаза и отдохну секунду.

— О. А почему?

— Просто хотел убедиться, что ты доберешься до дома целой и невредимой.

Нужно проверить мой последний чек из продуктового. Какой бы порошок я ни схватила с полки, он потрясающий. Беру мысленно на заметку покупать точно такой же всю оставшуюся жизнь. Мои простыни никогда не пахли так хорошо — как зеленая земля, чистый воздух и мужчина...

Мужчина?

Мои глаза распахиваются, и я ощупываю пространство вокруг. Гора подушек и толстое пуховое одеяло поверх серых трикотажных простыней. Эти простыни невероятно мягкие и удобные, но определенно не мои шелковистые кремовые из египетского хлопка, которые я купила себе на день рождения в этом году.

И почему моя одежда все еще на мне?

Я стону, медленно садясь. Потирая лоб и щурясь, осматриваю комнату, которая явно не моя.

Мозг наконец-то соображает, и я вспоминаю: на самом деле я сейчас не в Балтиморе, а на ранчо, где работает мой брат.

Единственная проблема в том, что я отчетливо помню, как мы с Ки поднимали наши сумки по крутой лестнице на чердак, полный двухъярусных кроватей. А это… совсем не чердак.

Я снова падаю на подушку и закрываю глаза, надеясь, что мне просто нужна еще минутка, чтобы проснуться. Когда это не помогает, я поворачиваю голову набок и замечаю желтый блокнот для записей с дымящейся кружкой кофе на вынос сверху. Беру его и глубоко вдыхаю. Все еще горячий. М-м-м.

В блокноте, каракулями и едва разборчивым почерком, написана записка.

Выпей это. Обезболивающее лежит в ящике в ванной. Твой телефон заряжается на стойке на кухне. Тебе действительно стоит установить на него пароль.

Г.

Моя голова резко поворачивается к другой стороне кровати. Она не выглядит смятой или будто на ней спали. В комнате нет фотографий или других явных доказательств, но это спальня Гейджа — я это чувствую. Я кладу записку обратно и решаю осмотреться.

На дальней стене висит коллекция шляп на деревянной полке. Некоторые идеально отформованы и чисты, другие — старые, поношенные, со следами пота и пыли вокруг тульи. Внизу — аккуратная стопка пластинок рядом с черным проигрывателем. Я пролистываю их: почти все — классическая кантри-музыка или рок. Я смеюсь, когда вижу одну, на обложке которой у Танни Такер микрофонный провод зажат между ног.

Здесь все кажется по-деревенски очаровательным. Просто. Уникально.

Я провожу пальцами по деревянному столику, на котором стоят проигрыватель и пластинки, делая медленные шаги. Если бы на его комоде стоял флакон одеколона, я бы бесстыдно вдыхала его, пока легкие не разорвались бы. Но его нет. Наверное, он просто естественно пахнет так же пьяняще, как и есть на самом деле. Я сильно выдыхаю и качаю головой.

Итак, я спала с Гейджем прошлой ночью, надела всю одежду обратно и каким-то образом совершенно этого не помню? Крайне маловероятно. Что-то подсказывает мне, что после ночи, проведенной с ним в его постели, я бы уже никогда не стала прежней. Не то чтобы это было чем-то, что трудно запомнить.

Сделав несколько панических глотков кофе, я высовываю голову в коридор. Никого. Я не брезгую прокрасться на цыпочках в гостиную и вверх по лестнице, чтобы никто не узнал, что я спала в комнате Гейджа прошлой ночью. Не тот разговор, который мне хотелось бы вести с братом.

Наконец-то в безопасности, на кухне, я ищу что-нибудь поесть. Я отказываюсь принимать обезболивающее на пустой желудок.

Это мой телефон?

Я сразу узнаю фиолетовый силиконовый чехол. Он засунут в угол рядом с кофеваркой и подключен к зарядке. Экран загорается, когда я поднимаю его со стойки.

Там несколько новых уведомлений по электронной почте (неожиданно). Несколько оповещений от приложений (неинтересно). И одно непрочитанное сообщение, которое сразу бросается мне в глаза, от контакта, которого, как я думала, у меня нет. Гейдж (вдох).

Гейдж: Ты жива?

Я смотрю на сообщение со смесью замешательства и волнения. Когда мой мозг соединяется с пальцами, я печатаю ответ.

Блайт: Еле-еле. Насчет прошлой ночи…

Гейдж:?

Блайт: Я проснулась в твоей кровати?

Гейдж: Я спал на диване.

Блайт: Ага. Все еще не понимаю.

Он отвечает не сразу, и я лечу вверх по лестнице на чердак. Я раздумываю, разбудить ли ее, чтобы вместе пошуметь, но Ки спит, как убитая. У нее размазана тушь по щеке, рот широко открыт, и она вовсю храпит. Нам почти никогда не выпадает шанс поспать подольше, а учитывая, что у нее была бурная ночь, я оставляю ее в покое. Не думая, я нахожу дорогу обратно в самое уютное новое место в общем доме — в комнату Гейджа.

Я не замечала, что комната так сильно пахнет кожей и мускусом, пока не вернулась и не забрала кофе с тумбочки. Теперь я понимаю пафос старых киноактрис, которые прикладывали тыльную сторону ладони ко лбу и падали в обморок. Я бы, наверное, тоже так сделала, если бы не кофе — он достаточно перебивает аромат комнаты, чтобы я удержалась на ногах. Либо я выпила вчера больше, чем думала, и это все еще в моем организме, либо его запах просто так хорош.

Решив проигнорировать тот факт, что мне не следует снова ложиться в постель Гейджа, я запрыгиваю обратно. Бетонный пол ледяной под ногами и мне нужно зарыться обратно под эти божественно пахнущие одеяла. Сделав еще пару глотков кофе в постели, я бесстыдно вдыхаю аромат подушек и натягиваю одеяло до подбородка.

Хотела бы я сказать, что не сбросила их и не потянулась к телефону со скоростью света, когда услышала жужжание нового сообщения. Но это была бы ложь.

Гейдж: Ты уснула по дороге домой. Я понял, что вчера ты была очень уставшей, и не хотел будить тебя, поднимаясь на чердак, поэтому отнес тебя в свою комнату. Ты хорошо выспалась?

Ну, это совсем не похоже на мою обычную повседневную жизнь. Обычно я перегружаю себя учебой и работой, постоянно беспокоюсь о благополучии семьи и карьере, и почти никогда — только о себе. А теперь Гейдж, кажется, искренне интересуется: проснулась ли я и хорошо ли выспалась. Принес меня в свою постель прошлой ночью. Оставил мне кофе. Зарядил мой телефон.

Я щипаю себя за бицепс.

— Ой, — шиплю я.

Нет. Это не сон.

Интересно, такова ли должна быть жизнь на ощупь. Когда кто-то заботится о тебе, а ты — о нем. Когда просыпаешься отдохнувшей и не спешишь сразу надевать рабочую одежду или включать компьютер.

Когда-то я думала, что образ жизни трудоголика — это единственный вариант для меня. Я была полна решимости обеспечивать свою семью и построить высокооплачиваемую стабильную карьеру. Теперь я немного сомневаюсь в этом. Знание того, что мои мама и папа совсем рядом и что я могу навестить их сегодня, согревает мое сердце больше, чем я думала. Наличие друзей рядом. Простая жизнь с тем, что действительно важно.

Как несколько жестов со стороны Гейджа вызвали во мне такое большое осознание? Я качаю головой. Это все сумасшедшие разговоры.

Я стону и раскидываю руки в стороны, падая обратно на подушки и уставившись в потолок. Хотела бы я забыть, что последние 24 часа вообще были. Что этот мужчина не беспокоился обо мне. И хотела бы я, чтобы мне это не нравилось.

Блайт: Хорошо.

Наверное, спалось бы еще лучше, если бы мои ноги всю ночь обвивали тебя.

Гейдж: Отлично.

Мне нужно поскорее закончить все дела этим утром, чтобы вернуться в общий дом до того, как Блайт вдруг решит постирать простыни, на которых она спала в моей кровати прошлой ночью.

Я мог бы легко отнести ее наверх, на чердак. Она спала мертвым сном, и это ее точно не разбудило бы. Но мне пришла в голову мысль, что я могу просто отнести ее по коридору в свою комнату и уложить в свою постель.

Во мне победила собственническая сторона. Я хотел, чтобы она была в моей постели.

Я тоже хотел забраться к ней. Мне пришлось принять холодный душ и заставить себя довольствоваться диваном. Когда я проснулся рано утром и зашел проведать ее, я подумал, что у меня сердечный приступ.

У меня физически заболело в груди при виде нее. Темно-русые волосы разметались во все стороны. Все ее тело было укрыто, но я видел очертания ее изгибов, которые мне так отчаянно хотелось почувствовать. Ее дыхание было медленным, ровным, расслабленным. Будто она была довольна и счастлива, что крепко спит прямо здесь, в моей постели.

Эта девушка всегда меня интриговала, даже когда я знал о ней только по рассказам ее брата. Когда я встретил ее вчера лично, я мог бы поклясться, что какой-то Купидон послал ее ко мне.

Я ни в коей мере не верю в любовь с первого взгляда. Но я никогда не встречал женщину, которая была бы одновременно такой умной, доброй и красивой. А если добавить к этому поездку в бар на моих коленях, то, как она сняла с меня ремень посреди толпы, и то, что потом она спала в моей постели?

Когда дело касается Блайт Фэрроу, я пропал.

Только она этого еще не знает.

Словно по идеальному сигналу, чтобы испортить мне день, телефон начинает вибрировать, и я вижу, что это снова неизвестный номер. Я получаю этот звонок — всегда с не отслеживаемого источника — по крайней мере раз в день. Иногда чаще.

Раньше я иногда отвечал, но никогда не оставался на линии надолго. Я не хочу, чтобы они могли отследить мое местоположение. Они хотят раскопать уродливые части моего прошлого. Но я отказываюсь им это позволить.

Я с первого дня знал, что переезд в Техас был рискованным шагом. Хотя не таким рискованным, как остаться в Нью-Йорке. Мой так называемый отец позаботился об этом. Гребаный мошенник. Я не мог убраться оттуда достаточно быстро, как только понял, в какую ситуацию он поставил нашу семью. В какой угол он меня загнал. Какую ложь он мне сказал.

Это изменило всю траекторию моей жизни, когда я наконец осознал, что живу не той жизнью, которой хочу. У меня были силы и ресурсы, чтобы уйти — и я это сделал.

Я лишь хочу, чтобы это перестало влиять на меня — даже спустя тысячи миль и годы. Тень той прошлой жизни слишком часто угрожает выйти на свет. И я изо всех сил борюсь, чтобы держать ее в тени.

Я сжимаю кулаки в кожаных рабочих перчатках и закрываю глаза. Ирония в том, что я ушел, потому что хотел быть лучше и честнее своего отца, но вот я здесь — храню секреты, словно от этого зависит моя жизнь. Может, так и есть.

Мое нежелание сближаться с людьми сделало это возможным.

Что-то в Блайт заставляет меня хотеть выбросить эту философию в окно. Я бы хотел быть к ней ближе больше всего на свете. Невероятно близко.

К тому времени, как я добираюсь до общего дома, там царит мертвая тишина.

Обычно я наслаждаюсь тишиной, которую приносит это время дня, но сейчас ловлю себя на мысли, что хотел бы, чтобы одна смеющаяся блондинка носилась здесь и заставляла всех улыбаться. В первую очередь — меня.

Учитывая, что сегодня субботний вечер, уверен, у остальных ребят снова какие-то планы. Они не всегда торчат здесь по выходным, как я. По крайней мере, половину времени я слежу за тем, чтобы всех животных накормили, а остальные дела на ранчо были сделаны, пока они разъезжают по городу с друзьями или семьей, занимаясь тем, чем обычно занимаются социальные люди.

Ну, Хестона я вряд ли назвал бы социальным. Не уверен, куда именно он ходит.

В общем доме есть черный ход, который ведет прямо в прихожую-прачечную. Я не хочу тащить свои грязные сапоги и джинсы по всей гостиной, поэтому захожу сюда, а не через парадную дверь.

Оказавшись в прихожей, я снимаю с себя все, кроме нижнего белья. У нас здесь есть старая стиральная и сушильная машина, так что я бросаю туда одежду, кидаю капсулу с моющим средством и запускаю стирку.

Я хотел бы принять долгий горячий душ, прежде чем открыть пиво и взяться за компьютер, чтобы сделать годовую бухгалтерию ранчо. Но я останавливаюсь, так и не дойдя до своей ванной, заметив, как из-под двери валит пар.

Я подхожу как можно тише, чтобы приблизиться, и прижимаюсь ухом к двери. Едва-едва я могу разобрать милое напевание и шум воды. Я хмурю брови. Оглядываясь по сторонам, чтобы осмотреться, я вижу телефон Блайт и подушку с розовой атласной наволочкой на моей кровати. На тумбочке стоит огромная фиолетовая бутылка для воды. А на комоде лежит черная резинка для волос.

Я усмехаюсь и тихо выдыхаю смешок. Покачав головой, я возвращаюсь к двери и медленно поворачиваю ручку, стараясь не шуметь.

Шаг за шагом я осторожно иду к душу и останавливаюсь каждый раз, когда думаю, что сделал слишком громкий шаг. Здесь пахнет лугом с полевыми цветами. Цветочный аромат доносится из-за шторки душа, и я глубоко вдыхаю.

Стон, который вырывается у меня — ошибка, потому что Блайт вздрагивает, падает пластиковый флакон. Понимая, что она, вероятно, не знает, кто с ней в комнате, я прочищаю горло.

— Там есть гостевая ванная, знаешь ли.

Раздается восхитительный писк и падает еще один пластиковый флакон. Сколько же средств она с собой принесла?

— Э-э-э... — нервный смешок. — Я думала, может, ты не вернешься дотемна.

— М-м-м, — я скрещиваю руки и опираюсь бедрами на край раковины напротив душа.

— Я просто... ну... можешь дать мне еще пять минут? Мне нужно смыть маску для волос.

— Пожалуй, нет, — отвечаю я. Мне в кайф смущать ее вот так. Я хочу отдернуть шторку, просто чтобы увидеть румянец на ее щеках. Может, и кое-что еще увидеть.

Когда она хватается за край шторки и высовывает голову, я разражаюсь глубоким смехом — искренним, очищающим, совершенно непосредственным. Суровый взгляд, который она пытается изобразить, скорее милый, чем устрашающий.

— Почему?! — протестует она. — Я почти закончила. Не можешь подождать несколько минут?

Очевидно, в этот момент она замечает, что я в одних боксерах, потому что закусывает губы, и ее рот превращается в тонкую линию. Не думаю, что это внезапный румянец на ее щеках от горячего душа.

Я выпрямляюсь. Шок на ее лице становится еще более выразительным, когда я закрываю дверь ванной. Я делаю два шага, разделяющих нас, размеренно и уверенно.

— В Техасе засуха, милая, — мой голос опасно низкий. — Не стоит тратить воду, когда мы могли бы просто принять душ вместе.

Мой мозг замыкает. Дает сбой. Отключается. Какого черта я делаю? Пытаюсь отпугнуть ее? Это, безусловно, самое безумное спонтанное решение, которое я когда-либо принимал. И я достаточно глуп, чтобы не останавливаться.

Ее губы приоткрываются, и вздох едва слышен. Она могла бы ударить меня или сразу отвергнуть идею, но не делает этого.

Я беру ее за подбородок указательным и большим пальцем.

— Не стесняйся. Подвинься.

Он шутит.

Каждая косточка в моем теле, в которой ещё оставалась хоть капля достоинства или здравого смысла, тает и утекает прямо в слив вместе с водой.

Мои глаза мельком смотрят вниз. Его рука все еще держит меня за подбородок, но я уже достаточно увидела. Он почти полностью голый и это великолепное зрелище.

Этот мужчина горяч, и он это знает — иначе не дразнил бы меня, захватив мой душ. Что ж, я собираюсь раскрыть его блеф.

Я осторожно делаю несколько шагов, уступая ему дорогу, ожидая, что он отступит. Но, похоже, мои навыки предсказания заржавели. Ему требуется всего несколько секунд, чтобы сбросить черные боксеры с бедер. Его бедра такие мощные — удивительно, что узкие трусы не лопнули сами собой. Будто мы уже делали это вместе, он небрежно отодвигает шторку душа и заходит прямо ко мне.

О. Он не шутил.

Тревога! Тревога! Голый ковбой заходит в душ.

Маленькая деталь, которую я забыла учесть в этой ситуации — я тоже голая, стою в душе. Плотно сжимаю губы и оглядываюсь в поисках укрытия. Руки поднимаются, чтобы прикрыть грудь, и я неловко стою в углу, пока он движется к лейке душа.

Душ здесь хороший, видно, что его недавно обновили. Он роскошнее, чем гостевой, и гораздо чище, чем я ожидала. Но он довольно маленький. Это пространство не рассчитано на двух человек, особенно когда один из них сложен так, будто сражался в римской армии.

Я слышу, как открывается и закрывается бутылка с шампунем. Краем глаза замечаю, как его мускулистые руки поднимаются над плечами, чтобы помыть голову. Но я не могу отвести взгляд от того, что прямо передо мной — его голая грудь. Поговорка «дареному коню в зубы не смотрят» обретает совершенно новый смысл.

Глубокий загар его кожи резко выделяется на фоне белой плитки. Мне так хочется протянуть руку и коснуться грудной мышцы, просто чтобы проверить, такая ли она твердая, как кажется.

Я слишком нервничаю, чтобы сделать это, и в то же время не могу отвести взгляд. Я просто знаю, что если сдвину взгляд хотя бы на дюйм, он устремится прямо вниз, и я не смогу себя остановить — ни взгляд, ни руки.

Его мышцы перекатываются при каждом движении, разбрызгивая воду во все стороны, когда он поднимает или опускает массивные руки. Это завораживает.

— У тебя есть привычка принимать душ с девушками, которых ты только что встретил? — спрашиваю я, хотя едва слышу себя из-за пульса, стучащего в ушах.

Он едва заметно пожимает, и я не могу поверить, что он сейчас так невозмутим. Его же это тоже задевает? Ведь так?

В этот момент я решаю посмотреть вниз. О, его это задевает. О Боже мой.

Аналогия про «чем больше руки» внезапно обретает для меня огромный смысл, хотя раньше я никогда не верила, что это правда. Мой рот открывается. Это случайная капля воды на моем подбородке или слюна?

— У тебя есть привычка пускать слюни каждый раз, когда видишь стояк? — парирует он.

Я беру назад все, что говорила прошлой ночью, поддразнивая его в баре — что он боится женщин. Когда Ки сказала, что мне нужно немного повеселиться, думаю, это именно то, что она имела в виду. Случайный совместный душ с горячими парнями. Если я сначала немного возьму себя в руки.

Я хмурю брови, пытаясь придумать правдоподобное оправдание. Я пялилась, и он это знает.

— Если будешь думать еще больше, у тебя голова взорвется, — говорит он.

Звук его глубокого голоса, эхом отдающегося в маленьком пространстве, выводит меня из транса. Как он может быть таким невозмутимым?

— Поменяемся? — спрашивает он.

Мне уже холодно, поэтому я киваю. Он протискивается мимо меня, и, возможно, мне кажется, но я могла бы поклясться, что видела, как он вздрогнул, когда наши мокрые тела соприкоснулись.

Я делаю шаг вперед, становясь под струи воды, лицом к ним. Жар ощущается потрясающе. Не понимаешь, насколько в душе холодно, пока просто стоишь, и на тебя не падает горячая вода. Прежде чем я успеваю повернуться, чтобы смыть маску для волос, я чувствую, как рука касается моего затылка. Осторожно он сжимает его и поворачивает меня лицом к себе.

— Я не хочу, чтобы ты пряталась от меня, — говорит он, опуская подбородок, чтобы посмотреть на меня. Его руки перемещаются на мои и мягко опускают их вниз. — Закрой глаза, — приказывает он.

Даже в лучшие дни я все равно упрямая женщина. Но почему-то я перестаю переживать и подчиняюсь его смелому приказу.

Непроизвольно мои веки смыкаются, и он осторожно поддерживает мою голову сзади, запрокидывая ее назад. Когда его ладони поднимаются, начиная массировать кожу головы, я погружаюсь в такое блаженство, что с моих приоткрытых губ срывается долгий вздох. Я даже не вздрагиваю, когда чувствую прикосновение его эрекции и тела к своему. Это неожиданно и… эротично. И мне это совсем не противно.

Его прикосновения медленные и уверенные, снимающие сильное напряжение, которое так долго копилось в моей голове. Каждая клеточка моего мозга работает на пределе, чтобы подавить стон, застрявший в горле. Это так приятно... пока одна из его рук не покидает мою голову, и его указательный палец не скользит от центра моего лба, между бровями, к кончику носа.

— Маленькая морщинка между твоими бровями исчезает, когда ты такая.

— Какая? — шепчу я.

— Спокойная. Расслабленная.

Его палец движется дальше, и от его прикосновения по коже бегут мурашки. Моя грудь наполняется воздухом до отказа, когда он достигает верха ключицы. Но он останавливается и цепляет пальцем мое ожерелье, приподнимая его с груди. Затем поворачивает подвеску на пальце.

— Это подарок от моих родителей. Прерийная роза, — говорю я.

Он кивает и продолжает движение вниз, обводя изгиб моей груди, убирая указательный палец и заменяя его большим, когда достигает соска. Мы оба тяжело дышим и смотрим вниз, внимательно наблюдая, как подушечка его большого пальца скользит по нему — взад и вперед.

Мы сошли с ума и я не жалею. Ни капельки.

Я приближаюсь еще на шаг, зажимая его руку между нами, так что она больше не может двигаться. Я достаточно безумна, чтобы провести рукой по восхитительно глубокой V-образной линии между его животом и тазовой костью. Его язык скользит по нижней губе, а секунду спустя верхние зубы прикусывают то же место.

Я чуть не падаю, когда громкий стук разносится эхом по ванной. Моя рука отлетает к боку, а голова Гейджа поворачивается к двери.

— Ты опять всю горячую воду используешь! — кричит приглушенный голос.

Я вздыхаю, а Гейдж снова шагает ко мне, прижимая палец к губам.

— Уоррен, — пищу я.

Он прижимает меня спиной к стене и подносит руку к моему рту, закрывая его. Я стону, когда все его тело прижимается ко мне спереди, зажимая меня в клетке. Мой брат кричит, чтобы Гейдж вышел из душа, а я стону от прикосновения голого тела его лучшего друга. Глаза закрываются, я выдыхаю через нос, осознавая, насколько это нелепо.

— Через секунду выйду, — кричит Гейдж.

Дверь распахивается. Мои глаза расширяются до предела, и наши тела застывают, прижатые друг к другу. Я слышу, как смывается туалет, и мгновенно вода в душе становится ледяной. Я вздрагиваю, и Гейдж поворачивается, заслоняя меня своим телом от струй холодной воды.

— Поделом тебе, мудак! — кричит Уоррен, смеясь, и уходит.

Его шаги постепенно затихают, и когда вокруг воцаряется тишина, Гейдж убирает руку с моего рта.

Он выдыхает и убирает мокрые волосы со лба.

— Нам следует... — начинаю я.

Но он перебивает меня, выскальзывая наружу.

— Я дам тебе закончить, — он отодвигает шторку и ступает на коврик, срывая полотенце с ближайшего крючка. Уголок моего рта приподнимается в смеси удивления и веселья от его слов. — Твой душ, я имею в виду. Заканчивай свой душ, — он кривится. Пар поднимается от его кожи, и я хихикаю при виде того, как он спотыкается. Большой сильный Гейдж смущен.

Он щелкает замком на двери изнутри, чтобы никто больше не ворвался, затем заходит в спальню и закрывает за собой дверь.

Не думаю, что я когда-либо испытывала что-то настолько волнующее. Я выдыхаю и несколько раз медленно моргаю, стараясь замедлить выброс адреналина в моем теле. Повернув ручку в душе, чтобы сделать воду горячее, я двигаюсь, чтобы встать под струи воды.

Я всегда мечтала испытать то желание, о котором большинство девушек только грезят — когда забываешь обо всем на свете, невозможно сдержать порыв, и ты таешь от одного лишь взгляда или простого прикосновения. Но это именно то, что только что произошло.

Охваченная трепетом, все еще парящим в груди, моя рука сама находит места на теле, к которым он прикасался. Каждое из них раскалено, оставленное огнем его прикосновения.

Мои веки трепещут и закрываются, когда я инстинктивно тянусь рукой ниже, к пульсации, которая никак не успокаивается. Мой клитор бешено пульсировал, умоляя о его прикосновении, до того как нас так грубо прервали. Он пульсирует до сих пор. Не знаю точно, чем бы все закончилось, но знаю, чего я хотела.

Я запрокидываю голову к потолку, и губы приоткрываются, когда средний палец скользит по влажности. Свободной рукой я упираюсь в стену, а потом представляю руку Гейджа — грубую и мозолистую — между своих ног вместо своей собственной. Может, он стоял бы сзади, уткнувшись лицом в мою шею, одна рука на моей груди, а другая дразнит у входа. Он бы стонал мне в ухо о том, как ему нравится, что я мокрая только для него.

Образ просто сносит крышу. Я почти ощущаю, как он трется взад-вперед, чередуя едва уловимое прикосновение с более сильным давлением.

Пик оргазма начинает нарастать, и пульс взлетает до небес. За грань меня отправляет не только столь необходимое трение — это еще и визуальный образ. Я представляю, как вены на руках Гейджа напрягаются и вздуваются, когда он входит в меня и выходит. Царапины от его щетины на моей щеке, дуновения его дыхания в ухо.

— Черт... Гейдж, — шепчу я со стоном. Все мое тело взрывается от головы до пят, зрение мутнеет, дыхание перехватывает, и я поджимаю пальцы ног на мокром полу душа.

Требуется несколько минут контролируемого дыхания, чтобы прийти в себя, но наконец мне удается вернуться с небес на землю.

Я выключаю душ, хватаю полотенце по пути из кабинки и опускаюсь на раковину. Пытаюсь не улыбаться, все еще переживая послевкусие оргазма. Наверное, мне стоит, стереть эту ухмылку с лица, прежде чем выйти из ванной, примыкающей к комнате Гейджа, иначе он посмотрит на меня и поймет, что я только что кончила, представляя его.

Перед моим лицом щелкают пальцы.

— Земля вызывает Блайт, — напевает Кианна.

Я быстро моргаю и поворачиваюсь к ней лицом. Я сижу на краю одной из кроватей на чердаке, пока Ки одевается. Видимо, я впала в транс, вспоминая душевую катастрофу, пока пыталась рассказать ей, что случилось. Я просто не могу перестать это представлять. Безумие и спонтанность всего этого — то, из чего состоят мечты. Те, о которых думаешь, что они никогда не сбудутся. Фантазия.

Он сумасшедший, что залез туда вот так, верно?

Может, я тоже сумасшедшая. Потому что не могу себе врать и говорить, что это не было самым горячим, что когда-либо со мной случалось.

— Прости, — улыбаюсь я. Это одна из тех улыбок, которые появляются сами собой. Я бы не смогла стереть ее с лица, чтобы казаться более равнодушной, даже если бы попыталась.

— А что было дальше?! — взвизгивает Ки, балансируя на одной ноге, чтобы натянуть носок.

— Ничего. Он вышел.

— Что?!

— Ага, — смеюсь я, вспоминая, как суетливо он вытирался и заставлял себя уйти. — Хватит об этом. Чем ты занималась прошлой ночью на вечеринке у реки? — я откидываюсь назад, опираясь на руки, и поигрываю бровями.

— Было обалденно, — хихикает она, надевая несколько изящных колец на пальцы. — Ну, я выпила слишком много. И, возможно, танцевала на борту пикапа, — она морщится. — Никто не относил меня в свою постель, а потом не насиловал в душе на следующее утро, так что, если подумать, это было немного разочаровывающе.

— Он меня не насиловал!

— Ладно, — передразнивает она, закатывая глаза.

— Как скажешь, — фыркаю я. — Сколько времени прошло, прежде чем Трипп начал к тебе клеиться?

Она ставит руку на бедро и прикладывает палец к подбородку.

— Дай подумать... Где-то минут пятнадцать, наверное.

Я падаю навзничь на кровать и хватаюсь за живот от смеха. Я так и думала, что он не сможет удержаться. Ки невероятно красива, а Трипп, кажется, бесстыдный ловелас.

— Я стукнула дном своей бутылки о горлышко его пивной бутылки. Она взорвалась прямо ему в лицо. Думаю, он понял намек, — заливается она смехом.

Я вытираю глаза и снова сажусь. Мне жаль, что меня не было рядом, чтобы прикрыть ее, но я знаю свою лучшую подругу. Она определенно может постоять за себя, и к тому же она неравнодушна к мужчинам постарше. Я почти уверена, что у нее в шкафу есть футболка с надписью «Выбирай ДИЛФов², а не наркотики».

— Давай. Вставай, — она берет меня за руки и помогает встать. — Иди, надень что-нибудь симпатичное.

Эй, это я, твой мозг. Какого хрена с тобой не так?

Я не знаю, что на меня нашло. Я не могу мыслить ясно рядом с ней.

Я стряхиваю остатки воды с волос, вытираясь полотенцем, и нахожу чистые джинсы и футболку. Жаль, что я не могу так же стряхнуть стояк под полотенцем. Мне нужно выбраться из этой комнаты, пока я не пошел против здравого смысла и не прыгнул обратно в душ с Блайт. Мой член мгновенно набухает еще сильнее при мысли о ней голой.

Я не знаю, стоит ли благодарить вселенную за то, что она спасла меня от опрометчивого решения с ней в пылу момента, или ругать ее за то, что оставила меня с худшим в мире случаем «синих яиц».

Все женщины, которые были у меня раньше, по-своему красивы. Но вид Блайт, мокрой и голой, всего в нескольких дюймах от меня, чуть не поставил меня на колени. Обычно я не так сильно поддаюсь. Но я также редко сталкиваюсь лицом к лицу с самым сексуальным лицом и телом, которые когда-либо видел. Эти сиськи были такими круглыми и мягкими, что я не знал, хочу ли сжать их, пососать или трахнуть.

Все сразу.

Но по-настоящему меня зацепило то, что она выглядела шокированной, что я залез к ней, но в то же время любопытной и взволнованной. Сдержаться, чтобы не прижать ее к стене и не коснуться каждой частички ее тела, было почти невозможно, но я справился.

Я хорошо читаю людей, поэтому мне не нужно много с ними разговаривать. Не нужно задавать кучу вопросов, чтобы понять их. Я знал, что как только мне в голову пришла идея залезть к ней, она будет не против.

Это кажется ребячеством, но я не мог больше ждать ни минуты, чтобы выяснить, влечет ли ее ко мне так же, как меня к ней. Мы не в средней школе, так что я не мог просто передать ей записку, чтобы узнать, нравлюсь ли я ей.

Я не планировал ничего предпринимать, когда залез к ней. Я просто хотел застать ее врасплох и увидеть ее реакцию. Судя по тому, как участилось ее дыхание и как ей было трудно отвести от меня взгляд, я бы сказал, что это взаимно.

То, как она пахла. Какая у нее была мягкая кожа. Ее нервный смех и ярко-голубые глаза — больше, чем чертово техасское небо. Я хотел погрузиться в нее и оставаться там до восхода солнца.

Я натягиваю найденные чистые штаны, стону и поправляю себя. Кто-нибудь, принесите мне пакет со льдом.

Уоррен, возможно, упоминал, когда она уезжает, но я так отвлекся на нее, что ничего не запомнил. Я даже не знаю, надолго ли она здесь. От этой мысли меня охватывает паника. Может, если я спрошу в общем чате, это будет менее очевидно, поэтому я хватаю телефон с тумбочки.

Гейдж: Как долго твоя сестра пробудет здесь?

Уоррен: До конца месяца, надеюсь. Если смогу удержать ее так долго.

Интересно. Когда они с подругой только приехали, это выглядело внезапно. Будто решение приехать и остаться здесь было принято в последнюю минуту. Ее подруга казалась странно сверхзаботливой, как будто что-то случилось недавно.

Одевшись и направившись к своему компьютеру в гостиной, я опускаю голову и держу ее обеими руками. Если бы я мог перестать думать о ней хотя бы на две гребаные секунды, возможно, я бы смог сделать какую-то работу до того, как это место заполнится людьми. У нас неизменно бывают посиделки или вечеринки по выходным. Вчерашний поход в бар был для меня редкостью. Но я всегда присоединяюсь к веселью, если мы остаемся в общем доме.

Трипп: Кстати, я пролил кофе на свое одеяло сегодня утром. Может, мне переночевать на чердаке, пока оно не постирается.

Уоррен: Даже не надейся, мудак.

Трипп: Шучу;) Мы сегодня все еще разбиваем бутылки?

Уоррен: Не знаю, у меня до сих пор дикое похмелье.

Гейдж: Слабак

Теперь я думаю о киске. Просто отлично.

Может, мы могли бы переспать, чтобы выкинуть это из головы — и это не стало бы большой проблемой. Если бы только удалось удержать Уоррена от того, чтобы он узнал. Я не сомневаюсь, что он бы надрал мне задницу, если бы узнал, что я фантазирую о его сестре. Тем более если бы я трахал ее. Не то чтобы я не смог с ним справиться. Он сильный, но я выше.

Тогда возникает проблема — убедиться, что она знает: я не хочу серьезных отношений. Или любых отношений, если на то пошло. Раньше меня никогда не беспокоило, что нужно быть честным с девушками о том, что я не встречаюсь, прежде чем мы переспим. Но почему-то сейчас у меня от этого сосет под ложечкой.

Я ни за что не смог бы попробовать ее на вкус всего один раз. Я это знаю. В ней все вызывает привыкание. И все в этой ситуации кричит о сложностях. Я уже думаю о том, когда снова смогу побыть с ней наедине, хотя мы едва касались друг друга. Лучше всего было бы остаться друзьями. Не переходить эту черту.

Просто я не уверен, что справлюсь, когда дело касается ее. Я никогда раньше никого так сильно не хотел.

Уоррен: Я не слабак.

Трипп: Если туфля впору.

Я усмехаюсь и качаю головой. Я уже привык к этому, но раньше эти парни сводили меня с ума. Странно думать, что теперь я считаю их своими лучшими друзьями. Мы доверяем и уважаем друг друга, и я знаю не понаслышке, какая это редкость.

Уоррен: Ладно. Я заберу кегу.

Трипп: Йи-хоу, ублюдки.

Гейдж: Чтобы к шести утра ваши задницы были в сарае.

Хестон: Вы бесите, блин.

Я выхожу через боковую дверь кухни к грилю и бросаю стейк-бургеры на решетку. Они шипят, и я приподнимаю поля шляпы, наклоняясь над углями, чтобы перемешать их. Почему-то я всегда оказываюсь назначенным гриль-меном, но я не против.

Здесь, снаружи, спокойно. Мне нравится иметь возможность смотреть на землю и наблюдать за закатом. Это не единственная причина, по которой я переехал сюда, но красота широких открытых пространств в такие вечера — моя любимая вещь в мире. Я не мог бы представить себе жизнь где-либо еще.

Здесь еще не наступила полная зима. На юге довольно мягко, и нам пока везло избегать холодов. Сезон отела начинается через неделю, и я знаю, что буду благодарен, если у первой партии телят не отмерзнут уши.

Я направляюсь к старому расшатанному креслу-качалке на патио. Оно не самое удобное в мире, но у него есть характер, и мне это в нем нравится. Оно скрипит, когда я откидываюсь назад, в унисон со звуком открывающейся и закрывающейся за моей спиной двери.

— Пива?

Блайт.

Я прочищаю горло и смотрю на нее, стоящую рядом.

— Спасибо.

Я беру бутылку за горлышко, чтобы избежать прикосновения к ее руке.

Я надеялся, что сегодняшняя вечеринка поможет мне избегать ее, но, видимо, это не так. Дело не в том, что я не хочу быть рядом с ней. Дело в том, что я слишком хочу быть рядом с ней.

Она смотрит на гриль и прикусывает нижнюю губу. Чертовски мило.

— Ты выглядишь голодной, — я тут же закрываю глаза и сразу жалею о сказанном. Очень гладко.

— Есть такое, — смеется она.

Я делаю несколько глотков пива и встаю.

— Извини, все остальные стулья остались сзади, у костра, с прошлых выходных.

— О, я в порядке. Я привыкла стоять, — отмахивается она, будто это не проблема.

— Точно. Ты же доктор.

— Вроде того. Я только что закончила учебу.

— Ты всегда хотела стать врачом? — я не знаю, почему решил задать такой личный вопрос, но ее ответ меня удивляет.

Она пожимает плечами. Ее руки спрятаны в рукава толстовки, пока она смотрит на закат.

— Мне это нравится. У меня это хорошо получается, — вздыхает она. — Я никогда особенно не рассматривала другие варианты в жизни.

— Из тебя вышла бы отличная телеведущая новостей.

Она одновременно кашляет и смеется. Это заставляет меня улыбнуться.

— Прости, что?

— Ну, ты умная. Звук твоего голоса... как мед. Такой гладкий и теплый. И ты красивая. Миллионы людей включали бы телевизор каждое утро, просто чтобы послушать и увидеть тебя. Я бы включал.

Что, черт возьми, я несу? Я даже не пытаюсь скрыть, что она мне нравится. Это бессмысленно. Мой мозг перестает фильтровать, когда она рядом.

Она поворачивается ко мне лицом с усмешкой.

— Очень смешно.

— Я серьезно, — говорю я, делая еще глоток пива.

— Это так случайно и конкретно, — смеется она снова, на этот раз сильнее. Через минуту она снова смотрит на меня. — Ты думаешь, я красивая?

Теперь я нервничаю, что скажу что-то банальное и клишированное вроде «Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел», а она закатит глаза. Неважно, насколько это правдиво.

— Я не думаю. Я знаю, что это так, — я наклоняюсь ближе к ней. Я не могу с собой совладать. — И я видел тебя всю.

Румянец, разливающийся по ее щекам, подходит к ярко-розовому цвету ее лака для ногтей. Я беру ее руку, чтобы рассмотреть поближе, будто я хоть что-то понимаю в выборе цвета лака для ногтей девушками.

— Мило.

Она улыбается.

— Я накрасила их сегодня. Обычно у меня нет лишнего времени на маникюр.

Я киваю. Снова поднимая взгляд на нее, все еще держа ее за руку, и мне так хочется наклониться еще на дюйм ближе. Но именно она делает шаг навстречу, сокращая расстояние между нами.

— Я не могу тебя понять, — говорит она мягко, прищурившись.

— Не трать время, пытаясь меня понять.

— Ха! — она подпрыгивает и указывает на меня пальцем. — Вот именно!

— Что? — смеюсь я.

— Твой типаж.

— Мой типаж? И что же это за типаж? — спрашиваю я.

— Опунция. Красивая снаружи, — она теребит верхнюю пуговицу моей рубашки. — Но готова поспорить, внутри ты нежный и сладкий.

Я приподнимаю бровь, и она расстегивает пуговицу.

Что с этой девушкой и ее привычкой расстегивать мою одежду на людях? И как сделать так, чтобы она продолжала это делать?

— Много острых колючек снаружи, чтобы никто не проник внутрь, — продолжает она, проводя пальцем вниз по моей груди. Я не могу, черт возьми, унять сердцебиение. — Ты чувствуешь, что тебе нужно прятать и защищать части себя. Даже от самых близких людей.

В самую точку.

— А какой типаж у тебя? — спрашиваю я, безуспешно пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Ее руки на моей голой коже, и я не могу нормально говорить.

— К твоему счастью, мы одинаковы, — шепчет она, когда вторая пуговица моей рубашки расстегивается между ее пальцами.

Откуда взялась эта смелость — я никогда не узнаю. Но касаться его и дразнить — слишком приятно, чтобы останавливаться.

Когда сегодня днем я не могла выкинуть из головы его образ в душе, я поняла, что хочу снова увидеть его без одежды. Желательно, на этот раз с бо́льшим количеством прикосновений. К сожалению, моему мозгу все равно, что сейчас не самое идеальное время или место, чтобы расстегивать его рубашку. Внутри общего дома, прямо за нами, идет вечеринка.

Но через несколько недель мне предстоит вернуться к карьере, которая заберет все мое время и каждую каплю энергии. Если это мой шанс немного повеселиться, я им воспользуюсь.

— Скажи что-нибудь, что убедит меня, что это плохая идея, — говорит Гейдж низким голосом. Его глаза прикованы к моей руке, касающейся его кожи.

— Это? — отвечаю я, проводя пальцем вдоль линии между его кубиками пресса.

Он сглатывает и бросает на меня взгляд, говорящий «очевидно».

Я пожимаю плечами.

— Может, это и плохая идея. Но мы с тобой на одной волне.

— Я не уверен насчет этого, — говорит он.

О.

Он берет мою руку и подносит к губам. Это щекотно, и посылает дрожь вверх по руке, когда он мягко целует нежное местечко на внутренней стороне моего запястья. Он стонет и закрывает глаза, поднимая лицо к темнеющему ночному небу.

— Я хочу дать этим бургерам сгореть дотла, пока я тайком утащу тебя в свою комнату и закрою дверь. Мы на одной волне?

Бабочки в моем животе взволнованно порхают.

— Булки и сыр! — кричит Трипп из дверного проема. Мы резко отскакиваем друг от друга. Я поправляю волосы, а Гейдж поворачивается, чтобы заправить рубашку и поправить проблему за ширинкой джинсов.

Я двигаюсь, чтобы создать видимость занятости, и переворачиваю бургеры.

— Им еще пару минут, — говорю я, будто все время следила за ними, а не исследовала неотразимую грудь Гейджа.

— Мастер-грильщик, да? — поддразнивает меня Трипп и по-дружески обнимает за плечо.

Гейдж подходит к нам. Я смотрю на него краем глаза. Он выглядит явно недовольным. Я тихо хихикаю про себя, потому что если он пытается не выглядеть ревнивым, у него это ужасно получается.

Я теплокровный человек, так что, конечно, заметила, что Трипп привлекателен. С его полным рукавом татуировок на одной руке, остро выточенными чертами лица, которыми можно стекло резать, и остроумной, заразительной личностью души компании, я не сомневаюсь, что большинство девушек слетаются к нему, как вампиры на запах крови.

Но с того момента, как я встретила парней в общем доме, меня тянуло не к нему, а к Гейджу. Это безобидно и весело, ничего серьезного, конечно. Но то, как я хочу его, невозможно игнорировать.

Бургеры готовы, и парни уносят их внутрь на большом блюде. Я следую за ними, делая вид, что только что не перебирала в уме список способов снова пофлиртовать с Гейджем.

Из ретро-музыкального автомата в углу играет музыка, а несколько человек, с которыми я еще не успела познакомиться, общаются у бильярдного стола в углу. Судя по всему, это другие парни, которые, возможно, здесь работают. Джинсы и ковбойские сапоги — верная примета.

Я поворачиваюсь к обеденному столу, откуда доносятся радостные крики «ура». Уоррен, придерживая рукой поля шляпы, осушает кружку пива. Он стоит напротив парня, имени которого я не знаю, а затем переворачивает кружку вверх дном и ставит ее на стол. Четверо стоящих рядом людей подпрыгивают и кричат, хлопая его по спине.

Другая компания на кухне чокается рюмками, стучит ими по стойке один раз, а затем синхронно опрокидывает их. Я усмехаюсь, глядя на царящий вокруг хаос и смех.

По телевизору без звука идет футбольный матч, и я замечаю стопку красных пластиковых стаканчиков на журнальном столике прямо перед ним. Прежде чем я успеваю взять один, рядом проскальзывает Ки и толкает меня бедром.

— А вот и ты!

— Привет, — улыбаюсь я ей. — Веселишься?

— Полный отпад. Это же здорово, да?

Да. Вокруг тепло, и дело не только в камине. Это чувство мне знакомо. Я помню такие вечера, когда росла. Это были не такие вечеринки, но это была группа людей, которые собирались вместе, чтобы поболтать, поесть, посмотреть или поиграть в игры. У нас особо не было денег или материальных благ, но всегда были рядом люди, которых мы любили. Люди, которые работали вместе, играли вместе и были готовы на все друг для друга. Это часть этого сообщества, которую я всегда любила и по которой скучала.

Это совершенно другой образ жизни по сравнению с беспощадным миром медицинской школы. В Балтиморе меня постоянно окружает конкуренция. Люди там вежливы скорее из чувства долга, чем по искренней доброте и дружелюбию.

Мне нравится притворяться, что это к лучшему — что у меня не было близких друзей во время учебы, и что ради раскрытия своего потенциала нужно выходить из зоны комфорта. И, возможно, для большинства студентов это действительно так. Но в моем случае все зашло слишком далеко. Будто от этого зависела не только моя жизнь, но и жизнь моей семьи. Я жертвовала дружбой и другим жизненным опытом, лишь бы продолжать двигаться вперед.

Я все еще верю, что должна делать все возможное, чтобы заботиться о своей семье. И я буду. Я только начинаю понимать, что упускала, выбрав этот путь.

Именно этого я и боялась, когда согласилась приехать сюда. Сомневаться в себе. Сожалеть. Тосковать по той жизни, которую я себе не позволяла.

В медицинской школе я почти довела себя до изнеможения, стремясь к цели. Но оглядываясь вокруг, я вижу: эти люди счастливы и довольны — независимо от того, ломятся ли их банковские счета от денег. Для них это не важно. Их круг общения — вот что они ценят.

Они живут в месте, которое делает их счастливыми. Делают то, что приносит им удовлетворение. А не то, что приносит максимально возможный доход. Здесь это образ жизни. Я могу это уважать. И, честно говоря? Я завидую этому.

— Я рада, что ты привезла меня сюда, — признаюсь я.

Она обнимает меня за талию и прижимается ближе.

— Я тоже. Я хочу, чтобы ты была счастлива, Би. Я знала, что поездка домой поможет тебе это понять.

— Знала?

— Да, — улыбается она. — То, что ты избегаешь этого места, как чумы? Ты просто боишься, что оно тебе слишком понравится, ты все бросишь и вернешься сюда навсегда.

Я сглатываю, спина напрягается. Я действительно скучаю по этому месту, но я никогда не смогла бы так поступить. То есть, технически, могла бы.

Но выбор работы здесь слишком ограничен. Я не могу отказаться от своих целей ради прогулок по лугам с полевыми цветами. Бедность — не вариант. Я хочу лучшего. Мне нужно лучшее.

— Я отлично провожу время и все такое, но если не выйду в понедельник на работу, то потеряю ее, — выдыхает она и делает глоток.

Мои плечи опускаются, и я вздыхаю.

— Что ж, — поднимаю стакан в ее сторону, чокаясь. — Тогда выпьем за сегодняшний вечер.

Она чокается своим стаканом с моим, и мы улыбаемся, опрокидывая их и допивая остатки.

Взрыв смеха раздается с дивана, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть женщину с медными волосами, закрывающую рот рукой и запрокидывающую голову в приступе хихиканья. Гейдж сидит к ней лицом и тоже посмеивается. О чем таком чертовски смешном они говорят? Я хмурюсь.

Уоррен идет в нашу сторону с кучей напитков в руках. Улыбка на его лице заразительна, и я не могу не ответить тем же, несмотря на мое раздражение на мисс Рыжую, сидящую рядом с Гейджем.

— Ты в порядке? — спрашивает Уоррен, подходя к нам.

— Возьму один, — отвечаю я и делаю глоток холодного пива.

— Вы уже познакомились с Эми и Китом? — он указывает на девушку, на которую я только что нахмурилась. — Кит работает здесь неполный день, у них есть свое место неподалеку. Они собираются пожениться.

Я смотрю, куда он указывает, и вижу пару, о которой он говорит. Какой-то добрый на вид мужчина убирает прядь волос с плеча мисс Рыжей. О. Ложная тревога.

Впрочем, я не так уж и ревновала к тому, что она так непринужденно смеялась с Гейджем.

— О, как чудесно! Мы можем прийти?! — взвизгивает Ки.

— Уверен, что да. Я спрошу, — смеется он.

Знаю, что Ки завелась, когда начинает напрашиваться на свадьбы. Она их просто обожает.

— Кстати, я уезжаю рано утром проверять коров, — говорит мне Уоррен.

— Без проблем, — говорю я. — Я все равно планировала завтра заскочить к маме с папой.

— Кажется, они работают.

— О. Ну, тогда я поеду пораньше.

Конечно, они работают. Они почти никогда не отдыхают. Это напоминает мне о работе.

Я заметила несколько новых приглашений на собеседования в ординатуру в своей электронной почте сегодня днем, когда у меня была минутка проверить ящик. Мне не стоит слишком долго ждать, чтобы подтвердить и назначить их. Может, пора перестать мечтать и снова сосредоточиться на этом.

— Вообще-то, я пойду на кухню за водой, — объявляю я.

— Там есть немного в холодильнике у дивана, сестренка, — Уоррен кивает на огромный белый кулер рядом с диваном в гостиной.

— Ладно. Увидимся позже, ребята.

Я пробираюсь через группы людей, которые едят, пьют и увлеченно беседуют, чтобы подойти ближе к гостиной. Гейдж замечает меня и встает. Он снимает шляпу и проводит рукой по волосам. Меня слегка тревожит, насколько горячим кажется воздух в моих легких каждый раз, когда он это делает.

— Привет.

— Привет, — отвечаю я застенчиво. Я не чувствую себя такой уверенной, как раньше, когда мы были на патио одни. Я наклоняюсь, чтобы открыть крышку кулера, и достаю воду. Здесь что, отопление включено? Я обмахиваю лицо рукой и откручиваю крышку бутылки.

— Пойдем со мной, — шепчет Гейдж.

Жалко, что я так быстро подчиняюсь и делаю именно то, что он говорит. Этот человек мог бы сказать мне встать на колени и ползти, и я бы, наверное, сделала это. Я молча ругаю себя.

Возьми себя в руки, девочка.

Он ведет нас к черному ходу, но не останавливается, когда мы оказываемся на улице. С любопытством я пытаюсь заглянуть за его крупную фигуру, чтобы увидеть, куда мы идем. Через несколько минут ходьбы я замечаю линию деревьев и деревянный забор. По ту сторону — группа стульев и костер, окруженный большими шлакоблоками.

Он без усилий кладет руку на верхушку забора и перелезает на другую сторону. Я осторожно ставлю ногу на нижнюю перекладину, чтобы перелезть. Мне нужно не забыть забрать свои старые ковбойские сапоги из дома родителей завтра. Эти кеды долго не продержатся, если я каждый день буду лазить через чертовы заборы.

Когда я поднимаю другую ногу, чтобы перебросить ее через верх, две сильные руки хватают меня за бедра. Гейдж поднимает меня высоко в воздух, и я вздрагиваю от того, как быстро он опускает меня обратно на ноги прямо перед собой.

Он убирает руки обратно к бокам, оставляя жгучее тепло там на моем теле. Он прочищает горло, и я начинаю понимать, что это, должно быть, его нервная привычка. Мы идем к стульям, и когда я сажусь, он поднимает одеяло и протягивает мне.

Я с радостью беру его и подтягиваю ноги к груди, заворачиваясь в него целиком. Он садится прямо на стул рядом со мной и вздыхает.

— Спасибо. Мне нужен был свежий воздух, — признаюсь я. — Там немного душно.

Он усмехается.

— Да. Я уже не замечаю, потому что привык. Но там много людей.

— Здесь всегда так? Много людей вокруг, я имею в виду?

— Не-а, — качает он головой. — Только по выходным и в более спокойные периоды года. Хотя много парней приходит и уходит из общего дома. Позавтракать, потусоваться или еще что. Я... — он снова прочищает горло. — У нас есть несколько частников, которые ночуют там, когда утром нужно рано вставать.

Я киваю и делаю еще глоток воды.

— Приятно быть среди людей, с которыми ты не работаешь и не соревнуешься за какие-то награды или должности, — говорю я.

— Это одна из причин, по которой ты не хочешь быть врачом?

— Я никогда не говорила, что не хочу быть врачом.

— Тебе и не нужно было.

Я поворачиваю голову к нему и вижу, что он уже смотрит на меня. Его взгляд пронзает меня, словно я сделана из стекла, и он видит меня насквозь.

— Я хочу быть успешной.

— Разве не все этого хотят?

— Конечно. Но у всех разные определения успеха. Для меня это быть настолько хорошей в работе, чтобы чувствовать себя уверенно и никогда ее не потерять. А еще — работать над зарплатой, которая сможет обеспечить всю мою семью. Я не родилась богатой. В отличие от некоторых, я должна вкладывать каждую клеточку себя в достижение того успеха, которого хочу.

Он почему-то неловко ерзает, и напряжение в воздухе между нами сгущается.

— Извини, я увлеклась. Я просто хочу сказать, что такие вещи, как это… — я обвожу рукой широкие просторы красивого ранчо перед нами — имеют значение. Работа, которую вы, ребята, вкладываете здесь каждый день, чтобы все работало, заслуживает уважения. Это не свалилось на вас с неба.

— Это много для тебя значит?

— Да. Значит. Я встречала слишком много избалованных людей, которые ходили с серебряной ложкой во рту, еще не научившись говорить. Отчасти поэтому я хотела поступить в медицинскую школу — это сложно, но приносит удовлетворение.

Гейдж потирает челюсть. Он выглядит глубоко задумавшимся.

— Что не так?

— Ничего. Я согласен с тобой. У тебя есть амбиции. Мне это в тебе нравится.

Меня радует, что он ценит эту часть меня. Многих парней могла бы напугать женщина, столь целеустремленная, как я. Я изучаю его профиль, пока пламя освещает черты его лица. Меня бросает в дрожь от того, насколько он красив.

До меня доходит, что мы сидим посреди пастбища у костра и просто разговариваем в спокойном умиротворении сельской местности. Это кажется естественным. Легкий ветерок чистый и свежий. Потрескивание огня — как успокаивающий белый шум для моего обычно перевозбужденного разума. Я вдыхаю воздух вокруг себя и медленно выдыхаю.

— Я выросла здесь, знаешь.

— Я знаю. Уоррен постоянно об этом говорит. Он скучал по тебе, кажется.

Укол вины ударяет меня в живот. Я прекрасно знаю, как рада моя семья, что я здесь, и как они скучали по мне, пока меня не было. Они поддерживают мои решения. Но глубоко внутри я знаю: они хотели бы, чтобы я осталась. Семья была для нас всем, когда мы росли. Это единственное, что у нас действительно было.

— Я тоже скучала по нему. Вообще-то, я скучала по всему, что связано с этим местом.

— Да?

— Определенно. Можно увезти девушку из прерий, но прерии из девушки не убрать, — смеюсь я.

— В душе деревенская девчонка, да? — он улыбается и скрещивает руки на груди, словно ему нравится эта мысль.

Я смеюсь громче и откидываю голову на спинку стула, в котором уютно устроилась.

— Я не встаю в пять утра, чтобы помогать вам кормить коров, если ты это имеешь в виду, — дразню я.

— Ничего страшного. Мы не встаем до шести по воскресеньям, — говорит он с усмешкой. — Итак, ты закончила учебу. Что теперь? Ты, наверное, скоро переедешь ради работы?

Я смотрю на ночное небо, усыпанное яркими звездами.

— Да, — шепчу я. — Мне предстоит много работы в этом плане. Но после того, как несколько дней назад мой врач и Ки прочитали мне лекцию о том, как важно заботиться о себе, я решила приехать сюда. Забыть обо всем этом стрессе на какое-то время.

Я снова поворачиваю голову к нему. Он тоже откинулся на спинку стула, как и я, но поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Наши улыбки похожи — мягкие, уютные, любопытные и проницательные.

Несколько минут мы наслаждаемся легкой тишиной. Я готова сидеть здесь всю ночь, даже если это значит, что я усну и меня снова придется нести в дом. Особенно если я усну и меня снова придется нести в дом.

Я едва слышу музыку и смех, доносящиеся из общего дома. Зевок вырывается наружу, и я начинаю гадать, который час. И тут я понимаю, что у меня даже нет с собой телефона. Это впервые. За весь вечер я ни разу не вспомнила о своих электронных письмах или уведомлениях.

Не знаю, стоит ли мне беспокоиться или радоваться по этому поводу. Это место напомнило о моей любви к простым вещам — искреннему общению и приземленным людям.

Единственное, чего я хотела во время зимних каникул — это оставаться сосредоточенной на своей карьере. Но теперь я начинаю думать, что дело было не в том, чтобы попасть в лучшую программу ординатуры. А в том, что я знала: если снова позволю своему сердцу открыться мысли о возвращении домой, я больше никогда не захочу уезжать.

Хестон откидывается на стог сена, глядя в телефон, когда я выбираюсь из постели и направляюсь в сарай. Трипп и Уоррен появляются вовремя, но мы с Хесом всегда ложимся рано и встаем до рассвета.

— Сегодня в продовольственный банк? — спрашивает он.

— Ага, я уже загрузил грузовик. Наверное, сразу туда и поеду. Думаешь, справишься сегодня с перевозкой сена на одной машине?

Он кивает и направляется к своему грузовику. Засуха в этом году — одна из сильнейших за последние десятилетия. Обычно у нас достаточно пастбищ, чтобы пережить зиму, но в этом сезоне травы так мало, что приходится скармливать больше сена. Чтобы прокормить так много коров, обычно требуется больше одной машины, но у меня есть кое-какие дела.

Я проверяю кузов своего грузовика, чтобы убедиться, что все надежно закреплено. Дверь общего дома открывается, и кто выходит к сараю, как не Блайт? На ней шляпа и большое пальто, так что трудно разглядеть, но я бы узнал эту походку где угодно.

— Доброе утро! — сияет она.

— Доброе. Хорошо спала? — спрашиваю я.

— Честно? Не особо. Эти матрасы на чердаке, кажется, древние как мир.

Я скрещиваю лодыжки и откидываюсь на борт грузовика.

— Это называется «суровая жизнь». Правила посвящения в общем доме, — говорю я с усмешкой.

Она закатывает глаза. Хотел бы я сказать, что она может спать в моей постели вместо этого, но держу эту мысль при себе.

— Что это все? Нужна помощь?

— Э-э. Это ерунда, — говорю я. Встаю и захлопываю борт, затем поворачиваюсь и иду к водительской двери.

— Куда направляешься?

— Ты задаешь много вопросов, — отвечаю я.

— А ты редко даешь ответы, — она скрещивает руки и вопросительно приподнимает одну бровь, бросая мне вызов.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к ней, одна рука все еще на дверной ручке. Она выставляет бедро в сторону и сверлит меня взглядом. Я отворачиваюсь, пытаясь убедить себя отшить ее и сказать, чтобы не лезла не в свое дело. Но это две последние вещи на свете, которые я хочу, чтобы она сделала.

В ней есть что-то такое, что меня полностью затягивает. Я не смог бы заставить себя оттолкнуть ее, как бы ни старался. Дело даже не в том, насколько она красива, хотя одного этого достаточно, чтобы сбить меня с ног. Дело в том, что мне приходится постоянно стирать улыбку с лица, чтобы не выглядеть чертовым Чеширским котом, когда я рядом с ней. То, что она говорит, как она это говорит...

Пригласить ее с собой — ужасная идея. Но я не могу не хотеть провести с ней больше времени.

К черту.

— Тогда запрыгивай, любопытная.

Она взвизгивает, и я ожидаю, что она обежит вокруг передней части грузовика и сядет со стороны пассажира, но она проскальзывает под мою руку, как только я открываю водительскую дверь.

Я смотрю на это с улыбкой и качаю головой, когда она переползает через сиденье и защелкивает ремень безопасности, сияя от волнения.

Это короткая поездка до кухни мисс Линн, которую я знаю наизусть, потому что совершаю ее каждое воскресное утро. Она некоторое время назад организовала продовольственный банк. Я начал собирать контейнеры с замороженным мясом и оставлять немного овощей с огорода, отвозя их ей каждую неделю. Я также оставляю деньги — это всегда вызывает слезы на ее глазах.

В этой экономике нелегко. Особенно здесь. Вестридж — город с большим количеством нуждающихся семей. После того как недавно нефтяная промышленность пришла в упадок, многие люди потеряли работу. Крупная нефтяная компания, базировавшаяся в этом округе, обанкротилась и оставила всех ни с чем.

Мисс Линн никогда не просила моей помощи, но у нее были близкие отношения с предыдущим владельцем ранчо. Когда я узнал, что ее продовольственный банк на грани закрытия, я вмешался, чтобы помогать по максимуму.

— Можно нам быстро заехать к маме и папе? Мне нужно кое-что забрать.

— Конечно. Но у нас не так много времени, — отвечаю я ей.

— Я быстро, обещаю!

Несколько минут спустя мы подъезжаем к их скромному дому. Однажды я помогал Уоррену чинить их переднее крыльцо. Это старый трейлер, но они хорошо заботятся о своем жилье, в нем есть свое очарование. На входной двери висит венок, а в центре его — табличка «Добро пожаловать», которая качается взад-вперед, когда Блайт толкает дверь и забегает внутрь.

Когда минутой позже она сбегает по ступенькам крыльца в очень стоптанных розовых ковбойских сапогах и с переполненной спортивной сумкой, я смеюсь.

— Что?! — говорит она, почти задыхаясь.

— Эти сапоги видали лучшие времена.

— Скажи хоть слово против этих малышек, и я сбрею тебе левую бровь, пока ты будешь спать, — она поднимает ногу, несколько раз хлопает по голенищу сапога, и пыль летит во все стороны. Мы оба разражаемся смехом. Я кладу руку на спинку сиденья, чтобы посмотреть в заднее окно и сдать назад с парковки.

Мои пальцы касаются ее левого плеча, и я решаю не убирать руку, даже когда заканчиваю сдавать назад.

— Чтобы это сделать, тебе придется спать в моей комнате. Моя дверь слишком громкая — я бы услышал, как ты крадешься, — бросаю ей вызов.

— Тогда я так и сделаю!

Я заинтересовано приподнимаю одну бровь.

— Обещаешь?

Судя по шлепку, который она отвешивает моему бицепсу, я полагаю, это «нет». Черт. Я бы позволил ей сбрить обе мои брови, если бы это означало снова иметь ее в своей постели. Только мысль о ее коже на моих простынях всю ночь возбуждает меня.

Я украдкой смотрю на нее, когда она не отвечает. Она морщит нос, пока думает. Я вижу тот момент, когда она понимает, что хочет сказать, потому что маленькая усмешка проступает на ее левой ямочке.

Она сбрасывает пыльные старые сапоги и поворачивается ко мне. Теперь она сидит с поджатыми ногами и наклоняется ко мне верхней частью тела.

— Что это? — спрашивает она.

— Что именно?

Она указывает на меня, а потом на себя, повторяя движение несколько раз.

— Это. Ты знаешь, о чем я говорю.

Я знаю, о чем она говорит. Но хочу, чтобы она сама пришла к выводу, прежде чем я выпалю, что, по моему мнению, это значит.

— Не уверен, что знаю, — вру я.

— О, да ладно, — она поднимает руки в воздух, а затем драматично роняет их обратно на колени. — Ты серьезно заставишь меня сказать это?

— Ага, — я сжимаю руль чуть сильнее, сворачивая на боковую улицу.

— Ты залез ко мне в душ. Ты трогал меня. Черт, мы чуть не…

— И?

— И ты флиртуешь. И задаешь вопросы. И ты заботился обо мне в первую ночь, когда я здесь появилась.

— Я не флиртую. И это ты пялишься на меня, когда думаешь, что я не замечаю, — парирую я. Она скрещивает руки и закатывает глаза. Но я вижу там нотку веселья. Она думает минуту, а затем выпаливает именно то, что я хотел от нее услышать.

— Мы взрослые люди. Мы можем быть честными, оставить игры и сказать, что хотим трахнуть друг друга.

Дикий жар расцветает в моей груди, просто услышав, как она признает это. Я знал, что наша химия сильна. Она просто не могла не чувствовать того же. Но удовлетворение от того, что она сказала это вслух, чуть не сбило меня с дороги. Я потираю шею и пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы не разбить грузовик. Или не съехать на обочину и не взять ее прямо здесь и сейчас.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? — медленно спрашиваю я, едва сдерживая себя. Каждое слово звучит глубже и более безумно, чем предыдущее. Мне нужно услышать, как она скажет это снова. Мне это нужно так же сильно, как дышать.

Я смотрю на дорогу впереди, но все же улавливаю односложное слово, слетевшее шепотом с ее сладких губ.

— Да.

Я глубоко вдыхаю через нос и натягиваю шляпу ниже на лоб. Тру верхнюю часть бедра, сгибаю и выпрямляю левую ногу — что угодно, лишь бы не протянуть руку и не притянуть ее к себе на колени, прежде чем я вообще остановлю грузовик.

— Правила, — умудряюсь произнести я. Хотя это больше похоже на рычание, чем на членораздельное слово. — Я не встречаюсь.

Я жду ее реакции, надеясь, что она не станет протестовать против моих требований.

— Я тоже, — уверяет она меня. Голос звучит выше обычного, смесь нервозности и восторга. То, что это волнует ее и что она, возможно, хочет меня так же сильно, как я ее, сделает весь оставшийся рабочий день невыносимо тяжелым. А ведь еще только раннее утро. Боже.

— И Уоррен задушит меня до полусмерти, если узнает, — добавляю я.

— Ему не обязательно знать, — усмехается она озорно. Я чувствую, как проседает сиденье, когда она пододвигается ближе. — А как насчет меня? Разве я не могу установить свои правила?

Я усмехаюсь. Она понятия не имеет, как мало контроля я планирую ей дать, когда она окажется подо мной. Но я позволю ей верить, что у нее есть хоть какая-то видимость власти.

— И какие бы это были правила?

— Мы останемся друзьями, даже когда все это закончится. Без неловкого избегания, если когда-нибудь снова встретимся.

Блайт уверена в себе. Это одна из вещей, которые так меня в ней притягивают. Она знает, чего хочет. Я пытаюсь представить, что будет, если все сложится так, как она хочет. К сожалению, у меня нет намерения быть с ней друзьями. Я никогда не смог бы притворяться просто другом после этого, и это осознание пугает меня до чертиков.

Большой яркий горящий красный флаг, чувак.

Поворачивай назад прямо сейчас.

Я не отвечаю ей. Просто прищуриваюсь и сосредотачиваюсь на дороге, пока мимо проезжают другие машины. Мы подъезжаем к светофору — одному из трех в городе — и загорается красный. Я поворачиваю голову к ней. К счастью, она сразу переходит к другому правилу, не дожидаясь моего согласия на первое.

— И никаких поцелуев, — требует она.

Я искажаю выражение лица, отшатываюсь и выдыхаю короткий вздох.

— Ага, конечно.

— Я серьезно. Мы не можем целоваться.

— И какого хрена нет? — шиплю я в знак неодобрения. Теперь все, что я могу делать, это смотреть на ее идеальные губы. Такие розовые и полные. Черт.

Она вздергивает подбородок и решительно скрещивает руки.

— Я не хочу, чтобы это казалось чем-то большим, чем есть на самом деле.

— И что же это? — я исполню ее желание, если она не хочет, чтобы я ее целовал. Я бы никогда не заставил ее делать то, на что она не согласна. Но не могу врать — мне ужасно хочется это сделать.

— Это... ни к чему не обязывающие отношения, — она поднимает руки и рисует в воздухе крест двумя указательными пальцами. — Ты можешь забыть об этом, если мы станем слишком много целоваться. Лучше вообще избегать этого.

Мои плечи трясутся от смеха.

— Ладно, приятель, — я отказываюсь говорить «друзья». «Приятель» пока сойдет. — Никаких поцелуев.

Я же волевой мужчина, верно? Я могу соблюдать несколько маленьких правил.

Сжимать бедра, чтобы притупить ноющую боль между ног, — единственное, что удерживает меня приклеенной к сиденью до конца поездки.

Нуждающаяся, нетерпеливая часть меня умоляет посмотреть, что бы сделал Гейдж, если бы я набросилась на его сильные бедра, обвила руками его твердые округлые плечи и разожгла искру между нами прямо сейчас. Более реалистичная и осторожная часть меня рада, что у меня не будет такого шанса, потому что грузовик медленно ползет по узкой подъездной дорожке.

В поле зрения появляется выцветшая вывеска, которая, кажется, когда-то была белой, а теперь стала коричневатой, с надписью «Продовольственный банк Вестриджа». Прямо за ней — кирпичное здание. Гейдж объезжает его, и я понимаю, что это наш пункт назначения.

Вместо того чтобы задавать вопросы, я снова натягиваю сапоги и следую за ним к кузову грузовика, чтобы помочь с разгрузкой. Там стоят пенопластовые контейнеры, которые нужно занести внутрь. И они тяжелые. Когда Гейдж снова выходит на улицу за следующей партией, я приподнимаю крышку одного из них и заглядываю внутрь. Там — стопки замороженного мяса разных сортов. На этикетке написано: «S Ranch». Через секунду Гейдж возвращается с ящиком, полным овощей. Я бросаюсь вперед, чтобы поймать несколько штук, вывалившихся через край.

— Это много еды, — говорю я.

— На самом деле не так уж много. Весной и летом мы обычно привозим больше. В это время года не так много свежих продуктов.

Мои глаза расширяются.

— И вы жертвуете все это? Как часто?

Он прочищает горло и отводит взгляд.

— Ранчо жертвует. Каждую неделю.

— Ну, кто это у нас тут? — на кухню заходит высокая женщина с короткими каштановыми волосами. В ее голосе чувствуется приветливое тепло, а кремовый фартук в мелкий голубой горошек завершает образ.

— Это Блайт Фэрроу. Сестра Уоррена, — его рука ложится мне на поясницу, уничтожая последние остатки моей решимости. Как бы мне ни хотелось остаться здесь и поболтать, я лучше уйду и узнаю, каково это — когда его руки касаются других частей моего тела.

Я поправляю выражение лица и вежливо протягиваю руку для рукопожатия, но она обнимает меня вместо этого.

Она все еще крепко меня сжимает и говорит:

— Я мисс Линн, — когда она отстраняется и держит меня на расстоянии вытянутой руки, я улыбаюсь. — Приятно познакомиться, дорогая. Сестра Уоррена? Я встречалась с твоей мамой в книжном клубе в прошлом месяце. Она хвасталась вами, пока у нее горло не заболело, — смеется она.

Это похоже на маму, которая всегда всем рассказывает, чем занимаются ее двое детей, даже если никто не спрашивал. Я даже не могу представить, какой невыносимой она станет с незнакомцами, когда у нее появятся внуки: бесконечные непрошеные фотографии и видео детей.

— Как она, кстати? Ну, со всем этим... — у мисс Линн озабоченное выражение лица, и она делает круговое движение пальцем у рта.

Я в замешательстве.

— С чем?

— С апноэ во сне? С операцией? — уточняет мисс Линн.

Звонит телефон, и Гейдж тянется в задний карман.

— Мне нужно ответить, извините. Скоро вернусь, — он выходит из кухни, прежде чем ответить.

Моя голова резко поворачивается к мисс Линн, и мне хочется закричать, расспрашивая ее о каждой детали. Я не слышала ни слова о том, что моя мать борется с апноэ во сне или перенесла какую-то операцию. Разум кружится и мечется во все стороны, представляя наихудшие возможные сценарии. Она замечает беспокойство на моем лице и мгновенно кладет руку мне на предплечье.

— О, дорогая. Я в ужасе, что просто выпалила это. Я думала, ты знаешь.

Это удар под дых. Конечно, я должна была знать. Она моя мать.

— Это не ваша вина. Меня давно не было дома, — очень давно. — Я только приехала в город несколько дней назад, — это звучит как идеальное оправдание того, почему я не в курсе всех здешних событий. Но для меня это позор. Я горжусь тем, как сильно забочусь о своей семье. Вся моя жизнь строится вокруг возможности заботиться о них. Зачем ей скрывать это от меня?

Мисс Линн кажется милой и сердечной женщиной. Понятно, что она та, кому моя мать, должно быть, доверяет. Я делаю неровный выдох.

— Я... — качаю головой и начинаю объясняться, но она меня перебивает.

— Присядь, — предлагает она, мягко кладя руку мне на плечо. Я сажусь на высокий стул у стойки, а мисс Линн направляется к холодильнику, берет газировку и протягивает ее мне.

Холодный шипучий напиток помогает.

— Спасибо.

— Конечно, дорогая. Я знаю, мы только что познакомились. Но я буквально вижу, как из твоей головы поднимается пар стресса, — смеется она. — Хочешь поговорить об этом?

Храбрость — штука хитрая, особенно когда она нужна больше всего. Я глубоко копаю, чтобы найти свою, но она не поддается. Мне кажется, я не могу поднять глаза, чтобы встретиться взглядом с мисс Линн и выплеснуть словами все свои тревоги, стрессы и проблемы. Она тоже это знает, потому что ее спокойный голос вытягивает из меня по крайней мере одно предложение.

— Блайт?

— Все — полный бардак, — шепчу я. Слезы наворачиваются на глаза, и я ненавижу это. Ненавижу с огненной страстью, потому что, как только эмоции начинают выливаться наружу, их трудно остановить. А я здесь с Гейджем, с которым только что согласилась на ни к чему не обязывающие отношения «друзья с привилегиями». Как же это смущает.

Теперь этой милой женщине, которую я едва знаю, предстоит увидеть, как уродливая голова моего отчаяния поднимается и предстает во всей красе. Просто мое чертово везение. И я не уверена, что меня расстраивает больше — унижение этого момента или тот факт, что, по-видимому, моей матери нужна операция, а она даже не удосужилась рассказать мне об этом.

Безжалостное жжение разгорается в груди. Я тру это место, пытаясь заглушить его.

— Ты в порядке? — спрашивает глубокий голос Гейджа из другого конца комнаты. Но едва я успеваю это услышать, как он уже рядом, и его рука ложится мне на плечо.

— Моя мама... — я шмыгаю носом и снова тянусь к газировке, которую дала мне мисс Линн. Сделав глоток и покачав головой, я встаю и улыбаюсь. — Спасибо, — говорю тихо.

Моя храбрость, может, и не появилась, но мозг все еще работает. И я не собираюсь извиняться. Поблагодарить кого-то за доброту вместо того, чтобы извиняться за свою слабость — вот мой любимый способ вернуть себе власть в такие моменты.

— Я бы с удовольствием приехала в другой раз и помогла, чем смогу. Не возражаешь подбросить меня снова до дома родителей? — спрашиваю я на Гейджа. Возможно, он видит насквозь мое спокойное притворство, но не показывает этого.

— Конечно, — говорит он. Затем он берет меня за руку, держит ее тепло и крепко. Это до безумия успокаивает. Я почти хочу поддаться порыву прижаться к его боку и обхватить другой рукой его руку. Но опираться на кого-то в буквальном смысле — это уже слишком. Я не собираюсь, пошатываясь, выбираться отсюда, цепляясь за этого мужчину, как бы хорошо он ни заставлял меня себя чувствовать.

Я выдавливаю напряженную улыбку и отпускаю его руку, когда мы делаем шаг к двери. Он смотрит на меня долю секунды — я замечаю это: разочарование. Затем осознание. Это было инстинктивное движение — взять меня за руку.

Поездка обратно к дому моих родителей проходит в полной тишине. Мы оба понимаем, что задавать вопросы или открываться — опасная территория.

Я достаю телефон, чтобы написать Ки и дать ей знать, что вернусь не скоро. Я знаю, что она планировала сегодня подольше полежать в ванне, сделать маску и почитать книгу, прежде чем я помогу ей собраться вечером. Я не знаю, сколько времени это займет, но, возможно, ей придется начинать без меня.

Когда я открываю дверь и ставлю одну ногу на землю, Гейдж наконец подает голос.

— Эй, — он держит одну руку на руле, а другую на рычаге переключения передач. Его шляпа сдвинута назад, толстая прядь темных волос падает на лоб. Вместо того чтобы отвечать, я просто встречаю его взгляд и приподнимаю брови в ожидании того, что он собирается сказать.

— Просто... напиши мне, — он пытается скрыть это, но невозможно не заметить беспокойство в его тоне. То, как сжимается его челюсть, говорит о том, что он сдерживается. Это делает нас похожими.

В идеальном мире я уже позволила бы ему обнимать меня всю дорогу сюда. Рассказала бы ему всю свою жизнь. Выговорилась бы о том, как волнуюсь о своей семье. Пригласила бы внутрь для моральной поддержки. Попросила бы совета. А потом позволила бы ему поцеловать меня, когда мы вернемся домой.

Но мы не делаем ничего из этого. Так что его челюсть остается сжатой, а мой позвоночник прямым. Ни капли расслабления или успокоения, которые я могла бы почувствовать, если бы позволила себе это.

Блайт: Можешь меня забрать?

Уоррен: Забрать? Ты где?

Блайт: У мамы с папой. Можешь зайти, если захочешь.

Уоррен:?? Все в порядке?

Блайт: Наверное. Не знаю.

Уоррен: Я в магазине кормов. Буду через 5 минут.

— Погода чудесная, не правда ли? — говорит мама, ставя тарелку с брауни на журнальный столик.

Папа устроился в своем любимом кресле, идеально расположенном перед телевизором для футбольного сезона. Я откинулась на старом цветастом диване, который так и не смогла убедить их выбросить. Мы поели чили и поговорили о маленьком секрете мамы, связанном со здоровьем.

Уоррен входит через парадную дверь несколько минут спустя и скидывает грязные сапоги, чтобы не натаскать в дом грязи. Он плюхается рядом со мной и хватает два больших липких брауни.

— Итак, что случилось? — бормочет он с набитым шоколадом ртом.

Мама теребит свою висячую сережку и смотрит на меня.

— У мамы апноэ во сне, но она целый год не обращалась к врачу. Когда дошло до того, что она вообще не могла спать, все-таки записалась на прием, и они предложили операцию на мягком небе, чтобы это исправить, — выпаливаю я на одном дыхании.

Уоррен на секунду давится и подносит кулак ко рту, пытаясь проглотить брауни.

— Прости?

— Я же говорил, они запаникуют, — бормочет папа. Он наполовину спит после долгого рабочего дня и маминой стряпни, которой он умудрился съесть, кажется, половину собственного веса.

— Это не проблема! — защищается мама. — Я не хотела вас волновать. У вас есть дела поважнее, чем суетиться из-за своей старой мамы.

— Ты собираешься делать операцию? — требую я ответа.

Она отводит взгляд в сторону и щурится. Я протягиваю к ней руку, но смотрю на Уоррена.

— Немного помощи?

— Мам, что нам нужно сделать, чтобы помочь? — спрашивает он.

— Мы просто копим на это.

Краем глаза я вижу, как папа потирает виски. Я понимаю, что это не угрожающая жизни болезнь. Ее врач предложил решение — оно поможет ей вернуть качество жизни, которое дает сон. Я должна радоваться, что это не что-то более серьезное. Но я знаю, что операции стоят дорого. Я внутренне содрогаюсь от мысли, что им придется экономить каждую копейку или ждать, чтобы сделать то, что ей так необходимо.

Я всю жизнь видела, как мои родители вкалывают, и невероятно горжусь этим. У нас никогда не было проблем с едой или крышей над головой — они всегда делали все возможное, чтобы обеспечить самое необходимое. Но у них нет высокооплачиваемой работы. Они не из богатой семьи и никогда не были богатыми.

Я смотрю на свою руку, на шрам от ожога — леденящее напоминание о той ночи, когда я оставила горящую свечу в своей новой комнате. В нашем новом доме. В новом районе. Все пошло прахом из-за меня. Страховка вообще не помогла.

У мамы с папой осталась гора долгов, они потеряли все имущество и свою мечту. Они отдали все, чтобы получить тот дом. И я не только подвергла семью опасности той ночью, но и закрепила их судьбу. Мы вернулись в трейлер.

С того дня я дала обещание им и себе, что вытащу их отсюда. Куплю дом, буду оплачивать их счета, дам им возможность отдохнуть. Пусть остаток жизни они проживут в покое и без финансового стресса.

— Я оплачу операцию, а ты завтра позвонишь своему врачу, чтобы назначить самую ближайшую дату. Может, они смогут сделать это в течение следующих нескольких недель? Я буду здесь и позабочусь о тебе.

— Би... — вмешивается Уоррен. Я поднимаю руку, останавливая его, и он вздыхает. Он знает, что спорить со мной в таких вещах бесполезно.

Никаких протестов от родителей. Они давно поняли, когда я то тут, то там присылала небольшие суммы, что я хочу им помогать. И я не принимаю отказ. Я еще не могу помогать им так много, как хотелось бы. Быть студенткой на полный день придает совершенно новое значение словам «бедный, как церковная мышь».

Я не знаю как, но я разберусь. Я всегда разбираюсь.

Я рада, что мама, кажется, в хорошем настроении и что есть способ помочь ей лучше спать. Надеюсь, скоро. Но сейчас уже поздно, и мои нервы на пределе.

Я встаю и крепко обнимаю ее. Возможность обнимать маму — одна из вещей, по которой я больше всего скучаю, живя не здесь. Прошло слишком много времени с тех пор, как я могла делать это, когда захочу, вместо того чтобы прыгать в самолет и ставить на паузу всю свою жизнь ради объятий. Папа протягивает мне руку, я беру ее, и он притягивает меня к себе, подмигивает и целует в щеку.

— Люблю тебя, — говорит он.

— Люблю тебя больше, — улыбаюсь я.

— Не может быть! — кричит он, пока мы с Уорреном направляемся к двери.

Мама опирается о дверь и касается наших лиц, прежде чем вздохнуть.

— Я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить таких детей, но я хочу, чтобы вы знали, как я счастлива, что вы оба здесь.

Я тоже… — хочется ответить ей. Но я не хочу давать ложную надежду и рисковать, что она привыкнет к этой мысли.

Уоррен обнимает меня за плечи.

— Готова?

Я киваю.

— Мы заедем завтра еще раз, мам. Отдохни, если сможешь.

Когда мы подъезжаем к месту рядом с общим домом, Уоррен проверяет телефон и морщит лоб.

— Мне нужно проверить резервуар для воды. Датчик показывает, что он не работает. Может занять время, если его придется чинить. Ты как?

— Я в порядке. Нужна помощь? — спрашиваю я.

— Не-а. Иди наверх и ложись спать. Увидимся завтра.

Я быстро улыбаюсь ему и закрываю за собой дверь.

В общем доме совсем темно, за исключением света над плитой. Я волочу ноги к лестнице, ведущей на чердак, и поднимаюсь, чтобы приготовиться ко сну. Есть одно правило, которого я всегда придерживаюсь, какой бы ни была уставшей — никогда не ложусь спать с макияжем. Если лицо не будет чистым перед сном, я знаю, что пожалею об этом на следующий день.

— Привет, — тихо говорит Ки. Она медленно садится на кровати и трет глаза.

— Привет, — отвечаю я, садясь рядом с ней.

— Все в порядке?

— Все нормально. Думаю, я просто хочу приготовиться ко сну и поговорить об этом завтра, — вздыхаю я.

Может, это ужасная черта характера — подавлять свои эмоции, но когда что-то тяжелым грузом лежит на душе, я люблю какое-то время держать это в себе. Посидеть со своими чувствами. Составить план. Хотя Ки знает об этом. Уверена, утром у нее будет миллион вопросов, когда я буду готова поговорить.

— Ладно, — говорит она, зевая и снова кладя голову на подушку. — Ты уверена?

— Обещаю. Спи дальше.

Я роюсь в сумке в поисках любимой футболки с длинным рукавом и косметички. Затем одновременно снимаю тушь салфеткой и стягиваю с себя одежду. Я уже собираюсь переодеться, умыться и нанести увлажняющий крем — и вдруг останавливаюсь, как вкопанная.

И тут я понимаю, что мое средство для умывания осталось в душе у Гейджа.

Считать овец, черт возьми, не помогает.

Я отчаянно пытаюсь отключить мозг, который никак не затыкается, поэтому хватаю телефон с тумбочки и гуглю способы заснуть. Первый результат говорит: «Устройтесь поудобнее».

Ну надо же.

Я закатываю глаза.

Листаю дальше и вижу дыхательное упражнение: вдох на четыре секунды, задержка на четыре секунды, выдох на четыре секунды и повтор.

Это ни капельки не помогает. Я листаю дальше, надеясь найти какой-нибудь революционный способ заснуть без транквилизаторов, когда вдруг слышу топот шагов в коридоре.

Я сажусь и смотрю на дверь. В щели между дверью и полом мелькает тень. Секунду спустя она проходит обратно. Это не может быть кто-то из парней — они слишком шумные. Эти шаги легкие и тихие. Я откидываю одеяло и иду к двери.

Когда тень под дверью проходит в третий раз, я решаю открыть ее и посмотреть самому, вместо того чтобы просто ждать. Блайт резко оборачивается ко мне, когда я со скрипом открываю дверь.

— О! — она прижимает ладонь к сердцу и делает шаг назад, будто я ее напугал.

— Что-то нужно? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она слишком быстро. — Я не была уверена, спишь ты или нет, — она смотрит широко раскрытыми глазами, скользя взглядом ниже моей шеи.

Может, я забыл надеть футболку, прежде чем открыть дверь. А может, и не забыл — просто не стал ее надевать, втайне надеясь, что по ту сторону окажется она.

— Я не сплю.

— Да, я вижу, — смеется она.

Она понятия не имеет, что этот звук со мной делает. Каждый раз, когда она смеется, очередная частичка моего контроля разбивается вдребезги.

— С твоей мамой все в порядке?

— С ней все будет в порядке.

— Хорошо, — говорю я. Киваю и пытаюсь придумать какой-нибудь светский разговор, чтобы удержать ее здесь.

— Можно войти? — шепчет она, оглядываясь.

Абсолютно можно, черт возьми.

— Э-э, конечно, — я отступаю, позволяя ей войти, и закрываю дверь. Интересно, что бы она сделала, если бы я запер дверь и потом спросил, что она хотела бы получить на завтрак завтра утром в постель.

— Кажется, я оставила свое средство для умывания в твоем душе на днях, когда…

— Когда мы принимали душ вместе? — я подхожу ближе. Теперь она спиной к двери и прижимается к ней. Медленно она поднимает голову. Ее взгляд скользит от моей груди к шее, затем к губам и наконец останавливается на глазах.

Я поднимаю руку и кладу ладонь на дверь — прямо рядом с ее лицом. Другой рукой сжимаю мешковатую розовую толстовку, надетую на ней. Она настолько велика, что я не могу понять, есть ли под ней шорты или что-то еще.

— Ты пришла в мою комнату посреди ночи только за своим средством для умывания?

— Да.

Я качаю головой и усмехаюсь.

— Врешь.

В моей комнате не горит свет, но лунный свет льется из панорамного окна. Он отражается в ее волосах, и я не могу с собой совладать. Я беру прядь между пальцами и накручиваю ее на палец.

Она вдыхает, и когда ее грудь поднимается, это маленькое расстояние между нами исчезает. Чувствовать ее так близко даже секунду — куда более захватывающе, чем я мог себе представить.

— Гейдж?

Я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ней глазами.

— Заставь меня забыть об ужасном дне, который у меня только что был, — выдыхает она.

Святое дерьмо. Мысленно я делаю победный жест рукой в воздухе. Внешне я пытаюсь сохранять спокойствие.

Я изучаю ее. Она раскраснелась, с каждой секундой дышит все чаще и смотрит на меня так, будто я могу забрать всю боль, которую она скрывает глубоко внутри.

Я поднимаю нижний край ее толстовки до подбородка и облизываю губы, когда вижу кружевные черные трусики. Никакого бюстгальтера. Она поднимает обе руки вверх, и, клянусь, мое сердце останавливается. Я видел ее голой раньше, но не так — зная, что собираюсь сделать чертовски больше, чем просто смотреть.

Одним быстрым движением я снимаю с нее толстовку и бросаю на пол. Она не опускает руки. Вместо этого обвивает их вокруг моей шеи, притягивая меня так близко, как только можно, не причиняя себе боли.

— Блять, — шепчу я.

Я опускаю голову и утыкаюсь лицом в ложбинку между ее челюстью и ключицей. Первое движение моего языка по ее коже медленное. Намеренное. Это не просто прикосновение — это смакование. Мой рот смыкается на ее пульсирующей точке, и она издает стон, который посылает ударные волны через все мое тело.

Она крепко вцепляется в мои волосы у основания шеи, и эта боль словно поднимает меня на новый уровень. Я сгибаю колени, подхватываю ее под ягодицы и поднимаю. Мне не нужно ничего говорить — она сама обвивает меня ногами за талию. Я разворачиваюсь и несу ее к кровати, но останавливаюсь на полпути. Я не хочу отпускать ее сейчас.

— Перестань так двигать бедрами, — рычу я ей на ухо.

— Почему? — тихо выдыхает она, обвивая меня так идеально, что мне кажется, я никогда ее не опущу.

— Потому что это заставляет меня хотеть зарыться членом в тебя. Но я хочу сначала попробовать тебя на вкус, — я целую ее шею. — По-настоящему попробовать.

— Да, — она закрывает глаза и склоняет голову набок, давая мне лучший доступ.

Неохотно я разрываю наш тесный контакт и наклоняюсь, чтобы уложить ее на кровать. Как бы мне ни нравился вид ее тела в дерзких черных стрингах, я почти сразу стягиваю их и прячу под подушку.

Блайт Фэрроу — настоящее видение. Ее длинные волосы разметались вокруг головы. Она слегка выгибает спину, будто ее тело тоскует по моему прикосновению. Как можно быть такой грациозной? Такой великолепной?

И мысль приходит ко мне прежде, чем я успеваю ее остановить... такой моей.

Блять.

Мне нужно больше ее. Сейчас.

Первый раз может быть неловким и нескладным. Но только не с Блайт. Когда я рывком притягиваю ее к себе за бедра, она запрокидывает голову и приподнимает бедра над кроватью. Она чуть ли не кричит, когда, не теряя ни секунды, мой рот оказывается прямо на ее клиторе. Я делаю один долгий, сильный вдох.

Моя рука взлетает вверх, чтобы обхватить ее горло.

— Тсс, — шепчу я между втягиваниями.

— О. О Боже мой.

Я сжимаю ее горло сильнее, надеясь, что это напомнит ей быть потише. Моя рука переместится с ее горла на рот, если она не сможет себя контролировать. Я бросаю взгляд вверх, чтобы увидеть ее реакцию. Ее глаза закрыты, рот слегка приоткрыт, а уголки губ приподняты.

Я думал, что ничто не сможет разрушить меня навсегда. Но я ошибался. Блайт улыбается, пока моя рука касается ее горла — и это может изменить всё.

Она стонет, и слышать эти звуки удовольствия сводит меня с ума. Я хочу знать, как она звучит, когда кончает. Я прижимаю язык к ее клитору, двигая им медленно и решительно вперед-назад. Она покачивает бедрами и тянет простыни под собой.

Я пожираю ее — это настоящий рай. Вдыхать ее, пробовать на вкус, ощущать ее плоть под моей хваткой.

Ее рука ложится на мой затылок в знак протеста, когда я поднимаю голову, чтобы снова посмотреть на нее. Я хочу целовать и касаться каждого дюйма этой женщины, но то, как она толкает меня обратно вниз, чтобы я снова приник к ее киске, говорит мне, что нужно подождать с дальнейшим исследованием ее тела.

Она знает, чего хочет, и я не собираюсь ей отказывать. Я мягко провожу зубами, очерчивая и исследуя ее языком. Втягиваю клитор в рот без всякой сдержанности. Это безжалостное всасывание, а руки одновременно держат ее за горло и бедро. Вскоре ее грудь начинает вздыматься и опускаться чаще. Она такая мокрая, такая раскованная, и так близко к краю.

— Я хочу, чтобы ты кончила мне в рот, — требую я. — Ты можешь сделать это для меня?

Я продолжаю смотреть ей в глаза, пока моя рука отпускает горло и скользит ниже. Я ввожу в нее два пальца, загибая их вверх. Мой рот все еще на клиторе — одновременно исследует его языком и всасывает.

— Черт... — стонет она. Раньше она извивалась подо мной, а теперь замерла. Глаза плотно закрыты, рот приоткрыт, совершая короткие всплески вдохов и выдохов.

Я чувствую тот самый момент, когда она начинает сжиматься и пульсировать вокруг моих пальцев. Я двигаю ими быстрее, снова и снова загибая их к самой мягкой и высокой точке внутри. Каждую дрожь ее оргазма я захватываю ртом одновременно.

Я так чертовски тверд просто от ее вкуса, что мои шорты вот-вот порвутся. Видеть ее такой блаженной и прекрасной, когда она кончает, — образ, который, думаю, никогда не сотрется из моей памяти. И я, черт возьми, не хотел бы этого, даже если бы мог.

Ее напряженное тело внезапно расслабляется и обмякает, падая на матрас. Нелегко вытаскивать из нее пальцы, когда ее киска все еще пульсирует вокруг них.

Опираясь локтями по обе стороны от ее живота, я провожу языком дорожку от ее тазовой кости до правого соска. Мои руки движутся вверх по ее бокам, поглаживая и массируя. Когда я поднимаюсь, чтобы оказаться с ней лицом к лицу, мой член оказывается именно там, где так жаждет быть принятым.

Терпение, приятель. Терпение.

— Я... — она двигает предплечьем, чтобы закрыть глаза. — Это было... Сногсшибательно, — говорит она в тот самый момент, когда я говорю:

— Идеально.

Она издает тихий, прерывистый смех, и соблазн поймать этот звук, накрыв губами ее рот, слишком велик. Моя борьба с этим не продлится долго. Это просто невозможно.

Мне нужно избавиться от ее дурацкого правила «никаких поцелуев».

Это тяжелый труд — притворяться, будто у тебя только что не было самого лучшего оргазма в твоей жизни.

Сейчас я могла бы получить «Оскар», потому что каждая клеточка моего существа хочет упасть в обморок, кричать, плакать, прыгать — и снова упасть в обморок. Вместо этого я провожу руками вверх по сильной спине Гейджа. Мои пальцы скользят по его мышцам и коже.

Я все еще пытаюсь сдерживать свои эмоции, быть более спокойной и бесстрастной, но не могу не притянуть его к себе, выгибая бедра навстречу ему. Он стонет — глубоко, гортанно. И мне уже не важно сохранять перед ним хладнокровие. Просто я никогда раньше не испытывала этого беспомощного чувства парения. Я не знаю, как это выдержать.

— Я не был готов, — говорит он, сбиваясь между толчками и сжимая мои волосы у виска. — К тому, какая ты сладкая на вкус. Я не смогу прожить и дня, не прикасаясь к тебе ртом.

— Дня? — хихикаю я. Хихикаю, черт возьми.

— Каждого, — поцелуй в челюсть. — Гребаного, — поцелуй в ключицу. — Дня, — поцелуй в плечо.

Еще оргазмы? Еще немного отвлечься от всего этого бардака в моей жизни? Запишите меня.

— Так это официально? — это звучит скорее, как утверждение, чем вопрос, когда я произношу это вслух.

Он прекращает целовать и облизывать каждый дюйм моей кожи и приподнимается на руках, нависая надо мной. Его взгляд тревожит. В нем столько скрытой тьмы и одновременно уверенного желания.

— Ты скажи мне, — предлагает он. — Скажи мне точно, чего ты хочешь.

Мы смотрим друг на друга целую минуту. Больше не теряя головы в исследованиях тел, но все еще ощущая гул нашей связи там, где бедра прижаты друг к другу.

Мы уже обсудили правила. Он хочет только физического, а я ясно дала понять, что для меня это просто «друзья с привилегиями». Но я не ожидала, что все будет настолько хорошо. Что мы будем такими естественными и невероятными вместе. И я уже чувствую, что хочу большего.

Я тянусь вниз и цепляю пояс его шорт пальцами. Когда шорты стянуты ниже ягодиц, он перехватывает инициативу и сбрасывает их полностью. Между нами больше ничего нет, и я хочу только одного — почувствовать его внутри себя. Я хочу узнать, сможет ли он снова и снова стирать все мои тревоги.

— Вот чего я хочу, — шепчу я, беря в руку его твердую длину и поднося к своему центру. Острой линии челюсти, восхитительных мышц и глубокого хриплого голоса было недостаточно? У него еще и член должен быть большим? Боже. Этот мужчина.

Он закрывает глаза и опускает голову на мою грудь. Мои соски твердеют еще сильнее от его близкого дыхания. Через несколько секунд он поднимает голову, и его глаза блуждают по моему телу, лицу, волосам, губам. На губах они задерживаются слишком долго, и я извиваюсь под ним, отчаянно нуждаясь в трении.

Он проводит рукой по моему лицу, а затем быстро целует левую ямочку на щеке. Опасно близко к моим губам.

Я почти начинаю скулить, когда он срывается с кровати и мчится в гардеробную. Он пробыл там всего секунд десять, но мне показалось, что прошла целая жизнь, пока я жду его возвращения в кровать. Когда он прыгает обратно на матрас, меня подбрасывает вверх-вниз несколько раз. Я смеюсь от его энтузиазма снова оказаться сверху. Я понимаю, что он уходил надеть презерватив, и мое сердце начинает колотиться в предвкушении.

Наши глаза встречаются. Он нависает надо мной, ничего не говоря, просто изучая меня. Это не нервная пауза — это молчаливое, последнее приглашение сказать, что это заходит слишком далеко. Я ценю, что он дает мне шанс передумать, но я никогда в жизни не была так уверена ни в чем.

Я почти умоляю его трахнуть меня прямо сейчас, иначе я сойду с ума. Но мое тело опережает меня. Инстинктивно бедра приподнимаются. Я обхватываю его за бедра и притягиваю ближе туда, где он мне нужен.

Он смотрит вниз, прицеливается и входит в меня одним стремительным толчком. Это грань боли и блаженства. Я впиваюсь зубами в его плечо и вскрикиваю, пока он сжимает мою тазовую кость, выходит и снова погружается до основания.

Так жестко и медленно. Так глубоко. Я сжимаюсь с каждым толчком, ощущая всю интенсивность. Почти каждый хочет, чтобы секс был потрясающим — это человеческая природа. Я думала, мне довольно везло в этом плане до сегодняшнего дня. Но это совсем другое, чем все, что я чувствовала раньше. Возможно, все дело в притяжении и химии между нами. Или он просто такой умелый. Или все вместе. Я не знаю точно. Но что бы это ни было — это потрясающе.

Он закидывает мои ноги себе на плечи и сразу набирает неистовый темп. Я думала, что не могу чувствовать себя более наполненной. Но этот новый угол доказал, что я ошибалась.

— Бляяять, — я стону, запрокидывая голову.

Я не думала, что снова смогу почувствовать приближение оргазма так скоро, но звезды пляшут в глазах, а мои кости начинают казаться менее твердыми и больше похожими на парящие шелковые ленты.

— Это реально? — стонет он. Я не знаю, как ему вообще удается говорить сейчас, потому что он не прекращает своих неустанных толчков в меня. С каждым толчком я вдавливаюсь обратно в матрас. Снова. И снова.

Каким-то образом каждый раз жестче и идеальнее. Я больше не могу держать глаза открытыми, теряясь в ритмичном безумии.

— Почувствуй, — задыхаюсь я и хватаю его руку, чтобы приложить к своему бешено колотящемуся сердцу. Оно так неистово двигается, что я вижу, как бьется сквозь кожу. Он надавливает мне на грудь и на мгновение замедляется, чтобы заземлиться, чувствуя, как кровь пульсирует во мне с такой скоростью.

Медленно его рука соскальзывает с моего сердца вверх, к горлу. В его глазах собственнический блеск, зубы скрежещут, а пальцы впиваются глубже в мою плоть, пока я смотрю ему в глаза.

Я практически парю от сочетания частого дыхания и его руки на моем горле, и это восхитительное ощущение.

Он наклоняется ближе, не выходя из меня. Наши пульсы сливаются в один, а мои стенки кажутся такими тонкими, что каждое мельчайшее движение ощущается сильнее. Я в ловушке, сбежать невозможно. И желания нет. Так легко отдать ему контроль. И он великолепен, когда главный.

— Еще одно правило, — рычит он.

Мои губы приоткрываются, и я ловлю каждое его слово, ожидая откровения, которое, кажется, посетило его после того, как он наконец оказался во мне впервые.

— Я не делюсь. Никогда.

Его голос такой низкий, что это едва различимое утверждение. Но слова вибрируют и грохочут в его груди, а мой мозг воспринимает их как команду, не подлежащую обсуждению. Его большой палец проводит по вене на моей шее, я вдыхаю так глубоко, как только могу.

— Только один человек чувствует каждую частичку тебя вот так. Трахает тебя, пока ты не перестанешь кричать. Кто?

— Ты, — задыхаюсь я.

— Скажи мое имя, — его лицо приближается на дюйм.

— Гейдж, — выдыхаю я в тот момент, когда он разжимает хватку на моем горле и перемещает руку, чтобы надавить на мой клитор. Он отводит бедра назад, а затем вонзается в меня одним глубоким ударом.

Я бы сражалась в мировой войне в одиночку ради того сногсшибательный взрыв, который последовал за этим. Он всепоглощающий. Пугающий. Сокрушительный.

В следующую минуту блаженства не существует ни времени, ни места. Оно длится, не позволяя мне дышать или пошевелиться хоть на дюйм, волна за волной. Он безжалостно трахает меня, пока я парю в оргазме. Это невероятное онемение, и в то же время — обострение каждого нерва в моем теле.

Только когда его рев освобождения звучит у меня в ухе, я пытаюсь пошевелиться. Мои руки онемели, но все равно тянутся к нему. Я царапаю и сжимаю его напряженные руки, пока его лицо опускается на кровать рядом с моим.

Он подносит руку и гладит мою щеку, бровь, лоб, пока его пальцы не зарываются в мои волосы. Это мягко и успокаивающе.

С каждой секундой он становится все нежнее, и вместе мы спускаемся с того, что я могу описать только как самое поразительное переживание в моей жизни.

Что.

За.

Черт.

Это.

Было.

И то, что он шепчет мне на ухо следом, лишь подтверждает это. Я, наверное, никогда не оправлюсь.

— Останься со мной сегодня?

Звук, который я не слышал целую вечность, эхом разносится по моей комнате. Старый будильник на телефоне — здесь скорее для смеха, честно говоря. Но я все равно ставлю его каждый день на те редкие случаи, когда перебираю на выходных и все равно нужно вставать и заниматься делами по ранчо. Обычно я просыпаюсь рано каждое утро, как часы.

Я двигаюсь, чтобы сбросить одеяло и потянуть руки — они почему-то затекли. Только когда открываю глаза и смотрю вниз, понимаю, что запутался в кренделе из голых загорелых ног и волос цвета солнца. Я довольно выдыхаю и улыбаюсь.

Я никогда не был так рад отсутствию камина в моей комнате зимой. Она цепляется за каждый дюйм меня, как паукообразная обезьянка. Кончик ее носа холодный: когда я поворачиваюсь на бок, она прижимает его прямо к моей груди. Как бы ни затекла моя правая рука под ней, я ни за что не пошевелю ею сейчас.

Будильник звучит снова, на этот раз слегка пробуждая ее, и я стону. Невозможно прижаться ко мне еще ближе, но она все равно пытается. Обхватывает мою ногу крепче, прижимаясь к бедру, и несколько раз тыкается носом, чтобы зарыться глубже в мою грудь.

Из этого положения я не могу дотянуться до телефона, чтобы отключить будильник, так что он продолжает надрываться.

— Тебе нужно вставать? — ее голос был сонным после того короткого сна, что у нас был прошлой ночью. Я бы с радостью спал по три часа за ночь, если бы это означало повторять все, что мы делали. Мы трахались три раза, как пара ненасытных молодоженов, которые держались до свадьбы.

Неохотно я освобождаю одну руку из-под ее шелковисто-мягкой кожи и нащупываю на тумбочке телефон, чтобы выключить его. Всего секунда — и я снова обвиваю ее собой, зарываясь обратно в простыни, словно в наш собственный личный кокон.

— Еще пять минут, — бормочу я в ложбинку между ее шеей и плечом.

Ее лицо прижато к верхней части моего плеча, и я чувствую, как уголки ее губ приподнимаются, касаясь моей кожи. Моя рука массирует ее поясницу вверх-вниз, когда раздается громкий стук в дверь.

Мы замираем. Мои глаза устремляются к двери, я осторожно опускаю голову Блайт под одеяло, когда дверная ручка поворачивается и щелкает. Я сгибаю одну ногу в непринужденной позе, чтобы прикрыть ее тело, спрятанное в кровати, и дверь распахивается.

— У меня две коровы на лечении от копытной гнили, доставка чана, и два злых ублюдка ноют, что кофе еще нет, а ты валяешься в постели?

Уоррен.

Мать твою.

— Я выйду через минуту, — надеюсь, это прозвучало не так панически, как на самом деле.

Рука скользит под простыни и щекочет свод моей стопы. Я дергаюсь, поднимаю брови и откидываюсь на спинку кровати, будто ничего не произошло. Это беззвучный смех, но я чувствую, как она трясется от сдерживаемого хихиканья.

— Ты заболел или что? — спрашивает Уоррен.

Я взвизгиваю, когда та же рука предательски щиплет меня за левую ягодицу.

— Убирайся на хрен из моей комнаты и свари себе, блин, кофе хоть раз сам, — требую я.

Озадаченное выражение лица Уоррена быстро сменяется насмешливым. Он скрещивает руки, закидывает одну ногу на другую, прислоняется к дверному косяку, сдвигает шляпу на затылок и достает телефон, чтобы что-то напечатать.

Мой телефон издает звук нового сообщения, и ухмылка на его лице расползается от уха до уха. Он выходит, не говоря ни слова. Правда, он убедился, что хлопнул дверью чертовски громко.

Вместо блуждающей руки на этот раз я чувствую губы — они целуют дорожку от моего бедра до живота. Инстинктивно я хватаю ее голову обеими руками и тяну на себя, усаживая сверху. Она закрывает рот рукой, чтобы заглушить смех.

— Плохая девочка, — говорю я низким голосом. Мои руки сжимают ее бедра, и внезапно мне плевать на все, кроме девушки сверху, которая захватывает дух. Мой член тверже, чем был, когда я проснулся с ней голой, прижавшейся ко мне. В голове я прикидываю, насколько могу опоздать, чтобы никто из парней снова не постучал в мою дверь.

Блайт поднимается на колени и тянется надо мной, поднося грудь прямо к моему лицу. Я невольно задаюсь вопросом: не умер ли я вчера на самом деле и не нахожусь ли с тех пор в каком-то сновидческом загробном мире.

Она снимает мою ковбойскую шляпу со столбика кровати. Шляпа ей слишком велика, но она все равно нахлобучивает ее на голову и откидывается назад, садясь на пятки.

— Ты играешь с огнем, сидя на мне абсолютно голой и в моей шляпе, — предупреждаю я ее. Моя хватка на ее тазовых костях усиливается, и она усмехается, покачиваясь вперед-назад. — Все, хватит, — я беру свою шляпу за тулью и кладу ее вверх дном на тумбочку. Я переворачиваю нас, и теперь я оказываюсь сверху, а она — на животе.

Наклоняюсь, сжимая ее руки за спиной, и рычу прямо в ухо.

— Веди себя прилично. Или я лишусь работы, прогуляв, чтобы снова трахнуть твою ноющую киску, пока ты не сможешь нормально ходить, — я целую ее в щеку, отпускаю руки и шлепаю прямо по заднице.

Она смеется и зарывается поглубже в одеяла, будто ей там удобно и она не собирается двигаться. Не знаю, что побудило меня схватить телефон и сфотографировать ее такой идеальной. Но я делаю это. Словно никогда не хочу забыть, как видел ее здесь такой.

Красный флаг.

Пробраться на чердак до того, как проснется Кианна — проще пареной репы. Каждый раз, когда она оставалась у меня в квартире и на следующий день ей не нужно было на работу или учебу, она спала чуть ли не до полудня.

Я натягиваю шорты, ныряю в одну из двухъярусных кроватей и плюхаюсь в постель. Кровать твердая, как камень. Может, Гейдж не будет против, если я снова останусь с ним сегодня ночью. Может, его матрас идеально сочетает жесткость и мягкость. А может, множество оргазмов и большие сильные руки, обнимавшие меня всю ночь, — вот что заставило меня спать так хорошо. Но, черт возьми, я спала просто отлично.

Недолго — мы задремали только после трех ночи. Те крохи сна, что мне достались, были такими приятно-мирными и безмятежными, что я могла бы расплакаться, просто думая об этом.

Послевкусие прошлой ночи не отпускает меня: я по-прежнему чувствую себя невероятно расслабленной. Кладу руки за голову и улыбаюсь про себя. Не могу поверить, что действительно последовала совету Ки и позволила себе небольшой перерыв от переживаний о карьере.

Я думала, что это будет трудно. Лишь считанные разы за последнее десятилетие моя голова не была занята либо беспокойством о том, что нужно сделать, либо зарыта в книгу, либо вообще находилась в состоянии повышенной готовности.

Не буду врать и говорить, что это мне не чуждо, но на удивление оказалось легче, чем я думала.

Это чувствуется... хорошо. Лучше, чем хорошо. Это чувствуется правильным. Жизнь из, казалось бы, бесконечных смен в больнице никогда не ощущалась правильной. Как и то, что меня саму положили в больницу как пациентку, потому что я так безжалостно сосредоточилась на своих карьерных перспективах, что не считала приоритетом пить воду, есть или спать.

Кровать рядом со мной скрипит, и я приподнимаю голову, чтобы посмотреть в ту сторону.

— Эй, соня.

— Доброе утро, — бормочет Ки, все еще с закрытыми глазами. — Как ты уже встала? Ты вернулась так поздно прошлой ночью.

— О. Ага, не могла уснуть.

— С твоей мамой все в порядке? Ты почти ничего не объяснила, когда писала мне вчера.

— Думаю, да. Это долгая история, но у нее апноэ во сне. Ничего серьезного, но ей нужна стандартная увулопалатофарингопластика.

— Би, — смеется она. — Мне снова нужно засесть за учебники, потому что я понятия не имею, что это. Как, черт возьми, ты запоминаешь такое дерьмо?

Я подмигиваю и дважды стучу указательным пальцем по виску.

— Ладно, мега-мозг. Но ты не такая умная, как думаешь, — смеется она еще громче.

— А почему это?!

Я кидаю подушку прямо ей в лицо.

— Может, потому что это… — она указывает на мой живот. — Не твоя футболка.

Моя голова дергается вниз, на футболку, которая на мне. Черт.

— Должно быть, перепуталось в куче белья, которое я стирала.

Я так переживала, что нужно успеть подняться сюда до того, как она проснется и увидит, что я не спала в своей кровати, что забыла: утром я надела футболку Гейджа. Я не смогла удержаться. Она была такой мягкой и пахла точно как он. И у меня не было сил искать пропавшую толстовку, в которой я была прошлой ночью.

— Я никогда не встречала худшей лгуньи, чем ты! — я падаю лицом в подушку, одновременно смеясь и постанывая. — Я прощу тебя, если ты расскажешь, какой у него был член. И как сильно тебе хочется натянуть воротник этой футболки на нос и вдохнуть его запах? — ее хихиканье заставляет меня чувствовать себя более непринужденно.

Я никогда не планировала скрывать это от нее. Но я переживала, как завести об этом разговор. Гейдж дал понять, что не хочет, чтобы кто-то знал о нас, и я просто хотела это уважать. Я должна была предупредить его: Ки ни за что на свете не продержится и десяти секунд, прежде чем все вынюхает.

— Я не собираюсь описывать тебе его член. И я не хочу вдыхать его запах, — вру я.

— Охренеть. Значит, он большой, — ее глаза расширяются до размеров луны. Она обнимает подушку, будто ей нужна поддержка, чтобы переварить этот разговор. — Моргни два раза, если он большой!

— Не глупи, — закатываю я глаза. А затем моргаю дважды.

Она вскакивает с кровати, хихикая, и я кидаю в нее еще больше подушек.

— И сколько писем ты уже посмотрела этим утром?

— Нисколько.

Она хлопает в ладоши и взвизгивает.

— Вот это я люблю слышать! Это потрясающе. Я за команду Гейджа. Он тебе подходит.

— Подходит? Ты его почти не знаешь, — смеюсь я. — Как ты можешь знать, что он мне подходит?

— О, я не знаю. Судя по всему, он успешно отвлекает тебя от работы пока ты здесь. У него большой член. Ты светишься. Выбирай.

— Я не свечусь, — я прикасаюсь руками к щекам. Они и правда теплые. — И это самое клишированное, что я когда-либо слышала.

— Это не клише, если это правда! — кричит она, сбегая вниз по лестнице.

— Пошли, я умираю с голоду!

Я ожидала увидеть в холодильнике разве что пиво и стейки. Эти ожидания оправдались на все сто.

— Есть что-нибудь в кладовой? — спрашиваю я, стоя перед открытым холодильником.

— Да, — она подходит к островку и бросает на него кучу пакетов Ziploc с каракулями на этикетках. — Домашняя вяленая говядина. Много.

— Не самый аппетитный завтрак, — морщусь я. — Одевайся. Мы идем в «Софию».

Запах утренних буррито с зеленым чили и черного кофе доносится до патио еще до того, как мы входим в кафе. Я мечтала о здешней еде с тех пор, как уехала. Мне нравятся бейглы, выпечка и маффины — как и любой другой девушке. Но в завернутых в фольгу буррито из «Софии» есть что-то такое, отчего мои глаза сами закрываются, а голова откидывается назад.

Здесь много народу — яблоку негде упасть. Винтажные разномастные стулья и маленькие уголки для чтения и болтовни — все такие же, как я их помню. Утешительно бывать в местах, которые напоминают о более простом времени в жизни.

— Пожалуйста, скажи, что еда такая же вкусная, как пахнет, — говорит Ки.

— Лучше, — я улыбаюсь, и мы пробираемся ближе к стойке.

На секунду я думаю заказать что-нибудь для Гейджа, чтобы потом отвезти ему. Я быстро отбрасываю эту мысль. Он мне не парень — и уж точно мне не нужно носить ему еду, только чтобы поглазеть на него. Неважно, насколько он горяч.

— 49! — кричит официантка из-за прилавка. Мужчина средних лет в куртке Carhartt пробирается сквозь толпу, чтобы забрать свой заказ.

Хотя здесь мне все знакомо, сейчас куда более оживленно, чем я помню. Конечно, по утрам тут всегда было полно местных, но сейчас — просто хаос, все битком.

— Следующий! — кричит София из-за кассы.

— У тебя осталось чоризо? — спрашиваю я.

Она резво поднимает голову от своего блокнота и улыбается так широко, что глаза почти исчезают.

— Я надеялась, что ты придешь, какой сюрприз! О! — у нее наворачиваются слезы, и она тянется через стойку, чтобы обняться.

— София, это моя подруга Кианна, — я протягиваю руку в сторону Ки, представляя их.

— Обожаю твое очаровательное кафе! Не могу дождаться, чтобы попробовать еду, — говорит Ки, пока София обнимает и ее.

— Это просто замечательно. Я так рада, что вы смогли прийти на закрытие, — говорит София.

— Простите, — я качаю головой. — На что?

— Сегодня. Вечеринка по случаю закрытия, — она жестом указывает на толпу позади нас.

Закрытие? Я не могу представить, что этого места больше не будет. Прошло так много времени с тех пор, как я была здесь, но воспоминания такие же свежие, как если бы я заходила сюда за кофе каждый день последние десять лет.

Я оглядываюсь в поисках большого бордового бархатного кресла в углу у окна. За ним стоит маленький потертый книжный шкаф. Я не могу сосчитать, сколько раз я сидела там девчонкой, корпя над учебой. София приносила мне бесплатный кофе и обычно заставляла есть свою «оставшуюся» еду. Я знала, что это на самом деле не остатки — она просто любила меня кормить. Она заботилась обо мне здесь.

Когда я поворачиваюсь к ней, то не могу скрыть опустошения на своем лице.

— Но... почему?

Заметив мой шок, Ки берет меня за руку.

— Ах, — София машет рукой перед собой. — Нет смысла суетиться. Просто пришло время отпустить, и все.

Я не убеждена. Это больше, чем просто ее кафе — это ее жизнь. Так было всегда. Оно было в ее семье годами, и она такая... талантливая. Этот город уже не будет прежним без этого уютного местечка для завтрака. Я даже не могу этого представить.

Конечно, мой первый инстинкт — вмешаться и помочь, чем смогу, чтобы спасти его. Это то, что я делаю. Я забочусь о других, особенно когда это что-то значит для меня.

— Я вижу, как крутятся твои мысли, — успокаивает она. — Не делай этого, милая. Со мной все будет в порядке, — она похлопывает меня по руке и одаривает сочувственной улыбкой. Но я вижу ее насквозь: ей больно.

Мои пальцы сжимают столешницу из вторичного дерева, и я выдавливаю улыбку в ответ. Последнее, что ей нужно — чтобы я ворвалась сюда, требуя подробностей или устраивая сцену.

Поэтому мы заказываем по одному из каждого пункта меню.

Я случайно знаю пару парней, которые не отказались бы от горячего завтрака.

Только не раньше, чем я незаметно расспрошу всех, кого знаю в кафе, о том, почему «У Софии» вот-вот канет в лету.

Я захожу в общий дом после напряженного дня и вижу Триппа и Уоррена, развалившихся на диване и смотрящих футбол. Перед ними на огромном кресле-мешке лежит Кианна с блокнотом и учебником. Хестон опирается бедром о кухонную стойку, закидывая в рот чипсы с соусом, а Блайт сидит за столом и печатает на розовом ноутбуке, обклеенном наклейками.

На ней самые очаровательные очки, которые я когда-либо видел. Прядь темно-золотистых волос падает на глаз, и она сдувает ее уголком рта.

Я скидываю сапоги и подхожу, чтобы встать напротив нее. Наклонившись, я опираюсь на спинку стула.

— Над чем работаешь?

Ее голова резко поднимается, и ямочки появляются во всей красе.

— Я все продумала, — говорит она.

— О да? Что именно? — усмехаюсь я. В ее глазах искорка, и она, очевидно, чему-то рада. Это поднимает мне настроение.

— Просто бизнес-план для Софии. Для кафе. Оно закрывается, ты знал об этом?

— Нет, я не знал об этом, — хмурю лоб. Я слышал кое-какие слухи некоторое время назад. Но у меня нет привычки задавать вопросы, поэтому я не знал, правда это или нет.

Я по большей части не езжу в город завтракать. Но в редких случаях, когда я это происходит, всегда захожу в это кафе. Ее кофе и домашняя еда — лучшее, что здесь есть. И любое, даже мимолетное общение с Софией всегда было теплым и радушным.

— Думаю, дело в рентабельности. Посмотри на это, — она поворачивает ко мне ноутбук, и я вижу подробную таблицу. — Ее цены слишком низкие. Она не меняла их годами, даже не учитывая инфляцию. Я скорректировала цифры до более реалистичных и выполнимых.

Я пододвигаю ноутбук поближе и листаю, изучая диаграммы и цифры.

— Она могла бы внедрить эти изменения, как думаешь? Она могла бы показать этот план потенциальным инвесторам или…

— Ты это сделала? — я поднимаю взгляд на нее.

— Да, я работала над этим весь день после того, как ушла оттуда утром. Что думаешь?

Я думаю, что ее ум и бескорыстие заставляют меня хотеть вырвать сердце прямо из груди. Я знал, что она окончила медицинскую школу — это само по себе впечатляло. Но у нее еще и деловая хватка? Есть ли что-то, чего она не умеет?

— Ей повезло, что у нее есть такой человек, как ты, на ее стороне. Ты отлично поработала, — говорю я.

Удовлетворенное выражение ее лица подтверждает то, что я уже подозревал. Словесное одобрение — для нее всё. Ей не нужно, чтобы кто-то ее убеждал. Она уже знает, какая умная и способная. Ей нужна поддержка — голос разума, который напоминает: не позволяй сомнениям в голове победить.

Я готовлю тарелку с едой и выдвигаю стул рядом с ней за столом. Прежде чем сесть, беру ее огромную кружку, которую она везде носит, и наливаю еще воды. Ставлю кружку рядом с ноутбуком и плюхаюсь на сиденье. Моя левая рука находит ее бедро под столом.

Я не задумывался, прежде чем сделал это. Я просто хотел прикоснуться к ней.

Хестон тоже садится за стол. Кианна на кухне, всего в нескольких футах от нас. Я замечаю едва заметный отблеск удивления на лице Блайт и проверяю ее способность сохранять невозмутимость, продвигая руку ближе к ее талии. Ее глаза сначала мечутся, убеждаясь, что никто ничего не заметил. Я же сохраняю невозмутимое выражение лица и сосредотачиваюсь на еде другой рукой, будто ничего необычного не происходит.

Затем моя очередь затаить дыхание: я чувствую, как ее маленькая прохладная ладонь скользит по моей. Ее пальцы медленно смыкаются вокруг моих костяшек, и я должен заставить себя не смотреть вниз, туда, где мы соприкасаемся.

Она листает на экране компьютера другой рукой, а я не отпускаю ее. Даже когда мне нужно попить или поднять салфетку. Это одновременно и комфортно, и захватывающе.

Хестон смотрит на меня через стол, и я слегка напрягаюсь. Я небрежно киваю в его сторону, он отвечает тем же. По его меркам — целый разговор.

Блайт тянется через меня свободной рукой и крадет кукурузную чипсину с моей тарелки. Она макает ее в миску с соусом в центре стола и замирает на полпути ко рту, когда Уоррен задает мне вопрос с дивана.

— Ты узнал, когда мы сможем забрать новый трактор? Они каждый раз говорят мне, что он все еще в заказе, а прошло уже несколько месяцев. Клянусь, нам нужно найти дилера получше.

— От них ничего не слышал. Позвоню завтра и узнаю, что смогу, — отвечаю я.

Вести разговор с ее ничего не подозревающим братом, пока я тайно держу Блайт за руку под столом? Безрассудно.

Я собираюсь остановиться? Нет.

Я усмехаюсь, а Блайт облизывает губы и сжимает их в твердую линию, когда я провожу большим пальцем по ее. Я смотрю вниз и ковыряюсь вилкой в еде, пытаясь скрыть улыбку, когда ее хватка усиливается.

В конце концов, мы размываем руки, когда приходит время убирать на кухне. Все расходятся по своим кроватям, а я принимаю грустный душ в полном одиночестве. Я знаю, Блайт большую часть дня работала за компьютером, и когда показывала мне свой готовый проект, была в восторге, но вымотана. Уверен, она забралась на чердак и отключилась.

Я понимаю, что не должен чувствовать разочарование, но все равно чувствую. Я вздыхаю и ложусь на живот посреди кровати, подперев голову рукой. Весь день я думал о том, как убедить ее снова провести ночь со мной. Я знаю, это рискованно — Уоррен ведь под одной крышей, — но плевать. Я чертовски уважаю Блайт, и у нас, может, и не серьезные отношения, но мы взрослые люди. Он бы пережил, если бы узнал.

Я сбрасываю одеяло в сторону и встаю, пока не передумал. Медленно открываю дверь и замираю, прислушиваясь, прежде чем выйти на цыпочках. Это глупо, особенно учитывая, что у меня даже нет плана.

Забраться к ней в постель? Тупая идея. Кианна в той же комнате.

Стоять и смотреть, как она спит? Жутко.

Похлопать по плечу и прошептать на ухо, что я умру, если не трахну ее снова сегодня ночью? Драматично. Но да, остановимся на этом.

Я поворачиваю за угол и тут же врезаюсь в кого-то, полностью укутанного в пушистое белое одеяло.

— Черт, — шепотом кричу я.

Это Блайт. Она стоит напротив, прикрыв рот рукой, с широко раскрытыми глазами.

Я открываю рот, чтобы спросить, что она здесь делает, но она прыгает в мои объятия.

Я тихо усмехаюсь и ловлю ее, когда она врезается в мою грудь. Ее губы тут же прижимаются к основанию моей шеи. Я подхватываю ее под коленями, поднимаю и закидываю на плечо, направляясь туда, где хочу ее видеть — в свою постель.

Я бы сходил с ума всю ночь, зная, что она на чердаке прямо надо мной. Так близко — и все же слишком далеко. Мне нужно было чувствовать ее.

Заперев дверь, я бросаю ее на кровать. Мои руки мгновенно оказываются по обе стороны от нее, и я прижимаюсь к ней бедрами.

С ее телом под моим, с возможностью чувствовать ее и касаться губами ее мягкой, сладкой кожи, еще один слой моей твердой оболочки растворяется. Я никогда не думал, что буду так рад просто видеть ее рядом и иметь ее в своей постели на эту ночь.

Но вот мы здесь.

— Скучала по мне? — шепчу я ей на ухо.

Она выгибается мне навстречу, не оставляя между нами ни дюйма. Я утыкаюсь головой в изгиб ее шеи и вдыхаю ее идеальный аромат. Маленькие стоны, которые она издает, говорят мне, что она действительно скучала. Но я хочу услышать, как она скажет это.

— М-м-м? — снова повторяю у ее уха и слегка покусываю чувствительное место на ее шее.

Она берет мою руку в свою, вместе мы медленно скользим по изгибам ее груди и бедер. Я смотрю вниз, наблюдая, как наши переплетенные пальцы исчезают под поясом ее пижамных шорт, скользя по влажному возбуждению между ее ног.

— Похоже на то, что я скучала? — шепчет она.

— Блять, — стону я.

Она вздрагивает, когда я одновременно нажимаю большим пальцем на ее клитор и ввожу палец внутрь нее.

— Не хочу признавать, насколько я, блин, одержим твоей киской.

— Только что признался, — выдыхает она и тихо хихикает. Ее восхитительный смех и глубокие ямочки посылают прилив крови прямо к моему члену.

Я подношу руку к губам, смыкаю их вокруг пальцев, я смакую ее вкус, пока не остается ни следа. Блайт смотрит на меня, глаза широко раскрыты.

Я знаю, что подсел на ее сладкий вкус, потому что мгновенно хочу скользнуть вниз и прижаться ртом к самому источнику, пока не задохнусь.

— Весь день, — стону я. — Я ждал весь гребаный день, чтобы прикоснуться к тебе ртом.

— Боже. Да.

Я должен сказать ей, чтобы она не приближала свое лицо так близко к моему. Потому что за словами, которые я только что сказал скрывается больше — я думаю не только о ее киске. Я хочу ее рот так же сильно. Ощущение ее дыхания на моей коже делает это невероятно заманчивым.

Если я умру медленной и мучительной смертью, то это будет потому, что я так и не поцеловал Блайт Фэрроу.

Я не могу оставаться в этом положении, так близко к ее лицу. Это слишком. Поэтому я отрываю тело от нее и скатываюсь с кровати.

Ее разочарованный стон заставляет меня усмехнуться. Я не теряю времени и подтягиваю ее к краю кровати, так что ее голова почти свисает. Я усмехаюсь, когда она взвизгивает от неожиданности. Я, блин, обожаю, когда могу перемещать ее тело туда, куда хочу.

Она лежит на спине и смотрит на меня. Я смотрю вниз с высоты своего роста. Её большие озорные голубые глаза пронзают меня насквозь. Я кладу руки по обе стороны от нее и наклоняюсь над ее телом.

— Сними футболку и шорты, — требую я.

Не теряя ни секунды, она отбрасывает футболку в другой конец комнаты. Затем выскальзывает из нежно-розовых шелковых пижамных штанов. Я не ожидал, что медленное сгибание ее коленей и легкое скольжение рук по ногам окажется таким эротичным. Честно говоря, она могла бы сидеть на пляже в парке с капюшоном, и я все равно находил бы это сексуальным, просто потому что это она.

Она вновь ложится на спину, туда, куда я ее положил, и снова смотрит на меня снизу вверх.

— Прикоснись ко мне, — умоляет она.

Я люблю, когда она говорит мне, чего хочет.

Моя левая рука скользит по ее телу, исследуя каждый изгиб. Я мог бы часами играть с каждой ее частичкой, но все, о чем я могу думать — это почувствовать, как она кончает на моей руке, и видеть ее лицо, когда это происходит. Свободной рукой я стягиваю свои боксеры, пока другая дразнит ее вход.

Она запрокидывает голову и стонет, когда я погружаю два пальца глубоко в нее. Звук заставляет мой член дернуться, и я беру его в руку, делая три медленных размеренных движения.

— Смотри на меня, — требую я.

Она открывает глаза и встречает мой взгляд. С моего ракурса над ней она перевернутой вверх ногами. И каждый раз, когда мои пальцы двигаются внутри нее, она отталкивается ступнями от матраса, заставляя голову свешиваться дальше с края кровати.

Это идеально, живописная картина. Она смотрит на меня так, что я чуть не кончаю на нее прямо здесь и сейчас. Раньше у меня никогда не было проблем с выдержкой, но видеть и ощущать ее так зажигает короткий фитиль внутри меня. И я ничего не могу с этим поделать.

Я прижимаю основание ладони к ее клитору и одновременно сгибаю пальцы внутри нее. Она приподнимает бедра и вздыхает, но не разрывает зрительный контакт. Такая хорошая девочка. Я не могу читать ее мысли, когда она смотрит на меня. Но ее тело говорит мне достаточно правды. И судя по тому, как моя кровь бурлит быстрее и сильнее только при виде ее, я так же беспомощен, как и она.

— А теперь открой рот. Высунь язык, пока он не коснется подбородка.

Она делает именно так, как ей сказано. Я прикусываю нижнюю губу, видя ее рот таким открытым и готовым для меня.

Собрав всю возможную сдержанность, я сжимаю себя у основания и провожу головкой члена по кончику ее языка. Верхний ряд ее зубов касается нижней стороны, и, святое дерьмо, я кончу так чертовски быстро. Это слишком хорошо.

Чем быстрее мои пальцы трахают ее, тем глубже я проталкиваюсь в ее рот, пока не начинаю думать, что достиг предела. Я резко вдыхаю, когда она давится.

— Святое дерьмо, Блайт, — я остаюсь глубоко в ее горле, делая несколько дрожащих вдохов. Мгновение спустя я пытаюсь отстраниться, чтобы дать ей подышать, но ее руки ложатся по обе стороны моих бедер, останавливая меня.

Если бы мой член не был засунут ей в глотку, я мог бы спросить, хочет ли она, чтобы я продолжал. С другой стороны, мертвая хватка, которой она держит мои бедра, говорит все, что мне нужно знать.

— Не останавливайся.

Окончательно отбросив остатки сдержанности, я толкаюсь в ее рот взад-вперед. Ее бедра двигаются в такт с моей рукой, пока она сжимается вокруг пальцев, говоря мне, что она тоже близка. Я хочу, чтобы она кончила одновременно со мной. Я жажду этого.

Когда я полностью выхожу из ее рта, она хватает ртом воздух. Я наклоняюсь вперед, чтобы прильнуть ртом к ее киске, а она берет меня в руку, поглаживая грубее, чем я когда-либо мог представить. Грязная девчонка.

Почти невозможно не умереть на месте или не рухнуть на нее, когда она обхватывает мои яйца и одновременно берет в рот головку моего члена.

Раньше я никогда не был большим любителем позы 69. Обычно это немного неловко, честно говоря. Но в этот раз? С ней? Это не что иное, как нирвана.

С последним движением пальцев по ее точке G и долгим, сильным втягиванием ее клитора, ее внутренности сжимаются и пульсируют. Так туго. Я больше не могу сдерживаться ни секунды. Я проталкиваю член до самого конца ее языка, извергая разрядку в ее горячее влажное горло.

Мои ноги чуть подкашиваются, когда она снова стонет, полностью обхватив меня губами. Вибрации от этого распространяются по всему моему телу. Требуется каждое усилие, чтобы не упасть и не раздавить ее при этом.

Каким-то образом я остаюсь на месте. Я вытаскиваю пальцы и целую тазовую косточку, заставляя ее дрожать. Должно быть, в прошлой жизни я был святым. Какая-то духовная хорошая карма привела меня к девушке, которая не остановится, пока не выжмет из меня все до последней капли.

Я наконец отрываюсь от ее припухших губ и, почти обессиленный падаю на кровать рядом с ней. Наши грудные клетки быстро вздымаются от частого дыхания и адреналина. Я перекатываюсь на спину, ближе к ней. Моя голова оказывется рядом с ее ногой, и я поворачиваюсь, чтобы прижаться щекой к ее коже.

Я опускаю взгляд, когда чувствую, как ее рука обхватывает мою. Ее глаза закрыты, губы слегка приоткрыты — она пытается восстановить дыхание. На щеках играет румянец, словно у только что распустившейся розы.

— Ты в порядке? — спрашивает она, тяжело дыша.

После этого? Нет.

— Да, — выдыхаю я ложь.

Я сжимаю ее руку, усиливая хватку.

Мне конец.

Большинство людей просыпаются утром и сразу тянутся к телефонам. Может, чтобы проверить время или почту. Может, нажимают на случайные уведомления, а потом бессмысленно листают ленту так долго, как только могут, прежде чем их заставят встать с постели. Это дофаминовый укол, который их мозг безотказно жаждет каждый день. Привычка, зависимость.

Неожиданно я заменила привычку тянуться к телефону на привычку тянуться к теплому телу.

Сейчас я обвила Гейджа со спины. По утрам мы всегда так или иначе переплетены друг с другом, меняясь местами — то маленькая, то большая ложка. Я не могу решить, что мне нравится больше, но, наверное, этот момент — один из любимых. Одна моя рука обнимает его за талию, его рука накрывает мою. Моя щека покоится на его спине.

Я прекрасно знаю, что типичные «друзья с привилегиями» так не делают. Они не остаются на ночь, редко обнимаются и почти не прикасаются друг к другу без повода. И уж точно не превращают в привычку — каждый день, в течение двух недель, подолгу лежать в постели, обнимая друг друга.

Каждый день он обнимает меня.

Я предпочитаю игнорировать тот факт, что мы так легко сливаемся друг с другом. Когда это закончится и мы разойдемся, я, возможно, даже буду скучать по этому.

Гейдж проводит дни, готовя мне завтрак — даже когда я говорю, что могу сделать это сама, — неустанно работает на ранчо и делает вид, будто прятаться от моего брата — совсем не весело.

Я навещаю родителей и провожу время с Уорреном, когда он свободен. Нахожу немного времени, чтобы поработать над бизнес-планом кафе или просмотреть список вариантов ординатуры. Но это никогда не длится долго. Гейдж обычно прерывает меня сообщением, спрашивая, как долго я еще буду занята и могу ли я встретиться с ним за сараем.

Я пеку безумные десерты, которые нахожу в интернете, достаю парней танцевальной музыкой в общем доме и помогаю с делами. Мы с Ки каждый день говорим по телефону о нас с Гейджем и о том, как проходит ее интернатура. Она откладывает для меня все свои учебники к экзаменам, и я готова расцеловать ее за это. У нас не одна специальность, но у меня когда-нибудь будет хирургическая ротация, и, как бы я ее не боялась, я рада, что у меня есть лучшая подруга, которая поможет мне через это пройти.

Впервые я не тону в стрессе, и не знаю, чувствовала ли я себя когда-нибудь такой довольной.

Это было... невероятно, на самом деле.

Я прижимаюсь ближе к Гейджу и борюсь с желанием представить, что что это могло бы длиться дольше, чем мы себе позволяем. Иногда я могу представить, как мы выходим из этой комнаты — вместе, не скрываясь, с улыбкой. Делимся подробностями наших надежд и мечтаний вместо того, чтобы сдерживать их, защищаясь от собственных чувств.

Я улыбаюсь, когда его рука поверх моей двигается, чтобы нежно погладить мое предплечье. Он наклоняет голову, чтобы поцеловать кончики моих пальцев, прежде чем сесть и протереть глаза ото сна.

— Последнюю группу коров нужно загнать сегодня, — говорит он. По утрам его голос еще более низкий и хриплый. Я люблю наш маленький ритуал рассказывать друг другу о планах на день. Знаете, обычные дела друзей с привилегиями.

— Моей маме делает операцию через... — я тянусь через кровать за телефоном, чтобы проверить время. — Четыре часа.

— Хочешь, я тебя подброшу?

— Больница в часе езды, — смеюсь я.

— Я знаю, — бесстрастно говорит он.

О. Я не могу позволить ему тратить столько времени своего дня просто на то, чтобы отвезти меня в больницу. И это очень... не знаю. Отдает серьезными отношениями.

— Все нормально. Тебе не нужно этого делать.

— Может, я хочу.

Его челюсть сжимается. Мы смотрим друг на друга. Это опасная территория. Я знаю это. Он знает это.

Я слишком много читаю между строк и усложняю. Он просто пытается быть милым, верно? Это не значит, что он хочет проводить со мной время за пределами этой спальни только потому, что сказал, что хочет подбросить меня.

Я хочу сказать «да». Я бы с радостью заперлась в машине с Гейджем и отправилась в путешествие куда угодно. Но это та маленькая деталь, которую, я знаю, лучше держать при себе.

— Уоррен говорил, что я могу поехать с ним, — вру я. Уверена, Уоррен будет рад, если я присоединюсь к нему. Я только надеюсь, что он еще не уехал и не решил, что я уже там, с мамой и папой.

Его глаза слегка сужаются, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Блайт... — вздыхает он и делает несколько шагов ко мне.

Может, лучше пресечь это на корню прямо здесь и сейчас. Я перебиваю его, прежде чем он скажет то, что собирался.

— Мне пора идти, — я резко разворачиваюсь, чтобы собрать одежду и надеть ее. Прежде чем выскользнуть за дверь и побежать наверх, чтобы быстро принять душ, я легонько бью его кулаком в плечо. — Увидимся, приятель.

Я не жду его ответа или реакции, но чувствую его взгляд на себе, когда выхожу из комнаты. Он прожигает дыру на моей коже, пронзая насквозь.

— Пойду возьму кофе, хочешь? — спрашивает Уоррен из кресла напротив. Мы в зоне ожидания для семей — здесь куда приятнее, чем в обычной приемной: мягкие диваны, стены нежного шалфейного цвета, несколько окон, пропускающих дневной свет. И, самое главное, отличный WiFi.

— Определенно. Спасибо, — отвечаю я.

Врач уже приходил один раз, чтобы сообщить нам новости с тех пор, как началась мамина операция. Она сказала, что все идет гладко и что они должны закончить в ближайшие несколько часов. Хотя я рада, что эта процедура поможет ей в долгосрочной перспективе, все равно тяжело — ждать и нервничать, пока близкий человек находится под ножом. Независимо от того, насколько незначительной или рутинной кажется операция.

Вдобавок ко всему, беспокойство об оплате постоянно крутится в голове. Я уже несколько раз за сегодня проверяла баланс счета. Поскольку после выпуска я не зачислена на следующий семестр, первый платеж по студенческому кредиту автоматически списали со счета — и это было совсем некстати.

Можно было бы купить два новых роскошных внедорожника за ту цену, которую мне предстоит платить в обозримом будущем за свое образование. Кредиты и стипендии были для меня единственным вариантом. У меня не было выбора. Мои родители с радостью бы помогли, но они и сами едва сводят концы с концами.

Вот почему мне нужно срочно придумать, как я оплачу ее медицинские счета. Эти больницы не теряют времени — уведомления приходят по почте почти сразу после того, как страховая рассматривает запрос.

Я могла бы продать свою машину и ездить на автобусе или на попутках на работу следующие несколько лет. И экономить на дешевой квартире с соседями и грязными коврами. Это было бы не так уж плохо. Я привыкла к пространству, которое не особо эстетично или ново. Я бы в любом случае проводила 90 % своего времени в больнице.

Не помогает и то, что я не буду зарабатывать столько, сколько хочу, еще несколько лет, и что ординаторов обычно выжимают, как лимон, а платят им, как будто они подрабатывают выгулом собак.

Я сжимаю переносицу, когда слышу стук по журнальному столику передо мной. Я поднимаю взгляд и вижу молодого человека в черном поло с маленьким логотипом в виде цветка с правой стороны. Он достает планшет, несколько раз нажимает и листает, прежде чем поднять взгляд на меня.

— Семья Гейл Фэрроу?

— Да, я ее дочь.

— Распишитесь здесь, пожалуйста, — он протягивает экран планшета передо мной, и я вывожу свою подпись на черной линии кончиком указательного пальца. Он поворачивает экран к себе, чтобы проверить, затем кивает. — Хорошего дня, мэм.

— Ничего себе, — тянет Уоррен драматично, возвращаясь в комнату с тремя большими стаканами кофе на вынос в держателе для напитков. — У тебя появился тайный поклонник, о котором я не знаю?

Я знаю, что он шутит. Но я все равно замираю и изучаю язык его тела. Не думаю, что он расстроился бы, если бы узнал, что у нас с Гейджем что-то есть. Может, даже обрадовался бы, честно говоря. Они так хорошо ладят и уже ведут себя как братья, судя по тому, что я видела.

Хотя ему может не понравиться тот факт, что он имеет меня сзади, пока я кричу в подушку через холл. Или тот факт, что мы вообще не «пара» и не планируем строить настоящие отношения.

Братья часто становятся защитниками. Уоррен всегда был таким по-своему — зрелым и понимающим, но все же присматривающим за мной. Я просто не могу представить, что он запрыгает от радости, если когда-нибудь узнает, что его друг тайно использует его сестру для оргазмов за его спиной.

Эти цветы, впрочем, не от него. Уверена, они от кого-то из семейных друзей или коллег моих родителей. Мне не о чем беспокоиться.

Он небрежно протягивает один из кофе папе, который сидит в массажном кресле у окон от пола до потолка.

Я нервно смеюсь, чтобы отмахнуться от его саркастического замечания, и беру открытку, прикрепленную к высокой вазе с разноцветными полевыми цветами. Там есть стебли золотистой пшеницы и несколько перьев кремового цвета вперемешку. Это потрясающая композиция. Я достаю открытку из конверта и подношу к себе, чтобы прочитать.

Миссис Фэрроу,

Не позволяйте своим детям убедить вас в том, что мороженое — не лучшая еда для выздоравливающих. Выздоравливайте скорее.

— Гейдж

Я держу открытку, уставившись на нее по крайней мере еще минуту. Уоррен заглядывает через мое плечо и читает сам.

— Удивительно, что этот чувак одинок. Он классный, тебе не кажется?

— Я... да. Он довольно классный, — вздыхаю я.

Он прислал моей маме цветочную композицию и открытку? Я качаю головой в неверии.

— Хотя иногда немного подозрительный, — говорит он, попивая кофе. Он садится на диван. Я снова смотрю на цветы, любуясь ими. Затем сажусь рядом с ним.

— Подозрительный? В каком смысле?

Он наклоняется вперед и жестикулирует, объясняя:

— Ну. Например, откуда он узнал, где сегодня операция у мамы? — он приподнимает брови и выпячивает подбородок, будто прекрасно понимает, что приводит веские доказательства. — Я никогда не говорил ему, где и во сколько.

Я стараюсь сохранять невозмутимость. Он понятия не имеет, что именно я слила эту информацию — причем, обвившись вокруг его голого тела.

— Я работал с ним, жил с ним, дружил с ним не знаю сколько. И все равно иногда чувствую, будто совсем ничего о нем не знаю, но в то же время знаю его лучше, чем кто-либо другой? Понимаю, это звучит бессмысленно. Но ты понимаешь, о чем я.

Добро пожаловать в клуб. Я даже не помню, называл ли он мне свою фамилию, честное слово. Я никогда не ожидала, что Гейдж будет изливать мне душу. На самом деле, я рада, что он этого не сделал. Это удерживает барьер между свиданиями и сексом от того, чтобы прорваться, как плотина при наводнении. Меня устраивает быть в неведении относительно всех мельчайших подробностей.

— Не знаю, назвала бы я это подозрительным. Он просто скрытный человек, и все, — автоматически защищаю я его. — Не каждый чувствует потребность делиться историей своей жизни.

— Да... но это немного странно, правда? — он ищет подтверждения и смотрит на меня так, будто его это действительно может немного беспокоить.

— Может, немного, — успокаиваю я его. — Но Гейдж хороший парень, как ты и сказал. Остальное не так уж важно, правда? Можно быть хорошим человеком и при этом скрытным.

Он кивает и смотрит в окно, погрузившись в раздумья.

— Он всегда был рядом. Выручал меня больше раз, чем я заслуживал. Я доверяю ему, — говорит он. Он думает еще мгновение, а затем снова встречается со мной взглядом. — До того как Трипп и Хестон пришли работать на ранчо, были только мы двое. Тогда это было гораздо меньшее количество работы. Мы многое прошли вместе, превращая это место в то, что есть сегодня. Он мне, как брат, и я серьезен, когда говорю, что он мой лучший друг. Но не могу отделаться от чувства, что есть что-то, о чем он мне не рассказывает.

Я тереблю кольца на пальцах, а моя нога непроизвольно начинает трястись. Я делаю глоток уже теплого кофе, чтобы скрыть нервозность.

Но у меня такое чувство, что он говорит не о секретных романтических похождениях Гейджа. Это нечто большее.

Я сочувствую Уоррену больше, чем он думает. Я знаю, какой Гейдж хороший парень. И я знаю, насколько он закрытый.

— Я знаю, что он не очень разговорчив, когда дело касается подробностей о себе. Но ему можно доверять, — соглашаюсь я.

Его плечи трясутся, когда он издает несколько веселых смешков.

— Что? — улыбаюсь я, присоединяясь к веселью, хотя понятия не имею, почему он ухмыляется. Просто видеть его таким, проводить с ним время, разговаривать и смеяться делает меня счастливой.

— Забавно... Я на самом деле много говорил с ним о тебе, пока ты еще училась, — он улыбается еще шире и смеется над собой. — Я думал, может, вы двое поладите, если я когда-нибудь вас познакомлю.

О, мы поладили, еще как.

Я чувствую странное тянущее чувство в глубине живота, слыша, что Уоррен достаточно высокого мнения о Гейдже, чтобы хотеть «передать» меня ему. Он думал, что мы могли бы составить хорошую пару. Это просто доказывает, насколько высоко Уоррен его ценит. До такой степени, что надеялся, мы могли бы... поладить? Встречаться?

Меня начинает мучить чувство вины оттого, что он понятия не имеет, чем мы занимались. Но что бы я ему сказала? Как бы я объяснила это Уоррену, если сама едва могу это объяснить?

Мне отчаянно нужны были оргазмы и отвлечение от работы и стресса, которые давили на меня, как слон, сидящий на груди, поэтому я начала тайно заниматься сексом с Гейджем в течение двух дней после знакомства, и с тех пор мы не останавливались.

Это был бы интересный разговор.

Я решаю немного прощупать почву.

— Ты надеялся, что я ему понравлюсь?

Он проводит рукой по своим длинным темно-песочным волосам.

— Ну, да, наверное, — смеется он. — Я хочу, чтобы ты сама выбирала свой путь, но эгоистично думал, что это был бы идеальный способ убедить тебя вернуться домой. Ну знаешь, если бы у тебя была более веская причина остаться.

Святой удар под дых.

— Мне не нужна более веская причина, чтобы остаться. Ты, мама и папа — уже достаточная причина. Просто…

— Я знаю, — качает он головой. — Поблизости нет хорошей работы.

Он произносит последнюю фразу так, будто я годами вбивала это ему в голову. Потому что так и есть. Я не хочу звучать так поверхностно, когда пытаюсь объяснить ему свои доводы. Семья для меня важнее карьеры. Но в этом-то и дело. Семья — самое важное в моих глазах. Я делаю все возможное, чтобы иметь возможность заботиться о них, даже если это означает жертвовать такими вещами, как жизнь рядом с ними.

Миллионы людей по всей планете отдали бы все за такую семью, как у меня. Но я бы отдала все, чтобы знать, что они в безопасности и комфорте.

Если бы у тех миллионов людей была такая семья, как у меня, они бы дорожили ими и проводили бы с ними больше качественного времени. Они, вероятно, не жили бы за тысячи миль. Им не пришлось бы выкручивать руки, чтобы навестить дом.

Я просто чувствую, что у меня нет особого выбора.

Тот факт, что Уоррен всегда так сильно хотел, чтобы я вернулась домой, одновременно трогателен и печален. Я не знаю, что сказать дальше. Это болезненная тема, но с ней нужно будет столкнуться в конце концов.

— Этот кофе отвратительный, — морщусь я и смеюсь, пытаясь разрядить обстановку и сменить тему. Он улыбается и кивает, но без особого энтузиазма. Он погружен в свои мысли. Я поджимаю губы и склоняю голову набок.

— Ты завтра выходишь на работу?

— Нет. Гейдж поговорил с боссом за меня. Сказал взять несколько выходных, чтобы помочь заботиться о маме и побыть с семьей.

— Отлично! Мы заберем маму домой, закупимся продуктами для дома, а потом пойдем за рождественскими подарками. Ты со мной?

— Я люблю тебя, Блайт, но я ненавижу ходить по магазинам, — он запрокидывает голову, будто знает, что я все равно потащу его, сколько бы он ни протестовал.

— Ты выживешь, — улыбаюсь я. — Кстати, кто твой босс? Я никогда их не видела и не встречала.

— Понятия не имею. Насколько я знаю, они купили ранчо более десяти лет назад. Одна из тех ситуаций с молчаливым инвестором. Они никогда не заезжают, так что, вероятно, живут неподалеку.

Я пожимаю плечами и снова беру свой кофе, забыв, какой он ужасный.

— Фу, — стону я и закрываю рот рукой, сделав глоток.

Но это заставляет Уоррена разразиться приступом смеха. Ради этого я бы выпила десять чашек холодного водянистого кофе.

— Руби, — стону я.

Я слышу мычание примерно в пяти футах, но не удосуживаюсь поднять голову. Я лежу у костра: руки скрещены на груди, ноги в сапогах закинуты одна на другую, ковбойская шляпа закрывает лицо.

Остальные парни, используя седла как подушки, спят в разных местах вокруг костра. Сегодня ночью всего девять градусов, но быстрый декабрьский ветер заставляет чувствовать себя намного холоднее. Грубые лошадиные попоны создают толстый барьер между холодной землей и нашими телами, и это лучшее, что мы можем сделать без возни с палатками.

Еще одно мычание. На этот раз звучит немного отчаяннее.

Я поднимаю руку к тулье шляпы, слегка приподнимая ее, чтобы одним глазом взглянуть на нее. Единственная рыжая корова в стаде.

Я увидел ее на скотном рынке однажды, около трех лет назад. Ее мать умерла, и парень, которому они принадлежали, не хотел возиться с теленком на выпойке, так как она еще не была отлучена от груди. Тогда она выглядела довольно болезненно, ни одна живая душа в том здании не сделала на нее ставку. Не спрашивайте меня почему, но после я подошел к мужчине, предложил ему наличные и забрал ее домой.

Я вставал немного раньше каждое утро той весной, готовил ей бутылочку и кормил ее. Она пыталась следовать за мной повсюду. В конце концов мне надоело слушать ее рев, поэтому я время от времени выпускал ее из загона. Она носилась по ранчо, как домашняя собачонка, выпрашивая, чтобы ее почесали за ухом и дали еще молока.

Сейчас она взрослая корова и терпеть не может лето, когда мы выпускаем всех на пастбище. Я думал, что, отправив ее на отдаленное поле — самое дальнее от основной территории ранчо, — заставлю ее смириться с тем, что она не домашний питомец. Не сработало.

Моя грудь сотрясается от смеха, когда я вижу, как она скребет землю.

— Ладно, — я снова натягиваю шляпу на лицо и скрещиваю руки на груди. — Можешь спать здесь, если перестанешь мычать.

Я слышу отчетливый звук, когда Руби устраивается поудобнее вместе с нами, и земля содрогается, когда она, кряхтя, опускает свое тело на землю.

Избалованная до безобразия.

Я проверяю время на телефоне и вижу, что прошло несколько часов с тех пор, как я впервые попытался устроиться на ночь. Я безжалостно ворочался, пытаясь найти удобную позу и заставить свой мозг заткнуться, чтобы уснуть.

Сегодня поздно утром мы выехали собирать последнюю партию коров на зиму. Это почти целый день пути, поэтому мы всегда ночуем в прерии, вместо того чтобы пытаться добраться домой в темноте. Уханье сов и отсутствие матраса — не главная причина моего бодрствования. По правде говоря, меня это вполне устраивает. Звуки природы обычно успокаивают. Свежий воздух и открытое ночное небо приземляют и расслабляют. На улице это становится успокаивающим убежищем от безумия мира.

Если бы не тот факт, что последние две недели я каждую ночь проводил в объятиях Блайт Фэрроу, я бы сейчас крепко спал.

Я подбрасываю несколько поленьев в потрескивающий костер — искры разлетаются вокруг лагеря. Опершись спиной о седло, я кладу локоть на согнутое колено и открываю фотопленку на телефоне.

Я не признаюсь, сколько раз смотрел на фотографию, которую сделал тем первым утром. Чертово совершенство.

Трудно поверить, что это не первоклассная картина, на которую я смотрю: ранний свет, льющийся в комнату, сбитые простыни и ее чистая красота. Я был там. Это было реально. И я никогда в жизни не видел ничего более потрясающего.

На следующее утро, когда она проснулась в моей постели, это выглядело как будто перед тобой рай. Самая мягкая, гладкая кожа, окруженная ее любимым пушистым одеялом, похожим на облако. Крошечные веснушки на плечах и щеках выглядывают сквозь пряди растрепанных волос. Ее изящные руки покоятся над головой на подушке, которую целует сияние восходящего солнца. Сделать еще один снимок было проще простого.

Как-то так получилось, что я стал доставать телефон и фотографировать ее каждый день. Каждая была красивее предыдущей.

Мне не верится, что совсем недавно мы были совершенно незнакомы. Я прекрасно осознаю, что моя зависимость от нее наступила быстро. Я мог бы лежать здесь и корить себя за то, что слишком быстро привязался. Но не буду, потому что это не принесет мне пользы. Что бы ни случилось в ближайшем будущем, она вытатуировала себя на моей коже, и мысль о том, что у меня останутся лишь эти воспоминания вместо настоящей, замедляет мой пульс до коматозного состояния. Настолько, что у меня кружится голова, если я слишком долго зацикливаюсь на этом.

Я продолжаю листать каждое фото, усмехаясь и улыбаясь своим любимым. Все началось как одержимость ее телом и тем, насколько она для меня привлекательна. Но в итоге это стало напоминанием о том, какие чувства она во мне пробуждала. Будто она хотела быть рядом и каждый вечер безотказно возвращалась, чтобы заползти под простыни ко мне. Будто я не мог поверить, что эта умная, амбициозная, дерзкая женщина действительно лежит в моей постели каждое утро, прежде чем я ухожу на работу.

Я нажимаю на одну из фотографий, где она уже проснулась. Ее колени подтянуты к груди, она обнимает ноги, щекой опираясь на руки, голова повернута ко мне. Прядь волос свисает на лицо, но по ее выражению не ошибешься: удовлетворение. Счастье.

Моя.

Я выдыхаю и потираю лоб.

Если бы у меня была связь здесь, в глуши, я бы загуглил, как забыть девушку, с которой у тебя даже не серьезные отношения.

Ту самую, которая назвала меня «приятелем», когда я предложил подвезти ее в город на мамину операцию. Это прозвище заставило меня рвать на себе волосы.

К тому времени, как первый проблеск солнечного света показался над горизонтом, мы уже в седлах и гоним коров обратно к ранчо. Кажется, я наконец задремал прямо перед рассветом, получив меньше часа сна из-за моего почти навязчивого пролистывания коллекции фотографий Блайт. Я подношу кулак ко рту, чтобы прикрыть очередной зевок, когда лошадь поравнялась с моей.

— Ты в порядке, чувак?

Трипп ничего не упускает.

— Ага. Просто устал, — отвечаю я. Я ослабляю поводья и кладу пятку ладони на луку седла, пока мы едем вдоль стада коров.

— Как дела с твоей любовницей?

Моя лошадь несколько раз мотает головой и фыркает, выдувая пыль из ноздрей, будто знает, что я не собираюсь отвечать на этот вопрос. Трипп тоже знает, но все равно давит на мои кнопки. Он из тех парней, которые обожают такие разговоры. Я научился потакать ему ровно настолько, чтобы удовлетворить его стремление выудить информацию, но никогда не давать ему достаточно, чтобы поощрять его продолжать расспросы.

— Любовницы — это девушки, с которыми у тебя интрижка. Я бы никогда так не поступил.

— Ну, она тайная, так что подходит под определение любовницы, — усмехается он.

Я чуть не наклоняюсь и не бью его по лицу за то, что он так называет Блайт. Она многое, и тайна — одно из этого. Но не любовница. Это означало бы, что она мне безразлична. Но я начинаю понимать, что это не так. Совсем.

Я не могу рассказать, кто она, но он, очевидно, заметил, что это продолжающаяся история, а не просто интрижка на одну ночь. Он живет через холл, черт возьми.

Возможно, было бы облегчением довериться Триппу насчет моей текущей ситуации. Я знаю, что могу доверять ему хранить это в тайне от Уоррена, по крайней мере пока, но я не могу гарантировать, что Блайт не разозлится на меня за то, что я ему рассказал. Не потому что он узнал о нас, а потому что, как только она узнает, что я проболтался ему об этом, станет очевидно, что у меня есть к ней чувства. И я имею в виду не «дружеские с привилегиями».

В моей голове идет война, и я не очень хорошо это скрываю.

— Я просто подкалываю тебя, чувак. Хотел увидеть твою реакцию, — разражается он смехом. — Я знаю, что это Блайт.

Моя голова резко поворачивается в его сторону, и я натягиваю поводья. Пыль вздымается вокруг копыт моей лошади, когда она останавливается, и я поворачиваюсь к Триппу.

— Господи, ты чертовски драматичен. Я просто упомянул ее имя, а ты паникуешь, — смеется он. Его непринужденная личность обычно является желанным перерывом от серьезности Хестона и Уоррена, но сейчас я готов сбить его с ног за то, что он такой придурок. Он думает, это смешно.

— Какого хрена, чувак? Как?

Он пожимает плечами и ухмыляется, будто не может придумать ничего более удовлетворяющего, чем раскусить меня. Возможно, это первый раз, когда один из моих секретов был брошен мне прямо в лицо, и я даже не могу описать, насколько это неудобно. Я был недостаточно осторожен.

— Я пошел вернуть твой Stetson, который стащил, а из-под твоей кровати торчали ее розовые сапоги. Я довольно быстро сложил два и два, — его лошадь кружит, наблюдая, как стадо уходит вперед, и выражая беспокойство, что мы отстали.

— Так вот куда делась моя шляпа, — фыркаю я.

— Она была мне нужна. Моя погнулась в драке в баре пару недель назад, а ничто так не срывает трусики, как идеально отформованный черный фетр.

С этим не поспоришь.

Я оглядываюсь и делаю паузу, чтобы собраться с мыслями. Я умею хранить секреты, но, видимо, стал немного беспечен в сокрытии этого. Может, подсознательно я хотел, чтобы кто-то узнал. Эта мысль не так уж противна мне, как я думал, когда мы договорились держать все в тайне.

Блайт не из тех женщин, которых нужно прятать. Она из тех, кого нужно показывать. Заявлять на нее права. Колотить своими варварскими кулаками по груди и кричать с крыш, что ты тот счастливый ублюдок, в чьих объятиях она спит.

Я представлял, как могу держать ее за руку при всех. Или массировать ее ноги, пока мы лежим на диване, а не заперты в моей комнате. Я мог бы так легко убрать волосы с ее шеи и поцеловать ее, пока она печатает на компьютере за обеденным столом.

Но это всего лишь мое воображение. Глубоко внутри я знаю, что этого никогда не случится на самом деле. Я бы не стал подвергать ее такой опасности. И я никогда не смог бы быть достаточно открытым с ней, чтобы она доверилась мне в отношениях. Она заслуживает именно этого. Я просто не могу ей этого дать.

— Это не так уж важно, чувак. Не выгляди таким убитым. Я не выдам секрет.

Я смотрю ему прямо в глаза, выдавая смесь разочарования и серьезности. Он читает мои мысли по упавшему выражению лица.

— Это важно. Потому что сейчас я понимаю, что мне плевать, выдашь ты секрет или нет. Для меня она больше, чем просто внутренняя шутка между нами или грязный маленький секрет.

— Охренеть. Ты влюблен в нее, — бесстрастно произносит он. Его челюсть чуть ли не падает на землю, поросшую кустарником.

У меня нет духу это отрицать.

Сегодня утром я доехала до города с Хестоном. За все время он не сказал мне ни слова — только пробормотал что-то вроде «Увидимся», когда высадил меня.

В нем есть тихая сила, которая одновременно пугает и успокаивает. Возможно, он большую часть времени молчит, как мышь, но что-то в его глазах дает мне понять, что он хороший человек. Парни на ранчо ему доверяют, а это о многом говорит. Да, он слишком много думает и его не любит пустых разговоров. Но рядом с ним я никогда не чувствую, что должна быть кем-то другим — и мне это нравится.

Я собиралась сегодня прийти в кафе — я усердно работала над бизнес-планом и не могла больше ждать, чтобы показать его Софии.

Ее реакция была, мягко говоря, эмоциональной. То, как она прижала руку к сердцу и прослезилась, когда я показывала ей план, сделало все это стоящим. Где-то глубоко внутри я понимала, что шанс возродить кафе невелик. Но, думаю, для неё гораздо важнее было увидеть, как сильно я и другие в сообществе хотим поддержать ее и ее бизнес. Она согласилась позволить мне помочь кое-что подкорректировать и связаться с инвесторами, но в ее голосе уже звучала нотка смирения, будто она заранее приняла поражение.

Сейчас вести малый бизнес почти невозможно, особенно в маленьком городке без туризма. Она полагается на местных жителей и не хотела повышать цены, чтобы удержаться на плаву, даже несмотря на то, как сильно выросла стоимость товаров за последние несколько лет. У нее такое большое сердце. Она просто не могла заставить себя брать с жителей этого города больше денег за свой продукт.

Я мягко попыталась заверить ее, что у нас все получится. Мне небезразличен ее успех, и я просто хочу помочь, чем смогу. Сообщество, без сомнения, поддержало бы меня. Я понимаю, что не могу заставить ее внести изменения или снова открыть двери для посетителей, но не смогла бы простить себе, если бы даже не попыталась.

С ее стороны было очень мило позволить мне остаться и разобрать мой ужасающий почтовый ящик, полный непрочитанных писем. У них еще есть Wi-Fi до конца месяца, так что я с радостью воспользовалась этой возможностью, когда она предложила мне устроиться поуютнее в моем маленьком уголке и поработать.

Открыть свой почтовый ящик и увидеть почти сотню непрочитанных писем было возвращением к реальности. Признаюсь, я потеряла фокус на своих целях, увлекшись кувырканиями в сене с одним ковбоем. Впрочем, не могу сказать, что жалею об этом. Я провела время своей жизни, забыв обо всем остальном мире и отдаваясь тем чувствам, которые он во мне пробуждает.

Живой.

Особенной.

Желанной.

Я лишь надеюсь, что не испортила свои шансы попасть в одну из лучших программ. Я откладывала ответы всем им, потому что, если честно, сама не знаю, куда хочу поехать. Если бы работа сейчас была моим главным приоритетом, я бы уже проходила пробные собеседования по Zoom или ездила по стране, посещая программы, которые пригласили меня.

Я делаю короткую паузу, чтобы отпить из одного из своих многочисленных «напитков для эмоциональной поддержки», закрываю глаза и сжимаю переносицу.

Вспомни, зачем ты это делаешь. Эта карьера нужна тебе, чтобы заботиться о семье, чтобы чувствовать себя состоявшейся. Успешной. Ты не можешь бросить сейчас только потому, что чувствуешь себя заржавевшей и немотивированной.

Именно поэтому я держалась подальше от отвлекающих факторов во время учебы в медицинской школе. Я никогда не хотела упустить ни одной возможности или хоть на дюйм отстать от величия. Я выдыхаю, качаю головой, хрустя костяшками пальцев, и глубоко копаю в поисках той ясности ума, которая раньше давалась мне легко.

Часы спустя моя голова начинает слегка кружиться, а глаза делают тот сонный тик, который появляется, когда слишком долго смотришь на экран. Я роюсь в сумке в поисках телефона и вздыхаю, понимая, что уже почти четыре часа, а я здесь с семи утра. Мой мозг превратится в кашу, если я не соберусь и не поеду обратно в общий дом.

Мысль о возвращении на ранчо невероятно волнует меня. Гораздо больше, чем работа на компьютере и необходимость пялиться в экран весь остаток вечера, как я обычно делаю. Но пока мы проигнорируем этот маленький факт.

В последнее время, если мне нужно, чтобы меня забрали, Уоррен — мой очевидный выбор. Но он сказал, что сегодня днем будет довольно занят, так что, думаю, я могла бы просто попросить Хестона или Триппа. Так как сегодня пятница, я уверена, что они почти закончили работу и все равно едут в город по каким-то делам.

Но я не могу удержаться и вместо этого пишу Гейджу. Я не видела его почти четыре дня. Между помощью маме в восстановлении и его занятостью на ранчо мы почти не пересекались.

Я ерзаю на стуле и не могу стереть улыбку с лица, когда нажимаю на его контакт в телефоне. Сейчас было бы идеальное время для очередного внутреннего разговора с самой собой — такого, который включает «ты жалка» и «притормози немного, ради бога». Но мне все равно. Мне нравится чувствовать легкое волнение хоть от чего-то в кои-то веки. Даже если оно такое же простое, как написать Гейджу.

Блайт: Можешь забрать меня из кафе?

Проходит минута, прежде чем сообщение прочитано. Я улыбаюсь, видя, что он его открыл. Он предложил включить уведомления о прочтении на следующий день после того, как у мамы была операция, и я не отвечала на его сообщение весь день.

«Как я должен узнать, не ранена ли ты или что-то в этом роде, если даже не знаю, открыла ли ты сообщение?» — сказал он.

Он не знает настоящей причины, по которой я не ответила. Когда я увидела его сообщение, я была на седьмом небе от счастья. Я говорю о таком счастье, что готова купить новые блестящие сапоги. Это меня встревожило. Я ненавидела это чувство, потому что никогда не хотела нравиться ему так сильно, как сейчас. Я не ответила просто, чтобы наказать себя за то, что слишком глубоко погрязла в своих чувствах.

Это плохо кончилось. Скажем так, у него есть гиперопекающая сторона — и это еще мягко сказано. Мило, что он волнуется обо мне, и я не признаюсь, как это повлияло на мои женские прелести, когда он отчитывал меня за то, что ему нужно знать, в безопасности ли я. Пульсирует, говорю вам.

Тогда я была слегка раздражена, но теперь понимаю, что это его способ показать заботу, не говоря об этом прямо. Ему не нужно было узнавать, как там моя мама, или не нужно ли нам что-нибудь — но он это сделал. И ему очень хотелось, чтобы я ответила.

Гейдж: Выгляни на улицу.

Под тенью дуба паркуется старый синий пикап Гейджа с одной кабиной. Тонкая полоска хрома вдоль борта сверкает на солнце, когда он останавливается. Рокот двигателя вторит тому, что у меня в груди при виде этого.

Я бросаюсь к сумке, чтобы запихнуть в неё все свои вещи, молча проклиная себя за привычку таскать с собой огромный ассортимент ручек, стикеров и блокнотов. Но что, если мне вдруг понадобится неоново-розовый маркер вместо пастельного?!

Наконец засунув ноутбук в передний карман, я мчусь к двери. Прежде чем открыть ее, понимаю, что не хочу выставить себя дурой и споткнуться на ровном месте, просто пытаясь добраться до грузовика быстрее молнии.

Я сдуваю челку с лица и приглаживаю кончики волос. Заставляю себя притворяться равнодушной. Спокойно открываю дверь и выхожу максимально непринужденно. Он ничего не заподозрит.

Когда я оказываюсь примерно в десяти футах, он выходит и открывает для меня пассажирскую дверь. Он опирается о борт грузовика, скрещивает одну ногу в сапоге на другую и улыбается.

— Привет.

— Ты здесь, — выдыхаю я. Возьми себя в руки, капитан Очевидность.

— Думал, смогу подождать еще немного… но не смог, — говорит он низко и медленно.

— Подождать? Чего?

— Чтобы увидеть тебя.

Пылающий жар поднимается по моей шее. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова ускользают. Нет простого способа сказать: «Я тоже хотела тебя увидеть так сильно, и ты выглядишь таким горячим в своих потертых джинсах и белой футболке, пахнущим по-мужски. Можно мне сейчас на тебя прыгнуть?»

Вместо того чтобы выпалить это, я улыбаюсь. Полной, светлой, счастливой улыбкой. Внезапно стресс от всего остального в моей жизни не кажется таким уж тяжелым. Потому что услышать, что он не мог дождаться, чтобы увидеть меня… это укол жидкого жара прямо в мою кровь, возвращающий меня к жизни.

Я убираю одну прядь волос за ухо и кладу руку ему на руку, скользя на пассажирское сиденье. Как только погружаюсь в мягкое сиденье, долгий выдох вырывается из меня. Между тем, что я почти не спала последние несколько дней, и как долго работала сегодня, мне не помешал бы сон. Желательно — голышом, с этим парнем рядом.

— Долгий день? — спрашивает Гейдж, закрывая свою дверь и поворачивая ключ, чтобы завести двигатель.

Я скидываю свои кеды и подтягиваю ноги на сиденье.

— Очень долгий, — я вздыхаю. — Недосып, забота о маме и сидение за компьютером целый день — несовместимые вещи.

Он смеется, сдает назад, а затем выезжает на Мейн-стрит в направлении ранчо.

— Что-то смешное? — скрещиваю руки и бросаю на него дразнящий взгляд.

В следующую секунду мои ноги слетают с сиденья, когда он тянет их к себе на колени. Его большой палец рисует круги на своде моей правой ступни, и я почти стону от этого ощущения. Остальными пальцами он нежно давит на верхнюю часть лодыжки и проводит рукой вниз пальцев ног. Его прикосновения всегда интенсивны и электризуют меня, но сейчас это ощущается не так чувственно, скорее заботливо. Я склоняю голову набок, опираясь на сиденье, пока напряжение покидает мои ноги, и еще одна стена вокруг моего сердца рушится.

— Не можешь спать без меня, детка? — эта дьявольская усмешка слишком самодовольна.

— Не льсти себе. Может, я кувыркалась с кем-то другим, и это не давало мне спать всю ночь, — парирую я в ответ.

Это едва заметно, но я замечаю, как сжимается его челюсть и усиливается хватка на руле.

Я хихикаю. Я надеялась, что ему не понравится такая возможность. Он смотрит на меня, хмурит брови, затем закатывает глаза и слегка щиплет меня за ногу.

— Шучу, — я постукиваю его по животу боковой стороной ступни и широко улыбаюсь.

— Ты заноза в моей заднице, — ворчит он. Но ему ужасно трудно скрыть свое веселье.

— Ага-ага. Продолжай говорить это себе, пока ты забираешь меня, говоришь, что не мог дождаться, чтобы увидеть меня, а потом массируешь мне ноги по дороге домой.

— Ты меня поймала, — признает он.

Его окно опущено и воздух кружится вокруг нас. Не играет никакой музыки. Только звук грузовика и мое сердцебиение, которое никак не утихает. Я натягиваю клетчатое одеяло, которое он держит на сиденье, на колени и устраиваюсь поудобнее. Представь, что получаешь это каждый день после работы… Можно помечтать.

— Как дела на ранчо сегодня?

Он смотрит то на меня, то на дорогу и на минуту обхватывает рукой мою икру вместо того, чтобы массировать ступню.

— Неплохо, — прочищает он горло.

Просто скажи, что скучал по мне. Обещаю — я не завизжу.

Где-то в альтернативной реальности существует полная, сокращенная версия нас, которую я хотела бы увидеть. Та, где мы ничего не скрываем. Я бы сказала ему, как много думала о нем, пока мы были так заняты и вдали друг от друга. А он бы поцеловал меня и поддразнил, что скучал еще больше.

Находиться вместе с ним за пределами его комнаты кажется дерзким и новым. Мне нравится кататься с ним, ощущать его руки на себе иначе и отбросить осторожность. Список правил, который мы составили, вспыхивает в голове, но я заталкиваю его обратно в тот маленький темный угол, где он прятался.

На минуту я притворяюсь, что нашего тайного соглашения не существует. Что бы я сказала ему сейчас, если бы его не было? Может, время, за которое мы проведем по пути до ранчо, станет маленьким пузырьком, где правила и часы приостановлены.

— Где ты жил до того, как приехал в Вестридж? Ты скучаешь по тому месту?

Его рука скользит по рулю, чтобы включить поворотник перед следующим поворотом. Равномерное, непрерывное тиканье — единственный слышимый звук на минуту, и я предполагаю, что он сделает вид, будто я не задавала этот личный вопрос. Но он удивляет меня.

— Точно не где-то здесь. И нет. Не скучаю.

Его тон теперь менее разговорный и более резкий. В его признании чувствуется неприязнь, которая явно кипела под поверхностью довольно долгое время.

— Что заставило тебя захотеть жить здесь, а не там?

Я намеренно не спрашиваю, почему он уехал оттуда, откуда приехал. Это было бы слишком, без спасательного круга. Сосредоточение на здесь и сейчас может сработать немного лучше — чтобы действительно узнать его.

Он потирает щетину на линии челюсти и снова позволяет тишине заполнить кабину грузовика, прежде чем ответить на мой вопрос.

Он так необычайно красив. Я изучаю его профиль, пока он думает.

— Мне здесь никогда не было неуютно.

Это простой ответ, но я точно понимаю, что он имеет в виду. Иногда ты не можешь объяснить, почему чувствуешь, что находишься в правильном месте. Это не столько причина, сколько ощущение.

— Жизнь в бетонной коробке, которую я никогда не выбирал для себя, была невыносима. Открытые пространства здесь подходят мне гораздо больше, — продолжает он. — Так проще держать людей на расстоянии и занять руки, чтобы не думать лишнего.

Это одна из самых честных и откровенных вещей, которые он когда-либо мне говорил. Я — как сухая губка, впитывающая каждую каплю его слов. Я хочу знать больше. Хочу знать — почему.

Прерывая мой любопытный допрос, его телефон загорается и несколько раз вибрирует на приборной панели. Он вытягивает шею, чтобы прочитать имя звонящего, но не удосуживается поднять трубку.

Мы проезжаем последние маленькие уютные домики на окраине города и наконец выезжаем на грунтовую дорогу. Мили заборов, скота, перекати-поля, деревья и обожженно-оранжевые обрывы придают слову «красивый» совершенно новое значение. Я никогда не воспринимала как должное, как сильно люблю мирную простоту здешней жизни. Проезжать мимо того, что считаю своим настоящим «домом», никогда не надоедает. В последнее время я ценю это намного больше.

Я опираюсь на дверь, размышляя, как ответить на его слова, когда телефон Гейджа снова начинает вибрировать. Он снова смотрит, но не берет трубку.

— Ничего страшного, если тебе нужно ответить.

— Это не важно.

— Ну, я правда не против... — начинаю я, но он меня перебивает.

— Оставайся в грузовике, — серьезность его властного тона заставляет меня выпрямиться на сиденье. Мы подъезжаем к передним воротам ранчо, но перед ними припаркован большой внедорожник с тонированными стеклами. Какой-то мужчина в солнцезащитных очках опирается на передний бампер. Ждет.

— Кто это? — спрашиваю я, когда мы останавливаемся неподалеку от внедорожника. Он оставляет грузовик заведенным и начинает выходить. Я поворачиваюсь к своей двери и хватаюсь за ручку, чтобы открыть ее.

Его большая рука хватает меня за локоть и тянет назад.

— Я сказал, оставайся в грузовике.

Я никогда не видела его таким. Конечно, я привыкла, что он всегда немного угрюм. Он не боится указывать мне, что делать, когда мы голые и одни, но никогда так. Будто моя жизнь зависит от этого. Я перевожу взгляд с его глаз на мужчину снаружи и обратно.

— Блайт, ты меня поняла?

Я делаю глубокий вдох и выдох через нос и киваю.

Гейдж отпускает мою руку и выходит из грузовика. Прежде чем закрыть дверь и подойти к мужчине, он поворачивается обратно к сиденью и приподнимает его, открывая отделение внизу. Одним нажатием на кнопку защелки ящик выезжает в сторону педали газа.

Там нож и несколько коробок с патронами, но он берет не их. Мои глаза расширяются, а губы приоткрываются, готовые выпалить миллион вопросов. Одним быстрым и, до ужаса, отработанным движением он проверяет, заряжен ли пистолет, и засовывает его за пояс джинсов. Он не встречается со мной взглядом, прежде чем захлопнуть водительскую дверь.

Судя по его быстрым и точным шагам к внедорожнику, либо он чрезмерно защищает ранчо от незнакомцев, либо он знает этого человека и считает, что от него можно ждать беды. Я ставлю на последнее.

Так медленно и тихо, как только могу, я опускаю стекло. Совсем чуть-чуть. Я знаю, он сказал сидеть на месте, и я достаточно доверяю ему, чтобы слушаться. Я не пытаюсь сбежать, но это не значит, что я не могу подслушать.

Гейдж что-то говорит, но я не могу разобрать слов. Его голос такой низкий и глубокий, каким я, кажется, никогда его не слышала — почти рычание. Судя по широкой стойке и напряженным плечам, он не настроен любезничать.

Я пододвигаюсь ближе к окну, надеясь уловить хоть часть разговора.

Мужчина снимает солнцезащитные очки и усмехается.

— Давно не виделись, брат.

— Пропусти это дерьмо про брата и переходи к делу, — цежу я.

— Дьявол работает усердно, но твоя служба безопасности — еще усерднее. Я наконец нашел тебя, и ты вот так меня встречаешь?

— Баш, — рычу я.

— Для тебя я Себастьян, мудак.

У него зубочистка в уголке рта и те же темные глаза, что я помню. Мои глаза. Глаза нашего отца.

Я оглядываю пространство за ним, перевожу взгляд через дорогу и обратно на свой грузовик. Я не знаю наверняка, один ли он здесь, и не могу рисковать, проверяя это на собственной шкуре.

— Расслабься. Это одиночное вмешательство. Пока что.

Я усмехаюсь, услышав, как он использует слово «вмешательство». Баш и остальные люди, причастные к бизнесу нашего отца, недолго пытались заставить меня вернуться после моего ухода. Им не потребовалось много времени, чтобы понять, что я никогда этого не сделаю. Они довольно быстро сдались. До сих пор, видимо.

Он берет зубочистку большим и указательным пальцами и лениво крутит ее взад-вперед. Его глаза сужены — он изучает меня. Я даже не помню, когда мы виделись в последний раз. Но тогда на мне точно был безупречный костюм и чистая обувь.

Я знаю, что он считает себя альфой — всегда на вершине, всегда главный в разговоре. Он разглядывает меня, просто ожидая, когда я сломаюсь. Это погоня за властью. Знать, что он полностью контролирует любую ситуацию, — для него всё.

Но я такой же упрямый, как и он, если не больше. Поэтому я молчу, пока он сверлит меня взглядом, периодически поглядывая на грузовик.

Вот почему я никогда не позволял себе сближаться с кем-либо, не говоря уже о девушке. В этот момент я не думаю ни о чем, кроме ее безопасности. Чувство вины за то, что подверг ее опасности, позволив этому зайти слишком далеко, уже начинает грызть меня изнутри. Я недостаточно наивен, чтобы думать, что появление Баша здесь — это знак доброй воли или дружеский визит.

Каким-то образом они наконец нашли меня спустя столько лет, и это случилось именно тогда, когда я совершенно не могу позволить своим секретам выплыть наружу. Я слишком усердно работал, чтобы их сохранить.

Он кивает в сторону ворот, вопросительно приподнимая бровь.

Я медленно и уверенно качаю головой. Он не пройдет через эти ворота, даже если мне придется пристрелить его задницу.

Он со свистом втягивает воздух сквозь зубы и кивает, будто знает, что будет, если он попытается ворваться силой. Поджав губы, он наклоняется в сторону, чтобы получше рассмотреть то, что позади меня. Его протяжный свист наполняет напряженный воздух между нами, за ним следует насмешливый смех.

Я могу только надеяться, что Блайт сидела тихо и не высовывалась, но я знаю ее лучше. Она вполне могла даже улыбнуться и помахать ему. Господи боже.

— Теперь я увидел все, что хотел, — говорит он.

Я выбрасываю руку, хватаю его за воротник и швыряю обратно на капот его машины. Он кряхтит от удара, и я надеюсь, что останется синяк размером с Техас.

Когда он вытирает челюсть тыльной стороной ладони и растягивает губы в дьявольской усмешке, я понимаю свою ошибку. Швырнуть его на асфальт только за то, что он посмотрел на Блайт, было не лучшим способом скрыть, что она для меня что-то значит. А для людей в моей семье это станет тем, что можно использовать против меня.

Моя слабость. И их неопровержимая улика.

Они ничего не могут сделать, чтобы заставить меня вернуться. А ради нее? Я бы проплыл по мутной воде и облизал скользкое дно кишащего аллигаторами болота, лишь бы держать их подальше от нее.

— Кто девушка?

— Не твое дело, — рычу я.

Он фыркает, упираясь руками в бока, будто даже попытки меня разозлить уже его утомили.

— Я приехал не драться, — говорит он.

— Мне плевать, зачем ты здесь, Баш. Я просто знаю, что тебя здесь не должно быть.

— Тебе совсем не любопытно?

— Нет.

— Ну, жаль, потому что нам нужно поговорить.

Я не могу сдержать снисходительный смешок. Гребаная наглость этого парня. Стоит передо мной и говорит, что нам нужно поговорить. После всего, через что я прошел, чтобы разорвать связи не только с ним, но и с остальной семьей, последнее, чего мне хочется, — это разговаривать.

— Не интересно.

— Да, ну, у тебя не особо есть выбор, — говорит он. Его голос становится все более нетерпеливым.

— И что же ты сделаешь? Приставишь пистолет к моей голове и заставишь слушать? Отрежешь пару пальцев? Запрешь в подвале?

— Не дразни меня приятным времяпрепровождением, — усмехается он.

— Отвали, Баш. Я серьезно, — я уже уделил ему больше времени, чем планировал.

— У меня встреча утром, на которую нужно вернуться.

— Ну и вали, — я указываю рукой в сторону дороги, приглашая его отправляться восвояси.

Но в то же время тихий голос в моей голове борется со здравым смыслом. Я знаю, что слишком суров с ним. Но я поклялся никогда больше не вступать на этот путь. К сожалению, я не совсем бессердечный ублюдок. Потому что глубоко внутри все же хочу его выслушать.

Только не здесь. Не сейчас. Не тогда, когда Блайт сидит там, наблюдает и, скорее всего, перескажет каждую захватывающую деталь всем в доме.

До меня доходит, что как только он уедет, у меня появится еще одна большая проблема. Он, очевидно, знает, где я сейчас, и остальные, вероятно, тоже. Ни одна часть меня не хочет никуда уезжать. Речь не о том, чтобы просто собрать свои вещи и ткнуть пальцем в карту в поисках нового укрытия. Я вложил в это место гораздо больше, чем кто-либо здесь может понять — особенно после того, что я сделал сегодня.

Баш открывает дверь своей машины, и я думаю, что он наконец сдался и решил уехать. Но он что-то достает из центральной консоли и снова поворачивается ко мне. Он сильно повзрослел с тех пор, как я видел его в последний раз лично. Я видел его фотографии в журналах и газетах время от времени, но вживую поражает, насколько он выше и крупнее, чем его шестнадцатилетняя версия. Печально, но уже в том возрасте он был втянут в то дерьмо, которое мой отец считает бизнесом.

Он протягивает мне руку с маленьким черным раскладным телефоном. Горелка, без сомнений. Я приподнимаю шляпу и провожу рукой по волосам.

— Ты, должно быть, шутишь, — говорю я.

— Возьми. Избавься от девчонки, потом позвони мне. Мой номер уже там.

— Нет, — бесстрастно говорю я. — Я не хочу иметь ничего общего с тем, что, черт возьми, происходит.

Его хладнокровие на мгновение исчезает. Он пытается скрыть это, но в его выражении просачивается отчаяние. Он слегка наклоняет голову и впивается в меня взглядом, который говорит больше, чем он готов признать словами.

Я твой брат.

Я в беде.

Ты мне нужен.

Я пинаю пыль под сапогом взад-вперед, затем поворачиваю голову, чтобы увидеть силуэт Блайт в грузовике. К этому времени солнце почти село, и только теплый оранжевый свет освещает нижнюю часть неба, так что я не могу разглядеть выражение ее лица.

Я смотрю на облака, выдыхаю тяжелый воздух и пытаюсь бороться с неизбежным. Неохотно хватаю телефон-одноразку и засовываю его в задний карман.

— Держись подальше от этого ранчо. И держись подальше от нее, — я слегка киваю в сторону Блайт. Не уверен, был ли я когда-либо серьезнее в жизни, чем когда рычал эти слова. Мой предупреждающий тон тверд и окончателен. Если он решит не слушать, расплата будет ужасной — и он это знает.

Он один раз кивает, сжимая челюсть и кулаки по бокам.

Я не рад этому — мягко сказано. Но есть тлеющая искра обязательства перед моим братом, которая так до конца и не погасла. Я мог бы заставить его поехать со мной, взять под свое крыло и вытащить его. Я пытался, но недостаточно сильно.

Теперь, видя его здесь, передо мной, с этим гребанным выражением на лице, — это единственная причина, по которой я возвращаюсь к грузовику. И я знаю, что позвоню ему, чтобы докопаться до сути, как только отвезу Блайт.

Я похоронил свою старую жизнь давным-давно.

Теперь я собираюсь взять лопату и снова откопать могилу.

Я готовлюсь к шквалу вопросов от Блайт, как только закрываю дверь грузовика и наблюдаю, как Баш уезжает на внедорожнике.

Вопросов не следует. Ее рука нежно обхватывает мою. Я притягиваю ее к себе на сиденье. Она молчит и позволяет мне прижать ее к себе под руку.

Когда на дороге виднее лишь свечение его исчезающих задних фонарей, я нажимаю кнопку на солнцезащитном козырьке, открывая передние ворота. Я знаю, что Блайт ждет, чтобы я выдал хоть какую-то информацию. Я просто еще не уверен, что именно.

Я знаю одно: как только я расскажу ей, велика вероятность потерять ту маленькую часть ее, которая когда-либо была моей.

Я паркуюсь сбоку от общего дома, там, где обычно — с крайней левой стороны от грузовиков Триппа, Хестона и Уоррена. Раньше мы подшучивали над Триппом за то, что он всегда первый заканчивал день. Уоррен приходит чуть позже, затем Хестон и, наконец, я, когда садится солнце. Наши грузовики в итоге паркуются на одном и том же месте в одном и том же порядке в конце дня. Можно многое сказать о нашей шальной компании, но, по крайней мере, мы предсказуемы.

Они тоже охренеют, когда услышат об этом — не только Блайт.

Возможно, мне не придется ничего им рассказывать, и вся эта история с Башем окажется гораздо менее серьезной, чем кажется. Это было бы идеально. Но вероятность этого довольно мала. Он бы не появился здесь, если бы все было нормально.

В этот момент я решаю контролировать огонь, а не полностью его тушить.

— Гейдж?

— Ага? — моя хватка на ней крепнет, я прижимаю подбородок к ее макушке.

Она тает, прижимаясь ко мне сильнее, и я сжимаю ее. Мы припаркованы уже несколько минут, но ни шагу не сделали, чтобы выйти из грузовика. Если это последний раз, когда я могу ее обнимать, я не сдвинусь ни на гребанный дюйм, пока она сама этого не захочет.

Подняв на меня взгляд, она шепчет:

— Все в порядке?

Я подношу руку к ее затылку и, черт возьми, так сильно хочу наклониться и поцеловать ее, будто это мой последний шанс.

— У нас все будет хорошо.

Будет.

Это загадочное обещание ей. Нет, не все в порядке. Судя по ее тону, думаю, она уже это понимает. Я делаю глубокий вдох и отпускаю ее голову, прежде чем передумаю насчет встречи с Башем и просто сдам назад. Может, стоит… убежать отсюда. С ней.

«Никому не рассказывай о том, что только что видела».

Я многое умею, но хорошей лгуньей меня точно не назовешь. Мне нужно вести себя непринужденно. Гейдж попросил меня об этом, и я слишком боюсь его подвести. Я должна справиться.

До сих пор с ним все было так легко. Я должна была понять, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Когда он вернется, ему придется многое объяснить. И «ты мне доверяешь» больше не будет для меня достаточным оправданием.

Я вдыхаю и медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться. Приглаживаю кончики волос одной рукой и открываю дверь другой. С натянутой улыбкой на лице захожу внутрь.

— Эй, Би! Хватай еду и иди играть с победителем, — кричит Трипп с другого конца зала. Он склонился над бильярдным столом, прищурив один глаз и планируя следующий удар.

Из музыкального автомата играет что-то старое и классическое. Интересно, как эта штука до сих пор не сломалась — она почти не замолкает. Уоррен направляется ко мне, на ходу шлепая Хестона по затылку.

— Мудак, — бормочет тот и потирает ушибленное место.

— Поделом тебе за то, что бросил меня сегодня утром.

Хестон хмурится.

— Это не его вина, что Хэтти Джо объявилась. Он ее боится до смерти, — смеется Трипп.

Я пытаюсь улыбнуться, но безуспешно. Мои губы даже не дрогнули. Эти парни, их постоянные перепалки и шутки всегда меня радовали. Но сейчас я могу думать только о том, все ли в порядке с Гейджем. Тяжелый ком беспокойства оседает где-то внизу живота.

Мне не привыкать беспокоиться о других, но это ощущается иначе. Меньше похоже на постоянную тупую боль и больше — на пульсирующую, неотложную тревогу. Потребность действовать и убедиться, что ничего больше не пойдет не так.

Я стараюсь взять себя в руки — мое лицо, без сомнения, выдает смятение. С натянутой, тонкой улыбкой я обхожу Уоррена, хватаю бутылку воды из холодильника и направляюсь по коридору.

— Би, подожди, — окликает Уоррен.

— Я просто быстро в душ! Скоро выйду! — напеваю я самым убедительным, радостным голосом. Я уже наполовину скрылась за дверью, в которую входила и выходила каждое утро и вечер последние три недели, когда Уоррен выбрал худший момент на свете, чтобы обратить на меня внимание.

— Эм, душ в комнате Гейджа?

Я замираю на месте и медленно поворачиваюсь, стараясь скрыть вину. Губы Триппа подергиваются, будто он борется с улыбкой. Это не его обычный взгляд зачинщика скандала — более самодовольный, будто он сдерживает желание что-то ляпнуть. Он знает? Я прищуриваюсь на него. Он засовывает руки в карманы и смотрит в потолок, будто где-то в стропилах прячется заблудшая птица.

Хестон вообще не обращает на это внимания. Не могу представить, чтобы он хоть на секунду задумался о том, в какую комнату я захожу — или не захожу.

А вот Уоррен выглядит сильно озадаченным: левая бровь поднимается все выше, как будто в ожидании объяснений.

Я выпрямляюсь и расправляю плечи.

— Я подумала, что там могут быть чистые полотенца. Сегодня днем я бросила свои в стиралку и забыла переложить их в сушилку, — машу рукой и издаю смешок, чтобы добавить убедительности. — Вот я растяпа.

— Ага, — он смотрит на входную дверь, а потом снова на меня. — Кстати о Гейдже, где он?

Хестон прочищает горло.

— Он сегодня спрашивал, где Блайт. Я сказал, что она в кафе, а он ответил, что поедет ее забрать.

Все трое смотрят на меня. Я переминаюсь с ноги на ногу. Вот почему я решила, что карьера врача — мой лучший шанс на успех. Я бы и дня не продержалась адвокатом.

— Он тебя забрал? — спрашивает Уоррен.

— Да, но… — я колебаюсь, теребя пальцы перед собой. — Ему нужно было кое-что проверить. Я не знаю, что именно, но он сказал, что скоро вернется, — это не совсем ложь.

Уоррен пожимает плечами.

— Ладно. Но… эй, можно поговорить с тобой секунду?

— Конечно, — отвечаю я слишком быстро. Бегу в ванную Гейджа и хватаю ближайшее сложенное полотенце. — Я быстро! — прошмыгиваю в гостевую ванную, закрываю дверь и запираюсь.

Я лучше буду избегать своего брата, чем рискну рассказывать ему, что Гейдж на самом деле встречается с каким-то страшным типом на внедорожнике с тонированными стеклами, которого я никогда раньше не видела, или что он, возможно, вел себя так, будто что-то не так, когда отправил меня внутрь общего дома.

Я прислоняюсь к двери и опираюсь на нее затылком. Закрыв глаза, я дышу и притворяюсь, что мне не о чем беспокоиться и что Гейдж справится с чем бы то ни было. Нет причин паниковать. Я могу просто провести вечер и подождать, пока он вернется, как и сказал.

Все равно я достаю телефон из сумки и проверяю экран. Один пропущенный звонок и значок голосовой почты заставляют сердце пропустить удар, но оно успокаивается, когда я вижу, что звонок не от Гейджа. На определителе номера написано «Доктор Маллен», и я нажимаю, чтобы прослушать ее сообщение.

«Блайт, это доктор Маллен из Медицинского почетного общества. Я просто хотела убедиться, что ты получила мои рекомендательные письма, и узнать, как проходят собеседования. Я не получала от тебя вестей, но с удовольствием встретилась бы и обсудила твои планы на будущее. Надеюсь, у тебя все хорошо!»

Я убираю телефон от уха и смотрю на экран, ожидая того чувства, когда хочется прыгать от радости. Окончив курс с лучшими результатами, я знала, что привлекла внимание директора почетного общества. Она несколько раз связывалась со мной после выпуска, чтобы обсудить мои планы, всегда хвалила мои публикации и достижения. Это невероятное чувство — когда тебя признают и ценят. Особенно когда это то, чем ты увлечена.

Я люблю помогать людям. Но я не люблю больницу или академическую среду. У меня есть мозги и трудовая этика, чтобы быть успешным врачом. Но, судя по моей реакции на голосовое сообщение доктора Маллен, я просто не уверена, что буду счастливым врачом.

Я включаю душ, давая воде нагреться, пока сбрасываю обувь и одежду. Может, от адреналина, бурлящего в венах при мысли о том, что у Гейджа сейчас может быть опасный разговор с тем мужчиной, но щеки горят. Я выгляжу более живой и цветущей, чем когда-либо. Кончиком среднего пальца касаюсь под глазами, где раньше были темные круги. Красные пятнышки и мелкие несовершенства, которые иногда появлялись на лбу и щеках, исчезли. Все, что осталось, — чистое здоровое сияние.

Полагаю, хороший сон, несколько оргазмов и время вдали от стресса творят чудеса с девушкой.

Я проверяю воду, чтобы убедиться, что она не слишком горячая и не слишком холодная, и захожу в душ. Белый шум струй и успокаивающий стук воды по коже проясняют мысли. Я наслаждаюсь этими несколькими минутами блаженного внутреннего покоя.

На полке в душе стоит отвратительно сладко пахнущий шампунь с ароматом арбуза, без сомнения оставленный одной из «любительниц ковбоев», как их называет Хестон. Я смеюсь, выливая его в ладони и взбивая пену. Уверена, она не будет против, что я им воспользовалась.

К тому времени, как я заканчиваю и надеваю самые удобные спортивные штаны и толстовку, Уоррен ждет на диване. Я беру с собой расческу, сажусь рядом с ним и начинаю расчесывать колтуны в волосах.

— О чем ты хотел поговорить?

— О маме.

Я перестаю расчесываться и широко раскрываю глаза.

— Я только вчера заезжала, у нее все было отлично. С ней все в порядке?

— С ней все хорошо. Ничего такого.

Я выдыхаю с облегчением. Я бы не вынесла еще больше плохих новостей о ней прямо сейчас. Мне так сильно хочется, чтобы ей было комфортно и она была здорова. Она сказала мне сегодня утром по телефону, что прошлой ночью спала замечательно, и я даже не могу передать, как невероятно осознавать, что операция уже помогает ей.

— Я завез ей сегодня утром сыр. Сказала, что он нужен для ее домашнего супа из картофеля или что-то вроде того. Я остался, немного поговорил с ней на кухне и заметил на стойке какую-то почту из больницы.

— Счета? — тихо спрашиваю я. Мысль о том, что придется оплачивать ее процедуру, триггерит меня сильнее всего. Потребуется много сбережений, чтобы вносить эти платежи, вдобавок к тому, чтобы как можно скорее вытащить их из трейлера.

Уоррен качает головой и плотно сжимает губы. Он наклоняется вперед, опираясь локтями на колени.

— Это был не счет. Это была квитанция. Пока она возилась в кладовке, я взял ее и как можно быстрее пробежал глазами всю страницу. Внизу было написано, что баланс нулевой. Как ты так быстро оплатила?

— Я... я не оплачивала, — шок — это мягко сказано. Я точно знаю, что у мамы с папой не могло быть более десяти тысяч, чтобы покрыть весь счет. Мама сама говорила, еще до того как я сказала ей записаться на операцию, что придется подождать, потому что им нужно копить, чтобы оплатить.

— Я вложил каждый заработанный цент в свой бизнес, так что это, черт возьми, точно не я.

— Какой бизнес? — моя голова дернулась назад, и я стараюсь не выглядеть слишком удивленной. Но я удивлена, потому что слышу об этом впервые.

— У меня уже есть земля под застройку. Недавно со мной связался один инвестор, он помог мне все запустить. Будет готово только к лету, но я открываю собственный дилерский центр по продаже сельхозтехники — продажи и полное обслуживание, — улыбается он.

— Уоррен, — я кладу руку ему на колено, и искреннее удовлетворение охватывает меня. Он звучит так уверенно и взволнованно. — Это потрясающе! Это то, чем ты действительно хочешь заниматься?

— Да, — признает он. — Я постоянно чиню здесь оборудование. Практически ежедневно, так что знаю эту сторону дела как свои пять пальцев. И я всегда хотел иметь собственный бизнес. Не пойми меня неправильно, я люблю работать на ранчо. Но я никогда не хотел заниматься этим до конца жизни.

— У тебя получится быть отличным владельцем бизнеса, — уверяю я его, и говорю это серьезно. — Я горжусь тобой, — слезы наворачиваются на глаза. Это все, чего я когда-либо хотела для него: чтобы он занимался тем, что любит, и был счастлив.

— Спасибо, сестренка. Ценю твою веру в меня, — усмехается он. — Посмотрим, как пойдет.

— Так что оплаченный больничный счет... должно быть, какая-то ошибка, — предполагаю я. — Верно? Я просто не могу представить, как это возможно.

— Думаю, нам стоит спросить об этом маму с папой. Но готов поспорить: они решили, что это ты оплатила, и даже не задумались, получив уведомление об оплате.

— Ага, — я накручиваю прядь мокрых волос на палец, чтобы сосредоточиться. — Мы можем попросить маму позвонить в больницу. Они должны прояснить ситуацию, — я подношу большой палец ко рту и грызу ноготь сбоку.

— Ты выглядишь немного не в себе сегодня вечером. Ты в порядке?

— Я просто много думала, вот и все.

— Ты слишком много думаешь, в этом твоя проблема, — говорит он.

Я качаю головой и улыбаюсь, понимая, что он прав.

— Знаю. Просто я кое-что осознала, пока была здесь, — признаюсь я.

Он оживляется при этом заявлении.

— О да? Например?

— Ты правда хочешь знать?

— Конечно, хочу знать, Би.

Я смотрю на него и вижу в его глазах целые миры надежды. Я знаю: он был бы рад, если бы я сказала, что снова влюбилась в эту жизнь и намерена отныне быть рядом с семьей, променяв стремительный ритм большого города на домашний уют.

Меня пугает не сама идея размеренной жизни. На самом деле я никогда не хотела ничего больше. Мне нравятся простые вещи: ярко-оранжевые рассветы над обрывами в прерии, чистое открытое небо, знакомые лица повсюду... и семья.

Что меня пугает, так это мысль, что я могла сделать неправильный выбор, уехав в первую очередь. Теперь я в растерянности, куда двигаться дальше. Но я все еще намерена заботиться о своей семье как можно лучше. Я не собираюсь бросать начатое и не могу просто отказаться от своего плана.

Но почему я так сильно переживала за заботу о своей семье? У них есть крыша над головой и улыбки на лицах. Мама и папа не меркантильные люди, и я не думаю, что они хоть один день мечтали о большем или о чем-то более навороченном.

Может, я все это время ошибалась. Моя семья богата — не деньгами, а любовью, состраданием и душой.

Я вижу это прямо сейчас в том, как Уоррен радуется своему новому бизнесу. И как он пододвигается на край сиденья, без сомнения желая, чтобы я признала, что чувствую себя здесь в безопасности и на своем месте — приземленной, любимой, окруженной поддержкой и простыми вещами в жизни. Тем, что действительно важно. Не суммой денег на банковском счете в конце дня или не тем, насколько роскошны твоя машина или дом.

Я вижу это в том, как мама и папа держатся за руки просто так. Как папа каждое утро ставит для нее чашку кофе перед уходом. Как она смеется над его дурацкими шутками, хотя они ни капли не смешные.

Я вижу это в том, как Гейдж показал мне: позволять другим заботиться о тебе не делает тебя слабой. Это делает тебя человеком. Чувствовать себя человеком — то, что большинство людей воспринимает как должное, включая меня. Когда ты работаешь не покладая рук, чувствуешь себя скорее роботом, а не живым, дышащим, чувствующим человеком.

— Правда в том, что, кажется, я слишком сильно давила на себя, чтобы заботиться о нашей семье. Я ни о чем не жалею. Но начинаю задаваться вопросом: там ли я, где должна быть? — слезы собираются у краев глаз и расплываются перед моим взглядом.

Он берет мою руку и нежно гладит большим пальцем запястье.

— Я поддержу тебя, что бы ты ни захотела делать. И где бы ты ни захотела быть. Я просто хочу, чтобы ты делала это для себя. Принимай решения, исходя из того, что лучше для тебя. А не для всех остальных.

Я киваю. Я знаю, что то, что он говорит — дельный совет. Я игнорировала это годами, но, кажется, наконец начинаю понимать, насколько негативно это повлияет на мою жизнь, если я продолжу заниматься карьерой, которую не люблю. Или жить в месте, с которым у меня нет настоящей связи. По-настоящему любить и свой дом, и свою работу значит для меня больше, чем я когда-либо думала. Теперь для меня это очевидно, глядя на то, насколько счастливой и расслабленной я была в последнее время.

Я знаю, что Гейдж имеет к этому большое отношение. Я, может, и не знаю всех мельчайших подробностей его жизни, потому что он еще не чувствует себя достаточно комфортно, чтобы делиться ими со мной, но я также чувствую сильное притяжение к нему. Будто уйти почти невозможно. А попрощаться было бы для меня убийственно.

Провести несколько ночей вдали от него на этой неделе оказалось неожиданно тяжело. Не могу представить, насколько трудно было бы месяцами.

Мысль о Гейдже напоминает мне...

— И еще, пожалуйста, не реагируй слишком остро, но есть кое-что, что мне, наверное, стоит тебе сказать, потому что мне неловко это от тебя скрывать.

Он склоняет голову набок и подозрительно щурится.

— Ты нашла мои запасы вафель и съела их все, да? — он скрещивает руки.

— Нет. Ну, да, — признаю я.

Он фыркает и закатывает глаза, но я вижу, как уголки его губ приподнимаются, будто он борется с легкой улыбкой. Он никогда не мог долго на меня сердиться. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Но я не об этом. Это не проблема, просто... ну, мы с Гейджем…

— Не может быть, блин, — перебивает он меня.

Мой рот открыт, ожидая, когда мозг пошлет сигнал, что мне сказать. Но просто смотрю на него, как олень в свете фар. Он в шоке или злится? Рад?

— Черт, я хорош, — он хлопает в ладоши. — Я знал, что вы идеально подходите друг другу.

— О. Ну, это не совсем так. Не думаю, что это слишком серьезно.

Не серьезно для него, во всяком случае.

— Ладно, учту это, когда буду произносить речь шафера на вашей свадьбе.

— Не дождешься, — смеюсь я. — Он... закрытый. И до недавнего времени я планировала избегать отношений в пользу сосредоточенности на карьере. Но, честно говоря, сейчас я не знаю, какой у меня план.

— Чтобы ты ни решила, мы разберемся вместе. И ты знаешь: я всегда прикрою твою спину.

— Знаю, — шепчу я, наклоняясь и заключая его в медвежьи объятия.

— А теперь посиди со мной и посмотри старый вестерн в качестве наказания за то, что тайно встречалась с моим лучшим другом у меня за спиной.

Я шлепаю его по руке и хватаю ближайшее одеяло, чтобы укутать ноги.

Он подмигивает, улыбается и закидывает руки за голову, погружаясь в подушки дивана, чтобы расслабиться.

— Это не наказание. Я с удовольствием посмотрю. У меня слабость к ковбоям, — дразню я.

Как и следовало ожидать, он выбирает тот же старый любимый фильм, который, я точно знаю, он уже видел миллион раз. Первая музыка сразу погружает меня в водоворот ностальгии. У нас в детстве была куча таких фильмов на видеокассетах. Мы скакали на игрушечных лошадях, играя в шерифа и бандита. Наши ковбойские шляпы были слишком велики — они шатались и падали, и нам приходилось начинать сцену заново.

Уют от камина, спокойный гул классического фильма и то, что мой брат рядом, проводит со мной время, — это почти слишком. Я скучала по этому чувству больше, чем можно описать словами.

Уоррен смеется, когда помощник шерифа выбивает выстрелом стакан из руки мужчины в салуне, и завязывается драка. Пока фильм идет дальше и свет телевизора начинает убаюкивать меня, мой телефон жужжит.

Надеясь, что это Гейдж, я вытаскиваю его из-под одеяла. К сожалению, это просто письмо. В теме написано «С нетерпением ждем вашего скорого визита».

У меня падает желудок. Не только от напоминания, что я уеду отсюда после Нового года, но и потому что я замечаю время в верхней части экрана. Гейджа нет уже несколько часов.

Я захожу в холл отеля и сразу морщу нос от едкого запаха. Это место — помойка. Старые обои в пятнах от сигаретного дыма, в воздухе висит тяжелая пыль, а полы скрипят под цветочным ковром, который, кажется, когда-то был зеленым, а теперь стал коричневым. Сотрудница на ресепшене не утруждает себя зрительным контактом, но я все равно надвигаю поля шляпы пониже на лоб, проходя мимо нее.

Телефон-одноразка жужжит в кармане, и я достаю его, чтобы прочитать сообщение.

Неизвестный: 209

Я уверен, что его служба безопасности уже сообщила Башу о моем приходе. Я заметил их в считанные секунды после того, как припарковался на стоянке несколько часов назад. Внимательно наблюдал за ними, прекрасно понимая, что они тоже следят за мной. Я доверяю своему брату не больше, чем голодной стае воющих койотов посреди ночи. Осмотреть местность и придумать план, как можно быстро выбраться в случае необходимости, было приоритетом.

Лифта нет, поэтому я топаю по коридору в поисках лестницы. Никого не удивит, кто вырос на таких встречах, что по пути я встречаю несколько охранников. Они заметно пытаются быть незаметными и слиться с окружением в своей одежде, но они не такие ловкие, как думают. Низ джинсов слишком узкий и обтягивает сапоги. Шляпы — соломенные в разгар зимы. Городские пижоны.

Я знаю обе стороны этой медали. Я, может, и вырос в городе, но прожил в Техасе на ранчо более двенадцати лет. Меня бы ни за что не застали в таком прикиде.

Один из них слишком долго меня разглядывает и сплевывает на землю, когда я сворачиваю за угол на втором этаже. В свои молодые годы я бы врезал ему прямо между глаз. Но я игнорирую его и держу правую руку близко к телу. Готов в любой момент быстро выхватить оружие.

Дверь приоткрыта, поэтому я захожу без стука. Баш сидит в углу за жалким подобием стола. Он старый и потрепанный, весь в царапинах и пятнах. У него такие длинные ноги, что он не может задвинуть стул под стол, поэтому он откинулся назад и сидит по крайней мере в нескольких футах от него. Никакой возможности спрятать пистолет или оружие. Открыт.

Тот факт, что он вообще сидит, уже хороший знак. Я осматриваю остальную часть комнаты, чтобы понять, кто еще присоединится к нашему маленькому разговору. Здесь только один другой мужчина — лысый, с серебристо-черной эспаньолкой.

Но ненадолго. Баш смотрит на него и дергает головой в сторону коридора. Мужчина кивает и выходит, закрывая за собой дверь. Я не вижу полностью ни ванной, ни шкафа, не открывая дверей, поэтому я не могу быть полностью уверен, что в них никого нет. Поэтому я остаюсь стоять, прислонившись спиной к стене напротив Баша.

— Ты, блин, расслабишься? Черт, — говорит он.

Я скрещиваю руки и смотрю на него взглядом, который говорит, что расслабляться я не намерен.

— Думал, это одиночное вмешательство, — говорю я, дергая головой в сторону, куда ушел его приспешник, и где находятся остальные его люди.

— Я соврал. Присядь, — он жестом обводит маленькую комнату, но там нет другой мебели. — На кровать или куда угодно.

— Я постою.

— Как хочешь, — он отпивает из стакана с янтарной жидкостью и достает черную папку из сумки рядом со стулом. Она громко шлепается на стол. Когда я не хватаюсь за нее сразу, он наклоняется и подталкивает указательным пальцем. Папка скользит по деревянной поверхности, и я неохотно беру ее.

Я не был готов к тому, что увижу, когда открыл папку. Внутри полноформатный распечатанный снимок Блайт, идущей по центральному проходу конюшни. Он слегка зернистый, будто сделан с большого расстояния и приближен. Мое дыхание учащается и я сжимаю челюсть.

Я перелистываю на следующий снимок. Блайт гладит собаку Хестона, Лаки, на патио. Потом еще одна фотография — у костра: она сидит на мне сверху, а я откинулся в кресле. Сразу понимаю, какая это была за ночь. Остальные парни были в баре, а погода была настолько хорошей, что я вытащил ее к костру. Моя рука скользит под ее футболку, и она улыбается мне в шею.

Я захлопываю папку и достаю пистолет, снимая с предохранителя, и подхожу ближе к Башу.

— Это что, угроза? Потому что если так, я сэкономлю нам время: не будем обсуждать твои требования, которые я все равно не выполню, — просто убью тебя прямо здесь и сейчас.

Он поднимает руки, будто это как-то докажет его невиновность, и смеется. Смеется.

— Это не мои фотографии. Я их не делал, я их раздобыл, — говорит он.

— Объясняй, — рычу я и пододвигаю ствол пистолета на дюйм к его лбу.

— Это долгая история.

— Тогда начинай говорить. У меня не вся ночь, — рявкаю я.

— Тут ты прав. Тебе повезло, что я вообще здесь. Я сильно рискую, показывая тебе эти фото, знаешь ли? — он усмехается и качает головой. — Папа вляпался в одно дерьмо.

— Неожиданно, — бесстрастно говорю я.

— Все намного хуже, чем ты думаешь.

— Я его уже ненавижу. Не нужно растягивать. Какого хрена это связано с ним?

— Спорим, ты не ненавидел его, когда обналичивал тот трастовый фонд, чтобы купить какое-то гребаное ранчо и строить свою новую жизнь, — выплевывает он.

Я сильно сжимаю челюсть, а рука вдоль тела сжимается в кулак. Никогда не испытывал такой ненависти к отцу. Я видел своими глазами, каких ужасных людей он без проблем защищал и удерживал от тюрьмы. В редких случаях, когда что-то шло не по плану, за каждым углом таилась опасность для меня и всей семьи. Он бесчисленное количество раз ставил нас в такое положение — намеренно или нет.

— Пошел ты… и он тоже, — шиплю я.

Баш указывает на папку с фотографиями, будто напоминая, что мы здесь не одни замешаны.

Я прищуриваюсь и заставляю себя выдержать еще несколько секунд, чтобы выслушать его.

— Я пришел сюда предупредить тебя. Один тип по имени Эдди Рейнольдс некоторое время назад пытался нанять папу, чтобы тот его представлял. Папа отказался, — он достает из сумки еще одну фотографию, на этот раз мужчины. — Это он.

Я изучаю фото. Запоминаю каждую деталь, вплоть до его телосложения и цвета лица. Самые очевидные приметы — его совершенно седые волосы и татуировки на всю шею.

— Он замешан в торговле людьми и прочем, — продолжает Баш, и я поднимаю брови, слушая. — Папа не ангел, но он не настолько кривой. Поэтому он отказался защищать его в суде. Рейнольдс начал по одному убирать наших людей и сказал, что если его не вытащат и он попадет в тюрьму, то убьет всю его семью.

Я опускаю пистолет и кривлю лицо. Не припоминаю, чтобы отец когда-либо отказывал потенциальному клиенту, какими бы ужасными ни были его преступления. Он крутой адвокат. Его типичная клиентура — преступники, связанные с мафией или просто достаточно богатые, чтобы платить его непомерные гонорары.

Его моральный компас всегда был скорее серым, чем черно-белым. Все ради денег. И я ненавидел его за это. Он представлял кого угодно, если это означало большой куш, и сколотил на этом целое состояние. Но торговля людьми, должно быть, стала чертой, которую он не готов был переступить.

— Именно поэтому я уехал из Нью-Йорка, — вздыхаю я.

— Ага, ну, Рейнольдс добрался до старых банковских записей папы. Твое имя есть в трастовом фонде.

— Я обналичил этот фонд в день, когда мне исполнилось восемнадцать. Это было более двенадцати лет назад, и это засекреченный документ.

— Мы говорим о преступниках, — напоминает мне Баш.

— Верно, — я потираю челюсть и хожу взад-вперед. — Но какого хрена у него фотографии Блайт? И как они попали к тебе?

— Он здесь. Он был здесь, — говорит он. — Собирал информацию о тебе.

Я бросаю папку с фотографиями на стол и закрываю глаза ладонью, пытаясь остановить жжение.

— У меня есть человек внутри с того дня, как я понял, что все идет наперекосяк. Он нашел эти фотографии на флешке и прислал их мне. Я понятия не имел, кто эта девушка, но потом увидел, что ты на некоторых фото с ней. Решил, может, ты женился и завел семью здесь или что-то вроде того, — легкая гримаса мелькает на его лице. — Мы отследили нескольких людей Рейнольдса до одного дома, — он листает телефон, показывает точку на карте и направляет экран в мою сторону, чтобы я видел. — Я видел это своими глазами сегодня утром. Они засели примерно в 60 милях отсюда.

— Ты, должно быть, блядь, шутишь. Вы ведете за ними слежку?

— Нет. Мы не могли рисковать, чтобы они узнали, что мы знаем их местоположение, — отвечает он.

Я упираю руки в бока и выдыхаю.

— Суть в том, что у них есть полное намерение уничтожить всю эту семью. И это не пустая угроза. Они перевернули каждый камень. Когда увидел эти фотографии, я приготовился к возможности, что ты и твоя маленькая подружка, возможно, уже будете мертвы к тому времени, как я доберусь сюда. Тебе нужно уехать. И быстро.

— И куда ехать? — усмехаюсь я. — Дай угадаю, в Нью-Йорк? Чтобы я подставил свою задницу, помогая спасать ваши? Это настоящая причина, по которой ты здесь, да? — это жестко, но у меня нет времени ходить вокруг да около.

— Я не жду, что ты все бросишь и поможешь. Ты, может, и бросил нас, но я все же думал, что, возможно, ты захочешь вмешаться, если кто-то пытается убить твою семью. Виноват, — его слова теперь пропитаны злостью.

Неверующий, злой смех вырывается из моей груди.

— Бросил вас? Ты имеешь в виду, как отец бросил мою мать и солгал мне, что она мертва?

Я был достаточно молод, чтобы поверить в историю, которую скормил мне отец.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я получил письмо от одного мужчины: в нем говорилось, что моя мать только что скончалась и оставила мне кое-какие вещи. Я был в шоке — мне все это время говорили, что она погибла много лет назад в автомобильной аварии, когда я был ребенком.

На самом деле мой отец вынудил ее уехать, когда она не смогла смириться с постоянной опасностью, которой он ее подвергал. Я никогда не прощу ему этого. Я приехал в Техас после получения того письма и нашел лошадь, старый грузовик и небольшой участок земли, на котором она жила. Все это досталось мне вместе с папкой ее заметок, в которых она описывала разрушительное влияние своего отсутствия в моей жизни.

Я рос среди роскошных особняков и новеньких спортивных машин. В школьной форме для подготовительной школы, на вечеринках на крышах, устраиваемых просто чтобы похвастаться, сколько денег ты можешь потратить. Я ненавидел каждую секунду этого. Даже в юном возрасте я прекрасно понимал, что отец сколотил состояние на преступниках, которые платили ему бешеные деньги, чтобы не попасть в тюрьму. Меня это никогда не впечатляло, и роскошный образ жизни мне совершенно не подходил.

Я ненавидел то, что никогда не знал, встречается ли со мной девушка из-за денег или потому что я ей действительно нравлюсь. Или использует ли меня друг для статуса, а не потому что действительно хочет тусоваться. Я знал, что если когда-нибудь выберусь из этого круга богатых и знаменитых, то не допущу, чтобы мне снова пришлось так себя чувствовать.

— Она поставила ультиматум и сбежала, когда он не захотел менять свое поведение, — фыркает Баш, будто это общеизвестный факт.

Неправда. Она испугалась. Он вынудил ее уехать, когда она отказалась его поддерживать. С трудом сглотнув, я сверлю его взглядом.

— Ты ничего не знаешь о том, что случилось, — рычу я.

— Может, и нет, — пожимает он плечами. — Но я знаю, что мы братья. И если у тебя нет желания умереть, нам придется запихнуть багаж проблем с мамочкой и папочкой в шкаф и сосредоточиться на том, чтобы не быть убитыми.

Ненавижу, что он прав. Я неохотно киваю.

— Слушай, я знаю, что у нас отвратительный отец. И я понимаю, почему ты уехал и построил новую жизнь. Но если мы будем спорить о прошлом, пока из носов не пойдет кровь, мы не проживем достаточно долго, чтобы увидеть следующую неделю. Нам нужен план, — говорит он.

Мысли о том, что Блайт и мои друзья в опасности, напоминают мне, зачем я вообще согласился на эту встречу с Башем. Он прав.

— Сколько у них людей и сколько своих ты привез?

— Честно говоря, не уверен, сколько у них. По крайней мере десять, судя по тому, что мы видели вокруг дома, где они находятся. У меня восемь. У тебя ведь много рабочих на ранчо?

— Не особо. У меня несколько сотрудников, но на полную ставку на ранчо сейчас только четверо. И насчет этого... — я замолкаю.

— Что?

— Они могут немного удивиться, — мягко сказано. — Они не совсем знают, кто я. То есть, они знают меня, просто... — я пытаюсь объяснить ситуацию. — Я хотел оставить свою прошлую жизнь позади. Начать все с чистого листа. Они думают, что я просто работаю на ранчо. Я никогда не рассказывал им ничего, что связано с отцом или тем, чем я раньше занимался, или... деньгами.

И справедливо. Потому что посмотри, во что мое прошлое теперь втянуло их.

На данный момент нет способа не рассказать им. Не тогда, когда продолжение лжи подвергает их такой опасности. Я лишь надеюсь, что они поймут, не разозлятся сразу и не отвернутся от меня навсегда. Мои три лучших друга и единственная девушка, о которой я когда-либо действительно заботился, могут к концу дня исчезнуть из моей жизни, но я рискну — ради того, чтобы убедиться, что у них вообще есть шанс на жизнь.

— Охренеть, — он захохотал. Его кулак закрывает рот, и он кашляет от смеха. Он откидывается на спинку стула и сияет. — Так они думают, что ты просто какой-то бедный ублюдок, живущий на консервированных сосисках и зарабатывающий на жизнь ловлей коров?

— Вроде того, — признаю я.

— Это богато. Богаче, чем ты, — смеется он еще громче. — Твоя девушка знает?

— Нет. И, честно говоря, она не моя девушка.

Еще нет.

У меня будет короткая поездка обратно на ранчо, чтобы придумать, как рассказать ей все это и убедить не только простить меня за то, что я не был с ней полностью откровенен, но и согласиться прекратить этот фарс с друзьями с привилегиями. Чувство собственничества, которое я испытал к ней, когда увидел Баша у ворот сегодня, было для меня ясным знаком. Осознавала она это или нет, но она моя, чтобы защищать. Любить и быть с ней. Я покончил с забавами и играми.

Это гребаный бардак.

Я даже не смог бы уместить все способы, которыми это может пойти наперекосяк, на одном листе бумаги.

— Черт, — он вытирает выступившие от смеха слезы из уголков глаз и делает очищающий вдох, чтобы успокоить голос. — У меня так много вопросов.

— Оставь их. Сколько у нас времени?

Он подходит к окну, едва отодвигает штору на дюйм, а затем смотрит на время на своих часах.

— Немного, — его голос становится ниже и серьезнее. — Каков план?

Лицо Блайт вспыхивает в моей голове. Я всегда представляю один и тот же образ. Когда она испытывает мою волю по утрам, прижимаясь лицом ближе к моему. Смотрит на меня такая сонная и чертовски великолепная. Ее милые ямочки, трепещущие ресницы и удовлетворенный вздох.

— Вы здесь, как сидячие мишени. Грузите свое дерьмо и встречайте меня в точке, которую я тебе скину, — требую я и беру его напиток со стола, допивая залпом. Вытерев уголок рта, я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты.

Я оставляю ему последнее напоминание, потому что знаю, что мы не будем сходиться во мнениях на каждом шагу, и я не могу этого допустить. Не тогда, когда на кону стоят жизни Блайт и моих друзей.

— Мы делаем это на моих условиях.

Взрыв бледно-желтого света заливает окна общего дома и ложится на деревянный пол. Край восхода солнца с каждой минутой проникает все дальше в комнату. С каждой минутой, что я откладываю неизбежное.

Я мог бы откинуться на этом стуле, подперев подбородок кулаком, раскинув ноги и глядя, как Блайт спит на секционном диване, пока не сгнию на месте. Но она вздрагивает и просыпается, когда Хестон открывает, а затем с грохотом закрывает дверцу холодильника. Она медленно моргает, и ей требуется секунда, чтобы осознать, что прошлой ночью она уснула на диване. Когда я зашел несколько часов назад и увидел ее там, я задумался, не ждала ли она меня.

Я встаю, убираю волосы с ее сонных глаз и целую в скулу. Она резко вдыхает. Я не задерживаюсь на том факте, что она выглядела облегченной и счастливой меня видеть, а иду на кухню, чтобы налить ей кофе.

Вот в чем беда.

Я так зациклен на каждой ее реакции.

Она топает по коридору, а я занимаюсь у кофейника. Краем глаза я замечаю на стойке медвежонка с медом. Я знаю, что она любит кофе и пьет его часто, но, думаю, она все же предпочитает горячий чай.

У меня нет чайника, поэтому я грею воду в кружке в микроволновке, а потом обыскиваю кухню, в поисках ее «Эрл Грея», который я видел, как она использует. Макаю пакетик в кружку с ложкой меда. К тому времени, как я заканчиваю и сажусь обратно, она выходит из ванной. Она изучает мое лицо, задавая глазами вопросы, на которые я все еще не готов отвечать. Но у меня больше нет выбора.

Я жестом приглашаю ее сесть обратно на диван и протягиваю дымящуюся кружку. Она берет ее, проведя пальцами по моей руке. Подув на чай, чтобы остудить, она делает глоток, закрывает глаза и погружается в подушки.

— Спасибо, — вздыхает она.

Я просто улыбаюсь, сомкнув губы.

Хестон стоит недалеко за мной на кухне, но я все равно пишу в групповой чат.

Гейдж: Собрание в гостиной. Через 10 минут.

Я слышу сигнал телефона Хестона. Он поднимает на меня взгляд, прочитав сообщение. Я сжимаю челюсть. По крайней мере, я могу рассчитывать, что он не завалит меня вопросами, прежде чем я смогу посвятить их в текущую ситуацию.

Уоррен: Зачем? Я в сарае.

Трипп: Если речь о прицепе для сена — это был не я, клянусь.

Хестон: Это важно.

Хестон мало говорит, но когда говорит — мы все слушаем. Кажется, он сразу почувствовал энергию, которую я излучал. И я не шучу.

Я несколько раз кручу телефон в левой руке — мне нужно что-то вертеть, чтобы сосредоточиться и не провалить разговор, который мне предстоит. Внезапно до меня доходит, что, вероятно, не стоит обрушивать все это на Блайт одновременно с остальными. Я должен был лучше спланировать это. Я должен был сначала поговорить с ней наедине. Это было бы правильно. Просто время было не на моей стороне.

— Блайт, — говорю я чуть громче шепота.

Она прячет ноги под одеяло и смотрит на меня.

Я смотрю в сторону и вижу, как Хестон идет по коридору. Чувак читает обстановку, как открытую книгу.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — говорю я, поворачивая голову к ней.

— Хорошо. Я слушаю.

— Ты многого обо мне не знаешь. Мне нужно, чтобы ты поверила: причина, по которой я не был полностью откровенен — это желание защитить тебя.

Ее глаза изучают мои, но она позволяет мне продолжать.

— Я был нечестен насчет того, кто я. Это было эгоистично с моей стороны — начинать все это с тобой. Ты не до конца понимала, во что ввязываешься. А теперь... — я качаю головой и грубо провожу рукой по волосам. Я знаю, что она в опасности, но не могу заставить себя произнести это вслух сейчас. Это делает все реальным. А я не хочу, чтобы это было реальным. — Это все моя вина, и я хочу, чтобы ты знала, как мне жаль. Я облажался.

— Гейдж, — она тянется через пространство между нами и берет меня за руку. — Я прекрасно понимала, во что ввязываюсь. О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Нет, не понимала, — я качаю головой еще сильнее и не могу заставить себя смотреть ей в глаза, поэтому сосредотачиваюсь на наших соединенных руках. Ее мягкая загорелая кожа соприкасается с моими мозолистыми пальцами, когда я тру большим пальцем ее ладонь и сжимаю, будто в последний раз.

— Что бы ты ни не рассказал мне сначала, скажи сейчас. Я никогда не ожидала, что ты раскроешь мне каждую мелочь о своей жизни. Это… мы, — она сжимает мою руку, пока я не поднимаю на нее взгляд, — это уже не то, что было три недели назад. Это больше. И если есть вещи, которые ты хотел бы сказать, скажи их сейчас. Потому что я хочу знать, Гейдж. Ты мне небезразличен.

— Я тебе небезразличен, — повторяю ее слова, просто чтобы услышать их снова вслух. Грудная клетка будто сжимается сама по себе.

— Да, — выдыхает она. Она встает, продолжая держать мою руку в своей, и тянет меня вверх. Ее руки обвивают мою талию, и время останавливается, когда она кладет щеку мне на грудь. Я упираюсь подбородком в ее макушку и обнимаю ее.

Она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, а я наклоняюсь и целую ее в губы. Это напряженно, учитывая текущую ситуацию. Но ее тело тает, прижимаясь ко мне, и я вдыхаю ее изо всех сил. Я пытаюсь сказать этим поцелуем гораздо больше, чем когда-либо прежде. Я не хочу, чтобы он заканчивался, но я отрываюсь от ее губ.

— Ты мне более чем небезразлична, Блайт.

Она улыбается и снова кладет голову мне на грудь. Обнимает меня крепче. Я подношу руку к ее затылку, чтобы удержать ее на месте. Я не могу позволить ей отодвинуться от меня.

Я ненавижу, насколько идеальным это кажется. Мое сердце бьется ровно и спокойно, будто наконец может функционировать нормально, когда она в моих объятиях. Теперь, когда она больше не смотрит сквозь меня, легче выпустить все это одним мягким выдохом.

— Есть группа мужчин — враги моего отца — которые планируют убить меня, чтобы досадить ему. Я не имею никакого отношения к причине их вражды, но они охотятся за мной, чтобы подчинить его своей воле. Они безжалостны и не колеблясь причиняют боль людям, чтобы получить желаемое. У них есть фотографии нас с тобой вместе. Со мной тебе небезопасно.

Последняя часть выходит, как медленно текущая лава — жгучая правда, которую ничто не может остановить. Мое признание заставляет ее полностью замереть, и я чувствую, как каждая ее часть твердеет, превращаясь в статую.

— Кажется, я ослышалась. Мне показалось, ты сказал «убить», — шепчет она.

— Я знаю, это шок. Я…

Она резко поднимает голову и смотрит на меня.

— Подожди. Ты серьезно?

Я сжимаю губы и киваю.

— Мой отец — нехороший человек. Моя семья... они жадные и опасные, и именно поэтому я уехал из Нью-Йорка, купил это ранчо и ушел от всего этого. Это не тот человек, которым я хотел быть.

Ее глаза резко закрываются, а гримаса на лице столько явна, что морщится нос и краска сходит с кожи. Я протягиваю руку к ее подбородку, но она не реагирует.

— Купил... это ранчо? Ты здесь не работаешь? Ты... ты... — она заикается и качает головой в неверии, и мое время объяснить ей все это наедине заканчивается.

Передняя дверь открывается, когда Уоррен и Трипп заходят, вытирая грязные сапоги о коврик, прежде чем войти в гостиную. Я пытаюсь придумать оправдание, почему я обнимаю его сестру так, будто мы не просто друзья, но Уоррен не выглядит ни капли удивленным. Он проходит мимо нас и садится на диван, словно ничего необычного не происходит. Я медленно поднимаю голову, изучая его выражение.

— Я рассказала ему о нас, — говорит Блайт. А потом она делает самую ужасную вещь на свете — отстраняется от меня, даже не взглянув и не ответив на то, в чем я только ей признался.

Я горжусь тем, что легко читаю людей, но сейчас она ничего не выдает. Она садится между Уорреном и Триппом, скрещивает ноги и смотрит на меня совершенно безэмоционально.

Трипп издает низкий свист.

— Какого хрена здесь происходит? Кто-то умер или что?

Блайт закрывает рот рукой, плотина наконец прорывается. Она пытается закрыть глаза, но слезы опережают ее, стекают по щекам и заливают лицо. В считанные секунды она начинает навзрыд рыдать. Уоррен обнимает ее одной рукой, бросая на меня обвиняющий взгляд: «Что ты наделал?».

— Эй, — успокаивает он ее тихим голосом. — Ты в порядке?

— Очевидно, нет, — фыркает Трипп.

Хестон шлепает его по затылку, огибая диван. Но он не садится. Просто расставляет ноги пошире, скрещивает руки и смотрит на меня.

— Выкладывай, — говорит он.

Мы все молчим, пока Гейдж повторяет парням то, что только что сказал мне.

— Так ты, типа, богат, что ли? — с энтузиазмом спрашивает Трипп. Как будто это самая важная деталь из всего, что только что сказал Гейдж.

— Можно и так сказать, — признает Гейдж.

— И ты все еще ездишь на этом старом грузовике, — смеется Трипп. — Я бы ни за что не догадался.

— Простите, что лгал вам. Я никогда не считал вас своими работниками. Я думаю о вас как о лучших друзьях. Деньги мешали мне в прошлом. Я не хотел, чтобы они и дальше влияли на мою жизнь. Я не хотел, чтобы вы относились ко мне по-другому.

Я не злюсь на него. Но могла бы въехать ему коленом прямо в пах за то, что он все это скрывал — от меня, от всех здесь. В его словах чувствуется искреннее и неподдельное сожаление. Он не приукрашивает и не умоляет нас поверить, что это не его вина, что все так вышло. Он признает, что солгал, умолчав об этом.

Я не знаю, думал ли он, что я выбегу за дверь и заблокирую его номер, если узнаю о том, что он скрывал, но это не так. Я просто хотела, чтобы он сказал мне раньше. Я просто в шоке. Это чертова куча новой информации, которую мой мозг пытается переварить сразу. Мне нужна минута, чтобы все это осмыслить.

И он сказал, что кто-то пытается его убить?

Я даже не знаю, как на это реагировать, поэтому просто плачу.

Я вытираю рукавом нос и слезы, стекающие по подбородку. Может, если я не буду на него смотреть, смогу забыть, что кто-то планирует его смерть.

— Мне не следовало этого делать, но я скрывал, что владею этим ранчо и что у меня есть деньги, потому что это не определяет меня как личность. Я хотел жизни, основанной на других вещах — настоящих, действительно важных, а не на цифрах в банке. Я пойму, если вы больше не будете меня уважать. Возможно, я этого заслуживаю. Но мне правда жаль. Прежде всего, я пытался защитить вас всех. Я оставил опасную жизнь. Я не хотел, чтобы кто-то из вас оказался в этом замешан. Видимо, это не очень-то сработало.

— Могу я попросить прибавку к зарплате? — выпаливает Трипп.

— Придурок, — бормочет Хестон и потирает висок, будто такое количество новой информации вызывает у него головную боль.

Гейдж игнорирует их и делает несколько шагов ко мне.

— Блайт...

Уоррен резко встает и поднимает руку.

— Не надо.

Еще вчера я говорила Уоррену, как много для меня значит Гейдж. Уверена, он озадачен, почему я реву в три ручья. Он, наверное, думает, что я в ярости на него.

Мои глаза встречаются с глазами Гейджа.

«Это не может быть концом для нас», — говорят его.

«Это не конец. Я не позволю», — отвечают мои.

Он не разрывает наш зрительный контакт, даже когда Трипп встает, чтобы дважды похлопать его по плечу.

— Я прощаю тебя, чувак. Все быльем поросло.

Звонок телефона Гейджа наконец отвлекает его. Он лезет в карман, смотрит на экран и хмурится. Осознание мелькает на его лице. Он убирает телефон и достает маленькую черную раскладушку из другого кармана. Я узнаю ее — ту самую, что дал ему мужчина у ворот перед отъездом.

— Да, — рявкает он, открывая телефон.

Одну руку он упирает в бедро и задумчиво смотрит на свои сапоги, слушая человека на другом конце линии. Хестон и Уоррен смотрят друг на друга, затем на меня, пока я пытаюсь подавить беспокойство на лице. Не проходит и минуты, как Гейдж вешает трубку и убирает телефон обратно в джинсы.

Утро и так было эмоциональным, но внезапно его голос становится уверенным и ровным.

— Мне нужно, чтобы вы все были в седлах и готовы ехать в ближайшие десять минут, — требует он.

— А теперь погоди-ка секунду, блин. С чего ты взял, что мы поедем с тобой? Как мы можем доверять хоть одному твоему слову? — огрызается Уоррен.

— Если хотите остаться, пожалуйста. Но я забираю Блайт — она останется со мной, пока я не буду уверен, что она в безопасности. Эдди Рейнольдс не успокоится, пока не получит свое, и он здесь, чтобы убить не только меня, но, скорее всего, и ее. Мои источники говорят, что он намерен разобраться со мной и моей семьей, и он думает, что мы с Блайт вместе.

— Вы не вместе? — спрашивает Трипп недоверчивым тоном.

В комнате воцаряется тишина.

Мы с Гейджем смотрим друг на друга. После этого дерьмового утра я знаю — он сейчас раздавлен. Я вижу сожаление на его лице. Возможно, даже проблеск страха. Я, может, и в шоке, и все еще немного в замешательстве от новостей, которые он на нас обрушил, но не насчет этого.

Не отрывая взгляда от него, я произношу это без колебаний.

— На самом деле мы вместе, — я говорю, с комом в горле ожидая его реакции.

Уоррен в неверии резко поворачивается ко мне, но лицо Гейджа меняется от ужаса до чистого восторга.

— Погоди, — вмешивается Уоррен. — Ты не злишься на него за то, что он врал обо всем этом?

— Может, немного, — признаю я. — Но я понимаю, почему он так поступил. Он не хотел никого подставлять под удар. Мне так же страшно сейчас, как и тебе, Уоррен, но он просто пытался нас защитить. Мы выслушали его, и теперь мы будем с ним, пока все это не закончится, — последняя часть звучит скорее как твердое заявление, чем объяснение для Уоррена.

Если кто-то тебе дорог, защищай его вслух. Это значит больше, чем пустые слова или обещания. Это доказательство.

Уоррен смягчает выражение лица и берет минуту на размышление. Я знаю: он не в ярости на Гейджа — не по-настоящему. Просто так он прячет свой страх — страх того, что его лучшие друзья, его сестра и даже он сам в настоящей опасности. Его плечи опускаются, и он кивает. Я мягко улыбаюсь и беру его под руку, напоминая, что мы все в этом вместе.

— Что ж, я не брошу свою сестру, — говорит он.

— Это какое-то из ряда вон выходящее дерьмо, но я в деле. Я все равно стреляю лучше любого из вас, — смеется Трипп.

Мысль о том, что кто-то сейчас будет стрелять, посылает мурашки по моему затылку.

Хестон проходит мимо нас и снимает свой дробовик со стены.

— Похоже, у нас нет времени болтать без дела. Если вы закончили ныть, скулить и причитать, давайте разберемся с этим дерьмом. Куда едем?

У меня отвисает челюсть. Мы все смотрим на него в неверии. Это самая длинная его речь, которую я когда-либо слышал. Однако его решительный тон был воспринят громко и ясно, и мы все бросаемся действовать.

У меня сейчас столько всего в голове, что это невероятно ошеломляет. Но я все равно переодеваюсь в джинсы и собираю волосы в небрежный пучок. Много лет назад в моей голове переключился какой-то тумблер, который помешал мне чувствовать слишком много. Вместо того чтобы засыпать в слезах из-за всего, что шло не так в моей жизни, я решила взять ситуацию под контроль и что-то с этим делать. Мне нужно снова его включить прямо сейчас.

Я надеваю обувь и потуже затягиваю шнурки на горловине своей светло-лавандовой толстовки. В ней есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя в большей безопасности. Будто когда она на мне, создается иллюзия защиты, и люди вокруг не видят, что у меня внутри, каким бы бурным оно ни было.

— Господи. Если бы у шпионского боевика и старого вестерна родился ребенок, он выглядел бы именно так, — говорю я, спускаясь по ступенькам с чердака. Они все сгрудились вокруг кухонного островка, глядя на что-то на экране компьютера. Сначала я едва могу разглядеть его в море джинсовых курток и ковбойских шляп, но Гейдж стоит чуть выше и мрачнее остальных.

Все остальные смотрят на экран компьютера, а он — прямо на меня. Я подхожу и засовываю руку в один из задних карманов его джинсов.

Трипп щурится и указывает на ноутбук.

— Так это граница твоей собственности?

— Нет, это граница округа. Все до этой линии принадлежит мне, — Гейдж несколько раз прокручивает экран и указывает на самый низ.

— А что за черная область? — Трипп задает очередной вопрос. Я так благодарна, что он здесь. Он никогда не воспринимает ничего слишком серьезно. Если бы сегодня мне предстояло пройти через это только с Гейджем, Хестоном и Уорреном, был бы час мрачного молчания и испепеляющих взглядов, за которым последовала бы церемониальная драка на кулаках.

Лицо Гейджа искажается, будто он не хочет отвечать на вопрос, но мы снова встречаемся взглядами, и, думаю, это возвращает его к новой реальности, где нужно быть открытым. Он наклоняется к экрану и указывает.

— Эта часть — склад. А это — дом... — он делает паузу, чтобы подумать, снова смотрит на меня и прочищает горло. — Это мой дом. Туда мы и едем.

— Там нет дороги, — говорит Хестон, озадаченно глядя на карту.

— Есть. Просто она скрыта. Не отмечена на карте и не является общедоступной. Помните дальнее южное поле, где мы прошлой весной посадили сорго?

Все кивают.

— У дороги в канаве вдоль этого поля есть ворота в конце. Кажется, что за ними только деревья, но есть узкая просека. Примерно миля или около того длиной. Она ведет прямо к дому.

Уоррен напряженно выдыхает и внезапно закрывает ноутбук, засовывая его под мышку. Он поворачивается ко мне и кладет руку на поясницу.

— Ты в порядке?

Я пожимаю плечами и выдавливаю натянутую улыбку.

Его рот сжимается в тонкую линию, но он кивает.

Мы все выходим за ним, Гейдж — последний. Он запирает дверь общего дома и, повернувшись, я вижу, что под мышкой у него мое любимое одеяло. Для меня оно — утешение. Он знает это по многим нашим совместным ночам. То, что он догадался его захватить, посылает вспышку тоски прямо через центр моей груди.

Он догоняет меня бегом и переплетает пальцы с моими.

— Прости меня, Блайт, — я не отвечаю сразу. — Я разочаровал тебя, — я киваю, глаза полны слез. — Я никогда не хотел... — он подбирает слова, которые не могут прийти к нему.

— Я знаю, — говорю я и одновременно сжимаю его руку.

Когда мы направляемся к лошадям, я замечаю винтовку, которую Гейдж крепит к седлу. Нож, спрятанный в седельную сумку. Пистолет, застегнутый в кобуру под курткой.

Мы не собираемся сдаваться без боя.

— Чем дольше мы ждем, тем вероятнее, что они поймут, что мы вышли на них, — говорит Уоррен. — Я говорю: устроим засаду в их логове, пока они не поняли, что их ждет.

— Но мы не знаем, во что ввяжемся. По крайней мере, здесь у нас есть камеры наблюдения, — спорит Трипп.

— К черту. Блайт здесь. Последнее, что мы сделаем, — это дадим им знать, где мы точно находимся, и приведем их прямо к ней, — рявкаю я.

Уоррен вскидывает бровь, но склоняет голову, словно я привел веский довод. Между нами ощущается нотка уважения. Я знаю: он не рад тому, что сегодня всплыло. Вернее, не рад, что я годами врал ему обо всем. Но мы на одной волне, пытаясь обезопасить Блайт.

Я надеюсь, он понимает, что для меня сейчас нет ничего важнее. Удар под дых — осознавать, что моя беспечность поместила ее прямо в центр этого огненного ада с дерьмом.

Если то, что говорит Баш, правда — что они полны решимости перестрелять всю нашу семью, пока наш отец не уступит их требованиям — значит Блайт тоже оказывается втянута. У них есть фотографии, подтверждающие это. И нет лучшего способа ударить по цели, чем ранить того, кого он любит. Если они умны, они будут использовать ее против меня. Я бы сделал все, что они попросят, лишь бы уберечь ее от опасности. Включая принуждение моего отца помочь такому грязному преступнику, как Эдди Рейнольдс, избежать тюрьмы.

Я оглядываюсь, чтобы проверить, как там Блайт. Я знаю: для нее это все было шоком, и если бы нам не нужно было срочно вырабатывать план, я бы уже говорил с ней об этом. Умолял бы ее простить меня. На коленях просил бы позволить объяснить как можно лучше — каждую деталь, каждый мотив, каждую причину, каждое сожаление.

Когда она вступилась за меня в общем доме, клянусь, мое сердце выпрыгнуло из груди. Она заслуживает каждую каплю моих настойчивых извинений, сколько бы она ни думала, что они не нужны. Она не только решила поверить тому, что я говорил, но и встать на мою сторону после этих слов. И я буду продолжать пытаться доказать ей, что она стоит миллионов лет унижений.

Но я не вижу ее ни на кухне, ни в гостиной. Наверху есть несколько комнат, но они пусты — кроме пары коробок. И я бы точно услышал, как она поднимается по лестнице.

— Где, черт возьми, Блайт? — рычу я.

— Она была здесь минуту назад, — говорит Баш.

Я встречаюсь взглядом с Уорреном, и он срывается с места в спринт по коридору. Вена на моем лбу начинает пульсировать, пока мы обыскиваем каждую комнату в доме: кладовую, пространство под столом, за дверями и в шкафах.

Ее здесь нет.

Трипп выбегает из подвала, запыхавшись.

— Ее нет в подвале.

Вторя бешеному ритму моего сердца, в доме снова раздается сигнал тревоги — тот, что срабатывает только при нарушении периметра. Я вырываю телефон из заднего кармана и пытаюсь открыть приложение безопасности, но оно грузится слишком долго.

С разочарованным ревом я врываюсь в комнату с мониторами безопасности и начинаю внимательно просматривать каждый угол внутри и снаружи дома. Остальные следуют за мной. Мы ищем на экранах то, что, я надеюсь, окажется просто недоразумением. Может, она просто пошла прогуляться.

— Вот, — Хестон выступает вперед и забирает пульт из моих рук. Он выбирает конкретный монитор и перематывает запись назад.

И действительно, размытая черная фигура проскальзывает через линию деревьев прямо у забора. Вспышка золота, когда он поворачивается, чтобы обойти бревно, заставляет меня отшатнуться, осознав, что это. Это волосы, свисающие по его спине… но не его. Они прикреплены к телу, перекинутому через его плечо.

В комнате тишина. Никто не знает, что думать о ситуации без дополнительных доказательств. Я вырываю пульт обратно из рук Хестона и переключаю его на монитор, показывающий заднюю часть дома. Там ничего необычного. Я пролистываю записи с боков дома — снова пусто. Наконец решаю посмотреть запись с переднего крыльца.

Когда я перематываю запись на несколько минут назад, вижу, как Блайт крадется к подвесной скамье. Я задерживаю дыхание. Я видел, как она любовалась этой скамьей, когда мы только приехали в дом. Когда она подкалывала меня, что в общем доме нет уличной мебели или места, чтобы расслабиться и насладиться временем на улице, я установил эту скамью здесь.

Я никогда не думал, что она сможет это увидеть или оценить, но все равно повесил ее здесь. Это было бы идеальное место, где я мог бы хандрить, когда она неизбежно уедет. Прямо сейчас я бы с удовольствием потратил десять минут на то, чтобы порубить ее на куски и использовать, как дрова.

Вид боли и шока на лице Блайт заставляет меня дрожать. Она падает на спину мертвым грузом, и человек, закутанный с ног до головы в черное, перекидывает ее через плечо. В долю секунды они исчезают, и я отворачиваюсь от экрана.

— Я никогда никого не убивал. Но, возможно, сегодня тот самый день, — рычит Уоррен.

Моя первая инстинктивная реакция — паниковать и гипервентилировать, но я стараюсь взять себя в руки.

— Ага, а потом ты сядешь в тюрьму, — говорит Трипп Уоррену после его мрачной угрозы.

— Хотите хорошие новости или плохие? — говорит Баш, доставая сигарету и собираясь зажечь ее. Хестон выбивает ее у него изо рта, и Баш отходит на несколько шагов, доставая другую.

— Хорошие новости? Что может быть хорошего прямо сейчас? — кипит Уоррен.

— Дорогой папочка — лучший адвокат в Нью-Йорке, — Баш склоняет голову, раздумывая, а затем усмехается, будто происходящее его ни капли не касается. — Наверное, во всей стране вообще. Никто из нас не сядет в тюрьму, сколько бы крови ни пролилось. Плохие новости в том, что именно это и произойдет: кровопролитие. И в их логово будет нелегко проникнуть — если, конечно, они еще не уехали из города с ней.

Трипп сглатывает, а Уоррен прищуривается. Хестон расстегивает манжеты рубашки и закатывает рукава до предплечий.

Я швыряю ближайший ко мне предмет — лампу — об стену, и она разбивается вдребезги. Разбитое стекло покрывает пол. Выплеск гнева, к сожалению, ничуть меня не успокаивает.

Я поворачиваюсь к группе, глаза потемнели, ноги широко расставлены.

— Мне плевать, как трудно будет проникнуть. Мы едем в тот дом. Будьте готовы через две минуты.

Половицы стонут, когда я выхожу из комнаты и возвращаюсь на кухню. Теперь, когда мои деньги больше не секрет, может, я мог бы заказать вертолет, чтобы сбросили ящик виски прямо сейчас. За правильную цену это было бы быстро, и мне не помешал бы гребаный крепкий напиток.

Мои глаза слегка расширяются, рот открывается. Не знаю, почему я не подумал об этом сразу. Это быстрее, чем наземное передвижение. К тому же — идеальная видимость. Мы устроим им воздушный налет.

Я выхватываю телефон из заднего кармана и пролистываю контакты. Нажав один из немногих номеров, которые держу на быстром наборе на случай чрезвычайной ситуации, я упираю руку в бедро, топаю ногой и нетерпеливо жду, пока звучит гудок.

Наконец, на линии раздается щелчок.

— Дакс.

Низким и серьезным голосом я рычу в трубку. Он в трех часах езды отсюда, но может прилететь сюда меньше чем за половину этого времени.

— Мне нужна вертушка. Сейчас.

Что-то старое? Мои пыльно-розовые сапоги, которые пронесли меня через самые счастливые моменты жизни. Ожерелье с прерийной розой от мамы и папы стало бы моим чем-то новым.

Я бы украла маленький черный флакончик духов из коллекции Ки для моего чего-то взятого взаймы.

А что-то голубое — были бы его глаза.

Я знаю, что это сон, вызванный наркотиками. Я уже просыпалась дважды — всего настолько, чтобы увидеть кровь, капающую с оков на моих запястьях, и снова провалиться в бездну.

Тот, кто сказал, что перед смертью перед глазами проносится вся твоя жизнь, соврал. Это будущее, которого у тебя никогда не будет, захватывает каждую твою мысль. Выдуманные сказки кружатся перед глазами, напоминая о том, что могло бы быть, но никогда не будет.

Гейдж стоит высокий и сильный, а я иду к нему в длинном струящемся кремовом платье, украшенным винтажным кружевом — именно таком, и каком я всегда мечтала. Сладкий аромат шампанского и цветов почти кажется осязаемым.

Он берет меня за руку, как только я оказываюсь в пределах досягаемости, притягивая ближе и быстрее, чем я ожидала. Я врезаюсь в его грудь, кладу руку ему на плечо для равновесия. Мы смеемся. Я улыбаюсь до самых глаз. Он не отпускает меня. Просто держит рядом с собой.

Это ощущается больше, чем объятие. Он держит каждую часть меня. Сохраняет меня такой, какая я есть.

Нарушая мою фантазию-сон, через комнату хлопает дверь. Обычно мои глаза распахнулись бы широко, но сейчас они лениво моргают, отчаянно пытаясь прояснить затуманенное зрение. Приглушенные звуки, которые, как мне кажется, — пара шагов, проникают в уши, но даже мой слух сейчас искажен. Моя голова дергается в сторону от прикосновения, когда рука шлепает меня по щеке.

— Пора просыпаться, принцесса.

Я пытаюсь сесть, но со связанными перед собой руками не могу опереться, чтобы поднять верхнюю часть тела. Видимо, не стоило пропускать все те скручивания. Внезапно сонливость от наркотиков и неспособность ясно мыслить или даже пошевелить конечностями кажутся мне глупыми. Я кашляю, издавая побежденный смех, густой металлический привкус покрывает мои губы.

— Помоги ей встать. Мы с ней еще не закончили — нам нужны видео и фото.

— Это пустая трата времени. Просто пристрели ее. Остальные придут искать и попадут прямо под град пуль.

Это протрезвляет меня, снимая самые верхние слои тумана. Мне удается лишь пару раз дернуть руками, пытаясь разорвать наручники, прежде чем меня тащат за одну ногу по полу в центр комнаты.

Непроизвольный всхлип срывается с моих губ — я ненавижу себя за это. Последнее, чего я хочу, — чтобы они думали, что мне страшно.

— Не смей ко мне прикасаться, — умудряюсь пробормотать я, хотя все лицо онемело.

Надо мной зажигается яркий белый свет, заставляя щуриться. Я подношу руки, чтобы защититься от него, но их хватают и пихают обратно мне на колени.

— Заткнись, сучка, — ревет голос. — А теперь скажи «сыр».

Наглость мужчин.

Я закатываю глаза до другого измерения. Я еще ни разу не оставляла мужчину без пинка в яйца за то, что назвал меня сучкой — и не собираюсь начинать сейчас.

Пробираясь сквозь слепящий свет, я открываю глаза и вижу его стоящим надо мной, по одной ноге с каждой стороны. В руке у него телефон, направленный на меня вниз. Большинство девушек в такой ситуации говорили бы себе «используй голову». А я склонна воспринимать эту мантру более буквально, чем большинство.

В одно мгновение я откидываюсь назад и поднимаю руки над головой. Последними остатками сил, которые мне удалось собрать, я со всей мощью бросаю руки вперед. Пах? Встречай локти.

— А-а-а! — вопит он, мгновенно роняя телефон и подкашиваясь на коленях. Теперь он согнулся и оказался на уровне глаз со мной. Мой рот сжимается в твердую решительную линию, я бью его головой с достаточной силой, чтобы сбить его с ног. Адреналин помогает мне подняться на колени, а затем встать, поднимаясь по одной ноге за раз.

Пульсация в черепе после этого убивает меня, но оно того стоило — ударить его по больному месту.

— Слабак, — бормочу я и плюю на его жалкое, скрюченное тело на полу.

Медленные хлопки сзади эхом разносятся по комнате.

Я поворачиваюсь и вижу зловещую усмешку на лице мужчины, совсем не похожего на того, которому я только что зарядила в пах. Он выше, сильнее, и у него волосы цвета снега. Вокруг него витает аура уверенности, которую невозможно не заметить. У меня такое чувство, что именно он здесь главный.

Я шумно выдыхаю, не в силах скрыть свое напряжение. Он оглядывает меня с ног до головы, задерживаясь взглядом на моей быстро вздымающейся груди, словно законченный извращенец. То, как он облизывает губы, почти вызывает у меня рвотный позыв.

— На тебя приятно смотреть. Я мог бы неплохо заработать на этом теле. Жаль, что сейчас мне придется тебя убить.

— Да. Какая жалость, — отвечаю я тоном, сочащимся сарказмом. Я стараюсь сохранить голос непринужденным для следующей части. Моя стратегия? Заставить его говорить, и у него не будет времени меня убить.

— Ты, возможно, захочешь пересмотреть решение убить меня. Разве ты не потеряешь рычаги влияния, если избавишься от своего козыря? — я указываю на себя.

— Я не веду переговоры. Что бы ни случилось, ты должна умереть, и это решение я уже принял, — он снова пялится на мою грудь, будто не способен даже на элементарную вежливость взглянуть мне в глаза.

— Хм. Глупая идея. Мне кажется, ты мог бы добиться желаемого гораздо проще, используя меня, чтобы заставить их согласиться на твои требования. Вы что, любители?

— Тебя никто не спрашивал! — кричит он. Его шея напрягается, будто сейчас лопнет вена.

— Может, если извинишься, мы убьем тебя быстро, — стонет парень, лежащий на полу. Он пытается пнуть меня с того места, где лежит, но мне хватает несколько дюймов, чтобы увернуться. Я закатываю глаза и трусь виском о плечо. Эти двое — гребаные идиоты.

— Хочешь, чтобы я извинилась? Ладно. Простите, что у меня отличная грудь и есть свое мнение.

Мужчина в другом конце комнаты смеется и достает пистолет из-за пояса брюк. Раздается резкий щелчок, когда он отводит затвор назад и заряжает патрон в патронник.

Я расставляю ноги шире и поднимаю подбородок. Если мне суждено умереть, я отказываюсь лежать и плакать.

По крайней мере, я уйду, сражаясь.

Рация пищит на маленьком столике у стены. Из динамика доносится трескучий голос.

— У нас гости.

Мужчина с пистолетом продолжает держать его нацеленным на меня, пока подходит к рации и берет ее.

— Сколько? — он отпускает кнопку сбоку, чтобы прослушать ответ другого человека.

— Пятеро. Все вооружены. Они не заходили через передние ворота, как мы ожидали.

Я не хочу выдавать ни намека на страх или надежду, поэтому заставляю себя сохранять спокойное выражение лица. Внутренне мне хочется кричать. Должно быть, это Баш, Гейдж и ребята, о которых они говорят.

— Где они? — рычит татуированный мужчина в рацию.

— Я... я не уверен, — дрожит другой голос. — Они уже сняли нескольких наших и пробираются к дому довольно быстро, блин. Нам заходить за ними?

Он думает с минуту, постукивая антенной рации по ямочке на подбородке. Сначала у него злое выражение лица. Он надеялся, что их пристрелят по прибытии, я уверена. От этой мысли у меня мурашки по коже. Медленно уголки его губ приподнимаются, а в глазах вспыхивает жестокая искра.

— Двое из вас следуют за ними на расстоянии, пока я не дам сигнал стрелять. Остальным скажи, чтобы грузились и встречали нас в аэропорту. Мне не нужны больше мои люди мертвыми, — он делает паузу, облизав верхний ряд зубов, прищуривается на меня и продолжает отдавать приказы человеку на другом конце рации. — Так будет веселее. Увидеть, как они упадут на колени при виде ее безжизненного тела, прежде чем мы будем убивать их по одному.

Нет.

Нет!

Как бы я ни старалась подавить это, страх вырывается наружу медленными, беззвучными слезами. Я закрываю глаза и пытаюсь стереть из головы сценарий наихудшего исхода.

Я воспринимала время как должное и потратила слишком много его впустую на вещи, которыми никогда по-настоящему не хотела заниматься. Время, которое следовало бы посвятить настоящей жизни — той самой, которой я действительно хотела, а не жизни, навязанной ложными обязательствами.

Жить.

То, чему я бы очень хотела дать еще один шанс.

В замедленной съемке мужчина делает шаг вперед. Его указательный палец ложится на спусковой крючок, и клянусь, я вижу, как напрягаются мышцы его руки, когда палец сгибается.

Выстрел раздается одновременно с оглушительным взрывом двери позади него.

Я пригибаюсь.

Но не успеваю.

— У нас нет права на внезапность, так что все должно быть быстро и жестко, — говорю я в гарнитуру.

Ритмичный гул лопастей вертолета почти оглушает, даже с закрытыми ушами. Деревья и земля под нами дрожат, когда мы проносимся над ними. Они не смогут не заметить нашего приближения.

Баш сверкает ослепительной ухмылкой, обматывая пулеметную ленту вокруг шеи и через плечо. Его всегда возбуждала опасность. Больной ублюдок.

Я смотрю на ребят, которых считаю братьями. Они не выглядят ни больными, ни обеспокоенными мыслью о то, чтобы выпрыгнуть из этой штуки и встретиться с командой мужчин на земле. Они готовы на все, чтобы вернуть Блайт и покончить с этим.

А что будет потом? Хотел бы я знать. Но это забота будущего меня. Сейчас я должен вернуть свою девочку.

Тень беспокойства, должно быть, мелькнула на моем лице, потому что Хестон ударяет меня кулаком в знак солидарности — самый очевидный жест поддержки, который я когда-либо от него получал. Уоррен кивает в мою сторону с пистолетом в руке. Торжественно и неохотно. Но между нами все еще теплится искорка уважения. Он имеет полное право злиться на меня больше всех.

Я упустил не просто детали своей жизни и владения ранчо. Я подверг опасности его сестру. И, думаю, это настоящая причина, по которой он дольше всех отходил.

Он еще не пытался ударить меня, правда. Думаю, это хороший знак.

— Разве мы не должны включить какой-нибудь жесткий рок, чтобы задать настроение или что-то в этом роде? Чувствуется, что упустили возможность, — спрашивает Трипп. Он абсолютно серьезен.

— Конечно! «Hells Bells» устроит? — саркастично отвечает Дакс с пилотского кресла, затем пренебрежительно качает головой. — Нет, придурок. Это не вечер караоке, и мы уже на месте, — он указывает вперед, через лобовое стекло.

Уоррен подавляет смех, а Трипп поджимает губы, явно разочарованный.

— А ты кто? — скептически спрашивает Хестон рядом со мной.

— Извините, кажется, я вас не познакомил, — говорю я. — Это Дакс Джордан, — я киваю в сторону Дакса. — Старый друг.

— Он держит свой самолет в моем ангаре, — небрежно объясняет Дакс, будто у всех нас есть друзья-пилоты с собственными взлетными полосами, которые хранят наши частные самолеты.

— Класс, — ухмыляется Трипп и с энтузиазмом кивает, без сомнения прикидывая, как убедить меня позволить нам воспользоваться моим самолет для поездки в Вегас в будущем.

Я чувствую, как вертолет слегка замедляется, будто мы начинаем снижаться. Схватившись за ручку над головой, я наклоняюсь и смотрю вниз — там, неподалеку, виднеется дом.

— Посмотрите на линию забора, — говорит Уоррен в микрофон гарнитуры, и мы все наклоняемся к его стороне, чтобы лучше рассмотреть. Воздух в вертолете внезапно становится более напряженнее.

Дерьмо. Вокруг всей территории забор, и с высоты птичьего полета нетрудно понять их план. Мужчин слишком много, чтобы сосчитать: все стоят спиной к дому, направив оружие в сторону леса со всех сторон. Мы бы ни за что не смогли пройти туда по земле.

Чем ближе мы подлетаем, тем больше людей внизу поднимают головы и указывают на нас. Одни хватаются за рации на поясе, другие бегут в укрытие, но большинство уже направляет оружие прямо в небо.

Трипп и Баш ближе всех к ним. Со своей стороны вертолета они опускаются на одно колено и открывают безжалостный огонь. Несколько человек падают, остальные разбегаются.

Дакс пикирует на открытом со всех сторон вертолете с головокружительной скоростью — как раз вовремя, чтобы увернуться от большей части огня. Мы сжимаем поручни и приседаем в готовности. Его голос гремит по радиосвязи.

— Высадка через три.

Один за другим мы сбрасываем гарнитуры и выпрыгиваем за борт, на лету хватаясь за посадочную балку на. Жжение от скольжения по паракордовой веревке длится недолго, потому что Дакс спустил нас довольно близко к земле.

Когда ноги касаются земли, раздаются новые выстрелы. Мы бросаемся к ближайшему зданию у дома. Все — кроме Баша. Он крадется, пригнувшись, с оружием наготове.

Он расчетлив и быстр — выпускает две пули. Человек, бежавший к нам, падает на землю, а другой, подбиравшийся сзади сарая, который мы используем как укрытие, падает лицом в грязь. Баш переступает через него, пробирается к нам и прислоняется спиной к жестяному сараю.

— В следующий раз держитесь позади меня. И как насчет гребаной поддержки? Стреляйте в ублюдков! — шипит он шепотом. — Они не шутят. Держитесь ближе, давайте быстро влезем и вылезем оттуда.

— На два часа, — говорю я.

Баш прицеливается и стреляет, отправляя пулю прямо в ухо мужчине в шапке, который думал, что еще успеет добежать до дома из леса. Секунду спустя из кустов выбегает другой — Хестон без промедления посылает его на землю выстрелом в грудь.

Хестон не опускает пистолет, продолжая сканировать линию деревьев. Его дыхание ровное и спокойное, как всегда, но глаза выдают напряжение. Мне стыдно, что поставил его в такое положение. Но я горжусь тем, что, как бы хреново ни было, мои братья готовы на все, чтобы спасти Блайт и друг друга.

Баш протягивает руку в сторону мужчины, в которого стрелял Хестон, и смотрит на нас остальных, будто говоря: «Вот это выстрел».

Уоррен хлопает меня по плечу и указывает на окно над нами. Я толкаю его — и оно распахивается.

— Сюда, — кряхчу я, хватаясь за край и перекидывая ногу. Кто-то подталкивает меня, чтобы я пролез полностью. Остальные ребята следуют за мной через подоконник, и мы тянемся, чтобы втащить Триппа последним. Несколько пуль попадают в стену в процессе, но он пролезает и захлопывает окно.

Мы проходим через кучи старых запчастей и инструментов, пока не оказываемся сбоку того, что, как мы теперь понимаем, является гаражом. Технически он не пристроен к дому, но между ними всего несколько футов.

Я открываю покрытую пылью боковую дверь лишь на щелочку, чтобы убедиться, что с той стороны никого нет.

Снаружи заводятся двигатели, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть. Несколько человек запрыгивают в кузов двух грузовиков и с визгом выезжают с подъездной дорожки. Похоже, меткая стрельба Баша их напугала. Либо их работа здесь сделана. Они должны были заманить нас.

— Наша встречающая компания разбегается, — говорю я.

— Я напишу своим, чтобы перехватили их в конце дороги, — Баш яростно печатает на телефоне, передавая сообщение своим парням, которые прячутся дальше по дороге для подстраховки. Или в данном случае, чтобы убедиться, что ни один из этих ублюдков не уйдет невредимым.

Я не видел Блайт или Рейнольдса среди тех, кто уехал, но они могли быть в кабине одного из грузовиков. Черт. Придется обыскать дом, чтобы убедиться.

Я понимаю, что мы в плохой ситуации, просто сидя здесь и ожидая. Они могут в любой момент взорвать этот гараж к чертям вместе с нами внутри.

— Пошли, — я открываю дверь шире, пропуская Баша первым.

Мы выходим за ним, глядя во все стороны, чтобы избежать неожиданного огня. Он без сопротивления поворачивает ручку двери в дом и проскальзывает внутрь. Она не была заперта, и это кажется плохим знаком. Если мы пробрались мимо людей снаружи, значит, он хотел, чтобы мы вошли в дом.

Внутри жутко тихо и пусто, пока мы крадемся по коридору в основную жилую зону. Все еще ничего. Никакого света, никаких людей и никаких следов Блайт.

— Какого хрена? — шепчет Хестон.

Баш тычет прикладом пистолета мне в руку и указывает на лестницу за углом. Я резко киваю. Внешне я сосредоточен и расчетлив. Внутри я в ужасе, что мы движемся недостаточно быстро. Или что мы, возможно, даже опоздали.

Наверху лестницы закрытая дверь, снизу пробивается свет. Баш прижимается ухом к двери, расширяет глаза и дергает головой в сторону внутренней части комнаты.

Я напряженно слушаю, но слышны только приглушенные звуки — пока отчетливый щелчок взводимого пистолета не разносится в воздухе. Я открываю рот, чтобы крикнуть, но Уоррен закрывает его рукой рядом со мной. Баш машет нам назад, и Уоррену приходится тянуть меня, чтобы оттащить от двери.

Я отчаянно пытаюсь вырваться из его хватки, когда вижу, как Баш пытается и не может открыть запертую дверь. С той стороны доносятся новые звуки — еще более яростные и громкие.

Баш поднимает одну руку в мою сторону и второй достает маленькую ручную гранату из жилета. Прежде чем кто-либо успевает возразить, он зубами вырывает чеку, кладет гранату у основания двери и мгновенно возвращается к верху лестницы, где мы стоим.

У нас едва хватает времени пригнуться и укрыться.

Дверь взрывается, и пламя мгновенно охватывает раму. Дым клубами валит внутрь и наружу, и я без колебаний бросаюсь вперед. Если изнутри доносится крик или плач, я их не слышу — в ушах непрерывно звенит после оглушительного взрыва.

Прежде чем я добираюсь до входа, Уоррен кричит:

— Сзади!

Я разворачиваюсь и приседаю, когда двое мужчин взбегают по лестнице. Я стреляю одному в шею — он падает назад, с грохотом скатываясь по ступеням. Второй бросается на Триппа, но Хестон предугадывает его движение. Прежде чем тот успевает полностью обхватить шею Триппа, Хестон пускает пулю ему в руку.

Этого недостаточно, чтобы убить его, но Трипп сбрасывает его на пол. Баш переступает через мужчину, достает нож и вонзает ему между ребер. Затем вытаскивает клинок и вытирает кровь о свое бедро.

— Убедитесь, что больше никто не идет. Охраняйте лестницу, — рявкаю я. Я встаю и поворачиваюсь обратно, чтобы войти в комнату, из которой валит облако темно-серого смога.

В нескольких футах от входа двое мужчин лежат грудой на полу, окруженные кровью. Оба явно мертвы. Я узнаю одного из них по фотографии, которую показывал Баш. Эдди Рейнольдс.

Я подношу край рубашки ко рту, пытаясь защититься от дыма, но это бесполезно. Я кашляю и перешагиваю через тела в поисках ее. Мой взгляд мечется по комнате, цепляясь за каждый угол, пока я не нахожу ее.

Как ее веснушки проступают сквозь черную сажу на лице — я не знаю. Но именно трепетание ее век заставляет меня опуститься на колени перед ней. Я ищу пульс. Он слабый, но есть.

Прежде чем подхватить ее на руки, я зову Уоррена. Он мгновенно оказывается рядом и замечает то, что я пропустил: из ее ноги течет много крови. Он срывает с себя рубашку и обматывает ее бедро, а я перекидываю ее через плечо.

Надеюсь, остальные люди Рейнольдса давно ушли. Потому что я бегу прямо из этого дома с ней на руках к ближайшей машине — и не остановлюсь.

— Спасибо, мужик. Я у тебя в долгу, — тихо говорю я в трубку.

— Обращайся, — отвечает Дакс. Его голос глубокий и монотонный, будто для него это был просто очередной рабочий день. — Я сделал круг над домом после того, как вы выбрались. Все зачистил.

Дакс — бывший ас ВВС, и я встретил его, когда только переехал в Техас. Ему нужны были деньги для его чартерного бизнеса, а мне — место, где держать самолет, да и кто не будет расспрашивать и сможет хранить пару секретов. Будучи сам довольно скрытным, мы составили хорошее партнерство. Надеюсь, он однажды воспользуется моим должком. Если бы не он, не знаю, смогли бы мы добраться до Блайт, не будучи убитыми первыми.

Я киваю.

— Ценю. Ты сам добрался нормально?

— Ага, я дома. Если возникнут еще какие-то проблемы, просто дай знать. Рад помочь, — говорит он и кладет трубку.

Мы с Башем стоим в коридоре, пока медсестры и врачи носятся мимо нас. К счастью, полиция не явилась расспрашивать нас о характере травмы Блайт. За это стоит благодарить Баша.

— Позвонишь ему? — спрашивает он.

— Кому? Папе?

— Ага.

Я резко вдыхаю через нос и отвожу взгляд в сторону.

— Нет. Но сделай мне одолжение: попроси его подключить связи, чтобы это не попало в новости, если сможешь. И постарайся, чтобы он снова не назначил цену за наши головы, ради всего святого.

Он кивает, понимая.

— С ней все будет в порядке? — спрашивает он, жестом указывая на палату позади меня, где находится Блайт.

— Надеюсь, — выдыхаю я.

Его рука начинает подергиваться. Я понимаю, что он собирается смыться отсюда.

— Не влипай в неприятности, — говорю я ему.

Он достает зубочистку из кармана черной кожаной куртки и засовывает ее между зубов. Он поворачивается, чтобы уйти, но не раньше, чем подмигивает и произносит последнее слово.

— Никогда.

Когда я уехал из Нью-Йорка и от своей семьи, я думал, что это решит все мои проблемы. Если буду вести себя достаточно тихо и никому не расскажу подробности своей прошлой жизни, я смогу начать новую. В каком-то смысле так и вышло. Жизнь в новом месте, новые друзья, у которых нет предвзятого мнения о тебе или о том, откуда ты родом, совершенно другая работа и образ жизни. Такой, который мне нравился и, что самое главное, который я выбрал для себя. Я гордился тем, что могу управлять ранчо. Мне нравится тишина и бесконечные тяжелые рабочие дни. Это мне подходит.

Я только хочу, чтобы мои секреты сделали свое дело и уберегли людей, которых я люблю, от боли. Видимо, так не работает.

Я захожу в больничную палату. Она крепко спит, поэтому я плюхаюсь на стул.

Меня не так просто потрясти, но вид Блайт на больничной койке из-за меня сделал это. Вцепившись в подлокотники неудобного пластикового дермантинового кресла, я слежу за каждым ее медленным вдохом. Не смея отвести взгляд ни на секунду, я проверял, наступит ли следующий. Чувствуя тошнотворную вину, я теперь точно знаю, что никогда не заслуживал ее.

И все же это осознание не мешает мне хотеть держать ее руку в своих и никогда не отпускать.

Штора прямо перед дверью палаты отодвигается, и заходит отец Блайт. Я мгновенно встаю, желая дать ему немного уединения. Я поклялся не оставлять ее, но раз он здесь, я мог бы выпить или быстро перекусить — со вчерашнего вечера у меня ничего этого не было.

— Пожалуйста, сядь, — настаивает Уэйд приглушенным голосом, чтобы не разбудить Блайт. Через столик от меня стоит стул, идентичный моему, и он садится. За нами довольно большое окно, но с самого утра я задернул шторы, чтобы яркий свет не был слишком резким. Мы сидим лицом к той стороне палаты, где лежит она, и несколько минут молчим. Я решаю нарушить тишину первым.

— Я не хотел, чтобы это случилось, — говорю я.

— Мы знаем это, сынок.

— Я не выношу видеть ее раненой. Я бы никогда не сделал этого намеренно. Вы должны это знать.

Он усмехается и качает головой.

— Это мы тоже знаем.

— Она для меня всё, — на этот раз мой голос звучит тише.

Он медленно поворачивает голову ко мне и всматривается в выражение лица. Я знаю, он, вероятно, ищет признак того, что я преувеличиваю или вру, но не найдет его. Я серьезен как никогда.

— Когда Блайт была маленькой, мы переехали в новый дом в городе. Прямо рядом со школой и недалеко от парка с утиным прудом на Роуд-стрит.

Я знаю район, о котором он говорит. Это определенно одна из лучших частей города. Мои глаза расширяются, и я внимательно слушаю.

— Мы с Гейл долго копили на него. Нас никогда не беспокоило, что мы не живем в шикарном особняке, но мы делали все возможное, чтобы жизнь детей была лучше, чем у нас в детстве.

Я прочищаю горло и сглатываю.

— Вскоре после того, как мы въехали, случился пожар. Страховая боролась с нами до последнего. Расследование показало, что, хоть пожар, и был неумышленным, он произошел по вине жильца, и страховая едва покрыла часть ущерба. Блайт оставила горящую свечу прямо рядом со шторами в своей комнате, — печально признает он. — Я рад, что в нашем городе отличная пожарная служба. Они смогли вытащить ее. Она все время возвращалась, чтобы забрать мамины вещи, которые передавались в семье из поколения в поколение. Бесценные вещи… У нее остался довольно сильный шрам от ожога на руке.

Я помню, как обводил пальцем контур того шрама у нее на руке. Тогда я не знал, что случилось или как он там появился.

— В общем, мы не смогли восстановить дом и решили оставить его. Вернулись в трейлер, — он издает долгий вздох. — Мы с ее матерью счастливы там. Мы были просто рады, что наши дети в безопасности. Нам не нужен лучший дом в городе. Наши соседи — наши лучшие друзья, и мы любим сидеть на крыльце. Такого вида в центре города не получишь, — он качает пальцем.

— Вы говорите, что она чувствовала себя виноватой и так и не отпустила это, — предполагаю я.

— Бинго. Она всегда была самой умной в комнате. Но после этого словно что-то в ней изменилось. Она отстранилась от многих вещей, которые раньше любила. С тех пор вся ее жизнь вращалась вокруг карьеры.

Кивая, я опираюсь локтями на колени и складываю руки. Мы снова смотрим на нее, и он продолжает.

— Она для тебя всё, ты сказал? — спрашивает он.

Я знаю, Уоррен ввел его в курс вчерашнего дерьма. Но, скорее всего, он понятия не имеет, что мы с Блайт тайно виделись и проводили так много времени вместе с тех пор, как она вернулась домой.

— Да, сэр, — говорю я. — Всё, — он поджимает губы, раздумывая, что это значит. — Она заслуживает лучшего, чем я, — говорю серьезно.

— Еще бы. И если ты снова подвергнешь ее такой опасности, я закопаю тебя у себя на заднем дворе, — теперь он звучит как тюремный надзиратель, и у меня на лбу выступает пот.

Как сказать мужчине, сидящему напротив, что ты любишь его дочь и сожалеешь о том, что чуть не дал ее убить, не получив по лицу? Честно говоря, в этот момент я бы принял удар.

Я делаю глубокий вдох.

— Я люблю ее, — признаюсь я. Он поднимает брови и скрещивает руки. Блайт ворочается в кровати, но не просыпается полностью, поэтому я продолжаю. — Если она даст мне этот шанс, я буду защищать ее. И могу обещать вам, что, каким бы запутанным ни было мое прошлое, я не вижу будущего без нее и буду бороться за него. Даже если придется убедить вас и всех остальных в том, насколько я серьезен.

Уголки его глаз слегка смягчаются, но он щурится и изучает меня.

— Я поверю ей на слово, а не тебе. Она умнее тебя, — говорит он.

Я усмехаюсь.

— Это уж точно, — я смотрю на нее, затем снова на Уэйда, но он поднимает руку.

— Оставь эту слюнявую любовную чушь, — говорит он. — Я понимаю. Она невероятна. Неудивительно, что ты влюблен в нее, — он улыбается, теперь говоря о ней, и мои плечи опускаются как минимум на три дюйма. — Слушай. Я надеюсь, она задаст тебе жару за это. А затем последует за своим сердцем. Что бы я ни сказал, это не изменит ее решения. Просто пообещай мне, что будешь заботиться о ней с этого момента.

Я выпрямляюсь на стуле и киваю.

— Да, сэр. Буду, обещаю.

Между нами воцаряется тишина, и, к счастью, чувство, что он может меня убить, начинает исчезать. Я, конечно, не виню его. И уверен, мне придется его завоевать. Но он прав: если кто и будет настаивать и говорить, что мне пора убираться, это будет не он — это она.

Однако для меня важно, чтобы ее семья была согласна.

— Думаете, она могла бы быть счастлива здесь? — спрашиваю я.

— Да. Если она позволит себе. Если она поймет, что изменить направление или передумать насчет того, где ты хочешь быть и чем заниматься в жизни — это не провал, — он трет боковой стороной указательного пальца пространство между носом и верхней губой. — Она ненавидит перемены. Но думаю, оставаться там, где ей не место, может погасить ее свет.

У меня такое чувство, будто желудок упал к ногам. Есть так много вещей, о которых я не позволял себе думать последние несколько дней, и то, что Блайт будет делать после окончания ее временного пребывания в Вестридже, — одна из них.

Медсестра быстро входит и включает несколько ламп. Яркость ее улыбки соответствует теперь освещенной палате. Я бы мог возненавидеть ее за то, что она заходит сюда каждые несколько часов, чтобы беспокоить Блайт, но знаю — она просто делает свою работу.

Мы оба встаем, и когда я поворачиваюсь, чтобы пойти к Блайт, Уэйд ловит меня за локоть и останавливает.

— Не облажайся, — говорит он.

Он гладит руку дочери и целует ее в щеку, прежде чем выйти из палаты. Я подхожу ближе, когда он уходит, и беру ее руку в свою.

— Как она?

— Мы уже говорили об этом, мистер Стерлинг. Я не должна обсуждать с вами ее состояние, вас вообще здесь быть не должно, — шепчет она, сканируя браслет Блайт и печатая что-то в компьютере. — Вы технически не родственник.

— Да ладно, — я закатываю глаза и наклоняю голову набок. — Пожалуйста.

Рука, которую я держу, слегка сжимается в ответ, и я поспешно смотрю вниз. Сажусь на край больничной койки, чтобы быть ближе, и ищу в ее глазах ответ, пока они сонно моргают, открываясь и закрываясь.

Я рад, что она проснулась, но в ужасе от мысли, что все это могло быть для нее слишком. Боюсь, что она уедет, как только сможет.

Если придется, я буду умолять ее позволить мне любить ее.

Я буду умолять на коленях.

— Гейдж…

— Да, детка?

— Как долго я спала?

— Со вчерашнего дня, после обеда. Сейчас уже одиннадцать утра.

Я пожимаю плечами, устраиваясь поудобнее — и в этот момент острая боль пронзает бедро. Впрочем, она терпимая. Гораздо хуже ноет затылок от падения навзничь.

— Можно посмотреть мою карту? — хриплю я.

Медсестра смеется и отмахивается. Я знаю, что врачи — худшие пациенты, но она все равно протягивает мне планшет. Гейдж наклоняется, чтобы читать вместе со мной, но сомневаюсь, что он что-то понимает.

Он довольно быстро понимает, что цифры и аббревиатуры ему ни о чем не говорят, поэтому наклоняется ближе и целует мою ключицу, выглядывающую из слишком большой больничной рубашки. Это не агрессивно — его губы едва касаются моей кожи. Волна дрожи, которую это вызывает, пробегает по моему уставшему, измученному телу. Я оживаю и поворачиваюсь к нему.

Он не задерживает взгляд. Вместо этого опускает лоб мне на плечо, и я обхватываю его за шею.

— Показатели хорошие, — напоминает о своем присутствии медсестра. — Я вернусь через пару минут, — она подмигивает мне и выходит из палаты, закрывая за собой штору.

Щелчок дверного замка эхом разносится в маленьком пространстве вокруг нас, и Гейдж поднимает голову. Он начинает как можно осторожнее возиться с моей рубашкой, чтобы осмотреть рану.

— Хватит суетиться. Я в порядке, меня едва задело, — уверяю я его. Но в то же время моя голова будто парит над телом. — Просто устала.

Его губы сжимаются в тонкую линию, он хмурится.

— Я закажу нам еду, а потом ты сможешь спать сколько хочешь.

— Нам нужно поговорить, — я крепко держу его, не желая, чтобы он уходил прямо сейчас.

Он поворачивается ко мне. По его лицу и тому, как он держится, ясно: это последнее, что он надеялся услышать из моих уст.

— Ты правда думал, что мы можем просто продолжать, будто все в порядке, и никогда об этом не говорить?

— Да? — он пожимает плечами, и по выражению лица видно, что он хотя бы наполовину шутит.

Несмотря на боль в ноге и голове и тяжесть нашей запутанной ситуации, я смеюсь. Как он может заставлять меня улыбаться, даже когда мне хочется провалиться сквозь землю?

— Нам не обязательно говорить об этом прямо сейчас, — говорит он.

— Но... — начинаю я, морщась от головной боли, но Гейдж перебивает меня, не дав закончить предложение.

— Тебе нужно отдыхать.

— Я в порядке, — мягко напоминаю ему.

Он качает головой и сжимает челюсть. Его мышцы напрягаются, и он отводит взгляд. Я снова кладу голову на подушку и крепче сжимаю его руку.

— Ладно. Тогда просто послушай меня, — уступает он. — Я никогда в жизни не был так напуган, как тогда, когда не мог найти тебя в доме. Я нутром чувствовал, что что-то не так, и оказался прав. Тебя не было, и я... — он прочищает горло, сдерживая эмоции. — Я умирал внутри, Блайт. Я понял тогда и там, что если когда-нибудь верну тебя, то никогда не отпущу.

Слеза скатывается из внутреннего уголка моего глаза и медленно течет по лицу, оставляя след на моей улыбке.

Он наклоняется и целует меня так, будто я могу разбиться. Я подношу руку к его щеке и притягиваю ближе. Тот факт, что мы оба в безопасности и в объятиях друг друга сейчас, слаще любого облегчения. Это счастье, которое кажется таким простым словом. Но теперь, когда я ощущаю его настоящую сущность, это далеко не просто. Это — всё.

Прикосновения Гейджа нежны и осторожны, но он держит мое лицо с обеих сторон с такой уверенностью, что это утешает меня больше всего на свете. Я слегка отстраняюсь, чтобы проверить, нет ли у него травм, но он начинает покрывать мое лицо мягкими, словно россыпью, поцелуями. Это вызывает у меня приступ хихиканья, и я вцепляюсь в его рубашку, чтобы удержать рядом.

— Скажи, что ты серьезно, когда сказала, что мы вместе, — шепчет он. — Я никогда раньше не чувствовал такого желания прыгать от радости, — смеется он. — Но я был очень близок к этому, когда услышал эти слова из твоих уст.

Кончики моих пальцев обводят линию его челюсти.

— Я серьезно, — говорю я.

Он выдыхает, уголок его рта приподнимается в удовлетворенной ухмылке. Мое сердце, кажется, уже в горле, просто от того, что я вижу, как его радует то, что я не бросалась словами в пылу момента.

— Я не имею права заявлять права на такую девушку, как ты. Ты бы снова уснула, если бы я начал перечислять все, чем ты меня поражаешь, — усмехается он. Но мгновение спустя его выражение лица становится серьезным. — Я знаю, мы знакомы не так давно, но я не могу заставить себя тратить время, притворяясь, будто есть хоть тень сомнения в том, что ты моя.

Эти слова так правильно звучат, слетая с его губ. Я улыбаюсь ему снизу вверх, пока не слышу вибрацию телефона на тумбочке.

Гейдж тянется за ним и протягивает мне. На экране загораются имя Кианны и наша фотография из любимого ресторана.

— Привет, — говорю я, отвечая на ее звонок, голос слегка хриплый.

— Ты очнулась! Я только что приземлилась, сейчас еду в больницу, блин. Я выехала, как только Уоррен рассказал, что случилось. Ты в порядке? Ну, учитывая все обстоятельства…

— Вдохни и успокойся, Ки. Я в полном порядке, просто пара ушибов и синяков. Ничего серьезного, обещаю.

Она всхлипывает и шумно выдыхает.

— Больше меня так не пугай. Я убью Гейджа!

— Это не его вина, Ки.

Гейдж вскидывает бровь, слушая разговор.

— Нам так много нужно обсудить, — говорит она.

Я поднимаю взгляд на красивого мужчину рядом.

— Да. Нужно, — соглашаюсь я и улыбаюсь.

— Здесь жарко, как в пекле, — жалуется Уоррен, вешая шляпу у двери и проходя через главную гостиную общего дома.

Я на диване, окруженная слишком большим количеством подушек, на которых настоял Гейдж. Он донес меня сюда после того, как вымыл мне голову в душе и потребовал, чтобы я не двигалась. Если бы не рождественский сочельник, я, вероятно, все еще была бы в постели по его приказу.

— Я хотел поддерживать огонь. Убедиться, что здесь комфортно, — говорит Гейдж. Он проводит рукой по моим влажным волосам и целует в щеку.

Я сбрасываю с себя одеяло и сажусь прямо.

— Ради всего святого, я не при смерти, — смеюсь я. Встаю и касаюсь плеча Гейджа. — Я в порядке. Даже врач сказал, что могу ходить, если буду менять повязку каждый день и отдыхать. Я делаю и то, и другое, мне нравится, что ты меня балуешь, но можно мне помочь с гарнирами или чем-то еще? Мне скучно просто лежать!

Гейдж обхватывает мои ноги и притягивает к себе. Я стою перед ним, пока он сидит на краю дивана. Он смотрит на меня снизу вверх, и я замечаю скрытое беспокойство в его выражении. Мои руки скользят по щетине на его лице, а затем по волосам за ушами. Я обнаружила, что поцелуи — лучшее отвлечение от его гиперопеки, поэтому впиваюсь прямо в его губы. Как и обычно, он стонет, и его руки перемещаются с моих бедер на задницу.

— Я понимаю, ты теперь ее парень, но нельзя ли без этого? — морщится Уоррен.

Гейдж смеется и звонко шлепает меня по заднице, затем встает, берет меня за руку и ведет на кухню, где все остальные готовятся к вечеринке. Его хватка крепче обычного держания за руки, и он проверяет меня краем глаза каждые десять секунд.

Он боится, что все это было для меня слишком, что я могу сбежать в любую секунду. Но я не боюсь. Он может волноваться сколько угодно, пытаясь уберечь меня, — я никуда не денусь. В переносном смысле, во всяком случае. Хотя кое-куда я все же денусь.

Судьба, возможно, привела меня сюда и познакомила с этим удивительным мужчиной, но я не собираюсь бросать всю свою карьеру ради него. Сейчас это больная тема между моим разумом и сердцем.

— Та-да! — напевает Ки со своего места рядом с рождественской елкой. Ее руки широко раскрыты, на лице гордая ухмылка. Я улыбаюсь и хлопаю, доставая телефон, чтобы сфотографировать. Отправить Хестона в магазин за самой большой елкой, какая была в наличии, и огромным количеством гирлянд и украшений, была самой гениальной идеей, которая у нее когда-либо была. Это великолепно.

Раздается стук в дверь, и я двигаюсь, чтобы открыть, но Гейдж останавливает меня. Он пододвигает ко мне бутылку с водой и выдвигает стул у барной стойки на кухне. Я закатываю глаза, но смеюсь и неохотно сажусь. Мне не нужно лишнее внимание, несмотря на травму, но то, что кто-то так заботливо опекает меня, все равно согревает грудь.

Гейдж открывает дверь, а по ту сторону стоят мама и папа, сияющие от уха до уха. Их руки полны выпечки и завернутых подарков. Гейдж снимает шляпу и тянется, чтобы взять вещи из рук мамы, пропуская их внутрь.

— Вау! — ахает мама, вдыхая воздух и любуясь праздничными украшениями. — Еда пахнет потрясающе, а елка?! Просто прелесть, дорогая, — она треплет Уоррена по щеке и направляется ко мне. — Рада тебя видеть, милая, — она прижимается ко мне. Я обнимаю ее в ответ, крепко сжимая. Часть моего тела, которая действительно начинает болеть, — это лицо, потому что я не переставала улыбаться с тех пор, как мы вернулись из больницы.

Гейдж, мои старые и новые друзья и моя семья — все здесь, в одном месте... дома. Мы с Гейджем встречаемся взглядами, пока он двигается по кухне. Я всегда считала этот жест немного глупым, но когда он подмигивает мне, я чуть не падаю со стула. Должно быть незаконно выглядеть так сексуально, делая это.

— Миссис Фэрроу, — говорит Гейдж. — Надеюсь, вам понравится суп. Я не повар, но, думаю, получилось довольно неплохо, — его полная надежды улыбка слишком милая.

Вода застилает мои глаза, когда я смотрю, как мама обнимает его, пробует суп и одобрительно кивает. Она избегает твердой пищи после операции, хотя ее восстановление идет очень хорошо. Тот факт, что он догадался приготовить для нее суп, заставляет меня задуматься, был ли Уоррен прав насчет того, что здесь слишком жарко. Потому что мне хочется растаять на месте.

Стол накрыт, парни подают ростбиф и множество гарниров, а из музыкального автомата играет тихая музыка. Огни в комнате начинают расплываться, пока я впитываю сцену: все едят, смеются, обнимаются и проводят время вместе.

Я делаю глоток шампанского, которое Ки налила всем к десерту, и чувствую сильную руку, скользящую по моей спине. Не оборачиваясь, я знаю, что это Гейдж. Я откидываюсь назад, прижимаясь к его груди, и он склоняет голову, чтобы положить мне на плечо.

— Я видел письмо, которое ты оставила на туалетном столике в моей комнате, — говорит он.

Улыбка на моем лице исчезает и сменяется уколом печали. Я не собираюсь расставаться с Гейджем — не сейчас, когда между нами только начинается что-то прекрасное. Но я не знаю, что ждет нас в будущем.

Письмо, которое я получила, пришло от программы ординатуры, в которую я всегда надеялась попасть. В нем официальное приглашение на предстоящее собеседование и экскурсию.

Я не узнаю, куда именно попаду, до марта, но нетрудно понять, какие программы проявляют к тебе наибольший интерес. Если получу от них хорошие отзывы, я, возможно, даже посмотрю квартиры в Тусоне, пока буду там с визитом.

— Тебя это злит? — спрашиваю я.

— Что меня злит? — он склоняет голову и смотрит на меня с удивлением.

— Что я не буду жить здесь. Что это будут… — я опускаю взгляд на его руку, обвивающую мою талию. — Не знаю. Отношения на расстоянии?

Напиток в моей руке внезапно забирают и ставят на ближайший столик. Гейдж берет меня за локти и поворачивает лицом к себе. Его глаза свирепы, когда я поднимаю на него взгляд.

— Я лучше буду знать, что ты моя, даже за тысячу миль, чем не иметь тебя вовсе, — говорит он. — Если твоя цель — уехать и начать там карьеру, я буду доставать тебя постоянными поездками на выходные и видеозвонками. Я поддержу это, а не буду просить тебя все бросить.

То, как сильно я дорожу этим мужчиной, невозможно измерить. За такое короткое время он проявил ко мне больше поддержки и любви, чем я когда-либо получала от мужчины, кроме членов моей собственной семьи. Странно быть в чем-то настолько уверенной. Но ничто никогда не казалось мне таким правильным, как доверить ему свое сердце. Я наклоняю голову вперед, кладя ее ему на грудь, и его руки перемещаются на мою спину, притягивая меня к себе.

— Я знала, что не зря ты мне нравишься, — улыбаюсь я, прижимаясь к его рубашке.

Не могу врать и говорить, что меня не беспокоит попытка начать отношения на расстоянии. Но чутье подсказывает мне, что это того стоит. Мы сможем это сделать.

— Хочешь свой подарок сейчас или позже? — спрашиваю я.

Его брови игриво поднимаются, и я смеюсь.

— Пойдем. Он здесь, — говорю я, беря его за руку и ведя по коридору в его комнату.

Гейдж

Я закрываю за нами дверь спальни. Блайт тянется к верхней полке шкафа и достает подарок, протягивая его мне с усмешкой.

Коробка не тяжелая, но довольно большая и плоская. Я разрываю верх, стараясь не повредить содержимое. Моя рука ныряет внутрь и нащупывает тонкий картонный конверт. Когда я вытаскиваю его из коробки, широкая ухмылка расползается по моему лицу. Я не могу не рассмеяться вслух — мои плечи трясутся от веселья.

Это виниловая пластинка с надписью «специальное издание» серебряными буквами в правом нижнем углу. На обложке — Человек в черном. Он держит гитару в стороне, прикусывает губу, наклоняется к камере и показывает средний палец. В левом верхнем углу написано «Johnny Cash в Сан-Квентине». Это чертовски идеально.

Я бросаю коробку на кровать и подхожу к месту, где храню остальные пластинки, которые собирал годами. Мне придется купить для этой специальную полку и в конце концов перевезти все это в свой дом. Пока же я ставлю ее прямо сверху стопки.

Я отступаю назад и упираюсь руками в бока, любуясь, как она выглядит. Я сглатываю и смаргиваю эмоции, грозящие вылиться из глаз. Инстинктивно моя рука закрывает лицо. Пузырь воздуха застревает в горле, и глаза начинают жечь.

— Эй, — говорит Блайт, подходя сзади и кладя руку мне на лопатку. — Тебе не понравилось?

Я качаю головой и поворачиваюсь, чтобы притянуть ее в объятия. Мой подбородок покоится на ее макушке, где ему самое место.

— Она идеальна. Ты идеальна. Ты все еще здесь... а я уже скучаю по тебе.

— Я увидела ее на блошином рынке в прошлые выходные и подумала, что тебе понравится, — говорит она.

Это более личный подарок, чем я когда-либо получал, если не считать кожаного ремня на заказ, который Уоррен подарил мне на день рождения несколько лет назад. Но этот особенный. Она никогда не спрашивала меня, что я хочу на Рождество — она просто знала, что мне понравится. Раньше старые пластинки были моим любимым предметом коллекционирования. Но теперь мне кажется, что все меняется, потому что все, что я хочу коллекционировать, — это как можно больше воспоминаний, подобных этому.

Надеюсь, ей понравится новый ноутбук, который я для нее купил. У того, которым она пользуется сейчас, постоянно не хватает памяти, и выглядит он так, будто дятел принял его за дерево. Мне пришлось оформить срочную доставку розового ноутбука с новыми наклейками в комплекте. Что-то подсказывало мне, что она будет тайно расстроена, если он будет скучного серебристого цвета.

Упакованный чемодан насмешливо смотрит на меня через всю комнату из того угла, где я лежу в постели. Он стоит у двери и словно ждет, чтобы его отвезли в аэропорт. Я смотрю на него со смесью неприязни и гордости. Я невероятно горжусь Блайт за ее стремление к мечте. Я бы никогда не влюбился в девушку, которая не была бы такой же целеустремленной и решительной, как она.

Не мне умолять ее остаться или искать что-то поближе. Я не хочу все испортить и не хочу, чтобы она принимала решения о своей карьере, руководствуясь новыми отношениями.

Она — моя судьба, я знаю это каждой клеточкой своего существа. Но это не имеет значения. Я не могу ожидать, что она уже чувствует это так же сильно.

Эгоистичная часть меня на грани слез. Из наших разговоров о том, что влечет за собой ординатура, я прекрасно знаю, что не буду видеться с ней так часто, как хотелось бы. Годами. Я разрываюсь между желанием придумать способы заставить ее пересмотреть решение уехать и мыслями о логистике ежедневных перелетов в Тусон, лишь бы спать рядом с ней.

Сейчас я рядом с ней, поэтому отгоняю негативные мысли и прижимаюсь ближе.

— М-м-м, — стонет она, выгибая спину и прижимаясь ко мне. Можно подумать, я левитирую, судя по тому, как ее задница, толкающаяся в мой член, заставляет меня чувствовать. Невесомо. Не от мира сего. Я целую ее в волосы и провожу ладонью по плоскому животу.

— Гейдж, — шепчет она.

— Да, детка?

— Мне нужно...

Моя рука путешествует дальше на юг, скользя под пояс ее шорт и надавливая на клитор. Она запрокидывает голову, и я пользуюсь возможностью отодвинуться, позволяя ей полностью перевернуться на спину. Когда я стягиваю ее шорты и нависаю над ней, на этот раз инициативу перехватывает мой рот.

Если ты когда-нибудь поймаешь себя на том, что улыбаешься, одновременно вылизывая девушку, ты пропал, чувак.

И именно это я и делаю. Чертовски счастлив пробовать ее на вкус. Я именно там, где должен быть. Ее руки впиваются в мою голову, а мой язык — в нее. Она тянет меня за волосы, прося подняться за воздухом. Я не собираюсь.

— Гейдж, пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя внутри, когда кончу, — умоляет она.

Мой подбородок поднимается лишь на секунду.

— Я трахну тебя, когда буду готов, — рычу я, прежде чем снова втянуть ее клитор в рот долгим всасыванием.

Я планирую пожирать ее до тех пор, пока у меня лицо не отвалится, пока она не уедет сегодня, даже если мой член, трущийся о матрас, согласен с ней и предпочел бы, чтобы я остановился и трахнул ее как можно скорее. Я слишком занят, смакуя ее, чтобы спешить.

Лишь через несколько минут, когда внутренняя сторона ее бедер пылает от моей щетины, и я чувствую, как ее нутро сжимается и пульсирует вокруг моих пальцев, я поднимаюсь по ее телу. Я оставляю поцелуи и лижущие движения на каждом сантиметре ее кожи, не оставляя ни одного местечка нетронутым. Хочу запомнить каждую частичку ее.

Когда я добираюсь до ее рта, я всасываю нижнюю губу. Она подносит руку к моему затылку и приподнимает бедра навстречу моим. Мы говорим на своем безмолвном языке следующим поцелуем.

«Я скоро вернусь», — говорит она.

«Ты можешь ехать куда хочешь. Пока ты возвращаешься ко мне», — отвечаю я.

Не разрывая поцелуя, я отвожу бедра назад и затем вхожу в нее. Один, два, три глубоких, собственнических толчка.

— Я долго не продержусь… ты слишком хорошо чувствуешься. Мне нужен презерватив, — хриплю я.

— Я принимаю противозачаточные, — шепчет она между царапинами на моей спине и очередным поцелуем.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. Жду подвоха, но ее глаза говорят, что она не шутит. Она упоминала, что колет уколы, но никогда не в пылу момента. Мы оба вот-вот разлетимся на куски.

— Не останавливайся, — говорит она. — Продолжай трахать меня без ограничений, пока я не стану твоей, Гейдж. Мне это нужно.

Черт возьми. Меньше слов.

Я хватаю ее за волосы сбоку и запрокидываю голову, впиваясь в шею. Безумие берет верх: я вонзаюсь в нее быстро и жестко, достаточно, чтобы изголовье кровати ударилось о стену. Ее рот раскрыт в шоке, а глаза крепко зажмурены.

Никто не скажет тебе, что лучшая часть отношений с врачом в том, что они смогут реанимировать тебя после того, как ты заработаешь сердечный приступ, трахая их слишком сильно.

— Моя, — рычу ей в ухо, перемещая руку вниз, на ее клитор.

— Да. О, черт. Да, — выкрикивает она.

Звук ее голоса и то, как она внезапно пульсирует и сжимается вокруг моего члена, добивает меня. Я больше не могу сдерживаться и взрываюсь вместе с ней.

Я сжимаю ее волосы в кулаке, держась изо всех сил, потому что взрыв этого оргазма мощный. Он захватывает каждую клетку моего тела, оставляя меня дрожащим и задыхающимся над ней.

— Прости, — говорю я. Я практически давлю ее своим весом, рухнув на нее.

Вместо того, чтобы столкнуть меня, она просто обвивает меня ногами и руками.

— Дави. Мне все равно, — смеется она, задыхаясь.

Мы остаемся в таком положении целую вечность, но для меня этого недостаточно.

— Мне, наверное, пора вставать и собираться, — шепчет она.

Я качаю головой и зарываюсь лицом в ее шею.

— Еще пять минут.

— Какого черта лама в переднем загоне? — рявкаю я, заходя на кухню после очередного долбанного длинного дня.

— У меня все отлично, а ты как? — шутит Трипп.

Я шумно выдыхаю и иду прямо к холодильнику за пивом, даже не утруждаясь снять сапоги или повесить шляпу. Все равно не останусь здесь сегодня, как и всю последнюю неделю. Это жалко, но мне не нравится спать в своей кровати без нее. Я почти не сплю без нее, а в той конкретной кровати — еще меньше.

Она уже почти неделю в Аризоне: проходит собеседования и осматривает учреждения и город. Часть меня радовалась за нее, а часть была разрушена, когда она упомянула, что у нее хорошее предчувствие насчет возможности попасть туда. И она продолжала смотреть квартиры с коллегой — потенциальным ординатором.

Я был исключительно поддерживающим, но это ощущается как жестокое наказание — встретить девушку, с которой хочу быть, именно перед ее отъездом.

Я мог бы поддаться своему внутреннему пещерному человеку и сказать ей, как мне грустно, но не стану. Однако в данный момент я все еще угрюмый ублюдок.

— Ты сказал мне что-то сделать с койотами. Вот я и взял ламу. Говорят, они их отпугивают, — улыбается Уоррен и пожимает плечами, сидя на стуле у кухонного островка. Он надвинул шляпу низко и пялится во что-то на телефоне.

Трипп смеется.

— Кто бы мог подумать, что у нас будет лама, парни?

Это такой же легкий разговор, какой у нас всегда был. После того, как мы вместе прошли через дикий опыт зачистки банды Рейнольдса, я чувствую, что мы стали еще ближе. Обычно я избегаю серьезных разговоров, но пытался поговорить с каждым из них обо всем, что случилось.

Хестон отмахнулся от меня после первых же слов, слетевших с моих уст. Он сказал, что ему плевать на прошлое: «Я не уезжаю с ранчо. У нас все хорошо». Для него? Это эквивалент: «Люблю тебя, братан. Поехали дальше».

Разговор с Триппом был предсказуем. Он разразился десятиминутной тирадой о том, что он знал, что я что-то от него скрываю, и что мне нужно быть более открытым с друзьями. О... и, конечно, купить ему новый гребаный грузовик. Не дождется, но мы сошлись на новой шляпе Resistol серебристого цвета.

С Уорреном, безусловно, было труднее всего найти общий язык. Мы были лучшими друзьями так долго, что я боялся: все, что связано с ранчо, с моим прошлым, а потом и с его сестрой, может все испортить. Он не обязательно был счастлив из-за всей ситуации, но, казалось, смирился через несколько минут разговора. Хотя он не кричал и не ругал меня, его лицо все еще выражало разочарование, когда речь заходила о сестре. Сначала это сбивало меня с толку, пока я не понял: он просто скучал по ней.

— Ты все еще дуешься? — спрашивает Уоррен.

— Может быть, — говорю я. Он поднимает бровь и скрещивает руки. — Да, — я плюхаюсь на стул у барной стойки на кухне.

— Ты начинаешь вгонять Триппа в депрессию, а поверь, это гребаный подвиг, — говорит он. — Ты правда так по ней убиваешься или просто драматизируешь?

Это привлекает мое внимание, и я выпрямляюсь, глядя ему прямо в глаза.

— Я знаю, это звучит безумно, учитывая, как мало времени прошло, но я люблю твою сестру.

Хестон давится, поперхнувшись водой, и выплевывает ее перед собой.

— Черт, — кашляет он. — Полный вперед.

Я киваю. Трипп улыбается, а Уоррен смотрит на меня. Я не отвожу взгляд. Он, кажется, на мгновение задумывается, а затем кладет обе руки на стойку и наклоняется ко мне.

— Тогда поднимай свою задницу и прекращай хандрить, ради всего святого, — поучает он. — Мы все по ней скучаем, но ты, похоже, больше всех. Придумай, как убедить ее вернуться насовсем.

Может, он и прав. Но чутье подсказывает мне, что нет.

— Она должна принять это решение сама, — вздыхаю я.

Моим правилом всегда было следовать за своей мечтой, а не за мужчиной. И я придерживаюсь этого по сей день. Но неприглядная правда этой циничной философии в том, что с правильным партнером тебе не придется выбирать между ними.

Поэтому я не выбираю. Я хочу и то, и другое.

Проблема решена! Единороги и радуга!

Неправильно.

Это намного сложнее, чем кажется.

Это осознание — причина, по которой я стою под струями прохладного душа в гостиничном номере, уперев руки в стену и низко опустив голову. Понимала ли я когда-нибудь этот глупый маленький орган в своей груди?

Он бьется медленно и печально, протестуя против расстояния между собой и Вестриджем. Не только потому, что там Гейдж, но и потому что он попробовал близость к моей семье и родному городу. И он хочет вернуться.

Я с тобой, сердце.

В рамках экскурсии для ординаторов сегодня утром я сидела в галерее, наблюдая за плановой операцией, и ничего не почувствовала. Я ждала вспышки страсти или прилива адреналина, но они так и не пришли. Мое сердце не запело так, как оно пело, когда свежий воздух с полей ранчо касался моих легких.

Я намыливаю руки средством для умывания и провожу ими по своему заплаканному лицу, словно умоляя его смыть больше, чем просто макияж. Я скучаю по дому. Я скучаю по нему.

Что я здесь делаю?

— Это замечательные новости! Я так рада за тебя, мам.

— Мы еще не проработали детали, но я в восторге от этого.

Она позвонила мне сегодня с самого утра, как всегда, но на этот раз с неожиданной новостью. Ей предложили работу главного пекаря в недавно отремонтированном кафе Софии. Это значительное повышение зарплаты, и она обожает печь с тех пор, как я себя помню. Иногда мне снятся сны о хлебе, который она пекла, вставая раньше нас всех.

Слыша, как она радуется новой работе, я чувствую, как в груди становится легче. Я горжусь ею и безумно за нее счастлива. Ускоряю шаг, оглядываясь по сторонам, и перехожу оживленную улицу, пока не загорелся зеленый свет.

— Я здесь, в больнице, на встрече. Завтра пришли мне фотографии всего вкусного хлеба, который испечешь для кафе, ладно?

— Конечно, милая, — она на мгновение замолкает на линии, пока я продолжаю идти. — Как у тебя там дела?

Этот вопрос я ненавижу. Она, папа и Уоррен перестали задавать его так часто несколько дней назад, когда я умоляла их остановиться. Но они все равно пытаются впихнуть его в наши ежедневные разговоры — как этим утром. В восторге ли я от перспективы переезда сюда? Едва ли. Это имеет значение? Нет. Это всего лишь средство достижения цели.

— Не волнуйся обо мне, мама.

— Могу я тебе кое-что сказать?

Я сажусь на ближайшую скамейку, чтобы завязать шнурок, прижимая телефон к уху плечом.

— Конечно.

— Мы с твоим отцом... мы никогда не были в лучшем положении в нашей жизни.

Я перестаю заниматься шнурком и снова беру телефон в руку. Выпрямившись, жду, пока она продолжит.

— Мы любим то место, где живем и работаем. Мы любим наше маленькое сообщество. У нас сложился распорядок дня, который идеально нам подходит. У нас все просто отлично, милая.

— Мам, это замечательно. Я рада это слышать, но зачем ты мне это говоришь?

— Ты так долго считала, что мы нуждаемся и что это твоя ответственность исправить это. Может, у нас и были трудные времена в прошлом, не буду отрицать. Но это сделало нас сильнее. Мы так гордимся тобой и Уорреном. Я бы ни за что не изменила ни одного мгновения нашей замечательной маленькой жизни и хочу, чтобы ты перестала беспокоиться о нашей и начала жить своей. Я хочу этого для тебя больше всего на свете.

Я понимаю, к чему она клонит. Она думает, что я возненавижу свою работу и что буду счастливее, живя в Вестридже. Она будет абсолютно права. Но гордость мешает мне признаться в этом вслух.

Я тереблю подол рубашки, ища хоть унцию правды в том, что собираюсь сказать. Но не нахожу ее. Я все равно говорю это, потому что успокаивать ее, какой бы несчастной я ни была, — привычка, от которой трудно избавиться.

— Я живу своей жизнью. У меня все отлично, — мой голос срывается на последнем слове. Слайд-шоу из моей семьи, родного города, ранчо и Гейджа проносится у меня в голове. — Люблю тебя, мам. Мне пора идти.

— Люблю тебя. Очень сильно.

— Пока.

Я вешаю трубку и убираю телефон в сумку. Подавляя зевок, мысленно ругаю себя за то, что не зашла за кофе по пути. Когда я прохожу через автоматические раздвижные двери, женщина, с которой я назначила встречу, сразу машет мне рукой.

— Доктор Фэрроу!

Не знаю, как она умудряется бегать в этих каблуках, но она быстро приближается ко мне с широкой улыбкой на лице.

— Я миссис Херон, главный координатор по набору. Я так рада, что вы позвонили.

Мы пожимаем друг другу руки и обмениваемся дружелюбными улыбками.

— Приятно познакомиться лично, — говорю я.

— Вы видите, что здесь удовлетворяются все ваши потребности?

Я замираю. Ладно, значит. Она дама, которая переходит прямо к делу. Это простой вопрос, на который легко ответить. Я могла бы сказать «нет», но тогда пришлось бы объясняться. И я не думаю, что она хочет слышать мой эмоциональный рассказ о сомнениях, приму ли я эту работу, если она мне будет предложена.

— Ах. Пауза. Все в порядке. Я постоянно с этим сталкиваюсь. Чаще, чем вы думаете, потенциальные сотрудники сомневаются в своей новой должности.

— Правда?

— Несомненно. Почему бы вам не пройти в мой кабинет? Я помогу вам во всем разобраться, — она ободряюще похлопывает меня по руке. — Я ведь не работаю в этой больнице, знаете ли? Я фрилансер. Я могу найти для вас массу вариантов, если вы заинтересованы в том, чтобы попытаться попасть куда-то еще?

Я смотрю на нее, как олень в свете фар. Впервые я серьезно рассматриваю другие варианты. Что лучше для меня? Чем я действительно хочу заниматься? Я знаю, что смогу добиться успеха в любом деле, за которое возьмусь.

Мамин звонок сегодня утром стал проверкой реальности. Может быть, все это время я шла неправильным путем. Сколько женщин строят свою жизнь так, чтобы было лучше для всех вокруг, но не для себя? Я больше не хочу пополнять эту статистику.

Она бросает на меня понимающий взгляд и указывает рукой в сторону лифта. Я выдыхаю воздух, который держала глубоко в легких еще со старшей школы.

Я собираюсь что-то изменить, и эйфория от того, что наконец-то иду на этот риск, ошеломляет.

Была не была.

— Ты уверен, что они доедут в воде? Это долгая поездка, — говорю я с обеспокоенным выражением лица.

— А я почем знаю, — пожимает плечами Уоррен.

— Они выглядят немного паршиво, — говорит Хестон. Слышать, как он высказывает свое мнение о букете полевых цветов, который я собрал сегодня утром, убивает меня. Он поддерживает по-своему. Я точно не смог бы подготовить дом без него последние несколько дней.

— Ей они нравятся. Поверьте мне, — спорю я.

Первое, что я сделал звонка от Блайт в пятницу — подготовил дом, который так долго пустовал, именно так, как, я думал, она захочет его видеть. Я заполнил лишний кабинет книгами, пледами и новым электрокамином. В главной спальне поставил новую кровать и добавил полки в шкаф специально для нее. Я собрал все винтажные чайные чашки, украшения и ковры, которые смог найти. Установил новую аудиосистему, чтобы она могла танцевать в гостиной, пока я готовлю ей ужин.

Я представлял ее в каждом уголке этого дома, пытаясь наполнить его вещами, которые заставили бы ее чувствовать, что это наш общий дом. Трипп отговорил меня сразу просить ее переехать, как только я уговорю ее вернуться в Вестридж. Последнее, чего я хочу — это спугнуть ее. Но в то же время я хочу, чтобы она знала: я серьезно насчет нас и что нет другого места, где я хотел бы быть, кроме как дома с ней каждый вечер.

Особенно когда вокруг каждого дюйма моей земли новая система безопасности: более интеллектуальное видеонаблюдение, чувствительные датчики движения, биометрические кодовые панели у ворот — все, что угодно. Надеюсь, Блайт тоже не против пуленепробиваемых окон.

Это немного чересчур, признаю. Но однажды я сказал ей, что со мной небезопасно. Тогда я знал, что это правда, и это меня разрушило. Теперь я должен доказать ей, что все изменилось.

Она может разозлиться на меня за то, что я перегнул палку с этим. Но я также купил трейлер, в котором живут ее родители, и переоформил право собственности на их имя. Я отправил бригаду парней, чтобы починить все, что там нуждалось в ремонте. Я даже нанял ее маму новым пекарем в кафе, зная, что она полюбит эту работу и преуспеет в ней.

Я вложился в повторное открытие кафе, как только увидел ее бизнес-план. Я понимал, как много это место для нее значит. Может, я смогу узнать, какие еще чаи она любит, и попросить Софию включить их в меню завтраков.

Я купил дом ее родителей и подарил им его, оплатил их медицинские счета и вложился в кафе не для того, чтобы произвести на нее впечатление. Я сделал это, потому что знаю: если эти вещи важны для нее, значит, они важны и для меня. А я забочусь о том, что важно для меня. Для нас.

Я обновил чердак в общем доме, поставив более удобные кровати на случай, если она еще не будет готова жить со мной официально. Я забил кладовки и холодильники ее любимыми продуктами и напитками. Даже заказал немного растений, чтобы оживить место. Я знаю, снаружи дом был не особо приглядным. Но она любит цветы и ландшафтный дизайн, так что думаю, ей понравится, как все выглядит теперь.

Я покрасил заборы. Отреставрировал старые ворота и ветряки. Сделал все максимально красиво. Я знаю, это не важно для нее, но важно для меня. Мне нужно, чтобы ей это нравилось.

Следующее, что я сделал, было, наверное, самым глупым из всего — многие бы так сказали. Мне плевать, насколько это рискованно или с какой болезненной ежедневной напоминалкой мне придется мириться, если она не согласится вернуться. Но я не жалею об этом, даже после подписания бумаг. Если она не поймет, как сильно я хочу видеть ее в своей жизни, увидев главные ворота, когда я наконец привезу ее обратно, я не знаю, что еще делать, кроме как встать на колени и умолять. И я сделаю это, если придется.

Собрав вещи на пару ночей на всякий случай и проехав всю ночь без остановок, я наконец проезжаю дорожный знак с надписью: «Добро пожаловать в Тусон». Уоррен раздобыл мне информацию о том, где она может быть. Прошлой ночью я звонил медсестре, чтобы изложить свою версию и попытаться убедить ее сказать, будет ли она там.

Она сказала, что экскурсии и собеседования закончились и что Блайт там не будет. Я запаниковал. Мысль о том, что она могла уйти без моего ведома, заставила меня содрогнуться. Она была так расстроена на днях, что я не был уверен, что именно творится у нее в голове.

Телефонный разговор, который убедил меня поехать сюда, был не из приятных. Блайт пролила ведра слез, рассказывая, как она растеряна. Я пытался утешить ее, напоминая, какая она умная и способная, и дал понять, что поддержу ее, где бы она ни оказалась. Но это, казалось, не успокоило ее. Она говорила без остановки о том, как скучает по семье, родному городу… и по мне. Услышав это, мое сердце растаяло.

Было убийственно слышать, что она так расстроена. Я слушал миллионы причин, почему она несчастна, и ни одна из них не касалась меня. Это наполнило меня гордостью. И я понял: единственный способ убедиться, что с ней все в порядке — приехать сюда как можно скорее.

Признаюсь, я приехал сюда, чтобы сказать ей, что люблю ее, и забрать домой.

Та самая медсестра, с которой я связывался изначально, перезвонила мне прошлой ночью.

«Я разузнала для вас кое-какую информацию», — сказала она. — «Она упомянула кому-то из персонала, что хочет завтра посмотреть восход солнца в национальном парке Сагуаро. Я не знаю точно, где именно в парке, но думаю, что она будет там».

Конечно, я мог бы позвонить или написать Блайт. Но в глубине души я боялся говорить о том, чтобы попросить ее вернуться, по телефону. Это казалось неправильным.

Я сделал мысленную пометку: отправить той медсестре огромную вазу с цветами и благодарственную открытку.

Я паркуюсь на стоянке в начале тропы в восточной части парка. В городе два парка по обе стороны, и я рискую, угадывая, в каком из них она может быть. Выйдя и расправив рубашку, я хватаю шляпу с переднего пассажирского сиденья. Глядя в зеркало заднего вида, я провожу большим и указательным пальцами по полям, проверяя, не нужно ли их быстро подправить.

Я использую все средства и даже немного ковбойского обаяния, чтобы растопить лед.

Надеюсь, пока буду ходить по этому месту в поисках ее, мне удастся придумать речь. Можно было бы подумать, что вчерашняя поездка через два штата дала бы достаточно времени, чтобы придумать что-то получше, чем «Пожалуйста, вернись… я, блин, скучаю по тебе».

Небо светится дымчатой смесью розового, оранжевого и нежно-голубого утреннего света. Меня окружают гигантские кактусы. Я и не представлял, насколько они большие вживую.

Я прохожу мимо нескольких групп людей по тропе. Примерно через двадцать минут я начинаю думать, не стоит ли попробовать поискать в другом месте. И вдруг я вижу это.

Ветер усиливается где-то в ста ярдах, поднимая в воздух длинные пряди золотистых волос. Мои ноги замедляются в благоговении, но сердце ускоряется. Я дергаю воротник рубашки и заправляю ее сзади, направляясь к ней.

Я чуть не врезаюсь лицом в высокие колючие суккуленты, пока смотрю, как она улыбается и делает несколько снимков. Она выглядит невероятно — еще живее, мягче, свободнее, чем прежде.

Это сбивает меня с толку на секунду, потому что всего несколько дней назад она была так подавлена.

Я никак не скрываю звук своего приближения, и ей не требуется много времени, чтобы повернуться ко мне.

Когда наши глаза встречаются, я замираю на месте. Ее губы приоткрываются в беззвучном вздохе, и дыхание застревает в груди. А затем она просто стоит там и смотрит на меня.

Блин.

Может, не стоило появляться без предупреждения — как жуткий сталкер, который больше не может оставить ее в покое.

Когда солнце поднимается выше, его свет отражается в единственной слезе, бегущей по ее щеке. Этот блеск пронзает меня до глубины души, и я перебираю в голове варианты, как извиниться за то, что ворвался в ее утреннюю прогулку. Я не могу с собой совладать, когда дело касается ее. Меня всегда тянуло вторгаться в ее пространство, с самой первой минуты, когда я зашел в тот душ. Я пропал тогда и теряюсь сейчас.

Я снимаю шляпу и держу ее у живота.

Не время нервничать, Гейдж.

Мне требуется всего секунда, чтобы понять, что она улыбается от уха до уха, когда бежит ко мне.

Не знаю, почему я начинаю смеяться. Ничего смешного нет, правда, но я не могу с собой ничего поделать. Как будто плотина эмоций, которую я держал внутри, наконец прорвалась. Она действительно бежит. Быстро.

За несколько футов до меня она подпрыгивает, и я ловлю ее. Чистая сила ее импульса отбрасывает меня назад, и как бы я ни старался, не могу устоять на ногах. На полпути к земле ее губы находят мои. Я сжимаю ее так крепко и прижимаюсь губами так сильно, что боюсь, она выпрыгнет из собственной кожи, когда мы приземлимся.

Но нет. И мы не разрываем контакт, когда врезаемся в кусты. Пыль поднимается вокруг нас. Она опирается на меня всем своим весом. Мы едва избежали кактуса. Если бы я откатился хотя бы на фут влево, мы бы врезались в него.

Время останавливается, когда я удерживаю шляпу от падения на землю и одновременно поддерживаю ее голову под волосами. Каждая секунда с того дня, как она ступила на землю моего ранчо, была потрачена впустую на то, чтобы не умолять ее остаться. Я маню ее рот открыться, и она впускает меня. Мой язык танцует с ее между стонами, она выгибается ко мне так, что я желаю никогда не покидать это место.

Проходит минута... или, может, двадцать. Но когда мы, наконец, приходим в себя, она прижимается лбом к моему лбу. Мы дышим в унисон и ищем ответ в глазах друг друга. Ждем, когда другой скажет что-то. Что угодно.

— Привет, — шепчет она.

— Привет, детка.

— В последний раз говорю: я не хочу, чтобы твой частный самолет прилетал за нами. Я уже планировала ехать домой на машине в эти выходные. До того, как ты появился, между прочим, — я указываю на него пальцем. — Хотя я рада, что теперь у меня есть официальный транспорт в твоем грузовике. Я продала свою машину и собиралась взять напрокат, — смеюсь я.

— Ты продала машину?

— Ага! — улыбаюсь я, хотя знаю, что он сейчас не видит моего лица. Она все равно была развалюхой. Вырученные деньги пошли на неплохой платеж по студенческим кредитам. Правда, когда я попыталась внести платеж, на сайте постоянно выскакивала ошибка и сообщение, что он не требуется. Нужно будет разобраться с этим, когда мы вернемся в Техас.

Я была на седьмом небе от счастья, увидев Гейджа. Очевидно.

Но я уже приняла решение вернуться домой насовсем — по собственной воле. Я изменила список своих предпочтений до дедлайна. Теперь мой главный выбор — программа, расположенная ближе всего к Вестриджу. Это немного далековато, но оно того стоит, чтобы быть рядом с семьей и в городе, который я так люблю. Я поняла, что никакая работа, зарплата или сумма на банковском счете никогда не будут значить для меня столько, сколько значат эти вещи.

Миссис Херон оказала мне огромную помощь и стала источником вдохновения. После долгих часов анализа она помогла мне понять, чего не хватает в моей карьере и будущем. Сначала я думала, что больше не хочу быть врачом. Я точно знала, что работа в больнице до конца жизни — не для меня: там было тесно и безлично. Я также никогда особенно не хотела преподавать или заниматься научной деятельностью в престижном университете вдали от дома, как того хотела доктор Маллен. Она была рада, что я нашла свой путь, когда я позвонила ей, чтобы сообщить эту новость.

Я поняла, что мне нравится осознавать, что я талантливый врач с блестящим будущим в медицине. Просто я оказалась в неправильной среде. Я хотела жить за городом. Дома. И я хотела помогать семьям один на один в своем сообществе, выстраивать с ними связь и отношения. Первым знаком должно было стать то, как я была взволнована, когда с головой погрузилась в помощь в кафе Софии. Это воодушевляло меня. Я знала, что меняю жизнь близких мне людей к лучшему.

Вот почему я решила закончить ординатуру поближе к дому и в итоге открыть собственную практику — небольшую семейную клинику в маленьком городке. У меня есть деловая хватка, и я искренне забочусь о Вестридже. Это идеальный план.

Мысль о том, чтобы быть рядом с Гейджем, тоже, возможно, сыграла свою роль.

Ладно, он был большой частью этого. Огромной частью.

Но не будем подпитывать его эго больше, чем необходимо.

Трудно спорить с ним, когда он обнимает меня со спины. Его руки такие теплые и надежные, когда он вот так обхватывает меня, стоя позади. Он наклоняет голову и поворачивает мой подбородок, чтобы снова поцеловать. Мы не переставали делать это с самого утра.

Сейчас я пытаюсь застегнуть набитый чемодан, а он все не отпускает меня.

— Но на самолете мы доберемся домой быстрее. Я найду кого-нибудь, кто пригонит мой грузовик обратно, — он почти ноет.

Я похлопываю его по предплечью и одновременно закатываю глаза.

— Единственный способ добраться домой быстрее — это если ты перестанешь меня обнимать и поможешь собраться, — смеюсь я.

— Я поклялся, что больше тебя не отпущу.

Я закрываю глаза и откидываю голову ему на грудь. Трудно сделать глубокий вдох, потому что он сжимает меня так крепко.

— Я никуда не денусь. А теперь тебе нужно просто дать мне дышать, — выдавливаю я.

— Ладно, — он уступает, будто это последнее, чего ему хочется. Но не раньше, чем разворачивает меня в своих руках, поднимает в воздух, целует и сжимает мою попку. Я щипаю его в ответ, и он подпрыгивает и гонится за мной по комнате, пока мы оба смеемся.

Как же хорошо снова смеяться.

Я чувствую мягкое прикосновение к плечу и прижимаюсь к сильной руке, уткнувшись в нее подбородком.

— Блайт, — шепчет он. — Мы дома.

Я откидываю одеяло с колен и сажусь, протирая сонные глаза. Когда мы начинали путь домой, я планировала остановиться в паре мест, чтобы осмотреть достопримечательности и побыть с Гейджем. Вместо этого я проспала всю дорогу, пока он вел машину и массировал мне спину и плечи.

То напряжение и стресс в мышцах, которые были, когда мы только познакомились, почти исчезли. Но он все равно не мог держать руки при себе — нужен мне был массаж или нет.

Я несколько раз моргаю и вижу, как в поле зрения появляются ворота ранчо. Я не была уверена, отвезет ли он меня к родителям или сразу сюда, но я рада его выбору. Это то, что выбрала бы и я.

Когда свет фар освещает путь впереди, я узнаю въезд на длинную подъездную дорогу. Но над воротами висит новая вывеска: два массивных бревна держат высоко в воздухе металлическую табличку с вырезом посередине.

«Ранчо Прерийная Роза».

Я касаюсь ожерелья на шее и резко поворачиваю голову к Гейджу.

— Ты... — задыхаюсь от слез. — Ты сделал это?

Он ставит грузовик на парковку, как только мы съезжаем с главной дороги, и кивает.

— Я сделал это для нас. Это место значит для меня всё, как и ты. Раньше оно называлось «Стерлинг» или «Эс Ранчо». Но я хочу, чтобы оно было нашим, а не только моим. Я назвал его в твою честь и буду делать всё остальное в своей жизни тоже для тебя — если ты позволишь.

Каждое его слово звучит уверенно. Но уголки глаз приподняты, застыв на грани отчаяния. Он просто ждет моей реакции.

Я могла бы сказать, что чувствую и что, я знаю, ему нужно услышать, но действия говорят громче слов. Поэтому я показываю это, наклоняясь и целуя его мягкие губы. Он держит мое лицо в обеих руках и отстраняется на дюйм.

— Я люблю тебя, Блайт Фэрроу, — шепчет он, задерживаясь на слове «люблю» с еще большей уверенностью.

Он никогда не казался таким уверенным. И я никогда не чувствовала себя так… как дома.

— Я люблю тебя, — шепчу я в ответ.

6 месяцев спустя

¹ С англ. «Are you coming?» — в зависимости от контекста может переводиться «Ты закончил?»

² Дилф (DILF) — это сленговое выражение, означающее привлекательного, сексуального мужчину среднего возраста, обычно отца.