© Eando Binder. Via Jupiter, "Thrilling Wonder Stories", February 1942

Привет, Земля!

Юпитерианская Экспедиция Номер Один выходит на связь по радио с использованием кодированной эфирной линии. У ключа оператор Гиллуэй, пальцы у меня окоченели. Мы далеко от Солнца, в такой области пространства, где слово «тепло» почти утратило смысл. Девяносто второй день после старта с Земли.

Час назад мы совершили посадку – разумеется, на Ганимеде, крупнейшем спутнике Юпитера. О том, чтобы сесть на сам Юпитер, не могло быть и речи: при его чудовищной гравитации наш корабль рухнул бы вниз, как камень. Возможно, в будущем появятся достаточно мощные двигатели, чтобы предпринять такую попытку. Но, по крайней мере, мы уже находимся в системе Юпитера и можем наблюдать чудеса этой далёкой планеты с близкого расстояния.

Это было грандиозное путешествие: три месяца в космосе, 400 миллионов миль пройдено – расстояние в восемь раз дальше, чем до Марса. Даже тот облёт вокруг Солнца, от Венеры до Земли, составил всего 200 миллионов миль. Все эти три месяца Солнце неумолимо уменьшалось. Теперь оно для нас – не более чем очень яркая звезда.

Немало волнений доставило прохождение через Пояс Астероидов. Возможно, в будущем космические корабли смогут брать достаточно топлива, чтобы описывать широкую дугу над Поясом, но нам пришлось идти прямо сквозь него и надеяться на удачу. Конечно, усилиями земных специалистов проложить курс в обход всех известных астероидов было делом нехитрым.

Да вот только известны далеко не все! С Земли в телескопы было замечено около пяти тысяч. Но Маркерс, прикинув количество встреченных нами на кубическую милю пути, считает, что всего их там никак не меньше пятидесяти тысяч!

Только за один день мы миновали сто тридцать астероидов – размером от дома и крупнее. Холодные, лишённые атмосферы, мрачные крошечные мирки – словно игрушечная вселенная. Они ненадолго появлялись то впереди, то позади нас, словно звёзды, играющие с нами в прятки. На мгновение они вырастали в боковых иллюминаторах, пока мы проносились мимо, – вращались вокруг своих осей, сверкая на солнце, как огромные драгоценные камни.

Красиво, ничего не скажешь. Так мы думали первые несколько дней. Пока один из них не пронесся настолько близко, что пламя из наших ракетных дюз буквально лизнуло его поверхность. Мы затаили дыхание – нам поплохело от одной мысли о лобовом столкновении с таким бродягой космической пустоты.

После этого капитан Этвелл ввел трехсменный режим дежурства. В каждой смене несли вахту трое. Двое сменяли друг друга у телескопа, всматриваясь вперед в поисках неизвестных астероидов на нашем пути. Третий сидел за пультом управления ракетой, готовый в любую секунду врубить маневровые двигатели.

И как же это нас выручало! Однажды во время дежурства Карсен у телескопа внезапно застывает в полном напряжении. Секунду спустя раздается крик, Карсен в панике отшатывается назад, а Парлетти уже вовсю мчится к окуляру.

– Астероид прямо по курсу! – кричит он. – Вправо!.. Боже!.. Скорее!..

Сидящий за пультом Тарней мгновенно дёргает до упора рычаг маневровых двигателей. Ракетные струи резко отбрасывают корабль, заставляя его скользнуть в сторону. Астероид – зазубренный кусок промёрзшего в космосе камня диаметром в милю – пролетает в считаных футах от нашего носа.

Все это нам рассказали дежурившие – Парлетти, Тарней и Карсен. Мы-то в это время спали. Мы выскочили из жилого отсека, протирая глаза, но успели увидеть позади лишь удаляющуюся каменную глыбу. Капитан Этвелл кивнул Парлетти и Тарнею.

– Отличная работа, парни, – сказал он. А затем медленно перевел взгляд на Карсен. – Это ты закричала, Карсен? Если бы Парлетти не среагировал так быстро…

Он не стал заканчивать мысль. Карсен поддалась панике, не успела вовремя передать пилоту точные координаты и едва не погубила всех нас. В таких условиях, когда и астероид, и корабль несутся навстречу друг другу со скоростью в несколько миль в секунду, только безупречная слаженность может спасти экипаж.

Этвелл закончил сухо:

– Карсен, ты отстраняешься от дальнейших дежурств.

Мы все посмотрели на нее с жалостью. Было видно, что она тяжело восприняла эти слова. Она закусила губу и… Ах да, мне только сейчас пришло в голову, что я совсем забыл объяснить: Карсен – женщина. Для нас это уже три месяца как само собой разумеющийся факт, с самого начала экспедиции.

Я расскажу о ней позже. Но сначала хочу упомянуть еще одну вещь, связанную с астероидами.

Хэллоуэй утверждает, что астероиды напрямую связаны с тайной пирамид, хотя вдаваться в подробности не желает. Его заявление взбудоражило всю команду. Больше всего на свете нам хотелось бы вернуться из этой экспедиции, разгадав эту загадку.

Мы как раз освежили в памяти все, что нам известно о пирамидах.

Во время первой из всех космических экспедиций, Марсианской Экспедиции Номер Один, была обнаружена пирамида. Она была настолько похожа на египетские пирамиды Земли, что ученые глазам своим не поверили. Это означало одно из двух: либо древние египтяне летали на Марс, либо древние марсиане бывали на Земле. Второе, разумеется, выглядит куда более правдоподобно.

Затем экспедиции на Венеру и Меркурий обнаружили похожие пирамиды, и стало очевидно, что вымершие марсиане побывали на этих планетах. А возможно, и на Юпитере, и на других мирах Системы!

Что же касается причин, по которым эти исполинские постройки разбросаны по разным планетам, – тут пока можно только гадать. Строили ли их марсиане просто как неподвластные времени хранилища исторической памяти? Возможно. Но мы почему-то чувствуем, что их предназначение куда грандиознее. Что они представляют собой памятник какому-то величайшему свершению марсианской цивилизации, охватившему всю Солнечную систему или большую ее часть.

Поэтому в этой экспедиции на Юпитер мы надеемся найти еще одно звено в этой цепи – и, возможно, ключ к разгадке «Тайны пирамид». Что ж, время покажет.

Вернемся к Карсен.

Во-первых, Хэллоуэй, как вам известно, стал единственной официальной заменой из тех десяти человек, что побывали на Меркурии и вернулись оттуда в ходе нашей предыдущей экспедиции. Робертсон, по иронии судьбы, погиб на Земле после того, как преодолел все опасности Меркурия. Хэллоуэй заменил его на посту официального археолога. Его отец проделал колоссальную работу по переводу многих записей из пирамид, и мы считаем, что честь участия в этой экспедиции по праву принадлежит его сыну. Пирамиды должны быть и на Юпитере.

Таким образом, молодой Хэллоуэй заменил погибшего Робертсона. Остальные девять членов экипажа вроде как остались прежними. Капитан Этвелл, Парлетти, Маркерс и я – ветераны всех предыдущих космических экспедиций на Марс, Венеру и Меркурий. Фон Целл, Линг, Тарней, Суинертон из экспедиции на Меркурий – и Лон Карсен.

Вот только с нами летит Лонна Карсен, сестра Лона Карсена! Интересно, успели ли уже обнаружить это на Земле?

Мы узнали об этом на третий день после отлета с Земли. Мы и раньше замечали, что голос Карсена звучал как-то натянуто, на более высоких нотах, да и разговаривал он неохотно – словно старался лишний раз не попадаться нам на глаза. Но мы были слишком поглощены волнующим предвкушением полета к Юпитеру, чтобы обращать на это внимание. Нас не насторожило даже то, что у Карсена таинственным образом снова появились две руки, хотя одну он потерял на Венере! Порой такие «мелочи» просто ускользают от внимания.

И вот на третий день пути – сейчас, находясь на Ганимеде, вспоминать об этом особенно забавно – шило наконец вылезло из мешка. Точнее сказать, мышь выскочила из кладовой. Раздался пронзительный женский крик, и мы все так и застыли с разинутыми ртами. Перепуганная внезапным появлением мыши, Карсен в один прыжок оказалась на койке. Она судорожно одергивала свой космический комбинезон, явно позабыв, что на ней не юбка. И одергивала его обеими руками!

Так впервые в истории в космосе одновременно оказались мышь и женщина. Мы понятия не имеем, как мышь пробралась на корабль – скорее всего, залезла в ящики с провизией, – но позже мы поймали её и убили. Мы не можем делиться драгоценными запасами пищи даже с крошечной мышью.

Карсен смотрела на нас – разоблаченная, представшая во всей своей красе. Кажется, целую минуту никто на корабле не мог вымолвить ни слова. Наконец капитан Этвелл, мрачный как грозовая туча, жестом приказал ей спуститься.

– Объяснитесь! – холодно и строго сказал он.

Лонна Карсен взяла себя в руки и посмотрела на него с вызовом:

– Я Лонна, сестра-близнец Лона Карсена. Лон так и не оправился до конца, сами знаете: сначала потеря руки на Венере, потом изнурительная Меркурианская экспедиция. После этого его здоровье совсем пошатнулось, и он понял, что этот полет просто не осилит – станет для всех обузой. У него сердце разрывалось от горя. Мы все обсудили и решили, что я займу его место, никому ничего не сказав. Наши предки были первопроходцами. Мы гордимся своей фамилией и…

– Отставить сантименты! – гневно перебил ее Этвелл. – Здесь им не место. Это экспедиция на другую планету – навстречу неизвестным опасностям и лишениям. Это мужское дело. И дело настоящих мужчин. А теперь у нас на борту женщина… Господи! Да это куда большая обуза, чем мог бы стать сам Карсен!

Этвелл всерьёз подумывал развернуть корабль и доставить её обратно. Или усадить в нашу маленькую аварийную шлюпку и отправить на Землю.

– Вы потеряете драгоценное время, – спокойно напомнила ему Лонна. – Юпитер сейчас ближе всего к Земле, но он уже движется к своему афелию. Если вы упустите этот шанс, следующего столь же благоприятного противостояния планет придется ждать долгие двенадцать лет.

И уверенно продолжила:

– Я не прошу поблажек. Относитесь ко мне как к остальным мужчинам. Так уж вышло, что я охотилась на львов в Африке и в одиночку летала на самолете над Южным полюсом. Я со всем справлюсь… ну, кроме мышей, пожалуй. Но на Ганимеде мышей не будет, капитан.

В конце концов Этвелл уступил. Юпитеру требуется двенадцать долгих лет, чтобы совершить полный оборот по своей исполинской орбите. И лишь в одной точке траектории он подходит ближе всего к Земле. Каждый раз, когда Земля облетает Солнце, приближаясь к Юпитеру, Юпитер оказывается на миллионы миль дальше.

Упусти мы это прохождение перигелия – и мы вообще рисковали никогда туда не добраться. К лишним миллионам миль в космических путешествиях нельзя относиться легкомысленно. В космосе нет заправочных станций или продуктовых лавок на случай, если у вас внезапно закончатся припасы.

Девяносто четвертый день.

Вчера мы впервые ступили на поверхность Ганимеда. Разумеется, впереди шел капитан Этвелл. Он стал первым человеком в истории, чья нога ступила на четыре разных мира – Марс, Венеру, Меркурий, а теперь и Ганимед. Он заслуживает этой чести. Он водрузил флаг Земли на специальном основании, огляделся по сторонам и отдал честь, словно приветствуя Ганимед и принимая его в дружную Федерацию Миров.

Химик фон Целл предварительно проверил состав местного воздуха: атмосфера оказалась разреженной, но вполне пригодной для дыхания! А Линг, сверившись с показаниями термометра, объявил, что средняя температура здесь составляет всего сорок градусов ниже нуля по Фаренгейту!^{1} Не хуже, чем в арктических регионах Земли. Мы сначала не понимали, как здесь, в такой глуши, настоящей космической Сибири, могут быть такие же условия, как на Земле.

Мы-то ожидали среднюю температуру под двести градусов ниже нуля и практически полное отсутствие атмосферы. Разумеется, мы были приятно удивлены. Нам не придется таскать на себе душные, сковывающие движения гермокостюмы.

На таком пронизывающем холоде мы пробыли не больше часа. Но на следующий день уже совершили небольшую прогулку по окрестностям, закутавшись в тяжелые меховые парки и постепенно привыкая к местному климату. Место, где мы совершили посадку, ровное и покрыто снегом – совсем как сибирская степь. Впрочем, снежный покров здесь тонкий, едва ли больше дюйма. И это настоящий водный снег, кристаллизовавшаяся вода, а не замерзший метан или аммиак.

При дистанционных наблюдениях с Земли астрономы упустили из виду наличие кислорода и водяного пара на Ганимеде – точно так же, как в свое время не заметили кислород в плотной, укутанной облаками атмосфере Венеры. Думаю, земные ученые уже привыкли к тому, что их излюбленные теории рушатся в пух и прах благодаря нашим экспедициям.

Суинертон, наш биолог, уже нашел объяснение неожиданному «теплу». Насколько хватает глаз, поверхность Ганимеда покрыта сплошным ковром мха, припорошенного снегом.

Таким образом, Ганимед преподнес нам сразу три невероятных сюрприза: пригодный для дыхания воздух, терпимую температуру и жизнь. Суинертон как-то заметил, что «жизнь либо приспосабливается к окружающей среде, либо приспосабливает среду под себя». К примеру, на Земле каждый клочок плодородной почвы был некогда терпеливо создан из бесплодного песка бактериями и растениями.

То же самое произошло и с местным мхом. Дело в том, что он аккумулирует тепло! Суинертон поместил пучок этого мха под стеклянный колпак, и всего за четыре часа температура внутри поднялась на десять градусов. Фон Целл вовсю проводит химические тесты. Он подозревает, что вместо хлорофилла ганимедский мох содержит уникальное соединение, аккумулирующее тепло. Термосинтез вместо фотосинтеза.

Благодаря этому средняя температура на поверхности Ганимеда составляет сравнительно высокие минус сорок, а не минус двести градусов. Сколько долгих веков потребовалось этому теплолюбивому мху, чтобы разразись и согреть всю атмосферу, мы можем только гадать. Но сколько невообразимых эпох ушло у земной растительности на то, чтобы превратить твердые скалы и безжизненный песок в цветущие поля, которые мы видим сегодня? Время делает возможным всё.

Как бы то ни было, мох приводит нас в восторг. Суинертон весьма остроумно окрестил его «термосом». Днем он безмолвно поглощает солнечные лучи, а ночью излучает накопленное тепло, спасаясь от губительной, сковывающей жизнь стужи. Количество выделяемого тепла в физическом эквиваленте должно исчисляться неисчислимыми триллионами калорий. Тарней уже рассуждает о том, чтобы перенести «термос» на Землю и наконец создать солнечный двигатель – улавливая выделяемое тепло и используя его для работы паровых машин.

Как и следовало ожидать, здесь есть и другая флора: деревья, кустарники, тростник – и все они, по всей видимости, относятся к типу термосинтезирующих. Их можно разглядеть вдалеке в бинокль. Несомненно, тут есть и животный мир, хотя мы пока никого не встретили. Благодаря терморастениям здешние условия слишком похожи на земные, чтобы полностью исключать существование фауны.

Какими окажутся здешние животные? На Марсе это были насекомоподобные твари. На Венере – свирепые хищники. На Меркурии – крылатые существа. Что приготовил для нас Ганимед? Формы жизни нового, неизведанного мира – это всегда самое завораживающее… ну, если не считать пирамид.

Линг только что измерил силу тяжести. Ноль целых двести семь тысячных, то есть примерно одна пятая от земной – вполне сопоставимо с меркурианской. И тут нас внезапно осенило: пусть мы и находимся на спутнике, он на самом деле крупнее настоящей планеты – Меркурия! Диаметр Ганимеда на сто миль больше, чем диаметр Меркурия, составляющий три тысячи десять миль.

Земля, спасибо за музыкальную трансляцию, переданную для нас. Мы даже подпевали хором – и представляли себе, как то же самое делают участники экспедиций на Марсе, Венере, Меркурии и Луне. Голос человечества, несущийся к звездам! Мы счастливы быть частью этой великой эпохи первопроходцев.

Сегодня здесь зашло Солнце.

Свет заметно померк, хотя настоящей ночи на этом мире никогда не бывает. Юпитер вечно висит в небе, отбрасывая красновато-серебристое сияние, подобно исполинской луне. Ганимед всегда обращен к Юпитеру только одной стороной – точно так же, как Луна к Земле или Меркурий к Солнцу. Мы высадились как раз на освещенном Юпитером полушарии.

Это величественное зрелище.

Огромный, расчерченный полосами Юпитер неизменно парит над головой. Он слегка меняет свое положение среди звезд, но всегда остается на одной и той же высоте над горизонтом. Представьте себе Луну, увеличенную в двадцать раз. В первые несколько часов нам даже казалось, будто эта колоссальная планета падает на нас, словно бомба, стремительно увеличиваясь в размерах.

Ганимед совершает оборот вокруг Юпитера за земную неделю – семь суток и четыре часа. Таким образом, три с половиной дня светит Солнце, а три с половиной дня прямого солнечного света нет. И вот тогда на ночном небосводе Ганимеда Юпитер предстает во всем своем ослепительном величии. Он настолько огромен, близок и отражает так много солнечного света, что в его сиянии можно без труда читать печатный текст!

Когда солнечный свет – пусть и слабый – окончательно угас, на небе проступили звезды. А вместе с ними – еще пять лун Юпитера. На Марсе нам посчастливилось наблюдать удивительное зрелище: две луны в небе одновременно. Но сейчас перед нами предстали сразу пять. Ближайшая к Юпитеру Ио висела изящным тонким серпом. Чуть дальше расположилась Каллисто, похожая на огромное серебряное блюдо. И еще три луны поменьше на большем удалении. Маркерс уже навел судовой телескоп в небо, пытаясь отыскать новые, еще не открытые спутники, помимо двенадцати уже известных.

Сегодня капитан Этвелл приказал начать строительство ледяного дома, в котором мы могли бы обустроить жилые помещения. Поскольку над его сооружением трудились все до единого, мы уже заложили прочный фундамент. Материал здесь прямо под ногами: мы притаскиваем огромные ледяные глыбы и обтесываем их, превращая в строительные блоки. Карсен трудилась наравне со всеми, но Этвелл то и дело хмуро поглядывал на нее, замечая, как тяжело она дышит в разреженном воздухе, как быстро устаёт и мёрзнет.

– Хватит, Карсен, – сухо сказал он. – Иди на корабль и отдохни. Не нужно надрываться только ради того, чтобы доказать, что ты не обуза.

В багровом отсвете Юпитера глаза Карсен яростно блеснули. Упрямо мотнув головой, она взвалила на плечо еще одну ледяную глыбу – и рухнула без сил. Этвелл велел мне помочь ей добраться до корабля, но даже тогда она лишь слегка опиралась на мою руку.

Выходя из жилого отсека, я услышал, как она плачет, злясь на собственную слабость. Она так пыталась не отставать от нас, пыталась полноценно заменить своего брата – но мы, мужчины, ничего не могли с собой поделать и все равно невольно делали поправку на то, что она женщина.

Кстати, Земля, мы видим вас лишь как вечернюю звезду – всего несколько часов после заката. Ваша орбита с такого расстояния кажется настолько крошечной, что, с нашей точки зрения, вы буквально жметесь к Солнцу. Венера и Меркурий и вовсе полностью теряются в солнечном сиянии. Если бы здесь обитали разумные существа, они бы никогда и не узнали о существовании Венеры и Меркурия – разве что с помощью телескопа, оборудованного солнечным светофильтром.

Девяносто шестой день.

Вчера строительство ледяного дома продвигалось быстрыми темпами, и теперь он напоминает иглу. Мы возводим куполообразную крышу. Архитектором выступил Тарней. Он на Земле прожил много лет в Арктике среди эскимосов.

Мои отчеты будут короче, пока строительство не завершится. Этвелл хочет закончить его поскорее – это будет наш постоянный лагерь. После этого он позволит команде заняться научными исследованиями.

Тем не менее, даже в редкие часы отдыха ребятам удается собирать кое-какие интересные данные. Парлетти со своей лопатой и геологическими приспособлениями обнаружил, что почва Ганимеда почти лишена тяжелых металлов. Ни свинца, ни цинка, ни серебра, ни золота, ни радия. Даже железа совсем мало. В основном – силикаты магния, алюминия, кальция. И все же, по словам Парлетти, когда-нибудь Ганимед может стать центром оживленной торговли, ведь здесь есть бериллий.

Он предсказывает, что настанет день, когда бериллий поспорит с железом за звание важнейшего металла – особенно в эпоху грядущего межпланетного экономического бума. Космические корабли с бериллиевыми корпусами, легкие и прочные, – это дело ближайшего будущего.

Маркерс с помощью телескопа усердно прочёсывает юпитерианское небо в поисках новых спутников или комет. Кстати, кольца Сатурна отсюда видны невооружённым глазом.

Линг внимательно наблюдает за счетчиком Гейгера. Тот щелкает, как кассовый аппарат, регистрируя космические лучи, но, по словам Линга, это из-за разреженности воздуха. Если соотношение между интенсивностью излучения и толщиной атмосферы окажется верным, это окончательно подтвердит теорию, в свое время выдвинутую Милликеном, Комптоном и другими ранними космологами – что космические лучи приходят к нам из глубин космоса.

Фон Целл более тщательно проанализировал состав воздуха и обнаружил, что содержание кислорода здесь необычайно высоко – почти двадцать пять процентов. Он объясняет это тем, что на Ганимеде температура, по всей видимости, никогда не поднималась выше нуля. А большинство химических реакций протекает именно в плюсовом диапазоне. Поэтому даже такой активный элемент, как кислород здесь почти не образует соединения и остается свободным.

Суинертон тем временем при помощи телеобъектива фотографирует каких-то животных вдалеке– Этвелл пока не разрешает ему удаляться от лагеря.

Хэллоуэй прямо-таки рвется с поводка, словно ищейка, жаждущая поскорее начать поиски пирамид. Он обронил загадочную фразу: мол, если мы найдем хоть одну пирамиду на Ганимеде, тайна марсианских пирамид будет мгновенно разгадана. Своими намеками Хэллоуэй просто сводит нас с ума. Мы без конца донимаем его расспросами, требуя объяснений, но ему явно нравится держать нас в неведении.

– Рано или поздно мы наткнемся на пирамиду, – озвучил Парлетти наше общее мнение. – Какое это будет великое событие – открыть Земле «Тайну пирамид»!

И только Карсен совершенно нечем заняться, кроме готовки и поддержания порядка в каютах корабля. Закончив работу, она как-то спросила:

– Что еще я могу сделать, капитан?

– Ничего, – отрезал Этвелл. – Просто не путайся под ногами.

Понятное дело, он резок – у него хватает забот поважнее. Пока никаких опасностей не предвидится, но мы находимся в чуждом мире, где случиться может все что угодно.

Сегодня мы почти закончили строительство ледяного дома.

После полудня работу пришлось прервать. На равнине, где располагался наш лагерь, завывая, начал дуть ветер, и температура упала еще на двадцать градусов. Парлетти объясняет это «приливным ветром», вызванным огромным гравитационным притяжением Юпитера. То есть гравитация Юпитера вызывает регулярные «приливы» в атмосфере, подобно тому, как гравитация нашей Луны вызывает приливы и отливы в океанах Земли. Через пять часов ветер «отхлынул», и вскоре неутомимый «термос» начал отдавать накопленное тепло, так что мы вернулись к работе.

Сегодня произошел один неприятный случай.

Один из наших людей – я не стану называть его имени – вернулся на корабль, пока остальные работали снаружи. Карсен как раз готовила еду. Мы услышали ее приглушенный вскрик, а затем этот человек вышел обратно, потирая щеку. Ни он, ни Карсен ничего не объяснили. Но позже, за ужином, капитан Этвелл все же коснулся этого происшествия.

– Джентльмены, это научная исследовательская экспедиция. Мы планируем пробыть здесь шесть месяцев. Ничто не должно отвлекать нас от исследований и работы. Ничто.

Он смотрел на Карсен. Она молча продолжала разносить еду, не произнося ни слова. На этом инцидент исчерпан. Я упоминаю о нем только для того, чтобы показать, что, несмотря на свою человеческую природу, в подобных случаях мужчины способны подняться над естественными побуждениями. Тот самый человек открыто извинился перед Карсен, взял на себя всю вину и разрядил обстановку. Даже Этвелл в конце концов улыбнулся, давая понять, что вопрос закрыт.

Внимание, земные астрономы!

Маркерс только что открыл не одну, а сразу две новые луны Юпитера! Теперь их общее число достигло четырнадцати, что полностью подтверждает его предварительные наблюдения, сделанные еще во время марсианской экспедиции. Мы дружно похлопали Маркерса по спине и подняли в его честь кружки с горячим кофе.

В каком-то смысле это выглядит удивительно символично, ведь наш корабль носит имя «Галилей». В 1610 году Галилей открыл четыре крупнейших спутника Юпитера, положив тем самым начало современному этапу астрономической науки. С тех пор были открыты и другие спутники Юпитера, три из них – совсем недавно, в 1936 и 1998 годах, но больше ничего нового обнаружить не удавалось.

Теперь Маркерс имеет полное право гордиться тем, что открыл три новые луны, абсолютно невидимые с Земли даже в самые мощные телескопы: спутник Меркурия и вот эти два спутника Юпитера.

– Отстаю от Галилея всего на одну луну, – пробормотал он, с надеждой переводя объектив на Сатурн. – Но ничего, я его еще обгоню!

Девяносто восьмой день.

Вчера мы закончили строительство ледяного дома и сразу же в него переехали. Он получился большим, вместительным и служит идеальной защитой от ледяных ветров, дующих снаружи. Благодаря всего одному обогревателю на селеновых элементах, установленному в центре, внутри уютно и тепло. Как и в случае с эскимосскими иглу, нам не приходится опасаться, что стены растают: наружный холод нейтрализует внутреннее тепло прямо внутри стен.

Теперь мы более или менее окончательно обустроились на Ганимеде на все шесть месяцев нашего пребывания. Этвелл говорит, что завтра организует небольшую вылазку – впервые мы уйдем так далеко, что потеряем корабль из виду.

Сегодня после нашей «ночи», длившейся три с половиной земных дня, снова взошло солнце. Это было поистине вдохновляющее зрелище: маленький желтый шарик звезды медленно поднималась над горизонтом, словно пребывая в растерянности оттого, что сбился с пути. Он осветил бескрайние равнины зелёного мха с островками никогда не тающего снега. Нас снова поразил феномен двойных теней – от Солнца и от Юпитера.

Исполинский Юпитер, казалось, раздраженно косился своим багровым оком Большого Красного Пятна на этого соперника – куда более мелкого, но все же более яркого. Каким-то образом эта картина здесь, в ледяных глубинах космоса, выглядит… ну, просто пленительно. Марс запомнился нам плоской, унылой пустыней. Венера – удушливым туманом. Меркурий – слепящим, беспощадным сиянием.

Да, Ганимед здесь, с его бело-зелёными пейзажами, россыпью лун и величественным диском Юпитера, поистине прекрасен. Все мы время от времени говорили одно и то же, хотя трудно представить, что закаленные исследователи и ученые хоть ненадолго становятся сентиментальными.

Парлетти сейчас лечит Тарнея от сильнейшего обморожения. Один из пальцев на ноге у того совсем замерз, и Парлетти пришлось его ампутировать. Тарней держится молодцом, но неделю ему придется отлежаться. Этвелл строго предупредил, чтобы мы, находясь снаружи, внимательно следили за тем, не онемели ли конечности. В этом пронизывающем, безжалостном холоде онемение подкрадывается совершенно незаметно.

Впрочем, мы уже неплохо акклиматизировались: обзавелись багровой от мороза кожей и загрубевшими, обветренными руками и лицами. Если бы нас вдруг перенесли в умеренный климат Земли, мы бы, наверное, просто зачахли от такой «жары».

Привет, Вторая Меркурианская Экспедиция! Получили ваш сигнал, ретранслированный с Земли. Странно все-таки: вы там изнываете от зноя и проклинаете Солнце, до которого всего тридцать миллионов миль. А мы здесь, за 500 миллионов миль от него, готовы едва ли не молиться на восходящее Солнце.

Мы вернулись к привычной рутине.

Сегодня капитан Этвелл вместе с Суинертоном, Лингом и Хэллоуэем предпринял короткую разведывательную вылазку. Вооружившись винтовками и взяв с собой рюкзаки с припасами на случай непредвиденных обстоятельств, они прошли десять миль и вернулись, описав широкий круг.

Ничего примечательного не произошло. Ганимед кажется тихим, спокойным миром. И все же капитан Этвелл выглядел задумчивым. Мы сталкивались с неожиданными опасностями на Марсе, Венере и Меркурии. С чего бы Ганимеду быть исключением?

Суинертон сообщил, что его «термос» растет повсюду, и это полностью подтверждает его теорию: этот мох здесь – основной вид растительности, вроде травы на Земле. А ещё он видел животных, похожих на оленей. Они прятались в рощах низкорослых деревьев. В ответ на наш недоуменный вопрос он лишь покачал головой.

– Нет, сомневаюсь, что здесь есть разумные существа. На Земле разум зародился в теплом, мягком климате. Здесь же жизнь ведет яростную борьбу с суровой окружающей средой. На этом дальнем форпосте Солнечной системы жизнь существует едва-едва.

По правде говоря, мы и не ожидали встретить разумную жизнь так далеко от дарующего жизнь Солнца.

Линг, в свойственной ему восточной манере, сказал немногое – лишь то, что в будущих длительных переходах по снегу нам лучше носить снегозащитные очки, чтобы избежать снежной слепоты. Далёкое солнце даёт лишь одну двадцать пятую часть того света, что на Земле, но чистый, свежий снег отражает его прямо в глаза. Мы постоянно щуримся.

Хэллоуэй был взволнован больше всех – или, вернее, полон нетерпения.

– Пирамид не видно, – разочарованно сказал он. – Но они должны здесь быть. Просто обязаны, иначе теория моего отца полетит ко всем чертям. Капитан, позвольте мне взять спасательную шлюпку и разведать территорию в радиусе нескольких сотен миль.

Этвелл отказал ему.

– Спасательная шлюпка предназначена только для чрезвычайных ситуаций.

– Но как же тайна пирамид…

– К черту эти пирамиды!

Но мы-то знали, что Этвелл говорил это не всерьез. Как и любой из нас, как и каждый человек на Земле, он отдал бы правую руку, чтобы разгадать эту тайну. Пирамиды преследовали нас на каждой планете, где мы высаживались, оставаясь безмолвной насмешкой ушедшей расы и канувшей в небытие эпохи.

Да, Этвелл отдал бы правую руку, но не жизнь – и не десять жизней. На нем, как на командире, лежала тяжелейшая ответственность по обеспечению нашей безопасности. Спасательная шлюпка – нововведение в этой экспедиции – была нашим последним козырем в рукаве, который запрещалось использовать для каких бы то ни было целей, кроме предотвращения катастрофы.

Хэллоуэй, впервые отправившийся в межпланетную экспедицию и еще не знакомый с непреклонным характером Этвелла, попытался возразить. Мы все затаили дыхание. Капитан пристально посмотрел на него.

– Довольно, мистер Хэллоуэй, – сказал он спокойно – о, так спокойно. – Ваша жизнь в моих руках. Я сохраню её вопреки всему. Но я пожертвую ею, если это спасёт другие жизни. Это ясно?

Разумеется, после этого он перевел взгляд на Карсен. Этвелл не мог упустить случая лишний раз предостеречь ее. Если это кажется бессердечным, помните: во всех предыдущих экспедициях Этвелл всегда ставил людские жизни выше чувств – и всякий раз возвращал экспедицию домой.

Сегодня мы праздновали День независимости в самой неподходящей для этого обстановке – среди снега, холода и льда. Капитан Этвелл разрешил нам трижды выстрелить в воздух из винтовок. Даже в разреженном воздухе они прозвучали впечатляюще. Линг сообщил нам, что мощные пули, вылетающие из ствола со скоростью более трёх миль в секунду, никогда не упадут обратно. Они превысили вторую космическую скорость для слабой гравитации Ганимеда. Бог весть, где они закончат свой путь, ведь мы стреляли примерно в направлении Сириуса.

Сотый день.

Солнце снова заходит. Чуть не потеряли человека. Внезапно, без предупреждения, разразилась приливная буря. Буквально минуту назад небо было чистым – и вот уже стена летящего снега с воем пронеслась по равнине, поглотив нас. Сами мы были в полной безопасности: что внутри корабля с его металлическими переборками, что в нашем прочном ледяном доме.

Но фон Целл как раз переходил от одного к другому. Расстояние между ними – всего какая-то сотня ярдов. Это может показаться невероятным, но он умудрился заблудиться! Густо сыплющийся снег полностью скрыл от него всё вокруг. А сопровождавший снегопад ветер, завывавший словно демоны, сбил его с курса, так что он совершенно утратил всякую ориентацию в пространстве.

Карсен, Хэллоуэй и Этвелл видели всё это с корабля. Хэллоуэй сразу же рванулся наружу, чтобы спасти фон Целла, но капитан Этвелл силой удержал его.

– Оставайся на месте! Он в опасности, но лучше потерять одну жизнь, чем две. Ты и шага не сделаешь, не сбившись с пути.

Побледнев, Хэллоуэй и Карсен были вынуждены беспомощно наблюдать за тем, как яростная буря сносит теряющего силы фон Целла прочь корабля. Только через пять часов ветер утих и воздух прояснился.

Фон Целл оказался всего в пятидесяти футах от корабля, почти погребённый под снегом. Поступив разумно, он лёг на землю и не пытался найти корабль. Он сильно переохладился и сейчас лежит в постели; но, что любопытно, обморожений у него нет. Снег послужил одеялом и защитил его от холода.

Мы быстро забыли о едва не случившейся трагедии. В таких экспедициях опасность подстерегает на каждом шагу, и мы уже научились быстро забывать такие вещи.

Словно в награду за пережитое, наступил закат, и ночное небо во всей красе засияло над нами – могучий, расчерченный полосами Юпитер, мириады звезд и восемь лун. Вдобавок ко всему, Маркерс только что совершил поразительное открытие. Одна из этих лун оказалась спутником вовсе не Юпитера. Это луна самого Ганимеда!

Маркерс уже просчитывает параметры ее орбиты. По предварительным данным, она обращается вокруг Ганимеда примерно за девять часов на расстоянии от пяти до семи тысяч миль. Ее диаметр невелик, возможно, десять миль, и он слишком мал для того, чтобы её можно было разглядеть с Земли.

– Ну прям второй Галилей! – сказал Суинертон, когда Маркерс объявил о своем открытии. – Галилей первым доказал, что спутники есть не только у Земли, но и у других планет. А ты впервые доказал, что спутник может иметь свой спутник!

Это беспрецедентный случай в истории астрономии. И мы весьма горды тем, что совершили это открытие.

Не могу не упомянуть шутливое замечание Парлетти.

– Гляди в оба, Маркерс, – ухмыльнулся он. – Чего доброго, найдешь спутник у этого спутника, и так далее до бесконечности!

Мы немного поспали. Теперь мы чувствуем себя спокойнее насчет таких бурь, как вчерашняя. Линг и Тарней вычислили характер и время возникновения этих периодических приливных муссонов. Огромный гравитационный кулак Юпитера постепенно собирает более теплый воздух на освещаемой им стороне. Когда Солнце садится, воздух остывает и становится плотнее. Он опускается, вызывая яростный тайфун. Однако, согласно непреложным законам – подобным тем, что управляют приливами на Земле, – эти штормы могут бушевать только в часы заката. В остальное время здесь сравнительно безопасно.

Поэтому капитан Этвелл снова отправился в разведку за пределы лагеря вместе с Суинертоном и Парлетти. Было уже темно, но при свете Юпитера они видели почти так же хорошо, как днем. На этот раз они прошли двадцать миль и нашли невысокие холмы, на которые и взобрались. Оттуда перед ними открылся широкий вид на равнины. В целом все выглядело одинаково – суровый арктический пейзаж.

– И никаких пирамид? – спросил Хэллоуэй.

Мы подозреваем, что Этвелл оставил его в лагере в воспитательных целях. Этвелл покачал головой, и Хэллоуэй снова погрузился в мрачные раздумья.

– Не принимай близко к сердцу, – уже мягче сказал Этвелл. – Пирамиды рано или поздно найдутся, ведь мы рано или поздно начнем организовывать более дальние вылазки.

Впрочем, мы и сами не находим места от волнения. Не меньше Хэллоуэя каждый из нас отчаянно надеется, что пирамида отыщется.

По иронии судьбы, пирамиду все-таки нашли – но на Каллисто. Парлетти делал увеличенные фотографии поверхности Каллисто, следующего по удаленности от Юпитера спутника. Изучая один снимок с помощью лупы в поисках геологических деталей, он заметил треугольное пятнышко. Он взволнованно показал его нам, и все мы, сделав поправку на масштаб, единодушно согласились: это может быть только пирамида. Ни одна гора, ни одно природное образование не могло обладать столь безупречной симметрией.

– Пирамида на Каллисто? – жадно переспросил Хэллоуэй. Но тут же его лицо осунулось. – Надо же было ей оказаться именно там! – застонал он. – За тысячи миль отсюда, абсолютно недосягаемая. Если бы я мог хоть одним глазком взглянуть на нее, тайна марсианских пирамид была бы у меня в кармане!

После этого он, кажется, замкнулся в себе еще сильнее. Хэллоуэй – самый молодой среди нас, а потому самый пылкий и нетерпеливый. И то, что великая тайна пирамид маячит у него перед самым носом, но до нее невозможно дотянуться, бьет по нему больнее всего. Его отец на Земле провел колоссальную исследовательскую работу, расшифровав множество записей, привезенных с Марса, Венеры и Меркурия. Но, насколько мы понимаем, он целиком и полностью рассчитывает, что сын привезет с Юпитера тот самый последний фрагмент головоломки.

Кстати, спасибо за специальную передачу в нашу честь, устроенную Клубами Пирамид на Земле. Нам даже не верится, что с тех пор, как мы покинули родную планету, там возникли сотни подобных объединений, и все они требуют от нас разгадки «Тайны пирамид». Можем сказать лишь одно: мы сделаем всё, что в наших силах.

Ничего примечательного больше не произошло.

Разве что Маркерс, в сотрудничестве с Парлетти и его камерой, переключил внимание на сам Юпитер. Они наблюдали и каталогизировали полосы – отдельные вращающиеся кольца плотных газов. Например, так называемый Южный пояс, кремово-коричневого цвета, совершает оборот примерно за десять с небольшим часов. Красный пояс вблизи экватора, багрового оттенка, вращается менее чем за десять часов. Среднее значение – то, что астрономы на Земле использовали для определения периода вращения планеты, – девять часов пятьдесят пять минут.

Теперь Парлетти и Маркерс дают истинное значение – девять часов пятьдесят семь минут. Эта разница в две минуты означает, что экваториальная скорость на тысячу миль в час ниже. Если бы такая же ошибка была допущена при вычислении вращения Земли, астрономы на Юпитере говорили бы: «Земля либо вращается со скоростью тысячу миль в час, либо не вращается вовсе!»

Это до некоторой степени иллюстрирует исполинские масштабы всего, что связано с Юпитером. Вот еще несколько фактов: атмосфера Юпитера достигает шести тысяч миль в толщину – это почти полный диаметр Земли. Судя по всему, она представляет собой адское варево из метана, свободного брома, аммиака и пыли, поднятой, вероятно, самыми мощными бурями во Вселенной.

Остальные данные – в следующий раз.

Сто второй день.

Что-то случилось. Хэллоуэй пропал!

Вот как всё произошло. Сегодня утром, десять часов назад, Хэллоуэй попросил разрешения провести разведку примерно в миле от лагеря, в той стороне, где растут довольно высокие деревья. Он рассчитывал, что если заберется на одно из них, то перед ним откроется широкий обзор в новом направлении. Он пообещал не рисковать и вернуться через три часа. Этвелл согласился, поскольку просьба казалась безобидной, а место находилось совсем близко к лагерю. К тому же это могло облегчить нервное состояние Хэллоуэя. Он ушел как раз на рассвете.

Хэллоуэй не вернулся вовремя. Этвелл немедленно отправил поисковую группу. Следы Хэллоуэя на снегу обрывались у самого леса, а дальше их невозможно было проследить.

Ни следов крови, ни клочков одежды – вообще никаких улик, проливающих свет на его судьбу. Он словно сквозь землю провалился.

Весь этот день поисковые группы по два человека в каждой прочесывали местность во всех направлениях от лесного массива в надежде наткнуться на след. Но ни самого Хэллоуэя, ни следов его ног нет и в помине.

Мы все глубоко подавлены. Несмотря на его порывистый, горячий нрав, мы все его любили. Неужели он по глупости отправился пешком на поиски пирамиды, сам не зная куда? С собой у него был ранец с недельным запасом провизии.

Что ж, поскольку по этому вопросу сообщить нечего, я приведу ещё несколько данных о Юпитере. Из-за быстрого вращения экваториальное вздутие огромно, а сплющивание у полюсов достигает восьми тысяч миль – диаметра Земли! Также…

Внимание!

Продолжаю. Только что произошло нечто такое, что может пролить свет на исчезновение Хэллоуэя.

– Молодой глупец, – процедил Этвелл, когда Линг и Тарней вернулись, доложив, что в исследованном ими квадрате никаких следов Хэллоуэя так и не обнаружено. – Неужели ему хватило глупости в одиночку отправиться на поиски пирамиды?

Карсен внезапно повернулась к капитану Этвеллу. Лицо её исказилось от волнения. До этого она умоляла разрешить ей помочь в поисках, но капитан ответил жестким отказом.

– Дело не в пирамиде, капитан, – тихо произнесла она. – Дело во мне. Я не хотела говорить раньше, но Хэллоуэй оказывал мне настойчивые знаки внимания всякий раз, когда мы оставались наедине. Это продолжалось много дней. Я пыталась объяснить ему, что я просто Карсен – член экспедиции, и ничего более. Но он не унимался. И… копил в себе обиду. Я думаю, капитан, он ушел из-за меня.

Мы все были ошарашены. Но в то же мгновение все кусочки мозаики сошлись. К слову, тем самым человеком, который в тот день выбежал с корабля, потирая щеку, оказался именно Хэллоуэй – это был след от жгучей пощечины Карсен. Да и его мрачность… что ж, кое-кто из нас и раньше подозревал, что дело тут далеко не в одной пирамиде. В каком-то смысле Хэллоуэя нельзя было винить. Его первый полет в космос, а тут весьма хорошенькая девушка…

Мы все сердито уставились на Карсен. Этвелл медленно перевел на нее суровый взгляд. Надо признать, Карсен потребовалось немало мужества, чтобы заговорить. Ведь если бы Хэллоуэй так и не вернулся, мы бы все решили, что он отправился на поиски пирамиды. Но это не уменьшало ее вины. Само ее присутствие в нашей экспедиции – присутствие женщины – изначально было опасной игрой с человеческими чувствами.

– Ты его прогнала, – резко бросил Этвелл. – Свела его с ума. Я знал, что ты принесёшь беду, так или иначе, Карсен. Я знал это! Ради безопасности моей экспедиции мне следовало в первый же день взять тебя и…

Привет, Земля!

Юпитерианская Экспедиция Номер Один возобновляет связь после двухмесячного перерыва. За ключом – Гиллуэй. Сто шестьдесят третий день с момента отлета с Земли.

Причина столь долгого двухмесячного молчания заключается в том, что у меня разрядились аккумуляторы. Мои селеновые элементы зависят от солнечного света, а на расстоянии пятисот миллионов миль от Солнца его лучи слишком слабы, чтобы поддерживать их заряд на подходящем уровне. Если вкратце, Тарней помог мне решить эту проблему, предложив использовать свет Юпитера. И это сработало. Пока Солнце заходило на время наших «ночей», длящихся по три с половиной дня, я оставлял элементы снаружи под юпитерианским светом. Юпитер настолько огромен, что отражает достаточно солнечного света, чтобы компенсировать нехватку. То есть свет Юпитера вкупе с солнечным светом позволяет поддерживать нужный уровень заряда.

Теперь о нас.

Прежде всего, Лонну Карсен нашли в четырех милях от лагеря – ослепшую, обессилевшую, блуждающую кругами. Парлетти выходил её. Снежная слепота прошла и у неё, и у Хэллоуэя. К счастью, этот недуг оказался временным, поскольку, к нашему счастью, здесь снег блестит под Солнцем не так сильно, как на Земле.

Мы были неописуемо рады благополучному возвращению Карсен. Теперь она полноправный член нашей команды. Ни один мужчина не справился бы со своей долей работы в этой экспедиции лучше неё. Думаем, Лону Карсену на Земле будет приятно узнать, что благодаря ей он всё еще с нами.

Таким образом, то, что едва не обернулось катастрофой, в итоге породило среди нас новый дух единства и укрепило стойкость. И стойкость нам сейчас очень пригодится. Кое-что произошло. Нам грозит опасность совершенно иного рода – всем десятерым. Чтобы объяснить, мне придется вернуться к событиям прошлого. Если я где-то ошибусь в кодировке слов, пожалуйста, извините. Мне тяжело нажимать на клавиши эфирного кодового передатчика. Мои пальцы…

Лучше начну с самого начала.

Жизнь на Ганимеде устроена очень странно. Суинертон, наш биолог, вскоре твердо в этом убедился. К примеру, он отправился на охоту в ближайший лес и добыл покрытое шерстью копытное существо с рогами размером примерно с собаку. Назовем его карликовым оленем. Дело было в ночной период, при свете Юпитера.

В следующий дневной период он подстрелил еще одного, судя по всему, другого вида. Этот был крупнее, с более густой шерстью и толстыми рогами. При этом в стадах, за которыми он следил, не осталось и следа от прежнего типа существ.

Спустя несколько дней он добыл еще одного такого же странного карликового оленя. Этот оказался почти вдвое меньше, с крошечными рожками и более жесткой шерстью. И вновь прежний «вид» таинственным образом испарился.

Что это могло значить?

Это, разумеется, был лишь один тип существ. За несколько недель Суинертон наблюдал – а иногда и отстреливал для изучения – животных самых разных видов. Для удобства можно назвать их лисами, кроликами, крысами, медведями и так далее. И все же он ни разу не находил двух совершенно одинаковых! Удивительно? Дальше будет еще удивительнее, но пока довольно об этом.

Между прочим, «Тайну пирамид» мы пока так и не раскрыли. Более того – мы не нашли ни единой пирамиды. Мы знаем, что это разочаровывает и вас, Земля, и нас самих. Но обстоятельства пока не дают нам такой возможности.

Вернемся к повседневным делам.

Сегодня температура резко подскочила до двадцати градусов ниже нуля. Нам это показалось почти теплом, ведь мы уже привыкли к средним сорока ниже нуля. Колебания здесь составляют от семидесяти до десяти градусов мороза – разница в целых шестьдесят градусов. В относительном выражении это сопоставимо с разницей между зимой и летом на Земле. Так что не воображайте Ганимед как сплошную, скованную неизменным лютым холодом Сибирь. По-своему климат Ганимеда столь же разнообразен, как и земной. Для человека всё, что ниже нуля – это просто собачий холод. Десять градусов мороза ощущаются так же, как и семьдесят, потому что наше восприятие нечувствительно к нюансам в этом конкретном температурном диапазоне. Но очевидно, что для обитателей Ганимеда десять ниже нуля – это «жара», а семьдесят ниже нуля – «лютая стужа». Где-то посередине, вероятно, при минус сорока, местный климат становится «умеренным».

Постарайтесь это понять, иначе вы просто не разберетесь в том, о чем я расскажу дальше.

Зима и лето на Ганимеде – это на самом деле день и ночь. Температура колеблется туда и обратно с каждым восходом и заходом солнца. Таким образом, его «год» со всеми «временами года» длится всего одну земную неделю!

Но оставим пока эту тему и поговорим о другом.

Юпитер и его система спутников – это настоящая небесная страна чудес. Взять хотя бы ежедневные затмения. Поскольку вокруг центральной планеты вращаются четырнадцать лун, они постоянно затмевают друг друга. Или затмевают Солнце. Или сам Юпитер затмевает их, когда они заходят в его исполинскую тень. Или же они проходят транзитом прямо по лику Юпитера.

Маркерс как-то чуть с ума не сошел, пытаясь зафиксировать каждую фазу этого хаотичного движения.

Сначала Каллисто, следующий по удаленности от Юпитера спутник, затмил Солнце на рассвете. Точнее, он напрочь заслонил его, потому что был намного больше.

Затем Юпитер затмил Солнце, как это происходит ежедневно. Крошечное Солнце, словно яркий бриллиант, скрылось за одним краем колоссального Юпитера и через несколько часов появилось с другой стороны. Юпитер настолько велик, что Солнце никогда не проходит мимо него, не оказавшись заслонённым им.

Пока это происходило, Европа прошла между нами и Юпитером, пересекая его сияющий диск в виде маленького чёрного кружка. Или, как шутливо заметил фон Целл:

– Глядите, Европа затмевает Юпитер! Это всё равно что муха, пытающаяся заслонить собой слона!

Вскоре после этого Ио, двигаясь по своей орбите, оказалась позади Юпитера, что правильнее называть не затмением, а покрытием. Это было особенно интересно, потому что огромная конусообразная тень Юпитера пролегала под углом к нам, ведь Солнце находилось сбоку. Поэтому Ио, хотя и была еще далеко от края диска Юпитера, попала в его полутень и стала тускло-медной.

Затем она погрузилась в настоящую тень и стала едва различимой. Наконец, словно смирившись, она заползла за диск Юпитера. Через несколько часов она выскочила с другой стороны во всем своем блеске, словно проворная мышка.

Ну как вам такое зрелище в нашем небе за один день? Но это еще не все!

Два маленьких внешних спутника перекрыли друг друга – нам показалось, будто они столкнулись или прошли один сквозь другой. Затем девятый внешний спутник, обладающий ретроградной орбитой, пронесся в обратном направлении по небу и мимоходом затмил Солнце.

Восьмой спутник, тоже ретроградный, имел две фазы. Одну – полуфазу от бокового света Юпитера, другую – в виде серпа от солнечного света с противоположной стороны. Обе фазы были отчетливо различимы в наш телескоп. У земной Луны, конечно, тоже бывают «земные фазы», но они слишком слабы, чтобы соперничать с мощными фазами солнечного света. Здесь же сияние Юпитера достаточно сильно, чтобы соперничать с более слабым, удаленным Солнцем.

Сто шестьдесят пятый день.

Периодический приливный муссон, вызванный страшным гравитационным притяжением Юпитера, сегодня утром проломил часть восточной стены нашего ледяного дома. Никто не пострадал, хотя зазубренная ледяная глыба с грохотом рухнула буквально в дюйме от Линга. Как только шторм утих, Этвелл тут же отправил нас на ремонт. При местной слабой гравитации мы можем работать весь день напролет и совсем не уставать. Завтра мы закончим починку.

Расскажу, чем занимались члены команды за последние два месяца. Хэллоуэй уже все ногти изгрыз в досаде из-за того, что никак не может найти в окрестностях нашей базы пирамиду. Он уходил в разведывательные вылазки на триста миль в четырех разных направлениях – безрезультатно. Он утверждает, что если найдет хотя бы одну, то непременно разгадает тайну марсианских пирамид. Время от времени он изучает фотографии Каллисто, сделанные Парлетти, – на них пирамида видна лишь как крошечное пятнышко, но это мало помогает.

Тарней и Линг, действуя сообща, взяли немного местного «термоса» – растения, что растёт здесь повсеместно, – и получили с его помощью пар. Они спрессовали «термос» в цилиндр с водяным клапаном, и тепло, выделяемое этими удивительными растениями, создало необходимое давление. Что еще более практично, они направили этот пар в небольшой электрогенератор и провели в ледяной дом электричество. Теперь у нас здесь все удобства, как дома!

Фон Целл, как в свое время на Меркурии, составляет карту всех местных металлических руд. Он обнаружил богатое месторождение бериллиевой руды в виде сульфида; если начать его разработку, любой земной концерн сказочно разбогатеет. Мы иногда задаемся вопросом, как Земля будет решать проблему рудных концессий на других планетах, когда исследовательская фаза перейдет в коммерческую.

Парлетти и Маркерс могут много чего рассказать о Юпитере. Скоро я доберусь и до этого.

И самое главное – Суинертон и его теория сверхэволюции. Именно этот термин он применил к жизни здесь, на Ганимеде. Его теория заключается в том, что в этой суровой, безжалостной среде Природе пришлось невероятно ускорить эволюцию, чтобы вообще дать жизни шанс на выживание.

Карсен, между прочим, оказалась не только превосходным поваром и хозяйкой, но и умелым оператором репортажной съёмки. Она привезла с собой одну из тех новых объемно-цветных камер и теперь тщательно документирует нашу деятельность. Она сама проявляет пленку и уже продемонстрировала нам множество первоклассных снимков. На одном из них мы все стоим с разинутыми ртами, уставившись в небо, где происходят сразу два затмения. Этот кадр лучше чего бы то ни было доказывает, насколько потрясающе выглядят подобные зрелища в системе с множеством лун.

Кроме того, ей случайно удалось снять уморительный кадр: фон Целл скользит на льду на собственном седалище, полностью утратив всякое достоинство. Фон Целл требует уничтожить негатив, но Карсен его спрятала. Чтобы завладеть им, фон Целл даже предложил мыть посуду целую неделю подряд!

Однако трудно оставаться беззаботными, зная, что над нами нависло. Сверхэволюция Суинертона может принести нам гибель…

Спасибо за ваши музыкальные трансляции, Земля, благодаря которым наш дом кажется ближе, чем на самом деле, – в 500 миллионах миль от нас.

Но вернемся к сути дела.

Суинертон в последние два месяца тщательно изучал свою загадку. После длительных наблюдений за животным миром он пришел к ошеломляющему выводу: здесь ни один вид не существует дольше одного поколения. Он мутирует в другую форму или сразу в несколько форм, большинство из которых мгновенно вымирает. Немногие выжившие, балансируя на волосок от гибели, мутируют снова.

Сто шестьдесят девятый день.

Мы ищем противоядие уже три недели. Суинертон вместе с несколькими помощниками расставляет ловушки и ловит живьем мелких животных самых разных видов. Теперь Суинертон изучает под микроскопом их кровь, пытаясь найти ключ к ферменту и возможному противоядию.

Одно из существ, как ни парадоксально, помогло поднять нам настроение. Это что-то вроде обезьянки, но с рожками и копытцами на задних конечностях, хотя передние лапы у нее совершенно обезьяньи. Шумное, ловкое, сообразительное создание, что беспрестанно прыгает вокруг и забавляет нас. Мы взяли ее к себе в качестве домашнего питомца. Карсен назвала его Чертёнком из-за рожек.

Результатов пока нет, хотя Суинертон, фон Целл и Парлетти часами просиживают над своими культурами и растворами. Остальные из нас, далекие от всех этих лабораторных пробирок, ничем не могут помочь – нам остается лишь беспомощно топтаться рядом и ждать.

И все же, несмотря на наше отчаянное положение, нас воодушевляет понимание того, каким священным местом – или областью пространства – является система Юпитера. Это заставляет забыть о собственных бедах.

Во-первых, Галилей. В 1610 году, впервые направив телескоп на Юпитер и увидев четыре его крупнейших спутника, Галилей неопровержимо доказал справедливость коперниковской теории орбит и тем самым положил начало современной астрономии.

Во-вторых, в 1675 году Рёмер впервые измерил скорость света, на что его натолкнуло наблюдение за затмениями спутников Юпитера: они запаздывали на целую тысячу секунд, если смотреть на них с противоположных сторон земной орбиты. Иными словами, он проводил наблюдения с интервалом в шесть месяцев.

Следовательно, поскольку диаметр земной орбиты составляет приблизительно 186 миллионов миль, свет проходил это расстояние за тысячу секунд. Простым делением была вычислена скорость света – она составила 186 тысяч миль в секунду.

В-третьих, Юпитер – самая большая планета, он крупнее всех остальных планет, вместе взятых.

В-четвертых, у Юпитера больше всего спутников, на несколько больше, чем у его ближайшего конкурента – Сатурна.

В-пятых, Юпитер обладает крупнейшим спутником Солнечной системы. Он по размерам превосходит планету Меркурий. Это Ганимед.

В-шестых, самый близкий к Юпитеру спутник – быстрейший из всех известных: он совершает оборот за двенадцать часов, а его орбитальная скорость составляет тысячу миль в минуту.

В-седьмых, Юпитер вращается быстрее любой другой планеты, а потому имеет самый короткий день – десять часов – и самую высокую скорость на экваторе, 28 000 миль в час. (Для сравнения, у Земли – всего тысяча миль в час).

В-восьмых, Юпитер владеет целым семейством комет – числом около пятидесяти, – которые достигают Юпитера, не могут пройти дальше и потому снова отклоняются к Солнцу, курсируя между этими двумя телами. У Сатурна и всех внешних планет, вместе взятых, под контролем находится меньше половины этого числа комет. Кроме того, многочисленные метеорные потоки испытывают на себе влияние Юпитера.

В-девятых, Юпитер уникален тем, что в его орбите находятся троянские астероиды, вырванные им из общего пояса астероидов. Они находятся достаточно далеко от Юпитера, чтобы не стать его спутниками, но все равно вынуждены из века в век следовать за Юпитером.

В-десятых, наша экспедиция обнаружила у Юпитера «внука» – спутник, вращающийся вокруг Ганимеда.

Таким образом, по этим десяти параметрам Юпитер, безусловно, является самой выдающейся планетой Солнечной системы.

Сто семьдесят пятый день.

Суинертон, Парлетти и фон Целл стремительно сокращают список реагентов. По иронии судьбы, нужное вещество, похоже, окажется в числе самых последних образцов. Тарней говорит, что если оно окажется самым последним, он больше никогда в жизни не поверит в закон вероятностей.

Чертёнок окончательно перестал мутировать. Сегодня отпали зачатки раздвоенных рожек, и он вернулся к тому виду, в котором мы его нашли. Каким бы ни был этот реагент, он определенно уложил фермент мутации на обе лопатки.

Хэллоуэй, уже строя планы на будущее, пытается уговорить капитана Этвелла разрешить ему отправиться на Каллисто на спасательной шлюпке.

– Дайте мне провести один день у той пирамиды на Каллисто, – заявляет Хэллоуэй, – и я дам вам ответ на марсианскую загадку!

Как же мы будем горды, когда этот день настанет. Поиски, начавшиеся на Марсе и продолжившиеся на Венере и Меркурии, увенчаются успехом на Юпитере.

Время неумолимо движется вперед.

К сегодняшнему дню список реагентов сократился до десяти. Их добавили в ферментную культуру. Завтра мы узнаем, какой из них станет нашим спасением.

Сегодня Чертёнок снова набедокурил. Совсем как земная обезьянка, он сует свои лапы решительно во всё. Он нашел тлеющую трубку Маркерса, затянулся ею, а затем рассыпал горящие угли в платяном шкафу, где прятался. Мы вовремя почувствовали запах дыма и, к счастью, потушили пламя прежде, чем оно успело причинить серьезный ущерб.

– Ничего страшного, Чертёнок, – сказал Тарней, обнаружив, что одна из его рубашек безнадежно испорчена. – Ты дал нам зацепку для поиска реагента. Так что от тебя всё же больше пользы, чем вреда.

Все мы были настроены благодушно и лишь посмеялись над случившимся. Завтра нашим мучениям придет конец – ну или сразу после того, как антидот выведет ядовитый фермент из нашей крови.

Мои отчёты становятся короче, поскольку мне всё труднее работать с клавишами.

Сто семьдесят седьмой день.

Плохие новости, Земля! Точнее, сразу две ужасные новости.

Итак, сегодня утром Чертёнок устроил более серьёзную проделку. Он забрался в аппаратуру в рубке управления и каким-то образом закоротил электрическую систему. Тарней считает, что он, должно быть, быстро переключил несколько тумблеров подряд.

Мы услышали шипение раскалившихся проводов, за которым последовала серия взрывов. Чертёнок в испуге выскочил оттуда и прижался к ногам Карсен. Мы ворвались внутрь и обнаружили, что помещение заполнено дымом и запахом озона.

Тарней быстро вырвал главный силовой кабель, чтобы предотвратить новые короткие замыкания. Когда воздух очистился, он открутил панели и заглянул за них, чтобы осмотреть проводку. Все превратилось в сплошной оплавленный ком! Хуже того, треснула основная батарея аккумуляторов, и весь электролит вытек. Сила взрыва расколола напольную плиту, и драгоценные соли свинца ушли через трещину в вакуумное пространство у самой обшивки корабля.

Когда капитану Этвеллу доложили об ущербе, он развернулся и решительно зашагал к Чертёнку.

– Нет, капитан! – с жалостью воскликнула Карсен. – Чертёнок не понимал, что делает. И вообще, помните, он ведь спас нас от фермента…

– Спас ли? – Из лаборатории как раз медленно вышел Суинертон, а за ним Парлетти и фон Целл. Их лица были бледными и растерянными. – Мы проверили последний реагент, – прохрипел Суинертон. – Ни один не сработал.

Привет тебе, Земля!

После трёхмесячного перерыва Юпитерианская Экспедиция Номер Один выходит на связь по эфирному радио. У аппарата Гиллуэй. Двести семидесятый день с момента отлёта с Земли.

Сегодня исполнилось ровно шесть месяцев с тех пор, как мы находимся на Ганимеде, – предельный срок, установленный для нашего отбытия. Нам необходимо улететь как можно скорее, иначе нас не спасёт даже строжайшее нормирование продовольствия.

Юпитер смещается по своей орбите в сторону афелия. Из-за ее колоссальных размеров расстояние от планеты до Солнца варьируется в пределах сорока двух миллионов миль. Если мы упустим нынешнюю возможность отправиться обратно к Земле – которая сейчас как раз обходит Солнце и вновь выходит на сторону Юпитера, – то к нашему пути прибавится ещё двести миллионов миль, если учитывать и движение Земли по орбите. А это означает лишние два месяца полёта. Запасов пищи на два дополнительных месяца у нас нет.

Экспедицию к Юпитеру пришлось планировать тщательнее всех предыдущих. Из-за огромного количества топлива, необходимого для дальнего перелёта, пришлось сократить запасы провизии. Мы стартовали с Земли через четверть года после противостояния, чтобы Земля успела раньше обогнуть Солнце и снова оказаться по одну сторону с Юпитером. Весь график был рассчитан на двенадцать земных месяцев – шесть в пути и шесть у Юпитера.

Теперь наши шесть месяцев здесь завершились – но мы не можем вернуться. Наш двигатель вышел из строя. Три месяца назад я сообщал о серьёзной аварии. Ганимедская обезьянка, Чертёнок, замкнула накоротко электрическую систему. Не нужно объяснять, насколько сложной и жизненно важной является система зажигания ракетного двигателя. По сорок пять свечей для воспламенения в каждой ракетной дюзе, а дюз здесь семьдесят две. Всё это обслуживает сложнейшая сеть проводов. Большая их часть оплавилась. Хуже того – треснули питающие аккумуляторы, и электролит вытек. Свинцовые пластины раскрошились и вытекли вместе с жидкостью.

Ремонт предстоял непростой. Но дело было не только в ремонте. Металлы были потеряны безвозвратно. Медные провода оплавились, а свинцовый электролит утек в вакуумный зазор между обшивками корпуса, откуда мы не можем его собрать, не разобрав корабль буквально по винтику, балка за балкой.

В пересчёте на металл мы потеряли пятьдесят фунтов меди и двести фунтов свинца.

Что касается нас самих – коротко говоря, физически мы все здоровы. Линг слег с тяжелым бронхитом, поскольку его организм, из-за расовых особенностей, хуже остальных приспособлен к арктическому климату. Но Парлетти поставил его на ноги. Наш моральный дух… что ж, поломку двигателя мы перенесли стойко. Но нас огорчает то, что мы не можем разгадать «Тайну пирамид».

Мы надеемся, что скоро починим двигатель. Но капитан Этвелл непреклонен: он заявляет, что после этого мы обязаны будем немедленно улететь. Никаких дальнейших поисков пирамид здесь не будет.

Тарней, главный инженер, предоставил свой отчет после тщательного осмотра повреждений. У него оказалось достаточно запасных соединительных шин для половины электромонтажных работ, и ему требовалось еще 25 фунтов меди – или ее заменитель.

Двести семьдесят четвертый день.

Я упоминал, что в настоящее время у нас снова появилась надежда добыть свинцовую руду. Вот почему. Неделю назад Парлетти буквально потряс нас. Капитан Этвелл только что собрал всех на совещание.

– Друзья, положение критическое. Наши запасы продовольствия на исходе. Спасательный катер сможет вместить нас всех, но из-за малой мощности его двигателя путь до Земли займет шесть месяцев. Остаток провизии не рассчитан на такой срок. По крайней мере, на десятерых. А питаться ганимедской пищей мы не можем.

Мы содрогнулись при мысли о том, чтобы есть эту еду, пропитанную странным ферментом сверхэволюции, и опять начать мутировать. Чтобы в итоге прилететь на Землю какими-нибудь жуткими чудовищами.

– На урезанных рационах до Земли на шлюпке смогут добраться лишь трое. Семерым придется остаться здесь. Кто именно полетит?

Троим – жизнь, семерым – смерть!

Первой, что вполне естественно, выбрали Карсен, поскольку она женщина. Капитану Этвеллу, как бы он ни бушевал и ни протестовал, пришлось смириться с тем, что его кандидатура стала второй. Третьим выбрали Хэллоуэя как самого молодого из нас. В любом случае никто не хотел, чтобы Карсен возвращалась на Землю с разбитым сердцем.

– Вернуться, так и не раскрыв «Тайну пирамид»? – попытался возразить Холлоуэй. – Нет уж! Говорю вам – не полечу.

Мы понимали, что за этой отговоркой скрывается другое: он просто считал, что кто-то из нас больше достоин жизни.

Но выбор остался прежним – эти трое. Что ж, Земля, мы окончательно поняли, кем были друг для друга в то мгновение. В рубке воцарилось молчание: трое смотрели на семерых обреченных с выражением щемящей тоски прощания. Из нас семерых трое побывали на Марсе, Венере и Меркурии: Парлетти, Маркерс и я. Странно думать о том, что наши кости в конце концов упокоятся на Ганимеде.

За окном, словно издеваясь над нами, сиял Юпитер. Парлетти на протяжении всего обсуждения не отрывал от него пристального взгляда.

– Подождите, – внезапно сказал он. – А вдруг свинцовая руда есть на самом Юпитере!

– Ты сошёл с ума? – резко бросил Этвелл.

Парлетти выбежал из помещения и вернулся с фотоотпечатками поверхности Юпитера.

– Смотрите! Эта гигантская дыра, из которой вырвалось Большое Красное Пятно, исторгла триллионы тонн тяжелых газов. Провал, скорее всего, уходит к самому центру Юпитера. Он похож на действующий кратер. Из кратеров вырываются газы, а вместе с ними – расплавленное вещество из глубин. И это расплавленное вещество должно состоять из тяжелых металлов из самого ядра Юпитера!

Потрясённое молчание. Лицо Этвелла на мгновение озарилось надеждой – и тут же помрачнело.

– Ты с ума сошел? – повторил он. – Сила тяжести на поверхности Юпитера в две целых шесть десятых раза выше земной. Шлюпка рухнет туда камнем. И какой человек сможет продержаться там хотя бы час, если его собственный вес составит почти до пятисот фунтов? Это невозможно!

После этой короткой вспышки надежды наши плечи снова печально опустились.

– Это невозможно, – повторил капитан Этвелл. – Но… мы попробуем!

Двести семьдесят восьмой день.

Пока никаких вестей, Земля. Мы почти утратили надежду. Спасательную шлюпку затянуло вниз сокрушительной гравитацией, её мотало, как пробку, в бурях Юпитера, и она разбилась где-то, найдя себе безымянную могилу. Должно быть, именно это и произошло.

Капитан Этвелл не теряет надежды. Этим утром он чуть ли не под дулом пистолета заставил нас играть в карты. Прикрикнул, чтобы мы перестали ныть как дети и отвлеклись от дурных мыслей. На какое-то время мы заразились его азартом и переключились на покер. В качестве ставок разделили спутники – по два каждому.

Одна партия вышла особенно любопытной. Линг и фон Целл в два счета обчистили остальных. Затем фон Целл, собрав фулл-хаус, поставил четыре спутника. Линг поднял ставку на один. Фон Целл выставил оставшиеся четыре. Линг ответил двумя. Когда фон Целл начал возражать, Линг улыбнулся и сказал:

– Но ведь я ставлю Каллисто. А Каллисто стоит двух других лун, верно?

Фон Целл согласился, и Линг забрал весь банк с четырьмя валетами.

Игра на спутники может показаться безумием или нелепостью. Но находиться здесь, зная, что до нас тут не ступала нога человека – это потрясающее чувство. Иногда нам действительно казалось, что мы владеем этими лунами по праву первооткрывателей.

Как только игра закончилась, мы мгновенно погрузились в прежнее уныние. Даже во взгляде капитана Этвелла теперь сквозила безысходность. Он храбр, как лев. Ужасно видеть, как надежда угасает в его суровом взгляде.

Да и откуда взяться надежде? Трое отсутствуют уже тридцать шесть часов. Где-то там, на Юпитере, лежат их раздавленные, искалеченные тела…

Внимание! Поступает сигнал!

Продолжаем.

Они благополучно сели, Земля! Хвала всем звёздам! Вот сообщение Парлетти:

– Привет, Ганимед! Посадка прошла успешно, если не считать удара, от которого радио вышло из строя. Спуск занял восемнадцать часов. Хэллоуэй, сидевший за управлением, какое-то время позволил шлюпке просто падать. Нас до смерти напугало то, как скорость падения подскочила до тысячи миль в час исключительно под действием силы тяжести. Тогда Хэллоуэй запустил нижние дюзы, и после этого мы уже не выключали их ни на секунду.

– Весь спуск был борьбой. На высоте пяти тысяч миль, уже окружённые атмосферой Юпитера, мы ослепли. Суинертон каждые пять минут считывал показания высотомера. На трёх тысячах миль Хэллоуэю пришлось резко увеличить тягу двигателей, чтобы нас не сорвало в падение и штопор.

– Последние несколько часов выдались совсем скверными. На высоте в тысячу миль по нам ударили штормы. Не знаю, можно ли назвать это стратосферой или как-то иначе, но плотные газы начали со свистом проноситься за бортом. Затем они заревели. И наконец нас принялось швырять из стороны в сторону яростными, свирепыми порывами ветра.

– Что ж, нас изрядно потрепало. Пристежной ремень на кресле Хэллоуэя лопнул, и нам с Суинертоном потребовался целый час, чтобы привязать его обратно. Хэллоуэй всё это время держал одну руку на штурвале, а другой изо всех сил, мёртвой хваткой цеплялся за подлокотник сиденья. Хорошо, что Хэллоуэй силен как бык.

Меня самого берёт зависть, когда приходится пересказывать такие приключения! Земля, говорит Гиллуэй. Продолжаю передачу отчёта Парлетти.

– Когда мы опустились ниже ста миль, начался настоящий ад. Нас так крутило, швыряло и колотило, что мы думали, будто сейчас повырывает все заклепки. На высоте пятидесяти миль Суинертон закричал, что мы падаем камнем вниз. Хэллоуэй выжал из двигателя все, что мог. Теперь мы ощутили на себе всю мощь гравитации Юпитера.

– Шлюпка замедлилась, но на высоте десяти миль мы все еще снижались слишком быстро. На высоте пяти миль Хэллоуэй крикнул, что включил нижние двигатели на полную мощность. Суинертон крикнул в ответ, что мы все еще падаем со скоростью сто миль в час. Посадка на такой скорости раздавила бы нас в лепёшку.

– Мы думали, что нам конец. Но Хэллоуэй нас спас. Он врубил на полную кормовые ракетные двигатели! Как он и предполагал, плотная атмосфера оказала достаточное сопротивление, чтобы заставить нос корабля задраться. Всё бы ничего, но от этого резкого виража у нас кишки завязались узлом. Мы с Суинертоном мгновенно отрубились. Хэллоуэй, бог знает как, сохранил самообладание и направил корабль к поверхности, по-прежнему на ровном киле и на бешеной скорости, как экспресс.

– Как совершить посадку? Хэллоуэю пришлось решать всё самому. Едва различая поверхность сквозь мутный, непроглядный воздух, он заметил озеро сжиженных газов. Он посадил катер прямо туда, подняв тучи брызг на сотню футов вверх. Внезапное охлаждение корпуса передало холод внутрь кабины, и мы с Суинертоном пришли в себя как раз вовремя, чтобы почувствовать, как корабль замедляет ход, а затем мягко покачивается на волнах жидкого аммиака и метана.

– Я сказал «Мягко»? Это было так же «мягко», как если бы пятидесятифутовый великан качал колыбель. Нас буквально швыряло от стенки к стенке, пока валы этого юпитерианского озера катились под напором яростного ветра и сверхгравитации.

– Но мы спаслись – и были благодарны за это до глубины души. С помощью малых импульсов ракетных двигателей Хэллоуэй направил нас к берегу, и мы причалили к тому, что, по всей видимости, является замерзшим диоксидом серы. После этого мы просто обмякли в креслах, дремали и восстанавливались после событий последних восемнадцати часов. В конце концов мы кое-как доползли до еды, а я занялся починкой радио – несколько проводов оборвались.

– Ну вот мы и здесь. Наружу мы еще не выходили, но это потрясающее чувство – знать, что мы первые люди, оказавшиеся на поверхность Юпитера. Сомневаемся, что даже древние марсиане пытались сделать это, ведь здешняя гравитация в шесть раз превышает ту, к которой они привыкли у себя на Марсе!

– Морально мы рады этому достижению. Но физически… Каждый из нас чувствует себя так, будто тащит на спине гору. Мы весим примерно по пятьсот фунтов каждый. Мышцы ломит от этой нагрузки. Следующие двенадцать часов мы собираемся просто лежать пластом на полу и отдыхать, а потом уже решать, что делать дальше.

– До связи.

Снова Гиллуэй, с Ганимеда.

Это сообщение привело нас в неистовый восторг. Мы всё еще ликуем, ведь напряжение последних тридцати шести часов наконец спало. Но эйфория уже проходит. Это была всего лишь посадка. Теперь ребятам предстоит искать свинцовую руду. Сколько времени это займет? И как долго они смогут выдерживать эту сокрушительную гравитацию?

Мы позволяем себе надеяться. Но, если быть откровенным, шансы по-прежнему не в нашу пользу.

Продолжу завтра, когда придёт следующий отчёт Парлетти.

Отныне я буду передавать сообщения ежедневно, чтобы держать вас в курсе событий. Экономия энергии теперь не имеет значения.

Двести восьмидесятый день.

(Отчёт Парлетти передает Гиллуэй.)

Вчера я слишком устал, чтобы описать вид провала, открывшийся нам перед посадкой. Нам удалось мельком заглянуть за гребень этого вала. Взгляд уходил вниз, вниз, вниз… От этого зрелища захватывало дух. Казалось, дна нет – словно он уходит прямо до основания Вселенной.

Поскольку противоположного края видно не было, создавалось впечатление, будто это край самого мира, отвесно обрывающийся в пустоту. Как я уже сообщал Гиллуэю, по измерениям на фотоснимках диаметр кратера составляет десять тысяч миль. Представьте себе Землю, падающую в него и даже не задевающую стенок!

Я геолог и видел немало чудес Марса, Венеры и Меркурия, не говоря уже о Земле. Но ничто не сравнится с этим. Древние каналы Марса. Океан, охватывающий всю Венеру. Моря расплавленных металлов на Меркурии. Гранд-Каньон на Земле. Всё это – лишь мелкие царапины или лужицы рядом с этой исполинской пропастью могучего Юпитера.

По сути, в неё можно поместить четыре внутренние планеты, их луны, все кометы, астероиды и прочие спутники – и ещё осталось бы место, чтобы Плутон провалился туда на несколько сотен миль!

И моя теория такова: этот провал ведет прямо к ядру Юпитера – где-то на сорок тысяч миль вглубь! Надеюсь, я прав, ведь тогда это значит, что когда-то оттуда извергались руды тяжелых металлов. И где-то на этих валах могут лежать залежи нужного нам свинца.

Сегодня мы предприняли первую попытку выйти наружу. Со стоном облачились в герметичные костюмы, ведь нам придётся нести ещё и их дополнительный вес. Но без них нельзя. Первый же вдох юпитерианского воздуха стал бы для нас последним. Выйдя из шлюза, мы двинулись прочь от корабля. Точнее, заковыляли – это слово подходит лучше. Каждый шаг был пыткой. Мы не поднимали ног. Мы волочили их, передвигаясь сгорбившись, шаркающей походкой.

– Помнишь гусиный шаг военных дней прошлого века? – ухмыльнулся Суинертон. – Хотел бы я посмотреть, как они попробовали бы изобразить здесь что-то подобное!

Вооружившись лупой и переносным анализатором, я начал исследовать наиболее перспективные камни. Мы находились достаточно близко к валу кратера и потому могли изучать выплеснувшиеся наружу потоки древней лавы. Рыхлая порода под ними состояла из легких элементов, как и на Ганимеде. Но эти камни, выброшенные из плотных недр Юпитера, сразу же показали наличие тяжелых металлов. Я был прав!

– Уже нашёл? – спросил Хэллоуэй.

– Нет, – ответил я. – Это смешанная руда: железо, медь, цинк, олово, ртуть и еще десяток элементов, и всё это перемешано со свинцом. На Земле понадобился бы целый химический завод, чтобы отделить его. Нам же нужно найти чистые, богатые месторождения.

Мы взяли пробы со всех камней в радиусе мили от корабля, но безуспешно. Затем, вернувшись на шлюпку, Хэллоуэй повел её вдоль берега озера, ближе к краю кратера. Сейчас снова наступила ночь. Поиски продолжим завтра. Пять часов работы выжали из нас все силы. Нам придется снова спать пятнадцать часов, так что проснемся мы уже на следующие юпитерианские сутки.

Сегодня мы снова видели этих птице-рыб. Некоторые из тех, что летали вдали, имели размах крыльев, должно быть, под сотню футов. Настоящие исполины – под стать миру, в котором они обитают. Суинертон в полном восторге. Но, разумеется, тратить на них время он не собирается. Все наши мысли заняты только поисками свинцовой руды.

Конец связи. Я буквально валюсь с ног от усталости.