АННОТАЦИЯ

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно.

Перевод выполнен каналом Elaine Books.

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его на просторах интернета. Просьба, после ознакомительного чтения удалить его с вашего устройства.

Посвящение

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ДВАДЦАТЬ ДВА

ДВАДЦАТЬ ТРИ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

БЛАГОДАРНОСТЬ

Для Джея, потому что ты никогда не забываешь опускать крышку унитаза.

Китайский философ Лао-цзы однажды сказал, что быть глубоко любимым кем-то придает вам сил, тогда как глубоко любить кого-то самому дает вам мужество. Но сейчас, ступая на борт парусного судна «Серебряная тень» в прохладной, туманной предрассветной мгле, я задаюсь вопросом, не упустил ли он самое главное.

Истинная сила любви не в мужестве и не в отваге, которые она способна подарить, а в том эгоизме, от которого она нас избавляет.

Я почти наверняка иду навстречу своей смерти, и единственная печаль, которую я испытываю, – из-за Наза. Когда он узнает, что я сделала, это разобьет ему сердце.

Но лучше разбитое сердце и жизнь, чем смерть.

Лучше я, чем он.

— Мисс Эвелина, я полагаю?

Мужчина, появившийся из густой тени, отбрасываемой высокими черными парусами, мне незнаком. Он худощав, одет в сшитый на заказ темный костюм, у него серебристые волосы и улыбающиеся голубые глаза. Он выглядит как профессиональный консьерж, хотя я сомневаюсь, что он специализируется на бронировании столиков.

— Да, я Эва. А вы кто?

— Меня зовут Рафаэль.

— Как художника эпохи Возрождения.

Он приветливо улыбается.

— Именно так. Он был любимым художником моей матери, отсюда и имя. А еще, представьте себе, он умер от лихорадки после бурной ночи, если вы понимаете, о чем я. Остается только удивляться, какой выносливости требует смерть от совокупления.

У него четкая, почти педантичная манера речи, которая намекает на избыток классического образование и любовь к маленьким породистым собачкам. В сочетании с французским акцентом это придает ему утонченный вид. Он мне нравится, но я слишком хорошо знаю, насколько обманчива бывает внешность.

Я медленно выдыхаю.

— Вы собираетесь причинить мне вред, Рафаэль?

Если его и застала врасплох прямота моего вопроса, он этого не показывает. Просто сцепляет руки на уровне талии и мягко произносит: — О нет, моя дорогая. Не я.

Акцент на слове «я».

Смысл сказанного проясняется, когда из-за его спины появляется мужчина, бесшумно вынырнувший из той же густой тени. Но этот мужчина не утонченный ловелас с вежливыми манерами. Он полная противоположность. Высокий, татуированный, мускулистый, с растрепанными темными волосами, спадающими на широкие плечи, суровым взглядом и большими руками, словно созданными для того, чтобы крушить черепа.

Он смотрит на меня без улыбки, холодным взглядом, с безжалостной складкой у рта.

Паника грозит прорвать завесу моего напускного внешнего спокойствия. Я собираю волю в кулак, потому что сама на это согласилась. Мне нельзя сейчас срываться. Димитрий даст мне еще достаточно возможностей для этого, прежде чем окончательно сломит меня.

Или пока я не сломлю его.

Я снова перевожу взгляд на Рафаэля.

— Где Димитрий?

Рафаэль на мгновение задумывается.

— Этого я не могу вам сказать, но я вправе раскрыть, что мне поручено доставить вас к нему. И – прошу простить за досадное вторжение в ваше личное пространство, но, уверен, вы все понимаете – я буду информировать мистера Иванова о вашем поведении на протяжении всего нашего путешествия.

Перевод: Я могу казаться дружелюбным, но мы не друзья. Не забывай, кто здесь главный.

— Вам также следует знать, что Киллиан, – он жестом указывает на молчаливого громилу, – получил от мистера Иванова распоряжение жестко наказывать вас за любое… неприемлемое поведение.

Губы Киллиана растягиваются в едва заметной зловещей усмешке.

О боже. А вот это что-то новенькое. Димитрий, должно быть, в неописуемом бешенстве, раз дал на это добро.

Я делаю паузу, чтобы выровнять дыхание, прежде чем ответить.

— Я понимаю. Спасибо, Рафаэль.

Он лучезарно улыбается. Я знаю, что мне не кажется, будто Киллиан разочарован моей покладистостью, но у меня нет времени на размышления, потому что он уже подходит ко мне, протягивая свои большие мясистые руки.

Я вздрагиваю, когда он хватает меня за плечи, и ненавижу себя за это. Затем он отводит мои руки в стороны, чтобы обыскать на предмет оружия.

Киллиан настойчив и груб. Жесткие пальцы впиваются в самые чувствительные места – подмышки, живот, бедра, – заставляя меня морщиться от боли. Когда он запускает руку под подол моего платья и поднимает его выше, к промежности, я в панике вскрикиваю и вырываюсь.

— Этого достаточно, Киллиан, — произносит Рафаэль с легкой нервозностью в голосе.

Киллиан выпрямляется. Из-под нахмуренных бровей он пристально смотрит на меня взглядом хищника, выслеживающего добычу. Я отворачиваюсь, но краем глаза вижу, как на его лице снова появляется зловещая улыбка.

Рафаэль откашливается.

— Теперь, когда все формальности улажены, мы можем отчаливать. Добро пожаловать на борт, мисс Эвелина.

Он разворачивается и исчезает в главной каюте, оставляя меня наедине с Киллианом и его голодным взглядом.

Огни Адской кухни¹ сияют на фоне темного ночного неба. Мутные воды Гудзона мерцают в свете луны, освещающей город на три четверти. Хотя до Хэллоуина еще далеко, в вечернем воздухе чувствуется резкий, зловещий холод – предвестник наступающей зимы.

Это мои последние мгновения свободы. Как только я переступлю порог этой каюты, я откажусь от всего, чем была до этого. От любой власти. От любых прав.

От любой надежды.

Я прикусываю щеку изнутри и часто моргаю, прогоняя наворачивающиеся слезы.

Прощай, Наз. Может быть, в другой жизни мы встретимся снова.

Повернувшись к Киллиану, я вежливо бросаю: — После вас.

Не могу понять, забавляет его моя наигранная невозмутимость или злит. Его улыбка исчезла. Его лицо непроницаемо, как глыба льда. Видимо, это все, что я от него получу.

Я делаю шаг вперед, но Киллиан не двигается с места. Стоит мне шагнуть в сторону – он тут же смещается туда же, преграждая путь.

Он играет со мной, как кошка с мышкой.

Раздражение придает мне сил, необходимых для того, чтобы установить некоторые границы и, надеюсь, поставить его на место.

— Послушай. Я тебя раньше никогда не видела, значит, ты в организации Димитрия недавно. А это, в свою очередь, значит, что ты не более чем мальчик на побегушках. Роль, которую тебе доверили – это тест. Проверка твоей преданности и полезности, а заодно и твоего IQ.

Татуированный придурок медленно вскидывает бровь.

Я делаю глубокий вдох и иду ва-банк.

— Если ты думаешь, что он не убьет тебя за то, что ты ко мне прикоснулся, то ты сильно себя переоцениваешь.

— А ты недооцениваешь ситуацию. Я тебе не нянька, сука. Если не считать смерти и изнасилования, мне разрешено обращаться с тобой так, как мне вздумается.

У него низкий, грубый, как наждачная бумага, голос с ирландским акцентом.

Меня не удивляет, что Димитрий держит в силовиках не русского. В отличие от итальянской мафии, где «своими» могут стать только этнические итальянцы, русская братва гораздо более открыта. Однако меня удивляет уверенность в тоне Киллиана.

Возможно, я блефовала, а он – нет.

Это немыслимо, но Димитрий наделил своего цепного пса властью надо мной. Властью «обращаться» со мной так, как ему вздумается.

Липкий ужас расползается по моему нутру, словно змея, разворачивающая кольца.

Киллиан замечает перемену в моем лице, и его жуткая улыбка возвращается. Его глаза сверкают злобой.

— То, что нас не убивает, делает нас сильнее, верно?

Этот комментарий находит во мне отклик из-за всей той боли, которую мне пришлось вынести. И дело не только в годах, проведенных с Димитрием, но и в прежних годах обучения балету, когда пальцы ног часто кровоточили прямо сквозь пуанты.

Я вздергиваю подбородок.

— То, что меня не убивает, пусть лучше спасается бегством.

— Дерзкие слова для такой маленькой девочки.

Он не боится. И я его не виню. На мне белый хлопковый сарафан и эспадрильи. У меня нет оружия и навыков самообороны. Я дрожу от холода и все еще не пришла в себя после взрыва машины, стрельбы в упор и сделки со злобным ублюдком, который издевался надо мной семь лет: я должна была вернуться к нему в обмен на жизнь Наза.

Но это не значит, что я совершенно беззащитна.

Если вера смогла вывести Моисея из пустыни спустя сорок лет, она уж точно не оставит и меня.

— Пусть я маленькая, — ровным тоном произношу я, выдерживая взгляд Киллиана. — Но во мне больше силы, чем в тебе когда-либо будет. Ты не сможешь сделать со мной ничего такого, чего бы со мной уже не делали, а я все еще стою на ногах. Можешь переломать мне все кости, но меня тебе не сломить.

В повисшей тишине на его лице сменяется целый калейдоскоп эмоций. Сначала удивление. Затем восхищение. И, что самое странное, что-то похожее на сожаление.

Сожаление?

Это последняя связная мысль, которая приходит мне в голову, прежде чем Киллиан хватает меня за горло.

Я резко сажусь на больничной койке, сердце бешено колотится от внезапной, до глубины души пробирающей уверенности, что случилось что-то ужасное.

— Эва?

Мой голос эхом разносится по пустой палате. Дверь в ванную напротив кровати открыта. Ее там тоже нет.

Может, она в зале ожидания разговаривает с Табби и Коннором. Может, пошла перекусить. Может, ей захотелось размять ноги. Прогуляться. Да, вполне возможно.

Все мои теории летят к чертям, когда в палату врывается Коннор и заявляет: — Эва исчезла.

— В смысле, исчезла?

— В прямом. Табби видела на записях с камер видеонаблюдения, как Эва выходит через дверь комнаты отдыха для сотрудников.

Кардиомонитор, к которому я подключен, сходит с ума и пищит так, будто это у него сердечный приступ, а не у меня. Коннор протягивает руку и бьет по нему кулаком. В комнате воцаряется тишина.

Борясь с головокружением и приливом адреналина, я пытаюсь сосредоточиться.

— Я не понимаю. Зачем ей уходить? Как она прошла мимо наших парней? Куда, черт возьми, она направилась?

— Отличные вопросы, брат, — мрачно произносит Коннор. — Но боюсь, ни на один из них у нас нет ответа.

Исчезла? Эва ушла? Этого не может быть. Я должен ее найти. Должен ее защитить…

— Ого!

Коннор хватает меня за руки, когда я, пошатываясь, встаю с кровати и едва не падаю на колени. Я слаб. Слишком слаб. Чертова анестезия. Чертова бомба в машине.

Чертов Димитрий Иванов.

От одной мысли о нем по моим венам снова разливается адреналин. Это придает мне сил, чтобы взять себя в руки. Я трясу головой, как собака, пытаясь прийти в себя.

— Начни с начала, — говорю я.

Коннору не нужно повторять дважды. Он знает, что мне нужны все факты, и как можно скорее.

— Сегодня в два часа ночи я отвез Табби в «Метрикс», чтобы она поспала несколько часов. Я связался с ребятами из штаба, сообщил всем своим знакомым в правоохранительных органах и армии, что на нас напали, и позвонил старому приятелю в Лэнгли, чтобы узнать, что он может сделать. Федеральные власти возьмут расследование на себя, а я хочу быть в курсе. Он будет сообщать мне все, что удастся выяснить в ходе расследования.

Я нетерпеливо взмахиваю рукой, желая, чтобы он поскорее перешел к главному.

— Потом я позвонил Смиту, одному из наших парней, который дежурил у твоей палаты. Он доложил, что все в порядке. Никто не заходил в палату и не выходил из нее. Периметр здания по-прежнему под охраной. Никаких проблем. Я вернулся в больницу, устроился в зале ожидания, закрыл глаза и немного вздремнул, потому что чертовски устал, а от меня никому не будет толку, если я буду не в состоянии думать. Проснувшись, я снова связался со Смитом. Он сказал, что ничего не изменилось, но я поднялся наверх, чтобы своими глазами убедиться, что все в порядке.

Коннор все это время смотрит на меня.

— И тогда я обнаружил, что Эвы нет в палате с тобой. Смит говорит, что она никуда не уходила. Только тогда я понял, что он заступил на смену после моего ухода.

— Значит, к тому времени она уже ушла, — произношу я, чувствуя, как сжимается сердце.

Коннор мрачно кивает.

— Мы обыскали кафетерий, уборные, местную часовню – все. Потом я позвонил Табби, чтобы она провернула свои фокусы.

Я щурюсь от яркого солнечного света, проникающего сквозь жалюзи.

— Который час?

— Семь пятнадцать.

— Твою мать. Если ты уехал в два, значит, ее нет уже больше пяти часов!

Коннор молча наблюдает, как я, пошатываясь, бреду к маленькому шкафчику в другом конце комнаты. Позади меня с грохотом катится штатив с капельницей. Я срываю повязку с тыльной стороны ладони, выдергиваю иглу из вены и отбрасываю их в сторону. В шкафчике в прозрачном пластиковом пакете лежит то, что осталось от моей одежды. Порванные тактические штаны. Армейские ботинки. Грязная футболка в пятнах крови.

— Наз.

Я оглядываюсь на Коннора. Он указывает на черную спортивную сумку, лежащую на стуле возле кровати.

— Чистые вещи и сотовый.

Я даже не утруждаю себя тем, чтобы поблагодарить или спросить, кто их принес. Меня накрывает ощущение обреченности, тяжелое и мрачное, как грозовая туча. Я расстегиваю молнию на спортивной сумке, достаю брюки, футболку и пару ботинок и быстро начинаю одеваться. Зашитая рана на бедре, оставшаяся после осколка от взрыва автомобиля, протестует, когда я засовываю ногу в джинсы. Я стискиваю зубы от боли и продолжаю толкать.

— Что еще нашла Табби? Хоть что-нибудь?

— Сразу после того, как тебя увезли в операционную, Эва позвонила с таксофона в коридоре.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на него. Грозовая туча сгущается и накрывает всю палату.

— Кому она звонила?

— Сначала – международному оператору. А оттуда… мы не знаем. Номер был подменен. Звонок прошел через анонимный веб-сервер на одноразовый номер, бла-бла-бла. Ты знаешь, как это происходит. — Он делает паузу. — Через шестьдесят секунд после этого ей перезвонили.

Мы смотрим друг на друга, в висках пульсирует кровь.

— Дай угадаю. Номер тоже не определить.

— В точку.

По тому, как Коннор на меня смотрит, я понимаю, о чем он думает. Я на мгновение закрываю глаза, заставляя себя подавить нарастающее в груди разочарование.

— Этого не может быть.

— Есть другие теории? Потому что я сомневаюсь, что Эва звонила своей бабушке, чтобы поболтать по не отслеживаемой линии.

Моя хрупкая попытка справиться с паникой наконец рушится. Я кричу: — Зачем, блядь, ей звонить Димитрию?

Коннор даже глазом не моргнул в ответ на мой тон.

— Ты знаешь ее лучше меня, брат. Вот ты и скажи мне.

Секунду я нахожусь в замешательстве, а потом всё сразу становится на свои места: чтобы договориться.

Должно быть, я произнес это вслух, потому что Коннор хмурится.

— Договориться о чем?

— Об условиях ее капитуляции, — шепчу я, холодея от ужаса.

Я делаю шаг в сторону и, чтобы не упасть, упираюсь рукой в стену. Но это не помогает унять дрожь.

«Я никогда не забуду ни единой секунды, Наз, клянусь».

Я знал, что ее слова перед тем, как я отключился, звучали как прощание. Я, блядь, так и знал! Проклятье.

— Ну, какими бы ни были мотивы Эвы, Табби взломала городские камеры наблюдения и все остальные системы безопасности с видеозаписями в окрестностях, какие только смогла найти, чтобы вычислить ее последнее местоположение. Это лишь вопрос времени, когда мы узнаем, куда она отправилась.

— Проверьте аэропорты, — говорю я, покрываясь холодным по́том.— Автовокзалы. Такси. Поезда.

— Она не могла уйти далеко. У нее нет ни денег, ни документов.

Во рту пересохло. Я не могу отдышаться. Я срываю с себя больничную рубашку, натягиваю чистую черную футболку и застегиваю ширинку на джинсах, изо всех сил пытаясь взять себя в руки. Я втискиваю босые ноги в ботинки, даже не зашнуровывая их.

— Если в деле замешан Димитрий, ей не понадобится ни то, ни другое. Поехали.

Когда я наконец нахожу в себе силы сесть и открыть глаза, то чувствую себя человеком, восставшим из мертвых.

У меня болит все. Моя голова, мое тело, моя нелепая гордость.

Я осторожно разминаю конечности и проверяю, насколько сильна моя боль, и через несколько мгновений прихожу к выводу, что ничего не сломано. Я свешиваю ноги с кровати, на которой лежала, свернувшись калачиком, с тех пор как Киллиан швырнул меня на нее, и осматриваю свои раны.

На левом запястье темнеет большой уродливый синяк. Мои голые колени стерты в кровь о ковер. Металлический привкус во рту – это кровь, и у меня саднит горло. Я уверена, что шея тоже покрыта уродливыми синяками.

Киллиан очень предан своему делу.

Глупая. Мне следовало догадаться, что человек, в самом имени которого зашифровано слово «убивать», воспримет мою пламенную речь в духе «ты меня не сломишь» как вызов.

Морщась от боли, я неуверенно поднимаюсь на ноги и оглядываюсь. Я в большой элегантной каюте, оформленной в спокойных кремовых и серых тонах. Через три круглых иллюминатора в противоположной стене я вижу голубой океан и ясное небо, но по плавному покачиванию корабля я понимаю, что мы уже отошли от причала. Цифровые часы на прикроватной тумбочке показывают, что еще раннее утро, только-только рассвело.

Я осторожно пробираюсь к двери. Она заперта. Я быстро осматриваю каюту, проверяю шкаф, ванную и ящики комода в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие. Я уже знаю, что ничего не найду, но лучше перепроверить.

Я возвращаюсь в ванную, справляю нужду, мою руки, пью воду из-под крана, а затем на мгновение замираю, прежде чем взглянуть на свое отражение в зеркале.

От увиденного у меня подгибаются колени.

Моя нижняя губа разбита и опухла. Левая щека тоже опухла и приобрела интересный лиловый оттенок. Кроме того, я была права насчет шеи. Я провожу пальцем по идеальному следу большого пальца Киллиана на моей трахее. Затем касаюсь шишки на затылке и проклинаю тот день, когда этот сукин сын появился на свет, на четырех разных языках.

По крайней мере, волосы у меня еще в порядке.

Это старый добрый черный юмор, который помог мне пережить череду ужасов, и он снова со мной, когда нужен мне больше всего. Моя мама говорила, что может простить кому угодно что угодно, кроме отсутствия чувства юмора. Так было до того, как она познакомилась с Димитрием и на собственном опыте убедилась, что у мужчин могут быть куда более серьезные недостатки, чем неумение ее рассмешить.

При мысли о матери сердце сжимается от боли, но я быстро беру себя в руки. Горе мне не поможет. Единственное, что мне сейчас нужно, – это ясная, холодная решимость.

Я уже убила двоих. Первому приставила пистолет к его подбородку и без колебаний вышибла ему мозги. Второму выстрелила в грудь. Когда-то я бы поклялась, что на такое не способна, но необходимость – безжалостный учитель. И хотя я знаю, что отнимать человеческую жизнь – грех и что единственное, что может очистить мою душу, – это покаяние и молитва о прощении…

Я не сожалею о том, что сделала. А значит, я никогда не получу прощения.

Итог? Я проклята.

Но если искать плюсы – это значит, что еще немного крови на моих руках уже ничего не изменит.

Готов ты или нет, Димитрий, я иду.

Яркая вспышка привлекает мое внимание. На комоде напротив кровати грани хрустальной вазы преломляют солнечный луч, превращая его в призму. Золотые, красные, синие и зеленые блики заливают комнату ослепительными красками, которые исчезают так же быстро, как появляются, когда судно кренится в другую сторону.

Я решительно подхожу к вазе, хватаю ее и со всей силы швыряю в противоположную стену.

С громким звоном она разлетается на миллион осколков. Я инстинктивно прикрываю глаза рукой, потом замечаю на полу большой осколок и возвращаюсь в ванную.

Захватываю рукой прядь своих волос. Используя острый край разбитой вазы, я отрезаю прядь у основания шеи.

Димитрий всегда любил мои волосы. Он маниакально расчесывал их, гладил, пока я лежала и рыдала после того, как он меня избил, и использовал их как поводок, крепко обматывая вокруг запястья, чтобы удерживать меня на месте, пока он самым жестоким образом использовал мое тело. Киллиан тоже мог бы посчитать их полезными. За них легко схватиться и дернуть так, что я потеряю равновесие. И не смогу сбежать.

— Теперь им будет не просто, — бормочу я своему отражению, захватывая еще одну прядь и продолжая резать.

Когда я заканчиваю, раковина оказывается полна длинных золотисто-каштановых локонов. Я смотрю на кучу блестящих прядей, испытывая странную эйфорию.

Надо было сделать это много лет назад.

Раздается громкий стук в дверь.

— Я вхожу.

При звуке голоса Киллиана у меня учащается пульс. Я засовываю осколок хрусталя в карман платья и выхожу из ванной как раз в тот момент, когда он входит в комнату.

Он несет поднос. Стакан с водой звякает о тарелку, когда он резко останавливается, увидев меня. После долгого пристального взгляда на мою новую стрижку Киллиан произносит: — Вижу, ты не теряла времени даром.

Я молчу, борясь с желанием провести пальцем по острому краю спрятанного осколка.

Он подходит к небольшому письменному столу под иллюминаторами и ставит поднос на столешницу. Затем выдвигает стул, разворачивает его спинкой вперед и опускает свое тело на сиденье, скрестив руки на спинке и выжидающе глядя на меня.

Когда я не двигаюсь с места, он кивает в сторону подноса с едой.

— Ешь.

От запаха бекона у меня уже текут слюнки. Я не помню, когда в последний раз ела, но я совершенно не в настроении терпеть компанию. Особенно его компанию.

А еще я не в настроении снова терпеть унижения, так что делаю, как мне говорят.

Беру поднос, сажусь на край кровати, ставлю его на колени и начинаю есть. Пальцами – потому что столовых приборов мне не дали.

Киллиан одобрительно хмыкает.

Я могла бы убить этого ублюдка голыми руками.

Из-за отека в горле мне трудно глотать. Приходится делать несколько мелких глотков воды между кусочками еды. Мой дискомфорт усиливается от пристального и непоколебимого взгляда Киллиана. Я хочу сказать ему, чтобы он проваливал – и, кстати, катился прямиком в ад, жалкое подобие человека, – но я давно научилась держать язык за зубами и выжидать.

Пока я вгрызаюсь в тост с маслом, он говорит:

— В том белом тюбике рядом с твоей тарелкой – мазь с арникой.

Я замираю. Арника?

— От синяков, — Киллиан смотрит на мою шею. Его кадык дергается, когда он сглатывает. Челюсти сжимаются.

Когда он поднимает на меня взгляд, я убираю с лица недоуменное выражение и проглатываю тост. Делаю еще один осторожный глоток воды и думаю, что ответить. В конце концов я сухо произношу: — Спасибо.

— Пожалуйста.

Я в полном замешательстве.

Мы сидим в тишине, пока я доедаю то, что осталось на тарелке. Пшеничный тост, яичница, четыре кусочка бекона – все это исчезает под пристальным, ястребиным взглядом Киллиана. Закончив, я вытираю руки и рот льняной салфеткой и кладу ее обратно на тарелку.

Затем я опускаю взгляд на колени и жду.

Если он еще раз попытается меня ударить, я перережу ему глотку.

Как раз в тот момент, когда тишина становится невыносимой, Киллиан встает. Я не поднимаю глаз, пока он забирает поднос с моих колен. Он отворачивается и делает шаг в сторону. Я начинаю дышать свободнее, но когда Киллиан снова поворачивается ко мне – кровь стынет в жилах.

Взяв меня за подбородок, он приподнимает мою голову и осматривает синяк на моей щеке, его взгляд и выражение лица непроницаемы. Затем он поворачивает мою голову в другую сторону и смотрит на шею.

Я сижу совершенно неподвижно, не вздрагивая и не отстраняясь, не смея даже дышать. Как муха, застывшая в янтаре.

— Болит?

Ты знаешь, что да, ублюдок.

Мой кивок почти незаметен, но он понимает.

— Значит, усвоила урок?

Этот низкий хриплый голос ничего не выдает, но я узнаю угрозу, когда слышу ее. Я его ненавижу, но соглашусь, если это избавит меня от повторных столкновений его кулаков с моей незащищенной плотью.

— Да.

Киллиан снова сжимает челюсти и выдыхает. Наверное, это просто мое воображение, но этот тихий выдох звучит как облегчение.

— Хорошо. Отдай мне осколок разбитой вазы, который лежит в твоем кармане.

Когда я подчиняюсь недостаточно быстро, он мягко добавляет: — Не заставляй меня повторять дважды.

Я достаю осколок хрусталя и кладу его на поднос – прямо в центр тарелки, где раньше была яичница – изо всех сил стараясь не выглядеть виноватой.

— Когда я вернусь, этот бардак должен быть убран. — Он смотрит на разбитую вазу, валяющуюся на полу, потом снова на меня. — И ты больше не будешь пытаться что-то от меня скрывать. Понятно?

Почему он так любезен?

— Да.

Киллиан изучает мое лицо. Видимо, найдя выражение достаточно покорным, он убирает руку с моего подбородка, разворачивается и молча уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Ключ поворачивается в замке, и я остаюсь одна, гадая, что же я упускаю из виду.

Я повидала на своем веку немало психопатов, но такого – еще никогда не встречала.

Я нахожу Табби в командном центре – главном штабе операций «Метрикс». В центре зала возвышается огромный черный стол для совещаний. Две стены заняты большими экранами, на которых отображаются различные спутниковые и видеоизображения со всего мира. На полу под экранами сидят оперативники в наушниках и стандартной рабочей униформе «Метрикс»: черных брюках карго, черных футболках и черных армейских ботинках. Они управляют консолями, усеянными цветными кнопками и переключателями.

У всех на поясе закреплены полуавтоматические пистолеты «Глок».

Табби, с ее хвостиками, в крошечной кожаной мини-юбке и ярко-розовой футболке, выглядит здесь явно не к месту. Она сидит перед другой консолью, на которой установлен большой экран, занимающий почти всю третью стену комнаты. Она не оборачивается, когда я подхожу, но говорит через плечо: — Дай мне секунду. Я только начала.

Стоя за ее креслом, я наблюдаю, как ее пальцы молниеносно порхают по клавиатуре. На большом экране открывается несколько окон на фоне изображения, которое, как я предполагаю, является корневым каталогом какой-то внешней компьютерной системы, в которую она уже проникла, судя по древовидной структуре из десятков файлов и подфайлов на экране. Ее пальцы продолжают двигаться. Через несколько секунд открывается еще одно окно с панорамным изображением ночной гавани.

— Это то, о чем я думаю?

— Если ты думаешь, что это записи с камер видеонаблюдения Портового управления Нью-Йорка, сделанные сегодня утром в гавани, то да. Это то, о чем ты думаешь.

Я завороженно наблюдаю, как она получает доступ к видео с разных ракурсов, очевидно, снятых разными камерами, расставленными по всей гавани. На всех экранах в строке времени указана сегодняшняя дата и 00:01. Одна минута после полуночи. Затем каждое изображение начинает ускоряться.

— Стой, ты перематываешь слишком быстро, чтобы разглядеть идентификаторы на корпусах судов.

— Не переживай об этом. Просто смотри в оба, не появится ли женщина в белом платье. Если Эва была здесь – при условии, что она не переоделась с тех пор, как я видела ее в последний раз, – она будет выделяться, как маяк. Как только мы ее заметим, сможем проследить, на какой корабль она села.

— А. Точно.

Я чувствую себя глупо из-за того, что сам до этого не додумался.

Кажется, мы смотрим ускоренные видеозаписи целую вечность, пока я окончательно не убеждаюсь, что это бесполезная затея и я ошибся насчет того, что Эва направилась в доки. Но затем я замечаю белую вспышку в углу одного из темных экранов, и мое сердце замирает.

— Там! — кричу я, указывая пальцем.

Табби нажимает на кнопку. Видео останавливается. Она медленно отматывает запись назад с помощью регулятора, пока мы не видим женщину, идущую спиной вперед – ее голова опущена, а руки обхватили тело в попытке защититься от холода, который она наверняка чувствовала из-за отсутствия подходящей одежды для такой промозглой туманной ночи.

Белые хлопковые платья с коротким рукавом плохо согревают.

Это Эва.

Волна нахлынувших эмоций просто сбивает с ног. На мгновение я не могу сделать ничего, кроме как стоять неподвижно и тяжело дышать, пока мощный выброс адреналина пронзает мое тело, обжигая каждый нерв.

Коннор подходит и встает рядом со мной, скрестив руки на груди.

— Это не заняло много времени.

Гибкая, как кошка, Табби потягивается, подняв руки над головой.

— Женская сила переводит все в турборежим.

— Запускай, — говорю я хриплым голосом. — Посмотрим, куда она пошла.

Табби нажимает еще одну кнопку, и видео оживает. Мы втроем молча наблюдаем, как Эва спешит по широкой главной дорожке вдоль края гавани, а затем сворачивает на один из пирсов. Похоже, она не уверена в месте назначения, поскольку периодически останавливается, прищурившись, рассматривает пришвартованное судно и идет дальше.

— Что она делает? — спрашивает Коннор. — Пытается найти связного?

— Не похоже, что она знает, куда идет, — предполагает Табби.

Когда Эва снова останавливается, я догадываюсь.

— Она смотрит на названия кораблей.

— Если так, то она не знает, что это за судно. — Коннор бросает на меня косой взгляд. — Это не корабль Димитрия.

И снова об этом.

— Значит, он послал кого-то другого, чтобы ее забрали.

— Кому бы он ни принадлежал, — произносит Табби, — Эва его нашла.

Мы с Коннором снова смотрим на экран, как Эва поднимается по трапу большого черного парусника. Точнее, парусной яхты. Изображение зернистое, но размер судна очевиден по тому, как оно возвышается над пришвартованными вокруг него кораблями.

Я стараюсь не пугаться развевающихся черных парусов, которые кажутся мне абсолютно неправильными.

— Можешь взять ракурс получше? Что-нибудь поближе, чтобы мы могли разглядеть название?

— Подожди.

Табби пытается увеличить изображение, но качество картинки недостаточно хорошее. Корпус превращается в одно большое размытое пятно пикселей. Затем на экране сменяются изображения, пока она пытается найти следующую ближайшую камеру, переключаясь с одной на другую быстрыми движениями пальцев по клавиатуре.

Следующая камера, должно быть, установлена на фонарном столбе или другом высоком объекте, потому что теперь мы смотрим вниз, на носовую часть черного корабля. Там стоят три человека. Звука нет, поэтому мы не слышим, о чем они говорят, но внезапно один из них – мужчина с серебристыми волосами в темном костюме – поворачивается и исчезает в главной каюте. Двое оставшихся – Эва и еще один мужчина, гораздо крупнее первого, – стоят лицом друг к другу. Мне не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он за человек, достаточно его габаритов, осанки и количества татуировок на руках.

Затем он протягивает руку и хватает Эву за горло, и мое дурное предчувствие перерастает в жгучую ярость.

Мой рев такой громкий, что все в комнате прекращают свои дела и смотрят на меня.

— Я, блядь, убью его! — Я со всей силы бью обоими кулаками по консоли рядом с клавиатурой Табби. А когда мужчина сбивает Эву с ног и за волосы тащит ее в каюту, а она беспомощно извивается и брыкается, я издаю такой яростный рев, что, кажется, все крупные артерии в моем теле вот-вот лопнут.

В комнате стоит полная тишина, слышно только мое тяжелое дыхание. Затем Табби поворачивается на кресле и смотрит на меня.

— Отлично, — спокойно говорит она. — Ты выпустил пар. А теперь задраить люки, солдат. Ты нужен Эве на пике формы, и нам тоже.

Я резко отворачиваюсь и запускаю руки в волосы. Затем начинаю расхаживать взад-вперед, просто чтобы что-то делать.

Если я не буду двигаться, я могу кого-нибудь убить.

— Ни с одного из этих ракурсов я не могу разглядеть название этого корабля, поэтому я проверю портовый реестр и данные со спутника наблюдения за морским движением. Это займет еще несколько минут, — говорит Табби.

Этот громкий, гневный гул, эхом разносящийся по комнате, исходит от меня.

Коннор, не сводя с меня глаз, наблюдает, как я расхаживаю по комнате.

Как Эва могла уйти? Неужели она не верила, что я ее защищу? Или что я сам разберусь с Димитрием? Неужели она не знала, что это меня убьет?

Черт возьми, что этот ублюдок с ней сделал после того, как затащил внутрь?

Я в ярости, в панике и в шоке. К тому же я испытываю сильную физическую боль из-за ранения ноги и того, что, черт возьми, происходит с моими легкими. Почти уверен, что у меня сотрясение мозга, потому что голова раскалывается так, будто кто-то долбит ее отбойным молотком.

Эва, почему?

Коннор задумчиво произносит: — В этом нет никакого смысла.

Очередной рев вырывается из моей груди. Я настолько взбешен, что на мгновение теряю дар речи.

— Если эти парни от Димитрия, они бы так с ней не поступили. Он главный. Она его собственность, — Коннор бросает на меня извиняющийся взгляд, — по крайней мере, они так думают. Нельзя портить собственность босса.

Я отвечаю сквозь стиснутые зубы: — Они головорезы. Преступники. У них нет такого кодекса чести, как у нас.

— Нет, не как у нас, но в каждой преступной организации есть иерархия, и Димитрий Иванов – на вершине этой иерархии. Его люди знают, что он без колебаний убьет их, если они переступят черту. А это, — Коннор указывает на экран, — определенно было за гранью.

Я перестаю метаться по комнате и смотрю на него.

Он продолжает: — Но если бы это были не люди Димитрия – как я и говорил, если бы это были ее союзники, план Б или В, – они бы так с ней не обращались. — Он на мгновение замолкает, сверля меня своими черными глазами. — Так кто же они, если не люди Димитрия и не ее люди?

— Это слишком смелое предположение, основанное на десяти секундах видео.

— У Коннора пугающе хорошая интуиция, — бросает Табби через плечо. — Прямо до жути пугающие. И я с ним полностью согласна. Никто из тех, кто работает на Димитрия, не осмелился бы на такой трюк. Не зря его считают психом.

Мое сердце бьется так сильно, что, кажется, его стук слышен всем в комнате. Клянусь, это дерьмо меня убьет.

— Скажи, о чем ты думаешь.

Коннор снова переводит свой задумчивый взгляд на экран.

— Я думаю, что у нас появился еще один игрок.

Меня бросает то в холод, то в жар.

— Табби, найди этот гребаный корабль.

— Забавно. — Она поворачивается в кресле и смотрит сначала на Коннора, потом на меня. — У морского спутника неразрешенный DNS. А реестр портов выдает ошибку 404.

— Табби. Ради бога. Говори по-человечески.

— Она говорит, что обе системы вышли из строя, — произносит Коннор.

— И не случайно. Их вывело из строя одно и то же изящное вредоносное программное обеспечение.

Ситуация становится все лучше и лучше.

— Кто-то хотел убедиться, что за ними не проследят.

Табби кивает.

— Кто-то очень умный.

— Недостаточно умный, если забыл стереть записи с камер службы безопасности порта. — Я выдыхаю и пытаюсь собрать разрозненные мысли в кучу. — Ладно, значит, нам просто нужно просмотреть все записи с портовых камер и надеяться, что мы получим достаточно четкое изображение названия корабля, на который села Эва…

Меня прерывает смех Табби.

— Что смешного? — спрашиваю я в замешательстве.

— Ты, солдат. Если хочешь потратить часы на просмотр записей с камер, чтобы найти название этого корабля, пожалуйста. Или ты мог бы просто дать мне пять минут, и я сама тебе его скажу.

— Что? Как? Ты же только что сказала, что обе системы вышли из строя!

Ее вздох тихий и разочарованный.

— Честное слово, понятия не имею, как людям с пенисами вообще что-то доверяют. — Она поворачивается к консоли и начинает стучать по клавиатуре.

Когда через несколько мгновений на экране появляется спутниковый снимок гавани, я недоверчиво качаю головой.

— Я не понимаю.

Коннор посмеивается.

— Добро пожаловать в клуб, брат.

Табби фыркает.

— А ты что, думаешь, вокруг этой гребанной Земли в каждый момент времени вращается только один спутник? Чувак. В космосе столько железа, что это похоже на поле металлических астероидов, кружащих вокруг планеты. — Стук, стук, стук. — Хотя работают только около двух тысяч спутников. Посмотрим, что нам может предложить НАСА…

Я перевожу взгляд на Коннора.

— Ты когда-нибудь боялся за свою жизнь, живя с ней под одной крышей?

Он серьезно отвечает: — Каждый день.

— Ну вот и все, детишки. Большой черный парусник покидает порт сразу после полуночи.

— И как мы собираемся разглядеть название этой чертовой штуки сверху?

Табби снова вздыхает, что-то бормочет себе под нос, а потом начинает постукивать по столу. Затем она откидывается на спинку кресла и улыбается.

— Это как отнять конфету у младенца.

Изображение меняет угол обзора, приближается и становится четче, открывая написанные курсивом буквы на транце, подсвеченные белым светом.

— Она красотка, эта «Серебряная Тень», — говорит Табби.

Мой пульс ревет в ушах, а мысли уже несутся вперед, пока я резко разворачиваюсь.

— Выясни, кому она принадлежит, куда направляется, и скинь мне всю информацию.

— Ну вот, теперь он в меня верит, — ворчит Табби.

— Наз, ты куда? — кричит Коннор мне в спину.

Я отвечаю ему уже на ходу, выходя за дверь: — Мне нужно поймать «тень».

Мы с Рафаэлем и Киллианом сидим вместе за столом под навесом на кормовой палубе корабля, пока молчаливая команда в униформе подает нам обед.

Если мой вид и пугает их, они этого не показывают. Двое мужчин и одна женщина ни разу не поднимают на меня глаз, ловко расставляя тарелки с мясом, сырами и фруктами, наливая газированную воду в хрустальные бокалы и раскладывая льняные салфетки нам на колени.

Все то время, пока это происходит, Киллиан наблюдает за мной.

А Рафаэль наблюдает за ним.

Краем глаза, стараясь не делать это слишком очевидным, но все же, он наблюдает. По его поджатым губам и складке между бровями ясно, что ему не нравится то, что он видит.

Девушка из обслуживающего персонала – стройная афроамериканка лет двадцати с небольшим, с красивыми карими глазами и длинными ресницами – тихо спрашивает, не хочу ли я бокал вина к ужину.

— Нет, спасибо.

— Она будет шардоне, — приказывает Киллиан.

Рафаэль бросает на него испепеляющий взгляд. Интересно. Я решаю попытать счастья и посмотреть, что будет дальше. Здесь идет борьба за власть, и разногласия между ними могут сыграть мне на руку.

Своим самым кротким голосом я шепчу: — Я бы предпочла красное. — Я поднимаю ресницы и смотрю на Киллиана дольше, чем следовало бы. — Если ты, конечно, не против.

Его губы трогает едва заметная улыбка, но это не та зловещая улыбка, которую я видела раньше. Эта улыбка гораздо более интимная, мягкая и мрачная, она намекает на опасные желания.

— Осторожнее. Будешь и дальше так на меня смотреть, и я решу, что я тебе нравлюсь.

Волна краски заливает лицо Рафаэля, начинаясь от шеи и быстро поднимаясь к лицу.

— Хватит, — резко говорит он.

Киллиан, не сводя с меня пристального взгляда, произносит: — Я сам решу, когда хватит. Как думаешь, Эва? Мне уже хватит?

Я не совсем понимаю, что происходит, но абсолютно точно знаю, что Киллиан привык отдавать приказы, а не выполнять их. Я имею дело не с мальчиком на побегушках, как мне поначалу показалось.

Я имею дело с альфой.

Я откидываюсь на спинку стула и с новым интересом рассматриваю его. Симпатичная афроамериканка стоит рядом со мной совершенно неподвижно, опустив глаза, и молча ждет указаний. Ее хорошо обучили.

Как когда-то и меня.

— Позволишь сказать честно?

Киллиан улыбается еще шире. Я его рассмешила. Он величественно кивает мне.

— Нет, я не думаю, что тебе уже хватит. Я думаю, ты еще даже не начинал. Более того, мне кажется, когда тебе наконец хватит, ты будешь стоять в одиночестве на вершине горы трупов, такой высокой, что она заслонит солнце.

Я наклоняюсь и беру с серебряного блюда кусочек сыра «Хаварти». Затем говорю девушке:

— Вообще-то, я бы выпила рома, пожалуйста. «Mount Gay», если есть. С долькой лайма и без льда.

Она бросает взгляд на Киллиана. Он по-прежнему улыбается и даже не смотрит на нее, когда кивает, разрешая мне выбрать напиток и отпуская ее.

Рафаэль, кажется, находится на грани инсульта. Он делает большой глоток газированной воды, чтобы справиться с тревогой из-за того, какой оборот приняла беседа.

Я жду, пока команда уйдет, прежде чем спокойно произнести: — Я понятия не имею, кто вы двое такие на самом деле, но когда Димитрий узнает, что вы меня похитили, он убьет вас обоих.

Вода фонтаном вырывается изо рта Рафаэля, распыляясь в воздухе мелким туманом и оседая на мясном и сырном ассорти. Он начинает кашлять, а мы с Киллианом молча смотрим друг на друга через стол.

Это был выстрел наугад, но, черт возьми, он попал точно в цель. Димитрий не посылал их за мной. Остаются только два вопроса: кто послал… и зачем.

И – об этом я подумаю позже – что именно они со мной планируют сделать.

— Это была не моя идея! — выпаливает Рафаэль, отплевываясь. — Вы должны поверить…

— Еще одно слово, — мягко произносит Киллиан, — и я отрежу тебе язык.

Рафаэль комично вздрагивает и замолкает.

Я смотрю на Киллиана, чувствуя, как сердце колотится в груди, а все нервные окончания напряжены до предела. Он долго и задумчиво разглядывает меня, постукивая пальцами по столу в медленном, размеренном ритме. На каждом его пальце татуировка. Инициалы. Цветы. Нож, вонзенный в череп.

Наконец он произносит: — Думаешь, твой возлюбленный так сильно о тебе печется, что развяжет войну?

— Я никогда не говорила, что он мой возлюбленный, — резко отвечаю я. Меня воротит от самой мысли, что кто-то может подумать, будто я испытываю чувства к человеку, который так жестоко и так долго надо мной издевался.

Киллиан наклоняется вперед и кладет руки на стол. Его глаза – насыщенно-карие на солнце – впиваются в меня, как лазерные лучи.

— Хочешь сказать, ты его не любишь?

Гнев заставляет меня произносить слова, которые иначе я бы не сказала: — Какая тебе разница?

Его челюсть сжимается.

— Не испытывай меня.

— Почему, потому что ты снова меня изобьешь? Лично я думаю, что это было сделано для того, чтобы показать свое превосходство, запугать меня, чтобы со мной было проще справиться.

Его голос становится таким тихим, что почти теряется в шуме парусов, хлопающих на морском ветру.

— Ты так думаешь?

Я отказываюсь прерывать зрительный контакт, хотя на девяносто процентов уверена, что мои глаза вот-вот закатятся от ужаса.

— Я думаю, ты об этом сожалел.

— Дорогая, — шепчет Рафаэль, напряженный и бледный рядом со мной. — Пожалуйста, не надо.

Тогда я понимаю, что он – мой лучший шанс докопаться до истины. Киллиан слишком сдержан, слишком умен, слишком контролирует себя. Он никогда ничего не расскажет.

Но, к сожалению, чтобы Рафаэль сломался, все должно стать по-настоящему плохо.

Киллиан видит, что я все просчитала. С убийственной мягкостью и блеском жестокости в глазах он говорит: — Тщательно выбирай следующие слова. Потому что при нашей первой встрече я солгал.

Мой пульс учащается. Я нервно облизываю губы.

— О чем?

Он пристально смотрит мне в глаза.

— О правилах, касающихся смерти и изнасилования. На самом деле никаких правил нет.

Я чувствую бешеный, болезненный стук своего сердца.

Я совершила роковую ошибку. Каким бы ни был план Киллиана, моя роль в нем – второстепенная.

Я расходный материал.

Девушка возвращается с моим ромом. Как только она ставит его рядом с моей тарелкой, Рафаэль набрасывается на него, словно десять лет провел в пустыне. Он выпивает все залпом.

— Мне так жаль, сэр, — говорит девушка. — Я не поняла, что вы тоже хотите.

— Принеси нам бутылку, — произносит Киллиан. — У меня такое чувство, что она ему понадобится.

Он резко встает, его убийственный взгляд прикован ко мне.

Сердце бешено колотится, я вскакиваю так резко, что опрокидываю стул. Он с грохотом падает на палубу.

Киллиан бросается ко мне.

Он быстр, но я быстрее. За полдесятка длинных шагов я добегаю до края палубы. Мне не составляет труда запрыгнуть на перила и перевалиться через них.

Я падаю камнем вниз, юбка задирается, закрывая лицо, и мир становится желтым.

Океан встречает меня ледяным, жестоким ударом по коже, выбивая воздух из легких, когда я погружаюсь в него и ухожу под воду. Через мгновение я выныриваю, задыхаясь и кашляя, затем отталкиваюсь ногами и начинаю плыть.

Но плыть некуда. Мы где-то в Атлантическом океане, и ни с одной стороны не видно суши. Несмотря на солнце, вода темная и холодная и, скорее всего, кишит акулами.

Но я лучше утону или буду разорвана в клочья и съедена заживо, чем позволю Киллиану снова до меня добраться. Поэтому я плыву вперед, рассекая волны с белыми гребнями и щурясь от яркого солнца.

Через некоторое время рев мотора заглушает мое тяжелое дыхание. Примерно в десяти метрах от меня причаливает небольшая лодка и сбавляет ход. Это тендер с «Серебряной тени», за рулем один из членов экипажа в форме.

Глядя на меня сверху вниз, Киллиан стоит на борту со скрещенными на груди руками и наблюдает за мной, прищурившись.

Я продолжаю плыть и игнорирую его.

Долгое время он не делает ничего, только смотрит. Тендер медленно плывет следом, поддерживая мой темп; не заплывая вперед и не отставая, просто держится наравне.

Когда я останавливаюсь, чтобы перевести дух и подержаться на воде, они глушат мотор и молча дрейфуют. Когда я снова начинаю плыть, мотор заводится вновь.

И Киллиан все смотрит на меня, терпеливый, как хищник, поджидающий свою добычу.

Вскоре я оказываюсь на грани истощения. Первоначальный выброс адреналина сгорел без остатка, все мышцы дрожат и болят. Океан неспокойный, а вода ледяная. Я знаю, что у меня остались считанные минуты до того, как начнется переохлаждение и я потеряю сознание.

Назир.

Я случайно вдыхаю полный рот солоноватой воды и так сильно кашляю, что не могу отдышаться. Глаза щиплет, ноги сводит судорогой, и я думаю, что это не самый плохой способ уйти из жизни.

Скажем прямо, я сталкивалась и с куда более страшными вариантами смерти.

Я запрокидываю голову к небу и позволяю солнцу ослепить меня. Следующий мой вдох полностью состоит из воды, и, боже, как же она обжигает.

Назир. Спасибо тебе. В конце концов, благодаря тебе все это имело смысл.

Меня вытаскивают из воды чьи-то невероятно сильные руки, перекидывают через край тендера и швыряют на пол, где я, задыхаясь, корчусь от боли.

— Упрямая, — бормочет Киллиан, нависая надо мной, словно гигантская тень.

Я не могу перестать кашлять и ничего не вижу. Вода льется из моих ноздрей и рта. Все мое тело вздрагивает снова и снова, инстинктивно пытаясь вытолкнуть остатки воды из легких.

Киллиан бьет меня по спине. С силой, потому что это его базовые настройки.

Я выплевываю воду. Он снова и снова хлопает меня по спине, пока я наконец не начинаю дышать, жадно хватая ртом воздух. Затем он переворачивает меня на живот и говорит что-то на языке, который звучит так красиво, что кажется музыкой. Несмотря на то, что его тон злой и, скорее всего, это ругательство, слова звучат плавно и мелодично, как вода, бегущая по камням.

— A chonách san ort!²

Я сворачиваюсь калачиком на холодном металлическом полу и закрываю глаза. Меня бьет дрожь. Зубы стучат. В носу запах дизельного топлива.

Должно быть, я впала в оцепенение или потеряла сознание, потому что в следующий момент меня вытаскивают из лодки за руки. Мы стоим на платформе в проеме в борту яхты, где хранится тендер. Как только меня отпускают, я падаю на четвереньки. Ноги слишком ватные, чтобы держать меня.

Киллиан подхватывает меня на руки.

Когда я напрягаюсь, он говорит: — Не дергайся, а то задушу.

Слишком измотанная, чтобы сопротивляться, я закрываю глаза и позволяю голове упасть ему на плечо.

— Если только я не задушу тебя первой.

В ответ он издает бессловесный звук. Я не могу понять, то ли это гневное ворчание, то ли смешок.

Мы быстро и бесшумно идем по коридорам корабля, пока не добираемся до моей каюты. Киллиан останавливается у кровати и ставит меня на ноги, придерживая за плечи.

— Снимай платье.

Я в ужасе отшатываюсь, мои слабые руки и ноги находят в себе силы вырваться из его хватки, но он резко и сильно трясет меня, так что моя голова мотается из стороны в сторону, как лист на ветке.

Он приближает свое лицо к моему и медленно произносит: — Снимай. Не заставляй меня повторять.

— Тебе придется меня убить, прежде чем я добровольно позволю тебе меня изнасиловать, — шиплю я.

Четко выговаривая каждое слово, но не повышая голос и не теряя самообладания, Киллиан говорит:

— Изнасилование – ниже моего достоинства. А вот убийство – нет.

Каюта плывет перед глазами. Я не могу думать. Я слишком слаба, чтобы бежать, и все силы покинули меня.

Внезапно я понимаю, что хочу только одного – чтобы все это поскорее закончилось.

— Забавно, никогда не думала, что Смерть будет говорить на гэльском.

Его взгляд становится ледяным.

— Ты мне не веришь?

— О, я тебе верю. Мне просто все равно. Единственное, ради чего стоило жить, осталось в прошлом.

Нахмурившись, Киллиан склоняет голову набок.

— В прошлом? О чем ты говоришь? Димитрий…

— Чудовище, которое украло семь лет моей жизни, — произношу я с неприкрытой ненавистью в голосе.

Постойте, почему в каюте темнеет?

Мои ноги подкашиваются. Я обмякаю в его хватке. Голова откидывается назад, а веки смыкаются.

Последнее, что я помню, – это взгляд Киллиана, пристальный и задумчивый, прищуренный и потемневший, в котором читалось явное замешательство.

Я направляюсь к входной двери, но Коннор догоняет меня еще до того, как я прохожу и половину коридора.

— Постой! — Он вытягивает руку и хватает меня за плечо. — Назир, подожди минуту. Нам нужен план!

Я сбрасываю его руку, но останавливаюсь, чтобы посмотреть на него, прежде чем ответить.

— План такой: я иду за Эвой. Вот тебе и весь план.

Коннор поднимает обе руки в знак капитуляции.

— Мы на одной стороне.

Он прав. Мы на одной стороне. И я веду себя как взбалмошный и неразумный человек, но не могу избавиться от образа этого здоровенного татуированного ублюдка, сжимающего руками тонкую шею Эвы.

Я вырву его сердце из груди и съем его, пока оно еще бьется.

Я провожу руками по волосам, сцепляю пальцы на затылке и стою так, тяжело дыша через ноздри и стараясь не обращать внимания на простреливающую боль в ноге. И на стальную хватку, сжимающуюся вокруг моей груди. И на ужасное предчувствие, что я могу опоздать.

Моя милая, нежная, красивая девочка может быть серьезно ранена.

Или того хуже.

— Послушай. Если мы будем вести себя необдуманно, то тот, кто ее схватил, может запаниковать. А паника Эве не на пользу, понимаешь, о чем я?

Не на пользу ее здоровью, имеет он в виду. Не на пользу ее будущему в мире живых.

— Понимаю, — хрипло говорю я. — Блядь!

Коннор подходит ближе и понижает голос: — Я знаю, брат. Поверь мне, я знаю. Я был на твоем месте. Когда Табби оказалась в опасности, я думал, что сойду с ума. Просто сделай глубокий вдох и давай подумаем. Спешка – верный путь к ошибкам.

Я тяжело выдыхаю, кивая.

— Ладно. Вот я думаю. — Я делаю паузу. — Я иду за Эвой.

Коннор упирает руки в бока. Я вижу, как он старается не закатывать глаза.

— Да, это мы уже установили. Вопрос в том, как?

— Подводная лодка. Парашют. Вертолет. Телепортация. Выбирай любой вариант, я все устрою.

Он отмахивается от меня, как от сумасшедшего.

— Мы могли бы привлечь федералов, пусть ждут там, где, как выяснит Табби, будет конечный пункт назначения «Серебряной тени».

— Федералов? — недоверчиво повторяю я. — Хочешь, чтобы дело гарантированно пустили под откос со всеми вытекающими?

Коннор на мгновение задумывается.

— В этом есть смысл.

— Я знаю, что есть! Вот тебе еще одна мысль: мы – специалисты по экстракции!

— Да, — говорит он ровным голосом. — Но сейчас ты работаешь примерно на 50 % своих возможностей, а я отвечаю за жизни всех, кто находится в этом здании. Димитрий может отправить за нами еще одну ударную группу, как только мы выедем за ворота.

— Он бы уже ударил, если бы хотел. Он мог бы добраться до нас в больнице, если бы ему действительно нужны были мы. Но ему нужна только Эва. И она это знала, поэтому и сбежала. Чтобы спасти нас всех. И если ты прав и на том корабле ее держит не кто-то из людей Димитрия или ее людей, то для нее это плохие новости. Так что чем дольше мы ждем, тем хуже становится. Поэтому… — Я нетерпеливо взмахиваю рукой. — Давайте уже приступим.

Табби высовывает голову из двери командного пункта и кричит в коридор: — Мальчики!

Коннор оборачивается. Мы оба смотрим на нее в ожидании.

— Прежде чем кто-то куда-то пойдет, вам стоит на это взглянуть. — Она исчезает, не оставляя нам иного выбора, кроме как поспешить обратно.

Мы находим ее на том же месте, где оставили, сидящей за консолью. Только теперь она не стучит по клавиатуре, а просто смотрит на большой экран.

Большой экран, на котором нет ничего, кроме океана – бескрайнего, синего и пугающе пустого.

— Что случилось? Куда делась «Серебряная тень»? — спрашивает Коннор.

— О, она все еще там, — отвечает Табби. — Просто мы ее не видим.

То, как Табби это произносит, вызывает у меня очень нехорошее предчувствие.

— В смысле?

Она разворачивается в кресле.

— В том смысле, что спутник CYGNSS-6, через который мы наблюдали, вышел из зоны досягаемости. Мы будем любоваться Северной Атлантикой, пока спутник не достигнет западного побережья Африки.

— Дерьмо!

— Именно.

— Есть другой спутник, который ты можешь взломать?

— Конечно, Landsat 8.

Я изучаю выражение ее лица, зная, что то, что она сейчас скажет, не сулит ничего хорошего.

— Можешь сразу сказать, чтобы покончить с этим.

— Ну… к сожалению, Landsat 8 не будет в зоне досягаемости еще какое-то время.

Во рту скапливается слюна. Кажется, меня сейчас стошнит.

— Когда ты говоришь «какое-то время»…

— Я имею в виду шесть часов.

Мой мозг производит быстрые расчеты о приблизительной мощности средней роскошной яхты и о том, с какой скоростью она может плыть.

— Шесть часов, — медленно повторяю я.

Извиняющимся тоном Табби произносит: — На самом деле в этом есть смысл. Северная Атлантика огромна, и там практически ничего нет, поэтому над этим регионом не так много спутников, как над континентами.

— Корабль такого размера на полном ходу может уплыть на приличное расстояние по океану за шесть часов, — говорит Коннор.

Табби кивает.

— А если они сменят курс…

— Это будет похоже на поиск иголки в стоге сена, — заканчиваю я севшим голосом.

— И это еще не самое худшее.

Я стону и провожу руками по лицу.

— Извини, но ты сам просил сказать.

— Что там еще? — подгоняет Коннор.

— Орбита Landsat 8 выше, чем у CYGNSS-6, — говорит Табби, — так что такой четкости у нас не будет.

— То есть он будет практически бесполезен.

Земля уходит у меня из-под ног.

— Верно. Если не знать точно, куда смотреть, разрешение слишком низкое, чтобы заметить корабль.

— Как насчет морских радарных спутников? — спрашивает Коннор. — Они прочесывают море большими квадратами. Каждое зафиксированное судно будет точкой на экране радара.

Табби разворачивается к консоли и нажимает несколько кнопок.

— Хорошая мысль, милый, за исключением одной детали.

На экране появляется большая двухмерная карта Восточного побережья США. Тысячи маленьких разноцветных точек усеивают синюю зону Атлантики у восточного побережья.

— Все это происходит не в реальном времени. Спутники автоматической идентификации, функционирующие как часть международных морских систем, изначально не были передовыми, но сокращение бюджета предыдущей администрацией ухудшило ситуацию. Вот этого танкера, например, — она нажимает на зеленую точку, и появляется маленький экран, — на самом деле здесь нет. Таким было его местоположение три часа назад.

— Блядь! — Я больше не могу стоять на месте и снова начинаю расхаживать по комнате. — У нас есть последние известные координаты Эвы. Нам не потребуется много времени, чтобы добраться туда. Давайте просто сядем в «птичку» и полетим!

Коннор не спускает с меня глаз, пока я расхаживаю взад-вперед, и с каждой секундой моя хромота становится все заметнее.

— Они заметят нас за километр.

— Интересный звук, Назир, — замечает Табби через мгновение. — Очень похоже на рычание медведя с занозой в лапе.

— О, заноза у меня есть, это точно, — бормочу я, сжимая и разжимая кулаки. — У меня есть термоядерная заноза, которую я засуну прямо в задницу этому ублюдку…

— Солдат! — громко обрывает Коннор. — Сосредоточься!

— Сейчас подходящее время, чтобы сообщить вам хорошие новости? — спокойно спрашивает Табби, разглядывая свои ногти.

Мы с Коннором смотрим на нее.

— Какие хорошие новости?

Она поднимает на меня глаза и улыбается.

— Владелец «Серебряной тени» – богатый французский бизнесмен по имени Рафаэль Берже́.

Я даже не спрашиваю, откуда она это знает. Эта женщина затмевает Дельфийского оракула.

— И?

— И у него очень хороший GPS на его LEO-телефоне.

LEO-телефон – это единственный тип сотового телефона, который обеспечивает покрытие по всему миру без «мертвых зон». Система работает через низкоорбитальные спутники³, отсюда и аббревиатура.

Что еще важнее, система LEO может определять точное местоположение объекта в любой точке планеты.

Мое облегчение неописуемо.

— Он на корабле, да?

— Да.

С тихим изумлением Коннор произносит: — Ты узнала все это за то время, пока мы с Назом прошли по коридору и вернулись?

Она хлопает ресницами, само воплощение невинности. Затем крутится в кресле, широко улыбаясь.

— Шазам!⁴

Я бы расцеловал ее, но был бы мертв через несколько секунд. Коннор стоит на расстоянии вытянутой руки.

— Так давайте позвоним этому ублюдку!

Табби перестает крутиться и смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Позвоним ему?

Тоном, каким говорят ребенку прекратить реветь, иначе ему дадут реальный повод для слез, Коннор сухо отрезает: — Мы не будем ему звонить.

— Ладно, — рычу я. — Отправьте Французишке сообщение. Напишите ему, что если Эва будет не в идеальном состоянии, к тому времени, когда я доберусь туда, я отрублю ему руки и ноги, повешу его на стену и назову Искусством. А потом я убью всю его семью, всех его друзей, его домашних животных и всех, с кем он когда-либо работал. А потом я сожгу его дом, возьму ракетницу, выстрелю в этот гребаный корабль и пущу его на дно океана вместе с ним, привязанным к мачте, и его окровавленные обрубки привлекут всех голодных морских тварей, которые выжрут его чертовы кишки, отложат яйца внутри его черепа и будут глодать его кости. А потом я вытащу его обглоданный скелет, кремирую его, наделаю из его праха таблеток для писсуаров и буду ссать на его останки каждый день до конца своей гребаной жизни.

Не моргнув глазом, Табби спрашивает: — Тебе это все в одно сообщение уместить или…

Коннор смотрит в потолок, качает головой и вздыхает.

— Здесь как в зоопарке в час кормления.

С меня хватит.

— Давайте посмотрим, что нам известно на данный момент. Во-первых, мы знаем, что Эва сделала неотслеживаемый международный звонок за счет вызываемого абонента, пока я был на операции. Верно?

Табби кивает.

— Да, — говорит Коннор.

— Во-вторых, мы знаем, что Эва была на борту «Серебряной тени», когда та покинула Нью-Йорк.

Коннор снова соглашается.

— В-третьих, мы знаем, что на борту было по меньшей мере двое мужчин, один из которых применил силу к Эве. В-четвертых, мы знаем, что кто-то отключил морской спутник и портовый реестр, но забыл стереть записи с камер видеонаблюдения Портового управления, снимающих гавань.

— Ну-у да-а, — тянет Табби, явно не понимая, к чему я клоню.

— В-пятых, и самое главное, мы потратили драгоценные минуты на разговоры об этом, пока Табби могла бы взломать аккаунт спутникового телефона Французишки, выяснить, с кем этот парень разговаривал, и оттуда, надеюсь, узнать, с кем мы на самом деле имеем дело. А уже оттуда – возможно – мы бы узнали, куда может направляться «Серебряная тень».

Табби корчит мне рожицу, очевидно, оскорбленная тем, что я счел нужным указывать на очевидное.

— Я уже запустила бота для сканирования его записей. Скоро у нас будет список всех его звонков.

Когда с консоли позади нее раздается веселый электронный сигнал, она указывает большим пальцем через плечо: — А вот и отчет. — Она разворачивается в кресле, но тут же поворачивается обратно, подняв палец. — И еще кое-что, о чем я забыла упомянуть.

— Да?

Она смотрит мне прямо в глаза, вздернув подбородок, и произносит низким голосом: — Я не люблю, когда со мной говорят снисходительно, сомневаются в моих решениях или указывают, как мне делать мою работу. А ты?

Я тяжело выдыхаю, на мгновение закрываю глаза и качаю головой.

— Нет. Я прошу прощения.

Когда я снова открываю глаза, Табби улыбается мне.

— Извинения приняты. Мы все по-разному справляемся со стрессом. Видел бы ты Коннора, когда он по-настоящему на взводе.

Я перевожу взгляд на Коннора, и любопытство на мгновение берет верх над паникой.

— Даже представить не могу, как это выглядит.

Коннор фыркает и смотрит на меня свысока.

— Я слишком крут для стресса.

— Ха! — Когда Коннор мрачнеет, Табби снова смеется и посылает ему воздушный поцелуй. — Ты прав, милый. В нашем доме никто никогда не заедает стресс. Никаких ведер мятно-шоколадного мороженого, съеденных за четыре укуса, никаких пакетов с шоколадным печеньем, никаких огромных упаковок с арахисовым маслом на кофейном столике.

Он кривит губы.

— Я иногда позволяю себе сладкое. Это ничего не доказывает.

— Ты прав, малыш, — мягко говорит она, и в ее глазах читается теплота. — Ты весь такой неуязвимый. Прости.

От того, как нежно они смотрят друг на друга, у меня лопается последняя капля терпения.

— Ладно, заранее прошу прощения, но я сейчас вырву себе волосы на голове. Так что, если бы мы могли поскорее закончить, я был бы очень признателен. — Я смотрю на Табби, прикладываю руку к сердцу и кланяюсь. — С глубочайшим уважением.

Табби переводит на меня свой теплый зеленый взгляд.

— Вот это уже правильная просьба.

Она разворачивается на кресле и демонстрирует поистине впечатляющую скорость набора текста на клавиатуре, быстро открывая несколько всплывающих окон на главном экране. Еще несколько молниеносных нажатий. Появляются новые экраны. Затем она выполняет какую-то команду, и все экраны начинают сопоставлять данные друг с другом. Цифры подсвечиваются, сдвигаются в сторону и группируются в порядке наиболее частого использования.

Она открывает еще один экран, копирует и вставляет список самых частых номеров и нажимает «Enter». Затем произносит: — Хмм.

Я не замечаю, что грызу ноготь, пока не пытаюсь заговорить и не обнаруживаю, что палец у меня во рту.

— Что это значит?

— Это значит, что наш друг Рафаэль Берже определенно знаком с Димитрием Ивановым.

По спине пробегает холодок, и я напрягаюсь. Я смотрю на экран, но не вижу той связи, которую видит Табби.

— Откуда ты знаешь?

Она дважды кликает по одному из телефонных номеров. На экране появляется карта с широтой и долготой прикрепленной красной точки.

Коннор узнает это место мгновенно.

— Это дом Димитрия в России.

— Значит, это люди Димитрия. — Я снова начинаю расхаживать по комнате. Я в таком смятении, что не могу понять, хорошая это новость или плохая.

— По крайней мере, Берже, — говорит Коннор.

— Здоровяк, должно быть, тоже, иначе его бы не было на корабле.

— Он может быть партнером. Сотрудником. Другом, в конце концов, не обязательно даже лично знакомым с Димитрием. Что у нас еще есть, Табби?

Она не торопится с ответом, просматривая список от номера к номеру. Наконец она качает головой.

— Все остальные в первой десятке – это поддельные номера, перенаправленные через анонимные серверы и ведущие в никуда. Это тоже может быть Димитрий. Или Рафаэль знает много других плохих парней. — Она продолжает кликать, но вдруг останавливается. — О. Ну, вот, пожалуйста.

Я щурюсь, глядя на экран. На нем отображается непонятная мешанина из цифр, букв и символов, которые расположены в произвольном порядке. С таким же успехом это могли бы быть иероглифы.

— Что это такое?

Табби поворачивается, закидывает ногу на ногу, складывает руки на коленях и переводит взгляд с меня на Коннора и обратно.

— Мы смотрим на SWIFT-сообщение.

Она говорит это так, будто я имею хоть малейшее, блядь, понятие, о чем она говорит. Я прикусываю язык, делаю успокаивающий вдох, выдыхаю, а затем вежливо спрашиваю: — Что это такое и что это значит?

На ее лице медленно и самодовольно расплывается улыбка.

— Это формат, в котором банки отправляют сообщения друг другу. И это значит, что никто не сказал нашему другу Рафаэлю, что не стоит переводить платежные поручения через ненадежную международную финансовую сеть, когда у тебя под боком настоящий компьютерный гений.

По моим венам словно пробегает электрический разряд.

— У нас есть его банковский счет.

— Да. А значит, у нас есть доступ ко всей его финансовой истории и личной информации, включая адрес и идентификационный номер налогоплательщика. А значит, мы держим его за яйца. — Табби смотрит на меня, приподняв брови, с невинным выражением лица, которое кажется до смешного наигранным. — Как думаешь, может, тебе удастся как-нибудь использовать это в своих целях?

Сердце начинает биться так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

— Я могу кое-что придумать. Давай начнем.

— Ты с ума сошел? Ты хоть представляешь, что Димитрий сделает, когда увидит, что ты с ней сотворил?

— Да. Он даст мне то, чего я хочу.

— Он перережет нам обоим глотки, вот что он сделает! Все эти синяки! И волосы! Mon dieu⁵, как ты мог?

— Волосы она остригла сама.

— И губу себе сама разбила? Сама била себя по лицу?

— Нет. Это сделал я.

— Зачем? Ты же говорил, что только напугаешь ее!

— Ее не запугать угрозами. Мне нужно было показать, что я не шучу, чтобы с ней было проще справиться.

— Как она и сказала!

— Да. Она умнее, чем я думал. — Короткая пауза. — И гораздо красивее.

Голоса звучат невнятно. Оба мужские, один высокий, на грани истерики, другой низкий и сдержанный. Они доносятся откуда-то издалека, заглушаемые гулом двигателей корабля. Я пытаюсь поднять голову, но не могу. Веки такие тяжелые, что я едва могу их приоткрыть.

Мое тело пылает. Я в огне. Я сгораю заживо.

Я не хочу сгорать заживо.

Истеричный голос произносит: — Что это был за звук?

— Не знаю. Оставайся здесь. И тебе уже хватит шампанского.

Шелест шагов по половицам. Скрип дверных петель, в лицо веет свежим воздухом, и шаги затихают.

Когда я чувствую чью-то руку на своем лбу, я с облегчением вздыхаю. Как же прохладно. Если бы мне было так же прохладно везде. Моя кожа охвачена пламенем. Меня крутят на вертеле над раскаленными углями, как молочного поросенка.

— Черт, — бормочет голос. Низкий, сдержанный. Тот, что принадлежит прохладной, успокаивающей руке.

Я беспокойно двигаю ногами под одеялом – постель, я лежу в постели – стараясь хоть как-то защититься от огня. Я пытаюсь заговорить, попросить воды, но язык не слушается, и я не могу вымолвить ни слова. С моих губ снова срывается лишь слабый стон.

Рука убирается. Снова раздаются шаги, они быстро приближаются и уходят направо от меня. Звук льющейся воды – это пытка. Снова шаги, затем матрас слева от меня прогибается под тяжестью. Большая рука скользит под мою голову и поддерживает ее. Что-то прижимают к моим губам.

— Открой рот.

Я повинуюсь чисто инстинктивно и вознаграждена тем, что восхитительно холодная жидкость стекает по моему пересохшему языку. Я пью и глотаю, пью и глотаю, пока не чувствую, что больше не могу, и отворачиваюсь.

Большая рука, поддерживающая мою голову, мягко укладывает ее обратно на подушку.

— Жарко, — шепчу я, слушая, каким слабым стал мой голос. И каким хриплым.

Мгновение ничего не происходит. А потом удушающая тяжесть, давившая на меня, исчезает. Холодный воздух обволакивает мою разгоряченную кожу. Я вздыхаю с облегчением. По телу пробегает дрожь, похожая на наслаждение.

— Боже, — бормочет голос.

Теперь он звучит не так уверенно.

Значит, мне это снится или мерещится. Не знаю, что именно, но ощущения очень реальные. Я бегу по густому лесу в сумерках, под ногами хрустят сухие листья, сердце бешено колотится, меня преследует ужас. Нет, меня преследует кто-то. Кто-то, кто хочет причинить мне боль. Он тянется ко мне когтистыми руками. Он почти схватил меня – почти…

Наз! Помоги мне! Где ты?

— Тшш. Тише, bhrèagha⁶. Все хорошо. У тебя жар.

Теперь голос звучит почти нежно. Рука возвращается, прохладная и успокаивающая, и легко касается моего лба.

Я хочу, чтобы эта прохлада была на всей моей коже. Мне нужна эта успокаивающая прохлада повсюду.

По руке пробегает едва заметная дрожь.

— Хватит извиваться, или я снова накрою тебя одеялом.

Мягкость в голосе сменяется напряжением. Слова произносятся сквозь стиснутые зубы.

Я издаю невнятный умоляющий звук. Мне нужно выбраться из этого костра, который меня пожирает. Мне нужно спастись, иначе я умру.

Рука снова исчезает, но быстро возвращается, и на этот раз она принесла мне подарок.

Что-то холодное и влажное прижимается к моей разгоряченной шее. Полотенце? Мочалка? Мне все равно. Что бы это ни было, это просто рай.

Холодная ткань скользит вниз по моей левой руке. Жар испаряется вслед за ней. Я издаю тихие звуки, означающие «да, пожалуйста, еще», и снова вздрагиваю, когда ткань скользит по моим ребрам. Она повторяет изгиб моей талии, очерчивает выступающую тазовую кость, скользит по бедру.

Я лежу неподвижно, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Тупой, монотонный гул корабельных двигателей почти заглушает прерывистое дыхание рядом со мной.

Потом все погружается во тьму, и я засыпаю.

Некоторое время спустя меня будит громоподобный стук.

— Выходи, — приказывает Киллиан через дверь, закончив колотить по ней кулаком.

Голос у него спокойный. Это может означать либо то, что он принес то, о чем я просила, и мы собираемся поговорить, либо то, что он стоит там с мачете и скоро моя голова будет отделена от тела.

— Дай мне минуту.

Я поднимаю голову, морщась от боли в шее и ломоты в теле. Медленно вылезаю из ванны, потягиваюсь, вытягивая руки к потолку, и слышу, как хрустят позвонки. Все мои мышцы протестуют. Я не смотрю на себя в зеркало – я не такая уж мазохистка, – но несколько мгновений мысленно собираюсь с силами и проверяю, плотно ли завязано полотенце на груди. Я понятия не имею, куда делись желтое и белое платья, которые были на мне, когда я поднималась на борт, но это единственное, что у меня есть, так что сойдет и оно.

Я открываю дверь и обнаруживаю Киллиана, стоящего прямо за ней. Я вздрагиваю от неожиданности, что он так близко, и отступаю на шаг.

— Привет.

Его приятное выражение лица и радушный тон тут же вызывают у меня подозрения.

— Привет.

Он тратит секунду на то, чтобы осмотреть меня. Могу только представить, как жутко я сейчас выгляжу, но он никак не реагирует, разве что слегка прищуривается.

— Ты спала на полу?

— В ванне.

— В ванне, — медленно повторят Киллиан.

Я пожимаю плечом.

— Мне показалось это правильным решением. Ты собираешься выбросить меня за борт?

Едва заметная улыбка приподнимает уголки его губ, но тут же исчезает.

— У тебя нет таланта к светским беседам. Это необычно для женщины.

От его слов у меня в груди все сжимается от внезапной острой тоски по Назу. Он говорил мне то же самое несколько раз, с любовью подшучивая над тем, что я совершенно не умею поддерживать светскую беседу и резко меняю тему разговора. Эти два случайных аспекта моей личности он находил очаровательными.

Наз. Боже, как же я скучаю по тебе.

Я опускаю взгляд на свои ноги и облизываю губы.

— В моей жизни не было ситуаций, когда нужно было поддерживать светскую беседу. Или когда это поощрялось.

После напряженной паузы Киллиан говорит: — В моей тоже.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня с новым выражением лица – пронзительным, сосредоточенным, его карие глаза почти светятся от напряжения. Это действует мне на нервы.

— Что тебе нужно от Димитрия, ради чего ты меня похитил?

Теперь он по-настоящему улыбается, и его улыбка озаряет все лицо, обнажая ямочку на щеке и ровные белые зубы. В каком бы аду он ни побывал, у них явно были хорошие стоматологи.

Но эта ямочка чертовски отвлекает. На таком безжалостном лице, со всеми его резкими чертами и прямыми линиями, она придает ему мягкость, которая кажется совершенно неуместной, но именно поэтому притягивает.

— На кровати для тебя есть чистая одежда. Поднимайся на главную палубу, когда оденешься, и мы поеди́м.

— Значит, ты не выбросишь меня за борт. Рада это слышать.

— Пока нет.

Когда я хмурюсь, ямочка на его щеке вспыхивает, словно подмигивая мне. Меня это так раздражает, что следующие слова звучат с изрядной долей язвительности.

— А как же антибиотики? — сухо спрашиваю я.

— Ты думала, на борту есть аптека?

— Я думала, может быть, здесь есть маленькая аптечка, или, может, у кого-то из экипажа… неважно.

Выражение лица Киллиана становится хитрым, и это вызывает у меня еще больше подозрений, чем когда оно было спокойным. Ой, кого я обманываю? Любое его выражение лица вызывает у меня подозрения. Мутный ублюдок!

Затем он достает из заднего кармана джинсов маленькую белую бутылочку и поднимает ее. Он встряхивает ее, и содержимое гремит. На этикетке есть желтая пометка, которая говорит о том, что это не аспирин.

Когда я встречаюсь с ним взглядом, он смотрит на меня самодовольно, как человек, которому нравится удивлять.

— Ого. Если бы ты был еще больше доволен собой, нам пришлось бы позвать священника, чтобы ты и твое эго поженились. Откуда это у тебя?

— От капитана.

— О. Надо будет его поблагодарить.

— Хорошая мысль, но ты не сможешь.

Я настороженно смотрю на него.

— Почему?

— Я свернул ему шею.

Я цепенею от ужаса и смотрю на Киллиана широко раскрытыми глазами. Он вежливо улыбается, отворачивается и бросает через плечо: — Увидимся на палубе.

Галифакс, Новая Шотландия. Порт на берегу Атлантического океана на востоке Канады, известный своей морской историей, очаровательным променадом на набережной, знаменитыми маяками и Цитаделью – фортом в форме звезды, построенным в 1749 году для защиты от различных врагов, приближавшихся с моря.

А еще там так холодно, что можно отморозить свои гребаные яйца.

Особенно в воде.

В октябре.

Ночью.

— Вот как мы поступим, Кэтрин, — говорю я хорошо одетой женщине средних лет, которую Коннор поставил на колени в ледяной черной воде на пустынном участке каменистого пляжа к югу от города, заткнув ей рот кляпом и надев наручники. — Я задам тебе вопрос, а ты ответишь. Если мне не понравится твой ответ или я решу, что ты лжешь, мой коллега окунет твою голову в воду и даст тебе время подумать. Затем начнем сначала.

Она пристально смотрит на меня.

— Должен тебя предупредить, что у него довольно паршивое чувство времени. Тридцать секунд и девяносто секунд… для него это одно и то же. — Я делаю обеспокоенное лицо. — Как долго ты можешь задерживать дыхание?

Я вижу, что в ее глазах пылает ненависть, а не страх.

Интересно.

У Коннора недовольное выражение лица, и я знаю почему: я назвал его «коллегой», а не «старшим по званию» или просто «боссом». Ему не нравятся подобные нарушения протокола. В армии существует четкая иерархия, которую с удовольствием вбивают в головы новобранцев, и хотя мы оба ушли из армии много лет назад, от некоторых вещей просто так не избавишься.

— О, подожди секунду. — Я достаю из кармана мобильный и делаю несколько снимков ее мокрого и связанного тела. — На случай, если это понадобится для твоего некролога, — радостно говорю я и убираю телефон.

Это ее тоже не напугало. Она выглядит так, словно мысленно накладывает на меня проклятие вуду. Эта дамочка – крепкий орешек.

— Итак. Вопрос первый. Готова? Поехали: вы с мужем владеете яхтой под названием «Серебряная Тень», верно?

Ее ярость на мгновение сменяется замешательством, о чем свидетельствует то, что она перестает сверлить меня взглядом и щурится.

— Кивни, или отправишься на дно. Соленая вода чертовски жжется, когда вдыхаешь ее через нос.

Она кивает.

— Хорошо. Отличная работа! Вопрос второй: твой муж в данный момент находится на борту «Серебряной Тени», верно?

Снова кивок.

— Прекрасно! Видишь, да ты в этом профи!

Коннор качает головой и закатывает глаза, но я не обращаю на него внимания. У всех нас есть свои методы допроса противника. Возможно, мой подход немного неортодоксален, но мне крайне неприятно пугать женщин – просто из принципа, хотя я знал нескольких женщин, которые были гораздо более жестокими, чем любой мужчина, и несправедливо дискриминировать людей по половому признаку. Но давайте начистоту: нельзя быть жестоким по отношению к девочкам. Поэтому я задаю несколько простых вопросов, оказываю поддержку и подбадриваю их, чтобы, надеюсь, они не слишком сильно травмировались и у них не осталось слишком много психологических и эмоциональных шрамов, с которыми потом придется разбираться их психотерапевтам и романтическим партнерам.

Хотя с этой особой не стоит церемониться. Подозреваю, что я мог бы обвешать ее взрывчаткой с датчиком мгновенного действия, а она бы плюнула мне в глаз.

— Вопрос третий, и он очень важный, поэтому хорошенько подумай, прежде чем отвечать. — Я отбрасываю дружелюбную улыбку, понижаю голос и смотрю ей прямо в глаза. — Куда, черт возьми, он направляется?

Кэтрин издает звук, похожий на рычание зверя. Я даю ей немного прийти в себя, продолжая смотреть на нее, а затем жестом показываю Коннору, чтобы он вынул у нее изо рта кляп.

Как только ткань освобождает ее рот, она делает глубокий вдох и произносит длинную и страстную речь о том, что нам лучше убить ее, иначе она отрежет нам яйца и задушит ими. А еще она выпотрошит нас, отрубит конечности и т. д. и т. п., а потом растворит наши трупы в чанах с кислотой и выбросит их в море.

Черт. Я встречал менее суровых тюремных надзирателей.

— Мы не собираемся тебя убивать.

Когда она выглядит удивленной, я добавляю: — То есть, наверное, нет. Мы не хотим. Ну, я не хочу, но… — Я показываю на Коннора, прикрывая палец другой рукой. Затем театральным шепотом: — Этот псих. Он любит приставать к бабам. — Затем я развожу руками, мол, «что тут поделаешь?».

Она смотрит на Коннора и снова издает это животное рычание. Коннор сдерживает вздох.

Мне было бы жаль ее, если бы я не знал, чем они с мужем занимались последние несколько десятилетий: отмыванием денег, содействием в передаче нелегального оружия от плохих парней еще более плохим парням и незаконным оборотом наркотиков. Несколько сотен килограммов кокаина и фентанила то тут, то там, чтобы пополнить их банковские счета и обеспечить роскошный образ жизни.

О, и давайте не забывать о девочках.

Обо всех похищенных несовершеннолетних девочках, которых, казалось бы, идеальные граждане мистер и миссис Берже перевозят из одного порта в другой на борту своей роскошной парусной яхты «Серебряная Тень». Они обречены на короткую жестокую жизнь, полную унижений и невообразимых издевательств со стороны мужчин, которые платят огромные деньги за девственниц.

Просто уму непостижимо, что можно обнаружить, если уметь шерстить даркнет так, как это делает Табби.

Так что нет, мне не жаль эту толстушку в промокшем брючном костюме от «Шанель», но она все-таки женщина, так что я не буду срываться на ней.

А вот ее муж – совсем другое дело. Жду не дождусь, когда смогу прикончить этого сукина сына.

Кэтрин требуется несколько секунд, чтобы взять рычание под контроль, затем она резко бросает: — Он направляется сюда.

Мы с Коннором смотрим друг на друга с поднятыми бровями.

— Сюда? — повторяю я, склонив голову. Это определенно не то, что показывали последние координаты его спутникового телефона. В последний раз, когда мы проверяли, «Серебряная Тень» направлялась строго на восток от Нью-Йорка, в открытый океан в сторону Европы, а не на север вдоль атлантического побережья.

— Да. Он отплыл с Барбадоса и остановился в Нью-Йорке, чтобы высадить… — Она замолкает, выглядя слегка виноватой.

— Мы знаем, что обычно у вас за груз, — сухо говорю я. — Продолжай.

— После Нью-Йорка он должен был вернуться сюда. В Галифакс. По крайней мере, таков был план, когда я слышала о нем в последний раз. Он не связывался со мной со вчерашнего вечера.

Коннор бросает на меня вопросительный взгляд, который я интерпретирую так: «Может, окунуть ее?» Я качаю головой, потому что думаю, что Кэтрин говорит правду.

Судя по всему, Рафаэль получил новые указания. Вопрос в том, от кого они.

— Кто на корабле с твоим мужем?

— Капитан. И команда. И иди к черту, свинья.

— Очаровательно. Сколько человек в команде?

— Четверо. Трое мужчин и молодая женщина.

— А как насчет здоровяка с татуировками? Он часть команды?

Я снова замечаю этот озадаченный прищур.

— Здоровяка?

Сдерживаясь, чтобы не выплеснуть воду ей в лицо, я говорю: — Да. Темные волосы до плеч. Куча татуировок.

Она качает головой.

— В штате никого подобного нет.

Просто чтобы убедиться, я заставляю ее описать, как выглядят все остальные. Она рассказывает о двух афроамериканцах, филиппинке и двух белых, но ни один из них не похож на мужчину, который схватил Эву на палубе корабля.

— Ты когда-нибудь имела дело с парнем, похожим на того, кого я описываю? Кто-то из твоих деловых контактов так выглядит? Друзья? Знакомые?

Кэтрин качает головой.

— Нет. Мы закончили? Потому что мне нужно успеть на заседание моего чертова книжного клуба, и я отвечаю за выпивку. Если эти сучки не получат свое вино, они слетят с катушек. Я буду выслушивать это месяцами.

Мы с Коннором обмениваемся недоверчивыми взглядами.

Мы схватили ее, когда она выходила из дома, который, как оказалось, находился совсем рядом с берегом – а берег, в свою очередь, был совсем рядом с местом посадки, куда нас доставила «птичка», – и решили отвести ее на этот широкий пустынный пляж, чтобы немного освежиться и выяснить, куда направляется ее муж.

Мы могли бы просто допросить ее в доме, но когда на вас надевают наручники, затыкают рот кляпом, запихивают в багажник машины и везут в безлюдное место, это всегда пугает и заставляет говорить правду, чего не скажешь о том, чтобы сидеть дома в кресле. Так что вот мы здесь.

Если не считать того, что она совершенно не испугалась, все сработало.

Я задаю еще несколько вопросов, но не получаю ничего, что помогло бы нам выяснить, куда ее муж направляется с Эвой. Если не считать того, что я не собираюсь вырывать ей ногти плоскогубцами, мы зашли в тупик. Поэтому мы отводим ее обратно к «Мерседесу» и запихиваем в багажник.

Потом мы с Коннором забираемся внутрь и сидим в темноте, глядя, как волны накатывают на берег, и слушая, как человеческая мерзость в костюме «Шанель» в багажнике обзывает нас всеми возможными словами, пока с нас капает соленая вода на ее кожаные сиденья.

— Похоже, пришло время отправить мистеру фото его миссис.

Постукивая пальцами по рулю, Коннор говорит: — Это опасно. Он может неадекватно отреагировать.

Я провожу рукой по лицу, не обращая внимания на жжение в груди, которое становится все сильнее. Я не буду думать о том, что происходит с моими легкими. Они откажут позже, когда я верну Эву.

— У нас нет выбора. Я думаю, что кем бы ни был этот татуированный ублюдок, его появление стало неожиданностью. Судя по тому, что выяснила Табби, Берже действуют сообща. Жена узнала бы этого парня, если бы он появлялся раньше. Если муж должен был вернуться домой, но сделал неожиданный крюк, то, скорее всего, его заставили. Тем более что он не позвонил ей и не сообщил об изменении планов. Так что, возможно, он узнает, что его жене грозит опасность, и согласится поделиться с нами информацией, если это спасет ее.

— А может, он попросит нас сделать ему одолжение и пустить ей пулю в лоб, — говорит Коннор. — Представляю, каково с ней жить. Боже. Я бы уже повесился. Ему, наверное, плевать, что мы с ней сделаем.

— У тебя есть другие предложения? Я весь внимание.

— Только то, что я предлагал раньше. Подождем, пока они где-нибудь причалят, а потом пойдем за ней. Как только они окажутся на суше, отследить их будет гораздо проще.

Мой гнев берет верх. Я держал себя в руках во время двухчасового перелета на «птичке» сюда из Нью-Йорка, который мы организовали сразу, как только у Табби появился домашний адрес Рафаэля, но теперь снова начинаю выходить из себя.

— Я не собираюсь ждать. Мы это уже обсуждали. Время имеет решающее значение, ты это знаешь.

— Единственный другой возможный вариант – предположить, куда они направляются, исходя из того, как они двигались до сих пор, опередить их и ждать.

Этот вариант мне тоже не нравится, потому что придется гадать. Ненавижу гадать. Мне нужно знать. К тому же придется пересечь всю эту чертову Северную Атлантику, что опасно в любое время года. Учитывая течения, ветер и то, сколько удачи потребуется, чтобы подобраться к «Серебряной тени» достаточно близко и попасть на борт, есть еще очевидная проблема – нас скорее всего заметят. Я мог бы прыгнуть с парашютом, но это все равно что пытаться продеть нитку в иголку из космоса.

Тик-так.

Эва. Черт, милая, пожалуйста, будь в порядке.

Я тяжело выдыхаю и принимаю решение о дальнейших действиях.

— Давай посмотрим, захочет ли Французишка пойти на сделку.

Скрестим пальцы на то, что он любит свою кошмарную жену.

Из моей груди вырывается крик, полный ужаса, неверия и ярости.

Он ударил его ножом. Киллиан ударил Рафаэля ножом в грудь!

Кровь пульсирующими толчками хлещет из раны, быстро пропитывая рубашку Рафаэля и стекая на бархатное сиденье кресла. Ярко-алая кровь растекается по белому полотну, словно цветок, пока он в ужасе смотрит на нож, торчащий из его груди. Он слабо хватается за рукоятку, его губы шевелятся, но он не издает ни звука.

— Ублюдок! — Я протискиваюсь мимо Киллиана и падаю на колени перед Рафаэлем. Его голубые глаза широко распахнуты от удивления. Из уголка его рта тонкой струйкой течет кровь.

Меня сейчас стошнит. Здесь так много крови. Она повсюду. На одежде и руках Рафаэля, мелкими каплями на его шее и подбородке, на моих руках, которыми я беспомощно пытаюсь прижать рану, из которой при каждом вдохе Рафаэля вырывается жуткий хлюпающий звук.

Я знаю, что не стоит убирать нож. Это только усугубит ситуацию.

Он истечет кровью еще быстрее.

— Позовите врача! Помогите! Кто-нибудь, помогите нам, пожалуйста!

Моя отчаянная мольба эхом разносится по пустым комнатам. Меня охватывает ужас, когда я понимаю, что никто не придет нам на помощь. На этом корабле нет никого, кто мог бы помочь нам обоим.

Киллиан отталкивает меня в сторону, рывком ставит Рафаэля на ноги и вытаскивает стонущего мужчину из каюты.

— Что ты делаешь? Куда ты его тащишь? — Я вскакиваю, мои скользкие от крови руки сжаты в кулаки, лицо горит, а ноги подкашиваются.

Я снова выкрикиваю свои вопросы, но Киллиан игнорирует меня. Кровь разбрызгивается по полированному деревянному полу, оставляя волнистые следы, по которым ступают туфли Рафаэля. Киллиан тащит его за собой, как мешок с картошкой.

Потом мы выходим на палубу. Холодный ветер треплет мои волосы, они лезут в глаза. Небо свинцово-серое, низкие тучи нависают угрожающе. Ветер воет, как стая волков. Я хватаюсь за перила, чтобы не упасть, потому что ноги совсем не держат – они стали еще слабее, чем мой желудок, который буквально выворачивает наизнанку. Горло обжигает желчь.

Он ударил Рафаэля ножом. Он ударил его ножом. Я не могу осознать то, чему только что стала свидетелем, но у меня нет времени прийти в себя, потому что начинается следующий кошмар.

Киллиан подтаскивает Рафаэля к краю палубы, поднимает его так, словно тот ничего не весит, и перекидывает через перила.

На какое-то невероятно долгое мгновение Рафаэль словно зависает в воздухе – клубок рук и ног на фоне волн с белыми гребнями в бескрайней океанской тьме. Затем он падает, извиваясь и крутясь, с ножом, все еще торчащим из окровавленной груди. Я в последний раз вижу его белое искаженное лицо, прежде чем он исчезает из виду.

Все мое тело наполняется адреналином. Он растекается по моим клеткам, позволяя преодолеть ужас и броситься в бой.

Я мчусь к перилам, крича на бегу, вытянув руки и растопырив пальцы.

Я должна помочь ему, я должна помочь, я должна помочь ему…

Меня хватают. Железные руки отрывают меня от перил и крепко сжимают, пока я брыкаюсь и вырываюсь.

— Отпусти меня! — кричу я. — Что ты творишь? Что, черт возьми, ты натворил?

Киллиан затаскивает меня внутрь, шаг за шагом пятясь назад, его хватка такая же безжалостная, как и его отступление. Я отчаянно, инстинктивно борюсь с ним, но все бесполезно. Он слишком силен.

Когда мы оказываемся внутри, он опускается на корточки, увлекая меня за собой на пол. Его руки – это клетка, из которой не выбраться. Когда я поднимаю голову и в отчаянии кричу в потолок, Киллиан прижимается лицом к моей шее.

— Все кончено, Эва. Все кончено.

— Зачем? Я обещала вести себя хорошо! Я обещала и поцеловала тебя! Я дала тебе то, что ты хотел!

— Это не твоя вина. Он все равно не смог бы выбраться с этого корабля живым.

Меня всю трясет. Я поджала ноги, но они тоже дрожат. Кажется, у меня шок.

— Я не понимаю.

— Тебе и не нужно. Но не стоит лить слезы по Рафаэлю. Этот человек причинил больше страданий людям, чем кто-либо из тех, кого я знал. А я знал самых отъявленных негодяев.

— Я тебе не верю! Он был добр ко мне! Он злился, когда ты сделал мне больно!

— Только потому, что он боялся последствий. Он боялся Димитрия. Рафаэль ценил твою жизнь ровно так же, как и жизни сотен девочек, которых он на протяжении многих лет отдавал в руки Димитрия, – только ради собственной выгоды.

Девочек. От ледяного ужаса по всему телу встают дыбом волоски.

Киллиан чувствует, что я внезапно напряглась, и тихо спрашивает: — Ты думала, что Димитрий заказал их на «Амазоне»?

Внезапно все встает на свои места.

— Ты думал, я помогала ему в этом?

Прежде чем ответить, он делает многозначительную паузу.

— Я думал, ты та, кем на самом деле не являешься.

Я обмякаю в его руках, все силы покинули меня. Когда желудок сжимается и я снова чувствую привкус желчи, я ничего не могу с этим поделать. Меня рвет, живот болезненно сжимается, но ничего не выходит.

Киллиан что-то бормочет на гэльском. Пока меня выворачивает, его руки перестают быть сковывающими и теперь поддерживают меня; в глазах стоят слезы, а в носу жжет. Я упираюсь окровавленными ладонями в пол и смотрю на них, в то время как мой пустой желудок снова и снова пытается избавиться от тошноты, не понимая, что ту болезнь, которая меня терзает, изгнать невозможно.

Это та болезнь, которая проникает до самого костного мозга.

Я набираю сообщение для Рафаэля, прикрепляю фотографию его жены и нажимаю «Отправить».

— Это может занять какое-то время, — говорит Коннор, усаживаясь на водительское сиденье. — Ему нужно подумать, как он хочет…

Звонит телефон. Мы с Коннором обмениваемся удивленными взглядами.

— Это было быстро.

Я нажимаю кнопку «Ответить» и подношу телефон к уху. Я ничего не говорю, просто слушаю, оценивая тишину и ожидая, когда он заговорит.

Через мгновение глубокий, грубый мужской голос произносит: — Это, должно быть, Наз.

Я настолько потрясен, что чуть не роняю телефон. Анонимный, неотслеживаемый одноразовый телефон. Я не указывал свое имя в сообщении, так откуда, черт возьми, он знает, что это я?

— Рафаэль?

— Рафаэль мертв. Я воткнул ему нож в грудь и выбросил за борт.

У мужчины ирландский акцент, а не французский, как я ожидал. Судя по этому и по его словам, которые звучат искренне, это не Рафаэль играет со мной.

— Кто это?

— Это Киллиан.

Киллиан? Кто такой, черт возьми, Киллиан?

Все мои чувства обострились до такой степени, что, кажется, я слышу, как атомы вибрируют в воздухе вокруг меня. И тут меня осеняет.

Вероятно, это тот здоровенный ублюдок, который посмел прикоснуться к Эве.

Если только это не кто-то из экипажа, но я так не думаю. Особенно учитывая то, что он сказал. Командам яхт обычно невыгодно убивать своих работодателей и выбрасывать их в океан.

Слова срываются с моего языка хриплым скрежетом чистой ненависти.

— У тебя моя вещь.

После паузы он неодобрительно произносит: — Сомневаюсь, что Эве понравилось бы слышать, как ты называешь ее «вещью».

Мои глаза расширяются так же сильно, как и раздуваются ноздри. То, как этот Киллиан произнес ее имя, само по себе ужасно, но намек на то, что он знает, что бы она почувствовала – как огненный меч, засунутый мне в глотку.

— Что ты с ней сделал? — требую я.

— Она в надежных руках, — звучит спокойный ответ на мой разгоряченный вопрос. — Тебе не о чем беспокоиться.

Он, блядь, издевается надо мной?

Коннор рядом со мной хмурится и напряжен, но я не могу обращать на него внимание жажды убийства и хаоса, которые выводят из строя мою нервную систему.

— Чего ты хочешь? В чем дело? Куда ты ее везешь? Если она пострадала, клянусь могилой моей матери…

— Это прекрасно, знаешь ли.

Тон Килиана изменился. Теперь он мягкий, задумчивый, и я понятия не имею, о чем он говорит.

— Что? Что прекрасно?

— То, как она любит тебя.

Такое чувство, будто Кинг-Конг только что ударил меня в грудь. Эва сказала этому мужчине, что любит меня? Этому человеку, который схватил ее за горло и тащил по палубе яхты? Она даже мне самому этого не говорила.

Боже мой, он что, пытал ее, чтобы выведать информацию?

Прежде чем я успеваю ответить, Киллиан говорит: — Надеюсь, ты этого заслуживаешь. Честно говоря, ты кажешься слегка неуравновешенным. Ты уверен, что достаточно хорош для нее? Возможно, тебе придется убедить меня в этом. После всего, через что она прошла, она заслуживает самого лучшего.

Его голос понижается.

— И, Боже, она восхитительна. Эти глаза. Это тело. Этот огонь. Неудивительно, что ты и Димитрий так отчаянно пытаетесь вернуть ее.

Тяжело дыша, чувствуя, что сердце вот-вот разорвется, я говорю: — Дай ей телефон.

— Она спит.

— Послушай меня, сукин ты сын… — рычу я.

— Наз. Что это вообще за имя? Это сокращение от чего-то?

Коннор жестом показывает, что хочет взять у меня телефон. Думаю, он чувствует, что ситуация вышла из-под контроля. Я отмахиваюсь от него, мне нужно на кого-то выплеснуть раздражение.

— Да. Это сокращение от «Если ты причинишь ей боль, я убью тебя всеми существующими способами». Это сокращение от «Я выслежу тебя на краю света и заставлю тебя и всех, кого ты когда-либо встречал, тысячекратно заплатить за любую боль, которую ты причинишь женщине, которую я люблю». Это сокращение от «Я НИКОГДА НЕ ОСТАНОВЛЮСЬ, ПОКА НЕ ВЕРНУ ЕЕ».

Возникает пауза, затем раздается звук, похожий на удовлетворенное хмыканье.

— Хорошо. Ты слишком вспыльчив, но звучишь искренне. Так что я отвечу на твои вопросы. То, чего я хочу – это кое-что, что Эва поможет мне заполучить. То, о чем идет речь – это будущее целых стран. Куда я с ней направляюсь… ну, этого я пока не могу тебе сказать, потому что если скажу, ты, вероятно, окажешься там до того, как я получу от Димитрия то, что хочу, и тогда все мои тщательно продуманные планы пойдут прахом.

Я издаю разочарованный рык, и Киллиан смеется.

— Я часто это слышу. Эва недавно издала почти такой же звук. Ей не понравилось, что я сделал с Рафаэлем. — Его голос становится задумчивым. — Она такая чувствительная, да? Беспокоится о благополучии других людей. Даже готова пожертвовать собой. Честно говоря, Наз, она замечательная. Я никогда не встречал никого, кто был бы на нее похож. Она…

В его паузе я слышу, как громко я дышу.

— Притягательная, думаю, самое подходящее слово. Или, может быть, обворожительная. Как только начинаешь смотреть на нее, отвести взгляд уже невозможно. — Он посмеивается. — Но ты и сам это знаешь. Ты звучишь как одержимый.

— Киллиан…

— Я собираюсь уничтожить этот телефон после того, как мы закончим разговор, потому что уверен, что ты его отслеживаешь. Но я хочу, чтобы ты знал: я был честен, когда сказал, что со мной она в безопасности. И я постараюсь завершить свои дела с Димитрием как можно быстрее.

Он колеблется. И когда говорит снова, в его голосе появляется новая интонация, от которой у меня волосы встают дыбом на руках.

— Потому что чем больше времени я провожу с твоей женщиной, тем меньше мне хочется ее возвращать.

Связь обрывается, и Киллиан исчезает.

Какое-то мгновение я сижу неподвижно, вслушиваясь в мертвую тишину; моя нервная система стремительно отключается, пока тело не становится таким же холодным и неподвижным, как айсберг. Я не могу ясно мыслить. Не могу формулировать слова. Единственное, что я осознаю, – это первобытную, почти яростную потребность увидеть лицо Эвы.

Я должен добраться до нее.

Я должен добраться до нее сейчас.

— Назир. Что случилось?

Я поворачиваюсь и смотрю на Коннора. Его черные глаза блестят в полумраке салона «Мерседеса», отражая лунный свет, льющийся через лобовое стекло. Мой голос звучит жутко спокойно и глухо.

— У тебя есть связи в канадских вооруженных силах?

— Да. У меня много знакомых, которые могут организовать все, что мне нужно для операции на территории Канады. А что?

— Нам нужен грузовой самолет дальнего радиуса действия и парашютная система. К тому времени, как я доберусь до ближайшей авиабазы и подготовлюсь, еще один спутник должен оказаться в зоне действия «Серебряной тени», чтобы мы могли точно определить их местоположение. Я буду десантироваться.

— Кто такой Киллиан? Что он сказал?

— Достаточно, чтобы я понял: если мы не вернем Эву в ближайшее время, то не вернем ее никогда.

Я смотрю прямо перед собой, не видя ничего, кроме кромешной тьмы внутри себя. Затем я открываю пассажирскую дверь.

— Подвинься. Я поведу.

Мне снится сон. Лихорадочный, бредовый сон о том, как я бегу по пустынным и объятым пламенем улицам, а подошвы моих ног покрываются волдырями от жара. Вокруг меня бушуют огненные бури, пламя настолько горячее, что создает собственный ветер.

Я бегу изо всех сил, моя одежда дымится, легкие пылают, горячий пепел падает на мою кожу, словно обжигающий дождь. Но мне некуда скрыться. Для меня нет безопасного места, и его никогда не будет, потому что это ад.

Я слышу тихий гул голосов где-то позади себя, но не оборачиваюсь. Просто продолжаю бежать, пока моя кожа не начинает чернеть и слезать с тела.

— Как долго она в таком состоянии?

— С тех пор, как я вам позвонил. Ей становится хуже.

Холодное прикосновение к запястью. Большой палец надавливает, нащупывая пульс. Рядом с ухом раздается электронный сигнал.

— Ну?

— У нее слабый, учащенный пульс и опасно высокая температура. Была рвота или диарея?

— Первое – да, второе – нет.

— Головокружение? Обмороки?

— Я не знаю.

— Аллергии?

— Я не знаю.

— Что ж, эту сыпь вызывает какая-то гадость.

— Что это может быть?

— Что угодно: от аллергической реакции до инфекции или тяжелого гриппа. Или еще сотня других причин. Без анализов точно сказать невозможно. Я оставлю тебе антибиотик широкого спектра действия и общие инструкции по уходу.

— Нет. Ей нужна надлежащая медицинская помощь.

— Ты же не предлагаешь…

— Я предлагаю посадить ее в вертолет и отправиться в больницу.

— В больницу! Ты можешь поставить под угрозу всю операцию!

— Если ты не заткнешься и не уберешься с дороги, я поставлю под угрозу целостность твоего черепа.

Меня куда-то несут. Подхватывают пара огромных рук, которые крепко прижимают меня к себе и успокаивают, когда я тихо скулю. Должно быть, это уже не сон, потому что огонь потух, и по моей коже внезапно хлещет соленый ветер.

— Тише, bhrèagha. Я держу тебя.

Меня кладут на что-то холодное и твердое. Мои руки и ноги осторожно поправляют. На меня накидывают тяжелое одеяло. У меня нет сил открыть глаза, и мне почти все равно, что со мной происходит.

Кроме…

— Наз, — шепчу я потрескавшимися губами.

Теплая, шершавая рука обхватывает мою лодыжку и сжимает.

— Я позаботился об этом. Димитрий знает, что ты со мной. — Затем голос командует кому-то еще: — Выдвигаемся!

От тошнотворной невесомости и оглушительного рева двигателей меня бросает в дрожь, я вздрагиваю и сжимаюсь в комок. Все болит, особенно сердце, которое, кажется, вот-вот разорвется. Каждый удар сопровождается резкой болью. А потом мир погружается во тьму.

Последнее, что я помню, – это ощущение той теплой, успокаивающей руки на моей коже.

Мы ждем в холодном ангаре на базе канадских вооруженных сил в Галифаксе, пока заправят C-130, и тут Коннору звонит Табби.

— Принцесса, — говорит он, снимая трубку. Секунду слушает. Что бы она ни сказала ему, это заставляет его произнести: — Подожди. Я включаю громкую связь. — Он нажимает кнопку. — Повтори еще раз, чтобы Назир мог услышать.

Ее голос звучит глухо, но отчетливо.

— Привет, Наз.

— Табби. Что происходит?

— Происходит то, что «Серебряная тень» отправила вызов береговой охране по шестнадцатому каналу.

Шестнадцатый канал – это морская УКВ-радиочастота, используемая для международных сигналов бедствия. Суда используют ее в экстренных ситуациях, когда возникает серьезная угроза жизни и безопасности.

Например, когда корабль тонет и все на борту вот-вот погибнут.

— Блядь.

— Отлично сказано. Хорошая новость в том, что теперь у нас есть их точные координаты.

— А плохая?

Возникает короткая пауза.

— Их координаты больше не имеют значения, потому что, по словам человека, который сделал вызов, пират, захвативший корабль…

— Пират!

— …больше не на борту.

— Таинственный Киллиан, — задумчиво произносит Коннор.

— Куда он делся? — требую я.

— Вы не поверите, но, судя по всему, его подобрал фрегат ВМС США.

— Что? ВМС? При чем здесь ВМС?

— Я пока не знаю, но боюсь, это еще не все, Наз. — Табби делает вдох. — Он убил Берже и всю команду, кроме девушки, которая позвонила. Он покинул корабль не один. И женщина, которую он забрал с собой, была без сознания.

Эва. Дышать становится невозможно.

— Но у меня есть кое-что, с чем мы можем работать.

— Рассказывай.

— Звонившая сказала, что случайно услышала, как пират в телефонном разговоре упоминал Ангра-ду-Эроижму. Она считает, что это его конечный пункт назначения.

— Где это, черт возьми находится? — спрашивает Коннор.

— На Азорских островах. — Я вспоминаю свою давнюю поездку в Португалию. — Если мне не изменяет память, Ангра-ду-Эроижму – это столица острова Терсейра, одного из древних вулканических островов, образующих этот архипелаг.

Мы с Коннором смотрим друг на друга.

В наступившей тишине Табби говорит: — Я взломаю все, что смогу, чтобы проверить, появится ли фрегат ВМС где-нибудь поблизости. Но у них уйдут дни на то, чтобы пересечь Атлантику от последней известной нам позиции «Серебряной тени».

— Отлично, — говорю я, чувствуя, как по телу пульсирует энергия. — К тому времени мы уже будем ждать их там.

Я снова у кого-то на руках. Не понимаю, сколько времени прошло, да и прошло ли оно вообще. Меня мучает жажда, я вялая и слабая, как жеребенок, но тошнота прошла, а лихорадка, которая когда-то была подобна лесному пожару, улеглась, оставив лишь тлеющие угли.

— Хм. Вернулась с того света, я вижу. Может, от твоего Бога все-таки есть какая-то польза.

Я заставляю веки открыться, хотя кажется, будто они налиты свинцом, и вижу твердый подбородок, покрытый щетиной, и массивную мужскую шею с татуировками, выглядывающими из-под воротника белой футболки.

— Киллиан, — шепчу я, дезориентированная.

— К твоим услугам.

За его спиной – голубое-голубое небо, окаймленное пальмами. Внизу – холм, поросший лесом, с белыми домиками и красными черепичными крышами, и небольшая очаровательная пристань с лодками. Мы идем по усаженной деревьями тропинке в золотистом сиянии влажного послеполуденного воздуха, и я понятия не имею, что происходит и где я нахожусь.

— Наз…

— Боже, женщина, он – это все, о чем ты можешь думать? Я же сказал тебе, что обо всем позаботился. А теперь помолчи, пока ты меня не разозлила и я не сбросил тебя с обрыва.

Я закрываю глаза и прижимаюсь головой к его широкой груди.

— Ты не сбросишь меня с обрыва.

В ответ слышно лишь ворчание.

Вскоре мы подходим к белому оштукатуренному бунгало, одиноко стоящему в конце переулка. Киллиан набирает комбинацию цифр на клавиатуре, спрятанной за гигантским кустом монстеры, и мы заходим внутрь.

— Это конспиративная квартира?

Он бросает на меня взгляд, вскинув бровь.

— Что ты знаешь о конспиративных квартирах?

— Больше, чем ты думаешь. Я полна сюрпризов.

— Я знаю, — бормочет он.

— Это не звучит как комплимент.

Киллиан ногой захлопывает за собой дверь и относит меня на диван, мягкий, как облако. Он укладывает мою голову на подушку и подтыкает одеяло под ноги. Затем указывает на меня и приказывает: — Оставайся здесь.

Я смотрю на него снизу вверх. Это все равно что смотреть на небоскреб.

— Черт, а я как раз подумывала сходить на пробежку.

Его взгляд выражает неодобрение. Он упирает руки в бока.

— Поосторожнее с этим острым язычком, bhrèagha.

Я сонно улыбаюсь.

— А то что, вонзишь нож в грудную клетку Рафаэля? Упс. Слишком поздно.

Киллиан что-то бормочет, проводя рукой по волосам.

— Ты все еще в бреду после обезболивающих.

— Как ты меня постоянно называешь? Что это за гэльское слово?

Его лицо мрачнеет.

— Ведьма. Оно значит болтливая, надоедливая, приставучая ведьма.

— Понятно. Можно мне, пожалуйста, воды?

Он пристально смотрит на меня секунду. Затем качает головой, что-то бормочет себе под нос и шагает через гостиную к кухонному уголку. Возвращается со стаканом и опускается на колени рядом с диваном, просунув руку мне под голову, чтобы поддержать ее.

Раздраженная тем, что со мной обращаются как с ребенком, я ворчу: — Я сама справлюсь.

— О, конечно, давай, пробуй.

Киллиан убирает руку, и моя голова падает обратно на подушку. Я несколько раз пытаюсь приподнять ее, чтобы попить, но эта чертова штука весит пять тонн.

— Похоже, я не справлюсь сама, — смиренно признаю я.

— Да неужели.

— Но если ты оставишь стакан на кофейном столике, я попробую еще раз чуть позже.

Его выдох медленный и звучит убийственно.

— Этот твой Наз, должно быть, обладает терпением чертова святого.

Из-за какой-то причудливой комбинации болезни, травмы и лекарств, которые мне, возможно, ввели, имя Назира, произнесенное Киллианом, вызывает у меня слезы.

Наблюдая за выражением моего лица, Киллиан резко спрашивает: — В чем дело?

— Я так по нему скучаю. Боже, я чувствую себя на пороге смерти. Эта конспиративный дом такой милый. Ты спас мне жизнь?

Он закрывает глаза на мгновение, трясет головой и поджимает губы. Мне кажется, он пытается не рассмеяться. Затем встает и идет на кухню. Роется в шкафах, достает что-то из холодильника, возвращается с пластиковым контейнером в форме детской бутылочки, наполненным бледно-желтой жидкостью, мотком пластыря и чем-то в объемной зеленой упаковке. Когда Киллиан зубами разрывает упаковку, оказывается, что внутри – шприцы и катетер.

Я достаточно часто бывала в больнице и знаю, что это набор для внутривенной инфузии.

Я с интересом наблюдаю, как Киллиан отматывает тонкую трубку от контейнера с жидкостью и подготавливает катетер. Затем он снимает колпачок с иглы и берет меня за руку.

— Сначала нужно протереть.

Когда он замирает, глядя на меня с поднятыми бровями, я киваю.

— Спиртом. Чтобы бактерии с кожи не попали на иглу.

С обреченным видом человека, обладающего выдающимся интеллектом, но вынужденного иметь дело с законченным идиотом, он говорит: — Обширные исследования показали, что дезинфекция кожи перед инъекцией не дает ощутимых преимуществ.

Я хмурюсь.

— Это не имеет смысла.

Он невозмутимо отвечает: — Твоя вера в любовь или Бога тоже не имеет смысла, но вот мы здесь.

Киллиан с первого раза вводит иглу в вену на тыльной стороне моей ладони, не причинив ни малейшего дискомфорта. Затем он прикрепляет иглу пластырем к моей коже, снимает колпачок с короткой трубки, прикрепленной к катетеру, и вводит в нее один из шприцев.

— Физраствор, чтобы избавиться от пузырьков воздуха?

— Цианид, чтобы остановить твое сердце. Помолчи.

Он снимает защитный колпачок с трубки инфузионной системы и присоединяет ее к удлинителю катетера. Затем открывает зажим, и желтый раствор начинает поступать.

Когда я вздыхаю, Киллиан спрашивает: — Что еще?

— Ты должен был сначала помыть руки.

— Ради всего святого, женщина.

— Знаешь, для человека, который не верит в Бога, ты слишком часто его упоминаешь.

— Если ты не замолчишь, я заклею тебе рот скотчем.

— Я только говорю, что ты приложил столько усилий, чтобы похитить меня, спасти мне жизнь и все такое, но не помыл руки – и не продезинфицировал мою кожу – перед началом лечения. Я могу умереть от какой-нибудь случайной вторичной бактериальной инфекции.

Он свирепо смотрит на меня.

— Мне бы так повезло.

Когда я вздрагиваю и ахаю, он громко требует: — Что теперь?

— Такое чувство, будто ты впрыснул ледяную воду мне в вены! Ты не довел лекарство до комнатной температуры!

Киллиан наклоняется надо мной, упирается рукой в подушку под моей головой и говорит мне прямо в лицо: — Ты сама скоро станешь комнатной температуры, если. Не. Замолчишь.

Я поджимаю губы.

— Но могу я тебя поблагодарить? Я имею в виду, за то, что ты спас мне жизнь.

Он стонет, встает и уходит обратно на кухню.

— Я знаю, что ты делаешь это только потому, что еще не получил от Димитрия то, чего хочешь, но все же. Он бы ничего не заподозрил. Ты мог бы это сделать.

Повернувшись ко мне спиной, Киллиан снова начинает рыться в шкафах, бормоча себе под нос что-то о болтливых женщинах, дурацких инфекциях и о том, что ему нужно снова позвонить Назу и попросить его поторопиться и забрать меня, пока он не сошел с ума.

— Подожди, что ты только что сказал?

Киллиан останавливается и смотрит на меня через плечо.

Мое сердце бешено колотится, я изо всех сил пытаюсь сесть.

— Про Наза. Ты разговаривал с Назом?

— О, теперь у тебя нашлись силы поднять голову. Спорю, если я произнесу его имя три раза подряд, ты начнешь левитировать.

— Когда ты с ним говорил? Что он сказал? Он знает, что я в порядке? Как он себя чувствует – он волнуется? С ним все хорошо? О боже, Киллиан, пожалуйста, начинай говорить, пока мое сердце не разорвалось и я не упала замертво!

Он рассматривает меня с выражением легкого отвращения.

— Так вот что делает любовь? Превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения? Я лучше поберегу свое достоинство, спасибо. Вся эта любовная чепуха просто жалка.

— Киллиан! Пожалуйста!

Он прислоняется к столешнице и складывает руки на груди.

— Да. Я говорил с ним.

Не в силах больше удерживаться, я падаю обратно на подушку пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Дрожа и почти задыхаясь, я шепчу: — Расскажи мне, что он сказал. Расскажи все.

— Позвольте напомнить тебе, что не ты здесь главная?

Я смотрю на него умоляюще.

— Пожалуйста, просто скажи, в порядке ли он. Пожалуйста… как он звучал?

Киллиан кривится.

— Если честно, он звучал как чертов маньяк. Угрожал убить меня при каждом удобном случае.

Меня переполняют облегчение и чувство вины, такое же сильное, как и жар, который я испытывала раньше. Представляя, что сейчас чувствует Наз, я зажмуриваюсь и всхлипываю. Как же он, наверное, зол. Как он, наверное, в отчаянии.

Более мягким тоном Киллиан говорит: — Он в порядке, Эва.

— Он, должно быть, чертовски волнуется. Блядь.

После паузы Киллиан произносит: — Я впервые слышу, как ты ругаешься. Я похитил тебя, избивал, снова и снова угрожал твоей жизни, ударил ножом человека, который стоял в метре от тебя, а потом бросил его в воду, где он утонул, и только сейчас ты решаешь, что расстроена достаточно, чтобы выругаться. Когда думаешь, что Назир волнуется. Невероятно.

Я открываю глаза и смотрю на Киллиана.

— Он злится? На меня, я имею в виду.

— Ты совсем с ума сошла.

— Пожалуйста, скажи мне. Я должна знать.

Когда он наклоняет голову и прищуривается, я начинаю беспокоиться. А когда непринужденно спрашивает: — Мы что, ведем переговоры? — и на его губах появляется лукавая улыбка, я откровенно нервничаю.

— Я… не знаю. О чем мы будем договариваться?

— Ну, обычно в переговорах две стороны просят то, чего они хотят, а затем обсуждают условия. Отсюда и слово «переговоры».

— У меня нехорошее предчувствие.

Киллиан отталкивается от столешницы подходит ко мне, садится на край кофейного столика и упирается локтями в колени.

— Ты хочешь услышать, что сказал Назир, или нет?

— Хватит играть в игры. Ты знаешь, что хочу. Чего хочешь ты?

Он нарочито пристально смотрит на мой рот.

Я в испуге вжимаюсь в диван.

Он пожимает плечами с совершенно невозмутимым видом.

— Как хочешь. Мне все равно, — отвечает Киллиан, но не двигается и не перестает смотреть на мои губы.

Меня накрывает отчаяние.

— Я не в том состоянии, чтобы целоваться с кем бы то ни было прямо сейчас.

— Я не говорил, что это должно быть прямо сейчас.

Я натягиваю одеяло, закрывая нижнюю часть лица, и смотрю на него.

— Что, в первый раз тебе слишком понравилось? Боишься, что захочется еще? — произносит он.

Я смотрю в потолок, мысленно прошу Бога даровать мне терпения, а затем откидываю одеяло.

— Не льсти себе.

Киллиан складывает пальцы домиком под подбородком и смотрит на меня так, будто он мой психиатр – весь внимание и полон заботы.

— Но тебе ведь понравилось.

— Нет, определенно нет.

— Твои соски затвердели.

Жар приливает к моему лицу. Я открываю рот, снова закрываю его и отворачиваюсь, сгорая от стыда из-за такого поворота разговора.

— Я знаю это, потому что на тебе не было лифчика.

Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Потому что ты мне его не дал.

— Потому что я хотел посмотреть, затвердеют ли твои соски, когда я тебя поцелую.

Потрясенная, я смотрю на него.

— Ты… планировал это?

Его улыбка одновременно милая, самодовольная и снисходительная. Хриплым голосом он говорит: — У меня много чего запланировано, детка.

Гнев вспыхивает во мне, как рождественская елка. Я свирепо смотрю на него, желая, чтобы у меня были силы выцарапать ему глаза.

— Я не твоя детка. И если мои соски и затвердели – чего не было, – то только потому, что все то время, пока я целовала тебя, я думала о Назе.

— О, теперь она злится на меня, — издевательски произносит Киллиан. — Должно быть, задел за живое.

Когда я отворачиваю голову в сторону, плотно сжав губы, он посмеивается.

— То есть ты не хочешь слышать, что он сказал?

Я отказываюсь смотреть на него. Вместо этого я смотрю на стену, на тонкую трещинку в штукатурке, ведущую к потолку, и мечтаю, чтобы она обрушилась и разбила ему голову.

Его тон становится задумчивым.

— А ведь ему было что сказать.

Я снова смотрю на Киллиана, чувствуя, как отчаяние пульсирует в крови. Приходится прикусить губу, чтобы не спросить: «Что именно?»

Затем этот ублюдок начинает спокойно разглядывать свои ногти. Он ждет, так терпеливо, будто у него в запасе все время мира, потому что он знает – точно знает, – что я сломаюсь. Он понимает мою слабость, и как ею воспользоваться.

Я прокашливаюсь.

— А что если я…

Глаза Киллиана вспыхивают, и он переключает все свое внимание на меня. Это как стоять на темной сцене, когда в тебя бьет ослепительно белый луч прожектора, в полную силу.

— Что если ты что?

Я сглатываю.

— Гм. Как насчет… объятий?

Он морщится, как будто я только что предложила ему изваляться в собачьих экскрементах.

— Долгих объятий? — предлагаю я.

Медленно, удерживая мой взгляд, он качает головой.

— Услуга за услугу, Кларисса. Я даю тебе то, что ты хочешь, а ты даешь мне то, что хочу я. Или никакого договора.

— Это отсылка к «Молчанию ягнят». Слышать это от тебя, Ганнибал Лектер-младший, очень кстати.

— Так мы договорились?

— Я не могу пойти на такую сделку. Это все равно что измена.

Его брови взлетают вверх.

— Нет, это шантаж, а не измена. Тем более что, как ты утверждаешь, тебе не нравится меня целовать. И давай не будем забывать, что однажды ты уже это сделала.

— Только потому, что я думала, что это спасет человеку жизнь.

Я вижу, как в его голове зарождается новая идея. Его улыбка становится опасной, а во взгляде появляется жестокость.

— Киллиан, — горячо произношу я, — даже не думай угрожать жизни Наза, чтобы заставить меня поцеловать тебя. Не смей.

— Или что ты сделаешь?

— Я еще не знаю, но тебе это не понравится!

Он долго и молча смотрит на меня, задумчиво изучая мое лицо. Затем выдыхает, и вместе с этим выдохом из его глаз уходит весь свет.

— В жизни за все приходится платить, Эва. Мы оба это знаем. Чем больше приз, тем выше цена. Я уже знаю, что ты готова пожертвовать чем угодно, лишь бы Наз остался жив. И ты знаешь, что я из тех, для кого цель оправдывает любые средства. Мы оба готовы пойти на все… и это делает нас опасными. Отсутствие границ означает отсутствие правил, а без правил мы, по сути, животные.

Голос Киллиана понижается на октаву.

— И это животное хочет поцеловать тебя снова настолько сильно, что готово убить человека, которого я никогда не встречал и к которому не имею претензий. Так что, нравится тебе это или нет, я угрожаю его жизни.

Я так зла, что готова кричать, но слишком слаба, чтобы что-то делать, кроме как лежать здесь и смотреть на Киллиана, желая, чтобы его голова взорвалась. Когда этого не происходит, я говорю: — Ты отвратительный человек.

— Это «да»?

Я закрываю глаза и выдыхаю с разочарованием.

— Если я соглашусь, это только усугубит ситуацию. В этот раз поцелуй. В следующий раз может быть что-то похуже. Я не могу доверять твоему слову.

Я чувствую легкое прикосновение к щеке и резко открываю глаза. Киллиан проводит кончиком пальца по моей скуле и спускается к губам. Очень тихо, глядя на мой рот, он говорит: — Ты можешь доверить мне что угодно.

— Пожалуйста. Хватит этой чуши. Я не такая идиотка, как ты думаешь.

Его большой палец касается моей нижней губы.

— Ты идиотка только тогда, когда дело касается Наза, но то, что я сказал – правда. Ты можешь мне доверять. — Он переводит взгляд с моих губ на мои глаза. — Ты понятия не имеешь, чем я рискую ради тебя.

Мое сердцебиение учащается.

— Я бы имела, если бы ты рассказал мне.

Спустя мгновение Киллиан тихо произносит: — Миллионами жизней других людей.

Я с ужасом обнаруживаю, что верю ему. Мы молча смотрим друг на друга, пока я не набираюсь смелости спросить: — Объясни, что это значит.

Он откидывается назад и проводит рукой по лицу.

— Не могу. И не стал бы, даже если бы мог. А теперь мне пора идти. — Он снова бросает на меня взгляд. — Но я не собираюсь забывать о нашей сделке, bhrèagha. Ты должна мне поцелуй.

Киллиан встает и идет к входной двери. Я кричу ему вслед: — Я не говорила, что снова тебя поцелую!

Он открывает дверь, замирает, а затем оглядывается на меня через плечо.

— Ты и не говорила, что не будешь этого делать.

Улыбнувшись, он выходит и закрывает дверь за собой.

Дверь распахивается с таким грохотом, что дребезжат стекла. Коннор в двух шагах позади меня, я врываюсь внутрь с поднятой М16. Я вожу винтовкой влево и вправо в поисках любого движения, адреналин раскаленным добела потоком обжигает мои вены.

Я замечаю маленькую фигурку, неподвижно лежащую на диване, накрытую одеялом, и замираю.

Быстро и бесшумно пройдя мимо меня, Коннор сворачивает в короткий коридор, находящийся слева, осматривает комнату и говорит: — Чисто.

Я по-прежнему не двигаюсь. Не могу. Я застыл от ужаса и неверия.

Лицо Эвы бледное, с пятнами, ее обычно сияющая кожа похожа на воск. Волосы острижены под корень, судя по всему, очень тупым ножом. Глаза открыты, но взгляд расфокусирован, в тыльную сторону ладони вставлена капельница.

Хуже всего – синяки.

Большое фиолетовое пятно на левой щеке пожелтело по краям. Нижняя губа с одной стороны рассечена. На подбородке уродливый синевато-багровый след, а нежная кожа на шее испещрена бледными пятнами в форме пальцев.

Больших. Сильных. Пальцев.

— Господи Иисусе, — выдыхаю я. Меня охватывает чистая ярость. Она заглушает шок и заставляет меня броситься к Эве.

— Чисто, — говорит Коннор из одной из дальних комнат, но я не слушаю. Я на коленях рядом с диваном, беру лицо Эвы в свои дрожащие руки.

— Милая, — хриплю я, отчаянно желая услышать ее голос. — Поговори со мной. Эва… Эва, скажи что-нибудь, пожалуйста!

Словно пытаясь убедиться, что я настоящий, она протягивает руку и касается моего лица кончиками пальцев. В ее глазах скапливается влага.

— Зверь. Ты здесь, — шепчет она.

— Все чисто, — говорит Коннор, возвращаясь в гостиную с опущенной винтовкой как раз в тот момент, когда я заключаю Эву в свои объятия и крепко прижимаю к себе.

— Что он с тобой сделал? Что этот сукин сын с тобой сделал, милая? — Я отстраняюсь и начинаю лихорадочно осматривать ее на предмет травм, откидываю одеяло и вижу бледно-голубую больничную рубашку. На запястьях и предплечьях видны синяки. Колени красные и в ссадинах, как будто ее тащили по ковру.

— Я в порядке, — говорит она слабым голосом. — У меня… кажется, у меня инфекция сердца.

Коннор опускается на колени рядом со мной и проверяет пульс Эвы. Она переводит взгляд на него.

— Коннор. Ты тоже здесь.

Он ухмыляется ей.

— Еще бы. Ни за что на свете не пропустил бы такого. Как ты себя чувствуешь? Ты заставила нас немного поволноваться.

Эва закусывает нижнюю губу и сглатывает.

— Прости, — шепчет она, глядя на меня и хмурясь. — Мне так жаль, Назир. Мне не хотелось так уходить, но это был единственный выход…

— Тсс, милая, остановись. Я знаю, почему ты это сделала, но теперь все позади. Нам нужно доставить тебя в безопасное место.

Коннор встает и достает телефон из кармана черного тактического жилета.

— Я вызываю эвакуацию.

Он звонит, пока я лихорадочно покрываю поцелуями лицо Эвы, стараясь не причинить ей боль, но не в силах оторваться от нее. Она жива.

— Ты нашел меня. — Ее голос срывается. — Ты пришел за мной и нашел меня.

— Милая. — Я целую ее в тот уголок рта, где нет синяков. Затем обнимаю ее и держу в своих объятиях, прижимаясь щекой к ее щеке и пытаясь отдышаться. — Я всегда приду за тобой. Ты это знаешь. Ты уже должна была это понять.

Эва молча кивает, прижимаясь ко мне.

И тут я уже ничего не могу с собой поделать. Я целую ее, потому что мне кажется, что я умру, если этого не сделаю.

Она отвечает на поцелуй с такой же страстью, не обращая внимания на свои травмы, издавая тихие отчаянные стоны и впиваясь пальцами в мои руки.

Нас прерывает голос Коннора, доносящийся из кухни.

— Тут для тебя записка, брат.

Мы с Эвой отстраняемся друг от друга. Когда я смотрю на него, Коннор держит листок бумаги, на его лице кривая усмешка.

— Это от Киллиана.

Судя по его тону, он ее уже прочитал. Я протягиваю руку, не желая отпускать Эву ни на секунду. Коннор подходит, отдает мне записку, и я начинаю читать.

Ко мне подходит седовласый мужчина с добрыми глазами и нежными руками. Пока я лежу на кровати, а Наз молча стоит рядом, мужчина измеряет мне давление, берет кровь на анализ, а затем задает вопросы о моем самочувствии и травмах, полученных на корабле.

Когда он спрашивает, есть ли у меня какие-либо повреждения, которые могут быть незаметны глазу, Назир напрягается, понимая, какой реальный смысл кроется за этим вопросом.

Я отвечаю твердым, четким голосом, хотя это стоит мне огромных усилий. Я настолько истощена, что даже говорить тяжело.

— Нет. Он не прикасался ко мне таким образом. Он не делал ничего неподобающего.

— Эти синяки определенно неподобающие, — бормочет Назир.

Затем он начинает расхаживать по комнате и хрустеть костяшками пальцев, сжимая при этом челюсти.

После еще нескольких вопросов доктор отходит, чтобы тихо побеседовать с Назом в углу комнаты. Я слышу слова «постельный режим» и «хрупкое состояние» и у меня складывается четкое впечатление, что я еще нескоро пробегу марафон.

Когда доктор уходит, заходит Коннор. Он придвигает стул к моей кровати, а Назир садится на край матраса и берет меня за руку.

— Сможешь немного поговорить? — мягко спрашивает Коннор, бросая обеспокоенный взгляд на Назира, который смотрит на меня с немигающей пристальностью, словно не до конца веря, что я не исчезну в облачке дыма.

Свободной рукой я показываю большой палец вверх.

— Умница. Это не займет много времени. Мне нужно возвращаться в Штаты, но вы с Назиром побудете здесь, пока ты снова не сможешь путешествовать.

— Он не сказал мне ничего конкретного, — говорю я.

Когда Назир и Коннор обмениваются удивленными взглядами, я поясняю.

— Киллиан, я имею в виду. Он был осторожен и не давал мне никакой информации, которую я могла бы передать. Но он сказал, что рисковал жизнями миллионов людей ради меня. Это было после того, как он привез меня на конспиративную квартиру. Не думаю, что он должен был это делать. Он также спросил – гипотетически, – убила бы я одного человека, если бы это спасло бесчисленное множество других.

На некоторое время воцаряется тишина, и единственный звук – это скрежет зубов Назира. Затем Коннор произносит: — Угу.

— Я веду к тому, что не думаю, что хоть один из этих комментариев был случайным. Я думаю, то, что он хочет от Димитрия, имеет последствия, которые потенциально могут затронуть множество людей.

— Если бы тебе пришлось угадывать, есть идеи, что бы это могло быть?

Я смотрю на Назира, затем снова на Коннора.

— Скорее всего… партия оружия.

Назир крепче сжимает мою руку. Коннор откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Они оба смотрят на меня в ожидании.

Я закрываю глаза, вспоминая несколько встреч, на которых я присутствовала, с участием Димитрия и разных зловещих на вид мужчин. Они приходили в особняк в дорогих костюмах или военной форме в сопровождении телохранителей и помощников, пили виски и курили дорогие сигары, пока на выбор выставляли обнаженных девушек с кляпами во рту и ошейниками на поводках.

Мужчины приезжали по делам. Девушки были всего лишь угощением, предложенным хозяином. Но пока девушек водили по бесценным турецким коврам ручной работы, велись переговоры о торговле, стратегиях и маршрутах поставок, о различных видах грузов, включая наркотики, людей и оружие.

Все они хотели получить оружие. Чем больше, тем лучше. Оружие нужно деспотам, чтобы подавлять восстания, оно нужно оппозиционным политическим партиям, готовящим перевороты, и всем нужен надежный поставщик, который сможет доставлять дорогую контрабанду так, чтобы власти не заметили.

У Димитрия нет собственных политических амбиций, но он очень заинтересован во власти. Он понял, что человек, который может дать то, в чем нуждаются плохие парни, пока они пробиваются наверх, обладает такой властью, на которую не влияют результаты выборов, смена режимов, масштабные культурные и политические потрясения и даже десятилетия.

Насилие – это вечное человеческое стремление. Оно никогда не выйдет из моды.

— Или одно конкретное оружие, — говорю я, открывая глаза. — Что-то, что может вызвать массовые разрушения. Все клиенты Димитрия охотились за этим. Именно Димитрий поставлял зарин сирийскому президенту, который в 2017 году убил всех тех людей в Хан-Шейхуне. Димитрий модифицировал авиабомбы советского производства, чтобы доставлять газ с помощью авиаударов. Он считал это гениальной идеей.

Коннор и Назир смотрят на меня широко раскрытыми от шока глазами.

От их взглядов мне становится стыдно. Будь у меня хоть капля мужества, я бы много лет назад нашла способ убить Димитрия. Но я этого не сделала – и потому чувствую себя соучастницей всех страданий, которые он причинил.

Отсюда мое отвращение к себе.

Отсюда мое решение все исправить.

Может быть, Лао-цзы все-таки был прав, когда говорил, что любовь придает сил. Если бы я не влюбилась в Наза и не согласилась вернуться к Димитрию, чтобы спасти Назиру жизнь, у меня, наверное, никогда бы не хватило смелости решить, что я хочу пустить пулю в лоб Димитрию.

Осознание того, что еще предстоит сделать, приходит ко мне ясное и холодное, как зимний рассвет.

Глядя в потолок, я говорю: — Никто из вас не захочет этого слышать, но Киллиан был прав. Есть только один способ добраться до Димитрия. — Я поворачиваю голову и смотрю на Назира. — Этот способ – я.

Нахмурившись, Наз произносит своим убийственно спокойным голосом с горящими глазами: — Нет.

Я люблю этого человека. Я люблю его так сильно, что это ощущается физически – как яркое пламя в центре груди. Но, глядя в его глаза, я понимаю, что со дня нашей встречи во мне многое изменилось. Любовь к нему изменила меня к лучшему… хотя сейчас он, скорее всего, с этим не согласится.

Потому что я больше не та девочка, которая подчиняется приказам.

— Я знаю, что ты просто хочешь меня защитить, и, надеюсь, ты не воспримешь это неправильно, но… милый… это не тебе решать. Я не спрашивала разрешения.

Наз смотрит на меня в гробовом молчании, а Коннор начинает нервничать.

— Э-э, ладно, ребята, давайте не будем торопиться. Мы слишком далеко зашли. Для начала тебе нужно встать на ноги, Эва. А потом мы сможем обсудить…

— Здесь нечего обсуждать, — прерывает Наз все тем же опасно мягким тоном. — Мы никогда не будем обсуждать, что Эва снова окажется рядом с Димитрием. Этот вопрос даже не стоит на повестке дня. Этого разговора никогда не будет.

Я раздраженно вздыхаю, потому что, боже правый, мужчины бывают невыносимы.

Почувствовав, что ситуация накаляется, Коннор встает.

— Я оставлю тебя, чтобы ты могла отдохнуть, Эва. Как только почувствуешь себя лучше, мы пришлем за тобой машину и отвезем домой, хорошо?

Он наклоняется и целует меня в щеку. Я смотрю на него снизу вверх и улыбаюсь.

— Спасибо тебе, Коннор. За все. Огромное спасибо.

Он наклоняется ближе и бормочет мне на ухо: — Помягче с ним. Он чуть с ума не сошел от беспокойства. — Затем он выпрямляется и кивает Назиру. — Давай поговорим снаружи, брат.

Подмигнув мне, Коннор выходит за дверь.

Наз все еще держит меня за руку и сверлит взглядом.

— Супермен спешит на помощь, — говорю я, улыбаясь.

Не пытайся сейчас со мной флиртовать, — громко отвечает он. — Я очень на тебя зол.

— Я вижу. — Я делаю паузу. — Я уже говорила тебе, как благодарна, что ты здесь?

— Нет. — Опять свирепый взгляд.

— Ну так вот. Я так благодарна, и счастлива, и чувствую такое облегчение. Я так рада тебя видеть. Я думала… — Я сбивчиво вдыхаю. — Я думала, что никогда больше тебя не увижу.

Он зажмуривается, затем бормочет: — Блядь.

— Пожалуйста, не сердись на меня.

Не открывая глаз, Назир говорит: — Ты делаешь это специально, да?

— Что?

— Используешь этот тихий голосок. Тот самый, милый, который идет в комплекте с огромными глазами Бэмби.

— Нет. — Пауза. — А что, работает?

Он резко открывает глаза.

— Нет!

Когда я закусываю нижнюю губу, Наз снова ругается и закрывает глаза рукой.

— Прости, — шепчу я. — Я знаю, что ты волновался. Меня убивала мысль о том, как сильно ты, должно быть, переживал. Все это время я думала только о тебе.

Я сжимаю его руку и пытаюсь притянуть его ближе. Он неохотно подается вперед на несколько сантиметров, его рука все еще закрывает глаза.

— Пожалуйста. Наз. — Я провожу своей рукой по его руке, сжимаю его крепкое плечо, а затем касаюсь его лица. Ему нужно побриться. У него круги под глазами. Он выглядит усталым, изможденным, и я знаю, что это из-за меня. — Посмотри на меня.

Он опускает руку и поднимает голову, позволяя мне увидеть все эмоции в его прекрасных темных глазах. Всю боль, все беспокойство, всю любовь.

Этот взгляд проходит сквозь меня как пылающий меч.

— Я люблю тебя, Назир, — выпаливаю я сдавленным голосом, потому что у меня перехватывает дыхание. — Я люблю тебя сильнее, чем кого-либо в своей жизни. Сильнее, чем я думала, что это возможно. Я бы убила ради тебя. Я бы умерла за тебя. И клянусь, ничто в этом мире и за его пределами не разлучит нас.

Он на мгновение замирает, его глаза наполняются слезами, пока он не сдается и не выдыхает словно вместе с этим выходит вся его многолетняя тревога. Он грубовато говорит: — Ну это уже просто откровенно несправедливо.

Затем он берет мое лицо в ладони и целует меня так, что у меня перехватывает дыхание.

— Твоя губа, — говорит Назир, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть на мой рот. — Я не хочу причинить тебе боль…

— Пожалуйста, перестань говорить. — Я цепляюсь пальцами за его футболку и тяну. Хрипло рассмеявшись, Наз снова наклоняется ко мне и делает то, что мне нужно, пока мы оба не начинаем тяжело дышать, а его руки на моем лице не начинают дрожать.

Он смотрит мне прямо в глаза с отчаянием во взгляде.

— Скажи мне еще раз.

— Я люблю тебя, — шепчу я, зная, что ему нужно. — Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Его веки трепещут. Он выдыхает и нежно целует меня в губы. Затем обнимает меня и утыкается лицом в мою шею.

Я долго держу его в объятиях, глажу по спине, провожу пальцами по его волосам, чувствую, как его сердце бьется у меня в груди, а теплое дыхание согревает мою шею. Время от времени его руки сжимаются, и он на мгновение притягивает меня к себе крепче, словно напоминая себе, что я действительно рядом.

Когда Назир наконец заговаривает, его голос звучит едва слышно, с надрывом.

— Больше. Никогда. Так не делай.

Он поднимает голову и смотрит мне в глаза. Его собственные глаза полны слез.

— Пообещай, что больше никогда так не поступишь. Пообещай, что никогда не сбежишь, не подвергнешь себя опасности ради меня и не сделаешь ничего такого… такого… безрассудного. — Наз делает паузу, чтобы отдышаться. — Я думал, что сойду с ума. Думал, что могу потерять тебя навсегда.

Я обхватываю его колючие щеки ладонями и киваю.

— Обещаю, милый.

Он целует меня в висок, в шею. Его пальцы путаются в моих волосах.

— Ладно. Черт. Ладно.

Назир вздыхает с таким облегчением, что я снова чувствую себя виноватой.

— Прости.

— Нет, больше никаких извинений. И никакого героизма. Ради бога, я взрослый человек. Меньше всего мне хочется, чтобы ты думала, будто меня нужно спасать. Моя работа – защищать тебя, а не наоборот.

Я вижу, что для него это вопрос гордости, поэтому вместо того, чтобы спорить и доказывать, что я сделаю все, чтобы его защитить, я просто киваю и молчу.

Он целует меня в обе щеки, словно благословляя. Затем, к моему удивлению, начинает тихо смеяться.

— Что смешного?

Наз садится, проводит руками по волосам и упирается локтями в колени. Глядя себе под ноги, он говорит: — Я, наверное, в худшей форме за всю свою жизнь, ты лежишь вся в синяках и больная, я не помню, когда ел в последний раз, за неделю я не спал и двух часов, но мой член стоит колом. Каждый раз, когда я тебя вижу, мне кажется, что я выпил целую банку виагры.

Я бросаю косой взгляд на его промежность.

— Я это вижу. Будь у меня силы, я бы что-нибудь с этим сделала.

Он смотрит на меня теплым взглядом, его губы изгибаются в улыбке.

— Когда тебе станет лучше, у нас будет много времени. А сейчас тебе нужно отдохнуть. Я дам тебе поспать, а потом покормлю. Договорились?

— Договорились.

Назир наклоняется и целует меня в лоб, затем встает и, неловко переваливаясь, идет к двери, качая головой и посмеиваясь. Перед тем как выйти, он посылает мне воздушный поцелуй.

Ванна достаточно большая, чтобы мы оба могли удобно расположиться, и Эва могла сесть на меня сверху. Наши ноги переплелись. Она уютно устроилась в моих объятиях в теплой пенной воде, ее голова лежит у меня на груди, а тела идеально соприкасаются.

Ну, не совсем идеально. Между нами застрял один большой – если можно так выразиться – предмет.

— Ученым стоит взять твою сперму на анализ, чтобы понять, что за суперсперматозоиды у тебя в организме всем заправляют, — с тихим смешком говорит Эва, устраиваясь поудобнее на моей эрекции. — У тебя, должно быть, зашкаливает уровень тестостерона.

— Меня не просто так прозвали Суперменом.

— Насколько я помню, ты сам дал себе это прозвище.

— Что ж поделать, если сапог впору…

Она наклоняет голову и с улыбкой смотрит на меня снизу вверх.

— Должно быть, это большой сапог.

— Гигантский, — шепчу я и шевелю бровями.

Она цокает языком.

— Скромность определенно не входит в число твоих суперспособностей, любимый.

Ее губы так манят, что я не могу удержаться и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Она выгибается мне навстречу, мгновенно отвечая на поцелуй, как всегда, и сжимает мои бицепсы, когда я касаюсь ее языка своим. Я изо всех сил стараюсь, чтобы поцелуй был нежным и неторопливым, но мы так жаждем друг друга, что он быстро становится страстным.

Я отрываюсь первым, тяжело дыша. Грубо откашлявшись, говорю: — Боже, ты такая непривлекательная. Сколько килограммов ты набрала с тех пор, как я видел тебя в последний раз? Кажется, ты меня раздавишь. Я не чувствую ног.

Эва откидывает голову еще дальше назад и целует меня в горло. Затем – вот же чертовка – она начинает медленно тереться попкой о мою промежность. Движения едва заметные, но от этого не менее возбуждающие. Головка моего напряженного члена скользит между мягкими, скользкими ягодицами, и, черт возьми, она точно знает, что делает.

— Чувствуешь это? — спрашивает она хриплым шепотом.

— Боюсь, что я мертв ниже пояса.

— Эм, не совсем.

Она опускает руку в мыльную воду и сжимает мой член в кулаке. Я со свистом втягиваю воздух, потому что это чертовски приятно. Затем Эва заводит непринужденный разговор, все это время лениво поглаживая мою эрекцию.

— Где мы?

— О, время для урока географии, да?

Ее плечи дрожат от беззвучного смеха. Ее тонкие пальцы скользят вверх по моему члену.

— Мы в городе под названием Кашкайш, на Португальской Ривьере.

— Звучит романтично. — Она обводит большим пальцем головку, а затем нежно надавливает на щелочку.

Мы оба делаем вид, что не замечаем непроизвольной дрожи, пробежавшей по моему телу.

— Это один из самых богатых городов на Пиренейском полуострове… — Я замолкаю, резко вдыхая, когда Эва нежно обхватывает и ласкает мои яйца, а затем продолжаю, уже не так уверенно, как раньше: — Эдуард Восьмой и его жена Уоллис Симпсон жили здесь во время Второй мировой войны.

— Очаровательно, — шепчет Эва, поглаживая большим пальцем пульсирующую вену на нижней стороне моего члена. — Расскажи мне еще.

— Это партизанская война, знаешь ли.

— Я припоминаю, как кое-кто говорил мне, что иногда этика может стать размытой… например, в любви и на войне.

Я приподнимаю ее лицо и целую, обхватив ладонью за челюсть. Затем поворачиваю ее голову и приближаю губы к самому ее уху.

— В этом раунде тебе не победить, так что можешь бросить эти попытки.

Эва потягивается, прижимаясь ко мне, ее кожа скользит по моей.

— Я не пытаюсь ничего выиграть, милый. Мне просто нравится прикасаться к тебе. Мне нравится ощущать тебя. Мне нравится, какой ты сильный. Все эти мышцы… все такое твердое.

Ее вздох мягкий и счастливый, и, черт возьми, эта женщина – просто стероиды для моего эго.

— К чему этот смешок?

— Я просто подумал, что ты полезна для моего эго.

— О. А я подумала, может быть, ты вспоминаешь о том «вроде как» занятии любовью, которое мне обещали.

Просто чтобы подразнить меня, Эва приподнимает грудь из воды, открывая моему взору свои мокрые, пышные, покрытые пеной груди.

Не отрывая от них взгляда, я говорю: — Не понимаю, как у тебя может быть такая серьезная проблема со здоровьем и при этом такая похотливость.

Она замирает и смотрит на меня расширившимися глазами.

— Насколько серьезная? Что сказал доктор?

Я усмехаюсь.

— О, теперь ты хочешь поговорить о докторе.

Она вглядывается в мое лицо и, очевидно, решает, что смертельной опасности нет, потому что улыбается.

— Для начала, я знаю, что ты бы уже упек меня в больницу, если бы все было действительно ужасно.

Эва ждет, что я начну возражать, но получает в ответ лишь кислую мину. Конечно же, от этого ее улыбка становится только шире.

— Так каков прогноз? Кроме отдыха, антибиотиков и никакого секса, я имею в виду.

Я моргаю, а затем начинаю смеяться.

— Прогноз, умница ты моя, таков: ты должна позволить своему мужчине заботиться о тебе до тех пор, пока он не убедится, что ты вне опасности. А затем ты должна и дальше позволять ему заботиться о тебе, потому что это единственное, чем он хочет заниматься всю оставшуюся жизнь, и если ты ему этого не позволишь, он станет раздражительным. И я думаю, мы оба знаем, к чему это может привести.

Ее улыбка медленно угасает. Затем ее глаза наполняются слезами. Она дрожащим голосом произносит: — Должно быть, Бог еще не поставил на мне крест.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы поставил, он бы не послал мне чудо.

Меня переполняет невероятно сильное чувство, словно волна, которая одновременно и возносит меня на вершину, и сбивает с ног. От этого чувства у меня сдавливает грудь и перехватывает дыхание, я могу только смотреть на Эву, и мой взгляд говорит ей, насколько я ей дорожу. Как чертовски хорошо мне с ней.

Как сильно я ее люблю.

Она поворачивается ко мне, обхватывает руками мою шею и с такой страстью прижимается своими нежными губами к моим, что у меня темнеет в глазах. Вода плещется через край ванны, но нам все равно. Мы слишком поглощены друг другом.

Эва произносит мое имя, и от этого тихого стона мне хочется оказаться внутри нее. Но ее сердце сейчас так уязвимо, она через столько прошла…

— Эва, — стону я, отрываясь от ее губ.

Она кладет голову мне на плечо, прижимается ко мне и тяжело дышит.

— Фу! — рычит она мне в плечо. — Пусть будет занесено в протокол, что мне не нравится эта твоя ужасающая сила воли.

Я ничего не могу с собой поделать: я начинаю смеяться. Тихий, прерывистый смех сотрясает нас обоих.

— А теперь он надо мной смеется. Идеально. — Она вздыхает, зарываясь пальцами в мои волосы, и расслабляется, прижавшись к моему телу.

Именно в этот момент мы одновременно понимаем, что ее раздвинутые бедра находятся в таком положении, что, если бы я подался бедрами вперед, я бы скользнул внутрь нее.

Эва поднимает голову и смотрит на меня большими глазами, закусив губу.

— Нет, — предупреждаю я. — Доктор сказал – никакой активности, которая повысит твой пульс.

Вся запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она говорит: — Ладно. Нет, значит, нет. Ты здесь главный.

Я должен был догадаться, что она сделает дальше. Фраза «ты здесь главный» – верный признак того, что женщина собирается сделать все, что ей вздумается.

Эва двигает бедрами. Мне приходится схватить ее за задницу, чтобы она не насадилась на мой член целиком. Я прямо у ее входа, напряженный и горячий. Я чувствую ее податливость, она так и манит меня поглотить ее, и мне приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не поддаться животному желанию войти в нее еще глубже.

Мы лежим так, нос к носу, глядя друг на друга и тяжело дыша, пока я не произношу: — Не знаю, лучший ли это момент в моей жизни или худший.

— Мое пульс уже зашкаливает, Назир. Еще несколько минут не принесут большого вреда.

Я вскидываю брови.

— Еще несколько минут? Прошу прощения, но это ужасное оскорбление моего мужского достоинства.

— Ну и откуда мне было это знать? — говорит она, притворяясь невинной. — Единственный раз, когда мы занимались этим, это когда ты лежал на спине на больничной койке. Я имею в виду, конечно, ты только что перенес операцию, но, если мне не изменяет память, у тебя всегда были те или иные отговорки, чтобы не заниматься со мной любовью. Хм. Верно. Сначала было это твое фальшивое целомудрие…

— Ты ступаешь на опасную территорию, женщина, — грубо говорю я, впиваясь пальцами в ее бедра.

— …затем была та странная отговорка про когнитивный диссонанс…

— Это реальная вещь! Я был джентльменом!

— …и вообще-то это была моя идея заняться любовью в больнице, а не твоя. — Эва смотрит на меня с обвинением. — А теперь, когда у меня больное сердце, а не влагалище, ты все равно говоришь нет!

Я знаю, что она делает. Очевидно, что Эва играет на моем эго, как на скрипке. И тут же становится очевидным, что я ее беспомощная марионетка, потому что я смотрю прямо ей в глаза с выражением неповиновения, толкаясь внутрь нее.

Ее стон наслаждения – самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал.

Я удерживаю ее в этом положении, крепко обхватив за бедра и стиснув челюсти, пока она вздрагивает и закрывает глаза. Положив руки мне на грудь, она медленно и прерывисто вздыхает, а затем гортанным голосом произносит: — Да.

Ее кожа порозовела и блестит от горячей воды. Она запрокидывает голову. Ее твердые розовые соски в нескольких сантиметрах от моего лица – это слишком сильное искушение, чтобы ему сопротивляться.

Я подаюсь вперед и беру затвердевший бугорок в рот. Эва тихо стонет и сжимается вокруг меня, но не двигается, просто позволяя мне лизать и сосать ее соски, пока мой член глубоко погружен в ее тесном жаре.

Когда я перехожу от одной груди к другой, она шепчет: — Скажи, когда мне можно будет двигаться.

— Не знаю, — бормочу я, лаская ее носом. — Какой у тебя пульс?

— Очень медленный, — выдыхает она. — О боже, он такой медленный, что я почти засыпаю.

Очень нежно я прикусываю ее сосок. Эва ахает и глубже вонзает пальцы в мышцы моей груди, ее бедра непроизвольно дергаются.

Я слегка усиливаю давление рук на ее бедра, давая понять, что хочу, чтобы она не двигалась, и в то же время начинаю сильнее посасывать ее сосок, погружая его глубже в рот. Я уделяю ему особое внимание, а затем слегка прикусываю сочную плоть под ним. Когда она вздрагивает от удовольствия, я медленно и нежно обвожу языком один сосок, а затем перехожу ко второму.

Эва дрожит так сильно, что по воде идет рябь.

— Глубокий вдох, милая, — бормочу я, просовывая руку между нами, чтобы прижать большой палец к сладкому бугорку ее клитора. Она дергается, и вода расплескивается.

— Ты такой… большой… — Эва замолкает, чтобы перевести дух. — Такой твердый. Можно мне, пожалуйста…

— Медленно. Двигайся так медленно, как только можешь.

Когда она понимает, что я не собираюсь ее останавливать, часть напряжения покидает ее тело. Она выдыхает, обвивает руками мою шею и облизывает губы. Ее глаза открываются, так что мы смотрим друг на друга, когда она наконец начинает двигаться.

Рай – это не сад. Это не небеса и не какое-то далекое мифическое место. Рай находится в маленьком, безмолвном пространстве между лицами двух влюбленных, когда они делят свои тела и дыхание.

Эва двигается, и моя душа движется вместе с ней. Она вздыхает, и мое сердце переполняется. Она произносит мое имя тихим удивленным голосом, и я понимаю, что это единственное райское наслаждение, которое может быть даровано такому человеку, как я, – это гораздо больше, чем я мог себе представить или заслужить.

— Я люблю тебя, Эва. Я буду любить тебя до последнего вздоха. — Мой голос звучит надломлено, но с благоговением, эхом разносясь по кафельным стенам.

— И я буду любить тебя до последнего вздоха, — обещает она и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Поцелуй долгий, страстный и головокружительно интимный. Поцелуй двух людей, у которых нет ни запретов, ни секретов, ни сомнений. Между нами все открыто. Мое сердце обнажено и беззащитно, оно такое нежное, что это причиняет боль.

Я сжимаю ее ягодицы, впиваюсь пальцами в эту сочную плоть, наслаждаясь ощущением ее твердых сосков, касающихся моей груди, и горячей воды, стекающей между нашими телами. Это невероятно чувственно, особенно потому, что мы не торопимся. Ее бедра едва заметно двигаются, пока она трется об меня, ее ноги раздвинуты и дрожат. Под моим большим пальцем ее клитор – скользкий набухший бутон.

— О боже, — выдыхает Эва, ее глаза полуприкрыты. — Назир. Милый, мне с тобой так хорошо.

Я подаюсь бедрами вперед и проникаю в нее еще глубже, затем выхожу на несколько сантиметров и медленно повторяю движение. Ее стон прерывается, пальцы сжимают мои волосы.

— Скачи на мне, милая, — хрипло горю я. — Этот член твой. Оседлай его и доведи себя до оргазма.

Мне не приходится повторять дважды.

Эва начинает двигаться, сначала медленно, потираясь о меня тазом и описывая маленькие круги. Я вожу большим пальцем по ее клитору, потом беру в рот сосок и посасываю его, облизывая языком.

Она выгибается навстречу моему рту и издает тихий нечленораздельный стон наслаждения.

Этот звук – словно пылающая стрела, пронзающая мою душу. Я ласкаю ее грудь, посасываю соски, слышу собственные стоны удовольствия, которые вырываются из глубины моего существа.

Она задает ритм. Медленно, томно скользит вверх и вниз по всей длине моего члена, погружая его глубоко в себя, а потом приподнимается, так что внутри остается только головка. Затем Эва снова опускается, прерывисто выдыхает и медленно вводит меня обратно. Она продолжает делать это снова и снова, я ласкаю ее клитор и сосу ее соски, пока она не начинает дрожать и кричать, а горячая вода не начинает выплескиваться из ванной.

Она напрягается и делает глубокий вдох. Ее веки распахиваются, и мы смотрим друг другу в глаза, когда первый сильный спазм сжимает мой член. За первым спазмом следует второй, третий и так далее, такие сильные, что кажется, будто она меня доит.

— Блядь, — шепчу я. — Эва, это так сильно.

Ее рот открыт, но она не издает ни звука. Ее голова запрокидывается, она резко дергается, ее ногти царапают мою голову, а грудь подпрыгивает.

Когда она выкрикивает мое имя, во мне просыпается первобытный инстинкт.

Я начинаю жестко вбиваться в нее, упираясь руками в ее бедра, чтобы удержать Эву, и снова и снова вхожу в нее, стиснув зубы, пока она получает удовольствие от оргазма, приближая меня к моему собственному. Вода расплескивается во все стороны, обрызгивая наши тела и стекая на пол в ванной. Внизу живота нарастает напряжение, оно сжимается все сильнее и сильнее, пока мои яйца не готовы взорваться.

Еще один толчок, и я стону, мое тело выгибается, все мышцы напряжены, мой член погружен в нее так глубоко, что я, кажется, умру от удовольствия, когда кончу, содрогаясь и хрипло выкрикивая ее имя.

Это длится вечно. Время ускользает и теряет всякий смысл. Я проживаю целую жизнь в этом бесконечном мгновении, и образ ее красоты в момент оргазма запечатлевается на моих сетчатках и в самых темных уголках моего сознания.

Эва – это все, что существует.

Это все, что у меня есть, – эта сила, живущая между нами, эта яростная стихийная мощь, которую я могу контролировать не больше, чем гравитацию.

В этот момент я так сильно люблю Эву, что все, чем я был раньше, сгорает дотла. Я вошел в эту комнату одним человеком, а выйду другим – после крещения любовью, такой жаркой, что она обжигает меня до костей и оставляет от меня лишь дымящуюся кучку пепла, которую унесет ветер.

Эва падает мне на грудь, рыдая.

— Знаю, — хрипло говорю я, слыша, как дрожит мой голос. — Знаю, милая. Поцелуй меня.

Я завладеваю ее губами, чувствуя, как она дрожит. Как бешено колотится мое сердце. Крепко обнимая ее за спину, я прижимаю ее к себе так сильно, как только могу.

Я влюблен.

Я так чертовски влюблен.

Если я потеряю ее, мне придет конец.

Мы лежим на кровати, оглушенные и безмолвные, как две жертвы взрыва, контуженые, сломленные, брошенные умирать.

Рука Назира у меня под головой. Моя нога закинута на его. Я уютно устроилась в безопасном убежище его тела, куда он уложил меня после того, как вытер пушистым белым полотенцем и привел сюда, дрожащую, без всякой защиты, так что я чувствую себя одним огромным оголенным нервом.

Наконец я слабо произношу: — Это было…

— Невероятно. Непостижимо. Просто… вау.

Его голос звучит как у человека, который недавно открыл инопланетный мир. Как будто он впервые ступает на какую-то удивительную, далекую новую планету.

Я улыбаюсь и целую его голую грудь.

— Я хотела сказать «мокро». Это было очень мокро.

Наз склоняет голову набок и смотрит на меня из-под ресниц, его красивые карие глаза теплые и влажные, губы изгибаются в улыбке.

— Мокрее некуда, — соглашается он тихим голосом. — И, наверное, хорошо, что у нас было столько воды.

Я хмурю брови.

— Чтобы ты не раздавила меня своим колоссальным весом, Девочка-Слон.

— Ну да-а. — Я игриво толкаю его в грудь, и он ухмыляется.

— О нет. Я забыл. Время кормления уже прошло. Лучше принесу тебе арахиса, пока ты не начала грызть мебель.

Назир пытается встать, но я в знак протеста обнимаю его крепче и прижимаю к матрасу. Усмехнувшись, он целует меня в щеку, лоб, волосы и переворачивается на бок, чтобы обнять меня. Я прижимаюсь к нему и довольно вздыхаю.

— О, неужели Девочке-Слону нравится смотритель зоопарка?

Я запрокидываю голову и смотрю ему в глаза, позволяя увидеть все, что я чувствую, но при этом сохраняю невозмутимый тон.

Наз смеется, крепко прижимая меня к груди, и я чувствую, как его смех сотрясает все мое тело. Это странное щекочущее ощущение мне очень нравится.

— Я рада, что вы находите меня такой забавной, сэр.

Он убирает волосы с моего лица и целует меня в кончик носа. Мы лежим лицом друг к другу, наши головы покоятся на одной подушке, мои ступни лежат поверх его, а наше общее свечение такое яркое, что почти ослепляет.

— Только внешне, — серьезно говорит Назир, сдерживая. — У тебя очень специфическое лицо. Как называется это твое ужасное заболевание?

Я на мгновение задумываюсь.

— Офигенно… интеллектуалит?

— Понятно. Звучит пугающе. От этого есть лекарство?

— Нет. Но кое-что помогает снять симптомы.

— И что же?

— Поцелуи, — шепчу я.

Наз пытается придать себе суровый вид.

— Ого. Нужно быть очень смелым мужчиной, чтобы подвергнуть себя такому. Действительно смелым.

— Тогда отправляй сигнал для Супермена.

Когда он удивленно вскидывает бровь, я говорю: — Ну, знаешь, этот свет в ночном небе в форме летучей мыши, который посылает Готэм, когда у них проблемы.

— Полагаю, ты имеешь в виду Бэт-сигнал?

— Именно его.

Он фыркает.

— Кхм. Супермен не отвечает на вызовы Бэтмена. Это было бы непрофессионально. Не говоря уже о том, что это деморализовало бы Бэтмена, который никогда не смог бы соответствовать стандартам Супермена, если бы тот вмешался и спас положение. Разумеется.

— Разумеется, — соглашаюсь я, сохраняя невозмутимый вид, как будто мы ведем вполне разумный разговор. — Так каков сигнал Супермена? На случай, если офигенноинтеллектуалит выйдет из-под контроля и Супермену придется прийти спасать бедных жителей Готэма от ужасной опасности.

Наз задумывается на мгновение.

— Гигантская пара губ?

— Что?

— Ну знаешь, спроецированная на ночное небо.

— Э-э, нет. Это странный и нелепый сигнал для супергероев. Он вообще ни с чем не связан.

— Он связан с поцелуями! Чтобы спасти жителей от этого твоего ужасного офигенноинтеллектуалита!

— Нет. Я не стану запускать в ночное небо гигантскую пару губ, когда ты мне понадобишься. Придумай что-нибудь другое.

— Теперь речь только обо мне? А я думал, мы говорим о бедных жителях Готэма.

— Пфф. Эти люди крепкие орешки. Они сами могут о себе позаботиться. Посмотри, через что они прошли во всех этих дурацких фильмах.

Назир беззвучно смеется, плотно сжав губы; его плечи трясутся.

— У меня есть идея, — говорю я.

— Жду не дождусь.

— Микрочип.

— Как ты собираешься запустить микрочип в ночное небо? Из пушки?

— Нет, глупый! Микрочип, вроде тех, что вживляют собакам!

Наз несколько раз быстро моргает. Это выглядит комично.

— Ладно, теперь внимательно следи за мыслью, Супермен. Я знаю, что твой мозг переполнен очень важной супергеройской информацией, но освободи место для кое-чего еще. — Я делаю паузу, чтобы изучить его лицо. — Ты слушаешь?

— Мои уши буквально в нескольких сантиметрах от твоего рта, — сухо произносит он.

— Хорошо. — Я делаю глубокий вдох, не уверенная, что хочу поднимать эту тему именно сейчас, но по-настоящему подходящего времени никогда не будет, так что была не была. — Однажды, когда я лежала в больнице и мне делали МРТ, потому что Димитрий ударил меня так сильно, что зрение оставалось расплывчатым несколько недель, я подслушала разговор медсестер. Одна из них только что завела нового щенка.

У Наза перехватывает дыхание. Весь его смех стихает. Он смотрит на меня, стиснув зубы, его зрачки расширены.

— Она сказала, что собирается чипировать щенка на случай, если он когда-нибудь потеряется. У меня сложилось впечатление, что это простая процедура. Недорогая и безболезненная, но очень полезная для того, чтобы в экстренной ситуации вернуть собаку хозяину. Тот, кто найдет собаку, может просто отвести ее к любому ветеринару, и тот считает информацию с микрочипа.

Назир не шевелится, и даже не моргает.

Я откашливаюсь.

— Только микрочип, который ты вживишь мне, мог бы быть с GPS.

Он закрывает глаза и тяжело выдыхает.

— Боже.

— Прости. Я знаю, что выбрала неудачное время.

— Нет, просто… — Он открывает глаза и смотрит на меня со страдальческим выражением. — Я ненавижу абсолютно все в этой истории, включая тот факт, что микрочип – не такая уж плохая идея.

Теперь моя очередь выдыхать. Я испытываю невероятное облегчение.

— Я так рада, что это не разозлило тебя.

— Милая, я никогда не смогу злиться на тебя за то, что ты думаешь наперед. — Наз прижимает мою голову к себе, положив ее на сгиб руки, и начинает нежно массировать спину своей большой теплой ладонью.

С закрытыми глазами, вдыхая запах его кожи, я шепчу: — Значит, ты согласен, что в конце концов Димитрий поймет, что я не с Киллианом?

— К сожалению, да. Вопрос только в том, когда. Я не знаю, что задумал Киллиан, но когда он не предъявит тебя, Димитрий догадается, что игра окончена. Боже, как же я ненавижу, что тебе приходится об этом беспокоиться. Что тебе вообще приходится об этом думать.

Мне не придется об этом думать, после того как он будет мертв.

— Я знала, что, когда Киллиан сказал Димитрию, что я с ним, а не с тобой, это лишь выиграет мне немного времени.

— Нам, — твердо поправляет Наз. — Выиграет нам время.

— Но он больше не охотится за тобой…

— Даже не думай об этом, — прерывает меня Наз, напрягаясь всем телом. Когда я не отвечаю, он приподнимает мой подбородок пальцами и вглядывается в мое лицо темными, пронзительными глазами.

Я тянусь и касаюсь его драгоценного лица.

— Он всегда найдет меня, — мягко говорю я. — Так или иначе, он меня найдет. Но ты можешь быть в безопасности.

Назир приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз, в его взгляде читается гнев.

— Мы команда, черт возьми. Команда. Выбрось из головы эту мысль, что ты собираешься каким-то образом исправить эту ситуацию. Я все исправлю. Это моя работа.

— Какая же мы команда, если всю работу делаешь ты?

Если бы человек мог дышать огнем, прямо сейчас из ноздрей Наза вырывались бы огненно-оранжевые клубы.

— Ты обещала мне – буквально клялась, – что ничто и никогда не разлучит нас и что ты больше никогда не будешь подвергать себя опасности ради меня. А теперь что? Что ты мне говоришь? Что ты собираешься ускользнуть, чтобы, когда Димитрий найдет тебя, меня не было рядом и я не смог помочь?

— Ну, если хочешь абсолютной честности… эта мысль приходила мне в голову.

Он ругается.

— Но да, я обещала тебе. Я не забыла.

— Ты солгала?

— Ты же знаешь, что нет. Я просто говорю… — Я вздыхаю, выбираюсь из его объятий, сажусь и свешиваю ноги с кровати. Я заканчиваю свою мысль, задумчиво глядя в пол. — Если бы кто-то убил Гитлера до того, как он уничтожил миллионы людей, мир сегодня был бы совсем другим.

Позади меня царит тишина. Она пульсирует от напряжения. Мне даже не нужно смотреть на Наза, чтобы понять, что он чувствует.

— Сталин. Пол Пот. Муссолини. Если бы кто-то из их ближайшего окружения набрался смелости свергнуть одного из этих злодеев до того, как они совершат свои злодеяния, до того, как они причинят столько страданий…

— Димитрий – не Гитлер, — резко отзывается Наз.

Я поворачиваюсь и смотрю на него через плечо.

— Пока нет.

Он сверлит меня взглядом, его глаза сверкают.

— Я обучен обращению с оружием. Поисково-спасательным операциям. Слежке и самообороне. У меня за плечами годы службы в армии, в полиции и работы телохранителем. — Он делает паузу. — А чему, напомни, обучали тебя?

— Балету, — спокойно отвечаю я, выдерживая его взгляд. — И удовлетворению извращенных потребностей чудовища.

Назир садится, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Это защитная поза, и мне больно на это смотреть, потому что я знаю, что мои слова его задели. Я знаю, что он пытается не думать обо всех ужасах, которые я пережила из-за Димитрия, но у него это плохо получается.

Уже мягче я добавляю: — Он заметит, что ты приближаешься. Он готов ко всему. Кроме меня. Я единственная, с кем он теряет контроль. Я – его зависимость, от которой он не может избавиться. У него были сотни девушек, которых он бросал. Может, тысячи. Но меня он не отпускал семь лет. Я всегда была рядом, на ужинах, встречах и каждое воскресенье в церкви. Я его любимица. По-сво́ему, по-больному, я ему нужна. Ему нужно то, что даю ему я. Ему нужна моя боль.

— А мне нужно, чтобы ты была в безопасности! — рявкает Наз.

— Пока Димитрий жив, я никогда не буду в безопасности.

Он вскакивает с кровати и начинает расхаживать по комнате, обнаженный и взъерошенный, мужественный и великолепный, настолько великолепный, что кажется ходячим произведением искусства.

— Ты не в ответе за то, что нужно Киллиану от Димитрия, и не должна беспокоиться ни о чем, кроме своего выздоровления. Сейчас тебе нужно только одно – поправиться!

Я делаю глубокий вдох, прежде чем заговорить, потому что сейчас будет больно.

От правды всегда больно.

— Я говорю это с любовью, Наз, потому что знаю, у тебя только добрые намерения. Но тебе нужно перестать указывать мне, что делать. Однажды ты сказал мне, что моя жизнь – это моя жизнь, и ты был прав. Уважай то, что я говорю, даже если тебе это не нравится. Я больше не позволю обращаться с собой как с чьей-то собственностью.

Он замирает на месте с потрясенным выражением лица.

— Я не… я бы никогда…

— Я знаю, милый, — бормочу я, ненавидя себя за то, что вызвала у него этот взгляд. — Но просто допусти мысль, что я гораздо сильнее, чем ты думаешь.

Его голос дрожит от волнения.

— Я знаю, что ты сильная. Просто я чертовски сильно тебя люблю и не могу спокойно относиться к тому, что ты подвергаешь себя опасности.

— Я не прошу тебя быть беспечным. Я прошу тебя выслушать меня и признать, что я могу быть права, даже если тебе не нравится то, что я говорю. Если мы действительно команда… мы должны вместе позаботиться о Димитрии.

Мы смотрим друг на друга, и кровать между нами кажется тысячекилометровым пространством. Я вижу, как он борется с собой, чтобы не подойти ко мне, как его ранят и унижают мои слова.

И я понимаю, что зашла в этом разговоре так далеко, как только могла. На данный момент.

Я встаю, иду к нему и молча прижимаюсь к его груди. Назир обнимает меня так крепко, что мне больно. Его дыхание прерывистое. Его щека горячая и шершавая.

Уткнувшись ему в грудь, я говорю: — Ты сказал «больше никаких извинений», но ты заслуживаешь еще одного. Прости, что расстроила тебя. Я уважаю твои чувства и твою потребность защищать меня. И тебя самого. Как мужчину, как специалиста в своем деле и как умного человека в целом. Я так благодарна, что ты на моей стороне.

Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

— Благодаря тебе моя жалкая жизнь обрела смысл.

Наз целует меня, страстно и отчаянно, а затем поднимает на руки. Он обходит кровать, укладывает меня на матрас и укрывает одеялом. Наклонившись, чтобы снова поцеловать меня, он грубо говорит: — Я принесу тебе еды. Оставайся здесь и отдыхай, пока я не вернусь. Я не хочу показаться властным засранцем, но я тебя накормлю, а потом мы ляжем спать и оставим этот разговор до тех пор, пока мне не захочется рвать на себе волосы и поджигать здание. Хорошо?

Я киваю, сжимая его запястья и улыбаясь.

Он встает и смотрит на меня сверху вниз потемневшими глазами. Затем качает головой, вздыхает и, хромая сильнее обычного, идет в ванную за одеждой, которую бросил там. Я смотрю, как он натягивает брюки, проводит руками по волосам и тяжело вздыхает.

А затем уходит, тихо прикрыв за собой дверь спальни…

Эта женщина сведет меня в могилу.

Я знаю это, смирился с этим, и мне все равно. Она того стоит. Она стоит всех рисков, погонь и душевных терзаний.

Я медленно иду на кухню, мышцы бедра пульсируют, в груди давит, как будто кто-то крутит лебедку. Теперь, когда адреналин выветрился из организма, я чувствую себя паршиво. Все тело ломит, в голове туман, как будто конечности сделаны из свинца, а голова набита ватой.

Я достаю из холодильника лекарства Эвы и некоторое время катаю пузырек между ладонями, пытаясь его согреть, затем ставлю на столешницу и собираю тарелку с фруктами и сыром. Коннор был прав насчет того, что фруктов слишком много, но в ящике также припрятано мясное ассорти, которое у него не хватило терпения найти. Я разворачиваю несколько ломтиков индейки и ростбифа и тоже добавляю их на тарелку.

Затем я провожу руками по лицу и, обдумывая ситуацию, прислоняюсь к гранитной столешнице.

Эва не отступится от своего намерения участвовать в уничтожении Димитрия, это ясно как день. И совершенно очевидно, что она почувствует себя преданной, если я пойду на дело без нее. Она хочет, чтобы я уважал ее желания, что я и делаю, и всегда буду делать – с одной существенной оговоркой.

Я мужчина. Я защитник. Я тот, кто должен рисковать жизнью ради нее, а не наоборот. Это не имеет ничего общего с моим мнением о ее уме, ее способностях или чем-либо еще.

Это потому, что я мужчина, черт возьми.

Заботиться о ней – мой долг и моя привилегия. Это у меня в крови. Требовать от меня, чтобы я пожал плечами и отошел в сторону, пока она сама сражается с трудностями, – это противоречит всему, что есть во мне мужского. Я должен ее защищать. Я должен обеспечить ее безопасность. Это так же необходимо мне, как еда или воздух.

Если из-за этого меня считают старомодным или шовинистом, так тому и быть.

Единственное, в чем мы, кажется, сходимся, это то, что Димитрий – бешеная собака, которую нужно пристрелить… но будь я проклят, если позволю ей приблизиться к нему. От одного воспоминания о его пустых голубых глазах во время наших еженедельных созвонов по компьютеру, когда мы с Эвой еще жили на Косумеле, меня бросает в дрожь. У него не все дома, это факт.

А то, что он с ней сделал…

— Блядь. — Я с трудом заставляю себя не думать об ужасных фотографиях ее травм в больнице, тяжело вздыхаю и снова провожу руками по лицу.

Это не помогает.

Пластиковый пузырек с антибиотиками для Эвы все еще холодный, поэтому я наливаю в кастрюлю воды до половины и ставлю на плиту. Когда вода закипит, я снимаю кастрюлю с огня, ставлю на холодную конфорку и опускаю пузырек в горячую воду на минуту. Затем достаю его и проверяю температуру, чтобы лекарство не было холодным, когда попадет в кровь.

Убедившись, что пузырек достаточно теплый, я нахожу в аптечке в кладовой капельницу для внутривенного введения и качаю головой, думая о том, сколько, должно быть, стоит Коннору содержание таких квартиры по всему миру. Но, с другой стороны, гонорары, которые платят его клиенты, просто астрономические. Вызволить свою возлюбленную из лап похитителя или злобного военачальника в какой-нибудь богом забытой дыре в джунглях – удовольствие не из дешевых.

Я наливаю два стакана воды, ставлю их на поднос с едой, а затем несу все это вместе с лекарством обратно в спальню.

Лежа в постели с натянутым до подбородка одеялом, Эва поворачивает голову, когда я вхожу. Затем она улыбается, и напряжение в моей груди немного спадает.

— Ты такой хозяйственный, — говорит она, наблюдая, как я ставлю поднос на тумбочку.

— У Супермена в его супергеройских рукавах припрятано столько сюрпризов.

— Правда? Ты и стиркой занимаешься?

— Конечно. Я же служил в армии.

— Ты так говоришь, будто это один из их обязательных курсов.

Я сажусь на край матраса и разрываю пластиковый пакет с инфузионной системой.

— Старший сержант Макколл обучил меня базовым тактическим навыкам и навыкам выживания, а также стрельбе, спуску на веревках и марш-броскам, но он также требовал, чтобы новобранцы тщательно следили за своим внешним видом и поддерживали в идеальном состоянии свои койки и снаряжение.

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая, как часто на меня орали из-за того, что я не справлялся с обязанностями.

— Я до сих пор заправляю постель с такими тугими «больничными уголками», что от нее можно отпружинить четвертак⁷.

Эва смотрит на меня с восхищением.

— Я думала, такое бывает только в кино.

— К сожалению, в этом Голливуд не ошибся. Если монета не отскакивала прямо мне в руку, нам приходилось падать и отжиматься пятьдесят раз, а затем застилать постель заново. И сам Господь Бог не смог бы тебе помочь, если ты не проходил проверку со второго раза.

Я делаю небольшой рулетик из кусочка индейки и ломтика сыра, затем предлагаю его Эве. Она берет его и начинает откусывать. Я смотрю, пока она почти доедает, затем, удовлетворенный, возвращаю свое внимание к капельнице и собираю ее.

— Он был той еще занозой в заднице, старина сержант, и я ненавидел его всей душой во время учебки, но именно ему я должен сказать спасибо за то, что он научил меня всем действительно важным вещам, которые я знаю.

С набитым ртом Эва произносит: — Не хочу тебя расстраивать, но «больничные уголки» не так уж важны в глобальном масштабе.

Я улыбаюсь.

— Я говорил скорее о преданности. Долге. Уважении. Бескорыстном служении, чести, честности и личном мужестве. Обо всем том, на чем я построил свою жизнь. О том, что сделало меня тем мужчиной, которым я являюсь. Я согрел для тебя антибиотики. Не хотел вводить тебе в вены лед.

Я не замечаю, что она молчит, пока не заканчиваю возиться с трубками и не поворачиваюсь к ней.

В ее глазах стоят невыплаканные слезы.

— Эва?

Она садится и неуклюже целует меня, оставляя на губах привкус индейки.

— Как ты можешь быть таким замечательным? — спрашивает она сдавленным голосом. — Как ты можешь быть таким невероятно замечательным и добрым?

Я понятия не имею, что такого, черт возьми, я сделал, чтобы вызвать такую реакцию, но меня это устраивает. Тихо рассмеявшись, я смахиваю крошку сыра с ее дрожащего подбородка.

— Я же постоянно говорю тебе, милая. Я потрясающий.

Она шмыгает носом и кивает.

— Ты и правда постоянно это говоришь. Да, ты мне это постоянно говоришь. От кого-то другого это прозвучало бы отвратительно, но должна сказать, что ты, Супермен, действительно молодец.

Я беру ее лицо в ладони и крепко целую, затем убираю неровно остриженные пряди волос с ее щек.

— Я знаю. Я настолько фантастичен, что сам себя с трудом выношу.

Она поджимает губы.

— Чудо, что у тебя еще не стерты обе руки в кровь от того, как часто ты гладишь себя по голове, дорогой.

— Ты полезна для моего эго, я же говорил тебе.

Эва откидывается на матрас и сияет, глядя на меня; ее глаза все еще влажные, но ярко блестят.

— Очевидно, я создала монстра. Можно мне, пожалуйста, еще один из твоих фирменных рулетиков с индейкой?

— Как пожелаешь.

Когда я протягиваю его ей, она улыбается.

— Я тоже люблю этот фильм.

— И почему я не удивлен, что ты узнала цитату из «Принцессы-невесты»?

— Возможно, Супермен встретил достойного противника… — Она театрально хлопает ресницами. — В лице Супервумен.

Я смотрю на нее секунду, внезапно став настолько счастливым, что перехватывает дыхание. Затем серьезно говорю: — Но ты страдаешь от этого ужасного, неизлечимого случая офигенноинтеллектуалита. Думаю, это лишает тебя права на титул Супер.

— Хм. — Она задумчиво жует мясное ассорти. — Тогда, может быть, какой-нибудь титул попроще. Выше Среднего?

Я морщусь.

— Слишком длинно и недостаточно броско. Супергероям нужно запоминающееся имя.

— Это правда. Я читала, что Стэн Ли изначально собирался назвать Человека-паука Человеком-Липнущим-к-Стене. Звучит совсем не так эффектно.

— О боже мой. Ты знаешь, кто был креативным директором «Марвел Комикс»? Ты – мечта любого подростка.

Эва морщит нос.

— Где-то там точно есть супергеройское имя для меня, но… фу.

Я смеюсь, очарованный ею, как и всегда.

— Дай мне свою руку, милая.

Она вытягивает руку и кладет ее мне на ногу. Когда я открываю маленький пакетик со спиртовой салфеткой, она тоскливо вздыхает, а затем вытирает глаза.

Встревоженный ее реакцией, я спрашиваю: — Ты боишься иголок?

— Нет, милый, — тихо говорит она. — Не обращай на меня внимания. Я просто восхищена тобой.

— Мне надеть футболку? Я знаю, что все эти мои бугры мышц, должно быть, отвлекают.

— Единственное, что отвлекает, так это твое эго. Оно загораживает свет.

— Ты уверена, что это мое эго? А может, вот это. — Усмехнувшись, я напрягаю бицепсы.

Эва смотрит в потолок и качает головой, но я вижу, что она изо всех сил старается не улыбаться.

— Ну хорошо, безымянная супергероиня, приступим. Не дергайся, чтобы я тебя не уколол.

Я старательно протираю тыльную сторону ее ладони спиртовой салфеткой, следя за тем, чтобы ничего не пропустить. Затем готовлю катетер, бросаю быстрый взгляд на ее лицо, чтобы убедиться, что она в порядке, и ввожу иглу в вену. Установив ее, я закрепляю ее несколькими полосками белого медицинского пластыря, а затем протираю и вокруг них, просто чтобы быть уверенным, что не пропустил ни одной случайной бактерии.

Эва мечтательно моргает, глядя на меня, как будто я только что сделал что-то действительно великое.

Я заканчиваю настройку капельницы и открываю зажим, чтобы лекарство начало поступать. Затем я думаю о том, что Киллиану, должно быть, пришлось проделать в точности те же самые шаги, и моя улыбка сменяется хмурым взглядом.

— У тебя получается гораздо лучше, чем у него.

Ее тихие слова пугают меня.

— О. Теперь ты умеешь читать мысли. Как тревожно.

— Только твои.

Я искоса смотрю на нее.

— Правда? И о чем же еще я думаю?

Эва изучает мое выражение лица, а затем заявляет: — Ты испытываешь облегчение, видя, что я в порядке, злишься на Киллиана и на себя за то, что был ранен и не смог меня остановить, в чем ты ошибочно винишь себя, воспринимая это как какую-то неспособность защитить меня. Также ты борешься с легким чувством вины из-за того, что произошло в ванной, и задаешься вопросом, как тебе справиться с моей настойчивостью в том, что бы ни случилось с Димитрием, я буду в этом участвовать. И ты настолько устал, что готов свалиться замертво, но скорее убьешь себя, пока не убедишься, что я в безопасности, прежде чем позволишь себе немного отдохнуть. А еще у тебя болит нога.

Мой рот остается открытым так долго, что мне повезло, что в комнате не кружат насекомые.

— Нетрудно понять, что чувствует человек, — тихо произносит Эва, — когда его счастье для тебя важнее собственного.

Мне приходится зажмуриться и сделать глубокий вдох, чтобы не поддаться совершенно выматывающему желанию разрыдаться.

— Иди сюда, милый, — говорит Эва.

Я чувствую, как она нежно берет меня за руку, притягивая к себе, и склоняюсь для объятия.

— Осторожно с трубкой… — произношу я.

— Все в порядке. Прекрати болтать.

Я выдыхаю ей в волосы, глажу ее по спине и стараюсь не сжимать слишком сильно, хотя мне хочется обхватить ее руками так крепко, как только возможно. Она целует меня в шею и плечо – это маленькие, нежные поцелуи, такие сладкие, что могут разбить мне сердце.

Мгновение спустя Эва шепчет: — Как долго мы пробудем здесь вместе?

— Столько, сколько тебе нужно, чтобы поправиться.

— И никто нас не побеспокоит?

— Нет. Единственный человек, который знает, где мы, это Коннор. Возможно, еще Табби. Мы в безопасности.

— А если нам понадобится еда? Припасы?

Я поднимаю голову и смотрю на нее.

— Я обо всем позабочусь. Почему ты спрашиваешь?

Она застенчиво улыбается, опуская голову.

— Потому что… мы никогда… было бы просто замечательно провести немного времени наедине. Я бы с удовольствием просыпалась вместе с тобой. Смотрела бы с тобой телевизор. Ну, знаешь, обычные вещи. Мы притворимся, что мы просто два обычных человека.

Я снова сжимаю ее в объятиях, охваченный той же мощной, всепоглощающей волной эмоций, которую я почувствовал в ванной, когда мы занимались любовью. Мой голос звучит хрипло и грубо.

— Именно это мы и сделаем, милая. Мы устроим себе небольшой отпуск и отдохнем.

Она прижимается ко мне, счастливо вздыхая, и прикладывает ухо к моему бешено колотящемуся сердцу.

— Хорошо. Нам это действительно нужно.

Нужно, хотя я ничего не отвечаю. Я слишком поглощен мыслями о том, будем ли мы когда-нибудь обычными людьми, или это единственный шанс, который нам выпадет.

Потому что я знаю, Киллиан был прав, когда написал, что Димитрий перевернет каждый камень в поисках Эвы.

Я просто не знаю, как много времени пройдет, прежде чем он перевернет нужный.

Наз суетится вокруг меня и кормит с рук, словно я раненая птица, которую он нашел под деревом с перебитым крылом. Он внимательно следит за тем, чтобы антибиотики беспрепятственно поступали в мои вены, взбивает подушки у меня под головой, подносит стакан к моим губам, чтобы я могла попить воды. Все это внимание просто чудесно. Подозреваю, что легко могу избаловаться и начну требовать такого отношения постоянно.

Я, конечно, не возражаю. Если моим супергеройским именем в итоге станет Мега-Дива⁸ – меня это вполне устроит.

Когда я наедаюсь до отвала, а все лекарство в капельнице заканчивается, Наз осторожно отсоединяет трубку от катетера, но оставляет иглу приклеенной к моей руке.

— Я не помню, что случилось с предыдущей.

— Я ее вытащил.

— Правда? Когда?

— Когда ты была в отключке по дороге сюда.

— О. А зачем ты ее вытащил?

Его лицо мрачнеет.

— Потому что я не хотел рисковать – вдруг ее поставили неправильно.

Мое сердце переполняется любовью к нему, и мне кажется, что оно вот-вот разорвется. Мне приходится отвести взгляд, чтобы Назир не увидел, как наворачиваются слезы, потому что я знаю, что он будет паниковать.

Но, боже мой. Никто и никогда не говорил мне, что любовь может быть такой. Такой… сильной. Мне кажется, что меня постоянно захлестывают ураганы и цунами эмоций, огромные торнадо чувств подхватывают меня и возносят до небес, а потом сбрасывают с такой высоты, что я боюсь переломать себе все кости.

И это еще приятная часть. Не представляю, каково это – обрести все это, а потом потерять. Я многое пережила в своей жизни, но сомневаюсь, что пережила бы такое. У сердца есть предел боли, после которого оно разбивается навсегда.

С чувством величайшего удовлетворения я наблюдаю за тем, как Наз выключает свет в спальне, стягивает штаны и забирается под одеяло рядом со мной. Он осторожно поворачивает меня на бок, затем просовывает руку мне под шею и прижимается к моей спине, подтягивая свои ноги к моим. Затем зарывается лицом в мои волосы и вздыхает.

— Ты просто мастер обнимашек. — Я прижимаюсь ягодицами к его паху.

— А ты мастер дразнить. Хватит ерзать.

— Почему? Только не говори, что ты уже готов к продолжению водных процедур.

Он молчит мгновение, но этого достаточно, чтобы я почувствовала, как что-то твердое упирается мне в ягодицы.

— Ого. Я впечатлена. Нам нужно пересмотреть твое супергеройское имя.

Назир целует меня в затылок и обнимает другой рукой за талию, крепко прижимая к своему теплому телу.

— Не придумывай ничего такого, что звучит как название порнофильма.

— Супер-Член? Биггус Диккус? Человек-Эрекция?

— Что я только что сказал? Ты совсем не умеешь следовать инструкциям.

Я слышу улыбку в его голосе и улыбаюсь сама. Потом мы лежим в уютной тишине, и я лениво размышляю, не встать ли мне и не выключить ли свет в ванной.

— Хочешь, чтобы я выключил свет? — бормочет Наз.

Видимо, не я одна умею читать мысли.

Это заставляет меня улыбнуться еще шире.

— Нет, милый. Оставь. Я усну через тридцать секунд.

— Хорошо, потому что я тоже.

— Даже несмотря на то, что происходит у тебя между ног?

— Мне будут сниться приятные сны.

— Я в них буду?

Он накрывает ладонью мою грудь, нежно сжимает ее и шепчет: — Всегда. Спи.

Так я и делаю, чувствуя его тепло и силу, а моя грудь по-прежнему лежит в его ладони.

Следующие шесть дней мы проводим в своем уютном пузыре, забыв о внешнем мире. Мы не смотрим новости, не читаем газеты и не заходим в интернет. Нам все равно, даже если на Землю вот-вот упадет астероид и разнесет ее в клочья. Главное для нас – это мы сами.

Я изучаю каждый изгиб тела Эвы своими руками. Запоминаю тихие звуки, которые она издает во сне. Выясняю, сколько именно времени требуется, чтобы довести ее до оргазма ртом, а сколько – членом, что заставляет ее дрожать или вскрикивать, и открываю бесконечное множество способов, которыми она может сказать «я люблю тебя» одними лишь глазами.

Я раскапываю ту часть себя, которая была похоронена так долго, что я считал ее утраченной навсегда. Во многих смыслах Эва возвращает меня к жизни. Я – Лазарь, воскрешенный из мертвых силой любви.

Мою благодарность затмевает лишь мое счастье. Ощущение того, что на меня снизошла незаслуженная удача, поистине глубоко.

Но с каждым мгновением внутри меня разрастается тьма. Черное семя пускает корни и дает уродливый росток.

Присутствие Димитрия ощущается, даже когда самого его нет рядом.

Оно проявляется во всем: от внезапной тишины, которая появляется из ниоткуда, до того, как Эва украдкой поглядывает на часы, словно желая, чтобы они остановились. Мы оба прекрасно понимаем, что это лишь временная передышка перед бурей, к которой нам скоро придется вернуться, и как бы мы ни старались отогнать грозовые тучи, они омрачают все наши прекрасные перспективы.

Затем, на седьмой день нашего украденного рая, мне звонит Коннор, и этот звонок навсегда лопает наш сладостный пузырь.

— Как дела, брат?

— В норме, — отвечаю я, улыбаясь Эве, которая лежит на полу в гостиной и выполняет какой-то сложный комплекс растяжки, выглядящий так, будто это должно быть больно. — Есть что-нибудь новое с тех пор, как мы виделись несколько дней назад?

Мы созванивались пару раз для быстрой проверки: один раз, когда Коннор вернулся в Нью-Йорк и хотел сообщить, что в «Метрикс» все в порядке, но федералы и полиция Нью-Йорка все равно хотят меня допросить, и еще раз два дня назад, чтобы узнать, как обстоят дела со здоровьем Эвы. Ее состояние постепенно улучшается. Вчера к ней снова приходил врач и, похоже, остался доволен ее прогрессом.

— Вообще-то, да. Есть кое-что новенькое.

Тон его голоса заставляет меня насторожиться.

— Звучит не очень.

Эва резко садится и смотрит на меня, бледнея.

— Честно говоря, я пока сам не знаю, что это. Но это чертовски странно.

Я сажусь на диван, и Эва устраивается рядом, поджав под себя ноги; ее взгляд прикован к моему лицу.

— Что стряслось? — спрашиваю я.

— Нам тут пришло письмо для тебя.

Я хмурюсь.

— Письмо? В смысле, по почте?

— Да.

— От кого?

— От Киллиана.

У меня перехватывает дыхание, словно кто-то ударил меня в грудь. Эва, сидящая рядом, напрягается.

— Милый? Что случилось?

Я поднимаю палец. В голове у меня роятся вопросы, главный из которых – откуда он узнал, куда мне писать.

— Прочитай.

Я слышу шелест бумаги, а затем рокочущий баритон Коннора.

— Цитирую. «Наз, нам нужно поговорить. Позвони мне, как только получишь это». Затем он подписал свое имя.

Я понятия не имею, что за чертовщина происходит, но собираюсь выяснить это как можно скорее.

— Давай номер.

— Его тут нет.

— И как я должен ему позвонить без номера телефона?

— Может, он дал его Эве?

Я поворачиваюсь к ней и спрашиваю: — Киллиан не оставлял тебе свой контактный номер?

Она удивленно моргает.

— Нет.

— Ты уверена?

Ее удивленное выражение лица сменяется недовольным.

— Да, уверена.

— Она не знает, — говорю я в трубку. — Что это значит?

— Не знаю, брат. Я же сказал. Это очень странно.

— Дай подумать.

Я лихорадочно соображаю, мой мозг за долю секунды перебирает и отбрасывает десятки различных версий. Я прихожу к выводу, что единственное логичное объяснение – Киллиан оставил способ связаться с ним в конспиративной квартире в Ангра-ду-Эроишму. Но где? Мы пробыли там недостаточно долго, чтобы обыскать все помещение.

Черт. Мне что, нужно туда вернуться? Он хочет, чтобы я туда вернулся?

Это ловушка?

Эва толкает меня в бок.

— Что случилось? — спрашивает она.

Я отвечаю рассеянно, продолжая размышлять.

— Киллиан прислал для меня записку в «Метрикс». Он хочет, чтобы я ему позвонил. Я пытаюсь понять, как я должен это сделать, если у меня нет его номера.

Не задумываясь ни на секунду, она выдает: — А как один шпион оставляет сообщение другому так, чтобы обычный человек ничего не понял?

Я смотрю на нее с поднятыми бровями.

— Ну, с помощью шифра там, или через тайник, — продолжает Эва.

— Я даже знать не хочу, откуда тебе известно о шифрах и тайниках.

Но тут меня осеняет.

Шифр.

Когда я вскакиваю с дивана и бегу в спальню, Эва следует за мной. Коннор что-то говорит по телефону, но я не слушаю, потому что слишком занят тем, что перебираю одежду, в которой был в тот день, когда мы нашли Эву в убежище Киллиана.

Мои пальцы нащупывают клочок бумаги в одном из карманов тактического жилета. Я достаю записку, которую Киллиан написал мне на нелинованном белом листе, и смотрю на нее. Затем подношу ее к свету.

— Милая, принеси мне карандаш.

Эва подбегает к тумбочке, выдвигает ящик и начинает рыться в нем. Не найдя того, что искала, она несется в гостиную. Она возвращается быстрее, чем я успеваю досчитать до десяти, и протягивает мне руку.

— Коннор, повиси секунду. Я сейчас.

— Принято.

Я забираю у Эвы карандаш, протягиваю ей телефон, расправляю смятый лист бумаги на тумбочке и слегка растушевываю края плоской стороной грифеля в поисках возможных отпечатков или углублений – призрачных следов слов, написанных на другом листе бумаги, которые могли остаться от давления ручки.

Ничего.

Ладно, едем дальше.

С Эвой, идущей за мной по пятам, я захожу на кухню и включаю одну из конфорок на плите. Затем держу письмо над пламенем на расстоянии, достаточном, чтобы нагреть бумагу, но не настолько близко, чтобы она загорелась.

Выглядывая из-за моего правого плеча, Эва произносит: — Боже, какая же я умная.

Когда я недоверчиво качаю головой, глядя на цифры, проступившие на нижнем крае листа, она говорит: — Нет, правда. Я ведь умная, да? Мы тут говорим о гениальности уровня Эйнштейна. Мы говорим о внеземном интеллекте.

— Я смотрю, ты взяла пару уроков из моего учебника по скромности.

— Из твоего учебника по эго галактических масштабов, ты хочешь сказать.

— Именно. Пожалуйста, дай мне телефон.

Она протягивает его мне.

— Ты еще здесь? — говорю я Коннору.

— Да. Какая информация?

— Киллиан оставил мне свой номер невидимыми чернилами. Я предполагаю, что это был цитрусовый сок, нанесенный ватной палочкой.

После паузы Коннор говорит: — Немного старомодно, но, должен признать, мне нравится.

Я очень, очень сильно ненавижу этого парня.

— Я сейчас перезвоню.

Прежде чем Коннор успевает ответить, я сбрасываю вызов и начинаю набирать номер.

Проходит один гудок, прежде чем Киллиан берет трубку; его тон тих и резок.

— Долго же ты собирался.

— Да пошел ты, придурок. Чего тебе надо?

— Как она?

У меня начинает гореть шея.

— Не твое чертово дело, как она. Зачем ты хотел, чтобы я тебе позвонил? И откуда ты узнал, как со мной связаться? И когда мы можем встретиться, чтобы я мог разукрасить твое лицо после того, как ты с ней поступил?

Я слышу тяжелый выдох, затем тишину. Потом: — Антибиотики действуют?

Мне приходится закрыть глаза и сосчитать до десяти, чтобы сдержать крик, который вот-вот вырвется из горла.

— Ладно. Я вижу, что мы ни к чему не придем, пока ты не получишь медицинскую сводку. Так что держи, а потом я больше никогда не буду говорить с тобой о ней. Да, антибиотики действуют. Поздравляю, хоть что-то ты сделал правильно.

— Побочные эффекты есть? Она хорошо питается? Обо мне спрашивала?

Жар разливается от шеи к щекам, а затем к ушам. Эва не сводит с меня немигающего взгляда, покусывая ноготь на пальце. Синяк на ее левой щеке почти сошел.

— Нет. Да. Нет, — рычу я. — А теперь говори, чего тебе надо.

— Я хочу, чтобы ты передал Эве телефон.

Мой хриплый смех звучит совсем не весело.

— Вероятность этого события где-то ниже нуля.

— Мне нужно извиниться.

— Я передам.

— Черта с два ты передашь.

— Да, ты меня раскусил. Было приятно поболтать, мудак, но мне пора.

— Ей не понравится, когда она узнает, что я хотел с ней поговорить, а ты не позволил.

— А тебе не понравится, когда я вспорю тебе живот и задушу тебя твоими же кишками.

Мгновение спустя Киллиан усмехается.

— Ах да. Любовь. Чувство, которое превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Должен признать, меня это завораживает. Я никогда не видел этого вблизи, пока не встретил вас двоих. Ты чувствуешь себя таким же нелепым, как и выглядишь?

Когда я говорю, я смотрю на прекрасное лицо Эвы, и мое сердце отвечает за меня.

— Это как рождественское утро, летние каникулы и все желания, которые ты загадывал, задувая свечи на праздничном торте в детстве. Это как найти что-то, о потере чего ты даже не подозревал, а потом удивляться, как ты вообще без этого жил. Это как молния. Как огонь. Но в то же время как самая удобная в мире кровать. Это как всё, чего ты когда-либо хотел, но знал, что не заслуживаешь и никогда не будешь достоин. Это, черт возьми, как волшебство.

Я протягиваю телефон Эве.

— Если он скажет что-то, что тебе не понравится, я выброшу телефон в окно.

Она смотрит на меня секунду, пока я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к плите. Затем подносит телефон к уху.

— Больше не расстраивай его так, — резко произносит Эва. Она делает паузу, слушая. — Нет, потому что это расстраивает меня. — Еще пауза, затем вздох. — Да, он много ругается. Я в курсе.

Я осматриваю кухню в поисках чего-нибудь подходящего, что можно было бы сломать, но Эва кладет руку мне на предплечье и качает головой, эффективно предотвращая надвигающийся взрыв.

Она говорит Киллиану: — Откуда ты узнал, что Наз работает в «Метрикс»?

Ее лицо принимает виноватое выражение.

— Ох. Я этого не помню. — Она снова слушает, потом произносит: — Я этого тоже не помню. Ты часто допрашиваешь полумертвых людей ради информации?

Эва смотрит в потолок, словно прося помощи у высших сил.

— Киллиан. Мы это уже обсуждали. Мне это не понравилось.

Я нетерпеливо показываю ей жестом, чтобы она вернула мне телефон, но она поднимает палец, как я сделал это ей ранее, и я на собственном опыте убеждаюсь, насколько это раздражает.

Затем она начинает отвечать на серию вопросов – видимо, выстреливаемых со скоростью пулемета, потому что ее ответы следуют быстро.

— Нет. Да. Я не уверена. Может быть. Нет – нет! О, пожалуйста, спустись с небес на землю. Ты и вполовину не так интересен, как сам о себе думаешь.

— Хватит.

Я тянусь руками за телефоном.

— Отдавай.

Эва шепчет мне: — Секундочку, милый, — а затем возвращается к разговору с моим заклятым врагом, как будто я не бьюсь в конвульсиях от аневризмы в полуметре от нее.

— Ты хотел поговорить только о поцелуе или тебе нужно было сказать что-то важное?

Она смотрит на меня с невозмутимым выражением лица.

— Конечно, я ему рассказала. У меня нет от него секретов.

Что бы Киллиан ни ответил, это заставляет ее снова посмотреть в потолок.

— Я жалею, что вообще тебе об этом рассказала.

Она слушает, отбиваясь от моих рук, пока я пытаюсь выхватить телефон, а затем едко произносит: — Знаешь, Киллиан, для того, кто гордится тем, что он такой хладнокровный, независимый убийца, которому никто и ничто не нужно, ты чертовски сильно интересуешься отношениями.

— Я покажу ему отношения, — громко заявляю я. — Отношения между моими пулями и его мозгом.

Эва закатывает глаза в ответ на слова Киллиана.

— Да, он снова угрожал твоей жизни, но разве можно его винить? Ты ужасно раздражающий человек.

Она протягивает мне телефон, разозленная.

— Держи. Я больше не могу с ним разговаривать.

Она возвращается на пол в гостиной и возобновляет растяжку.

Я не перестаю восхищаться гибкостью не только ее тела, но и ума. Ее таинственный, удивительный и порой непостижимый ум каким-то образом умудряется не сломаться под тяжестью воспоминаний и страхов, которые ему приходится нести, а всегда изящно изгибаться.

Я прикладываю телефон к уху.

— Ты еще здесь?

— Да.

Я улыбаюсь, услышав его подавленный голос.

— Не похоже, что ты рад.

— Не злорадствуй. Тебе это не идет.

— Раз уж ты на линии, что ты сказал Димитрию насчет Эвы?

— Я сказал ему, что мы влюбились друг в друга и она ждет от меня ребенка.

Следующий удар моего сердца звучит странно, как будто пьяный спотыкается о собственные ноги.

— Да неужели.

Киллиан вздыхает, и его вздох тоже звучит подавленно.

— Нет. Я просто хотел тебя разозлить.

— Жаль тебя разочаровывать.

— Да уж, я слышу, как тебе жаль, — сухо отзывается он.

— Ладно, я просто спрошу в лоб, но мне очень трудно понять смысл этого разговора. Не хочешь просветить меня?

Я слышу, как Киллиан передвигается, и представляю себе, как он шагает по пустому складу, а где-то в тени позади него к стулу привязан окровавленный труп.

— Я думал над кое-чем из того, что сказала Эва.

Я мгновенно напрягаюсь, ожидая какой-нибудь язвительной реплики насчет того поцелуя, но его следующие слова застают меня врасплох.

— Она хочет убить Димитрия. Полагаю, ты об этом знаешь.

— Продолжай, — с осторожностью произношу я.

— Ну, я тоже этого хочу. Уверен, что и ты.

Мой мозг с трудом справляется с огромным количеством недоверия, свалившимся на него. Если Киллиан говорит о том, о чем я думаю, этот парень просто ненормальный.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Что?

— Ты, блядь, предлагаешь нам объединиться? В этом дело? Какая-то извращенная версия «Трех мушкетеров», которые идут сражаться с плохим парнем и спасать мир?

— Знаешь, тебе нужно что-то делать со своей язвительной враждебностью. И с лексиконом. Нет никакой необходимости использовать слово «блядь» в качестве знаков препинания.

Я отвечаю ровным голосом: — И это говорит человек, который считает, что можно безнаказанно избивать женщин и убивать всю команду корабля ради забавы. Спасибо за урок хороших манер, придурок, но у тебя явно не все в порядке с головой.

Голос Киллиана звучит оскорбленно.

— Девчонку я оставил в живых.

— Прошу прощения. Я подам твое имя в Ватикан для причисления к лику святых.

— А ты не собираешься спросить меня – почему? На то есть веская причина.

Теперь я понимаю, почему Эва во время их разговора все время смотрела в потолок, молча моля Бога о помощи. Еще пара минут общения с этим ублюдком, и я засуну голову в духовку.

— У меня такое чувство, что ты все равно скажешь, хочу я того или нет.

— Она была новенькой. Это было ее первое плавание на «Серебряной тени».

Это все, что он произносит, но я улавливаю скрытый смысл. Женщина из экипажа, которую он оставил в живых, не имела никакого отношения к грязным делам мистера и миссис Берже. Я никогда не узнаю, как он убедился в ее невиновности, но очевидно, что он хочет показать мне, что у него есть какие-то моральные принципы, какими бы извращенными они ни были.

За исключением одной детали.

— Значит, это никак не было связано с тем, что кто-то должен был сообщить береговой охране, куда вы направляетесь.

Киллиан делает короткую паузу.

— Не пойми меня неправильно, но мне показалось, что тебе нужна помощь.

— Здорово. Спасибо, что поделился. Отличный разговор, Киллиан. Счастливой жизни.

— Не вешай пока трубку, это еще не все.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: — Боже, жду не дождусь.

— На следующей неделе Димитрий встретится со мной в Праге для обмена.

Когда я не отвечаю, он добавляет: — Ой, да брось. Я же знаю, что ожидание тебя убивает.

— Твои родители когда-нибудь просили тебя сбежать из дома?

— Конечно, нет.

— Ах да, точно. У тебя же нет родителей. Тебя вырастили в пробирке.

— Ладно, раз ты не хочешь знать, чем мы обмениваемся, я не буду тебе говорить. Я же не ради этого похитил твою девушку.

— Боже, какой же ты мудак, — бормочу я.

— Вообще-то я довольно классный, если узнать меня поближе.

Сидя на полу, Эва произносит: — Милый, у тебя на шее вздулась очень страшная вена. Возможно, тебе стоит поговорить с Киллианом позже.

Он громко заявляет: — Я слышал свое имя. Что она сказала? Она хочет поговорить со мной еще раз? Отдай ей телефон.

Я качаю головой, слыша этот отчаянный тон.

— Знаешь, твоя маленькая влюбленность в мою женщину станет большой проблемой между нами.

Киллиан парирует с самодовольным видом: — Не должна стать, если только ты не сомневаешься в ее чувствах к тебе. Или все таки сомневаешься, Наз?

Прежде чем ответить, я на мгновение погружаюсь в фантазии о том, как бы мне хотелось оборвать его жизнь.

— Рассказывай про встречу в Праге.

— Восприму твое уклонение от ответа как «да».

— Это не было «да». Я пытаюсь вернуть это крушение поезда, именуемое разговором, в нормальное русло.

— Встретимся завтра в полдень перед Мадонной Пётчера в соборе Святого Стефана в Вене, и я тебе все расскажу.

С презрением в голосе я отвечаю: — Я не собираюсь с тобой нигде встречаться, особенно там, где ты сам назначил.

— Я думал, ты хотел разукрасить мне лицо?

— Ты, наверное, самый надоедливый человек из всех, кого я встречал.

— И приведи Эву. Она тоже в этом участвует, хочешь ты того или нет.

— Она и близко к тебе не подойдет!

— Посмотрим. И не вздумай мне перезванивать, потому что этот телефон прямо сейчас отправится в мусоросжигатель.

Связь обрывается.

Когда я слишком долго стою, яростно глядя на телефон в своей руке, Эва тихо спрашивает: — Так где мы с ним встречаемся, милый?

Мне требуется мгновение, чтобы осознать: Киллиан знал, что я откажусь с ним встречаться, что Эва рядом и услышит мой отказ, и он точно знал, как она на этот отказ отреагирует.

Я бы с огромным удовольствием приложил терку для сыра к голой спине этого ублюдка.

После разговора с Киллианом Наз не произносит ни слова в течение получаса. Он просто стоит у окна в гостиной и смотрит на океан так, словно он его смертельный враг, сжимая руки еще крепче, чем челюсти.

Когда он наконец успокаивается, то находит меня в спальне, я читаю книгу, сидя в кресле. Он опускается передо мной на колени и утыкается лицом мне в бедра. Я пропускаю его волосы сквозь пальцы и играю с ними, ожидая, пока он заговорит.

С приглушенным голосом Назир произносит: — Я не хочу, чтобы ты ехала.

— Я знаю, милый.

— Это небезопасно. Я лучше умру, чем подвергну тебя опасности.

— Это я тоже знаю.

— Прости, что я какое-то время молчал. Я пытался ничего не сломать.

— Я заметила. Меня это не задело. Из-за Киллиана мне тоже хочется что-нибудь сломать.

Назир поднимает голову и смотрит на меня встревоженным взглядом.

— Это может быть ловушкой. Он мог решить снова похитить тебя, на этот раз для себя. Или он заключил новую, более выгодную сделку с Димитрием, и теперь действительно передаст тебя ему. Или один из тысячи других сценариев, и ни один из них не сулит ничего хорошего.

Я смахиваю прядь темных волос с его лба и улыбаюсь.

— А может быть, он хочет рассказать тебе все, что знает, чтобы мы могли составить план, как разобраться с Димитрием.

Наз встает и начинает расхаживать по комнате, затем резко садится на край кровати напротив меня и пронзает меня взглядом.

— Ты не можешь доверять Киллиану.

Я понимаю, что он хочет услышать, будто я ему не доверяю. Я также понимаю, что он предпочел бы услышать от меня правду, а не ложь, поэтому стараюсь произнести то, что должна, как можно мягче.

— Я не доверяю ему так, как доверяю тебе. Но он спас мне жизнь. Он не обязан был этого делать. Думаю, мы оба знаем, что Киллиан достаточно умен, чтобы в случае необходимости успешно провернуть сделку и с моим трупом.

Наз закрывает глаза и делает вдох.

— В этом-то и дело. — Он открывает глаза, и в его взгляде читается нечто среднее между гневом и страданием. — У него явно есть к тебе чувства. Чем больше времени он проводит рядом с тобой, тем сильнее они будут становиться.

— Независимо от того, что Киллиан чувствует, он не сделает ничего, чего я не захочу. Он бы никогда не взял меня силой.

От этого заявления Наз медленно втягивает воздух через раздувающиеся ноздри.

— Он заставил тебя поцеловать его.

— Технически, он дал мне выбор, я понимаю, о чем ты. Но я также верю – хотя это может прозвучать глупо, учитывая его склонность убивать людей, – что у него есть определенный кодекс чести, по которому он живет. Есть границы, которые он никогда не переступит. И взять женщину против ее воли – одна из них.

— Должен признаться, меня раздражает, с какой уверенностью ты это говоришь. Такое ощущение, что ты им восхищаешься.

— Я им не восхищаюсь. Я не говорю, что он джентльмен, у него было много возможностей воспользоваться ситуацией на корабле, но он этого не сделал. Он просто заинтригован. Кстати, в основном это касается тебя, а не меня.

— Не обманывай себя, — говорит Назир, сверкая глазами. — Это все из-за тебя. Ты прекрасна. Он хочет тебя. Как он мог бы не хотеть?

Я обдумываю это мгновение.

— Я не так уверена, что он хочет именно меня. Скорее то, что у меня есть. То, что есть у нас с тобой. Не думаю, что он когда-либо испытывал любовь.

Лицо Наза мрачнеет.

— Ох, бедняжка.

Я тихо спрашиваю: — Ты когда-нибудь знал другую пару, у которой было бы такое?

У него дергается мышца на челюсти.

— Одну или две.

— Это на одну или две больше, чем знала я. Представь, как это должно выглядеть со стороны.

Губы Наза приоткрываются. Он молча смотрит на меня несколько долгих секунд, а затем хрипло говорит: — Только не говори мне, что тебе его жаль!

— Ни капельки. Я хочу сказать, что для того, кто никогда с таким не сталкивался, это должно выглядеть еще лучше.

Наз закрывает глаза и медленно вдыхает и выдыхает; его пальцы на бедрах подергиваются. Когда он снова открывает глаза, они пылают.

— У тебя доброе сердце. Ты хороший человек. Это одна из твоих самых привлекательных черт: несмотря на все, через что тебе пришлось пройти, ты не озлобилась и не ожесточилась. Ты не позволила жизни сломить себя, хотя по большей части тебе приходилось нелегко. А для такого человека, как Киллиан, эта черта должна быть невероятно притягательной.

— Но какого бы мнения ты о нем ни была, я могу сказать тебе одно наверняка: он способен на все. На все, включая попытку разбить вдребезги что-то прекрасное, зная, что ему этого никогда не заполучить.

Я обдумываю эти слова, понимая, что даже этот разговор ранит Наза сильнее, чем он когда-либо признает. Затем я встаю, подхожу к нему и забираюсь к нему на колени.

Он обнимает меня своими сильными руками и крепко прижимает к себе. Я говорю ему в шею: — Киллиан не сможет нас сломить, милый. Ничто не сможет.

— Он может попытаться.

— Я говорила тебе в последнее время, как сильно я тебя люблю?

В его груди зарождается тихий рокот.

— Я люблю тебя, — шепчу я, прижимаясь ближе. — Очень сильно. И мне нравится, что ты так переживаешь за меня, что ты такой заботливый и с тобой я чувствую себя в безопасности.

От его мощного выдоха у меня шевелятся мои волосы.

— Теперь ты просто мне льстишь.

— Я делаю тебе искренние комплименты. Я еще не дошла до части о том, насколько ты щедро одарен природой, но если ты помолчишь, я смогу продолжить.

Что-то похожее на смешок заставляет его кадык дернуться.

— Ты бесстыдница.

Я целую его в шею.

— Я бесстыдно влюблена.

Он стонет.

— Тебе нужен новый репертуар. Это было просто ужасно.

— Но это работает, верно? — усмехаюсь я.

— К сожалению, да. Боже, какой я жалкий.

— Ты не жалкий. Ты Идеальный Мужчина, и я тебя люблю. А теперь давай обсудим эту встречу в Праге.

На этот раз его выдох звучит обреченно.

— В Вене. Но не обольщайся. Ты будешь держаться подальше от чужих глаз.

Я не произношу больше ни слова, зная, что у нас еще будет уйма времени поспорить об этом позже. Я просто снова целую Назира в шею и улыбаюсь.

Ладно, может быть, когда я сказал, что она убивает меня, я не имел в виду, что это произойдет так скоро. Кажется, сегодня у меня уже было два инсульта и сердечный приступ, а ведь еще даже не обеденное время.

Я знаю, что я упрям. Но Эва вкалывает слову «упрямство» стероиды, пока оно не вырастает до размеров Невероятного Халка. Я встречал питбулей, которые были менее целеустремленными, чем она.

Она держится рядом со мной, пока мы регистрируемся в отеле, так что это уже хоть что-то. Если бы мне пришлось бороться с ее желанием побродить в одиночестве по городу, я бы с тем же успехом мог просто вонзить себе нож в сердце и покончить с этим.

— Красивый вид, — говорит она, глядя из окна элегантного люкса.

— Дело не в виде, а в том, что под ним.

Она смотрит вниз.

— Канал?

— Вода – это хороший путь к отступлению при пожаре, если улицы будут перекрыты из-за пробок или возникнет какая-то другая угроза, которую мы не можем предвидеть. У нас наготове лодка на случай, если что-то пойдет не так.

Эва поворачивается и смотрит на меня; ее волосы подсвечиваются золотистым нимбом в тусклом свете, льющемся сквозь прозрачные занавески.

— Как угнетающе, что тебе всегда приходится думать о таких вещах.

Я пожимаю плечами, обходя наши дорожные сумки, которые носильщик оставил на мраморном полу в прихожей после того, как я убедился, что все комнаты чисты. Он даже не посмотрел на меня странно, пока я проводил осмотр, просто терпеливо ждал своих чаевых, заложив руки за спину и разглядывая потолок. Возможно, он думает, что все американцы – это какая-то вариация Клинта Иствуда или Брюса Уиллиса.

— Теперь это моя вторая натура. Тебе нужно что-нибудь поесть? Воды? Маленький холодильник в той консоли рядом с мини-баром должен быть заполнен.

Эва качает головой, обхватывая себя руками и оглядывая комнату, словно ожидая, что кто-то выпрыгнет из шкафа.

— Эй, Минерва.

Эва бросает на меня взгляд.

— Я уже проверил это место. Все в порядке.

— Я знаю. Просто…

— Что просто? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается желудок.

— Еще одна незнакомая комната. Еще один чужой город.

— Иди сюда.

Я протягиваю руки, и она тут же бросается в мои объятия, со вздохом прижимаясь ко мне. Я обнимаю ее и целую в макушку, вдыхая сладкий аромат ее волос.

Жасмин. Почему от нее всегда пахнет так, будто под кожей расцветают цветы?

— Скоро у нас будет свой дом, — произношу я. — Я обещаю.

Когда Эва молча кивает, я понимаю, что она тоскует по чему-то, чего у нас никогда не было, кроме тех коротких, украденных дней в Кашкайше.

Блядь, как бы я хотел быть богатым. Я бы построил нам огромный замок на нашем собственном частном острове посреди Карибского моря, где мы могли бы есть, спать и заниматься любовью весь день напролет.

Уткнувшись мне в грудь, она спрашивает:— Мы можем завести собаку?

— Конечно. Думаешь, я забыл о твоем фетише на такс? Можешь завести их сколько угодно.

Это вызывает у Эвы легкий смешок.

— Осторожней с обещаниями, ковбой, — говорит она. — Я уже придумала все двенадцать имен.

Я отстраняюсь и с ужасом смотрю на нее.

— Двенадцать? Это уже не просто домашние животные, это мания. И, скорее всего, незаконно.

— Ладно, сколько тогда мне можно?

— Четыре. По одной собаке на каждого ребенка.

Она моргает, приоткрыв рот.

— О нет, — выдыхает Эва, моргая еще быстрее. — Ты же не собираешься сказать что-то из тех вещей, от которых я расплачусь? Что-то из тех невыносимо милых, сентиментальных вещей, которые ты любишь обрушивать на меня, как бомбы?

Я убираю волосы с ее щек, беру ее лицо в свои руки и шепчу: — Все девочки, если получится. Я бы хотел, чтобы у нас был полон дом твоих мини-копий, которые будут бегать вокруг, смеясь твоим прекрасным смехом, смотреть на меня твоими красивыми глазами и вить из меня веревки своими красивыми маленькими мизинчиками, в точности как их мама.

Нижняя губа Эвы дрожит. Ее глаза наполняются слезами.

— Ты безжалостен! — Она прижимается головой к моей груди и начинает плакать.

Я смеюсь, обнимаю ее и чувствую, как от счастья у меня распирает грудь, несмотря на все, что еще предстоит сделать.

— А ты просто душка. Я никогда не встречал такого волевого переговорщика и крутого человека во всех смыслах, который при этом был бы таким милым. Контраст просто потрясающий.

Мой смех застревает в горле, когда я думаю о том, что, вероятно, Киллиан думает о ней точно так же.

Эва поднимает свое красное, заплаканное лицо и изучает мое. Она шмыгает носом, затем говорит: — Не позволяй ему залезть тебе в голову. Ты Супермен. С акцентом на «Супер».

Я стираю слезы с ее щек большими пальцами и качаю головой, поражаясь ее интуиции.

— Ты умеешь читать мысли всех людей, или только мне так повезло?

Сделав вдох и расправив плечи, она говорит: — Я научилась читать по лицу каждого мужчины и безошибочно определять, о чем он думает. Но с женщинами это не работает. Почти все мы носим маски. Мы притворяемся глупыми и пассивными. Это как защитная окраска леопарда. Мы приспособились, чтобы выжить.

Эва меня поражает, когда вот так говорит. Когда она произносит эти непринужденные, загадочные слова, которые рассказывают об ужасах ее жизни до того, как я ее узнал, и о глубине ее интеллекта, болезненно осознающего большинство вещей, но не замечающего собственной трагедии.

Удивительно, что она не жалеет себя.

Я прижимаю ее к груди, одной рукой обнимаю за спину, другой глажу по голове и держу так, пока мое сердце не начинает биться спокойнее.

— Посмотри, кто теперь душка, — говорит она.

— Помолчи, Минерва. Я просто подумал, сколько же денег мне придется выложить пластическому хирургу. Возможно, нужно взять кредит.

Ее плечи сотрясаются от беззвучного смеха.

Затем я поднимаю ее голову и страстно целую, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства, всю свою любовь. Эва отвечает мне взаимностью, не уступая в страсти.

На мгновение страх, что мы вот-вот рука об руку шагнем в ад, отступает.

Затем звонит мой мобильный, и этот момент исчезает.

— Ядерная боеголовка, — сказал Киллиан, и вот так просто все встало на свои места.

— Кажется, меня сейчас стошнит. — Задыхаясь от шока, я отпускаю руку Наза и опускаюсь на край ближайшей деревянной скамьи; мои руки дрожат, в животе все сжалось.

Как я могла этого не предвидеть? Как могла не догадаться?

— Дыши, милая.

Наз мгновенно оказывается рядом со мной, опускается на колени и сжимает мою ногу. Я слишком потрясена, чтобы ответить. Он резко встает, когда к нам подходит Киллиан. Его большие блестящие туфли мелькают на периферии моего зрения, а затем замирают, словно по команде.

— Держись, блядь, подальше, — говорит Наз, его голос тихий и контролируемый, но полный ярости.

— Убери от меня руку, приятель, или лишишься ее.

Голос Киллиана такой же тихий и контролируемый, но он явно тоже в гневе.

Слепо глядя в пол, я произношу: — Венесуэла.

Это заставляет их обоих замолчать, пока Киллиан не вздыхает.

— Да.

— Кто-нибудь хочет объяснить мне, какое отношение это имеет к Венесуэле? — произносит Назир.

Я поднимаю на него глаза, смотрю на его красивое лицо; его челюсти так плотно сжаты от напряжения, а выражение лица – смесь гнева и замешательства.

— За последние два года у Димитрия было три встречи с посланниками от президента Венесуэлы. Я не говорю по-испански, поэтому не знаю точно, о чем шла речь, но они, казалось, были очень заинтересованы в том, что Димитрий сделал для Сирии с помощью «грязных бомб». Имя президента Сирии упоминалось не раз. Как и имя президента США.

Наз хмурится.

— США угрожали Венесуэле военными действиями из-за нарушений прав человека и экономического кризиса. Кажется, были санкции.

— И обе стороны изрядно бряцали оружием, — вставляет Киллиан. — Именно тогда президент Венесуэлы узнал о возможности того, что США хотят организовать тайную смену режима. — Его тон понижается, приобретая странный оттенок. — Вы же знаете… как они обычно это делают.

Наз и Киллиан смотрят друг на друга, но на этот раз не так враждебно. В их откровенных взглядах есть что-то, что говорит о каком-то взаимопонимании, хотя я понятия не имею, что бы это могло быть.

— Я смотрю, ты навел обо мне справки, — произносит Назир.

— У тебя была чертовски интересная жизнь.

Наз щурит глаза, ожидая последующего колкого замечания, но его не следует. Кажется, это сбивает его с толку.

— Не хочу прерывать этот милый момент товарищества, мальчики, но я перестала вас понимать.

Словно ртуть, в глазах Киллиана снова вспыхивает расчетливость.

— Только не говори мне, что ты не рассказал Эве о своем отце, Назир. Учитывая, что он такая легенда в индустрии.

Когда Наз молчит, а по его шее разливается румянец, Киллиан улыбается.

— Я думал, у вас двоих нет секретов?

Я вскакиваю на ноги как раз в тот момент, когда Наз делает резкий шаг в сторону Киллиана, и встаю между двумя разъяренными приматами. Я кладу руку на грудь Наза, затем оборачиваюсь и смотрю на Киллиана.

— У нас нет секретов.

Киллиан произносит с фальшивой невинностью: — Кроме той части, когда он лгал тебе о том, почему он был на Косумеле, ты хочешь сказать.

Если бы тело могло превратиться в камень, тело Наза так бы и сделало. Он напрягается под моей ладонью, его энергия искрится от ярости, но тело неподвижно и твердо, как скала.

— Это просто отвратительно с твоей стороны, Киллиан, — спокойно говорю я, — и, честно говоря, по-детски. Повзрослей. И не смей так на меня смотреть, потому что ты уже знаешь, что я тебя не боюсь. А теперь иди встань вон там, рядом с милой пожилой дамой в красном шарфе, и не мешай нам.

Когда он не двигается, я говорю тверже: — Иди. Не заставляй меня просить дважды.

Он фыркает, понимая, что я бросаю ему в лицо его же собственную угрозу, брошенную мне на «Серебряной тени», но подчиняется, засовывая руки в карманы своих дорогих костюмных брюк, словно для того, чтобы они не сомкнулись на шее Наза. Затем он отходит на безопасное расстояние на другую сторону ряда скамеек. Оказавшись там, Киллиан начинает болтать с пожилой женщиной в красном шарфе, которая кажется ослепленной его вниманием.

Я поворачиваюсь к Назу.

— Милый. Эй, ты, там, наверху. Есть минутка?

Следя глазами за движениями Киллиана, как лазерными прицелами винтовки, Наз говорит: — Ага.

— Не мог бы ты сфокусироваться здесь, внизу? Это займет всего минуту.

Его горящий черный взгляд опускается на меня.

— Привет, красавчик, — говорю я.

Он делает медленный, глубокий вдох через нос.

— Да, просто дыши. И пока ты занят дыханием, слушай. Ты слушаешь?

Назир издает звук, похожий на ворчание медведя, которого потревожили во время зимней спячки.

— Я говорила тебе, что это произойдет. Я также говорила не позволять ему залезть тебе в голову. Все, что Киллиан говорит и делает, рассчитано на то, чтобы вывести тебя из равновесия. Он просто играет с тобой в шахматы, но ты уже захватил королеву. И – спойлер! — ты король. Не позволяй пешке сбить тебя с шага. Супермен остается выше схватки. А теперь сделай невозмутимое лицо, милый, и давай покончим с этим.

Долгое мгновение Наз просто смотрит на меня; выражение его лица сменяется от ярости к изумлению. Затем он берет мое лицо в ладони.

— Должно быть, в прошлой жизни я сделал что-то поистине невероятное, чтобы заслужить тебя.

Он нежно прижимается своими губами к моим; его поцелуй такой трепетный, что захватывает дух.

Я говорю ему прямо в губы: — О… ты веришь в реинкарнацию? Это забавно. В моей вере есть только рай, что кажется очень скучным, если учесть, что там только «хорошие» люди. Кому захочется провести вечность, вышивая салфетки вместе с монахинями?

Мы молча смотрим друг на друга, потом улыбаемся и снова соприкасаемся губами.

Позади себя я слышу полный отвращения стон.

— Иисус, Мария и Иосиф, снимите уже номер! — кричит Киллиан.

Наз посмеивается.

— Кажется, я только что понял, как залезть ему под кожу.

Он дарит мне еще один поцелуй, на этот раз более глубокий. Когда мы отстраняемся, чтобы вдохнуть воздух, жесткий голос справа от нас произносит: — И это ты меня называешь ребенком.

Это Киллиан. Он стоит всего в трех шагах от нас и свирепо смотрит из-под нахмуренных бровей.

Впервые с начала этой встречи Наз расслабляется. Он обнимает меня за плечи, прижимает к своему боку и улыбается.

— О, это еще самое безобидное из того, как она тебя называла.

Киллиан бросает на Наза враждебный взгляд, потом испытующе смотрит на меня. Затем разворачивается и отходит на несколько шагов, проводя рукой по волосам. Когда мгновение спустя он снова оборачивается, на его лице уже нет никаких эмоций.

Исключительно с деловым выражение, он снова приближается к нам.

— Мы обнаружили, что президент Венесуэлы заключил с Димитрием сделку на получение боеголовки УР-100 и ее доставку грузовым судном…

— Мы? — перебивает Наз. — На кого именно ты работаешь?

Киллиан нетерпеливо машет рукой в воздухе.

— Ты знаешь, что я не могу ответить на этот вопрос. Как я уже говорил…

— УР-100 была снята с вооружения Советским Союзом в конце девяностых, — произносит Наз, снова перебивая Киллиана.

Челюсти Киллиана сжимаются. Он делает паузу, словно для того, чтобы взять себя в руки, а затем мягко говорит: — Предположительно. Я могу продолжить?

— Конечно.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Киллиану приходится выдержать еще одну паузу, чтобы успокоиться, и теперь Наз улыбается шире.

Мужчины.

— У Димитрия тесные связи с Федеральной службой безопасности России и военными. Деньги перешли из рук в руки. Он завладел боеголовкой и договорился о ее отправке в Венесуэлу. Однако прежде чем это произошло, был перехвачен телефонный разговор между Димитрием и нашим другом Рафаэлем Берже, за которым уже давно следили мои люди.

— Кем бы они ни были, — вставляет Наз.

На этот раз Киллиан игнорирует его.

— Рафаэль был не так щепетилен, как Димитрий, в вопросах безопасности связи. Во время телефонного разговора Димитрий велел Рафаэлю свернуть с маршрута в Галифакс, чтобы забрать пассажира в Нью-Йорке. — Он смотрит на меня. — Уверен, ты догадываешься, кого.

— Значит, тогда-то ты и появился на сцене. — Я вспоминаю ту ночь, когда мы встретились на борту «Серебряной тени», и холодею.

— Верно. — Он делает паузу, глядя на меня. А когда снова заговаривает, в его голосе появляются новые, хрипловатые нотки, в которых звучит извинение. — Я думал, ты его жена.

— Судя по всему, он всем так говорит, — с раздражением замечает Наз.

Киллиан качает головой.

— Нет, Эва… я имею в виду его жену и сообщницу.

— Я понимаю, о чем ты. — Когда я вздыхаю, Киллиан сглатывает. Его глаза начинают блестеть.

В наступившей тишине Наз спокойно произносит: — Если ты протянешь руку и прикоснешься к ней, мой друг, это будет последнее, что ты сделаешь в своей жизни.

Звуки собора вдруг кажутся очень громкими. Голоса и музыка эхом отражаются от устремленных ввысь известняковых стен. Каждый шаг звучит как выстрел.

— Мы делаем то, что считаем правильным, — тихо говорю я, — опираясь на те знания, которые у нас есть на тот момент. Честно говоря, Киллиан, если бы я была на твоем месте и у меня был шанс остановить Димитрия от продажи ядерного оружия помешанному на власти тирану, я бы, наверное, тоже…

— Не прощай его, — перебивает Наз жестким голосом.

— Пожалуйста, прости, — бормочет Киллиан.

Мы стоим в напряженном молчании: Наз свирепо смотрит на Киллиана, Киллиан смотрит на меня, а я между ними чувствую себя крайне неловко.

Наконец, я смотрю на Киллиана и говорю: — Я предлагаю тебе сделку.

— Говори, — следует его мгновенный ответ. Он звучит одновременно с тем, как Наз рычит: — Никаких сделок!

— Если ты пообещаешь вести себя хорошо, я прощу тебя. — Я бросаю многозначительный взгляд в сторону Наза. — И ты знаешь, что я имею в виду под этим.

Наз потрясен.

— Не прощай этого ублюдка ради меня.

— Милый.

— Я серьезно! Он ударил тебя.

— Сладкий.

— Ты была вся в синяках! Ты могла погибнуть!

Я смотрю на Киллиана, который стоит и не говорит ничего в свою защиту.

— Ну так что? Обещаешь?

— Да, — отвечает он хриплым голосом. — Обещаю.

— Тогда я прощаю тебя. Но если ты облажаешься, я отзову свое прощение, и другого шанса у тебя не будет.

Наз стонет, Киллиан улыбается, а высоко над нами в романских башнях начинают звонить колокола.

Я поднимаю голову и вижу, как стая голубей проносится сквозь туманные лучи солнечного света, их бледные крылья оставляют в воздухе вихри пылинок.

— О, отлично. Бог одобряет этот план. А теперь мы все можем приступить к работе.

Киллиан обращается к Назу: — Значит ли это, что ты отзовешь свой отряд громил? Их шестеро, верно? Интересные ребята. Немного бросаются в глаза, но выглядят компетентными. Немцы всегда такие.

— Это не обычная команда, — кисло отвечает Назир.

— Я понимаю. Я не дал тебе много времени на подготовку к встрече.

Наз подозрительно щурится, но Киллиан ведет себя как истинный джентльмен. Пока что. Мне лучше этим воспользоваться.

— Что ты сказал Димитрию? Обо мне, я имею в виду? Где, он считает, я нахожусь?

— Я тянул время. Он думает, что я держу тебя где-то, пока ты не поправишься достаточно для транспортировки.

— Ты сказал ему, что я заболела?

С несвойственной ему нерешительностью Киллиан переминается с ноги на ногу.

— Я послал ему… кое-какое видео с тобой.

Я моргаю, опешив.

— Видео?

Убийственно тихо Наз повторяет: — Видео?

— Когда ты отключилась после того, как я вытащил тебя из океана…

— Какого черта? — вмешивается Наз со сжатой челюстью.

Я должна объяснить, пока не завязалась драка.

— Я прыгнула за борт. Киллиан спас меня от утопления. Затем я потеряла сознание от истощения и инфекции. Какое видео ты ему отправил, Киллиан?

Настороженно глядя на Наза, он говорит: — Видео, где ты, э-э, без сознания.

Он проявляет недюжинную смекалку, не добавляя «и голая».

Потому что да, я помню, как очнулась от лихорадочного сна и обнаружила, что я не только в синяках, но и обнажена, а возле моих ног лежит скомканная мочалка, которой Киллиан, возможно, вытирал пот с моего разгоряченного тела.

Моего обнаженного разгоряченного тела. Все очень плохо.

Я стараюсь говорить спокойным голосом, хотя щеки начинают пылать, а желудок переворачивается.

— Понятно. И какова была его реакция?

— Я бы описал его реакцию как «взрывную». Простите за каламбур.

Рука Наза на моих плечах сжимается до такой степени, что становится некомфортно. Я толкаю его в ребра. Он выдыхает невидимые клубы огня, но тут же ослабляет хватку.

— Извини, милая. Я просто пытаюсь избежать третьего сердечного приступа за день.

— Понимаю. Это все очень странно. Ты в порядке?

Он с теплотой во взгляде смотрит на меня.

— Не беспокойся обо мне. Я в норме. Ты в порядке?

— Пока ты в порядке, я тоже.

Киллиан задумчиво произносит: — Сдержать это обещание будет намного сложнее, чем я думал.

Глядя мне в глаза, Наз улыбается.

— Вернемся к Димитрию, — говорю я.

— Димитрий, — отвечает Киллиан, — собирается встретиться со мной в Праге на следующей неделе, чтобы обменять тебя на боеголовку.

— Почему в Праге? — спрашивает Назир.

— Это мой любимый город.

Когда мы с Назом ошеломленно смотрим на него, Киллиан говорит: — Архитектура там поистине великолепна. И, как по мне, церкви – одни из самых красивых в мире. — Он улыбается мне. — Ты там бывала?

— Нет.

Он переключает внимание на Наза: — Тебе стоит отвести ее в собор Святого Вита в Пражском Граде. Это шедевр готической архитектуры.

— Обязательно, — сухо говорит Наз. — Внесем это в маршрут, сразу после того, как отберем у Димитрия ядерную бомбу и отрубим ему голову.

— Спасение мира не означает, что нужно пропускать экскурсии. Однажды мне пришлось работать под прикрытием в личных покоях Папы Римского в Апостольском дворце, а потом я отправился на экскурсию по Ватикану.

Это интригует меня.

— Значит, когда ты не шпионишь, не похищаешь и не убиваешь людей, тебе нравится посещать церкви. Странно для человека, который не верит в Бога.

Киллиан пожимает плечами.

— Архитектура готического и романского периодов – одна из моих страстей.

— Да кто ты такой? — кривится Наз.

— Никто важный.

Назир закатывает глаза и бормочет: — О, еще и скромный. Потрясающе.

— Я просто делаю свою работу.

— И в чем она заключается, к слову? — спрашиваю я.

Наз с непроницаемым лицом добавляет: — Если ты еще раз скажешь «спасение мира», я ударю тебя прямо в лицо.

После минутного раздумья Киллиан отвечает: — Во всем, что необходимо. А сейчас нам необходимо договориться о том, что мы будем делать с Димитрием. — Он смотрит на Наза. — Эва – ключ ко всей операции. Без нее Венесуэла получит свою боеголовку и сотрет с лица земли Флориду. — Он делает паузу. — Мало кто любит Флориду, но такие вещи обычно слегка злят правительство США.

Я смотрю на Наза.

— Без сомнения, ответ был бы быстрым и смертоносным.

Киллиан добавляет: — Если бы Венесуэла нанесла удар по Майами, почти два миллиона человек погибли бы сразу, не говоря уже о том, сколько еще миллионов вскоре умерло бы от лучевой болезни и других травм.

Вновь придя в ужас от этой статистики, я настаиваю: — Мы не можем этого допустить!

Наз переводит взгляд с одного из нас на другого и, наконец, прищурившись, смотрит на Киллиана.

— Ты сказал, что Эва – ключ ко всей операции.

— Да.

— Так о чем ты думал, когда высадил ее на конспиративной квартире в Ангра-ду-Эроижму?

— О чем я думал?

— У тебя же, черт возьми, должен был быть запасной план! Ты похитил ее, потом решил, что это все-таки не такая уж хорошая идея, и оставил ее на своей конспиративной квартире, чтобы я ее забрал. Как ты собирался убедить Димитрия обменять боеголовку без нее?

Киллиан мгновение стоит неподвижно, просто глядя на него.

Затем Наз стонет.

— Блядь.

В замешательстве я спрашиваю: — Что?

— Этот засранец и не собирался продолжать операцию без тебя.

— Почему?

— Потому что он знал, что ему это не понадобится!

— Я запуталась, ребята. Кто-нибудь соизволит объяснить?

Киллиан очень мягко объясняет: — Нет ничего такого, чего бы вы двое не сделали друг для друга, Эва. Любовь сделала вас сильными, но в то же время невероятно предсказуемыми.

До меня медленно доходит, как восход солнца над горным хребтом.

— Ты знал, что я уговорю его позволить мне участвовать.

Он виновато разводит руками.

— Лучше добровольный участник, чем невольный. — Он смотрит на Наза. — Или два. Как только я узнал, кто ты и на кого работаешь, я понял, что не могу рисковать тем, что ты неожиданно появишься в будущем. На карту было поставлено слишком многое… и чтобы добиться успеха, мне нужно было разобраться с тобой.

— Но ты ведь уже похитил меня, — говорю я. — Ты мог бы завершить сделку, не высаживая меня на конспиративной квартире, не отвозя за медицинской помощью, вообще без всего этого. Тебе не нужно было откладывать все из-за того, что я заболела!

Когда Киллиан просто смотрит на меня, ничего не отвечая, Наз скрипит зубами.

— Нет, нужно было.

Я вскидываю руки в воздух.

— Почему?

— Потому что он тот еще засранец, вот почему, — бормочет Наз и, обращаясь к Киллиану, добавляет: — И я хочу получить это видео с Эвой и все копии, которые ты сделал. Сегодня же.

С абсолютно невозмутимым лицом Киллиан отвечает: — Я уже все уничтожил.

Мы все знаем, что он лжет.

Пока эти двое сверлят друг друга взглядами, полными такой неприязни, что от них мог бы вспыхнуть весь собор, я говорю: — Что ж, это будет весело.

О, какая ирония. Человек, которого я готов убить голыми руками за то, что он причинил вред женщине, которую я люблю, – это тот самый человек, который спас ей жизнь – судя по всему, дважды – и по ее просьбе пообещал быть со мной вежливым.

И к тому же, очевидно, сам в нее влюблен.

В этом парне так много того, за что его можно ненавидеть, что мне не хватит пальцев, чтобы пересчитать все причины.

— Давай проясним одну вещь, прежде чем мы продолжим, — говорю я Киллиану, заставляя себя сохранять спокойствие. — Я тебе не доверяю. Мне в тебе не нравится абсолютно все, и тот факт, что ты обеспечил Эве необходимую медицинскую помощь, – это единственная, подчеркиваю, единственная причина, по которой ты сейчас не лежишь в луже собственной крови.

Киллиан ничуть не смущен моим язвительным тоном.

— А как насчет того факта, что я не передал ее Димитрию, как собирался? Это должно принести мне несколько бонусных баллов, нет?

— Да, и спасибо тебе, — говорит Эва, сжимая мою руку и бросая на меня косой взгляд, который так и кричит: «Придержи коней, ковбой». — А теперь давайте обсудим наши дальнейшие шаги.

Его глаза теплеют, когда он смотрит на нее.

— Ты всегда переходишь сразу к делу и думаешь наперед. Из тебя вышел бы хороший военный стратег.

Она мрачно отвечает: — Жизнь под постоянной угрозой насилия учит выжимать из любой ситуации максимум.

И Киллиан, и я на мгновение замираем от этого заявления, произнесенного с такой пугающей горечью, что ни один из нас не знает, что ответить.

Толпа туристов, болтающих на китайском, проталкивается мимо нас к Мадонне Пётчера, не замечая гораздо более интересной драмы, разворачивающейся прямо у них под носом. Мы втроем какое-то время молчим, пока они проходят мимо, а потом Эва говорит: — К слову о мыслях наперед, ты не можешь быть уверен, что Димитрий уже не знает, что ты задумал.

Киллиан приподнимает брови.

— Я кажусь тебе новичком в этом деле?

Она смотрит на него странным взглядом, какого я никогда раньше не видел, – в ее глазах читается какая-то усталая решимость.

— Никогда не недооценивай дьявола.

Киллиан хмуро переводит взгляд на меня.

— Она права, — говорю я. — У Димитрия обширные связи, но именно его хитрость поистине безгранична. Ему нравится играть в игры со своими врагами. Плести паутину, которую не замечаешь, пока безнадежно в ней не запутаешься. Какие бы меры ты ни принимал, чтобы скрыть свое местонахождение и планы, утрой их.

— Никто не знает о моем местонахождении или планах, — следует уверенный ответ.

— Даже твои люди?

— Они знают желаемый результат, не более того.

— И все же, — говорит Эва, — прислушайся к совету Наза. Димитрий добился своего не тем, что позволял себе сюрпризы. Если ты думаешь, что у меня стратегический склад ума, то его ум – как скрипка Страдивари. — Она закрывает глаза, делает вдох и бормочет: — Идеально настроенный инструмент зла.

Чертовски ужасно стоять здесь и смотреть, как Киллиан борется с собой, чтобы не протянуть руку и не прикоснуться к Эве, и в то же время бороться с собой, чтобы не оттолкнуть его изо всех сил и не посмотреть, как он пошатнется. Как мы сможем работать вместе, я не знаю.

— Из этого ничего не выйдет, — резко произношу я.

Эва открывает глаза и смотрит на меня снизу вверх.

— О чем ты, милый?

— Об этом сотрудничестве. Я не могу обещать себе, что случайно не толкну этого ублюдка под машину.

Киллиан мягко замечает: — А я-то думал, что мы наконец поладили.

— Если бы ты перестал смотреть на Эву так, будто она – сочный горячий стейк, шипящий на сливочном масле, а ты сам уже много лет бродишь по диким местам и ничего не ел, у нас бы не было этой проблемы!

Он улыбается.

— Какое живое воображение. Ты нарисовал весьма красочную картину. У меня аж слюнки потекли. — Он бросает на Эву взгляд из-под полуприкрытых век. — Я почти чувствую вкус сока этого стейка.

— Киллиан, — предостерегает Эва.

Он поднимает руки в знак капитулиции.

— Я знаю. Я обещал. Видишь, я веду себя хорошо. — Он смотрит в мою сторону. — Прошу прощения.

— Не принимается.

— Оу, теперь ты взял и задел мои чувства.

— Твои чувства – не единственное, что сейчас пострадает.

— Осторожнее, Назир. Я плохо переношу угрозы.

— А как ты переносишь пулевые ранения?

После того, как мы с Киллианом еще мгновение свирепо смотрим друг на друга, Эва вздыхает.

— Ты прав. Это плохая идея. Я сама разберусь с Димитрием.

Она удивляет нас обоих, потому что мы поворачиваемся к ней с одинаковым выражением шока на лицах.

— Ой, не смотрите на меня так, — раздраженно говорит она. — Где-то там находится ядерное оружие, а вас двоих интересует только ваше соперничество.

В одном Киллиан был прав: Эва точно умеет переходить прямо к делу.

Блядь. Мне сейчас придется нехотя признать, что я был неправ, и это будет крайне неприятно.

— В твоих словах есть смысл, милая. Ладно, Киллиан. Извинения приняты. Теперь я приношу свои. — Я протягиваю руку. — Перемирие.

Он с легким отвращением смотрит на мою руку. Но после секундного колебания берет ее, и мы пожимаем друг другу руки.

Затем Эва говорит: — Отлично. А теперь мы можем, пожалуйста, пойти куда-нибудь в тихое место, чтобы закончить этот разговор? Мне нужно присесть.

Я резко смотрю на нее. На щеках у нее два ярких пятна, а кожа у линии роста волос влажная.

— Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь?

Она смотрит на меня снизу вверх и улыбается.

— Сильная, как бык. — Затем ее глаза закатываются, а колени подкашиваются.

Я ловлю ее за секунду до того, как она рухнет на пол.

По выражениям их лиц я вижу, что они не хотят мне верить, но верят.

Это шаг в правильном направлении, но у меня сводит желудок, и я чувствую себя хуже, чем показываю, поэтому прошу продолжить обсуждение позже.

Мне следовало догадаться, что это заставит этих двух тигров наброситься.

— Почему? — спрашивает Наз, резко выпрямляясь. — Что не так?

— Тебе плохо? — спрашивает Киллиан, напрягаясь.

— Я устала, — отвечаю я, избегая обеих пар пытливых глаз. — Не преувеличивайте.

— Эва…

— Мне просто нужно ненадолго закрыть глаза, милый, — говорю я, кладя руку поверх руки Наза. — Я плохо спала прошлой ночью, не завтракала утром, а новости Киллиана меня немного шокировали. Вы двое можете продолжить разговор в отеле.

Наз сухо отвечает: — Мы не вернемся в этот отель.

Киллиан разводит руками.

— Да ладно тебе, — говорит он. — Ты все еще мне не доверяешь? Мы же пожали друг другу руки!

— Пожалуйста, не заставляй меня протыкать тебя этой вилкой.

Киллиан смотрит на меня.

— Вообще-то я стараюсь, чтобы ты знала.

— Я прикреплю тебе золотую звездочку в дневник.

Я встаю со стула. Они оба вскакивают на ноги, пугая официантку, которая как раз подошла с нашим счетом.

— Кто-нибудь, пожалуйста, заплатите этой бедной женщине, — говорю я, взмахнув в ее сторону рукой. — И заодно убавьте градус мачизма на несколько тысяч делений. Люди смотрят на нас так, будто вот-вот начнется дуэль.

Не утруждая себя ожиданием ответа, я поворачиваюсь и иду к двери. Позади меня раздается какой-то шум, шарканье ног и стук стульев по деревянному полу, но я продолжаю идти, пока не выталкиваю себя за дверь и не оказываюсь на тротуаре, с наслаждением вдыхая холодный воздух.

Наз и Киллиан бесшумно материализуются рядом со мной, по одному с каждой стороны, как здоровенные подставки для книг.

Глядя на одного из немцев в плаще, околачивающегося на другой стороне улицы, Наз спрашивает: — Как мне с тобой связаться?

Киллиан лезет во внутренний карман пиджака и достает белую визитку. Он протягивает ее Назу двумя пальцами. Наз берет ее и осматривает, вскинув бровь.

— Бесплатный номер?

Киллиан кивает.

— Международный. Оставь голосовое сообщение, и со мной немедленно свяжутся, где бы я ни находился. — Он бросает косой взгляд на Наза поверх моей головы. — Даже в Антарктиде.

Наз смотрит на визитку так, словно собирается засунуть ее в рот, разжевать в кашицу и выплюнуть на тротуар. Я выхватываю ее из его пальцев и засовываю в задний карман своих джинсов.

— Спасибо, — говорю я. — Мы позвоним тебе через пару часов и договоримся о другом месте для встречи. На этот раз выбирает Наз, чтобы нам не пришлось тащить за собой Капитана Очевидность и его Выдающуюся Команду.

Я киваю в сторону немцев, которые теперь сбились в кучу, словно стая пираний, под навесом химчистки дальше по улице и смотрят на нас прищуренными глазами, пока пешеходы торопливо проходят мимо, обходя их стороной.

— А пока я ожидаю, что вы двое будете думать друг о друге в позитивном ключе.

Киллиан невинно замечает: — Может, это выглядит и не так, Эва, но я, вообще-то, очень высокого мнения о твоем мужчине.

Наз издает звук, имитирующий рвотный позыв.

— Ой, ради всего святого, блядь.

— Думаешь, я раздаю свой номер телефона кому попало?

— Прекрати. Ты заставишь меня краснеть.

— Не нужно сарказма. Я говорю лишь правду.

— Конечно. А я – Долли Партон.

— Хм. Вживую ты не такая фигуристая, как я думал.

Они смотрят друг на друга с взаимной неприязнью, а я переглядываюсь с одним, потом с другим и понимаю, что, несмотря на все колкости и позерство, они получают удовольствие от происходящего.

Не то чтобы хоть один из них когда-нибудь в этом признался.

— Прощай, Киллиан.

Он поворачивается ко мне и улыбается.

— До свидания, Эва. Я бы поцеловал твою руку, но мне очень нравится моя голова. Не хочу, чтобы она сама по себе покатилась по улице.

Наз ухмыляется.

— Не будь смешным. Отрубать тебе голову – это слишком много возни. Я бы просто выстрелил в тебя десять или двенадцать раз. А потом перезарядил.

Я качаю головой, стараясь не рассмеяться, чтобы не поощрять их.

Киллиан бросает взгляд на Наза. Они обмениваются теми кивками подбородком, которые парни делают друг другу, после чего Киллиан разворачивается и уходит вниз по улице.

Глядя ему вслед, Наз притягивает меня ближе к себе.

— Давай найдем интернет-кафе.

— Зачем?

Его глаза слегка сужаются.

— Я не шутил, когда сказал, что мы не останемся в нашем отеле.

Огромное спасибо моей команде в «Montlake Romance», включая моего замечательного редактора Марию Гомес, группы литературного редактирования и корректуры, гениев маркетинга и всех тех, кто остается за кулисами и неустанно трудится, чтобы превратить мои слова в нечто удобочитаемое.

Как всегда, особая благодарность моему развивающему редактору Мелоди Гай, которая обладает гениальной способностью замечать проблемы, большие и малые. Ты – мое дополнение!

Перед моим мужем, Джеем, я в неоплатном долгу. Без тебя я бы не написала ни единого слова. Спасибо за то, что ты мой главный вдохновитель, тот, кто дает мне «волшебный пинок», мой лучший друг и во всех смыслах потрясающий спутник жизни. Я прекрасно осознаю, что выиграла в лотерею, встретив тебя. (Несмотря на то, что ты не можешь удержаться и вечно отпихиваешь меня в сторону, когда я «неправильно» загружаю посудомойку. Чертовы Козероги, вечно они любят командовать!) Спасибо дизайнеру моих обложек, талантливой Летиции Хассер, которая превзошла саму себя в работе над этой серией.

Моим читателям: спасибо вам миллион раз по десять. Наверное, это десять миллионов, но я не сильна в математике. Я так благодарна вам за поддержку и энтузиазм по отношению к моей работе, и мне очень нравится получать от вас весточки.