АННОТАЦИЯ

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно.

Перевод выполнен каналом Elaine Books.

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его на просторах интернета. Просьба, после ознакомительного чтения удалить его с вашего устройства.

Книга содержит нецензурную лексику и сцены сексуального характера. Строго 18+.

КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА:

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ДВАДЦАТЬ ДВА

ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТЬ

Мужчине из Нэшнл Сити, который шантажировал меня поцелуем.

Никто не спасет нас, кроме нас самих. Никто не может и не должен. Мы сами должны пройти этот путь.

—Будда

— Издай хоть звук, и она умрет.

Приставив пистолет к виску женщины, Димитрий говорит по-русски. Его голос мягок, как шелк. По его улыбке видно, он уверен, что я выполню его приказ, потому что опыт подсказывает ему, так и будет.

Это наша старая игра, я знаю ее слишком хорошо. Игра под названием «Делай, что я говорю, иначе пострадает невинный человек».

В данном случае невинный человек – это до смерти перепуганная незнакомка с бутылкой вина в руках, которую Димитрий использовал как приманку. Возможно, это действительно та женщина, которая владеет квартирой на Airbnb, где мы с Назом остановились. Она назвалась так, когда я спросила ее об этом через закрытую дверь квартиры, но я, скорее всего, никогда этого не узнаю.

Потому что ее мозги вот-вот окрасят крыльцо в красный цвет.

Простите, леди. Но я уже давно перестала выполнять приказы этого ублюдка.

Мой крик похож на рык дикого зверя, вырывающийся из моего горла вместе с клыками и когтями. Он долгий, громкий и состоит из одного слова.

— Наз!

Женщина вздрагивает, роняет бутылку и разражается истеричными рыданиями. Димитрий настолько ошеломлен моим неповиновением, что просто смотрит на меня с откровенным недоверием.

Я пользуюсь его замешательством и со всей силы бью его ногой по яйцам.

Он с ревом сгибается пополам, но не роняет пистолет. Женщина визжит, как сирена воздушной тревоги. Наз кричит откуда-то сзади – в его голосе паника, но мое внимание привлекает стук тяжелых ботинок по деревянной лестнице, ведущей в квартиру на втором этаже. Я успеваю лишь снова крикнуть Назу, прежде чем на лестничную площадку врывается группа вооруженных мужчин, одетых во все черное, и сбивается в кучу.

Солдаты Димитрия направляют на меня целый лес пистолетов.

Глаза женщины закатываются, она с глухим стуком падает на железные перила, ведущие на лестничную площадку, и сползает на пол. Она без сознания, ноги раскинуты в стороны. Ее клетчатое платье задралось, обнажив дряблые бедра цвета свернувшегося молока.

— Взять ее! — рычит Димитрий сквозь стиснутые зубы. Его глаза полыхают холодным синим огнем, как у киборга, но он по-прежнему стоит, согнувшись пополам, и держится за пах.

Я резко разворачиваюсь, чтобы бежать, но меня хватают за футболку и рывком тянут назад. Я врезаюсь спиной во что-то твердое. Предплечье, жесткое, как железный прут, смыкается на моем горле. Я снова кричу, отбиваясь и впиваясь ногтями в держащую меня руку, но крик обрывается, когда захват сжимается, словно тиски.

Перед глазами вспыхивают искры, и в этот момент из спальни появляется Наз с пистолетом в руке.

Он уверенно шагает к нам, вытянув руку с оружием, абсолютно голый и до боли прекрасный.

— Стой на месте! — кричит Димитрий по-английски.

Видимо, он уже оправился от моего удара по яйцам, потому что резко выпрямляется и с силой впечатывает дуло своего пистолета мне под челюсть. Мои зубы клацают от удара.

Наз замирает на месте. Его глаза черные и безумные. Волосы мокрые. С него стекает вода после душа, тело блестит, грудь вздымается при каждом вдохе. При каждом тяжелом, полном ярости вдохе.

Я почти чувствую вкус его гнева. Это резкий металлический привкус в воздухе, настолько опасный, что от него может начаться самовозгорание.

Наступает напряженная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием мужчины, который меня держит. Его губы так близко к моему уху, что его горячее дыхание обжигает мне шею. Затем Наз осторожно делает шаг вперед, и Димитрий говорит: — Да, подойди ближе. Если хочешь, чтобы она сдохла.

Наз снова замирает. Он сосредоточен на Димитрии, его взгляд немигающе прикован к нему, а челюсть напряжена. Кажется, он не стесняется своей наготы и не боится, что на него нацелены десятки заряженных стволов. Каждый мускул его мощного тела напряжен и готов к броску.

Он великолепен. Давид, бросающий вызов Голиафу, с огнем мести в глазах.

Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть!

С бешено колотящимся сердцем я перевожу взгляд на Димитрия. Он холодно, оценивающе оглядывает Наза с ног до головы, а затем говорит мне: — Прекрати дергаться и покорно иди со мной, иначе я отстрелю его лошадиный хер.

— Если он умрет, у тебя не останется никаких рычагов давления! — Мои слова звучат глухо из-за давления на гортань. Я кашляю, хватая ртом воздух. — Моей единственной целью в жизни станет убить тебя!

— Подозреваю, что это и так уже твоя единственная цель, Эвелина. Но как бы там ни было, мужчина вполне может выжить с отстреленным хером.

По его едва заметной улыбке я понимаю, что ему не раз приходилось заниматься подобными мерзкими делишками.

— Стреляй в него, Наз! Убей этого ублюдка!

Димитрий бросает на меня смертоносный взгляд.

— Мало того, что ты не слушаешься, так еще и обзываешься. Вижу, мне придется заново учить тебя манерам.

Голосом, вибрирующим от ярости, Наз говорит: — Если я выстрелю в него, они выстрелят в тебя.

— Какая проницательность, мистер Мансури. — Перейдя на английский, Димитрий снова обращает внимание на Наза. — Вы всегда были умны, пусть и немного близоруки. А теперь давайте проясним ситуацию, чтобы не возникло недопонимания. Я забираю Эвелину. Она принадлежит мне. Если вы последуете за нами, когда мы уйдем, или попытаетесь отнять у меня то, что принадлежит мне, или каким-либо другим образом вмешаетесь в мои дела, она за это поплатится. Я отправлю ее вам по частям, начиная с языка.

Его улыбка становится жестокой.

— Как вы уже наверняка выяснили, это самая бесполезная часть ее тела.

Воздух вокруг Наза дрожит от его ярости. Когда он смотрит на меня, в его глазах пылают целые планеты. Его взгляд говорит: «Я люблю тебя. Сохраняй спокойствие».

Интересно, видит ли он мой ужас и беспомощность, которые в миллион раз усиливаются от осознания того, что всего за несколько секунд до того, как я открыла дверь, я поняла, что, возможно, ношу его ребенка.

Димитрий приказывает своим людям отступать. Все начинают медленно двигаться как единое целое. Мужчина, который держит меня, оттаскивает меня на шаг назад, потом еще на один. Я беспомощно брыкаюсь босыми ногами, пытаясь вырваться, мне не хватает воздуха.

— Что я сказал по поводу сопротивления? — рявкает Димитрий.

Когда он наводит пистолет на Наза, я замираю, крик ужаса застревает в горле.

— Нет! Пожалуйста!

Услышав мою мольбу, в глубине холодных голубых змеиных глаз Димитрия вспыхивает что-то отвратительное.

Именно этого он от меня и добивается, всегда добивался. Мольбы. Слабости. Страха. Он питается этим, как вампир питается кровью.

Я понимаю, что выход только один. И всегда был только один – теперь я вижу это совершенно ясно. Все те месяцы, что я бежала, пряталась и влюблялась, должны были привести меня обратно к этому моменту, чтобы я встретилась лицом к лицу с самым темным из своих демонов.

Мы можем пытаться похоронить прошлое, но некоторые мертвецы отказываются смирно лежать в своих могилах.

В каком-то смысле это даже приносит облегчение. Мне больше не нужно переживать о том, что случится самое страшное, потому что оно уже случилось. Теперь все, что мне остается – это сосредоточиться и молить о силах.

Я говорю по-русски, потому что не хочу, чтобы Наз понял мои слова.

— Я обещала тебе свою душу в обмен на время с ним. Но если ты нажмешь на курок, у меня не останется души, чтобы отдать ее. Убив его, ты убьешь и меня, и все это будет напрасно.

С предостережением в голосе Наз произносит: — Эва.

Возможно, он не понимает слов, но слышит, как я пытаюсь торговаться. У меня такое чувство, будто сердце умирает.

Глядя в глаза Димитрию, я хрипло произношу: — Я не забыла, как доставлять тебе удовольствие.

Зрачки Димитрия расширяются. Он облизывает губы.

Ох, в какую опасную игру я играю. В какую мрачную, опасную игру. Но сейчас мне нужно думать не только о жизни Наза или о своей собственной, и чем раньше Димитрий поверит, что я полностью и безоговорочно подчиняюсь ему, тем скорее я найду способ пронзить сердце этого дьявола и избавиться от него навсегда.

Димитрий наматывает мои волосы на кулак и целует меня, грубо проталкивая язык мне в рот.

Я осознаю, что это проверка – испытание, которое я должна пройти, иначе Наз умрет. И все же мне требуется собрать в кулак каждую каплю силы воли, чтобы не отдернуть голову и не плюнуть ему в лицо, чтобы оставаться пассивной и покорной, словно к горлу не подступает желчь от его омерзительного вкуса.

Когда Наз издает животный рык ярости, Димитрий со смехом отрывается от моих губ.

— О, ревнивый любовник. Как весело! Для тебя это будет пыткой, не так ли, представлять, как я собираюсь трахнуть ее? Как я заставлю ее кричать и умолять?

Ноздри Наза раздуваются. Грудная клетка тяжело вздымается, а губы сжимаются в тонкую линию. Его пальцы крепче стискивают пистолет.

Димитрий снова смеется.

— Мне жаль, что я не смогу насладиться твоими страданиями лично, но боюсь, нам пора идти. Нам с Эвой нужно многое наверстать. Помни, что я сказал: пойдешь за нами, она поплатится.

Словно желая поставить в этой угрозе восклицательный знак, он с размаху бьет меня рукояткой пистолета по лицу.

Голова резко поворачивается в сторону. Я слышу хруст кости и чувствую, как по щеке течет что-то горячее, но не издаю ни звука, потому что от боли у меня перехватывает дыхание. Когда я обессиленно опускаюсь, мужчина, который держит меня сзади, обхватывает другой рукой мою талию, чтобы я не упала.

От рева беспомощной ярости Наза все волоски на моем теле встают дыбом.

А потом я больше ничего не слышу, потому что грохот выстрелов оглушает меня.

Мужчина, который меня держал, дергается и отшатывается назад, резко разжимая хватку. Едкий запах пороха обжигает ноздри. Ослепительные вспышки света бьют по глазам. Я падаю на четвереньки, дезориентированная, хватая ртом воздух. Кровь льется на белый ковер подо мной, но я не знаю, моя она или чужая. Правый глаз не может сфокусироваться, и свет начинает меркнуть.

Стрельба длится бесконечно. Реальность приобретает черты сна. Все становится приглушенным и расплывчатым, словно я смотрю через грязные стекла. Кто-то хватает меня за шкирку, перетаскивает через порог на лестничную площадку и с силой толкает в спину.

На мгновение я замираю на верхней ступеньке – невесомая, бездыханная. А затем гравитация берет свое, и я лечу вперед и вниз, размахивая руками, как мельница, и беззвучно крича.

Я ударяюсь о первую ступеньку. С тошнотворным хрустом ломается кость в левой руке. Мир переворачивается вверх дном. Я продолжаю катиться, собирая телом, кажется, каждую ступеньку на пути вниз, пока не приземляюсь на спину.

Затылок с треском врезается в безжалостно твердый цемент. Из легких выбивает весь воздух, и на долю секунды в глазах темнеет.

Когда зрение проясняется, я смотрю в усыпанное звездами ночное небо. Моя голова безвольно скатывается набок. Сквозь железные прутья забора, огораживающего двор на первом этаже, я встречаюсь со стеклянным взглядом большой злобной собаки, которая, как мы с Назом надеялись, предупредит нас о любой опасности.

Пес лежит мертвый в луже собственной крови, с идеально ровной круглой дырой посреди мохнатого лба.

Меня захлестывает мощная волна эмоций. Скорбь по бедному существу, угодившему в паутину Димитрия, и отвращение к самой себе за то, что я – та самая муха, за которой он готов гнаться на край света. Если бы не я, собака была бы жива и радостно терроризировала бы прохожих своим свирепым лаем.

Если бы не я, Наз был бы в безопасности.

Если бы не я, многое было бы гораздо лучше.

Затем в голове звучит голос матери, отчитывающий меня так же, как в детстве: «Жалость к себе – это роскошь, которую такие люди, как мы, не могут себе позволить, Эвелина. Никогда не жалей себя. Это самая бесполезная из эмоций и самый сильный из наркотиков. Будешь слишком долго упиваться своим горем, и просто захлебнешься в нем».

— Я не захлебнусь, — обещаю я мертвому псу слабым шепотом. — И клянусь, Димитрий заплатит за то, что сделал с тобой.

Я заставлю его заплатить за все, что он сделал. Всем и каждому.

Вдалеке раздается вой сирен. Я осознаю, что поблизости есть люди – небольшая толпа соседей, собравшаяся на шум, но не решающаяся подойти ближе, – они переговариваются потрясенными голосами. Я поднимаю взгляд на лестницу как раз вовремя, чтобы увидеть, как по ней спотыкаясь спускается Димитрий: он держится за бок, лицо искажено болью.

На площадке громоздятся тела людей, но двое солдат Димитрия все еще на ногах. Один из них закидывает руку босса себе на плечи, поддерживая его при спуске. Другой, шагающий впереди, направляется прямиком ко мне.

Он поднимает меня и перекидывает через плечо.

Я стону и едва не теряю сознание от боли, но умудряюсь не провалиться в темноту.

— Быстрее! — кричит Димитрий.

Солдат несет меня через дорогу к припаркованному фургону. Вися вниз головой, я бросаю взгляд на лестницу в надежде, что Наз появится в открытых дверях квартиры, но там нет никакого движения. Его нет и в окне. И звук его голоса не разносится в ночной тишине.

Вспышка отчаяния рассекает меня, словно удар меча.

Нет! Наз! НЕТ!

Слышится скрежет тяжелой двери, отъезжающей на металлических роликах, а затем солдат швыряет меня в кузов холодного, темного фургона. Он с грохотом захлопывает за мной дверь, которая закрывается с глухой обреченностью крышки, задвигаемой на гробу.

Я в панике оглядываюсь. Окон нет. Плотная металлическая сетка тянется от пола до потолка, запирая меня в тесной клетке площадью в пару квадратных метров.

Я нахожу в себе силы выкрикнуть во тьму имя Наза, но ответом мне служит лишь хлопанье дверей в кабине.

Когда двигатель фургона оживает, я кричу его имя во весь голос, хрипло и отчаянно. Сердце колотится о грудную клетку, ужас обжигает меня изнутри.

Фургон с визгом шин срывается с места. Голос Димитрия доносится до меня из передней части автомобиля, но с таким же успехом он мог бы исходить из моего самого страшного кошмара.

— Можешь забыть о нем, Эвелина. Он больше за тобой не придет. Он мертв.

Мы мчимся сквозь ночь, и мрачный смех Димитрия становится саундтреком к моим крикам.

Мы едем. Целую вечность, или так кажется в моем ледяном коконе темноты. Все это время я задыхаюсь, свернувшись в клубок; мои глаза широко открыты и смотрят в пустоту, пока разум носится по колесу ужаса и отрицания.

Наз не может быть мертв. Димитрий лжет.

Но будь Наз жив, он бы никогда тебя не отпустил.

Должно быть, он ранен. Да, точно – он ранен и не успел добраться до двери вовремя, чтобы пойти за нами. Он скоро придет за мной. Он всегда приходил за мной. Он обещал, что всегда будет защищать меня.

Дура. Мертвецы не сдерживают обещаний.

Наконец, фургон резко останавливается. Хлопают двери. Где-то снаружи раздаются приглушенные мужские голоса, затем задняя дверь отъезжает в сторону.

Тот самый солдат, который швырнул меня в эту клетку, теперь вытаскивает меня оттуда. Увидев, под каким неестественным углом вывернута моя рука, он обращается со мной осторожнее. Я прижимаю ее к груди и позволяю ему помочь мне спуститься и встать на ноги.

Мы на небольшом аэродроме посреди равнины, которая простирается до самого горизонта и погружена во тьму, под стать цвету моей души. В нескольких десятках метров от нас стоит сверкающий самолет с работающими двигателями и опущенным на взлетно-посадочную полосу трапом.

— Иди. Он ждет, — говорит солдат.

Он заметно морщится, когда я поднимаю на него взгляд. Должно быть, я выгляжу как сама смерть. Эта мысль доставляет мне мрачное удовлетворение.

Я даже не пытаюсь бежать. Бежать некуда. Я направляюсь навстречу своей судьбе – к финалу, которого никому не избежать, и все хорошее, что у меня когда-то было, осталось далеко позади.

Может быть, не все, — настойчиво шепчет голос в моей голове. — Нет никаких доказательств, что Наза больше нет, но даже если так, возможно, ты носишь под сердцем его ребенка. Не сдавайся так рано.

Я закрываю глаза, сглатывая ком в горле. Внутри меня нарастает боль, от которой становится почти невозможно дышать. Из всех ужасных вещей, которые преподносит нам жизнь, худшая из них – это надежда.

— Госпожа? — зовет солдат.

По-английски это слово звучит как «мадам». Это своего рода почетная, вежливая форма обращения к женщине. Так меня всегда называли подчиненные Димитрия, когда я была его фавориткой.

Полагаю, некоторые вещи никогда не меняются.

Но кое-что все же изменилось.

Я уже не та, что была раньше. Не та, что сбежала от монстра и влюбилась в бога. Мои руки в крови, в сердце – выжженная пустыня, а в памяти навсегда отпечаталась прекрасная улыбка Наза; и Димитрий Иванов еще пожалеет, что этот образ вообще отпечатался в моем сознании.

Потому что это топливо, которое будет двигать мной до тех пор, пока я не сожгу весь его мир дотла.

Я открываю глаза, выпрямляюсь и делаю глубокий, успокаивающий вдох.

— Я готова.

На лице солдата появляется странное выражение.

Возможно, мне кажется, но похоже, что он напуган.

Когда самолет приземляется, идет сильный дождь; чернильное небо извергает крупные ледяные капли, которые насквозь промачивают меня, пока я, дрожа, иду босиком по летному полю к ожидающему «Фантому».

Димитрий шагает рядом, крепко сжимая рукой мой затылок.

Водитель в униформе спешит к нам с зонтом. Димитрий отмахивается от него и велит открыть дверь. Когда тот подчиняется, Димитрий сначала заталкивает меня, а затем садится следом. Он приглаживает волосы, пока я жмусь в углу. Водитель закрывает дверь, запрыгивает в машину, и мы трогаемся с места.

Через несколько минут я бросаю взгляд на Димитрия. Он смотрит в окно на залитую дождем ночь.

— Куда мы едем?

— Увидишь.

Выражение его лица нейтрально, но тон грубый – такой, каким он бывает, когда Димитрий возбужден.

У него есть на то веские причины. Он поймал сбежавшего ручного кролика и теперь возвращает его в загон, где будет проводить эксперименты, чтобы выяснить, сколько именно боли этот маленький кролик сможет вынести, прежде чем сдохнет.

Но если кролик умен, он будет сохранять спокойствие хозяина ровно до тех пор, пока не сможет добраться до оружия.

Я отвожу взгляд и облизываю губы; мое сердце бьется о грудную клетку, как пойманная в ловушку колибри.

— Как ты меня нашел?

Его смех звучит тихо и коротко.

— Так много вопросов. Ты забыла, как сильно я не люблю вопросы.

Димитрий поворачивается ко мне. Свет от проносящегося мимо уличного фонаря выхватывает из темноты недвусмысленную выпуклость у него на брюках, и я с отвращением отворачиваюсь. Я борюсь с желанием вжаться в дверь.

Очевидно, стюардесса не утолила его аппетит.

— Эту одежду я тоже не люблю.

Он протягивает руку и касается моей футболки, затем проводит пальцем по голой коже моей руки. Когда я замираю и по коже бегут мурашки, он издает тихий, глубокий звук удовлетворения.

Его голос шелковисто-мягок, когда он произносит: — Знаешь, как сильно я хочу трахнуть тебя прямо сейчас, Эвелина? Как сильно я хочу сорвать с тебя эти лохмотья, сомкнуть руки на твоем горле и трахать тебя, слушая твои сдавленные крики? М-м?

Во рту слишком пересохло, чтобы ответить. Я сижу в напряженном молчании, слушая барабанную дробь дождя по крыше.

— Да, знаешь, — усмехается Димитрий, затем издает еще один звук, больше похожий на стон, чем на вздох. — Ты всегда знала, чего я хочу. Мне этого не хватало. — Его голос падает на октаву, становясь хриплым. — Я скучал и по твоей киске. Такой сладкой и тугой. Или твой покойный любовник растянул ее своим большим членом?

В моей голове возникает кристально четкий образ того, как Наз занимается со мной любовью, как берет мое лицо в ладони и шепчет слова преданности, изливаясь в мое тело и заявляя права на мои сердце и душу.

Внутри меня поднимается волна горя и ярости, обжигающе горячая, сметающая все рациональные мысли и превращающая мою кровь в яд.

— Да, он растянул меня. Если бы ты сейчас трахнул меня своим крошечным членом, это было бы все равно что засунуть морковку в задницу слону.

Я вижу, как в зеркале заднего вида расширяются аза водителя. Он бросает на меня взгляд, мы встречаемся глазами, но он тут же отворачивается, словно боится, что его поймают за тем, что он смотрит на меня, или что его постигнет та же участь.

Но Димитрий удивляет нас обоих, рассмеявшись.

— Какая очаровательная картина. У тебя всегда было острое чувство юмора. Он заставлял тебя кончать?

Его тон непринужденный, но он переворачивает камни с ног на голову в поисках слабых мест. Мягких участков, на которые можно надавить большим пальцем. Я прикусываю язык и смотрю в окно, но мое молчание только раззадоривает его. Димитрий наклоняется и хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Отвечай.

Он поймет, если я солгу. Он всегда понимает. Поэтому я говорю ему простую правду, и мой голос дрожит от эмоций.

— Да.

Он скользит взглядом по моему лицу, впитывая мою боль. Погружается в нее, как свинья в грязь. Затем его пухлые губы изгибаются в жестокой улыбке.

— Расскажи мне об этом.

Основанием другой ладони он поглаживает выпуклость на своих брюках.

У меня учащается пульс. Я разрываюсь между двумя противоположными импульсами: «бей или беги», инстинктивно понимая, что мне предлагают способ избежать обращения, которое будет еще ужаснее того, что мне предстоит сейчас.

Димитрий был прав: я всегда знаю, чего он хочет. А сейчас он хочет, чтобы я рассказала ему одну историю. Очень специфическую, откровенную историю. Если я это сделаю, он даст мне передышку от дальнейших побоев.

Или чего похуже.

Я облизываю губы и беру себя в руки.

— Мне… нравилось. Это было приятно.

Он медленно моргает, в его глазах разгорается огонь.

— Что именно он делал такого приятного?

— Ему нравилось прикасаться ко мне губами. Ему нравилось использовать свой язык.

Пальцы Димитрия сильнее сжимают мою челюсть. Его рука беспокойно движется по ширинке.

— Продолжай.

— Он… целовал меня там…

— Где?

— Между ног.

Слышится звук расстегивающейся молнии. Рука Димитрия погружается в брюки, нащупывает то, что ищет, и сжимается в кулак.

— Ты позволяла ему вылизывать свою киску?

— Да.

Его рука скользит вверх и вниз, лаская выпирающую эрекцию.

— Шлюха, — выдыхает он. — Моя красивая маленькая шлюха. Тебе ведь это нравилось, да? Его жадный рот на твоей киске?

Я сдерживаю рыдание и шепчу: — Да.

Рука Димитрия скользит по моей челюсти к горлу и сжимает его. Он так возбужден, что его рука дрожит. Другая рука занята тем, что у него между ног.

Он подталкивает: — А потом?

— Потом… он трахал меня.

Димитрий издает тихий стон, его рука двигается быстрее.

— Иногда жестко. Иногда нежно. Но всегда глубоко.

— У него был большой хер, — шепчет он так близко от моего лица, что его горячее дыхание шевелит мои волосы. — Он заставлял тебя сосать?

В горле поднимается горячая и едкая желчь. Я на грани слез, но не могу доставить ему такое удовольствие.

— Не заставлял. Я сама хотела.

— Сама хотела, — пораженно повторяет Димитрий.

— Да. Я хотела доставить ему удовольствие.

Он стонет, подаваясь бедрами в такт движениям своей руки.

Я зажмуриваюсь и начинаю говорить быстро, понимая, что Димитрий близок к финалу, понимая, что ему нужно для этого, и осознавая, что чем скорее он закончит, тем быстрее я освобожусь из этого ада.

— Я вставала на колени, брала его член в рот и сосала, пока он не кончал, а потом он ставил меня на четвереньки и трахал сзади, или я садилась сверху, чтобы он мог трахать меня и сжимать мою грудь…

Слышен долгий, низкий стон. Димитрий выгибается в кресле, напрягаясь всем телом.

— Ему нравилась моя грудь, — произношу я; на глаза наворачиваются слезы, а голос срывается. — Он всегда хотел целовать ее. Ему нравилось кусать мои соски настолько сильно, чтобы было больно.

Димитрий судорожно вдыхает.

— Но иногда так сильно, — шепчу я, — что на коже оставались следы зубов.

Со стоном и дрожью Димитрий кончает, сжимая руку на моем горле так сильно, что я начинаю задыхаться.

Он несколько раз дергается, мычит, а потом обессиленно прижимается ко мне, тяжело дыша мне в шею. Его хватка на моем горле ослабевает. Я кашляю, отчаянно пытаясь отдышаться.

Затем его губы касаются моей шеи, горячие и влажные, и я вздрагиваю от отвращения.

— Хорошая девочка, — говорит он, тяжело дыша. — Моя прекрасная хорошая девочка. Ты никогда меня не разочаровываешь. Боже, как же я по тебе скучал.

Не плачь, Эва. Будь сильной. Не смей плакать.

Я продолжаю повторять это про себя, пока Димитрий с довольным вздохом откидывается на спинку сиденья. Он открывает отсек в подлокотнике со своей стороны и достает полотенце, которым вытирается. Затем снова тянется в отсек и достает маленькую белую пластиковую бутылочку. Он высыпает на ладонь две продолговатые синие таблетки и молча протягивает их мне.

Обезболивающее.

Теперь я их заслужила, но какой вред они могут причинить той крошечной жизни, которую, возможно, я ношу под сердцем?

Хуже того, что может сделать Димитрий, если заподозрит, что там вообще есть жизнь?

Я беру таблетки, кладу их под язык и делаю вид, что глотаю.

Через мгновение Димитрий спрашивает: — И что ты, по-твоему, делаешь?

Черт. Если он что-то заподозрит, это закончится катастрофой. Поэтому я переворачиваю таблетки языком и глотаю, на этот раз по-настоящему.

— Тяжело проглотить их без воды.

Мы едем в тишине, Димитрий разглядывает меня, а я напряженно сижу на своем месте, моля Бога о спасении.

Кажется, он меня не слушает.

Забавно, когда в вас стреляют. Это может испортить даже самый прекрасный день.

Я поднимаю голову, смотрю на себя и тут же жалею об этом. Я весь в крови. Не могу понять, где раны и сколько их, но боль – это демоническая сущность, которая завладела всем моим телом. Жгучая агония волнами прокатывается от пальцев ног до макушки. Такое ощущение, что меня разорвал на части и выблевал велоцираптор. Каждый вдох – сплошная пытка.

Но все это не имеет значения. Единственное, что важно в этом мире – это Эва. Мне нужно привести мысли в порядок и действовать быстро.

О том, как Димитрий нас нашел, я подумаю позже. Если этот ублюдок Киллиан имеет к этому хоть какое-то отношение…

Стоп! Соберись! Поднимай свою задницу!

Отбросив боль и панику и заставив себя сосредоточиться, я сажусь и начинаю осматриваться.

На правой икре у меня рваная рана, оставленная пулей. Из нее сочится кровь, но рана несерьезная. Гораздо хуже дыра в левом нижнем квадранте живота. Из нее тоже сильно течет, но, осторожно ощупывая рану пальцами, я обнаруживаю выходное отверстие на спине, и это хорошо.

Ну, то есть «хорошо», учитывая обстоятельства. Судя по ощущениям, пуля не задела грудную клетку, а все основные органы в этой области расположены выше. Я могу заклеить рану пластырем и продолжать работать.

По крайней мере, до тех пор, пока из толстой кишки в брюшную полость не попадут бактерии и не начнется сепсис.

Самая большая проблема – это рана в груди.

Она с правой стороны, под ключицей. Так что, по крайней мере, сердце не задето. Но то, с каким трудом мне дается каждый полный вдох, говорит о том, что одно из моих легких, скорее всего, не работает.

Я слышу, как приближается отдаленный вой сирен, и одновременно осознаю, что у меня тут целая куча трупов, раскиданных по лестничной клетке и в фойе.

Затем внутрь врываются шестеро немцев в черных плащах, размахивая оружием.

— Вовремя! — яростно хриплю я. — Где вы, блядь, были пять минут назад?

Они игнорируют меня, перешагивают через тела людей Димитрия и рассредотачиваются по комнате выискивая опасность, которую они совершенно упустили из виду.

Надо будет поговорить с Коннором о его европейских кадрах. Они явно не блещут умом.

Один из немцев – самый высокий, с короткой стрижкой и серебряными кольцами на обоих больших пальцах – присаживается рядом со мной на корточки. Глядя на мое обнаженное окровавленное тело, он качает головой. По-английски он говорит: — Я видел швейцарский сыр с меньшим количеством дырок.

У него сильный акцент и не менее сильный сарказм. Я бы с удовольствием выдавил ему глаза указательными пальцами, но сирены звучат все ближе, и паника, с которой я пытаюсь справиться, дает о себе знать.

— Помоги мне встать.

Он засовывает оружие в карман плаща и поднимает меня, подхватив под мышки, благоразумно не обращая внимания на мои стоны от боли и на то, что я не могу стоять на ногах. Я тяжело опираюсь на него, втягивая воздух сквозь зубы.

Он кричит что-то по-немецки своим товарищам, которые тут же встают передо мной и смотрят на меня так, будто я скот на фермерском аукционе.

Я скалю зубы, как животное.

— Да, любуйтесь, мудаки. В этом дерьме, на которое вы смотрите, виноваты вы. Если бы вы прикрывали мой тыл, как должны были, у меня не было бы столько гребаных дырок!

Один из них пожимает плечами.

— У меня гипогликемия. Мы останавливались перекусить.

Я бросаю на него злобный взгляд.

— Если я не сдохну, я убью тебя.

Ему еще хватает наглости выглядеть оскорбленным. Затем он чопорно заявляет: — Что ж, это было бы очень неудобно для тебя, поскольку именно я запомнил номер белого грузового фургона с тонированными стеклами, который только что промчался по улице. — Он поджимает губы. — Интересно, кто бы там мог быть.

Мой шок настолько силен, что я чуть не падаю замертво.

— Передай эти данные в «Метрикс», чтобы они могли его отследить, гребаный ты кретин! Какого черта ты ждешь?

Снаружи вой сирен достигает крещендо. Кажется, что целая колонна машин с визгом тормозов останавливается. Через балконные окна я вижу, что стены многоквартирного дома через дорогу освещены мигающими красно-белыми огнями.

Копы.

Блядь.

Единственный выход – вниз по парадной лестнице, прямо к ним в руки.

Когда я издаю крик отчаяния, высокий немец, поддерживающий меня, закатывает глаза.

— Вы, американцы, такие драматичные. Я разберусь.

Он передает меня одному из своих, решительно выходит за дверь, ловко перешагивая через трупы, а затем спускается по лестнице.

— Он что, пошел с ними поздороваться?

Пока я смотрю ему вслед с отвисшей челюстью, тот чопорный произносит: — Не беспокойся об этом. У Гюнтера есть друзья в верхах.

У меня нет времени спрашивать, насколько высоко, потому что мой мозг решает, что с него хватит этой адской боли и кровопотери и что сейчас самое время взять отпуск.

Комната погружается во тьму, и я падаю.

В одиночестве и темноте минута тянется как год.

Я не знаю, сколько сижу на койке, потерявшись в своих мыслях, после того как смех Димитрия затихает, но в конце концов холод пробирает меня до костей, и я начинаю бесконтрольно дрожать, стуча зубами. Вместо того чтобы свернуться калачиком под грубым серым одеялом, я медленно иду через комнату с вытянутыми руками, пока не натыкаюсь на стену. Двигаясь вслепую в темноте, я следую за ее изгибом и ругаюсь, ударившись пальцем ноги о каменную ступеньку.

Затем я ступенька за ступенькой пробираюсь вверх по неровной винтовой лестнице на площадку.

Высокие свечи все еще горят в канделябрах. Я задуваю все, кроме одной, затем собираю их и несу вниз в свою камеру, не обращая внимания на капли горячего воска, обжигающие руку.

Я складываю незажженные свечи на полу рядом с чугунным горшком, ставлю зажженную свечу в нишу над кроватью, где догорели ее собратья, и внимательно осматриваю свою клетку. Она такая же мрачная, как средневековое подземелье.

Что ж, могло быть и хуже. Крыс я пока не видела.

Мне хочется снять джинсы и попытаться немного отдохнуть, но мысль о том, что Димитрий может прийти, пока я сплю полураздетой, останавливает меня. И именно тогда, подумав о джинсах, я вспоминаю.

У меня в заднем кармане лежит визитка Киллиана.

Я достаю ее и смотрю на нее, затаив дыхание от какого-то непонятного чувства, от которого сердце бешено колотится, а руки дрожат.

— Тебя никогда не подпустят к телефону, — говорю я, и мой голос эхом отскакивает от стен. — Даже если Димитрий выпустит тебя отсюда, он не сведет с тебя глаз настолько, чтобы ты могла позвонить.

Если только…

Я зажмуриваюсь. Если только я не заслужу его доверие.

От этой мысли меня бросает в дрожь. Но сейчас я не буду думать о том, какие ужасные поступки мне придется совершить, чтобы заслужить его доверие. Вместо этого я запоминаю номер, беззвучно повторяя его снова и снова, пока не убеждаюсь, что могу назвать его даже во сне.

Затем я подношу край визитки к пламени свечи, пока она не загорается. Когда огонь съедает половину карточки, я кладу ее на каменный пол и смотрю, пока не остается ничего, кроме тлеющего завитка черного пепла. Я собираю пепел и отряхиваю руки над чугунным горшком, сдувая остатки пепла с пола.

В воздухе витает едкий запах горелой бумаги и какой-то странный металлический аромат, который я не могу определить. Что-то вроде запаха расплавленных проводов.

Затем мне ничего не остается, кроме как пялиться на стены. Я вытягиваюсь на койке, натягиваю на себя одеяло и закрываю щиплющие глаза.

— Чувак, должно быть, у тебя есть ангел-хранитель, потому что ни одна из этих ран не угрожает твоей жизни. Пули не задели ни один крупный орган, кровеносный сосуд или кость.

— Если у меня и есть ангел-хранитель, то этот ублюдок в запое.

Я лежу на кушетке на спине, чувствуя себя полной развалиной, и мне отчаянно хочется встать и уйти, потому что рентген, УЗИ и другие обследования у Дока уже заняли слишком много времени.

Каждая секунда вдали от Эвы – это целая жизнь.

— Что там с легкими? Мне больно дышать.

— Ударная волна от пули травмирует мягкие ткани и полые органы, но тебе снова повезло: в тебя попали мелкокалиберными пулями с цельнометаллической оболочкой. Если бы у них были винтовки с экспансивными пулями и они попали бы в те же места, ты был бы трупом. Твои органы превратились бы в кашу.

— Значит, с животом все не так плохо, как кажется?

— Чистое сквозное ранение. Никакой перфорации тонкого кишечника. Никаких осколков пули в ране. Внутреннее кровотечение минимально. Говорю тебе, это чудо.

Но почему-то я не чувствую себя благословенным.

— Сейчас я назначу антибиотики, чтобы предотвратить развитие инфекции. Тебе нужно будет соблюдать постельный режим, пока твое состояние не стабилизируется и не исчезнут вторичные симптомы.

— Вторичные симптомы?

— Огнестрелы коварны. То, что кажется пустяком, может очень быстро обернуться катастрофой.

— Сколько пройдет времени, прежде чем мы поймем, что я вне опасности?

— Минимум несколько дней.

— Блядь, это слишком долго!

Док пожимает плечами, отворачиваясь от черно-белого снимка моего живота, который он рассматривал на ноутбуке, подключенном к рентгеновскому аппарату.

— Или я сейчас тебя отпущу, и через несколько часов ты можешь умереть от чего угодно – от кровотечения и инфекции до шока. Выбор за тобой.

Сидящий неподалеку на табурете и выглядящий как реклама нового фильма о Джеймсе Бонде, Киллиан произносит: — Мертвым ты ей не поможешь, приятель.

— Блядь!

Эва. Милая. Держись.

— Чувак, это чудо, что ты вообще дышишь. Ты должен быть в восторге.

Я щурюсь, глядя на Дока, сбитый с толку противоречием между его внешностью – ближневосточной, – акцентом – какой-то непонятной смесью южнокалифорнийского сленга серферов и едва уловимого европейского аристократизма, – и поведением, как у занудного профессора. Он бесформенный, как туман.

— Ты откуда вообще?

Без тени иронии он отвечает: — С Земли.

— Великолепно. Теперь передо мной два трансцендентных придурка.

— «Трансцендентных»? — Док поднимает брови. — Я даже не знаю, что это значит.

— Когда он не орет на людей матом, то любит почитывать словарь синонимов, — говорит Киллиан. — Он мог бы сказать «непонятных», но тогда бы не чувствовал себя умнее тебя.

Тяжело выдохнув, я роняю голову на койку и закрываю глаза.

— Хватит планировать мою смерть, — произносит Киллиан. — У нас куча дел.

— Я не планировал твою смерть. Так, легкое расчленение, после которого ты останешься жив, но без конечностей.

— То есть, по сути, стану обрубком?

— Я бы пустил тебя плавать в пруд и назвал Лили¹.

— Это пугает, приятель.

— Знаешь, что реально пугает? То, что ты называешь меня «приятель» каждые пять секунд. Прекращай.

— Не хочу прерывать этот ваш очаровательный броманс, — говорит Док, — но мне нужно тебя зашить.

— Прям иголкой?

— Да, прям иголкой.

— У тебя в Бэт-пещере нет «КвикКлота»?

— Нет.

— Блядь. Ладно, сделаем все по старинке.

— Я вколю тебе местную анестезию, прежде чем начну.

— Нет, просто поторопись и покончи с этим.

— Чувак, будет больно.

— Мне не нужны обезболивающие!

Док закатывает глаза.

— Ну конечно. Поздравляю, ты мачо. Лежи смирно и помалкивай.

Он начинает с раны в верхней части груди, работая медленно и методично, затем переходит к пулевому ранению в плече, а потом к животу.

Это занимает много времени. Кажется, целую вечность. С каждым тиканьем часов лебедка в моем животе натягивается все туже, пока я не начинаю делать короткие, рваные вдохи, а все мое тело не начинает трястись.

Димитрий держит ее. Он забрал ее. Я облажался.

Я слышу тихий голос Киллиана как раз в тот момент, когда уже готов вскочить с койки.

— Он будет занят тем, чтобы добраться до безопасного места. У нас есть немного времени на передышку.

Он имеет в виду до того, как Димитрий сделает с Эвой что-нибудь по-настоящему мерзкое. Чего мы, конечно, наверняка не знаем.

Я отвечаю хриплым голосом, не открывая глаз.

— Ты не видел фотографий. Того, что он делал с ней в прошлом. Эти издевательства… — Мне приходится остановиться и сделать несколько глубоких вдохов, отчаянно пытаясь избавиться от воспоминаний о травмах Эвы из ее больничной карты, которые всплывают в голове, но они продолжают появляться. — Ему не терпится наверстать упущенное.

— У него сейчас слишком много других важных дел. Думаю, на время он оставит ее в покое.

В его голосе звучит определенная осведомленность, которая заставляет меня открыть глаза и посмотреть на него.

— Ядерная боеголовка?

Киллиан кивает.

— Димитрию нужно дождаться, пока пыль осядет после того, как вы оставили в квартире кучу его убитых солдат, прежде чем предпринимать какие-либо действия для завершения передачи боеголовки. Когда полиция выяснит, что эти люди работали на него, ему придется несладко.

Если Дока и удивляет такой поворот разговора, он этого не показывает. Он просто продолжает колоть меня иглой в бок и весело шить, как будто работает с красивым куском ткани, а не с куском мяса.

— Ни у кого из них не будет при себе документов. По ним на него не выйти.

Киллиан усмехается.

— Нет, паспорта они с собой таскать не будут, но, скорее всего, у большинства, если не у всех, есть история арестов в той или иной стране. Как только с их трупов снимут отпечатки пальцев, не потребуется много усилий, чтобы выйти на их известных сообщников.

Его улыбка едва заметна и раздражающе самоуверенна.

— А если властям потребуется небольшой толчок в правильном направлении, я буду рад помочь.

Он произносит эту последнюю фразу так, словно он всевидящий и всезнающий Мистер Супершпион к вашим услугам, большое спасибо. Его высокомерие меня реально раздражает.

— Насчет этого. Я давно хотел тебя спросить.

Киллиан склоняет голову набок.

— Кто ты, блядь, такой?

Он машет рукой в воздухе, словно отгоняя муху.

— Ты уже спрашивал.

— Да, спрашивал, и ты нагородил мне всякой скромной чуши о том, что ты «никто из тех, кто имеет значение».

— Чуши? Значит, ты считаешь меня важным? Я польщен.

— Клянусь Богом, я никогда не встречал никого более раздражающего, чем ты.

— Нужно ли мне напоминать тебе, Назир, что я недавно спас тебе жизнь? Ты мог бы проявить чуточку больше благодарности.

Я недоверчиво смеюсь.

— Ты приписываешь себе спасение моей жизни?

Док фыркает.

— Вот именно. Это я здесь творю чудеса, а не он.

Я игнорирую его, слишком занятый тем, что сверлю взглядом Киллиана.

— Немцы появились раньше тебя! Они бы отвезли меня в больницу!

— Но не они отвезли тебя в больницу, не так ли? — мягко замечает Киллиан. — Это сделал я. — Он снова взмахивает рукой, указывая на то, что нас окружает. — Или во что-то похожее на больницу.

— Я бы отлично справился и без тебя!

— Без меня тебя бы посадили за убийство. Я тебе нужен, приятель, хочешь ты того или нет.

— Что я тебе говорил о том, чтобы ты меня так не называл? — рявкаю я.

Док снова прерывается, чтобы в отчаянии посмотреть на нас.

— Вам, двум голубкам, нужна минутка наедине, чтобы поворковать, или я могу продолжить свою работу?

Желание сломать Киллиану нос сменяется внезапным воспоминанием о том, как Димитрий велел мне не идти за ним, иначе Эва поплатится.

— Что это за взгляд? — спрашивает Киллиан с тревогой в голосе. — Ты умираешь?

Мой мозг начинает лихорадочно работать, и я медленно произношу: — Нет… но должен бы.

Он смотрит в потолок.

— И ты еще обвиняешь меня в том, что я трансцендентный.

— Перед тем как Димитрий ушел с Эвой, он пригрозил, что если я последую за ними, он вернет ее мне по кускам.

В мою задумчивую паузу Киллиан вставляет: — Я уверен, в этом есть смысл. Не стесняйся озвучить его еще в этом столетии.

— Если он думает, что я мертв…

Уловив мою мысль, он выпрямляется.

— Он не будет ожидать, что ты пойдешь за ним.

— В точку.

Киллиан на мгновение задумывается, затем кивает.

— Гениально.

— От вас, девчонки, у меня уже шея болит, — бормочет Док.

Игнорировать его становится намного проще.

— И еще… тебе, наверное, тоже стоит дать себя арестовать, чтобы он думал, что ты тоже выбыл из игры.

— Арестовать? — с ужасом повторяет Киллиан.

— Если только ты не хочешь быть мертвым.

Он кривит нос, будто учуял неприятный запах.

— Да уж, это предпочтительнее. Я могу умереть с нетронутой честью, но арест… — Киллиан вздрагивает. — Это для дилетантов. Мне нужно поддерживать репутацию.

— Не дай Бог твое гигантское эго пострадает.

Он смеется над моим тоном, который так и пышет сарказмом.

— Гигантское эго? Прошу прощения, но кто бы говорил…

— Серьезно, от вас, двух сплетниц, у меня болит голова. — Док тыкает в меня иголкой с излишней безжалостностью.

— Ай!

— Кроме того, — продолжает Киллиан разумным тоном, — Димитрий не знает, кто я.

— Как это он не знает, кто ты?

— Ты думал, я позвонил ему и назвал свое настоящее имя и домашний адрес, пока вел переговоры об обмене твоей девушки на ядерную боеголовку? Что я за шпион, по-твоему?

— Это риторический вопрос? Потому что если нет, то у меня есть несколько ответов.

— И все язвительные, несомненно.

— Зато точные. Ладно, дальше. У одного из немцев, судя по всему, есть связи в верхах, потому что он вышел встречать полицию еще до твоего появления. Я посмотрю, смогу ли заставить его убедить копов слить историю о гибели американца в той перестрелке. Димитрий, возможно, уже думает, что я мертв, учитывая, что, когда он уходил, я лежал на полу весь в крови, но упоминание в газетах закрепит этот факт. Это не так уж много, но может заставить его немного ослабить бдительность.

Киллиан кивает.

— Тем временем я посмотрю, смогу ли добыть какую-нибудь информацию о том, как Димитрий вас вычислил. Кто-то где-то скомпрометирован, и я хочу знать, кто именно.

— Это точно не с моей стороны, могу сказать чертовски уверенно.

Он мгновение смотрит на меня непроницаемым взглядом.

— Никогда нельзя знать наверняка, приятель. Некоторые люди очень ловко стравливают две стороны друг с другом, при этом ни одна из сторон даже не догадывается, что происходит.

Я подозрительно прищуриваюсь, но он отворачивается, доставая из кармана мобильный телефон. Потом отходит на другую сторону склада и звонит кому-то. Киллиан говорит тихо, чтобы я не мог услышать, о чем речь, что, конечно, делает меня еще более подозрительным.

Затем мой взгляд падает на ряд компьютеров.

— Эй, Киллиан? — окликаю я.

Он мельком смотрит на меня.

— Что значит, если мигающий зеленый индикатор GPS на компьютере только что стал красным?

Киллиан широким шагом направляется к своему столу и ряду компьютерных экранов. Он двигает мышкой, нажимает несколько кнопок, затем бормочет ругательство.

— Что происходит? — громко спрашиваю я, поддаваясь панике.

Он выпрямляется и смотрит на меня.

— Не паникуй.

— Слишком поздно!

— GPS отключился.

— Отключился? — Я с трудом пытаюсь сесть, сохраняя баланс на локтях. — Как он, блядь, мог отключиться?

— Я не знаю.

— Он включится обратно?

— Не знаю.

— А что ты вообще знаешь?! — кричу я, а затем стону, когда меня пронзает боль. Я падаю на спину, тяжело дыша, чувствуя себя так, будто меня ударило током.

Издевательским фальцетом Док произносит: — О нет, мне не нужны обезболивающие. Я большой мачо-идиот.

— Заткнись!

Спустя несколько мгновений, в течение которых я пытаюсь восстановить дыхание, а Киллиан кликает по своему компьютеру, он говорит: — Во-первых, я знаю точные координаты места, где находилась визитка, когда она отключилась. И сигнал был неподвижен, что может означать, что это был их конечный пункт назначения.

— О, святой Иисус, — хрипло говорю я, облегчение окатывает меня как дождь. — У меня сейчас будет инфаркт.

— Правда? — обеспокоенно спрашивает Док. Он берет меня за запястье и начинает прощупывать пульс, но я вырываю руку.

— В переносном смысле! Блядь!

— Успокойся, психопат. Все эти вопли вредны для твоего артериального давления. У тебя швы разойдутся.

Я издаю рычащий звук сквозь стиснутые зубы, что заставляет его снова закатить глаза.

— Не будем забегать вперед, — говорит Киллиан. — Эва могла выбросить визитку, переодеться, уронить ее в воду… Существует бесконечное множество причин, почему она остановилась и отключилась. Это невозможно узнать без…

Он замолкает. Посмотрев на меня, всего израненного и жалкого на этой койке, он делает виноватое лицо.

— Без того, чтобы поехать туда, — заканчиваю я за него, чувствуя, как сжимается сердце.

Мы оба знаем, что в данный момент я не в том состоянии, чтобы куда-то ехать, а это значит, что Киллиан отправится за Эвой один.

Что, помимо того, что она сейчас с Димитрием, является, по сути, моим вторым худшим кошмаром.

Ледяной воздух подвала становится наэлектризованным, пока двое телохранителей молча смотрят на меня, ожидая, когда я подчинюсь приказу Димитрия и сниму одежду.

Если я этого не сделаю, с меня сорвут ее силой. Я знаю, что Димитрию бы понравилось, если бы я начала сопротивляться. Не уверена, заставил бы он Влада раздеть меня, чтобы просто посмотреть, или сделал бы это сам, но в любом случае он смаковал бы каждое мгновение моего сопротивления. Почти так же сильно, как сейчас он смакует каждое мгновение моего замешательства.

По испуганному выражению лица Влада я понимаю, что теперь он осознает, что именно ему предстоит меня наказывать. Он часто моргает, сжимая в руке хлыст. Однако его друг, похоже, заинтригован разворачивающейся драмой. Он приподнимает брови, его глаза горят. Он не ожидал такого зрелища, но, кажется, с нетерпением его ждет.

Димитрий же просто наблюдает. Цезарь в Колизее, с интересом смотрящий, как выводят львов.

— Дай мне свое оружие, — говорит Димитрий Владу. — Тебе понадобятся обе свободные руки.

Влад протягивает ему винтовку. Вся кровь отхлынула от его лица. Я испытываю к нему странную жалость, как бы нелепо это ни было.

— Все в порядке, — говорю я ему. — Это не твоя вина. Давай просто покончим с этим.

Влад снова сглатывает. Димитрий издает тихий нетерпеливый вздох. Откуда-то снаружи доносится еще один далекий раскат грома.

Я уже собираюсь попросить Влада не бить по почкам, когда он шокирует всех, произнеся самое нелюбимое слово Димитрия.

— Нет.

На мгновение я решаю, что мне послышалось. Но затем я бросаю взгляд на лицо Димитрия, на его побелевшие, сжатые губы и раздувающиеся ноздри, и понимаю, что не ошиблась.

— Я не могу ударить женщину, — нервно продолжает Влад. — Простите, сэр, но я никогда…

Оглушительный грохот выстрелов заставляет его замолчать.

Я вскрикиваю и падаю на кровать, закрывая голову руками. Звук выстрелов в маленькой каменной комнате невыносимо режет слух, как будто в оба уха одновременно вонзаются ледяные пики. Затем шум стихает, и остается только едкий запах пороха и ужасный булькающий звук, который я узнаю инстинктивно, еще до того, как оборачиваюсь.

— Жаль, — говорит Димитрий, глядя сверху вниз на скрюченное тело Влада на полу.

Из рваной раны на его шее пульсирующей дугой хлещет кровь, брызгая на грубую каменную стену. Его глаза безумны, рот разинут. Руки беспомощно хватаются за горло.

Почувствовав тошноту, я закрываю глаза и отворачиваюсь.

— А что насчет тебя, Стефан? Как твоя совесть относится к избиению женщины?

Ответ звучит без колебаний: — Ваш приказ – моя совесть.

— Отлично. Эвелина?

Когда я смотрю на Димитрия, он делает жест рукой, указывая, где я должна встать, чтобы принять порку.

Ты должна выжить. Подумай о той крошечной искре жизни. Стефан захочет произвести хорошее впечатление, он не станет сдерживаться, он может реально покалечить тебя, а ты должна выжить ради этой искры, искры, искры.

Меня захлестывает волна паники. Желудок подкатывает к горлу.

Влад мог бы стать союзником, но Стефан – точно нет. На кону может стоять нечто куда большее, чем моя гордость. Мне нужно сделать что-то радикальное.

Я сползаю с кровати и опускаюсь на колени на пол перед Димитрием. Склонив голову, говорю: — Хозяин. Пожалуйста, прости меня.

Если до этого мне казалось, что воздух наэлектризован, то теперь он превратился в огонь.

— Оставь нас, — говорит Димитрий.

Он передает оружие Стефану, затем шаги Стефана эхом отражаются от стен, затихая по мере того, как он быстро поднимается по ступеням. Тяжелая деревянная дверь открывается и закрывается, и я остаюсь наедине с дьяволом, стоя перед ним на коленях.

Он подходит ближе, пока его блестящие черные туфли не оказываются в нескольких сантиметрах от моих колен.

Влад издает последний тихий булькающий звук. Его руки безжизненно падают на пол.

Затем надолго воцаряется тишина, которую нарушает лишь раскаты грома, разносящиеся по небу.

— Посмотри на меня.

От гнева в голосе Димитрия по моему телу пробегает дрожь. Я поднимаю глаза, сердце бешено колотится.

— Ты очень мило выглядишь, стоя на коленях в такой очаровательно покорной позе. Но я никогда не требовал, чтобы ты называла меня хозяином. Почему ты делаешь это сейчас?

Я ломаю голову в поисках остроумного ответа, но ничего не приходит в голову.

— Пока ты жив, я не буду свободна. Кем еще это может делать тебя, как не моим хозяином?

Это его радует, но в то же время тревожит. В этих словах, как ядовитая нить, сквозит жажда мести. «Пока ты жив». Это угроза, замаскированная под правду, и Димитрий это понимает. Но по какой-то причине это не выводит его из себя.

— Ты никогда не была рабыней, Эвелина. И сейчас ей не являешься.

Меня сбивает с толку его волчье выражение лица и напряженное ожидание в глазах, как будто он ждал этого момента. Я думала, что демонстрация покорности даст мне время и, возможно, смягчит наказание, но он, похоже, забыл о том, что собирался меня избить. У него на уме что-то другое, что-то более мрачное.

— Кто же тогда? Заложница?

— Скорее… ученица.

На мгновение я впадаю в ступор.

Затем ключ в моей голове вставляется в старый, заржавевший замок и поворачивается. Дверь в пустую комнату со скрипом приоткрывается, петли стонут. Я стою на пороге, вглядываясь в темноту, в поисках монстра, который всегда ждал своего часа, чтобы появиться на свет.

Замерев, я повторяю: — Ученица?

Понизив голос, Димитрий говорит: — Ты никогда не задумывалась, почему я держал тебя так близко? Почему позволял тебе присутствовать на деловых встречах? Почему я испытывал тебя снова и снова, чтобы посмотреть, что нужно сделать, чтобы сломить тебя? Подумай, Эвелина. Ты знаешь, я не тот человек, который делает что-то без веской причины.

Внутри комнаты меня ждет не монстр, а картина. Картина на мольберте, нарисованная пальцами и кровью убийцы, который восторженно смеялся над собственным творением Франкенштейна, пока оно оживало под его руками.

Димитрий внимательно наблюдает за мной, ожидая, когда я увижу всю картину целиком. Ожидая, когда я обнаружу в центре свое собственное изображение, где я держу его за руку.

И я вижу. Вижу с такой ясностью, которая выжигает мне мозг, словно солнце.

Он гончар. Я глина. Все эти годы, пока я думала, что меня просто пытают, происходило нечто куда более зловещее.

Меня растили под него.

Воздух пахнет кровью. Пол под моими коленями твердый и холодный. И в самом темном уголке моей души распускается зловещее семя.

Он говорит людям, что я его жена.

— Каждому королю нужна королева, — произношу я, вглядываясь в бездонные глубины его глаз.

Его щеки вспыхивают от возбуждения.

— Именно.

Вот мы и добрались до главного. Истинной цены, которую я заплачу за свою глупость – влюбленность.

В былые времена, до Назира, я бы разрыдалась. Я бы сжалась в комок и приняла это как свою долю. Я была бы дочерью своей матери и извлекла бы максимум из любой мерзости, которую жизнь решила бы мне подкинуть, словно помои свиньям. Но теперь я вижу гораздо дальше самой себя, вижу будущее, будущее, в котором миллионы людей останутся живы, потому что мне представилась возможность обыграть дьявола в его собственной игре.

Будущее, в котором, возможно, будет жить и мой ребенок.

Будущее, созданное моей готовностью совершить немыслимое, но необходимое.

Но я не должна казаться слишком жаждущей этого, иначе эта ищейка меня раскусит.

— Ты знаешь, что я тебя ненавижу. Знаешь, что не можешь мне доверять.

— Меня не интересуют твои чувства, а доверие – это товар, с которым я не имею дела. — Он бросает кривой взгляд на тело Влада.

— Тогда что именно ты предлагаешь?

Димитрий берет меня за подбородок, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

— Ты прожила со мной четверть своей жизни. На моих глазах ты превратилась из девочки в женщину. И посмотри на себя сейчас. Ты сильная. Стойкая. Непреклонная, хотя тебе это так дорого обходится. Теперь ты воин, Эвелина, потому что я сделал тебя такой. Все, чем ты являешься или когда-либо могла бы стать, – это благодаря мне.

Мне хочется кричать, но я напряженно жду, потому что знаю, что дальше будет хуже.

— Ты вкусила свободу. Я дам тебе еще, если ты это заслужишь. Я дам тебе почти все, что ты захочешь, если ты это заслужишь. — Его голос становится хриплым. — Потому что ты, и только ты, точно знаешь, что мне нужно.

О да, я очень хорошо знакома с его потребностями. Когда я думаю о том, что Димитрий подразумевает под «заслужишь», на языке скапливается слюна. Я сглатываю, чтобы не плюнуть.

— Я не понимаю.

— Все очень просто. Ты выйдешь за меня замуж.

Я вздрагиваю, настолько потрясенная, что чуть не падаю.

Моя реакция его абсолютно не смущает.

— Или проведешь остаток жизни запертой в этом подвале.

Он убирает руку от моего лица и отворачивается к лестнице. Затем бросает через плечо: — Я дам тебе время подумать.

— Мне не нужно время.

Димитрий останавливается, медленно поворачивается и пристально смотрит на меня.

Выдерживая его взгляд, я поднимаюсь, пока мы не оказываемся лицом к лицу; и остывающее тело Влада – единственный свидетель сделки с дьяволом, которую я собираюсь заключить.

С обращенным в пепел сердцем я говорю дьяволу: — Я выйду за тебя.

В ответ он демонстрирует мне ослепительно белоснежные зубы.

Мы садимся в «Фантом» и едем. Стефан следует за нами на другой машине. Влада оставляют гнить там, где он упал, на камнях подвала.

Я снова погружаюсь в то черное место внутри своей головы, которое становится все более и более уютным. Там тихо и безопасно – словно в теплой каморке под лестницей страшного старого дома, где я могу подтянуть колени к подбородку и спрятаться от чудовищ.

Чудовищ, чей знакомый смех намекает, что, возможно, я тоже одна из них.

— Мы приехали.

Я сонно моргаю, мысли в голове вялые и тягучие. Глядя в окно на туманно-серый рассвет, я вижу особняк, но этот совсем не такой мрачный, как предыдущий. Белый и просторный, он стоит на холме в окружении таких высоких вечнозеленых деревьев, что, должно быть, они растут здесь уже не одно столетие.

— Куда?

Я смотрю, как над деревьями лениво кружит ястреб. Он резко накреняется и, словно пуля, ныряет за живую изгородь, а затем снова появляется в небе, сжимая в когтях маленький извивающийся комочек.

— Домой.

Когда я поворачиваюсь к Димитрию, его голубые глаза блестят от возбуждения. Он сидит рядом, близко, но не прикасаясь ко мне, и жар его тела служит постоянным напоминанием о том, что под его холодной, безупречной внешностью бьется пульс зверя.

— Я счел разумным подыскать нам новое гнездышко. Учитывая обстоятельства.

«Учитывая обстоятельства» означает, что у Табби и Коннора есть его старый адрес, и они искали бы меня там. Естественно, он спланировал все заранее. Мой захват, капитуляцию, согласие на его предложение. Интересно, удивила ли я его тем, как быстро сдалась.

Скорее всего, нет. Сколько я его знаю, Димитрий всегда мог предугадать каждый мой шаг. Моя голова для него, как хрустальный шар. Он может заглянуть мне в глаза и увидеть мое будущее.

Он ничего не говорит о Конноре и Табби, но это все читается в легком напряжении его губ. Меня еще не наказали за то, что они увели деньги с его банковских счетов, но я подозреваю, что это еще впереди.

Я слышу, как глухо звучит мой голос, когда я говорю: — Да. Это было разумно. Учитывая обстоятельства.

— Ты кажешься уставшей.

Он не иронизирует, просто констатирует факт. Его взгляд скользит по моему избитому лицу, помятым джинсам и грязным босым ногам, а затем возвращается наверх и останавливается на моих растрепанных волосах. Его губы кривятся в неодобрении.

— Я остригла их на «Серебряной Тени» после того, как Киллиан похитил меня, — говорю я. — Я не хотела, чтобы он снова мог использовать их как поводок, удерживая меня, пока избивает.

Я объясняю это как нечто само собой разумеющееся, как будто это случилось с кем-то другим, кого я никогда не встречала. Так оно и есть. Смутное воспоминание, размытое по краям, уже начинает угасать.

— Киллиан? — произносит Димитрий, и в его голосе проскальзывает жестокость. — Так он тебе представился?

— Да.

Его лицо каменеет. Спустя мгновение он говорит: — Он дорого заплатит за то, что причинил тебе вред.

Я испытываю какое-то странное любопытство, слыша его гнев из-за того, что меня ударил другой мужчина. Должно быть, это отражается на моем лице, потому что Димитрий спрашивает: — Что?

— Могу я снова говорить откровенно?

— Тебя не накажут за честность со мной, только за неповиновение.

Не подумав, я выпаливаю: — Это что-то новенькое.

Он издает тихий, недовольный вздох.

— Нет. Есть разница между дерзостью и честностью, грубостью и правдой, бунтарством и простым непониманием того, чего я хочу.

— Однажды ты сломал мне руку за то, что я забыла заправить постель.

Димитрий смотрит на меня ровным и холодным взглядом.

— Я поручал тебе заправлять постель?

Я задумываюсь.

— Не в тот конкретный день.

— Но это было постоянным правилом. Я не менял его с момента установления. А значит, ты ослушалась, следовательно, была наказана.

Когда я смотрю на него с приоткрытым ртом, пытаясь осознать безумие его логики, он улыбается.

— Позволь мне объяснить. Ответь на следующие вопросы. Как ты думаешь, я злюсь на тебя за то, что ты переспала с другим мужчиной?

— Нет, — мгновенно отвечаю я, — потому что ты сам это организовал. Ты хотел, чтобы у меня появились чувства к другому мужчине, чтобы вернуть себе рычаг давления, который ты потерял после смерти моей матери.

— Верно. Но разве я когда-нибудь запрещал тебе спать с другим мужчиной?

На этот раз мой ответ не такой быстрый.

— Не думаю, что ты говорил это прямо, но это определенно подразумевалось.

— Мне было бы плевать, даже если бы ты перетрахалась со всей русской армией. Но только в том случае, если бы сначала получила на это мое разрешение.

Ошеломленная, я слабо произношу: — О. Как прогрессивно.

Димитрий пожимает плечом.

— Не совсем. Я просто хотел бы на это посмотреть.

— Но ты собирался заставить Влада выпороть меня. Почему ты злишься на Киллиана, а на Влада – нет?

Он пристально смотрит на меня, ожидая, когда до меня дойдет.

— Потому что у Киллиана не было разрешения?

— Потому что у него хватило наглости украсть тебя и попытаться использовать для шантажа. И да, также потому, что у него не было разрешения распускать руки. Ты расскажешь мне о нем все позже. — Его голос становится хриплым. — Я хочу услышать, что он сделал, чтобы оставить все эти синяки, которые были на тебе в присланном им видео.

Его голос становится хриплым не от гнева, а от возбуждения.

Этот человек, как луковица зла. Снимите один вонючий слой, и под ним обнаружится другой, еще более гнилой.

Димитрий неверно истолковывает выражение моего лица как замешательство.

— Не усложняй. Все очень просто. Делай то, что я тебе говорю. Если я не говорю тебе что-то делать – не делай этого. Идеальный пример: зажигалка, которую ты взяла у Влада. Ты знала, что это неправильно. Если бы я хотел, чтобы она у тебя была, я бы тебе ее дал.

Ах, но тогда бы ты не смог провернуть этот прекрасный психологический трюк, заставив меня саму навлечь на себя беду и попутно убив невинного человека.

Мы сворачиваем на длинную извилистую подъездную дорожку и снижаем скорость. Впереди за лобовым стеклом виднеется огромный дом. Мы останавливаемся перед двойными высокими резными деревянными дверями, выкрашенными в черный цвет.

Цвет волос Назира.

Мне приходится зажмуриться, чтобы сдержать слезы.

— Только не облажайся.

— Я не облажаюсь.

— Ты должен быть предельно осторожен.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Димитрий мог заминировать это место. У него могут быть разведчики, камеры, да мало ли что еще. Это все может быть ловушкой.

Киллиан закатывает глаза.

— Хватит причитать. Ты ведешь себя как бабка.

Я все еще лежу на кушетке, все мои раны зашиты, я подключен к капельнице с антибиотиками, смотрю, как Киллиан собирается и готовится отправиться к последнему месту, где был зафиксирован сигнал GPS Эвы, и чувствую себя полным ничтожеством, потому что он идет вместо меня.

Это моя женщина. И моя ответственность. Точка.

Если не считать полевых ранений, которые меня реально бесят.

— Мне нужен телефон.

— Док даст тебе все, что нужно.

Киллиан кивает в сторону Дока, который на другом конце склада роется в большом холодильнике из нержавеющей стали. Он сказал, что после того, как зашил меня, ему захотелось бургера, что, конечно, чертовски странно, но я был слишком занят Киллианом и его заданием, чтобы вникать.

Не то чтобы я вообще горел желанием это знать.

— У тебя есть прикрытие?

Киллиан корчит мне рожицу, как будто я говорю какую-то глупость, потому что он слишком хорош, чтобы ему нужна была подстраховка. Меня это тоже бесит.

— Мне нужны детали. Меня сводит это с ума.

— Ты и так был сумасшедшим, приятель.

— Киллиан. Пожалуйста.

Он замирает, пораженный тоном моего голоса и словом «пожалуйста», которое, уверен, я никогда раньше не произносил в его присутствии.

Хриплым голосом я говорю: — Она – моя жизнь. Вся моя жизнь.

Посмотрев на меня, он застегивает бронежилет и накидывает на плечи рюкзак. Он переоделся быстрее, чем Кларк Кент меняет костюм в телефонной будке, и теперь на нем полный тактический комплект и потертые армейские ботинки, которые ему великоваты.

Наверное, напихал носков в мыски.

— Поэтому, — говорит он, — когда я верну ее в целости и сохранности, ты будешь у меня в долгу.

А затем уходит, оставив меня сыпать проклятиями ему вслед.

С другого конца склада Док кричит: — Хочешь бургер, чувак? Я готовлю отличный чизбургер с беконом и всем остальным.

— Мне не нужен гребаный гамбургер! — кричу я в ответ. — Мне нужен гребаный телефон!

— Что тебе действительно нужно, так это успокоительное, чувак. — Он подходит к столу с компьютерами, жуя стебель сельдерея. — Если кто и сможет вернуть твою девушку, так это тот парень, что только что ушел. Он легенда.

Клянусь, у меня вот-вот лопнет сосуд в голове.

— Он мне постоянно об этом твердит.

Из ящика стола Док достает черный мобильник. Включает его, нажимает несколько кнопок, затем приносит мне.

— Линия защищена?

— Обижаешь.

Я беру аппарат и начинаю набирать номер Коннора.

— Полагаю, если я спрошу тебя о Киллиане, ты мне ничего не расскажешь.

— Вовсе нет. Спрашивай.

Док говорит так непринужденно, а ответ такой неожиданный, что я замираю на середине набора номера и поднимаю глаза.

— Ладно. Кто он такой?

— Ты имеешь в виду, кто он на самом деле? Понятия не имею, чувак. Я даже не знаю, настоящее ли у него имя – Киллиан.

Я с невозмутимым видом говорю: — Спасибо. Это супер полезно. Я так рад, что мы поговорили по душам.

— Он делится только той информацией, которая необходима для работы, и почти все, что о нем известно, не имеет отношения к делу.

— Как вы познакомились?

— Я работал по контракту на Дядю Сэма…

— Ты американец?

— Не-а.

Мы смотрим друг на друга.

— Думаю, следующий вопрос вполне очевиден.

— А при чем тут моя национальность? — говорит Док. — Правительства по всему миру нанимают иностранцев для секретных операций. Просто у США очень большой бюджет на тайные операции, поэтому я чаще всего работаю с ними.

— Значит, ты шпион.

— В первую очередь, я врач. Я просто иду туда, куда меня зовет работа. В случае с Киллианом это было задание в Пакистане. Я встретил его прямо перед тем, как он слил ЦРУ местонахождение бен Ладена…

— Погоди. — Я приподнимаюсь на локтях, не веря своим ушам. — Ты хочешь сказать, что Киллиан причастен к ликвидации бен Ладена?

— Не, чувак, — говорит он, озорно сверкая глазами. — Шестая группа «морских котиков» ликвидировала бен Ладена. Киллиан просто сказал им, где он прячется.

— Чушь собачья. Он все выдумал.

Док поднимает руки.

— Я лишь говорю, что слышал, как этот человек звонил по телефону и давал кому-то адрес комплекса в Абботтабаде, а не прошло и часа, как бен Ладен был убит на территории комплекса по этому адресу в Абботтабаде. Дальше сопоставляй факты сам.

— Если ты его услышал, значит, он хотел, чтобы ты это услышал! Наверняка, он разговаривал с автоответчиком!

— Не-а, было слишком много других подобных вещей. Он настоящий профи. В любом случае, мы с ним сдружились после того, как я спас ногу его брату. Тот наступил на противопехотную мину в Равалпинди…

— Что? У Киллиана есть брат?

— Близнец, да. Он тоже в деле.

Мы смотрим друг на друга. Док жует свой сельдерей.

— Близнец, — произношу я. — Становится все интересней и интересней.

— Они как две капли воды похожи. Даже жутковато. Те же татуировки и все такое.

— Это и правда жутко.

— И не говори. Пару раз я даже не был уверен, с кем из них разговариваю.

— Как зовут брата?

— Лиам.

— А фамилию их знаешь?

Док фыркает.

— Да, конечно. Может тебе еще номер соцстрахования Киллиана и дату рождения сказать? Он же дал мне папку со всеми своими личными данными.

— Боже, как же я ненавижу этого парня.

— Он отличный чувак, если узнать его поближе.

Я падаю обратно на кушетку и тяжело выдыхаю.

— Он мне это тоже постоянно твердит.

— Дай ему шанс. Он тебе еще понравится.

— Да. Как плесень. Что еще ты можешь о нем рассказать?

Док задумывается на минуту, доедает стебель сельдерея и вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Он ненавидит диско.

— О, да ну тебя к черту.

— Все, что я знаю, чувак: этот парень – призрак. Он лучший в своем деле, и он призрак. Когда я нужен ему для работы, он звонит. Если я свободен, я приезжаю. Он платит мне наличными, я делаю работу, и мы не обсуждаем наши детские травмы. Я случайно оказался в городе на конференции, так что, можно сказать, тебе повезло, что достался я, а не какой-нибудь шарлатан, которого он смог бы найти в последний момент.

— Конференции?

Док пожимает плечами.

— «ЕвроСайКон» проводит Всемирную неделю патологии. Я сторонник непрерывное образование.

Я закрываю глаза и бормочу: — Не могу в это поверить. — Затем открываю глаза и заканчиваю набирать номер Коннора.

— Наш вечер откровений окончен? — спрашивает Док, усмехаясь.

— Отвали.

Он неторопливо возвращается к холодильнику и длинному столу из нержавеющей стали, который занимает кухонную часть склада, и начинает готовить себе еду.

На звонок отвечают после первого гудка. В напряженной тишине я говорю: — Коннор. Это Наз.

— Господи Иисусе. — В трубке раздается вздох облегчения. — Линия защищена?

— Да.

— Гюнтер сказал, что тебя забрала скорая, но ни в одной больнице ты так и не появился. Я уж думал, что тебя перехватили люди Димитрия и бросили в канаве.

— Меня забрал Киллиан. Сейчас я на его конспиративном складе где-то в городе.

— Киллиан?

— Поверь, я удивился не меньше твоего.

Коннор хмыкает.

— Парень явно помешан на спасательных операциях.

— Если скажешь, что мы должны его нанять, я уволюсь.

— Есть идеи, где находится убежище?

— Ни малейшей. Я весь в пулевых ранениях и недееспособен, но стабилен.

Я вкратце описываю ему, что произошло, рассказываю, куда отправился Киллиан и что Док поведал мне о нем и его брате.

— Близнецы. Интересно.

— Скорее, раздражающе, — бормочу я.

— Но Табби, возможно, сможет использовать это, чтобы что-нибудь на него накопать. Точнее, на них. Расскажи мне о своем состоянии.

— Док говорит, что угрозы для жизни нет, но чувствую я себя паршиво. Я не встану как минимум несколько дней.

— Понял. Как скоро будешь готов к эвакуации?

— Никакой эвакуации. Я остаюсь здесь, пока не вернется Киллиан.

Коннор делает многозначительную паузу.

— Думаешь, ему можно доверять?

— Ни капельки. Но мне нужно быть здесь, когда он вернется с Эвой.

— А если он вернется без нее?

Мои легкие снова начинает саднить.

— Я буду разбираться с проблемами по мере их поступления.

— Тебе решать, брат.

— Табби нашла что-нибудь новое о Димитрии?

— На земле пока тихо, но мы следим за его поместьем через спутник. Насколько мы можем судить, никто не приезжал и не уезжал. Все выглядит очень спокойно. Если только они не взломали спутник.

— Димитрий должен был догадаться, что мы будем следить. Он слишком умен, чтобы везти Эву в известное нам место. Пусть Табби проверит, не покупал ли он новую недвижимость, не заключал ли новые договоры аренды. Где-то должен быть бумажный след.

— Она уже занимается этим, брат.

Ну еще бы. Да благословит ее Господь.

— Это круто. Спасибо.

Его голос понижается.

— Мы также проверяем все больницы в стране. На всякий случай.

Глядя в потолок, я тяжело выдыхаю.

— Могу я перезвонить тебе по этому номеру, или это одноразовый телефон? — продолжает Коннор.

Я кричу через весь склад: — Док! Я могу оставить телефон себе?

— Конечно, чувак. Он твой.

Я захожу в настройки, нахожу номер телефона на SIM-карте и диктую его Коннору.

— Принял. Дай мне координаты, куда отправился Киллиан, и я посмотрю, что мы сможем сделать с нашей стороны. Адрес, вид со спутника, все, что доступно.

Когда я не отвечаю, Коннор зовет: — Ты еще здесь?

— Да.

Через секунду Коннор угадывает причину моего затянувшегося молчания.

— Он не дал тебе координаты, так?

— Нет.

— Есть какой-нибудь способ их достать?

Я смотрю на экраны компьютеров. Они все темные.

Сукин сын.

Я кричу Доку: — Можешь достать мне координаты, куда поехал Киллиан?

Он отрывает взгляд от миски с сырым фаршем, который вымешивает руками.

— Конечно, чувак, я просто вытащу их из своей задницы. — Покачав головой и посмеиваясь, он возвращается к готовке.

— Блядь.

— Буду считать, что это «нет», — говорит Коннор.

Мое сердце начинает колотиться.

Что, если Киллиан не вернется? Что, если он найдет Эву, но так и не привезет ее сюда? Она даже не знает, жив ли я. Он может рассказать ей миллион разных историй, уговорить поехать с ним, они могут просто исчезнуть…

— Я прям слышу, как крутятся шестеренки у тебя в голове, брат. Сделай глубокий вдох.

— Мы должны выяснить, кто этот ублюдок! — рычу я.

— Мы выясним. А пока – держи голову холодной и не теряй концентрацию. Позвони, если узнаешь что-то новое, и попробуй выяснить свое местоположение. Я бы хотел установить наблюдение за этим убежищем.

Я слышу беспокойство в его голосе. Очевидно, ни один из нас не доверяет Киллиану.

— Я позвоню, как только что-то появится.

— До тех пор сохраняй хладнокровие, брат.

— Хорошо. Ты тоже.

Коннор никогда не любил долгие прощания – да и короткие. Он отключается.

Теперь мне остается только ждать.

И размышлять над тем, что сказал Киллиан перед уходом. Тогда это показалось мне странным, а теперь кажется по-настоящему зловещим.

«Некоторые люди очень ловко стравливают две стороны друг с другом, при этом ни одна из сторон даже не догадывается, что происходит».

На кого, черт возьми, он работает?

Ко мне приходит другой врач, не тот, что вправлял мне руку в самолете.

Он высокий, седовласый и худой, как палка, и, хмурясь, смотрит на швы у меня на щеке, выдыхая мне в лицо пары чеснока. Он бегло осматривает мою руку, удовлетворенно кивает, затем снова накладывает шину и говорит, что больше ничего не может сделать, пока не спадет опухоль.

— Прикладывайте лед. Я зайду завтра. Принимайте по одной таблетке обезболивающего каждые три-четыре часа.

Он протягивает мне янтарный пузырек с таблетками без этикетки и уходит.

Как только за ним закрывается дверь, я делаю вид, что глотаю одну из таблеток, на случай, если Димитрий наблюдает за мной. Затем, когда иду в туалет, выплевываю ее в ладонь и бросаю в унитаз.

Немая служанка ушла после того, как нанесла тонкий слой мази с антибиотиком на мою спину и ноги после ванны. С тех пор она не возвращалась. Я до сих пор не могу прийти в себя после того, как увидела этот изуродованный кусок плоти у нее во рту. Меня ужасает мысль, что, может быть, все слуги в поместье тоже немые, но я решаю, что даже для Димитрия было бы слишком жестоко вырезать языки у всей прислуги.

Надеюсь, что так.

Осмотрев комнату, прикроватные тумбочки, ящики комода и огромную гардеробную и не найдя ничего, чем можно было бы ударить человека в яремную вену, я возвращаюсь в ванную и стучу по настенной консоли.

Приятный, профессиональный женский голос немедленно отвечает по-русски: — Да, госпожа?

В ее речи слышится легкий немецкий акцент, поэтому я отвечаю по-немецки. Мне нужно завести как можно больше друзей здесь, в замке доктора Франкенштейна.

— Доброе утро. Я Эвелина, и я умираю с голоду. Не могли бы вы, пожалуйста, прислать немного еды?

После удивленной секундной паузы она отвечает по-немецки, и в ее тоне звучит теплота: — Да, мадам. Хотите чего-нибудь конкретного?

— Что вам будет проще…

— Астрид, — подсказывает она, заполняя паузу.

— Астрид. Какое прекрасное имя. Что ж, было чудесно, если бы это было что-то, ради чего вам не пришлось бы прилагать слишком много усилий. Спасибо.

— О… пожалуйста, мадам. — Моя вежливость сбивает ее с толку. Полагаю, она не привыкла к подобным любезностям от хозяина поместья. — Что-нибудь из напитков?

Я чуть было не говорю «ром», но напоминаю себе, что алкоголь не пойдет на пользу ни одному маленькому Чудовищу, которое я, возможно, ношу под сердцем.

— Воды, наверное. Или овощного сока, если есть. Но вам стоит выпить какой-нибудь коктейль, Астрид. Уверена, вы это заслужили.

Жаль, что на панели нет видеокамеры. Я бы с удовольствием посмотрела на выражение ее лица. Ее удивленное молчание становится все более продолжительным.

— Я… не думаю, что мне это позволено, мадам. Но… спасибо.

— Не за что. И еще, если вас не затруднит, пришлите ведерко со льдом, я буду очень признательна.

Я отключаюсь, мои конечности налились тяжестью от усталости. Сколько времени прошло с тех пор, как я спала? Не знаю. Время стало текучим. Прошел ли день или сто лет с тех пор, как я в последний раз ощущала кожу Наза на своей? С тех пор, как мое сердце сделало последний настоящий удар?

Я подхожу к окну и стою, глядя на газон, уходящий вдаль в тумане. По краям бродят темные фигуры. Вооруженные охранники высматривают среди деревьев нарушителей.

Когда приносят еду на передвижном столике, накрытом льняной скатертью, и ее подает немая служанка, от одного запаха у меня начинается тошнота. Мне приходится заставлять себя сидеть, жевать и глотать, зная, что Димитрий наблюдает за мной.

Когда я больше не могу есть, я кладу горсть льда на льняную салфетку, складываю уголки и прижимаю к щеке, пока не становится невыносимо холодно, а потом прикладываю к руке. Я повторяю это несколько раз, пока лед не тает.

Затем я сворачиваюсь калачиком поверх шелкового покрывала на огромной кровати и проваливаюсь в сон без сновидений.

Когда я просыпаюсь, на улице уже темно. Столик с едой исчез, как и тошнота. Рука так сильно болит, что я хочу принять обезболивающее, но только притворяюсь, что делаю этою. Я нервно расхаживаю по комнате в ожидании, что вот-вот что-то произойдет, что придет Димитрий и мое унижение начнется. Но никто не приходит.

Я остаюсь одна до утра, когда снова приходит пропахший чесноком доктор. Он, должно быть, чистит им зубы.

— Уже намного лучше, — говорит он, снимая шину с моей руки.

Не понимаю, как он может это определить. Я вижу только черно-синюю кожу, блестящую и опухшую, как перезрелая слива.

— Мне нужна операция?

Когда он качает головой, у меня сжимается сердце.

— Пальцы работают. Отек спадает. Завтра наложу гипс.

Значит, никакой поездки в больницу. Никаких шансов подобраться к оставленному без присмотра телефону.

Когда он выходит за дверь, я мельком вижу Стефана, который смотрит на меня своими кошачьими глазами. Мрачное выражение его лица заставляет меня замереть. Он закрывает дверь и запирает ее. Я подбегаю к двери и прижимаюсь к ней ухом, мое сердце бешено колотится, а кровь бурлит от странной интуиции.

Я слышу мужские голоса, неразборчивое бормотание. Затем голос врача, звучащий взволнованно: — Я же сказал вам, я его не осматривал. Он пользуется услугами другого врача. Я ничего не знаю.

Его? Он имеет в виду Димитрия?

Снова бормотание. Затем звук шагов, эхом разносящийся по мраморному полу и затихающий вдали.

Я отворачиваюсь от двери, охваченная тревогой, но стараясь казаться спокойной. Я не заламываю руки и не мечусь по комнате. Я просто иду в гардеробную и выбираю самую удобную одежду, какую только могу найти, – шелковую накидку цвета мерцающей бирюзы, как у хвоста русалки. Я достаю из комода бюстгальтер и трусики, с трудом надеваю их одной рукой, но в конце концов справляюсь и надеваю платье. Его легко натянуть через голову, оно эластичное и легкое, без пуговиц и молний, с которыми не справиться распухшим пальцам. Образ дополняют черные шелковые тапочки.

Гардеробная полна кутюрных нарядов всех цветов радуги, и все они моего размера. Подарок от моего жениха.

Боже, как бы я хотела, чтобы у меня была канистра с бензином и спичка. Я бы с удовольствием посмотрела, как все это горит.

В панель на стене ванной я говорю: — Я бы хотела погулять на улице.

Я говорю это властно, как будто нет никаких сомнений, что мне разрешат. Как будто я не раненая птица, запертая в этой красивой клетке.

То ли моя уверенность сработала, то ли это и так не было запрещено, потому что Астрид отвечает бодрым: — Конечно, мадам.

Отлично. Давайте-ка получше рассмотрим мою тюрьму. Проверим, где погнуты прутья.

Стефан отпирает дверь и распахивает ее, позволяя мне выйти в коридор. В ледяной коридор. При такой температуре трупы могли бы оставаться свежими месяцами.

Когда я вздрагиваю и провожу рукой по обнаженной руке, он снимает пиджак, не забывая при этом придерживать винтовку между ног, и молча накидывает его мне на плечи. Пиджак теплый и пахнет им самим: хвоей, сигаретным дымом и дешевым пряным одеколоном.

— Спасибо.

Он склоняет голову, затем снова берет винтовку и одаривает меня темным, непроницаемым взглядом: — Сюда.

Мы идем не тем путем, которым пришли вчера, не через главный вход и двери цвета полуночи. Вместо этого он ведет меня через череду комнат и коридоров, извилистых и, казалось бы, бесконечных, пока мы не выходим через дверь на простую мощеную подъездную дорожку в задней части дома.

Я оглядываюсь, нахмурившись.

— Вход для прислуги, — поясняет он.

Подъездная дорожка переходит в узкую грунтовую дорогу, ведущую на юг сквозь деревья. По обе стороны раскинулся луг. Дом остается позади, он возвышается на холме над дорогой, но расположен достаточно далеко, чтобы, если вы находитесь внутри и смотрите в окно, вы не смогли бы увидеть, где я стою.

Тишина была бы оглушительной, если бы не шепот ветра в кронах деревьев.

Я поворачиваюсь лицом к Стефану.

— Если собираешься меня пристрелить, давай покончим с этим быстрее. Мне холодно.

Он хмурит брови, глядя на меня так, словно я – загадка, которую он не может разгадать.

— Зачем ты это сделала?

— Сделала что?

— Предложила принять наказание Влада.

Его вопрос застает меня врасплох. Не только из-за мягкого тона, которым он был задан, – этот тон противоречит всему, что я о нем знаю, – но и потому, что это запрещено. Я уверена, он понимает, что, если я расскажу об этом Димитрию, он умрет. Или, по крайней мере, будет об этом сожалеть.

Так что, что бы ни стояло за его любопытством, это очень важно. Также важно, чтобы я сказала ему правду.

— Потому что он не сделал ничего плохого, кроме того, что оказался втянут в старую грязную игру между мной и Димитрием.

Он изучает мое лицо, хмурясь еще сильнее.

— Кто ты для него?

Я на мгновение задумываюсь об этом, пока туман играет вокруг подола моего платья.

— Вызов, я думаю. Хищники наиболее счастливы, когда охота дается нелегко.

Он качает головой, недовольный моим ответом.

— Я видел его с другими девушками. С тобой он не такой. Он как будто… зависим. Одержим.

«Потому что из всех женщин, которые у меня когда-либо были, только ты оказалась несломленной».

Я душу́ в себе воспоминание о словах Димитрия. Логика чудовища не имеет смысла для нормального человека. Мне требуется некоторое время, чтобы придумать что-то подходящее.

— Полагаю, все дело в том, что я знаю, как работает его мозг.

Стефан явно в замешательстве. Он пытается разобраться в наших отношениях. Думаю, я ему помогу.

— Я познакомилась с ним, когда мне было двадцать. Я была наивна. Как ребенок. Но это длилось недолго. Он держал в плену и меня, и мою мать, и делал с нами все, что хотел. Когда она умерла, я сбежала. — Я мрачно улыбаюсь. — Но ненадолго. Теперь он вернул меня. Димитрий хочет на мне жениться. Ужасное решение, потому что, как только у меня появится возможность, я его убью.

Стефан молча смотрит на меня, но за его глазами я вижу настоящий вихрь. Здесь есть что-то важное, что мне нужно вытащить наружу.

Я мягко произношу: — Ничего страшного, если тебе придется рассказать ему о моих словах. Я понимаю твое положение и то, кому ты предан.

Он шумно выдыхает и отводит взгляд.

— Ты ничего не знаешь о моей преданности.

Солдат дезертировал, но генерал еще не знает об этом. Это читается в каждой напряженной линии его тела, в каждом красноречивом движении лицевых мышц. Но за его напряжением скрывается что-то еще, более мрачная и болезненная эмоция, из-за которой он сжимает зубы и до побелевших костяшек сжимает оружие, стоя и глядя вдаль.

По моим рукам бегут мурашки. Я произношу: — Влад.

Не глядя на меня, Стефан кивает.

— Он был… твоим другом? Братом?

У него дергается кадык. Он быстро мотает головой, и я все понимаю.

Возлюбленным.

— Ох, Стефан, — выдыхаю я. — Мне так жаль.

Он говорит сквозь стиснутые зубы: — Это я устроил его на эту работу. Это была ошибка. Он не был создан для такой работы. Он был слишком… — Стефан делает паузу, чтобы сглотнуть. — Он не знал о моих чувствах. Никто не знает. Я вообще не понимаю, зачем тебе это рассказываю.

Наши взгляды встречаются. Эта крошечная вспышка узнавания.

— Понимаешь.

Между нами повисает невысказанное: потому что ты тоже хочешь убить Димитрия.

Я продолжаю убеждать себя, что мне приходилось терпеть и худшее, но с каждым новым охранником, лакеем или поваром, которые проходят мимо гостиной, пока меня измеряют в обнаженном виде, мой стыд только нарастает.

А вместе с ним растет и ярость.

Назир никогда бы такого не позволил. Он бы умер, защищая мою честь. Если бы другой мужчина посмел взглянуть на меня раздетую, он бы позаботился о том, чтобы этот ублюдок еще очень долго ни на что не смог смотреть.

Но, конечно, это не любовь. Это собственничество. Это демонстрация власти, чтобы все знали, что я – вещь. Игрушка Димитрия, с которой он может делать все что ему заблагорассудится.

Равная, как же.

После того как прыщавый слуга в третий раз проходит мимо комнаты, пожирая меня глазами, я больше не могу держать язык за зубами. Через голову Анатолия – он наклонился и трясущимися пальцами возится с сантиметром, обернутым вокруг моей талии, – я говорю Димитрию: — Я хочу сказать тебе кое-что честно, если ты в настроении слушать.

Прежде чем ответить, он раскуривает сигару. Он не торопится, спокойно обрезает кончик крошечными складными ножницами, которые достает из серебряной зажигалки, затем закуривает и затягивается. Димитрий кладет обрезанный кончик сигары в хрустальную пепельницу на маленьком столике рядом со своим креслом, отряхивает пальцы и выпускает идеальное кольцо дыма.

— Мое предвкушение не знает границ.

Он смеется надо мной. Издевается. Интересно, догадывается ли он, как сильно мне хочется искромсать его глазные яблоки этими крошечными ножницами.

Анатолий бормочет отцу размер моей талии, и тот записывает его в маленький блокнот. Затем он переходит к обхвату бедер, и его лицо становится пунцовым.

— Если я стану твоей женой, то ты сам подрываешь мое положение. Никто из этих людей никогда не проявит ко мне уважения после такого.

— Им и не нужно уважать тебя.

Бедный Влад усвоил это на горьком опыте. Интересно, знает ли остальная прислуга о том, что с ним случилось. Каким бы раздавленным ни был Стефан, он кажется слишком осторожным, чтобы открыть рот и рискнуть навлечь на себя гнев Димитрия.

— Поэтому ты убил Влада?

Анатолий роняет сантиметр. Прыщавый слуга бледнеет, разворачивается и спешит обратно туда, откуда пришел. Надеюсь, он разнесет новость о том, что Влад мертв.

Думаю, его здесь любили. Возможно, Стефан был не единственным, кто был в него влюблен. Может, они поднимут бунт…

Димитрий усмехается.

— Посмотри, как завертелись шестеренки в твоей голове. Мне нравится видеть тебя такой.

— Униженной?

— Продумывающей стратегию.

Наши взгляды встречаются и замирают. Димитрий затягивается сигарой, словно лев, развалившийся в своем логове, сытый свежей добычей и слизывающий кровь с клыков.

Желание вдавить большие пальцы в его глазницы почти непреодолимо. Я так его ненавижу, что он должен был бы упасть замертво от удара током, который исходит от моего тела, словно от удара молнии.

Пока Анатолий поднимает ленту и измеряет длину моей ноги от бедра до лодыжки, его ледяные пальцы скользят по моей обнаженной коже, Димитрий философствует.

— Любовь и ненависть – две стороны одной медали, Эвелина. Твоя ненависть привязывает тебя ко мне так же крепко, как любовь привязывала к матери. Или к Назиру.

Я отвожу взгляд, выбитая из колеи тем, что он прочел мои мысли, и презирая то, как звучит имя Наза из его уст. Я не выношу этого звука.

Анатолий передает отцу мерки, и тот послушно их записывает. Затем он встает, нервно облизывая губы, и запинаясь произносит: — П-прошу прощения, мадам, н-но я… можно я…

Он указывает на мою грудь. Его уши пылают.

— Нет, нельзя. Тридцать шесть.

Он бросает взгляд на Димитрия, который лишь взмахивает сигарой, ухмыляясь и явно наслаждаясь происходящим.

— Как она и сказала. Несите платья.

Не знаю, кто испытал большее облегчение – я или Анатолий, который выдыхает и вытирает лоб тыльной стороной ладони, прежде чем выскочить за дверь с сантиметром в руках. Его отец следует за ним.

Пока мы ждем, когда принесут платья, Димитрий перекладывает сигару в другую руку, тянется ко мне и проводит пальцем вдоль моего позвоночника. Я подавляю дрожь и закусываю губу.

— Ты нашла крем от рубцов, — говорит он, вычерчивая линию на моей спине.

— Да. Служанка помогла мне.

— Твоя кожа всегда так красиво покрывается следами. Будет еще лучше, когда сойдет загар. Ты слишком много времени проводила на солнце. — Его палец опускается к верхней линии моих ягодиц, затем замирает на копчике, вырисовывая восьмерку. Он бормочет себе под нос: — Здесь идеально смотрелись бы мои инициалы. Нет, клеймо.

Придя в ужас от такой перспективы, я сглатываю и делаю судорожный вдох.

В другом конце комнаты за нами наблюдает Стефан, его лицо мрачнеет.

У охранника со сломанным носом, стоящего рядом с ним, заметна эрекция.

Я заставляю себя дышать и расслабляюсь. Несмотря на то, что Димитрий как бы невзначай обронил, что дал своим людям разрешение на меня, я не думаю, что это прелюдия к групповому изнасилованию. Он никогда не позволял никому из своих подчиненных прикасаться ко мне и не предлагал меня деловым партнерам во время одной из тех многочисленных встреч, на которых в качестве подарков преподносили разных девушек.

А вот в том, что меня могут избить и поставить в неловкое положение перед персоналом, я не сомневаюсь.

Димитрий шлепает меня по заднице, заставляя вздрогнуть.

— Посмотри на меня.

Когда я поворачиваюсь, он требует: — Скажи, о чем ты сейчас думала.

— Ты ни с кем меня не делишь.

Его взгляд впивается в мой.

— Пока еще нет.

Спустя мгновение я решаю рискнуть. Опускаю глаза в пол и тихо говорю: — Я благодарна тебе за это.

К моему удивлению, он начинает смеяться. Я снова поднимаю на него взгляд, сбитая с толку.

— Я была честна.

— Ты была расчетлива.

Он не злится. Скорее, даже кажется довольным.

— И тебе это нравится, потому что… ?

Он обхватывает мою ягодицу и сжимает, впиваясь пальцами в кожу.

— По той же причине, по которой садовнику нравится смотреть, как посаженные им семена превращаются в цветы.

Вспышка гнева сводит желудок. Господи, спаси меня от его дурацких сравнений с сотворением мира.

— Я не твое творение.

Его улыбка меркнет.

— Не будь скучной. Ты королева. Носи свою корону с гордостью.

Анатолий и Алексей возвращаются с платьями, вкатывая их на передвижных вешалках. Здесь в изобилии представлены шелк, тюль, шифон и мелкий жемчуг – все белоснежного цвета.

— Какое вытянутое лицо, — отмечает Димитрий, покуривая сигару. — Платья тебе не по вкусу?

Я хмуро смотрю на море воздушных нарядов вокруг меня. Я ненавижу не их цвет, а то, что они символизируют: узаконенный союз с этим существом, сидящим рядом со мной, с этим монстром, который притворяется человеком, с его элегантными манерами и дорогим костюмом.

Если я выйду за него замуж, а потом убью, я стану вдовой. Черной вдовой. Трижды убийцей. Я буду…

О боже. Если я беременна и мы поженимся, мой ребенок станет его наследником.

Димитрий берет сложенную газету со столика рядом с креслом и раскрывает ее на коленях. Когда пара охранников вкатывает очередные вешалки, он произносит: — Или, возможно, ты бы предпочла что-то более подходящее для скорбящей женщины? Черное, полагаю?

В его голосе звучат торжествующие нотки, что заставляет меня резко взглянуть на него. Он читает статью, его губы растягиваются в широкой улыбке. Закончив, он молча протягивает газету мне.

Мрачное предчувствие вызывает ужас в глубине моего сердца. Я смотрю на газету, не замечая ни комнаты, ни платьев, ни обнаженного тела, ни того, что меня унижают.

Димитрий поворачивает голову и смотрит на меня, и я понимаю. Его улыбка настолько злобная, что я уже все знаю.

— Нет, — шепчу я.

— Хочешь, я тебе прочту? Заметка совсем короткая. Там даже есть фотография.

Все крошечные волоски на моем теле встают дыбом, сердце колотится как сумасшедшее, когда я опускаю взгляд на газету.

На заголовок статьи: «Американец оказался одним из десяти погибших в жестокой перестрелке».

На фотографию лица Наза.

Димитрий бросает газету обратно на стол и затягивается сигарой.

— Ты думала, я вру, не так ли? Ой. Должно быть, это и правда больно.

Разбиваясь на тысячу маленьких осколков, я оседаю на колени; в ушах у меня звенит от его тихого смеха.

— Я выгляжу ужасно.

— Правда? По-моему, неплохо.

— Ненавижу эту фотографию. Это моя фотография на паспорт. У меня вид, будто я страдаю запором.

— Я при запоре так хорошо никогда не выгляжу.

То, как Док это произносит, наводит на мысль, что у него припасен вагон слабительного. Вероятно, из-за огромного количества мяса, которое он ест. За последние сутки он приготовил себе четыре чизбургера с беконом, столько же сэндвичей с ростбифом, яичницу со стейком, буррито с карнитас и несколько больших банок говяжьего рагу. Сейчас он доедает пакет вяленой индейки и трясет им у меня перед носом.

— Будешь?

— Я не голоден.

— Тебе надо есть, чувак. Нельзя объявлять голодовку – это не поможет тебе восстановиться. И нужно пить. Вот, держи. — Он протягивает мне бутылку воды.

Я сижу, откинувшись на подушки на потрепанном коричневом кожаном диване, который выглядит так, словно его притащили со свалки. Рядом с кухней обустроена небольшая жилая зона: кровать, тумбочка, книжный шкаф и этот убогий диван. На поцарапанном деревянном журнальном столике стоит серебряная пепельница для сигар и лежит биография кинозвезды семидесятых Стива Маккуина.

Она на французском, чтобы раздражать еще больше. Этот ублюдок Киллиан, наверное, знает кучу иностранных языков. И все с идеальным произношением, без сомнений.

Я бросаю газету со статьей о моей кончине на столик. По крайней мере, от немцев хоть какой-то прок. Надеюсь, Димитрий, где бы он ни был, это увидит.

— Сколько времени прошло с тех пор, как Киллиан ушел?

— На пятнадцать минут больше, чем в прошлый раз, когда ты меня об этом спрашивал.

— Почему он не звонит? Прошло уже больше суток!

— Потому что у него еще ничего нет. Как только что-то появится, он наберет.

Я с отвращением смотрю на внутривенный катетер на тыльной стороне моей руки.

— Когда ты это снимешь?

— В четвертый раз повторяю: когда закончится пакет с антибиотиками.

— С капельницей что-то не так. Она капает целую вечность.

Док неспешно подходит к кровати, ложится на нее, закидывает руки за голову и скрещивает ноги.

— С капельницей все в порядке, чувак. Расслабься.

Расслабься. Будто, блядь, я могу.

В моей голове творится настоящий фестиваль фильмов ужасов, где разыгрываются все самые кошмарные слэшеровые сцены. За Эвой гонится Димитрий в хоккейной маске и с бензопилой. Рыдающая Эва прикована к стене, ее хлещут плетью. Обнаженная Эва кричит на кровати, пока Димитрий……

— Блядь. Блядь!

Я шумно выдыхаю и резко сажусь, опустив ноги на пол. Док смотрит на меня.

— Знаешь, я тебя понимаю. Любовь – лучшая вещь на свете, но в то же время и самая худшая.

— Звучит так, будто ты знаешь об этом из личного опыта.

Он секунду изучает меня, затем поворачивает голову и устремляет взгляд в потолок.

— Я был женат.

То, как Док это произносит, по его абсолютно бесстрастному голосу я понимаю, что его брак закончился не разводом. Я тихо говорю: — Я тоже. — Когда он снова переводит взгляд на меня, добавляю: — Рак груди.

Он отворачивается, зажмуриваясь, словно пытаясь избавиться от неприятного воспоминания, а через мгновение произносит: — Сбил водитель и скрылся.

— О боже. Мне жаль.

Док сглатывает, затем прочищает горло.

— Да. Мы пошли на свидание. Поссорились за ужином. Из-за какой-то ерунды, из-за того, что я никогда не помогал по дому. Из-за того, что я слишком много работал и тому подобное. Она была права, но я устал. Вел себя как придурок. Она встала из-за стола в ресторане и убежала. Я все видел, понимаешь? Наш столик стоял у окна.

Док резко замолкает. Затем, более хриплым голосом продолжает: — Последнее, что я ей сказал, было: «Хватит вести себя как стерва». Я так и не успел извиниться. К тому времени, как я до нее добежал, она уже умерла. Глаза широко открыты. Все переломано. Водителя так и не нашли. Прошло десять лет, а она все еще постоянно мне снится. Ее лицо в тот момент, когда я назвал ее стервой.

Он снова замолкает. На этот раз не продолжает.

Я тяжело вздыхаю и провожу руками по лицу. Я знаю, что ничем не могу ему помочь, знаю, что сейчас он погружен в свой личный ад воспоминаний и сожалений.

Если смерть чему-то и учит, так это смирению. И тому, что нельзя тратить ни единого мгновения на всякую ерунду, потому что вся наша жизнь – это тикающие часы, которые остановятся тогда, когда меньше всего этого ждешь.

На столешнице из нержавейки, где Док его оставил, звонит мобильник.

Я вскакиваю на ноги, сердце колотится. Док тоже поднимается и широким шагом направляется к телефону. Я спешу к нему, волоча за собой металлическую стойку для капельницы, к которой я подключен.

— Алло? — Док прислушивается, сосредоточившись. — Привет, Кей. — Затем бросает взгляд на меня. — Да. Он стоит прямо здесь.

— Что он говорит? — рявкаю я. — Он нашел Эвелину? Что происходит?

Док раздраженно машет рукой, призывая меня заткнуться. Снова слушает, затем оглядывает меня с ног до головы.

— Я дал ему твои брюки – нет, джинсы – и толстовку – простую черную, чувак, – и твои ботинки. Нет, не «Феррагамо». Ботинки.

Я громко заявляю: — Они мне малы.

Док снова слушает, потом морщится.

— Нет, я не собираюсь измерять ему размер ноги!

— Эвелина у него? — рычу я.

То, что отвечает Киллиан, заставляет Дока скривиться.

— Черт возьми, вы двое как пара горилл, бьющих себя в грудь. Простите, но я не могу быть мясом в вашем мужском сэндвиче. — Он протягивает мне телефон, качая головой.

Я выхватываю его и прижимаю к уху.

— Блядь, умоляю, скажи, что она у тебя.

— Она не у меня.

Я опускаю руку с телефоном, запрокидываю голову и в отчаянии кричу в потолок. Снова поднеся телефон к уху, я требую: — Рассказывай, что происходит.

— Происходит то, что я нашел одного очень мертвого человека по имени Владислав Михайлов на дне подвала заброшенного поместья за городом, недалеко от Варшавы…

— Ты в Польше? Дай мне твои точные координаты!

Его разочарованное цоканье приводит меня в бешенство.

— Ты зациклился на мелочах. Сейчас не время разбираться с твоими проблемами с доверием, дружище.

Я молчу, кипя от ярости, пока он не сдается.

— Ладно, чертов придурок. Бери ручку.

— Док. Мне нужны бумага и ручка. — Он быстро их достает, и я говорю Киллиану: — Давай.

Я записываю продиктованные координаты, затем зачитываю их вслух для проверки. Когда я заканчиваю, он спрашивает: — Я могу продолжить, или ты закончил с допросом?

— Я еще даже не начинал, — цежу я свозь стиснутые зубы.

— В любом случае, — со вздохом произносит Киллиан, — наш мертвец любезно оставил свой бумажник и мобильный телефон. Сейчас скину тебе фото его удостоверения личности.

Мое сердце подпрыгивает.

— Что за телефон?

— «Андроид».

— Ты можешь зайти в историю местоположений и посмотреть карту всех мест, где он был!

Киллиан фыркает.

— Да неужели? Надо же, а я бы в жизни не додумался. Спасибо за полезный совет.

Боже, этот парень. Я бы сбрил ему брови, пока он спит.

— Скажи мне, что у тебя есть хоть что-то стоящее, пока я не сошел с ума.

В повисшей паузе я прямо слышу, как он улыбается.

— Для начала скажи, что ты благодарен мне за спасение твоей жизни.

Я снова опускаю руку с телефоном, глубоко вдыхаю и считаю до десяти. Вернув трубку к уху, говорю так спокойно, как только могу: — Я благодарен, что ты спас мне жизнь.

Киллиан издает недовольный звук, давая понять, что мое выражение признательности его не вполне устроило.

Я делаю еще несколько вдохов, считаю чуть дольше.

— Киллиан. Я хочу выразить искреннюю признательность за то, что ты появился вовремя, забрал меня в скорой, привез в свое убежище и позвал Дока, чтобы он заштопал все мои раны. Спасибо. Правда. От всего сердца.

Он на мгновение замолкает. На заднем плане я слышу отдаленный раскат грома.

— Не могу понять, это сарказм или нет.

Я едва не швыряю телефон через всю комнату, но вместо этого выдаю несколько десятков отборных ругательств, пока Док наблюдает за мной со стороны, качая головой. Когда я перестаю орать, Киллиан смеется.

— Боже мой. Вот это темперамент. Ты просто ходячий пороховой заряд, друг мой.

Во всю мощь своих легких я кричу: — Где моя женщина?

— Фу, — бормочет он. — Я – Тарзан. Ты – Джейн. Ни капли утонченности. — Затем уже нормальным голосом: — Я загружу данные с SIM-карты телефона и отправлю их тебе. Уверен, тебе будет интересно. Ты и твоя команда можете изучать их, строить планы. А у меня есть другие дела. Я скоро с вами свяжусь.

Паника пробегает по моей спине, смыкает ледяные когти на горле и сжимает.

— Свяжешься? О чем ты, черт возьми, говоришь? Ты знаешь, где она, или нет?

Киллиан игнорирует мои вопросы.

— Можешь пользоваться убежищем столько, сколько захочешь. Док даст тебе все необходимое.

А затем – просто невероятно – он вешает трубку.

Я стою, в шоке глядя на телефон в своей руке, пока электронный звон с другого конца склада не отвлекает меня. Это компьютерный блок. Один из множества экранов загорелся. Строка за строкой появляется зеленый текст, быстро прокручиваясь сверху вниз.

Док радостно восклицает: — О, смотри, код! Обожаю, когда он делает что-то в стиле «Матрицы».

— Да, — мрачно говорю я, уже набирая Коннора. — Это тоже мое самое любимое.

Я молюсь.

Стоя на коленях у кровати, по въевшейся за всю жизнь привычке.

Я мечусь по комнате, словно лев в клетке, взбешенный настолько, что несколько минут не могу вымолвить ни слова.

Табби и Коннор наблюдают за мной с экрана ноутбука, пока Док в своем капитанском кресле медленно отъезжает на безопасное расстояние.

Когда я швырнул стойку для капельницы на пол, пакет с антибиотиками сорвался с крючка. Теперь он волочится за мной на пластиковой трубке, как оторванная конечность, все еще цепляясь за несколько кусочков плоти. Я останавливаюсь, выдергиваю иглу из тыльной стороны ладони и тоже бросаю ее на пол, после чего снова начинаю расхаживать взад-вперед.

Технически – прихрамывать взад-вперед. Вдобавок к легкой хромоте от старой травмы, моя зашитая икра просто воет от боли.

Как и легкие. Мышцы. Внутренности.

И сердце.

— Я даже не знаю, действительно ли Киллиан отправился по тем координатам, которые он мне дал, — говорю я, едва не брызжа слюной от ярости. — У меня нет никаких доказательств!

— Зато у нас есть мертвец, — чересчур жизнерадостно замечает Док. Я бросаю на него убийственный взгляд, и он поднимает руки в примирительном жесте. — Просто констатирую факты.

— Да неужели? — настаиваю я. Я прямо чувствую, как на моей шее вздуваются вены. — Кто знает, кто этот чертов Владислав, как там его? У нас нет ничего, что конкретно связывало бы его с Димитрием или Эвой! Может, он один из дружков Киллиана!

— Не думаю, что у Киллиана есть «дружки». Он скорее из породы волков-одиночек.

— Откуда мне это знать? Я вообще ничего о нем не знаю! Я не знаю, настоящее ли это его имя, не знаю, на кого он работает, куда он отправился и как туда добрался, и самое главное – я не знаю, какие у него планы на мою женщину!

Док, похоже, не впечатлен моей тирадой. Он закидывает ногу в кроссовке на бедро и пожимает плечами.

— Ну да, имея с ним дело, приходится мириться с некоторой долей неопределенности, но… — Он на мгновение замолкает, словно прикидывая, разумно ли продолжать. — Он, вроде как, спас тебе жизнь.

Давление за моими глазными яблоками опасно зашкаливает. Я бы ничуть не удивился, если бы они сейчас вылетели из орбит и размазались по стене.

Прежде чем я успеваю вдаться в подробности о том, как именно Киллиан не спас мне жизнь, Табби торопливо говорит: — У меня кое-что есть.

С чувством, будто у меня вот-вот случится инсульт, я ковыляю к ноутбуку и хлопаю ладонями по столу.

— Что там?

— Этот парень, друг Влада. Стефан.

В небольшом окошке в правой части экрана появляется фотография. На ней мужчина лет тридцати с небольшим, крепкого телосложения, темноволосый, с короткой темной бородой и пронзительным взглядом зеленых глаз. Он одет в черные брюки и белую рубашку на пуговицах, рукава которой закатаны до локтей, так что кажется, будто они сдавливают вены. Очевидно, он гордится своей физической формой.

И еще более очевидно, что он опасен. Вся его аура кричит о том, что он крутой.

— Кто он?

— Бывший командир Вооруженных сил России. После увольнения из армии занимался в основном личной охраной сомнительных личностей. Олигархов, главарей мафии, а иногда и фашистов. Но несколько месяцев назад он устроился на новую работу. И привел с собой своего друга Влада.

Ее улыбка говорит мне все, что нужно знать о том, кто новый босс Стефана.

— Димитрий.

— Да.

Теперь мой надвигающийся инсульт борется за первенство с выбросом эндорфинов, наполняющих кровь эйфорией.

Зацепка. Наконец-то.

— Откуда мы это знаем?

Она лукаво тянет: — О, хочешь все технические подробности?

— Клянусь, я в тебе не сомневаюсь, — примирительно говорю я, зная, как сильно она это ненавидит. — Просто я сейчас не отказался бы хоть от какой-то конкретики.

Табби кривит губы в усмешке.

— Как знаешь.

Она нажимает клавишу на клавиатуре, и мой экран заливает поток данных. Окна всплывают одно за другим. Я вижу скриншоты сообщений с выделенными именами. Карты с отмеченными адресами. Списки телефонных номеров. Банковские выписки. И кучу других отчетов, в которых я ни черта не понимаю, потому что все на русском.

— С моей стороны все отлично, — бодро отзываюсь я, понимая, что меня уделали, но не желая этого признавать. — Что дальше?

— Из семнадцати объектов недвижимости, принадлежащих корпорации «Славтек», Влад и Стефан обменивались сообщениями, находясь на двенадцати из них, либо упоминали их. И один из этих адресов – тот самый, который дал тебе Киллиан. И по случайному совпадению, именно оттуда было отправлено последнее сообщение Влада.

Док бросает на меня суровый взгляд, мол, я же тебе говорил.

— Покажи мне остальные адреса.

На экране появляется карта. На ней отмечены одиннадцать точек на расстоянии примерно тридцати километров друг от друга в сельской местности за пределами Варшавы. Еще одна точка показывает координаты, которые Киллиан сообщил мне по телефону.

— Ладно, скрытный ты мудак, — бормочу я, пристально разглядывая карту. — На какой из этих адресов ты поехал?

Док смотрит с недоверием.

— Только не говори, что собираешься за ним.

Я выпрямляюсь и смотрю на него.

— Нет, я иду не за ним. Я иду за Эвой. И я сделаю это прямо сейчас.

— Да ты практически труп!

— Спасибо, конечно, но я еще жив.

— В тебе дырка на дырке! У тебя может начаться сепсис!

— Ну да, а еще я могу в любой момент умереть от сердечного приступа. Я рискну.

Док встает и поворачивается к Табби и Коннору, которые смотрят на него через экран ноутбука.

— Это ужасный план. В смысле, кошмарный. Мало того, что ваш парень не в том состоянии, чтобы шляться по всему миру…

Коннор фыркает.

— Шляться?

— …так еще и нет никаких доказательств, что Эва находится по какому-либо из этих адресов!

— Нутро подсказывает мне, что она там, — отвечаю я.

Он поворачивается и смотрит на меня, затем на мой живот.

— Нутро? Ты имеешь в виду то самое нутро, которое недавно получило проникающую травму? Это нутро? Внутренности, в которых могут скрываться бактерии, попавшие в рану вместе с пулей, и прямо сейчас вынашивать катастрофу? Внутренности, в которые ничего не попадало уже… ох, даже не знаю, чертовски долгое время?

Чувствуя себя гораздо лучше теперь, когда у меня есть четкий план действий и я не оставляю судьбу Эвы на усмотрение своего заклятого врага Киллиана, я говорю: — Ты пичкал меня лекарствами последние сутки, помнишь? Так что я ничего не вынашиваю. А перед уходом съем злаковый батончик.

Голос Дока взлетает на октаву.

— Батончик?!

Я поворачиваюсь к экрану и смотрю на Табби с Коннором.

— Кто-нибудь, пожалуйста, скажите моей бабуле, что я взрослый мужчина?

Он вскидывает руки.

— Ах да, точно. Я забыл, что имею дело с идиотом, который отказался от анестезии перед хирургической процедурой.

— В меня и раньше стреляли, Док.

Он мрачно сверлит меня взглядом.

— Если ты сейчас скажешь, что зашивал себя сам, как Сталлоне в джунглях в фильме «Рэмбо: Первая кровь», мы больше не друзья.

Я просто стою и смотрю на него, потому что я не из тех, кто любит хвастаться.

Он качает головой и отворачивается, бормоча: — Я умываю руки.

Я снова переключаю внимание на Табби и Коннора.

— Посмотрите, сможете ли вы достать спутниковые снимки всех этих мест. Я выдвигаюсь.

— Давай мы свяжем тебя с Гюнтером и его парнями, — предлагает Табби. — Они могут провести для тебя разведку на нескольких точках…

— Нет, — решительно возражаю я. — Я не могу быть уверен, что эта команда не остановится, чтобы съесть пиццу или поглазеть на достопримечательности. К тому же они такие же незаметные, как стадо слонов в панике. Если кто-то за ними наблюдает, он заметит немцев за много километров. Я должен сделать все сам, чтобы ничего не пошло наперекосяк. Давай обсудим логистику. Затем мне нужно будет вылететь в Польшу, как только вы сможете это организовать.

Я вздыхаю и добавляю: — И оружие. Мне будет нужно много оружия.

Глаза Димитрия расширяются. По моей руке течет теплая жидкость – это его кровь.

Он отшатывается, хватаясь за горло и издавая жуткие булькающие звуки. Его лицо искажено от ужаса.

Как только он меня отпускает, я неуклюже отползаю в сторону, падаю со стола и скатываюсь на пол. Я хватаю пистолет, встаю и оборачиваюсь.

Невероятно, но Димитрий тоже все еще на ногах.

Слегка пошатываясь, бледный как полотно, с оскаленными зубами, он сверлит меня взглядом выпученных от ярости льдисто-голубых глаз. Он смыкает пальцы вокруг ножа для бумаг и медленно вытягивает его из своей плоти. Отшвырнув его в сторону, он зажимает рукой фонтанирующую рану.

Его обнаженная грудь, покрытая кровью, тяжело вздымается, но он не падает.

Он не падает.

С бешено колотящимся сердцем я вскидываю пистолет и целюсь прямо в центр его груди. Мой палец ложится на спусковой крючок…

— Стой!

Я оборачиваюсь и как раз вовремя замечаю, что в комнату врываются охранники Димитрия. Тот, кто кричал, стоит впереди, направив на меня винтовку. Остальные быстро следуют его примеру.

Мозг взрывается от паники. Если я выстрелю в Димитрия, через пару секунд буду мертва. А если не выстрелю…

То буду молить о смерти.

Ребенок, Эва! Подумай о ребенке! Что, если ты беременна? Тебе нельзя умирать!

Наступает звенящая тишина, от которой по коже бегут мурашки, а затем Димитрий набрасывается на меня и вырывает пистолет из рук. Он бьет меня по лицу с такой силой, что я падаю.

Я валюсь на пол, сломанная рука подо мной, весь мой вес на ней. Я кричу, выгибаясь от боли, но не могу откатиться, потому что Димитрий с силой бьет ногой по внутренней стороне моего бедра. Я кричу и дергаюсь, пока не вижу, что он поднимает пистолет и целится мне в живот.

Чисто инстинктивно я прикрываю живот здоровой рукой и сворачиваюсь калачиком, чтобы защитить его, крича: — Нет!

Димитрий сильнее вдавливает ногу. Он кашляет, издавая влажный, отвратительный звук. Мне на лицо брызжет кровь. Когда я поднимаю на него взгляд, он держит пистолет в одной руке, а другую прижимает к своему горлу.

Он должен истекать кровью сильнее! Он не должен стоять! Как он вообще держится на ногах?

Хаос в моих мыслях рассеивается, когда Димитрий прищуривается. И переводит взгляд на мой живот.

Я осознаю свою ошибку, но слишком поздно. Он уже убирает ногу и отступает на шаг, чтобы прицелиться в то самое место, которое я так рьяно бросилась защищать мгновение назад.

Я вскидываю руку и снова кричу: — Нет!

А затем вижу, как в глазах этого чудовища загорается понимание.

Он моргает, и ярость сменяется чем-то гораздо более пугающим. Он переводит взгляд с моего живота на лицо и обратно, а потом начинает смеяться. Это удушливый, хриплый смех, словно из ночного кошмара. На самом деле это не смех, а жуткое бульканье, прерываемое влажными хрипами. Он скалит окровавленные зубы.

Димитрий знает.

Один из охранников кричит в коридор, зовя врача. Остальные медленно приближаются, пока не окружают меня. Не опуская пистолет, направленный мне в живот, Димитрий тяжело опускается в кресло напротив меня, вспотевший и взъерошенный, с горящими от радости глазами.

Сцепив зубы, он с трудом выдавливает из себя слова, и его голос звучит как отвратительное болотное кваканье, пропитанное кровью.

— Ты беременна.

Я в панике забиваюсь в угол, дрожа от ужаса, сердце готово выпрыгнуть из груди.

Когда я не отвечаю, он кивает сам себе и снова начинает свой жуткий утробный смех, его плечи трясутся от веселья, пока он не начинает кашлять. Он поворачивает голову и выплевывает на ковер кровь.

В комнату спешно входит врач Димитрия. Растолкав охранников, он приближается к своему хозяину с возгласами шока, уговаривая его откинуться на спинку, чтобы осмотреть рану.

В кабинете воцаряется тишина, все следят за тем, как доктор осматривает Димитрия. Все оружие в комнате направлено на меня. Я вжимаюсь в пол, содрогаясь от страха, пока Димитрия заставляют открыть рот. Доктор осторожно ощупывает все внутри, приподнимает язык, пальпирует шею и сокрушенно цокает.

Все это время Димитрий не сводит с меня взгляда своих блестящих голубых глаз.

Никогда еще я не видела его таким по-настоящему счастливым. Я сделала ему невероятный подарок, который стал ключом к моему полному подчинению, его безраздельному господству и моему безоговорочному смирению.

Ребенок Наза – это лучший рычаг давления на меня, который Димитрий только мог получить. Самый мощный из всех возможных.

Доктор произносит: — Судя по характеру кровотечения, сонная артерия и яремная вена не задеты, но пробиты язык и подлежащие мышцы. Мягкое небо не тронуто. Возможно повреждение блуждающего нерва…

Димитрий нетерпеливо взмахивает рукой, требуя резюмировать.

— Рана не смертельна. Будет отек, возможна инфекция слюнных желез. И, разумеется, сильнейшая боль…

Димитрий отталкивает его и указывает на меня. Сквозь сжатые челюсти он хрипит: — Проверь, не беременна ли она.

Врач смотрит на меня, приподняв брови.

Я пытаюсь выкрутиться, бормоча: — Я… я не беременна.

Он осматривает меня с ног до головы, затем поворачивается к Димитрию.

— По ней точно не скажешь. Анализ мочи это подтвердит.

— Сделай это.

Тот кивает: — Сначала я обработаю рану…

— Сейчас.

Врач знает, что спорить не стоит. Он просто говорит: — Я вернусь в течение часа. Прижимайте рану, пока не остановится кровь.

Он поспешно уходит за тестом на беременность, который решит мою участь.

Я не хочу даже думать о том, что будет, если я не беременна. У этой истории в любом случае нет счастливого финала.

Димитрий щелкает пальцами, указывает на меня, а затем кивает на дверь. Охранники понимают, что меня нужно отвести в мои покои.

Меня уволакивают из комнаты, мои ноги не слушаются. Я твержу себе снова и снова: не плачь, все будет хорошо, случится какое-нибудь чудо, что-то спасет меня.

Но даже повторяя эти слова про себя, я в них не верю. Наза больше нет. Мой белый рыцарь больше никого не спасет. Если спасение и возможно, мне придется все делать самой.

Господи, помоги мне.

Наступает утро. Вместе с ним приходит тошнота, и я, шатаясь, бреду в ванную, чтобы склониться над унитазом в приступах рвоты.

И снова. И снова.

Это больше, чем просто токсикоз. Это еще и тоска в сердце. Болезнь души. Я больна до мозга костей.

День начался со зловещего предзнаменования – грозы. Зловещего, но уместного. Я стою у окна и смотрю на грозовое небо. Свинцово-серые тучи нависают над землей и проливаются дождем. Время от времени вспыхивают зигзагообразные белые молнии. От раскатов грома дребезжат окна. В воздухе пахнет дождем и озоном.

А также витает что-то еще, но я не могу понять, что именно. Что-то напряженное. Настороженное. Я чувствую это под покровом своего страха, чувствую, как оно окружает меня со всех сторон, – что-то темное, напряженное и полное предвкушения, как затаенный вздох.

Оно читается в бегающих глазах Стефана, когда он впускает ко мне горничную. В ее рассеянных движениях, в легкой дрожи ее рук, когда она помогает мне вымыться и одеться. Оно кроется в поджатых губах и нахмуренных бровях дородной седовласой женщины, которая привозит мне завтрак на тележке, застеленной белым льном и украшенной белой розой на длинном стебле. Она едва удостаивает взглядом тот погром, который я устроила в комнате.

Когда я говорю ей спасибо, она тихо отвечает по-немецки, не поднимая глаз: — Пожалуйста, мадам.

Я узнаю ее голос. Это Астрид, та самая, что говорила по телефону. Дружелюбная посудомойка, которая сегодня не так уж дружелюбна.

Ее манера поведения предостерегает меня от светской болтовни. Что бы ни напугало персонал, это вызывает у меня любопытство, но у меня столько других проблем, о которых нужно подумать, что я не придаю этому значения.

Через несколько часов после того, как мой нетронутый завтрак уносят, начинают прибывать фургоны.

Я вижу их издалека: они медленно едут по главной подъездной дороге, словно похоронная процессия, с включенными фарами. Из моего окна открывается плохой обзор, и я могу видеть только часть широкой лужайки и мощеной подъездной дороги, но когда фургоны поворачивают за угол и скрываются из виду, я замечаю логотипы компаний на их бортах.

Все слова на польском, их невозможно разобрать.

Kwiaty. Ciasto. Żywnościowy.²

Даже в таком виде они внушают мне ужас.

Проходят часы. Никто не приходит. Буря усиливается, дождь барабанит по окнам, деревья гнутся под порывами ветра. День клонится к закату, становится темнее. У меня такое чувство, что я потерялась во времени, что обо мне забыли, что я застряла в своей разрушенной тюрьме в каком-то заброшенном уголке мира.

А потом меня снова находят.

Я вздрагиваю от стука костяшек пальцев в дверь. До этого я расхаживала перед окнами, погруженная в свои мысли, но теперь резко оборачиваюсь, сердце бешено колотится.

— Да?

Стефан отпирает двери и распахивает их. Входят две женщины, которых я никогда раньше не видела. Они молоды, стройны, одеты в черное, накрашены и сильно надушены. У обеих в руках одинаковые белые пластиковые коробки – из тех, что рыбаки используют для хранения приманки.

Стефан несет длинный белый чехол для одежды, маленький блестящий синий картонный пакет с ручками из шелковой ленты и прямоугольную шкатулку из черного бархата размером с книгу в твердом переплете. Он пристально смотрит на меня, затем перекидывает чехол через спинку ближайшего стула, ставит шкатулку и синий пакет на приставной столик и уходит, не оглядываясь.

Я знаю, что мне не померещилось, как напряженно он расправил плечи и впился в меня взглядом. И нарастающая паника – тоже не плод моего воображения.

Я точно знаю, что лежит в этом громоздком белом чехле для одежды. Специально сшитое платье с метрами шелка, кружев и унижения.

Девушки начинают щебетать. На польском.

— Я не понимаю, — говорю я, качая головой.

Они переглядываются, а затем жестами и легкими толчками заставляют меня сесть на край кровати. Та, что с черными волосами, собранными в низкий пучок, открывает свой ящик, демонстрируя содержимое: множество разноцветных тюбиков, флаконов, кисточек и пудр. Другая начинает расчесывать мне волосы.

Я сижу, чувствуя пульсацию внизу живота, и тяжело дышу, пока девушки занимаются моим преображением.

Когда они заканчивают, брюнетка с пучком подносит к моему лицу зеркальце. Я чуть не смеюсь, но меня охватывает смятение. Я так напудрена и нарумянена, что едва себя узнаю: глаза подведены, на щеках театральные румяна, а скулы подчеркнуты. Мои красные губы – кровавая полоса на лице, неестественно яркая на фоне бледной кожи. Я выгляжу как типичная уличная проститутка XIX века из переулков Монмартра – сплошь краски и отчаяние.

Они неплохо замаскировали синяки вокруг швов под моим глазом, но с отеком и швами, как у Франкенштейна, из черных ниток, сморщенных и неровных, ничего не поделаешь. Это была небрежная работа, и теперь останется уродливый шрам.

Еще один в мою растущую коллекцию.

Они уходят, и Стефан впускает горничную, чтобы та помогла мне с платьем. На этот раз он на меня не смотрит.

Когда горничная расстегивает чехол, он взрывается белой пеной, извергая из своих недр роскошные ткани. Сгорая от ненависти и отвращения, я смотрю на платье и подходящую к нему фату, усилием воли заставляя себя не разорвать их в клочья зубами.

Горничная какое-то время стоит с полным жалости взглядом, заламывая руки.

— Все в порядке, — говорю я ей самую грандиозную ложь в своей жизни. — Давай просто покончим с этим.

Я понимаю, что сказала Владу в точности то же самое. Наверное, это станет моим новым девизом: Давай просто покончим с этим. Давай сделаем эту ужасную вещь, чтобы я могла перейти ко всем остальным ужасным вещам, которые ждут меня на очереди.

Под раскаты грома, сотрясающие свинцовое небо, я надеваю свадебное платье. Вспыхивают молнии. Дождь стекает по окнам, как слезы. Наконец все готово, и я стою перед зеркалом в ванной, глядя на свое отражение с таким отвращением и ужасом, что несколько долгих минут не могу вымолвить ни слова.

То, что я выхожу замуж за Димитрия, а не за Наза – это святотатство.

Это настолько неправильно, что этому даже нет названия.

Горничная приносит синий пакет, который оставил Стефан, и черную бархатную коробочку. Из пакета на свет появляется пара элегантных босоножек на ремешках, на высоком каблуке, расшитых кристаллами. Как Димитрий рассчитывает, что я буду в них ходить, ума не приложу, учитывая плачевное состояние моих ног. Сомневаюсь, что вообще смогу удержать равновесие.

В черной бархатной коробочке обнаруживается потрясающее бриллиантовое колье и серьги к нему. Драгоценные камни сверкают ледяным блеском, пока горничная застегивает колье на моей шее. Я смотрю на их переливающуюся красоту и не чувствую абсолютно ничего.

Значит, вот что такое ад. Гром, молнии, дождь из слез, шелка и бриллиантов, а также дьявол, который ждет, чтобы увести вас в погибель.

— Я думала, здесь будет жарче, — размышляю я вслух, рассеянно касаясь крупного камня, уютно устроившегося в ложбинке на моей шее.

Горничная странно на меня смотрит. Я не утруждаю себя объяснениями.

Входит еще одна служанка и вручает мне букет белых роз.

А потом приходит время начинать.

Пахан и его люди неторопливо входят в комнату, внося с собой запах дождя и мокрой шерсти, сигар и лосьона после бритья, а также тот неуловимый, резкий, темный феромон, который источают мужчины, ежедневно сталкивающиеся с насилием.

Я застыла на месте, онемев от шока и страха. За все годы, что я жила с Димитрием в России, Пахан ни разу его не навестил. А теперь он здесь? В Польше?

На нашей свадьбе?

Для Димитрия это такая же ошеломляющая неожиданность, как и для меня. Стоя рядом, он приглаживает волосы рукой – это его бессознательная привычка, когда он нервничает.

Пахан останавливается в нескольких шагах от нас и окидывает Димитрия непроницаемым взглядом; в уголках его губ играет легкая усмешка. Думаю, когда-то он был красив, но жизнь – и то количество смертей, которое он, очевидно, повидал, – сделали его черты грубыми и изрезанными морщинами. Очерствевшими, как вулканическая порода.

Но это ни на йоту не умаляет его невероятную властную ауру.

Он протягивает унизанную перстнями руку Димитрию, и тот почтительно склоняется и целует ее. Когда Димитрий выпрямляется, Пахан бросает на меня цепкий взгляд.

— Ты был занят, — скрытая угроза придает его словам остроту.

Разыгрывая спокойствие, Димитрий отвечает: — Я бы, конечно, пригласил вас, но мы воссоединились совсем недавно. Я планирую устроить праздник для всех примерно через месяц…

— Я не о твоей свадьбе.

Холодные слова Пахана заставляют Димитрия замолчать. Напряжение в комнате нарастает. Пахан делает паузу, а затем уже более непринужденным тоном говорит: — Представь мне свою невесту, Димитрий.

— Разумеется, — бормочет Димитрий, явно сбитый с толку. — Пахан, это Эвелина. Эвелина, это…

— Я знаю, кто вы.

Мое вмешательство заставляет Пахана удивленно вскинуть брови. Его взгляд становится острее.

— Вот как? — Затем он бросает своим людям: — Моя репутация опережает меня.

Все тихонько посмеиваются. Звук такой, будто гнездо гремучих змей трясет хвостами.

Я чувствую на себе обжигающе тяжелый взгляд Димитрия, требующий, чтобы я замолчала, иначе мне придется столкнуться с его гневом, но я уже почуяла азарт охоты и на всех парах несусь к добыче.

Потому что лиса, на которую здесь идет охота – это не я.

Поэтому я смотрю прямо на Пахана, когда произношу: — Да. Это вас Димитрий называет жирным идиотом.

Все мужчины в комнате замирают как вкопанные. Пахан смотрит мне в глаза, его легкая усмешка исчезает. Смотреть на него в ответ – все равно что заглядывать в бездну.

Позади меня священник издает сдавленный скулящий звук.

Рука Димитрия железной хваткой впивается мне в предплечье.

— Простите нас, Пахан, — шипит он. — Конечно же, это неправда. Ей нездоровится. Как видите, у нее травма головы.

Не обращая на него внимания, Пахан поворачивается к Стефану. Тот стоит на том же месте, где и был с тех пор, как мы вошли в комнату, чуть в стороне, но не безучастно, с горящими зелеными глазами.

— Это та женщина, о которой ты говорил? — интересуется Пахан с искренним недоумением.

Стефан кивает.

— Она слабоумная?

Вопрос вполне справедлив. Правда это или нет, но только полная идиотка – или человек, ищущий смерти, – осмелилась бы бросить такие слова в лицо крестному отцу мафии.

Или женщина, которой больше нечего терять.

Стефан переводит взгляд на меня. И тихо произносит: — Нет. У нее львиное сердце.

Димитрий резко переводит взгляд с меня на Стефана и обратно, мгновенно осознав, что не только у нас со Стефаном отношения более тесные, чем он думал, но и у Стефана с Паханом тоже.

Стефан – не просто телохранитель: он наемный шпион Пахана.

Ярость Димитрия ощутима, в нем бушует жажда кровавой мести, он жаждет скальпов и крови, но все, что он может, – это стоять, безмолвный и бессильный, и смотреть, как все рушится.

Пахан снова поворачивается ко мне, его густые брови сведены, а глаза прищурены.

— Львиное сердце, — задумчиво повторяет он, словно ему нравится, как это звучит. Он протягивает руку и проводит шершавым пальцем по моей щеке.

На мгновение меня охватывает ужас при мысли о том, что я стану переходящим трофеем от мафиозного принца к мафиозному королю. Но тут Пахан мягко спрашивает: — Скажи мне, красавица, что случилось с твоим лицом?

— Димитрий ударил меня рукояткой пистолета.

Оправдание Димитрия, адресованное боссу, звучит резко и молниеносно: — Я волен делать со своими женщинами все, что мне заблагорассудится.

Пахан легонько обхватывает мой подбородок и поворачивает мою голову из стороны в сторону, рассматривая меня, как драгоценный камень под лупой ювелира или дорогое произведение искусства, которое он подумывает купить.

— Да, — соглашается он, — но изуродовать такое лицо – все равно что бить кувалдой по «Давиду». — А затем обращается ко мне: — А сломанная рука?

— Димитрий столкнул меня с лестницы.

— Хм. Какое глупое обращение с таким сокровищем.

Пахан треплет меня за подбородок, как сделал бы дедушка, а затем бросает на Димитрия такой устрашающий взгляд, что я бы на его месте упала замертво.

— Что еще за глупости ты натворил, Димитрий?

Это ловушка, и Димитрий это знает. Его лицо белеет. Он открывает и закрывает рот, как рыба, хватающая воздух.

— Я… Я…

Воспользовавшись запинкой Димитрия, Пахан спокойно продолжает: — Что «я»? Я был нелоялен? Я присваивал деньги? Я привлек внимание полиции всеми теми трупами, которые так неуклюже разбросал повсюду?

— Нет…

— Нет? — повышает голос Пахан. — Полагаю, ты также не использовал украденные у меня деньги для покупки недвижимости по всей этой богом забытой стране через подставную компанию в попытке их спрятать?

Димитрий потеет. Его дыхание становится прерывистым.

Пахан делает шаг ближе.

— Но, наконец, что самое важное, я полагаю, ты не заключал сделку по продаже оружия, которая привлекла бы к России пристальное внимание, если бы это оружие было применено? Потому что, разумеется, тот, кто заключал эту сделку, должен был знать: в случае ядерного удара судмедэксперты смогут определить, где была создана боеголовка, независимо от того, откуда она была запущена.

Димитрий судорожно сглатывает, словно пытается проглотить собственный язык.

— И раз тот, кто заключил сделку, знал об этом, он также понимал, кого власти в России начнут проверять в первую очередь, учитывая мою определенную – как бы это сказать? – известность на международном черном рынке оружия. И в ходе моего расследования они бы обнаружили весьма интересные связи между мной и российскими военными, чего было бы вполне достаточно, чтобы вздернуть меня на виселице.

Пахан протягивает руку и поправляет лацканы пиджака Димитрия: разглаживает один, смахивает несуществующую пушинку с другого. И продолжает задумчивым, приятным тоном.

— Интересно, раз уж ты тут ни при чем, почему мы обнаружили боеголовку УР-100 в кузове обшитого свинцом тягача, который собирались разгрузить на грузовое судно в Оманском заливе? И почему и тягач, и грузовое судно – благодаря настойчивым уговорам многих людей, не буду утомлять тебя подробностями – были напрямую связаны с… тобой?

Димитрий стоит неподвижно, тяжело дыша, в ожидании удара, который, как он знает, вот-вот обрушится на него.

Пахан тихо произносит: — Ты пытался меня сместить.

Димитрий сдавленно выдыхает: — Я бы никогда не… — Но его слова прерывает резкий приказ Пахана.

— Взять его!

Все происходит так быстро, что напоминает пищевое безумие акул.

Вот Димитрий стоит рядом со мной, а в следующее мгновение его окружает толпа хищников, которые с криками и воплями утаскивают его в другую комнату. Крики ненадолго стихают, а затем их заглушают выстрелы.

Три выстрела, если быть точной.

При каждом из них священник вздрагивает и издает писк ужаса.

Через минуту люди Пахана неторопливо возвращаются в комнату, словно идут с пикника. Массивные и зловещие, они выстраиваются в ряд позади Пахана.

Затем все смотрят на меня.

Включая Пахана, который сцепляет руки на животе и произносит: — Ну, а что мы будем делать с тобой?

Не выдержав напряжения, священник пользуется возможностью и падает в обморок. Он оседает на пол и лежит неподвижно – а может, и вовсе мертвый.

Пожалуй, новость о том, что пропавшая ядерная боеголовка находится у Пахана, ошеломляет меня даже больше, чем внезапная кончина Димитрия. И судя по его убеждению, что в случае ее применения все стрелки укажут на него, похоже, боеголовка так и останется пропавшей.

Так что есть и положительный момент. Даже если мне сейчас снесут пол-лица, Венесуэла никогда не получит свое оружие, а миллионы жителей Флориды продолжат мирно жить в условиях высокой влажности и загорать.

Словно издалека, я слышу свой собственный голос: — Вы отпустите меня, и я буду жить своей жизнью.

Людям Пахана это кажется забавным. Они посмеиваются, обмениваясь многозначительными взглядами и качая головами. Но Пахан просто смотрит на меня.

— И с чего бы мне это делать, красавица? Ради чего тебе жить?

То ли это кот, играющий с игрушкой, то ли он действительно взвешивает мою судьбу. Размышляет.

Я слишком много знаю. Слишком много видела собственными глазами, включая эту казнь в день свадьбы. Он думает, что у меня наверняка есть уйма компромата, которым я могла бы поделиться с полицией, если бы захотела.

Поэтому, что бы я сейчас ни сказала, мои слова должны быть достаточно убедительными, чтобы чаша весов склонилась в мою сторону.

В голове всплывает нелепая, но важная сцена из фильма «Принцесса-невеста». Фильма, который мы с Назом часто цитировали друг другу, – сказки о мальчике, который так сильно любил девушку, что сумел вымолить у пирата, желавшего его убить, два слова. Два простых слова, которые повернули колесо судьбы в другую сторону. Два простых слова правды.

Со слезами на глазах я шепчу: — Истинная любовь.

Лицо Пахана кривится. Он снова поворачивается к Стефану: — Она точно идиотка.

— Нет. — Стефан делает шаг вперед и встает рядом со мной. Он смотрит на Пахана с уважением, но без тени страха. — Она беременна, — говорит он. — Это не ребенок Димитрия.

По группе мужчин пробегает ропот удивления.

— Димитрий убил отца ребенка, — продолжает Стефан. — В Вене, та история с квартирой. А затем он похитил ее и привез сюда.

На суровом лице Пахана проступает понимание. Очевидно, он уже знал о том, что произошло в Вене, но только сейчас понял почему.

Последующая тишина становится самой долгой в моей жизни. Я вижу, как в голове у Пахана крутятся мысли, вижу, как его люди с нетерпением ждут, когда все закончится и они избавятся от беременной женщины, чтобы поскорее отправиться на ранний ужин.

Когда молчание затягивается слишком надолго, Стефан произносит: — Я поручусь за нее.

Это заявление вызывает недоверчивое моргание у всех, кроме Пахана, который начал смотреть на меня с выражением – если не откровенного восхищения моим умом, то хотя бы чуть менее презрительным.

— Я тоже, — раздается робкий голос из-за спин мужчин.

Все оборачиваются. Астрид, седовласая кухарка, стоит в коридоре рядом с немой служанкой, имя которой мне никто не назвал. Они в ужасе прижимаются друг к другу, зная, кто эти люди и что они только что натворили, но стоят прямо, вздернув дрожащие подбородки.

Их храбрость поражает меня.

Немая служанка, быстро двигая пальцами, что-то говорит на языке жестов Астрид, которая переводит: — Надя тоже поручится. — Она указывает на меня. — Эта женщина была жертвой Димитрия, а не его соучастницей, и она была добра к нам обеим.

Один из людей Пахана закатывает глаза: — Служанки не могут ни за кого поручаться.

— И я не жертва, — говорю я слишком громко.

Все снова поворачиваются ко мне, но я обращаюсь только к Пахану в последней, отчаянной попытке спасти себя и своего ребенка.

Я сама стану своим чертовым рыцарем в сияющих доспехах.

— По крайней мере, не буду ею, если вы меня отпустите. Если я заплачу кровью за грехи Димитрия, то превращусь именно в жертву. Этого он для меня и хотел, такой он пытался меня сделать. Он пытался отнять у меня все. Мой голос. Мою свободу. Мое самоуважение. Он хотел, чтобы я пресмыкалась перед ним, боготворила его, а я не стала. Но если вы… если вы решите…

Я замолкаю на мгновение, чтобы сделать судорожный вдох, прежде чем продолжить.

— Если вы решите, что я… что мы… должны умереть вместе с ним, тогда он победил. — Мой голос становится жестким от ненависти. — А этот жалкий ублюдок не заслуживает победы хоть в чем-то.

За то мгновение до того, как Пахан улыбается, рождаются, умирают и возрождаются из пепла целые вселенные. Затем он усмехается. — Жаль, что ты не мужчина. Мне бы пригодился такой человек в моих рядах.

Что ж, если говорить о комплиментах от крестных отцов мафии, то это самый экстравагантный из них.

Пахан становится серьезным, выпрямляясь во весь свой внушительный рост.

— Назови свое полное имя.

— Петрова Эвелина Николаевна.

Я не колеблюсь, боясь, что любая заминка будет воспринята как неуважение. И хотя прошли годы с тех пор, как я кому-либо называла свою настоящую фамилию – мне так долго приходилось использовать фамилию Димитрия, – это звучит совершенно естественно. Сладкое освобождение от оков, как когда змея сбрасывает кожу.

— Откуда твои родные?

— Кириши. — Я все еще не колеблюсь, хотя понятия не имею, к чему он клонит.

Он кивает, проводя рукой по бороде.

— Бывал я в Киришах. Ну и дыра.

— Да. Моя семья была бедной.

Он пренебрежительно отмахивается от этого факта из моей биографии.

— Плевать. Моя тоже. Бедность отделяет сильных от слабых. Если сможешь ее пережить, тебя не сломить. Твои родители живы?

— Нет. Они оба умерли.

— Значит, твоего отца звали Николай Петров. А мать?

Это становится все более странным, но я знаю, что у этого есть цель, которая скоро прояснится.

— София.

Он какое-то время задумчиво рассматривает меня в тишине, поглаживая бороду. А затем кивает сам себе, словно приняв решение.

— Хорошо, Эвелина Петрова, маленькая красавица с львиным сердцем. Иди и живи своей жизнью. Но я знаю твое лицо и пару фактов о тебе. Теперь я смогу выяснить о тебе все что угодно.

Он делает паузу, чтобы я осознала сказанное. Я стою неподвижно и жду, не смея вздохнуть.

— Уезжай из Польши. Не возвращайся в Россию. Не связывайся ни с кем, кого ты знала до этой минуты. Твое прошлое мертво. — Его взгляд тяжелеет. — И чтобы я больше никогда о тебе не слышал, даже шепотом. Ты испаришься, иначе я забуду, что сегодня был в хорошем настроении. Поняла?

Это угроза, и не такая уж завуалированная. Если он в шутку приказывает убивать своих людей, страшно представить, на что он способен в гневе.

— Да, — шепчу я, отчаянно пытаясь не упасть в обморок. — Спасибо, Пахан.

Он снова треплет меня за подбородок. Мне кажется, ему нравится контраст между этим домашним, дедовским жестом и тем, кем он является на самом деле.

— Все в этом доме принадлежит мне, но эти драгоценности можешь оставить себе, — добавляет он, глядя на мое колье. — Уверен, они помогут тебе добраться туда, куда ты захочешь. Стефан, займись телом.

— С удовольствием, сэр.

Пахан разворачивается и выходит, уводя за собой всех своих людей.

Лететь на вертолете во время грозы не так страшно, как может показаться на первый взгляд.

Как и у самолета, алюминиевая обшивка вертолета сконструирована таким образом, чтобы электричество проходило вокруг нее, а не через нее, обеспечивая защиту находящихся внутри людей. Если в «птичку» попадет молния, вы услышите оглушительный хлопок и увидите яркую вспышку, возможно, в лопасти хвостового винта появится пробоина в том месте, где выходит электричество, а радиооборудование или авионика выйдут из строя из-за скачка напряжения, но вертолет все равно сможет приземлиться.

Так что нет, главная опасность во время полета в грозу – это не вероятность удара молнии.

Главная проблема – это чертов ветер.

— Вот дьявол, — бормочет пилот по рации, когда мы попадаем в очередной сильный нисходящий поток воздуха. Вертолет кренится набок, металлическая клетка вокруг нас сотрясается, и за несколько секунд мы теряем несколько сотен метров высоты.

Мой желудок уходит в пятки. Ремни в который раз впиваются в плечи. Пилот какое-то время борется с управлением, пока не выравнивает «птичку» и не набирает высоту, но мое сердце продолжает бешено колотиться в груди еще долго после этого.

Для самолета падение на несколько сотен метров – пустяк. Но для вертолета, который летит на высоте меньше тысячи метров, это серьезно.

Верхушки деревьев прямо под нами. Еще один порыв бокового ветра, и нас может швырнуть о землю раньше, чем пилот успеет среагировать.

Чтобы отвлечься от мысли о высокой вероятности неминуемой гибели, я составляю список всего, что собираюсь сделать, когда найду Эву.

Убью Димитрия.

Поцелую Эву и скажу, что люблю ее.

Убью всех остальных.

Вот и все, что я успеваю сделать, прежде чем пилот говорит: — До зоны высадки четыре километра.

Зона высадки – это очередное поле где-то в глуши, недалеко от нашей конечной цели. Мы занимаемся этим весь день, начиная с перелета из Вены в Краков, где пришлось дозаправляться. Вся территория Польши покрыта облаками, которые слишком плотные, чтобы что-то можно было разглядеть со спутника.

Это полный пиздец, потому что нам не только пришлось отложить вылет из-за плохой погоды, но и Табби с Коннором не смогли с воздуха рассмотреть наши цели, чтобы понять, с чем мне придется столкнуться.

А снизу – просто ради дополнительного издевательства – из-за сильного ветра и каскадных сбоев вышла из строя целая куча электросетей.

Так что мы не только летим наперегонки с ветром, но и в полной темноте.

Но это меня не остановит. Я доберусь туда на четвереньках, если придется.

Когда мы подлетаем к полю, оно кажется нам черным озером, по которому идет рябь. Приземление выходит неуклюжим и жестким, от удара хрустят кости, а вода брызжет на винты.

Прежде чем я успеваю снять наушники, пилот кричит: — Я не смогу взлететь в такую погоду. Мы останемся на земле, пока не стихнет буря.

Я хочу на него накричать, но он и так оказывает мне огромную услугу.

Это Док договорился, чтобы меня отвез этот парень, его друг, который в последнюю минуту прилетает туда, куда нужно. Он прекрасно говорит по-английски без акцента, но его речь слишком формальна и изобилует устаревшими словами, как будто он выучил язык по черно-белым фильмам на телевидении.

Я не знаю его имени. Док просто назвал его «пилот», а сам он не представился, так что, полагаю, в кругу Дока и Киллиана все отзываются на свои должности.

Док. Пилот. Надоедливый шпион.

— Принято. — Я отстегиваю ремень и снимаю его с плеч, затем беру рюкзак и винтовку, опускаю очки ночного видения и спрыгиваю в чавкающую под ногами грязь.

Не обращая на это внимания, я включаю прибор ночного видения и направляюсь на восток, к роще призрачно-зеленых деревьев, с рюкзаком за спиной и винтовкой в руках. Изучив карту местности, я знаю, что за деревьями находится холм, а за холмом – моя цель. Но это все равно больше километра под проливным дождем с тяжелым снаряжением, и дорога займет какое-то время.

Мои ранения делу не помогают. Сейчас я держусь исключительно на адреналине и отчаянии. Если Эвы здесь нет…

Сосредоточься на миссии, солдат!

— Слушаюсь, старший сержант Макколл, — бормочу я и пускаюсь в бег, отбрасывая все тревоги

В такие моменты я благодарен, что призрак того старого ублюдка, который превратил мои дни в морской пехоте в сущий ад, все еще живет в моей голове.

Очки ночного видения хорошего качества и не слепят меня, когда по небу проносятся зигзаги молний. Еще одна услуга от Дока, как и все снаряжение, включая винтовку. Полагаю, формально все это принадлежит Киллиану, но я слишком зол на него, чтобы быть благодарным.

Он так и не ответил ни на одну из попыток Дока связаться с ним до моего отъезда. Где бы он ни был и чем бы ни занимался, он явно хочет оставаться вне радаров.

Я выхожу из-за деревьев и иду дальше, пробираясь сквозь вязкую грязь и густой подлесок. Поднимающийся склон покрыт скользкой осыпью, и на нем почти невозможно удержаться на ногах. Я несколько раз падаю на колени. В животе урчит. Легкие горят. Зашитая рана на икре ноет, а та, что в животе, как будто кровоточит. За все те километры, что я сегодня преодолел, я, наверное, порвал швы.

За густым сосновым лесом возвышается внушительный холм, достаточно высокий, чтобы заслонять собой значительную часть грозовых туч. Я знал, на какой высоте он находится, потому что перед отъездом изучил карту, но, глядя на него с земли после целого дня изнурительной ходьбы по холоду на голодный желудок по каким-то богом забытым болотистым полям в глуши, мне хочется в кого-нибудь выстрелить.

Вместо этого я иду вперед.

На вершине холма я замедляю шаг и приседаю, продолжая двигаться вперед, но уже осторожнее, прочесывая темноту в поисках любых источников тепла. Ландшафт сменился кустарником и низкорослыми деревьями, за которыми труднее спрятаться, хотя ночь черна как смоль.

Не знаю, успел ли Димитрий установить на этой территории системы безопасности, подобные тем, что стоят в его доме в Санкт-Петербурге, но, как минимум, у него должны быть люди, патрулирующие периметр.

Если он здесь, конечно. Если эта недвижимость вообще принадлежит ему. Все остальные особняки, которые я сегодня проверял, были пусты. Некоторые обставлены, некоторые нет, а некоторые выглядели откровенно заброшенными, но во всех ни души.

Впереди виднеется свечение, которое говорит мне, что на этот раз все будет по-другому.

Последние несколько метров я ползу на животе, найдя частично укрытое место под ветвями искривленной лиственницы, и смотрю в очки ночного видения на раскинувшуюся внизу небольшую долину.

Когда я замечаю поместье, по моим венам пробегает адреналин.

Освещенное как рождественская елка, оно раскинулось на тысячи квадратных метров, огромное и ослепительно белое. На третьем этаже есть балконы, сзади разбит сад, а перед домом – большая круглая подъездная дорога. Поместье окружено гектарами парковой зоны. На ум приходит слово «дворцовый». Должно быть, поместье питается от генераторов, потому что все вокруг погружено во тьму.

Я лежу неподвижно, смотрю и слушаю. Кровь стучит в висках, кожа натянута до предела, пока дождь хлещет по мне сплошной стеной.

Я иду, милая. Продержись еще немного. Твой Зверь идет за тобой.

Прошло около десяти минут, а я так и не увидел ни одного телохранителя на посту и не заметил никакого движения внутри поместья. На некоторых окнах опущены шторы, но на удивление много окон открыто, так что любопытные могут легко заглянуть внутрь.

И отсутствие охраны, и открытые окна меня беспокоят. Такой параноик, как Димитрий, не оставил бы себя настолько уязвимым. Если это место принадлежит ему, оно должно кишеть вооруженными людьми и быть заперто надежнее пояса верности.

Мои мысли прерывает свет фар, прорезающий темноту на юге. Машина появляется далеко на извилистой проселочной дороге, осторожно двигаясь сквозь дождь по направлению к дому.

Я вскакиваю на ноги и срываюсь на бег, перебирая ногами изо всех сил.

Добравшись до дороги в тот момент, когда машина преодолевает небольшой подъем, я торможу, поднимаю очки ночного видения и вскидываю винтовку. Наведя прицел на водителя, я стою, расставив ноги, а машина резко останавливается в нескольких метрах от меня, разбрасывая гравий колесами.

Мужчина – европеец, лет тридцати с небольшим, бородатый – похоже, сидит в машине один. Его руки на виду, они лежат на руле, и он не пытается пошевелиться или достать пистолет. На его лице нет ни удивления, ни страха, только какое-то странное замешательство.

Он смотрит на меня, нахмурив брови и сощурив глаза, словно пытаясь вспомнить, где видел меня раньше.

Или, может, это просто раздражение. Если он работает на Димитрия, то, вероятно, привык, что ему в лицо тычут пушками.

Я медленно приближаюсь к машине, все мои нервы напряжены до предела, палец на спусковом крючке зудит. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая, что кто-то на заднем сиденье или водитель в любой момент потянется за оружием.

Но этот момент так и не наступает. Я без происшествий подхожу к водительскому окну. Все время, пока я осторожно приближаюсь к машине, он просто сидит и смотрит на меня.

Я знаю, что это не просто какой-то местный парень, решивший прокатиться по живописной дороге посреди бушующего шторма по единственному пути, ведущему в это гигантское поместье и обратно. У него здесь какое-то дело, какое бы оно ни было. Но его пугающее спокойствие в присутствии вооруженного человека в полном боевом обмундировании и бронежилете настораживает.

— Выходи из машины! — кричу я.

Он кивает, подтверждая, что понял команду, затем медленно убирает руки с руля и показывает их мне ладонями вверх, демонстрируя, что безоружен. Он указывает на ручку двери с вопросом во взгляде, прося разрешения потянуться за ней.

Я киваю, отступая на несколько шагов и наводя оружие ему в центр груди, пока он выходит из машины.

Его темные волосы и белая рубашка промокают за секунды. Он стоит у открытой двери с поднятыми руками, его дыхание клубится паром под ледяным дождем, и он смотрит на меня в абсолютной неподвижности.

На его лице появляется узнавание. По-английски он говорит: — Ты.

Я уже готов пристрелить его просто за то, что он меня пугает, но тут – черт возьми! – я понимаю, что знаю его по информации, которую прислала Табби.

Это тот парень, которого мы вычислили по телефону Влада. Бывший военный командир, ставший телохранителем для плохих парней.

Мой голос звучит как звериный рык.

— Стефан. Где Димитрий?

Он моргает, когда я произношу его имя, – впервые он хоть как-то проявляет удивление.

— Откуда ты меня знаешь?

— Откуда ТЫ знаешь меня? — резко отвечаю я.

— Из твоего некролога.

Он видел статью в газете. Мое сердце колотится, замирает, пропускает удары. В три длинных шага я приставляю дуло винтовки к его груди.

— Где Димитрий?

— Мертв.

Я так потрясен его ответом, что чуть не нажимаю на спусковой крючок и не пробиваю ему грудь насквозь. Вместо этого я отшатываюсь и смотрю на него.

— Чушь собачья.

Он указывает в сторону дома.

— Если хочешь, покажу тело. Я засунул его в пластиковую бочку и залил гидроксидом натрия. Прямо сейчас его кости перевариваются в кашу.

Я сомневаюсь.

— Просто случайно под рукой оказались пластиковая бочка и пара канистр с гидроксидом натрия, да?

Стефан пожимает плечами.

— Ты бы удивился, как часто мне приказывают избавиться от трупа.

Теперь уже я прищуриваюсь.

— Не похоже, чтобы ты сильно убивался из-за необходимости растворить своего босса.

— Он был никчемным куском дерьма и заслужил то, что получил. Вообще-то, он заслужил худшего. Как по мне, все закончилось слишком быстро.

В его тоне и в глазах есть жесткость, какая-то волна эмоций, которую невозможно скрыть, и это говорит о том, что он честен со мной. Я не знаю, что и думать. Единственное, в чем я уверен, – у меня миллион вопросов, и я не хочу задавать их под проливным дождем.

Я киваю на багажник.

— Открой его.

— Он открывается кнопкой на ключе.

А это значит, что либо он должен вернуться в машину, заглушить двигатель и вынуть ключ – а также, возможно, достать припрятанное оружие, – либо я должен сделать это и повернуться к нему спиной в процессе.

Я делаю шаг назад и навожу винтовку ему в лицо.

— Одно неверное движение, и ты присоединишься к Димитрию в этой бочке.

Стефан кивает, показывая мне руки, плавно садится в машину и глушит двигатель. Открывает багажник, затем выходит и стоит с поднятыми руками, пока я медленно отхожу назад, следя одним глазом за ним, а другим – за багажником.

Пусто.

Я захлопываю его, еще раз быстро осматриваю салон, чтобы убедиться, что на полу никто не прячется, а затем велю Стефану развернуться и положить руки на крышу.

Он делает это без лишних слов и малейшего сопротивления.

Я обыскиваю его, ожидая, что в любой момент он выхватит нож и попытается ударить меня в глаз, но это еще один ожидаемый момент, который так и не наступает. Он стоит спокойно и расслабленно, пока я хлопаю его по карманам. Нахожу револьвер, пристегнутый к лодыжке, и еще один за поясом брюк, и отбрасываю их подальше, задаваясь вопросом, какого черта он не пытается меня вырубить.

Одно дело – ненавидеть человека, за которым тебе поручили шпионить. И совсем другое – быть бывшим военным, вооруженным до зубов, и вести себя как послушный ягненок, когда другой бывший военный, тоже вооруженный до зубов, обыскивает тебя и обезоруживает на пустынной проселочной дороге, угрожая твоей жизни.

И то, как он стоит с закрытыми глазами и расслабленным ртом, пока я грубо обыскиваю его… почти похоже на то, что ему это нравится.

— Садись внутрь.

Он подчиняется, садится на водительское сиденье и легко кладет руки на руль. Внимательно следя за ним, я закидываю рюкзак и винтовку на заднее сиденье, достаю пистолет из кармана тактического жилета, затем сажусь на пассажирское сиденье и направляю оружие на него.

— Никаких резких движений, иначе я тебе мозги вышибу. Закрой дверь.

Стефан захлопывает ее, затем снова кладет руки на руль и терпеливо ждет моих следующих указаний.

Либо он конченный псих, либо у него стальные яйца.

— Сколько охранников в доме?

— Когда я уезжал, было двенадцать, но они уже наверняка свалили, вместе с остальным персоналом.

— Свалили? Почему?

Промокший до нитки, он поворачивает голову и смотрит на меня сквозь темноту салона. Дождь барабанит по крыше, словно град пуль.

— Когда одного из главных подчиненных Пахана убивают за предательство, его люди не хотят рисковать тем, что их сочтут соучастниками. Никто не задерживается, чтобы проверить, найдет ли Пахан им новую работу.

— Пахан?

— Босс всех боссов. Тот, кому лучше не переходить дорогу.

— Тогда зачем ты возвращаешься?

— Потому что я работал на него. Следил за Димитрием и докладывал.

Господи. Еще один шпион. Я уже по горло сыт этими придурками.

— Так это Пахан убил Димитрия?

— Да. Ну, другие убили, по приказу Пахана.

Значит, не Эва. По какой-то странной причине я испытываю облегчение. Я знаю, что она хотела убить его, но также знаю, что убийство легло бы тяжким грузом на ее совесть, какой бы порочной ни была эта жизнь.

— С Димитрием была женщина?

Когда Стефан молчит слишком долго, я подсказываю: — Брюнетка. Огромные карие глаза. Потрясающе красивая.

Он выглядит так, будто пытается решить, стоит ли мне что-то рассказывать, поэтому я слегка подталкиваю его в нужном направлении и тычу пистолетом ему в лоб.

Это разблокирует его память.

— Ты имеешь в виду Эвелину.

Эмоции, которые переполняют меня, когда я слышу, как он произносит ее имя, невозможно описать. Пистолет в моей руке начинает дрожать.

— Где она?

— Сейчас? Не знаю.

— Пахан забрал ее?

Пожалуйста, Боже, скажи нет.

Я задерживаю дыхание, пока Стефан не отвечает: — Нет.

О, Господи. Пресвятая Дева Мария. Дыши, Наз. Просто дыши.

На долю секунды я испытываю облегчение, но оно тут же сменяется неописуемым вихрем эмоций, когда я понимаю, что этот Пахан мог сделать кое-что похуже.

— Он…

Стефан сам с облегчением произносит: — Нет. Он отпустил ее.

Мне требуется мгновение, чтобы взять под контроль свое неровное дыхание, прежде чем я спрашиваю: — Отпустил? Куда? Где она?

— Я же сказал. Не знаю.

Похоже, он говорит правду, но я должен убедиться, что Эва не в поместье, что она не ранена или того хуже. Пока она где-то там, жива и дышит, я могу ее найти, но сначала нужно убедиться, что ее здесь нет.

— Ладно, шпион. Подъезжай к дому. Медленно.

Он заводит машину и жмет на газ. Мы едем по гравийной дороге в тишине, которую изредка нарушает раскатистый гром. Доехав до главной подъездной аллеи, мы сворачиваем и едем вдоль нее к дому и ряду гаражей.

Стефан говорит: — Я собираюсь открыть вон тот, с краю, с помощью пульта. Он прикреплен к козырьку. Не стреляй в меня.

Он смотрит на меня, чтобы убедиться, что все в порядке, а потом нажимает на кнопку на маленьком черном пульте. Дверь в конце ряда поднимается на роликах, открывая большое, чистое, освещенное помещение. Когда мы подъезжаем, я вижу слева ряд экзотических автомобилей и встроенные шкафы от пола до потолка.

Рядом со шкафами выстроился ряд высоких синих пластиковых бочек размером с мусорные баки, только более промышленных и выглядящих куда более жутко.

Мы останавливаемся.

— Заглушить машину? — спрашивает Сьефан.

— Да. Потом я выйду, а ты будешь сидеть смирно.

Он глушит мотор, затем возвращает руки на руль и смотрит прямо перед собой. У меня возникает чувство, что он ждет от меня каких-то действий, вот только я не знаю каких. Застрелить его? Вырубить? Задать еще вопросы?

Я хочу сказать, что все вышеперечисленное возможно, но вместо этого выпрыгиваю из машины, обхожу ее сзади и направляю на него пистолет через окно.

— Вылезай.

Он выходит, закрывая за собой дверь, и вода с его одежды капает на эпоксидный пол. Он внимательно осматривает меня с головы до ног, его острый взгляд фиксирует каждую деталь моего облика.

А потом, чтобы окончательно выбить меня из колеи, он с абсолютно невозмутимым видом говорит: — Ты очень фотогеничный, но вживую выглядишь куда лучше.

Я совершаю один из тех классических дурацких пауз: моргаю и трясу головой.

— Э-э…

— Думаю, дело в этих экзотических скулах. И в этих бедрах – ты, наверное, много тренируешься. Хочешь, я сейчас покажу тебе Димитрия?

Он спокойным жестом указывает на ряд пластиковых бочек, словно не он только что бросил гранату мне на колени.

Мои бедра?

Я беру паузу, чтобы взять себя в руки, потому что я взрослый мужчина, профессионал, и у меня есть миссия. Если этот парень считает меня симпатичным, что ж, мне придется с этим смириться.

— Да.

Стефан поворачивается и небрежно подходит к одному из шкафов, открывает его, достает химическую маску, резиновый фартук и толстые резиновые перчатки, а затем все это надевает. Мне он тоже протягивает маску.

— От испарений, — объясняет он так, словно проводит экскурсию по заводу.

Когда он достает из шкафа металлический лом, я перехожу в режим полной боевой готовности, но Стефан не обращает на меня внимания, вместо этого подходит к одной из бочек и поддевает толстую крышку. Он делает шаг назад, позволяя мне подойти, но даже с расстояния в несколько шагов я узнаю того, кто внутри.

И хотя кожа на его лице растворилась, обнажив мышцы и кости, я могу с уверенностью сказать, что это Димитрий.

А затем до меня доходит запах. Запах разлагающейся падали.

Я натягиваю маску на лицо и показываю пистолетом на Стефана, чтобы он накрыл бочку обратно.

Он делает это, быстро и умело, затем снимает защитную экипировку и аккуратно убирает все обратно в шкаф.

— Полагаю, ты захочешь осмотреть дом, чтобы убедиться, что Эвелины здесь нет?

Все идет слишком гладко, и мне это не нравится. Я отшвыриваю маску и говорю: — Повернись.

Когда он подчиняется, я хватаю его за воротник и тычу пистолетом ему в поясницу.

— Пойдешь впереди. Любой, кого мы встретим, получит пулю. Сделаешь какую-нибудь глупость – получишь пулю. Договорились?

— Договорились, — быстро соглашается Стефан. — За исключением того случая, если Астрид и Надя все еще здесь. В них стрелять не надо. Они очень милые.

Я не утруждаю себя вопросом, кто, блядь, такие Астрид и Надя. Я просто толкаю его вперед, качая головой.

Нам требуется время, чтобы обойти комнату за комнатой, потому что поместье огромное. Мы никого не встречаем, и я не вижу и не слышу ничего, что указывало бы на присутствие людей в доме. Когда мы входим в огромный белоснежный люкс, я останавливаю его на пороге и с удивлением смотрю на царящий там беспорядок.

Выглядит так, словно кто-то спустил с цепи бешеную росомаху.

Мы пробираемся сквозь разбитые вазы, перевернутые столы и стулья и уничтоженные произведения искусства, пока не заходим в ванную. В прилегающей гардеробной на полу валяются скомканные платья цвета драгоценных камней. В воздухе витает едва уловимый аромат жасмина.

Мою кожу покалывает от узнавания.

— Это была комната Эвы.

— Да. — Через мгновение Стефан добавляет: — Димитрий спал не здесь.

Думаю, он пытается меня утешить. Но то, что я чувствую, не утешит ничто на свете. При мысли о том, что Димитрий мог сделать с Эвой, к горлу подступает тошнота. О том, сколько часов он провел с ней наедине, удовлетворяя свои извращенные, порочные желания.

— Он тоже был ранен.

Голос Стефана вырывает меня из раздумий.

— Что? — грубо спрашиваю я.

— Димитрий. Когда они приехали, он был ранен в живот. Полагаю, это твоих рук дело? Перестрелка в квартире в Вене? В любом случае, он не хотел ехать в больницу, чтобы ему оказали помощь. Эва сказала, это потому, что он был параноиком и мнил себя богом. Она была права и в том, и в другом, но я хочу сказать, что не думаю…

Он с минуту подбирает слова, прежде чем продолжить.

— Рана быстро загноилась. Ему было очень больно.

То, что Стефан пытается вежливо мне донести, означает: он не думает, что Димитрий был физически способен на секс.

Я хватаю его за плечо, заставляя повернуться ко мне, и прижимаю ствол к его горлу. Мы примерно одного роста, так что стоим лицом к лицу.

— Что еще? — требую я.

Когда он вскидывает брови, я повышаю голос.

— Похоже, ты знал все, что здесь происходило. Что еще случилось?

Стефан внимательно изучает мое лицо. После паузы произносит: — Я командовал бесчисленным множеством людей. В бою, в бизнесе, в жизни. Я не встречал никого, кто был бы ей равен. А здесь произошло вот что: твоя женщина преподала мне урок выдержки в стрессовых ситуациях. Она научила меня поступать правильно, даже если это может стоить всего. Она показала мне, что такое настоящая стойкость.

— Иисус Христос, — мой голос дрожит. — Что, черт возьми, он с ней сделал?

— Ты не понимаешь, к чему я веду.

Я срываюсь и начинаю кричать.

— Тогда к чему ты, блядь, ведешь?

— Перестань переживать из-за того, что уже случилось, и сосредоточься на том, что важно.

Этот совет приводит меня в такую ярость, что я толкаю его к стене и знакомлю с силой своей левой руки, обхватив ею его горло.

Оскалив зубы, я рычу на него: — Хватит играть со мной в игры. Что бы мне ни нужно было знать, говори. Прямо сейчас, или видит Бог, ты не проживешь достаточно долго, чтобы сделать еще один вдох.

В качестве ответа Стефан просто бросает многозначительный взгляд вправо.

Я прослеживаю за его взглядом. Он смотрит на столешницу в ванной – длинную полосу сверкающего белого мрамора с двумя раковинами.

— Что? На что ты смотришь?

Он указывает на маленькую розовую картонную коробку у раковины рядом с нами. Она порвана с одного края. Из склеенных клапанов торчит сложенный лист белой бумаги.

— Что это за хуйня?

— Ох. Ты не читаешь по-польски?

Моя рука сильнее сжимает его горло.

Сдавленным голосом он хрипит: — Это тест на беременность.

Время останавливается. Мое сердце останавливается. Земля перестает вращаться.

Я отпускаю его, отступаю на несколько шагов, потом смотрю то на Стефана, то на маленькую розовую коробочку, опустив пистолет, и чувствую, как дрожит все мое тело.

Он кашляет, делает несколько судорожных вдохов, прочищает горло.

— Тест был положительным, если тебе интересно.

Его тон полон сарказма. Я бы его пристрелил, но я слишком потрясен, чтобы заставить себя нажать на спусковой крючок.

Беременна. Эва беременна… о боже.

Все наваливается на меня разом. Эмоции, воспоминания, меня бросает то в жар, то в холод, внезапное появилось почти непреодолимое желание разрыдаться. Стефан видит мою беспомощность и вздыхает.

— Ладно, крутой парень. Я собираюсь помочь тебе, но только потому, что знаю: она бы этого хотела.

Ошарашенный, я моргаю, глядя на него.

— Спроси меня, откуда я возвращался, когда ты остановил меня на дороге.

Я облизываю губы. Во рту так пересохло, что я не уверен, смогу ли говорить, но все же выдавливаю из себя: — Откуда ты возвращался?

Стефан улыбается.

— Забирал новые документы и паспорт для моей подруги, Тельмы Н. Дадли. Не знаю, куда она направляется, но я знаю имя, которое она будет использовать, чтобы туда добраться.

Тельма и Дадли. Наши фальшивые имена с Косумеля.

Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Вместо этого я заключаю Стефана в медвежьи объятия, от которых хрустят ребра, и хрипло выдыхаю: — Спасибо. О боже. Спасибо тебе огромное.

Он хлопает меня по спине.

— Не за что. А теперь, пожалуйста, отпусти меня, если только тебе не нравится ощущать эрекцию другого мужчины на своем большом мускулистом бедре.

Я отстраняюсь от него, с затуманенными от слез глазами и широкой улыбкой.

— Брат, в данном случае, это того стоило бы. — Когда Стефан выгибает бровь, а в его зеленых глазах появляется озорной блеск, я подчеркиваю: — Почти.

Я выбегаю за дверь, а за спиной у меня слышится его смех.

Мексика.

Прекрасная страна с колышущимися пальмами и солнечным небом, тропическими бризами и дружелюбными улыбками, древними храмами, чистейшими пляжами и влажными тропическими лесами, полными жизни. Рай для всех, кто там живет и приезжает.

Но особенно для тех, кому нужно затеряться и остаться ненайденным.

Я выбрала Лос-Кабос из-за суровой красоты прибрежных скал, а также из-за его популярности среди туристов. Каждую неделю сюда приезжают и уезжают тысячи новых людей – это переменчивый поток, создающий приятную завесу анонимности. В маленьком городке я бы привлекала к себе внимание. Новичков замечают. К новым лицам относятся с любопытством или недоверием. Но в месте, где люди постоянно входят и выходят, как пассажиры метро через турникеты, никто ничего не замечает. Никто не выделяется.

Всем плевать, кто ты, откуда приехала и какую часть своего сердца оставила позади.

За неделю с момента моего приезда единственным значимым событием стала аренда квартиры. Она сдавалась уже с мебелью – чистой, но изрядно потертой, – и с великолепным видом на море. В старинном холодильнике нет морозильной камеры. Роль кондиционера здесь выполняют два заржавевших окна на противоположных сторонах гостиной, которые нужно открывать настежь. Но здесь есть все необходимое, а главное – это жилье только мое.

Наше. Мое и Маленького Зверя, который изо всех сил старается заставить меня каждый день выворачивать наизнанку весь мой желудок.

Я стою перед прилавком с ярко-красными перцами чили на местном рынке под открытым небом, и меня накрывает волна тошноты. Я прижимаю руку к животу и выдыхаю, закрыв глаза, чтобы не видеть, как начинает кружиться перед глазами прилавок.

Ах да, было еще одно значимое событие: я сходила к врачу. Она подтвердила то, что уже показал тест, и прописала мне витамины для беременных. Я вернусь к ней через пару недель, чтобы снять гипс с руки.

Когда она поинтересовалась, как я ее сломала, я спросила, имеет ли это вообще какое-то значение. Она на мгновение замолчала, глядя на швы на моей щеке, а затем тихо спросила, не хочу ли я заявить в полицию.

— Не беспокойтесь об этом. С этим уже разобрались.

Кажется, моя улыбка выбила врача из колеи. После этого она довольно быстро покинула смотровую.

— ¿Estás bien, señorita?³

У старухи, торгующей овощами, кожа, загрубевшая от солнца и времени, и широкая щербатая улыбка. Однако в данный момент ее привычная улыбка сменилась выражением беспокойства. Я заходила к ней почти каждый день с самого приезда и успела ее полюбить. Она всегда дает мне какой-нибудь приятный пустяк бесплатно, похлопывая по руке и сочувственно цокая языком.

Как и у врача, у нее явно есть свои подозрения о происхождении моего гипса и швов. Я немного переживаю, что начала излучать ауру затравленного страха, как собака, которую слишком часто пинали.

— Estoy bien, gracias⁴.

Я в порядке. Это ложь, но безобидная. Не могу же я рассказать этой милой женщине неприглядную правду: что я беременна от моего мертвого возлюбленного, которого убил мафиозный принц, державший меня в рабстве семь лет, а потом его самого убил босс прямо во время нашей свадьбы.

Ее старенькое сердце этого бы не вынесло. Мое на несколько десятилетий моложе, и оно еле справляется.

Старуха бросает взгляд на мою руку, прижатую к животу. Ее ухмылка возвращается. Она что-то говорит по-испански, хихикает, потом показывает пальцем, разворачивается и ковыляет в дальний конец своего прилавка. Порывшись в маленьких деревянных ящиках, она находит то, что искала, и возвращается ко мне, протягивая руку.

Она кладет мне на ладонь сморщенный кусочек имбиря. Жестом показывает, что я должна нарезать его и съесть, чтобы избавиться от тошноты.

— О, как это мило с вашей стороны. Muchas gracias, señora⁵.

Она лучезарно улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ.

Именно тогда, обмениваясь улыбкой с доброй незнакомкой, я чувствую это.

Сначала я чувствую покалывание. По коже пробегает слабый электрический разряд, от которого все крошечные волоски на затылке встают дыбом. Легкое покалывание быстро перерастает в озноб, который охватывает все тело и звучит как сигнал тревоги в самой глубине моего мозга, в древнейшей части мозжечка, которая существовала задолго до того, как мы научились мыслить и говорить. Эта встроенная система оповещения помогла нам выжить, когда мы были всего лишь стадными животными с обостренными чувствами и жестокостью, которые в темноте поднимали головы, чтобы учуять приближающуюся опасность.

Это инстинкт. Осознание. Внезапное неоспоримое понимание.

И животное, живущее под моей кожей, воет о том, что где-то рядом кто-то смотрит на меня.

Смотрит очень внимательно.

Мой пульс учащается, как и дыхание, но внешне я никак не реагирую. Просто расплачиваюсь за пакет с овощами и разворачиваюсь, с напускным спокойствием сканируя переполненный рынок.

Я не вижу никого и ничего необычного. Залитая солнцем площадь, окруженная торговцами, забита людьми: они делают покупки и болтают, едят и курят, попивают кофе в тени разноцветных зонтиков. Из дребезжащего радиоприемника играет мариачи. Смеющиеся дети гоняются друг за другом по брусчатке. В воздухе витает запах жареного мяса со специями и соленой воды.

Все выглядит нормально, но древний тревожный звоночек все равно звенит у меня в голове и в животе, предупреждая о приближении хищника.

Я проклинаю отсутствие пистолета, но я не совсем безоружна. Я везде ношу с собой стилет – ржавый экземпляр, который я нашла засунутым в самый конец кухонного ящика в моей квартире. Я почистила его, смазала и наточила лезвие так, что оно режет бумагу, как масло.

Я знаю, что Димитрий мертв, но моя паранойя не умерла вместе с ним. И если Пахан передумал и послал за мной одного из своих людей, этот человек не вернется в Россию.

Он вообще больше никуда никогда не вернется.

Инстинкт самосохранения силен, но материнский инстинкт защиты своего ребенка – еще сильнее. Любой, кто посмеет мне угрожать, навлечет на себя гнев матери-медведицы. Я разделаю его, как индейку на День благодарения.

Я медленно отхожу от прилавка, навострив уши и настороженно глядя по сторонам, и улыбаюсь, как тупая туристка, которая упала с гидроцикла и теперь такая глупая, неуклюжая и травмированная, что не представляет угрозы. По крайней мере, так я считаю, что обо мне думает тот, кто за мной наблюдает.

Я со сломанной рукой и зашитыми ранами.

Я с милым бумажным пакетом овощей.

Я с ножом, спрятанным в складках юбки.

Иди и возьми меня, если осмелишься.

Я сворачиваю направо, на боковую улицу, и оставляю рынок позади. Ускорив шаг, я иду по маршруту, по которому обычно возвращаюсь в свою квартиру. Это обшарпанный жилой район, отделенный от роскошных туристических отелей железнодорожными путями и высокой цементной стеной с колючей проволокой и граффити.

В конце квартала стоит маленькая церковь из белого необожженного кирпича, еще более обшарпанная, чем дома. Она медленно разрушается на квадратном участке с пожухлой травой. У нее два шпиля и провисшая крыша. Я знаю, что дверь в боковую часовню открыта и днем, и ночью, потому что я приходил сюда молиться в разное время.

Надеюсь, священника там нет. Он думает, что я хорошая девочка. Не хочу, чтобы он увидел мои когти.

О том, как мне избавиться от трупа, я подумаю позже. Внезапно я начинаю жалеть, что рядом нет Стефана с его навыками в этой области, и из моей груди вырывается истерический смешок.

Я толкаю скрипучую дверь церкви и оказываюсь в полумраке. Внутри душно, воздух неподвижен и затхл. По обе стороны от простого деревянного алтаря, задрапированного белой тканью, горят свечи в металлических подсвечниках. Распятый Иисус смотрит на меня с креста на стене с выражением небесного разочарования.

— Не осуждай меня, — бормочу я. — Я делаю все, что в моих силах.

Церковь состоит из одного большого зала с двумя рядами скамей по бокам от главного прохода. Спрятаться негде, кроме исповедальни в самом конце, что, учитывая необходимость подобраться к человеку вплотную, чтобы зарезать его, отлично мне подходит.

Мысленно пообещав себе найти хорошего психотерапевта, как только выберусь из этой передряги, я спешу к исповедальне, открываю дверь и забираюсь внутрь, тихо закрыв ее за собой. Затем я замираю, затаив дыхание.

Долгое время ничего не происходит. Под мышками моего платья проступают пятна от пота. Над головой лениво жужжит муха, врезаясь в потолок. С улицы доносятся звуки проезжающих машин и редкий собачий лай.

И вдруг… скрип половицы.

У меня учащается пульс. Руки начинают дрожать. Вынимая нож из кармана юбки, я с ужасом осознаю, что моя ладонь вспотела. Что, если я уроню нож, прежде чем успею им воспользоваться?

Но в следующий момент тревога сменяется недоверием, когда кто-то открывает дверь с другой стороны исповедальни и заходит внутрь.

Я понимаю, что это мужчина, хотя резная деревянная перегородка между нами скрывает его черты. Он крупный, широкоплечий и, кажется, совершенно не напряжен: закинул ногу на ногу и сложил руки на колене.

— Давай, bhrèagha, — раздается ирландский акцент, который я узнала бы где угодно. — Исповедуйся во всех своих грехах. Но только если они пикантные. Не хочу слушать чушь о том, как ты поминала имя Господа всуе.

Я выбегаю из исповедальни и распахиваю другую дверь. А там он, самодовольный, как всегда, улыбается мне, словно я дура, раз удивилась, увидев его здесь.

— Киллиан! — кричу я.

— Да, детка. А ты кого ожидала увидеть, Санта-Клауса?

Он одет точно так же, как в тот первый раз, когда я увидела его на борту «Серебряной Тени». Потертые джинсы, черные ботинки, белая футболка, натянутая на широких плечах. Татуировки покрывают оба мускулистых предплечья и выглядывают из-под воротника. На подбородке многодневная щетина. Единственное отличие в том, что на этот раз он улыбается, а не хмурится, как обычно.

— Ну же, не стой там, разинув рот, и не пялься на меня. Либо ударь меня ножом, который держишь в руке, либо обними, но поторопись. Мне нужно успеть на самолет.

Я роняю нож, но по-прежнему не в силах пошевелиться. Я словно приросла к месту.

Это Киллиан. Здесь. В Мексике.

— Как? — выпаливаю я.

Понимая, что я имею в виду, как он здесь оказался, как нашел меня, он усмехается и качает головой.

— Все постоянно задают мне этот вопрос. Я шпион, вот как. И, очевидно, чертовски умен, хотя, конечно, я слишком скромен, чтобы об этом упоминать. — Он встает, разминая свои длинные ноги, и тепло смотрит на меня сверху вниз. — Ты выглядишь ужасно.

— Видел бы ты второго парня.

Он запрокидывает голову и хохочет, и его бас эхом разносится по пустой церкви, вспугивая голубей, сидящих на стропилах.

— Да, я слышал об этом. Тебе будет приятно узнать, что в определенных кругах ты заслужила неплохую репутацию. Думаю, можно с уверенностью сказать, что не только обо мне ходят легенды.

— В определенных кругах? Ты знаешь людей в Братве?

Что-то меняется в его карих глазах. Взгляд слегка темнеет. Это едва заметное, но характерное изменение, как будто солнце скрывается за облаком

— Я всех знаю.

Его русский идеален.

Несмотря на шок, что-то заставляет меня взглянуть на его руки. На эти татуировки на тыльной стороне пальцев. Черепа. Буквы. Цветы.

У Пахана были такие же татуировки.

По коже снова пробегает стайка мурашек – то самое звериное чувство узнавания.

— Ты знаком с Паханом, — шепчу я.

— О, перестань так на меня смотреть. Ты же знаешь, я не собираюсь тебя убивать.

Киллиан говорит раздраженно, как будто я его оскорбила. На самом деле я ничего такого не имела в виду. Я пыталась сложить пазл и понять, кто он такой на самом деле, но теперь у меня в голове полный сумбур, потому что в английском предложении, которое он только что произнес, не было ни капли ирландского акцента.

Я просто стою и пялюсь на него, а он улыбается. По-прежнему без всякого акцента он говорит: — Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя удивлять.

Спустя мгновение мой рот вспоминает, как складывать слова.

— Ты… ты не ирландец?

— Нет. Хотя они замечательный народ. Дружелюбные, обаятельные, с отличным чувством юмора. Как по мне, они слишком часто ни с того ни с сего начинают петь, но никто не идеален.

— Но… но… — Я моргаю неправдоподобно часто.

Киллиан почесывает подбородок, глядя в потолок и делая вид, что размышляет.

— Так вот, причина, по которой я хотел тебя увидеть, в том, что я все думал о поцелуе, который ты мне обещала.

Несмотря на мой шок и на все потрясения, которые он мне устроил, я не могу сдержать улыбку. Эту версию Киллиана я знаю.

— Я никогда не обещала тебе поцелуй, придурок.

Он пытается выглядеть оскорбленным.

— Еще как обещала. Не пытайся увильнуть только потому, что в тот момент ты была в полубессознательном состоянии и под кайфом. Сделка есть сделка.

Я начинаю смеяться, сначала тихо, а потом все громче, осознавая всю нелепость своей жизни. Я закрываю лицо ладонью и смеюсь до тех пор, пока Киллиан не обнимает меня и не прижимает к своей груди.

Он наклоняется к моему уху и шепчет: — С тобой все в порядке? Это все, что я хотел узнать. И лучше бы тебе сказать мне правду.

Я прижимаюсь щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце.

— Или что, накажешь меня?

Он издает недовольный звук.

— Ты сказала, что простила мне то, что я сделал на «Серебряной Тени».

— Простила, но это не значит, что я не могу подъебывать тебя за это.

Киллиан вздыхает.

— Фу, ну и словечки. Наз плохо на тебя повлиял.

Я замираю, а затем закрываю глаза от вспышки боли.

Наз.

О боже, как же больно.

— Эй, — мягко произносит Киллиан.

Я смотрю на него. Его образ слегка расплывается, потому что мои глаза наполняются слезами.

— Все будет хорошо. Обещаю.

Я шмыгаю носом, качая головой.

— Не будет. Разве ты не знаешь, что произошло? В него… в Наза выстрелили, и он…

Я не могу продолжать. Я опускаю голову и снова закрываю глаза, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Снова перейдя на ирландский акцент, Киллиан сухо произносит: — Ох, bhrèagha. Для такой свирепой малышки ты ужасно плаксива.

Я вырываюсь из его объятий и бью кулаком его в грудь.

— Прекрати! — кричу я. — Выбери один акцент и придерживайся его! Ты сводишь меня с ума этим дерьмом!

Он заливается смехом, хватаясь за живот и полностью отдаваясь веселью.

— Что смешного?

Киллиан снова отбрасывает ирландскую маску, возвращаясь к английскому без единого намека на акцент.

— Вы с ним как две капли воды, вот и все. Ваш ребенок будет маленьким диким викингом, будет носиться по дому, выкрикивать ругательства и ломать всю мебель.

Когда я смотрю на него, прижимая руку к животу, он перестает смеяться.

— Да, я слышал, что ты беременна. И я искренне за тебя рад. — Его взгляд становится настороженным, а улыбка превращается в ухмылку. — Но то, что у тебя в духовке печется булочка, не значит, что ты можешь увильнуть от поцелуя, который мне должна.

— Я не могу поцеловать тебя прямо сейчас. Я решаю, стоит ли мне поднять нож и проделать в тебе пару лишних дырок.

Он пинает стилет своим здоровенным ботинком. Тот скользит по грубому деревянному полу и исчезает под скамьей, далеко вне пределов досягаемости. Затем он тянет: — Я только что решил за тебя. А теперь давай мой поцелуй.

Разозлившись, я топаю ногой и начинаю кричать: — Киллиан! Объясни мне, какого черта происходит! Расскажи, почему ты не отвечал на звонки Стефана, как Пахан узнал о ядерной боеголовке, где ты был и чем занимался с тех пор, как я видела тебя в последний раз, и откуда, черт возьми, ты знаешь, что я беременна! И – самое главное – скажи мне, кто ты, блядь, такой!

Когда он просто стоит и смотрит на меня, закусив губы так, словно пытается сдержать смех, я рычу: — Что?

— Ты в буквальном смысле топнула ногой.

— И что?

— Я никогда в реальной жизни не видел, чтобы кто-то так делал. Это довольно мило.

— О боже, — громко говорю я, сверля его взглядом. — Наз был прав. Ты действительно самый раздражающий мужчина на земле.

Он отмахивается.

— Не глупи. Я потрясающий. — Затем он делает шаг, оказываясь почти вплотную ко мне. — А теперь. Мой поцелуй.

Когда я не двигаюсь с места, он хлопает себя по небритой щеке.

— Да ладно. Всего один короткий поцелуй сюда, и я расскажу тебе, кто я.

Я приподнимаю брови.

— Расскажешь?

Он кивает, наклоняясь ближе.

— Да. Клянусь. — Он поворачивает голову, ожидая, пока я поцелую его в щеку.

Я тяжело вздыхаю. Это кажется небольшой платой за информацию, поэтому я решаюсь.

Но, конечно, поскольку это Киллиан, все идет не по плану.

Как только я поднимаюсь на цыпочки и мои губы оказываются в нескольких сантиметрах от его кожи, он берет мое лицо в свои большие грубые руки и прижимается к моим губам. Он целует меня мягко, почти нежно, бережно держа мое лицо в ладонях. Но он не пытается проникнуть языком, и быстро отстраняется. Затем с улыбкой смотрит на меня сверху вниз, пока я качаю головой и вздыхаю.

— Ты соврал.

— Я шпион. Это огромная часть моих должностных инструкций.

— Так значит, ты не собираешься говорить мне, кто ты?

Какое-то мгновение Киллиан смотрит на меня, нежно поглаживая большими пальцами по моим щекам. Очень тихо он произносит: — Друг, Эвелина. Я твой друг.

Он опускает руки и отворачивается.

— Эй! — кричу я ему вслед, когда он неспешно идет по центральному проходу церкви. — И куда это ты собрался? У меня есть вопросы! Нам нужно поговорить!

— Не волнуйся, мы еще как-нибудь увидимся. — Он толкает одну из главных входных дверей, а затем останавливается, прижав ладонь к дереву. Солнечный свет создает ореол вокруг его головы. Он оглядывается на меня через плечо и улыбается. — И я буду приглядывать за тобой, так что тебе лучше не ввязываться в неприятности.

Дверь захлопывается, но не проходит и секунды, как она снова открывается. Киллиан просовывает голову обратно.

— Ах да, когда увидишь его, не говори, что я нашел тебя первым. Это реально сведет его с ума.

Он выдерживает секундную паузу, а затем расплывается в ухмылке.

— Хотя знаешь, обязательно скажи ему.

— Кому? — спрашиваю я в замешательстве, но Киллиан лишь подмигивает мне.

Дверь захлопывается, и он исчезает.

Когда я выбегаю на улицу, Киллиана уже и след простыл. Этот сукин сын провернул со мной фокус в духе Гудини, испарившись в облаке дыма прежде, чем я успела заставить его признаться, кого он имел в виду под этим «его».

Пока я иду оставшуюся часть пути до дома, до меня доходит: Коннор.

— Ну конечно, — бормочу я себе под нос, погруженная в свои мысли. — Табби может найти кого угодно и где угодно. Каким-то образом она раскопала мое вымышленное имя. Но как это вообще возможно? Его знают только Стефан и парень, который делал мне паспорт, и ни один из них не стал бы болтать. Может, она увидела мое лицо на камере наблюдения в аэропорту? Или Киллиан сам все узнал?

Что бы там ни произошло, Табби и Коннору небезопасно со мной общаться. Даже по телефону, каким бы коротким ни был разговор. Мне не положено иметь никаких контактов с кем-либо из моей прошлой жизни, и если Пахан как-то узнает, что я это сделала…

Фраза «головы полетят» перестанет быть просто фигурой речи.

Я все еще погружена в свои размышления, когда возвращаюсь домой. Рассеянно открыв дверь, я вхожу в квартиру и распахиваю окна, чтобы впустить свежий воздух. День чудесный, теплый и солнечный, небо ярко-лазурного цвета, так что я решаю пойти поплавать в океане, чтобы проветрить голову и подумать.

Я отворачиваюсь от окна и вижу, что посреди моей гостиной сидит щенок таксы.

Он коричневый, как грецкий орех, с висячими ушами, веселыми черными глазками, очаровательно короткими лапками и маленьким розовым язычком, который свешивается набок из его улыбающейся пасти. На его ошейнике висит серебряная бирка с именем в форме сердца.

Он тявкает, виляя хвостом, а затем начинает извиваться и часто дышать, призывая к игре.

— Ты что, зашел следом за мной, малыш? — Я подхожу к нему, и мое сердце тает. Я всегда была неравнодушна к «сосисочным» собакам, и этот сладкий кроха не стал исключением.

Когда я беру его на руки, он снова лает, вырываясь, и начинает с энтузиазмом вылизывать мое лицо.

— Ладно, ладно, — говорю я, смеясь и почесывая ему пузико. — Я тебя тоже люблю, но давай посмотрим, чей ты, чтобы мы могли вернуть тебя маме и папе.

Он так сильно вертится, что мне трудно ухватиться за его маленькую бирку, но после нескольких попыток у меня получается.

— Сеньор Сосиска Второй, — произношу я вслух, улыбаясь. — О, как это мило!

Моя улыбка застывает, когда я осознаю: я уже встречала таксу с таким именем.

Это было в Косумеле, когда мы с Назом гуляли по улице после кино. В ту самую ночь, когда я впервые рассказала ему о Димитрии, а он пообещал оберегать меня. Мы увидели собаку, которую хозяйка вела на поводке, и остановились поболтать. Когда мы спросили, как зовут пса, она ответила: «Сеньор Сосиска».

А потом она сказала Назу, что ему стоит завести собаку для своей жены.

Сердце начинает бешено колотиться. Руки дрожат. По телу пробегает дрожь, сначала едва заметная, но быстро перерастающая в неконтролируемую.

«Не говори ему, что я нашел тебя первым», — сказал Киллиан, а затем исчез, подмигнув, когда я спросила, кого он имеет в виду.

Мое звериное чутье теперь вопит во все горло, что он говорил вовсе не о Конноре.

Прижимая к груди извивающегося Сеньора Сосиску Второго, я заставляю свои ноги оторваться от пола и медленно, очень медленно иду в спальню, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Там пусто.

В ванной тоже.

Нигде нет ни единого признака того, что в моей квартире кто-то был, но я не верю в совпадения.

Во что я верю всеми осколками своего разбитого сердца, так это в чудеса.

И когда я выглядываю в окно над кухонной раковиной и вижу красивого темноволосого мужчину, который стоит на песке за моим крошечным огороженным двориком, засунув руки глубоко в карманы нелепых бежевых шорт-карго, и с тоской смотрит на меня, меня накрывает мощная волна эмоций, сродни эйфории от обретения новой веры.

С побелевшим лицом и диким взглядом Эва смотрит на меня через окно. Она так крепко прижимает собаку к груди, что, кажется, вот-вот сломает ей позвоночник.

Когда щенок тявкает, она вздрагивает от испуга, но не разрывает зрительного контакта. Я тоже не могу отвести от нее глаз. Наши взгляды прикованы друг к другу, в них столько эмоций, что кажется, будто я стою обнаженная, без кожи, с оголенными нервами.

Затем ее лицо искажается, и Эва начинает рыдать. Ее тело содрогается, она задыхается, и я бегу к ней.

Когда я распахиваю дверь в ее квартиру и наши глаза снова встречаются, она уже не может стоять. Она оседает на колени прямо на кухонном полу.

Я перебегаю через гостиную, пригибаюсь и обнимаю ее, прижимаюсь лицом к ее волосам, а щенок извивается между нами, облизывает нас обоих и радостно лает.

Эва поднимает голову и смотрит на меня. Ее лицо раскраснелось, оно мокрое, и это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел.

— Зверь, — произносит она сдавленным шепотом, ее голос дрожит от эмоций, а глаза сияют от любви и неверия. Потом она снова начинает рыдать, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Я здесь, милая, — шепчу я, поглаживая ее по спине и стараясь не делать резких движений, потому что у нее зашита щека и на руке гипс – чертов гипс, – но мне хочется прижать ее к себе изо всех сил.

Пес выбирается из нашей «ловушки» и начинает прыгать вокруг нас, царапая лапами ноги и лая.

А затем наши рты находят друг друга. Наши губы сливаются, словно по велению судьбы, так идеально, словно так и должно было быть. Эва целует меня со страстью и отчаянием, не уступающими моим, прижимается ко мне, вцепившись в мою футболку, стонет и выгибается.

Когда поцелуй заканчивается, мы оба тяжело дышим и плачем. Потрясенные до самой глубины души.

— Ты жив, — шепчет она, дотрагиваясь до моего мокрого лица. — Как ты выжил?

Я отвечаю со всей неистовостью, на которую способен: — Потому что я никогда не позволю ничему встать между нами, родная. Даже смерти.

Это вызывает у нее новую волну слез.

— Г-газета. Твой некролог…

— Фальшивка. Это сделали для Димитрия, чтобы он не думал, что я иду по следу. Я не знал, что ты его увидишь. Мне так жаль, что ты это увидела, что ты подумала…

— Он мертв!

— Я знаю…

— И Киллиан…

— Это он мне помог…

— Боеголовка…

— Мы найдем ее…

— Пахан уже нашел!

Мы замолкаем, переводя дыхание после сбивчивых признаний, и смотрим друг на друга, едва не касаясь носами.

Мое сердце так бешено бьется, что мне кажется, будто оно вот-вот не выдержит и разорвется, превратившись в кровавое месиво внутри грудной клетки. Страх, тоска и яростная, обжигающая нежность терзают меня изнутри. Ярость из-за ее ран не дает мне покоя. А под всем этим – горький привкус отвращения к самому себе и стыда за то, что я не смог сделать то, что обещал ей снова и снова: защитить ее.

Швы на ее лице и гипс на руке – яркое напоминание о том, какой дорогой ценой мне обошлась моя ошибка. Одному Богу известно, какие еще ужасы Эве пришлось пережить, какие кошмары оставили на ней шрамы. Самые страшные шрамы – те, что никогда не заживают и остаются невидимыми.

Дрожащими руками я прижимаю ее к себе.

— Мне столько всего нужно тебе сказать. — Я вдыхаю, чтобы успокоиться. — За столько всего извиниться. Столько объяснить…

Ее пальцы прижимаются к моим губам, заставляя замолчать. Она шмыгает носом и смахивает слезы с глаз.

— Нет. Никаких извинений. Никаких сожалений. Мы оба живы, и это бесценный дар. Я отказываюсь разбазаривать его. Я не позволю ему пропасть зря. Я не хочу тратить ни секунды на то, чтобы оглядываться на прошлое, когда впереди нас ждет так много всего.

Эва смотрит на меня с ожиданием, в ее глазах пылает любовь. На мгновение меня переполняют такие сильные чувства, что я теряю дар речи.

Затем она берет мою руку и прижимает ее к своему животу. И на этот раз глубокие, сотрясающие все тело рыдания исходят не от нее.

Они исходят от меня.

Месяц спустя

Год спустя

Какое же это было путешествие. На протяжении трех книг я переживала за Наза и Эву всей душой, пропуская их боль через себя, и теперь, когда все закончено, мне и грустно, и радостно; я истощена и воодушевлена одновременно. Я искренне желаю им той радости и покоя, которые они заслужили. Видит Бог, они их выстрадали.

Спасибо моему замечательному редактору в «Montlake Romance» Марии Гомес за твой такт, профессионализм и поддержку. Я ценю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Мелоди Гай, мой контент-редактор, ты гений, без которого мои книги не были бы и вполовину так хороши. Тебя я тоже безмерно благодарю. Моей команде в «Montlake» и «Amazon Publishing» – включая литературных редакторов, корректоров, отдел маркетинга и всех, кто там усердно трудится – искреннее спасибо за все, что вы делаете, чтобы мои работы становились лучше и находили путь к читателям.

И раз уж речь зашла о читателях: без вас моя карьера бы не состоялась. Спасибо всем, кто покупает эту книгу, и моим давним читателям, которые находят столько добрых слов для людей, которых я выдумываю у себя в голове. Я буду и дальше делиться своими историями до тех пор, пока вам будет интересно их читать.

Спасибо моим родителям, которые были заядлыми читателями и привили мне любовь к книгам на всю жизнь. Спасибо моему мужу Джею – ты опора моей жизни и лучший мужчина из всех, кого я встречала. Я бы никогда не написала все эти романы без твоей непоколебимой веры в меня. Твое терпение и оптимизм – истинное благословение.

И напоследок благодарю сестру Мэри Клэр, которая много лет назад преподавала мне катехизис. Я знаю, вы считали меня нечестивой и безнадежной, но ваши уроки о божьей благодати помогли мне создать единственного по-настоящему глубоко верующего персонажа в моих книгах. Вера Эвы давала ей силы – вероятно, те же силы, что требовались вам, чтобы отвечать на мои бесконечные еретические вопросы. Оказывается, я все-таки слушала.

Как зовут парня без рук и ног в бассейне? — Боб (от слова bob – качаться на воде, поплавок).

Как зовут парня без рук и ног на стене? — Арт (от слова art – искусство, картина).

Как зовут парня без рук и ног в пруду? — Лили (Водяная лилия или Кувшинка).