Скучали по «Эмиссару»? Честно говоря, я сам успел соскучиться по Дункану, Констанции, Рикону и всем остальным героям этой вселенной. Спасибо, что дождались продолжения и да, я знаю, что сильно затянул.

А теперь давайте вместе окунемся в новую часть истории.

Заранее благодарю вас за лайки, подписки и комментарии. Они невероятно поддерживают и помогают двигаться дальше.

— Ты не ожидал, что окажешься в таком месте? — спросила женщина.

— Я даже понятия не имею, что это за место, — честно ответил я.

Она стояла напротив так спокойно, словно мы встретились не посреди невозможного, а в обычном больничном коридоре у автомата с кофе, где люди спорят о пустяках, потому что боятся говорить о главном. На вид ей было лет сорок, может, чуть меньше. Кожа цвета молочного кофе в этой странной темноте казалась глубже и насыщеннее, будто сама тьма пыталась придать ей официальный оттенок древности.

Назвать это место «местом», честно говоря, было бы странно. Вокруг простиралась темно-синяя бездна, исчерченная россыпью мелких звезд. Они не сияли привычно, скорее пульсировали, как мысли, которые никак не оформятся в решение. Я бы решил, что нахожусь в космосе, если бы твердо не был уверен: минуту назад я завернул за угол больницы, куда доставил Блейка и его сестру.

И теперь вот оно. Бесконечность без воздуха. Тишина без давления. Пространство без стены и пола.

— Это место называется Безвременьем, — сказала женщина загодя, будто читала мои мысли. — Здесь нет понятия времени и пространства. Сейчас ты находишься там, где время только берет своё начало.

Слова прозвучали просто. Слишком просто для такой невозможной штуки. Я представил огромную реку, ещё не нашедшую русла, и понял: возможно, это и есть самое точное сравнение.

— То есть пока я тут… на земле не пройдет ни секунды? Верно? — уточнил я.

— Верно. Хранитель Баланса был прав насчет тебя. Ты довольно умен.

Комплимент прозвучал так буднично, будто она отметила качество обуви.

— Благодарю. Однако вы явно осведомлены обо мне больше, чем я о вас, — сказал я.

И почему-то странным образом мне захотелось говорить с ней на «вы». Возможно, из-за возраста. Возможно из-за спокойной, подавляюще уверенной ауры.

— Меня зовут Алура. Я Хранительница Судьбы, — ответила она.

Слова повисли между нами, как новая дверь, которую мне предлагалось открыть, не спрашивая, что там за порогом.

— Интересно, — протянул я. — В последнее время в моей жизни слишком много хранителей. И только не говорите, что это вы та, кто прописал мне все испытания и прочие радости моей незабываемой жизни.

Раздражение вырвалось наружу быстрее, чем я успел его оформить. Я устал. Устал от «высших» сил, которые всегда уверены, что мне лучше страдать правильно, чем жить спокойно.

— Вовсе нет, — тихо сказала Алура. — Всё, что произошло с тобой, было предписано. Я лишь слежу, чтобы люди, и даже сами хранители, не сходили с пути судьбы.

— Хранители тоже должны придерживаться судьбы? — удивился я.

— Хранители, Владыки, Йонил, Суртулы, ты, твои знакомые, любимые… и даже души, которые ты сейчас держишь в своём резерве. Всё имеет предписанную судьбу. Судьба прописывается лишь раз, и с момента первого вздоха мы следуем ей.

— Но если вы сейчас говорите со мной, это значит, что я нарушил свою судьбу? — спросил я. — То же самое было с Хранителем Баланса: он призвал меня к себе за то, что я нарушал равновесие сил.

Я вглядывался ей в глаза и пытался найти там хоть ниточку эмоции. Хоть намёк, что разговор закончится не очередной сделкой, стоящей мне половины сил.

— Нет, — ответила она. — Ты не нарушил свою судьбу, потому что оборвал её ещё тогда, когда Владычица Жизни даровала тебе шанс вернуться.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Оборвал судьбу. Звучало как приговор и одновременно как оправдание.

— К моему большому сожалению, — продолжила Алура, — ты, возможно, один из немногих, кто способен вершить собственную судьбу.

— Почему «к сожалению»?

Она помолчала чуть дольше, чем позволяла её идеальная спокойная манера.

— Потому что свобода это не подарок. Это риск для мироздания. Особенно когда её получает человек.

Мне захотелось возразить. Сказать что-то резкое, остроумное. Но внутри поднялась другая эмоция, невольный холод осознания: если я действительно вышел из списка прописанных маршрутов, то любые мои решения могли стать катастрофой не только для меня.

— В таком случае, почему вы перенесли меня сюда? — спросил я. — В Безвременье.

Алура не стала ходить вокруг смысла.

— Потому что есть ещё один, кто оборвал свою судьбу.

Мне показалось, что даже звёзды вокруг притихли.

— Хранитель Знаний.

Имя прозвучало как щелчок замка.

— Он не исполнил свою судьбу так же, как и ты. Он оборвал её. А когда ты остаёшься без судьбы, будь ты Хранитель или человек, ты способен сойти с пути и начать делать безумства.

— «Способен», — повторил я. — То есть это не неизбежность?

— Нет. Но он выбрал худший вариант из всех возможных.

В её голосе не было ненависти. Только факт.

— В данный момент Хранитель Знаний творит безумства. Он убивает всех существ, обладающих силой, и хранит их души в своём фонаре.

Я невольно представил фонарь не как предмет, а как маленькую вселенную, наполненную чужими криками. И от этой картины стало физически противно.

— Вы знаете, зачем он это делает? — спросил я.

— Я знаю лишь направление. Он собирает силу. Он собирает влияние. Он собирает право диктовать реальности правила.

Я сглотнул.

— Твои друзья. Он уже убил их, — сказала Алура мягко, но без сожаления. — И взял их души.

От короткой паузы мне стало труднее дышать, хотя здесь не было воздуха в привычном смысле.

— Он убил большинство Владык, — продолжила она. — А почти всех Хранителей отправил во Мрак Времени.

— И всё это… за какой срок?

Она снова посмотрела на меня тем взглядом, который будто принадлежал не человеку. И не существу. А закону.

— В Безвременье вопрос «сколько времени прошло» бессмысленен. Но в твоём мире это было достаточно быстро, чтобы вы не успели подготовиться, и достаточно медленно, чтобы вы успели осознать ужас.

Мне захотелось выругаться. Нормально, по-человечески. Но здесь даже ругань звучала бы как детская попытка перекричать шторм.

— Чего вы хотите от меня? — спросил я.

— Тебе нужно отправиться за ним и остановить его, — сказала Алура. — Пока он не стал настолько могущественным, что возьмёт под контроль сами Нити Мироздания. И тогда мир будет представлен в том русле, которое он захочет, — продолжила она. — И только бог знает, каким себе представляет мир Хранитель Знаний.

Я провёл ладонью по лицу.

— В каком месте он находится? — всё равно спросил я.

— Неправильный вопрос. Правильный вопрос когда он находится.

— Только не это, — я закатил глаза. — Опять путешествия во времени? Это начинает надоедать.

— Ты говоришь так, будто время дорога с раздражающими поворотами, — спокойно заметила она. — На самом деле оно поле боя. И ты выходишь на него без карты.

Мне не понравилось, насколько правдоподобно это прозвучало.

— Хорошо. Когда?

— В прошлом Изменения. Во время великих героев. Это эпоха, которая порождала лучших и худших. Когда магия струилась в жилах каждого и была доступна всем. Там он собирается начать свою жатву, — сказала Алура, — и собрать души великих воинов и великих злодеев.

— Отлично. Значит, я должен помешать психу устроить экскурсию по музею живых легенд.

Я выдохнул, собираясь с духом.

— Хорошо, в таком случае я готов. Отправляйте меня быстрее. Мне нужно ещё успеть с женой поужинать.

Слова вырвались сами собой, привычная защита: юмор на краю пропасти.

Но Алура не улыбнулась.

— Не будь так уверен.

— Что теперь? — устало спросил я. — Мой любимый пункт программы: «а вот ещё одно условие»?

— Мир, в который я тебя отправлю, отличается от мира, где мы сейчас находимся, — сказала она. — В том мире многие вещи будут тебе недоступны. Магия того времени может влиять на структуру мироздания.

— Я не понимаю. То есть я буду слаб в том времени?

Алура слегка наклонила голову, как учительница, которая решает, стоит ли давать сложный ответ или простой.

— Не совсем. Ты будешь тем, кто ты есть. Просто мир того времени будет сильным.

Я молча переваривал это. Фраза звучала красиво, почти поэтично, но за ней пряталось логичное и неприятное: в эпоху, где магия как воздух, мои нынешние трюки могут оказаться не рывком к победе, а лишь попыткой дышать под водой.

Звуки голосов, смех, чей-то крик с улицы прорезали тишину, как нож. Они не просто донеслись до меня — они ударили в сознание, выдернув его из мягкой, вязкой пустоты. Я дёрнулся и открыл глаза.

К моему немалому удивлению, я стоял на ногах, прислонившись плечом к сырой кирпичной стене узкого переулка. Никакой плавной материализации, никаких лучей света и возвышенной музыки. Просто — стою. Живой. Здесь.

Я моргнул несколько раз, пытаясь согнать остатки безвременья из глаз, затем медленно развёл руками, разминая тело. Суставы тихо хрустнули, мышцы отозвались тупой болью, как после долгой дороги. Ощущение было странным — словно я только что проснулся после векового сна, в котором успел прожить ещё одну жизнь. Память при этом оставалась кристально ясной: разговор с Хранительницей Судьбы, её спокойный голос, синяя тьма и звёзды вокруг, слова о Хранителе Знаний… о том, что он вырвался из своей судьбы так же, как когда-то и я.

Все мои товарищи и знакомые мертвы. Тех, кто ещё мог сопротивляться, Хранитель Знаний уже превратил в трофеи для своего фонаря. И если бы я не ввязался во всё это, рано или поздно туда же отправились бы Констанция и моя дочь.

Так что да. Как всегда, Дункан должен взять всё в свои руки.

Как же это надоело.

— Ким.

— Рикон.

Мир чуть дрогнул, и перед внутренним взглядом вспыхнули привычные строки:

Способность: Призыв Души — активировано.

Воздух передо мной уплотнился, потемнел, стал похож на дым, из которого что-то вырывается наружу. Две знакомые фигуры начали медленно выходить из моей груди, проступать в переулке — сначала как бледные силуэты, затем панцирь за панцирём, черта за чертой.

— Господин Дункан, приказывайте, — девушка склонила голову вниз, всё ещё полупрозрачная.

— Босс, — воин почтительно наклонился, и его голос глухо отозвался в каменных стенах.

— Вы ведь слышали весь наш разговор с Хранительницей Судьбы, не так ли? — спросил я.

Обе души одновременно кивнули. Даже в таком виде в их движениях чувствовалась привычная слаженность.

— Значит, понимаете, — продолжил я, — что это, скорее всего, наша последняя задача.

Ким подняла взгляд. В её глазах, даже призрачных, читалась не страх, а усталое размышление.

— Господин Дункан, не кажется ли вам, что этому не будет конца? — тихо спросила она.

— Что ты имеешь в виду? — я активировал ещё одну способность, уже почти автоматически.

Перед глазами всплыло знакомое уведомление:

Способность Искажение Души — Уровень 1

Активная классовая способность. Активировав способность, Эмиссар Владыки Смерти может на время вернуть смертный вид любой, своей, душе на выбор.

Стоимость: 45 манны

Магия мягко прошла по невидимым нитям, связывающим меня с резервом душ. Тени Ким и Рикона начали густеть, наполняться цветом и фактурой, словно кто-то аккуратно дорисовывал их мирской краской.

— Я имею в виду, — продолжила Ким, — что неважно, сколько злодеев мы победили. Скольких убили, скольких заставили пожалеть о своих поступках. Всё это… будто бы не имеет значения. В конце концов всё равно появляется кто-то сильнее, кто снова хочет уничтожить мир.

Пока она говорила, её тело окончательно принимало материальный вид. Исчезла бледная прозрачность, на смену пришла кожа, лёгкий румянец, знакомые черты лица. Передо мной вновь стояла красивая девушка с живыми глазами, которые уже видели слишком много смерти.

— Да, босс, — буркнул Рикон, чьё тело тоже обрело плоть. — Рикону, конечно, нравится убивать врагов босса… — он ухмыльнулся по-старому, но в голосе прозвучала та же усталость, что и в словах Ким, — но иногда кажется, что мы делаем это только потому, что нам постоянно что-то угрожает. А не потому, что мы сами этого хотим.

Правое плечо Рикона оставалось зияющим напоминанием: руки у него так и не было. Пустой рукав висел, словно оторванная строка текста, а из-за спины всё так же выглядывала тяжелая руническая секира.

Я вздохнул.

— Ну да. Согласен, — признал я. — Но всё же думаю, что с этим нам придётся столкнуться в последний раз. Разве что сам бог явится и решит нас всех уничтожить. Тут уж мы точно ничего сделать не сможем.

Ким улыбнулась — теперь уже нормальной, человеческой улыбкой. Оба моих призванных спутника выглядели теперь вполне живыми и привычными, в своей обычной одежде. Только отсутствие правой руки у Рикона слишком бросалось в глаза.

Я оглядел переулок. Куча хлама, деревянные ящики, какие-то старые доски, на которых, кажется, кто-то когда-то сушил ткань. На перекладине висели потрёпанные, когда-то яркие балдахины и куски матерчатых покрывал. Я подошёл ближе, поднял несколько досок и извлёк оттуда большой грязный кусок плотной парчи, когда-то, наверное, дорогой.

— Ты ведь не из брезгливых? — спросил я у Рикона, чуть усмехнувшись.

— Босс, я вообще-то мёртвый, — без тени обиды ответил Рикон и с какой-то детской радостью накинул парчу себе на плечи, как накидку.

Теперь он выглядел как грязный нищий с воинственным взглядом. Огромная секира за спиной совсем не сочеталась с образом, но, возможно, так было даже лучше: мало кто захочет спорить с нищим, от которого веет войной.

— Ладно, сойдёт, — решил я. — Пошли.

Мы двинулись к выходу из переулка.

Улица встретила нас ударом запахов и звуков. На узкой, жилой, явно не рассчитанной на такой наплыв людей улице раскинулся большой базар. Широкие прилавки, лотки, бочки, навесы из выцветших тканей. Торговцы наперебой зазывали покупателей, перекрикивая друг друга. Солнце било сверху, отражаясь от медных мисок и стеклянных бутылей.

Запах специй — острых, сладких, пряных — смешивался с ароматами свежих фруктов, овощей и… менее приятным, резким запахом рыбы, которую только что вытащили из ящиков со льдом и бросили на деревянные столы. Всё это вместе создавали густой, почти осязаемый сор самого живого города.

Хранительница Судьбы не сказала, где именно искать Хранителя Знаний, но дала другую точку отсчёта: таверна «Щит и Меч». Я должен был стать свидетелем некого события, связанного с ним. До этого момента — ни шага в сторону судеб людей этого времени.

Я находился в прошлом. И любое лишнее движение могло отпечататься в чьей-то судьбе, как грязный след на чистом полу.

— Мы ведь ищем таверну «Щит и Меч», верно? — спросила Ким, указывая в дальнюю часть улицы.

Я проследил за её взглядом и увидел вывеску — большой деревянный щит, на котором был вырезан меч, скрещённый с этим самым щитом. Корявые, но уверенные линии, заметные издалека.

— Верно, Ким, — кивнул я. — Туда.

Мы протиснулись сквозь поток людей, миновали несколько лавок с тканями и пряностями, и наконец оказались у двери таверны. Изнутри доносился гул голосов, звон кружек и приглушённая музыка.

Внутри всё выглядело как в учебнике по классическому фэнтези. Низкий потолок с потемневшими от дыма балками, грубые деревянные столы, лавки, крошечные окна, пропускающие полосы света. Люди, эльфы, гномы — все вперемешку, сидели за столиками и неторопливо пили своё пиво, ели похлёбку или что-то, подозрительно похожее на жареное мясо неустановленного происхождения.

В правом углу, на шатком стульчике, сидел полурослик с лютней. Он медленно перебирал струны, наигрывая простую, но цепляющую мелодию, периодически прерывая её коротким, сухим кашлем. Кашель звучал некрасиво, надрывно, но никто, похоже, не обращал внимания — привычное дело для завсегдатаев.

За барной стойкой стоял коренастый мужчина невысокого роста, с широкими плечами и вечным тряпьём в руке. Он лениво протирал кружку, будто это был ритуал, а не необходимость.

Я кивнул Ким и Рикону. Они, не привлекая лишнего внимания, прошли к свободному столику у стены и уселись спинами к стене, лицом к залу. Я же направился к стойке.

— Добрый день, — сказал я.

— Добрый, — бармен даже не удивился. — Что будете пить? Может, поесть?

— Что есть выпить? — спросил я, мысленно поблагодарив либо систему, либо Нити Мироздания — за то, что язык этого мира звучал для меня как родной. Хранительница, похоже, позаботилась об этом заранее.

— Огненный эль сойдёт? — невыразительно спросил он.

— В самый раз, — кивнул я. — Нам три.

— Ща будет, — буркнул тавернщик и начал наполнять кружки густым янтарным напитком.

Я остался стоять, наблюдая за его движениями. В какой-то момент он почувствовал на себе мой взгляд и поднял глаза.

— Чё-нить ещё? — спросил он, чуть щурясь.

Я уже собирался спросить про Хранителя Знаний, но вовремя вспомнил слова Хранительницы Судьбы. До определённого момента я не имел права вмешиваться.

По крайней мере — напрямую.

— Нет, — покачал я головой. — Всё в порядке.

Я взял три кружки и вернулся к столику. Через несколько минут перед нами стояли три дымящиеся напитка. Огненный эль оказался на вкус таким себе — слишком резкий, слишком жгучий, будто в него забыли добавить вкус, оставив только эффект. Но мне нужно было изображать обычного человека, пришедшего сюда выпить, а не Эмиссара, выслеживающего отступника среди нитей времени.

Бард в углу продолжал играть, иногда прерывая мелодию кашлем. Таверна жила своей жизнью. Люди пили, смеялись, спорили. Журчала в кружках пена, стукались кости о деревянный стол где-то в дальнем углу, чья-то рука уже в третий раз тянулась к чужому кошелю. Ничего необычного. Ничего, кричащего «тут замешан Хранитель Знаний».

— Мы просто будем ждать? — спросила Ким, наклоняясь ко мне.

— Да, — кивнул я. — Как бы мне ни нравилось, но пока — просто ждать.

— Если эти люди напьются так сильно, что не смогут себя контролировать и захотят подраться… — осторожно начал Рикон. — Я ведь могу принять бой?

— Нет, — я покачал головой.

Иногда я чувствовал себя не Эмиссаром, а воспитателем в младшей группе. Только вместо кубиков у детей секиры, стрелы и склонность к насилию.

— Господин Дункан… — Ким легонько тронула меня за руку. — Смотрите.

Я проследил за её взглядом. В дверь только что вошёл человек в длинном плаще с глубоким капюшоном. Он ничего не сказал, не стал заказывать выпивку, просто прошёл в дальний конец таверны и сел за отдельный стол. Лицо скрывала тень, но глаза… глаза поблёскивали в полутьме, наблюдая за залом.

Он был слишком подозрителен, чтобы быть просто посетителем.

— Я могу его проверить, — предложила Ким.

— Не стоит, — покачал я головой и поднялся. — Я сам. Следите за залом.

Всё нутро подсказывало, что если в этой таверне и должно произойти что-то, связанное с Хранителем Знаний, то начнётся это либо с тихих глаз в капюшоне… либо с того, кто окажется рядом с ним.

Я подошёл к столу и остановился рядом.

— Приветствую, — сказал я. — Я могу к вам присесть?

— Нет, — коротко ответил он, даже не поднимая головы.

— Я настаиваю, — произнёс я и уже без разрешения сел напротив. — Могу угостить вас выпивкой.

— Не стоит, — раздражённо бросил мужчина. — Прошу, уйдите. У меня здесь встреча.

— С кем? — спросил я.

— Вас это не касается.

Я медленно, демонстративно достал из воздуха свою саблю и положил её на стол, так, чтобы металлический звон привлёк внимание не только его, но и пары ближайших соседей. Лезвие легло между нами, разделив пространство над столом на две равные половины.

— Послушайте, — мягко сказал я, не меняя тона. — Я тоже кое-кого жду. Или кое-что. Сложно сказать заранее. Но если вы к этому причастны, лучше скажите об этом сейчас. В противном случае я просто разрежу вас пополам.

Слова подействовали сильнее, чем я рассчитывал. Мужчина резко поднял голову, и я впервые увидел его лицо — бледное, вспотевшее, с дрожащими губами. Он вздрогнул и поднял руку, будто прося пощады.

— Я… я просто жду свою любовницу, — выдавил он. — Она скоро придёт, и мы… уединимся в комнате.

Я закатил глаза.

Чёрт возьми. Опять не то.

Я уже собирался забрать саблю, кивнуть и уйти, когда из угла, где всё это время играл бард, донёсся новый кашель. На этот раз он был не просто тяжёлым — в нём слышался хрип, надрыв, словно изнутри кто-то рвал ему горло.

Мелодия оборвалась. Бард согнулся пополам, ухватившись за грудь, и резко закашлялся. Из его рта брызнула тёмная, густая кровь, забрызгавшая лютню и пол.

— Эй, с тобой всё в порядке? — кто-то вскочил со стула и бросился к нему.

— Я… да… — бард попытался ответить, но в следующий миг снова захрипел. Его лицо посерело, жилы на шее вздулись. Он судорожно схватился за горло, будто пытался вытащить оттуда что-то руками, и выпустил ещё один поток крови.

Зал притих. Несколько человек поднялись, кто-то отпрянул, кто-то наоборот подошёл ближе.

Бард резко обмяк и рухнул на пол, словно марионетка, у которой перерезали нити.

— Он… он умер? — прозвучал чей-то дрожащий голос.

Один из мужчин наклонился, чтобы проверить пульс. Его пальцы едва коснулись шеи полурослика, как тот распахнул глаза.

Глаза были мёртвые. Пустые. И в этой пустоте плескался хищный голод.

Рука барда молниеносно метнулась вверх. Он схватил руку мужчины и рывком вывернул её в неестественном направлении. Послышался отвратительный хруст — суставы разошлись, кости выскочили. Крик так и не успел сорваться с губ жертвы: бард тут же впился зубами ему в горло.

Кровь фонтаном брызнула на ближайшие столы.

— Вот дерьмо, — выдохнул я.

Таверна взорвалась. Люди вскрикивали, опрокидывая кружки и стулья. Кто-то кинулся к выходу, кто-то — под стол. Ким и Рикон одновременно посмотрели на меня. В их взглядах не было вопроса. Там было ожидание приказа.

Я коротко кивнул.

Рикон одним движением выхватил из-за спины секиру. Руна на лезвии вспыхнула тусклым светом. Он легко, как будто это была не тяжёлая боёвая секира, а обычная палка, раскрутил её несколько раз, расчищая вокруг себя пространство, и ринулся вперёд, на барда.

Секира свистнула в воздухе, опускаясь на голову противника, — и застыла. Бард поднял руку и… удержал удар голой ладонью. Правда, цена была немалой: несколько пальцев отлетели в сторону, оставив кровавые клочья.

— Да ладно… — выдохнул Рикон, глаза которого расширились.

Ответом стал удар. Бард ударил кулаком в грудь Рикона. Удар был такой силы, что рунный воин отлетел назад, как тряпичная кукла, с грохотом рухнув на ближайший стол, разбив его пополам. Доски разлетелись, кружки полетели в стороны.

Бард рванулся следом, уже открывая рот, чтобы вцепиться в шею Рикона. Но в его грудь врезалась стрела. Тонкая, почти незаметная на фоне хаоса, но точная.

Ким стояла у нашего столика, уже натягивая вторую тетиву.

Бард резко развернулся к ней, зарычав. Я перехватил момент и шагнул между ними. Сабля сама легла в руку, как продолжение мысли. Одним движением я всадил клинок ему в грудь, под тем угол, под которым обычно с одного удара отправлял подобных существ в небытие.

Лезвие вошло в тело с привычным сопротивлением… но того не произошло, к чему я привык.

Он не умер.

Я вырвал саблю обратно. Бард пошатнулся, но не упал. Из раны потекла густая чёрная кровь, но в глазах не потухло ни капли ярости. Он потянулся ко мне руками, пытаясь дотянуться.

— Серьёзно? — вырвалось у меня.

С моим уровнем я обычно убивал таких с первого удара. Сейчас же передо мной стояло нечто, что упорно отказывалось признавать факт собственной смерти.

Я отмахнулся, раз за разом нанося удары. Клинок резал плоть, ломал кости, но монстр всё ещё держался на ногах, медленно оседая, но не сдаваясь. В этот момент в него вонзилось ещё несколько стрел — Ким работала без заминки, одна стрела за другой находили цель.

Рикон, уже поднявшийся на ноги с хриплым ругательством, врезался в барда сбоку и, рыча, вогнал секиру тому в бок, по самую рукоять. Тварь дёрнулась, раскрыла рот, выдав какой-то чужой, не человеческий, режущий уши звук… и наконец обмякла.

Тишина, наступившая после этого, была почти оглушительной.

У меня было ощущение, будто мы только что уложили босса высокого уровня, а не какого-то захлебнувшегося кровью музыканта из придорожной таверны.

— Мир того времени будет сильным, — всплыли в памяти слова Алуры.

Да, Хранительница Судьбы не шутила.

Когда пыль, поднятая битвой, наконец улеглась, а звон стали сменился тяжелой, вязкой тишиной, таверна «Щит и Меч» медленно начала приходить в себя. Люди, ещё секунду назад прятавшиеся под столами и за опрокинутыми лавками, теперь осторожно выглядывали из своих укрытий. В их глазах страх смешивался с болезненным любопытством.

Я перешагнул через обломки мебели и подошел к тому, что осталось от безумного барда. Тело лежало неестественно, словно сломанная кукла, из которой выпустили воздух.

— Ким, осмотрись тут, — бросил я, не оборачиваясь. — Поняла, — коротко отозвалась лучница, растворяясь в полумраке зала.

Я присел на корточки рядом с трупом. Привычка взяла свое: рука автоматически потянулась, ожидая найти привычное свечение или ощутить тепло магического камня. Ничего. Я нахмурился, перевернул тело носком сапога. Пусто.

— Странно, — пробормотал я себе под нос. — С него не выпало кристалла души.

Это было тревожным звоночком. В моем времени даже с крысы можно было вытрясти крохи энергии. Здесь же смерть казалась… окончательной. И пустой. Но больше всего меня беспокоила не отсутствие добычи, а та дикая, неестественная устойчивость, с которой сражался этот одержимый. Если каждый рядовой противник в этой эпохе будет требовать столько усилий, то слова Алуры о «сильном мире прошлого» могут оказаться фатальным преуменьшением.

— Бесовщина какая-то! — громкий голос хозяина таверны вырвал меня из раздумий. Коренастый мужчина выбрался из-за стойки, с ужасом глядя на лужу крови и разгром в своем заведении. Он сплюнул на пол и злобно пнул обломок стула. — Знал же, что не к добру это! Больше никогда не пущу на порог больных, будь они хоть трижды менестрелями!

— Я знал этого парня, — вдруг раздался неуверенный голос из толпы. Один из горожан, все еще прижимая к груди недопитую кружку, сделал шаг вперед. — Он тут постоянно ошивался. Пел сносно, брал недорого. Дня два назад он увязался провожать какого-то местного вельможу, а потом вернулся… ну, вот таким. Бледным, трясущимся. Кто ж знал, что он умом тронулся.

Я выпрямился, чувствуя, как внутри натягивается струна охотничьего азарта. — Что стало с вельможей? — спросил я, глядя мужчине прямо в глаза. Тот пожал плечами, отводя взгляд: — А бес его знает. Говорят, пропал. С концами. А этот, — он кивнул на труп барда, — перед тем как совсем слечь, нес какую-то чушь про призрака.

— Какого призрака? — Ким бесшумно возникла рядом со мной. Её голос звучал ровно, но я знал, что она тоже почувствовала запах тайны. — Не знаю я! — огрызнулся мужик, явно жалея, что вообще открыл рот. — Бредил он!

— Я знаю, — неожиданно твердо произнесла женщина, сидевшая за соседним столом. Она выглядела спокойнее остальных, хотя руки, сжимавшие платок, побелели. Все обернулись к ней. — Мой муж работает на конюшне у того вельможи, — пояснила она. — Господин часто выезжал на охоту, любил он это дело. И барда с собой брал, чтобы тот ему скуку разгонял песнями на привалах. В последний раз они отправились к северо-западу отсюда. Бард, когда вернулся один, бормотал в горячке, что они наткнулись на какой-то заброшенный храм в лесах Эльрандии. И что там живет… нечто.

— Леса Эльрандии, — повторил я, пробуя название на вкус. — Долго туда добираться? — Пешком — дня три, если волки не сожрут, — буркнул кто-то из угла.

— А ты что, герой, решил спасти вельможу? — раздался скрипучий, насмешливый голос. — Или надеешься на награду от родни?

Я повернул голову. За дальним столиком, невозмутимо попивая эль, сидел старик. Вся таверна стояла на ушах, а он даже не расплескал напиток. Его одежда была похожа на лохмотья, но взгляд был цепким и колючим, как репейник.

— Возможно, — я позволил себе легкую, ничего не значащую улыбку.

Больше мне ничего не сказали, да я и не спрашивал. Хозяин таверны, мрачно оглядев разгром, буркнул, что денег за выпивку с меня не возьмет — видимо, решил, что спасение его жизни и жизней постояльцев покрывает счет. И это было кстати. Я только сейчас осознал, что у меня в карманах нет ни гроша местной валюты.

Главное, у меня была цель. Леса Эльрандии. Храм. «Призрак». Всё складывалось в единую картину. То, что случилось с бардом — эта черная кровь, эта неестественная сила — явно имело отношение к Хранителю Знаний. Алура не зря привела меня в эту точку времени и пространства.

— Уходим, — скомандовал я своим спутникам. Рикон, все еще кутающийся в грязную парчу, подобранную в переулке, молча закинул секиру за спину. Ким кивнула.

Мы вышли на улицу, оставив позади запах крови и страха. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона. В голове билась одна мысль: сделать дело. Найти Хранителя, уничтожить его, восстановить этот чертов баланс и к вечеру быть дома. Обнять жену, поцеловать дочь. Это точно мое последнее дело. Я устал от бесконечных битв, от богов и статусов. После этого — только покой.

— Эй, парень! — оклик сзади заставил меня остановиться. — Ты что, правда собрался вслепую и пешком переться до леса?

Я обернулся. Это был тот самый старик из таверны. Он ковылял за нами, опираясь на суковатую палку. — У вас есть вариант получше? — спросил я, прищурившись.

Старик остановился, отдышался и хитро прищурил один глаз. В улыбке блеснули редкие, гнилые зубы. — Я помогу тебе добраться. Знаю я те тропы, да и повозка у меня имеется. Но с одним условием.

— Каким же?

— Разделишь со мной награду за вельможу, если найдем его живым. Родня у него богатая, золота отсыпят не скупиясь.

— А если он мертв? — спросил я, уже зная ответ. Старик пожал плечами с циничной простотой человека, который видел в жизни слишком много дерьма. — Тогда разделим то, что найдем на его трупе. Сапоги там, перстни… Мертвецу они уже без надобности.

Я посмотрел на него. Жадный, пронырливый старый стервятник. В другой ситуации я бы послал его к черту. Но сейчас мне нужен был проводник. — По рукам, — кивнул я.

Он привел меня к покосившемуся дому на окраине, где у забора жевала жухлую траву старая, унылая кляча, запряженная в скрипучую телегу. — Ну вот, моя крассавица, — усмехнулся старик, похлопывая лошадь по боку. — Залезайте. Путь неблизкий.

Колеса скрипнули, лошадь недовольно фыркнула, и мы тронулись в путь, навстречу лесам, храму и тому, кто решил переписать историю мира.

Путешествие оказалось испытанием для моего терпения. Старая кляча, понукаемая стариком, плелась по размытой дороге с энтузиазмом улитки, решившей покорить гору. Скрип рассохшихся колес телеги врезался в тишину ночи, словно кто-то методично пилил ржавой пилой по моим оголенным нервам.

Я сидел на краю повозки, свесив ноги, и смотрел на проплывающие мимо силуэты деревьев. С моими показателями ловкости и выносливости я мог бы преодолеть это расстояние за пару часов, просто перейдя на бег. Я мог бы нестись быстрее ветра, игнорируя усталость. Но была одна проблема — я понятия не имел, куда бежать. Приходилось полагаться на жадного старика и его «транспорт первого класса».

Мы ехали всю ночь. Луна, непривычно яркая и, казалось, висящая ниже, заливала дорогу серебристым светом.

Когда небо на востоке начало едва заметно сереть, старик натянул поводья. — Тпру-у, окаянная! — проскрипел он, и телега с жалобным стоном остановилась.

— Зачем мы остановились? — спросил я, не меняя позы. — Как зачем? — старик кряхтя слез с козел и потянулся, хрустнув спиной. — Лошадке отдых нужен. Да и мне не помешает. Кишки играют, да и глаза слипаются. Привал, парень.

Он порылся в куче тряпья в углу повозки и извлек оттуда завернутый в ткань кусок черствого хлеба и кусок какого-то вяленого мяса, вид которого вызывал сомнения в его съедобности даже для голодного волка.

— Будешь? — он протянул мне кусок, отламывая половину грязными пальцами. — Не королевский пир, но силы поддержит.

— Нет, — коротко ответил я.

— Ну, как знаешь, — старик пожал плечами и впился зубами в мясо. — А спать? Я вот сейчас часика два покемарю, а потом двинем дальше.

— Мы не будем останавливаться, — сказал я, глядя на дорогу, уходящую в темноту леса. — Мы поедем дальше прямо сейчас.

— Ты что, белены объелся? — старик перестал жевать, уставившись на меня. — Лошадь устала. Я устал. Человеку нужно есть и спать, иначе он сдохнет.

— Я не сплю, — спокойно ответил я, поворачиваясь к нему. — И я не ем.

Старик замер с куском хлеба у рта. Он внимательно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Ким и Рикона. Ким неподвижно стояла у края дороги, вглядываясь в чащу, словно статуя. Рикон, с его пустым рукавом и тяжелой секирой, вообще выглядел как кошмар, обретший плоть. Никто из нас не выглядел уставшим. Никто не тянулся к еде.

В глазах старика мелькнул суеверный страх. Он медленно опустил руку с едой. — Да кто вы такие… демоны? — прошептал он. — Человек не может не спать.

— Мы те, кто торопится, — ответил я, игнорируя его вопрос. — Твоя лошадь выдержит, она крепче, чем кажется. А ты можешь поспать в повозке. Залезай назад.

— Но кто править-то будет? Лошадь ж дороги не знает! — возразил старик, хотя в его голосе уже слышалась покорность перед неизведанным.

— Ты скажешь направление. А править есть кому. Рикон!

Однорукий воин, до этого молчаливо подпиравший плечом ствол дерева, отлип от него и подошел к повозке. — Да, босс?

— Садись на козлы. Поведешь.

— Понял, — ухмыльнулся Рикон. Он легко запрыгнул на место возницы. Лошадь, почуяв рядом с собой присутствие смерти или просто испугавшись его внушительной фигуры, нервно переступила с ноги на ногу и всхрапнула.

— Куда править, дед? — спросил Рикон, оборачиваясь.

Старик, всё еще с опаской косясь на нас, махнул рукой в сторону едва заметной колеи, уходящей влево от основного тракта. — Туда… На северо-запад. Там старый тракт, он к лесу Эльрандии выведет. Только держитесь правее у развилки с камнем, иначе в болото угодите.

— Принято, — кивнул Рикон и, не церемонясь, хлестнул поводьями. — Но! Пошла!

Телега снова дернулась и заскрипела. Старик, бурча что-то себе под нос и крестясь, зарылся в тряпье на дне повозки и, к моему удивлению, через пару минут уже действительно захрапел. Видимо, усталость и привычка к опасностям взяли свое — он решил, что если мы не убили его сразу, то пока можно и поспать.

Мы с Ким остались сидеть сзади, свесив ноги. Вокруг сгущался предрассветный туман. Лес приближался, становясь все выше и мрачнее. Деревья здесь были огромными, древними, их кроны закрывали небо.

— Господин Дункан, — тихо произнесла Ким, нарушая молчание. Она смотрела не на меня, а куда-то вверх, на проплывающие ветки.

— М?

— Как вы думаете… у нас получится?

— Получится что? — переспросил я, хотя прекрасно понимал, о чем она.

— Изменить всё это. — Она обвела рукой пространство вокруг. — Алура сказала, что Хранитель Знаний хочет переписать историю. Но если мы остановим его… не сделаем ли мы хуже? Мы ведь вмешиваемся в прошлое. Каждое наше действие здесь — это камень, брошенный в воду. Круги могут разойтись так далеко, что смоют ваше будущее.

Я посмотрел на неё. В полумраке её лицо казалось бледным, но глаза горели живым, человеческим беспокойством. Она была лишь призванной душой, инструментом в моих руках, но за все это время она стала чем-то большим. Личностью.

— У нас нет выбора, Ким, — ответил я. — Если мы не остановим его, будущего не будет вовсе. Ни для кого. Ни для моей жены, ни для дочери. Я на секунду прикрыл глаза, вызывая в памяти образ Констанции. Это было моим якорем. Тем, что не давало мне окончательно превратиться в бесстрастную машину для убийства, каким меня хотела видеть система. — Я просто хочу закончить это, — продолжил я тише. — Вернуться домой. Ужинать с семьей. Забыть о уровнях, душах и богах. Стать просто… Дунканом.

— Просто Дунканом, — эхом повторила Ким с грустной улыбкой. — Боюсь, господин, для этого мира вы уже давно стали чем-то большим, чем просто человек. Но… я вас понимаю.

Она замолчала, поправляя лук за спиной. — Знаете, — вдруг сказала она, — этот мир, прошлое… оно чувствуется иначе. Воздух здесь плотнее. Магия здесь не просто инструмент, она как… дыхание самой земли. Я чувствую это каждой клеточкой.

— Поэтому мы должны быть осторожны, — сказал я, вспоминая бой с бардом. — Здесь даже слабые могут оказаться сильными.

Спереди раздался окрик Рикона, понукающего лошадь, и громкий храп старика. Повозка въехала под своды леса Эльрандии. Тьма вокруг сгустилась, и воздух стал холодным и влажным. Мы приближались к цели.

Лес Эльрандии встретил нас не прохладой, а душной, тяжелой тишиной. Деревья здесь стояли так плотно, что их кроны сплетались в единый купол, почти не пропускающий света.

— Тпру! Стой, родимая! — неожиданно скомандовал старик, когда мы углубились в чащу. Лошадь благодарно всхрапнула и остановилась, тяжело боками втягивая воздух.

Старик выбрался из своего гнезда из тряпья и кряхтя спустился на землю. — Всё, приехали. Дальше пешком.

— Мы еще не добрались, — заметил я, оглядывая мрачную чащу.

— Лошадка не железная, — отрезал старик, ласково похлопывая клячу по мокрой шее. — Она нас весь день тащила. Если загоним её сейчас, обратно награду на своем горбу потащишь. Слезайте. Пусть отдохнет, поведем её под уздцы.

Спорить было бесполезно, да и в его словах был резон. Мы спустились с повозки. Рикон взял лошадь под уздцы, я и Ким шли по бокам, вглядываясь в густой подлесок.

— Куда именно мы идем? — спросил я.

— Лес огромный. Старик, ковыляя рядом с телегой и опираясь на палку, махнул рукой вперед, где деревья казались еще старее, покрытые мхом, словно седой бородой. — Есть у меня мыслишка, — прошамкал он. — Вельможа этот, будь он неладен, любил старые байки. А в самом сердце леса, если верить дедам, стоят руины. Старый храм. Говорят, проклятое место, нормальный зверь туда не ходит. Вот туда они с бардом, скорее всего, и поперлись. Искать приключения на свою… голову.

Мы шли несколько часов. Солнце начало садиться, и лес из просто мрачного превратился в зловещий. Тени удлинились, превращая кусты в причудливых чудовищ. Вдруг Ким, шедшая чуть впереди, резко остановилась и подняла руку, призывая к тишине.

— Что там? — тихо спросил я. Ким не ответила. Она присела у корней огромного вяза, провела пальцами по глубоким, рваным бороздам на коре, а затем коснулась земли. — Следы, — произнесла она сосредоточенно. — И запах. Мускус и гниль.

— Кто? — Рикон потянулся к секире.

— Медведь, — Ким поднялась, отряхивая пальцы. — Но не обычный. Она указала на борозды на дереве. Они были на высоте, недоступной обычному зверю, и глубина их говорила о чудовищной силе. — Слишком крупный. И тяжелый. Ветки сломаны на уровне человеческого роста. Он проходил здесь недавно, может, час назад.

— Держите оружие наготове, — скомандовал я. — Идем тихо.

Мы двинулись дальше, но теперь каждый шаг был выверен. Лес, казалось, наблюдал за нами тысячами невидимых глаз. Вскоре деревья начали редеть. Впереди, сквозь сумерки, проступили очертания чего-то рукотворного — покосившиеся колонны, остатки каменной кладки, заросшие плющом. Руины.

— Вот они! — воскликнул старик, забыв об осторожности. — Я же говорил! Прямо к храму выш…

Его радостный вскрик оборвал оглушительный рев. Звук был такой силы, что лошадь взвилась на дыбы, чуть не сбив Рикона, и дико заржала. Из густого кустарника справа от дороги, ломая молодые деревца как спички, вырвалась гора бурого меха и ярости.

Это был медведь. Но Ким была права — это был не просто зверь. Он был огромен, раза в два больше любого медведя, которого я видел раньше. Его шкура была усеяна костяными наростами, а глаза горели красным, безумным огнем.

— Матерь божья! — взвизгнул старик и с прыткостью, которой позавидовал бы юноша, нырнул рыбкой в повозку, зарываясь под брезент.

— Рикон, прими удар! — крикнул я, выхватывая Саблю Владыки Ужаса.

— С удовольствием! — прорычал рунный воин.

Медведь, не сбавляя скорости, понесся на нас, земля дрожала под его лапами. Рикон шагнул вперед, перехватывая двуручную секиру с рунами своей единственной рукой. Руны на лезвии вспыхнули багровым светом. Зверь обрушился на него всем весом. Удар лапы был страшен — он мог бы снести голову быку. Рикон блокировал удар древком секиры. Раздался звук, похожий на удар кузнечного молота о наковальню. Воина протащило назад по земле метра на два, его сапоги оставили глубокие борозды в почве, но он устоял.

— Ким! — скомандовал я. Свист тетивы слился с моим голосом. Стрела вонзилась медведю в плечо, но лишь отскочила от костяного нароста. Вторая, пущенная мгновением позже, вошла в мягкую плоть шеи. Медведь взревел, мотнул головой и попытался достать Рикона зубами.

Я использовал момент, пока зверь отвлекся. Моя ловкость и скорость позволили мне оказаться сбоку от монстра за долю секунды. Клинок описал дугу. Удар! Сабля рассекла шкуру на боку зверя. Брызнула темная кровь. Но, как и в случае с бардом, плоть оказалась неестественно жесткой. Лезвие не разрубило его пополам, как должно было, а лишь оставило глубокую рану.

— Живучий, гад! — выдохнул я.

Медведь резко развернулся ко мне, игнорируя Рикона. Его лапа метнулась с пугающей скоростью. Я успел уклониться, почувствовав, как когти рассекли воздух в сантиметре от моего лица.

— Получай! — рявкнул Рикон. Он размахнулся и опустил секиру на спину зверя. Рунный удар сработал — вспышка энергии опалила шкуру, и медведь пошатнулся, его задние лапы подогнулись.

Ким не теряла времени. Она уже забралась на поваленный ствол дерева и била наверняка. Третья стрела вошла точно в глаз зверя. Медведь взвыл — звук был полон боли и ярости — и начал слепо махать лапами, круша кусты и камни вокруг себя.

— Добейте его! — крикнула Ким.

Я рванулся вперед. Сабля Владыки Ужаса в моих руках, казалось, жаждала крови. Я вложил в удар всю свою силу. Клинок вошел зверю под нижнюю челюсть и вышел через затылок. Туша дернулась раз, другой, и с тяжелым стуком рухнула на землю.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Рикона и испуганным всхрапыванием лошади. Я выдернул саблю и вытер её о шкуру зверя. — Еще один, — мрачно сказал я. — Слишком сильный для обычного животного.

Из-под брезента в повозке показалась трясущаяся голова старика. — Вы… вы его уложили? — просипел он, глядя на гору мяса. — Ох, святые угодники… Я думал, нам конец.

— Вылезай, — бросил я ему. — Мы пришли.

Перед нами, освещенные последними лучами солнца, лежали руины. Посреди обломков колонн и заросших плит возвышался вход в древний храм — темный провал, ведущий вглубь земли, откуда веяло холодом и чем-то древним, давно забытым.

Мы оставили тушу медведя позади и направились к темному зеву входа. Руины вблизи выглядели еще более зловещими: камни были покрыты склизким мхом, а трещины в стенах напоминали старческие морщины на лице самой земли. В воздухе висел тяжелый запах сырости и застоявшегося времени.

У самого подножия полуразрушенной лестницы, ведущей вниз, старик вдруг замер.

— Ну нет, — пробормотал он, мотая головой так, что его жидкая бородка затряслась. — Дальше без меня.

Я обернулся к нему. Старик выглядел бледным, его глаза бегали, избегая смотреть в темноту прохода.

— Ты не пойдешь? — спросил я. — Награда вельможи может ждать внутри.

— Жизнь мне дороже золота, — отрезал он, крепче вцепляясь в борт повозки, словно та могла защитить его от призраков. — Я нутром чую — смерть там. Холодная, голодная. Я не воин, я простой извозчик. Я лучше тут подожду. Лошадь посторожу… да и вас, если выберетесь.

В его голосе звучала такая искренняя паника, что настаивать не имело смысла. Да и толку от него в бою было бы меньше, чем от сломанного меча.

— Хорошо, — кивнул я. — Жди здесь. Если мы не вернемся к рассвету…

— То я уеду, — честно закончил за меня старик. — Но удачи вам пожелаю. Она вам пригодится. Погодите-ка…

Он засуетился, полез в кучу хлама в своей повозке и, пошуршав там пару секунд, извлек факел. Обычный, грубо сделанный факел, пропитанный чем-то маслянистым. — Возьми, — он протянул его мне дрожащей рукой. — Там темно, как в заднице у демона. А свет… свет иногда лучше меча.

Я принял факел. Дерево было сухим и шершавым. — Спасибо, — сказал я. — Это действительно может помочь.

Старик поспешно отступил назад, к своей кляче, и начал бормотать какие-то охранительные молитвы, стараясь не смотреть в сторону входа.

— Ну что, босс? — Рикон подошел ближе, перехватывая секиру поудобнее. — Идем в гости к древности?

— Идем, — ответил я.

Я чиркнул огнивом. Искра упала на промасленную ветошь, и факел с треском вспыхнул, разгоняя сгущающиеся сумерки ярким, пляшущим пламенем. Огонь отбросил длинные, дерганые тени на древние стены.

— Ким, ты замыкающая. Смотри в оба, — скомандовал я.

— Как всегда, — тихо отозвалась она, уже наложив стрелу на тетиву.

Мы шагнули на лестницу. Ступени были широкими, стертыми тысячами ног, которые проходили здесь века назад. Каждый шаг отдавался гулким эхом, уходящим куда-то глубоко вниз. Воздух сразу изменился. Свежесть леса исчезла, уступив место затхлости подземелья. Темнота впереди была плотной, почти осязаемой, и свет моего факела выхватывал из неё лишь куски стен, исписанных полустертыми фресками.

Мы спускались и с каждым шагом вниз я чувствовал, как мир наверху становится все более далеким, словно мы погружались в другой слой реальности.

Спуск казался бесконечным, словно мы погружались не просто под землю, а в само нутро забытой эпохи. Свет факела, который дал мне старик, выхватывал из темноты лишь фрагменты окружающего нас величия — и упадка. Стены здесь были выложены из огромных, грубо отесанных блоков темного камня, которые от времени покрылись сетью трещин, похожей на вены старика.

Воздух был затхлым, густым, с тяжелым металлическим привкусом, который оседал на языке. Здесь не пахло гнилью или разложением, как в обычных склепах. Здесь пахло пылью веков и чем-то неуловимо опасным, магическим застоем.

— Смотрите на стены, — шепнула Ким, и ее голос гулким эхом отразился от сводов.

Я поднял факел выше. Вдоль лестницы тянулись барельефы. Некогда они, должно быть, изображали величественные процессии, битвы богов или ритуалы поклонения. Но сейчас время и сырость сделали свое дело: лица фигур были стерты, конечность отбиты. Остались лишь безликие силуэты, которые, казалось, провожали нас пустыми глазницами, осуждая за вторжение. Кое-где сквозь кладку пробивались толстые, бледные корни деревьев с поверхности, словно пальцы мертвецов, пытающихся вскрыть эту каменную коробку.

— Древняя работа, — пробасил Рикон, проводя пальцем по стертой руне на стене.

Наконец лестница закончилась, и мы ступили на ровный каменный пол. Мы оказались в длинном коридоре, потолок которого терялся во мраке. Шаги здесь звучали особенно громко, каждый удар сапога о камень был подобен выстрелу.

Мы прошли не больше сотни метров, когда Ким резко остановилась. — Впереди, — коротко бросила она, указывая на темное пятно на полу.

Я подошел ближе, опустив факел. Свет заплясал на груде тел. Их было трое. Двое лежали в неестественных позах, словно их отшвырнули с огромной силой, впечатав в стены. На них были кожаные доспехи и простые мечи, валяющиеся рядом — явно охрана или наемники.

Но мое внимание привлек третий. Он лежал ничком в центре коридора, вытянув руку вперед, словно пытаясь до чего-то дотянуться в последний миг жизни. Я носком сапога перевернул тело на спину. Блеснуло золото.

— Ну, кажется, старик не врал, — хмыкнул я.

Одежда мертвеца разительно отличалась от лохмотьев наемников. Изодранный, пропитанный засохшей кровью камзол был сшит из дорогого темно-синего бархата. На шее висела массивная золотая цепь с крупным рубином, а на пальцах, скрюченных в посмертной судороге, блестели перстни с фамильными гербами.

— Это вельможа, — констатировал я. — Богатые ткани, украшения, ухоженные руки, которые никогда не держали ничего тяжелее кубка с вином или поводьев.

— Он мертв уже пару дней, — заметила Ким, присев рядом. — Судя по состоянию тела.

Я осмотрел труп внимательнее. Никаких видимых ран от меча или стрелы. Его лицо было искажено гримасой ужаса, рот открыт в безмолвном крике, а глаза… глаза были выжжены. Пустые, черные провалы. И снова — никакой души. Я не чувствовал даже остаточного эха жизни. Его, как и наемников, выпили досуха.

— Значит, мы идем по правильному следу, — сказал я, выпрямляясь. — Тот, кто убил их, не интересовался золотом. Все ценности на месте. Ему нужны были только их жизни.

— Идем дальше, босс? — Рикон нервно сжал рукоять секиры, оглядываясь по сторонам. — Мне не нравится это место. Такое чувство, что стены на меня смотрят.

— Идем, — кивнул я. — Мы близко.

Мы перешагнули через труп вельможи и двинулись дальше. Коридор начал расширяться. Стены расступались, а пол под ногами сменился сложной мозаикой, которую было трудно разобрать под слоем вековой грязи.

Впереди показался проем — огромная арка, высокая, как городские ворота, украшенная черепами неизвестных существ, высеченными из камня. Дверей не было, только густая, непроглядная тьма за порогом.

Я сделал шаг вперед, поднимая факел как можно выше, и мы вышли в обширный зал.

Пространство здесь было колоссальным. Свет моего одинокого факела был лишь крошечной искрой в этой бездне, но его хватило, чтобы увидеть ряды гигантских колонн, уходящих в темноту, поддерживая свод, которого не было видно. Эхо наших шагов разлетелось в стороны, множась и возвращаясь тихим шепотом.

В центре этого зала, вдалеке, виднелось какое-то слабое, пульсирующее свечение — не огонь, а холодный, болезненный бирюзовый свет.

— Вот и сердце храма, — тихо сказал я, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Приготовьтесь. Мы не одни.

Пульсирующее свечение в центре зала дернулось и медленно поплыло нам навстречу. С каждым шагом пятно света выхватывало из мрака очертания высокой фигуры. Это был человек, скрытый в тяжелые, струящиеся одеяния цвета старого пергамента. Его лицо пряталось в глубокой тени капюшона, и лишь глаза — два холодных огонька — отражали мертвенно-зеленый свет фонаря, который он держал в костлявой руке.

Фонарь. Он не был похож на обычный светильник. Это была сложная конструкция из темного металла и стекла, внутри которой бился, кричал и корчился вихрь из сотен крошечных огней.

— Ну, наконец-то, Дункан, — голос фигуры прозвучал сухо, как шуршание сухих листьев, но эхо разнесло его по всему залу с пугающей четкостью. — Я думал, ты не придешь… Хотя, вру. Я знал, что ты придешь. Я ведь знаю все.

Я остановился в десяти шагах от него, чувствуя, как напряглись мои спутники. — Ты оказываешься еще тем негодяем, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Убил Хранителей, преследуешь какую-то безумную цель по уничтожению мира… Почему все злодеи, которых я встречал, так банально стремятся навредить миру? Неужели нет других хобби?

Хранитель Знаний — а это мог быть только он — слегка наклонил голову. — Хранителей? — с легкой, почти отеческой усмешкой переспросил он. — Я их не убивал, Эмиссар. Смерть — это слишком расточительно. Я просто забрал их силу. Как забрал силу и твоих друзей.

Он легонько встряхнул фонарь. Огоньки внутри заметались в панике. — Не беспокойся. Когда все это закончится, они станут отличным топливом для нового мира. Ведь история, как ты знаешь, имеет тенденцию повторяться, а чтобы разорвать круг, нужен мощный взрыв.

Меня словно ледяной водой окатило. — Моих друзей? — переспросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Ах, да. Ты ведь еще не знаешь, — в его тоне проскользнуло наигранное сочувствие. — Все, кого ты знал в своем времени. Твои соратники, союзники… Все, кто обладал хоть сколько-нибудь могущественной силой, проклятием или редкой магией. Все они здесь, у меня. И осталось лишь совсем немного места.

Я сделал медленный, почти незаметный шаг вперед. За спиной я подал условный знак рукой. Рикон и Ким поняли меня без слов: они начали бесшумно расходиться в стороны, растворяясь в тенях колонн, чтобы взять врага в клещи.

— Осталось совсем немного чего? — спросил я, выигрывая время. Моя рука зависла над бедром, готовая в долю секунды выхватить клинок из инвентаря. — И что ты вообще делаешь в этом забытом храме?

— Тут, — фигура плавно повернулась, указывая свободной рукой на небольшую, исписанную рунами выемку в каменном полу, похожую на саркофаг. — Покоился один из самых могущественных волшебников своего времени. Его имя давно забыто, но сила… сила осталась. Я поглотил его эссенцию и ждал тебя. Чтобы поглотить твою.

Краем глаза я видел, как Рикон занял позицию держа свою секиру с рунами, а Ким натянула тетиву.

— Мою силу? — я усмехнулся, хотя внутри все сжалось от дурного предчувствия. — У тебя это не получится. Мои нити мироздания невозможно тронуть. Я — аномалия для твоей коллекции.

— Да, ты прав. В обычных условиях это было бы так, — спокойно согласилась фигура. — Но это более не актуально. Видишь ли… я поглотил силу Хранителя Баланса. А значит, теперь я могу управлять чашами весов. Мне не составит труда изменить правила игры, переписать константы… А учитывая, что я все знаю…

— Знаешь все? — перебил я, делая еще один шаг. До него оставалось всего пять метров. Рывок — и я достану его. — Это невозможно. Будущее не предопределено.

— Да, но я знаю, — его голос стал скучающим. — Даже то, что происходит прямо сейчас.

Он резко остановился и, не оборачиваясь, продолжил: — Сейчас ты попытаешься напасть на меня. Ты уже приказал своим призванным окружить меня. Лучник слева, воин справа. Через секунду Рикон бросится в атаку, надеясь на внезапность. Ким выстрелит в голову. Потом я их убью — быстро и безвозвратно. И тут ты, в ярости, резко нападешь в лоб.

Я замер. Он читал нас, как открытую книгу.

— Я высосу твою силу, — продолжал Хранитель Знаний, словно диктуя приговор, — и оставлю тебя умирать в этом храме, беспомощного и пустого. Потом я отправлюсь на север. Найду гробницу Короля Гигантов, выпью жизнь Принцессы Вампиров и сломаю Воина Справедливости. Я поглощу их силу, после чего мир не сможет выдержать тяжести моего фонаря. Реальность треснет. И тогда-то начнется новая эпоха.

Он замолчал. В тишине храма было слышно только тяжелое дыхание Рикона.

— Ну же, Дункан, — Хранитель Знаний повернул голову, и я впервые увидел его лицо — сухое, пергаментное, с провалом вместо носа. — Давай приступать. Сценарий уже написан. Ведь…

— Взять его! — рявкнул я, обрывая монолог Хранителя.

Я не собирался ждать, пока он закончит свою пафосную речь. В любой битве инициатива — это половина победы.

— Ты пытаешься использовать законы будущего в прошлом, где они еще не написаны, — скучающе произнес Хранитель, даже не дрогнув.

Рикон, не задавая вопросов, рванул вперед. Его тяжелая Секира с рунами описала смертоносную дугу, нацеленную в шею. Удар был идеальным — мощным, быстрым, способным расколоть камень. Но Хранитель Знаний лишь слегка, почти лениво, приподнял свой Фонарь.

— Архивация, — произнес он одно слово. Это прозвучало не как заклинание, а как приговор.

Болезненно-бирюзовый свет вырвался из стекла, ударив Рикона в грудь. Не было ни взрыва, ни звука удара. Рунный воин, прошедший со мной через ад, победивший десятки боссов, вдруг замер в воздухе, словно наткнулся на невидимую стену. Руны на его секире погасли. А затем металл начал… рассыпаться. Не в ржавчину, а в чернильные кляксы.

— Босс!.. — крикнул Рикон, и в его голосе прозвучал нечеловеческий ужас.

Его массивное тело начало распадаться на составляющие. Буквы, символы, строчки кода. Кожа превращалась в пергамент, мышцы — в текст. Он переставал быть существом из плоти и крови, превращаясь в запись в какой-то чудовищной книге. С жутким воем, похожим на шелест тысячи страниц, то, что секунду назад было моим верным воином, сжалось в точку и было втянуто в жерло Фонаря.

— Нет! — пронзительный крик Ким разорвал тишину.

Она среагировала мгновенно. Тетива пела, выпуская стрелу, нацеленную точно в глаз выглядывающему из-под капюшона лицу. Расстояние было ничтожным. Промахнуться было невозможно. Стрела летела прямо в цель… но за метр до лица Хранителя она просто рассыпалась серым пеплом, не донеся инерции даже для легкого толчка.

Хранитель Знаний свободной рукой махнул. — Скучно, — он даже не посмотрел в её сторону. — Стирание контекста.

Я моргнул. В одну секунду Ким стояла там, полная ярости и решимости, натягивая новую стрелу. В следующую секунду её там не было. Она не умерла. Она не упала. Не было ни крови, ни вспышки магии. Пространство, где она стояла, просто стало пустым. Словно её никогда там и не было. Словно художник взял ластик и стер неудачный набросок с холста реальности.

— Ким?.. — выдохнул я.

Глубоко внутри меня, там, где я всегда чувствовал связь со своими призванными душами, раздался тошнотворный треск. Нити, связывающие Легата Душ с его призванными, оборвались. Я остался один. В пустом, гулком зале, наедине с чудовищем.

Страх? Нет. Сначала пришло оцепенение, а за ним, горячей волной, накатила ярость. Чистая, животная, не замутненная тактикой.

— Ты заплатишь за них! — прорычал я.

Моя рука метнулась к пустому пространству, и я мысленно потянулся к самому мощному, что у меня было.

Сабля Владыки Ужаса. Мощнейший артефакт, чья прочность считалась бесконечной. Оружие, с которым я прошел через ад, чье лезвие несло смерть с 5-процентным шансом мгновенного убийства. Если этот мир так силен, то это было оружие, способное убить даже бога.

Клинок материализовался в моей руке… но Хранитель Знаний даже не пошевелился. Он лишь посмотрел на меня, как профессор на нерадивого студента, принесшего шпаргалку на экзамен.

— Артефакт из эры Владыки Ужаса? — в его голосе прозвучало искреннее разочарование. — В этом времени Владыка Ужаса еще не имеет сил, Дункан. Его храм еще не построен, а это клинок еще не появился.

Он сделал легкий жест рукой, словно смахивал пылинку. — Этого предмета не существует. Это логический парадокс.

Сабля в моей руке задрожала. По безупречно гладкой стали, которая выдерживала удары мощных монстров, побежали черные трещины. Металл зашипел, старея на тысячелетия за одну секунду. — Нет… — выдохнул я, чувствуя, как рукоять рассыпается под пальцами. Великий артефакт, мое главное оружие, превратился в облако ржавой пыли, осыпавшейся к моим ногам.

Паника, холодная и липкая, ударила в затылок. Если нет оружия, нужна магия или проклятия! Я судорожно обратился к Инвентарю. «Голова Княгини Шафак!» — мысленно скомандовал я. Ее взгляд обращает в камень. Если я достану ее, он окаменеет, плевать на хронологию! «Кинжал некроманта!».

Я пытался выхватить эти предметы, вытащить их в реальность. Но инвентарь, всегда безотказный, как швейцарские часы, вдруг дал сбой. Вместо талисмана с артефакта головы горгоны, вместо проклятого кинжала — из подпространства мне в руки выплеснулась лишь серая, безжизненная пыль. Песок времени. Прах того, чего здесь еще не создали.

— Отрицание имущества, — сухо констатировал Хранитель, наблюдая за моими жалкими попытками. — Ты принес мусор будущего в прошлое. Здесь твои «сокровища» — всего лишь грязные фантазии, не имеющие веса.

Безоружный. Лишенный поддержки. Отрезанный от своих душ. Я стоял посреди огромного зала, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Инвентарь был пуст, оружие рассыпалось в прах. Но у меня оставалось кое-что еще. То, что нельзя отнять так просто. Моя суть. Мои навыки.

Ярость, холодная и острая, как игла, пронзила сознание. Если физический мир этого времени отвергает мои предметы, то магия — это энергия, а энергия вечна.

«Прикосновение Смерти».

Я активировал способность, вкладывая в неё всё, что у меня было. Я опустошил резервы призрачных душ, бросив их в топку этого единственного удара. Моя правая рука почернела, окутавшись дымкой небытия. Это было касание, способное убить бога, остановить сердце дракона, обратить жизнь в тлен за долю секунды.

— Сдохни! — выдохнул я и бросился на врага.

Рывок был отчаянным. Я вложил в него всю свою Скорость и Силу, надеясь лишь на одно: коснуться. Просто коснуться его плоти.

Хранитель Знаний не отступил. Он не попытался уклониться. Он просто поднял свою сухую, пергаментную руку и… поймал меня. Его ладонь перехватила мое запястье в сантиметре от своей груди.

Время замерло. Я ждал, что он умрет. Что «Прикосновение Смерти» сожжет его руку, перекинется на тело. Но черная дымка моей магии, столкнувшись с его кожей, просто… впиталась. Исчезла, как вода в сухом песке.

Хранитель Знаний медленно поднял взгляд. За стеклами его очков плясали зеленые огоньки.

— Ты — Легат Душ, — произнес он с ноткой разочарования, словно учитель, объясняющий очевидное глупому ученику. — Твоя сила — это паразитизм. Ты растешь за счет смерти других. Ты поглощаешь, копишь, используешь.

Он сжал мое запястье сильнее. Я услышал хруст костей, но боль была далекой, приглушенной ужасом от осознания: моя магия не работает.

— Но здесь, в прошлом, истоки магии иные, — Хранитель заглянул мне прямо в глаза, и я увидел в них бездну, в которой тонули эпохи. — Здесь магия — это творение, а не потребление. Ты — ошибка в уравнении этого времени. Ты слишком сложен для этого мира, Дункан. Слишком много наслоений, статусов, чужих душ…

Он отпустил мою руку и занес свою вторую ладонь. Она не светилась, не искрилась молниями. Она просто казалась абсолютной точкой в конце предложения.

— Тебя нужно… упростить.

Удар пришелся в грудь, прямо в солнечное сплетение. Он не был сильным физически, но я почувствовал, как он прошел сквозь кожу, мышцы, ребра и ударил прямо в ядро моей сущности.

— Tabula Rasa, — произнес он.

Мир вокруг меня мигнул. А затем перед глазами, прямо поверх реальности, побежали красные строки системных сообщений, перекрывая поле зрения, наслаиваясь друг на друга в панической пляске:

! ВНИМАНИЕ! Обнаружена критическая ошибка совместимости хронологии. Код души не соответствует параметрам эпохи. Обнаружено вмешательство высшего порядка.

Статус «Убийца Смерти»… Ошибка вычисления… АННУЛИРОВАН. Навыки класса «Легат Душ»… СБОЙ. СБОЙ. СБОЙ.

Характеристики превышают допустимый лимит реальности. Запуск протокола принудительного сброса…

— Агх… — из горла вырвался сдавленный хрип.

Я почувствовал, как сила вытекает из меня. Это было не похоже на усталость. Это было похоже на то, как если бы из человека выпустили кровь, вытянули кости и сдули мышцы. Моя Сила, позволявшая мне одной рукой поднимать врагов, испарилась, оставив руки слабыми и трясущимися. Моя Выносливость исчезла, и каждый вдох стал даваться с трудом, словно воздух стал жидким свинцом. Мой Интеллект, дававший ясность мышления и контроль над магией, померк, оставив в голове звонкую пустоту и боль. Магическая мощь, позволявшая крушить армии, просто выключилась. Ноги подогнулись. Я рухнул на колени, ударившись о холодный камень пола. Я попытался опереться руками, чтобы встать, но руки меня не держали. Я был жалок. Я был пуст.

Перед глазами плыли последние, затухающие строчки интерфейса, который был со мной с самого начала:

Сброс завершен. Текущий уровень: 1

Шум в ушах постепенно стихал, сменяясь гулкой, мертвой тишиной храма. Я лежал на холодном полу, чувствуя, как камень вытягивает из меня последние крохи тепла. Мое тело казалось чужим — тяжелым, неповоротливым, слабым мешком с костями.

Хранитель Знаний возвышался надо мной. Я видел лишь подол его мантии и носки простых, пыльных сандалий.

— Я не убью тебя, — произнес он.

Звук захлопываемой дверцы фонаря прозвучал как выстрел. Я попытался поднять голову, но шея задрожала от напряжения.

— Почему?.. — прохрипел я. Горло саднило, голос был тихим и жалким.

— Потому что я знаю твою суть, — ответил Хранитель. В его голосе не было торжества, только холодный расчет. — Смерть для тебя — это не конец. Смерть делает тебя сильнее, она дает тебе шанс вернуться, перегруппироваться, использовать ярость. Это слишком легкий выход.

Он наклонился, и я почувствовал могильный холод, исходящий от его Фонаря.

— Я оставлю тебя жить, Дункан. Слабым. Пустым. Ничтожным. Без друзей, которых я стер. Без оружия, которое я развеял. Без магии, которую я забрал. Он выпрямился, и его силуэт начал расплываться в воздухе, словно чернила в воде.

— Живи в этом мире обычным смертным. Почувствуй каждый свой вдох, каждый шаг, каждый удар сердца, зная, что ты ничего не можешь изменить. Эмиссар.

Последнее слово эхом отразилось от сводов, полное ядовитой иронии. Свет Фонаря мигнул и погас. Хранитель Знаний растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и старой бумаги.

Потребовалась вечность, чтобы заставить руку двигаться. Дрожащими пальцами, которые больше не чувствовали привычного покалывания магии, я провел в воздухе жест вызова. Раньше этот жест вызывал сияющее окно, полное цифр, от которых захватывало дух. Сейчас воздух перед глазами лишь слабо мерцал, неохотно сплетаясь в серую, полупрозрачную таблицу.

Статус: Дункан Смит

Уровень: 1

Класс: Легат Душ

Титул: Эмиссар

Статус: Отсутствует

Здоровье: 100/100

Манна: 100/100

Усталость: 98%

Подъём с пола занял минуту. Целую, бесконечную минуту, в которую я чувствовал каждый свой позвонок, каждый сустав, каждый вдох, как будто тело впервые знакомилось с гравитацией. Когда я наконец выпрямился, колени дрожали, а в голове гудело. Не от магии, не от перегрузки системы — от обычной, банальной слабости. Такой, которую чувствует любой человек, простоявший на ногах слишком долго.

Я оглядел зал. Фонарь Хранителя Знаний исчез вместе с хозяином, но следы его присутствия остались. В центре зала, где он стоял, каменный пол был покрыт тончайшей паутиной трещин, расходившихся лучами, как от удара молнии. Воздух всё ещё пах озоном и старой бумагой. Мёртвую тишину нарушало лишь далёкое потрескивание догорающего факела, который я бросил в начале боя.

Я посмотрел на свои руки. Обычные руки. Даже правая, которая ещё недавно была скелетной, костяной рукой Убийцы Смерти, теперь выглядела как самая обычная человеческая ладонь. Кожа, пальцы, ногти. Ни следа проклятия, ни следа силы. Хранитель Знаний забрал всё: даже последствия моих прежних трансформаций.

— Ладно, — сказал я вслух и звук собственного голоса показался мне чужим. Не потому что он изменился. А потому что за все эти годы я привык, что мой голос — это голос человека, способного приказывать армиям мертвецов, разговаривать с богами и останавливать время. Теперь это был просто голос. Слабый, хриплый, человеческий.

Я сделал шаг. Потом другой. Ноги слушались, но без прежней лёгкости, без ощущения пружины, готовой в любой момент подбросить тело на пять метров вверх. Каждый шаг был тяжёлым и осознанным. Я двинулся к выходу из зала, ориентируясь по памяти — колонны, арка с каменными черепами, коридор с барельефами.

В коридоре я наткнулся на тела вельможи и его охраны. Они лежали там же, где мы их нашли несколько часов назад. Я остановился. Посмотрел на меч, валяющийся рядом с рукой одного из наёмников.

— Прости, приятель, — пробормотал я, наклоняясь и вытаскивая оружие из мёртвых пальцев. Меч был тяжёлым. Не в том смысле, что он был велик, нет — обычный короткий пехотный клинок, какие носят дешёвые наёмники. Просто мои руки больше не были руками воина с показателем силы за сотню. Они были руками библиотекаря с показателем силы в одну единицу.

Я взвесил меч, перехватил рукоять удобнее. Баланс был так себе — лезвие чуть перевешивало, а обмотка рукояти местами истёрлась до дерева. Но это было оружие. А оружие лучше, чем голые руки.

С вельможи я забрал кожаный ремень с ножнами, кошель с монетами — не стал считать, просто сунул за пазуху — и короткий нож, спрятанный в голенище правого сапога. Хорошие сапоги, кстати. Я прикинул размер. Нет, великоваты. Жаль.

— Инвентарь, — мысленно скомандовал я и перед глазами вспыхнуло знакомое окошко. Пустое. Абсолютно пустое. Бесконечные ряды ячеек, в которых когда-то хранились артефакты, убивающие богов, зелья, редкие ингредиенты и целый арсенал оружия из разных эпох. Теперь — серая пустота.

Я положил меч в первую ячейку. Он лёг туда послушно, как монета в копилку. Хоть что-то работает.

Сунув меч за пояс и подобрав догорающий факел со стены, я двинулся к лестнице. Подъём оказался испытанием. Ступени, по которым я спускался без единой мысли об усталости, теперь казались горным перевалом. На середине пути пришлось остановиться, упереться рукой в стену и отдышаться.

Рассвет пришёл медленно, словно сам не был уверен, стоит ли показываться над этим лесом. Небо из чёрного стало свинцовым, потом грязно-серым, и только когда первые лучи наконец пробились сквозь густые кроны, я понял, насколько далеко ушёл от храма.

Я шёл всю ночь. Без остановки, без привала, на одном упрямстве. Рана на предплечье, перевязанная полоской волчьей шкуры, перестала кровоточить, но ныла при каждом движении. Усталость давно перешагнула порог терпимого и превратилась в тупое, фоновое гудение во всём теле.

Второй плевун поджидал в тридцати метрах от первого. Я почувствовал его раньше, чем увидел — восприятие, даже на жалкой тройке, уже начинало работать. Лёгкое покалывание в затылке, едва уловимый запах кислоты, чуть более густой, чем фоновая вонь шахты. Я остановился, поднял факел повыше и увидел шесть красных точек на потолке.

На этот раз я не стал ждать атаки. Метнул второй нож Торна — последний метательный — и попал твари в переднюю лапу. Не смертельно, но достаточно, чтобы она сорвалась с потолка и шлёпнулась на пол, потеряв преимущество внезапности.

Бой был короче, чем первый. Я уже знал анатомию этих тварей: мягкое место под хитиновым гребнем, слепая зона справа при повреждённом глазе, задержка в полторы секунды между плевками. Знание — это оружие, которое не ржавеет от кислотной крови.

Три удара. Тварь легла.

Дорога на север петляла сквозь холмистую равнину, обрамлённую редкими рощицами и пересечённую ручьями, из которых я пил, когда хотелось пить, и через которые перепрыгивал, когда не хотелось мочить сапоги. На третий день пути я понял, что жизнь кочевника начинает мне нравиться. Не потому что я обрёл какой-то внутренний дзен, а потому что альтернативой было думать о том, что все мои друзья мертвы.

Так что да. Дорога. Холмы. Ветер. Терпимо.

Компас Охотника покачивался на груди, стрелка уверенно глядела на север. За три дня она дважды дёрнулась вбок — оба раза я вовремя сворачивал, обходя опасность стороной. Один раз это оказалась стая волков, расположившаяся на водопое. Другой — группа вооружённых людей на дороге, которых я обошёл через лес. Разбойники или патруль — выяснять не хотелось. Мне нужно было двигаться, а не драться с каждым встречным.

Однако полностью избегать боёв было невозможно. Мир прошлого кишел монстрами так, как современный Сиэтл кишит бездомными — повсюду, не скроешься. На второй день я наткнулся на логово крупных жуков-трупоедов, устроившихся в расщелине между холмами. Пять тварей шестого уровня, похожих на помесь навозного жука и крокодила. Панцири как танковая броня, челюсти — как промышленные ножницы. Бой занял двадцать минут — столько, сколько раньше мне хватило бы на зачистку целого данжа.

Я убил их по одному, выманивая на открытое пространство и используя рельеф. Заводил жука на камень, заставлял его перевернуться на спину — снизу панцирь мягче — и бил мечом в брюхо. Примитивно, но эффективно. Каждый бой добавлял крохи опыта. С одного из жуков выпал кристалл.

Утро началось с того, что Элара разбудила меня, ткнув палкой в бок.

— Вставай. Он не вернулся, — сказала девочка, стоя надо мной с серьёзностью полководца, обозревающего позиции. Её кошачьи зрачки сузились до вертикальных щёлок — значит, свет был ярким. Солнце уже поднялось над холмами, рассеивая утренний туман.

Я сел, потёр глаза. Тело болело в местах, о существовании которых я раньше даже не подозревал. Левое бедро, правое плечо, поясница — набор жалоб, достойный семидесятилетнего пенсионера, а не бывшего убийцы богов. Но показатель усталости хотя бы обнулился.

Усталость: 0%.

Маленькая победа.

Мы позавтракали остатками вяленого мяса — вернее, позавтракала Элара. Я отдал ей свою порцию, ограничившись горстью кровянки и водой из фляги. Ягоды, как обычно, были кислыми до слёз, но организм принимал их с благодарностью голодающего.

— Показывай дорогу, — сказал я, поднимаясь.

Элара провела меня через расщелину в южном склоне, откуда открывался прямой вид на вход в башню. Мы залегли за грядой рыжеватых камней, в ста метрах от чёрных стен. Отсюда я мог разглядеть узкую щель входа — больше похожую на рану в камне, чем на дверь.

Я прищурился, активируя «Истинное Зрение». На первом уровне способность показывала только имена. Надписей над башней не было — ни имени, ни уровня. Просто камень. Мёртвый, безликий камень.

— Когда он уходит, фонарь забирает с собой? — спросил я.

— Всегда, — кивнула девочка. — Фонарь всегда при нём. Он даже ест с ним. Ну, если он вообще ест.

— Он ест?

— Не знаю. Я ни разу не видела, чтобы он ел или пил. Только ходит и бормочет. Иногда останавливается посреди поляны и стоит часами, уставившись в небо. Странный он.

Странный. Мягко сказано. Он — существо, оборвавшее свою судьбу, поглотившее силу Хранителей и Владык, собирающее души великих воинов. И девочка с кошачьими глазами описывает его как «странного». Дети прекрасны в своей непосредственности.

— Жди здесь, — сказал я Эларе. — Я пойду внутрь. Если через час не выйду…

— Я знаю. Убегу, — девочка сказала это так буднично, словно инструкция на случай провала была частью её повседневной жизни. Наверное, так и было.

Я поднялся и направился к башне.

Мёртвая зона начиналась резко, как обрыв. Один шаг — и под ногами вместо живой травы оказался серый пепел. Воздух стал тяжелее, гуще, с привкусом металла на языке. Звуки исчезли. Ни ветра, ни птиц, ни шелеста листьев — абсолютная тишина, от которой начинало звенеть в ушах.

Компас на груди замер. Стрелка указывала прямо вперёд, на башню, и больше не двигалась. Вся опасность мира сосредоточилась в одной точке.

Я подошёл к входу. Щель была узкой — не больше метра в ширину и двух с половиной в высоту. Стены по бокам были гладкими, будто отполированными, и на ощупь — ледяными. Этот камень никогда не знал солнечного тепла.

Достал из инвентаря кольцо Утренний Рассвет. Надел на палец — и щель озарилась мягким, ровным светом. Кольцо пережило «Tabula Rasa», потому что было не из будущего, а из этого мира, из другого времени Изменения. Хранитель уничтожил мои артефакты из эры Владык, но предметы, полученные мной в ходе путешествий по прошлому, остались. Кольцо, Клинок Уробороса, компас — они были частью хронологии.

Я шагнул внутрь.

Элара была права: башня внутри оказалась больше, чем снаружи. Намного больше. За входом открылся круглый зал, метров пятнадцать в диаметре, с потолком, теряющимся в темноте. Стены были испещрены рунами — не выцветшими, а горящими. Тусклым, холодным бирюзовым светом. Тем самым оттенком, которым светился фонарь Хранителя.

В центре зала — каменная лестница, винтом уходящая вниз. Перила отсутствовали, ступени были узкими и стёртыми, как в средневековом замке. Я заглянул вниз. Темнота. Густая, плотная. Свет кольца терялся в ней через десяток ступеней.

На стенах зала, между рунами, я заметил изображения. Не барельефы, как в храме, а рисунки — выполненные чем-то тёмным, похожим на чернила, но с лёгким свечением. Они напоминали чертежи из учебника по анатомии. Тела. Десятки тел в разных позах, окружённые символами, стрелками, формулами. Некоторые фигуры были обычными людьми. Другие — существа с крыльями, хвостами, множеством рук.

Я подошёл ближе и вгляделся в одну из фигур. Моё сердце остановилось на полсекунды.

Это был я.

Дункан Смит, нарисованный на стене древнего храма, в доспехах, которые я носил когда-то, с Косой Смерти в руках. Рядом с моим изображением были начертаны символы — те же самые руны, что покрывали стены. И стрелки. Стрелки, ведущие от моей фигуры к десятку других.

Я проследил за стрелками. Они вели к изображениям, которые я узнавал одно за другим. Ким с луком. Рикон с секирой. Лотфи за шахматной доской. Оливия с пистолетом. Кроуфорд с книгой. Газель с крыльями. Марти, лицо которого было намеренно искажено.

Все мои друзья. Все мои враги. Все, кого я когда-либо знал. Изображённые на стенах башни, как коллекция бабочек под стеклом.

А в центре всех рисунков, крупнее остальных, — силуэт человека с фонарём. Хранитель Знаний.

И от него — сотни стрелок, ведущих к каждой фигуре на стене. Он изучал нас. Анализировал. Каталогизировал. Как энтомолог изучает насекомых перед тем, как наколоть их на булавку.

Меня затошнило. Не от запаха, не от вида — от осознания. Он знал. Он знал всё с самого начала. Он наблюдал за нами, документировал наши слабости, наши связи, наши уязвимые места. И когда пришло время — ударил точно и без промаха.

Я обошёл зал, осматривая каждый рисунок. Среди них нашлись и те, кого я не знал — существа в доспехах неизвестных эпох, маги в мантиях, воины с оружием, которого я никогда не видел. Великие герои прошлого. Те самые, за чьими душами Хранитель охотился в этом времени.

Рядом с некоторыми фигурами стояли пометки — красные крестики. Перечёркнутые. Уже собранные.

Рядом с другими — пустые круги. Ещё не тронутые.

Я нашёл три фигуры без крестиков, расположенные рядом. Воин в тяжёлых доспехах с двуручным молотом. Женщина в мантии, окружённая языками пламени. И… существо. Не человек — что-то крупнее, с четырьмя руками и бычьей головой.

Под каждой фигурой — руны, которые я не мог прочитать. Но расположение на стене и стрелки, ведущие к ним от Хранителя, говорили ясно: это его следующие цели. Он ещё не добрался до них. Они живы.

Если я найду этих троих раньше Хранителя, я смогу предупредить их. Или, по крайней мере, узнать, с чем мне предстоит столкнуться.

Я достал из инвентаря огрызок угля, подобранный в шахте, и тщательно перерисовал все три фигуры на кусок ткани, оторванный от подкладки жилета. Импровизированная карта врага. Не идеально, но лучше, чем ничего.

На лестницу вниз я не пошёл. Там наверняка были ловушки, а возможно, и стражи, оставленные Хранителем. На десятом уровне соваться вниз — самоубийство. Я узнал достаточно: его план, его метод, его следующие цели. Пора уходить.

Элара ждала на том же месте, свернувшись калачиком за камнями. Завидев меня, она вскочила — и по выражению её лица я понял, что она уже мысленно попрощалась со мной.

— Ты вернулся, — в её голосе звучало искреннее удивление.

— Я обещал, — ответил я. — Собирайся. Мы уходим отсюда.

— Куда?

— Искать монстров, — я сказал это с такой будничностью, что Элара уставилась на меня, как на сумасшедшего.

— Зачем? — её кошачьи глаза расширились.

— Чтобы стать сильнее, — ответил я, двигаясь к восточному склону. — Гораздо сильнее. И как можно быстрее.

Следующие пять дней стали самыми изматывающими в моей жизни. Не потому что я дрался с какими-то невероятными чудовищами. Нет — чудовища были вполне посредственные. Просто их было много, а я был слаб.

Мы двинулись на восток от Железных Холмов, в предгорья, где, по словам Элары, водились горные тролли, каменные змеи и какие-то твари, которых девочка описала как «ходячие камни с зубами». Мне нужен был интенсивный, непрерывный бой — гринд в чистом виде. Убивать, собирать опыт, подниматься в уровнях.

Элара оказалась неоценимым спутником — не в бою, а в разведке. Её кошачье зрение позволяло засекать монстров задолго до того, как они замечали нас. Она указывала мне одиночных тварей, которых можно было выманить из группы, и предупреждала о засадах. Маленький, голодный, босоногий радар.

Я воевал, как заведённый механизм. Встал, поел, нашёл монстра, убил, залутал, нашёл следующего. Клинок Уробороса работал великолепно — его способность восстановления здоровья позволяла мне выдерживать затяжные бои, которые раньше были бы невозможны на моём уровне. Каждое убийство возвращало мне каплю жизни, и эта капля часто оказывалась решающей.

День первый. Горные тролли.

Тупые, медленные, но невероятно живучие. Каждый — девятого-десятого уровня, с толстой кожей, которую мой меч едва прорезал. Я убивал их, целясь в суставы — колени, локти, шею. Бил не сильнее, а точнее.

Шесть троллей за день. Два кристалла.

Внимание! Получен Уровень 11.

Внимание! Получен Уровень 12.

День второй. Каменные змеи.

Быстрые, скользкие, ядовитые. Десятого-одиннадцатого уровня. Они прятались в расщелинах и нападали из засады, целясь в ноги. Я получил два укуса, прежде чем научился их читать — вибрация почвы за секунду до атаки, едва заметное дрожание камней. Восприятие, выросшее после очередного распределения очков, позволяло мне ловить эти сигналы на грани слышимости.

Семь змей. Один кристалл.

Внимание! Получен Уровень 13.

День третий. «Ходячие камни с зубами».

Элара не обманула — это были именно ходячие камни с зубами. Горные элементали двенадцатого уровня, выглядящие как валуны, пока не раскроют пасть, утыканную кварцевыми клыками. Физические атаки почти бесполезны — клинок отскакивал от их тел с жалобным звоном. Пришлось импровизировать: я заманивал их к обрывам и толкал вниз, используя их собственный вес против них. Внизу они разбивались. Не изящно, но эффективно.

Четыре элементаля. Один кристалл.

Внимание! Получен Уровень 14.

Внимание! Получен Уровень 15.

Внимание! Получен особый подарок — Шкатулка Адепта.

Шкатулка Адепта. В первый раз из такой шкатулки я получил «Вопрос-Ответ» — возможность задать один вопрос и получить ответ от системы. Сейчас мне нужен был ответ больше, чем оружие.

Я осторожно открыл крышку.

Шкатулка Адепта раскрыта!

Содержимое: Вопрос-Ответ!

Вопрос-Ответ: Задайте любой, но только один вопрос и получите ответ…

Один вопрос. Как и в прошлый раз. Тогда я спросил о местоположении Договора Лачинганзы — тактический вопрос, полезный, но мелкий. Сейчас ставки были другими.

Я сидел у костра, Элара спала рядом, и думал. Долго, мучительно, перебирая варианты.

Где Хранитель Знаний? — бесполезно, я и так знаю, что он на севере. Как его победить? — слишком общий вопрос, ответ будет расплывчатым.

В конце концов, ответ оказался очевидным. Есть только один вопрос, который действительно имеет значение.

— Какое условие необходимо, чтобы развить «Эхо Памяти» до уровня, позволяющего воскрешать существ из воспоминаний? — спросил я.

Тишина. Долгая, тянущаяся. Я уже решил, что система проигнорировала вопрос, когда перед глазами медленно, буква за буквой, начал проявляться ответ.

Вопрос-Ответ: Ответ получен.

Для развития способности «Эхо Памяти» до уровня «Воскрешение из Памяти» необходимо:

1. Достичь минимального уровня: 20.

2. Иметь запас манны не менее 500 единиц.

3. Принести жертву: 5 уровней опыта за каждую воскрешённую сущность.

4. Условие активации: искреннее воспоминание — не образ, а сущность. Вы должны помнить не только внешность, но душу.

Я перечитал ответ трижды. Потом ещё раз. Потом закрыл глаза и откинулся назад, чувствуя, как по телу прокатывается волна — не радости, не облегчения, а чего-то более глубокого. Уверенности.

Уровень 20. Пятьсот маны. Пять уровней за душу.

Это означало, что, достигнув двадцатого уровня, я смогу воскресить двух человек, упав до десятого. Потом снова гриндить до двадцатого, воскресить ещё двоих, упасть. И так по кругу, пока не верну всех.

Долго. Мучительно долго. Но — возможно.

«Искреннее воспоминание — не образ, а сущность». Я должен помнить не просто лицо или приём. Я должен помнить, кем они были. Что чувствовали, чего боялись, о чём мечтали.

Ким. Я помнил её верность. Тихую, несгибаемую, без пафоса и громких слов. Помнил, как она поправляла тетиву перед каждым выстрелом — один и тот же жест, повторённый тысячу раз. Помнил вопрос, который она задала мне: «Не кажется ли вам, что этому не будет конца?» Помнил печаль в её призрачных глазах — печаль существа, знающего, что оно уже мертво, но продолжающего сражаться ради живого хозяина.

Рикон. Я помнил его смех. Грубый, громкий, неуместный — и такой человечный, что от него становилось теплее даже в самых тёмных подземельях. Помнил, как он терял руку, как отказался от нового оружия, потому что «секира — это не рука, босс, это часть души». Помнил его ворчание, его преданность, его детскую радость от каждой победы.

Это были не образы. Это были люди. Со своими характерами, привычками, слабостями. Я знал их лучше, чем знал самого себя.

И я верну их. Каждого.

День четвёртый. Пещера Громового Медведя.

Элара нашла логово — пещеру в склоне горы, из которой доносился утробный рёв, от которого дрожали камни. Внутри обитал медведь пятнадцатого уровня, покрытый наэлектризованной шерстью. При каждом ударе лапой он высекал молнии.

Громовой Медведь

Уровень: 15

Бой длился сорок минут. Я использовал призванных — матку плевунов для отвлечения, панцирного жука как живой щит. Оба были уничтожены, но дали мне время нанести серию точных ударов Клинком Уробороса в подбрюшье, где шерсть была реже. Молнии обожгли мне левую руку — кожа покрылась красными ветвящимися шрамами, как трещины на фарфоре.

Внимание! Вы победили Громового Медведя.

Внимание! Получен Уровень 16.

Внимание! Получен Уровень 17.

С медведя выпала душа — мощная, густо-красного оттенка. И артефакт.

Наруч Грозы

Класс: Зелёный

Тип: Наруч (левая рука)

Прочность: 20/20

Броня: +8

Особенность: Раз в минуту позволяет выпустить слабый электрический разряд при ударе.

Я надел наруч на обожжённую руку. Металл был тёплым и гудел от остаточного заряда. Странно, но ожог под ним сразу стал болеть меньше.

День пятый. Ущелье Костяных Гиен.

Стая из двенадцати тварей тринадцатого-четырнадцатого уровня. Худшие из всех противников — быстрые, скоординированные, нападающие группой. Я не мог драться с ними в открытую: дюжина хищников против одного, даже с моими нынешними характеристиками, — верная смерть.

Пришлось использовать «Эхо Памяти». Я вспомнил приём Рикона — «Провоцирующий Рёв», боевой крик рунного варвара, заставляющий врагов фокусировать внимание на кричащем. Не магия — чистая техника, работа голосовых связок и диафрагмы, усиленная боевым опытом.

Способность Эхо Памяти — Активировано.

Воспроизведение приёма: Провоцирующий Рёв.

Воспроизведений осталось: 0/1.

Рёв получился оглушительный. Гиены, сбившиеся в кучу, на секунду потеряли координацию, побежали на меня все разом, толкаясь и мешая друг другу. Я использовал эту секунду, чтобы нырнуть в узкую расщелину, где они не могли напасть больше чем по двое.

Восемь часов. Восемь проклятых часов я стоял в этой расщелине, методично рубя лезущих тварей. Один удар за другим. Убил одну — следующая уже лезет. Клинок Уробороса восстанавливал мне здоровье с каждым убийством, и это было единственным, что не давало мне свалиться.

Двенадцать гиен. Три кристалла.

Внимание! Получен Уровень 18.

Внимание! Получен Уровень 19.

Я вывалился из расщелины, как выжатая тряпка. Меч выпал из руки — пальцы свело судорогой. Элара подбежала с флягой воды. Я пил, лёжа на спине, глядя в небо, и считал.

Девятнадцатый уровень. Один уровень до двадцатого. Один уровень до возможности воскрешения.

Один.

На шестое утро я встал до рассвета. Элара ещё спала. Я тихо проверил инвентарь, экипировку, характеристики. Распределил оставшиеся очки, вложив львиную долю в интеллект — мне нужна была мана, много маны.

Статус: Дункан Смит

Уровень: 19

Класс: Легат Душ

Титул: Эмиссар

Здоровье: 330/330

Манна: 480/480

Усталость: 12%

Манна — четыреста восемьдесят. Для воскрешения нужно пятьсот. Двадцать единиц не хватает. Один уровень — пять очков характеристик. Если вложу всё в интеллект, манна вырастет на пятьдесят. С запасом.

Один уровень. Один монстр. Одно убийство.

Я взял Клинок Уробороса и вышел из лагеря.

Долго искать не пришлось. Компас привёл меня к скалистому выступу, под которым дремал горный тролль — одиночка, пятнадцатого уровня. Крупный, но предсказуемый. Я знал их слабые места наизусть после первого дня охоты.

Бой длился три минуты. Три минуты холодной, расчётливой, безупречной работы. Никаких лишних движений, никакого героизма. Удар в колено — тролль падает. Удар в горло — тролль хрипит. Удар в висок — тролль умирает.

Внимание! Вы победили Горного Тролля.

Внимание! Получен Уровень 20.

Внимание! Получен особый подарок — Шкатулка Эксперта.

Двадцатый уровень.

Я вложил все пять очков в интеллект.

Манна: 530/530.

Пятьсот тридцать. Хватит.

Руки дрожали. Не от усталости, не от боя. От того, что стояло за следующим шагом. Я сел прямо на землю, рядом с тушей тролля, закрыл глаза и потянулся к нитям памяти.

Они были там. Ждали. Тонкие, светящиеся, протянутые сквозь время и пространство. Серебристая нить Ким. Красная нить Рикона. Десятки других, тише, дальше, но — живые. Потенциальные.

Я взялся за серебристую нить. Сжал. Потянул.

И вспомнил. Не образ. Не лицо. Не приём.

Вспомнил Ким.

Её молчание перед боем — не трусость, а сосредоточенность. Её тихий голос, произносящий «Господин Дункан» с интонацией, в которой уважение переплеталось с заботой. Её вопрос о конце — и мой ответ, который я так и не успел ей дать. Её последний взгляд, полный не страха, а недоумения, когда Хранитель стёр её из реальности.

Я вспомнил её душу.

Внимание! Обнаружено достаточное условие для активации.

Способность «Эхо Памяти» — эволюция!

Новая способность: «Воскрешение из Памяти» — Уровень 1.

Активная способность. Позволяет Легату Душ воссоздать сущность из собственных воспоминаний. Воскрешённое существо сохраняет характер, навыки и воспоминания, существовавшие в памяти Легата.

Стоимость: 500 манны + 5 уровней опыта.

— Воскрешение из Памяти, — прошептал я. — Ким.

Способность Воскрешение из Памяти — Активировано!

Стоимость: 500 манны, 5 уровней.

Текущий уровень: 20 → 15.

Текущая манна: 530 → 30.

Боль. Не физическая — глубже. Будто из меня выдернули позвоночник и тут же вставили обратно. Уровни сгорали, как поленья в камине — я чувствовал, как сила утекает, как тело слабеет, как мир вокруг тускнеет. Цена была чудовищной.

Но перед закрытыми глазами серебристая нить засияла. Ярче, ярче, ослепительно ярко — и лопнула, разлетевшись на тысячу искр.

Я открыл глаза.

Передо мной стояла Ким.

Не призрак. Не полупрозрачная тень, не голубоватый контур. Живая. С кожей, с румянцем, с каштановыми волосами, которые трепал горный ветер. В руках — лук, который она сжимала так, будто никогда его не отпускала. Глаза — широко раскрытые, растерянные, влажные.

Она посмотрела на свои руки. Потом на меня. Потом снова на руки.

— Господин… Дункан? — её голос дрогнул. — Что… произошло? Я помню свет. Бирюзовый свет. И потом… ничего. Как будто меня выключили, как свечу.

— Я знаю, — сказал я. И голос мой тоже дрогнул, хотя я был уверен, что разучился плакать. — Тебя… стёрли. Хранитель Знаний уничтожил тебя. Но я тебя помнил, Ким. Каждую секунду помнил. И вернул.

Она смотрела на меня. Долго. Не мигая. Я видел, как за её глазами проносятся мысли — быстрые, острые, привычно аналитические.

— Вы… создали меня заново? — спросила она наконец. — Из воспоминаний?

— Да.

— Значит, я — это не совсем я? Я — ваша версия меня?

— Ты — это ты, — твёрдо сказал я. — Ты помнишь всё, что помнила раньше. Чувствуешь всё, что чувствовала. Ты задала мне этот вопрос — а значит, ты достаточно настоящая, чтобы сомневаться в собственной реальности. Этого хватит.

Ким молчала ещё несколько секунд. Потом её губы дрогнули. Не улыбка — скорее попытка удержать что-то, рвущееся изнутри.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Господин Дункан… спасибо, что помнили.

Я кивнул. Слов не было. Слова кончились где-то между пятнадцатым уровнем и моментом, когда она открыла глаза.

Элара, прибежавшая на шум, застыла в десяти шагах от нас, переводя взгляд с меня на Ким и обратно. Её кошачьи зрачки сузились до предела.

— Это… твоя подруга? — осторожно спросила девочка.

— Это мой друг, — поправил я. — Первый из тех, кого я верну.

— Первый? — переспросила Элара. — Значит, будут ещё?

Я посмотрел на горы. На небо. На Ким, которая уже осматривалась по сторонам с привычной профессиональной внимательностью, прикидывая ландшафт, опасности, укрытия. Воин до мозга костей, даже после смерти и воскрешения.

— Будут, — ответил я. — Много.

Ким проверила тетиву лука, вытащила из колчана стрелу, осмотрела наконечник. Потом повернулась ко мне.

— Господин Дункан, — сказала она тем самым голосом, который я помнил так хорошо, что смог вернуть его из небытия. — Какой у нас план?

Я усмехнулся.

— Прокачка, — ответил я. — Много-много прокачки. А потом — война.

Ким адаптировалась за час. Проверила лук — тетива цела, стрелы в колчане, наконечники заточены. Осмотрела местность, определила направление ветра, нашла три удобные позиции для стрельбы в радиусе пятидесяти метров от нашего лагеря. Потом, не спрашивая разрешения, поймала двух кроликов, освежевала их и развела костёр. Всё это — молча, сосредоточенно, с выражением лица хирурга перед операцией.

Элара наблюдала за ней с открытым ртом. Девочка, выросшая в одиночестве среди холмов, никогда не видела следопыта в действии. А Ким, даже лишённая прежних уровней и призрачной сущности, оставалась следопытом. Это было в каждом её движении — экономном, выверенном, без единого лишнего жеста.

— Она всегда такая? — шёпотом спросила Элара, подсев ко мне.

— Всегда, — ответил я с чем-то, напоминающим гордость. — Это Ким. Лучший следопыт, которого я знал.

— Она человек?

Вопрос был не праздным. Элара видела, как Ким материализовалась из ничего — из вспышки света и моей манны. Любой бы усомнился.

— Она настоящая, — сказал я. — Этого достаточно.

Ким повернула голову — её слух, даже без системных бонусов, был острее человеческого.

— Господин Дункан, — она подошла и села рядом. Кролик жарился на импровизированном вертеле, распространяя запах, от которого у меня заурчало в животе. — Мне нужно понять ситуацию. Вы рассказали о Хранителе Знаний, о сбросе, о башне. Но какой у вас уровень сейчас?

Я открыл статус и показал ей. Оказалась, она была создана мною, поэтому могла видеть мое окно информации. Ким прочитала цифры — и впервые за весь час её невозмутимое лицо дрогнуло.

— Пятнадцатый, — тихо произнесла она. — Вы упали на пять уровней, чтобы вернуть меня.

— Да. И упаду ещё, — сказал я. — Рикон следующий. Потом Шафак. Потом — все остальные. Но для этого мне нужно вернуться на двадцатый и накопить пятьсот маны каждый раз. Пять уровней за душу.

Ким молчала. Я видел, как за её глазами крутятся шестерёнки расчёта.

— Если вы хотите вернуть хотя бы десятерых, — сказала она наконец, — вам понадобится суммарно набрать пятьдесят уровней сверх двадцатого. То есть подняться до семидесятого, если считать нарастающим итогом. Учитывая скорость прокачки в этом мире…

— Я знаю. Недели.

— Нет, — Ким покачала головой. — Не недели. Дни. Если мы будем работать вместе.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло нечто, чего я не видел раньше. Не просто верность, не просто готовность выполнять приказы. Решимость. Личная, собственная решимость.

— Я теперь не призванная душа, — сказала она. — Я… не знаю, что я. Но я чувствую себя живой. По-настоящему живой, впервые с тех пор, как умерла в мире Изменения. И если вы дали мне этот шанс, я использую его так, чтобы он не пропал даром.

— Ким…

— Я буду вашим щитом, — она не дала мне договорить. — Вы должны оставаться в живых. Вы — единственный, кто может воскрешать. Если вы погибнете — всё потеряно. Значит, моя задача — сделать так, чтобы вы не погибли. Любой ценой.

Я хотел возразить. Сказать, что не позволю ей жертвовать собой. Но в её голосе звучала та сталь, с которой не спорят. Ким приняла решение. И когда Ким принимала решения, спорить с ней было бесполезнее, чем спорить с приливом.

— Ладно, — сказал я. — Но «любой ценой» — это не «ценой твоей жизни». Договорились?

Она помолчала. Потом кивнула — коротко, скупо. Я знал, что она не согласилась. Просто перестала спорить.

С Ким прокачка пошла втрое быстрее. Не потому что она убивала монстров — на это не хватало её характеристик. А потому что она превратила мою хаотичную охоту в систему.

Уже к вечеру первого совместного дня она составила «карту охоты», пометив камнями на земле зоны обитания разных монстров в предгорьях. Тролли — западный склон, утром они сонные и медлительные. Змеи — южные расщелины, днём выползают греться. Элементали — восточные скалы, появляются ближе к вечеру. И отдельно, красным камнем — пещера, в которой, по словам Элары, обитал кто-то, от кого девочка держалась подальше.

— Маршрут, — Ким провела палкой линию между зонами. — Утром — тролли. Днём — змеи. Вечером — элементали. Ночью — отдых. Каждый цикл — максимальный набор опыта за минимальное время. Между зонами — не бежим, идём. Вы восстанавливаете ману и здоровье. Я караулю.

— Ты стратег, — сказал я с уважением.

— Я — тот, кто помнит, как вы работаете, — ответила она. — Просто раньше за вас думала система. Теперь думаю я.

Система. Да, раньше всё было проще. Карта, маркеры квестов, индикаторы здоровья врагов. Теперь вместо системы — худая девочка с кошачьими глазами и воскрешённая лучница с тактическим мышлением.

Честно говоря, не худший обмен.

Три дня по маршруту Ким. Три дня машинальной, методичной работы. Утро — тролли, день — змеи, вечер — элементали. Ким стреляла из укрытия, ослабляя монстров, выбивая глаза и раня конечности. Я добивал. Элара караулила, предупреждая о засадах и стаях.

Мы стали командой. Не армией, не легионом — маленькой, отчаянной командой из трёх человек, где каждый делал то, что умел, и не мешал другим. Ким не лезла в ближний бой. Я не пытался стрелять из лука. Элара не сражалась, но её глаза стоили десятка разведчиков.

Уровни шли стабильно.

Внимание! Получен Уровень 16.

Внимание! Получен Уровень 17.

Внимание! Получен Уровень 18.

Каждый уровень я вкладывал в интеллект и восприятие — мне нужна была мана для воскрешения, а восприятие позволяло чувствовать врагов всё раньше, всё точнее. Сила и ловкость росли медленнее, но Клинок Уробороса компенсировал: его восстановление здоровья позволяло выдерживать бои, в которых я получал больше урона, чем наносил.

К концу третьего дня я стоял на восемнадцатом уровне с манной в четыреста семьдесят. Близко.

На четвёртое утро я убил двух троллей, дожал опыт и привычная вспышка озарила внутренний взор.

Внимание! Получен Уровень 19.

Один уровень до двадцатого. Снова.

Ким посмотрела на меня через поляну, где она собирала стрелы из тел.

— Завтра? — спросила она одним словом.

— Завтра, — ответил я.

Вечером мы сидели у костра. Элара жарила на палочке корневище, найденное у ручья, — девочка постепенно перестала выглядеть как скелет, обтянутый кожей. Нормальная еда, отдых и компания делали своё дело. Её щёки округлились, синяки под глазами побледнели.

— Кого вы вернёте следующим? — спросила Элара, дуя на горячий корень.

Ким промолчала, но я видел — она тоже ждала ответа.

— Рикона, — сказал я.

— Кто такой Рикон? — Элара наклонила голову, как любопытная кошка.

— Здоровенный однорукий варвар с секирой. Громкий, весёлый и абсолютно бесстрашный. Он называет меня «босс» и готов пробить головой стену, если я попрошу.

— Звучит как идиот, — заметила Элара.

Ким издала звук, который можно было бы назвать смешком, если бы Ким когда-нибудь смеялась.

— Он не идиот, — я улыбнулся. — Он… Рикон. Когда он рядом, кажется, что любая битва выиграна ещё до начала. Не потому что он сильный. А потому что он верит. Слепо, упрямо, по-дурацки верит, что мы победим. И эта вера заразна.

Я замолчал, глядя в огонь. Красная нить в моём сознании пульсировала, как сердцебиение. Завтра.

Утро выдалось холодным. Иней лёг на траву белым кружевом, а выдох превращался в облачко пара. Я встал до рассвета, проверил экипировку и отправился на охоту один.

Ким хотела пойти со мной, но я покачал головой.

— Побудь с Эларой. Это не займёт много времени.

Тролль нашёлся на привычном месте, у водопоя. Шестнадцатый уровень — крупнее обычного, с бивнями, торчащими из нижней челюсти. Бой длился дольше, чем хотелось бы. Тролль попал мне по рёбрам — удар отозвался тупой, тягучей болью, от которой потемнело в глазах. Но Клинок Уробороса нашёл щель под подбородком, и тварь рухнула, обдав меня фонтаном вонючей крови.

Внимание! Получен Уровень 20.

Я вложил все пять очков в интеллект. Мана выросла до пятисот десяти. Достаточно.

Вернулся в лагерь. Ким и Элара ждали — одна стояла, вторая сидела, но обе смотрели на меня с одинаковым выражением: ожиданием.

Я сел на землю, скрестив ноги. Закрыл глаза. Потянулся к нитям.

Красная нить Рикона была толстой, грубой, пульсирующей. Даже в виде абстрактного ощущения она была похожа на своего владельца — шумная, напористая, не терпящая промедления.

Я вспомнил.

Не лицо — хотя лицо я помнил до последнего шрама на подбородке. Не голос — хотя этот хрипловатый бас снился мне в кошмарах после его стирания.

Я вспомнил суть. Рикона-воина, который терял руку и не жаловался. Его тупые шутки. Его манеру перехватывать секиру одной рукой, крутя её, как игрушку. Его взгляд — простой, прямой, без второго дна. Когда Рикон смотрел на тебя, ты точно знал, что он думает, потому что Рикон не умел притворяться. Не мог, не хотел, не считал нужным.

И его последний крик. «Босс!..» — голос, полный не боли, а ужаса. Ужаса от того, что его превращают в текст, в запись, в ничто. Ужаса за меня, а не за себя. Потому что Рикон даже в момент собственной гибели думал о том, останется ли его босс в безопасности.

— Воскрешение из Памяти, — произнёс я. — Рикон.

Способность Воскрешение из Памяти — Активировано!

Стоимость: 500 манны, 5 уровней.

Текущий уровень: 20 → 15.

Текущая манна: 510 → 10.

Та же боль. Выкручивающая, выламывающая, как будто из тела вырвали пять позвонков и бросили в топку. Уровни горели. Сила утекала. Мир потускнел.

Красная нить вспыхнула.

Вспышка — яркая, густая, как расплавленное железо. И из этого сияния, как из кузнечного горна, начала проступать фигура. Сначала контур — широкие плечи, массивный торс. Потом детали — шрамы на шее, обрубок правой руки, тяжёлая челюсть с недельной щетиной. И наконец — глаза. Карие, простодушные, чуть растерянные.

Рикон стоял передо мной, моргая, как человек, вышедший из тёмного подвала на яркий свет. Его левая рука рефлекторно потянулась к спине — туда, где должна была висеть секира.

Секира была на месте. Та самая, руническая, с тяжёлым лезвием и выжженными символами на древке. Она пришла вместе с ним — часть его, неотделимая, как рука или сердце.

— Чё за… — Рикон обвёл взглядом горы, лагерь, костёр, Элару с широко раскрытыми глазами, Ким с едва заметной улыбкой. Потом посмотрел на меня. Его лицо прошло через пять стадий за три секунды: удивление, замешательство, радость, гнев и снова радость.

— Босс! — он шагнул ко мне и обхватил здоровой рукой с такой силой, что у меня затрещали рёбра. — Босс, ты живой!

— Р-рикон, — просипел я, пытаясь вдохнуть. — Рёбра. Рёбра!

— Ой, — он отпустил меня, виновато улыбаясь. — Прости, босс. Увлёкся.

Я отдышался, потирая грудную клетку. Характеристики упали до пятнадцатого уровня, и медвежьи объятия Рикона ощущались, как объятия промышленного пресса.

— Ты помнишь, что произошло? — спросил я.

Рикон нахмурился. Почесал обрубок правой руки — привычный жест, который он делал, когда думал.

— Помню… свет. Бирюзовый. И голос, который сказал «архивация». А потом — как будто кто-то стирает рисунок с доски. Меня стирали, босс. По кусочкам. Сначала ноги, потом тело, потом голова. И последнее, что я видел — ваше лицо. И я подумал: «Хрен с мной, главное, чтобы босс выжил». А потом — темнота. И тишина. Долгая такая тишина, как будто тебя положили в коробку и забыли.

Он замолчал. Его весёлое лицо посерьёзнело.

— А потом — свет. И ваш голос. И вот я тут, — он обвёл рукой пространство. — Где «тут», кстати?

— Далеко, — ответил я. — Очень далеко от всего, что ты знаешь. Садись. Разговор будет длинным.

Я рассказал ему всё. Хранитель Знаний, Tabula Rasa, сброс до первого уровня, прокачка с нуля, башня с рисунками, Элара, «Эхо Памяти» и «Воскрешение из Памяти». Рикон слушал, не перебивая — что для него было подвигом, сравнимым с убийством дракона.

Когда я закончил, он помолчал. Долго, по риконовским меркам — секунд пятнадцать. Потом сказал:

— Значит, я не призванная душа?

— Нет.

— Не привидение?

— Нет.

— Не какая-нибудь иллюзия?

— Точно нет.

Рикон посмотрел на свою руку — левую, единственную. Сжал кулак. Разжал. Сжал снова.

— Я чувствую, — сказал он тихо. — Чувствую холод, чувствую запах костра, чувствую боль в плече, там, где была рука. Когда я был призванной душой, я не чувствовал ничего. Двигался, дрался, говорил — но не чувствовал. А сейчас…

Он вдруг широко улыбнулся. Той самой улыбкой — простой, глуповатой, неотразимой, — от которой хотелось улыбнуться в ответ, даже если мир вокруг рушился.

— Босс, я живой! — он хлопнул себя по груди. — Живой, мать его! По-настоящему!

— Рикон, тише, — Ким метнула в его сторону предупреждающий взгляд. — Ты привлечёшь каждого монстра в радиусе километра.

— Ким! — Рикон повернулся к лучнице, и его лицо расплылось в такой широкой улыбке, что, казалось, голова развалится. — Ким, ты тоже тут! Босс, вы и Ким вернули? Красота!

— Не «и Ким вернули», — поправила она сухо. — «Господин Дункан вернул меня первой, потому что я полезнее в разведке». Логика, Рикон. Логика.

— Ну конечно, «логика», — Рикон фыркнул. — А вот я бы сказал, что босс вернул нас, потому что скучал. Правда, босс?

Я промолчал. Потому что он был прав. И Ким, судя по тому, как она отвернулась, это знала.

Рикон в бою стоил троих. Даже без прежних уровней, даже воскрешённый из памяти, он сражался с яростью берсерка и точностью часового механизма. Его однорукий стиль боя — секира в левой, обрубок правой для баланса — был уникален и непредсказуем. Монстры, привыкшие к симметричным противникам, не знали, с какой стороны ждать удара.

С ним и Ким мы стали настоящей боевой группой. Ким ослабляла врага с дистанции. Рикон принимал на себя основной удар, провоцируя монстров рёвом. Я добивал, целясь в уязвимые точки. Элара караулила, предупреждала, приносила воду и ягоды. Четыре человека, четыре роли, ни одного лишнего звена.

Прокачка ускорилась. С тремя бойцами мы могли атаковать монстров, которых я раньше обходил стороной. Горные огры семнадцатого уровня, стаи призрачных волков, каменный голем в заброшенной штольне — каждый бой давал больше опыта, чем десяток троллей.

Внимание! Получен Уровень 16.

Внимание! Получен Уровень 17.

Внимание! Получен Уровень 18.

Внимание! Получен Уровень 19.

Внимание! Получен Уровень 20.

Пять уровней за два дня. Раньше это занимало четыре-пять.

Двадцатый. Снова. Я вложил всё в интеллект. Мана — пятьсот двадцать. Достаточно.

Третье воскрешение.

Я вернул Княгиню Шафак.

Это было… иначе, чем с Ким и Риконом. Шафак не была моим другом. Не была союзником в привычном смысле. Она была оружием — язвительным, надменным, невероятно могущественным оружием в виде отрубленной женской головы с телекинезом.

Но здесь, в этом мире, она материализовалась иначе. Не головой. Целиком. Полноценная женщина — высокая, статная, с тёмными волосами до пояса и глазами цвета грозовых туч. Она стояла передо мной, обёрнутая в пыльную мантию из ниоткуда, и смотрела на свои руки с выражением, которое я могу описать только как ошеломлённый гнев.

— Что. Это. Такое, — каждое слово падало, как удар молота. — Где я? Где мой трон? Где мои подданные? И почему у меня есть тело⁈

— Долгая история, — начал я.

— У меня вечность, — отрезала Шафак, скрещивая руки — обе, целые, функциональные — на груди. Потом замерла, глядя на собственные пальцы. Пошевелила ими. Сжала кулак. И на её лице, обычно маске аристократического презрения, проступило нечто хрупкое, почти детское.

— У меня… есть руки, — прошептала она. — И ноги. И… — она коснулась своей шеи. Целой, не обрубленной шеи. — Как?

— Я вернул вас из памяти, — объяснил я. — Но не такой, какой вы были — отрубленной головой. А такой, какой я вас помнил в лучшие моменты. Целой.

Шафак смотрела на меня. Долго, пристально, как смотрят на человека, который только что совершил невозможное — с подозрением, уважением и злостью одновременно.

— Ты… вернул мне тело, — её голос дрогнул. Потом она выпрямилась, вскинула подбородок и голос снова стал ледяным: — Не воображай, что я тебе за это благодарна. Я — Княгиня Шафак, наследница Великого Дома Аберкони. Я никогда никому не бываю благодарна.

Рикон, стоявший позади, наклонился к Ким и громко прошептал:

— Она всегда была такой стервой.

Шафак вытянула руку. Рикона подняло в воздух и перевернуло вверх ногами. Телекинез работал.

— Кого ты назвал стервой, однорукий?

— Никого! Никого, госпожа! Босс, скажите ей! — Рикон болтался в воздухе, как сосиска на крюке, его секира свисала на ремне.

— Шафак, опусти его, — сказал я устало.

Княгиня фыркнула и небрежно уронила Рикона на землю. Тот приземлился на задницу с глухим «ох» и поспешно отполз подальше, бормоча что-то о «неблагодарных ведьмах».

Элара, наблюдавшая за сценой из-за камня, хихикнула — впервые с момента нашего знакомства. Тонкий, детский, живой смешок, от которого мне стало тепло на душе.

Команда росла.

Той ночью я лежал у костра и считал. Тринадцать воскрешённых кристаллов души — призванных существ из мира прошлого. Три воскрешённых из памяти — Ким, Рикон, Шафак. Мой уровень после третьего воскрешения — снова пятнадцатый.

Шафак, несмотря на свой характер, оказалась стратегически бесценной. Её телекинез позволял удерживать монстров на расстоянии, пока Ким обстреливала, а Рикон рубил. Мне оставалось добивать и собирать лут. С ней прокачка ускорится ещё больше.

Я закрыл глаза и пересчитал нити. Серебристая нить Ким — потрачена, воскрешена. Красная нить Рикона — потрачена, воскрешён. Фиолетовая нить Шафак — потрачена, воскрешена.

Оставались десятки. Тёмно-синяя — Байгур. Изумрудная — Боб, лесной дух. Золотая, горячая — Лотфи. Стальная — Оливия. Чёрная с красными прожилками — Марти. Белая, светящаяся — Кроуфорд. Радужная — Газель.

И ещё. Тёмная, холодная, почти невидимая нить — Камилла. Та, что уничтожила мою мирную жизнь. Та, что убила меня. Та, которая когда-то была просто девочкой-сиротой, мечтавшей о силе.

И самая тонкая, самая неожиданная — нить, ведущая к Вину Йхсону. Эмиссару Ужаса. Моему первому по-настоящему опасному врагу, которого я убил в дуэли. Мы были врагами. Но я помнил его — его страхи, его мотивы, его одиночество. Этого было достаточно.

Вернуть всех. Союзников и врагов. Собрать армию из тех, кого Хранитель Знаний считал мёртвыми, стёртыми, забытыми. И повести их в бой — не как кукол, не как марионеток, а как свободных людей, объединённых общей целью.

Уничтожить фонарь.

Освободить души.

И закончить, наконец, эту бесконечную историю.

— Господин Дункан, — тихий голос Ким прервал мои мысли. Она сидела на камне у края лагеря, как всегда — лицом к темноте, спиной к огню.

— Да?

— Когда мы были призванными, мы не мечтали. Не спали, не видели снов. А сейчас… мне сегодня приснился сон, — в её голосе звучало что-то, похожее на удивление. — Мне снилось поле. Зелёное, бесконечное, без единого врага. Просто ветер и трава.

Она замолчала. Я ждал.

— Это было красиво, — сказала Ким.

Я улыбнулся.

— Когда всё закончится, — сказал я, — мы найдём это поле. Обещаю.

Ким не ответила. Но я видел, как она слегка кивнула в темноте.

Рикон храпел, как трактор. Шафак спала на возвышении — даже во сне отказываясь быть на одном уровне с «чернью». Элара свернулась калачиком у моего бока, прижимая к себе мою куртку.

Я лежал среди них — среди воскрешённых, среди живых, среди тех, за кого стоило драться — и смотрел на звёзды.

Завтра — снова гринд. Снова уровни. Снова боль утраченного опыта и радость возвращённых жизней.

Но сегодня — покой. Короткий, хрупкий, заслуженный покой.

Я закрыл глаза.

И мне приснилось поле. Зелёное, бесконечное, без единого врага. И на этом поле стояли все: Констанция с дочерью на руках, Лотфи с шахматной доской, Кроуфорд с Газелью, Оливия с бутылкой вина. Даже Марти — неловко стоял в сторонке, как всегда.

Все были живы. Все были свободны.

И Ким была права — это было красиво.

Компас сошёл с ума на рассвете.

Стрелка, до этого спокойно указывавшая на север, вдруг начала вращаться — медленно, потом быстрее, потом совсем бешено, как стрелка спидометра в машине, летящей под откос. Я проснулся от ощущения вибрации на груди и схватил компас, ещё не открыв глаза.

— Босс! — голос Рикона, хриплый со сна, но уже настороженный. Воин просыпался мгновенно — старая привычка призванной души, которая не спит, а дежурит.

— Вижу, — отозвалась Ким откуда-то сверху. Она сидела на скальном выступе, где караулила последнюю смену. Её голос был ровным, но я знал этот оттенок — так Ким говорила, когда ситуация переходила из «плохо» в «очень плохо».

Я сел. Шафак уже стояла, скрестив руки на груди, её фиолетовые глаза были прищурены и смотрели на север. Элара вжалась в расщелину, её кошачьи зрачки сузились до игольных щёлок.

— Он вернулся, — сказала девочка. Голос был тонкий и плоский. Не испуганный — констатирующий. — Я чувствую.

Я посмотрел на север. Небо над Железными Холмами было чистым — ни облаков, ни дыма. Но что-то изменилось. Воздух стал гуще, тяжелее, как перед грозой. И свет. Солнце только-только поднялось над горизонтом, но над башней висело бледное бирюзовое свечение, едва заметное на фоне рассвета. Кто-то зажёг фонарь.

— Собираемся, — сказал я, поднимаясь. — Быстро. Уходим на юг, пока он…

Я не договорил.

Потому что свечение над башней вспыхнуло ярче — ослепительно, как сварочная дуга — и из него, как спицы из колеса, ударили лучи. Пять лучей, бирюзовых, тонких, прочертивших небо от горизонта до горизонта. Один из них прошёл прямо над нашими головами, обдав жаром, от которого затрещали волосы.

— Он сканирует, — Шафак первой поняла, что происходит. — Ищет аномалии.

— Нас, — уточнил я.

— Нас, — подтвердила она.

Луч прошёл и погас. Тишина. Секунда. Две. Три.

А потом земля задрожала.

Они вышли из мёртвой зоны, как призраки из тумана. Пять фигур, идущих шеренгой, равномерно, в такт, как заводные солдатики. Свет раннего солнца лежал на них неправильно — не отбрасывая теней, не создавая бликов. Они были одновременно материальны и нереальны, как рисунки, сошедшие со стен башни.

Элара описала их верно — куклы. Марионетки.

Первый — воин в тяжёлых доспехах с двуручным молотом. Он шёл, вбивая каждый шаг в землю, как гвозди в крышку гроба. Доспехи были древние, покрытые рунами, светящимися тем же бирюзовым.

Воин Фонаря

Уровень:???

Класс:???

Знаки вопроса. «Истинное Зрение» первого уровня не могло определить их характеристики. Это означало одно из двух: либо они были слишком высокого уровня для моей способности, либо они вообще не принадлежали системе. Оба варианта были паршивыми.

Второй — лучник, худой, длинноногий, с луком из чёрного дерева. Третья — женщина в мантии с посохом, вокруг которого плясали искры. Четвёртый — коренастый мужик с двумя топорами, увешанный амулетами. Пятый…

Пятый остановил моё сердце.

Он был ниже остальных. Моложе. В простой одежде путешественника, без видимого оружия. Но лицо. Лицо я узнал бы из тысячи — острые скулы, впалые щёки, внимательные глаза, в которых когда-то горел огонь безумия.

Марти Муд. Эмиссар Безумия. Мой враг, ставший союзником.

Только это был не Марти. Глаза — пустые, стеклянные, бирюзовые. Лицо — неподвижное, как маска. Он шёл в одном ритме с остальными, как автомат, как кукла, как…

— Это не он, — тихо сказала Ким, угадав мои мысли. — Это его тело, не его душа. Хранитель использует оболочки.

Она была права. Но от этого было не легче. Смотреть на лицо Марти — и видеть в его глазах пустоту кукловода… это была особая форма жестокости.

— Уходим, — я схватил Элару за руку. — Сейчас. Бегом.

Поздно.

Лучник поднял чёрный лук. Я увидел, как пальцы — мёртвые, негнущиеся — натянули тетиву с механической точностью. Стрела взмыла в воздух, оставляя за собой бирюзовый след.

— Ложись! — заорал Рикон и толкнул меня в сторону.

Стрела ударила в камень, за которым мы стояли секунду назад. Камень взорвался. Не треснул, не раскололся — именно взорвался, как граната, разбрасывая осколки веером. Один кусок рассёк мне щёку. Другой ударил Рикона в плечо, но отскочил от хитиновой брони, которую я отдал ему вчера.

— Бежим! — Ким уже скатилась с выступа и неслась по склону, на бегу выпуская стрелу в сторону лучника. Её стрела ударила марионетку в грудь — и прошла насквозь. Буквально насквозь, как сквозь дым. Лучник даже не покачнулся.

— Физический урон не работает! — крикнула Ким.

— Да, я заметил! — рявкнул я, волоча за собой Элару. Девочка была лёгкой, но мои ноги на пятнадцатом уровне не были созданы для спринта по горному склону с ребёнком на буксире.

Воин с молотом прибавил шаг. Его доспехи лязгали, как жернова, и каждый его шаг оставлял в каменной почве глубокий след. Он двигался быстрее, чем должна двигаться фигура в полных латах. Неестественно быстро.

— Шафак! — крикнул я. — Останови его!

Княгиня вытянула обе руки. Телекинез ударил воина в грудь — и тот, впервые за всё время, замедлился. Но не остановился. Шафак скрипнула зубами, наращивая давление. Воин шёл, как бульдозер сквозь снег, — медленнее, тяжелее, но шёл.

— Он… слишком тяжёлый, — прохрипела Шафак. Пот катился по её лицу, вены на висках вздулись. — Я не могу… держать его… долго.

— Не надо долго! — Рикон развернулся и с рёвом бросился на воина. Секира описала дугу и врезалась в шлем марионетки. Удар, от которого тролль лёг бы на месте, — а воин лишь мотнул головой и перехватил молот. Взмах — и Рикон едва успел поднырнуть. Молот свистнул над его головой и ударил в скалу. Скала раскололась пополам. Осколки размером с арбуз полетели во все стороны.

— Рикон, отходи! — я подхватил Элару на руки — к чёрту манеры — и побежал вниз по склону. — Все отходят! Не бой — отступление!

Мы бежали. Я ненавижу это слово. Бежали, как крысы из горящего амбара, спотыкаясь, скатываясь по осыпям, царапая ладони о камни. Пять марионеток шли за нами — не бежали, а шли, размеренным, неумолимым шагом, как приливная волна.

Они не торопились. Им не нужно было торопиться. Они не уставали, не задыхались, не чувствовали боли. Они были мёртвыми телами, одержимыми чужой волей, и они шли за нами с терпением хронометра.

Женщина с посохом подняла руку. Огненный шар, размером с пушечное ядро, сорвался с её ладони и полетел в нашу сторону. Я бросился влево, прижимая Элару к себе. Шар врезался в землю в двух метрах — взрыв жара, обжигающий, как открытая печь. Трава вспыхнула. Я покатился по земле, сбивая тлеющие искры с одежды Элары.

— Ким, прикрой! — хрипнул я.

Ким развернулась на бегу и выпустила три стрелы в маговку. Все три прошли сквозь неё, как сквозь проекцию. Но — и я заметил это краем глаза — маговка на секунду замерла. Стрелы не причинили ей урона, но отвлекли. Одна секунда. Достаточно, чтобы мы успели нырнуть за гребень холма.

— Вниз! — Шафак указала рукой на расщелину между двумя валунами. Узкую, тёмную, достаточно широкую для человека, но не для воина в полных доспехах.

Мы ввалились туда, как сардины в банку. Первым — я с Эларой. За мной — Ким. Потом Шафак. Рикон застрял — его плечи были слишком широки.

— Рикон! — я протянул руку.

— Не пролезу, босс, — он обернулся. Марионетки были в сорока метрах и приближались. — Ладно. Пусть попробуют.

— Рикон, нет!

Он не слышал. Или слышал, но не слушал. Рикон развернулся лицом к марионеткам, перехватил секиру поудобнее и встал в проходе, загораживая расщелину своим телом.

— Ну, давайте, куколки, — он оскалился. — Посмотрим, из чего вы сделаны.

Воин с молотом ударил первым. Рикон принял удар на древко секиры — дерево треснуло, но выдержало. Отдача была такой, что Рикона вдавило в камень, и я услышал, как хрустнуло что-то в его спине. Но варвар устоял. Устоял и ответил — боковым ударом в колено, который заставил воина отступить на шаг.

Один шаг. Одна секунда.

Лучник натянул тетиву. Я видел бирюзовый огонь на наконечнике стрелы, видел, как она целится Рикону в спину.

— Эхо Памяти, — прошептал я. — Княгиня Шафак. Телекинетический щит.

Способность Эхо Памяти — Активировано.

Воспроизведение приёма: Телекинетический Щит

Воспроизведений осталось: 0/1.

Это не было магией в чистом виде. «Эхо Памяти» копировало технику — движение, концентрацию, направление энергии. Я вытянул руку, и слабый, едва ощутимый импульс вырвался из ладони. Не полноценный телекинез Шафак — жалкое подобие. Но достаточно, чтобы отклонить стрелу на два градуса.

Стрела прошла мимо Рикона и ударила в стену расщелины. Камень взорвался, осколки впились в спину варвара, но это была не стрела в позвоночник. Это было терпимо.

— Шафак, твоя очередь! — крикнул я.

Княгиня протиснулась мимо меня, встала рядом с Риконом и обрушила на марионеток всю свою телекинетическую мощь. Не на одного — на всех пятерых. Не отбросила — для этого не хватило бы сил. Но замедлила. Каждый шаг марионеток стал тяжёлым, вязким, словно они шли по пояс в смоле.

— Долго… не удержу, — процедила она сквозь зубы. Кровь потекла из её носа — перенапряжение.

— И не надо, — я обернулся к Ким. — Выход. Сзади. Есть?

Ким уже проверила. Расщелина уходила вглубь холма на двадцать метров и заканчивалась узким лазом, через который пробивался дневной свет.

— Есть. Тесно, но пройдём.

— Элара — первая. Ким — за ней. Шафак — отпускаешь и бежишь. Рикон — последний.

— Как всегда, — буркнул Рикон, парируя очередной удар молота. Его секира уже пошла трещинами по древку. Ещё два-три удара, и она расколется.

Элара нырнула в лаз первой — маленькая и гибкая, как кошка. Ким — за ней, ужом проскользнув в узкий проход. Я повернулся к Шафак.

— Сейчас.

Шафак отпустила хватку. Марионетки рванулись вперёд, как пробка из бутылки. Княгиня метнулась в лаз. Я — за ней. Рикон — последний, спиной вперёд, отмахиваясь секирой от лезущего в расщелину воина.

Лаз был узким. Катастрофически узким. Я полз на животе, сдирая кожу с локтей, камень давил сверху и снизу, и единственным ориентиром был свет впереди и шипящее дыхание Шафак перед моим лицом.

Позади — лязг, скрежет, рёв Рикона. Воин с молотом пытался протиснуться в лаз, но его доспехи не пролезали. Молот ударил в камень — стены тряхнуло, с потолка посыпалась пыль. Ещё удар. Трещина побежала по своду.

— Быстрее! — заорал я.

Свет. Воздух. Я вывалился из лаза на другую сторону холма, как пробка из горлышка. Шафак стояла рядом, хватая ртом воздух. Ким помогала Эларе подняться. Рикон выполз последним — грязный, ободранный, с разбитой бровью и улыбкой во всё лицо.

— Не пролезли, суки! — он захохотал, плюхнувшись на спину. — Слишком жирные!

Позади, за толщей камня, раздался ещё один удар молота. Потом ещё. Скала трещала, но держалась.

— У нас минуты три, — сказала Ким, уже оценив ситуацию. — Они обойдут холм. Или пробьют стену.

— Значит, бежим, — я поднялся. Ноги дрожали, лёгкие горели, а показатель усталости мигал как сигнализация.

Усталость: 87%.

Три минуты. Нужно оторваться.

Мы бежали на юг, вниз по склону, к предгорьям, где начинался лес. Открытое пространство было смертью — на равнине марионетки нагонят за минуты. Нужны были деревья, укрытия, пересечённая местность.

Рикон бежал последним, прихрамывая на правую ногу — удар молота повредил колено. Шафак использовала остатки телекинеза, чтобы подталкивать себя вперёд — импровизированная левитация на полметра, позволявшая скользить над камнями, а не спотыкаться о них. Ким несла Элару на спине — девочка обхватила её шею и молча держалась.

Я оглянулся. Марионетки появились из-за холма — все пять, в идеальном строю. Они не бежали. Шли. Но их шаг был таким, что каждые десять секунд расстояние сокращалось на метр.

— В лес! — я указал на опушку, до которой оставалось метров двести. — Если доберёмся, у нас есть шанс.

Мы добрались. Едва. Деревья сомкнулись над головой, как занавес. Свет стал зеленоватым, приглушённым. Я повёл группу вглубь, по звериной тропе, петляющей между стволами. Здесь марионетки не могли идти шеренгой — деревья заставляли их растягиваться в колонну.

— Ким, ловушки, — я задыхался, но голова работала. Интеллект выжимал из ситуации максимум, даже когда тело было на грани. — Растяжки, ямы, что угодно.

— На это нужно время.

— Шафак, дай ей время. Повали деревья за нами.

Княгиня обернулась на ходу. Вытянула руку. Два дерева — толстых, старых — затрещали и рухнули поперёк тропы, перекрывая проход. Не остановят марионеток, но замедлят.

Ким работала быстро. Верёвка из сплетённых лиан — через тропу, на уровне колен. Заточенные колья в замаскированной яме — примитивно, но против физического тела сработает. Даже если марионетки не чувствуют боли, повреждённые ноги замедлят движение.

Мы услышали треск — воин с молотом ломился через поваленные деревья, как носорог через забор. Потом — звук падения. Кто-то из марионеток попал в яму с кольями.

— Один замедлен, — констатировала Ким. — Остальные обходят.

Мы уходили глубже в лес. Я считал секунды, метры, удары сердца. Марионетки были сильнее, быстрее и неуязвимее нас в прямом бою. Но у них было слабое место: они были тупые. Не глупые — тупые, как роботы. Они шли по прямой, не обходя препятствий, пока те не оказывались прямо перед ними. Они атаковали ближайшую цель, не выбирая приоритетов. Они не координировались между собой, а действовали параллельно, как пять отдельных механизмов.

Потому что ими управлял один разум. Хранитель Знаний. И даже всезнающий кукловод не мог одновременно идеально контролировать пятерых.

— Разделяемся, — сказал я. — Ким, Элара — на восток, по ручью. Рикон, Шафак — на запад, через овраг. Я — прямо. Встречаемся у реки на юге. Кто дойдёт первым — ждёт.

— Босс, нет! — Рикон схватил меня за плечо. — Вы же один, без…

— Я — наживка, — оборвал я. — Они ищут аномалии. Я — главная аномалия. Они пойдут за мной. Это даст вам время.

— Это самоубийство, — Шафак произнесла это не с презрением, а с чем-то похожим на уважение.

— Нет. Это тактика, — я посмотрел на них. На Ким, чьи глаза блестели от непролитых слёз. На Рикона, чья челюсть сжалась до скрипа. На Шафак, которая впервые смотрела на меня без надменности. На Элару, вцепившуюся в руку Ким.

— Я не собираюсь умирать, — сказал я. — Я единственный, кто может вас вернуть, помните? Мне нельзя умирать. Это было бы крайне нерационально.

Рикон фыркнул. Ким кивнула. Шафак отвернулась. Элара прошептала «удачи».

Мы разделились.

Я бежал по лесу, не разбирая дороги, ломая ветки, топча подлесок, оставляя за собой след, который мог бы проследить слепой. Мне нужно было привлечь внимание. Стать самой громкой, самой заметной, самой раздражающей целью в радиусе десяти километров.

Получилось.

Четыре из пяти марионеток повернули за мной. Только коренастый мужик с топорами ушёл на запад — видимо, засёк Рикона или Шафак. Четверо из пяти — лучше, чем ничего. Но четверо из пяти — это всё равно четверо бессмертных кукол, каждая из которых может убить меня одним ударом.

Я нырнул в овраг, пробежал по руслу высохшего ручья, перемахнул через упавшее дерево. Позади — лязг доспехов, треск ломаемых ветвей. Воин с молотом шёл напролом, сметая всё на пути. Лучник двигался по верху оврага, отрезая пути отхода. Маговка парила над деревьями — медленно, но верно нагоняя. Марти… то есть кукла с лицом Марти — шла по моим следам, точно и неотвратимо.

Огненный шар сорвался с посоха маговки. Я бросился вправо. Взрыв — жар, пламя, летящие угли. Край моей куртки загорелся. Я сбил пламя на бегу, перекатившись через мокрые листья.

Здоровье: 182/260.

Стрела лучника — свист, удар, боль. Она пробила мне левое предплечье насквозь. Не бирюзовая, не магическая — обычная стрела. Видимо, у лучника был ограниченный запас магических. Но обычная стрела в предплечье — это обычная стрела в предплечье. Больно. Кровь. Рука отнимается.

Здоровье: 148/260.

Я сломал древко стрелы, оставив наконечник в ране — вытаскивать сейчас означало потерять ещё больше крови. Левая рука повисла, бесполезная. Меч в правой. Один работающий кулак против четырёх марионеток.

И тут я увидел обрыв.

Овраг заканчивался резко — отвесной стеной, уходящей вниз метров на пятнадцать. Внизу — река. Бурная, широкая, с порогами и валунами. Прыгнуть — сломать ноги. Или шею.

Я остановился на краю. Обернулся.

Четыре фигуры. Бирюзовые глаза. Мёртвые лица. Молот, лук, посох, пустые руки Марти.

Десять метров. Восемь. Пять.

Кукла-Марти подняла руку. И я увидел то, чего не видел раньше: на его ладони лежал маленький, тусклый бирюзовый огонёк. Не стрела, не шар — просто огонёк, похожий на мотылька. И от этого огонька шёл холод. Тот самый, пробирающий до костей, ледяной холод, который я чувствовал, когда Хранитель Знаний стирал Ким и Рикона.

Архивация. Стирание.

Если этот огонёк коснётся меня — я не умру. Я исчезну. Как Ким. Как Рикон. Как все, кого он стёр.

Три метра.

Я посмотрел вниз. Река. Камни. Возможная смерть.

Посмотрел на Марти. На его пустые глаза, на бирюзовый мотылёк на ладони.

Выбор был прост. Возможная смерть — или гарантированное стирание.

— Ну и чёрт с ним, — сказал я и прыгнул.

Падение длилось вечность. Ветер ревел в ушах. Мир вращался — небо, скалы, вода, небо. Я успел сгруппироваться — ноги вместе, колени согнуты, голова прижата к груди. Не потому что помнил инструкцию — тело помнило само. Где-то в глубинах мышечной памяти хранился опыт прыжков с высоты, которых я совершил больше, чем хотел бы вспоминать.

Удар. Ледяная вода обняла меня со всех сторон, выбив из лёгких остатки воздуха. Течение подхватило, закрутило, швырнуло лицом в камень. Рот наполнился водой и кровью. Я вынырнул, хватанул воздух, и тут же ушёл под воду снова — порог, бурлящий котёл из пены и камней.

Здоровье: 72/260.

Второй порог. Удар спиной о валун. Что-то хрустнуло — ребро или два. Боль, от которой потемнело в глазах.

Здоровье: 41/260.

Я вцепился в проплывающий мимо ствол дерева одной рабочей рукой. Левая висела бесполезным грузом, стрела торчала из предплечья, вода вокруг была розовой от моей крови. Течение тащило меня вниз по реке, прочь от обрыва, прочь от марионеток.

Я обернулся. Четыре фигуры стояли на краю обрыва, глядя вниз. Неподвижные, бирюзовоглазые. Они не прыгнули. Не полезли вниз. Просто стояли и смотрели.

Потом — одновременно, как по команде — развернулись и ушли. Вот так. Без суеты, без погони. Развернулись и ушли. Их задача была не убить меня. Их задача была — отогнать.

Вода несла меня дальше. Я держался за бревно, кашлял, сплёвывал кровь и смотрел на удаляющиеся холмы.

Через полчаса течение вынесло меня на отмель. Я выполз на берег, как выброшенная рыба — мокрый, разбитый, с торчащей из руки стрелой и показателями, мигающими красным.

Здоровье: 38/260.

Усталость: 97%.

Я лежал на песке, глядя в небо, и дышал. Просто дышал. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах, но это была боль жизни. Я был жив. Не стёрт, не архивирован, не превращён в бирюзовый огонёк в чужом фонаре.

Через десять минут я услышал шаги. Быстрые, лёгкие, знакомые.

— Господин Дункан!

Ким. Она выбежала из леса, мокрая по пояс — видимо, пересекла реку вброд ниже по течению. За ней — Элара, босая, перепуганная, с расцарапанными ногами. А ещё через минуту — Рикон и Шафак, оба ободранные, грязные, но целые.

— Жив! — Рикон рухнул на колени рядом со мной. — Босс, вы… вы же прыгнули с обрыва!

— Альтернатива… была хуже, — прохрипел я.

Шафак молча присела и начала осматривать мою руку. Её пальцы, несмотря на дрожь от истощения, двигались аккуратно и уверенно.

— Стрелу нужно вытащить, — сказала она. — И ты потерял много крови. Ягоды есть?

— Инвентарь, — прошептал я. — Кровянка. Три штуки. И отвар Марфы.

Ким уже доставала. Шафак выломала стрелу одним точным движением — я зарычал сквозь зубы, — перевязала рану полоской ткани, оторванной от собственной мантии. Потом влила в меня отвар и запихнула в рот все три кровянки.

Здоровье: 83/260.

Не идеально. Но жить буду.

— Что это было? — спросила Ким, усаживаясь рядом. — Эти… существа. Они не реагировали на физический урон.

— Марионетки, — ответил я. — Тела, наполненные энергией фонаря. Физически — почти неуязвимы. Одной из них было лицо Марти.

Тишина.

— Он использует наших людей, — тихо сказала Ким. И в её голосе я впервые услышал гнев. Не раздражение, не тактическое недовольство — настоящий, глубокий, тихий гнев.

— Да, — кивнул я. — И это значит, что нам нужно действовать быстрее. Он знает, что мы здесь. Знает, что я умею воскрешать. В следующий раз он пришлёт не пять марионеток — пришлёт двадцать. Или придёт сам.

Рикон посмотрел на меня. Ким посмотрела. Шафак посмотрела. Даже Элара, обнимая свои исцарапанные колени, посмотрела.

— Значит, нужно больше людей, — сказал Рикон. Просто. Как будто ответ был очевиден.

— Нужно больше людей, — согласился я. — И не просто людей. Нужны легенды. Нужны те, от кого дрожит земля. Лотфи с его мозгами. Кроуфорд с его магией. Газель с её пистолетами. И… — я замолчал.

— И? — Рикон поднял бровь.

— И Камилла, — договорил я. — Камилла Сомерсет.

Тишина стала тяжёлой, как свинцовое одеяло.

— Та самая Камилла? — переспросил Рикон. — Которая вас убила? Которая уничтожила вашу жизнь с Констанцией? Та самая?

— Та самая.

Рикон открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Босс, — сказал он наконец, — я за вами пойду хоть в ад. Но иногда вы реально пугаете.

Я бы рассмеялся, если бы рёбра не болели при каждом вдохе. Вместо этого я просто закрыл глаза и начал считать. Уровни, маны, души. Математика воскрешения. Формула невозможного.

Где-то на севере, за Железными Холмами, Хранитель Знаний убирал своих марионеток обратно в фонарь. Он отогнал нас. Показал, кто здесь хозяин. Продемонстрировал силу.

Но он также совершил ошибку. Показав мне марионетку с лицом Марти, он показал, что Марти всё ещё существует — пусть как оболочка, как тень, но существует. Значит, его можно вернуть. Как и всех остальных.

Мне нужно было только время. И уровни.

Я открыл глаза.

— Начинаем сначала, — сказал я. — С пятнадцатого уровня. Снова.

Город назывался Ардос, и я возненавидел его с первого взгляда.

Не потому, что он был уродлив — наоборот, город был красив. Белокаменные стены, увитые цветущим плющом. Башни с флюгерами в виде крылатых змей. Широкие улицы, выложенные отполированным камнем. Фонтаны на каждой площади, и вода в них — не мутная, не зелёная, а кристально чистая, с лёгким голубоватым оттенком.

Я возненавидел его, потому что красивые города в моём опыте всегда скрывали что-то гнилое. Аксонт был красив — и управлялся коррумпированной гильдией. Унтрополь был великолепен — и принадлежал Камилле Сомерсет. Сиэтл был прекрасен — и в нём Констанцию чуть не убили трижды.

Но нам нужен был город. Нормальные кровати, горячая еда, лекарь, кузнец и хотя бы сутки без монстров, марионеток и бега по лесам с торчащей из руки стрелой.

Мы подошли к воротам на закате четвёртого дня после столкновения с марионетками. Четыре дня пути на юг, вдоль реки, с остановками для охоты и лечения. Моя рука почти зажила — марфины отвары делали чудеса, а хитпоинты, восполненные сном и кровянкой, наконец перевалили за двести.

Стражники у ворот — двое бородатых мужиков в кольчугах с гербом Ардоса на нагрудниках (крылатая змея, обвивающая солнце) — осмотрели нас с ленивым любопытством. Пятеро оборванцев: мужчина с чёрным мечом, женщина с луком, однорукий великан с секирой, высокая дама в рваной мантии и босоногая девочка с кошачьими глазами. Колоритная компания.

— Наёмники? — спросил старший стражник, ковыряя в зубах щепкой.

— Путники, — ответил я стандартной формулой.

— Оружие при входе не сдаём, но в трактире — за стол не с клинком. Правило Ардоса, — он зевнул. — Пошлина — пять серебряных монет с носа. Дети бесплатно.

Я полез в кошель. Монет у меня было немного — трофеи с бандитов и то, что нашлось в шахте. Двадцать пять серебряных. Ровно впритык.

— Почему так пусто на подходах? — спросил я, отсчитывая монеты. — Мы шли четыре дня и не встретили ни одного каравана.

Стражник ухмыльнулся.

— Сегодня же Карнавал Длинных Теней. Все торговцы уже внутри. Вам повезло — успели к началу. Такого праздника вы нигде не увидите.

— Карнавал, — повторил я без выражения.

— Ежегодный. Три дня. Музыка, танцы, вино, состязания. Вся провинция съезжается. Лучшее время, чтобы посетить Ардос, — он подмигнул. — Гостиницы, правда, забиты. Попробуйте «Медный Кот» на Рыночной площади. Старая Ирма всегда найдёт комнату для тех, кто платит.

Старая Ирма оказалась тощей женщиной неопределённого возраста с лицом, вырезанным из дубовой коры, и хваткой ростовщика. Она содрала с нас два серебряных за две комнаты — «по случаю карнавала, обычно один» — и бросила на стойку два ржавых ключа.

— Завтрак — до седьмого часа. Ужин — до десятого. Горячая вода — медяк за ведро. Лекаря зовите сами, мой умер в прошлом году, — она окинула нас равнодушным взглядом. — И скажите вашему великану, чтобы не ломал кровать. Прошлый великан мне два серебряных должен до сих пор.

— Я не великан, — обиделся Рикон. — Я варвар.

— Один чёрт, — отрезала Ирма и удалилась за стойку.

Комнаты были маленькими, но чистыми. Я отдал первую Ким, Шафак и Эларе, вторую занял с Риконом. Варвар рухнул на кровать — та жалобно скрипнула, но выдержала — и через пять секунд захрапел. Этот человек мог заснуть на марше, в бою и, подозреваю, в свободном падении.

Я же заснуть не мог.

Сел у окна, глядя на улицу внизу. Ардос готовился к празднику. Рабочие развешивали гирлянды из цветных лент. Музыканты настраивали инструменты на площади. Девушки в ярких платьях несли корзины с цветами. Обычная, мирная, человеческая суета.

Я достал из инвентаря кусок пергамента — купил у Ирмы за медяк — и перо. Пришло время для списка.

Я начал с простого. Имена. Все, кого я помнил. Все, чьи нити светились в моём сознании.

Первая группа — союзники. Те, кого я вернул бы без колебаний.

Боб — лесной дух, разведчик, менял обличья.

Лотфи — Эмиссар Логики, стратег.

Оливия Бекинсаль — бессмертная, агент, стрелок.

Марти Муд — Эмиссар Безумия, иллюзионист.

Кроуфорд — Верховный колдун, Дифференциал.

Газель — падший ангел, стрелок, «Солнце и Луна».

Шесть имён. Тридцать уровней. Чтобы вернуть их всех, мне нужно суммарно набрать тридцать уровней сверх двадцатого. Это означало — подняться до пятьдесятого, если делать по два воскрешения за цикл. Или гриндить до двадцатого, воскрешать одного, падать до пятнадцатого, повторять. Шестьциклов. При нынешней скорости — неделя-полторы.

Вторая группа — бывшие враги. Те, кого я вернул бы из тактической необходимости.

Камилла Сомерсет — Эмиссар Морей, воин.

Вин Йхсон — Эмиссар Ужаса, «Тёмный Кошмар».

Два имени. Десять уровней. Камилла — потому что она один из сильнейших бойцов, которых я знал, и потому что заслуживала шанс на искупление. Вин — потому что его ярость была оружием не хуже любого меча.

Я помедлил. Перо замерло над пергаментом. Третья группа. Та, о которой я думал с вечера, но не решался записать.

Третья группа — Владыки, Хранители, Белый Лотус.

Я откинулся на стуле и уставился в потолок. Безумие. Абсолютное, клиническое безумие. Воскрешать Владык? Тех самых существ, которые веками порабощали смертных через Эмиссаров? Тех, кого Белый Лотус запечатывал столетиями?

Но.

Хранитель Знаний поглотил их всех. Владыку Тьмы, Владыку Ужаса, Владычицу Времени — всех, кого встречал на своём пути. Он забрал их силу, их сущности, их знания. И если я хочу собрать армию, способную противостоять ему, мне нужны не просто воины. Мне нужны боги.

Рука дрожала, когда я писал.

Владыка Тьмы (Ур. 269) — знает будущее, растворяется во тьме.

Владычица Времени — управление временем.

Заклинатель Змей (Белый Лотус)

Король Варваров Джума (Белый Лотус)

Звёздный Волшебник (Белый Лотус)

Пять сущностей. Двадцать пять уровней. Суммарно по трём группам — тринадцать воскрешений.

Я посмотрел на цифры. Потом посмотрел на свой пятнадцатый уровень. Потом снова на цифры.

— Это невозможно, — прошептал я.

А потом вспомнил: всё, что я когда-либо делал, было невозможным. Библиотекарь, убивающий богов. Мертвец, воскрешающий других мертвецов. Человек, путешествующий во времени ценой собственной жизни. Невозможное — это моя специальность.

Я дописал в конце листа, внизу, мелким почерком:

Условие: вернуть ВСЕХ.

Метод: гринд → 20 ур. → воскрешение → падение → повтор.

Срок:???

Альтернатива: нет.

Свернул пергамент и убрал в инвентарь. За окном начинало темнеть, и на улицах зажигались первые огни карнавала.

Ким постучала в дверь через час.

— Элара просит спуститься, — сказала она. Её голос был нейтральным, но по глазам я видел — она тоже хотела. Не праздника — просто побыть среди людей. Среди живых, обычных людей, которые не пытались её убить.

Мы спустились вчетвером. Рикон проснулся от запаха жареного мяса, поднимавшегося с кухни Ирмы, и объявил, что его «воскрешённый организм требует калорий для полноценного функционирования». Шафак отказалась — заявила, что «не намерена мешаться с чернью на вульгарном празднике», — но через десять минут спустилась тоже, объяснив это тем, что «в комнате сквозит».

Карнавал Длинных Теней оказался… прекрасен.

Рыночная площадь преобразилась. Сотни разноцветных фонарей покачивались на верёвках, натянутых между зданиями. Музыканты играли на каждом углу — не тихую, не меланхоличную, а яростную, бешеную музыку, от которой ноги сами рвались в пляс. Барабаны, флейты, какой-то струнный инструмент, похожий на лютню, но с двойным грифом. Танцоры кружились в толпе — женщины в платьях с развевающимися подолами, мужчины в масках с длинными носами и рогами.

Маски. Все были в масках. Деревянные, кожаные, бумажные, расписные — каждая изображала какое-то существо. Рогатые демоны, крылатые змеи, безглазые лица, улыбающиеся черепа. И среди всего этого буйства — запах. Жареное мясо, пряности, горячее вино, цветы, дым — коктейль из ароматов, от которого кружилась голова.

Элара вцепилась в мою руку, но не от страха — от восторга. Её кошачьи глаза были огромными, зрачки расширились, впитывая свет и цвет. Она никогда не видела ничего подобного. Деревенская девочка-отшельница, питавшаяся кроликами и ягодами, вдруг оказалась посреди карнавала.

— Это… — она не могла подобрать слова.

— Это праздник, — сказал я. — Просто праздник. Наслаждайся.

Рикон мгновенно нашёл палатку с жареными рёбрышками и ввязался в состязание — кто съест больше за пять минут. Его соперником оказался местный кузнец, здоровый, как бочка. Рикон выиграл. Одной рукой. Кузнец смотрел на него с ужасом и уважением одновременно.

Ким стояла у стены, наблюдая за толпой с профессиональной настороженностью. Но я видел, как её глаза следили за танцорами, и в них мелькало что-то, похожее на тоску. Тоска по жизни, которой у неё никогда не было.

Шафак, к всеобщему изумлению, купила маску — серебристую, в форме совы — и надела её. В маске и мантии она выглядела, как настоящая аристократка, и двое молодых людей попытались пригласить её на танец. Она отказала обоим таким тоном, что один из них споткнулся о собственные ноги.

Я стоял на краю площади, пил горячее вино из глиняной кружки и позволял себе роскошь — не думать. Не считать уровни, не планировать воскрешения, не прокручивать в голове варианты атаки на Хранителя Знаний. Просто стоять, пить вино и смотреть, как Элара впервые в жизни танцует — неуклюже, сбивая ритм, наступая на ноги партнёру-мальчишке, но с такой радостью на лице, что у меня перехватило горло.

Ради этого. Ради вот этих моментов. Ради кривого танца босоногой девочки на площади незнакомого города.

Ради этого стоит воевать.

Часам к десяти карнавал изменился.

Сначала я не понял, что именно сдвинулось. Музыка стала другой — барабаны загрохотали тяжелее, ритм замедлился, приобрёл пульсирующую, гипнотическую монотонность. Танцоры перестали кружиться и выстроились в колонну, двигаясь в одном направлении — к центру площади. Факелы, до этого весёлые и яркие, вдруг стали гореть красным.

Нет. Не вдруг. Кто-то поменял факелы. Пока я пил вино и смотрел на танцы, рабочие — или кто они были — заменили обычные факелы на другие, пропитанные чем-то, что давало густое багровое пламя. Площадь утонула в красном свете, и тени людей на стенах — те самые Длинные Тени — стали похожи на пальцы, тянущиеся из-под земли.

— Господин Дункан, — голос Ким прорезался сквозь грохот барабанов. Она стояла рядом, лук в руках. Когда успела надеть? — Что-то не так.

— Знаю, — я поставил кружку и положил руку на Клинок Уробороса.

В центре площади открылся люк. Я не заметил его раньше — он был вмонтирован в камень мостовой, замаскирован под обычную плиту. Из люка поднялась платформа, а на ней — каменный алтарь. Чёрный, гладкий, с вырезанными по бокам рунами.

Толпа расступилась, образовав круг. Музыка перешла в монотонный бой барабанов — бум, бум, бум — как сердцебиение гигантского существа. Из-за алтаря появились фигуры в красных мантиях, с лицами, скрытыми под масками-черепами. Шесть фигур, шесть масок, шесть пар рук, воздетых к небу.

— Что происходит? — Элара прижалась ко мне. Её восторг от танцев испарился — девочка чувствовала то же, что и я.

— Ритуал, — ответила Шафак, подойдя ближе. Она сняла маску совы, и её лицо было бледным. — Жертвоприношение. Я видела такие в княжестве Аберкони — нашего времени. Это… — она запнулась. — Это древний обряд.

Жертвоприношение.

Я огляделся. Горожане вокруг нас не выглядели испуганными. Наоборот — их лица светились предвкушением. Матери поднимали детей на плечи, чтобы те лучше видели. Старики кивали в такт барабанам. Девушки, танцевавшие минуту назад, стояли в первом ряду с горящими глазами.

Это не было неожиданностью для них. Это было традицией.

Фигура в центральной маске-черепе — крупнее остальных, с золотыми полосами на мантии — подняла руку. Барабаны смолкли.

— Дети Ардоса! — голос был глубокий, гулкий, усиленный каким-то акустическим трюком, от которого вибрировали камни под ногами. — Тени удлиняются! Год прошёл, и Великий Жнец ждёт!

Толпа ответила хором — слаженно, привычно, как молитву, повторяемую с детства:

— Тени удлиняются! Жнец ждёт!

— Мы пришли с дарами, как приходили наши отцы, и отцы отцов, и те, кто был до первого камня в стенах Ардоса! Мы пришли накормить Того, Кто Спит Под Холмами, чтобы он спал ещё год и не пожирал наших детей!

— Накормить! Чтобы спал!

Из-за алтаря вывели двоих. Мужчину и женщину. Оба — молодые, крепкие, со связанными руками и спокойными лицами. Не испуганными. Спокойными. Смирившимися.

Они шли к алтарю ровными шагами, не сопротивляясь, не плача. Мужчина даже улыбался — тонкой, кривой улыбкой, в которой было больше усталости, чем страха.

— Нет, — сказала Элара. Тихо, но твёрдо. — Нет, нет, нет.

— Элара, тихо, — я прижал девочку к себе.

— Они их убьют! — голос девочки поднялся на октаву. Кошачьи зрачки расширились до предела. — Дункан, они их убьют!

Ким посмотрела на меня. Рикон посмотрел. Шафак посмотрела. Каждый из них ждал моего решения, и каждый знал, что я скажу, ещё до того, как я открыл рот.

Потому что Дункан Смит — библиотекарь, убийца богов и человек, который прыгнул с пятнадцатиметрового обрыва, чтобы не быть стёртым из реальности, — не способен стоять и смотреть, как двух людей режут на алтаре.

Но.

Прокаченный интеллект — это не только скорость мышления. Это способность видеть картину целиком. А целиком картина выглядела так: мы — пятеро, из которых одна — ребёнок, а трое — воскрешённые с ограниченными характеристиками. Вокруг нас — весь город, несколько тысяч горожан, для которых этот ритуал нормален. И под холмами — «Великий Жнец», существо, которое они кормят раз в год, чтобы оно не пожирало их детей.

Если я остановлю ритуал — я спасу двоих. И обрушу на нас гнев целого города. А возможно — разбужу нечто, что спит под землёй и ждёт свою порцию.

Если я не остановлю — двое людей умрут.

Ким, как обычно, прочитала мои мысли.

— Мы не можем спасти всех, — тихо сказала она. — Не сейчас. Не здесь.

— Я знаю, — ответил я.

Главный жрец поднял кривой церемониальный нож. Клинок был из кости — белой, отполированной, с вырезанными рунами по всей длине. Он поднёс его к горлу мужчины.

Мужчина закрыл глаза. Его губы шевельнулись — молитва? Прощание?

Нож опустился.

Я отвернулся. Не потому что не мог смотреть — я видел смерти тысячами, в масштабах, которые этому городу и не снились. Я отвернулся, потому что этот мужчина заслуживал хотя бы того, чтобы его смерть не была зрелищем для чужака.

Толпа выдохнула — единый, долгий, почти благоговейный выдох. Барабаны ударили снова, и земля под ногами дрогнула. Не от звука. Что-то шевельнулось глубоко под городом, как спящее животное, которое почуяло еду.

— Великий Жнец принял дар! — возгласил жрец. — Он спит! Он будет спать ещё год!

Толпа взревела от восторга. Музыка грянула снова — весёлая, безумная, как будто ничего не произошло. Танцоры закружились. Дети засмеялись. Вино полилось рекой.

Два тела лежали на алтаре, и их кровь стекала по рунам, впитываясь в камень, просачиваясь сквозь мостовую, уходя вниз, к Тому, Кто Спит Под Холмами.

Карнавал продолжался.

Мы вернулись в гостиницу молча. Элара плакала — беззвучно, уткнувшись лицом в мою куртку. Рикон скрипел зубами, сжимая и разжимая кулак. Ким шла рядом, лицо — маска. Шафак молчала, но её пальцы дрожали, и я видел, как она то и дело сжимает их в кулаки, пряча дрожь.

В комнате я уложил Элару на кровать. Девочка свернулась калачиком, прижимая к себе подушку, и через десять минут заснула — тяжёлым, измученным сном ребёнка, увидевшего слишком много.

Я вышел в коридор. Ким, Рикон и Шафак ждали.

— Мы должны были вмешаться, — глухо сказал Рикон. Его единственный кулак был сжат так, что побелели костяшки.

— И что потом? — Шафак скрестила руки. — Убить жрецов? Перерезать стражу? А завтра — что? Этот город существует столетия. Они кормят своего Жнеца раз в год. Если мы прервём ритуал, Жнец проснётся, и погибнут не двое — тысячи.

— Она права, — сказала Ким. Слова дались ей тяжело. — Мы здесь гости. Чужаки в чужом времени. У нас нет права менять их мир.

— У нас есть право решать, что правильно, — Рикон стукнул кулаком по стене. Штукатурка треснула. — Людей зарезали, как скот, а мы стояли и смотрели.

— Мы стояли и выживали, — ответил я тихо. — Потому что если мы погибнем здесь, ввязавшись в чужую войну, — не вернётся никто. Ни Лотфи, ни Марти, ни Кроуфорд. Хранитель Знаний продолжит свою жатву. И жертв будет не двое в год — будет весь мир.

Тишина.

— Но это не значит, что мы забудем, — добавил я. — Когда всё закончится… если всё закончится… мы вернёмся. И разберёмся с Жнецом. Обещаю.

Рикон посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

— Я запомню это обещание, босс.

— Я тоже, — сказала Ким.

Шафак ничего не сказала. Просто развернулась и ушла в свою комнату, закрыв дверь.

Я не спал в ту ночь.

Сидел у окна, слушая затихающую музыку карнавала, и смотрел на список имён. Недели гринда.

Но теперь к цифрам добавилось кое-что ещё. Жнец Под Холмами. Существо, которое кормят жертвами. Существо, которое было здесь задолго до Хранителя Знаний, задолго до башни, задолго до всего.

Что если Хранитель Знаний пришёл в это время не просто так? Что если он пришёл именно за Жнецом?

Я вспомнил рисунки на стенах башни. Среди фигур были не только люди и эмиссары. Было существо с четырьмя руками и бычьей головой. Без крестика. Ещё не собранное.

Четыре руки. Бычья голова. Великий Жнец?

Нити Мироздания шевельнулись где-то в глубине моего сознания, как струны арфы, тронутые сквозняком. Я не понимал мелодии. Пока не понимал. Но чувствовал — всё связано. Башня, Жнец, ритуал, Хранитель. Каждый элемент — часть головоломки, которую я пока не видел целиком.

Я развернул пергамент и дописал внизу, под тремя группами воскрешений:

Четвёртая группа —???

Великий Жнец (Под Холмами Ардоса)

Статус: спит

Угроза: неизвестна

Связь с Хранителем Знаний: вероятна

Примечание: четыре руки, бычья голова. Рисунок в башне. Без крестика.

За окном карнавал наконец затих. Последние музыканты уползли по домам. Факелы погасли. Ардос уснул — мирно, сыто, спокойно. Город, который кормил чудовище, как домашнего кота, и танцевал на костях жертв.

Я свернул пергамент. Убрал в инвентарь. Закрыл глаза.

Завтра — уходить. Найти место для гринда вдали от города, вдали от Хранителя, вдали от Жнеца. Набрать уровни. Вернуть людей. Собрать армию.

А потом — вернуться. Сюда, в башню, к Хранителю Знаний. И закончить то, что он начал.

Только на этот раз — по моим правилам.

Мы покинули Ардос на рассвете, пока город ещё спал, переваривая карнавальные излишества. Ирма содрала с нас лишний серебряный «за ранний выезд» — видимо, это был единственный вид поборов, который она ещё не применила — и мы вышли через южные ворота, в сторону Каменного Предела, горной гряды, о которой Ирма обмолвилась вскользь: «Там водятся твари, от которых даже охотники бегут. Вам-то зачем, но раз спрашиваете — на восток по тракту, два дня пути.»

Идеальное место для гринда.

Два дня мы шли, почти не останавливаясь. По дороге я убил семерых мелких монстров — горных ящериц, бродячих скелетов и одну тварь, которую Элара назвала «земляной пиявкой» и от которой я отмывался полчаса. Опыта набралось на один уровень.

Внимание! Получен Уровень 16.

На третье утро, у подножия Каменного Предела, я решил: хватит ждать. Пора воскрешать Лотфи. Стратег, аналитик, человек, способный найти выход из любой ситуации. С ним мы составим план, который будет работать, а не мой нынешний план «бей всё, что шевелится, и надейся на лучшее».

Четыре дня гринда. Каменный Предел оправдал репутацию — здесь водились горные василиски шестнадцатого уровня, чьи глаза парализовали на три секунды (я научился не смотреть им в морду), и каменные голиафы восемнадцатого, из которых приходилось буквально выколачивать душу.

Ким обстреливала издалека, целясь в суставы. Рикон принимал удар на себя, а его руническая секира при каждом третьем ударе вспыхивала алым светом, оставляя на камне глубокие дымящиеся борозды. Шафак использовала телекинез, чтобы обездвижить врагов, а когда концентрация достигала пика — её окаменение срабатывало, превращая конечности монстров в гранит, после чего Рикон просто откалывал их секирой.

Элара, как всегда, караулила.

К концу четвёртого дня:

Внимание! Получен Уровень 20.

Двадцатый. Мана — пятьсот двадцать. Достаточно.

Я сел на камень, закрыл глаза и потянулся к нитям памяти. Золотая нить Лотфи. Горячая, пульсирующая, сложная — как и сам профессор, чей разум работал на уровне, недоступном большинству смертных.

Я вспомнил. Его манеру щуриться, когда он считал в уме. Его привычку барабанить пальцами по столу, когда план складывался. Его холодный, расчётливый голос, произносящий «всё учтено» за секунду до того, как мир взрывался.

— Воскрешение из Памяти, — произнёс я. — Лотфи.

Способность Воскрешение из Памяти — Активировано!

Обработка…

Золотая нить натянулась. Я потянул — и почувствовал сопротивление. Не слабость, не нехватку маны. Сопротивление. Будто на том конце нити кто-то держал.

Я потянул сильнее. Нить задрожала, завибрировала, как гитарная струна перед тем, как лопнуть. Боль вспыхнула в висках — острая, сверлящая, совсем не похожая на обычную цену воскрешения.

И тогда я услышал голос. Не Лотфи. Другой — холодный, далёкий, бесконечно равнодушный.

«Эта сущность принадлежит мне.»

Хранитель Знаний. Его голос, звучащий не в ушах, а в самой ткани нити. Его печать на золотой нити Лотфи — бирюзовая, ледяная, непреодолимая.

Нить оборвалась. Не лопнула — была перерезана. Чисто, точно, как скальпелем. Мана осталась на месте. Уровни не сгорели. Но перед глазами вспыхнуло уведомление, от которого кровь застыла в жилах.

Ошибка! Воскрешение невозможно.

Причина: Сущность «Лотфи» удерживается в заточении.

Способность «Воскрешение из Памяти» может воссоздать лишь свободные сущности, не связанные чужой волей.

Я открыл глаза. Руки тряслись. Лицо было мокрым от холодного пота.

— Не получилось, — сказал я.

Четыре пары глаз уставились на меня.

— Как «не получилось»? — Рикон вскочил. — Почему?

— Потому что Лотфи не свободен. Он заперт в фонаре. Хранитель Знаний удерживает его душу, и я не могу вытащить копию из памяти, пока оригинал в плену.

Тишина. Тяжёлая, как надгробная плита.

— Значит… — Ким нахмурилась. — Вы не можете воскресить никого из тех, кто в фонаре?

Я мысленно потянулся к остальным нитям. Кроуфорд — бирюзовая печать. Газель — печать. Оливия — печать. Марти — печать. Все, кого Хранитель забрал в свой фонарь — недоступны.

— Никого, — подтвердил я. Слово упало, как камень в колодец.

Весь мой план — тринадцать воскрешений, армия легенд, совет войны — рассыпался в пыль. Я не мог вернуть ни Лотфи, ни Кроуфорда, ни Газель, ни Марти, ни Оливию. Все они были в фонаре. Все — под печатью Хранителя.

— Подождите, — Шафак подняла руку. — Вы сказали: «свободные сущности, не связанные чужой волей». А что насчёт тех, кого вы убили сами? Тех, чьи души не попали в фонарь?

Я замер.

Шафак, как всегда, была безжалостно точна. Хранитель Знаний собирал великих — Хранителей, Владык, эмиссаров. Но те, кого я убил лично, ещё до появления Хранителя? Те, чьи души рассеялись или остались в системе, а не в фонаре?

Я потянулся к нитям снова. Осторожно, по одной.

Вин Йхсон, Эмиссар Ужаса — убит мной в дуэли. Нить: тёмная, холодная. Без печати.

Я сосредоточился. Нить Камиллы: тёмно-синяя, тонкая. Без печати.

Заклинатель Змей, Белый Лотус — убит мной в бою. Нить: зеленоватая, древняя. Без печати.

Король Варваров Джума, Белый Лотус — убит мной. Нить: багровая, мощная. Без печати.

Я открыл глаза.

— Четверо, — сказал я. — Я могу воскресить четверых. Тех, кого я убил или стёр сам, и чьи души не попали в фонарь. Вин Йхсон, Камилла Сомерсет, Заклинатель Змей и Король Варваров Джума.

Рикон моргнул.

— Босс, двое из них — ваши бывшие враги. А двое — члены ордена, который хотел вас убить.

— Я знаю, — ответил я. — Но это всё, что у нас есть.

Вин Йхсон был первым.

Я выбрал его по одной причине: если что-то пойдёт не так, четверо — Ким, Рикон, Шафак и я — смогут его остановить. Вин был опасен, но не непобедим. А Камилла… Камилла требовала другого подхода.

Я закрыл глаза и потянулся к тёмной нити. Вспомнил.

Вин Йхсон. Первый по-настоящему опасный враг. Эмиссар Владыки Ужаса, носивший титул «Тёмный Кошмар». Человек, пожиравший врагов целиком — буквально, разинув пасть, которая раскрывалась шире, чем позволяла анатомия, и заглатывая противника, как удав заглатывает кролика. Жертва Владыке.

Но я помнил не только монстра. Помнил человека. Помнил, как Вин объяснил мне природу Эмиссаров. Одинокий, уставший, превращённый Владыкой в инструмент пожирания. Вот кем был Вин Йхсон за маской кошмара.

— Воскрешение из Памяти. Вин Йхсон.

Способность Воскрешение из Памяти — Активировано!

Стоимость: 500 манны, 5 уровней.

Текущий уровень: 20 → 15.

Тёмная нить вспыхнула — не светом, а тьмой, если такое возможно. Сгущением мрака, из которого начала проступать фигура. Высокая, худощавая, в тёмном плаще. Лицо — узкое, бледное, с впалыми щеками и глазами, в которых плескалась чернота.

Вин Йхсон открыл глаза и первым делом оскалился.

У него было слишком много зубов. Два ряда, острых, как иглы, уходящих куда-то в глубину глотки. Пасть Эмиссара Ужаса — оружие, способное перемалывать кости и плоть. Рикон инстинктивно схватился за секиру. Ким натянула тетиву. Шафак подняла руки, готовая обрушить телекинез.

Вин обвёл их взглядом. Потом посмотрел на меня.

— Дункан Смит, — его голос был таким же, как я помнил: тихий, шелестящий, как песок по стеклу. — Ты же меня убил.

— А теперь воскресил, — ответил я. — Мы квиты?

Вин молчал пять секунд. Его чёрные глаза скользнули по лицам моей команды, задержались на Эларе — девочка спряталась за мной, — потом вернулись ко мне.

— Хранитель Знаний, — сказал он. — Ты меня вернул, чтобы я дрался с ним.

— Да. Ты знаешь?

— Пару знаний передалось пока ты воскрешал меня. Он забрал моего Владыку.

— Да.

Вин снова оскалился. Но на этот раз в его оскале была не угроза — была злость. Тихая, концентрированная злость существа, у которого отобрали единственное, что определяло его сущность.

— Покажи мне, где он, — сказал Вин. — И я его сожру.

С Вином в команде состав изменился. Не только численно — качественно. Вин дрался не так, как остальные. Он не сражался. Он охотился.

Горный василиск восемнадцатого уровня — тварь, на которую мы раньше тратили по двадцать минут — Вин уничтожил за тридцать секунд. Он двигался быстро, текуче, словно его тело было сделано из дыма. Увернулся от парализующего взгляда, нырнул под брюхо, и… раскрыл пасть.

Это зрелище Элара не забудет до конца жизни. Челюсть Вина разошлась втрое шире нормы, обнажив ряды зубов, уходящих в глотку, как зубья мясорубки. Он схватил василиска за шею и начал заглатывать. Медленно, неотвратимо. Тварь хрипела, билась, но хватка была мёртвой. Через десять секунд василиск исчез внутри Вина — целиком, как в фокусе.

Вин выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на нас.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — выдавил я. — Просто… ничего.

Элара за моей спиной тихонько блевала в кусты.

Но результат говорил сам за себя: с Вином мы зачищали монстров вдвое быстрее. Ким обстреливала, Рикон крушил руническими ударами, Шафак замораживала в камень, а Вин… ну, Вин ел. Каждый — в своей роли, каждый — на пределе, но система работала.

Три дня гринда. Горные василиски, каменные голиафы, стая призрачных воющих — двадцать полупрозрачных волков двадцатого уровня, которых мы зажали в ущелье. Ким засыпала их стрелами — и каждая стрела, выпущенная ею, теперь летела точнее, дальше, смертоноснее. Она росла. Воскрешённая из памяти, она была не копией себя — она становилась лучше, чем была.

Рикон тоже менялся. Его руническая секира светилась всё ярче с каждым боем, руны пробуждались, вспоминая прежнюю силу. На второй день он разрубил каменного голиафа одним ударом — секира прошла сквозь гранит, как через масло, оставив за собой дымящийся след. Варвар посмотрел на своё оружие с выражением человека, встретившего старого друга.

Шафак достигла нового уровня контроля: теперь она могла превращать в камень не только конечности, но и целые тела. Горный василиск, бегущий на нас, вдруг застыл на полушаге — каменная статуя, идеальная копия живого существа. Шафак щёлкнула пальцами, и статуя рассыпалась в гравий.

— Красиво, — признал Вин.

— Не для тебя старалась, — отрезала Шафак.

Внимание! Получен Уровень 20.

Камилла Сомерсет.

Я сидел у костра, глядя на тёмно-синюю нить в сознании. Тонкую, колючую, пропитанную болью — моей и её. Женщина, убившая меня. Женщина, уничтожившая мою мирную жизнь с Констанцией. Женщина, повернувшая время вспять ради власти.

Девочка-сирота, мечтавшая о силе, потому что без силы этот мир жрал таких, как она, без соли.

Рикон сидел напротив и молчал. Он знал, о чём я думаю. Все знали. Мы обсудили это вечером, коротко и без иллюзий.

— Если она нападёт, — сказал Вин тогда, — я её проглочу.

— Нет, — ответил я. — Если она нападёт — мы поговорим. И если после разговора она всё ещё захочет драться — тогда да.

Вин пожал плечами. Ему было всё равно. Для него люди делились на две категории: те, кого он ещё не съел, и те, кого уже.

Я закрыл глаза. Потянулся к нити. Вспомнил.

Не ненависть. Не предательство. Не боль.

Вспомнил Камиллу в рекламном ролике игры «Изменение» — молодую, живую, с горящими глазами, верящую, что мир можно изменить. Вспомнил её в бою — яростную, бесстрашную, сражающуюся с отчаянием человека, которому нечего терять. Вспомнил момент, когда она получила Песочные Часы — и как её глаза потухли, когда она поняла, что власть над временем не даёт власти над одиночеством.

Вспомнил её суть. Не злодейку. Не жертву. Человека, сделавшего ужасный выбор из ужасных вариантов.

— Воскрешение из Памяти. Камилла Сомерсет.

Способность Воскрешение из Памяти — Активировано!

Стоимость: 500 манны, 5 уровней.

Текущий уровень: 20 → 15.

Тёмно-синяя нить вспыхнула. Не ярко — тускло, как угасающая звезда. Из этого света проступила фигура. Невысокая, тонкая, в простой одежде путешественника. Без трезубца Морей, без Песочных Часов, без титула Эмиссара. Просто женщина. Молодая, с короткими тёмными волосами и глазами, в которых плескалось… ничего. Пустота.

Камилла стояла, обхватив себя руками, и дрожала. Мелко, часто, как человек, вынутый из ледяной воды.

Потом она увидела меня.

Её лицо прошло через десяток эмоций за секунду — узнавание, страх, стыд, злость, снова стыд. Она отступила на шаг. Потом ещё.

— Дункан, — её голос был хриплым, надломленным. — Зачем?

— Потому что ты мне нужна, — ответил я. — И потому что ты заслуживаешь шанс сделать правильный выбор.

— Правильный выбор, — она рассмеялась. Тонко, горько, на грани истерики. — Ты вернул человека, который отнял у тебя всё, и говоришь о правильном выборе?

— Да.

— Почему⁈

— Потому что думаю все что случилось со мной и с тобой это был просто план Хранителя Знаний. Мы можем продолжать ненавидеть друг друга. Или можем вместе уничтожить того, кто это сделал.

Камилла молчала. Долго. Ветер трепал её волосы, и она выглядела такой маленькой, такой обычной, что мне стало больно смотреть. Где-то под этой оболочкой пряталась женщина, управлявшая морями и временем. Но здесь и сейчас — просто уставшая девчонка без дома.

— Я не прошу прощения, — сказала она наконец. Тихо, но твёрдо. — Я сделала то, что сделала. Не отрекусь. Но…

Она посмотрела мне в глаза.

— Если ты дашь мне шанс — я буду драться. Не за тебя. За себя. Тебя устраивает?

— Вполне, — ответил я. И протянул руку.

Камилла посмотрела на мою ладонь. Потом — на Рикона, Ким, Шафак, Вина, Элару. На команду, в которой были воскрешённые души, бывшие враги, княгиня без трона и девочка с кошачьими глазами.

Она пожала мою руку. Коротко, крепко, без лишних слов.

Перемирие.

С Камиллой мы стали другой командой. Не просто сильнее — разнообразнее. Воскрешённая без Песочных Часов и трезубца, она тем не менее сохранила свою связь с морской стихией — слабую, как эхо, но достаточную, чтобы призывать воду.

Первый раз она показала это в бою с горным элементалем двадцать второго уровня — каменной горой с кулаками размером с вагонетку. Тварь загнала нас в тупик, и ни секира Рикона, ни стрелы Ким не пробивали её корку.

Камилла встала перед элементалем, вытянула руки — и из расщелины в скале хлынул поток. Направленный таран, бьющий в грудь монстра с давлением пожарного гидранта. Вода нашла трещины в камне и начала расширять их, разрывая элементаля изнутри. Через десять секунд каменная гора развалилась на куски. Камилла упала на колени, задыхаясь, — усилие стоило ей почти всей маны.

Рикон подошёл и молча протянул ей флягу с водой. Камилла посмотрела на него — на человека, которого она когда-то могла бы убить не глядя.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — буркнул Рикон. — Босс сказал — перемирие. Значит, перемирие.

Гринд продолжался. С шестью бойцами мы зачищали Каменный Предел методично, как лесной пожар. Ким обстреливала, Рикон крушил, Шафак обращала в камень, Вин пожирал, Камилла смывала. Я координировал, призывал кристаллические души для отвлечения — матку плевунов в качестве живого щита, панцирного жука для абсорбции урона, горного медведя для атак.

Уровни шли рекой.

Внимание! Получен Уровень 16.

Внимание! Получен Уровень 17.

Внимание! Получен Уровень 18.

Внимание! Получен Уровень 19.

Внимание! Получен Уровень 20.

Пятый раз на двадцатом. Мана — пятьсот сорок. Пора призывать сильнейших — Король Варваров Джума.

Джуму был членом Белого Лотоса — ордена, стоящего выше Владык. Король Варваров, правивший полконтинента, воин, чья сила измерялась не уровнями, а эпохами.

Я помнил его смутно — наш бой был хаотичным, отчаянным, и я победил не благодаря умению, а благодаря прикосновению смерти. Но я помнил его сущность. Помнил его рёв, от которого содрогались горы. Его честь — дикую, первобытную, но настоящую. Он сражался не из злобы. Он выполнял долг перед Белым Лотосом, веря, что защищает мир от таких, как я.

— Воскрешение из Памяти. Король Варваров Джума.

Способность Воскрешение из Памяти — Активировано!

Стоимость: 500 манны, 5 уровней.

Текущий уровень: 20 → 15.

Багровая нить взорвалась. Не вспыхнула — именно взорвалась, как граната, обдав меня волной жара. Из этого жара выступила фигура — и земля под ней треснула.

Он был огромен. Два с половиной метра роста, плечи — как ворота амбара, руки — как брёвна. Кожа — тёмная, покрытая ритуальными шрамами, каждый из которых рассказывал историю. Голова обрита, на висках — татуировки в виде черепов. В руке — двуручная палица из чёрного дерева, обитая железом, с навершием в форме сжатого кулака.

Джума открыл глаза. Золотые, звериные, горящие.

Он посмотрел на меня. И я физически ощутил давление его взгляда — как стоять перед горной лавиной и знать, что она вот-вот сойдёт.

— Ты, — его голос был низким, как гул подземного грома. — Легат Душ. Эмиссар Смерти. Ты убил меня.

— Убил, — подтвердил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось плохо. — А теперь вернул.

— Зачем?

— Потому что Хранитель Баланса мёртв. Белый Лотус разрушен. Хранитель Знаний поглотил Владык и Хранителей. Мир, который ты защищал, больше не существует. И единственный шанс его восстановить — это армия из тех, кого он считает мёртвыми.

Джума молчал. Его золотые глаза сверлили меня, как буравы. Потом он обвёл взглядом остальных — Рикона (кивнул, узнавая воина), Вина (поморщился, узнавая Пожирателя), Камиллу (прищурился), Ким и Шафак (скользнул равнодушно), Элару (задержался — что-то в кошачьих глазах девочки привлекло его внимание).

— Ты собрал армию из врагов, — сказал он наконец.

— Из тех, кто готов драться, — поправил я. — Враг у нас теперь один. Общий.

Джума воткнул палицу в землю. Она вошла на полметра, как в масло. Потом он скрестил руки на груди и посмотрел на небо.

— Белый Лотус поклялся защищать Мироздание, — произнёс он. — Я был верен этой клятве. Даже в смерти. Если ты говоришь правду — если Хранитель Знаний действительно пожрал Баланс, — то мой долг остаётся. Я буду сражаться. Не за тебя, Легат. За Мироздание.

Он выдернул палицу из земли одним рывком.

— Но когда всё закончится, — добавил он, глядя на меня сверху вниз, — мы с тобой поговорим.

— Договорились, — сказал я.

Мы устроили лагерь в трёх днях пути к югу от Железных Холмов, в долине, укрытой со всех сторон скалами. Место выбирала Ким — и выбрала идеально: единственный подход с запада, узкий, как горлышко бутылки, просматриваемый с трёх точек. Даже марионетки Хранителя не подобрались бы незамеченными.

Костёр горел в центре лагеря, бросая тени на лица семерых. Восьмая — Элара — сидела чуть поодаль, но слушала, прижав колени к груди, её кошачьи зрачки ловили каждое движение губ.

Это был наш первый совет войны. И, если быть честным, самый странный военный совет в истории: библиотекарь, лучница-призрак, однорукий варвар, безголовая княгиня (теперь с головой), пожиратель людей, бывшая убийца с водяной магией, и двухметровый король дикарей с палицей.

— Начнём с того, что мы знаем, — сказал я, разложив на камне кусок пергамента с записями. — Хранитель Знаний базируется в башне на Железных Холмах. У него — фонарь, содержащий души Лотфи, Кроуфорда, Газели, Марти, Оливии и, вероятно, десятков других. Он использует эти души как марионеток — мы видели пятерых. Физический урон их не берёт.

— Не совсем, — поправил Джума. Его бас заполнял долину, отражаясь от скал. — Физический урон не уничтожает оболочку. Но замедляет. Ваш варвар попал ему в колено — и кукла пошатнулась. Значит, энергия, удерживающая тело, конечна. Если бить достаточно сильно и долго — оболочка рассыплется. Но душа вернётся в фонарь.

— То есть мы можем вырубить марионетку, но не убить, — подытожил я. — Она просто возродится.

— Пока фонарь цел — да, — кивнул Джума. — Фонарь — ключ. Разбей фонарь, и все души освободятся. Но для этого нужно до него добраться. А Хранитель не дурак.

— Он не дурак, — согласился Вин, ковыряя землю когтем. Его чёрные глаза поблёскивали в свете костра. — Он тот, кто знает всё. Каждый шаг, который мы запланируем, он предвидит. Каждую тактику, которую мы придумаем, он просчитал на три хода вперёд.

— Не нас, — напомнил я. — Нас он предсказать не может. Мы — аномалии.

— Аномалии, у которых пятнадцатый уровень, — фыркнул Вин. — Против существа, поглотившего Владык.

Тишина. Огонь потрескивал, искры улетали в чёрное небо.

— Есть ещё кое-что, — сказал я и рассказал про рисунки в башне. Про фигуры на стенах — каталог жертв Хранителя. Про красные крестики на тех, кого он уже поглотил. И про тех, кого ещё нет. — Три фигуры без крестиков. Воин с молотом, женщина в пламени и существо с четырьмя руками и бычьей головой.

Джума медленно выпрямился. Его золотые глаза сузились.

— Четыре руки. Бычья голова, — повторил он. — Я знаю это существо. Его имя — Балгарот. Титан. Первородный. Белый Лотос не запечатывал его — у нас не хватило бы сил. Кто-то другой приковал его тысячелетия назад.

— Хранитель Знаний хочет его поглотить, — сказал я.

— Разумеется, — Джума кивнул. — Балгарот — одно из древнейших существ в Мироздании. Его сила… — он помолчал, подбирая слова. — Представьте Владыку Тьмы. Теперь умножьте на десять. И вы получите примерное представление о Балгароте.

Рикон присвистнул.

— Десять Владык Тьмы? В одном теле?

— Грубо говоря — да, — подтвердил Джума. — Вот почему Хранитель Знаний пришёл в прошлое. Не за мелкими душами, не за героями. За Балгаротом. Если он поглотит Титана, никто в Мироздании не сможет его остановить. Ни Владыки, ни Хранители, ни Белый Лотус. Никто.

Тишина стала физически ощутимой. Я чувствовал, как она давит на плечи, как атмосфера на дне океана.

— Замечательно, — сказал Вин без всякого выражения. — Мы собрались воевать с кем-то, кто хочет сожрать бога. Я люблю свою работу.

Камилла молчала весь первый час совета. Сидела на камне, обняв колени, и слушала, уставившись в огонь. Её лицо было непроницаемым — та самая маска, за которой когда-то пряталась девочка-сирота, а теперь — женщина, потерявшая всё.

Когда заговорили о фонаре и о том, что разбить его можно только добравшись до Хранителя, она подняла голову.

— Не обязательно, — сказала она.

Все повернулись к ней.

— Не обязательно — что? — спросил я.

— Не обязательно разбивать фонарь в лоб, — Камилла встала, скрестив руки. В свете костра её глаза блеснули — не пустотой, а чем-то острым, хищным. — Вы все думаете о том, как победить Хранителя. А нужно думать о том, как не дать ему стать непобедимым.

— Объясни, — я подался вперёд.

— Он пришёл сюда за Балгаротом. За теми тремя фигурами без крестиков. Если он их поглотит — всё кончено, вы это поняли. Значит, наша задача — не драться с ним. Наша задача — украсть его добычу раньше, чем он до неё доберётся.

Пауза.

— Украсть… Титана? — Рикон выглядел так, будто ему предложили выпить океан через трубочку.

— Не украсть. Переманить. Или освободить. Или что угодно — главное, чтобы Хранитель пришёл за ним и нашёл пустое место, — Камилла обвела всех взглядом. — Подумайте. Он непобедим, потому что поглощает силу. Но что если мы лишим его того, ради чего он пришёл? Что если забёрем фигуры без крестиков — все три — до того, как он их найдёт? Тогда он останется с тем, что имеет. А то, что он имеет, хоть и чудовищно — конечно.

— Конечно, — повторил Джума. Его голос звучал задумчиво. — Фонарь не бездонный. Каждая поглощённая душа занимает место. И энергия, которую он тратит на марионеток, возвращается не полностью. Он расходует запасы. Медленно, но расходует.

— Именно, — Камилла кивнула. — Если мы не дадим ему пополнить запасы — он ослабеет. Не сегодня, не завтра. Но ослабеет. И тогда у нас появится шанс добраться до фонаря.

Я обдумывал. Мозг на пятнадцатом уровне работал не так быстро, как хотелось бы, но идея Камиллы была… красивой. Безумной, но красивой. Не атака — диверсия. Не война — воровство. Отнять у Хранителя то, ради чего он пришёл, и заставить его играть по нашим правилам.

— Три фигуры, — сказал я. — Воин с молотом, женщина в пламени, Балгарот. Мы не знаем, кто первые двое. Не знаем, где они. Не знаем, как к ним подобраться.

— Я знаю, — сказал Джума.

Снова все повернулись к нему.

Король Варваров поднялся. В полный рост он возвышался над костром, его тень легла на скалу за спиной, как тень горы.

— Воин с молотом — это Кайрос Несломленный. Герой Третьей Эпохи. Он уничтожил армию демонов у Врат Заката, один, с разбитым щитом и сломанным мечом. Когда у него не осталось оружия, он вырвал столб из ворот и дрался им. Столб позже перековали в молот. Его молот.

— Жив? — спросил я.

— Жив, насколько я знаю. Живёт отшельником в горах на севере, далеко за башней Хранителя.

— А женщина в пламени? — спросила Ким.

— Не знаю, — признал Джума. — Описание подходит под нескольких. Жрица Вечного Огня. Или Пылающая Королева. Или… — он нахмурился. — Мне не хватает знаний. Белый Лотус хранил летописи, но я был воином, не книжником. Летописи хранил…

Он осёкся. Посмотрел на меня.

— Звёздный Волшебник, — сказал он. — Он знал всё. Каждый миф, каждую легенду, каждое забытое имя. Он прожил дольше всех в Лотосе и собирал истории, как другие собирают монеты. Если кто-то знает, кто эта женщина в пламени, — это он.

— Звёздный Волшебник скорее всего мёртв, — напомнил я.

Джума посмотрел на меня сверху вниз. Его золотые глаза не мигали.

— Как и я, — сказал он. — И я стою перед тобой.

Повисла тишина. Я понял, куда он ведёт, раньше, чем он произнёс это вслух.

— Его нить, — сказал Джума. — Она свободна? Без печати?

Я закрыл глаза. Потянулся к нитям.

Нить: серебристо-белая, как лунный свет. Тонкая, далёкая, но — без печати.

— Свободна, — сказал я, открывая глаза.

— Тогда верни его, — сказал Джума. — Он — ключ. Он знает то, чего не знает никто из нас. Имена, местоположения, слабости. Он — наша карта.

— Это ещё пять уровней, — заметила Ким. — Господин Дункан уже на пятнадцатом. Он упадёт до десятого.

— Значит, снова гринд, — сказал Рикон, вставая и подхватывая секиру. — Эй, босс, вы не устали качаться?

— Устал, — честно ответил я. — Но это не повод останавливаться.

Мы обсуждали план до рассвета. Камилла, к моему удивлению, оказалась блестящим тактиком — не таким, как Лотфи, не холодным математиком, а интуитивным, импульсивным, способным видеть решения там, где логика упиралась в стену.

План выглядел так:

Первое. Воскресить Звёздного Волшебника. Для этого — набрать двадцатый уровень. Текущий — пятнадцатый. Пять уровней гринда.

Второе. Узнать у Волшебника всё о трёх фигурах: Кайросе, женщине в пламени, Балгароте. Их местоположение, их характер, их слабости.

Третье. Добраться до каждого из троих раньше Хранителя и либо убедить их уйти, либо спрятать, либо — в крайнем случае — убить.

Четвёртое. Когда Хранитель обнаружит, что его цели исчезли, он предположительно ослабеет. Фонарь начнёт терять энергию. Марионетки станут медленнее, слабее.

Пятое. Атака на башню. Разбить фонарь. Освободить всех — Лотфи, Кроуфорда, Газель, Марти, Оливию. Восстановить баланс.

— Пять шагов, — сказал я, глядя на свой пергамент. — Каждый — на грани невозможного.

— Шесть, — поправила Камилла.

— Шесть?

— Шестой — выжить. После каждого шага — выжить. Это самый сложный.

Вин хмыкнул.

— Мне нравится план, — сказал он. — Особенно та часть, где мы крадём еду у монстра, который фонарем жрёт богов. Романтично.

— Никакой романтики, — Шафак поджала губы. — Чистый расчёт. Если план работает — мы живы. Если нет — мы все умираем. Снова. Окончательно.

— Я уже умирал, — сказал Рикон. — Не понравилось. Так что давайте придерживаться первого варианта.

Джума поднял палицу и воткнул её в землю. Жест, который, судя по всему, означал согласие у варваров.

— Белый Лотос дал клятву, — сказал он. — Защищать Мироздание. Я продолжу. Даже если мои братья мертвы, даже если орден разрушен — клятва остаётся. Она больше, чем любой из нас.

Камилла посмотрела на него. Потом на меня.

— Красиво сказано, — произнесла она. — У меня нет клятв. Но у меня есть долг. И злость. Этого хватит.

Элара, сидевшая тихо весь вечер, вдруг подала голос. Тонкий, но отчётливый в ночной тишине.

— А что будет со мной? — спросила она. — Когда вы пойдёте воевать?

Я посмотрел на неё. Худая девочка с кошачьими глазами, которая выжила одна в Железных Холмах, которая показала мне башню, которая бежала с нами от марионеток и танцевала на карнавале, который закончился кровью на алтаре.

— Ты пойдёшь с нами, — сказал я. — Ты часть команды, Элара. Ты была частью команды с момента, когда вышла из рощи и предупредила меня о Хранителе.

— Но я не умею драться, — в её голосе звучала не жалость к себе, а честность. Простая, детская честность.

— Не все сражения выигрываются мечом, — сказала Ким. Она подошла к девочке и села рядом. — Ты видишь в темноте. Ты двигаешься бесшумно. Ты нашла вход в башню и следы Хранителя, когда ни один охотник не решился подойти. Это тоже сила.

Элара посмотрела на Ким. Потом на меня. Потом — на Джуму, нависающего над костром, как гора.

— Ладно, — сказала она. — Но если меня убьют — я буду очень злиться.

Рикон расхохотался — громко, на весь лагерь, распугивая ночных птиц. Даже Шафак позволила себе усмешку. Вин не улыбнулся, но в его чёрных глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее одобрение.

Гринд начался на следующее утро. С семью бойцами мы были машиной по уничтожению монстров. Не армией — скорее хирургической бригадой, где каждый инструмент выполнял свою функцию.

Ким — дальний бой. Её стрелы теперь попадали в уязвимые точки с расстояния в сто метров. Я видел, как она пробила глаз горного василиска, стоя на вершине скалы, в ветер, — и стрела вошла ровно, как по линейке.

Рикон — ближний бой. Руническая секира оставляла в камне дымящиеся борозды, а его «Провоцирующий Рёв» теперь был настолько мощным, что мелкие твари просто убегали, а крупные теряли координацию на три-четыре секунды.

Шафак — контроль. Её окаменение работало даже на тварях двадцать второго уровня. Она поднимала руку — и монстр замирал, покрываясь каменной коркой. Если концентрация держалась больше десяти секунд — корка проникала внутрь, превращая органы в гранит.

Вин — уничтожение. Он не дрался, а питался. Каждый монстр, попавший в его пасть, исчезал целиком, а Вин становился чуть сильнее, чуть быстрее, чуть опаснее. Его Пожирание было не просто атакой — это было поглощение сути, как у самого Хранителя, только грубее, примитивнее.

Камилла — стихия. В горах, где ручьи и подземные потоки пронизывали каждую скалу, её власть над водой была устрашающей. Она вырывала потоки из камня, направляя их, как тараны. Обрушивала водопады на головы монстров.

Джума — сила. Чистая, первобытная, неудержимая сила. Его палица крушила всё, к чему прикасалась. Каменный голиаф, на которого мы раньше тратили двадцать минут, разлетелся от одного удара Джумы — просто разлетелся, как глиняный горшок, в который швырнули булыжник. Король Варваров не знал усталости, не знал сомнений и, кажется, не знал страха.

А я — связующее звено. Координировал, командовал, призывал кристаллические души для тактической поддержки. Матка плевунов отвлекала, пока Ким обстреливала. Горный медведь шокировал электричеством, давая Рикону время для замаха. Панцирный жук принимал удар, защищая Камиллу, пока та набирала воду.

Четыре дня.

Внимание! Получен Уровень 16.

Внимание! Получен Уровень 17.

Внимание! Получен Уровень 18.

Внимание! Получен Уровень 19.

Внимание! Получен Уровень 20.

Двадцатый. Мана — пятьсот тридцать.

Звёздный Волшебник.

Я помнил его лучше, чем ожидал. Может, потому что он был первым существом из Белого Лотоса, которое говорило со мной как с равным, а не как с угрозой. Он показал мне правду через иллюзию — раскрыл природу Эмиссаров.

Старик с добрыми глазами и бородой до пояса. Маг, чья сила была не в разрушении, а в знании. Он не сражался — он рассказывал. И его истории были оружием не менее мощным, чем Коса Смерти.

Способность Воскрешение из Памяти — Активировано!

Стоимость: 500 манны, 5 уровней.

Текущий уровень: 20 → 15.

Серебристо-белая нить засияла. Не вспыхнула — засветилась, ровно, мягко, как луна из-за облаков. Из этого света проступила фигура — невысокая, сутулая, в мантии цвета ночного неба, расшитой серебряными звёздами. Длинная белая борода, морщинистое лицо, глаза — яркие, молодые, совершенно не вяжущиеся с древним телом.

Звёздный Волшебник открыл глаза, огляделся и первым делом посмотрел на небо. На звёзды. Долго, минуту, может две. Все молчали, ожидая.

Потом он опустил взгляд на меня.

— А, — сказал он. — Легат Душ.

— Да, — ответил я. — Простите.

— Не извиняйся. Мы сражались. Ты победил. Это честно, — он сложил руки за спиной и обвёл взглядом лагерь. Его глаза задержались на Джуме — и в них мелькнула искренняя радость. — Джума! Ты тоже…

— Мёртв и воскрешён, — кивнул Джума. — Как и ты, старик.

— Великолепно, — Волшебник улыбнулся — широко, по-детски, совершенно не вяжущейся с его древним лицом. — Какая замечательная история! Легат Душ, убивший членов Белого Лотоса, воскрешает их из памяти, чтобы вместе сразиться с… — он прищурился, словно прислушиваясь к чему-то. — С Хранителем Знаний. Да?

— Откуда вы знаете? — я нахмурился.

— Я — Звёздный Волшебник, мальчик. Я знаю истории. А эта история… — он покачал головой, — эта история пахнет финалом. Последней главой. Развязкой, после которой ничего не будет прежним.

Он сел у костра — просто, без церемоний, подоткнув мантию под себя. Достал из рукава трубку — откуда она взялась, я понятия не имел, она воскресилась вместе с ним — и закурил. Дым поднимался вверх, принимая формы крохотных созвездий.

— Итак, — сказал он, выпуская дым. — Рассказывайте. Всё. С самого начала. Я хочу услышать всю историю целиком.

Я рассказал. Мы все рассказывали — по очереди, дополняя друг друга. Ким — про бои. Рикон — про воскрешение. Шафак — про марионеток. Вин — про фонарь. Камилла — про план с кражей целей. Джума — про Балгарота. Элара — про башню и Хранителя.

Звёздный Волшебник слушал, покуривая трубку, и его глаза горели всё ярче с каждым новым фрагментом. Когда мы закончили, он долго молчал, глядя в огонь. Дым из трубки принял форму башни, потом — фонаря, потом — крылатой змеи.

— Три цели без крестиков, — произнёс он наконец. — Кайрос Несломленный. Я знаю его. Он жив, живёт в Расколотых Горах, за Железными Холмами. Отшельник. Устал от войн, от славы, от всего. Но если объяснить ему ситуацию — он встанет. Кайрос не может не встать, когда мир в опасности. Это его проклятие.

— А женщина в пламени? — спросил я, подавшись вперёд.

Звёздный Волшебник затянулся. Выпустил дым. Дым принял форму женского лица — красивого, жёсткого, окружённого языками пламени.

— Игнара, — сказал он. — Последняя Хранительница Пламени. Она живёт в Вулкане Первого Рассвета, к востоку отсюда. Три дня пути. Не злая, не добрая — равнодушная. Ей нет дела до смертных, до Владык, до Хранителей. Она хранит Первородный Огонь — пламя, которое горело до сотворения мира. Убедить её будет… непросто.

— Непросто — это мягко сказано, — усмехнулся Джума.

— А Балгарот? — спросила Камилла.

— Балгарот… — Волшебник помрачнел. Дым из трубки потемнел, принимая форму рогатого силуэта с четырьмя руками. — Балгарот — другое дело. Он не союзник. Он — стихия. Ураган. Землетрясение. Он не думает в привычном смысле. Он просто есть. Освободить его — значит выпустить хаос. Но… — он замолчал, задумавшись.

— Но? — поторопил я.

— Но тот, кто его приковал, наложил на цепи условие. Балгарот будет свободен, если тот, кто его освободит, предложит ему что-то, чего у Титана нет. А у Титана есть всё — сила, бессмертие, гнев. Всё, кроме одного.

— Чего?

Звёздный Волшебник посмотрел на меня. В его древних, молодых глазах плясали отражения звёзд.

— История, — сказал он. — У Балгарота нет истории. Он существует вне времени, вне повествования. Он никогда не был героем, никогда не был злодеем. Просто — сила. Тот, кто расскажет ему историю, которая тронет его, — освободит цепи.

— Историю, — повторил я.

Библиотекарь. Человек, чья первая профессия — рассказывать истории. Сортировать их, хранить, передавать.

Вин хмыкнул.

— Ну, босс, — сказал Рикон, скрестив руку на груди. — Похоже, пришло время вспомнить, кем вы были до всего этого бардака.

Я посмотрел на него. На Ким, на Шафак, на Вина, на Камиллу, на Джуму, на Звёздного Волшебника, на Элару. Восемь пар глаз. Восемь судеб, переплетённых с моей. Восемь аномалий, которых не должно существовать.

— Ладно, — сказал я. — Тогда начнём с Кайроса. Он ближе всех. Затем — Игнара. И в конце — Балгарот.

Звёздный Волшебник выпустил последнее кольцо дыма. Оно поднялось к звёздам и рассыпалось.

— Какая замечательная история, — повторил он тихо, глядя в небо. — Надеюсь, она закончится хорошо.

— Закончится, — пообещал я.

Расколотые Горы получили своё название не из-за метафоры. Горы были буквально расколоты — огромные хребты, разрубленные пополам, будто гигант рассёк их топором. Между половинками зияли пропасти, на дне которых клубился туман, а скальные стены по бокам были гладкими, как срезы.

— Это сделал Кайрос? — спросил Рикон, задрав голову и пытаясь разглядеть вершину расколотого хребта.

— Не Кайрос, — ответил Звёздный Волшебник, шагая рядом с удивительной для его возраста прытью. Его мантия с серебряными звёздами волочилась по камням, но он, казалось, не замечал. — Это сделала армия демонов у Врат Заката. Они ударили по горам всей мощью, пытаясь обрушить их на войско людей. Кайрос стоял внизу, один, и держал горы на плечах, пока люди отступали. Не удержал — горы раскололись. Но не упали. Потому что Кайрос не позволил.

— Один человек удержал горы? — Элара шла рядом со мной, босая, как всегда. Мы предлагали ей обувь — она отказалась, заявив, что «ноги должны чувствовать землю».

— Кайрос — не совсем человек, — уточнил Волшебник. — Он родился человеком, но прожил так долго и прошёл через такое, что от человека осталась только привычка дышать. Всё остальное — легенда. Легенды не умирают и не стареют. Они просто… устают.

Мы шли на север уже два дня, обогнув Железные Холмы широкой дугой — Ким настояла, чтобы мы держались подальше от башни Хранителя. Звёздный Волшебник указывал дорогу, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к чему-то, чего остальные не слышали. «Звёзды шепчут», — объяснил он, когда Рикон спросил. Рикон решил не переспрашивать.

По дороге мы дважды столкнулись с монстрами. Первый раз — стая горных грифонов девятнадцатого уровня, шесть крылатых тварей с львиными лапами и орлиными клювами. Бой был быстрым и жестоким: Ким выбивала им крылья стрелами, Камилла поднимала водяные столбы из расщелин, сбивая грифонов в воздухе, Рикон и Джума рубили упавших, а Вин просто ловил одного на лету, разинув пасть, и проглотил целиком. Элара потом сказала, что ей приснится это зрелище до конца жизни.

Второй раз — каменный змей двадцать пятого уровня, тварь длиной с товарный вагон, свернувшаяся кольцами в ущелье. Шафак обратила его хвост в камень, лишив подвижности, а Джума обрушил палицу на голову с такой силой, что череп змея вошёл в собственное тело, как гвоздь в доску. Два удара. Двадцать пятый уровень. Король Варваров даже не вспотел.

Внимание! Получен Уровень 16.

Каждый уровень — капля в море. Но капли складываются в океаны.

На третий день Звёздный Волшебник остановился у развилки — тропа раздваивалась, огибая расколотый хребет с двух сторон.

— Здесь, — сказал он, указывая трубкой на левую тропу. — За этим хребтом — его долина. Но дальше я не пойду.

— Почему? — спросил я.

— Потому что Кайрос не любит гостей. Последний, кто пришёл к нему незваным, ушёл без руки. А я — старик с трубкой, не воин. Предпочитаю сохранить обе.

— Но вы — член Белого Лотоса, — заметил Джума. — Как и он.

— Кайрос не был членом Лотоса, — Волшебник покачал головой. — Мы пытались его пригласить. Трижды. Каждый раз он отвечал одинаково: «Я устал от орденов, клятв и долгов. Оставьте меня в покое». Третьего посланника он спустил с горы. Буквально — поднял и кинул. Посланник летел два километра и приземлился в озеро. Выжил, но зарёкся ходить в горы.

— Звучит… непросто, — я посмотрел на левую тропу. Узкая, крутая, уходящая вверх, к вершине, окутанной туманом.

— Не звучит — является, — поправил Волшебник. — Кайрос — не злой. Он — уставший. А уставший герой опаснее злодея, потому что злодей хочет чего-то, а уставший герой не хочет ничего. Его нечем соблазнить, нечем напугать, нечем купить.

— Значит, нужно найти то, чего он хочет, сам того не зная, — тихо сказала Камилла.

Все посмотрели на неё.

— Что? — она пожала плечами. — Я тоже когда-то не хотела ничего. Потом оказалось, что хотела — просто не знала, чего.

— И чего ты хотела? — спросил Рикон.

— Власти, — ответила она. — Чтобы меня ценили и уважали.

Тишина. Ветер гудел в расщелинах. Я посмотрел на тропу, потом на команду.

— Я пойду один, — сказал я.

— Босс… — начал Рикон.

— Один. Если приду с армией — он решит, что мы угрожаем. Если приду один, безоружным, на пятнадцатом уровне — он, может быть, хотя бы выслушает.

— Без оружия? — Ким нахмурилась. — А если по дороге монстры?

— Значит, буду бежать очень быстро.

Ким посмотрела на меня с выражением, которое я научился читать как: «Вы идиот, господин Дункан, но я не буду вас останавливать, потому что вы всё равно сделаете по-своему».

Я снял Клинок Уробороса. Положил в инвентарь. Снял хитиновую броню. Наруч Грозы. Компас оставил — он не оружие.

— Жди здесь, — сказал я Ким. — Если через сутки не вернусь…

— Я приду за вами, — закончила она.

— Нет. Если не вернусь — уходите. Все. На юг, подальше от Хранителя. Живите.

Ким не ответила. Я знал, что она не послушается. Но сказать было нужно.

Тропа вела вверх три часа. Крутая, узкая, местами — просто выступы в скале, за которые приходилось цепляться пальцами. Без брони и оружия я чувствовал себя голым, но одновременно — странно лёгким.

Туман сгущался с каждым метром. К концу подъёма я не видел дальше пяти шагов. Воздух был холодным, влажным, с привкусом металла — высокогорный воздух, разреженный и чистый, от которого кружилась голова.

Долина открылась внезапно. Один шаг — туман, другой — ясность. Как будто кто-то провёл границу и сказал: «Здесь — мир. Здесь — покой. Без приглашения не входить».

Долина была маленькой — может, триста метров в поперечнике. Окружённая отвесными скалами со всех сторон, как чаша. На дне — ровная площадка, поросшая зелёной травой, единственной зелёной травой, которую я видел в этих горах. В центре — дом. Не хижина, не пещера — настоящий дом, сложенный из грубо обтёсанных камней, с деревянной крышей, из трубы которого поднимался дымок. Рядом — огород. Аккуратные грядки, подвязанные томаты, какая-то зелень.

И молот.

Он стоял у входа в дом, прислонённый к стене. Двуручный, с рукоятью из чёрного дерева и навершием из потемневшей стали. Тяжёлый. Массивный. Рядом с ним даже дом казался маленьким. Тот самый столб из Врат Заката, перекованный в молот. Оружие, расколовшее армию демонов.

Я стоял на краю долины и не двигался. Что-то подсказывало — войти без разрешения будет ошибкой. Серьёзной, возможно последней.

— Я вижу тебя, — голос пришёл ниоткуда и отовсюду. Низкий, спокойный, без угрозы, но с весом, от которого вибрировал воздух. — Без оружия. Без брони. Один.

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пришёл поговорить.

— Говорить не о чем. Уходи.

— Хранитель Знаний пришёл за тобой, — сказал я. — Он поглощает сильнейших. Ты — в его списке.

Тишина. Долгая, как зимняя ночь. Потом — шаги. Тяжёлые, мерные, от которых мелко дрожала трава.

Он вышел из дома.

Кайрос Несломленный был не таким, как я ожидал. Я ждал гиганта вроде Джумы — гору мышц и шрамов. Вместо этого увидел мужчину лет пятидесяти, среднего роста, среднего телосложения, с загорелым лицом крестьянина и руками, покрытыми мозолями. Не боевыми — садовыми. Серые глаза, короткие волосы с проседью, простая рубаха, штаны, босые ноги. Он выглядел, как фермер, которому самое место — полоть грядки и ругаться на кротов.

Но.

Когда он шагнул из дома, земля прогнулась. Не треснула, не разошлась — прогнулась, как матрас под тяжестью. И я понял: то, что я вижу — не тело. Тело — иллюзия, оболочка, скафандр. Внутри — нечто такое, от чего моё «Истинное Зрение» первого уровня захлебнулось и выдало единственное:

Кайрос Несломленный

Уровень:???

Класс:???

Примечание: Не рекомендуется приближаться.

«Не рекомендуется приближаться». Система буквально предупреждала — беги.

Я не побежал.

— Хранитель Знаний, — повторил Кайрос. Его голос был ровным, без эмоций. — Я знаю, кто это. Он приходил ко мне. Месяц назад.

— Приходил? — я вздрогнул. — И что?

— Стоял на краю долины. Там, где стоишь ты. Поднял фонарь. Попытался меня поглотить.

— И?

Кайрос посмотрел на меня. В его серых глазах мелькнуло что-то — не гордость, не насмешка. Усталость.

— И у него не получилось, — сказал он. — Я сломал ему три луча. Он ушёл. Больше не приходил.

Я моргнул. Хранитель Знаний — существо, поглотившее Владык и Хранителей, — попытался поглотить Кайроса. И Кайрос его отбил. Просто отбил. Сломал лучи фонаря, как сухие ветки. И Хранитель… отступил.

— Тогда ты знаешь, что он опасен, — сказал я, справившись с шоком. — Он вернётся. С большей силой, с новыми душами в фонаре. Рано или поздно он найдёт способ.

— Может быть, — Кайрос пожал плечами. Просто пожал плечами, как будто мы обсуждали погоду, а не конец Мироздания. — А может, нет. Меня это не касается.

— Не касается⁈

— Я устал, — сказал он. — Устал от войн. Устал от долга. Устал от того, что каждый раз, когда мир трещит по швам, кто-то приходит ко мне и говорит: «Кайрос, ты нам нужен. Кайрос, спаси нас. Кайрос, подержи горы, пока мы убежим». Я держал горы. Держал стены. Держал всё, что просили. И что получил взамен?

Он обвёл рукой долину. Огород, дом, дымок из трубы.

— Тишину. Вот что я получил. И за эту тишину я заплатил столетиями крови. Не отнимай её у меня.

Я стоял и смотрел на него. На этого человека, который был сильнее всех, кого я встречал — сильнее Владыки Тьмы, сильнее Джумы, возможно сильнее Хранителя Знаний, — и который хотел только одного: чтобы его оставили в покое.

И я его понимал. Господи, как я его понимал. Потому что я сам когда-то отдал все свои силы — выпил склянку Хранителя Баланса — ради того же самого. Тишины. Покоя. Кофе с Констанцией по утрам. Книги на полке. Обычной, человеческой жизни.

— Я тебя понимаю, — сказал я. — Я тоже устал. Я тоже хотел покоя. Получил его — на какое-то время. А потом мир вломился обратно. Не потому что я этого хотел, а потому что мир не спрашивает.

Кайрос молчал.

— Ты знаешь, что будет, если Хранитель поглотит Балгарота, — продолжил я. — Ты знаешь, что он придёт за всеми. За каждым живым существом в каждой эпохе. И тогда твоя тишина тоже закончится. Потому что не останется мира, в котором она может существовать.

— Я знаю, — сказал Кайрос. — Но это не моя проблема. Я отдал достаточно. Пусть кто-нибудь другой.

— Кто? — я развёл руками. — Кто другой? Я — библиотекарь. Со мной — горстка воскрешённых из памяти. Мы — всё, что осталось. Нет ни армии, ни легионов, ни богов на нашей стороне. Есть только мы. И ты.

— Я — не оружие, — Кайрос повысил голос — впервые. — Я — не молот, который берут, когда нужно что-то разбить, и ставят в угол, когда работа сделана!

— Я не прошу тебя быть оружием! — ответил я. — Я прошу тебя быть человеком! Тем, кем ты был до того, как стал легендой! Человеком, который увидел, что горы падают на людей, и решил их удержать! Не потому что кто-то приказал — потому что не мог иначе!

Кайрос смотрел на меня. Его серые глаза были неподвижными, как камни. И в глубине этих камней я увидел то, чего не видел раньше: трещину. Маленькую, едва заметную. Трещину, через которую пробивался свет.

— Ты пришёл без оружия, — сказал он тихо.

— Да.

— Без брони.

— Да.

— Один. К существу, которое отбило атаку Хранителя Знаний.

— Да.

— Зачем?

Я посмотрел ему в глаза. Не отвёл взгляд. Не сбавил тон. Просто ответил:

— Потому что я не мог иначе.

Кайрос молчал. Секунду. Пять. Десять. Я стоял перед ним — маленький, слабый, жалкий по любым меркам, — и не двигался. Потому что это был единственный аргумент, который мог сработать. Не сила. Не логика. Не угрозы. Простая, тупая, человеческая неспособность пройти мимо.

Та самая неспособность, которая когда-то заставила Кайроса подставить плечи под падающие горы.

Герой посмотрел на свой огород. На томаты, подвязанные к палкам. На грядку с зеленью. На дом, из трубы которого всё ещё поднимался дымок.

Потом — на молот. Стоящий у стены. Ждущий.

— Мои помидоры пропадут, — сказал Кайрос.

Это было «да». Самое странное, самое нелепое, самое человечное «да», которое я когда-либо слышал.

Кайрос подошёл к молоту. Взял его одной рукой — одной, будто палку для ходьбы — и повесил на спину. Потом обернулся к дому. Я увидел, как его лицо смягчилось — на мгновение, на долю секунды. Лицо человека, прощающегося с единственным местом, где он был счастлив.

— Покажи дорогу, библиотекарь, — сказал он. — И если твои друзья попытаются пожать мне руку, предупреди: я не люблю, когда меня трогают.

Спуск занял два часа. Кайрос шёл за мной молча, размеренным шагом, от которого тропа под ногами еле заметно проседала. Его молот покачивался за спиной — и я физически чувствовал его тяжесть, хотя нёс его не я. Как будто само присутствие этого оружия искажало гравитацию.

Команда ждала у развилки. Когда мы появились из тумана, реакции были разными.

Рикон вскочил, открыв рот. Потом закрыл. Потом открыл снова. Слова не шли. Он просто стоял и смотрел на Кайроса, как ребёнок смотрит на свою первую грозу.

Ким сделала шаг назад. Рефлекс. Её тело, отточенное сотнями боёв, среагировало на уровень угрозы раньше, чем мозг. Потом она выдохнула и заставила себя расслабиться.

Шафак побледнела. Княгиня, привыкшая быть самой сильной в любой комнате, впервые оказалась в присутствии кого-то, рядом с кем она была пылинкой.

Вин оскалился. Потом убрал зубы. Его инстинкт Пожирателя заорал «добыча!» — и тут же заткнулся, осознав, что эта «добыча» проглотит его самого.

Камилла просто стояла, скрестив руки, и смотрела. В её глазах я прочитал узнавание — она знала, что такое сила, превосходящая понимание.

Джума встал. Медленно, уважительно. Воткнул палицу в землю. И поклонился — низко, от пояса, жестом, который я видел от Короля Варваров впервые.

— Кайрос Несломленный, — сказал Джума. — Я — Джума, Король Варваров, бывший член Белого Лотоса. Для меня честь стоять рядом с тобой.

Кайрос посмотрел на него. Потом на палицу. Потом — на поклон.

— Выпрямись, — сказал он. — Я не бог. Я фермер, которого оторвали от помидоров.

Джума выпрямился. На его суровом лице мелькнула тень улыбки.

Звёздный Волшебник, сидевший на камне с трубкой, выпустил кольцо дыма и улыбнулся. Дым принял форму молота — маленького, серебристого, висящего в воздухе.

— Десять существ, — сказал он тихо, обращаясь ко мне. — Десять аномалий, которых не должно быть.

Он затянулся и выпустил дым, который рассыпался на десять крохотных фигурок, кружащихся вокруг костра.

— Какая замечательная компания, — сказал он. — А теперь — к Игнаре. Если мы не хотим, чтобы Хранитель добрался до неё первым.

Элара, единственная, кого не парализовало присутствие Кайроса, подошла к герою и задрала голову.

— Вы правда фермер? — спросила она.

— Правда, — ответил Кайрос, глядя на неё сверху вниз.

— А помидоры у вас вкусные?

— Лучшие в Расколотых Горах.

— Тогда мы обязательно должны победить, — серьёзно сказала Элара. — Потому что я никогда не пробовала помидор.

Кайрос Несломленный — герой, легенда, человек, удержавший горы на плечах, — посмотрел на босоногую девочку с кошачьими глазами и впервые за, может быть, столетия улыбнулся.

Путь к Вулкану Первого Рассвета пролегал через Костяную Пустошь — равнину, усеянную скелетами существ, вымерших задолго до появления первых поселений. Рёбра размером с арку городских ворот торчали из рыжей глины, как пальцы мертвеца, пробивающегося из могилы. Черепа, в которых мог бы поместиться дом Кайроса, скалились на проходящих пустыми глазницами.

— Что здесь жило? — Элара крутила головой, пытаясь охватить масштаб. Одно ребро было настолько огромным, что отбрасывало тень, в которой могла спрятаться вся наша группа.

— Первородные, — ответил Звёздный Волшебник, шагая между костями с видом экскурсовода. — Существа, населявшие мир до Владык, до Хранителей, до всего. Они были столь велики, что их шаги вызывали землетрясения, а дыхание рождало штормы. Когда они умирали, из их тел вырастали горы.

— Бред, — буркнул Вин.

— История, — поправил Волшебник. — История и бред — одно и то же, если прошло достаточно времени.

Кайрос шёл молча, его молот покачивался за спиной. За два дня пути он не произнёс больше двадцати слов. Ел отдельно, спал отдельно, в разговоры не вступал. Только однажды, когда Рикон спросил, не тяжело ли нести молот, Кайрос ответил: «Нет. Тяжело его класть.» После чего замолчал ещё на восемь часов.

Джума, напротив, оказался на удивление разговорчивым. Видимо, столетия в небытии накопили слова, которые теперь просились наружу. Он рассказывал Эларе о Белом Лотосе — о клятвах, о битвах с Владыками, о том, как Заклинатель Змей мог командовать тысячей змей одним свистом, а Звёздный Волшебник однажды спрятал целый город в иллюзии, сделав его невидимым для армии.

— А ты? — спросила Элара. — Что умеешь ты?

— Бить палкой, — сказал Джума с каменной серьёзностью.

— Очень-очень сильно бить палкой, — уточнил Рикон, вспомнив свой бой с ним.

Монстры Костяной Пустоши оказались неприятным сюрпризом. Они были не просто сильными — они были странными. Тварями, которых я не встречал ни в одном из предыдущих биомов.

Первыми нас встретили Костяные Бродяги — скелеты Первородных, оживлённые остаточной энергией. Не целые скелеты, нет — фрагменты. Челюсть размером с вагонетку, бегущая на отростках-корнях. Россыпь рёбер, собравшаяся в подобие паука. Череп, парящий над землёй, из глазниц которого хлестали лучи раскалённого света.

Парящий Череп Первородного

Уровень: 32

Класс: Нежить

Лучи из глазниц прожигали камень насквозь. Первый луч едва не снёс голову Камилле — она нырнула в последний момент, и раскалённый столб света прошёл над ней, оставив в воздухе запах озона и палёных волос.

— Ким, глаза! — крикнул я.

Две стрелы — одна в левую глазницу, вторая в правую. Идеальная точность, идеальный тайминг. Стрелы вошли внутрь черепа, и лучи погасли, как выключенные прожекторы. Но череп не умер — он взревел (каким-то немыслимым образом — у него же нет горла) и бросился на Ким, раскрыв пасть.

Рикон перехватил его на полпути. Руническая секира врезалась в височную кость, и руны вспыхнули алым — каждый третий удар, усиленный, прожигающий. Трещина побежала по черепу, как по яичной скорлупе.

Шафак подняла обе руки. Окаменение схватило нижнюю челюсть, превращая кость в гранит. Камилла, поднявшись с земли, вытянула руки к небу — и из трещины в черепе хлынул поток воды. Откуда вода в костях? Подземные источники. Камилла чувствовала воду повсюду — под землёй, в воздухе, в камне. Она направила поток внутрь черепа, заполняя его, как кувшин, пока давление не разорвало кость изнутри.

Обломки разлетелись веером. Вин поймал один на лету — и проглотил. Просто проглотил летящий в него кусок кости Первородного существа. Потом облизнулся.

— Хрустит, — оценил он.

— Ты отвратителен, — сказала Шафак.

— Спасибо, — ответил Вин.

Внимание! Получен Уровень 17.

К вечеру первого дня мы зачистили четырёх Бродяг, стаю Костяных Шакалов (двадцатого уровня, быстрых и мерзких — обгрызали сапоги, пока ты дрался с другим) и одного Позвоночного Червя — тварь, собранную из десятков позвонков Первородного, извивающуюся под землёй и выскакивающую из-под ног, как жуткий домкрат.

С Червём справился Кайрос. Один удар молота в землю — и ударная волна прошла вниз, размолотив червя в костяную муку на глубине пяти метров. Земля подпрыгнула, мы все потеряли равновесие, а Кайрос стоял, как скала, и даже не изменился в лице.

— Можно было поаккуратнее, — проворчал Рикон, поднимаясь с задницы.

— Можно, — согласился Кайрос. И замолчал до следующего утра.

Внимание! Получен Уровень 18.

Внимание! Получен Уровень 19.

Девятнадцатый. Один уровень до двадцатого. Мана — четыреста девяносто.

Утром второго дня я убил Костяного Шакала — последнего в стае, которую мы выслеживали с рассвета — и система отозвалась привычной вспышкой.

Внимание! Получен Уровень 20.

Двадцатый. Мана — пятьсот сорок. Я вложил все очки в интеллект, доведя запас маны до пятисот семидесяти. С запасом.

— Привал, — объявил я. — Мне нужно кое-что сделать.

Из всех членов Белого Лотоса он был самым… тихим. Не молчаливым, как Кайрос — тихим. Его присутствие было как шёпот ветра: незаметное, пока не прислушаешься. Он не сражался мечом или магией — он командовал змеями. Тысячами змей, от крохотных гадюк до исполинских питонов, повинующихся его свисту, как солдаты — приказу генерала.

Я убил его в бою. Он стоял между мной и целью, и его змеи — сотни, тысячи — обвивали мои ноги, мои руки, моё горло.

Я потянулся к его нити. Зеленоватая, прохладная, пахнущая чешуёй и сырой землёй. Без печати.

— Воскрешение из Памяти. Заклинатель Змей.

Способность Воскрешение из Памяти — Активировано!

Стоимость: 500 манны, 5 уровней.

Текущий уровень: 20 → 15.

Зелёная нить вспыхнула мягко, как утренний свет, просеянный сквозь листву. Из этого свечения проступила фигура. Невысокий, жилистый мужчина в просторных одеждах болотного цвета. Безволосая голова, узкое лицо с высокими скулами, глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками. Змеиные глаза.

На его плечах, обвив шею, лежала змея — длинная, изумрудная, с золотым узором на спине. Она материализовалась вместе с ним, как секира Рикона, как молот Кайроса. Часть сущности.

Заклинатель открыл глаза. Осмотрелся. Его взгляд скользнул по лицам — задержался на Джуме, потеплел, перешёл к Звёздному Волшебнику, потеплел ещё больше. Потом нашёл меня.

— Эмиссар, — произнёс он. Голос — тихий, шелестящий, как змеиная чешуя по песку. — Ты убил меня.

— Убил, — кивнул я. Седьмой раз произношу эту фразу. Привыкать начинаю. — И вернул.

— Зачем?

— Хранитель Знаний, — за меня ответил Джума, шагнув вперёд. — Брат. Хранитель Баланса пал. Лотус разрушен. Мироздание в опасности.

Заклинатель Змей посмотрел на Джуму. Потом на Звёздного Волшебника. Между ними произошёл молчаливый обмен, понятный только тем, кто делил одну клятву столетиями.

— Клятва, — сказал Заклинатель одним словом.

— Клятва, — подтвердил Джума.

— Клятва, — эхом откликнулся Волшебник.

Заклинатель кивнул. Коротко, окончательно. Змея на его плечах подняла голову и раздвоенным языком лизнула воздух, как бы пробуя на вкус новый мир.

— Где мне нужно быть? — спросил он.

— С нами, — ответил я. — Мы идём к Игнаре.

— Игнара, — Заклинатель чуть наклонил голову. — Хранительница Пламени. Она не любит змей.

— Она вообще никого не любит, — сказал Звёздный Волшебник. — Но мы постараемся ей понравится.

К вечеру второго дня Костяная Пустошь закончилась. Рыжая глина сменилась каменистой тропой, тропа вывела на торговый тракт, а тракт привёл к постоялому двору на перекрёстке дорог.

Заведение называлось «Последний Глоток» — оптимистичное название для места, расположенного на полпути к действующему вулкану. Двухэтажный каменный дом с покосившейся вывеской, на которой был нарисован пьяный гном, обнимающий бочку. Из окон первого этажа лился тёплый свет и запах жареного лука.

— Ночуем здесь, — объявил я. Не столько потому, что нуждался в крыше — после стольких ночей под открытым небом я привык к камням вместо подушки, — сколько потому, что команде нужен был отдых. Настоящий, с горячей едой и хотя бы иллюзией нормальности.

Проблема обнаружилась на входе.

Одиннадцать существ — из которых двое были ростом под потолок, один пах змеями, один имел слишком много зубов, а одна была княгиней, не привыкшей к заведениям ниже третьего класса — вошли в дверь таверны одновременно.

Трактирщик — круглый, лысый мужичок в заляпанном фартуке — посмотрел на нас и его улыбка медленно сползла с лица, как масло с горячей сковороды. Его взгляд прошёлся по Джуме (два с половиной метра, палица, ритуальные шрамы), перескочил на Вина (чёрные глаза, слишком много зубов), задержался на Кайросе (молот, от которого прогнулся пол) и наконец остановился на Заклинателе, с чьих плеч приветливо помахивала раздвоенным языком изумрудная змея.

— Добрый вечер, — сказал я максимально дружелюбным тоном. — Нам бы комнаты и ужин. На одиннадцать.

— К-комнат всего четыре, — выдавил трактирщик, не отрывая глаз от змеи. — И ужин на одиннадцать… это… это весь мой запас.

— Мы заплатим, — я положил на стойку горсть серебряных монет. Трактирщик посмотрел на монеты, потом на Джуму, потом снова на монеты. Выбор между страхом и жадностью. Жадность победила — как всегда.

— М-милости просим, — промямлил он и скрылся на кухне. Через стену донеслось панических шёпот и звон кастрюль.

Мы заняли весь первый этаж. Местные — три торговца и пара путешественников — прижались к дальней стене и старательно изучали содержимое своих кружек, не поднимая глаз.

Кайрос сел в углу, прислонив молот к стене. Стена немедленно пошла трещинами. Кайрос посмотрел на трещины, потом на трактирщика, выглядывающего из кухни, и молча передвинул молот к другой стене. Та тоже треснула.

— Может, на пол? — предложил я.

Кайрос положил молот на пол. Половица прогнулась и жалобно скрипнула. Но выдержала.

Рикон заказал «всё, что есть» и получил гору мяса, хлеба, сыра и печёных овощей, которую начал методично уничтожать, работая одной рукой быстрее, чем большинство людей — двумя. Элара сидела рядом с ним, и варвар, не спрашивая, отодвигал ей лучшие куски.

Шафак потребовала вино. Трактирщик принёс. Шафак попробовала, скривилась и заявила, что «в Аберкони таким мыли полы». Потом допила бутылку. Потом попросила вторую.

Вин ел молча, аккуратно, почти изящно — что создавало сюрреалистический контраст с тем фактом, что двенадцать часов назад он проглотил грифона целиком. Камилла сидела напротив него, и я заметил, что они обменялись парой фраз — тихо, не для чужих ушей. Два бывших Эмиссара, лишённые своих Владык, нашли, о чём поговорить. Я решил не подслушивать.

Звёздный Волшебник курил трубку у камина и рассказывал Эларе историю о том, как однажды спрятал целое озеро в иллюзии, превратив его в луг, и стадо коров утонуло, «потому что мне забыли сказать, что в том районе пасут скот». Элара хохотала так, что кружка молока выплеснулась ей на колени.

Заклинатель Змей сидел неподвижно, как статуя, и его змея спала, свернувшись на столе. Один из торговцев у стены шёпотом спросил трактирщика, не ядовита ли она. Змея, не открывая глаз, повернула голову в сторону торговца. Тот побледнел и заказал ещё выпить.

Джума сидел рядом с Кайросом. Два существа, чья совокупная разрушительная мощь могла сровнять таверну с землёй одним чихом, молча ели хлеб с сыром. Кайрос жевал медленно, задумчиво. Джума — основательно, как делал всё.

— Помидоров нет, — вдруг сказал Кайрос, осмотрев стол.

— Не сезон, — откликнулся трактирщик из-за стойки.

Кайрос посмотрел на него с таким выражением, будто ему только что сообщили о смерти близкого родственника. Потом вернулся к хлебу.

Элара, разгорячённая молоком и историями Волшебника, подсела ко мне.

— Дункан, — прошептала она, наклонившись к уху. — А Вин правда ест людей?

— Технически — врагов, — ответил я. — Не людей в целом.

— А если я ему не понравлюсь?

— Ты ему нравишься. Он бы не стал есть того, кто ему нравится.

— А откуда ты знаешь, что я ему нравлюсь?

— Потому что он делится с тобой хлебом. Вин не делится едой с теми, кого считает пищей.

Элара посмотрела на Вина, который действительно положил ей на тарелку кусок хлеба — молча, не глядя, как бы между делом. Потом посмотрела на хлеб. Потом съела его.

— Ладно, — сказала она. — Мне нравятся странные люди. Я сама странная.

Где-то в углу Рикон попытался рассказать Шафак анекдот. Шафак ответила, что «юмор — привилегия тех, кому нечем занять мозг». Рикон обиделся. Шафак допила вторую бутылку и, слегка покачиваясь, призналась, что анекдот был «допустимый». Рикон воспринял это как высшую похвалу.

Ким сидела у окна, как всегда — лицом к темноте, спиной к свету. Караулила. Даже в таверне, даже в окружении одиннадцати существ, способных разнести армию, она караулила. Потому что Ким не умела не караулить. Это было в её сущности, как стрельба или молчание.

Я подсел к ней.

— Можешь расслабиться. Кайрос почувствует угрозу раньше любого компаса.

— Знаю, — кивнула она. — Но мне нравится смотреть. На звёзды. На дорогу. На тишину.

— Ким.

— Да?

— Когда это закончится — ты ведь не исчезнешь? Ты… останешься?

Она посмотрела на меня. В её глазах — тёмных, внимательных, привыкших к прицельным расстояниям — мелькнуло удивление. Потом — что-то мягкое, незащищённое.

— Я не знаю, — ответила она честно. — Я воскрешена из памяти. Ваших воспоминаний. Что будет, когда фонарь разобьётся и оригинальные души освободятся? Я не знаю.

— Тогда мы выясним, — сказал я. — Вместе.

Ким помолчала. Потом чуть-чуть — совсем чуть-чуть — улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Вместе.

Утром мы обнаружили, что Заклинатель Змей провёл ночь не в комнате, а на заднем дворе, где выстроил себе гнездо из сухой травы. Его змея привела подруг — три местные гадюки свернулись рядом с ней, мирно посапывая.

— Они скучали, — объяснил Заклинатель, когда Элара уставилась на змеиный клубок. — Местные змеи давно не разговаривали с кем-то, кто их понимает.

— Ты разговариваешь со змеями? — спросила девочка.

— А ты — с кошками? — он указал на её кошачьи зрачки.

— Нет, — призналась Элара. — Но мне бы хотелось.

Мы собрались и двинулись дальше. Тракт шёл на восток, постепенно поднимаясь вверх. Воздух становился теплее с каждым часом, хотя солнце не стало ярче. Тепло шло снизу — из-под земли.

К полудню мы увидели его.

Вулкан Первого Рассвета.

Он был не таким, как я ожидал. Не конус, не гора с дымящейся верхушкой. Это было нечто… геометрическое. Идеально круглая скала, поднимающаяся из равнины, как столб, с плоской вершиной, от которой поднимался столб золотистого света. Не дыма, не лавы — света. Чистого, ровного, тёплого, как рассвет, который не заканчивается.

Основание вулкана было окружено потоками застывшей лавы — чёрной, блестящей, образующей причудливые узоры, похожие на письмена. Между потоками — трещины, из которых поднимались струйки горячего воздуха. Температура росла с каждым шагом. Я чувствовал, как пот выступил на лбу, на шее, на спине.

— Вулкан Первого Рассвета, — произнёс Звёздный Волшебник, остановившись. Его трубка давно погасла — в этом жаре курить было невозможно. — Место, где горит Первородный Огонь. Игнара хранит его с начала времён.

— Как туда подняться? — спросил я, разглядывая отвесные стены.

— Внутри. Вулкан полый. Вход — у основания, с северной стороны. Но…

— Но?

— Но Игнара не пускает гостей, — закончил Волшебник. — Последний, кто попытался войти без приглашения, сгорел. Не метафорически. Буквально. От него осталась тень на камне.

— Утешительно, — сказал Рикон.

— Я пойду, — неожиданно сказала Камилла.

Все повернулись к ней.

— Огонь и вода, — пояснила она, скрестив руки. — Я — единственная в группе, кто может противостоять пламени. Вода — естественный противовес огню. Если Игнара решит сжечь незваного гостя, у меня хотя бы есть шанс не превратиться в тень.

— Это опасно, — сказал я.

— А что в нашей жизни не опасно? — Камилла усмехнулась.

— Не одна, — сказал я. — Вместе. Как с Кайросом — я иду без оружия, ты — с водой. Огонь и вода. Эмиссар Смерти и Эмиссар Морей. Попробуем не сгореть.

Камилла посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность? Или просто привычка к тому, что рядом кто-то есть?

— Ладно, — сказала она. — Вместе.

Вход в вулкан оказался аркой. Идеально вырезанной, с гладкими стенами и потолком, на котором были высечены символы, светящиеся алым. Тепло, идущее изнутри, было не обжигающим — мягким, обволакивающим, как воздух в натопленной бане. Но я знал: это ласковое тепло — обманка. Приманка. Паук, притворяющийся цветком.

Камилла стояла рядом, её руки были влажными — она вытягивала воду из воздуха, создавая вокруг себя тонкий слой испарений. Защита. Хрупкая, но лучше, чем ничего.

— Если станет слишком жарко — уходим, — сказал я.

— Если станет слишком жарко — ты уходишь, — поправила Камилла. — Я продержусь дольше. Вода закипает при ста градусах. Человек — при значительно меньших.

— Обнадёживающе.

Мы вошли.

Внутри вулкан был полым, как и говорил Звёздный Волшебник. Но «полый» — слишком скромное слово. Это был собор. Гигантский, уходящий вверх на сотни метров, с колоннами из застывшей лавы, каждая толщиной с дом. Стены мерцали внутренним светом, пульсирующим в такт невидимому сердцебиению. Золотистый, тёплый, древний.

В центре зала, на постаменте из чёрного обсидиана, горело пламя. Не костёр, не факел — столб огня, поднимающийся от пола к отверстию в потолке, тот самый золотистый свет, видимый снаружи. Первородный Огонь. Пламя, существовавшее до сотворения мира.

Оно было красивым. Не тем агрессивным, пожирающим красивым, каким бывает лесной пожар, а чем-то иным — тихим, спокойным, абсолютным. Огонь, которому не нужно топливо, потому что он горел ещё до того, как появилось само понятие «топливо».

— Кто вы?

Голос пришёл отовсюду — из стен, из пола, из самого пламени. Женский, низкий, с хрипотцой, в которой слышался треск горящего дерева.

— Дункан Смит, — ответил я. — Рядом со мной — Камилла Сомерсет. Мы пришли поговорить.

— Я не разговариваю, — голос был ровным, без интонации. — Уходите.

— Хранитель Знаний придёт за тобой, — сказал я. — За Первородным Огнём. Он поглотит его, как поглотил Владык, Хранителей, души героев.

Тишина. Пламя мигнуло — едва заметно, как моргнувший глаз.

— Пусть попробует, — ответил голос. — Мой Огонь горел до него. Будет гореть и после.

— Ты в этом уверена? — Камилла шагнула вперёд. Испарения вокруг неё зашипели, столкнувшись с жаром. — Он поглотил существ, которые считали себя вечными. Владыка Тьмы считал себя неуязвимым. Хранитель Баланса считал себя непобедимым. Все они сейчас в фонаре.

Пламя дрогнуло. Из его основания выступила фигура — медленно, как тень, отделяющаяся от стены. Женщина. Высокая, тонкая, с кожей цвета раскалённого угля — тёмной, с прожилками оранжевого, пульсирующими в такт пламени. Волосы — живой огонь, поднимающийся от головы языками, как корона. Глаза — белые, без зрачков, без радужки. Два провала чистого света.

Мы спускались с вулкана медленно. Не потому что устали — хотя устали мы все, — а потому что Кайрос шёл впереди, и Кайрос не торопился. Он нёс молот на плече, как крестьянин несёт грабли, и время от времени останавливался — рассматривал то камень, то куст, то ящерицу, замершую на тёплой плите. Каждый раз он стоял ровно столько, сколько нужно ящерице, чтобы решить — этот двуногий не опасен, можно греться дальше. Потом шёл дальше.

— Он что, прощается? — шепнула Ким, когда мы остановились в третий раз.

— Он смотрит, — ответил я.

— На что?

— На всё. Я думаю, он уже забыл, как выглядят ящерицы.

Ким посмотрела на меня и больше ничего не спросила. Просто пошла дальше, держа лук наперевес. На западе горизонт всё ещё мерцал — слабо, размыто, как будто кто-то стёр часть неба ластиком. Хранитель Знаний знал, что произошло у вулкана. Хранитель Знаний думал.

Это было хуже всего. Не атака — тишина. Тишина существа, перебирающего варианты.

К ночи мы спустились до северного подножия — там, где лавовые поля сменялись редколесьем, чахлым и кривым, как поседевшая борода старика. Ким нашла место для лагеря: между трёх валунов, образующих почти идеальный треугольник, с водой в десяти шагах и единственным подходом со стороны открытой пустоши. Никто не подкрадётся — слишком далеко видно.

— Костёр будем разводить? — спросил Рикон, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто похожее на нормальный, не контуженный Рикона тон.

— Будем, — сказал я. — После того, что Кайрос устроил под вулканом, нас и так уже видно с орбиты. Лишний дым ничего не изменит.

— Орбита, — задумчиво повторил Рикон. — Это что?

— Не важно. Высоко.

— Понял. Высоко.

Он пошёл собирать ветки. Через минуту я услышал, как он рассказывает сам себе историю про двух магов и одного варвара, которая, видимо, была смешной — потому что Рикон смеялся сам, негромко, в кулак. Что-то в нём треснуло у вулкана и теперь сращивалось обратно. Шум — это нормально. Молчание у Рикона — диагноз.

Шафак сидела на камне, прижав к носу полоску чистой ткани. Кровь уже не текла, но пятно расходилось по белой полосе цветком — медленно, неохотно. Она не жаловалась. Шафак вообще редко жаловалась, и это меня иногда пугало: люди, которые молчат о боли, копят её, как в древности ростовщики копили медь.

— Дай посмотрю, — я присел рядом.

— Жить буду, — она опустила ткань.

Под носом — содранная кожа, пара лопнувших сосудов, ничего страшного. Но в зрачках — тонкое, едва заметное подрагивание. Усталость от удержания щита у вулкана. Магия Шафак работала через мышцы — буквально, через её собственные нервы, — и каждый щит обходился ей в литр крови по жилам. Сегодня она удерживала четырёхмагический залп. Я не знал, как она вообще стоит.

— Завтра отдыхаешь без боя, — сказал я.

— Завтра я буду драться.

— Шафак.

— Дункан, — она посмотрела на меня поверх ткани. — Если завтра придут двенадцать марионеток, и я скажу, что у меня болит нос, — какое это будет иметь значение?

Я хотел ответить «огромное», но передумал. Сказал другое:

— Тогда хотя бы спи сегодня. Я подежурю.

— Спи ты, — она вернула ткань к носу. — У тебя в инвентаре горящая звезда. У меня — только нос. Тут понятно, кто важнее.

Я не нашёл, что возразить.

Костёр развели быстро, по-походному, без изысков. Дрова Рикон притащил охапками — кривые, смолистые сучья, шипящие в огне, как старики, недовольные сквозняком. Камилла достала из своего узла маленький котелок и стала кипятить воду — её вода, вытянутая из воздуха, всегда была чище любого ручья. Заклинатель Змей размотал кольца своей подопечной, и змея растеклась по тёплому камню, как ленивый чёрный шёлк, выставив на огонь раздвоенный язык. Вин ушёл в сторону — «погулять», как он это называл; обычно «погулять» у Вина означало найти и съесть кого-нибудь среднего размера. Звёздный Волшебник сидел напротив меня и набивал трубку — медленно, обстоятельно, перебирая щепотки табака, как ювелир перебирает камни.

— Расскажи мне, — попросил я его, — про Балгарота.

Старик не поднял глаз. Закончил с трубкой, поднёс её к угольку, выпустил первое колечко дыма. Колечко поднялось ровно, без дрожи, как будто воздух уважал старика и не хотел его портить.

— Что именно?

— Всё. Где он. На что похож. Чем дышит.

— Дышит он тем же, чем мы, — сказал Волшебник. — В этом смысле он не отличается от тебя или от меня. Только в одном смысле он отличается от всех живых существ: у него нет истории.

Я ждал. Это «нет истории» он уже говорил у Железных Холмов, и я тогда понял — наполовину. Сейчас хотел понять до конца.

— Объясни, — сказал я. — У всего есть история. У камня — история его падения. У дерева — история его роста. У ящерицы — история её первой охоты.

— У ящерицы есть, — согласился Волшебник. — У Балгарота — нет. Понимаешь — он был всегда. Не «когда-то родился», не «однажды появился». Всегда. Он — то, что осталось от первого «нет», когда Мироздание сказало первое «есть». Если хочешь представить — представь камень, который не упал, потому что его никогда не поднимали. Балгарот — это камень, которого никто не поднимал.

— И что это значит на практике?

— На практике это значит, — Волшебник выпустил второе колечко, и оно прошло сквозь первое, не задев, — что Балгарот не помнит. И не из-за плохой памяти. Помнить — значит выстраивать события в ряд, говорить себе: «было это, потом то, потом другое». Балгарот не выстраивает. Для него всё произошло одновременно. Битва, в которой его приковали, происходит сейчас. И будет происходить. И уже произошла. Он живёт в плоском времени.

— Тогда как ему можно рассказать историю?

— А вот это, — Волшебник наконец улыбнулся одним углом губ, — самый правильный твой вопрос за неделю. Историю Балгароту нельзя рассказать. Историю Балгароту можно только подарить. Так, чтобы он впервые узнал, что такое «было». Так, чтобы он впервые понял, что одно событие может закончиться, и тогда начнётся другое. Дать ему понятие «после». Это — освобождение. Не цепи спадут — цепи никогда не были железные. Спадёт время, в котором их нет.

Я молчал. В черепе крутилось десятка три попыток уложить услышанное в нормальные слова и ни одна не подходила. Кофе с Констанцией — он у меня всегда работал, как якорь, как мысль о доме, когда в голове становилось слишком много чужой философии. Я подумал о кофе. О Констанции. О её привычке держать чашку двумя ладонями, как будто грела не пальцы, а саму жизнь.

Якорь сработал. Голова перестала плыть.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, я придумаю, что ему подарить. А где он?

— На Краю.

— Это название места?

— Это название состояния. Край — это не точка на карте. Это место, где карта заканчивается, и дальше начинается то, что не нанесено. Туда нужно идти не на север и не на запад — туда нужно идти насквозь.

— Насквозь чего?

— Себя, — спокойно ответил Волшебник.

Я закрыл глаза. Открыл. Костёр всё ещё горел, дрова трещали, Рикон что-то ел напротив, причмокивая. Мир был на месте. Старик с трубкой говорил мне, что к древнему Титану нужно идти сквозь себя, и при этом он не казался сумасшедшим. Это пугало меня больше всего.

— Я пойду, — сказал я. — Когда придёт время — пойду. Но сначала — отдыхаем.

Звёздный Волшебник кивнул. И, как мне показалось, остался доволен ответом. Не словами — паузой между ними.

Камилла подсела ко мне, когда вода в её котелке наконец закипела. Налила две кружки — пар поднялся столбиком, чёткий, как почерк. Протянула одну мне. В кружке был чай — настоящий чай, тёмный, терпкий, с травяным послевкусием, которое отдавало родными лугами какого-то очень далёкого мира.

— Откуда? — спросил я.

— Игнара, — Камилла усмехнулась. — На прощание сунула мне в карман.

— Хранительница Пламени дарит чай.

— А что? — Камилла подула в кружку. — В её доме всегда горячо. Может, она и пьёт его постоянно. У неё ведь там ничего, кроме огня.

Мы пили молча. Чай был хороший — обжигал, но не горло; что-то в нём грело внутри, ниже грудины, как будто Игнара действительно вложила в листья каплю своего пламени. Я смотрел на Камиллу сбоку — на её мокрые ещё волосы, на тонкий шрам у виска, на капли пара, оседающие на ресницы. Она была красивая.

— Камилла, — сказал я. — То, что ты сказала Игнаре. Про клетку.

— Про красивую, золотую, с видом на океан, — она кивнула, не глядя.

— Ты сказала это ей. Не мне.

— Заметил?

— Заметил.

Она помолчала. Потом отпила чай. Потом сказала:

— Тебе говорить — стыдно. Ей — нет. Она и так знает. Она тысячу лет в клетке. Скажи я ей — «я была», она ответит — «и что». Без жалости. Без поглаживаний. Я не люблю, когда меня гладят.

— Я не глажу.

— Ты не гладишь. Ты слушаешь. Это хуже. От поглаживания можно отвернуться. От слушания — некуда.

Я молчал. Понимал, о чём она. Слушание — это форма тишины, в которой человек видит сам себя, отражённого в чужой паузе, и не всегда это отражение хочется видеть. Я тоже не любил, когда меня слушали. Я предпочитал, чтобы со мной спорили — спорить было привычнее.

— Ты была Эмиссаром Владыки Морей, — сказал я.

— Была.

— Когда тебя «использовали» — что это значило? Конкретно. Если хочешь.

Она долго молчала. Я уже думал, что не ответит — и был готов отступить, потому что молчание тоже ответ, и иногда самый честный. Но Камилла ответила.

— Меня посылали в африканские деревни, — сказала она. — В прибрежные. Я приходила одна. Босая. В простом платье. Меня пускали в любые ворота — кто откажет красивой женщине без оружия? Я шла к колодцу. Садилась рядом, как уставший путник. И ночью — отравляла воду.

— Чем?

— Чем-то, что было хуже воды. Я могла подать им то, чего они хотели больше всего. Если городу или деревни нужен был дождь после засухи — я давала дождь. Полный, обильный. И в каждой капле — отрава, которую они даже не успевали заметить, потому что были счастливы. Если они были благодарны то должны были уверовать во Владыку Морей. Если нет…

Я поставил кружку. У меня вдруг перестало хотеться пить.

— Скольких? — спросил я.

— Семь городов, — ответила она. — Я не считаю людей. Я считаю города. Цифру людей я раз посчитала — и больше не считаю. Потому что цифра не помещается в одну ночь.

Тишина. Костёр треснул, как сухой сустав. Где-то вдалеке Вин рыкнул на кого-то — коротко, по-домашнему, без злобы. Звёздный Волшебник на другой стороне костра делал вид, что курит и не слушает, но я знал — слушает. Старики всегда слушают.

— И теперь ты тут с нами, — сказал я. — После всего этого ты тут.

— Да.

— Как думаешь зачем?

Она посмотрела на меня. Глаза у Камиллы были серые, как небо перед дождём — не унылые, не пустые, а тяжёлые, с глубиной, которую нельзя было измерить ладонью.

— Потому что, — медленно сказала она, — если я уйду — я снова буду одна с этими цифрами. А пока я с вами — у цифр есть, кому помогать. Помогать — это плохое слово. Замаливать — лучше. Только я не верю в богов. Поэтому я замаливаю работой.

Я кивнул. Не потому что согласился — потому что понял. Между «согласен» и «понял» — большая разница, и Камилла знала эту разницу не хуже меня.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— Ага.

И всё. И снова чай, и снова пар, и снова костёр.

Кайрос проснулся ближе к полуночи. Не резко, не вздрогнул — просто открыл глаза, как открывают окно. Был сон, стал не сон. Перемена бытового ритма, не больше.

Он сел, потянулся — суставы хрустнули протяжно, и в этом хрусте было что-то очень человеческое и одновременно очень древнее, как у дерева, которое разминается перед бурей. Потом встал, подошёл к костру и сел рядом со мной — на ту сторону, с которой не сидел никто, потому что туда дуло.

— Не дует, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Ветер меня не любит.

Я не знал, шутил он или нет. Лицо у Кайроса было такое, что любое слово на нём могло быть и шуткой, и истиной — без перехода.

— Спал хорошо? — спросил я, потому что вопрос был дурацкий, а с дурацких вопросов всегда легче начинать важные разговоры.

— Не спал, — сказал Кайрос. — Я не сплю. Я отключаюсь. Спать — это видеть сны. У меня сны закончились в третью эпоху.

— Совсем?

— Совсем. Видишь ли, библиотекарь, сон — это работа памяти. Память перебирает, складывает, ищет смыслы. Когда памяти слишком много — она перестаёт работать. Она просто хранит. Как сундук, который перестали открывать, потому что в нём уже не помещается.

— И что ты делаешь, когда «отключаешься»?

— Ничего. Это лучшее из всего, что я умею делать. Когда я ничего не делаю — мир отдыхает. От меня. Это, поверь, большая услуга миру.

Он сказал это без иронии. Я посмотрел на него — на седеющую щетину, на простую рубаху, на руку, лежавшую на коленях. Рука была обычная. Чуть мозолистая, чуть смуглая. И эта обычная рука одним движением расколола двенадцать марионеток, как стекло.

— Кайрос, — сказал я. — Зачем ты пошёл с нами?

— Из-за помидоров, — ответил он, не моргнув.

— Серьёзно.

— Серьёзно. У меня в долине были помидоры. И зелень. И тыквы, не очень удачные в этом году, но всё-таки. Если Хранитель доберётся до Балгарота — мир закончится. Помидоры тоже. А я три года их выводил. Не хочу, чтобы три года ушли впустую. Я суеверен в отношении труда. Труд не должен пропадать.

— И всё?

— Не всё, — он чуть нахмурился, не глядя на меня. — Но «не всё» — слишком длинно для одного вечера. Спроси меня через неделю. Если будем живы — расскажу.

Он замолчал. Я тоже. Тишина у костра — это другая тишина, чем тишина в комнате. У костра тишина живая: она потрескивает дровами, шуршит листвой, дышит чьим-то ровным дыханием рядом. У костра можно молчать долго, и никто не сочтёт это невежливым.

Через минуту Кайрос сказал — тихо, в огонь, как будто адресовал не мне:

— У твоего варвара хорошая работа. Секира поёт. Не во всём попадает, но поёт. Можно ему через пару дней поставить замах? Он бьёт одной рукой, как двумя — а должен наоборот: как одной. У него ось гуляет. Через бедро не идёт. Можно поправить.

— Спроси у него сам.

— Спрошу.

И, кажется, на этом — главное было сказано. Не словами. Самим тем фактом, что Несломленный Кайрос обратил внимание на чужой замах. Это значило: он с нами. Не из-за помидоров.

Элара спала в стороне от костра — на самом дальнем валуне, свернувшись клубком, как кошка. На ней лежала чья-то куртка — кажется, моя; я не помнил, чтобы я её снимал, но никогда не помнил, когда снимаю куртку для Элары. Это происходило само, как дыхание.

Я подошёл и присел рядом. Её кошачьи зрачки прорезались сквозь смежённые веки — она не открывала глаз, но смотрела. Эларины глаза работали даже во сне.

— Не спишь, — сказал я.

— Сплю, — ответила она.

— Это противоречие.

— Я наполовину сплю. Другая половина смотрит.

— И что видит?

— Свет, — она наконец приоткрыла один глаз, зелёный, узкий. — От тебя.

— От меня?

— У тебя горящая звезда.

В инвентаре, лежала Искра. Через ткань она не светилась — для всех остальных она была спрятана в системном пространстве, невидимая. Но Элара видела. Конечно. Она с самого начала видела то, что не видели мы.

— Можно? — спросила она.

— Можно что?

— Посмотреть. На звезду.

Я задумался. Игнара не запрещала. Сказала только — нельзя использовать как оружие. Показать ребёнку — не оружие, не страшно.

— Можно.

Я достал Искру. Она легла на ладонь — крохотный, золотой, спокойный шарик света, не больше лесного ореха. Свет от неё просто лился. Буквально омывал лицо Элары, как тёплая вода омывает камень.

И тогда я увидел Элару — настоящую. Не девочку-сироту с кошачьими зрачками. Не ведьму, выгнанную из деревни. Я увидел тонкую, ясную линию, идущую через её сердце вверх — линию связи с чем-то. С кем-то. С существом, которое стояло где-то очень далеко и ждало, когда девочка проснётся окончательно.

Связь была спящей. Прикрытой. Кто-то очень умный спрятал её под кошачьими зрачками и худыми плечами, как прячут письмо в подкладку рубашки. Письмо ещё не вскрыли. Но оно — было.

— Что это? — тихо спросил я.

— Не знаю, — Элара смотрела на Искру, и в её зелёных глазах отражался золотой свет — ровно, не дрожа. — Я не знаю. Но мне кажется… она меня знает.

Я медленно убрал Искру обратно. Тёплая ниточка под рёбрами, в которую я уже привык — словно небольшое сердце добавили рядом с моим — успокоилась, потускнела до фонового тепла.

— Элара.

— Да?

— Если ты когда-нибудь почувствуешь, что внутри тебя что-то… просыпается. Какое-то новое чувство, которого ты раньше не знала. Что-то, что говорит на твоём языке, но не твоим голосом. Скажи мне. Сразу. Даже если будет казаться, что это пустяк.

Она кивнула. Не испугалась, не удивилась — кивнула спокойно, как ребёнок, которого попросили рассказать сон. Потом снова прикрыла глаз.

— Дункан, — сказала она через несколько секунд.

— Что?

— Спасибо за куртку.

— Пожалуйста.

— Она пахнет, — Элара чуть улыбнулась. — Это, наверно, так твой дом пахнет, я не знаю.

— Наверное, — сказал я.

И сел рядом с ней до утра.

К рассвету огонь почти погас. Угольки тлели глубоким алым, как будто костёр доживал от привычки. Звёздный Волшебник давно встал — он то ли спал стоя, то ли стоя думал, у него эти два состояния были неразличимы. Камилла дремала, опираясь на свой узел. Рикон храпел так, что валуны вибрировали; Джума спал на спине, скрестив руки на груди, как мёртвый король; Шафак свернулась, прижав к носу ладонь, словно даже во сне не доверяла ему. Заклинатель Змей лежал внутри кольца своей подопечной, и змея медленно поднимала и опускала чешую — дышала за обоих. Вин сидел на дальнем валуне и считал звёзды.

Я не спал. Тёплая Искра в инвентаре не отдавала тревогой — но и не отпускала. Я думал о том, что увидел.

Связь Элары — спящая, прикрытая, ждущая. Кто-то её спрятал. Кто-то её знал. Кто-то — может, тот самый «другой», о котором мы ещё не подумали, потому что были заняты Хранителем Знаний и тремя фигурами без крестиков. Игнара говорила: Искра рассеивает иллюзии, освещает истину. Истина, которую она мне показала, не была случайной. Искра выбирает, что осветить, как старый учитель выбирает, какую страницу открыть ученику.

«Не сейчас, — подумал я, обращаясь к Искре, к чему-то, что было больше Искры. — Не сейчас, но скоро».

Тепло под рёбрами шевельнулось — почти ласково, как кот, который трётся о ладонь, прежде чем уснуть.

Кайрос подошёл бесшумно.

— Думаешь, — сказал он, садясь рядом.

— Думаю.

— О Балгароте?

— Об Эларе.

Он помолчал. Потом — серьёзно, без всякой обычной отстранённой интонации:

— Хорошо. Это правильнее. Балгарот может подождать. Он умеет ждать. А дети — не умеют.

— Ты заметил?

— Я был ребёнком, — сказал Кайрос. — Очень давно. Но был.

Я посмотрел на него. На седину, на простую рубаху, на босые ноги, поджатые к камню. На голос, в котором — впервые за весь вечер — мелькнуло то, что Несломленный обычно прятал: усталость, переходящая в нежность. Странное сочетание. Свойственное только тем, кто очень долго был сильным.

— Кайрос, — сказал я. — У меня просьба.

— Слушаю.

— Когда мы пойдём за Балгаротом — Элару возьмём с собой. Я знаю, что это рискованно. Я знаю, что её место — в безопасности. Но я думаю… я думаю, без неё мы не дойдём.

Он не спросил, почему, а просто кивнул.

— Возьмём, — сказал он. — Я приглядывать буду. У меня большая тень. Под ней помещается ребёнок.

— Спасибо.

— Не за что, — Кайрос посмотрел на угольки. — Спасибо скажешь Балгароту, если он нас не разорвёт пополам.

— Думаешь, разорвёт?

— Думаю, попробует. Но Балгарот существо не злое. Он — просто очень старый и очень одинокий. С такими сложнее, чем со злыми. Со злыми хотя бы понятно, чего хотят. А одинокие… одиноким нужно то, что нельзя положить в руку.

— Что нельзя положить в руку, — повторил я.

— Историю, — сказал Кайрос. — Ты слышал, что говорил старик.

— Слышал.

— Думай.

— Думаю.

— Думай лучше.

Он встал. Подобрал молот — тот самый, бывший столб у Врат Заката, — и пошёл к ручью умыться. Будто это было самое обычное утро в его жизни. И, наверное, для Кайроса это и было — самым обычным утром. Все они у него были одинаковыми. Кроме тех, в которые он раскалывал двенадцать марионеток за два удара.

К полудню лагерь поднялся. Шафак умылась — белая ткань вернулась в её узел уже без розового пятна. Рикон, после третьего зевка, неожиданно подошёл к Кайросу и сказал — серьёзно, без своих обычных дурашливых интонаций:

— Учи.

— Чему? — поднял бровь Кайрос.

— Замаху. Босс сказал, ты у меня ось видел кривую. Бедро гуляет. Учи.

Кайрос посмотрел на него — долго, без улыбки, без насмешки. Потом кивнул:

— Хорошо начнем. Секиру не бери.

— А чем бить?

— Воздух. Сначала научишься бить воздух — потом дам что-нибудь твёрже.

Рикон снял куртку — пустой правый рукав привычно лёг на пояс, и в открытом виде сразу стало понятно, почему «бедро гуляет»: одна рука, одна ось, одна точка опоры — и любая ошибка в стойке ломала весь удар. И началось то, что я никогда не думал увидеть: Несломленный Кайрос, легенда Третьей Эпохи, учил однорукого рунного варвара правильному замаху, гоняя его по утоптанной площадке между валунами. Удар. Стоп. «Бедро. Не плечо. Бедро.» Удар. Стоп. «Ещё раз. Медленно. Через ось.» Рикон, который ещё ночью спал, теперь обливался потом, как кузнечный мех, и пыхтел: «Понял. Понял, мать твою, понял!» — но не уходил. Кайрос ни разу не повысил голос. Но к десятому повтору рука у Рикона перестала уходить за линию. К двадцатому — даже мне, не воину, стало видно: что-то в нём встало правильно. Что-то, что давно ждало, чтобы кто-то указал, куда.

Камилла сидела рядом со мной, грея ладони о новую кружку чая.

— Смотри, — тихо сказала она. — Старая легенда тренирует молодого хулигана. Это вообще как-то называется?

— Это называется — мир ещё держится, — ответил я.

— Хорошее название.

— Жаль, рабочее, — сказал я. — Долго не продержится.

— Сегодня — продержится.

— Сегодня — да.

Звёздный Волшебник подошёл с трубкой. Сел напротив. Долго смотрел в огонь, который уже не горел, а только дремал.

— Дункан, — сказал он наконец. — Я почти всю ночь смотрел в звёзды. И звёзды наконец сказали мне то, чего я давно ждал.

— Что?

— Они сказали где лежит путь к Балгароту.

Мы свернули лагерь. Костровище — присыпали землёй. Камни — уложили обратно в треугольник, так, чтобы со стороны нельзя было понять, что тут кто-то стоял. Камилла подняла из воздуха тонкое облачко — пар осел на следы и стёр их за минуту. Заклинатель Змей шепнул что-то своей подопечной, и змея ушла вперёд — разведчик, скользящий между камней, как тень собственной тени.

Я стоял на вершине ближайшего холма и смотрел на запад. Горизонт всё ещё мерцал — Хранитель Знаний. О чем он думал? Думал он наверное медленно — древние всегда думают медленно, и в этом наша единственная фора. Но он думал не зря: он знал, что что-то поменялось. Что у нас — Кайрос. Что у нас — Огонь.

Он искал нас. И — найдёт. Это вопрос дней, может быть, недель.

Звездный Волшебник привел нас к Ардосу, но мы не нашли Балгарота под холмами Ардоса.

Мы нашли дверь.

Она стояла посреди подземной каверны — просто дверь, деревянная, с латунной ручкой, без стен, без рамы, без ничего. Старая, рассохшаяся, с облупившейся синей краской. Дверь, которую можно обойти, заглянув за неё — и увидеть ту же каверну, тот же камень, те же цепи с рунами, свисающие с потолка, пустые, без пленника.

Балгарот был здесь. И ушёл. Цепи, державшие Титана тысячелетиями, были разомкнуты — не сломаны, не перерезаны, а аккуратно расстёгнуты, как браслет на запястье. Кто-то освободил его. Или он освободил себя.

Но дверь осталась.

— Не трогайте, — сказал Звёздный Волшебник. Его голос изменился — впервые за всё время я услышал в нём не любопытство, а осторожность. — Это не обычная дверь. Это проход. Через что — не знаю. Но я чувствую: за ней — не эта пещера.

— За ней — книги, — сказала Элара.

Все посмотрели на неё.

— Я слышу, — девочка наклонила голову, как кошка, прислушивающаяся к мыши за стеной. Её вертикальные зрачки расширились до предела. — Шелест. Как будто кто-то переворачивает страницы. Много-много страниц. Одновременно.

Я подошёл к двери. Положил руку на латунную ручку. Металл был тёплым — не горячим, не холодным. Тёплым, как рука другого человека.

Повернул.

За дверью была библиотека.

Не подземелье, не пещера, не храм. Библиотека. Огромная, с потолком, теряющимся в темноте, с рядами стеллажей, уходящими во все стороны, как лучи звезды. Книги — тысячи, миллионы — стояли на полках, и от них шёл тихий, едва слышный гул, как от пчелиного улья. Шелест, который слышала Элара.

Воздух пах бумагой, пылью и чем-то неуловимо знакомым. Чернила? Кофе? Я не мог определить, но запах вызвал такой острый укол ностальгии, что я пошатнулся.

Потому что я знал это место.

Не эту конкретную библиотеку — но ощущение. Тишину, запах, свет. Библиотеку Сиэтла, где я работал до того, как мир сошёл с ума. Полки, которые я расставлял каждое утро. Кофе, который пил у стойки. Шёпот посетителей. Мою жизнь. Ту, первую, настоящую жизнь, в которой я был просто Дунканом Смитом, библиотекарем.

— Босс? — Рикон тронул меня за плечо. — Вы в порядке?

— Да, — соврал я. — Идём.

Мы вошли. Все одиннадцать — протиснулись через дверной проём, который по всем законам физики не должен был вместить Джуму с его плечами и Кайроса с его молотом, но вместил. Библиотека принимала гостей.

И менялась.

Коридор между стеллажами привёл нас не к следующему ряду книг — а в палату. Больничную палату. Белые стены, белые простыни, запах дезинфектора. Койка, на которой я лежал в психиатрической больнице. Шахматная доска на тумбочке — та, с которой играла Лесли. Окно с решёткой, за которым — дождь.

— Что это? — Камилла вздрогнула. — Где мы?

— В моей памяти, — прошептал я.

Следующий поворот — таверна «Щит и Меч». Стойка, лавки, запах пива и горелого мяса. Место, где бард превратился в зомби. Я видел ту самую сцену, застывшую, как фотография: опрокинутые кружки, сломанный стул, чёрное пятно на полу, где лежало мёртвое тело.

Ещё поворот — шахта Ильтар. Рельсы, ржавые вагонетки, запах кислоты. Хитиновый панцирь матки плевунов лежал у стены, пробитый моим мечом.

Ещё — гробница Эрика Триста. Скрижаль с загадкой. «Пожертвуй тем, чем дорожишь больше всего.» Каменный пол, на котором я впервые умер и воскрес.

Ещё — квартира в Сиэтле. Кухня. Кофеварка. Утренний свет. Стул, на котором сидела…

Я остановился. Лицо. Я видел фигуру за столом — женские руки, кружка, мягкий свет на волосах.

— Дункан, — голос Ким. Тихий, напряжённый. — Впереди кто-то есть.

Он сидел на полу, в круге света, падающего из ниоткуда. Маленький. Лет восемь, может девять. Худенький, в простой белой рубашке, босой. Тёмные волосы, бледная кожа. Глаза — закрыты. Нет — не закрыты. Их не было. На месте глаз — гладкая кожа, как у статуи, которой скульптор не успел вырезать зрачки.

Слепой ребёнок.

Перед ним на полу были разложены камешки. Десятки, может сотни — гладких, обкатанных, разного цвета. Он перебирал их тонкими пальцами, перекладывая из одной кучки в другую, с сосредоточенностью ювелира, сортирующего бриллианты.

Джума остановился. Его палица опустилась.

— Это… не Титан, — сказал он.

— Это Титан, — поправил Звёздный Волшебник. Его лицо было бледным. — Или то, во что он превратился. Балгарот — не имя. Это титул. «Хранитель Памяти» на языке Первородных. Он хранит не силу, не огонь, не баланс. Он хранит воспоминания. Все воспоминания. Всего мира. Всех эпох. Одновременно.

— И выглядит как ребёнок? — Рикон нахмурился.

— Он выглядит так, как его видит тот, кто смотрит. Для тебя — ребёнок. Для меня… — Волшебник замолчал, вглядываясь. — Для меня — старик. Старше меня. Старше всего.

Я шагнул к мальчику. Он не повернулся. Продолжал перебирать камешки, как будто нас не существовало. Я присел рядом.

— Балгарот?

Ничего. Пальцы перекладывали камешки. Один — синий — переместился к красным. Зелёный — к чёрным. Система, которую я не мог разгадать.

— Балгарот, меня зовут Дункан. Я…

Ничего. Как будто я разговаривал со стеной.

Я попробовал снова. И снова. Пять минут, десять. Ким положила руку мне на плечо — «может, не стоит?» Шафак скрестила руки, её лицо выражало нарастающее раздражение. Вин стоял в стороне, его чёрные глаза сканировали библиотеку, как сканер — привычка хищника, который всегда ищет выход.

Потом Элара села рядом с мальчиком.

Просто села. Без слов, без церемоний, скрестив ноги по-турецки, босая, как и он. Её кошачьи глаза — зелёные, с вертикальными зрачками — уставились на камешки.

Мальчик поднял голову.

Его гладкое, безглазое лицо повернулось к Эларе — точно к ней, как будто он видел. Не глазами. Чем-то другим.

— Ты другая, — сказал он. Голос — детский, тихий, с лёгкой хрипотцой, как у ребёнка, который долго не разговаривал. — Ты видишь в темноте.

— Да, — ответила Элара. — А ты видишь без глаз?

— Я вижу всё, — мальчик наклонил голову. — Я вижу каждый камешек, который когда-либо был. Каждую книгу, которую когда-либо написали. Каждое лицо, которое когда-либо любили. Всё — одновременно. Поэтому мне не нужны глаза. Они бы только мешали.

Элара протянула руку и взяла синий камешек. Мальчик не остановил её. Она повертела его в пальцах и положила обратно — но не к красным, а к синим.

— Ты положила неправильно, — сказал мальчик.

— Он синий. Ему место к синим, — ответила Элара.

— Он не синий. Он — вторник.

Элара моргнула. Потом, к моему изумлению, кивнула — как будто это имело смысл.

Они разговаривали ещё несколько минут. Тихо, почти шёпотом. Мы стояли и смотрели, не слыша ни слова. Два ребёнка — один слепой, другая с кошачьими глазами — общались на языке, которого не существовало. Языке тех, кто видит мир иначе.

Потом Балгарот повернулся ко мне.

— Ты пришёл за памятью, — сказал он.

Я вздрогнул. Не от голоса — от точности. Я действительно пришёл за памятью. За знанием. За тем, что позволит победить Хранителя Знаний.

— Да, — ответил я.

— Но я не дам тебе её, — мальчик покачал головой. — У тебя её слишком много. Ты помнишь семь жизней. Тысячи лиц, тысячи имён. Ты несёшь столько памяти, что она давит тебе на плечи тяжелее любого молота, — он повернул безглазое лицо в сторону Кайроса, и герой, впервые за всё время, отступил на полшага.

— Я возьму твою, — продолжил Балгарот. — Одно воспоминание. И отдам тебе своё.

Воздух в библиотеке стал холоднее. Или мне показалось.

— Какое? — спросил я. — Какое воспоминание ты возьмёшь?

— Сам выбираю, — ответил мальчик. — Это плата.

Тишина. Абсолютная, давящая, как толща воды над головой утопающего. Я слышал, как за спиной Рикон сделал вдох и не выдохнул. Как Ким переступила с ноги на ногу. Как Шафак тихо произнесла «нет» — но не мне, а себе.

— Что я получу взамен? — спросил я.

— Правду, — ответил Балгарот. — Правду, которой три тысячи лет. Правду о том, кто такой Хранитель Знаний. Что он хочет. И как его остановить.

Три тысячи лет правды. Против одного воспоминания. Не зная, какого.

Сделка вслепую. Буквально — со слепым.

— Босс, не надо, — тихо сказал Рикон. — Мы найдём другой способ.

— Какой? — спросил я, не оборачиваясь. — Мы две недели ищем способ. Атакуем в лоб — проиграем. Без знания о Хранителе — мы бьём по стене в темноте.

— Но цена… — начала Ким.

— Я знаю.

Я посмотрел на мальчика. На его бледное, безглазое лицо. На тонкие пальцы, перебирающие камешки — дни, годы, эпохи.

— Согласен, — сказал я.

Балгарот встал. Маленький, мне по пояс. Протянул руку — детскую, с тонкими пальцами, с грязью под ногтями — и коснулся моего лба.

Мир исчез.

Вместо библиотеки — Безвременье. Пространство без пола, без потолка, без стен. Только свет — белый, ровный, бесконечный. И в этом свете — двое.

Мужчина в рясе, с бирюзовым фонарём. Лицо — молодое, тонкое, с высоким лбом и внимательными глазами. Не злое. Не безумное. Уставшее. Бесконечно, невыносимо уставшее. Я знал это лицо, хотя никогда не видел его без капюшона.

Ноарх. Хранитель Знаний. Его настоящее имя — Ноарх.

Рядом с ним — женщина. Алура. Хранительница Судьбы. Та, что отправила меня в прошлое. Высокая, в белом одеянии, с серебряными нитями в волосах. Её лицо — строгое, красивое, — было обращено к Ноарху.

Они стояли близко. Слишком близко для Хранителей, слишком близко для существ, управляющих Мирозданием. Его рука — на её плече. Её пальцы — на его запястье. Не дружеский жест. Интимный.

Любовники.

Память развернулась передо мной — не историей, а потоком. Три тысячи лет, спрессованные в минуты. Образы, голоса, чувства — чужие, но такие яркие, что я не мог отличить их от своих.

Все Хранители Баланса не достойны. Последний растворился, истощённый, как свеча, догоревшая до основания. Его место осталось вакантным. Пятый трон Безвременья — пустой. И с каждым мгновением пустота росла, разъедая ткань реальности, как кислота разъедает металл. Мир трещал по швам — не от злодеев, не от войн, а от отсутствия. Баланса не было. И без него всё медленно, неотвратимо ехало в хаос.

Алура и Ноарх каждый раз должны были найти преемника. Вдвоём. Это была их задача, их долг, их смысл. Но в последний раз они не смогли договориться.

Алура каждый раз хотела человека. Смертного. Того, кто знает, что такое жизнь, смерть, потеря, любовь. Того, кто будет хранить баланс не из долга, а из понимания.

Ноарх каждый раз считал, что человек слишком слаб. Что баланс требует абсолютного знания, абсолютного контроля. Что преемником должно стать существо, вместившее в себя все души, все силы, все аспекты Мироздания. Не человек — конструкт. Идеальный Хранитель, созданный из поглощённых сущностей.

Три тысячи лет спора. Я видел, как они ругались — яростно, до хрипоты, разбрасывая по Безвременью волны энергии, от которых вздрагивали нити судьбы. Видел, как мирились — тихо, в темноте, прижавшись друг к другу, как двое последних живых в пустом мире. Видел, как расходились — каждый в свой угол вечности, молча, с болью, которая не утихает, потому что у бессмертных не бывает «потом пройдёт».

Потом Ноарх начал собирать души.

Сначала — осторожно. Одну-две. Великих героев, чьи сущности содержали качества, необходимые для Баланса. Он изучал их в фонаре, анализировал, пытался найти формулу идеального Хранителя. Но одной души было мало. И двух. И десяти.

Безумие пришло постепенно. Не вспышкой — эрозией. Тысяча лет одиночества, тысяча лет спора с единственным существом, которое он любил, тысяча лет наблюдения, как Мироздание рушится по кусочкам. Ноарх перестал искать кандидата. Он решил стать кандидатом сам. Поглотить всех, вместить всё, стать Балансом не по назначению, а по праву силы.

Алура поняла это слишком поздно. Или поняла вовремя, но не смогла остановить — потому что остановить Ноарха означало уничтожить его. А уничтожить его она не могла. Не физически — эмоционально.

Тогда она начала тайно вести Дункана.

Я увидел это — со стороны, как зритель в кинотеатре. Алура, склонившаяся над нитями судьбы, плетущая мою жизнь, как ткачиха плетёт узор. Библиотека в Сиэтле — не случайность. Игра «Изменение» — не случайность. Констанция — не случайность. Каждый поворот, каждая встреча, каждая потеря — нить, вплетённая Алурой в мою судьбу, ведущая меня сюда. К этому моменту. К выбору, который мне предстоит.

Они оба ждали — кто первым достанет меня. Ноарх — чтобы поглотить. Алура — чтобы предложить. А потом Ноарх убил последнего Хранителя Баланса и заточил его в своем фонаре.

Я вернулся в себя. Библиотека. Пол. Камешки. Балгарот убрал руку.

Первое, что я почувствовал, — тепло. Чужие воспоминания горели внутри, как уголья, — три тысячи лет любви, разочарования и безумия, утрамбованные в мой череп. Я знал Ноарха. Знал Алуру. Знал, почему мир рушится. Знал, чего они хотят от меня.

Второе, что я почувствовал, — пустоту.

Маленькую, ровную, аккуратно вырезанную дыру в памяти. Как пробел в тексте, как вырванная страница из книги. Я потянулся к ней — и нашёл.

Констанция.

Я помнил имя. Помнил голос — низкий, тёплый, с хрипотцой. Помнил запах — что-то цветочное, еле уловимое. Помнил руки — тонкие, сильные. Помнил, как она смеётся — запрокинув голову, открыто, без стеснения. Помнил, что люблю её. Это чувство — тёплое, глубокое, как подземная река — было на месте.

Но лицо — стёрто.

Я пытался вспомнить. Глаза — какого цвета? Нос — прямой? Вздёрнутый? Губы — полные? Тонкие? Ничего. Белое пятно там, где должен быть самый дорогой, самый знакомый, самый любимый образ в моей жизни.

Я смотрел в пустоту — и пустота смотрела в меня.

— Ты… — голос не слушался. — Ты забрал её лицо.

Балгарот сидел на полу, перебирая камешки. Его безглазое лицо было спокойным.

— Лицо можно увидеть снова, — сказал он. — Воспоминание — нет. Иди.

Ярость. Раскалённая, белая, слепая ярость, от которой потемнело в глазах. Я хотел схватить этого ребёнка-не-ребёнка за горло и трясти, пока он не вернёт то, что забрал. Мои пальцы сжались в кулаки. Тело шагнуло вперёд.

Рука Ким легла на моё плечо. Тихо, крепко, без слов.

Я остановился. Стоял, дрожа от ярости и бессилия, и смотрел на мальчика, который забрал у меня лицо жены и предложил взамен три тысячи лет чужой боли.

Честная сделка? Может быть. Я получил знание, которое изменит всё — имя Хранителя, его мотивы, его связь с Алурой, причину распада Мироздания. С этим знанием я мог строить стратегию, принимать решения, понимать, за что на самом деле сражаюсь.

Но я потерял лицо Констанции. И никакое знание мира не могло заполнить эту дыру.

— Уходим, — сказал я.

Мы вышли из библиотеки через ту же дверь. За ней — каверна, цепи, камень. Дверь за нашей спиной медленно закрылась и исчезла — просто растворилась в воздухе, как утренний туман.

Поднялись на поверхность. Солнце. Ветер. Мир вокруг — нормальный, обычный, реальный. Но для меня он изменился. Необратимо, бесповоротно.

Я рассказал всё. Три тысячи лет. Ноарх и Алура. Трон Баланса. План. Стоял перед своей командой и говорил — ровно, монотонно, без эмоций, потому что если бы позволил себе эмоции, то сломался бы.

Когда закончил — тишина. Долгая, тяжёлая. Потом все заговорили одновременно.

— Тебя используют, — Шафак. Её голос звенел от злости. — Тебя используют с самого начала. Алура — не спасительница. Она такая же кукловодица, как Ноарх. Только нитки другого цвета.

— Так используют всех, — Камилла. Тихо, горько, с усталой мудростью человека, которого использовали всю жизнь. — Вопрос не в том, кто дёргает за нитки. Вопрос — что мы будем делать. Сейчас. Зная правду.

— Босс, — Рикон. Его единственный кулак сжимался и разжимался, как живое сердце. — Я не понимаю слов «Хранитель Баланса» и «Безвременье». Но я понимаю слово «обман». Кто нас обманул? Алура? Ноарх? Оба?

— Оба, — ответил я. — Каждый — по-своему. Ноарх хочет поглотить всё и стать Балансом силой. Алура хочет посадить на трон человека — меня — и восстановить Баланс через преемника. Ни один из них не спросил, хочу ли я этого.

— А ты хочешь? — спросил Вин. Прямо, без экивоков. Пожиратель не умел ходить вокруг да около.

— Нет, — ответил я. — Я хочу вернуться домой. К жене, чьё лицо я больше не помню. К дочери. К книгам и кофе. Я не хочу быть Хранителем. Не хочу быть Эмиссаром. Не хочу быть убийцей богов. Я хочу быть библиотекарем.

— Но мир рушится, — тихо сказал Звёздный Волшебник. Он сидел в стороне, выпуская кольца дыма. Три кольца. Три тысячи лет. Они плыли в воздухе, медленно расширяясь, как годовые кольца на срезе дерева.

— Ты знал, — сказал я, обернувшись к нему. — Ты знал о Ноархе и Алуре. О троне. Обо мне.

Волшебник не отвёл глаз. Его древние, молодые глаза смотрели на меня — и в них я увидел не вину, а печаль. Старую, привычную печаль существа, которое знает слишком много и слишком давно.

— Я знал, — подтвердил он. — Прости, Дункан. Хранители всегда играют людьми. Я просто думал, что ты выиграешь.

— Выиграю что?

— Право выбора, — ответил он. — Право сказать «нет». Или «да». Но — своё «да» или своё «нет». Не то, которое за тебя решили.

Тишина. Ветер гнал пыль по равнине. Солнце светило, как всегда — равнодушное к человеческим драмам, к божественным интригам, к библиотекарям, потерявшим лицо жены.

Вечером я сидел на камне, в стороне от лагеря. Не от обиды, не от злости — от пустоты. Той самой, ровной, аккуратной пустоты, которая осталась на месте лица Констанции.

Я закрывал глаза и пытался. Снова и снова. Представить её — за столом, в утреннем свете, с кружкой кофе. Фигура была. Руки были. Волосы были. Голос — был, я слышал его, тёплый, хрипловатый: «Дункан, завтрак стынет.» Но лицо — белое пятно. Как заретушированная фотография.

Шаги за спиной. Лёгкие. Босые.

Элара села рядом. Молча, как тогда, у Балгарота. Просто села и стала смотреть в ту же сторону, что и я — в темноту.

Прошла минута. Две.

— Дункан, — прошептала она. — А ты вернёшься домой?

Я посмотрел на неё. На девочку с кошачьими глазами, которая никогда не пробовала помидор. Которая танцевала на карнавале. Которая разговаривала с Титаном на языке, которого не существует.

Она спрашивала не о доме. Она спрашивала — будет ли он? Дом. Место, куда возвращаются. Место, где ждут.

Я хотел ответить. Хотел сказать «да» — уверенно, твёрдо, как говорил всегда, когда обещал вернуть друзей, победить врагов, спасти мир. Хотел быть тем Дунканом, который знает ответы.

Но лицо Констанции было белым пятном. А трон Баланса ждал. А Ноарх собирал души. А Алура плела нити. А мир рушился.

И я не смог ответить.

Элара не ушла. Она придвинулась ближе, прижалась к моему боку и закрыла глаза. Маленькая, тёплая, живая. Якорь в мире, который трещал по швам.

Я обнял её одной рукой и стал смотреть на звёзды.

Завтра — решения. Завтра — план. Завтра — война, или переговоры, или что-то, чему ещё нет названия.

Но сегодня — пустота. И тишина. И звёзды, которые горели задолго до первого рассвета и будут гореть после последнего заката.

Где-то далеко, в Безвременье, Алура и Ноарх смотрели друг на друга через пропасть в три тысячи лет.

А между ними — как всегда, как с самого начала — стоял я.

Библиотекарь, который не мог вспомнить лицо жены.

Знак Балгарота выглядел, как трещина в воздухе. Не на камне, не на земле — именно в воздухе. Тонкая, вертикальная линия, мерцающая серебром, едва заметная на фоне вечернего неба. Она появилась, когда я провёл ладонью по тому месту, где мальчик коснулся моего лба, — будто стёр невидимую печать.

— Это проход, — сказал Звёздный Волшебник, прищурившись. — В Безвременье. Одноразовый. Войдёт один.

— Я знаю, — ответил я.

Команда стояла полукругом. Одиннадцать фигур на фоне закатного неба — длинные тени тянулись по каменистой равнине, как пальцы, пытающиеся ухватиться за уходящий свет. Карнавал Длинных Теней — вот как это называлось в Ардосе. Тогда я не понял смысла. Теперь — понимал слишком хорошо.

— Босс, — Рикон шагнул вперёд. Его единственная рука сжимала древко секиры так, что побелели костяшки. — Может, не надо? Может, мы просто пойдём и разнесём этому Ноарху башку? Без всяких Безвременьев?

— Рикон, — я посмотрел на него. — Ноарх — не босс в данже. Он — Хранитель. Существо, стоящее за пределами уровней. Мы не можем его «разнести». Мы можем только поговорить.

— А если разговор не сработает?

— Тогда будем разносить, — ответил я. — Но сначала — разговор.

Ким подошла. Молча. Положила руку на моё плечо — тот жест, который она делала каждый раз за последние недели, когда хотела сказать «будьте осторожны, господин Дункан», но считала, что слова — лишние.

Камилла стояла в стороне, скрестив руки. Её лицо было непроницаемым, но глаза — тёмные, усталые — смотрели на трещину в воздухе с выражением человека, который видел слишком много порталов, ведущих в слишком плохие места.

— Если ты не вернёшься через час, — сказала она, — я войду следом. Мне плевать, что проход одноразовый. Я найду другой.

— Я вернусь, — сказал я.

Элара сидела на камне, обняв колени. Молча. После Балгарота она стала тише — как будто разговор со слепым мальчиком забрал часть её детской непосредственности и заменил чем-то более тяжёлым. Более взрослым.

Я подошёл к ней и присел.

— Я вернусь, — повторил я. Тише, только для неё.

Элара посмотрела на меня. Кошачьи зрачки — узкие щёлки в зелёной радужке — сфокусировались на моём лице.

— Ты не знаешь этого, — сказала она.

— Нет, — признал я. — Не знаю. Но я обещаю постараться.

Она кивнула. Коротко, по-взрослому. И отвернулась.

Я выпрямился, подошёл к трещине, положил ладонь на серебристый свет — и шагнул внутрь.

Безвременье не было пустым.

Я ожидал белизну — бесконечную, ровную, как в видении Балгарота. Вместо этого увидел сад. Небольшой, ухоженный, с аккуратными дорожками из белого гравия и деревьями, на которых росли плоды, которых я не знал, — серебристые, полупрозрачные, светящиеся изнутри мягким светом. Скамейка у фонтана. Фонтан — без воды, по нему текла не жидкость, а свет, бесшумный, тёплый.

На скамейке сидела Алура.

Без белого одеяния, без серебряных нитей в волосах, без ореола Хранительницы Судьбы. Просто женщина в простом платье. Тёмные волосы собраны в узел. Лицо — красивое, но усталое, с тенями под глазами, каких не бывает у бессмертных. Руки сложены на коленях, пальцы переплетены.

Она выглядела, как человек, который не спал тысячу лет.

— Дункан, — сказала она. Не «Легат Душ». Не «Эмиссар». Просто — Дункан. — Ты пришёл.

— Пришёл, — я сел на другой конец скамейки. Между нами — метр дистанции, три тысячи лет лжи и одно пустое место, где должно было быть лицо Констанции. — И я знаю всё.

— Балгарот, — она кивнула. Не удивилась. — Он показал тебе.

— Три тысячи лет. Ноарх. Ты. Трон Баланса. И то, что вся моя жизнь — каждый шаг, каждая встреча, каждая потеря — была спланирована тобой.

Алура не дрогнула. Не отвела глаз, не опустила голову. Стояла и слушала. И в этом молчаливом принятии было больше честности, чем во всех её словах до этого.

— Да, — сказала она наконец. — Я хотела, чтобы ты заменил Ноарха.

Слова повисли в воздухе сада, как дым. Три слова. Простых, ясных. Приговор, произнесённый без пафоса.

— А если бы я отказался? — спросил я.

Алура медленно повернулась ко мне. В её глазах — тёмных, древних, видевших рождение и смерть цивилизаций — плескалось нечто, от чего мне стало холодно. Не злоба. Не угроза. Отчаяние.

— Тогда Ноарх в отчаянии разрушит всё, — сказала она. — Он уже близко. Сегодня вечером, по вашему времени, он начнёт жатву. Соберёт души всех великих воинов прошлого — тех, до кого ещё не добрался. Если он соберёт семь, фонарь созреет. Станет полным. И тогда у меня не будет выбора.

— Какого выбора?

— Я должна буду его убить.

Она произнесла это ровно, как произносят медицинский диагноз. Без дрожи, без надлома. Но её переплетённые пальцы побелели от давления.

— А когда умирает один из старших Хранителей без преемника, — продолжила она, — рушится одна из Нитей Мироздания. Это выглядит как исчезновение. Целая эпоха, целый континент. Тысячи лет жизни — стёрты. Люди, города, истории — как будто их никогда не было.

Я молчал. Фонтан из света бесшумно лился в чашу, и его отблески лежали на лице Алуры, как слёзы.

— Почему ты не объяснила мне с самого начала? — спросил я. Голос был тихим. Не от слабости — от усталости. Я устал злиться. Устал быть обманутым. Устал от всего.

Алура посмотрела на меня. Её маска треснула. Не рассыпалась, не упала — просто треснула, как фарфоровая чашка, и сквозь трещину проступило лицо. Не Хранительницы Судьбы. Женщины, которая три тысячи лет пыталась спасти мир и потеряла в процессе единственного, которого любила.

— Потому что человек, которому сказали, что он должен стать богом, — отказывается, — произнесла она. — Человек, который сам понял, что должен, — соглашается. Так устроены люди. Я знаю. Я наблюдала за вами тысячелетиями.

Я молчал. Долго. Свет фонтана менялся — золотистый, серебристый, белый. Циклы. Времена. Эпохи, проходящие в тишине сада, как страницы книги.

— Что значит «стать Хранителем Баланса»? — спросил я наконец.

Алура закрыла глаза. Когда открыла — в них стояли слёзы, которые не пролились. Хранители не плачут. Но стояли — на самом краю, на границе.

— Это значит, что ты больше не сможешь касаться мира как человек, — сказала она. — Ты будешь видеть всех живых, но не сможешь говорить с ними. Не сможешь обнять. Не сможешь сидеть за столом с друзьями. Иногда — раз в столетие — тебе дадут вмешаться. Один шаг. Один раз. Положить камень на дорогу, чтобы кто-то споткнулся и свернул с неверного пути. Шепнуть ветру имя, чтобы оно долетело до нужного уха. Не больше.

— Я не увижу свою дочь, — сказал я.

— Ты будешь видеть её всегда, — ответила Алура. — Каждый день, каждую минуту. Её первый шаг, первое слово, первый смех. Первую ссадину, первую слёзку, первую любовь. Ты будешь видеть всё. Но она не увидит тебя.

Тишина. Такая глубокая, такая полная, что я слышал, как бьётся моё собственное сердце. Или это был фонтан. Или пульс Мироздания. В Безвременье трудно отличить одно от другого.

— Это и есть «вершить судьбу»? — я рассмеялся. Горько, хрипло, на грани — между смехом и рыданием, в том месте, где они неотличимы.

— Это и есть держать её, — Алура посмотрела на меня. — Разница огромная. Вершить — значит решать. Держать — значит нести. Ты не будешь решать, кому жить, а кому умирать. Ты будешь следить, чтобы весы не опрокинулись. Чтобы было и то, и другое — жизнь и смерть, свет и тьма, радость и боль. В равных долях. Всегда.

— А если я откажусь? — спросил я.

Алура не ответила сразу. Она встала, подошла к фонтану и опустила руку в поток света. Свет обтёк её пальцы, как вода, и на мгновение я увидел — в этом свете, как в зеркале — другую руку. Мужскую. Тонкую, с длинными пальцами. Руку Ноарха, которая когда-то лежала на её плече.

— Тогда Ноарх убьёт всё, — сказала она, не оборачиваясь. — Не сегодня. Может, не завтра. Но когда-нибудь фонарь переполнится, и он станет тем, чем хочет стать — абсолютной силой без противовеса. И тогда Мироздание рухнет. Не мгновенно — медленно, по кусочкам, как дом, из которого вынимают кирпичи.

Она обернулась.

— А много лет спустя — твоя дочь. Она повзрослеет, когда мир станет ей нужен. Когда она полюбит, когда найдёт своё место, когда привяжется к людям и вещам. И мир рассыплется у неё под ногами, как песчаный замок.

— Не надо, — я поднял руку. — Не надо манипулировать мной через…

— Я не манипулирую, — Алура шагнула ко мне. — Я показываю. Разница — та же, что между «вершить» и «держать».

Она протянула ладонь. На ней — маленький, мерцающий шар. Не свет, не магия. Видение. Окно в будущее, которое наступит, если я откажусь.

Я не хотел смотреть. Но посмотрел.

Девочка стояла на руинах.

Лет пятнадцать. Высокая, тонкая, с тёмными волосами до плеч и глазами… глазами, которые я видел раньше и узнал мгновенно. Потому что они были моими. И Констанции. Одновременно — мой разрез, её цвет. Или наоборот. Лицо Констанции я не мог вспомнить. Но лицо дочери — увидел. И оно было таким, что у меня остановилось дыхание.

Она стояла на развалинах. Не города — мира. Камни, пыль, тишина. Ни деревьев, ни травы, ни звуков. Мёртвый, пустой, стёртый мир, в котором не осталось ничего, кроме обломков и ветра.

В руке у неё был меч. Чёрный, с навершием в форме змеи, кусающей хвост. Клинок Уробороса. Мой меч.

Она смотрела вверх. На небо. Пустое, серое, бесконечное небо, на котором не было ни солнца, ни звёзд, ни луны. Небо, с которого стёрли всё.

И она ждала. Ждала, что кто-то ответит. Что небо расступится, и оттуда — сверху, из-за облаков, из Безвременья — кто-то протянет руку.

Небо молчало.

Потому что на месте Хранителя Баланса не было никого.

Видение погасло. Я стоял в саду, перед Алурой, и по моему лицу текли слёзы. Настоящие, горячие, солёные. Впервые за долгое время — не от боли, не от ярости, а от чего-то такого, для чего у меня не было слов.

— Хорошо, — сказал я.

Одно слово. Самое тяжёлое слово, которое я когда-либо произносил. Тяжелее, чем «Воскрешение из Памяти». Тяжелее, чем «Прикосновение Смерти». Тяжелее, чем любое заклинание, любая способность, любой титул.

Потому что это слово означало: я не вернусь домой. Не сяду за стол с Констанцией. Не возьму дочь на руки. Не прочитаю ей сказку перед сном. Не буду обычным.

Никогда.

Алура стояла передо мной, и её маска — тысячелетняя, безупречная маска Хранительницы Судьбы — упала окончательно. Под ней было лицо женщины, которая только что услышала то, чего ждала три тысячи лет, и не знала, радоваться или плакать.

— Спасибо, — сказала она. Тихо. Просто. Без пафоса, без величия. Как человек — человеку.

Я молчал. Смотрел на фонтан из света. На сад. На деревья с серебристыми плодами. На мир, который станет моей тюрьмой и моей ответственностью. Навечно.

Потом сказал:

— Но сначала.

Алура подняла голову.

— Сначала мы возьмём Ноарха. Все вместе. Потому что я хочу с ним поговорить. Не как Хранитель с Хранителем. Как человек с человеком, который потерял себя от одиночества. Может, он услышит. Может — нет. Но я должен попробовать.

— Он не остановится, — Алура покачала головой. — Я знаю его три тысячи лет. Он не слышит.

— Ты тоже не слышала, — ответил я. — Три тысячи лет ты плела судьбу таких как я, не спрашивая, хотим ли мы этого. А я пришёл сюда и сказал «хорошо». Не потому что ты заставила. Потому что увидел лицо дочери. Может, Ноарху тоже нужно что-то увидеть.

Алура молчала. Долго. Свет фонтана менял оттенки — белый, золотой, серебряный.

— И моя команда заслужила быть рядом, — добавил я. — Они прошли этот путь со мной. Воскрешённые из памяти, бывшие враги, слепой мальчик и девочка с кошачьими глазами. Они — не инструменты. Не фигуры на доске. Они — люди. И они пойдут со мной до конца.

Алура посмотрела на меня. В её глазах — что-то новое. Удивление. Настоящее, нефальшивое удивление существа, прожившего три тысячи лет и увидевшего что-то, чего не ожидало.

— Ты… не такой, каким я тебя спланировала, — сказала она.

— Я библиотекарь, — ответил я. — Мы полны сюрпризов.

Впервые за три тысячи лет Хранительница Судьбы улыбнулась.

— Согласна, — сказала она.

Я вышел из Безвременья в закат. Трещина за моей спиной затянулась, как рана, — бесшумно, бесследно. На камнях осталось только лёгкое серебристое мерцание, как иней.

Команда ждала. Все на местах — как будто не сдвинулись за время моего отсутствия. Ким — стоя, лицом к северу. Рикон — сидя, секира на коленях. Шафак — стоя, скрестив руки. Камилла — прислонившись к скале, глаза закрыты. Вин — в стороне, неподвижный, как тень. Кайрос — на камне, молот рядом. Джума — стоя, палица в землю, как столб. Звёздный Волшебник — с трубкой, кольца дыма медленно поднимаются к звёздам. Заклинатель Змей — на корточках, змея на плечах.

Элара — на камне, обняв колени. Её глаза нашли меня первыми.

Я остановился. Посмотрел на каждого. Одного за другим.

На Ким, которая была первой, кого я вернул из памяти. Которая видела сон о зелёном поле и спросила, останется ли она, когда всё закончится.

На Рикона, который обнял меня так, что затрещали рёбра, и сказал «Босс, я живой!» — с радостью, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно.

На Шафак, которая никогда никому не бывает благодарна, но получила назад тело.

На Камиллу, которая пыталась убить меня, уничтожила мою жизнь, а потом пожала мне руку и сказала «буду драться» — не за меня, за себя. И это было честнее любой клятвы.

На Вина, который ел врагов и делился хлебом с ребёнком. Который пришёл, потому что хотел сожрать того, кто забрал его Владыку. Простая, грубая, хищная верность.

На Кайроса, который держал горы на плечах и выращивал помидоры. Который согласился, потому что не мог иначе. Как и я.

На Джуму, чья клятва была больше, чем любой из нас. На Звёздного Волшебника, который знал правду и всё равно верил. На Заклинателя Змей, которому хватило одного слова — «клятва».

На Элару. Девочку с кошачьими глазами, которая никогда не пробовала помидор, танцевала на карнавале, разговаривала с Титаном и спросила «а ты вернёшься домой?» — вопрос, на который у меня теперь был ответ.

Нет. Не вернусь.

Но у меня есть кое-что получше дома. У меня есть эти люди. Эти невозможные, воскрешённые, аномальные, сломанные и несломленные люди, которые прошли со мной через ад и не отступили.

— Последний бой, — сказал я. — Завтра.

Никто не спросил «с кем». Все знали.

— Идёмте домой, — сказал я.

Никто не спросил «куда».

Все поняли.

Рикон встал первым. Закинул секиру на плечо. Ухмыльнулся — широко, по-риконовски, той самой улыбкой, от которой хотелось верить, что всё будет хорошо, даже когда ничего не будет хорошо.

— За вами, босс, — сказал он. — Как всегда.

Ким молча встала рядом. Лук за спиной. Стрелы в колчане. Глаза — прямо перед собой, на север, туда, где за горизонтом стояла башня из чёрного камня.

Шафак поднялась, поправив мантию. Кивнула — коротко, скупо. Но в этом кивке было больше, чем в тысяче слов.

Камилла оттолкнулась от скалы. Открыла глаза. Посмотрела на меня — и в её взгляде я увидел не перемирие, не тактический союз. Уважение. Настоящее, выстраданное, заслуженное уважение одного воина к другому.

Вин оскалился. Молча. Его чёрные глаза блеснули, как два куска антрацита, и он шагнул вперёд, занимая место на фланге. Хищник, нашедший стаю.

Кайрос поднял молот. Легко, как палочку для еды. Повесил на спину. Посмотрел на север.

— Помидоры, — сказал он.

Мы поняли. Он хотел вернуться к помидорам. Для этого нужно было закончить.

Джума воткнул палицу в землю, потом выдернул. Развернулся на север.

Звёздный Волшебник выпустил последнее кольцо дыма и убрал трубку в рукав.

— Финальная глава, — прошептал он. — Наконец-то.

Заклинатель Змей свистнул — тихо, на одной ноте. Его змея подняла голову и раздула капюшон, глядя на север.

Элара встала последней. Маленькая, босая, без оружия, без брони, без магии. Но с глазами, которые видели в темноте. И с сердцем, которое не боялось.

Она взяла меня за руку.

Мы пошли на север.

Одиннадцать фигур на фоне заходящего солнца. Их длинные тени протянулись через равнину — одиннадцать теней, сливающихся в одну на горизонте.

Навстречу башне. Навстречу фонарю. Навстречу Ноарху.

Навстречу концу.

Мы шли на север, и с каждым шагом воздух становился тяжелее. Не от влажности, не от жара — от ожидания. Одиннадцать фигур, растянувшихся по каменистому тракту, и каждая — со своими мыслями, со своим грузом, со своим страхом. Хотя, глядя на Кайроса, шагающего впереди с молотом за спиной и выражением лица человека, которого оторвали от прополки грядок, слово «страх» казалось неуместным.

Я шёл рядом с ним. Молча — первые полчаса. Потом решился.

— Кайрос.

— Мм, — он не повернул головы. Это было его стандартное приветствие, прощание и выражение любых промежуточных эмоций.

— Мне нужно стать сильнее. Гораздо сильнее. До того, как мы дойдём до башни.

На этот раз он повернулся. Серые глаза — спокойные, как горное озеро в штиль — посмотрели на меня с лёгким любопытством.

— Ты и так не слаб.

— Моя нынешняя сила, — я покачал головой. — Этого хватит, чтобы убить тролля. Не хватит, чтобы разговаривать с Ноархом на равных. Мне нужна сила. Настоящая. И я знаю, как её получить: убивать. Каждое убитое существо делает меня сильнее.

Кайрос остановился. Я видел, как за его спокойным лицом проходит мысль — медленная, основательная, как каменный жёрнов.

— Каждое? — переспросил он.

— Каждое. Чем сильнее противник — тем больше я получаю силы.

— Интересно, — он снова двинулся вперёд. — Значит, тебе нужны сильные противники. Много сильных противников. За один день.

— Да.

Кайрос молчал с минуту. Потом спросил:

— Ты знаешь, что такое Земля Чудовищ?

Я покачал головой.

— В дне пути к северо-западу есть место. Разлом в скалах, ущелье шириной с реку и глубиной — никто не мерил. Оттуда поднимается энергия — древняя, сырая, дикая. Она мутирует всё живое в радиусе нескольких километров. Деревья растут вверх ногами. Камни двигаются. А монстры… — он помолчал. — Монстры там такие, что армии обходят это место, потеряв заодно неделю пути. За все столетия, что я живу в горах, я не встречал никого, кто побывал в Земле Чудовищ и вернулся.

— А ты? — спросил я. — Ты мог бы их убить?

Кайрос посмотрел на меня с выражением, которое я в конце концов научился расшифровывать. Это был его аналог улыбки.

— Проще простого, — сказал он.

Мы свернули с тракта на полдня раньше, чем планировали. Рикон ворчал, что «обход — это для трусов», пока не увидел Землю Чудовищ.

Тогда он замолчал.

Мы все замолчали.

Ущелье начиналось внезапно — земля просто обрывалась, как край разорванной бумаги. Никакого плавного спуска, никакого предупреждения. Один шаг — равнина, другой — пропасть. Внизу, на глубине, которую я не мог оценить, клубился туман — густой, фиолетовый, со вспышками чего-то, похожего на молнии, только горизонтальные, хаотичные, бегущие внутри тумана, как нервные импульсы в больном мозгу.

Воздух над ущельем дрожал, искажая перспективу. Деревья на противоположной стороне казались то огромными, то крохотными, то перевёрнутыми — корнями вверх. Камни на краю медленно, еле заметно двигались, как живые, перекатываясь с места на место, тёрлись друг о друга с тихим, невыносимым скрипом.

И звуки. Из ущелья поднимался рёв — не одного существа, а сотен. Рычание, вой, скрежет, хруст, клёкот, что-то похожее на пение (если бы пение могло звучать как скрежет ножа по стеклу). Какофония хищников, каждый из которых охотился на всех остальных.

— Что-то мне расхотелось жить, — сказал Рикон, глядя вниз.

— Не обязательно спускаться в ущелье, — сказал Кайрос. — Они сами поднимаются.

Как по команде, из фиолетового тумана вынырнуло существо. Я не нашёл слова, чтобы описать его, кроме «неправильное». Четыре лапы — но каждая заканчивалась ртом. Тело — как у быка, но покрытое глазами, мигающими не в такт. Голова — если это была голова — представляла собой кольцо из зубов, вращающееся медленно, как жернов.

Фонарь горел.

Он всегда горел. С того дня, когда Ноарх впервые зажёг его — три тысячи лет назад, в Безвременье, в тишине пустого зала.

Фонарь горел, и в его бирюзовом свете Ноарх видел души. Десятки. Сотни. Каждая — как мотылёк в стеклянной банке, бьющийся о стенки, ищущий выход, которого не было. Каждая — бывший воин, бывший маг, бывший герой. Теперь — ингредиент. Кирпич в стене, которую Ноарх строил тысячелетиями.

Он сидел за столом в центральном зале башни — за тем самым столом, который был здесь задолго до него, вырезанным из цельной глыбы чёрного обсидиана. На столе лежал пергамент. Не один — сотни. Карты, схемы, списки, формулы. Три тысячи лет работы, разложенные по категориям, пронумерованные, перекрёстно связанные. Ноарх был педантом. Всегда был.

«Педант» — так называла его Алура. Не с презрением — с нежностью. Тогда, когда между ними ещё было «тогда». Когда он засиживался над вычислениями до рассвета, а она приносила ему чай — настоящий, из мира смертных, который он любил, потому что чай был конечен, а конечные вещи имели вкус, — и ставила кружку рядом с пергаментом, и он брал её, не глядя, и пил, не отрываясь от работы, а она стояла за его спиной и смотрела, и её пальцы — длинные, тонкие, пальцы ткачихи судеб — ложились ему на плечо.

Ноарх поднял фонарь и посмотрел сквозь стекло. Души внутри мерцали — каждая своим цветом. Золотая — Лотфи, стратег, математик, чей разум был острее любого клинка. Белая — Кроуфорд, колдун, чья магия при полной мощности могла стереть город с лица земли. Радужная — Газель, падший ангел, чья суть была ни человеческой, ни божественной, а чем-то промежуточным, и это промежуточное делало её уникальной.

Он знал каждую душу по имени. По характеру. По слабостям и силам. Не потому что изучал — потому что помнил. Ноарх помнил всё. Это было его проклятие и его дар: абсолютная память. Каждый разговор, каждое лицо, каждый жест за три тысячи лет — всё хранилось в его голове, как в библиотеке, идеально каталогизированное, мгновенно доступное.

Ноарх встал и подошёл к стене. К рисункам. Его рисункам — сотням фигур, начертанных за месяцы, каждая с аннотациями, стрелками, формулами. Карта мира, разложенная не по географии, а по душам.

Красные крестики — собранные. Пустые круги — ожидающие.

Он провёл пальцем по стене, пока не нашёл три фигуры без крестиков. Кайрос. Игнара. Балгарот.

Кайроса он посетил месяц назад. Долина, огород, помидоры. Фермер с молотом, расколовшим горы. Ноарх попытался поглотить его — и не смог. Кайрос сломал три луча фонаря голыми руками. Три луча — из шести.

Ноарх не злился. Он не умел злиться — эту эмоцию он утратил примерно семьсот лет назад. Он просто пересчитал. Кайрос слишком силён для прямого поглощения. Значит, нужен обходной путь. Ослабить сначала: лишить сна, лишить покоя, лишить помидоров. Послать марионеток — не убить, а тревожить, изматывать, день за днём, пока легенда не устанет настолько, что фонарь возьмёт своё.

Но когда Ноарх вернулся к долине, чтобы начать осаду, — долина была пуста. Огород — непрополот. Помидоры — неполиты. Молот — исчез.

Кайрос ушёл. Сам. Впервые за долгое время — покинул своё убежище.

Ноарх стоял в пустой долине и чувствовал нечто, чего не чувствовал давно. Не злость, не страх. Замешательство. Хранитель Знаний — существо, знающее всё, что было, есть и будет, — не знал, куда ушёл фермер с молотом.

Это было… неприятно.

Он проверил Игнару. Вулкан Первого Рассвета — на месте. Столб золотистого света — горит. Хранительница Пламени — внутри. Всё в порядке.

Но что-то изменилось. Ноарх чувствовал это не разумом — интуицией. Сдвиг в ткани Мироздания. Малый, как рябь на воде. Но рябь означает, что кто-то бросил камень.

Он вернулся в башню и развернул свои нити — тонкие, бирюзовые, протянутые сквозь время, как сенсоры в паутине. Каждая нить чувствовала движение, каждая докладывала о переменах. Три тысячи лет он плёл эту сеть, и три тысячи лет она работала безупречно.

Нити молчали. Ни одна не зафиксировала аномалию.

Аномалию.

Слово всплыло в его абсолютной памяти, как пузырь со дна. Аномалия — то, чего нет в записях. То, чего не должно существовать. То, чего нити не могут зафиксировать, потому что у него нет судьбы.

Дункан Смит.

Ноарх сел обратно за стол. Положил фонарь перед собой. Бирюзовый свет лёг на пергаменты, и тени букв задвигались, как живые.

Дункан Смит. Библиотекарь из Сиэтла. Эмиссар Владыки Смерти. Легат Душ. Убийца Богов. Человек, которого Ноарх стёр из системы, сбросил до первого уровня, лишил оружия, друзей, титулов, сил. Оставил голым на полу храма, как новорождённого.

И этот человек — каким-то образом, вопреки всем расчётам, вопреки трём тысячам лет опыта — не умер. Не сдался. Не побежал.

Ноарх знал, что Дункан жив. Он послал марионеток — и марионетки вернулись разрушенными. Пять, потом двенадцать. Двенадцать оболочек, уничтоженных за два удара. Кем? Анализ энергетических следов показал: молот. Тот самый молот.

Кайрос ушёл к Дункану. Фермер, который столетиями отказывался от любых просьб, любых орденов, любых клятв, — встал и пошёл за библиотекарем.

Почему?

Ноарх знал ответ. Он знал всё — это было его сущностью. Но ответ не помещался в формулу. Кайрос ушёл не из долга, не из страха, не из расчёта. Он ушёл, потому что кто-то попросил. Просто попросил. Без принуждения, без манипуляций, без плетения нитей судьбы.

Алура так не могла. Она плела, направляла, подталкивала. Мастерски — но плела. Ноарх тоже не мог — он вычислял, анализировал, конструировал. А Дункан… просто пришёл и попросил. И этот простой человеческий жест — «пожалуйста» — оказался сильнее манипуляций.

Ноарх не понимал этого. И непонимание — для существа, чья суть была знание, — было болью. Физической, ощутимой, как зуб, который ноет перед грозой.

Он развернул нити шире. Искал не Дункана — Дункан был невидим, аномалия без судьбы. Искал следы. Побочные эффекты. Тени, оставленные теми, кто шёл рядом с невидимкой.

Нашёл.

Энергетические отпечатки у вулкана. Свежие. Водяная магия — характерная для бывших Эмиссаров Морей. Телекинетический след — знакомый, из архивов: Княгиня Шафак, Великий Дом Аберкони. Руническая энергия — совпадает с профилем призванного Рикона.

Они были у Игнары.

Ноарх встал. Быстро — впервые за долгое время — двинулся к выходу. Развернул фонарь, направив лучи на юг, к вулкану. Шесть бирюзовых лучей прорезали ночное небо, сканируя пространство.

Вулкан — на месте. Столб золотистого света — горит. Но…

Тусклее. На ничтожную долю — тусклее. Как будто кто-то отщипнул крупицу от Первородного Огня.

Искра. Кто-то забрал искру.

Ноарх опустил фонарь. Стоял на пороге башни, глядя на юг, и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Не злость — он давно её потерял. Не страх — его тоже не осталось. Что-то другое. Что-то, чего он не испытывал три тысячи лет.

Неуверенность.

Библиотекарь, которого он стёр из системы, собрал команду. Не из великих — из мёртвых. Из тех, кого не должно существовать. Из аномалий, которых нити не видят, фонарь не чувствует, расчёты не учитывают.

И этот библиотекарь — методично, тихо, упрямо — крал у него будущее. Кайрос, Игнара, и если логика верна…

Балгарот.

Ноарх спустился в подвал башни. Глубоко, по винтовой лестнице, мимо ловушек и стражей, в самое сердце конструкции.

Подвал был библиотекой. Другой библиотекой — не как у Балгарота, не парадокс, не фрагмент чужой памяти. Настоящая библиотека, с настоящими книгами, которые Ноарх писал три тысячи лет.

Каждая книга — история поглощённой души. Биография, характеристики, слабости, мечты, страхи. Ноарх записывал всё перед поглощением — аккуратно, мелким почерком, на пергаменте из выделанной кожи. Он верил — искренне, до самого дна своей измученной сущности, — что сохраняет этих людей. Не уничтожает — архивирует. Как библиотекарь, ставящий книгу на полку.

Ноарх остановился у полки и достал книгу. Тонкую, в кожаном переплёте, с бирюзовым тиснением на обложке. Открыл. Первая страница.

«Дункан Смит. Библиотекарь. Сиэтл. Возраст на момент обнаружения: 28 лет. Физическое состояние: ниже среднего. Психическое состояние: стабильное. Семья: нет. Друзья: нет. Финансовое положение: нет.»

Он листал. Страницы, исписанные его рукой, — хроника жизни Дункана, наблюдаемой издалека. Первый вход в «Изменение». Первая смерть. Первое воскрешение. Встреча с Констанцией. Потеря. Возвращение. Потеря. Возвращение.

Потеря. Возвращение.

Паттерн. Цикл. Снова и снова — мир отнимал у Дункана всё, и Дункан — снова и снова — возвращался. Не потому что был силён. Не потому что был умён. Потому что не мог иначе. Физическая, биологическая, экзистенциальная неспособность сдаться.

Ноарх закрыл книгу. Поставил обратно на полку.

— Я тебя не понимаю, — сказал он вслух, обращаясь к пустому подвалу. — Я знаю о тебе всё. Каждый факт, каждое число, каждую деталь. Но я не понимаю — зачем. Зачем ты возвращаешься? Зачем ты дерёшься? Что ты защищаешь? Ты потерял жену, потерял дочь, потерял силу, потерял лицо. Что осталось?

Тишина подвала ответила ему тем, чем всегда отвечает тишина: ничем.

Ноарх вернулся в центральный зал. Сел за стол. Развернул главный пергамент — план, над которым работал три тысячи лет. Формула идеального Хранителя Баланса, составленная из поглощённых сущностей. Каждая душа — переменная. Каждая сила — коэффициент. Сложение, умножение, возведение в степень — математика божественного масштаба.

Формула была почти завершена. Не хватало трёх переменных: Кайрос (физическая неуязвимость), Игнара (первозданная энергия), Балгарот (абсолютная память).

Три переменные. Три существа, которых библиотекарь каким-то образом увёл из-под носа.

Ноарх взял перо и начертил на полях пергамента символ. Не руну, не формулу — лицо. Грубый набросок, линии и штрихи, похожий на портрет, нарисованный ребёнком. Лицо Дункана Смита. Обычное, ничем не примечательное лицо обычного человека.

Он смотрел на набросок. Долго. Пламя фонаря отражалось в его глазах — бирюзовое, холодное, голодное.

— Алура выбрала тебя, — сказал он рисунку. — Из всех существ во всех эпохах — она выбрала тебя. Библиотекаря. Человека, который расставляет книги по полкам. Я три тысячи лет строил идеального Хранителя — собирал, вычислял, оптимизировал. А она просто ткнула пальцем в первого попавшегося смертного и сказала: «Этот».

Он помолчал. Перо в его руке оставило на пергаменте бирюзовую кляксу — капля чернил, упавшая с зависшего кончика.

— И самое обидное, — тихо произнёс он, — что она, возможно, права.

Ноарх поднялся. Медленно, тяжело — не от физической слабости, а от веса решения, которое принял.

Он подошёл к стене с рисунками и снял с пояса фонарь. Открыл створку. Бирюзовый свет хлынул наружу — яркий, ослепительный, заполнивший зал, как прилив заполняет бухту. Души внутри зашевелились, забились, почуяв свободу — ложную, мимолётную, как солнечный луч в тюремном окне.

Ноарх протянул руку — и души послушно выстроились. Не как марионетки, не как куклы на нитках. Как солдаты. Как армия. Десятки, сотни, тысячи — все, кого он собрал за три тысячи лет.Десятки великих воинов прошлого, маги, герои, чудовища — все, без исключения, послушные его воле.

— Жатва, — сказал Ноарх.

Души замерли. Фонарь загудел — низко, утробно, как двигатель, набирающий обороты.

Формула требовала семь. Семь последних душ, чтобы фонарь созрел, чтобы конструкт стал полным, чтобы Ноарх — наконец, после трёх тысяч лет — занял трон. Не как человек. Как абсолют.

Кайроса и Игнару у него украли. Балгарот ушёл сам. Но мир полон великих — и если нельзя взять лучших, можно взять достаточных. Семь великих воинов этой эпохи. Не идеальные переменные, но — рабочие. Формула допускала погрешность.

Ноарх закрыл фонарь. Надел рясу. Поднял капюшон.

— Сегодня вечером, — произнёс он, обращаясь к пустому залу. — Жатва начнётся сегодня.

Он шагнул к выходу — и остановился.

Нити. Его нити, протянутые сквозь время. Они дрожали. Все. Одновременно. Не от аномалии — нити не чувствовали аномалий. Они дрожали от чего-то другого. От вибрации. От шагов.

Много шагов. Тяжёлых. Приближающихся.

Ноарх вышел на порог башни и посмотрел на юг.

Они шли по равнине. Одиннадцать фигур. Маленькие на фоне закатного неба, как муравьи на скатерти. Но нити дрожали от каждого их шага, потому что среди этих одиннадцати были те, от кого дрожала сама ткань Мироздания.

Впереди — фигура с молотом. Кайрос. За ним — огромная тень с палицей. Джума. Рядом — силуэт, от которого шёл жар, видимый даже отсюда. Игнары с ними не было, но Ноарх чувствовал след её Огня — маленький, золотистый, спрятанный в чьём-то кармане. Искра.

А в центре — фигура, которую нити не видели. Чёрный провал в ткани реальности. Человек без судьбы. Аномалия. И вокруг него — ещё десять таких же провалов. Мёртвые, воскрешённые, невозможные.

И от этой фигуры — от этого провала — шла энергия. Плотная, тяжёлая, как ртуть. Энергия, которой не было три недели назад. Энергия, которая означала…

Ноарх прищурился. Его абсолютная память мгновенно сопоставила плотность энергии с базой данных.

Библиотекарь, которого он сбросил до первого уровня, стоял на двести пятидесятом. За три недели. Это было невозможно. Это нарушало все расчёты, все модели, все три тысячи лет вычислений.

И за ним — Ноарх почувствовал это фонарём, как рыбак чувствует рыбу на крючке — пятьсот душ. Армия. Не великих, не легендарных — мутантов, чудовищ, тварей из Земли Чудовищ. Но пятьсот. Пятьсот существ, готовых по одной команде подняться и идти в бой.

Ноарх стоял на пороге башни и смотрел, как одиннадцать фигур приближаются. Медленно, неотвратимо, как приливная волна.

И впервые за три тысячи лет Хранитель Знаний — существо, знающее всё, что было, есть и будет, — не знал, чем закончится эта история.

Фонарь в его руке дрогнул.

Бирюзовый свет мигнул.

Один раз.

Башня выросла из равнины, как чёрный палец, ткнутый в небо. Не палец — ноготь. Грязный, обломанный, расколотый ноготь Мироздания, которым кто-то три тысячи лет пытался расковырять корку реальности.

Шесть бирюзовых лучей били с её вершины — вертикальные столбы холодного света, расходящиеся по сторонам, как лепестки замёрзшего цветка. Фонарь Ноарха. Я видел его раньше — мельком, в храме, когда меня сбросили до первого уровня. Тогда фонарь был один. Сейчас — шесть лучей, и это значило только одно: Жатва уже началась. Где-то в эпохе сейчас умирали великие, и их души струйками поднимались сюда, по этим лучам, как пар по трубам.

— Красивый, — сказал Рикон.

Никто не повернулся, но все услышали — таким тоном Рикон называл красивым только то, что собирался разрубить надвое.

Мы остановились метрах в двухстах от ворот. Дальше начиналось мёртвое поле — голая равнина без травы, без камней, без даже пыли. Кто-то — Ноарх — выстриг это пространство, как стригут лужайку под мероприятие. Только мероприятие было одно: убийство.

За воротами поле подавления магии исчезло.

Я понял это сразу — по тому, как воздух перестал давить на грудь, как зубы перестали ныть, как нити Мироздания снова стали видны боковым зрением.

Центральный зал башни оказался не залом сражения. Это был кабинет. Огромный — потолок терялся в темноте — но всё равно кабинет. По стенам, от пола и выше, чем мог достать взгляд, тянулись стеллажи с книгами. Десятки тысяч томов, аккуратно расставленных, и от них шёл тихий, едва слышный гул — как от пчелиного улья.

В центре зала стоял стол. Чёрный обсидиановый стол, вырезанный из единой глыбы. На нём — два предмета.

Фонарь. Бирюзовый свет лился из него тихо, ровно, как из настольной лампы. Никаких шести лучей, никакого рёва. Просто фонарь, поставленный на работу.

И шахматная доска.

Резная, из чёрного и белого дерева. Фигуры — расставленные, готовые. Белые — со стороны второго стула. Чёрные — со стороны первого, где сидел человек.

Он не вскинулся, когда я вошёл. Не вскочил, не схватился за фонарь, не сделал ни одного движения, которого ждёшь от существа, к которому идут с мечом. Он поднял глаза от пергамента, на котором что-то писал, аккуратно положил перо в чернильницу, промокнул кончик платком. Только потом посмотрел на меня.

Худой. Лет шестидесяти на вид, в простой серой рясе без капюшона. Седые волосы зачёсаны назад. Лицо — тонкое, утомлённое, с очень мелкими морщинами вокруг глаз — морщинами учёного, не воина. Бирюзовые глаза — того же цвета, что фонарь.

— Дункан Смит, — сказал он. Тихо, без эффекта. — Заходи. Чай я приготовил два часа назад — успел остыть, но если хочешь, налью свежий. И сядь, пожалуйста. Я ждал.

Я не двигался.

— Я не пью с убийцами.

— Я тоже не пил, — спокойно ответил Ноарх. — Триста лет. Потом начал. Помогает. И ты сядь — не за чаем, так за доской. Я расставил.

Я посмотрел на доску.

Белые — мне.

Конечно, мне. Я пришёл, я двигаюсь первым, я начинаю. Ноарх — отвечает.

Я подошёл и сел.

— Сыграешь? — спросил Ноарх.

— А ты не боишься, что я переверну доску?

— Боюсь, — он чуть улыбнулся. Уголки губ еле дрогнули. — Поэтому и предлагаю. Если перевернёшь сейчас, ничего не успеешь узнать. А ты пришёл узнать, Дункан, я вижу. Не убить — узнать. Сначала. Убить — потом, если узнанное не понравится.

Он положил ладонь на чёрного короля. Ласково. Как кладут руку на голову старой собаки.

— Ходи.

Я взялся за пешку. Е2 — Е4.

Доска вздохнула. Я не придумываю — деревянная доска именно вздохнула, как будто давно ждала.

— Помнишь храм, — сказал я. Это был не вопрос.

— Помню, — Ноарх двинул пешку. Е7 — Е5. Зеркало. — Самый чистый удар, который я нанёс за три тысячи лет. Tabula Rasa. Без свидетелей, без эффектов, без боли. Просто — сброс. Ты упал, как падает картонная коробка, из которой вынули содержимое.

— Я думал, что всё кончено.

— Все так думают. Это и есть смысл приёма. — Он чуть склонил голову. — Кстати, ты знаешь, чьё это? Tabula Rasa.

— Локк, — ответил я. — Джон Локк. Идея, что душа человека — чистая доска, на которой пишет опыт. Семнадцатый век. Не твоё. Просто латынь.

Ноарх моргнул.

— Я думал, ты не знаешь.

— Я библиотекарь.

— А я думал, что это моё. — Он почти удивился. По-настоящему. Это была вторая трещина в его маске за две минуты — первая была улыбка. — Видишь, Дункан. Я живу столько, что начал считать заёмное своим. Это плохой знак. Я заметил его лет четыреста назад и не нашёл, как поправить.

Конь. Я двинул коня. G1 — F3.

— Конь, — сказал Ноарх, разглядывая фигуру. — Маленький воин, ходит странно. Прыгает через других. И — обычно — однорукий. У всех коней одна рука: та, что держит копьё. — Он поднял глаза. — Твой Рикон сейчас лежит у тебя в кармане в кристалле.

— Знаю.

— Я могу почувствовать его отсюда. Душа ярко горит. Очень ярко. Так горят те, кто умер, веря, что их вытащат. Жаль было бы не вытащить.

— Я вытащу.

— Знаю. — Он двинул своего коня. — Я не угрожаю, Дункан. Я констатирую. Ты — человек слова. Это редкость. Большинство людей сначала обещают, а потом оказывается, что они обещали не то, что нужно было. Ты обещал — то.

— Потом были волки, — сказал я. — Бандиты. Кабан.

— Знаю, — Ноарх кивнул. — Я наблюдал. Каждую ночь. Каждый бой.

— Зачем?

— Из любопытства. — Он сделал ход. Слон вышел. — Я никогда не видел, как Эмиссар поднимается с первого уровня. Большинство Эмиссаров рождаются уже сильными — Владыки выбирают тех, кто крепок. Ты был — выбран случаем. Алурой. Эксперимент. Я наблюдал — как наблюдают за прорастающим семенем в чашке Петри.

Я тоже сделал ход. Слон. Не симметрично — на другую диагональ. Маленькое отклонение от классики.

— У тебя нет жалости, — сказал я.

— Жалости нет, — согласился он. — У меня нет и злости. И счастья. Ничего, что нужно для эмоций, не осталось. Я пытался хранить — но эмоции не хранятся. Они либо есть сейчас, либо никогда. — Он постучал пальцем по своему виску. — У меня есть память об эмоциях. Но это как иметь карту страны, в которую тебя больше не пускают.

Я посмотрел на него. На его утомлённое лицо. На бирюзу в глазах.

— А раньше, — спросил я. — Когда ты ещё чувствовал. Что ты чувствовал к ней?

Ноарх не сделал вид, что не понял.

— К Алуре, — сказал он.

— К Алуре.

Он долго смотрел на доску. Чёрный конь стоял у самой кромки, ожидая хода. Ноарх ходил им — потом замер, не отпуская.

— Я не помню, — наконец сказал он. — То есть я помню, что любил. Я помню, что мне было — тепло. Я помню её пальцы на моём плече, когда я работал по ночам. Но что значит «тепло»… на ощупь… я не помню. У меня в памяти есть слово. Самого тепла — нет.

— Это и есть твоя Tabula Rasa.

— Что — это?

— То, что ты с собой сделал. Ты три тысячи лет архивировал чужие души, чтобы не разучиться помнить. А разучился — чувствовать. Ты стёр у себя самого то, что не подлежит архивированию.

Ноарх отпустил коня. Поставил его — на ту же клетку, с которой брал. Передумал ходить.

— Это хороший ход, — сказал он. — В разговоре. В шахматах — отказ от хода. Жаль, в жизни нельзя так.

Я заметил это только теперь.

На столе, у его левой руки, кроме чернильницы и пергамента, стояло ещё одно — маленькое, незаметное, что-то вроде наперстка. Бирюзовый блеск изнутри. Соединено с фонарём тончайшей нитью — невидимой, если не приглядеться.

Резервная емкость. Не для атаки — для подпитки самого Ноарха. Я бы не заметил, если бы не прокачанное «Восприятие».

Это было полезно знать.

— Дункан, — Ноарх наконец двинул коня. На другую клетку. — Ты хочешь о ней поговорить?

— О ком?

— О Констанции.

Имя ударило. Не как удар — как пощёчина, которой не ждёшь.

— Откуда ты…

— Я знаю всё, — он не похвастался — он констатировал, утомлённо. — Каждую душу в эпохе. Все воспоминания. Я знаю, что Балгарот забрал у тебя её лицо. Я знаю, что ты помнишь её голос. Помнишь — родинку под левым ухом.

Я молчал.

— Я не злоупотребляю этим, — сказал он. — Просто хочу, чтобы ты понимал — я знаю. У нас не будет тайн. Это плохая основа для шахмат, но хорошая для разговора.

— Хорошо.

Я двинул пешку. Просто пешку. Маленький шаг.

— Тогда вопрос, — сказал я. — Зачем тебе фонарь?

— Я уже отвечал. На него.

— Ты отвечал Алуре. Ты отвечал кому-то в Безвременье. Ты отвечал даже самому себе. Но мне — нет. Я хочу услышать. Прямо.

Ноарх посмотрел на меня. Бирюзовый свет в его глазах усилился — потом снова утих.

— Я хотел построить себе тело, — сказал он. — Не магическое, не божественное. Тело. С эмоциями. С болью. С ощущением тёплого чая на языке. Я три тысячи лет считал — какие души нужны, в каких пропорциях. Воин — за выносливость. Маг — за чувствительность. Ребёнок — за способность удивляться. Старик — за способность прощать. И так далее. Если собрать семь правильных душ, фонарь созреет, и я смогу — родиться. И стать правильным Хранителем Баланса.

Он медленно поднял правую руку. Покрутил пальцами.

— Сейчас я — конструкт. Чертёж, который сам себя поддерживает. Я не дышу, не ем, не сплю. Кровь у меня — формальность. Если ты порежешь мне ладонь, оттуда вытечет бирюзовое вещество, которое называется «не кровь». Но я очень хочу, чтобы это была кровь, Дункан.

— Чтобы вернуться к Алуре, — сказал я.

— Да.

— А не сказал — потому что…

— Это нарушает баланс. Хранители — не люди, у них нет права на тело и на чувства. Когда я полюбил Алуру, я уже нарушил правило. Если бы я ещё и пытался к ней вернуться — Алура должна была бы меня уничтожить.

— Но она знала.

— Конечно. Поэтому она и сплела тебя. Не для того, чтобы меня остановить. Для того, чтобы меня — освободить. Ты не убийца, Дункан. Ты — ключ. Я для неё запертый ящик, к которому она всю жизнь подбирала отмычку.

Я смотрел на доску. Чёрный король стоял за линией пешек, нетронутый.

— Я не ключ, — сказал я. — Я человек.

— А разве это не одно и то же?

Я промолчал. Сделал ход. Ноарх ответил и посмотрел на меня — настороженно. Понимал, что я ставлю ему ловушку, но не понимал какую. Хорошо. Это значило, что я ставлю её хорошо.

— Хорошо, — сказал он. И тихо, размеренно произнёс:

— Смотрите, могучие, на дела мои — и отчайтесь.

Тишина.

— Озимандия, — сказал я.

— Озимандия. Сонет. Байрон.

— Шелли.

Ноарх вскинул голову. Бирюза в его глазах дрогнула.

— Что?

— Сонет — Шелли. Не Байрон. Перси Биши Шелли, тысяча восемьсот восемнадцатый год. Байрон был его близким другом. Их часто путают. Но «Озимандия» — Шелли.

Ноарх замер.

Я видел, как он перебирает свою библиотеку — не физическую, а ту, что у него в голове. Я видел, как его абсолютная память протягивает руку к нужной полке, достаёт нужный том, открывает на нужной странице, читает имя автора, проверяет, перепроверяет.

— Шелли, — сказал Ноарх. Тихо. — Шелли. Конечно. У меня была вечность — и я ошибся в имени.

— Вы не ошиблись, — мягко поправил я. — Вы предпочли Байрона. Так романтичнее. Байрон был — гремящий, павший, гениальный. Шелли был — отчаяние без позы. Вам ближе Байрон. Это понятно. Но автор — Шелли.

Ноарх медленно протянул руку. Взял со стола чашку с остывшим чаем. Сделал глоток. Не для жажды — для жеста. Чтобы дать себе четверть секунды.

— Ты знаешь, о чём этот сонет, Дункан?

— Знаю.

— Расскажи. Мне сейчас нужно — услышать.

Я набрал воздуха.

— Путник в пустыне находит обломки колоссальной статуи. На пьедестале — надпись от лица царя, который называет себя царём царей. «Смотрите, могучие, на дела мои — и отчайтесь». Но вокруг — пустыня. Ни города. Ни царства. Ни вечности. Только разбитая статуя и песок. От великих творений — обломки. От величайших правителей — пыль на ветру.

Ноарх смотрел в чашку.

— Этот сонет, — продолжил я тише, — про тебя, Ноарх. Не про Озимандию. Про того, кто три тысячи лет собирает души для своего пьедестала. Про того, кто хочет, чтобы потом смотрели — и отчаялись.

— Я понял.

— Шелли это написал, чтобы предупредить таких, как ты. А ты — присвоил это Байрону. Потому что узнавать себя в предупреждении — больно.

Я двинул ладью. Прямой ход — через всю доску, по открытой линии.

— Башня, — сказал Ноарх.

— Башня.

— Я бы предложил уважение к тому, что моя ладья ещё стоит, — он отбил угрозу слоном. — Но скажу честно: я устал. Не от тебя — от себя. Сидеть в башне три тысячи лет и не выходить — это специфическое занятие. Я уже не помню, какого цвета небо снаружи. То есть я помню, что синего, но не помню, как это — смотреть на синее. Я могу его описать, но не могу — увидеть.

— Фунес чудо памяти, — сказал я.

Ноарх замер во второй раз за разговор.

— Что ты сказал.

— «Фунес чудо памяти», — повторил я. — Борхес. Девятьсот сорок второй год. Рассказ о юноше, который после удара получил абсолютную память. Он помнил каждый лист каждого дерева. Каждый блик солнца на воде. Каждую секунду каждого дня. Он не мог различить дерево в полдень и то же дерево в час пополудни — для него это были два разных дерева. Память не объединяла их в идею. Она просто хранила. И знаешь, Ноарх, сколько он прожил?

— Знаю.

— Скажи.

— Девятнадцать лет, — тихо ответил Ноарх. — Он умер от отёка лёгких. Через четыре года после удара.

— Память его убила.

— Память его убила.

Тишина.

— Ты, — сказал я, — Фунес. Только живёшь дольше, потому что у тебя нет лёгких. У тебя нет ничего, что может отекать. Но это не значит, что ты не умираешь. Это значит, что ты умираешь медленнее. И с большим зрительским залом.

Ноарх поставил чашку.

— Я перечитывал «Фунес чудо памяти» сто восемнадцать раз, — сказал он. — Я знаю этот рассказ наизусть. Каждое слово. Каждый перевод — на двадцати девяти языках. И я ни разу — ни разу за сто восемнадцать прочтений — не подумал, что это про меня.

— Ты заметил, что я процитировал то же, что и ты, — сказал я. — Без объявления. Шахматный ход в твою же сторону.

— Заметил.

— Что чувствуешь?

— Усталость, — ответил Ноарх. — Облегчение, что кто-то наконец сказал. Стыд, что я сам не догадался. И — несильное, но настоящее — желание, чтобы это закончилось.

Я смотрел на доску.

Я знал — теперь точно — что Алура ошиблась. Она думала, она ведёт меня сюда, чтобы я заменил Ноарха. Но настоящая её ошибка была проще: она думала, что Ноарх будет сопротивляться. Что мне придётся вырывать. Драться. Уничтожать.

А Ноарх — устал. Он не сопротивлялся уже лет триста. Просто никто не приходил.

— Дункан, — сказал Ноарх. — Я хочу ещё одну цитату.

— Чью?

— Твою. Это будет — справедливо. Если можно.

Я подумал.

— Достоевский, — сказал я. — «Братья Карамазовы». Поэма Ивана. Сцена Великого Инквизитора. Помнишь?

— Помню.

— Расскажи.

Ноарх закрыл глаза. И — впервые за всю встречу — рассказывал с интонацией. Не равнодушной, не каталогизирующей. С интонацией человека, читающего любимую книгу.

— Севилья, шестнадцатый век. Костры инквизиции. Христос возвращается на землю — без объявления, без помпы, просто приходит. Народ узнаёт его, бросается к нему. Он исцеляет слепого, воскрешает девочку. А потом приходит старик-кардинал, Великий Инквизитор. Он велит арестовать Христа. Ночью спускается к нему в темницу. И произносит длинный монолог.

— О чём?

— О том, что люди не могут вынести свободы, которую им дал Христос. Что им нужны хлеб, тайна, авторитет. Что Христос ошибся, отвергнув три искушения в пустыне. Что Инквизитор и Церковь — поправили эту ошибку. Они взяли свободу у людей и дали им покой. И теперь Христос пришёл и хочет всё испортить. «Зачем ты пришёл нам мешать?»

— А Христос?

— Молчит. Весь монолог — молчит. А когда Инквизитор заканчивает — Христос подходит к нему и целует его в бескровные старческие губы. И уходит. Инквизитор открывает дверь камеры и говорит: «Ступай и не приходи больше». И Христос уходит. А поцелуй — горит в сердце Инквизитора. Но он остаётся при своей идее.

Ноарх открыл глаза.

— Дункан, — сказал он. — Я знаю, зачем ты её попросил. Эту цитату. Ты предлагаешь мне роль.

— Какую?

— Великого Инквизитора. Старика, который три тысячи лет «правил человечеством для его же блага». А ты — Христос, пришедший, чтобы я отпустил их. Без поцелуя я тебя не отпущу. Поцелуй — потом, в конце, формальность. Но сначала — монолог. Ты пришёл его выслушать.

— Не совсем, — сказал я.

— А как тогда?

— Я пришёл — поцеловать первым.

Ноарх посмотрел на меня. Долго.

— Не понимаю.

— Поймёшь.

Я сделал ход.

Ферзь. Из глубины моего лагеря — на длинную диагональ. Просто — открытое поле.

Ноарх посмотрел на доску.

— Что это? — спросил он.

— Жертва.

— Я не вижу мата.

— Его и нет, — я улыбнулся. Сам не понял, откуда улыбка. — Я просто отдаю.

Ноарх протянул руку к своему слону. Поднял. Поставил на клетку моего ферзя. Тяжёлая белая фигура легла набок.

— Не жертва, — сказал он. — Подарок. Жертва — это когда взамен что-то берётся. Я ничего не беру. Я просто — забираю.

— А ты возьми, — сказал я.

— Что?

— Возьми мою память о Tabula Rasa.

Бирюзовый свет в его глазах вспыхнул. Один раз — резко.

— Эхо Памяти, — выдохнул он. Понял.

— Эхо Памяти, — подтвердил я.

И ударил.

Меня зовут Дункан Смит. Недавно меня приняли на работу.

Работа заключается в том, чтобы сидеть и присматривать. Не за книгами — за всем. За каждой живой душой, за каждым камнем, за каждой каплей дождя и каждым лучом света. За балансом между тем, что есть, и тем, чего не должно быть. За тонкой, невидимой гранью, отделяющей порядок от хаоса, жизнь от смерти, надежду от отчаяния.

Работа непыльная. Лёгкая. И самое главное — вечная.

Безвременье — это не место. Это состояние. Как сон, из которого не просыпаешься, но в котором видишь всё. Каждый мир, каждую эпоху, каждое мгновение — одновременно, наслоёнными друг на друга, как страницы бесконечной книги.

Я сижу в кресле. Пятом кресле — том самом, которое пустовало. Оно оказалось удобным. Не мягким, не жёстким — просто удобным. Как будто создано для меня. Или я создан для него. Наверное, и то и другое.

Алура сидит напротив. Мы не разговариваем. Не потому что не о чем — потому что не нужно. Хранители не общаются словами. Мы чувствуем нити — тонкие, светящиеся, протянутые от каждого живого существа к каждому другому, от каждой эпохи к каждой следующей. Паутина Мироздания, которую я теперь вижу, как буквальную реальность.

Ноарха нет рядом. Фонарь разбился. Души освободились — Лотфи, Кроуфорд, Газель, Марти, Оливия. Все. Сотни великих воинов прошлого вернулись в свои эпохи, как ручьи возвращаются в реку. Баланс восстановился. Мёртвые перестали восставать. Зомби-апокалипсис прекратился. Доктор Картер арестован. Организация «Ящерица» разгромлена.

Мир починился. Как сломанная кость, которую правильно сложили, — медленно, болезненно, но верно.

А я сижу в кресле. И смотрю.

Первое, что я увидел из кресла Баланса, — Констанцию.

Она стояла на кухне нашей квартиры в Сиэтле. Утренний свет падал через окно, ложился на её руки — тонкие, сильные, те самые руки, которые я помнил. Она наливала кофе в две кружки. Потом остановилась, посмотрела на вторую кружку и поставила обратно.

Одну.

Потому что меня не было за столом. И не будет.

Я смотрел на неё — и не видел лица. Балгарот забрал его, и даже став Хранителем Баланса, я не мог вернуть то, что отдал добровольно. Но я видел всё остальное: как она двигается, как поправляет волосы, как сжимает кружку двумя руками, грея ладони. Я знал, что она плакала ночью. Знал, что не будет плакать утром. Констанция Ландау Смит не плачет при свете дня. Это не гордость — это характер.

Рядом с ней, в детском стульчике, сидела девочка. Маленькая и серьёзными глазами, которые смотрели на мать с выражением, не свойственным ребёнку. Слишком внимательно. Слишком осознанно. Как будто она уже знала что-то, чего ещё не могла выразить словами.

Арабелла Ландау Смит. Моя дочь.

Я протянул руку к нити, связывающей меня с ней. Тонкая, золотистая, тёплая. Она пульсировала — ровно, спокойно, как сердцебиение здорового ребёнка. Я коснулся нити, и мир вокруг меня вздрогнул от этого прикосновения — потому что Хранитель Баланса не должен касаться нитей без необходимости. Каждое касание — вмешательство. Каждое вмешательство — последствия.

Но я коснулся. Потому что я — Хранитель Баланса, но я также — отец. И отец имеет право коснуться своего ребёнка. Хотя бы раз.

Арабелла в стульчике вдруг подняла голову и посмотрела вверх. На потолок. На ничто. На меня — хотя она не могла меня видеть. И улыбнулась. Беззубо, широко, бессмысленно, как улыбаются дети, увидевшие что-то невидимое для взрослых.

Констанция проследила за взглядом дочери. Посмотрела на потолок. Ничего. Вернулась к кофе.

Но Арабелла продолжала улыбаться. И я — в Безвременье, в кресле, которое пустовало, — улыбался тоже.

Время в Безвременье не течёт. Оно лежит. Плоское, как озеро в штиль. Я могу посмотреть в любую точку этого озера и увидеть то, что происходит в мире — сейчас, вчера, через десять лет. Не вмешиваясь. Просто наблюдая.

Я наблюдаю.

Арабелле маленткая. Она бегает по квартире, спотыкаясь о собственные ноги, и хохочет — заливисто, бесконечно, тем особенным детским смехом, который является единственным доказательством существования бога, не нуждающимся в логических аргументах. Констанция ловит её, подхватывает на руки, кружит. Арабелла визжит от восторга. Констанция смеётся. Лица Констанции я не вижу, но слышу её смех — и этого достаточно. Я помню этот смех. Балгарот не забрал звук. Только образ.

Арабелле пять. Первый день в школе. Она стоит у ворот, сжимая лямки рюкзака, и её серьёзные глаза — мои глаза — оценивают здание, как полководец оценивает вражескую крепость. Констанция присела рядом, что-то говорит. Арабелла кивает. Не улыбается. Идёт внутрь ровным, уверенным шагом. Моя дочь. Ландау и Смит в одном флаконе — упрямство и спокойствие, ярость и тишина.

Арабелле семь. Она нашла в нашей библиотеке старый сборник трагедий Шекспира. Тот самый. С закладкой на «Макбете». Она открыла его, и я увидел, как её пальцы — маленькие, с обкусанными ногтями — провели по первой строке. «Когда нам вновь сойтись втроём…» Она не поняла слов. Но не закрыла книгу. Сидела и листала, страницу за страницей, как будто искала что-то между строк. Что-то, оставленное тем, кто читал эту книгу до неё.

Арабелле десять. Она дерётся. Констанция вызвана в школу — мальчик из параллельного класса дразнил девочку с заиканием, и Арабелла, не сказав ни слова, подошла и ударила его кулаком в нос. Учительница в ужасе. Констанция в ярости. Арабелла сидит на стуле с прямой спиной и неподвижным лицом, и когда мать спрашивает «зачем?», отвечает: «Потому что никто другой не собирался». Констанция замолкает. Я вижу, как она отворачивается, чтобы дочь не увидела, как дрогнула она сама.

Потому что никто другой не собирался. Та же причина, по которой я когда-то встал между горой и людьми, между Владыкой и миром, между фонарём и свободой.

Моя дочь.

Арабелле двенадцать. Она находит кольцо. Чёрное, с тёмным камнем, спрятанное в жестяной коробке на антресоли. Кольцо Эмиссара. Я снял его перед тем, как шагнуть в Безвременье, и отправил Констанции. Не как память — как предупреждение. Констанция спрятала его, но дети находят всё.

Арабелла вертит кольцо в руках. Надевает на палец — слишком большое, соскальзывает. Она смотрит на него, и в её глазах я вижу искру. Не магическую. Человеческую. Искру любопытства, от которой начинаются все великие истории и все великие беды.

Она кладёт кольцо обратно. Закрывает коробку. Ставит на антресоль.

Но я вижу — она запомнила, где оно лежит.

Арабелле пятнадцать. Она выросла. Не просто стала старше — выросла, как вырастают деревья, которые слишком долго стояли на ветру: крепко, наклонно, с корнями, вцепившимися в каменистую почву.

Она похожа на Констанцию — тем, как держит голову, как сжимает губы, когда злится, как смотрит на мир с выражением человека, привыкшего к тому, что мир не всегда играет по правилам. И похожа на меня — тем, как молчит, когда думает, как перебирает пальцами край рукава, когда нервничает, как выбирает книги в библиотеке — не по обложке, не по названию, а по весу, по запаху, по тому, как они лежат в руке.

Она ходит в ту же библиотеку. Сидит в том же кресле, в котором сидел я. Читает — много, жадно, без системы. Фантастику, историю, философию, биологию. Всё подряд, как будто ищет ответ на вопрос, который ещё не сформулировала.

Констанция рассказала ей обо мне. Не всё — не про Эмиссаров, не про Владык, не про параллельные миры. Рассказала, что папа был библиотекарем. Что он любил книги и кофе. Что он ушёл, чтобы защитить их. Что он не вернётся. Но что он их любил — любит — больше всего на свете.

Арабелла слушала. Не плакала. Не злилась. Просто слушала, как слушают историю, которую знали всегда, но впервые услышали вслух.

Потом сказала: «Я знаю. Я чувствую.»

И Констанция заплакала. Потому что она поняла: дочь говорит правду. Чувствует. Не метафорически — буквально. Арабелла Ландау Смит, дочь Эмиссара Владыки Смерти и наследницы семьи Ландау, чувствовала то, чего не чувствуют обычные люди. Нити. Тени нитей, невидимые, неосязаемые — но реальные.

Она ещё не знала, что это. Но я — знал.

Я сижу в кресле Баланса и смотрю на нити, связанные с моей дочерью. Их много. Десятки, сотни — от друзей, от учителей, от города, от мира. Обычные нити, как у всех.

Но среди них — одна. Не обычная. Тёмная, с золотым отливом, пульсирующая не ровно, а рывками, как сердце перед прыжком. Нить, которая не идёт к другому человеку, а уходит вниз. Вглубь. Туда, где под поверхностью мира лежат слои, о которых обычные люди не знают.

Нить судьбы. Не моя — её собственная. Уникальная, непредсказуемая, полная поворотов, которых ещё не случилось, но которые я вижу — смутно, как отражение в мутной воде.

Сражения. Потери. Друзья, которые ещё не родились. Враги, которые ещё не знают, что станут врагами. Выборы, от которых будет зависеть не судьба одного человека — судьба мира.

Арабелла Ландау Смит может пойти по моим стопам.

Не «может» — пойдёт. Я вижу это в нитях. Не конкретику, не детали — тенденцию. Направление. Как река, которая ещё не достигла водопада, но уже набирает скорость.

И я улыбаюсь.

Не потому что рад — какой отец будет рад тому, что его дочь ждут те же бои, те же потери, та же боль? Не потому что горжусь — хотя горжусь, чёрт возьми, горжусь так, что Безвременье вибрирует от этого чувства.

Я улыбаюсь, потому что знаю кое-что, чего не знал, когда начинал свой путь.

Когда я первый раз вошёл в «Изменение», когда первый раз умер и воскрес, когда получил кольцо Эмиссара и титул Легата Душ — за мной никого не было. Ни наставника, ни отца, глядящего с высоты вечности. Я был один. Библиотекарь из Сиэтла, попавший в историю, которая была ему не по размеру, и выживший — не благодаря силе, а вопреки слабости.

Но теперь за Арабеллой будет присматривать кое-кто.

Не бог. Не ангел. Не абстрактная «высшая сила».

За ней будет присматривать её отец. Дункан Смит. Бывший библиотекарь из Сиэтла. Бывший Эмиссар Владыки Смерти. Легат Душ. Убийца Богов. Убийца Смерти. Покоритель Снов. Хранитель Баланса.

Человек, который начал свой путь на первом уровне. Дважды.

Человек, который терял всё — и возвращался. Каждый раз. Без исключений.

Человек, который не помнит лицо жены, но помнит, как она смеётся.

Человек, который пожертвовал домом, чтобы дом существовал для других.

Я протягиваю руку к нити Арабеллы. Не касаюсь — просто держу рядом. Как держат ладонь над пламенем свечи: не тушат, не раздувают. Просто — рядом. На случай, если ветер подует слишком сильно.

— Она справится, — говорю я вслух, и Безвременье вздрагивает от звука человеческого голоса.

Алура поднимает голову. Смотрит на меня. Ничего не говорит. Но в её глазах — вопрос.

— Я уверен, — добавляю я. — Она справится. Потому что она — моя дочь и дочь Констанции. Потому что в ней есть упрямство Смитов и ярость Ландау. Потому что она будет драться не за титулы и не за уровни — за людей. За тех, кто рядом. За тех, кто не может за себя постоять.

Я замолкаю. Смотрю на нить. Тёмную, с золотым отливом, пульсирующую, как живую.

— И потому, — говорю я тише, — что когда я начинал свой путь, не было того, кто присматривал за мной. Никто не стоял за моей спиной. Никто не подкладывал камни на дорогу, чтобы я свернул в нужную сторону. Я был один.

Я улыбаюсь. Тихо. Спокойно. Улыбкой человека, который наконец нашёл ответ на вопрос, мучивший его.

— Но за Арабеллой Ландау Смит будет наблюдать кое-кто. И этот кое-кто не позволит ей упасть. Не потому что он всемогущ. Не потому что он Хранитель. А потому что он — её отец.

Я откидываюсь в кресле. Кресле, которое пустовало и которое теперь — моё. Навсегда.

Нити Мироздания мерцают вокруг — бесконечные, переплетённые, живые.

Далеко-далеко, в Сиэтле, в библиотеке, двадцатилетняя девушка достаёт с полки старый сборник Шекспира. Открывает на закладке.

«Когда нам вновь сойтись втроём…»

Она улыбается. Закрывает книгу. Кладёт обратно.

Выходит на улицу. Осень. Дождь. Сиэтл.

Она поднимает лицо к небу — к серому, низкому, обычному небу — и на секунду ей кажется, что за облаками, за дождём, за всем этим — кто-то смотрит. Кто-то знакомый. Кто-то, кого она не помнит, но знает.

Арабелла Ландау Смит опускает взгляд, поднимает воротник куртки и идёт на встречу. Сегодня все ее друзья собрались вместе и будут справлять день рождение на концерте. Она не знает, что на концерте местная шпана собралась устроить погром Но это уже совсем другая история.