Великая Отечественная война застала меня на работе в Ирбитском районном комитете ВКП(б) в должности заведующего отделом пропаганды и агитации. В близкую возможность нападения на нашу страну фашистской Германии мы не верили. Не давала повода верить в эту возможность и советская пресса, партийные директивы, лекционная пропаганда. Мне лично казалось, что мы, то есть СССР, занимаем выгодное нейтральное положение. Я был иногда в душе не прочь и позлорадствовать над судьбой несчастных, как мне тогда казалось, Англии и Франции.

«Вы отвергли наше предложение дать коллективный отпор агрессору, – мысленно обращался я к правящим кругам Франции и Англии. – Вы проводили политику невмешательства и попустительства агрессору. Ну и пожинайте плоды вашей двурушнической политики».

В лекциях о международном положении тогда сверх меры выпячивалась наша военная и экономическая мощь, наше превосходство над фашистской Германией в военном отношении. Это мне не нравилось. Я был участником Первой мировой войны и видел, что из себя представляет немецкая военная машина.

Учитывая уроки Первой мировой войны, я удивлялся нашему спокойствию и беззаботности, нашему лёгкому отношению к весьма солидным вооружённым силам фашистской Германии. Это лёгкое отношение к противнику я видел и наблюдал также и со стороны офицеров Советской армии, в том числе и своего младшего брата Ивана, который тогда был в звании майора. Мне казалось, что теперь, как никогда, Германия – это опасный враг.

21 июня 1941 года к нам прибыл лектор обкома ВКП(б) – фамилию его не помню – с лекцией о международном положении. На этот раз произошёл наш с ним последний разговор о взглядах лектора на международное положение СССР.

– Как вы думаете, – обратился я к лектору, – не нарушат ли немцы договор о ненападении? Не обрушат они на нас всю машину войны?

– Что вы, разве это можно! Гитлер не будет воевать с нами, пока не покончит с Англией.

– Но а когда покончит? – говорил я.

– О, тогда мы грянем и, как буря, сметём все фашистские и империалистические силы Европы. Силы наших врагов тают, а наши силы возрастают!

«Твоими бы устами да мёд пить», – подумал я.

Утром 22 июня бедный лектор, услышав в гостинице по радио голос В. М. Молотова о нападении на нашу страну фашистской Германии, «как буря», ринулся обратно в Свердловск, не заходя в райком ВКП (б).

Все последующие сутки, затем ещё сутки в райкоме никто не ложился спать, «бодрствовали», как будто от того что-либо менялось в общей обстановке. Мне всё же казалась смешной эта наивная бдительность. Я отчётливо понимал, что война будет длительной, а не сутки или двое, как думали мои молодые коллеги.

5 августа 1941 года меня вызвал к себе первый секретарь райкома А. Паршуков. Произошёл короткий разговор.

– Михаил Павлович! Уральский военный округ требует дать им от нашего района одного товарища в звании батальонного комиссара. Помимо тебя, нет никого в районе в таком звании. Что ты думаешь?

Я ответил, что моя жизнь принадлежит Родине. Куда меня необходимо послать, туда я и готов отправиться.

Паршуков рассмеялся:

– Михаил Павлович, дорогой мой! Да тебя совсем никто не думает посылать на фронт, какой уж из тебя солдат – сорок восемь лет, больное сердце. Нет-нет, тут совсем другое имеется в виду. По секрету сообщу тебе, что тебя хотят использовать комиссаром окружного госпиталя в Свердловске. Сам я был комиссаром госпиталя в финскую войну. Работа очень интересная, условия хорошие, приличный оклад, и я потому не задерживаю твою кандидатуру, что считаю сделать тебе лучше. С работой, я уверен, ты справишься вполне. Ну как, согласен?

– Лучше бы послали меня на фронт, – возражал я, – не люблю я тыл, всегда как-то презирали тыловиков в Первую мировую войну.

Паршуков улыбнулся:

– Да ты, брат, всё ещё храбришься. Но нет, пусть молодёжь пока повоюет. А старики уж потом пойдут на фронт, в крайнем случае. Так, решено?

– Ладно, – промолвил я, – пусть используют где лучше для дела.

Комиссий медицинских я никаких не стал проходить. Но в моих военных документах значился миокардит первой степени – значит, ограниченно годен.

Года два до того меня тщательно осматривал лучший врач Ирбитской больницы Зубов. Говорил: «Э, батенька мой, из вас никакого солдата больше не выйдет, сердце слабо работает… Спокойствие, меньше работать, не курить, не пить и, главное, режим!»

Да-а… Впоследствии, в 1943–1944 годах, будучи партизаном, я делал переходы в летнюю ночь по пятьдесят – шестьдесят километров, до десяти километров в час, то есть бегом всю ночь. И почти каждый раз на бегу вот этот разговор с врачом Зубовым приходил мне на память.

Дома мой призыв в армию встретили очень спокойно. Все были уверены, что я буду служить в городе Свердловске, прилично получать, опасности никакой. Младший сын мой Вовка, которому было семь лет, смотрел на меня с некоторым презрением: «Какой, мол, ты вояка в тылу-то, и пистолета никто тебе не даст повесить сбоку».

Мы имели корову, а косить в семье, кроме меня, никто не умел. А теперь стало и некому.

Жена просила всё же поучить её косить. На второй день я взял её с собой на луга, учил, как косить, точить косу, да вряд ли чему научил.

Вечером меня проводили на вокзал, и я уехал в Свердловск, совершенно не думая о том, какая тяжёлая военная страда мне предстоит в будущем.

Я спокойно спал в вагоне почти до самого Свердловска. От военкомата я имел направление прибыть в распоряжение специального отдела Уральского военного округа.

Из штаба меня направили к комиссару окружного госпиталя, которого, по призыву, я должен был заменить. Комната комиссара помещалась в здании окружного госпиталя.

День был ясный, тёплый. Раненые, которые могли ходить, все вышли на балконы, многие гуляли в саду возле госпиталя, везде были разговоры, смех, шутки. На лицах раненых сияли радости жизни, выздоровления. О том, что их снова пошлют на фронт, мало кто думал.

И опять, как в Первую мировую войну, я слышу разговоры о превосходстве противника в вооружении, об умении немцев воевать…

Один из раненых – молодой солдат с широким умным лицом, плотный, широкоплечий – очень уморительно рассказывал, как они драпали от немецкой мотоциклетной роты.

«Дан нам был приказ задержать противника на шоссе у местечка N. Окопались, лежим в траве, нас совсем не видно. Вдруг впереди нас поднялось огромное облако пыли, затем треск и дикий вой: “хах, хах, хах!” Прямо на нас мчалась немецкая мотоциклистская рота. Лежали мы в густой траве возле леска. Немецкие мотоциклисты одной рукой правят-рулят, а другой, прижав автомат к пузу, стреляют куда попало. Мы тоже открыли огонь. Вдруг позади нас загремели частые хлопки автоматного огня. “Окружили!” – завопил кто-то с диким матом, мы кинулись удирать по лесу вправо. Только потом мы поняли, что немцы стреляли разрывными пулями, которые, разрываясь, действительно сильно хлопали».

Впоследствии, уже будучи комиссаром партизанского отряда, я тоже испытал на себе такое «окружение».

Рассказ раненого солдата вызвал у меня чувство какой-то неприятной досады.

«Почему же у нас, – думал я, – мало автоматов? Ведь, кажется, ещё финская война научила нас уважать это оружие!»

И вот я в кабинете у комиссара окружного госпиталя, которого призван был заменить. Передо мной на стуле ещё довольно молодой мужчина лет 38–44 на вид, плотный, среднего роста, с чистым приветливым лицом, в звании политрука, то есть с одной шпалой в петлице. В Армию он пошёл добровольцем, и я почувствовал, что этот товарищ просто «смертельно» полюбил окружной госпиталь и прочно занял исходные позиции для борьбы со мной, присланным. Забегая вперёд, скажу, что так по его и вышло. Он остался «добровольцем» в Свердловске, я уехал с полевым госпиталем на фронт, в строевые части.

Посмотрев мои документы, он ничего не сказал, подумал немного и крикнул в открытую дверь соседней комнаты:

– Николай Александрович!

Из соседней комнаты к нам вышел мужчина лет под пятьдесят, суховатый, стройный, по-видимому, довольно крепкий. Тонкое, чистое, продолговатое лицо, нос с большой горбинкой. «Поповской породы», – почему-то подумал я и не ошибся. Николай Александрович Пономарёв, врач областной больницы, был действительно сыном священника, как я узнал потом.

– Николай Александрович, – обратился комиссар к вошедшему, – вот вам комиссар госпиталя, познакомьтесь.

– Начальник полевого госпиталя Пономарёв, – промолвил тот, подавая мне руку.

– Пичугин, – ответил я, пожав ему руку.

– Вы на какой были работе? – обратился ко мне Пономарёв.

– В должности заведующего отделом пропаганды и агитации, – ответил я.

– Хорошо, очень хорошо, – обрадовался Пономарёв, – следовательно, вы политическую работу знаете, а я ведь воспитатель никудышный.

Комиссар улыбнулся:

– Значит сошлись, пишите направление.

– Вот тебе, брат, и «комиссаром окружного госпиталя в Свердловск», – тихо промолвил я, когда писал под диктовку: «Пичугин Михаил Павлович направляется комиссаром восемьсот пятьдесят восьмого полевого инфекционного госпиталя…»

– Ну, – обратился я к Пономарёву, – пошли в госпиталь, где он у вас?

Пономарёв рассмеялся:

– Пока госпиталь – это я и вы. Нам с вами придётся заняться его формированием.

Я ничего не ответил, и мы вышли на улицу. Затем вскочили оба в трамвай и прибыли на улицу Щорса, недалеко от барахолки, в пустующее здание начальной школы, где и должен был формироваться госпиталь. Ночевал я один в пустой школе, в углу одной из комнат, на подстилке из сена, которое нашёл во дворе школы. Было тепло, и я не нуждался в одеяле, а прибыл я в Свердловск в одном костюме. На второй день к нам были прикомандированы начальник финчасти Белов из Невьянска и начальник материальной части Епифанов, член партии с 1919 года, начальник свердловской конторы «Главчерметсбыта», тоже добровольцы.

Впоследствии я встретил их приятеля Громова, комиссара в санитарном отделе округа, тоже добровольца. Меня удивляло, почему все эти «добровольцы» не пошли на фронт в строевые части? Только потом я убедился, что такие «добровольцы» именно этим своим «добровольством» занимали места несравненно более безопасные, чем те, кто шёл по мобилизации. Ведь по мобилизации непременно пошлют в отдельную часть на фронт.

Епифанов и оказался дрянь-человеком: пьяница, лгун, трус презренный, он причинил мне много вреда потом, при формировании полевого госпиталя.

Постепенно состав госпиталя увеличивался. Прибыли тринадцать шофёров и человек двадцать пять санитаров, затем три врача-женщины, медсёстры, фармацевты. Стали мы получать и машины, оборудование, обмундирование и всё необходимое.

Старшиной к нам был прислан Усольцев Пётр Павлович, парень хороший, непьющий, вежливый и спокойный, бывший председатель колхоза «Победа» Егоршинского района. Усольцев был членом ВКП(б).

Из санитаров выделялся некто Иван Малов. По-видимому, фамилия Малов ему была дана в насмешку. Он был почти два метра ростом, по профессии шахтёр с Егоршинских копей. Как и большинство егоршинских шахтёров, Малов был горьким пьяницей. Для меня началась постоянная мука со всеми этими шофёрами, санитарами: они пьянствовали, уходили в город, не спрашивая ни меня, ни начальника госпиталя.

Я не был кадровым военным Красной Армии, не считая моего кратковременного пребывания в ней ещё в 1918 году под Псковом. Тогда я и получил звание батальонного комиссара, что равнозначно майору. Но все мои шофёры и санитары оказались бывшими кадровыми красноармейцами. Знали, что такое воинский устав и дисциплина. Однако в сравнении со старой армией, в которой я служил почти четыре года, эта дисциплина казалась для меня какой-то фальшивой, наигранной. Беспрекословного подчинения и выполнения приказаний не было. За положенным ответом «Есть», «Слушаю» и т. д. обязательно шли дополнительные разговоры, пререкания – «отрыжки митингования».

«Нет! – думал я. – С такой дисциплиной мы не победим немцев».

По старой привычке я иногда громко перебивал рассуждающего: «Не разговаривать, повтори приказания» – и нередко давал мата.

Однажды Малов явился ко мне сильно выпившим и привёл с собой какого-то молодого человека лет 25–28. Молодой человек был почти трезвый.

– Вот, товарищ комиссар! – заплетающимся языком начал Малов. – Я привёл к вам самого настоящего шпиона.

– Почему ты думаешь, что это шпион? – молвил я.

– Я, товарищ комиссар, хоть и пьян, но сразу вижу шпиона. Вместе мы с ним сначала пиво пили в «американке», а потом он начал меня спрашивать, где я живу, что я делаю.

– Дальше что было? – перебил я Малова.

– Дальше я повёл его к вам: пусть, мол, комиссар разберётся.

– Где работаешь? – быстро спросил я у «шпиона».

– На заводе «Уралобувь».

– Какой цех?

– Седьмой, товарищ комиссар.

Я позвонил – мне ответили, что такой рабочий у них действительно работает и работает хорошо.

– Можешь пойти, – сказал я рабочему, сердито глянув на сконфуженного Малова.

Следующий день у меня целиком ушёл на то, чтобы пристроить Малова на гауптвахту на четырнадцать дней. Все гауптвахты были битком забиты.

С «губы» Малов вернулся сильно осунувшийся, бледный. «Тёща», как в шутку звали «губу», плохо кормила своих неисчислимых «зятьёв». Малов, как мне передали, дал торжественную клятву «свернуть голову комиссару». Но «клятву» эту Малов так и не выполнил. Судьба впоследствии разлучила нас навсегда.

Безделье – самый страшный враг человека, это я знал и раньше, а теперь особенно почувствовал на своём собственном госпитальном опыте.

Никто никаких указаний нам не давал – чем именно должен заниматься личный состав госпиталя. Вместе с начальником госпиталя мы самостоятельно составили расписание занятий. В эти занятия я включил строевой устав, всю военную муштру, какой подвергался сам в старой армии. Изучение винтовки, автомата, гранатки, ручного и станкового пулемёта. Со стороны начальника госпиталя – занятия по вопросам медицины и всего того, что должен знать и уметь личный состав госпиталя. Дело у нас закипело: вставали в шесть часов утра, ложились спать после поверки в одиннадцать часов. На занятия по изучению пулемётов ходили в дом офицеров километров за пять, проводили тактические занятия. Ползали на брюхе по болотам, по грязи все: и санитары, и санитарки, и медсёстры, и фельдшера, и даже фармацевт, нежная дамочка с ярко накрашенными губами.

Узнали об этой нашей строевой подготовке и комиссары других комплектующихся госпиталей. Они резко обозвали наши порядки «аракчеевским режимом», а меня «николаевским фельдфебелем».

В одно прекрасное утро, прежде чем приступить к занятиям, у дверей моей комнаты собралось всё моё «верное воинство». Постучали в двери. И «парламентёром» вошла фармацевт Коровина.

– Товарищ комиссар! – начала Коровина. – Личный состав госпиталя считает ваши действия неправильными! Ни в одном госпитале воинские занятия не проводятся, люди не ползают по болотам, как у нас, и…

– Довольно! – рявкнул я на Коровину. – Чем вы хотели заняться? Губы красить? Кокетничать? В любовь играть? В других госпиталях пока ещё не комиссары, а мальчики, они ещё не знают, что такое на самом деле война!

Всё же я вышел во двор, усадил всех моих людей на лужайку и начал с ними самую нужную для них беседу. Я рассказывал, что полевой госпиталь будет почти всегда у самой линии фронта. Я прочитал им несколько газетных статей, где рассказывалось о том, как санитары и санитарки госпиталя задерживали огнём наступающего противника, пока через реку переправляли раненых солдат, о том, как девушки-санитарки на себе выносят раненых с поля боя… И многое другое.

– Я требую, чтобы каждый санитар, – продолжал я, – мог править автомашиной, чтобы автомашиной могли править медицинские сёстры, фельдшера и врачи. Вы провожаете раненых, ваша машина попала под обстрел, шофёра ранило. Кто поведёт дальше машину? Оставить её с людьми на дороге под обстрелом, можно ли так?!

Долго и сильно я говорил о том, что все мы должны стать настоящими и умелыми солдатами. После этой беседы никто больше не возражал против строевых занятий, учились водить машину, поломали все заборы на окраинах Свердловска. И впоследствии всё это пригодилось. Сестра Котова, провожая больных на автомашине, заменила сильно раненного шофёра Щелгачёва и спасла людей, сумела вывести машину из-под обстрела.

Постепенно мы приобретали материальную часть госпиталя, получили двенадцать автомашин, одну «дезкамеру», полевые носилки, бельё и всё прочее необходимое. Получили и обмундирование. Командный состав спешил перешить, щегольски обузить широкие солдатские шинели, но я не стал заниматься этим делом. Подобрал шинель настоящую солдатскую, широкую, длинную и плотную. Петлицы всё же пришили в мастерской и на них две шпалы. Комиссарских отличий я не носил, и меня принимали за командира какой-либо части в звании майора.

В конце сентября всех моих санитаров забрали в строевые части, в том числе и того самого «буяна» Малова, который простился со мной задушевно и трогательно. Вместо санитаров мужчин нам дали санитарами человек пятьдесят девушек из города Свердловска. Большинство из них имели среднее образование, многие пришли с первого курса института. Все прибыли с путёвками комсомола добровольцами, пожертвовав всем ради служения Родине. Как отличались эти молодые, честные добровольцы от тех – «добровольных тыловиков», упомянутых мной ранее в повествовании! Просто приходилось удивляться, как стойко эти юные девушки переносили все невзгоды военной солдатской жизни.

Эти девушки прямо самозабвенно изучили всё, что требуется санитару, медсестре, и не было ни одного случая, чтобы кто-либо нарушил порядок, заведённый нами в госпитале.

Впоследствии им приходилось иногда голодать по несколько дней, мёрзнуть и мокнуть под дождём. Не спать подряд неделями, дежуря у постели больных и раненых солдат, переносить ужасы налёта вражеской авиации. Обмывать и перевязывать ужасные гнойные раны. Очищать раненых, привезённых с позиции, от кишевших на теле вшей. И никогда от этих девчат я не слышал ни одной жалобы на тягости военной жизни! Они всегда были исполнительны, тверды и жизнерадостны. А ведь в основном они были из хорошо обеспеченных семей, привыкшие к семейному уюту, родительскому вниманию и ласке.

Да, вот именно они и были настоящие, скромные патриоты и герои, отдавшие Родине всё: молодость, красоту, счастье семейной жизни и свою молодую жизнь.

И почти все они погибли на фронте в первые годы войны.

Слава родителям, слава комсомолу, воспитавшим таких мужественных девушек, и я склоняю свою седую голову перед их светлой памятью.

Жизнь в Свердловске ничем особенным не отличалась, и писать об этом нет надобности. Почему-то все мы с нетерпением ждали отправки на фронт.

В половине ноября я получил разрешение съездить домой на одни сутки. Порядки были введены в армии очень строгие. Самовольная отлучка свыше двенадцати часов считалась дезертирством, а дезертиров расстреливали.

И вот я дома.

Моя семья с квартиры на втором этаже переместилась на квартиру в нижний этаж, в маленькую комнату, более тёплую – меньше надо будет дров. Жена уже готовилась к борьбе с нуждой, которая стучалась в двери домашних большинства призванных в армию.

В простой солдатской широкой шинели с петлицами майора я шагал по улицам города, а Вовка, маленький, живой, бежал со мной, держась за руку, и если какой-либо солдат, встречаясь, неаккуратно отдавал честь, Вовка мерил его презрительным взглядом и шептал: «Чёрт неуклюжий, честь не научился отдавать».

Да, Вовка не шутя был воинственно настроен.

Затем я зашёл в четвёртую школу посмотреть, как учится старший Коля. Был он очень худенький, бледный и довольно робкий. Пошёл он в школу, как и положено было, в семь лет. Каждый день я давал ему сорок копеек на завтрак в школе, а учащиеся в той же школе ребята из детского дома каждый раз отбирали у него эти деньги в воротах школы да иногда ещё и пинка давали. Ему строго было ими наказано молчать и не говорить об этом дома, Коля молчал.

Однажды у меня не было четырёх гривенников, и я дал ему три рубля. Вечером я вспомнил, что дал Коле три рубля, и спросил сдачу. Парень мой сильно смутился, потупил голову и молчал. Я почуял что-то неладное и попросил его сказать правду. Коля никогда, ни разу не говорил мне неправду и все чистосердечно рассказал и теперь.

Мы решили с женой передержать Колю дома ещё год: пусть подрастёт и наберётся сил, иначе он может попасть под влияние хулиганов. И вот теперь, придя в четвёртую школу, я убедился, что мы поступили правильно. Коля вырос и окреп, никто уже не осмеливался спросить с него рубль.

«О, – говорила мне учительница, – он у нас теперь самый большой и сильный в классе».

На фронт из Свердловска мы всем госпиталем выехали 19 ноября 1941 года. Стояла тёплая туманная погода, порошило, земля уже была покрыта значительным слоем снега. Уезжали вечером, в двадцать ноль-ноль. Я сходил на почту, вызвал по телефону Ирбит-райком и попросил дежурного послать за женой на квартиру.

Произошёл прощальный наш с ней короткий разговор. Помню, я давал какие-то маловажные советы и сообщил, что поедем на запад. Не знаю, у всех ли людей такое настроение перед серьёзной разлукой, но у меня всегда в такой час как-то всё вылетает из головы. Она делается совершенно как бы пустой, мысли исчезают напрочь, не знаешь о чём говорить, и это очень мучительно, так как сердце в то же время ноет, болит, тоскует, и хочется, в конце концов, «сократить» срок расставания.

Помню, как я провожал брата Ивана (Примечание 1) в Красную Армию после его побывки дома, кажется в 1925 году. Дело было зимой, в ноябре. Погоды стояли довольно тёплые. Провожал я его на лошади, на санях. Отъезжали мы от дома вёрст сто глухой уральской тайгой, доехали до Туринского болота. Ширина этого болота была 10–12 километров. Санная дорога только до болота, дальше пошла узкая тропа. И вот мы стоим у края нашей дороги, дальше ехать нельзя, а до Туринска, то есть до железной дороги, сто тридцать четыре километра.

«Ну, Ваня! Простимся, – говорю я. – Придётся тебе шагать пешком до Туринска». Ваня молча набросил на плечи котомку, вынул кисет, мы свернули по цигарке и закурили. Курили и молчали оба, выкурили по одной, завернули ещё по одной, и Ваня промолвил сжато и глухо словами из романа или рассказа Джека Лондона: «Это была их последняя сигара! Прощай!». Встретил я его после этого только в 1934 году…

Так получилось у меня и при разговоре с женой по телефону. Мы, по сути дела, поздоровались и простились, то есть сказали друг другу: «Здравствуй и прощай». Я ещё что-то говорил, кажется, советовал переехать жить в деревню… И только…

…Что-то около месяца мы формировались на территории Вологодской области, и наш полевой инфекционный госпиталь был придан вновь сформированной 39 армии (Примечание 2).

Из жизни Вологодской области в период формирования армии в памяти запечатлелся один эпизод, о котором я писал в письмах своим ребятам.

Мы в составе начальника госпиталя, меня, врача Пономарёва, ещё пятерых врачей другого госпиталя ехали на грузовике из города Никольска в село, где был расположен наш госпиталь. По сторонам дороги был уже глубокий снег, маленькие поля и перелески. Вдруг метрах в ста от дороги показалась рыжая лисица с большим пушистым хвостом и долго бежала параллельно дороге. Один из врачей выхватил пистолет и выстрелил в лисицу, но та, не обратив даже внимания, спокойно ушла в лесок. Звери к тому времени уже привыкли к звукам выстрелов.

О разгроме немцев под Москвой мы узнали уже в дороге на фронт. Радости нашей не было конца, да и не только нашей. Радость сияла на лице каждого человека, кого я видел в те дни. Появилась твёрдая вера в нашу победу.

Россия «раскачивается», заявил мне один железнодорожник с большой чёрной бородой, и я с ним был согласен. Да, думалось мне, мы действительно только ещё раскачиваемся. 39 армия, в которую влили и наш госпиталь, состояла из сибиряков и уральцев, людей стойких и мужественных.

Широки, необъятны, величественны и суровы просторы Урала, Сибири. Дремучие, непроходимые леса, обширные степи, высокие горы, многоводные реки и широкие озёра, над которыми вечно стелются волнистые белые туманы. В суровой борьбе за существование веками здесь человек отвоёвывал своё право жить и творить. Преобразуя природу, человек преобразует и себя.

В жестокой схватке с морозами и вьюгами, суровой тайгой и хищным зверем закалялась воля уральца, сибиряка. Дикая необъятная ширь, безбрежная свобода, просторы вдохнули здесь в человека неукротимый дух свободы и независимости. Уральцу и сибиряку присуща чистая и святая, как материнская слеза, любовь к Родине, к России, ко всему русскому. Только в таких условиях смог выковаться тип уральца и сибиряка – мужественного, стойкого храбреца, крепкого умом и русской природной смекалкой. Крепкого физически, верного товарища в бою и невзгодах солдатской боевой жизни.

Помню, ещё в Первую мировую войну, когда в опасных местах фронта появились сибирские части, противник не имел успеха, несмотря на огромное превосходство в технических средствах войны. И только по мере того как таяли в ежедневной боевой страде ряды сибиряков, нарастала дерзость противника.

Вот из таких замечательных людей состояли полки и дивизии 39 армии. Но вооружение их было, по правде говоря, плохое. Мало танков, совершенное отсутствие авиации. Мало даже автоматов, миномётов и артиллерии. Это сильно бросалось в глаза, когда мимо нашего госпиталя проходили в бой наши войска.

…Ранним морозным утром мы высаживались на станции Торжок. Густой туман от сильного мороза окутывает станцию, и город это спасает от очередного налёта вражеской авиации.

Мы едем городом. Печальное зрелище представляется нашим глазам. Удары вражеской авиации сильно разрушили городок. Три дня шестьдесят немецких самолётов безнаказанно громили город с воздуха. А нашей авиации совсем не было видно. Немецкие лётчики издевались. Вслед за фугасными бомбами они бросали пустые бочки, обломки рельс, пустые вёдра, пивные бутылки и т. д.

Дома были разрушены или сгорели, обожжённые тополя, воздев кверху чёрные сучья, как бы говорили: «Смотрите, что сделали с нами враги».

Торжок, городок древний (в нём ещё самозванец Димитрий венчался с гордой полячкой Мариной Мнишек) и, видать, до войны был хорош: маленький, плотно застроенный, прямые широкие улицы. Белые чистенькие домики утопали раньше в зелени садов, чистые прямые улицы. На две части город разделяет река. Я вспомнил кинофильм «Закройщик из Торжка». Нигде, я думаю, не пели с таким чувством знаменитую песню «Любимый город», как в самом Торжке.

А теперь воздушные налёты немцев, как гроза, накрыли Торжок, дома лежали в руинах, сады догорали. Молча проходили части армии через сожжённый и разрушенный город, пустынный, как кладбище, неся к фронту закипевшую злобу и ненависть к врагу, шли расплатиться за всё.

Переехав через реку по уцелевшему каким-то чудом мосту, мы остановились за городом у пустой городской больницы. Больница для такого небольшого города оказалась более чем прилична, построена в густом саженном лесу, благодаря этому уцелела полностью, только стёкла в рамах были выбиты сотрясениями и воздушными волнами.

В саду возле больницы мы разгрузили всё имущество нашего госпиталя. Там ещё вместе с нами расположился и другой госпиталь. Личный состав обоих госпиталей был устроен недалеко от больницы – в маленьких деревянных домиках на уцелевшей от бомбёжек улице.

И тут же мы получили приказ от начальника санитарного отдела армии военного врача третьего ранга Рязаного: «Подготовиться к приёму раненых».

Фронт находился от Торжка в двадцати пяти километрах – началось наступление наших войск. Ночью пылающие сёла и города показывали, что противник отступает. Особенно ярко горело местечко Селижарово, где были большие цементные заводы. Иногда на линии фронта раздавались глухие и сильные взрывы, это немцы оставляли память о себе.

Городскую больницу мы быстро привели в порядок: очистили от мусора комнаты, починили рамы, наделали топчанов и приготовились к приёму раненых. Наш восемьсот пятьдесят восьмой госпиталь был инфекционный, то есть по борьбе с различными заразными болезнями, и у нас не было ни одного хирурга. Наши инфекционисты, врачи и сёстры, очень плохо умели делать перевязки, и тем не менее нас заставили принимать раненых. Хорошо, что вместе с нами расположился хирургический госпиталь, и мы распределили обязанности. Наш госпиталь будет делать предварительную обработку раненых, обмывать, дезинфицировать, готовить завтрак, обед и так далее, а хирургический будет производить операции и эвакуировать раненых в тыловые госпитали.

…Морозы становились всё сильнее и сильнее, ночи стояли светлые, лунные. И почти каждую ночь прилетал немецкий самолёт и бомбил единственный оставшийся в городе мост через реку. Удивительно, но ни разу ни одна бомба не угодила в мост. Местность вокруг него была буквально изрыта воронками. Самолёт иногда появлялся и днём, спокойно делал своё дело, и никто ему не мешал, так как зенитной артиллерии не было, авиации тоже.

Приближался новый 1942 год, близкий фронт гудел, как надвигающаяся гроза.

Морозы становились всё злее, как говорят – «с дымом». И вот в одну из таких морозных ночей к нам прибыла первая партия раненых, что-то около двенадцати автомашин. Каждая машина была временно приспособлена для перевозки раненых, то есть на кузовах машин были установлены брезентовые пологи.

Легкораненые ехали сидя, человек до двадцати на одной машине, а тяжелораненые лежали на походных носилках, поставленных в один ряд на пол кузова машины. В таком случае на каждой машине помещали не более четырёх носилок. Раненых к нам везли прямо из медсанбатов фронта, где им оказывалась первая помощь.

После потери крови раненые очень плохо переносили мороз. Многие лязгали зубами от холода и просили скорее взять их из машины. Тяжелораненые глухо стонали, слышались иногда вскрики, но в общем все держали себя геройски и терпеливо дожидались своей очереди, когда их снимут с борта.

Санитары и санитарки нашего госпиталя трудились самозабвенно. Быстро все машины были разгружены, а раненые перенесены в тёплые помещения, где их обмывали, поили горячим чаем, поправляли сбившиеся за дорогу перевязки. Когда примерно через час я зашёл в помещение, где располагались раненые, я увидел такую картину: все были умыты и прибраны, санитарки поили чаем тех, кто не мог встать. Многие аппетитно курили, на лицах раненых сияло довольство теплом и уютом, у каждого во взгляде была надежда на жизнь. А только два-три часа тому назад эти люди были в бою, часами лежали где-либо в снегу, истекая кровью, теряя надежду сохранить жизнь. Но теперь они далеко от фронта, сытые и в тепле.

Раненый командир роты, молодой пехотный лейтенант, рассказывает лежащему рядом командиру батареи, артиллеристу с раздробленной ногой, как его батарея помогла им, пехоте, в бою.

– Знаешь, Саша, – говорил комроты, – не знаю, что было бы, если бы ты не помог нам артиллерийским огнём. Раз восемь наш батальон поднимался в атаку на эту деревню, и каждый раз мы отступали с огромными потерями. Немцы превратили ряд домов в сильно укреплённые дзоты и беспощадно косили наши цепи пулемётным и миномётным огнём. Уже стемнело, а мы всё ещё не могли взять деревню. Вдруг мне сообщили, что из штаба армии прибыли сам начальник штаба и комиссар полка, которые поведут полк в атаку на деревню. Уже было темно, когда раздалась команда и весь полк во главе с комиссаром полка снова ринулись в атаку.

Огонь немцев был ужасен, но меткой стрельбы с темнотой стало меньше. Моя рота уже ворвалась в деревню, когда меня ранило. Кровь так и хлещет, а перевязать нет возможности. Оказавшийся против меня немецкий дзот пулемётным огнём не даёт подняться ни мне, ни моим бойцам… И вдруг я вижу, как ты, Саша, с бойцами катишь свою пушку на передний край. Ещё минута, и прямой наводкой немецкому дзоту глотка была заткнута!

Командир батареи слабо улыбнулся:

– Коля! Я рад, что помог тебе в эту трудную минуту. Прямой наводкой бить хорошо, но из всего орудийного расчёта в живых остался, кажется, только я один. А комиссар полка, который водил полк в атаку, вон – лежит на носилках с оторванной ногой и простреленной грудью. Начальник штаба убит, мы несём ужасные потери, беря штурмом каждую деревушку…

…Впоследствии я проезжал по следам нашего наступления, и, действительно, каждое подобное наступление обходилось очень дорого. Немцы в таких деревнях крайние дома превращали в сильно укреплённые дзоты и оставляли в них только пулемётные расчёты, и эти пулемётные расчёты, всего 15–20 человек состава, иногда истребляли целые наши батальоны! Так мы расплачивались за глупую линейную тактику.

В марте 1942 года мне пришлось быть на совещании госпиталей 39 армии. На этом совещании я узнал, что мы пропустили раненых через госпитали за два-три месяца боёв больше всего первоначального численного состава нашей 39 армии при прибытии её на фронт! Но при этом освободили от противника лишь незначительную территорию!

Это была бесцельная и бездумная трата живой силы нашей армии!

Итак, наш госпиталь занимался только подготовкой раненых для хирургического госпиталя, который расположился тут же в саду. В одно из моих дежурств стояла сильно морозная погода.

Температура на улице доходила до минус сорока градусов, госпиталь был уже заполнен ранеными, но прибывали всё новые и новые партии. И скоро весь двор больницы был заставлен машинами с ранеными. Мороз давит, раненые стонут, многие почти замерзают, молят поместить их хотя бы в коридоре или ещё где-либо. Они вырвались из когтей смерти там, на поле боя, не для того, чтобы умереть на дворе госпиталя.

Вбегаю в здание, смотрю: палаты заполнены так, что свободно можно переставить койки и разместить ещё столько же раненых. Коридоры тоже совершенно свободные! Кричу санитарам, сёстрам и прочим, чтобы немедленно сносили раненых со двора в госпиталь, а мне отвечают, что дежурный врач больше не разрешает принимать раненых.

Сказать, что меня это сильно удивило, – не сказать ничего. Я кинулся в комнату дежурного врача. За столом сидел седой человек и спокойно писал что-то в толстый журнал.

– Знаете ли вы, – закричал я, – что во дворе в машинах на сорокаградусном морозе замерзают раненые!

– Что же я могу поделать, – ответил врач, – я и так принял в госпиталь больше, чем положено по плану, и больше принять не могу ни одного человека.

– Дурак! – не вытерпев, закричал я. – Да разве на фронте в боях ранят и убивают ежедневно по плану? Да знаете ли вы, что пока мы с вами разговариваем, здесь, у самих стен госпиталя, люди умирают из-за вашей тупости и преступного равнодушия!

Врач вскочил на ноги с перекошенным от злобы лицом и закричал:

– Я не позволю оскорблять меня! Я – дежурный врач и сам отвечаю за всё! И не ваше дело вмешиваться в мои распоряжения! Я на вас буду жаловаться начальнику санитарного отдела армии.

Потеряв всякое самообладание, я схватил этого идиота за руки, вытащил из-за стола, ударил рукояткой пистолета по столу и крикнул:

– Если через десять минут все раненые не будут внесены в госпиталь, я застрелю вас как собаку!

С силою швырнул его в коридор. Сам сел за его стол, положив перед собой часы и пистолет.

Прошло десять минут, врач не показывался.

Я вышел в коридор. Там уже стояли носилки с ранеными, в палатах койки были сдвинуты и приняты новые раненые. Я вышел во двор, ни одной машины с ранеными во дворе не было. В течение ночи прибывали ещё две партии, и все были приняты. Вместо положенных трёхсот пятидесяти мы приняли тысячу четыреста пятьдесят человек, нарушив всякие правила, – таковы законы войны.

А на второй день вызвали меня к приехавшему начальнику санитарного отдела армии военврачу третьего ранга Рязанову. Встретил меня высокий лет тридцати пяти мужчина богатырского сложения – физически развит, красивое простое русское лицо. Перед ним лежал рапорт побеждённого мной ночью врача.

– Читайте! – жёстко сказал Рязанов.

Я прочитал.

– Ну как, товарищ батальонный комиссар?

– В этом рапорте всё истинная правда, товарищ начальник санитарного отдела армии.

И надо сказать, что врач действительно ни одного слова не выдумал и не убавил.

– Я восхищён объективностью мошенника, – сказал я.

Рязанов долго и внимательно смотрел мне в лицо, потом, чуть улыбнувшись, сказал:

– Я понимаю обстоятельства, заставившие вас поступить так, но… категорически запрещено так делать.

Впоследствии мы стали хорошими друзьями и с Рязановым, и с врачом, который прямо заявил мне, что он был совершенно дурак до стычки со мной и что эта стычка заставила его смотреть на обстановку иными глазами.

Вот так-то.

Только личный опыт может быть критерием истины.

20 декабря 1941 года 39 армия перешла в наступление на Ржевском направлении. Снега были в эту зиму ужасно глубокие.

Наступление вели без танков и авиации.

Противник отступал медленно, все же наши войска продвигались в день километров по 14–15. Моральное состояние нашей армии было прекрасным.

Героизм наших войск и ненависть к врагу крепли в ходе наступления. Бойцы видели теперь своими глазами врага в лицо, а не по газетам. Сожжённые сёла, тысячи расстрелянных, повешенных оставлял враг на пути отступления. Проходя по местам вчерашних боёв, я видел мстительную ярость наших бойцов: как правило, каждый убитый немец лежал с разбитой вдребезги головой. И если это не успевал сделать солдат, это делали женщины и подростки.

А немцы, отступая, жгли деревни. Ночью весь фронт казался кроваво-огненной лентой, из которой временами раздавались сильные взрывы. Столбы огня высоко поднимались к небу. Это немцы взрывали наши промышленные предприятия: цементные заводы в Селижарове и другие.

Впервые от местных жителей и бойцов мне пришлось услышать о немецких зверствах. Рассказывали, что одна женщина не могла снять сапоги с убитого немецкого офицера, тогда взяла топор и «оттяпала» мёрзлые ноги. Принесла их в избу и в присутствии красноармейцев, которые зашли к ней погреться, забила ноги немца с сапогами в печку, оттаяла их и затем сняла с них сапоги. Эта её «бесчувственность» объяснялась ненавистью. Тем, что немцы застрелили её шестилетнего сына только за то, что его звали Владимир.

В другом доме немецкий офицер по-русски спросил пятилетнюю девочку: «Где твой папа?» – «Летает…» (отец девочки был советским лётчиком). Фашистский выродок вынул пистолет и пристрелил девочку.

Много передавали потрясённые жители сведений и о других зверствах фашистов. На горьком своём опыте наш миролюбивый народ учился по-настоящему ненавидеть врагов, и враг почувствовал эту ненависть и её грозную силу.

Но были среди народа и такие, которые сживались с немцами и изменяли Родине.

И ещё были такие, которые хотели оставаться «нейтральными». Пусть их всех, пусть воюют, наше, мол, дело – сторона. И «хата моя с краю, ничего не знаю».

Вот у такого «нейтрала» мне пришлось однажды стоять на квартире в деревне Дарьино Калининской области, где мы приступили к оборудованию полевого госпиталя.

Этому мужичку было лет шестьдесят. Семья их состояла из четырёх человек: хозяин, жена, сноха, внучка. Сын его отступил вместе с Красной Армией, он был кандидат в члены ВКП(б). До войны сын служил в районе, и теперь его семья очень боялась немцев. Сам мужичок этот в Первую мировую войну служил денщиком у офицера. Их, то есть денщиков, презрительно называли холуями. Часто – за дело.

У меня была водка, и я иногда угощал старика, а он мне платил за это большой взаимностью: стелил мне постель, ходил за обедом, по несколько раз за ночь подходил ко мне и поправлял сбившееся одеяло. Такого любовного отношения к себе я в жизни не встречал ранее.

Деревня Дарьино только что недавно была освобождена: немцы из этой деревни были выбиты неожиданным ударом и не успели при отступлении сжечь её.

Подвыпив однажды, мой старик «денщик» вступил со мной в откровенный разговор:

– Знаешь, комиссар, – начал он, – я тебе как Богу скажу всю правду, что я думал, когда началась война. Ты хоть меня прямо в НКВД веди, а я всё скажу, что думал.

– Что же ты думал? – спросил я.

– Думал я, когда немцы заняли деревню, что всё пропало. И советской власти конец, и России конец.

– Ну а теперь как думаешь?

– Теперь думаю – немцам конец. Озлился наш народ до ужаса! Его теперь не удержать, до Берлина дойдут, и сами немцы говорят об этом. Когда наши стали наступать, у нас в дому жили четыре немца – поварами работали на солдатской кухне. Так вот один из них, рыжий такой верзила, вбежал к нам в избу и кричит: «Лус озлился! Немец капут!»

– Я тебе прямо скажу, – болтал «мой холуй», – советскую власть я когда любил, а когда и нет. И немцев – когда боялся, а когда и нет. Думал иногда: «А не всё ли равно, за кем жить, может, ещё и землю дадут в единоличное пользование при немцах. Хозяином буду, как и раньше». А по деревне болтали, что немцы привезут много товаров, магазины будут торговать ситцем, сукном, колбасами, ветчиной и прочим.

И вот – приехали немцы.

Сидим мы, значит, за обедом: я, жена, сноха и внучка. Хлеб на столе, два каравая. Слышим, топают немцы на крыльце. Вошли в избу четверо, у двоих большие мешки в руках, ну, думаю, не иначе как колбасу носят раздавать, сахар и ещё что-нибудь.

Встал я из-за стола, поклонился им, говорю: «Милости просим, господа, покушать нашего хлеба с нами». Один, высокий, чёрный такой немец – морда длинная, лошадиная, а ручища… я думаю, он никогда не мыл их, до того грязные. Подошёл этот верзила ко мне, хлопнул меня ручищей по плечу, оскалил лошадиные жёлтые зубы и говорит: «Гуд лус, гуд лус!» – значит «Хорошо, хорошо!» А потом провёл ручищей по столу, и мои два каравая хлеба как корова языком слизнула со стола – стукнулись оба в мешок.

Я и рот разинул: вот так колбаса, ветчина, сахар – получил! Другой немец хлопает по плечу мою старуху и бормочет: «Матка, яйки! Герман зольдат кушать надо!» Встала моя старуха, подошла к шкафу у печки, достала корзину с яйцами – три десятка в ней было – и деликатно так, с улыбочкой, подаёт им четыре штуки. Мол, вот вам по штуке на брата, примите на здоровье. Этот, который с лошадиной мордой, опять заорал: «Гуд! Гуд лус!» Потом взял всю корзину и передал другому немцу: на, мол, неси. Потом и пошли шарить, и пошли… Счастье моё, что хоть я не боялся немцев, но всё же на всякий случай хорошее-то всё надежно припрятал. Так они и барахло забрали!

Старик так комично представил в лицах всю сцену, все своё разочарование в отношении немецкой «доброты», что я неудержимо захохотал. Немного погодя начал смеяться и мой «холуй».

– Так вот, товарищ комиссар, я узнал, что и как нам надо делать теперь. Вылечили немцы мои мозги.

В Дарьине мы пробыли недолго – не успели даже принять ни одной партии раненых, как нам приказали переехать на новое место в Нелидово Великолукской области. На автомашинах зимой нам предстояло проехать более трёхсот километров. Переезд этот мы и сделали, быстро, благополучно, не считая двух неприятностей, имевших место в дороге.

В довольно большом селе Кувшиново мы остановились у здания комендатуры всей колонной из тринадцати машин, так как в этом месте стояло много войск. Впереди моей машины ехали наши сёстры и санитарки, молодые и весёлые девчата. Из здания комендатуры вышел какой-то офицер и подошёл сзади к машине, где ехали медсёстры и санитарки. Держась за задний борт машины, он весело «бил зубы» с девчатами. Наша машина находилась всего в девяти метрах от передней, и вдруг она медленно сошла с тормозов и подкатила вплотную к заднему борту стоявшей впереди машины, у которого и зубоскалил офицер. Я не придал этому никакого значения. Правда, наша машина чуть притиснула офицера к заднему борту, но он и вида не подал, что ему больно, не крикнул, ничего не сказал, а просто пошёл к зданию комендатуры. Вскоре после этого наша колонна двинулась дальше. Отъехали мы не более чем на десять километров, как нас догнал на мотоцикле связист особого отдела комендатуры Кувшиново и заявил, что мы искалечили офицера особого отдела: у него оказался сломанный позвоночник. Я не мог поверить этому и счёл простым недоразумением. Чекист требовал повернуть нашу колонну обратно в Кувшиново для разбора дела. Я наотрез отказался, чекист пригрозил. Я послал его по всем матюкам, какие мог вспомнить. Мой чекист смутился и, записав моё «имя и звание», повернул восвояси.

Второе событие было комического характера.

На одной из машин мы везли в мешках пудов двадцать белого порошка от вшей, называвшегося, кажется, «перетрум». Остановились ночевать в деревне. А ночью один мужик украл с машины мешок с порошком, думая, что мы везём муку-крупчатку. А его старуха на радостях, что достали муки, приступила ночью заводить блины. Блинов, конечно, не вышло. Вот мужик утром и принёс мешок обратно, заявив, что нашёл его на дороге. Мы не стали привязываться к человеку, видя, как трудно с питанием в этой деревне.

От небольшого городка Андриаполя мы двинулись к пункту нашей остановки Нелидово. Дорога почти всё время шла лесом, километров восемьдесят. По обе стороны дороги в лесу лежали чуть не штабелями снаряды, мины, гранаты, патроны и прочие боеприпасы. Это всё понакидали наши шофера ввиду различных автомобильных аварий и поломок.

В Нелидово мы приехали ясным солнечным днём и, не доехав трёх километров, остановились в лесочке. А начальник с одной машиной поехал в Нелидово. Мы хорошо сделали, что остановились, не доезжая места назначения. Немецкие самолёты весь тот день висели над этим несчастным небольшим рабочим посёлком и беспощадно его бомбили. Начальник госпиталя вернулся из Нелидова и рассказал, что там находится штаб полевых госпиталей 39 армии, к которому мы принадлежали. Когда стало темнеть, мы тронулись в Нелидово. Местечко было новое, стройка деревянная и, несмотря на бомбёжки, почти вся уцелела. Разместились мы в довольно хороших квартирах, замаскировали машины, разместив их у различных пристроек. Через Нелидово идёт железная дорога Ржев – Великие Луки.

Утром я пошёл на станцию, вернее, на то место, где должна быть железнодорожная станция. Но её давно уже не было – немцы разбомбили её в первые же налёты. Рядом, в сосновом лесу, я увидел страшную картину: огромная поленница из немецких трупов. В ней было, как мне потом говорили, две тысячи семьсот четыре трупа. Большинство из них были проколоты штыками, с разбитыми черепами. Говорили, что наши войска, наступая здесь, захватили эшелон с ранеными немецкими солдатами и всех до единого прикончили. Как и всех взятых в плен в боях за это местечко «фрицев».

«Кровь за кровь, смерть за смерть, – думал я. – Так и нужно делать. Фашисты грозят истребить весь наш народ и убивают сотни тысяч нашего мирного населения в оккупированных районах! А почему мы должны либеральничать? На истребительную войну мы тоже ответим истребительной войной».

В Нелидове мы пробыли недели три. Оборудовали госпиталь, который быстро заполнился ранеными. Фронт от Нелидова был и недалеко, и очень далеко. Это было самое «горло Ржевского кувшина». Линия железной дороги Ржев – Оленино находилась в руках немцев. Пулемётные очереди хорошо были слышны в Нелидово. Можно сказать, что фронт против Нелидова был необычайный: у станции Оленино, километрах в двадцати пяти, были немцы. Это в левую сторону. А в правую – немцы были в городе Белом Смоленской области, тоже километров двадцать пять от Нелидова.

История образования здешнего фронта такова.

Около 8 января 1942 года части 39-й и 29-й армий прорвали фронт противника северо-западнее Ржева. Части нашей армии подошли к Ржеву, но взять с ходу сильно укреплённую полосу противника под Ржевом не удалось. Не хватило танков и самолётов, и бои под Ржевом затянулись. Наша армия понесла в жестоких боях большие потери, но наступающий порыв войск не ослабевал.

Командовал 39-й армией храбрый и любимый солдатами генерал-лейтенант Масленников Иван Иванович (Примечание 3). Командный и политический состав армии и многие рядовые бойцы называли его в разговорах между собой просто «Иван Иванович». Он был близок и понятен солдатской массе. Разделял вместе со всеми все невзгоды боевой жизни. Штаб армии неотступно следовал за наступающими частями первого эшелона. Иногда в решительные моменты при штурме укрепления противника Иван Иванович бросал в ночной бой весь состав штаба. Часто, с утра и до ночи лёжа под огнём противника в снегу, бойцы слышали вести: «Прибыл полковой комиссар из штаба. Сам поведёт нас в атаку». Комиссар вёл в атаку с криком «За Родину! За Сталина!». И тогда ничто не могло устоять перед натиском славных уральцев.

Узкой полосой прорыва углубились две наши армии в расположение противника до станции Сычевка на 160 км. С налёта взяли Сычевку, но подошедшие танковые части противника снова заставили отступить наши войска. Солдаты никак не могли сознаться, что они оставили Сычевку ввиду превосходства сил противника, и приписывали неудачу обилию водки, взятой в Сычевке. Водки действительно было много, и многие перепились. Но, конечно, причина отхода наших войск была не в ней. А солдаты уральцы свято верили в ехидную народную пословицу «Нет молодца, чтобы поборол винца» и на винцо, а не на танки противника сваливали свою вину.

Подбросив свежие части по железной дороге Вязьма – Ржев, противник занял линию прорыва наших войск у Ржева, всего шириною около 15 км. 39-я и 29-я армии оказались в окружении в глубоком тылу врага. Более месяца тщетно пытался враг уничтожить окружённые части 39-й и 29-й армии. Более двух недель части армии генерала Лелюшенко (Примечание 4) штурмовали противника у Ржева, чтобы пробить кольцо окружения и помочь окружённым армиям, но безуспешно.

Наши окружённые армии испытывали страшный недостаток в боеприпасах и особенно в питании. Ели конину, мёрзлую картошку, сами молотили хлеб. Некуда было девать раненых, но дрались храбро и мужественно.

Части Красной Армии, идя на выручку окружённым, прорвали кольцо окружения у местечка Нелидово и соединились с окружёнными частями 39-й и 29-й армий, расширили и углубили прорыв до 150 км в глубину и более 200 км по фронту. Фронт принял форму огромного пузыря. Почти кувшина в разрезе.

Наши войска заняли линию обороны, очень невыгодную для нас, но выгодную для противника. У нас – болота, леса и полное бездорожье. Единственная дорога из Андриаполя была лесная грунтовая, восемьдесят километров до горла этого «кувшина», и далее шла лесами и болотами более ста километров. Эта часть была проезжей только зимой по морозам. Противник же имел железные дороги Смоленск – Вязьма, Вязьма – Ржев. По-видимому, наше командование заняло такую позицию временно, угрожая флангу немецких войск у Ржева, Вязьмы, Великих Лук, не предвидя немецкого наступления на Сталинград.

Такую позицию держать можно. Однако надо было её сильно укрепить. Проложить хорошие дороги, обеспечить пополнение вооружением. К сожалению, ничего этого тогда сделано не было.

Располагаясь на таких невыгодных позициях, мы в то же время занимали стратегически выгодное положение: наша армия со своей стороны угрожала отрезать немецкие армии, стоящие у Ржева, сковывала силы противника в важном стратегическом пункте. Вопрос решался соотношением сил: сможем ли мы сдержать линию фронта, не дать захлопнуть ворота нашего прорыва Оленино – Белый или противник, создав перевес сил, раздавит нас в этом «кувшине».

И вот именно в дыру этого «кувшина» и был направлен из Нелидова наш полевой госпиталь. При этом Рязанов, начальник санитарного отдела армии, чистосердечно нам заявил: «Вам предстоит окружение. Мне хочется иметь и мои госпитали в окружении вместе с другими частями, иначе мне и похвалиться нечем будет, а вам награды не за что будет давать».

Мой начальник госпиталя врач Пономарёв прыгал, как молодой козлик, и был очень доволен, что наш госпиталь посылают в этот чёртов мешок. По-видимому, он надеялся «заработать» ордена, медали и прочее. Опасности Пономарёв презирал, говоря, что он ничего не боится. Мне не нравилась такая «храбрость». «Не ел ты ещё пирога с овечкой, – думал я, – не узнал ещё на своей шкуре, что такое война».

Тёмной ночью выехали мы из Нелидова и въехали в «проклятый кувшин». Дело было в феврале 1942 года. Погода стояла относительно тёплая для зимы. Мы благополучно прибыли к месту назначения в деревню Дунаево Смоленской области. Деревня была расположена за рекой Опшей, притоком Западной Двины, на высокой горе. Машины пришлось оставить внизу горы, на льду реки, замаскировав их в прибрежных кустах. А сами мы поднялись по горе в деревню Дунаево. Огляделись.

Для госпиталя место было выбрано удобное, мы заняли помещение бывшей школы, располагавшейся в старом помещичьем доме. Весь следующий день ушёл на подъём машин в гору и на выгрузку имущества госпиталя. Мы, то есть я и начальник госпиталя, остановились на квартире учителя, который по болезни желудка не был пригоден для службы в армии.

Дунаево и весь район уже раньше был оккупирован противником и освобождён в зимнее наступление. Поэтому жители знали, что такое немцы и немецкая оккупация.

В этот раз наш госпиталь был действительно инфекционный. Раненых мы не принимали. Их увозили дальше в тыл. Да и мало тогда их было, так как боёв после февральского наступления не было. Но сильно свирепствовали заразные инфекционные болезни: тиф и особенно дизентерия.

С наступлением весны армия наша стала сильно голодать. Дорога рухнула, как только растаял снег. Командующий тылом армии генерал-майор Коньков (Примечание 5) палец о палец не ударил, чтобы подготовить дорогу к весне. А ведь все условия для этого были: лесу – сколько угодно, народ в деревнях сидел по домам и ничего не делал, да и солдат можно бы было использовать!

Но никому до строительства дороги не было дела.

Такого благодушия и беспечности я не видел даже в Первую мировую войну. Армия голодала, начались болезни.

В нашем госпитале, рассчитанном на 250 человек, число больных достигло 800–1100 человек. Больше всего болели дизентерией. Солдаты бродили по полям, копая гнилую прошлогоднюю картошку, попрошайничали у населения, моральный дух падал. Армия таяла, как снег весной. В дивизиях вместо 15 тысяч оставалось 3–4 тысячи солдат. К нам везли тогда, когда исхудалый, измученный солдат не мог уже сам ходить. Кожа да кости. Зайдёшь в палату, где «лечат» больных, и ужас берёт: худые как скелеты, испражняются кровью! Вонь, духота! Каждый день хоронят от 5 до 8 человек.

Но всё же молодые солдаты, попав к нам в госпиталь, поправлялись быстро. Умирали по большей части пожилые. Кормили мы больных хорошо. За зиму госпиталь сделал большие продуктовые запасы. В этом, без всякой похвальбы, была моя заслуга. Я не жалел водки, чтобы «угостить» интендантов тыла. И водка делала чудеса. Кроме этого, нам помогало продуктами и местное население, беспрекословно обеспечивая наш госпиталь свежим мясом. Дело доходило до того, что жители оставляли одну корову на две семьи, а вторую отдавали больным солдатам на пропитание.

Каждый день я посещал палаты, читал больным газетные новости. Беседовал с нашими пациентами. И передо мной всё более и более раскрывалась жуткая картина положения нашей армии.

Солдаты жаловались мне: «Товарищ комиссар! Что это такое делается на фронте? Люди голодают. Части не имеют и 4/5 полагающегося количества солдат. Поэтому почти бессменно приходится быть в нарядах. Офицеры озверели, бьют солдат, хуже чем в старой армии!»

Моральный дух солдат падал прямо на глазах. После выздоровления, как правило, каждый приходил ко мне с просьбой оставить его при госпитале на какой-либо работе.

Наконец в нашу армию пришло «пополнение». Только такого «пополнения» лучше бы не посылать. Это были таджики, калмыки и прочие. Не солдаты, а горе одно. «С этими малообученными, – думал я, – не много навоюешь».

Однажды ночью я вышел на улицу, посмотрел на небо, и сердце моё невольно сжала тупая боль. По всей линии фронта противник освещал небо ракетами. Фронт от нас был всего в восьми километрах, а далее он обходил огромным кольцом всю нашу армию. Выход из «кувшина» всего в 50 км шириной совершенно не был заметен в этом огненном кольце.

«Да, мы уже в окружении, – думал я. – Знает ли командующий армией, что стоит противнику сжать фланги фронта всего по 25 километров с той и другой стороны, и мы в кольце?»

Из рассказов больных мне было доподлинно известно, что у станции Оленино (на левом фланге горла нашего «кувшина») и у города Белого (на правом фланге) никаких наших укреплений нет.

«Знает ли командующий, – думал я, – что его армия дезорганизована голодом, болезнями, таким бесполезным “пополнением”. Что она больше не способна вынести те испытания, которые уже вынесла этой зимой. Но тогда наша армия была из уральцев и сибиряков. А теперь этих храбрых и стойких солдат уже почти нет. Они перебиты, переранены, они болеют тифом, дизентерией и другими болезнями».

Наконец я не выдержал своих мыслей и решил действовать. Я пошёл прямо-таки на безумный поступок – вот прямо теперь поехать в штаб армии и командующему армией «дать совет», как избежать грозящей нам катастрофы.

Это теперь, с высоты прожитых лет, я горько улыбаюсь своему решению, но тогда я просто не мог не сделать этого. Совесть гнала меня в штаб армии.

Не знаю, чем бы кончилась для меня эта «затея», но, к моему тогдашнему разочарованию, я не застал командарма в штабе, хотя штаб находился всего в четырёх километрах от передовой линии. В штаб я приехал ночью. Окна в избе, где штаб помещался, были тщательно завешаны. На столах в приёмной, в канцеляриях горели «солдатские молнии», то есть самодельные светильники из гильз.

Всё же моё звание батальонного комиссара равнялось званию майора, а в штабе были только лейтенанты и капитаны. Кажется, я не видел там майоров.

Штабисты окружили меня. Никто не спросил моих документов, и все наперебой стали говорить мне о тяжёлом состоянии наших частей. Меня поразила их откровенность и их «обречённое» настроение. Штабисты рассказали мне то же самое, что говорили и больные солдаты. И, наконец, открыто заявили, что стоит немцам начать наступление – мы погибли! Нам не выдержать теми силами, которыми мы располагаем.

Я спросил:

– Знает ли об этом командующий?

Мне ответили:

– Знает!

– Что он думает делать?

– Отсидеться за укреплениями.

– Почему он не ставит вопроса перед командующим фронтом? Перед Верховным командованием? Ведь это касается не только нашей 39-й армии, но и армий других: 22, 29, 44, 41-й! Корпуса Белова! (Примечание 6)

Мне ответили, что командующий армией лучше согласится погибнуть, чем ставить такие вопросы перед Верховным командованием. Я попросил топографических карт местности. Мне их дали, и я уехал обратно.

Катастрофа надвигалась.

Вскоре после моего «визита» в штаб армии к нам в госпиталь прибыл адъютант командарма. Здоровый, краснощёкий весельчак лейтенант.

Он заявил, что командующий армией генерал-лейтенант Масленников Иван Иванович сильно заболел и просит прислать немедленно врача. Лучшим врачом-терапевтом был, безусловно, начальник госпиталя Пономарёв. Он охотно согласился поехать в штаб, оказать помощь такому «высокому» пациенту. И, захватив с собой ещё врача Аликину, укатил лечить командарма. Врач Аликина была высокая, довольно красивая женщина лет 28. А адъютант остался… «Пропировал» у нас всю ночь, поволочился за смазливыми санитарками и сестричками и уехал обратно.

Через два дня вернулся начальник госпиталя Пономарёв. Один. Без Аликиной.

– Ну как здоровье командарма? – спросил я у Пономарёва.

– Так, пустяки, нервы шалят у него.

– А Аликина почему не вернулась?

– И не вернётся, – ответил Пономарёв. – Она будет штабным врачом, «лечить сердце командарма».

Я злобно выругался и шарахнул рукой по столу.

Эдак через недельку к нам в госпиталь явился опять тот же адъютант командующего армией и заявил, что командарм требует к себе наших санитарок Лемешеву и Пьянкову. Лемешева – девка красивая, здоровая, высокая и довольно лёгкого поведения. Такой же была и Пьянкова.

Я хмыкнул:

– Что, командарм бардак хочет открыть при штабе?

Лейтенант расхохотался в ответ и сказал:

– Знаешь, комиссар, не наше дело, что хочет сделать начальство. Мне сказали, что при штабе организуется женский снайперский взвод.

– Никого я вам не дам, – горячился я.

– Эх… комиссар, – возразил адъютант, – не ерепенься, пожалуйста, один комиссар уже получил выговор за отказ, получишь и ты.

Я подумал и махнул рукой:

– Бери и вези. Может, с этим снайперским взводом вы и в самом деле удержите фронт, когда немцы начнут наступать.

Адъютант снова напился в стельку, проспал у нас ночь и следующим днём уехал вместе с Лемешевой и Пьянковой.

«Так вот чем заняты ум и сердце командарма, – думал я с горечью. – Бездарные белые генералы и то бы так не сделали».

Приближалась весна, надо было подумать, как мы будем принимать раненых и больных, когда разольётся речка Опша. Автомашины мы поместили за речкой в небольшой деревушке, там же поселили шофёров. Районный центр от Дунаева был в пятнадцати километрах. Однажды утром я встал на лыжи и прямиком двинулся в райисполком. Председатель райисполкома и секретарь райкома меня приняли тепло, они оба бывали у нас, и мы не скупились на водку для них. Райисполком и райком помещались рядом в небольших крестьянских домиках. Поев и поговорив кое о чём, я приступил к делу:

– Мне нужна лодка, товарищи, а у вас, я видел, есть.

– Есть, и можете взять, если вам она нужна, – ответили оба.

Я поблагодарил и уехал. На другой день я послал за лодкой пару лошадей, и её привезли. Как же пригодилась потом нам эта лодка! Она была недели три единственным транспортом, связывающим нас с другим берегом реки Опши.

Весна 1942 года в этих местах была на редкость дружная и тёплая, с сильными и тёплыми дождями. Речка Опша стала бурной рекой, разливалась широко. Теперь всех больных нам перевозили только в лодке.

Бледные, худые как скелеты, с кровавым поносом, выгружались из машин больные солдаты. Их клали в лодку, перевозили к нам, а там уже мы на носилках переносили их в санитарное отделение. Армия таяла на моих глазах.

Катастрофа уже была у порога.

Далеко от нас, в самом горле нашего мешка, стоял кавалерийский корпус Белова. Зимой через Дунаево часто проходил конный обоз – «хозяйство Соколова», как называли этот транспорт, он и питал этот корпус.

В марте в одной из деревень проводилось армейское совещание госпиталей. На этом совещании были и медицинские работники корпуса Белова.

А в конце июня немцы сбросили листовки: «Корпус Белова разбит и уничтожен, вас ждёт такая же участь, сдавайтесь. Мы наступаем, и вам не устоять».

До боли обидно было читать эту листовку, враг высокомерно обрекал нас на разгром. Но что было обиднее всего, так то, что хвастовство врага не было простым запугиванием. Враг видел нашу слабость. Что им стоит смять нашу полумёртвую армию, когда он громил кадровые наши армии, окружал, брал сотни тысяч в плен!

За всё время я не видел днём ни одного нашего самолёта. Тогда как «мессершмитт» всё время висел над нами. Иногда появлялось пять-шесть самолётов, снижались друг за другом и беспрерывно обстреливали из пулемётов одиноких солдат, бредущих по дороге. Однажды, когда я шёл полем вместе с санитаром Павлом Темниковым, откуда-то вынырнул проклятый «мессершмитт», пролетел низко над нами, и лётчик сбросил какой-то маленький предмет, который воткнулся в снег. Павлуша кинулся туда, куда упал предмет, и вскоре вернулся с сияющим радостным лицом, неся в руках поллитру водки, чуть неполную. Лётчик, по-видимому, сам был пьян и хотел позабавиться с нами.

– Не пей, может быть отравлена, – вскричал я санитару.

Не успел…

– Что вы, товарищ комиссар, разве можно!

Жидкость уже булькала в горле Павла. Он выпил её одним духом.

– Ну вот, товарищ комиссар, не отравлена.

Через восемь лет после этого товарищ Павла, находясь в ирбитском госпитале, где я читал больным лекцию, рассказал мне, как умирал Павел Темников.

«Пуля попала ему в грудь, Павел упал, потом вскочил на колено, взял винтовку и стрелял по наступающей немецкой пехоте. Вторая пуля попала в грудь. Павел снова упал, потом со страшной силой он начал рыть руками землю, хрипел, комья земли летели из-под рук на несколько метров. Затем он опять встал на колено и, закричав страшным голосом, свалился в вырытую им яму и умер». Вот такая история…

Сегодня у нас гость – это начальник тыла бронетанковых войск инженер Колесса. Он нам знаком, лежал в нашем госпитале ещё в Дарьине. Колесса мне не нравился, почему-то он таскал с собой папку своих биографических данных, справку о месте работы. Различные справки о благонадёжности инженера Колессы были даже за 1919 год. «Недаром человек носит такую уйму документов, – думал, я, – по-видимому, совесть нечиста». Впоследствии инженер Колесса добровольно сдался в плен к немцам.

Сегодня, увидев меня, Колесса так и расплылся в утончённо-подхалимской улыбке.

– Тридцать пять новеньких танков привёл в вашу армию, товарищ комиссар, – встретил меня Колесса.

– А горючее есть? – спросил я.

– Горючего-то мало, товарищ комиссар.

– Что же тогда делать с танками? Зачем они нам без горючего?

– А мы, товарищ комиссар, в землю зарыли их, в дзоты их превратили.

– А в каком месте вы их закопали?

– У «Разбойной», товарищ комиссар.

– Вот они там будут стоять, а немцы-то на «Разбойную» и не пойдут? – возражал я.

Так и получилось. Немцы обошли эти закопанные танки.

Приближался июль. Стояла прекрасная летняя погода. После обильных проливных дождей трава по берегам реки Опши была уже почти по грудь человеку. Скудные посевы Дунаевского колхоза сулили хороший урожай. Солнце грело досыта наполненную дождями землю, и над полями и лугами стояла прозрачная пелена воспарения. Птицы весело щебетали в урёме речки, и жаворонок пел свою солнечную песню. На лугах мирно паслись коровы колхозников, ничто не напоминало о близости фронта, а он был в 10–12 километрах от этих «мирных мест». Редко-редко иногда прогремит орудийный выстрел, прострочит пулемётная очередь, и снова тихо на фронте.

Утро 2 июня 1942 года было необычным. С восходом солнца в воздухе появились немецкие самолёты-одиночки. Они сразу же повисли в воздухе, контролируя определённые участки, но не бомбили, это были самолёты-разведчики. Один из них взял под наблюдение Дунаево.

В 10 часов утра артиллерийская перестрелка началась по всему фронту, фронт глухо стонал и рычал каким-то особенным урчанием, то ослабевая, то снова усиливаясь. Это работало стрелковое оружие. Вскоре из санитарного отдела прибыл нарочный с приказанием погрузить всё имущество госпиталя и двинуться к санитарному отделу вперёд к горловине нашего злополучного фронта. Меня это крайне удивило, и, оставив начальника госпиталя и начальника материальной части Епифанова грузить имущество на машины, я один поехал в санитарный отдел узнать, чем вызвана такая несуразная переброска имущества госпиталя ближе к линии фронта. Назад?

Санитарный отдел помещался за деревней Шиздерево, километров за двадцать пять от Дунаева. Приехав в санитарный отдел, я нашёл комиссара отдела товарища Ермакова и спросил его, зачем им потребовалось перевозить наш госпиталь ближе к линии фронта. Ермаков был сильно расстроен и опечален.

– Знаешь, товарищ Пичугин, – заговорил Ермаков, – немцы наступают и уже заняли все наши главные позиции. Ещё вчера командующий армией предложил нам перевести госпиталь в центр нашей главной обороны у «Разбойной» и там отсидеться, пока подоспеет помощь. А сегодня я получил иное распоряжение. Чтобы госпиталь двинуть назад – в тыл, к Нелидово. То есть выйти из этого мешка, пока не поздно.

– А немцы не перехватили нам дорогу между Белым и Оленино? – спросил я.

– Кажется, ещё нет, но будьте осторожны, надо спасти раненых.

Я потряс руку Ермакову и быстро вышел из избы.

Ермаков догнал меня в сенях, схватил обе мои руки, затем крепко обнял и поцеловал. Я удивлённо смотрел на него, поражаясь такому порыву, а он глядел на меня, и слёзы текли у него по щекам.

Я понял всё… Горло нашего мешка Оленино – Белый закупорено. Мы в огромном завязанном мешке, потому-то немцы и не торопятся, они знают, что наша голодная армия не сможет прожить и десяти дней. Почему Ермаков посылает нас в Нелидово, если путь перехвачен немцами? Потому что он ещё не верит этому и дал нам право попытать счастья, авось проскочим как-либо.

Я сел в кабину машины, и мы поехали обратно, встречать свой госпиталь, который теперь уже ехал нам навстречу. Отъехав три километра, я увидел, насколько хватало глаз, идущие от фронта в сторону Дунаева наши отступающие войска. Шли пехота, артиллерия, конная часть. Вереницей шли обозы, а вокруг было почти что тихо. Редкая артиллерийская стрельба, жужжат самолёты, редкие пулемётные очереди, и всё.

Наша армия расползалась, как гнилая рогожа, без системы, без руководства, а немцы, покуривая трубочки и сигареты, погоняли нас, как пастух стадо. Войска шли к горловине, не понимая, что немцы в первую очередь «завязали» нам злополучный мешок.

Госпиталь я встретил на половине пути и передал приказ начальнику госпиталя Пономарёву двигаться обратно. Пономарёв горячился, кричал, что и опасности никакой нет, просто паника.

Конечно, госпиталь повернули обратно.

Приехав в Дунаево, я созвал совещание всего нашего командного состава. Совещание проводили на улице под деревьями. Самолёт противника летал беспрерывно взад и вперёд над деревней. На совещании я обратился с просьбой ко всем постараться как можно быстрее погрузить больных, имущество госпиталя и немедленно, не теряя и минуты, двинуться к Нелидово, до которого восемьдесят километров. Я прямо сказал, что они едут в опасный путь, возможно, немцы уже перехватили там дорогу, но выхода нет, надо рисковать.

Больных мы погрузили не только на машины, но и на крестьянские подводы, которые с большим трудом, но всё же удалось мобилизовать у них под угрозой расстрела. Имущество госпиталя оставалось в Дунаеве.

Мы вместе с начальником госпиталя решили сначала отправить больных, а потом вернуться за оставшимся имуществом.

Я остался в Дунаеве охранять имущество. Отступающие в беспорядке отдельные части могли разграбить наш склад.

Колонны машин и обозы с больными ушли. Я остался с завскладом и несколькими бойцами из выздоравливающей команды госпиталя. Если колонна дойдёт до Нелидова завтра ночью, машины должны вернуться за оставшимся имуществом. На следующий день из Нелидова стало видно движение немецких войск в районе Шиздерево.

Выздоравливающая команда имела винтовки, патроны, и много было разных гранат. Мы вырыли окопы за околицей деревни и поставили в них караульное отделение. Прошла тревожная ночь, я ни с кем не имел никакой связи, ничего не знал, что делается на фронте. Машины не вернулись, а через Дунаево шли и шли отдельные отряды, группы, одиночки. Несколько раз пытались ограбить наш склад, в котором было порядочно продовольствия и даже водка. На дверях мы повесили плакат «заминировано». Только это и сдерживало голодных солдат.

А часовой – что он мог сделать?

Настал третий день, как ушли наши машины и не вернулись.

В шесть часов вечера около нас разорвалось несколько лёгких мин, значит, немцы где-то близко. Я пошёл к складу, принёс охапку соломы и подложил под угол склада. Если покажутся немцы, склад подожжём, думал я. В деревне не осталось ни одной живой души, все ушли в леса.

Вдруг я увидел, что по дороге шагает один из санитаров, отправившийся вместе с колонной машин. «Как он мог появиться здесь?» – подумал я.

Санитар этот был принят в госпиталь недавно, из выздоравливающих, и я не помнил его фамилии.

– Эй, дружок, куда пошёл? – крикнул я ему вдогонку.

Парень обернулся:

– А, это вы, товарищ комиссар. – И быстро подошёл ко мне.

– Как ты оказался здесь, ведь ты уехал с колонной?

– Да, товарищ комиссар, я был с колонной.

– Где же теперь госпиталь? Почему ты здесь?

– Госпиталь, товарищ комиссар, километров двенадцать отсюда, в лесочке, по дороге на Нелидово. Мы уже отъехали километров сорок, а потом вернулись. Нам солдаты сказали, что немцы перехватили дорогу. Вперёд поехал с тяжелобольными тифозными шофер Шелгочёв. Он так и не вернулся, что с ним, не знаю.

– Ну а ты куда пошёл?

– Я, товарищ комиссар, пошёл искать свою прежнюю часть, у меня там товарищ.

– Не ходи, парень, немцы совсем близко отсюда, попадёшь к ним в плен. Лучше пойдём со мной обратно. Приведи меня туда, где расположен госпиталь.

Паренёк стоял и думал. Вдруг мимо нас противно свистнула мина… другая. Обе разорвались метрах в ста от нас, за хатой, спиной к которой мы стояли.

– Да, товарищ комиссар, немцы где-то тут рядом.

– Ну так пошли обратно.

– Пошли, товарищ комиссар.

Я подозвал командира моего охранного взвода и сказал ему, что я ухожу.

– Через три-четыре часа придут машины, вы грузите всё имущество и приезжайте вместе с ним и сами.

Взяв винтовку, патроны и мешок с пищей, я вместе с санитаром пошёл разыскивать госпиталь. «Почему же, – думал я, – начальник госпиталя не известил меня и два дня стоит в лесу в двенадцати километрах от меня. Знает, что я один, что здесь имущество. Да это измена и предательство! А ведь вместе с начальником госпиталя и Епифанов, начальник материальной части, член партии с 1919 года. Что они делают?»

Епифанов и начальник госпиталя оба были из города Свердловска и как-то всегда тянулись друг к другу. Епифанов был пьяница, трус, бабник. Я два раза ставил о нём вопрос на партийном собрании. Ему дали строгий выговор. Он меня ненавидел.

Начальник госпиталя Пономарёв был беспартийный, любил выпить и волочился за девчатами. Его я тоже пробирал жестоко и беспощадно. Всем им не хотелось ехать из Дунаева с больными, они боялись риска, надеялись, что немецкое наступление остановят. Они не понимали глубины нашей трагедии. При отправке Епифанов напился в стельку, и я едва не пристрелил его сгоряча, да вмешался Пономарёв. Пономарёва я тоже выругал и предложил как комиссар выполнить моё распоряжение. «Для этого и комиссары, чтобы ломать вам хребет», – заявил я на протест Пономарёва. Словом, они уехали, озлобившись на меня.

На что же решились теперь? Они ждали спокойно конца развязки, пили госпитальный спирт и наслаждались лесным воздухом. Сообщить мне о том, что они вернулись обратно, они побоялись: а вдруг комиссар пошлёт снова пробивать дорогу, а вдруг комиссар заставит обороняться, если покажутся немцы? Лучше и спокойнее им было без комиссара.

Это было прямое предательство, и это я им тогда не мог простить. И никогда уже не смогу. Двенадцать лет прошло, на дворе 1958 год, но я ни разу не побывал у Пономарёва, хотя в Свердловске бываю часто.

Всё это я продумал дорогой, когда шёл со своим спутником в расположение госпиталя, страшная ярость против предателей кипела в моей груди, но я был один. За месяц до этих событий наших санитаров взяли в строевые части, взяли и моего старшину Усольцева, на которого я мог положиться, и теперь остались из мужчин одни шофера, а это был ненадёжный народ, трусы и шкурники. Я положил действовать решительно.

Через два часа я был в расположении госпиталя. Горели костры, кипели чайники, многие были навеселе. В стороне был шалашик, в котором лежали Епифанов, Пономарёв, известный мне инженер Колесса и какой-то старший батальонный комиссар из штаба армии. Все были подвыпивши. Я сел против них на пень и тихим голосом позвал к себе начальника госпиталя:

– Николай Александрович, почему вы вернулись с дороги?

– Нам сказали, что дорогу заняли немцы.

– А сами вы видели немцев?

– Нет, не видели.

– Что же вы здесь решились делать?

– Ждать – может, обстановка прояснится.

– Почему вы мне не сообщили обо всём этом? Почему? Говорите!

Пономарёв, бледный, с трясущимися руками, стоял и молчал. Я вынул пистолет и положил себе на колени:

– Позовите Епифанова!

Пономарёв вздрогнул:

– Что вы хотите с ним сделать, Михаил Павлович?

– Пристрелить мерзавца!

Но Епифанов уже скрылся, и нигде его не смогли найти.

Подозвав шоферов, я приказал им немедленно разгрузить машины и гнать в Дунаево за оставшимся там имуществом. «Кто не выполнит приказание, тот будет немедленно расстрелян».

Ещё не рассвело, а машины уже вернулись из Дунаева, забрав всё имущество госпиталя. Все, кто мог работать, по моему приказанию вооружились лопатами, топорами и рыли огромную яму, я стоял и торопил работающих: «Живей, ребята! Живей!» Когда огромный котлован был готов, в него развернули огромную, хорошо просмоленную трофейную палатку. В неё я приказал сложить всё имущество госпиталя. Всё вошло в эту палатку, имущество мы забросали землёй и замаскировали хворостом. Затем я приказал вынуть из машин главные части с моторов и также спрятать в лесу.

Едва мы успели проделать всё это, как мимо нас с грохотом промчалась наша конная батарея и развернула пушки недалеко от нас на поляне. Через полчаса батарея открыла огонь прямо поверх наших голов и, выпустив снарядов по десять на орудие, быстро снялась с позиции и куда-то скрылась.

В скором времени и со стороны Дунаева, и с правой стороны загремела немецкая артиллерия, стрельба шла по нашему лесу. Зловещими раскатами катился по лесу гул от лопающихся снарядов, как скошенные падали деревья то там, то здесь. Вдруг артиллерия прекратила огонь, и в лес вступила немецкая пехота. Немцы шли на нас, беспрерывно стреляя из автоматов и винтовок. Пули защёлкали по деревьям, клочки мха и земли то там, то здесь взлетали в воздух.

Длинной цепочкой мы уходили дальше и дальше от наступающего противника.

Наша трагедия началась.

В первое время я ещё не знал, что нам делать в такой обстановке. Самое первое, что пришло на ум, – это добраться до большого леса: немцы в лес не пойдут, а там мы обстоятельно решим, что делать. Какой «силой» мы располагали? Я, начальник госпиталя, начальник финчасти Белов, Епифанов, писарь и тринадцать человек шоферов… Остальные – только женщины: врачи, сёстры, санитарки. Кроме этого, с нами пошли человек восемьдесят выздоравливающих. Большинство из них были очень слабые после тифа или дизентерии. До леса было километров восемь. Глубокой ночью мы вошли в лес. Прошли лесом вглубь километра два-три и остановились.

Наступил первый день наших скитаний.

Лес ещё до нас оказался «густонаселённым» окруженцами, подобными нам. В глубоком овраге недалеко от нас горели костры, и дым бледным покрывалом раскинулся над оврагом. Слышались дикий визг, азиатская речь. Это были солдаты из республик Средней Азии: казахи, киргизы и прочее «пополнение». Пировали, объедались мясом пойманных в лесу разбежавшихся обозных лошадей.

К нашему отряду примкнули около 12 человек солдат конной разведки, потерявших свою часть. Всё это были кадровые солдаты, молодые, здоровые ребята, хорошо вооружённые. Каждый имел лошадь, до отказа навьюченную различными продуктами. Командир конной разведки, старший лейтенант, здоровый краснощёкий парень из Свердловска, хорошо разбирался с картой и компасом. Все они решили не расставаться с нами, вместе выходить из окружения. Я прекрасно видел, что и лейтенанта, и его подчинённых «заворожили» наши молоденькие санитарки, медсёстры и врачи. Многие из них были действительно красивые девчата. В первую же ночь я убедился, что все мои беседы и лекции «о моральном поведении» мало пригодились.

Но сейчас было не до этого. Вопрос стоял: что делать? Днём мы провели совещание командного состава. Командиры – старший лейтенант, начальник госпиталя и несколько лейтенантов из выздоровевших – все единодушно предлагали лесами добраться до замкнутой линии фронта и перейти её. До Нелидова от нашего месторасположения было около 90 км, расстояние не такое уж большое.

Я предложил совершенно иное, а именно: найти местных партизан и остаться с ними. В душе я имел намерение организовать свой партизанский отряд и действовать в тылу врага до той поры, когда Красная Армия пойдёт снова в наступление и мы встретим её.

Против моего предложения не возразили ни начальник госпиталя, ни остальные. Председатель райисполкома, где ранее располагался наш госпиталь, и секретарь райкома были нам знакомы, они уже один раз партизанили, когда эта местность была занята немцами впервые. Они не раз говорили мне, что если немцы ещё раз займут район, то они снова станут партизанить в этих лесах.

Следующий день я и начальник госпиталя целый день ходили по лесу, искали партизан, но никого не нашли. Между тем лес всё более наполнялся стекающимися со всех сторон несчастными окруженцами. Шёл слух, что какой-то генерал организует в лесу воинские части для прорыва. Мол, люди ходили, искали этого генерала, но так и не нашли.

В лесу я встретил в полном составе конную батарею во главе с командиром. Но пушки они бросили и шли пешими. Я подошёл к командиру батареи, показал свои документы и даже партбилет, просил его принять нас в свою команду. «Ведь вам врачи, сёстры, санитарки пригодятся, когда будете выходить из окружения и столкнётесь с противником», – говорил я, убеждая его взять нас. Но мне жёстко и холодно отказали.

«Никогда, – думал я, – старый офицер царской армии, будучи в таком положении, не опустился бы до такой низости, чтобы отказаться от патриотов, желающих вместе с ним разделить грозную участь. Кто и как воспитал вас – кадровых офицеров?» – с горечью думал я.

По-видимому, этот майор вёл батарею сдаваться в плен к врагу и я ему мешал в этом. К сожалению, впоследствии я узнал, что так оно и случилось.

Вернувшись в расположение своего госпиталя, я узнал новую неприятную новость: Епифанов и Белов скрылись и увели с собой всех шоферов. Шофёры, как оказалось, познакомились с одним солдатом из этого района, который обещал «надёжно укрыться в этих лесах» возле его деревни. «Комиссар наш, – рассуждали шофёры, – не найдя партизан, решит во что бы то ни стало перейти фронт, а это без жертв не обойдётся». Им не хотелось больше подвергаться какой-либо опасности, лучше где-то пересидеть это время.

Вот уже две недели как мы в окружении. Наш выход из окружения оказался гораздо сложнее, чем мы предполагали. Хотя у нас была хорошая разведка в лице примкнувшей к нам группы вместе с лейтенантом, но работала она из рук вон плохо. Не могли люди понять новую для них обстановку. Один раз, когда мы подошли к важному рубежу нашего перехода, я предложил командиру разведки произвести разведку днём, узнать, можно ли перейти лежащий поперёк нашего пути широкий тракт. Разведка ходила в указанном направлении и, вернувшись, доложила, что немцев нет. Тёмной ночью мы подошли к широкому тракту и были встречены шквалом пулемётного, ружейного и миномётного огня. В полном беспорядке все кинулись назад, утром мы недосчитались почти половины людей. Конечно, они не могли быть все убиты, просто ночью растерялись по лесу. Пришлось нам дать обход этого места и очень далёкий, там, где, как мы предполагали, противник меньше стережёт пути к фронту, но и тут нам не повезло. Чем больше мы плутали, тем больше противник имел возможность закупорить проходы к фронту.

Однажды ночью мы набрели на минное поле, раньше в этом месте был фронт, и немцы заминировали многие места. Я шёл впереди с винтовкой в руках среди порубленного леса. Сзади меня шли начальник госпиталя Пономарёв, врачи Хлыбова и Гросман. Тропинка огибала большой куст, а другая шла прямо, сокращая расстояние, я почему-то пошёл в обход куста, а Пономарёв и врачи отправились прямой тропой. Раздался взрыв, не очень сильный, похожий на выстрел из винтовки. Я быстро встал на колено и направил дуло винтовки в сторону раздавшегося взрыва, но всё было тихо, только за кустом послышались стоны и чьё-то предсмертное хрипение. Бросился на место взрыва. Раненые врачи Пономарёв и Гросман стонали. Начальнику госпиталя взрывом мины сильно ушибло скулы, и он еле мог говорить. Врача Гросман сильно ранило в руку, и она сильно мучилась, Хлыбовой разбило голову, и она умерла через две-три минуты. Раненого начальника госпиталя посадили на лошадь. Подозвав меня, он еле промолвил:

– Дай руку, комиссар.

Я подал руку. Пономарёв прошептал:

– Я, кажется, честно выполнил свой долг, а теперь можно и умереть.

– Бросьте, – резко возразил я. – Вас чуть царапнуло, а вы умирать собрались, а ещё врач! Пока мы не выйдем из окружения, никакого долга мы не выполнили.

Рана Пономарёва действительно была пустяковая. Утром ему уже можно было есть. Бедную Хлыбову так и оставили, не похоронив. Времени не было. Надо было спешить перейти широкий тракт до рассвета, тот самый тракт, который мы пробовали перейти более недели назад, но были обстрелы, и мы пошли искать менее опасное место.

На следующий день мы вышли на опушку леса. Перед нами было довольно большое круглое поле, окружённое лесом. В середине поля виднелись постройки каких-то складов или подсобного хозяйства. Чтобы не быть замеченными, мы углубились в лес, пошли дальше возле опушки леса.

Вдруг раздался голос, довольно громкий, от самой опушки: «Эй, иди сюда, эй, иди сюда!» И так повторялось много раз. В интонации голоса было что-то не наше, неславянское, нерусское.

– Это немцы, – шепнул мне лейтенант, начальник разведки.

Я подозвал к себе одного разведчика, старшину, по национальности узбека.

– Слушай, старшина, подойди тихонько к опушке и узнай, кто кричит. Если немцы, дай по ним из автомата и беги сюда.

Старшина ушёл. Начальник госпиталя Пономарёв, раненный вчера, поехал на лошади сзади метрах в двухстах с тремя бойцами разведки, хорошо вооружёнными. Не прошло и двадцати минут, как старшина узбек, бледный, трясущийся, бежал к нам.

– Беда, товарищ комиссар, немцы захватили в плен начальника госпиталя и его конвой.

– А ты что делал в это время, почему не стрелял?! – кричал я.

– Струсил, товарищ комиссар, я. Немцев было много.

– Эх ты, вояка, а ещё автомат прицепил. Кто вас воспитывал, таких трусов, – горячился я. – Но ты видел, как начальника госпиталя брали в плен? Почему он не стрелял, ведь с ним был его пистолет!

– Он не сопротивлялся и отдал им пистолет.

Я сильно выругался и приказал идти дальше вперёд.

Длинной цепочкой мы двигались лесом и вскоре вышли на обширное болото, по карте, взятой мной ранее при «визите» в штаб армии. Оно именовалось Плутово болото. Вскоре позади нас, довольно близко, загремели автоматы и винтовки.

По-видимому, Пономарёв рассказал о нас немцам, и они решили нас преследовать. Но немцы, по-видимому, тоже не располагали большими силами и скоро прекратили преследование.

И вновь встают перед моим внутренним взором картины тех боёв, победы и просчёты, разговоры и поступки. Все, кого я видел и знал – от высоких командиров до простых солдат и медработников.

И вновь задаюсь я вопросом: «Почему?» И горестно поникаю седой головой. Ржевский котёл… Что послужило причиной разгрома? И вновь перебираю всё, что видел и знал, в чём принимал непосредственное участие. Наша трагедия началась 2 июля 1942 года. То, что не смогли сломить танки и пушки, сломили голод и болезни, недостатки организации военной страды и отсутствие дисциплины.

Говорят, что победителей не судят, что их не следует критиковать, не следует проверять. Это неверно. Судить можно и нужно, следует критиковать и проверять. Это полезно не только для дела, но и для самих победителей. «Меньше будет зазнайства, больше будет скромности» (Сталин). Есть виновные и в катастрофе, постигшей нашу 39 армию.

Во-первых, почему командующий тылом армии генерал-майор Коньков не принял мер, чтобы построить дорогу в зимний период, чтобы не было голода в армии, чтобы достало боеприпасов? Были ведь время, силы и материалы.

Во-вторых, есть и виновные в том, что упорно не видели приближающейся линии фронта. За всё это дорого пришлось поплатиться: тысячи погибших и тысячи попавших в позорный плен к врагу.

В-третьих, кто ответит за полную дезорганизацию и моральное разложение наших бойцов, уже не способных полноценно сражаться, за отсутствие плана вывода войск из окружения, за отсутствие достойного командного состава, чтобы этот вывод осуществить, организуя солдатские массы? Дух коллективизма или даже армейской дисциплины как бы исчез, пропал, уступив место слепой панике и отчаянию. Даже сам командарм уходил из окружения только со своим штабом, никого не беря с собой, никому не дозволяя присоединяться к их отряду. Отдельные отряды и сборные команды «окруженцев», по сути, были брошены командованием на произвол судьбы. Оттого и такие потери.

Сколько лет прошло, но я продолжаю перебирать свои горькие воспоминания тех страшных дней…

«Я убит подо Ржевом»… Стихи русского поэта Александра Твардовского, написанные в 1945 году.

Итак, я продолжаю свой печальный рассказ о наших попытках вырваться из окружения.

Плутово болото – так было видно по карте. Плутово болото очень большое, километра четыре в поперечнике и более восьми километров в длину. Через болото прорыты канавы для осушения, рос мелкий и редкий сосняк. Были отдельные возвышенности, островки, поросшие высоким хвойным лесом. Решили сделать привал и немного отдохнуть. Развели огонь, вскипятили воды, были ещё крупа и макароны. Сварили кашу, поели, после чего поспали часа три.

Проснувшись вскоре, мы увидели, что к нам шла довольно большая группа бойцов – красноармейцев, многие с оружием, ещё у них было два ручных пулемёта. Это была сборная команда, командира не было, люди из разных частей брели куда глаза глядят, многие шатались от голода и усталости. Сошлись они по дороге в большую группу случайно, по пословице «на людях и смерть красна», не имели ни карты, ни понятия куда идти, чтобы выбраться из окружения. Ребята стали просить меня, чтобы я принял их в свою команду. После некоторых переговоров я согласился принять их с условием, что все они беспрекословно будут выполнять мои приказания. И выполнять все приказания командиров взвода и отделений, поставленных мной на командование над ними.

Я решил создать из всего нашего отряда, теперь уже более ста человек, взвод и отделения. Все согласились, я дал распоряжение им также отдохнуть и сварить себе обед, у кого что есть. Когда все поели, я подозвал к себе обоих пулемётчиков и сказал, чтобы поставили пулемёты несколько подальше, один вперёд, а другой позади, чтобы на нас не напали враги. Пять человек поставил наблюдать кругом нашего лагеря, а остальным велел спать.

Мои люди – санитарки и сёстры и больные госпиталя – уже проснулись и окружили меня, они радовались нашему пополнению, да ещё и вооружённому. Но мне было невесело, какое-то предчувствие нашло на меня.

Я понимал, что эти люди, случайно сошедшиеся в лесу, не связаны узами боевого товарищества, что они – непрочная опора. Надо время и много труда, чтобы сковать из них крепкий боевой коллектив, а сейчас они могут разбежаться «кто куда» при первом же выстреле со стороны противника. Как они и делали уже много раз за время их скитания в окружении. О чём они сами рассказывали мне. И как оно в дальнейшем и получилось.

Прислонившись к дереву, я думал о том, что надо делать дальше. Лёгкий свист недалеко от лагеря привлёк моё внимание, я прислушался – снова лёгкий свист и где-то дальше в лесу ответный свист. Кто-то балуется, решил я и успокоился. Через некоторое время свист снова повторился, и в ответ свист…

– Пойди и немедленно приведи ко мне свистуна, – обратился я к одному бойцу.

Тот встал и пошёл в ту сторону, где раздался свист.

– Хенде хох! – рявкнули совсем близко из гущи леса, оттуда, куда пошёл мой посыльный, и треск автоматов резанул лесную тишь.

Пули с визгом защёлкали, ударялись в деревья. Вот мой сброд кинулся кто куда в противоположную от выстрелов сторону.

Пример паники заразителен, за всеми остальными драпанули и мои бедные сестрички, санитарки, больные.

– Хенде хох! – орали немцы, наступая и поливая автоматным огнём чащу леса.

– Ложись, сволочи! Огонь! – бешено орал я своему удиравшему войску.

– Где пулемётчики! Огонь!

Но их и след простыл…

Надо задержать врага, во что бы то ни стало!

И, упав за дерево, я бешено нажимал на спуск СВТ. Грохот винтовки сильнее в несколько раз автоматной стрельбы, а особенно в лесу. Немцев было немного, они тоже боялись, поэтому быстро залегли. Я выпускал обойму за обоймой, мои разбежавшееся Аники-воины, боясь в лесу друг друга, удирали друг от друга: каждый думал, что за ними гонятся немцы. Открылась беспорядочная стрельба, загрохотал весь лес позади меня, и это всё же спасло меня.

Прекратив преследование, немцы повернули назад, стреляя время от времени. Встав, я увидел возле себя безоружных бойцов из состава следовавших со мной больных.

– А вы что же не удрали? Чего ждёте? – с бешенством заорал я на моих преданных бойцов.

– Куда мы от вас, товарищ комиссар. Уж помирать, так вместе.

– Не помирать, а стрелять надо!

– Чем же стрелять, товарищ комиссар? Ведь мы безоружные.

– Да разве мало винтовок этот святой сброд оставил!

Недалеко, позади меня валялось несколько винтовок.

– А ведь верно! Как же мы не видели! – горестно вздохнули мои герои и пошли за винтовками.

Я сосчитал свои патроны – было 620, осталось 44. Патронов мои беглецы не бросили, некогда, по-видимому, было им расстёгивать пояса.

«Хоть бы одну какую сволочь убили немцы, – думал я, – всё же были бы тогда патроны!»

– Что делать?

– Пойдём, мои храбрые воины, искать теперь своих по лесу, собирать всех в кучку, двигаться дальше.

И мы пошли на поиски без вести драпавших.

Дело шло к вечеру, а мы всё ещё бродили по лесу в поисках своих разбежавшихся людей. Теперь нас осталось трое. Но эти двое бойцов, оставшиеся со мной, были для меня дороже всех остальных. Одному было лет 38, другому – 50 лет. Оба были в зимнем наступлении, и традиции боевых уральских дивизий в них сохранились. Всё же они, хоть и безоружные, не поддались общей панике. Они остались со мной в опасную минуту, готовые разделить мою участь. «Значит, чувство товарищества в них сильнее чувства смерти», – думал я. В поисках по лесу мы всё же нашли брошенные кем-то 80 штук патронов, и теперь все трое имели по 40 патронов, а у меня их было даже 44.

К ночи мы выбрали хороший остров на болоте, покрытый густым лесом. Развели огонёк, поели и расположились ночевать, чтобы завтра утром возобновить поиски.

Следующий день мы уделили поискам своих. Из всех разбежавшихся удалось встретить только пять человек и шестого примкнувшего к нам старшего лейтенанта Павличенко. Знакомого мне по тому, что он когда-то лечился в нашем госпитале. Итак, нас стало девять человек. Многие почти ничего не ели уже пять дней, питались грибами и кислицей. Это кислая, невысокая трава с тремя листиками, растёт в хвойных лесах. Сделали привал. Павличенко варит собранные в пути грибы и кислицу, один боец жуёт зёрна ржи, ещё неспелой. Каждый занят тяжёлой думой.

– Не лучше ли нам остаться здесь и перейти на партизанскую борьбу, – говорит Павличенко, – я весь прошлый год, когда попал в окружение, партизанил, а потом соединились с Красной Армией.

– В таком случае, – говорю я, – надо отойти дальше в тыл врага и там начать формирование отряда, а здесь всё кипит немцами, все деревни заняты ими.

– Нет, не хочется уходить дальше! Попытаемся ещё раз пробиться через фронт к своим. До Нелидова ведь не больше 80 км, а там свои.

– Да, надо ещё раз попытаться, – говорю я, – сегодня же ночью перейдём шлях и пойдём лесами до Нелидова.

Глухая и тёмная ночь в лесу. Идём почти ощупью друг за другом. Время от времени смотрю на светящуюся стрелку компаса. Кажется, идём правильно. Справа речка, она вьётся мимо деревни Плутово. Мы должны перейти шоссе в 500 метрах от деревни. Если перейдём, лес кончится, будет поле, и мы должны будем пройти километра два полем с небольшими перелесками, а дальше сплошной лес до фронта. Так по карте…

К полночи вышли на довольно большую поляну вырубленного леса с одиноко торчащими соснами. Шагаем осторожно по кем-то проложенной тропинке, но всё же нет-нет да и хрустнет где-то сучок под чьей-либо неосторожной ногой. По обеим сторонам тропинки много оставленных порубщиками вершин и сучьев. Идём гуськом, я впереди. Сделав ещё несколько шагов, остановился, под ногами чуть видна бровка дорожной канавы или «кювета».

– Шоссе, – тихо шепнул я, обернувшись к товарищам.

Вдруг грянул выстрел так близко, что пламя выстрела коснулось лица.

– Назад! В цепь ложись, – громко подал я команду.

Все быстро залегли.

Взвилась ракета, потом другая, ярко освещая поляну. Сильный пулемётный огонь, огонь автоматов и винтовок обрушился на нас. Стреляли спереди из-за дороги, с левой стороны и сзади. Вправо за речкой было чистое поле, видны немецкие окопы, оттуда и стреляли. Враг рассчитывал, что мы бросимся именно туда. А на чистом поле нас легко расстреляет засевшая там группа противника.

Мы попали в ловушку. Выход один – прорваться вперёд через шоссе и, пользуясь темнотой ночи, идти. Для этого надо подавить огонь противника впереди нас. Мысль работает в такие минуты лихорадочно быстро.

– Огонь! – кричу товарищам и разряжаю обойму по невидимому врагу.

Редко стучат наши выстрелы, мало нас. Мало и патронов. Мои два товарища залегли вправо от меня, всего в 3–4 метрах. Группа во главе с Павличенко кинулась прочь от засады, через речку на чистое поле. Выскочила на бугор и в упор была расстреляна засевшими там немцами. Стоны умирающих долетали до нас.

«Глупо сделал Павличенко, – думал я, – а ещё кадровый офицер».

Глухо ухнула мина, другая, гром разрывов потрясал лесную тишь, наполняя ревущим гулом весь лес. Земля фонтаном поднималась кверху и падала, засыпая нас. Больше часа длилась перестрелка, и как ни редко мы стреляли, но патроны оказались уже на исходе. Немцы бьют беспрерывно, но боятся подползать ближе, да и на что им это. Они не знают наши силы и ждут рассвета, тогда всё будет кончено с нами.

– Я ранен, – тихо шепнул мой товарищ рядом со мной.

Пополз к нему. Разрывная пуля выдернула у него весь мускул правой руки. Перевязал, но кровь идёт не переставая. Пользуясь тем, что мы прекратили огонь, немцы подползли близко к шоссе и стреляли прямо в упор. Спасала нас пока только темнота.

Стреляю снова по близко подобравшимся немцам. Те уползают обратно в окоп. Другой мой товарищ прекратил огонь и хрипит… храпит? Неужели спит? Можно ли спать в такое время? Подбежав, дёргаю его за ногу, а может, за руку. Она холодная – он умирал.

«И никто не будет знать, где ты погиб, да и мой конец близок», – думал я.

Резкий удар в левую ногу прервал мои мысли, по телу прошла неприятная дрожь. Я ранен в ногу, посмотреть нет возможности. Сапог наполнялся клейкой густой жидкостью. Пошевелил ногой, слушается – значит, кость не перебита. Можно ещё встать и пойти. Куда? Прямо под пули врага.

Огонь врага усилился, нет возможности поднять голову. Свинцовый дождь косит траву и сучья над головой. Снова стреляю, надо дать понять врагу, что мы ещё можем сопротивляться. Выхода нет, скоро всё будет кончено, мысль работает сильно, напряжённо.

Что делать с партбилетом? Если мой попадёт в руки врага, там моя фотография, по уплате членских взносов видно, что я не рядовой боец. Я знаю коварство и хитрость врага. Мою фотографию могут поместить в листовку: «Комиссар такой-то попался в плен и призывает сдаваться». И прочую клевету! Враг не раз вытворял подобное. Кто будет знать о моей гибели? Никто. Меня заклеймят как изменника Родины, моим детям вечный позор на всю жизнь, меня проклянут и они, и Родина.

«Нет! – кричу я себе. – К чёрту всё и всякие инструкции! Я не допущу этого, уйду из жизни как без вести пропавший, но не опозоренный!» Я глубоко сунул руку с партбилетом в лесную рыхлую почву, всё глубже и глубже. Всё! Теперь надо умирать…

Наставил винтовку концом ствола под подбородок, правой рукой потянулся к спуску.

Почему-то глаза повернули в сторону… на лежащую передо мной вершину срубленного дерева. А из-за сучьев вершины на меня глядит мой сынишка Вовка, маленького роста, плотный, круглое загорелое личико, смеющиеся глаза, и слышу его шёпот: «Папка! Что делаешь… такая мать?» Ругательство, которое я никогда не слышал от него.

Рука опустилась, коснувшись спуска затвора. Какой-то стыд охватил всё моё существо, стыд за позорное бегство из жизни.

И не помня себя, я встал на ноги.

Свист пуль, грохот рвущихся мин, ослепительные вспышки выстрелов, как это ни удивительно, не напугали меня, а очаровали своей страшной музыкой.

«Вперёд!» – беззвучно кричу я себе.

Или прорвусь, или погибну. Нога… она не имеет права не слушаться сейчас! Поднял винтовку, выстрелил два раза и кинулся вперёд через шоссе.

Смерть или свобода! Страшный блеск и пламя, казалось, выжгли мои глаза. Сильным молотом ударили по голове. Горячая пыль плотно забила рот. Огненный вихрь закружил меня, я стремительно полетел куда-то в бездонную пропасть.

Мина, разорвавшись рядом, оглушила меня. Я видел перед собой огромную чёрную и бездонную яму. От неё меня отделяют 3–4 метра. Кто-то сильно толкает и катит меня к этой яме… Я ужасно не хочу туда падать. Кричу, но вместо крика издаю слабый стон. Напрягая все силы, цепляюсь руками за траву, за землю, делая отчаянные усилия откинуться назад от страшной пропасти…

…Я раскрыл глаза. Солнце светило мне прямо в лицо, передо мной стояла группа немцев. Поставили винтовки к ноге и смотрят на меня ничего не говорящими оловянными глазами. Офицер стоит сбоку, направив на меня автомат, рука его слегка дрожит. Четыре красноармейца стоят с лопатами и в гимнастёрках без ремней. Грязные, немытые. Один, нагнувшись, очистил моё лицо и рот от набившейся земли.

«Что это такое, – думал я, – где я и что со мной?»

И вдруг – всё вспомнилось! И меня оглушило страшное, смертельное отчаяние.

Я не умер, я в плену.

«Лус, лук верх!» – негромко сказал офицер. Я вздрогнул, попытался встать, но едва поднял голову. Подошли красноармейцы и поставили меня на ноги. Офицер показал рукой на кусты, и один красноармеец подошёл вскоре с моей пилоткой.

Мы встретились глазами с немецким офицером. Странно, я не заметил в них злобы или зверства, он глядел на меня, не моргая, с чуть заметным любопытством.

– Лус! Зачем стреляй? – ломая русский язык, сказал офицер.

– Я солдат и хотел умереть как солдат! – ответил я, глядя на него в упор.

– Ти старий зольдат, – тыча пальцем, говорил офицер.

– Старый солдат, – промолвил я.

– С Кайзер воевал?

– Я воевал против немцев в 1914–1917 годах.

Так мы стояли, два врага, глядя друг на друга. Оба седые как лунь.

– Ми старий зольдат. За Кайзер воевал, – ткнул он себя пальцем в грудь и махнул рукой пленным красноармейцам, чтобы увели меня.

Пленные вели пленного, немцы шагали сзади. Присохшая к ране штанина вызывала мучительную боль, контуженная голова болела нестерпимо, я шёл как во сне. Скоро пришли на какую-то заимку с большими сараями и хлевами, битком набитыми пленными красноармейцами. Нас завели в один сарай и оставили.

Первое, что было мне необходимо, это осмотреть и перевязать рану. Снял сапог, рана широкая, пуля, пройдя, по-видимому, сквозь дерево, ударила в ногу и застряла ниже колена. У меня имелся бинт, и я перевязал себе ногу. Подошёл полицейский из русских, пленный солдат. Изменник только что вступил в свою новую роль предателя и не имел ещё палки и хлыста. Стыдился своего «ремесла» и немного краснел. Сказал, чтобы я пил чай и завтракал, «а потом пойдёшь на допрос, так офицер приказал».

– А ты что, вместо чая русскую кровь хочешь пить? – злобно ответил я. – Думаешь, нас побили, так всё пропало теперь? Хватит сил в России, разобьют немцев и до тебя доберутся, сволочь несчастная. Наверное, и в семилетке ещё учился!

Полицейский испуганно отмахнулся. Покраснев и ничего не сказав, отошёл. Меня окружили пленные.

– Ты, старик, потише, – проговорил молоденький белобрысый паренёк, – за эту брань, если он пожалуется офицеру, могут расстрелять и тебя и нас, у немцев рука не дрогнет.

– Да, расстреляют и вас, если будете толпиться возле меня. Разойдитесь пока, лучше будет для вас.

Пленные отошли. На кухне мне дали кружку горячей воды и кусок хлеба. Всё же поел и несколько оживился.

– Строиться! – зычно раздалась команда.

Из сараев, хлевов шли пленные солдаты и становились в строй.

«Авось избавлюсь от допроса», – подумал я и встал в строй вместе с другими. Нога… Не могу идти, отстану… Пристрелят. А и пусть пристрелят, мне всё равно.

– Шагом марш!

И колонна двинулась в путь. Солнце начинало горячо припекать. Пленные шагали молча, опустив глаза в землю.

– Я вас знаю! – шепчет рядом солдат, сильный загорелый татарин.

– Ну, хорошо, – прошептал я, – доложи об этом немцам, и тебя наградят, а может, ещё и в полицию возьмут, и проживёшь припеваючи!

Солдат покраснел и обиженно прошептал:

– Бросьте, товарищ комиссар. Как вам не стыдно обижать меня, никогда я не буду предателем, пусть на куски режут. Вам трудно шагать? Опирайтесь на моё плечо.

– Прости, – тихо промолвил я, – знаешь, нервы не в порядке.

– Ничего, – примирительно прошептал мой спутник, – так я советским человеком и останусь навсегда.

В следующей деревне, километрах в шести, нас ожидала огромная, многочисленная толпа пленных. Шириной в три метра ползёт наша колонна по пескам родной земли, ни звука, ни крика, гробовая тишина. По сторонам, метрах в 25, редкой цепью шагает немецкий конвой.

…В романе «Радуга» Ванда Василевская описывает шествие русских пленных. Я не хочу обвинять её в несправедливости, но наша колонна в то время представляла собой иное. И вот почему.

Ржевский котёл. Люди только что попали в плен.

Одни, истощённые скитаниями по лесам, покинутые командирами, безразличные уже ко всему, подняли руки и сами сдались врагу.

Другие, расстреляв все патроны, не смогли избежать участи пленения, окружённые врагами.

Порохом недавних боев ещё пахло над колонной, физически бойцы были ещё крепки. Шли злобно, всё и вся ненавидя, проклиная.

Шли с презрением к самим себе, безучастные ко всему. И к своей жизни тоже.

Видел, чувствовал это и немецкий конвой. Боялись подходить близко, не пристреливали отстающих. Слабых колонна несла с собой.

Когда голод изводит мозг и сердце, то измена и предательство как червь разъедают боевое товарищество. Палка и кнут, застенок гестапо, издевательства, холод и голод, каторжная работа, бессонные ночи, ежедневные расстрелы могут сотворить из людей безумных, безвольных, бессильных существ, потерявших человеческое достоинство и облик.

Но пока это шли люди!

Шагаем по большой, длинной деревне. Немцы празднуют победу. Женщинам и девушкам приказано надеть лучшие платья. Разрешили всем деревенским смотреть на нас и давать у кого что есть из продуктов. «Смотрите! Мы, немцы, сильны и великодушны».

И вот русские женщины и девушки стоят у дороги, кто с хлебом, кто с молоком, кто с картошкой для нас. Сколько безумной, жгучей скорби и жалости к нам в их глазах, и как до ужаса больно сердцу от этих устремлённых на нас полных слёз глаз.

Нет, не этого нам хотелось сейчас, не слёз, не жалости. Пусть бы прилетели наши самолёты, покрыли бомбами небо над нами, обрушили тысячи тонн смертельного груза на наши головы, смешали бы наши кости с родной русской землёй!

(Впоследствии я видел такую картину в лагере военнопленных. Более тысячи пленных стояло в очереди у кухонных котлов, дожидаясь нескольких ложек «баланды».

Начиналось наступление наших войск на Ржев. Тяжёлая советская артиллерия била по Ржеву. Снаряды залетали и в лагерь военнопленных. Два снаряда упали в гущу людей, стоявших у кухни, более 300 человек было убито и ранено. Но ни один из оставшихся в живых не жалел убитых, каждый завидовал их участи.

Они погибли от металла нашей родной земли, от снарядов, сделанных милыми руками родных людей. Снарядов, избавивших военнопленных от мук голода и позора. Так думал каждый. И на месте погибших моментально столпились другие. Но смерть больше не пришла. Снаряды сюда больше не падали.)

…Колонна пленных вползала на середину деревни. У красивого домика с затейливыми наличниками и резным крылечком на улицу стояла кучка немецких офицеров с огромными орлами на фуражках.

Сытые, самодовольные.

Толстая, нарядная, с подведёнными бровями, ярко накрашенная женщина явно немецкого обладания, подперев бёдра пухлыми белыми руками, нахально уставила на нас глаза и вдруг звонко и злобно заголосила: «Что, попались голубчики? Коммунисты окаянные, довоевались! Попили нашей крови при советской власти. Вот теперь и сдыхайте, как собаки, а мы теперь заживём при немцах. Погуляем!»

И она закрутилась, в издёвке приплясывая.

Как страшный удар бича хлестнул каждого в самое его больное место! Как уголь почернели глаза и перекосились лица многоликой толпы, тысячи голосов рявкнули смертельно раненным зверем: «Сволочь! Гадина! Немецкая подстилка! Продажная тварь!»

Гневно полетели прочь куски хлеба, картошки, кувшины с молоком, принятые от сердобольных советских женщин. Всё, что падало на землю, яростно топтали ногами. Сжав кулаки, толпа подалась к крылечку дома. Офицеры и эта накрашенная женщина в ужасе метнулись в избу. Деревенские, кто был на улице, кинулись прочь, кто куда.

Грянул залп, другой. Живые стояли тесно и не давали падать мёртвым. Спеша, из сарая тащили пулемёты жандармы. Свинцовый ветер зашевелил волосы колонны, но бить по колонне немцы боялись, 10 000 человек не расстрелять сразу. Через минуту колонна шагала дальше, оставив убитых в дорожной пыли.

«Ешь и пей их кровь!» – проходя, кричали пленные, грозя кулаками.

«Презренная, продажная гадина, оскорбившая не нас, а нашу мать – Родину!»

Вечером подошли к станции Оленино, где был большой временный лагерь для пленных. Меня как раненого направили в «госпиталь». Это был открытый всем ветрам огромный навес, где раньше держали сено. Там были сделаны нары из тонких жердей в три ряда. Друг над другом. Перекладины каждого ряда были прикручены тонкой проволокой к стойкам. Ложиться на такие нары очень опасно, и я лёг на землю возле стойки. Огромная новая шинель, захваченная мной в лесу во время моих скитаний, спасала от холода.

И верно, случилось то, чего я опасался. Ночью верхние нары не выдержали тяжести раненых и рухнули вниз. Второй ярус нар также обломился. Всё смешалось в диком вопле. Стоны и крики раненых раздавались до рассвета. Когда рассвело, на месте катастрофы лежала груда мёртвых тел. Тела были совершенно голые, страшные своей мертвенной белизной: с них за ночь всё стащили живые. Казалось, что это какая-то особая дьявольская заготовка человеческого мяса. Таков был «госпиталь».

Нога моя болела, рана загноилась, начиналось воспаление. Я понимал, что надо извлечь пулю из ноги, иначе погибну от заражения крови. Направился в «амбулаторию-сарай», где было около десятка пленных русских врачей. Войдя к ним, я многих признал, вместе были на армейских совещаниях, но меня не узнал ни один, так я изменился за это время скитаний в окружении.

– Товарищи! – обратился я к врачам. – Выньте пулю из ноги.

Осмотрели рану. Старый врач обратился к остальным:

– Попрактикуйте кто-нибудь над ним. Есть бритва и ножницы, разрежьте рану и ножницами извлеките пулю.

– Как же наркоз? – возразил один молодой врач.

– Пустяки, – промолвил я, – режь как тебе надо, вынимай хоть пальцами.

И лёг книзу лицом, стиснув зубы. Хирург резал бритвой, ковырял ножницами в ране… и всё же извлёк пулю. Промыл и перевязал рану.

– Молодец, терпеливый. Мне даже казалось, что я резал не живого, а мёртвого человека. А теперь всё пойдёт хорошо.

В плену я пробыл всего сорок пять дней, и писать об этом пребывании почти нечего. Голодовка, палка и плеть, масса умирающих ежедневно – обычное дело для пленных во всех фашистских лагерях.

Вместе со многими другими военнопленными я попал в город Оршу (ст. Червино). Там было два небольших лагеря недалеко друг от друга. Мы заняли пустовавшие бараки, и было просторно. Попытаюсь описать это место.

Лагерь обнесён загородью из колючей проволоки высотой в два метра. Далее, через пять метров – такая же, а между этими двумя рядами обычные проволочные заграждения. По углам лагеря стоят вышки, на каждой по два немца с пулемётами. Снаружи по земле от угла до половины лагеря ходят патрули. Внутри лагеря патрули ходят только по ночам, между бараками. Такова была охрана.

Состав пленных здесь был уже иной, многие находились в плену более года, исхудалые, обессиленные, оборванные, свыкшиеся со своим рабским положением и не мечтавшие уже о побеге.

С нашим прибытием положение несколько изменилось.

Через три дня трое убежали, хотя я знал, что цель их побега была не уйти в партизанские отряды или попытаться перейти фронт. Нет, они бежали домой на Украину, где у организатора побега брат был бургомистром волости. Комендант лагеря объявил, что впредь за каждого убежавшего будут расстреливать двенадцать пленных.

Нога моя стала заживать, и я решил готовиться к побегу. Необходимо подобрать товарища, узнать местность, где леса, в каком направлении, есть ли партизаны. А где узнать?

Однажды я лежал и грелся на солнце недалеко от проволочного заграждения, в это время старик белорус, пасший немецких коров, подогнал их близко к проволочному заграждению. Немцев рядом не было, и я решил спросить старика кое о чём.

– Дедушка! – негромко молвил я. – Как вы живёте? Обижают немцы?

– Немцы для того и прибыли к нам, чтобы обижать, всё брать и ничего нам не давать, – угрюмо ответил старик.

– Дедушка, а далеко отсюда леса?

– Лес? Вон, видишь, всего километр отсюда. И так он и пойдёт, всё на юг вплоть до брянских лесов.

– А партизаны есть, дедушка, в лесах?

– Есть, куда они девались-то.

С вышки крикнул что-то немец, и старик погнал своё стадо прочь от лагеря. Вот всё, что мне удалось узнать.

Теперь дело осталось за подбором товарища к побегу. Это тоже было нелёгкое дело, шпионов и предателей было немало среди пленных. Большинство разуверилось в победе Красной Армии, ибо тогда было в самом разгаре летнее наступление немцев на Сталинград. Это немцы усиленно и очень приукрашенно объявляли пленным. Большинство лагерных узников показались мне людьми уже измученными, безвольными, с тупой покорностью своему рабскому положению.

Лёжа внизу на нарах в тёмную ночь, я слушаю, как, вздыхая, кто-нибудь заговорит:

– Погибнем все как мухи! Сами немцы говорят, что нам жизни только до зимы, а там все сами подохнем!

– Бежать надо, – пробую я вставить своё замечание.

– Эх, куда мы побежим, всё равно поймают и расстреляют.

Были и подозрительные типы.

Помню одного, фамилия его была Михайлов, родом из Москвы, как он говорил. Выдавал себя за писателя и поэта. Небольшого роста, корявое лицо, глаза «мороженые», тусклые. В плену с сентября 1941 года, то есть уже «перезимовавший». Меня он звал «сибиряк дядя Саша», таково было моё имя в плену.

– Дядя Саша, – говорит иногда он вечером, лёжа на нарах, – чего бы тебе хотелось теперь?

– Хотелось бы мне, – говорю я, – в родную уральскую тайгу. Посмотреть ещё раз её дикую суровую природу. Походить с ружьём по необъятным лесам.

– Эх ты, лесной человек. Мне бы в Москву попасть. Занялся бы я спекуляцией на «хитром рынке». Вот где жизнь, дядя Саша. Купишь, перепродашь, смотришь, в день рублей триста и «наживёшь». А жена торговала у меня летом в киоске морсом, пивом. Недольёт в каждую кружку пива или морса, пена поднимется как бы сполна, и, знаешь, в день составлялось рублей 500–600. Вот когда мы жили! Пили, ели что хотели.

– Ну как же ты, советский писатель, занимался таким делом?

– А ничего, одно другому не мешало. Знаешь, дядя Саша, я ведь и здесь пробовал писать стихи.

– Что же, о чём ты писал?

– Написал я хвалебную оду Гитлеру: «Тебя родил двадцатый век…» и так далее, и тому подобное. Восхвалял. Думал, немцы учтут и паёк прибавят.

– Ну и как, прибавили?

– Ага. Отсидел за стих в гестапо пять недель. Сначала сочли, что я чего-то оскорбительное написал, потом разобрались, отпустили. Ещё дали четыре килограмма колбасы, две булки хлеба за то, что безвинно сидел!

«Экий слизняк и сволочь, – думал я, – ведь жил же в Советском Союзе, и никак нельзя было увидеть, что человек такая гадина».

Впоследствии, будучи уже партизаном, мне пришлось однажды читать немецкую газету, издававшуюся для белорусского населения. В газете был помещён пасквиль, по поводу введения ношения погонов в Красной Армии. Статья была за подписью «Михайлов».

«Всё же выслужился, сволочь, – подумал я. – Эх, попался бы ты мне теперь, прописал я бы тебе “оду”»!

Однажды в группе пленных развернулись оживлённые прения по поводу событий на фронте. Часть пленных доказывали неизбежное поражение Советского Союза в войне. Один высоченный детина с пеной у рта твердил, что немцы всё равно победят.

– Уж мы тогда расправимся с коммунистами, – смаковал он, – за всё, за всех им отплатим. Я же до революции имел 70 лошадей, жил в Симбирской губернии. Всё пришлось бросить и самому бежать в Сибирь, иначе раскулачили бы и сослали меня, честного труженика! А теперь мы снова заживём, Бог даст, а уж куманьков со всей их породой вырежем.

Лицо его было жадно и свирепо.

– Дурак ты, сволочь и предатель! – раздался твёрдый голос.

Я посмотрел, кто это говорил. Пожилой пленный лет сорока, плотного сложения, широкий «маковкой» нос, глубокие серые глаза и тонкая, как у молодого, талия.

– Ты что лаешься! Ты сам, наверное, коммунист. Вот я скажу немцам, заноешь тогда.

– Дурак ты потому, – говорил незнакомец, – что поверил немцам. Да разве можно победить Россию! Когда это бывало в истории! А сволочь ты потому, что при советской власти ты замаскировался и скрывался где-то. Да и вредил нам, без сомнения. А вот теперь ты стал ещё и предателем. Ждёшь чего-то хорошего от немцев, да ты сам подохнешь здесь от голода. А придёт Красная Армия, погоди, мы тебя сами повесим!

Ещё несколько негодующих голосов раздались в адрес предателя, и он, смутившись, побрёл в свой барак.

С незнакомцем, так бесстрашно выступившим против изменника, я решил познакомиться и стал искать встречи с ним. Случай скоро представился.

Как-то, бродя по лагерю, я увидел моего незнакомца, он сидел на сваленном дереве и рубил топором сучья для печки. Я подошёл и сел с ним рядом. У меня ещё был табак – выменял на часы. Табак считался у нас как самая невероятная драгоценность. Завернул я цигарку и предложил ему закурить. Глаза его прямо-таки блеснули от удовольствия. Блаженно затянувшись табачным дымом, мы осторожно начали разговор.

Звали его Козлов Михаил Петрович. Житель Курганской области. В нашей 39 армии под Ржевом он был старшим телефонистом при штабе. Участвовал в зимнем наступлении и перенёс окружение. Мы оказались «земляками-уральцами», и это нас сблизило.

– Если бы нашёлся товарищ, то я бы убежал из лагеря, – говорил Козлов, – всё равно здесь погибнем ни за что.

– Я тоже ищу товарища, – промолвил я.

Мы быстро сговорились.

– Теперь, – говорю я, – давай готовиться к побегу.

– Что же мне готовиться? У меня все готово.

– А обувь есть?

– Ничего нет, я босой.

– Ну вот, видишь, и я босой. Значит, нам с тобой надо достать мешок и из него сшить обутки. Ведь придётся бежать ночью лесами, болотами, босые ноги быстро испортим. Во-вторых, надо иметь какие-либо ножи, спички. И, в-третьих, надо дождаться наиболее тёмной ночи. Хорошо бы сильный дождь, тогда немецкие часовые будут стоять где-либо под навесом, не будут ходить возле проволоки. Куда же ты думаешь бежать? – спросил я Козлова.

– А я прямо не знаю. Бежать только бы куда-нибудь, мне всё равно.

– Э, брат, так нельзя. Надо заранее иметь план и направление. Я думаю так: если мы где-либо встретим партизан, то будем проситься, чтобы нас приняли, и останемся с ними. Если же никаких партизан здесь нет, то пойдём к фронту левее Витебска в район Великих Лук. Там места лесные, и мы с тобой попытаемся перейти фронт. Согласен?

– Я на всё согласен, лишь бы вырваться из рук этих гадов.

Вскоре мы добыли мешок за две пайки хлеба и сшили себе обутки. Достали спичек и ножи и стали ждать тёмной ночки.

Не решён был вопрос, как перебраться через проволочное заграждение. Я предложил подыскать доску и положить её сразу на четвёртый ряд высокого заграждения, а потом по ней перескочить за первый ряд проволоки, перетащить доску и положить её на короткие колья. Потом перейти ко второму ряду проволочного забора. Козлов предлагал просто пролезть низом через проволочное заграждение.

Так по-настоящему и не решили.

Ночь на 8 сентября 1942 года выбрана нами для побега. С вечера лил сильный дождь, сверкала молния, гремел гром, стало так темно, что буквально не видно ничего рядом с собой. В бараке все уже спят, одиннадцать часов ночи. Я сижу в полной темноте внизу на нарах, поджидая Козлова. Всё у меня уже готово. Неслышно в двери вошёл Козлов, нащупал меня в темноте и положил руку на моё плечо. Мы вышли из барака, дождь по-прежнему льёт как из ведра, темень ужасная. Подошли к проволочному заграждению…

Слышно, как усиленно бьётся сердце в груди. Сейчас! Или смерть, или свобода…

Я поднимаю нижнюю проволоку, и мой товарищ лезет в образовавшуюся дыру. Всё тихо, патруль, по-видимому, где-то укрылся от дождя. Козлов запутался в проволоке между высокими рядами, шинель трещит, слышу озлобленную ругань шёпотом, снова треск шинели, звон проволоки.

«Эх, услышат немцы», – думаю я.

Вдруг всё стало тихо-тихо. Где Козлов? Прополз ли он? Ничего не видно и не слышно.

Теперь моя очередь.

Я поднимаю нижний ряд проволоки, готовясь пролезть по следам моего предшественника. Вдруг громкие голоса немцев раздаются в углу проволочного заграждения нашего лагеря. Яркий свет двух карманных фонарей направлен в мою сторону! Немецкий патруль движется прямо на меня, но пока ещё не ближе, чем двести метров! Положение становится критическим! Пролезть обычным путём я теперь не успею! И я решился на отчаянный шаг.

Сразу закинул ногу на четвёртый ряд проволоки, подпрыгнул, ухватился рукой за вершину столба и в одно мгновение перекинулся через проволочный забор первого ряда. Встал ногами на короткие колья. Два, три шага по коротким кольям, проваливаюсь между ними! Вскакиваю, шинель, штаны летят в клочья, из разорванных рук льётся кровь…

Ничего не чувствую, никакой боли, в голове одна мысль: «Смерть или свобода». Вот я добрался до второго ряда проволочного забора, закинул ногу на четвёртый ряд, ухватился за вершину столбика…

Как ветром перекинуло меня на другую сторону. В ладонь и пальцы правой руки глубоко впились колючки проволоки…

Ох! Всей тяжестью своею я повис рукой на проволоке, не доставая ногами земли.

Дёргаю руку, слышу, как хрустит рвущееся мясо на руке и пальцах, но боли почти не чувствую, всё тело горит в каком-то внутреннем огне.

Скорее!

Наконец оторвался и кинулся прочь от заграждения в тёмное поле!

Всё это показалось мне вечностью, а на самом деле я потратил всего несколько секунд.

Метрах в тридцати от заграждения из темноты поднялся Козлов, обрадованно зашептал:

– Как я напугался, когда патруль пошёл на тебя, думал, останешься ты там, куда я пойду один? Молодец, очень ты быстро перехватил.

Мы взялись за руки и пошли по направлению к лесу. Дождь шёл не переставая, лужи воды повсюду под ногами. Кровь течёт из рук, смешивается с водой, течёт и на руку товарища, перевязывать нет времени.

«Свобода, свобода!» – все поёт в нашем сознании. Спотыкаясь, падая в ямы, окопы, мы всё же не сбились с пути и добрались до опушки леса в полутора километрах от лагеря. Повернули вправо по опушке леса, отошли ещё около километра. Ужасно темно, плохо ориентироваться…

И мы решили переждать до рассвета. Забрались под густую ель, сели плотно друг к другу, я снял свою огромную шинель, накинул её сверху на обоих. Стало тепло, и мы оба задремали.

Когда я открыл глаза, дождя уже не было, небо прояснилось, на востоке уже загоралась заря. Я разбудил товарища:

– Ну, вставай, Михаил Петрович, пошли дальше.

Теперь, по заре, мы свободно ориентировались и лесной просекой пошли на юг. Прошли километра два, лес кончился, впереди чистое поле. Где начнётся следующий лес, мы не знали и пошли полем на юг…

…Начинало светать. Вскоре подошли к деревне, наткнулись на картофельное поле. Сняли свои мешки и принялись копать картошку. Быстро наполнили походные сумы и двинулись дальше. Деревня была расположена поперёк нашего пути, пересечь её мы боялись, а вдруг немцы в деревне… или полиция. Деревня оказалась очень большой, тянулась никак не менее двух километров, и конца всё не видно было. Речка круто повернула на юг поперёк деревни, берега её довольно густо были покрыты кустарником, и мы решили перейти деревню этой урёмой. За деревней видны были снова только чистые поля, но километра за полтора вдали синел еловый лес, и мы направились туда.

В поле мы наткнулись на молотильный сарай, в нём мигали фонари, стучали цепи, шла молотьба вручную. Возле дверей сарая на обрубке дерева сидел древний старик, курил трубочку. Огромная седая борода его спускалась до пояса, большие жилистые руки, сутулые широкие плечи, умные хитрые глаза. Крепкий ещё старик.

Белорусские старики (в отличие от наших старых сибиряков) очень разговорчивы. Они вежливы, очень хитры и смышлёны. Мы сели рядом на бревно, старик предложил махорки. С удовольствием закурили и разговорились. Старик не спрашивал, кто мы, откуда и куда, он всё понимал.

– Дедушка, есть у вас тут немцы?

– Нет их здесь. Немцы только в Червине.

– А сколько отсюда до Червина?

– До Червина? Да вёрст двенадцать будет.

«Значит, – подумали мы, – прошли мы уже четырнадцать километров!»

– И далеко до того леса, дедушка?

– Нет, вон он, видите! Так он дальше и пойдёт, всё на юг. Лентой. До Шклова, дальше до Могилёва и прямо до брянских лесов.

– Как вам живётся, дедушка, при немцах?

– Ох, и не говори, сынок. Всё берут, грабят. Видишь, ночью молотим? Заставляют везти сдавать хлеб по 25 пудов с гектара!

– Ну и как, повезёте сдавать?

Старик хитро улыбнулся:

– Да везли один раз. Дорогой напали на обоз партизаны, завернули нас в лес. Ехали мы, ехали, а потом партизаны приказали копать яму. Сложили мы в яму наши мешки с хлебом, заровняли землёй, и партизаны нам говорят: «Вот, старики, придёт зима, или мы, или вы воспользуетесь этим хлебом, а немцам – фигу». Вот и сегодня собираемся везти… Да вряд ли довезём, опять получится то же самое…

И старик хитро сощурил глаза, чуть улыбнувшись себе в бороду:

– Не найти ведь нам теперь, где тот хлеб закопали – ночью же дело было… А из молодёжи нашей многих немцы забрали и угнали в Германию. Меня бургомистр наш тоже мобилизовал было волость сторожить, да скоро прогнали обратно.

– А почему тебя прогнали, дедушка, из сторожей-то?

– Да так, неприятное слово сказал немецкому офицеру одному, ну и прогнали. Дело-то было так. Сижу я на крылечке волости… караулю, значит. В волость много всякого народу гонят, бывает, и ночью. Отхожего места-то нет, ну и навалили люди кругом всей хаты этой волости. Вонь такая, что нос зажимать. Бургомистр мне не раз говорил: «Ты бы хоть навёл порядок, пройти нельзя, воняет, стыдно будет перед немцами за такое свинство». А я сижу себе хоть бы что, привык. Приехал однажды немецкий офицер, увидел наше «благоустройство», сморщился, аж позеленел от злости и кричит на меня: «Лус швайн, старый человек, а порядка у вас нет!» «Так точно, ваше благородие, – говорю я, – нет у нас порядка, если бы порядок-то у нас был, так мы бы теперь у вас в Берлине испражнялись». Немец, хорошо, что не всё понял, что я сказал… Ну а бургомистр после этого прогнал меня. Говорил, с тобой беды наживешь.

Старик дал нам полбулки хлеба, горсть махорки, мы поблагодарили и зашагали к синеющей невдалеке опушке леса.

Недалеко от этой лесной опушки на лугах паслись стреноженные кони. Позванивали на разные голоса колокольца, подвешенные на шеи лошадей. Дымились костры, возле них сидели ребятишки, пасшие коней, и, не замечая нас, о чём-то оживлённо разговаривали. Эта мирная картина напомнила нам наше детство, «ночное». Как любил я когда-то сидеть ночью у костра, слушать интересные рассказы о ведьмах, леших (шишигах – по-уральски), русалках. Слушать, как крякают утки в камышах…

«А теперь, – думал я, – мы с Козловым люди “без рода, без племени”, вне закона, окружены врагами. И единственное наше желание – приобрести возможность снова начать борьбу с коварным врагом, который топчет нашу родную землю!»

Вскорости мы вошли в лес. Уже совершенно рассвело. Солнце золотило верхушки деревьев. Тихо кругом, ничто не шелохнёт, птицы поют на разные голоса, воздух чист, наполнен лесным ароматом. Как хорошо было бы сейчас лечь у дерева отдохнуть, сварить и поесть горячей картошки, но надо идти – мы ещё не отошли и пятнадцати километров от страшного лагеря.

Лес длинной лентой уходит далеко на юг: с поворотами, зигзагами, с перерывами. Видны отдельные деревушки, хутора. Их нам приходится обходить, делая большие зигзаги опушкой леса. Иначе нельзя, кто знает, на что в деревне или в хуторе можно наткнуться. На немцев или полицейских?

Отошли ещё километров пять. Мой товарищ не утерпел и обратился ко мне с предложением отдохнуть и сварить свежей картошки, я согласился. Углубились подальше в лес, нашли яму с хорошей водой, зачерпнули котелки, развели в густой заросли леса огонь и сварили картошку. Никогда в жизни мы, наверное, не ели с таким аппетитом горячую рассыпчатую картошку! Три раза наполняли котелки новой картошкой и всё съели. А потом покурили и оба мгновенно уснули.

Проснулись мы уже в самый полдень, стояла тихая теплая погода. Козлов потянулся, лёжа на спине, посмотрел в синее небо, улыбнулся самой счастливой улыбкой и промолвил, обращаясь ко мне:

– Как хорошо-то, Александр Кузьмич! Снова мы на свободе, нет теперь над нами никакой палки. Вот так лежал бы я без конца, прямо до самой смерти, в небо глядел. Эх, хорошо в лесу! А главное – мы свободные люди и никому сейчас, никому мы не подчиняемся!

– Да, Михаил Петрович! Мы с тобой освободили себя от немецкого плена. Но ведь это не всё, мы находимся на оккупированной территории, окружены коварным и жестоким врагом. Наши братья на фронте гибнут во имя спасения нашей Родины, а мы с тобой ещё пока никакой пользы Родине не даём. Наша задача – найти партизан, присоединиться к ним и драться с фашистами, мстить проклятым немцам за слёзы, кровь и разорение нашего народа, в этом теперь наша задача.

И тут я рассказал Козлову правду о себе: кто я и какие мои настоящие имя и фамилия. Мой товарищ сначала как-то недоверчиво посмотрел на меня и сказал:

– Ну вот, и зовут тебя не так, как ты говорил в лагере, и чёрт знает кто ты такой…

Я рассмеялся:

– Брось, Михаил Петрович, я не провокатор, ты сам пойми, нельзя было иначе, не мог ведь я довериться, не узнавши тебя. Вообще, Михаил Петрович, давай будем осторожны. Знаешь, предателей и шпионов немцы имеют немало и среди тутошнего населения.

Козлов успокоился.

– А… ну что же, мне ведь всё равно, как звать тебя. Звал Александром, теперь буду звать Михаилом. И я Михаил, мы с тобой, значит, тёзки.

Покурили, поговорили и снова двинулись дальше лесом.

К вечеру мы подошли к какой-то довольно большой деревне, влево от нас за небольшой речкой. Впереди лес кончался, и на опушке виднелась какая-то солидная кирпичная постройка. Чтобы добраться до следующего леса, надо было пересечь довольно большое поле, в котором население серпами жало вручную ячмень и овёс. Выйдя на опушку, стали наблюдать за деревней.

По улице ходили какие-то люди. Но кто такие? Разобрать трудно. Вдруг моё внимание привлёк человек, сидящий на завалинке хаты. Когда пригляделся внимательно, мне показалось, что человек одет в немецкий, мышиного цвета, мундир.

– Козлов, смотри хорошенько, ведь это немец.

Козлов посмотрел.

– Да, похоже, что немец. Здоровый человек не будет в такой день сидеть на завалинке, когда страда и люди все в поле.

Ждать ночи, чтобы перейти поле, нам сильно не хотелось. Недалеко от нас, в конце деревни проходил глубокий овраг, который кончался в середине поля. Решили пробраться оврагом. Это было очень неосторожно с нашей стороны. Но мы тогда ещё не осознавали всей опасности.

Оврагом прошли благополучно. Но когда вышли в чистое поле, нас увидели все, кто работал там. Прекратили жать и удивлённо смотрели на нас, никто не сказал нам ни слова, но по лицам женщин, по их страху в глазах мы понимали, что в деревне немцы и нас они могут заметить!

Мы кинулись бегом к лесу. Недаром партизаны пели песню, в которой есть слова «что лес роднее дома стал». Как мы спешили к спасительному лесу! И добежавши, юркнули в глухую лесную чащу.

Попробуй теперь нас найди!

Мы двинулись напрямую лесом в южном направлении. Уже было темно, когда мы вышли на противоположную опушку леса. В полукилометре от нас чернели крыши какой-то деревни. Приходилось проводить нашу первую ночь в лесу.

– Знаешь, Михаил, – обратился ко мне мой товарищ, – пойду я в деревню, уже очень хочется молока, авось достану.

– Ну что же, иди! Только осторожнее. Не попадись, пройди сзади в какой-либо двор.

Козлов отправился, а я сел под дерево и задремал. Через некоторое время он пришёл радостный, оживлённый.

– Михаил, смотри, полный котелок молока. Да там я выпил больше этого.

– Ну как тебя приняли белорусы?

Козлов рассмеялся:

– Знаешь, они никак не верят, что я бежавший из плена, а приняли меня за какого-то народника. Хозяйка, которая наливала молока, спрашивает меня: «Ты что, с поста, что ли? Пришёл за молоком?» «С какого поста?» – спрашиваю я. «Не притворяйся и не обманывай, – говорит она, – я ведь вижу, что ты народник». Что это ещё за «народник», Михаил, ты не знаешь?

– Не знаю, – ответил я.

Чёрт знает, что это за название. Всё же я насторожился: «народники» какие-то, «посты». «Пост, – думал я, – что-то тут неладное».

– Михаил, – шептал мой товарищ, – разводи давай огонь. Я хлеба принёс, поедим с молоком.

– Нет, Козлов, – возразил я шёпотом, – здесь огня не будем разводить, пойдём в глубь леса, там и огонь разведём, и спать будем.

Мой товарищ презрительно сжал губы:

– Что, боишься? Ты, оказывается, не из храбрых!

– Брось дурака валять, – промолвил я, – не в этом храбрость надо показывать, надо быть осторожным. Видишь, вот что это? – И я показал поднятый мной на тропинке, на которой мы стояли, окурок папиросы.

– Ну и что, окурок и всё.

– Кто же теперь из белорусов курит папиросы, ты подумай! – ответил я. – Партизанам тоже негде взять их, папиросы эти. Это курили немцы или полиция.

Козлов задумался:

– А, ну ладно, быть по-твоему, пойдём в лес.

Я зачерпнул в низине котелок воды, и мы двинулись в глубь леса. Отошли порядочно, забрались в непроходимую чащу и тут развели огонь. Устроили форменный пир, картошку жарили, с молоком делали пюре, ели в мундире – наелись так, что я наутро заболел поносом. Вознаграждали себя за голодовку в плену.

Только потом мы узнали, как кстати была принятая мной осторожность.

Лес, которым мы шли, был блокирован изменниками власовцами, которых тогда белорусы называли народниками, да и власовцы так приказывали себя именовать.

Местность была на военном положении, все лесные дороги и тропы заняли и стерегли от партизан власовцы, немцы, полиция.

Ввиду этой блокады, партизаны ушли аж в Лепельский район Витебской области, километров за 250 отсюда. Остались только не успевшие уйти диверсионные группы. Да ещё небольшой отряд партизан под командой Суворова. За этим отрядом и рыскали немцы, власовцы и полиция.

Все потом удивлялись, как мы проскочили в это время и этими лесами! Спасло нас то, что я, охотник и уралец, избегал идти дорожками и тропинками, а шёл лесом напрямик по солнцу, невзирая на недовольные бормотания моего товарища, которого всё время тянуло или на дорогу, или на тропинку.

Всех, кого находили в лесу, невзирая на возраст, пол и личности, враги тут же на месте расстреливали без всякого допроса. Только счастливая случайность спасла нас от этой участи, ибо в тот момент, принимая меры осторожности, я не имел никакого понятия о размерах опасности и окружающей нас обстановке охоты за партизанами.

Ещё не взошло солнце, а мы уже тронулись в путь. Ночью выпала сильная роса. Шагая густой травой, зарослями леса, мы оба сильно промокли. Мой товарищ ругался, требовал пойти или дорогами, или тропинками. Я категорически отказывался. Вот и шли мы всё время серединой леса.

Солнце уже начинало всходить, когда мы подошли к хорошей грунтовой дороге (шлях – по-белорусски), пересекавшей наш путь. Я осторожно стал подбираться к дороге, оглядываясь по сторонам.

Метрах в тридцати от неё на небольшой поляне мы увидели свежевырытый окопчик бруствером к дороге. По свежепримятой подстилке из травы и окуркам было видно, что отсюда только что ушли два человека. Один с автоматом, другой с винтовкой. Это было видно по тому, что на мягком бруствере окопа остался отпечаток «дырявого» кожуха ППШ, а по следам колец на ложе винтовки было понятно, что она немецкая. Гвозди на подошве немецких ботинок также ясно отпечатались на следах ушедших. Кто и кого подкарауливал из этой засады, мы точно не могли определить и, отойдя метров тридцать вправо, осторожно вышли на дорогу.

Влево от нас, метрах в ста, по обе стороны раскинулась кругом в лесу деревня. В конце деревни, отдельно и к нам передом, стояли на бугорке четыре домика.

Рядом у дороги была виселица в виде буквы «П», на перекладине висели три трупа. На груди у повешенных было приколото по большому белому листу бумаги с надписью большими чёрными буквами «Бандиты».

Лучи солнца, чуть выйдя из-за леса, ярко освещали головы и грудь несчастных. Двое из них были мужчины в холщовых штанах и рубахах, третья – молодая девушка, совершенно голая, длинные русые волосы рассыпались по плечам, чуть-чуть прикрывая щёки. Лицо белое, а не чёрное, как у висельников, и не обезображено смертью. Она была, по-видимому, убита пулей и повешена уже мёртвой. Оба мужчины были нестарые, высокого роста. Девушка скорбно склонила голову набок, её лицо удивительно напоминало икону – распятого Христа.

Нам не в первый раз приходилось видеть зверства врагов, но это было в обстановке войны, сожжённых деревень, изрытой взрывами земли. А здесь – тихое, ясное утро, молчаливо зеленеющий лес, торжественно-ликующая природа, мирная, спящая деревня… и трупы повешенных.

Козлов схватил меня за руку:

– Михаил, что это? За что? Вон эту молоденькую… за что, а?

В глазах его стояли слёзы.

– Эти казнённые – без сомнения, партизаны, Михаил Петрович! Как видишь, война идёт и здесь, далеко от фронта, в тылу врага. Война необычная, народная, и придёт время – мы с тобой отомстим палачам за себя, и за наш народ, и за этих…

Я сглотнул слезу. Снял пилотку. Козлов тоже. Потом мы тихо повернулись и пошли прочь от страшного места.

Впоследствии, принимая партизанскую присягу («Я – сын моего народа, клянусь беспощадно, дерзко и смело мстить врагам за кровь, слёзы и разорение моего народа…»), я вспомнил эту картину страшной казни. И мне казалось, что я присягаю и клянусь перед этими мучениками, а не перед отрядом.

Потом мы узнали от жителей, что казнённые были партизаны. Разведчики отряда Суворова. В этой деревне они столкнулись с карательным отрядом гитлеровцев, состоявшим в большинстве из французов. В перестрелке эта молодая девушка была смертельно ранена в грудь. Француз, пожилой сержант, подойдя к умирающей, поцеловал её в лоб, пробормотав на ломаном русском что-то вроде: «Потомок воинов якобинского конвента, став в роли палача, душителя свободы, отдал дань своим революционным предкам в прощальном поцелуе иуды». А остальные расправлялись уже с мёртвыми, повесив их для устрашения живых.

Всё, увиденное нами, насторожило и моего товарища. Он больше уже не ругался и не ворчал, когда я вёл его через чащу леса, по болотам. Не по дорогам и тропам, а прямо лесом. Иногда мы встречали заросли малинника, останавливались и, как медведи, ели вкусную малину.

Часов в двенадцать дня вправо от нас и впереди загремела частая ружейная и пулемётная перестрелка, изредка раскатисто грохотали разрывы мин и ручных гранат. Что делалось в лесу, мы толком не знали.

Козлов обратился ко мне:

– Я думаю, это немцы стреляют по нашим самолётам.

– Что ты, Михаил Петрович! – ответил я. – Где же самолёты? Их не видно. Это, по-моему, борются партизаны с немцами, не иначе.

А в душе хотелось мне сказать: «Это умирают партизаны».

«Сколько геройства у русских людей, – думал я. – Окружённые врагами, далеко в тылу от фронта, без всякой надежды на помощь, горсть храбрецов ведёт войну против сотен тысяч вооружённых врагов, фашистов всех национальностей!»

– Пойдём прямо на выстрелы, – решил я, – может, попадём к партизанам.

И мы пошли. Стрельба прекратилась, а мы всё шли и шли вперёд и никого не видели и не встретили, и никаких следов боя не нашли. По-видимому, где-то в лесу произошла короткая и жаркая схватка, но лес широк и где это было? Не скоро найдём.

Солнце клонилось к западу, пахнуло живительной вечерней прохладой, кругом мёртвая тишина, как перед грозой.

– Почему-то нет ни одной птицы, – молвил мой товарищ.

И как бы в ответ на это справа от нас, совсем близко раздалось родное нам «ку-ка-ре-ку».

– Вот и птица сказалась, – засмеялся я, – да ещё какая!

И мы пошли прямо на петушиную песню.

Вышли мы к деревне Ореховке Круглянского района Могилёвской области. От места нашего заключения отошли мы уже на сорок пять километров.

Деревню Ореховку полукругом с трёх сторон окружает лес. Концы полукруга кончаются в четырёх километрах от деревни. Дальше лес кончался, и шло широкое поле – более тридцати километров. А за этим полем – снова леса вплоть до Минска, Березины и Полесья. Конечно, с перерывами – с деревнями, хуторами.

Несмотря на поздний вечер, в поле у деревни белорусские женщины, мужчины и подростки, жали ячмень и овёс. Мы решили перейти полем на противоположную опушку леса.

Предварительно произвели «разведку». Недалеко от опушки леса жала ячмень молодая высокая женщина. По-пластунски бороздой ячменной полосы мы неслышно подползли к ней и сели, как по команде, на снопы ячменя буквально в пяти шагах от женщины. Обернувшись, чтобы положить жменю ячменя, она увидела нас.

– Не кричать, – угрожающе прошептали мы, – сядьте!

Женщина даже и не вздрогнула, не смутилась, а с любопытством и милой, доброй, родной, русской улыбкой взглянула на нас. Ясно стало, что не так уж грозен и величав наш вид: худые, оборванные, немытые, безоружные, мы могли возбудить только жалость. Женщина спокойно оглянулась, повела глазами по полю и не торопясь села против нас на снопик ячменя.

– Родненькие мои! Я же думала – мой Андрей. Вы из плена бежали? Миленькие, ой, ведь вы же, наверно, вовсе не кушали никогда!

Женщина встала, принесла корзину, достала кусок хлеба и два огурца.

– Покушайте, мои несчастненькие, осталось от обеда.

Мы с благодарностью взялись за еду.

– Мой Андрей с первого дня был взят… ой, также, может быть, где-нибудь ходит…

И слезинки блеснули на ресницах добрых, прекрасных глаз.

Наевшись, мы приступили к расспросам.

– Как живёте при немцах, бабонька?

– Ой, не говорите, что только делается! Рыскают, как звери: немцы, французы, народники, полиция. Гонят в Германию молодой народ, оставили по одной коровушке на три дома, да и тех хотят забрать. Партизанской считают нашу деревню. Ох, не жить нам! Погибли мы, все погибли!

– Ничего, тётенька, переживем всё, – утешали мы женщину, – придёт снова Красная Армия.

– Ой, придёт ли? Уж так хватаются немцы, все они забрали, уже они в Сибири будто бы… Далеко эта Сибирь?

– Ну, до Сибири они зубы себе поломают! Вот погоди, погонят их, только держись.

– Ой, если бы так, любенькие. Куда вы теперь денетесь, несчастненькие? Босые, оборванные, поймают вас немцы или народники, убьют, сразу убьют.

– Не поймают, тётя.

– А как вы до зимы доживёте? А зимой что будете делать? Погибли вы, погибли, мои родненькие, а дома у всех вас дети, жёны есть, наверное. Брали мы много пленных к себе «в приймаки», кормились они у нас, жили, а теперь немцы запретили и это. Спаси Бог кусок хлеба дать – убьют, сразу убьют. – Она почти завыла… – Ой, куда вы денетесь? Уж жили бы лучше в лагере.

– Нет, тётенька, мы не пропадём. Встретим партизан и будем вместе с ними воевать. Есть у вас тут партизаны?

Женщина вдруг испуганно огляделась кругом:

– Что вы сказали? Да разве можно так говорить! Нет никаких партизан! Ничего я не знаю! Ой, уходите, не знаю я вас. Ничего я не знаю. Вон моя хата у леса на той стороне. Нет никаких партизан, и не спрашивайте меня ни о чём, уходите! Не знаю я вас. Ой, да идите же вы от меня, окаянные, беды с вами наживём!

Мы покинули перепуганную женщину, ничего не добившись, уползли в кусты и стали ждать ночи.

Уже совершенно стемнело, когда мы двинулись через поле к противоположной опушке леса. У конца деревни, метрах в двухстах от леса стояла хата, мы решились зайти. В избе тускло горел каганец (каганец – черепок, в который наливают сало и кладут светильню). Вошли неслышно и поздоровались, не видя никого. От печки вышла та женщина, с которой мы разговаривали в поле.

– Что вам надо, родненькие?

– Тётя, дай нам молочка, хлебца и табачку.

Женщина вздохнула, вышла из избы, оставив нас одних. Вскоре вернулась, неся крынку молока, простокваши, полбулки хлеба и порядочный пучок табаку.

– Возьмите, родненькие, и уходите скорее! Скорее уходите, слышите!

В голосе её слышалась большая тревога.

Бегом мы добежали до опушки леса. Шагнули в лес.

– Стой, руки вверх! – тихо раздалась команда, звякнули затворы, и чёрные стволы винтовок направились прямо в нас.

Мы подняли руки.

– Окружить!

Нас окружили. Я стал считать, их было восемь. Одеты хорошо, почти все в кожаных тужурках, брюках галифе, часть бойцов даже в ботинках. Один с биноклем. Чисто выбритые, здоровые, молодые. Смотрят с любопытством на нас. Вооружены винтовками без штыков. У одного ручной пулемёт, один с ППШ, у каждого за поясом по две гранаты. По такому облику и по всему я инстинктивно узнал партизан. Нас быстро обшарили.

– Документы есть какие-нибудь? – обратился к нам один из партизан.

Я улыбнулся:

– На что вам документы, товарищи, коли мы сами налицо?

Партизаны улыбнулись в ответ:

– А по чему вы знаете, что мы вам товарищи?

– Чутьём, – ответил я.

– Ну, это брат, это не всегда удаётся, на чутьё не надо надеяться, а вдруг мы полицейскими окажемся, тогда что?

– Расстреляете и всё! – ответил я.

– Ну, это ни к чему, уж умирать, так с музыкой.

Подошёл, по-видимому, командир, пожилой мужчина лет сорок или даже более, с чёрной бородкой. Начал допрос:

– Откуда идёте?

– Из плена бежали, из города Орши, ст. Червино.

– Когда бежали из лагеря?

– В ночь на восьмое сентября.

– А сегодня десятое, здорово вы прошли. Где шли?

– Всё время лесом.

– Слышали сегодня стрельбу в лесу?

– Да, слышали.

– Удивительно, как вы прошли. Лес кругом блокирован немцами. Ну, ваше счастье, должно быть.

Нас расспросили обо всём. Пришлось рассказать всю свою биографию. Узнав, что я коммунист, бывший партработник, командир стал мягче.

– Что вы думаете дальше делать?

– Мы бежали из плена с единственной надеждой – встретить партизан и вместе с ними продолжать борьбу против врагов. Возьмите нас к себе, мы просим вас.

Командир задумался.

– Знаете что, – заговорил он, – откровенно вам скажу, мы сами сейчас в таком же положении, как и вы. Мы разбиты, базы потеряны, отряд рассыпался кто куда. Я не могу вас взять теперь, в такой обстановке.

– Что же нам теперь делать?

– Идите вот этой опушкой леса. Придёте к деревне Пасырево, четыре километра отсюда. Найдите старосту деревни – не бойтесь, он наш человек, – и скажите ему, что Котов просит его оказать вам содействие, замаскируйтесь там в клюквенном болоте, я в нём тоже спасался, и дожидайтесь, мы за вами придём. А вы пока отдохнёте и окрепнете. Будьте осторожны. Молодцы вы, что сумели удрать от немцев. Сумейте теперь сохранить себя здесь, вот в таких условиях.

И сколько мы ни просили, командир остался непоколебим. Пришлось покориться.

– Где будете ночевать? – спросил он.

– Здесь, в лесу, – ответил я.

– Ну, идите. До скорой встречи, товарищ комиссар. – И он пожал нам руки.

А встреча эта состоялась почти через год.

Впоследствии, проходя со своим партизанским отрядом по лесам Белыничского района, мы нашли в лесу могилу с тумбочкой и звездой, на тумбочке были выжжены слова: «Здесь покоятся тела командира партизанского отряда товарища Суворова, комиссара отряда и начальника штаба. Пали смертью храбрых в непрерывном бою с фашистами 25 октября 1942 года».

Волки разрыли могилу, и черепа погибших белели возле памятника.

Местные жители рассказали нам эту тягостную историю. Страшно неопытными командирами оказались Суворов и его штаб. Их окружили в этом лесу немцы, власовцы и полиция. Выйти из окружения в лесу тёмной ночью, то есть пробиться отрядом, не было особой трудностью. Сколько раз нам приходилось так пробиваться, и всегда без значительных потерь. Суворов же поддался панике, он приказал отряду разбиться на мелкие группы и просочиться, кто как сумеет, сквозь цепи врага. Сам со штабом остался, замаскировавшись в дупле большого дерева, где их нашла немецкая овчарка. Многие партизаны погибли поодиночке, остальные целую зиму бродили по 2–5 человек и бедствовали.

«Взял бы ты меня тогда, – с горечью думал я, – не допустил бы я тебя до такой глупости».

И я приказал придать погребению кости погибших.

Попрощавшись, мы углубились порядочно в лес. Выбрали могучий лес, кругом стояла густая роща. Развели огонёк, постлали веток под себя и крепко уснули.

Впоследствии один из партизан этой группы, оставшийся в живых, рассказал нам, что после нашего ухода они одумались и решили вдруг, что мы – шпионы (у страха глаза велики). Долго искали они нас, чтобы кончить, но так и не нашли. Мы уже стали приобретать порядочный опыт маскировки, становились волками.

И вот мы снова остались одни.

Теперь я хочу рассказать, что представлял из себя мой напарник М. П. Козлов. Парень он был очень крепкого сложения, никогда не болел простудами, но сердце его иногда «пошаливало». Говор его был очень оригинальный, с полным набором уральских «словечек»: сям (сам), тожно (тоже), заяс (заяц), девша (уважительно – девушка) и тому подобное. Обороты речи его иногда меня до слёз смешили. «Жил я там хорошо, баба одна, знаш, захаживал я к ней часто». Или так: «Иду со гроты» (с огорода), «обрволась, легит котошка» (упала, лежит кошка). «Что делать» – он говорил «кого делать» или так мог сказануть: «Девки с ягодами на базар, много их было у нас».

Козлов был типичный челдон. Хозяйственный, скупой. Вдруг ему показалось, что я много ем против него. И он предложил «добыват пишшу про себя каженому и исть про ся каженому». И даже лозунг привёл: «Каждому – по труду».

В политике разбирался плохо, но бухгалтерию любил безумно. Целые ночи он готов был говорить о том, какие плутни он раскрывал у бухгалтеров, будучи в ревизии. Из всего ленинизма он знал только одно: «Социализм – это учёт». И твёрдо говорил, что без хорошей бухгалтерии никакой социализм немыслим. Когда впоследствии в партизанах он стал подрывником и ходил взрывать эшелоны противника, я его спросил однажды: «А что, Михаил Петрович, опасная ваша работа?» – «Да! Когда подходишь к железке, то на девяносто девять процентов считаешь себя в могиле. А для жизни остаётся только один процент. Вот его и надо всегда найти».

Он прекрасно ориентировался на местности. В этом было моё слабое место. И я от него многому научился в этом искусстве, в конце концов поборов в себе природный недостаток.

Храбрость его была особенной. Бывало, он долго смотрит, прислушивается… и вдруг кинется напролом, не разбирая никакой опасности. Но не выдерживал он неожиданностей.

Однажды лесом мы шли большой группой партизан. Вдруг сзади нас грянул залп. Козлов, как олень, ловко прыгнул и моментально удрал в чащу. Да, долго потом над ним хохотали. Выстрел-то был случайным.

А вообще он был храбрый парень, честный. Ненавидел мародёров. С местным населением обращался хорошо, и его далеко вокруг знали.

Наши неудачи на фронте, по его мнению, были потому, что многие командиры не понимали «ни уха, ни рыла», а «задавались очень над солдатами». Причём в доказательство своих слов Козлов всегда приводил примеры «плохих» и «хороших» командиров, только «хороших» командиров у него всегда оказывалось меньше, чем плохих.

В нашу победу над Германией Козлов верил твёрдо потому, что в истории «никто и никогда Россию победить не мог»!

Вот с каким человеком мне пришлось вместе пережить самую страшную в моей жизни зимовку.

Весь следующий день мы подыскивали удобное для зимовки место. Нашли указанную нам партизанами довольно большую поляну с болотом в середине, в котором была пригодная для питья вода. Лес там оказался густой, саженный полосками. Весь бороздами. Борозды тоже почти заросли, а на полосках между бороздами стала непроходимая сплошная чаща.

В этой чаще мы и решили копать себе землянку. Метрах в четырёхстах от нашего жилья шла трактовая дорога из районного центра Круглое в деревню Пасырево. По другую сторону леса, почти в километре от нас, шла другая дорога. От деревни Пасырево до нашего жилья, похоже, было около километра. С дороги хорошо были слышны разговоры проезжающих и пешеходов.

Место для зимовки, выбранное нами, было очень рискованным. По дороге почти каждый день из Круглого проезжали в окрестные деревни или немцы, или полицейские. Причём, проезжая лесом, всегда активно обстреливали его, боясь, по-видимому, партизанской засады.

Выбор места нами основывался на том предположении, что никому в голову не придёт мысль о возможности проживания кого-либо в таком лесу прямо под носом у врага. Исходя из этого, мы и землянку строили необычную, это была почти квадратная яма в рост человека длиной и два метра шириной, глубиной всего метр. В ней можно было только сидеть, не задевая потолка. Копать глубже было почти невозможно. Во-первых, земля оказалась твёрдая как камень. Во-вторых, мы боялись, что много выброшенной земли некуда будет девать. Копать днём мешали ребятишки, которые сновали по лесу, ища грибы. И если бы кто нас увидел за работой – считай всё! Дело пропало! О нашем местожительстве будут знать. Поэтому мы торопились быстрее закончить работу и замаскироваться.

В стенке ямы выкопали печку. Дымоход вывели наружу в кусты. Вместо дверей мы просто оставили небольшую дыру, в которую можно было пролезть на брюхе, и затыкалась она пучком связанных вместе сучьев. Яму перекрыли жердями, закидали землёй, землю разровняли так, что никакого бугра не стало заметно. Покрыли сверху мхом и осыпавшейся хвоей, насадили почаще молодых ёлочек и так искусно замаскировались, что рядом пройдёшь – не заметишь наше жильё. В полу землянки, вдоль, сделали углубление для прохода. По обе стороны прохода – лежанки головой к печке.

Так мы приготовились зимовать долгую зиму в тылу у страшного врага. Окна никакого не сделали. Освещали тем, что ночью жгли огонь в печке, а днём иногда открывали отверстие в нашем входе. Истопив печку, мы закрывали отверстие в трубе прямо из землянки мокрым пучком соломы. От углей в землянке становилось тепло. Недалеко от нашего жилья вырыли яму для картошки, покрыли землёй и замаскировали. По ночам ходили за картошкой на поле. Создали неприкосновенный запас – пудов 20 картофеля – на случай «блокады».

Итак, наше жильё было готово. Мы приготовились зимовать.

…Молча стояли мы оба перед дырой в нашу «берлогу».

Каждый думал свою думу.

Не сбылись мои надежды попасть по осени к партизанам. Организовать свой отряд нечего было и думать. Приближалась зима, и в этих местах партизаны могли появляться только время от времени, но не проживать постоянно. Да и кто пойдёт за нами, за неизвестными людьми, безоружными к тому же.

Здоровых мужчин, конечно, много по белорусским деревням, но они предпочтут прожить зиму дома, в тепле. Хлеб у них есть, немцы их не очень пока беспокоят, а там, по весне, видно будет, что делать.

Мы бежали из плена с желанием снова обрести возможность бороться с врагом, а положение дел заставляло нас бездействовать все зимние месяцы. А впереди какая судьба нас ожидает? Неизвестно.

Или перенесу зиму, или погибну от холода и невзгод, а может быть, по нашему следу нас найдёт полиция или немцы и пристрелят в этой яме?

Может быть, мы приготовили себе могилу…

Вообще мы считали себя людьми, обречёнными на гибель, и чувство тяжёлой, безысходной тоски не покидало нас вплоть до весны.

Наступило 6 ноября 1942 года. Канун дня Великой Октябрьской социалистической революции. В ночь на седьмое пошёл сильный снег. Всё вокруг засыпало, и нашу землянку окончательно замаскировало.

Высунув голову из норы, мы, как дикие зверьки, озирались кругом. Как теперь пойдём в деревню, когда закончатся все продукты? След-то никуда не денешь!

Более десяти дней мы не выходили из леса никуда, даже в лес за дровами, пользуясь запасом продовольствия и дров. Снег не растаял, а наоборот. Его выпало ещё больше.

Через пятнадцать дней мы доели последние крошки хлеба, как ни экономно расходовали его. Вечером решили пойти в деревню. Погода благоприятствовала нам, начинался снегопад – заметёт наши следы. Уже стемнело, когда мы подходили к опушке леса перед деревней. Долго стояли в кустах и прислушивались. Тихо в деревне. Быстро перескочили дорогу и зашли в крайнюю хату. Хозяин удивлённо смотрел на нас.

– А мы же думали, что вы давно ушли куда-то, а вы всё ещё здесь живёте.

– Куда мы пойдём зимой, хозяин?

– Да, пожалуй, вам придётся здесь зимовать. Ну, ничего, ребята! Не падайте духом, у нас народ хороший, не выдадут и прокормят вас до лета, только будьте сами осторожны.

В каких-нибудь полчаса мы обошли знакомых мужиков. Нам дали хлеба, картошки, капусты, табаку и даже волокна конопли мне на лапти. С полными сумками мы тёмной ночью густыми зарослями леса двинулись к своему жилью. Снег валил не переставая и засыпал наши следы.

В землянке затопили печку, стало тепло и светло. Сварили суп из картошки и кислой капусты, вкусно поели, покурили, и на душе стало как-то легче. Принесённые продукты мы пересчитали. Решили, что нам хватит на две недели. Всё вокруг завалило снегом, а нашу берлогу теперь не заметишь, даже если и пройдёшь прямо над ней.

Так началась наша зимовка. Потянулись однообразные зимние дни. Из своей берлоги мы только выходили за дровами метрах в трёх от нас. Ломали сухой ольховник. Печку топили только по ночам. В яме было тепло.

Партизаны больше в деревне не показывались, зато полиция и власовцы наезжали почти каждый день. Об их прибытии и отбытии мы всегда знали, потому что, проезжая лесом мимо нас, они ожесточённо обстреливали лес из винтовок, а иногда и миномётным огнём. В тихую погоду до нас отчётливо доносился их разговор.

Самым скверным в нашем положении было то, что мы не мылись в бане и не меняли белье. Пустить нас помыться в бане никто не решался, боялись друг друга. Грязь и паразиты нас буквально заедали. Каждый день мы выходили из землянки, но всё равно тело гудело. Кожа становилась твёрдой как пергамент. Нас начинала давить тоска, и мы почти всё время оба молчали. Каждый думал о своём.

Неотступно стоял вопрос – что делать? Где и в чём выход? Особенно это мучило моего товарища. Почти каждый день он изводил меня одним и тем же вопросом – «Что будем делать дальше?» «Жить дальше! – отвечал я. – Проживём зиму, если не убьют. А не попадём к партизанам, тогда пойдём к фронту и перейдём к своим». Я начинал вслух рассуждать, где и как можно перейти фронт, вспоминал топографические карты, утешал как мог. Козлов понемногу успокаивался.

Иногда он вскакивал ночью, хватался за грудь руками и тихим шёпотом начинал просить меня что-нибудь рассказать ему.

– Михаил! Душит меня тоска, сердце шалит, – говорил он.

Я разводил огонёк в печке, становилось светлее. Над головою шумела снежная вьюга, стояла тёмная длинная ночь. Я начинал рассказывать всё, что мной было прочитано раньше. Романы Загоскина «Русские в 1812 году», «Русские в 1612 году», «Аскольдова могила», а также что помнил из Пушкина, Лермонтова и других писателей. С советской литературой Козлов и сам был несколько знаком. Долго, иногда до рассвета, говорил я. И сам отвлекался от мрачных мыслей, и отвлекал Козлова.

– Ну вот, сразу и легче стало, – говорил он. – А то молчим оба, прямо невыносимо.

Чтобы провести время с какой-либо пользой, я начал преподавать Козлову «Курс политической экономии». Восстанавливал подробно весь материал, который я преподавал до войны в техникумах. Надо сказать, что эта наука сильно увлекла Козлова, расширяя его политический кругозор.

Он часто говорил мне: «Только теперь я понял, что гибель капитализма неизбежна, а социализм непобедим! И пусть фашисты сейчас радуются временным победам, всё равно в конечном итоге мы победим!»

Научное обоснование возникновения и гибели капитализма, неизбежность победы социализма вселяли в него дух уверенности, бодрости, духовно закаляли для дальнейшей борьбы. Но томительно и скучно тянулись дни. Мы становились всё мрачнее и угрюмее. Что делается на фронте? Ничего нам не известно. Иногда ясной морозной ночью высоко-высоко в небе загудит пропеллер самолёта. Как сильно забьётся сердце! Не дыша, мы прислушаемся к гудению. Может, наш? В голове начинают бродить фантастические мысли. Вот самолёт садится на поляну возле нас. Мы бежим к нему:

– Товарищ! Возьми нас!

Но наш самолёт уходит дальше… и мир фантазии прерывается.

…Часто по ночам я вижу сны.

Вот я – молодой, мне всего 18–20 лет. В сатиновой рубахе-косоворотке иду с гармошкой по деревне с гурьбой девушек и ребят. А как я играю! Как пою! Потом пускаюсь в пляс. Пляшу самозабвенно, быстро и легко.

…Иногда я в Ирбите. Тёмная ночь, на вокзале темно, в городе темно. Почти бегом иду знакомой улицей к своей квартире, сердце усиленно бьётся. Вот и квартира. Темно в окнах, холодно в сенях, холод на сердце. Стучу и стучу в двери – ни звука. Дом нежилой. Где семья? Кого спросить? Иду по улицам и забегаю в дома, нет никого. Как я попал сюда? Страх начинает сверлить мозг, и я просыпаюсь. Долго не могу прийти в себя. Где я? Под головой что-то глухо шумит. Что это шумит? Проезжающая по дороге машина… И я по-прежнему в землянке.

И так ночь за ночью.

Однажды рано утром, когда чуть рассвело, пошёл я за водой на полянку, где был наш «колодец». Зачерпнул в котелок воды и поставил его на снег.

Почувствовав чей-то взгляд, я оглянулся и на противоположной стороне поляны увидел большого матёрого серого волка! Он сидел на задних лапах, подняв голову, и смотрел на меня жёлтыми понимающими, твёрдыми и острыми, просто стальными глазами. Я удивлённо глядел на него. Мысленно между нами шёл следующий разговор.

Я:

– Если бы у меня была винтовка, я бы не убил тебя, потому что мы с тобой в одном положении.

Волк:

– Я вижу, потому и сижу спокойно. Но я волк уже пятнадцать лет. А вот ты, ты ещё только становишься волком.

Я:

– Да, я уважаю тебя, ты жил и живёшь всеми гонимый, всеми преследуемый. Ни пуля, ни западня, ни собака, ни белорус, ни немец – ничего с тобой не смогли сделать.

Волк:

– А ты думаешь, сразу я стал таким? Нет, годы и годы я много раз боролся за жизнь и, победив смерть, стал волком.

Я:

– Я тоже буду волком, хитрым, выносливым, беспощадным, умеющим и бегать, и убивать. Но убивать только один вид животных – я буду душить немцев! Только душить. А мясо тебе!

Волк:

– Понимаю, ты будешь душить немцев за то, что по их милости ты стал волком. А я стал волком по милости всех вас – людей. Прощай!

И волк тихо скрылся в лесу.

(1) Иван Павлович Пичугин (1901–1944) – советский военачальник, генерал-майор с 02.01.1942.

Родился 22 января 1901 года в селе Церковное Тобольской губернии (ныне Гаринского района Свердловской области).

В 1920 году был призван в ряды Красной армии в городе Туринске Тобольской губернии и зачислен в 33-й Сибирский стрелковый запасной полк в городе Омске. В ноябре этого же года окончил полковую школу и с марта 1921 года был старшиной Омского военно-продовольственного отряда. В боях Гражданской войны участия не принимал.

С июня 1922 года И. П. Пичугин проходил службу командиром отделения в 253-м стрелковом полку. С апреля 1923 по октябрь 1924 года проходил подготовку в Омской военно-политической школе Сибирского военного округа. По окончании был назначен в 3-й Верхнеудинский стрелковый полк 1-й Тихоокеанской стрелковой дивизии во Владивостоке. С сентября 1926 по август 1927 года находился на Сибирских повторных курсах в Иркутске, после окончания которых вернулся в полк и был назначен командиром взвода. С октября 1930 года командовал ротой 104-го стрелкового Петропавловского полка 35-й стрелковой дивизии ОКДВА в городе Нижнеудинске, с ноября 1933 года – батальоном в 105-м стрелковом полку этой же дивизии. С ноября 1937 по август 1938 года обучался на Высших стрелково-тактических курсах «Выстрел»; вернулся в дивизию и был назначен командиром 104-го стрелкового Петропавловского полка. В октябре 1940 года И. П. Пичугин вступил в командование 101-й горнострелковой дивизией в составе Особого стрелкового корпуса Дальневосточного фронта, которая дислоцировалась на Камчатке.

С началом Великой Отечественной войны полковник И. П. Пичугин продолжал командовать этой дивизией в Петропавловске-Камчатском, которая 17 июня 1942 года была переформирована в 101-ю стрелковую дивизию. В этом же месяце он был назначен командиром 3-й стрелковой дивизии, которая в годы войны несла службу на границе СССР с Маньчжурией. В январе 1944 года, уже в звании генерал-майора, Пичугин убыл в резерв Ставки Главного командования. В конце февраля был назначен командиром 9-й гвардейской воздушно-десантной Полтавской дивизии. 25 июня 1944 года дивизия в составе 5-й гвардейской армии была выведена в резерв и 13 июля передислоцирована на 1-й Украинский фронт, участвовала в Львовско-Сандомирской наступательной операции.

Генерал-майор Пичугин погиб в бою во Львовской области 6 августа 1944 года, похоронен во Львове на Холме Славы.

Награждён орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны I степени (посмертно) и медалями.

Вот такой был мой двоюродный дед Иван, младший брат моего деда Миши…

(2) У деда написано «ЗУ». Вероятно, он нечётко написал цифру 39.

(3) Генерал-лейтенант Масленников И. И. – одна из ключевых фигур произошедшей Ржевской трагедии. Фигура неоднозначная.

Родился в семье ж/д служащего 4-го разряда 3 (16) сентября 1900 года на станции Чалыкла, ныне Озинского района Саратовской области. Был одним из 14 детей в семье. Перед революцией Масленников, сын путевого обходчика, успел окончить 2-классное железнодорожное училище и уже в 15 лет стал телеграфистом на ж/д.

В 1917 году Иван Масленников вступает в отряд Красной гвардии, который в апреле 1918 года вливается в 1-ю Уральскую советскую дивизию. И началось бурное продвижение его по службе. Личная храбрость Масленникова была отмечена и вознаграждена по заслугам. В 1924 году вступил в ВКП(б). Учился на Новочеркасских кавалерийских курсах усовершенствования командного состава РККА. Командование бросало его в горячие точки, где молодой командир неоднократно отличался в боях с басмачами. В 1932 году он оканчивает старший курс Новочеркасских кавалерийских курсов и назначается командиром-комиссаром 11-го Хорезмского кавалерийского полка ОГПУ. В 1934 году он заочно оканчивает Комвуз Среднеазиатского ЦК ВКП(б), а в следующем году, тоже заочно, Академию РККА им. М. В. Фрунзе. Масленников назначается начальником отдела боевой подготовки пограничных войск НКВД Азербайджанской ССР. Здесь Масленников познакомится с закавказскими чекистами, которые очень скоро будут играть важную роль в органах госбезопасности. Наркомом внутренних дел Азербайджана был комиссар госбезопасности 3-го ранга Ю. Д. Сумбатов-Топуридзе, пользующийся доверием и покровительством Берии и Багирова. В декабре 1937 года Масленников получает звание комбрига и новое назначение. Он становится начальником Управления пограничных и внутренних войск Белорусской ССР. А вскоре и заместителем наркома внутренних дел Белоруссии. 28 февраля 1939 года Масленников был назначен заместителем по войскам наркома внутренних дел СССР тов. Берии. Новый заместитель Берии понравился. На новой должности Масленников курировал пограничные и конвойные войска, войска по охране железнодорожных сооружений и особо важных предприятий промышленности, Главное военно-строительное управление и Главное управление военного снабжения. В марте 1939-го ему присвоили звание командира дивизии, и в этом же месяце на XVIII съезде ВКП(б) Масленникова избрали кандидатом в члены ЦК партии. В марте 1940 года Масленников становится командующим корпусом, в апреле – награждается орденом Ленина, в июне, с введением генеральских званий, переаттестован в генерал-лейтенанта, в феврале 1941 года получает орден Красной Звезды.

Не перечисляя весь послужной список И. И. Масленникова, отметим, что:

– в июне 1941 года Масленников Иван Иванович был назначен на должность командира оперативной группы Западного фронта;

– в июле 1941 года – на должность командующего 29-й армией;

– в декабре 1941 года – на должность командующего 39-й армией.

На Западном направлении положение дел было весьма неудовлетворительным. Поэтому сразу же в июле 1941 года в основном за счёт мужского населения Урала и Сибири формируют четыре резервные армии под руководством генералов погранвойск.

Как и многие советские военачальники того времени, И. И. Масленников не был готов к ведению боя в новых тактических и технических условиях. Он оказался одним из тех генералов, которые, как сказал У. Черчилль, «готовятся к прошедшей войне» – для И. И. Масленникова такой была Гражданская. И навыки нового военного мышления и планирования он постигал на горьком опыте 29-й и 39-й (уральских) армий под Ржевом. В ходе Ржевско-Вяземской операции 39-я армия под командованием Масленникова 8 января прорвала оборону противника и, развивая наступление на Сычёвку, обеспечила ввод в прорыв 1-го кавалерийского корпуса П. А. Белова для партизанских рейдов в тылу противника.

К июлю 1942 года 39-я армия уже занимала важный плацдарм, глубоко вклинивающийся в немецкую оборону в районе Холм-Жирковского. За этот «кавалерийский наскок» он был отмечен маршалом Василевским. Однако из-за многочисленных промахов руководства, в том числе и 39-й армии, в ходе немецкой контроперации «Зейдлиц» наша армия была окружена и почти полностью погибла. Скупые строки… Ржевское побоище… Потеря руководства над армией, бездарные и бездеятельные заместители… Ржевский разгром…

Масленников И. И. пробивался из окружения вместе со своим штабом, отказываясь принимать в состав своего отряда других «окруженцев». Сам Масленников получил ранение и один из всех был вывезен из окружения самолётом.

Штаб 39-й армии был почти полностью перебит и переранен в этих жестоких боях. После вывоза командарма застрелился раненый начштаба армии генерал-майор П. П. Мирошниченко, пропал без вести начальник политотдела армии. Оставшихся штабных выводил из окружения генерал-лейтенант И. А. Богданов. Сам он погиб при пересечении линии фронта.

Но сотни тысяч «солдатской массы», по словам Брагинского, связиста штаба армии, «кишевшей в лесу», дезорганизованные отсутствием надлежащего руководства и шатающиеся от голода, без боеприпасов, больные дизентерией, брошенные на произвол противника, эти массы советских бойцов погибли в Ржевском котле или попали в позорный плен. За ними самолёт не прилетел. Не прилетела авиация даже поддержать отступление уральцев и сибиряков – русский костяк 39-й армии.

Цвет Урала и Сибири трагически сложил свои головы подо Ржевом. Только отдельным подразделениям, сохранившим дисциплину и управляемость, удалось выйти из окружения на участках южнее и севернее города Белого в полосе 30-й и 32-й армий.

(4) На протяжении всего 1942 года во главе 30-й армии Дмитрий Данилович Лелюшенко участвовал в Ржевской битве. В январе – апреле 1942 года армия вела тяжёлые наступательные бои в первой Ржевско-Вяземской наступательной операции. В ходе Ржевско-Сычёвской наступательной операции в июле – октябре 1942 года армия под командованием Лелюшенко с большим трудом «прогрызала» немецкую оборону, медленно продвигаясь к Ржеву. Хотя ей удалось прорвать первый рубеж обороны, но в дальнейших боях войска понесли серьёзные потери и не смогли выполнить поставленной боевой задачи. Ржев не был взят, хотя части армии вышли к его окраине и в ходе яростного штурма несколько раз врывались в город, но каждый раз были отброшены противником.

(5) Коньков Василий Фомич 25 ноября 1941 года назначен заместителем командующего по тылу 30-й армией на Калининском и Западном фронтах, участвовал в битве за Москву и Ржевско-Вяземской наступательной операции. С февраля 1942 года – заместитель командующего по тылу 39-й армией Калининского фронта, продолжавшей участвовать в наступательных и оборонительных операциях на Ржевском направлении. С сентября 1942 года – заместитель командующего по тылу 29-й армией Западного фронта.

(6) Конники генерала Белова провели полгода в тылу врага. В январе 1942 года 1-й гвардейский кавалерийский корпус ушёл под Вязьмой в глубокий рейд по тылам фашистов. И только в июне 1942 года измотанный, но боеспособный корпус вышел из окружения в районе Кирова.

Заканчивается повествование моего деда от первого лица. Передо мной лежит множество самодельных тетрадей, склеенных из пожелтевшей от времени кальки. На них, этих тетрадях, мелким почерком, трудно поддающимся расшифровке, и были записаны эти воспоминания. Строчки налезают друг на друга, местами чернила расплылись. Возможно, дед склеил эти тетради и записывал свои мысли, ещё находясь в лесах Белоруссии, где он партизанил. Позже, после войны, он попытался записать отдельные части набело в большой альбом. Сравнивая тетрадные записи, сверяя их друг с другом и с главами из альбома, я и собрала текст, уже предложенный вашему вниманию.

Совсем иначе выглядят записи, обработанные моей бабушкой Анастасией Амвросиевной в середине 60-х годов прошлого века. Эти воспоминания ведутся от третьего лица, предлагая читателю взглянуть на описываемые события как бы со стороны. Записи сделаны на больших пронумерованных листах. Выполнены в стиле и духе того времени, которое теперь мы называем «сталинским». Разителен контраст повествования в памятных записках деда и в его неоконченной повести «Партизаны-подрывники». Повесть подхватывает эстафету повествования с того места, где обрываются нервные строчки записей в самодельных тетрадях деда. Читатель узнаёт о дальнейшей судьбе моего деда и его товарища, бежавших из фашистского плена и переживших такую страшную зимовку в лесу. Причём все описанные в повести герои – люди, реально жившие и сражавшиеся бок о бок с моим дедом.

Существует удивительная фотография. В 1944 году летом в леса Белоруссии с Большой земли прибыли военные корреспонденты писать статьи о партизанской военной страде в тылу врага. Для такого случая 25-й партизанский отряд Шкловской ВОГ в полном составе вышел из лесов к окраинам одного села. Дед называл его, да я была тогда мала, не запомнила. Зато помню, что дедушка, смеясь, рассказывал, как партизаны нарубили молодых деревьев, прислонили деревца к стене сарая так, чтобы создалось впечатление, что съёмки сделаны в лесу. В первом ряду на земле усадили моего деда Михаила Павловича. С двух сторон от него уселись командир отряда Якушко В. А. и руководитель группы подрывников Агатов А. А. Вокруг них расположились остальные бойцы.

Время не пощадило фотографию, но современные цифровые технологии позволили восстановить этот замечательный исторический снимок. Корреспондент, конечно, написал статью, но где, в какой газете была она напечатана, мне неизвестно.

Однако и эта повесть не окончена. Она обрывается на трагической и горькой ноте. До публикации в газете города Ирбита по какой-то причине дело так и не дошло. Вот и осталась неоконченная повесть лежать в бумагах моего деда.

Исполняя свой долг, я публикую эту повесть в том виде, в каком и нашла её.

Шёл 1943 год. Разгромив немцев под Сталинградом, Советская армия развёртывала победоносное наступление, гоня врага на запад, освобождая города и сёла Советской Родины. Решительный час расплаты с нашим врагом неумолимо приближался.

Партизанское движение в тылу врага принимало всё более широкие размеры, а в Белоруссии оно перерастало во всенародное восстание. Почва горела под ногами немецких захватчиков. Смерть ждала врага всюду, где бы он ни находился. Партизаны взрывали эшелоны противника с боевой техникой и людьми, разрушали мосты и средства связи, облегчая страдный путь наступающей Советской армии. Не укрылся от народных мстителей ставленник Гитлера в Белоруссии рейхскомиссар Вильгельм Кубе. Партизанская «маломагнитка» разорвала его жирное тело в его собственной постели. («Маломагниткой» называли небольшую мину с часовым механизмом.)

…Белоруссия. Апрель на Могилёвщине в этом году был необычайно тёплым. Во второй половине апреля снега не было нигде, даже в глухом лесу. Стояла ясная, тихая, тёплая погода.

Партизанский отряд бригады «Чекист», проделав двухсоткилометровый переход через леса, болота и топи, сегодня ночью пришёл к месту назначения. За короткую весеннюю ночь партизаны прошли почти семьдесят километров и, как скошенные, повалились на мягкий мох под вековые могучие ели и сосны. Здесь предполагалось пробыть несколько дней, наметить план действий, распределить силы.

Необходимые дозоры и караулы были выставлены, а остальные люди спали вповалку, не поужинав и не разводя огня. Страшная усталость давила каждого к земле.

Наступило 21 апреля 1943 года.

Рано утром солнце ласково позолотило верхушки сосен и елей, а трудолюбивый дятел уже вовсю долбил себе «хлеб насущный».

Проснулись повара Маша и Катя, развели огонь и принялись готовить завтрак для партизан.

Сгорбившись и повесив голову, шагал взад и вперёд командир отряда, товарищ Иванов. Разогревшись вчера при переходе, имел он неосторожность напиться очень холодной воды, и теперь ангина не давала ему покоя.

Когда солнце уже обогрело землю, а завтрак был готов, проснулись остальные партизаны. Вылез из-под своей накидки и комиссар отряда Счеславский Пётр Игнатович, в прошлом инженер-электрик. Красивый мужчина, высокий, стройный, чёрные как смола волосы, лихо закручены усы.

Любили и уважали партизаны своего комиссара. В нём видели своего отца, друга, учителя и боевого товарища-командира.

Комиссар вместе со всеми разделял все невзгоды партизанской жизни, воспитывал людей в духе любви и преданности Родине, партии и правительству. Живое слово комиссара заменяло здесь газету, радио, литературу, которыми пользуются люди на Большой земле. Комиссар находил слова утешения для отчаивающихся, вселял уверенность в победе над фашистскими извергами, ежечасно мобилизовал силу и волю людей на борьбу с коварным врагом.

Центральный Комитет Коммунистической партии видел, как нужен и необходим комиссар в партизанских отрядах, и институт комиссаров сохранился до конца партизанской войны.

Комиссар Счеславский взял солдатский котелок, подошёл к небольшому бочагу с водой, зачерпнул воды и умылся, привёл в порядок усы и волосы и пошёл в расположение отряда.

Партизаны, народ в большинстве крепкий, закалённый, уже кончали завтрак. Отоспались за ночь, теперь поели супа, масла с хлебом, картофельного пюре с салом. Они курили и перешучивались возле небольших костров.

– Ребята! – кричит партизан Скорба. – Комиссар идёт!

– Ну, как он выглядит? – кричат ему в ответ.

– Усы накручивает! – кричит Скорба.

– Ого! Ребята! Значит, опять немцев долбанули, – кричит молодой партизан, сын Озорёнок. Ещё в отряде был Озорёнок-отец.

Партизаны давно уже подметили, что если комиссар закручивает усы, то значит, Красная Армия опять достигла успехов. Комиссар каждый день получал из штаба бригады сводки Советского информбюро.

На этот раз комиссару не пришлось проводить обычную беседу с партизанами. В лесу показался почти бегом спешащий к лагерю один из партизан секрета, поставленного на ночь, Родионок, парень лет двадцати пяти, здоровый, крепкий. Подойдя к комиссару, Родионок доложил:

– Товарищ комиссар, на наш секрет, расположенный у просеки на деревню Ореховку, наткнулись два человека, бежавшие из немецкого лагеря военнопленных, и просят принять их в отряд.

– Ну и как они выглядят?

– Очень плохо, товарищ комиссар! Один-то ещё ничего, лет сорока пяти, хотя и худой. Но его хоть можно поправить, а другой… Товарищ комиссар, он седой, худющий, высокий, весь обросший, на ногах одни портянки. Я думаю, ему лет семьдесят пять будет.

– Ну, не может того быть, Родионок! Такого возраста в Красную Армию не призывали. Просто человек отощал в немецком плену. Ну а что вы им сказали?

– Мы сказали, что одного, помоложе, можно принять. А старика – нельзя, ему надо где-либо устроиться в деревне, а немцы его по старости не тронут.

– А он что сказал на это?

– Ой, товарищ комиссар, и не рады, что так сказали! Такой вредный и ершистый старик, что не дай Боже! Как заорёт на нас, так мы, прямо говорю, струсили, а голос-то ведь совсем молодой…

– Что он вам сказал?

– Говорит, довольно играть с нами! Уже четыре месяца, как мы бежали из плена. Жили всё время в лесу, в норе, ели корни дерева, ни разу не мылись в бане, раз пять встречали партизан, а нам всё отказывали в приёме! Немцы три раза делали облаву… Вас, говорит, молокососов, ещё в проекте не было, а я уже дрался за советскую власть, мне, говорит, не семьдесят пять лет, а ровно пятьдесят, и рано ещё вам меня хоронить! Да и не вам меня хоронить. Дай-ка, говорит, руку! Я подал ему руку, товарищ комиссар, так он сук… ну этот самый старик, как тиснул мне руку, так я белого свету не взвидел. Как железными клешнями тиснул, вот как! «Мои руки, – говорит он, – за пятьдесят лет жизни построили целые улицы в городах, распахали сотни гектаров земли». А потом говорит нам: «Почему у вас винтовки без штыков?» Мы говорим: «В лесу штыки мешают!» Он говорит: «Глупости, воевать надо не в лесу, а там, где враги есть. А знаете ли вы, что винтовки пристреляны со штыком, а без штыка пуля пойдёт вправо?» Потом, товарищ комиссар, этот вредный старик говорит: «Иди и доложи своему комиссару. Или вы нас примете в отряд, или вы не партизаны, а трусы. Сохраняете шкуру, отсиживаясь в лесах». Так и сказал, товарищ комиссар.

– Гм… – нахмурился комиссар, – по-видимому, интересный старик.

Подошёл командир отряда, и комиссар рассказал ему, в чём дело. Подумав немного, командир сказал:

– Возьмём их, Пётр Игнатьевич! Если старик в самом деле хилый, то устроим где-либо в деревне, возьмём под контроль, никуда не денется.

– Веди их! – кивнул комиссар Родионку.

И вот перед комиссаром стоят два пожилых бойца, познавшие всю тяжесть и ужас Ржевского котла. Попавшие в плен к фашисту, но не сломившиеся. Бежавшие из плена, немыслимо страшно зимовавшие в лесу и, наконец, нашедшие свой партизанский отряд! Того, кто помоложе, звали Козлов Михаил Петрович, бывший старший бухгалтер районной конторы, заготавливавшей молоко на Урале. Оборванный, грязный, обросший, худой, но коренастый и крепкий.

Комиссар взглянул на «вредного старика», и боль тиснула сердце. Да! Перед ним был седой старик, долговязый и худой как палка, глаза заросли длинными бровями и смотрели на комиссара сурово, но живо. Комиссар сразу убедился, что перед ним не старый и дряхлый человек, а измождённый невзгодами, но сильный духом боец.

Вместо расспросов комиссар обратился к поварихе Маше, жалостно смотревшей на беглецов, вырвавшихся из немецкой смертной неволи:

– Маша! Покорми чем-нибудь товарищей!

Через несколько минут оба «новеньких» с жадностью ели вкусный чёрный хлеб с жирным мясным супом, потом ели пюре и даже котлеты, которые Маша приготовила для комиссара и командира отряда.

Партизанам сильно хотелось подойти посмотреть, поговорить с вновь прибывшими, но из чувства такта они не делали этого – пусть голодные люди наедятся и придут в себя.

Действительно, оба старика «постарались» над котелком и как-то оба «оттаяли». А когда, пообедав, закурили хорошей самосадной махорки, то суровые глаза старика и черты его лица стали мягче, человечнее.

– Привада! – позвал комиссар молодого, белокурого, стройного, довольно приятного на лицо партизана. – Возьми вот этих двух товарищей к себе во взвод и приведи их в божеский вид.

– Пошли со мной, товарищи! – обратился Привада к новичкам.

Через несколько минут «вредный старик», как его называл Родионок, был в центре внимания всего второго взвода Андрея Привады. Почти весь взвод состоял из белорусских ребят. Старше двадцати восьми лет было всего два человека: отделённый Купневский и сапожник Шаповалов. Белорусы любят и почитают мать-отца, а те в свою очередь очень нежные родители. Белорусы также любят и уважают «россиян» – так они называют русских братьев.

Старика подстригли, побрили, один достал из мешка хорошие немецкие ботинки, другой – пару белья, третий – новые суконные брюки, снятые с убитого финна. Дали почти новую суконную гимнастёрку, простреленную автоматной очередью – в грудь навылет. Недалеко был хороший водоём. Старик набрал ведро воды, нагрел у костра. Оба новичка помылись и действительно сразу приняли «божеский вид».

Старик оказался членом партии с 1931 года, был взят в Красную Армию с партийной работы, был завотделом пропаганды и агитации райкома, имел образование, хорошо начитан. Попал он в плен к немцам в конце июля 1942 года, раненый, истёкший кровью и сильно оглушённый, контуженный в голову. Едва оправившись от ранения, он бежал из лагеря военнопленных вместе с товарищем. Четыре месяца скитались по лесам, голодали. Рана его снова открылась и гноилась.

Долго ночью у костра слушали партизаны рассказ «учёного старика» о России. Непоколебимой верой в силу советского народа была пронизана его речь, она пленила и зажигала сердца партизан священной ненавистью к врагам.

Кличка «учёный старик» так и осталась за ним на весь его дальнейший путь, кем бы он ни был: рядовой партизан, пропагандист Шкловского райкома партии, оперуполномоченный отряда, комиссар отряда. Ни один партизан (не только в отряде, но и в бригаде) не мог с ним равняться в выносливости в походах. Тяжёлый труд в течение тридцати лет закалил это организм, как гибкую сталь. Он в одиночку мог тащить на себе через белорусские топи ручной пулемёт.

Его товарищ Козлов М. П. пошёл в группу молодых ребят, комсомольцев-подрывников.

– Будет нам дедок обед готовить, будет нашим, так сказать, завхозом, – говорили ребята.

– Видите ли, ребята, я уже, можно сказать, полгода был на девяносто девять процентов в могиле, – серьёзно отвечал бывший бухгалтер, – а с вами как буду?

– С нами ты будешь в могиле процентов на пятьдесят, не более, – утешали комсомольцы.

Козлов оказался незаменимым товарищем. Прекрасно ориентировался ночью, а это очень важно для подрывников. Был храбр и решителен, в деле его считали составной частью боевой группы. Ни одна операция не проходила без его участия. Кроме того, он оказался неутомимым изобретателем по части различных партизанских сюрпризов немцам. Он не давал «комсе» ни отдыха, ни сроку. Он ввёл среди ребят лозунг «Немцам не хочется умирать – надо помочь им умереть».

Когда «вредный», а теперь «учёный старик», будучи оперуполномоченным отряда, спросил подрывников, с которыми был его товарищ по скитаниям, как им нравится Козлов Михаил Петрович, комсомольцы, смеясь, ответили: «С этим твоим Козловым, когда находишься на девяносто девять процентов в могиле, всегда он этот оставшийся процент находит! И все живы!»

…Партизанская группа подрывников энского отряда уже больше месяца жила в лесу, километрах в 15–20 от железной дороги Орша – Могилёв. Из шести человек состава группы пятеро были комсомольцы.

Командиром подрывной группы был Агатов Алексей Алексеевич, он окончил семилетку, до войны был бригадиром в колхозе. Заброшен с Большой земли в тыл врага для организации партизанского движения. Политически Алексей был подготовлен неплохо для комсомольца, вожака колхозной молодёжи. Он был силён, крепок, широк в плечах, настоящий волгарь. «Красивый россиянин», – называли его белорусы. Говорил Алексей мало, не торопясь, никогда не ругался, был вежлив в обращении с товарищами. Его сильно любило местное население, и все звали этого молодого комсомольца за его скромность и степенность по имени-отчеству – Алексей Алексеевич. Комсомольцы его группы шли за ним в огонь и в воду. Случалось, Алексей иногда выпивал, тогда он становился весёлым, оживлённым, чудно пел саратовские частушки и плясал лихо и ловко «русского». В его песнях и припевах перед каждым вставала могучая, необъятная широта и красота нашей Родины. Величавая ширь и глубь красавицы Волги, живописные, овеянные романтикой былого события. Как звучала из его уст песня «Из-за острова на стрежень…»! Любили песни Алексея и партизаны с Большой земли, и белорусы.

Весельчаком в комсомольской группе был Андрей Ломко. Хорошо играл на гитаре и сочинял уморительные частушки про Гитлера, Риббентропа и других фашистских заправил. Ломко окончил 10 классов и хорошо знал немецкий язык.

Третий комсомолец, Янек Шустак, был богатырского сложения и страшной силы парень. Немцы в Минске расстреляли всю его семью – отца, мать, брата и сестру. Рассказывали, что при разгроме немецкого гарнизона Янек, взяв в плен гитлеровцев, хватал их в обе руки, высоко поднимал в воздух и со всего размаха бросал головой вниз на каменное полотно шоссе. Немало пришлось поработать комиссару, чтобы отучить Янека от необузданных порывов мести.

Четвёртым в группе Алексея был комсомолец Миша Савчук, еле живым бежавший из немецкого концлагеря. Был он упорен в бою, надёжен и смел. Один раз он зимой километра два босой бежал за удиравшим немцем. Догнал и пристрелил.

Но любимцем всей группы был самый юный комсомолец – Василёк Озорёнок. Ему было всего семнадцать лет, морально чистый, весёлый, жизнерадостный, безумно храбрый, этот юноша воплощал в себе все черты ленинского орлиного племени комсомола.

Не один эшелон противника спустила группа Алексея под откос. Под обломками вагонов нашли себе могилу тысяча четыреста гитлеровских мерзавцев. Группой была уничтожена масса техники врага. В конце концов немцы рассвирепели от таких потерь! Ведь таких групп, как группа Алексея, в Белоруссии действовали сотни!

Гитлеровские военные власти снабдили придорожную полосу различным фашистским сбродом: лесными финнами, марокканскими каторжниками, собаками с ошейниками. Настроили у железных дорог укреплённые гарнизоны с артиллерией и миномётами. Жестокий террор обрушился на население Белоруссии. За связи с партизанами белорусских патриотов вешали, зарывали живыми в землю! День и ночь по железнодорожной линии ходили немецкие патрули, шквальным огнём автоматов обстреливали каждый кустик и бугорок. Ночью освещали местность ракетами. Дорожки и тропинки на путях к железке стерегли засады босых марокканцев, которым за каждого убитого партизана давали деньги и месяц отпуска.

Впереди паровоза немцы стали пускать одну-две пустые платформы.

Три раза уже ходила группа Алексея к «железке», и всё безрезультатно. Два раза заложенные мины снимали немецкие патрули. Одна мина взорвалась, но разбила только передовую пустую платформу. Немцы поезда вели тихим ходом, и взрыв поезду не повредил.

Всякий раз храбрецам приходилось выходить из положения, о котором Козлов говорил: «На девяносто девять процентов были в могиле». Вслед уходившим партизанам взвивались ослепительно белого цвета ракеты, глухо ухали гарнизонные пушки немцев. Стреляли немцы куда попало. От взрывов снарядов и мин в окрестных деревнях звенели стёкла в окнах. Тоскливо сжимались сердца белорусских девушек, далеко не равнодушных к молодым партизанам.

«Божечки милый! Как полыхает и гукает у железки, вернутся ли?» – Старушки, встав с постели и открыв окна, крестили ночной мрак и молились о «спасении рабов Божьих».

«Комса» возвращалась в своё лесное гнездо. Сутки спали мертвецким сном. И сутки бодрствовал Козлов. Караулил.

Вставали, мыли изорванные икры ног, ссадины, ушибы, а потом опять шли… Группа подрывников имела агентурную разведку, без этого нельзя было жить и одного дня.

В соседней деревне у юного Озорёнка была знакомая по школе – девушка Маруся, которая хорошо овладела искусством разведки и снабжала данными группу подрывников. Сегодня Озорёнок попросил у командира партизанского отряда Алексея разрешения сходить в деревню к связной Марусе. Алексей улыбнулся и разрешил, он давно знал, что Озорёнок и Маруся любят друг друга чистой юношеской любовью. Маруся с радостью встретила молодого партизана, она ждала его давно.

– Василёк, – шептала Маруся, – сегодня в деревню пришёл какой-то подозрительный старик. В дублёном овчинном полушубке, в лаптях, с уздечкой в руках, говорит, лошадь потерялась, так он её ищет. Главное, что меня смущает, так это – стриженая его голова! Ведь наши старики всегда носят длинные волосы!

Глаза Василька сразу загорелись любопытством:

– Где этот старик? Идём, Маруся.

Старик сидел за столом у колхозного бригадира Фадея и с аппетитом ел горячую картошку, уздечка лежала возле него на лавке.

– Разрешите вас спросить? Вы из какой деревне будете? – начал вежливо Василёк.

– Из села Раского, молодец, – слегка улыбаясь, ответил старик.

– Из Раского, – обрадовался Василек. – А как там живёт горбатый Яков Иванович?

– Ничего, – слегка замявшись, ответил старик. – Мучила его лихорадка, а теперь поправился, огород весь засадил, яровые посеял.

Глаза Озорёнка весело засверкали:

– Первый раз слышу, что мёртвые могут лихорадкой болеть, огороды садить и яровые сеять.

– Могут, молодец, могут. Мёртвые могут и болеть, и выздоравливать, и даже воевать, а потом опять умирать, – весело сверкая глазами, ответил старик. – Вот недавно я получил письмо из дому. Так жена сообщает мне, что ей давно прислали известие о моей смерти, а ты видишь, я живой. И тебя я знаю, кто ты такой. Ты – Озорёнок Василёк.

Василёк в изумлении выпучил глаза на старика:

– Постой, ты кто такой, старик?

– Я не просто старик, я «учёный старик», передай привет Михаилу Петровичу, всем передай.

Василёк порывисто бросился вперёд и обнял старика. Маруся разочарованно смотрела на эту сцену. Потом вышли Василёк и старик из хаты, легли на лужайку в небольшом садике, и Василёк всё рассказал «учёному старику» о своих неудачах.

– Вот что, – начал старик, – я выполнил задание, оставаться долго с вами не могу, а ты передай Алексею, что к нам в отряд прислали опытного человека подрывного дела, товарища Ключ. С Урала к нам прислала его челябинская партийная организация, он сейчас как раз в Раскине, не у того Горбатого, на котором я попался тебе, у другого, Мокса. Мне кажется, в ваших неудачах во многом виноват взрывной механизм мины. Вы ставите мину с шомполом, и его видно. Вот почему патрули снимают ваши мины. Кроме того, шомпол мины пригибается специально приспособленной доской пустых платформ, идущих впереди паровоза, и мина взрывается, не повредив паровоза. Идите в Раскино, Ключ настроит вам мину нажимного действия. Причём он такой виртуоз в этом деле, что его мина взорвётся только под тяжестью паровоза.

Прохладны влажные весенние ночи в Белоруссии. Седые туманы стелются по низинам рек, оврагов. Обилие топких зыбучих болот. Тучи комаров и мошкары ослепляют глаза, забираются в нос, уши. Словом, большую надо иметь привычку, чтобы сохранять спокойствие в такой обстановке.

Группа подрывников под командой Алексея тёмной глухой ночью пробирались в сторону «железки» с новой миной, которой снабдил их уральский большевик товарищ Ключ. Мина была почти в два раза сильнее прежней, нажимного действия, но чтобы поставить такую мину, нужно порядочно времени.

Шли партизаны гуськом, то есть длинной цепочкой метрах в шести друг от друга – так всегда ходили партизаны. Во-первых, меньше будет потерь, если враг где-либо откроет огонь из засады. Во-вторых, ложась, партизаны сразу образуют цепь на любую сторону. Через час ходьбы останавливались где-либо в укромном местечке и осторожно курили, уткнув самокрутку в рукав. Потом опять шли. Разговаривать было строго запрещено.

На этот раз партизаны решили перейти линию железной дороги и углубиться на ту сторону, километра на два повернув налево. Решили дойти до болота и по кромке болота под прямым углом опять повернуть налево. Потом до железной дороги, залечь в болотных камышах и заложить мину при выходе железной дороги из выемки на болото. Та сторона дороги, к которой подходили партизаны, была лесной, а другая сторона – степной. Партизаны всегда подходили с лесной стороны и уходили на неё же. Но группа Алексея для закладки мины на этот раз решила подойти с противоположной, степной стороны, где меньше было опасности встретить немцев.

Погода благоприятствовала партизанам, небо было покрыто тучами, шёл мелкий дождичек, и весенняя ночь была темна как могила. Не дойдя до железной дороги по кромке болота метров четыреста, партизаны залегли. На разведку к полотну пополз Ломко. Скоро он вернулся обратно и сообщил, что у железной дороги никого нет.

– Янек и Озорёнок, пойдём со мной ставить мину, – распорядился Алексей. – Козлов, оставайся здесь и охраняй с тыла. Ломко, бегом по полотну на болото, заляг с бесшумкой в болото и бей, если немцы пойдут в нашу сторону. Савчук, иди охраняй нас с левой стороны, когда мина будет поставлена. Пять раз крякнет утка в болоте, тогда идите к нам все.

…Алексей и Янек сосредоточенно ставили мину под железнодорожную рельсу. Озорёнок относил в подоле рубахи землю и ссыпал её в болото поблизости, в густые камыши.

Наконец мина поставлена, следы копки тщательно засыпаны снова гравием, и пять раз подряд Василёк крякнул уткой. Подошли сторожившие партизаны и по распоряжению Алексея все залегли в камыши, недалеко от того места, где была заложена мина.

– Если пойдёт немецкий патруль и заметит нашу работу, – распоряжался Алексей, – бить из автоматов на уничтожение. Если не заметят мины, не стрелять.

Алексей взглянул на ручные часы со светившимся циферблатом. Было половина двенадцатого, и далеко у разъезда № 8 завыл паровозный гудок. Шёл вражеский эшелон.

Вдруг на полотне железной дороги через болото блеснул яркий белый свет электрического ручного фонаря. Навстречу идущему поезду шёл немецкий патруль. Патруль был из двух немцев и одного русского полицейского, проводника, по-видимому.

Партизаны сжали в руках автоматы, направили их в сторону полотна и затаили дыхание…

Вот уже патруль у того места, где заложена мина.

«Заметят», – с тоской думает каждый…

Вдруг – о, счастье! Фонарик отказал! Перестал светить, и пока другой немец достал и включил свой фонарик, рубеж, где была мина, уже был позади. Все облегчённо вздохнули, но радоваться было рано.

Патруль уже ушёл дальше метров на двести, когда на полотне железной дороги засопела немецкая овчарка. В своём усердии она, обнюхивая обочины дороги, отстала от патруля. Теперь собака напала на след Ломко в том месте, где он охранял правый фланг минёров. Овчарка жадно потянула носом воздух и направилась по следу туда, где лежали партизаны. Ночь мешала видеть собаку, но по её сопению партизаны безошибочно определяли её поведение и намерения.

Ломко был вооружён винтовкой с бесшумной дульной накладкой. Быстро всё сообразив, он кинулся навстречу собаке. Приёмы немецкой овчарки несложны, она идёт по следу своей жертвы молча, чтобы не пугать. И когда её отделяет от жертвы только один прыжок, она взвизгивает. Преследуемый оборачивается на визг, собака бросается ему на грудь, хватает зубами за горло, но не рвёт, а душит мёртвой хваткой.

На этот раз обстановка для собаки получилась совершенно иная. Жертва сама ринулась навстречу преследователю. Собака оторопела и встала. Мгновение для прыжка было упущено. Сверкающие в темноте глаза собаки встретились с не менее сверкающими глазами человека! Не теряя ни мгновения, Ломко выстрелил в пылающие зрачки врага. Бесшумка хлопнула, как стручок гороха, раздавленный ногой, а овчарка забилась в судорогах смерти. Ломко облегчённо вздохнул.

Тяжёлым вздохом загудели рельсы, ночная тишь наполнилась раскатами грохота, поезд мчался к «месту своего назначения». Было двенадцать часов ночи. Поезд шёл без огней, немцы спали… Что снилось в эти минуты «завоевателям Европы»?

«Гады! – злобно прошептал Янек. – Не уйдёте…»

Поезд подходил всё ближе и ближе, яркий блеск огненных глаз паровоза осветил то место, где его ждала партизанская мина. Партизаны закрыли глаза, их сердца замерли в страшном и торжественном ожидании…

Огромный огненный столб высоко поднялся в темноте, озарив ночное небо и окрестности страшным багровым заревом. От сильного взрыва земля заколебалась под залёгшими партизанами. Поднятые силою взрыва высоко в небо песок и щебень градом посыпались на смельчаков.

Громовой раскат взрыва волнами распространялся по окрестным полям, лесам, деревням, оповещая, что жива Беларусь! И мстит она немецким оккупантам.

Кровь за кровь и смерть за смерть!

Силою взрыва разбило в куски паровоз! Далеко разбросало рельсы и шпалы. На одно мгновение показалось, что поезд остановится… Но вдруг, остановленный в своём стремительном беге страшной силой энергии и тяжести, состав ринулся под откос в пучину болота. В визге и грохоте вагоны громоздились друг на друга, лопались, как мыльные пузыри, превращаясь в груды обломков. Машины и танки врага прыгали с платформ в болото. Орудийные стволы танков торчали, как хоботы утонувших в болоте слонов.

Снова последовал взрыв, и сплошное море огня и дыма покрыло место катастрофы. Это взорвались цистерны! Струи пылающего бензина пожирали всё на своём пути. Воздух наполнился смрадом горящих трупов врага. Дикие вопли, стоны, предсмертные хрипения раздавленных, сожжённых заживо наполнили сердца отважных партизан огнём удовлетворения священной мести и гордостью за дело рук своих.

– Смерть фашистским гадам! – сильным голосом гремел Савчук.

И они вместе с пламенным Озорёнком открыли яростный огонь из автоматов по гибнувшему эшелону.

– Прекратить огонь! – кричал Алексей. – Не тратить патроны! Сдохнут без нас фашистские гады! Ко мне! Козлов, веди! Бегом марш!

И партизаны что было сил кинулись бежать в лес, на другую сторону дороги.

Обгоревшие трупы немецких солдат, погибших при взрыве эшелона, хоронили потом на отдельном немецком кладбище. Хоронили ночью полицаи. Немцев не допускали, дабы не смущать дух солдат «немецкой непобедимой армии».

Гаврилович, поставленный немцами кладбищенским сторожем, был в прошлом и в настоящем горьким пьяницей. Он усердно помогал в похоронах и получил за это бутылку шнапса. Напившись, как же он бормотал, улыбаясь пьяной улыбкой: «И возить бы вам не перевозить, таскать не перетаскать!» Затем он стал незаметно снимать наиболее хорошие брюки с убитых, причитывая: «На что они вам, штаны и рубашки, милые папочки, Господь Бог и так вас примет в царствие немецкое, и так примет…»

Было похоронено двести пятьдесят четыре трупа.

Группа Алексея благополучно миновала наиболее опасные места и подходила уже к небольшому лесу по другую сторону от Шклова.

Взбешённый враг в безумной злобе теперь уже неистовствовал позади. Глухо ухали пушки Шкловского гарнизона, снаряды рвались где попало, немцы вели бесприцельный огонь, ослепительные ракеты бороздили небо, появились даже самолёты с Оршинского аэродрома, кидали бомбы и мины, обстреливали землю из пулемётов. Обратившись к товарищам, Козлов улыбнулся:

– С каким почётом нас провожают, ребята, на свадьбе моей так не было! Ну я думаю, мы теперь на восемьдесят процентов в безопасности.

Рано успокоился Козлов. Напрасно он свернул на заброшенную лесную дорожку. Впереди чуть слышно хрустнул сломанный прелый сук… Мгновенно партизаны залегли, только молодой Василёк остался стоять, пытливым взором осматривая кусты впереди себя. И это мгновение стало смертельным для юноши. В упор по партизану загремели винтовочные выстрелы вражеской засады. С тихим стоном, как подрезанный колос, опустился на землю молодой партизан.

Товарищи открыли сильный огонь из автоматов по засевшему впереди противнику. Ломко быстро отстегнул гранату и бросил в сторону врага. От взрыва гранаты раскатами гудел разбуженный лес. Трусливый враг не ожидал такого отпора и кинулся удирать, оставив одного убитого и одного смертельно раненного гитлеровца.

Партизаны бросились к сражённому товарищу:

– Василёк, милый, что с тобой? Куда ранен?

Юноша молчал, тяжело дыша. Могучий Янек бережно, как ребёнка, поднял раненого, пробежал метров триста до густого леса и тихо опустил на землю под большой развесистой елью. Наклонившись над Васильком, партизаны в темноте рассматривали, куда ранен их товарищ…

И вдруг с ужасом отвели глаза!

На земле они увидели волочившиеся внутренности (разрывная пуля разворотила живот), юноша руками пытался удержать их. Мёртвая бледность покрыла молодое прекрасное лицо. Когда-то полные жизни и молодого задора глаза покрылись тусклой пеленой неимоверной боли и муки. Собрав остаток сил, раненый тихо и отрывисто заговорил:

– Что же вы стоите! Уходите! Враги вернутся… Берегите себя для дела… Уходите! Я требую – слышите?!

Алексей склонился к умирающему, тихо и твёрдо промолвил:

– Мы тебя не можем бросить, Василёк! Перевяжем и понесём… Слышишь, ты будешь жить!

– Не можете оставить? Так я вам помогу.

Никто не заметил, как умирающий опустил одну руку в карман брюк, достал маленький трофейный пистолет и тихо промолвил:

– Не говорите маме, что я… я умер… потом… скажите… потом… что я умер за свой народ, за Родину, за советскую власть…

Василёк резко вскинул правую руку и выстрелил себе в висок. Отбросил руку с пистолетом в сторону. И замолк навсегда.

Обнажив головы, молча стояли боевые друзья вокруг тела любимого товарища, и слёзы текли из глаз их на суровые лица.

Вечная слава тебе, юный герой, отдавший молодую жизнь за Советскую Родину. Долго будут помнить тебя молодые и старые друзья, и боевые товарищи. Долго ещё твоя мама будет спрашивать проходящих через её деревню партизан, жив ли, здоров ли её сынок. Скажут ей партизаны, что жив её Василёк и вечно будет жить.

Скоро узнает о смерти Василька его любимая боевая подруга Маруся. Горько-горько зарыдает она и долго с тоской будет смотреть в ту сторону, где погиб её милый.

Пройдут годы, зарастёт глубокая сердечная рана бедной девушки. Много прекрасных юношей в нашей стране, и найдёт её сердце другого. Но и тогда, когда она будет растить своих сыновей, лаская их, она будет шептать: «Растите и будьте такими, каким был Василёк, любите также свою Родину, свой народ, как любил Василёк. Так же храбры и мужественны будьте, каким был он, Озорёнок Василёк!»

На следующую ночь после этих событий разразилась бурная весенняя гроза. Яростные раскаты грома грохотали победным салютом наступающему лету. Сильный ветер, как тростинки, гнул могучие ели и сосны. Сухие деревья, много видавшие на своём веку ветров и гроз, не выдерживали бешеного натиска весенней бури, с треском ломались и падали на землю. И тогда лес гудел глухой пушечной пальбой. Дождь хлестал как из прорвавшейся плотины, покрывая шумом водопада разбушевавшийся лес.

Группа подрывников, добравшись до своего лагеря, спала мёртвым сном. Напряжённые до крайней степени нервы, мускулы и всё тело властно требовали сна и отдыха. Хорошо и уютно в партизанском шалаше из плотной коры столетних елей, никакой дождь не промочит, при какой угодно буре внизу полное затишье, лишь время от времени лёгкий ветерок, оторвавшийся от бушевавшей вверху бури, промчится понизу… И снова затишье. Ни один враг не рискнёт выйти в такую ночь из своего логова.

«Можно спать спокойно, на все сто процентов», – думал дежуривший в эту ночь Козлов и перед рассветом тоже крепко заснул.

Проснулся он скоро, было уже светло, гроза прошла, буря утихла, и в лесу наступила торжественная тишина. Ни звука, ни шелеста в храме природы. Напоённая досыта весенним дождём земля дышала запахом лесных испарений. Взошло солнце. Умытый лес животворным смолистым запахом бодрил отдохнувшие за ночь нервы и тело. Козлов блаженно улыбнулся, потянулся всем телом, вдыхая полной грудью живительный лесной воздух.

– Какая благодать! Как хорошо жить, – тихо промолвил он.

И ему вспомнилась его родная сторона, широкие просторы курганских степей с тучными плодородными чернозёмами. Шумят и гудят трактора в степях, скрипят колхозные телеги, подвозя воду, горючее, зерно для посева. «Эх! Теперь вовсю идёт посевная, люди посеяли процентов шестьдесят – семьдесят… Когда-то мы вернёмся к мирному труду? И суждено ли нам вернуться?»

– Что день грядущий нам готовит! – вслух продекламировал Козлов и принялся готовить завтрак для спящих товарищей.

Он принёс воды, умылся, развёл огонёк, начистил картошки, нарезал тонкими ломтиками мясо и заварил жирный вкусный суп. Приготовил картофельное пюре с салом. Партизаны при возможности любили хорошо и вкусно покушать, зная, что не всегда придётся, а силы и здоровье требуются всегда, иначе не боец будешь.

Солнце уже высоко поднялось над лесом, когда проснулись остальные товарищи Козлова. Партизаны умылись, достали бритвы, прикрепили кусочек зеркала на деревянный сук и по очереди побрились. Сытно позавтракав, каждый занялся своим делом: чистили, смазывали оружие, оттачивали поясные ножи, чинили изорванную одежду. Только командир группы подрывников Алексей чувствовал себя скверно. Смерть Озорёнка, которого он сильно любил, лишила его обычного равновесия, ему хотелось чем-то сильно встряхнуться, забыться на мгновение. «Надо выпить», – решил он и направился в деревню, сказав товарищам, чтобы никуда не уходили, что он скоро придёт обратно.

Придя в деревню и убедившись, что всё в порядке, то есть немцев нет, Алексей направился к знакомой бабке Агриппине. Сварливая и бурная была бабка Агриппина. Острая и злая на язык. Иногда такое наговорит, что Алексей угрожающе предупреждал: «Антисоветчину ты говоришь, бабка! И если бы я не знал, что у тебя три сына в Красной Армии, а ты была первой ударницей в колхозе, я мог бы тебя к стенке приставить».

Хата бабки Агриппины была невысока, крыта соломой, с маленькими окнами и широкими простенками. Пол в хате бережно постлан и всегда чисто вымыт. Печь невероятно большая, стол покрыт белой скатертью, а «божница» увешана белыми искусно вышитыми полотенцами, на левой стороне хаты – чисто и опрятно убранная кровать. Двери из избы выходили в широкие сени с крылечком на улицу и дверью на двор к хлевам и скотскому пригону.

– Здравствуй, бабушка! – промолвил Алексей, входя в хату.

– Здравствуй! – бросила бабка Агриппина, не поворачивая головы.

Стояла она на коленях на полу и усердно отбирала картофель для посадки. Бабка была сильно не в духе. Соседи уже давно посадили бульбу, а у неё и огород ещё не вскопан. Лошадей в деревне всего осталось три на все сорок дворов. Здоровые бабы и мужики вскопали огород лопатами, а бабка уже не в силах была выполнять такую тяжёлую работу, растеряла она свою силу, вдовая более двадцати лет с тремя сыновьями и двумя дочерьми. Теперь осталась она одна-одинёшенька.

– Как здоровье, бабушка? Как самочувствие и что поделываешь?

Многословие Алексея бабке сразу не понравилось, она повернула голову и пытливо взглянула на него.

– Что наша жизнь – мука одна, а не жизнь. Придётся, по-видимому, издыхать с голоду! Хлеба нет, ещё осенью немцы забрали. Картошку бы надо давно сажать, да чем землю пахать? Лошади нет, тоже немцы забрали! Да и вы на наших же лошадях разъезжаете. Лопатой копать – нет сил. Молочка и то уже два года во рту не было – коров-то тоже немцы позабирали!

– Вот нашла о чём горевать бабушка. Мы не сеем и не жнём, а весело живём, не горюем, а воюем!

Алексей старался развеселить бабку, но шутка пришлась сильно не к месту. Этого было достаточно, чтобы скверное настроение бабки Агриппины ярко прорвалось наружу, а её злой язык понёс «антисоветчину».

– Что сказал: не сеем и не жнём! Да чем вы все живёте? Кто вас кормит? Кто одевает? Кто вас в бане моет? Кто вас охраняет от немцев и полицаев? Мы ведь, всё мы! Без нас вы бы пропали, немцы бы вас переловили как курей слепых!

Алексей понял, что сказал не то. Да уж было поздно. Он попытался утихомирить бабку.

– Мы питаемся за счёт немецких обозов, которые отбиваем!

– Что? Каждый день вы отбиваете обозы? Сами-то иной раз еле ноги уносите. Вот тебе и «не сеем и не жнём»! Хорошо бы я не сеяла и не жала! Нацепила бы твою сковородку себе на брюхо и ходила: я герой, я партизан!

И бабка, выпятив живот и подхватив руками бёдра, прошла по комнате перед Алексеем. Алексей, не в первый раз видя выходки со стороны бабки Агриппины, не растерялся:

– Ну уж ты зря шумишь и разоряешься! Ну берём у вас! Но ведь мы вас защищаем!

– Защитнички! – взвизгнула бабка. – Здорово вы нас защитили! Кто драпал в сорок первом году от немцев из Белоруссии, кто нас оставил на растерзание и разорение? Божечки мой! Что только было: пехота бежит, артиллерия скачет, конница топает. Как подумаю… От кого вы бежите, такие сильные, молодые, вооружённые? А потом пришли немцы! Едут на машинах, весёлые, пьяные, по пояс голые, загорают на нашем солнце, гогочут, песни поют, радио на машинах и повозках играет. Им весело, а для нас хуже похоронного марша. В одной руке колбаса, в другой – губная гармошка… Вшивые, грязные. Кричат нам: «Лус! Москау капут! Москау капут!» «Божечки милый! – думаем. – От кого вы бежите, наши солдатики? От такого вшивого барахла бежите!» Почему так получилось, а? Почему? Скажи, почему? Да потому, что не знали мы немцев, считали их людьми, злобы у нас мало было против немцев.

Алексей растерялся:

– А ты знаешь, бабка, за такие речи… да знаешь ли ты, какие мы дела делаем.

– Ай, не говори ты мне, Алексей. Подумаешь – герой. Взрываете, взрываете эшелоны, а немцев всё не убывает, всё ещё они на нашей земле. Расхвастался своим геройством! Ты бы лучше нашёл где-либо лошадь да помог огород вспахать, бульбу садить надо, время уходит.

Возбуждение бабки Агриппины как-то так улеглось, и безысходная нужда тискала сердце. Посадить бульбу для бабки было самое главное, «альфа и омега её жизни». Будет посажена её бульбочка, будет она расти, будет жить и бабка Агриппина, будет в ней расти надежда на жизнь.

А жить ей нужно для того, чтобы встретить своих сыновей, которые где-то там, далеко-далеко вместе с миллионами других советских людей пробивают тяжёлую дорогу победе, дорогу на запад, на освобождение родной Белоруссии. Встретить своих соколов, прижать их к горячему и страдавшему сердцу, омыть слезами радости их огрубелые в боях и невзгодах лица. Встретить сынов – значит встретить радость освобождения и счастья свободного труда, насладиться гибелью ненавистного врага, который покрал, растоптал всё, для чего живут, трудятся, страдают, учатся и думают люди, а для этого надо жить, бороться и ждать.

А чтобы жить, бороться и ждать, надо для этого садить бульбочку, кормиться самой, кормить партизан, которые отсюда, из тыла врага облегчают страдный путь наступления Красной Армии на запад.

Жаль Алексею бабку, понимал он её грубую жестокую правду… И тогда он, как всегда, медленно и твёрдо проговорил:

– Лошадь я тебе приведу сегодня же вечером, свою. Приготовь однокопный плуг и борону. Я сам тебе вспашу огород, а ты будешь садить бульбу.

Вскоре Алексей сидел за деревянным столом. Кружка стояла, была и сковородка с горячей вкусной яичницей со свиным салом. Нашёлся и отличный чёрный хлеб. И, главное, нашлось то, из-за чего Алексей весь «огород городил», – бутылка самогона, крепкого, как спирт. Бабка сидела, принарядившись, напротив Алексея, выпила две маленькие рюмочки самогона и заметно оживлялась. Алексей пил самогон из большого чайного стакана, крепкая водка разжигала его молодую, горячую кровь. Шёл мирный разговор.

– Лёшка! – мягко говорила бабка. – Ты уже не сердись, что я тебе наговорила, ведь так тяжело! Так тяжело на сердце. Разве мы живём… Это ведь не жизнь, это медленная тягучая смерть. Каждую минуту жди – вот придут проклятые немцы: «Матка, яйки, матка, масло!» Говорят они каким-то собачьим языком, по-нашему, да по-ихнему. Как-то осенью зашёл ко мне один такой верзила, пьяный немного. Сел на лавку возле меня и лопочет чёрт знает что.

Я ему говорю: «Всё вы забрали у нас окаянные!»

Он знай лопочет: «Я, матка, я».

«Хлеб, – говорю, забрали, – бульбу забрали».

Он своё: «Я, матка, я».

«Коровушек наших тоже забрали!»

«Я, матка, я».

«А которые и остались коровы, так яловые, хотят быков, а быков тоже вы забрали!»

Он знай своё бормочет: «Я, матка, я».

«Кто же, – говорю ему, – коровушек будет крыть?»

А он опять: «Я, матка, я».

Алексей засмеялся на остроту бабки, а та продолжала:

– Знаешь, Алексей, когда я жила в колхозе, то никогда не думала и не видела, как мы хорошо живём, а всё было мало, всё чем-нибудь да недовольны были. Бывало, пошлют трактористам обед нести, и то сердились. Вот, думаем, жили без этих тракторов, а теперь трактористов корми, да ещё и за трактор плати хлебом. А теперь проснулась как-то недавно рано утром и вдруг слышу, трактор гудит в поле, так обрадовалась, а потом опомнилась – ведь это немецкая машина идёт… И так больно заныло сердце, что и не скажешь.

Придёт, бывало, праздник Октябрьской революции, меня на торжественном собрании колхозников в президиум выбирали в первую очередь. Премию давали, хвалили за работу, а я сижу и думаю, вот я какая знатная стала – как панна раньше. Ребятишкам у нас в колхозе жилось хорошо, были ясли, детский садик, а как кормили их: свежее молоко, творог, масло. Росли ребятишки здоровые, краснощёкие, толстые такие.

А теперь, Божечки милый, жалобно на них глядеть – худые, бледные, оборванные, не только молока, хлеба чистого, сколько уже не ели. Только бульбочка и спасает, немцы пока ещё не добрались до неё. Как вспомнишь всё это, так тяжело на сердце станет. Только теперь каждый из нас увидел, что мы отдали проклятым немцам.

А почему мы отдали, Алексей?

Потому, что не понимали, что мы теряем. А если бы понимали, ни за что не отдали такую жизнь, лучше бы умереть всем до единого. Вот только теперь озлобился наш народ по-настоящему на немцев. Теперь я начинаю верить, что не выдержит немец и побежит из Белоруссии! Жили ведь мы в колхозе дружно, ругались только из-за работы, кто мало, кто плохо делал. А в беде никто никого не бросал! Вот и я ведь выкормила своих сыновей и выучила, два офицерами стали. Придут ли они, мои ясные соколы, увижу ли я их?

Алексей утешал бабку, говорил, что скоро придёт Красная Армия, а мы отсюда поможем ей. Бабка ласково смотрела на Алексея, он напоминал ей сыновей, таких же, как он, здоровых, молодых, только те ростом были выше.

Вечером Алексей пахал и боронил бабкин огород, а бабка садила бульбу.

Савчук и Янек Болдин лежали в секрете на окраинах деревни, охраняя труд пахаря…

ПРИСЯГА БЕЛОРУССКОГО ПАРТИЗАНА

«Я гражданин Союза Советских социалистических республик, верный сын героического белорусского народа, присягаю, что не пожалею ни сил, ни самой жизни для дела освобождения моего народа от немецко-фашистских захватчиков и палачей, я не сложу оружие до тех пор, пока родная белорусская земля не будет очищена от немецко-фашистской нечисти.

Я клянусь строго и неуклонно выполнять приказы своих командиров и начальников, строго соблюдать военную дисциплину и хранить военную тайну.

Я клянусь за сожжённые города и деревни, за кровь и смерть наших жен и детей, отцов и матерей, за насилие и издевательства над моим народом жестоко отомстить врагу и не останавливаться ни перед чем, всегда и везде смело, решительно, дерзко и беспощадно уничтожать немецких оккупантов.

Я клянусь всеми путями и средствами активно помогать Красной Армии, повсеместно уничтожать фашистских палачей и их пособников, тем самым содействовать скорейшему и окончательному разгрому кровавого фашизма.

Я клянусь, что скорее погибну в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью, белорусский народ в рабство кровавому фашизму.

Я клянусь, что слова моей священной клятвы, данной перед товарищами-партизанами, я скрепляю собственноручной подписью и от этой клятвы не отступлю никогда.

Если же по своей слабости, трусости или по злой воле я нарушу свою присягу и изменю интересам народа, то пускай умру позорной смертью от рук своих товарищей».

Собственноручная подпись.

На западной границе в 1940-м и первой половине 1941-го годов было явно неспокойно: часто шалили банды, агенты абвера, на подготовку и формирование которых Вильгельм Канарис не скупился и большими группами засылал в наш тыл. …Наплыв вооруженных банд и агентуры всех мастей возник в первой половине 1941 года. Нашим пограничным заставам и оперативным группам приходилось беспрерывно вести борьбу с диверсантами. Перевес постоянно был на нашей стороне, в чём во многом нам помогало местное население, у которого наши пограничники и офицеры пользовались большим авторитетом и уважением. С помощью местного актива в районе Чижева и Замброва Белостокской области только нашему подразделению маневренной группы, которое мне пришлось возглавлять в марте – апреле 1941 года, удалось ликвидировать около 40 вооруженных до зубов бандитов и их главаря, которые были посланы провести диверсии на важных военных объектах. Аналогичные задержания были и на других участках 88-го Шепитовского и 89-го Брестского погранотрядов. После операции по ликвидации бандитских групп я получил очередной отпуск и в мае уехал на родину, честно говоря, с неспокойной душой. Ежедневно немецкие самолёты нарушали воздушное пространство, углубляясь далеко в советский тыл с разведывательной целью. Мы чувствовали, что война может вспыхнуть в любой день. По ту сторону границы за Бугом немецкие войска всех родов накапливали свою мощь, но никто не думал, что буквально через несколько недель нам придется вступить с ними в кровопролитное сражение. В отпуске отгулял я на свадьбе племянницы, отдохнул в кругу родственников и семьи, но тревожные мысли не покидали меня ни на минуту.

В первых числах июня я возвратился по месту службы … в местечко Дрогичено над Бугом в свою маневренную группу 89-ого Брестского пограничного отряда. На границе было неспокойно, охрана осуществлялась по усиленному варианту «на боевой готовности». Часто нам приходилось выезжать по тревоге на прорывы границы – активизировалась немецкая агентура: раз за разом повторялись провокационные вылазки, пожары, попытки нападения на пограничные посты. Ежедневно поступала информация о большом накоплении всех родов немецких войск у границы. На той стороне появилось много наблюдательных вышек, уже ежедневно немецкие самолёты нарушали наше воздушное пространство.

Так шёл день за днем, неделя за неделей. Работали мы все много, забыли о нормальном сне и отдыхе, но всё же худшего не ожидали. Да и откуда было нам знать, что в немецких штабах уже тщательно разработан план войны против Советского Союза, что на ликвидацию наших пограничных частей гитлеровское командование отвело считанные часы!

Вдруг, 21 июня, мне и моему заместителю по политчасти политруку Иванову поступила директива: всем личным составом и с оружием выехать в город Шепетово Белостокской области, где размещался штаб 88-ого погранотряда Белостокского Северо-Западного округа УПВО НКГБ. Прибыли туда, полагая, что будем участвовать в очередной операции против нарушителей границы. Однако в штабе получили указание: всему личному составу сдать оружие и боеприпасы и очередным поездом отправиться в Брестскую крепость в распоряжение 89-ого погранотряда, то есть по месту прежней службы, куда уедут и другие подразделения маневренной группы, что было исполнено.

Мне и замполиту было приказано оставаться на совещании комсостава. Посмотрев игру футбольных команд 87-го и 88-ого погранотряда, отдохнув в оставшееся время, мы с политруком явились на совещание, которое проводил начальник погранотряда майор А. С. Зиновский.

Александр Сергеевич был краток:

– Товарищи командиры, обстановка на границе осложняется. Сегодня на рассвете перешла из-за Буга женщина-белоруска, которая клятвенно убеждает, что немцы вот-вот начнут против нас войну. Задуматься стоит, тем более что это не первые сигналы. Из центра получена шифровка: «Зарываться в землю». Исходя из всего этого, приказываю всему комсоставу разъехаться по местам службы и быть готовым к любым неожиданностям. Старшего лейтенанта Кирпича Г. А. прошу остаться.

– Лейтенанта, – поправил я Зиновского, когда мы остались одни.

– Старшего лейтенанта, говорю, документы уже отправлены в округ на утверждение. Так вот, старшой, вам нужно срочно отправиться в распоряжение командования 89-ого погранотряда. Тебе и заместителю разрешаю заскочить в Дрогичино за семьями и вещами. Да, тебя просил зайти и начальник особого отдела батальонный комиссар тов. Васильев.

Беседа у начальника особого отдела была ещё короче:

– Чего и когда ждать, я вам точно не скажу. Советую, если хотите, приказываю, в случае безвыходной обстановки переходить на оперативно-разведывательную работу, прежде всего, связаться с местным партийным и советским активом. В зависимости от обстановки задачи будете решать самостоятельно. Вопросов нет? Действуйте.

Он дружески пожал мне руку: «Счастливого пути!»

Из Шепетова мы с Ивановым выехали в 12 ночи и в 3 часа оказались на станции Черемха (ныне Польша), там пересадка, где нужно было больше часа ожидать нужного нам поезда в Симятичи. Воспользовавшись моментом, я немедля прикорнул в комнате ожидания. Усталость и масса новых впечатлений сморили меня. Очнулся я от сильного толчка:

– Герасим, поднимайся, – побелевшими губами шепчет Иванов.

– Что, люди на посадку ушли? Гроза, дождь же на улице? – ничего не соображая спросонья, спрашиваю я Иванова.

На станции оказалось большое скопление беженцев, среди них многие семьи военнослужащих. И вот к нам обратились две женщины с грудными детьми на руках:

– Мы жены офицеров. Мужья убежали по тревоге в 3 часа ночи, и мы о них ничего не знаем.

– Что нам делать? – взволнованно спрашивали они.

Одна из них, что с девочкой на руках, отрекомендовалась женой младшего лейтенанта Кренева Сергея, Любовью Васильевной. Мы им посочувствовали, но разговаривать нам с ними времени не было. Порекомендовали им переждать у местных жителей пока изменится обстановка: пройдет фронт или наши войска отгонят фашистов. Они погоревали, мы распрощались и ушли.

– Ничего, товарищи, не знаю. Связи нет, связной офицер не вернулся. Я думал у вас что-нибудь новое узнать. Постойте, а что там?

Прямо на нас бежала большая группа штатских, а с ними несколько пограничников из Симятичской комендатуры. От них узнали, что Дрогичино, станция Симятичи и Симятичская погранзастава заняты немцами, начальник заставы Семёнов и его заместитель убиты, начальника станции немцы схватили.

…Нам опять пришлось возвращаться на Черемху. Тут удалось узнать, что к вечеру должен быть укомплектован поезд на Волковыск – единственную станцию, куда еще не поврежден путь. А от Волковыска можно на Белосток.

Беженцы с детьми буквально штурмовали поезд. С помощью таких же, как и мы, военных кое-как рассадили всех. Останавливались на каждом полустанке посреди пути, снова и снова подбирали напуганное местное население. Каких-то 150 километров до Волковыска поезд наш шёл всю ночь.

Вышли на станции в основном беженцы и военные. Дальше поезда не пошли. Только узнали у военного коменданта, что поезда на Белосток не идут, воинские части добираются своим ходом. Громко завыла сирена воздушной тревоги. Творилось что-то невообразимое: первая бомбёжка по сравнению с этой показалась нам просто детской забавой. Кажется, не было места, куда бы ни падали бомбы. Всё рушилось и горело, как спичечные коробки взлетали на воздух капитальные вокзальные постройки. Вой бомбардировщиков сливался с криками людей, детей, стонами раненых. А фашисты словно задались целью стереть станцию с лица земли: одно звено сменялось другим, и снова вертится в небе страшная карусель, снова и снова летят на головы беззащитных людей смертоносные бомбы. Рвутся бомбы замедленного действия. Как ни жутко было наше положение, но всё же смотрю, слишком точно ложатся бомбы. Стало ясно, что на станции действуют шпионы-наводчики. Двух из них, «вооруженных» зеркалами и оптическими приборами, нам удалось поймать. С разрешения коменданта расправа с диверсантами была короткой!

Под бомбёжками и обстрелом трудный путь к Белостоку продолжался. Мы с замполитом влились в воинскую часть и вместе с ними, к концу второго дня войны, остановились в лесу километрах в 20 восточнее Белостока. Здесь мы узнали, что в этом же лесу находится Управление пограничных и Внутренних войск НКГБ, Белостокский обком партии и облисполком. Здесь же был и штаб 10-й армии Северо-Западного военного округа. Обрадовались этому мы с Ивановым, и как было не радоваться! Несмотря на трагические события минувших дней, наши войска уже вступили в единоборство с врагом, они героически гибнут и проливают кровь. А мы ещё не знаем, где и на каком рубеже придется вступить в бой. На наше счастье, нам удалось отыскать руководство УПВО НКГБ и доложить генерал-лейтенанту И. А. Богданову о своих злоключениях. Товарищ Богданов знал меня ещё с сорокового года по Гродненской школе младшего комсостава пограничных и внутренних войск, где я работал курсовым начальником учебной заставы, поэтому проверка наших личностей не понадобилась. Генерал отправил нас в распоряжение начальника оперативного отдела товарища Ибрагимова, где мы с Ивановым и остались. Нам казалось, что тяжёлые дни отступления кончились, вскоре подойдут регулярные полевые части и враг будет отброшен за границу. Кто же тогда мог знать, что из необъятной чаши войны отпиты лишь первые небольшие глотки.

К утру, когда началась сильная бомбёжка нашего временного пристанища, пришёл приказ отступать. Пришлось возвращаться к только что оставленному Волковыску. Здесь пришлось увидеть смерть дорогого мне человека: начальника 4-го отдела управления погранвойск т. Махинькова, которого я хорошо знал ещё по службе в 17-м Краснознаменном погранотряде в Тимковичах. Его, тяжело раненного в полость живота, несколько километров вёз я на машине и не довёз. На моих руках умер близкий мне человек, грамотный офицер и совсем ещё нестарый человек. И не было даже времени попрощаться с ним по-настоящему, похоронить с почестями: под Волковыском мы заняли оборону. Но, задержав на некоторое время очередную часть противника, отступили. Километров за десять до Волковыска – опять бомбёжка. Вместе с догнавшим нас штабом расположились на привал в тихой рощице. И снова тяжёлый, безрадостный путь, горькая пыль отступления!

В лесу около деревни Креслы, что восточней Волковыска, нашу группу офицеров во главе с товарищем Ибрагимовым вечером собрал заместитель начальника управления погранвойск бригадный генерал т. Верещагин. Он проинформировал, что наши войска на брестском и кобринском направлениях ведут тяжёлые бои, сдерживают противника. Тут же был сформирован сводный батальон пограничных и внутренних войск из бойцов и командиров под командованием заместителя 4-го отдела Ломжанского 87- ого погранотряда старшего лейтенанта Иванова. Мне было поручено возглавить группу разведки из 12 человек. Генерал сказал, что будем отходить в направлении Минска до старой границы, где создана заградзона. Действовать было приказано в составе 10-й армии. В случае, если враг прорвется и опередит нас, мы должны будем перейти на партизанский метод борьбы с врагом.

Рано на рассвете наш батальон тронулся по шоссе на Слоним. На пути, в лесу юго-западней Зельвы, создалась большая пробка. Видим, мечется среди растерянных людей лейтенант с пистолетом в руке в лётной форме, в плаще, оживленно жестикулирует, что-то показывает, выкрикивает: «Нас предали!» Схватив его за шиворот, тащу паникёра к командованию оперотдела. Под плащом у лейтенанта оказалось немецкое обмундирование, на рукавах – свастика. На глазах чуть притихшей толпы фашист был пущен в расход, а подошедшие вскоре три штабных танка по обочинам пробили путь. Спустя несколько минут налетели вражеские планеры и скрылись за лесом впереди. Мы прошли с километр, тут местный житель сообщил, что на клеверном поле высажен вражеский десант. Мне с группой 12 человек было приказано на танках выехать на разведку и ликвидировать вражеский десант. Мой бывший заместитель Иванов с группой бойцов пошёл кустарником по обочине вдоль дороги.

Не проехали мы и километра, как в чистом поле на бреющем полёте появились длинные чёрные «мессеры», пули зацокали по броне. Что-то как топором рубануло меня по фуражке: повезло, пуля вырвала только звёздочку, не задев головы. Бойцам моим повезло меньше. Один был убит наповал, два других ранены. Пока мы снимали раненых и пристраивали на рядом стоявшем хуторке, танки ушли вперёд, и мы остались без транспорта. На счастье, к нам подоспела грузовая машина, бойцы погрузились в кузов, я стал слева на подножку машины и скомандовал: «Вперёд».

Мы не доехали метров двести к лощинке, где мостик через канаву, как справа, с густого клевера ударила мелкокалиберная пушка. Первый снаряд угодил прямо в кабину, водитель клюнул на руль. Второй прошил борт кузова, и полуторка вспыхнула, как факел. Уцелевшие бойцы по команде «в кювет» залегли и открыли огонь. Вскоре, однако, пришлось убедиться, что вся лощина насквозь простреливается сильным пулемётным и автоматным огнём. Пришлось залечь и отправить связного бойца доложить командованию о месте нахождения десанта, который оказал сильное сопротивление, и нам требуется подкрепление. По приходу нескольких танков и около роты бойцов с десантом мы справились.

Денёк этот, далеко ещё не кончившийся, оказался на редкость щедрым на приключения и неожиданности. Не успевает боковой дозор под моим командованием пройти и сотни метров по краю леса вдоль шоссе, как вдруг навстречу выходит офицер и два солдата с автоматами.

– Стой, откуда идёшь, какой части? – кричу командирским голосом.

– Да вот из-под Белостока отхожу, только два бойца со мной и остались, остальных фриц положил.

Нет, думаю, дело нечисто. И форма на тебе непонятная: то ли интендант, то ли военврач. Солдаты твои не того: мы мирно пока разговариваем, а они норовят автоматы наизготовку схватить. Виду, однако, не подаю, спрашиваю:

– Куда теперь путь держите?

– Да, видно, нужно в партизаны подаваться.

– А не рановато ли?

– А вот давай присядем и всё обсудим, рановато или нет.

– Что ж, давай присядем, – моргнул я своим бойцам.

Уже нагибаясь к земле, резко скомандовал:

– Бросай оружие, руки вверх!

Для успокоившихся солдат это было полной неожиданностью, и мои бойцы быстро скрутили и их, и офицера, у которого из кобуры извлекли немецкий парабеллум и увидели нижнее белье с немецким штампом. Короткая очередь известила о бесславном конце диверсантов.

А день, как назло, не кончается, стрелки часов будто застыли в одном положении. И снова стрельба. Снова бойцы из машины, шедшей из леса к шоссейке, сообщают, что ликвидирована группа десантников. Подъехав на машине к месту, откуда вышли на ликвидацию десанта, мы не застали там ни штаба армии, ни нашего сводного батальона, не встретил я больше и своего заместителя т. Иванова. Мелкие подразделения всё отходили на Слоним. Стоит лишь машина, заполненная ящиками с боеприпасами, и возле неё – человек в штатском, без головного убора, белобрысый. Оказалось, он директор Августовского санатория Белостокской области, а ящики с патронами в машине он решил раздать бойцам, чтобы не достались врагу. Что ж, мы запаслись патронами и снова в путь. Остался со мной один только боец, некто Григорьев, остальные разведчики поспешили к своим подразделениям.

Поздно вечером мы с Григорьевым пошли по лесу и вышли к хутору. Перекусили, что подала хозяйка, и забылись тяжёлым сном. На рассвете снова тронулись в путь. Наткнувшись на парный дозор пограничников, узнали, что здесь недалеко расположился наш сводный батальон. Мой доклад командиру батальона времени много не занял, и вот мы снова все вместе шагаем в прежнем направлении. Потом маршрут пришлось изменить, так как оказалось, что Слоним занят вражескими войсками, мы двинулись на Зельву. Городок, уже оставленный нашими частями, прошли без приключений, переправились через небольшую речушку Зельванку и, только пройдя ещё несколько километров, сделали утренний привал во дворе лесничества.

Не успели бойцы хоть чуточку отдохнуть, как дозорные сообщили, что через реку переправляется какая-то воинская часть. Батальон поднялся по тревоге, но оказалось, что это переправляется Гродненская школа младшего комсостава пограничных и внутренних войск НКГБ. Тревогу, однако, отменять не пришлось. Не успела школа переправиться, как на другом берегу появилась разведка противника. Курсанты школы и наши бойцы срочно заняли оборону. Немцы подошли к реке как хозяева: не спеша, с шутками-прибаутками начали наводить переправу. Веселье, правда, оказалось недолгим: мы открыли дружный огонь по растерявшемуся врагу. И хотя тяжёлого вооружения мы не имели, но благодаря внезапности и хорошему нашему расположению потери немцы понесли немалые. Вскоре на наших позициях стали рваться мины и артснаряды, бой длился до вечера, но переправа врага была сорвана. Противник отступил. С наступлением сумерек мы, снявшись с позиций и оторвавшись от противника, за ночь прошли более 35 километров и к утру вышли к деревне Деревное, что 15 километров севернее Слонима. А за Слонимом было слышно, что шли бои. Наша колонна двинулась в направлении поселка Городище. Под бомбёжками теряя людей, пришли мы в деревню Серебрище. Потом ст. Молчадь, Городище, в деревне Жуковичи – привал.

Беседа с местными жителями здесь хоть и была мимолётной, но запомнилась и мне, и бойцам надолго. Кто-то спросил, как выйти на Мир, есть такой городской поселок на Минщине. Но тут одна из старушек иронично ответила:

– А вам что, на мир приспичило? А на войну почему не идете? Кишка тонка у вояк оказалась?

– Так мы же идём на войну, мать, там наша оборона будет.

– Не вижу я этого. Немцы с запада идут, а вы им не навстречу, а на восток удираете. Сейчас, небось, молочка начнете просить, хлебушка. А заработали?

Конечно, накормили нас жители, чем могли, «злая» наша собеседница в первую очередь. Но осадок в душе остался неприятный. Действительно, который день уже отходим, теряем людей, а вступали только в мелкие стычки с врагом. Настоящего боя, за исключением недавнего на реке Зельванке, ещё не вели. А ведь от границы отошли уже на сотни километров, сотни деревень отдали фашисту, тысячи наших советских граждан остались на оккупированной территории. Не могли мы, естественно, знать, что оказался коварен удар врага, что большие потери понесла наша армия, в неравных боях сдерживая бешеный натиск гитлеровских войск. Всего этого знать мы не могли. Но слова этой неизвестной, доброй и гневной крестьянки задели за живое всех. И хотя путь до Мира, замок которого горел, и переправу через Неман около Столбцов прошли удачно, без бомбёжек и обстрелов, оживления среди бойцов не было. Каждый по-своему осмысливал услышанное. У многих родные остались там, откуда мы уже шли который день.

В Рубежевичах, пройдя город Столбцы, мы с горечью узнали, что никакой заградзоны на старой границе не существует: бывшие кордоны, дзоты пустые. Опять подкралась растерянность. Лишь встретив разведку от 106-й стрелковой дивизии, мы узнали, что дивизия занимает оборону по линии Фаниполь – Заславль. В этом направлении мы и двинулись.

В деревне Старинки Дзержинского района командование решило устроить небольшой привал. День был субботний, и на улицах было много народа. Сельчане сразу окружили командиров, посыпались вопросы:

– Правда ли, что правительство уже выехало из Москвы?

– Правда ли, что японцы дошли до Урала?

– Правда ли, что наши наркомы и военачальники перешли на сторону Гитлера?

Конечно, когда люди ничего не знают, такие чудовищные слухи вполне объяснимы. Глубоко проникла вражеская пропаганда. Но меня это задело почему-то очень неприятно. Ведь звучат ещё в ушах гневные слова старой женщины из Жуховичей, и вот приходится слушать обидные вопросы. Никто не спрашивает, почему мы не воюем, почему отступаем, всех интересуют какие-то вздорные слухи. Пришлось нашим нескольким политработникам и мне терпеливо объяснять, что нельзя поддаваться панике, нельзя верить вздорным слухам, что сеют наши враги. Не скажу, что полностью успокоили народ, сами ведь мало что знали. Бойцы отдыхали, местные жители кормили их, а со мной приключилась беда, о которой и не думал. Незадолго до войны мне сделали операцию на ногах, удалили расширенные вены. И вот сейчас, после непрерывных походов, ноги отекли, резкой болью отдавался каждый шаг. Пришлось разрезать голенища сапог и воспользоваться калошами, которые дала мне сердобольная хозяйка, и так вместе с батальоном идти дальше.

Во второй половине того же дня мы подошли к деревне Наследники, где занимала позиции 106-я стрелковая дивизия. Наш батальон и школа младшего комсостава пока влились в состав 444-го (442 – ред.) полка этой же дивизии. Бойцы и командиры, конечно, были рады, что соединились с крупной воинской частью, что кончились тревожные походы почти в полной безвестности. Но поразила атмосфера – совсем будничная обстановка царила на позициях. Бойцы отдыхали: играли патефонные пластинки с бодрыми довоенными песнями периода Гражданской войны, как будто нет войны. Нам, уже побывавшим под огнем и обстрелом, это казалось удивительным. Но, по правде говоря, долго не удивлялись, уставшие бойцы и командиры разошлись по хатам на отдых. Заснул и я в битком набитом доме. Проснулся по тревоге, узнал, что получен приказ покинуть деревню и двигаться ближе к Минску. Чуть западнее деревни Городище, что в 15–17 километрах от Минска, закрепились на небольших высотках. С разрешения командования я и боец-пулеметчик отправились на разведку в деревню. Там было всё спокойно: колхозники разводили по своим сараям колхозный скот, несколько военных, зарезав быка, готовили кухню. На развилке дорог, идущих на Фаниполь и Минск, располагались примерно два взвода бойцов, со стороны Фаниполя появилось несколько мотоциклов и грузовиков с немцами. В кузовах машин солдаты весело гоготали, потом начали в рупор призывать:

– Русь гут, Москва капут, сдавайтесь!

Группа военных приняла боевой порядок, по моей команде пулемётчик стал поливать фашистов. Те залегли и открыли по нашим позициям миномётный огонь. Мина взорвалась позади меня, горела школа, детский сад. Не помню, долго ли длился бой, и я почувствовал только обжигающую боль в правом бедре: осколок мины до кости впился в бедро. Тем временем бой продолжался, но особой охоты наступать немцы не проявили. По приказу отойдя на исходные позиции, я доложил командиру батальона о приблизительной численности и вооружении противника. Тут подбежали медврач батальона и местный фельдшер врачебного участка, извлекли осколок, наспех перевязали рану. Я поспешил к бойцам, чувствуя, что короткой стычкой дело не кончится.

Так оно и случилось. Примерно через час танки противника появились со стороны Фаниполя. Около десятка их быстро проскочили деревню и в сопровождении пехоты двинулись на наши позиции. Завязался интенсивный бой. Нашим миномётчикам и пулемётчикам удалось отсечь пехоту, но танки продолжали идти вперёд. Три из них бойцы подорвали гранатами, но остальные ворвались на позиции и стали утюжить окопы. Бойцы, кто как мог, увертывались от тяжёлых гусениц, и позиция осталась не сломлена.

Неизвестно, чем руководствовалось командование немцев, но довершать начатую атаку они не стали, и танки ушли в направлении Заславля, где гремел бой. А наша пехота приняла боевой порядок. Постепенно в деревне всё утихло.

Командиры собрались на совещание. Решение было принято единогласное: идти на восток на соединение с нашими войсками.

– Что, лейтенант, – обратился ко мне подполковник Павлов. – С твоей раной далеко не уйдешь. Слушай задание. Останешься здесь, определим тебя к хорошему человеку, поправляйся. Стой, не перебивай, дело тебе найдется. Перейдешь на нелегальное положение, обоснуешься ближе к коммуникациям противника и готовься к партизанской борьбе. Налаживай связи с местным партийным и советским активом, подбирай своих людей и организовывай партизанские отряды. Короче, делай так, о чём тебе говорили Верещагин и Ибрагимов. Понятно?

– Да куда ж яснее.

– Ничего, Герасим, не расстраивайся, работы всем нам хватит. Всё. Будь здоров, старший лейтенант, поправляйся быстрее, – это был третий и последний инструктаж.

Подполковник ушел, солдаты в сопровождении местного фельдшера проводили меня в стоящий на отшибе дом, а я всё смотрел вслед уходящей колонне. На душе действительно было скверно. С этими знакомыми мне людьми я прошёл немало вёрст, верил в них, всегда чувствовал рядом плечо товарища. И вот остался один. Товарищи уехали воевать, а что ждет меня? Может, отлежусь, а может холуй какой выдаст немцам.

Да, мысли обуревали разные. Тем более и хозяйка, у которой меня положили, показалась поначалу странной и ненадёжной: ходила ворчала, косо посматривая на нежданного гостя. К счастью, тревоги и страхи мои оказались напрасными, чуть позже я уже со стыдом вспоминал о них:

– Вот что, сынок, если, не дай бог, немцы придут, ты мой сын Петро. Был на колхозном дворе, когда стрелять начали, и задело осколком мины. Вот тебе и одёжка подходящая, а форму свою дай мне, починю да спрячу.

– Да я ненадолго, уйду скоро.

– Да лежи ты уже, горе-вояка, давай штаны, говорю, да быстрей. Да не думай дурного, сын мой в Минске в милиции служит, что с ним, не знаю, извелась вся. Разве ж я тебя выдам?

Вскоре, переодетый и перевязанный, я лежал в чистой, мягкой постели, а Надежда Наумовна Петкевич (так звали хозяйку), закрыв дверь на замок, ушла в склеп кормить детей, где они спасались от бомбежки.

Куда девалось моё недавнее недоверие! До глубины души тронул и грубовато-ласковый голос женщины, и её доброе «сынок». Давно никто так не называл меня. Отец умер, когда ещё года мне не было, мать в двадцать первом скосил тиф. Как в калейдоскопе промелькнуло и бедное сельское кладбище, где хоронили мать, и моя после этого болезнь. Словно наяву увидел себя вечно голодным пастушком, которого кормил мир, школьником, кончавшим семилетку, учеником курсов бухгалтеров. Вспомнил себя комсомольцем, совсем ещё юношей, но уже уполномоченным по коллективизации, ответственным по ликбезу, в которого стреляли кулаки. Снова ощутил, как много лет назад пережил ту радость, когда узнал, что по спецнабору пойду служить на границу в Белоруссию. Незабываемая, трудная и интересная служба, родной 17-й Тимковичский погранотряд. День 1937 года, когда вступил в члены ВКП(б). Затем триумфальный поход по Западной Беларуси, совсем не похожий на нынешний, кровопролитный и горький. Родная, действительно родная армия, сделавшая меня бойцом партии, армия в которой я вырос от рядового бойца до начальника заставы. И вот, столько лет отдавший армии, остался я один, раненый и беспомощный, с наполовину расстрелянной обоймой пистолета. Лежу, с часу на час ожидаю, что грохнет дверьми, а в хату войдут те, с кем готов сражаться голыми руками, рвать и душить их, пока хоть немного крови остаётся в моих жилах.

Невеселые мои мысли прервало появление Надежды Наумовны:

– Как ты, болит нога?

– Да, зудит, дергает.

– Полежать тебе нужно. А на улице спокойно, немцев нет. Только в стороне где-то моторы гудят. Ой, да что я тебя заговариваю, голодный небось, возьми, поешь. Задержалась, скот колхозный остался, не поен, не кормлен, пришлось поухаживать. Пей, вот молоко целебное.

Проснулся я на рассвете. Слез с кровати, попробовал шагнуть. Ничего, хоть и болит, но потихоньку идти можно. Как ни уговаривала хозяйка, решил идти: ведь приди в деревню немцы, не поздоровится ей, кто ж поверит в сказку о сыне, когда у «сына» на физиономии написано, что он военный.

– Ну что ж, сынок, с Богом! Немцев пока нет, недавно только несколько солдат прошли от Фаниполя. Будь осторожен, – обняла меня плачущая женщина.

У колхозной конюшни сидело человек восемь и несколько военных, очевидно думали, куда податься.

– Куда, товарищ лейтенант, двинем? Минск, небось, немцами занят, как думаешь?

– Да, занят. Давайте в обход города, с южной стороны на Самохваловичи попробуем.

Те, кто был в военной форме, и несколько штатских со мной согласились, остальные остались. Тем временем дядька-колхозник запряг лошадь, подвёз меня километра четыре до развилки дорог. По дороге к лесу наткнулись на ящик с боеприпасами, кем-то в спешке брошенный, взяли патронов и гранат, и вперед. Сравнительно спокойно удалось нам пересечь шоссейную и железную дороги и севернее Самохвалович выйти к Могилёвскому шоссе.

Немцы из Минска здесь не появлялись. Небольшая группа наших солдат, один из них старший лейтенант, колдует над обедом, к ним и мы приобщились, перекусили, что было в чугуне. Пройдя дальше, увидели, что вдоль дороги сидят усталые беженцы: женщины и дети в основном. Подошёл к одной из женщин с двумя маленькими детьми, девочками, спросил:

– Куда путь держите?

– Решили вот в Шкловский район к родителям уйти.

– А муж ваш где?

Оглянувшись, не слушает ли кто, женщина ответила, что муж работник ЦК партии и она не знает где он. Пожелав женщине счастливой дороги, наша группа двинулась на Марьину Горку. Привал в совхозе «Индустрия», обед. Не дойдя около километра к местечку, услышали шум мотоциклов (на карте значится Пуховичи). Два бойца быстренько пробрались на окраину, узнали, что в местечке крупный немецкий десант. Нам ничего не оставалось, как свернуть влево и по проселочным дорогам уйти в сторону северо-западней Червеня. На ночёвку остановились в совхозе «Волма», где всё пока было тихо. Связи никакой, только репродуктор у конторы днем и ночью не выключался, говорил. Утром же, а это как раз 3 июля было, услышали из репродуктора знакомый низкий голос Сталина. Звучало его знаменитое обращение к народу. Впечатление на всех оно произвело очень сильное, главное, что люди узнали правду, какой бы горькой она ни была, как дым развеялись вздорные и нелепые слухи. Меня же особенно удовлетворило то, что товарищ Сталин призвал нас, коммунистов-чекистов, к партизанской борьбе, непримиримой борьбе в тылу врага.

Немного отдохнув и приободрившись, продолжили мы свой путь по лесам и перелескам. Шли скрытно, стараясь не попадаться лишним людям на глаза. Незаметно проскочили Могилёвское шоссе и пошли в направлении Рованичей. На территории спиртзавода из прострелянных нашими бойцами цистерн прямо в озеро вытекал спирт, который местные жители ведрами таскали по домам. Гуси в озере лежали опьяневшие, а женщины подшучивали: «Попейте и вы святой водички».

Поблагодарив хозяев за ужин, мы немного отдохнули, а на рассвете двинулись в путь. По дороге взяли южнее на Могилёв: местность здесь лесистая, пересечённая, и вряд ли немцы станут тут прорываться. Тем более, как сказали нам жители, на березинском направлении боёв пока не слышно. Покрыв километров двадцать, вышли к деревне Поплавы западнее Березины. Здесь в небольшом лесу решили сделать привал, так как устали все до предела. Но засиживаться долго было нельзя, мы понимали, что время работает не на нас и неизвестно, во что потом обойдётся любая задержка. Поэтому, минут десять передохнув, тронулись и лесными стежками вышли к деревне Светлица, что на реке километрах в шести южнее Березины. Нужно было всерьез задуматься о переправе: березинский мост был взорван, а разведчики-мотоциклисты то и дело показывались по населённым пунктам вблизи реки. Но нам пока везло. У крайнего от реки дома на берегу заметили лодку. Женщина-хозяйка, увидев нас, ни слова не говоря, быстро взяла из-под изгороди вёсла и поспешила к нам. В три рейса она переправила нас на левый берег реки. По совету перевозчицы направились к деревне Капланцы.

Нужно пройти ещё километров десять, а ноги уже не держат. Еле шагаем по лесной, неезженой тропке, солнце прогревает сквозь кроны елей, время к полудню, тишина удивительная. Не слышно ни обычной для этих мест кукушки, ни других птиц: лишь изредка порхнет с куста маленькая орешница. Тишина эта кажется неестественной. Да и тяжёлые мысли одолевают. Только тринадцатый день войны, а столько невзгод уже пришлось перенести. И главное, никто не может точно сказать, что ожидает нас впереди. Вот бредём мы по лесу, переходим небольшие речушки, пробираемся через болотца, густые заросли, выходим на полянку, а кто гарантирует, что в той вот небольшой деревне немцев нет, что все наши тяготы и мучения не оборвутся после краткого боя…

Как ни тяжко, всё же идём. Спутники мои молодцы, посерели от усталости, но ни жалобы, ни стона не слышно. Не более чем через час слышим в северном направлении интенсивную ружейно-пулемётную стрельбу, взрывы мин и гранат. При всей нашей неопределенности поняли одно: немцы закончили наводить переправу через реку Березину и их войска двинулись на Могилёв. Жители деревни Капланцы подтвердили нашу догадку. Как оказалось, на шоссе севернее поселка Погост у моста через приток Березины реки Клева наша часть дала немцам бой. Уничтожено несколько мотоциклистов, разбита колонна автомашин. Этот бой, как потом было установлено, вёл разведбатальон 172-й стрелковой дивизии под командованием старшего лейтенанта П. И. Волчкова. Он разбил разведку противника, чем на некоторое время задержал его основные силы.

В Капланцах мы задержались не более чем на полчаса: раз немцы переправились через реку Березину, их боковое охранение обязательно ворвется в этот населенный пункт в шести километрах от шоссе. Опять по совету местных жителей двинулись лесными тропками на деревню Маческ. Деревня стояла в глухом лесу, вряд ли здесь могли появиться немцы, и поскольку дело было к вечеру, решили заночевать здесь. Разошлись по дворам с твердым уговором собраться завтра в семь утра и двигаться дальше.

Утром я был сильно разочарован: вовремя явился лишь я и Бурак, который присоединился к нам в совхозе «Волма», и всю дорогу держался ближе ко мне. Обошли с ним дома, в которых ночевали наши. Крестьяне ничего вразумительного не сказали: перекусили, мол, и ушли.

– Чему ж вы удивляетесь, товарищи, – сказал один старик.

– Небось, местные все подобрались, вот и решили к своим тёплым хатам податься.

Что ж, и нам с т. Бураком ничего не оставалось, как вспомнив недобрым словом попутчиков, по совету жителей через болото пробираться к деревне Журавок. С трудом преодолев болото, отдохнув немного, пошли к деревне Замочулье. День уже подходил к концу, двигаться дальше не было сил: ноги как колодки, усталость так и прижимает к земле. Заночевали.

Следующий день, такой же тягостный, как и все прошедшие, привёл нас к деревне Рудня. Здесь нам рассказали, что вчера после боя наши части оставили город Белыничи и отступили к Могилёву. Шоссейная же дорога занята: сплошным потоком идут на Могилёв немецкие войска, в деревнях появляются мотоциклисты. Со своим попутчиком Бураком решили дотемна дальше не двигаться: в случае чего слишком легкой мишенью могли бы оказаться мы для немецких разведчиков. Лишь с наступлением темноты пересекли шоссе и с рассветом оказались в местечке Головчин. Немцев здесь не оказалось, но крестьяне смотрят с опаской, в разговоры вступают неохотно. И действительно, выглядели мы не ахти как. В военной форме, с оружием, босые и растрепанные, с воспалившимися от усталости глазами, похожи были на кого угодно. Но благо в дальнейших расспросах мы не нуждались, так как мой попутчик человек местный и нужную нам дорогу знал без провожатых. В деревне Заболотье встретились ему знакомые жители, рассказали о его семье. Но вот о жене и о маленькой дочке Оленьке, с которыми он даже попрощаться не успел, неизвестно ничего. Ничего не знали о них и его родители, которых мы отыскали в родной деревне Васильки Шкловского района. Пока родители собирали на стол, я накоротке переговорил со своим попутчиком, с которым сдружился и полностью доверял:

– Тебе, конечно, смысла нет идти дальше: немцы нас всё время обгоняют. Ожидай семью, может, придет?

– А что же мне делать?

– Перво-наперво осмотрись хорошенько и устанавливай связи с надёжными людьми. Неплохо бы и оружием запастись, пригодится оно нам со временем.

– А как же вы, где будете?

– Скорее всего, задержусь вблизи железной дороги в Шкловском районе. Коммуникации там хорошие, надо будет искать людей, развёртывать партизанский отряд. О встрече не беспокойся, встретимся лично или через связных. Пароль: «Привет от дяди Гриши», отзыв: «Спасибо, как его здоровье?» Запомнил?

– Да.

Пообедали, распрощались, и вот я, уже один, снова бреду по тихим лесным тропкам, стараясь по возможности обходить большие деревни. На Шклов непрерывным потоком идут колонны войск с артиллерией. Целиком поглощенный наблюдением за дорогой и немцами, я как-то не заметил, как возле деревни Чирчино нос в нос столкнулся с тремя мужчинами, которые вышли из Могилёва ещё до подхода туда немцев.

Один из них отрекомендовался Ивановым, а другой, молодой черноволосый парень, Виктором Адамовичем Станкевичем, студентом Могилёвского машиностроительного института. Третий, фамилии я его не запомнил, оказался местным из деревни Черноручье. Здесь мы остались на ночь. Иванов, звали его Михаилом, попросил хозяйку приготовить ужин, а мы тем временем о многом перетолковали на завалинке с Михаилом Ивановичем и его попутчиками. Я им подробно рассказал о своих странствиях, о начале войны, не скрыл, с какой целью пробираюсь на Шкловщину. Рассказ мой звучал правдоподобно, да и, как оказалось, третий попутчик Иванова лично знал Бурака. Таиться нам друг от друга дальше смысла не было. Иванов рассказал, кто они и какое выполняют задание. Оказалось, что Иванов сотрудник Могилёвского УМНКВД оставлен здесь в тылу для развертывания диверсионной работы и партизанского движения. Виктор Станкевич, старший комсомольской группы, получил задание: до прихода немцев сжечь Чернорученские продовольственные склады. К сожалению, он не успел этого сделать: на складах уже вовсю хозяйничали немцы.

Легко представить, в каком приподнятом настроении я был. Наконец-то удалось встретиться с настоящими бойцами, своими товарищами-чекистами, которые горят желанием сразиться с врагом. Тут же договорились о первой операции. Решили, хотя немцы и поставили охрану у складов, не дать им вынести продовольствие. Иванов взялся возглавить эту операцию. В окрестных деревнях у него, как у работника УМНКВД, имелись знакомые надёжные люди, он останется здесь на нелегальном положении.

Нашёл одобрение у моих новых товарищей и мой замысел. Виктор Станкевич предложил вместе с ним идти в его родную деревню Щетинка, где он поможет подобрать мне базу и надежных людей.

Честно говоря, за многие дни и ночи странствий только здесь я отдохнул по-человечески. Хозяин хаты, добрый знакомый Иванова, всю ночь караулил наш сон. Немцы, к счастью, в деревне не появились.

Утром, позавтракав, договорившись о связях и паролях, мы с Виктором ушли в Щетинку, а юноша – в Черноручье. Деревня Щетинка оказалась небольшой, дворов на двадцать, с трех сторон она была окаймлена лесом, стояла в 12 километрах западней Шклова. Живы-здоровы оказались и родители Виктора. Они не слишком любопытствовали. Лишь старый Адам Станкевич спросил, кто я и откуда, но удовлетворился моим коротким ответом, что пытался прорваться через фронт, но придётся задержаться до выяснения обстановки.

Пока мы о том-сем разговаривали с Адамом, подошёл к завалинке Виктор и их сосед Михаил Карпезо, который только три дня назад возвратился домой с тяжёлой раной в плече. Разговорились с ним:

– Я вот сумел как-то выбраться, а что с сестрой, не знаю.

– Что же, у тебя и сестра военнослужащая?

– Да, работала в Гродненском госпитале погранвойск медсестрой, и вот – ни слуху ни духу.

– Если фамилия у неё Карпезо, если её зовут Марией, то я ее знаю.

– ?!

– Она, браток, за мной ухаживала, когда в сороковом году я лежал в госпитале войск НКГБ. Невысокая, смешливая девушка. Что, не веришь?

– Да почему же, все точно.

Остатки недоверия у Михаила полностью рассеялись, когда я по его просьбе назвал фамилии некоторых работников госпиталя, о которых ему писала сестра. Виктор Станкевич, слушавший наши разговоры, так прямо и ахнул:

– Ну, братцы, мир тесен. Миша, так, может, товарищ пускай у тебя поживет, пока суть, да дело.

– С удовольствием, что места не хватит, что ли?

Отношения наши с Михаилом складывались как нельзя лучше. Миша сообщил, что его брат Григорий – офицер, военнослужащий в Закавказье, что в деревне осело ещё несколько солдат. За обедом, кроме нас, был и зять Карпезо – Александр Морозов, председатель местного колхоза. Выяснили подробно обстановку в районе, у кого кто остановился, кто когда пришёл, чем дышит.

– Мамаша, если вы не против, я возьму временно вашу фамилию? Скажем, я буду Григорием Карпезо, вашим дальним родственником, – предложил я.

– А что, сынок, фамилии не жалко, лишь бы для пользы дела хорошо было. Ешь, живее, мнимый Григорий, – засмеялась мать Михаила Таисия.

Так во всей окрестности я стал Карпезо Гришей. В тот же вечер я познакомился с некоторыми бойцами и командирами, которые находились в деревне Щетинка.

Техник-интендант второго ранга, начальник отдела хранения топографических карт Филипп Трофимович Шваюк. Сам украинец из Винницы, представился как кандидат в члены ВКП(б), женат на жительнице этой деревеньки Марии Антоновне Жданович. Она по профессии медсестра.

Командир отделения 503-го стрелкового полка Степан Иконников. Был ранен и по совету однополчанина добрался до его дяди Ивана Станкевича.

– Сидеть сложа руки не собираюсь, кандидат в члены ВКП(б), – доложил Степан Сидорович Иконников.

С остальными красноармейцами, осевшими в деревне, я познакомился чуть позже. Итак, временное пристанище найдено, временная база будет, пора приступать к выполнению прямой нашей задачи: разворачивать активную борьбу против фашистской нечисти. Но всепоглощающему желанию действовать, мстить врагу, пришлось смириться и соотнестись с неожиданными коррективами – разболелась раненая нога. Нагрузка, конечно, на неё выпала немалая, ведь за двадцать дней и ночей мне пришлось пройти 530 километров от Буга до Днепра. Постоянное нервное напряжение, чувство опасности как бы приглушило боль в ране, нога не подводила. И вот, во время отдыха, когда, кажется, нет непосредственной угрозы, природа взяла своё. Нога опухла неимоверно, кожа стала как фиолетовое стекло. Вдобавок начало шалить сердце. Не знаю, чем бы это в конце концов кончилось, если бы не помощь моих новых хозяев, для которых я стал как бы родным сыном. Михаил и его жена Лида, Александр Морозов буквально ни на шаг не отходили от меня. Своевременной оказалась и помощь жены Филиппа Шваюка медички Марии. Благодаря им и всевозможным отварам из трав, мёду, другим народным средствам стал худо-бедно поправляться. Я пригласил в хату Степана Иконникова, попросил его как можно подробней разведать обстановку в близлежащих деревнях и проинформировать меня. Степан же познакомил с красноармейцами Иосифом Степановым, Константином Донцовым, младшим командиром Иваном Колесниковым и лейтенантом Петром Марковым, волею судеб оказавшимися в близлежащей деревне Вышково. В дальнейшем, чтобы не привлекать особого интереса местных жителей, договорились встречаться недалеко от Щетинки в глухом местном Рацевском лесу. Спустя несколько дней ко мне зашёл расстроенный Александр Морозов:

– И до меня добрались, гады. Только получил предписание от шкловского бургомистра Ершова явиться в управу. Есть предположение, что хотят меня поставить старостой деревни. Надо, видно, уходить.

– Не торопись, Саша. Если что, и старостой побудешь. Нам ведь это теперь выгодно: вон сколько военных в деревне, да и потом такая связь пригодится. Так что, являйся в управу, соглашайся, если что. Да смотри не проговорись, что в деревне есть бойцы и командиры.

В тот же день Морозов возвратился старостой, а Казика, брата Жданович Марии, назначили полицейским.

Старосте и полицейскому немцы приказали организовать обмолот и сдачу властям зерна. «Установление» новой власти в деревне на этом, однако, не кончилось. Через 2 часа после этого известия врывается ко мне в хату Эмилия Жданович и с ходу заявляет, что она коммунист и не допустит, чтобы брат служил в полиции. Пришлось повторять ей то, что недавно Морозову. Но если Казика я убедил довольно быстро, то с Эмилией пришлось долго беседовать, убеждать её: честный советский человек, патриот, она никак не хотела видеть своего брата фашистским холуём. И когда, наконец, всё было улажено, когда ледок недоверия между нами растаял, Эмилия сообщила такую весть, которая с лихвой окупила все мои старания. Оказалось, что она знает, что в районе по заданию Шкловского райкома партии осталась группа коммунистов, и она примерно знает, где их искать. Эмилия пообещала в ближайшее же время связать меня с ними.

Спустя полмесяца я наконец-то встал на ноги. Переодевшись в штатскую одежду, одолженную мне хозяином, я начал ходить по деревне, беседовать с жителями. Убедился, что особого подозрения к себе не вызываю, что все стали называть меня Карпезо или Гриша. Пользуясь этим, я собрал на первую нашу конспиративную встречу в недалекой деревне Рогожанке всех знакомых мне военнослужащих. Перед нами стоял далеко не простой вопрос: с чего начать? Коль волей-неволей на этом собрании я оказался за старшего, то и начинать пришлось мне:

– Ясно, товарищи, что в попытках догнать фронт мы только потеряем время, которого и так уже немало потеряно. Поэтому предлагаю следующее: надо запастись оружием и боеприпасами. Вести постоянную разведку, искать связи с партийными, советскими и комсомольским активом. В деревнях, где много молодежи, создавать комсомольско-молодежные организации, нацеливать их на антифашистскую пропаганду.

После недолгого обсуждения и уточнений на этом пока остановились. Костяк первой подпольной группы был сформирован.

Время от времени через связных из деревни Литовские поступали сведения, что тамошняя группа активно готовится к уходу в лес. Ребята запаслись у местных жителей зимней одеждой, достают из тайников оружие. Тревожило только то, что по-прежнему уклонялись от встречи бывшие командиры Григорий Иванов и Николай Дьяков: ещё один мой специальный приход в деревню оказался безрезультатным. Пришлось передать Маше Венидиктовой настоятельную просьбу разыскать товарищей и передать, чтобы через пару дней они обязательно явились в Рогожанку, в дом старика Лазаря Савельева. За ними придёт дед Савельев.

Явка состоялась, но на встречу пришёл один Григорий Иванов, как он доложил: «Гришка Семкин явился». Сказал, что специально они от нас не прятались, просто так получилось: ходили в деревню Озёры на встречу. Григорий оказался человеком правдивым, искренним, и первый ледок отчуждения стал быстро таять. Как сообщил мне Григорий, в деревне он оказался после того, как их часть, оборонявшая Могилев, попала в окружение. Ранее он участвовал в финской кампании, награжден медалью «За отвагу». Григорий тут же показал мне медаль: специально захватил с собой на встречу, понимая, что сразу на доверие рассчитывать не придется.

– А что Николай Дьяков, какие его планы, или решил отсидеться под крылышком у отца-старосты?

– Судя по всему, он собирается в отряд, просил передать, что полностью солидарен с нами, нужно уладить в семье, и он явится.

– Хорошо, Григорий, поедешь в деревню, передай нашим ребятам, чтобы шестого ноября вечером все собрались здесь в доме Софьи Дударевой: проведем собрание, посвященное 24-й годовщине Великого Октября, и организационно оформим отряд, присвоим ему имя.

– Вот отлично! А то, если бы вы знали, как надоело сидеть без дела.

– Еще бы мне не знать!

У дома Дударевых народ собрался задолго до назначенного часа: пришли и молодежь, и старики. Явились все вызванные из окрестных деревень товарищи, сын Дударевой Софьи Михаил играл на гармошке, молодежь кружилась в танцах, было довольно весело. Хоть на минуту люди забыли, что находятся в тылу врага. В таком приподнятом настроении начали мы собрание, посвященное 24-й годовщине Великого Октября.

Коротко, как можно доступней, я рассказал крестьянам о революции 1917 года, особо остановился на наших сегодняшних задачах по борьбе с врагом. Видно было, что высказанные мной слова доходят до сердца людей, все слушали с огромным вниманием, одобрительно кивая головами. Подтвердило это впечатление и выступление старосты Морозова, который коротко рассказал об итогах сельхозработ, о хлебозаготовках, о том, сколько намолочено зерна и сколько из него «сдано фашистам». Когда Александр назвал эти цифры, по хате пошёл легкий гул: оказывается, фашистам не сдано ни одного центнера зерна, а десятки центнеров надежно припрятаны у верных людей в тайниках. Действительно, было чему удивляться крестьянам. В повседневной работе как-то незаметно, когда со склада увозят пару мешков с хлебом, а вот, поди ж ты, какой в итоге получился хороший результат.

Оживлённые и довольные собранием люди долго не хотели расходиться. Снова играла гармошка, снова кружились в танце пары. Но вот, наконец, распрощался последний человек, и в хате остались те, кто был вызван специально, ради чего и проводилось собрание. Слово пришлось держать мне:

– Нас, товарищи, немало. Отряд наш практически уже существует и ведёт работу. Но сегодня мы собрались здесь для того, чтобы оформить его организационно, определить командование и дать отряду имя.

– А зачем определять командование, разве вы не командир?

– Нет, я только командир разведывательной группы, организатор, а вы можете сейчас избрать любого другого командира.

– Нет, товарищи, – высказался Степан Коняшкин, – коль дядя Гриша дело начал, то ему и бразды правления в руки – нужно продолжать дело до логического конца. Согласны?

– Согласны, согласны, – загудел одобрительный рой голосов, и дружно взметнулись вверх руки.

– Раз так, большое спасибо, товарищи, за доверие, понадобится, жизнью своей его оправдаю. Теперь, уже на правах командира, предлагаю избрать моим заместителем Григория Семеновича Иванова. Он, как вы знаете, кадровый офицер и единственный из нас имеет опыт боевых действий – воевал в Финляндии. Полагаю, что он справится со своими обязанностями.

Раздаются голоса:

– Правильно!

– И последний вопрос, как назовем отряд? Предлагайте.

С места встал Владимир Рябинин:

– А что долго думать. Коль организовал отряд чекист, то давайте и назовем его также «Чекист». Коротко, а главное, грозно.

Предложение молодого десантника всем понравилось. Так возник первый наш партизанский отряд численностью 37 человек. Получив свое имя, отряд явился той твёрдой основой, на базе которой впоследствии выросла мощная бригада под гордым именем «Чекист».

Боевой дух наших активистов рос с каждым днем. Все понимали, что вот-вот придет час встретиться с врагом в открытом бою. Безусловно, каждый из нас ждал такого важного события. Но я, как командир отряда, как кадровый чекист, прекрасно понимал, что в нашей практической работе образовался довольно внушительный пробел. Пока мы не имели надёжной, прочной агентурной связи в самом логове врага. Ясно, что, не внедрив наших патриотов в фашистские организации, мы не только не сможем знать планов врага на фронте, его численность, передвижения, но и, самое главное, не будем знать действия врага против нас. Мы неизбежно окажемся разоблачёнными его разведкой и контрразведкой, застигнутыми врасплох армейскими частями и специальными отрядами абвера, которые почти с первых же дней оккупации стали функционировать во всех райцентрах и крупных населённых пунктах. Как пограничник, я прекрасно знал, какую угрозу являют собой матёрые гитлеровские разведчики и шпионы, имеющие богатую практику и опыт борьбы с антифашистами в странах Западной Европы. И особенно нам – неокрепшему отряду, состоящему из поверхностно знакомых с правилами конспирации людей, да ещё в условиях отсутствия у нас оперативной разведки. Для добычи информации о планах противника, знания действительного положения дел в стане врага нами ещё осенью предпринимались меры по внедрению своих людей в учреждения врага, но теперь они нас не удовлетворяли. К весне можно было подвести некоторые итоги и укрепить наши кадры непосредственно в стане противника.

(Далее Герасим Алексеевич рассказывает о смелых людях, вызвавшихся сделать вид, что пошли на сотрудничество с врагом, а на самом деле – поставлявших бесценные разведданные нашей армии. К сожалению, многие, очень многие были раскрыты и поплатились своей жизнью. Они погибли в муках…

Но особенно интересным мне показалось то место в мемуарах, где Кирпич описывает пополнение в марте 1942 года четырьмя перезимовавшими в лесу бойцами Красной Армии. Сам внешний вид заросших до невозможности «зимовщиков» и их землянка – всё это до чрезвычайности похоже на то, как живописует мой дед своё жилье-могилу, которое они с товарищем выкопали для зимовки в лесу после побега из концлагеря. Те же два на два метра, тот же очаг и прочие детали. Одно из двух: или, что маловероятно, подобных случаев выживания советских солдат в лесах Белоруссии тогда было немало, или, что более похоже на правду, пожилой автор сих мемуаров запамятовал, что это был март не 1942, а 1943 года, а бойцов было не четверо, а двое – мой дед и его напарник. Как мне рассказывали впоследствии и дед, и мой отец – в советское время эта удивительная землянка-могила долгое время сохранялась в тех белорусских лесах в виде памятного места партизанского движения.)

Как-то, возвращаясь из разведки из-под Коханово, 25 марта 1942 года Чистяков Виктор и Колька Качнов, проходя по лесу между деревнями Хотьково, Заграшевье и Башарово, восточней деревни Башарово в густом ельнике, где ещё лежало много нерастаявшего снега, увидели, как из-под снега проникал слабый голубой дымок. Следов не видать, никого не слышно. Сами они выяснять не решились, а пришли в штаб и обо всём замеченном доложили, как и подобает разведчикам. Мы с товарищами Севостьяновым и Голициным взяли с собой пулеметчика Стыцину Григория Андреевича, автоматчиков: Павла Егоровича Булаева, Александра Никифоровича Бочкова, тех же разведчиков и пошли к подозрительному месту. Пришли мы туда и увидели, что, действительно, очень густой ельник, снег в ельнике как будто и не тронут, хотя он уже был заметно увлажнённый и под ногами пересыпался, как поваренная соль. Обошли мы со всех сторон это место. В одном направлении обнаружили давно утоптанную тропинку, притрушенную недавней порошей. По этому следу в ельнике увидели неподалёку отхожее место и в метрах десяти вокруг дымоходной трубы засыпанный сажей закопченный снег. Подошли вплотную и увидели под самой елкой люк, сбитый из жердей. Начали вызывать: «Кто там живет, выходите!» Тишина, никто не отозвался. «Мы свои, товарищи, выходите!» По протоптанной к отхожему месту тропинке было видно, что здесь обитает группа людей, а не один человек. Вдруг оттуда послышался шорох.

Мы отступили от люка, мало ли – вдруг кто гранату бросит – и повторили: «Товарищи, мы свои, партизаны». Не трудно было догадаться, что полиция не будет так вызывать, и, как потом выяснилось, жители землянки поверили нам. Потихоньку начал открываться люк, показалась дульная часть ствола автомата, и спокойно высунул голову обросший человек. Мы засмеялись. А он смотрит на нас с удивлением, а автомат не отпускает.

– Выходи, выходи, – сказали мы.

– Сколько вас? – спросил я.

– Четверо, – ответил тот.

– Выходите, товарищи, ведь весна на дворе, время настало выходить на лоно природы.

Когда товарищи вылезли, мы заглянули внутрь землянки: квадратная, метра два на два яма, выше роста человека, стенки обложены тонкими жердями. Жердями выложен пол, чтобы не проникала сырость. В центре небольшая квадратная жестяная печка, узкая, диаметром в 10–12 сантиметров дымоходная труба, выведенная наверх. Потолок также выложен из жердей, вход по тонкой, еле удерживающей человека лестнице. Нар не было, а лежали уже просохшие от времени еловые лапки.

В углу небольшой запас картошки и чёрствые кусочки хлеба, как они сообщили, с неделю тому назад собранные у крестьян.

Мы всех привели в штаб отряда, где и выяснили, кто и откуда. Бойцы – бывшие солдаты разных частей Красной Армии, встретились в тылу противника, подружились и вот в таких условиях жили почти четыре месяца. Старшим из них оказался Ставров Иван Иванович, рождения 6 ноября 1918 года, уроженец деревни Яковлевское Буйского района Костромской области. Родился в бедной крестьянской семье, родители занимались земледелием, мать – домохозяйка.

Провели мы беседу и с другими товарищами, распределили их по взводам и отделениям. Товарищ Ставров был определён сразу командиром отделения.

Вначале партизаны ходили в ту землянку как на экскурсию, поучиться образцу выживания, но потом интерес отпал, и землянка ушла в область забвения.

Ещё в середине зимы мне стало известно, что в населённых пунктах Уланово, Вышково, Хилец Шкловского района собирается осевшая там группа бойцов и командиров, отставших от 355-го стрелкового полка 100-й дивизии. Возглавляет эту группу младший лейтенант по фамилии Буланов. Через разведчиков Коняшкина и Степанова, позднее Рябинина и Чистякова я предлагал им объединиться в один отряд для совместных действий, но руководитель группы не согласился, заявил, что он будет организовывать отряд самостоятельно. Мы тогда не настаивали, лишь бы они действовали. Так шло до весны 1942 года. А тем временем 1-й отряд всё возрастал численно и оснащался вооружением, обеспечивая себя боеприпасами. Всё шире отряд развертывал боевые операции путем засад и налетов на гарнизоны. Те мелкие стычки, которые были раньше с одиночками и мелкими группами полицейских, переросли в большие оперативные бои и диверсионные операции.

Настало время объединяться. Было решено: при формировании 5-го отряда по просьбе товарища Симдянкина направить группу «Толика» (как звала его Анна Максимовна Рылькова и ее сын Ваня) в 5-й отряд, «Толика» в качестве разведчика. Впоследствии он возглавил разведотделение отряда, одновременно выполняя задание штаба бригады.

Итак, Мамадали Топвалдыев, «Толик» теперь в наших рядах, в процессе боевой и политической деятельности бригады он подружился с Иваном Курышевым, Анатолием Мачеховским, Николаем Каяновым и другими. Много сделал он славных дел, прославивших его на нашей белорусской земле как сына узбекского народа, защищавшего общую Родину от немецко-фашистского порабощения.

– Ну, теперь будем вместе воевать, – сказал я в беседе.

– Да, мы знаем, – ответили все в один голос, – для того и пришли.

Мамадали Топвалдыев был назначен командиром разведгруппы. Сначала пешей. Позже приобрели лошадей, подобранных крестьянами после боёв или отобранных у полицейских. Товарищ Мамадали подобрал себе вороного коня и ездил на нем с удивительной лихой посадкой, как джигит на этикетке папирос «Казбек». Его в шутку товарищи и называли «Казбек», а впоследствии это имя превратилось в постоянный его партизанский псевдоним. Куда бы он ни шел, куда бы он ни ехал, все говорили: «Пошёл или поехал Казбек». Таким образом, Мамадали нажил себе уже второй псевдоним. У него был своеобразный акцент, а ещё он названия животных или предметов произносил со своим пониманием. Как-то проходя по лесу, он увидел пробегавшего зайца:

– Вон! Вон! Кошкин брат побежал!

С ним шли Колька Каянов, Анатолий Мочаховский, Курышев Иван. Придя в лагерь, начали рассказывать. Все, кто слушал, смеялись, бока рвали. Как-то в отряд привезли козу с маленьким козлёнком. Мамадали думал, думал, как же назвать козленка, и говорит:

– Это маленький теленок козы.

Это тоже вызвало смех у товарищей. Так друзья над ним подшучивали: «Кошкин брат», «Маленький телёнок козы». Он всегда понимал дружескую шутку, никогда не обижался. Но основная его кличка была «Казбек». Это ему нравилось, он как бы гордился этим именем.

Мамадали быстро подружился с уже работавшими в разведке товарищами: Каяновым Николаем, Курышевым Иваном, Мочаховским Анатолием и многими другими бойцами. Поэтому несмотря на то, что он числился в 5-м отряде, задания чаще всего получал от штаба бригады. Если же он выполнял задания руководства отряда, то всегда считал своей обязанностью доложить в штаб бригады и лично мне как о получении задания, так и о его выполнении.

Необходимо здесь отметить, что Мамадали очень быстро выработал в себе находчивость и сноровку разведчика, смелость. При встречах с противником мог предпринять любые формы и методы, чтобы перехитрить его.

Мамадали Топвалдыев работал в Узбекистане в своем колхозе «Коммунист» Багдадаского района механизатором, запахивал узкие полосы и межи, присоединяя их к колхозным полям. По комсомольскому набору весной 1941 года был призван в ряды РККА. С начала Великой Отечественной войны с первых дней участвовал в жестоких боях с врагом. Часть, в которой он служил в качестве шофера, под Барановичами была парализована мотомеханизированными частями противника. Из окружения выходили отдельными подразделениями, даже в одиночку. Вышел и Мамадали, но идти к фронту для него, слабо знающего русский язык, было трудно и опасно. Ему встретился сослуживец по части Рыльков Иван, с которым он хорошо дружил. Ваня Рыльков был родом из деревни Пасырево Круглянского района Могилевской области. С большим трудом Мамадали с Рыльковым добрались в Круглянский район, перенесли много невзгод, опасностей, но прибыли в деревню Пасырево. Мамадали подошёл к крыльцу дома, стоявшего на отшибе деревни, открыл дверь. Навстречу вышла пожилая женщина, спросила, что им нужно.

– Мамаша! Пусти переночевать, устал я с дальней дороги!

Взгляд женщины не предвещал ничего хорошего.

– Пусти, пусти, – проворчала старуха. – Повадились каждый день беспрерывно. Переночевали вчера, я доверилась, а они одеяло унесли.

– Может, и твой сын Ваня, мамаша, вот также где-нибудь скитается, как я, ищет приюта. Пусти в дом.

Как только Мамадали произнес эту фразу и гражданка услышала имя Ваня, она вздрогнула, повеселели её серые глаза.

– Откуда знаешь Ваню? – взволнованно спросила женщина. – Где он, что с ним?

– Жив ваш Ваня, на огороде в картошке ждет вас, Анна Максимовна.

Только сказал Мамадали эти слова, как на двор высыпала вся семья, ватагой вывели Ваню из огорода и повели в хату, а Мамадали так и остался на крыльце, задумавшись до слез. Хотя он с детства не плакал – не умел, но тут сказалась усталость, волнение последних пережитых дней в пути, сжалось его сердце. Вспомнил он колхоз «Коммунист», мать, семью, Фергану, к которой не добраться: кругом вражеские войска, на много ли километров немцы уже продвинулись на восток? Неизвестно. Он задремал. И вдруг чья-то мягкая рука легко легла на его голову – Анна Максимовна Рылькова присела рядом с ним на ступеньке:

– Ты что же, Толик, изнемог? Не беспокойся, сынок, тебе у нас будет хорошо. Пойдем-ка в хату.

Мамадали застонал: воспалилась рана на опрелой ноге.

– Сейчас, сынок, дочки истопят баню, всё тебе промоют, всё сделают по-медицински.

Потом Анна Максимовна сама дала белье после бани, расчистила рану, покормила, одела и уложила спать, как родного сына.

С тех пор Мамадали Топвалдыев, по псевдониму «Толик» оказался в хорошей семье Рыльковых.

Летом на сенокосе он познакомился с бывшими военнослужащими Красной Армии Константином Золотым, Александром Бубликовым. Собирали по лесу оружие, боеприпасы. Лишь на время он с ними всеми расстался, когда немецкая жандармерия схватила его. После побега из лагеря Мамадали возобновил работу: подготовил 13 человек вооружённых бойцов, которых привёл в отряд. Сам явился с ручным пулемётом и с маузером в деревянной кобуре.

Боевые операции участились, росло число раненых, требовались квалифицированные медицинские работники, а в отряде с 18 марта 1942 года была всего лишь военмедфельдшер 511-го походного полевого госпиталя западного фронта товарищ Лариса Фейвелевна Горохова. Опытная как фельдшер, старательная, энергичная, всё же она уже была не в состоянии обеспечить всё возрастающие потребности отряда.

Как-то я созвал начкомсостав, разведчиков и поставил вопрос о выявлении и привлечении в отряд медицинских работников, врачей, терапевтов, хирургов, медицинских сестер – всех, кого можно. Тут же напомнил, что в местечке Обчуга проживает врач, бывшая заведующая Ухановским медпунктом Кокина Анна Ивановна (Ася Самойловна). Нужно было во что бы то ни стало её разыскать и предложить ей вступить в отряд. Тут Севостьянов воскликнул: «Так Анна Ивановна из Обчуги уже давно перебазировалась в Башарово!» Я попросил пригласить её. Товарищи разошлись с одной мыслью: выявлять и увлекать к нам медработников.

Спустя несколько дней в отряд в сопровождении Севостьянова явилась врач Кокина.

– Здравствуйте, Анна Ивановна, – сказал я, подавая руку немножко застенчивой женщине.

– Здравствуйте, – ответила она, оглядываясь по сторонам, да и как будто чего-то боясь: везде люди копошатся, что-то делают.

– Проходите, садитесь, пожалуйста, – пригласил я ее в штабную палатку.

Это была миловидная женщина, круглолицая, ниже среднего роста, средней полноты блондинка. Я вспомнил украинскую поговорку: «Коцюбубинькая – это маленькая, беленькая, кирпатенькая, красивенькая девушка». Она села на смонтированную из жердей лавочку и всё вокруг себя рассматривала – всё было ей незнакомое, непривычное.

– Анна Ивановна, – начал я разговор первым. – Мне о вас давно известно, и я вас намерен был разыскать в местечке Обчуге. Но, оказывается, вы опередили меня и приехали к нам прямо в стан.

– А откуда вам известно обо мне, да и еще, что я в Обчуге?

Я напомнил:

– Вы работали заведующей Ухвалским медпунктом. А когда немцы вступили в Минск, вы оставили Ухвалу и ушли на родину.

– Откуда такие подробности? – удивилась она.

– Вам привет от медфельдшера Ухвалы Калицко Герасима Семеновича, его супруги Калицко-Гурской Полины Александровны, дочерей Галины и Елены Герасимовых.

– Ой, где они, как мне их увидеть? – как будто растерялась Анна Ивановна, но и повеселела.

– Нет, Анна Ивановна, они еще дома, но они будут у нас. Я с ними встречался в сентябре 1941 года, лечился у них, они меня о вас осведомили и дали слово работать с нами. Я им верю.

– Да, они очень хорошие люди, – как бы в знак подтверждения сказала Анна Ивановна.

– А что требуется от меня? – спросила она.

– Нам от вас требуется лишь одно: ваша медицинская служба в отряде. Нам нужен опытный врач.

– Хорошо, я так и знала, я была готова к тому, что вы мне предложите остаться в отряде. Какая моя будет должность?

– Будете главным врачом отряда, а дальше будет видно, – ответил я. – С ростом партизанских сил увеличиваются и функции врача. Сейчас можете оставаться в отряде.

Как-то мы получили сведения, что в предвыходной день комендант Круглянского гарнизона Фриц со своей переводчицей выезжает в деревню Дубровка на легковой машине. Мы решили его уничтожить. Это задание попросился выполнить товарищ Иванов Григорий Семенович. Ему было выделено 12 человек, и он ушёл на засаду в район между Ельковщиной и Дубровкой. Сутки там сидела группа, однако дождалась: утром в воскресный день легковая машина появилась. Подпустив её на близкое расстояние, Иванов скомандовал:

– Огонь!

С первого оружейно-пулемётного залпа комендант и шофер были убиты, машина зарулила в кювет и встала. Когда товарищи подошли к машине, то увидели, что переводчица, ранее сидевшая на заднем сиденье, теперь уже лежит в машине на боку – она была ранена в грудь. Машину подожгли, а переводчицу хотели доставить в штаб, но по дороге та скончалась. Её труп оставили на обочине дороги, попросили крестьян сообщить, если кто знает её родственников, и похоронить. Возвратившись с задания, партизаны с восхищением рассказывали, что карателя постигла заслуженная кара. Комендант не успел даже за кобуру схватиться, а у шофера был автомат: но всё досталось группе в трофеи.

…В ночь на 16 апреля налет был совершен без единого выстрела, полицейские 7 человек, побросав оружие, разбежались, сбежал и бургомистр. Симдянкин и Кренев мобилизовали несколько подвод, погрузили молоко и сметану в бидонах, ящики с маслом, яйцами и другими продуктами для партизан. Оборудование вывели из строя, а крестьянам объявили, чтобы в дальнейшем молока немцам не сдавали.

В ту же ночь согласно приказу № 4 группами устроили засады на большаке Ново-Бращино – Шклов: мощным ружейно-пулеметным огнем встретили карателей, продвигавшихся на Ново-Бращино. Противник, оставив несколько трупов, был обращен в бегство.

Подобные операции проводились и другими группами по полицейским объектам Круглянского, Белыничского, Оршанского и Толочинского районов.

С каждым днем отряд набирал силу и совершенствовал свои на боевые действия. Командование отряда разрабатывало очередную операцию.

Задача состояла в разгроме небольшого немецко-полицейского куста в деревне Ново-Бращино Шкловского района. Ново-Бращино стояло на дороге от Круглого на Шклов. Бургомистр этого полицейского куста, Ильюшин, уж больно насолил местному населению. Когда он выезжал в деревни проводить собрания, то везде клеветал на советскую власть, восхвалял немецкую власть, что, мол, «прибыли освободители устанавливать новый порядок, колхозы распускаются, будут общины, и народ будет освобожден от большевиков» и т. д.

У меня давно был зуб на него, горело сердце, и вот – пришла пора, надо обезвредить этот очаг.

Посоветовавшись с товарищем Севостьяновым, с коммунистами, мы решили подобрать проводников из деревни Троица. Мне вспомнился молодой 19-летний паренек Мильто Николай Дмитриевич. Он, насколько я помнил, еще зимой был комсомольцем.

Мы решили выйти в Даниловский лес, к которому с одной стороны примыкала деревня Троица, и пригласить 2–3 человек на опушку леса, чтобы договориться с ними стать нашими проводниками. Это: Журавский Михаил Антонович, как нам удалось выяснить, участник 1-й империалистической и Гражданской войн. Второй мужчина был Журавский Иван Семёнович (впоследствии в сентябре 1942 года расстрелян немцами), и ещё этот 19-летний юноша – комсомолец Николай Дмитриевич Мильто. Они дали согласие вести нас к объекту.

По плану операцию мы должны были проводить одновременно с группой товарища Красякова в ночь на 17 апреля: мы в Ново-Бращине, а он в Черноручье, где тоже был сформирован немецко-полицейский куст. Как потом оказалось, по приказу № 4 от 15 апреля он снялся с Березовского леса и перешёл в Шаховский и Троицкий леса, где встретился с только что начавшей действовать группой товарища Буланова И. Д., у которого получил 2 винтовки, 100 штук патронов и стоял в засаде на дороге Старый Шклов – Шклов.

Мы с проводниками договорились, что за ними зайдет Севостьянов Г. Н., которого они уже знают. В эту ночь мы решили бить и Загорянский полицейский куст. На Загорянки с группой в 50 человек пошли Иванов Г. С. и Счеславский П. И. С ним пошёл и разведчик, Рябинин Володя.

С группой Симдянкина в 50 человек пошли и мы с Севостьяновым и Салахутдиновым.

Вышли на рассвете 17 апреля 1942 года, прошли по южной окраине деревни Троица и остановились в небольшом кустарнике на взгорке. Севостьянов с проводниками не заставили себя долго ждать. Журавский Иван Семенович повёл группу в 25 человек во главе с Симдянкиным со стороны Шклова, чтобы с восточной стороны прикрыть это направление и на случай появления немцев, и на случай бегства полицейских из Ново-Бращина. С другой частью отряда, человек в 25, прямо с северной и западной сторон пошёл я, Севостьянов и Салахутдинов.

Наши проводники подвели нас к объекту так, что ни одна собака даже не залаяла. Они показали дом Барановского, в котором квартировал бургомистр Ильюшин. Помещение волости, бывшего сельсовета, в котором помещался полицейский куст, стояло в центре деревни, но подходы к нему были скрыты. У дома Барановского мы поставили секрет, чтобы бургомистр не сбежал, а сами пошли к зданию волости.

Тихо. Наружного поста у здания не оказалось. В чем дело? Оказалось, как мы и предполагали, что на рассвете бдительность у полицаев притупилась, они пошли в помещение и улеглись спать. (Конечно, так не всегда бывает.) Мы оцепили дом кругом. В окне виден был тусклый огонек. Я зашёл за угол, посмотрел, затем вернулся на крыльцо, быстро рванул на себя дверь (она оказалась не заперта) и с маузером в правой руке вскочил в дом. За мной – Салахутдинов, Севостьянов, кто-то ещё из бойцов. Четверо полицейских вскочили на ноги и вскинули винтовки наизготовку так, что, если бы они не растерялись и кто-нибудь из них нажал на спусковой крючок, пули пронизали бы нам грудь. Но они, как увидели нас, что я в зеленой пограничной фуражке в драповой офицерской шинели с портупеей и с маузером, а Салахутдинов тоже в военной фуражке, в зеленой плащ-накидке – то, как потом они высказали, подумали, что «военный десант». На мгновение они оцепенели, я скомандовал «Оружие к ноге!», а Севостьянов и Салахутдинов тут же быстро их обезоружили.

– Где остальные?

– Там, в той половине сидят, – дом был на две половины.

Этих вывели на улицу, сдали под охрану бойцам. Мы зашли во вторую половину, а там покатом на полу спят наши бывшие солдаты, а под стенкой – полицейские, и винтовки рядом стоят, возле стенки. Прежде мы забрали винтовки, затем разбудили полицейских (их оказалось 5 человек).

– А что же это за люди, которые спят на полу? – спросил я.

– Это бывшие бойцы Красной Армии, собранные по деревням, и сегодня они должны быть отправлены в Шклов, – ответил один из полицейских.

Бойцов оказалось 17 человек. Среди них был узбек Султанов Гапар, бывший командир пулеметного взвода, который потом будет пулемётчиком в отряде, казах Айсагалиев Кисм, ставший потом завхозом 31-го отряда. Всех бывших военнослужащих мы вывели на улицу и поставили отдельно от полицейских.

– Где начальник куста? – спросил я у полицейских.

Один из них ответил, что начальник с бургомистром вчера собрали солдат, а вечером проводили собрание в деревне Чирчино, и оттуда начальник поехал в Шклов.

– А бургомистр где?

– Он отдыхает на квартире, – ответили полицейские.

Мы быстро осмотрели всё помещение: в шкафу стояло ещё оружие: 5 винтовок, 2 ручных пулемёта, 2 автомата ППД, несколько ящиков (тысячи три патронов), 30 ручных гранат. Всё это было собрано у населения. Сейфа не оказалось. Мы уничтожили всю документацию, обрезали телефонные провода, забрали аппарат, вышли на улицу. Оба проводники Журавские были отправлены домой, а Николай Мильто ещё остался: ему было интересно, как мы будем брать бургомистра Ильюшина, он старательно выполнял все указания командира. Бойцы, освобожденные нами от отправки в Шклов, согласились остаться в отряде. Они тут же вооружились трофейным оружием. Султанов сразу взял ручной пулемет. Полицейские все оказались местные, женатые и холостые, взятые в полицию не по своей воле. Они были отпущены по домам под расписку. Все поклялись, что больше на службу к немцам не пойдут, повидаются с семьями и вступят в отряд.

И действительно, впоследствии они почти все вступили в партизаны, а некоторые работали на связи.

Сразу скажу, гарнизон в Ново-Бращине больше не восстанавливался. Операция нами проводилась быстро. Солнце уже почти всходило, нужно было торопиться захватить бургомистра Ильюшина, чтобы он не удрал. Коля Мильто сказал, что знает, где живет Ильюшин. Подошли к дому бургомистра, оцепили строение, постучали в стекло. Хозяин выглянул в окно, долго не заставил нас ждать, сейчас же открыл дверь и тихо впустил в дом.

– Ильюшин спит? – спросил я и приложил палец к губам.

– Да, – ответил хозяин шёпотом, – он поздно приехал из деревни Чирчино и вот отдыхает.

Он крадучись провёл нас во вторую комнату. Под внутренней стенкой стояла кровать, на которой спал Ильюшин. Ему и во сне не снилось, что происходит в его владениях. На стенке возле дверей висела его шинель, наша офицерская шинель из хорошего драпа для среднего комсостава. Я прежде осмотрел карманы шинели и извлек пистолет парабеллум, потом подошёл к нему, спокойно начал будить, а Салахутдинов и Севостьянов стояли тут же рядом.

– Господин Ильюшин, пора вставать. Полный рассвет уже, – сказал я.

Ильюшин проснулся, чуть приподнялся на локтях, вытаращил глаза и с недоумением смотрел на нас, то на одного, то на другого.

– Вы господин Ильюшин? – спросил я.

– Да, я Ильюшин.

– Оружие есть?

– Да.

– Где оружие?

– Вон там, в шинели, – показал он кивком головы на висящую возле кровати шинель.

Салахутдинов поискал под подушкой, там больше ничего не оказалось.

– Ну что ж, поднимайтесь, пойдем с нами.

Он поднялся, хотел было надеть костюм.

– Не надо, – запретил я.

Он понял, что его ждет, но пока не просился. Хозяин стоял возле печки и смотрел. Хозяйка проснулась, глядела из-за стенки противоположной комнаты, сидя на кровати, никто из них ни слова не промолвил. Мы Ильюшину разрешили взять простыню и обмотаться. Он, в нижнем белье, босой, весь обмотанный простыней, вышел на улицу, с хозяевами не попрощался…

Тут был зачитан приговор: «За измену Родине социализма – расстрелять». Ильюшин проговорил:

– Прощай, жизнь.

Колька Качанов прямо на ходу прицелился из карабина и ударил в затылок. Ильюшин упал вперед и влево покатился…

Ильюшин Григорий был расстрелян возле бывшего здания врачебного пункта, где он осенью 1941 года вместе с немцами расстреливал беженцев из западных районов, а их детей бросал в колодец.

Мы ушли на свою базу. Кто его потом хоронил, так мы и не уточнили. Сам он родом был откуда-то из-за Днепра, так говорили крестьяне. Вроде до войны в деревне Чемоданы он работал преподавателем в старших классах, преподавал историю народов СССР, был бессемейный. А как пришли немцы, они его подобрали и прислали сюда бургомистром, вот Ильюшин и выслуживался перед ними.

К тому времени, точнее к 25 апреля 1942 года, 1-й отряд «Чекист» за счет прилива военнослужащих и местного населения, в основном молодежи, численно вырос до 100 человек хорошо вооруженных бойцов. Хотя боеприпасов было скуповато, тем не менее с небольшим гарнизоном или карательным отрядом противника мы смело могли вступить в бой. В этот день, 25 апреля 1942 года, было срочно созвано оперативное совещание командно-политического состава при штабе 1-го отряда, которое состоялось северней деревни Рогожанки на опушке Казенного леса «под вековым дубом»… На совещании был поставлен один вопрос: активизировать рост групп, их боевую деятельность, стремиться объединять мелкие группы в отряды, в боевые единицы, способные самостоятельно выполнять поставленные задачи.

Тут же постановили: 1-й отряд «Чекист» реорганизовать в два отряда. Из 1-го отряда выделить 50 человек к 35 имеющимся в группе Симдянкина, так как она уже в ходе операций определилась, довести её до 85 человек и именовать отрядом. На должность командира отряда назначить товарища Симдянкина Александра Федоровича. На должность комиссара отряда назначить (по желанию Симдянкина) товарища Елькановича Самуила Исааковича (члена ВКП(б). Командиром 1-го отряда «Чекист» назначить товарища Иванова Григория Семеновича, с осени 1941 года бывшего помощника командира отряда. На должность комиссара отряда назначить товарища Счеславского Петра Игнатьевича. Определился, по сути, отряд товарища Красякова Аксентия Павловича. Приняли считать его отрядом. На должность командира отряда назначить товарища Красякова Аксентия Павловича, на должность комиссара отряда назначить бывшего инициатора его организации товарища Иванова Михаила Николаевича. Группу товарищей Барановского Михаила Николаевича и Денисова Александра Семеновича – двух организаторов – считать отрядом. На должности командира отряда оставить товарища Барановского Михаила Николаевича, на должности комиссара отряда оставить бывшего политрука, сотрудника Брестского обл. УНКВД товарища Денисова Александра Семеновича.

На очереди у нас стоял Жукневский немецкий гарнизон. Нужно было это звериное логово во что бы то ни стало ликвидировать и как можно быстрее, без потерь своих сил. Решили пойти на провокацию: спровоцировать немцев на выход из гарнизона. Как это сделать? Мы знали, что в соседней деревне Максимково проживает бывшая учительница Кучинская Ядя, она перед войной была прислана на работу из Сенненского района и не успела уехать. Охотно держала связь с партизанами. 29.09.42 к ней вышли Севостьянов Г. Н. и Голицин П. А., чтобы договориться с нею заставить старика Ивана Янчевского послать мальчика в гарнизон с сообщением о том, что партизаны опять «пьяные» разгуливают по деревне. А тем временем в деревню Максимково были посланы Николай Коянов, Николай Ильич Котельников, Евгения Михайловна Вольховская (которая прибыла вместе со Счеславским) и Кенгурцева (жена будущего комиссара маневренной группы), которые ходили по Максимково, пели песни, шутили.

Деревню Максимково от Жукнева отделял лес. Через этот лес метров 600 шла прямая дорога от Жукнева, затем она петляла по лесу между небольших сопок. В Максимкове старостой работал Демешкевич Король Викентьевич, прислан он был немцами из Толочина. Ядя Кучинская пошла к Демешкевичу и сообщила, что по деревне разгуливает группа партизан и нужно, чтобы он уговорил Янчевского послать к немцам донесение о партизанах. Как Демешкевич, так и Янчевский, видимо, чувствуя за собой грех за гибель партизан 25 апреля, не соглашались сообщать немцам. Тогда Ядя сурово предупредила: «Вы должны это сделать, иначе я сама сейчас же донесу немцам, что вы защищаете партизан». Тогда Демешкевич и Янчевский испугались. Написали записку (Ядя проверила текст), дали мальчику Янчевского, Болиславу, который мигом побежал в гарнизон.

Тем временем, пока Севостьянов и Голицин готовили эту провокацию, на опушке леса мною была выставлена двухсторонняя засада в 800 метрах от Жукнева по обе стороны углубленной дороги, идущей от Жукнева до Максимкова. С правой стороны на небольшой возвышенности в траншее был расположен один взвод, во главе с Симдянкиным. С левой стороны в кустарнике была расположена одна рота 1-го отряда во главе с Ивановым, в распоряжении которого был мой командный пункт. Примерно в 200 метрах впереди, под кустом, был расположен ротный миномет с задачей – когда начнется бой, пустить несколько мин по казарме, в которой размещался гарнизон. Один взвод отряда Симдянкина во главе с Сергеем Креневым был послан в обход по лесу с юго-западной стороны с задачей: ворваться в деревню Жукнево, когда начнется бой, атаковать гарнизон с юго-запада и добить остатки. Задача ставилась жёстко – если нам не удастся спровоцировать противника, то всё равно гарнизон атаковать и уничтожить.

Но наш вариант с провокацией оказался очень удачным.

29 апреля, до рассвета, силы уже были расставлены. Маскировка засады была исключительно хорошая, никто не мог заподозрить нашего присутствия. Наконец, по дороге со стороны Максимкова из леса вынырнул мальчик и побежал в гарнизон. Здание бывшей школы находилось на окраине деревни парадной стороной к югу. В бинокль нам всё было видно как на ладони. Мальчик подбежал к постовому, вручил записку, тот ушёл к парадному крыльцу, потом вышел, что-то сказал мальчику, и мальчик вприпрыжку убежал обратно по дороге и ни разу не оглянулся. А в это время немцы второпях выходили во двор к умывальнику. Умывались, хохотали, возвращались в казарму, а оттуда выходили уже одетые по-боевому и с автоматами впереди, болтающимися на шее. Какая-то гражданка с лошадкой, запряжённой в борону, вышла из соседнего двора и прямо против нас начала бороновать приусадебный участок. Не доходя до нас метров 100, остановила лошадь и начала якобы прочищать борону. Со двора гарнизона вышел пожилой мужчина с топором за поясом, под видом дровосека он направился по дороге к Максимково. За ним вслед, метров за 400, в колонну по два тронулись немцы с автоматами на груди, держась правыми руками за рукоятку автоматов, офицер шёл в голове колонны. Мы посчитали – их было 17 человек. Гражданин, как шёл, так и не глянул ни в одну сторону, лишь только пройдя мимо нас, что-то сильно ускорил шаг.

Только колонна сравнялась с нашей позицией, как по моему сигналу с обеих сторон застрочили очереди: пулемётные, автоматные, раздались винтовочные залпы. Миномётчик пустил мину в направлении казармы, она разорвалась, не долетев метров 100. Я крикнул:

– Передвинуть миномёт на 100 метров вперед!

Миномётчик подбежал к кустику и пустил вторую мину, третью! Мины, одна за другой взорвались во дворе казармы. Там появился столб дыма, пыли, всё заволокло. Женщина, что бороновала поле, бросила лошадь, пробежала несколько метров и повалилась в борозду.

В гарнизоне возник полный переполох: несколько полицейских вскочили на лошадей и помчались вдоль деревни в направлении Толочина. Кренев со взводом не успел перехватить предателей, он ворвался в пустую казарму. Колонна немцев с первых очередей огня повалилась замертво наземь, ни один немец не успел произвести ни единого выстрела – как висели у них автоматы через шею наперевес, так и остались.

Казалось, всё в порядке. И вдруг случилось невероятное. Самый хороший автоматчик из отряда Симдянкина – Павел Егорович Булаев (мы его звали просто Павкой) в порыве поднялся из-за бугорка, видимо, хотел уже бежать за трофеями, как раненый офицер прицельно выстрелил из парабеллума прямо ему в бороду. Пуля пронизала горло и вышла в затылок. Павка повалился на землю. Товарищ Павла, Золотой Иван Семенович, подскочил к офицеру сзади и штыком проколол немца.

Быстро закончилась операция, бойцы начали снимать трофеи, оставляя трупы в одном нижнем белье. Павку вынесли и положили на поляне, тут же подбежал врач Анна Ивановна, начала оказывать ему помощь. Павка шепотом просил спасти его. Ему мгновенно заслонило глотку, разговаривать он не мог. Кругом пошла опухоль. Кто-то из бойцов быстро подогнал повозку, Павку уложили и повезли в отрядную госпитальную палатку. Но пока пришли в лагерь, Павка скончался. Похоронили мы его со всеми почестями против Рацевского городка на развилке дорог.

Мы ещё оставались на своих позициях, а Рябинин Володя сначала ползком, а затем в полный рост помчался к казарме за трофеями. Он прибежал туда, а взвод товарища Кренева уже собирал оставшееся там оружие, постельные принадлежности. Закончив сбор трофеев, забрали продукты и боеприпасы. Взвод, а с ним Рябинин, захватив одно одеяло, обрезав телефонный аппарат, благополучно возвратился на свою базу.

В тот день немцы из Толочина не приехали за трупами. Трупы лежали на дороге, и лишь к вечеру 30 апреля немцы прибыли на двух грузовых машинах с выставленными пулемётами поверх кабин и с бортов. Подъезжая к месту своих жертв, они открыли огонь по лесу, думая, что тут может быть засада партизан. С ними были санитары, медработники. Боясь, чтобы трупы не оказались заминированы, немцы растаскивали их баграми. Некоторые тела уже начали разлагаться, а некоторые ночью уже начали потрошить звери. Собрав трупы, немцы произвели несколько очередей из пулемётов в воздух, и без остановки, через Жукнево и Воронцевичи уехали в Толочин.

Больше немецкое командование постоянных гарнизонов ни в Жукневе, ни в Воронцевичах не восстанавливало.

Эта операция, по нашему термину, была специальной. Такие или подобные им спецоперации нами проводились неоднократно.

В эти дни в отряде случилось чрезвычайное происшествие. Дело в том, что в связи с массовым наплывом людей мы просто не в состоянии были каждого в отдельности проверить и изучить его настроение, наклонности, особенно в группах, которые собирались в условиях прошедшей зимы.

Мы считали, что в этих группах люди – самые выдержанные единомышленники, и в них не должно быть провокаторов. Но оказалось, вопреки нашим предположениям, что в группы уже с осени 1941 года проникали провокаторы, обработанные абверовскими органами, абвергруппы «Цеппелин».

Так получилось, что к группе Симдянкина А. Ф. присосался человек под мнимой фамилией – Поляков Владимир. Владимир бродил по деревням: Воронцевичи, Полюдово, Лаговщина, Слобода, Багриново и изучал бойцов, которые стремились поскорее объединиться в отряд. Он был в тесных дружественных связях с таким же абверовцем Сыродоевым, который (якобы) был лейтенантом РККА. С первых дней вступления немецких войск в район Коханово – Орши Сыродоев стал на службу немцам начальником полиции охраны порядка в Кохановском гарнизоне. В ходе организации группы Симдянкина Поляков связался с ним и отрекомендовал себя, что тоже с 97-го стрелкового полка 18-й Приволжской стрелковой дивизии, оборонявшей Коханово и Оршу. Таким образом, примкнув к этой группе, он стал активным участником её организации, организации всего отряда, но не проявил себя активным в бою.

Уже на опушке леса, в сражении против немцев, идущих из Ореховки на Боковую Слободу, Поляков струсил, утащив пулемёт. Этот факт мог бы служить первым сигналом о его нечестном поведении. При разгроме Ново-Бращинской волости он проявил инициативу в расстреле бургомистра Ильюшина. Это был его маневр, хитрость. В последних числах апреля 1942 года мы получили сведения, что Поляков, будучи в деревне Лаговщина, встретился с Сыродоевым, напился с ним до опьянения, потом, провожая Сыродоева в Коханово, открыл бесцельную стрельбу из пистолета, в свою очередь тот тоже начал стрелять. Это был их фокус – для отвода глаз били друг по другу – якобы не помирились.

Вернувшись в деревню, Поляков занялся мародерством: у гражданки Янины Галецкой изъял подушки и одеяла, когда Янина начала возмущаться, говоря, что «ты же, мол, свой, а не немец», он распорол подушки, а перья пустил по ветру. Всё это творилось на глазах у населения. Поляков был подвергнут допросу по этому делу, где объяснял, что эта гражданка высказывала антисоветские настроения, что он был выпивши и это его возбудило.

Мы ему тогда простили.

Чувствуя за собой грех, он сдружился с нашим десантником Чистяковым и подговаривал того завербовать себе несколько человек бойцов, выделиться из этого отряда и уйти развивать свой отряд. Витька Чистяков, молодой комсомолец, якобы дал согласие, но доложил об этом не мне, а своему другу по десанту Володе Рябинину. Тот, в свою очередь, доложил мне. Я сказал, чтобы не придавали гласности этому намерению – посмотрим на его поведение в ближайшие дни. А старшего оперуполномоченного отряда Салахутдинова поставил в известность и сказал, что нужно установить за Поляковым контроль. Спустя несколько дней медфельдшер Раиса Горохова со слезами доложила, что Поляков несколько раз склонял её к сожительству, а когда она дала ему отбой, то он угрожал, что заставит её иначе: пустит в дело оружие.

Это заставило нас уже серьёзно задуматься. Я Горохову успокоил, мол, пусть не боится, мы об этом уже знаем.

И вот 3 мая это было, если память мне не изменяет, в пасхальные по крестьянскому обычаю дни мы получили сведения от разведки, что тот же Поляков Владимир, находясь в деревне Лаговщина, потребовал от 14-летнего мальчика Андрея Галецкого – сына Янины Галецкой, чтобы он сдал оружие, которое хранит незаконно. Мальчик тут же нашёл обрез винтовки и представил его Полякову. Поляков обвинил его в незаконном хранении оружия и предъявил ему измену Родине, объявив расстрел. Мальчик объяснил, что он хранил этот обрез и думал уйти с ним в партизаны. Мать, Янина Галецкая, соседи, в частности друг Галецкого по школе, Андрей Машков просили, умоляли Полякова простить, «он малолетний, не понимал, что делал».

Однако Поляков оказался неумолимым: на глазах матери и соседей мальчика Андрюшу он расстрелял.

Когда нам донесли об этом разведчики, я тут же выслал Симдянкина А. Ф. и оперуполномоченного Салахутдинова туда для проверки трагического случая. При проверке факт полностью подтвердился. 4-го утром был созван совет партбюро и командиров. Поляков отвечал на вопросы скупо, вроде пьяный: «С Сыродоевым встречался, разговаривал, чтобы он уходил в партизаны, но он отказался, поэтому я в него стрелял, подушки я порезал – был пьяный. Она, Галецкая, высказывала антисоветские слова, обвиняла меня, что партизаны действуют хуже немцев».

– А как иначе можно было ваше поведение назвать? – спросили мы.

Он промолчал.

– Мальчика расстрелял как изменника.

Салахутдинов обстоятельно доложил суть дела. Симдянкин от высказывания уклонился. Мы дали политическую оценку как действие провокаторское, компрометирующее партизанское движение, играющее на руку немецкой агентуре.

Решение было одно – расстрелять. Поляков силой был обезоружен, решение привёл в исполнение Рябинин. А в отряде всему личному составу было объявлено об этой трагедии. Бойцы одобрили наше решение.

…Я расскажу сразу о… самозванце Невмятове. Спустя 2–3 дня после зачисления группы в отряд, нами был прикреплен в эту группу старший лейтенант Сазонов, тот самый Сазонов, который попал со мною в переплет при встрече с немцами на южной опушке Рацевского леса. Направляя туда Сазонова, мы преследовали цель, чтобы он ознакомился с группой, чтобы товарищи его узнали, поскольку Ларин просил на своё место командира подобрать опытного в военном отношении товарища, чтобы ему самому пойти в разведку. Мы считали, что Сазонов подойдёт на эту должность. Невмятов, очевидно, раскусил наш замысел.

И вот произошёл печальный случай. Однажды вся группа находилась в заслоне на вероятном направлении появления противника в районе деревни Дубровка со стороны Круглого. После смены поста Сазонов заснул в сарае одного двора, крайнего от леса. Невмятов его подстерег и, застрелив самого Сазонова, снял с него планшет и пистолет наган. Предатель попытался скрыться, но был тут же задержан Лариным и его бойцами. Уже к утру поступило к нам об этом донесение. На место срочно был выслан оперуполномоченный Салахутдинов с санкцией: остановить умышленный террор и расправиться с Невмятовым на месте. Как доложил потом товарищ Салахутдинов, Невмятов рассчитывал, что Сазонов будет командиром и что в планшете имеются секретные документы о численности отрядов и местах их дислокации. По данным Салахутдинова, Невмятов был подослан немецкой разведкой абвер из группы «Цеппелин», однако установить факт его шпионажа в пользу абвера нам документально не удалось. Однако факт говорил сам за себя. Невмятов был нами расстрелян как шпион-провокатор. Пистолет и планшет товарища Сазонова были изъяты и доставлены в штаб объединения.

Этот раздел мне хочется осветить несколько пошире, и надеюсь, что для читателя он будет довольно интересным и даже поучительным.

Дорогой читатель! Когда будешь читать этот раздел, вдумайся, а мог бы ты совершить такой же или подобный этому подвиг? Я-то думаю, что, конечно, мог бы, даже и в таком юном возрасте, как мои герои. А ещё скажу, подвигов таких в годы Великой Отечественной войны была масса.

Как-то, 25 мая 1942 года, мой заместитель, он же в то время занимал и должность начальника штаба, Севостьянов Г. Н. взял с собою несколько наших разведчиков и уехал в направлении Орши. Проезжая на рассвете по опушке Зубревичского леса с восточной стороны, предполагая встретиться с дозором отряда товарища Клюшникова, он увидел легкий голубой дымок, клубившийся по лесу. «И кто бы это мог быть здесь? Кто зажигал костёр?» – подумал он. Остановился, определил направление дыхания легкого ветерка и, посоветовавшись со своими разведчиками, решил найти очаг возгорания. Отправились в глубь леса. Видят, прижавшись поближе к огню, сидят двое детей. Заметив конников, дети поднялись.

– А что вы здесь делаете? – спросил товарищ Севостьянов.

Дети переглянулись между собой, не решаясь сразу ответить.

– Ну, что же вы молчите? – спросил товарищ Севостьянов.

– Грибы собираем, сморчки, – ответила девочка.

– Где же ваши кошелки? – усмехаясь, спросил Севостьянов у детей. Девочка сообразила, что это партизаны, так как немцы в такое время не ездили по лесу, усмехнулась и бойко выпалила:

– Партизан ищем, товарищ начальник, возьмите нас в партизаны!

– Откуда же вы?

Девочка рассказала, что они с Болбасова.

– А оружие у вас есть?

– Нету.

– Ну вот, нету… Да вы еще маленькие, подрастите, достаньте оружие, вот тогда и приходите, – ответил товарищ Севостьянов.

– Ну а если достанем оружие и придём к вам с оружием, тогда возьмете? – весело переспросили дети в один голос.

– Ну конечно, о чем разговор, возьмем, а сейчас идите пока домой, да смотрите к немцам не попадитесь.

Разведчики уехали, а дети ещё стояли у затухающего костра, обижаясь, что им отказали в приёме в партизаны по такой смешной причине, что они еще маленькие. Кто знает, что было у них на уме…

Приехали разведчики в штаб, товарищ Севостьянов доложил о случайной встрече с детьми. Передал разговор с детьми и то, что он их отправил домой по причине их малолетства. Честно говоря, я крепко пожурил товарища Севостьянова за его беспечное поведение. Вдруг дети встретятся с немецкой разведкой? Вот куда они могли ходить с утра? Для немцев очевидно, что только в партизанский отряд, ведь они уже знали, что в лесу действует группа Клюшникова. Для немцев же достаточно одного подозрения, детей расстреляют, безусловно. Севостьянов же уверенно заявил, что через несколько дней дети нам встретятся опять и в том же месте. Их имена он запомнил. Девочку звали Оля, а мальчика – Толик.

Прошло несколько дней. Мы занимались своими делами и про детей как бы забыли, но Севостьянов и его попутчики втайне беспокоились – ведь детей они оставили на произвол судьбы, и что могло случиться, неизвестно. Прошла неделя, но данных о каком-либо трагическом случае с детьми на этом направлении не было установлено. Разведчики каждый день утром и вечером ездили в том направлении и каждый раз подъезжали проверить к кострищу.

Утром 1 июня товарищ Севостьянов тем же составом уехал в разведку. От Рацевского городка до Зубревич где-то около 18 километров, а это два с половиной часа туда да обратно.

Уже полдень, пока никаких данных нет. И вдруг, к 13 часам прямо к штабу соединения подъезжают на велосипеде мальчик и девочка с красными галстуками на груди. Мальчик нажимает на педали и управляет рулем, а девочка сидит на раме впереди него, жизнерадостная, довольная, что её мечта сбывается. Тут же и Севостьянов, тоже довольный, что с детьми ничего не случилось, скачет вслед за велосипедом на лошади, сопровождая детей к штабу в Рацевский лес. Подъезжая, он с весёлой улыбкой произнес: «Ну, Алексеевич, принимайте наших старых знакомых». Девочка, рыженькая, кирпатенькая, круглоликая, с веснушками на лице, с красным галстуком на шее, первая соскочила с велосипеда и, подбежав ко мне, доложила по всем правилам:

– Товарищ командир! Прибыли в ваше распоряжение пионеры Демеш Ольга и Корнеев Толик для участия в партизанской борьбе против немецко-фашистских захватчиков, – одновременно Оля вынула из-за пазухи немецкий парабеллум.

– А это вам подарок от нас, – протянула она мне на ладонях обеих рук, держа правой рукой под рукоятку, а левой под ствол. Я поблагодарил и поцеловал Олю и Толика поочередно, спросил:

– А сколько же вам лет?

– Мне 15, а Толику 13 лет, – отрапортовала Оля за двоих.

– Хорошо.

А товарищ Севостьянов, выглядывая из-за Толика (который, опершись на руль, стоял около велосипеда), улыбаясь, сказал:

– А вот пусть они расскажут, как на Болбасовском аэродроме пожар учинили, тот самый, который долго полыхал взрывами и черным дымом обволок всю территорию.

– Ах, да, это очень важно. Но распорядитесь, Григорий Николаевич, чтобы детей покормили, пусть отдохнут, потом будем с ними беседовать.

– Нет, мы не устали! – заговорили в один голос Оля и Толик.

– Ну, тогда садитесь, пожалуйста, и расскажите. Пригласите, Григорий Николаевич, командиров и комиссара 1-го отряда Симдянкина.

Быстро все собрались, и вот Оля и Толик уже рассказывают. А мы, штабисты, очарованные, слушаем, как зародилась детская дружба, как зрел патриотизм, крепчала любовь к Советской Родине. Я расскажу сначала об их подготовке к уходу в партизаны. Иначе читателю не будет ясно, с чего началось и как всё сложилось.

В Орше, в доме № 8, что по Парковой улице, у вдовы Демеш Ефросиньи Георгиевны сиротами осталось их трое: Оля старшая, Лидка и мальчик Боря. Толик же был второй у матери, давно овдовевшей Корнеевой Марии Яковлевны, проживавшей в поселке Болбасово. Их дом стоял вблизи заграждения Болбасовского аэродрома. Перед войной Оля Демеш училась в 7-м классе 14-й Оршанской школы, а Корнеев Толик – в 5-м классе Болбасовской средней школы. Весной 1941 года, на районном пионерском слете в городе Орше, Оля и Толик познакомились. Хотя Оля была на два года старше Толика, они очень подружились. Оля бегала к Толику в Болбасово, иногда он прибегал к ней в Оршу. Оля помогала своему другу в учёбе: решать задачи, писать сочинения, к чему у девочки были большие способности. Так всё и шло. У Толика стали возникать хоть детские, но чувства – он начал чаще ходить на Парковую улицу к Оле, которая приветливо его встречала. Мать Оли – Ефросинья Георгиевна угощала мальчика самодельными пончиками, ватрушками и другими вкусными яствами. И вдруг – проклятая война!

Войска Красной Армии, хоть и нанося врагу большие потери в живой силе, но под натиском превосходящих сил противника отступали на восток. Ворвавшиеся в Оршу немцы начали устанавливать свои варварские порядки – фашистский режим. Однажды, ясным июльским днем, когда фронт ещё стоял по ту сторону Днепра, Толик, ради любопытства прибежал из Болбасова в Оршу. На Парковой улице было много немцев, вся улица была забита немецкими машинами и танками. Толик раньше только слышал о немцах, а тут своими глазами увидел. Ему стало и страшно, и в то же время любопытно. Подойдя к дому Оли, он увидел во дворе много офицеров, голых до пояса, но с пистолетами на левом боку. Все они столпились вокруг колодца и громко хохотали. Толик подошёл ближе, по-мальчишески глазел и слушал гоготание офицеров. Оля заметила, подбежала к нему, обняла за плечи и хотела было увести его в парк. Но один из офицеров обернулся и вдруг подскочил к Толику:

– О, ком, ком! Ты, мальтшик, будет рыбок достат!

Оля рассказала Толику, что офицер принес с Днепра щуку. Достал бадейку воды из колодца, поставил её на сруб и пустил щуку в бадейку. Щука ожила, встрепенулась и выплеснулась в колодец. Вот теперь они хохочут, дурни, над этим офицером, а он злится, хочет достать щуку.

– Но, но, ком, малыш, щупак будет поймать!

Берет немец Толика за руку и ведёт к колодцу.

– Он маленький, болен, ему нельзя спускаться в колодец, он простудится и умрет, – начала Оля защищать Толика.

– О, ты боевой девушка. Ком! – немец схватил Толика за руку и потащил к колодцу. Всадил его в бадейку и по блоку спустил в колодец.

– Лови щупак, лови! – кричал ему немец сверху. Сколько Толик пробыл в колодце, трудно сказать. Оля, её мать Ефросинья, соседки собрались, начали плакать, просить немцев, чтобы поднять мальчика из колодца. Немцы подняли его наверх.

– Где щупак, малыш?

Но Толик, продрогший, утирал слёзы и молчал, ничего не отвечал. Немец отпустил его, только пригрозил ему кулаком. Оля с мамой завели Толика в дом, просушили одежду, согрели и покормили. Оля вышла с Толиком в парк на качели. За Днепром шёл бой. Немцы срочно снялись и уехали. Оля проводила Толика за город, он помахал ей одной ручонкой, затем обеими руками и вприпрыжку убежал в Болбасово.

Осень и зиму 1941 года Толик в Орше не появлялся. В доме Демеш поселились два офицера из группы охраны порядка, и семье Ефросиньи Георгиевны пришлось потесниться в маленькую хижину, немцы не разрешали заходить к ним в комнату, даже уборку в доме можно было делать только в присутствии одного из них.

Так зиму и перемучились. Оля, Лидка и Боря на ночь уходили спать в сарай. Ефросинья Георгиевна очень за них беспокоилась: ведь ещё молодые совсем, а немцы, падкие на девочек, могли всё допустить. Она ночами недосыпала, всё выходила и прислушивалась, спят ли дети. Днём девочки ходили чумазые и неопрятные, чтобы не привлекать внимания немцев.

Оля насмотрелась за зиму на издевательства немцев над людьми, которых они принуждали ходить на земляные работы: рыть траншеи, противотанковые рвы. Людей, которые были истощены и не в силах выполнить установленную норму, немцы избивали дубинками, на месте расстреливали, ногами откатывали в сторону, если даже человек ещё живой. Так на морозе и оставляли, пока тот не умирал от холода. Всё это на Олю наложило неизгладимый отпечаток, родилась ненависть к врагам. Она решила, что так жить дальше невозможно. То же чувствовал и Толик, когда подходил к Болбасовскому лагерю военнопленных советских солдат и офицеров, наблюдал, как солдаты от голода и холода падали на ходу, а немцы их расстреливали. Мёрзлые трупы пленных, будто дрова, увозили в машинах и сваливали в овраги. В лагере царил ежедневный расстрел военнопленных. У мальчика росла ненависть к врагу, желание уйти в партизаны и сделать что-то полезное советской власти. С чего начать? Нужно было встретиться с Олей и посоветоваться.

Тёплым весенним днем Толик тайком от матери убежал в Оршу. Оля встретила его радостно, они вышли во двор.

– Слышишь, Оля, – заговорил Толик, – там, где-то под Оршей стреляют, вроде идет бой. Наверное, партизаны с карателями столкнулись.

– Да, – ответила Оля, – нам нужно уходить в партизаны, – как будто бы Оля читала мысли Толика.

– Да, вот поэтому я и прибежал, посоветоваться с тобой.

Оля прервала Толика:

– Ты слышишь – то в одном, то в другом месте за городом ружейно-пулеметная стрельба, то взрывы, то горят немецкие склады, то базы с горючим, то слышны взрывы железнодорожных эшелонов. Я уже сама хотела тебе предложить бежать к партизанам. Иди домой и будь готов, я к тебе приду.

– Всегда готов, – отвечал Толик по-пионерски.

…5 июня 1942 года в одном километре южнее деревни Троица на западной опушке Улановского леса проходило совещание. Перед командно-начальствующим составом было поручено выступить с докладом мне. Я в своем выступлении кратко информировал об обстановке в зоне, о нашей деятельности, о ликвидации многих немецко-полицейских гнезд и волостей и очищении территории площадью в 1250 квадратных километров и сотни населённых пунктов, освобожденных от непомерных налогов фашистов, о проведенных двух десятках диверсий на железных дорогах и других коммуникациях противника. Возросла численность отрядов от 50 до 110 человек, и на 1 июня 1942 года в объединении под ружьем насчитывается до 750 хорошо экипированных бойцов, вооружившихся в основном за счет трофеев. Или пришедших к нам с оружием.

В частности, я тогда сказал следующие слова:

– Думаю, что следует сказать и об отряде товарища Ивана Дмитриевича Буланова. Хотя отряд небольшой – 26 человек, но уже провёл значительные операции: разгромил Старосельскую волость и полицейский куст, Старо-Бращинский молочно-сепаратный пункт, уничтожил немецкую легковую машину, офицера и водителя немца, спустил два железнодорожных эшелона под откос с живой силой и техникой. Это значительные операции, учитывая малочисленность отряда!

Имеются сведения о том, что немецкое командование готовится в Орше, Шклове и даже Могилеве выйти крупными силами на борьбу с нами. Конечно, они не будут долго терпеть, что у них под носом, по сути, в тылу армии «Центр» партизаны наносят им такой ущерб в живой силе и материально. Малыми силами немцы не в состоянии вести с нами борьбу. Где только они не появляются для ограбления населения, везде наталкиваются они на наш заслон и, неся потери, вынуждены возвращаться на свои укреплённые базы. Нам нужно повышать свою боеспособность, бдительность и быть наготове, чтобы встретить противника во всеоружии, чтобы он не застигнул нас врасплох!

Ещё я сообщил, что сегодня – 5 июня к нам в сопровождении нашей связной Марии Калистратовны Венидиктовой прибыла подрывная группа из 12 человек, возглавляемая товарищем Максимом Горбатенко: Клавдия Бурак, радистка с рацией и шифровальщик, по нашей просьбе направленные из ЦК КПБ Белоруссии. Доложил, что получено указание ЦК КП Белоруссии об объединении всех мелких групп в отряды до бригады включительно. Приведу ещё цитату из той речи:

– В нашей зоне все командиры дали согласие на объединение, за исключением товарища Буланова. Везде уже имеются комиссары, а у него в группе два коммуниста: товарищ Яковенко, который принимал активное участие в организации отряда, и товарищ Игнатенко, коммунист с 21 марта, но оба пока рядовые партизаны. Такое поведение товарищей мне непонятно.

После меня выступили Павел Красяков, Михаил Барановский, Александр Денисов, Константин Граблевский – секретарь парторганизации. Все ратовали за то, чтобы отряд Буланова считать составной частью нашего соединения, что в нынешней обстановке действовать малыми группами нельзя. Выступил товарищ Седлецкий, который поставил задачу выявления коммунистов и комсомольцев как в отрядах, так и на селе, чтобы выдвигать их на командные должности.

В завершение я поставил вопрос о переименовании партизанского соединения в бригаду.

Решили – переименовать с сохранением имени «Чекист», поскольку 1-й отряд носил имя «Чекист». Товарищ Седлецкий поставил вопрос: кого назначить командиром бригады? И тут же сообщил мнение партбюро: оставить на должности командиром бригады Кирпича Герасима Алексеевича. Все единогласно закричали: «Конечно Кирпича, он ведь всё организовывал!» Таким образом, решение было принято единогласно.

…Молодой солдат Константин Иванов, родом из Ленинграда, член ВЛКСМ, рабочий. В 1941 году призван в ряды Красной Армии, служил в той части, что и его дружок Попов. Ничего подозрительного в их поведении не оказалось, они были зачислены в 1-й отряд рядовыми бойцами.

На второй день, 7 июня, они получили из резерва винтовки и были распределены по отделениям. Товарищ Попов почистил винтовку и со старшим бойцом был направлен на пост часовым.

Иванов же Костя всё сидел и чистил врученную ему винтовку. Он вложил обойму с патронами в магазинную коробку, но не учёл, что при закрытии затвора один патрон сразу идёт в патронник. Когда он нажал на спусковой крючок, как и положено после чистки и при закрытии затвора – неожиданно грохнул выстрел. В 25 метрах от него в шалаше отдыхал, лёжа на боку, старший политрук – бывший комиссар 23-го гаубичного артдивизиона 161-й стрелковой дивизии товарищ Михаил Павлович Медведев. Пуля из ружья Иванова пробила ему локтевую часть левой руки и раздробила сустав локтя. Мы услышали вскрик и стон. Все, кто был при штабе, вскочили и побежали туда: товарищ Медведев продолжал лежать в том же положении, поддерживая другой рукой раненую руку, а из рукава лилась кровь. Медфельдшер Лариса Горохова кинулась оказывать ему помощь, разорвала рукав – а предплечье болтается на коже, как на шнурке. Лариса быстро жгутом перетянула ему руку, приостановила кровь, наложила вату и бинт. Медведев стал терять сознание, ему дали понюхать нашатырный спирт, и он немного пришёл в себя.

Салахутдинов тут же притащил бледного от перепуга бойца Иванова, не понявшего даже, что произошло. Парня обезоружили и посадили под арест. А тот не мог вымолвить ни слова, только молчал и горько плакал. Тут же, не медля ни минуты, был снят с поста и его товарищ Попов и также посажен под арест, хоть не понимал, что такое.

Пока с ними разбирался Салахутдинов, нам надо было срочно принять меры. Своего хирурга у нас пока не было, Котикова ещё находилась на задании в Чернорученском врачебном пункте. Горохова же смогла оказать лишь первую помощь, но тут явно была нужна операция. Мы знали, что жена Николая Максимовича Пехоты – Матюшевская Лидия Фёдоровна – медсестра и проживает в деревне Пасырево. Она была знакома с врачами Круглянской больницы. Товарищу Пехоте мы поставили задачу: во что бы то ни стало устроить Медведева в Круглянской больнице под видом полицейского и провести ампутацию в больнице.

Медведеву была составлена легенда: откуда он, из какой деревни Круглянского района, какого полицейского куста, что он при выходе на борьбу с партизанами попал в засаду и был ранен. Куст полиции ему выбрали далеко от райцентра. Фамилию Медведеву дали Мельников. В помощь товарищу Пехоте была приглашена партизанка Скозобцева Екатерина Семёновна, она хоть была не местная, русская, но мы её представили как сестру Мельникова, тщательно проинструктировав и отрепетировав, чтобы их с «братом» легенды не расходились. За ночь в компании товарища Пехоты они доехали на подводе до деревни Пасырево. А оттуда до больницы оставалось 7–8 километров – утром они были в уже Круглом.

Жена Пехоты, Лидия Фёдоровна, с пониманием и гуманно отнеслась к раненому, взяла на себя всю ответственность за его устройство на операцию. Легенду она тоже заучила. Утром они с Катей доставили Медведева в больницу. В регистратуре оформили в хирургическое отделение. Лидия Фёдоровна быстро отыскала хирурга, местного жителя, Григория Савельевича Трибущевского. Хирург не стал вникать в подробности, не расспрашивал, где и как, кто и откуда. Сразу распорядился везти раненого в операционный кабинет на коляске и сразу на операционный стол. Тут же с ходу произвели ампутацию руки выше локтя.

Поместили Медведева в палату, где лежали уже прооперированные: раненые полицейские и гражданские лица. Катя подождала, пока пройдёт операция, пока Медведева переведут в палату, а потом вернулась в лагерь и доложила обо всём.

Вся эта история с Медведевым была крайне рискованной. Катя Скозобцева, «сестра», каждый день навещала раненого, сидела возле его койки, а нам приносила необходимые сведения о Круглянском гарнизоне, о поведении немцев и полиции, о чём разговаривали полицейские в больнице. Некоторые сведения она получала от самого Медведева.

Полицейские из палаты начали, сволочи, придираться к нему: «Кто ты? Где ранен? С какого полицейского куста, ты, может, партизан и т. д.». Прежде всего, здесь проявила находчивость Лидия Фёдоровна. Она договорилась с хирургом Трибущевским, и Медведева перевели в палату выздоравливающих под предлогом, что раненые поступают, а мест не хватает. Положили Медведева прямо у выхода. Одежда ему была заблаговременно подготовлена, санитарки предупреждены.

Выбрали удачный момент, когда происходила смена медработников, надели на Медведева белый халат, вывели из больницы, где его ждала подвода. Потом Лидия Фёдоровна и Катя выехали за окраину городского посёлка, где был наготове Николай Пехота. Он подсел к ним в повозку, и они с Катей доставили раненого в штаб бригады. Долечиваться Медведеву пришлось в партизанском госпитале.

После выздоровления был он избран парторгом штаба бригады и 1-го отряда (приштабной парторганизации), в этом качестве и работал до конца войны.

…Группа противника, 12 или 13 человек, шагала в деревню прямо по дороге в колонне по два, впереди шёл старший, рассматривая окрестности в бинокль. Колонна, ничего не подозревая, спокойно подходила к деревне. Впереди колонны человек в штатской одежде, но в военной фуражке защитного цвета тоже посматривал по сторонам.

Как только группа сравнялась с крайним двором, в котором и находилась засада, мы дружно по сигналу открыли ружейно-пулеметный огонь. Человек 8 были положены наповал, передний военный и человек в штатском упали лицом вниз и уже не шевелились. Остальные бросились в бегство, по ним Мильто и Пехота дали несколько автоматных очередей, но уже бесцельно. Кажется, человека четыре убежало. Пехота и Мильто подскочили к старшим – тем, кто упал, – они оказались живы. Их обезоружили и привели ко мне на опушку леса. При допросе выяснилось, что они из армии власовцев, «Русская освободительная армия», как они себя называли.

Человек в военном костюме, но без значков отличия назвал себя адъютантом командира батальона «Днепр». Батальон прибыл в Шклов для борьбы с партизанами. На Уланово же шла лишь одна неполная рота. Остальные 60 человек остановилась в деревне Корзуны, в 4 километрах от Уланова. Отделение это шло как разведка с целью выяснить обстановку, ночью занять деревню, а утром прочесать лес. Штатский оказался вообще предателем, он назвал себя бывшим военнослужащим Красной Армии. Насколько мне помнится, его фамилия была Грибовский. Я передал его Салахутдинову и Рябинину, сказал отойти с ним в сторону, допросить и рассчитаться. Неожиданно Грибовский бросился бежать, петляя между соснами как лиса, виляя влево и вправо. Салахутдинов выстрелил из маузера раз-второй, Рябинин дал очередь из автомата, но Грибовского и след простыл.

Предатель ушёл. От досады Салахутдинова в пот бросило, он снял фуражку, начал вытирать пот с лица и лба и только охал. Но шпион утёк. Из отряда выслали дозоры по лесу направо и налево, безуспешно.

Что же показал нам адъютант командира батальона РОА?

Во-первых, он подтвердил нам то, что крупная карательная экспедиция по борьбе с партизанами готовится и должна на днях выйти из Могилева, Шклова и Орши. А их был батальон разведки из Могилева.

Во-вторых, он показал, что их армия укомплектована в основном из русских солдат, поэтому она и называется: «Русская освободительная армия», но есть и других национальностей: украинцы, узбеки и пр. В процессе допроса выяснилось, что он идейно предан этой армии. Он спросил:

– Правда ли, что кто попадает из нашей армии в плен к партизанам, их всех расстреливают?

Я ответил:

– Нет, не всех. Тех, кто к нам приходит с добрыми намерениями, осознанно, на добровольных началах готов вести борьбу с фашистами и их пособниками с оружием в руках, вооружившись за счет врага, или даже без оружия, но готов искупить свою вину перед Родиной, которая их вспоила, вскормила и воспитала – тех мы с открытой душой принимаем и доверяем им оружие наравне со всеми гражданами Советского Союза, вставшими на защиту своей Родины.

Он заявил:

– Конечно, я знаю, что меня вы расстреляете, но учтите, что напрасна ваша борьба, вас скоро передавят как крыс.

Я не стал больше с ним разговаривать, передал его Никитченко и Салахутдинову.

…И надо же случиться такой неудаче! Лучше всего было налетать и громить врага в серую неясную ночь, а в данном случае нам не повезло – темень такая, что рядом человека не видно. Пока мы к 24 часам подошли к деревне, плотные чёрные тучи заволокли всё небо, ни единой звёздочки не видно, вот-вот хлынет дождь. Мы вступили в деревню с восточной стороны: тихо, спокойно, на окраине часовых нет, они оказались лишь возле школы. От Красякова по огородам прибежали связные и доложили, что их отряд уже занял южную окраину деревни. Я поблагодарил, сказал ожидать сигнала и действовать, как договорено. Казалось, всё идет по плану. Но тучи нависали такие! Темно, хоть глаз выколи. Бывают необыкновенные беззвучные ночи, когда любой шёпот далеко слыхать. И тут так тихо стало, что, кажется, каждый шорох вызовет подозрение.

Так и случилось. Нашим разведчикам не удалось подойти к часовым, чтобы наскочить и снять их без выстрела. Часовые обнаружили нас, и разведчики были вынуждены снять их из автоматов. На выстрелы наши отряды двинулись по огородам в атаку, ломая частоколы. Тут кричать «ура» ни к чему, все лезли как можно ближе к казарме. Нам нужно было пробежать метров 400 до школы, но вдруг в мгновение ока вспыхнул и взвился в небо огромный факел. Это загорелся соседний сарай, осветив пламенем всё вокруг. Видно, облит он был бензином, ибо огонь охватил строение целиком и враз. В нашу сторону вдоль улицы посыпались пулемётные и автоматные очереди.

Сноп огня трассирующими и разрывными пулями. Это начали бить пулемёты из огневой точки, из бронемашины, стоявшей прямо против улицы, из окон и чердаков школы и соседних домов. Нам осталось пробежать метров 150, но открытое место оказалось хорошо освещено, да и автоматный огонь – головы не поднять. Подбежал наш боец с ручным пулемётом, упал рядом со мною, прямо к углу дома. Дал несколько очередей по улице, по бункеру, но тут же пуля пронизала его правое плечо. К пулемёту упал Севостьянов. Не успел он дать несколько очередей, как пуля чесанула ему правую руку ниже локтя. Я приказал Севостьянову и пулемётчику ползти огородами назад, там санитары, они окажут помощь и увезут.

Я прижался к углу всем телом и заменил диск пулемёта, дал несколько очередей по бункеру, по окнам школы, но пули врага рикошетом роют возле меня песок и свистят над головой. Я заполз за угол и кричу: «Иванов, Иванов, скорей атакуй врага!» А Иванова ни слуху ни духу! Мы все: и отряд Красякова, и люди Симдянкина – уже почти подползли к цели: место открытое и противник сосредоточил огонь по нам. А сарай равномерно горит, как свеча, пламя не стихает. Симдянкин и Красяков кричат: «Дать огонь, огонь!» Я вижу, что нам врага уже не одолеть, но надо выиграть время, чтобы подошёл Иванов и отвлек противника на себя. Тогда бы враг немного перенёс огня на север, но нет, Иванов как в воду канул.

Я вынужден был дать зелёную ракету. Наши начали отползать, противник прекратил огонь. Я передал пулемёт кому-то из идущих рядом бойцов. А сарай всё горит, как будто в огонь кто масла подливает. Товарищи Севостьянов и Симдянкин дали команду бойцам «сбор» на окраине деревни и ушли к лесу. Я с автоматчиком Бочковым Сашкой свернул с улицы в огород, там высокая ботва картофеля и свеклы. И вдруг позади нас, прямо кажется рядом, автоматная очередь «трррр»! Пули над головами просвистели. Мы попадали в ботву, потом перескочили через ограду и засели во дворе за частоколом. Кругом тихо, нигде ни шёпота, ни шороха не слышно. Сарай начал затухать, тучи разошлись, появились звёзды на небе. Я поднялся с ботвы, ругнулся и крикнул: «Кто здесь, выходи!» Никого нет. Мы обшарили весь огород, кто стрелял неизвестно… а наши уже ушли далеко. Перешли мы к опушке леса, на дорогу к лагерю, так и не разгадав этой загадки.

В лагере наши все уже были на месте. Я прежде поинтересовался разведчиками, живы ли они? Оказалось, что ни один из них не ранен, а 2 немецких часовых они скосили наповал. Из отряда Симдянкина двое ранены, в том числе пулемётчик. Севостьянов ранен легко, пуля кости не задела. Прислал донесение и Красяков: двое легко ранены.

Только вот отряда Иванова всё нет. Честно говоря, я начал волноваться, думал, что-нибудь с ним случилось. Севостьянов спросил меня: «Кто из автомата стрелял при выходе из деревни?» Я рассказал как было. Все пожали плечами в недоумении. Я распорядился подменить засады на Хотьковской дороге, усилить наряды на других направлениях и сказал разведчикам, что нужно проникнуть во второй дом от леса и разузнать, как себя ведёт противник, были ли в этом доме ночью немцы? Разведчики Колька Коянов и Ваня Сафронов пошли в разведку.

Время к рассвету, на востоке небо стало холодновато-голубым. Не успели мы лечь отдохнуть, как появился с отрядом долгожданный товарищ Иванов. Видно было, что они измотаны вконец.

Доклад Иванова был странный. Он доложил, что только они вошли в лес, как стемнело. Они обходили небольшое болото и заблудились, взяв не влево к Ореховке, а далеко западней. Бой же оказался позади них – видно было зарево пожара. Иванов развернул группу, но заплутал и ушёл аж под деревню Гвалтовник в направлении к райцентру Круглое. Пока он вернулся и дошёл к Ореховке, то увидел зелёную ракету и догорающий сарай – бой уже закончился. Иванов подумал, что гарнизон мы разбили, что там наши. Сунулся было к зданию школы, а там – немцы, и его отряд опять отступил в лес, никого не потеряв. Люди все налицо, только многие натёрли ноги. Как подтвердил Денис Фёдорович Попов, который работал в разведке у Иванова, тому подсказывали, что идут не в том направлении, что уклонились от курса, но командир не принял это во внимание.

Наказывать Иванова не пришлось, но мораль я ему прочитал будь здоров!

…Мною были приглашены разведчики: Николай Кононович Апанасенко и Иван Гаврилович Сафронов (крепкие, боевые и выносливые товарищи), которым была поставлена задача: пройти в местечко Обчугу, что в 25 километрах северо-западней Толочина, разыскать там дом на окраине, в котором на нелегальном положении проживает капитан Красной Армии Суворов (по-местному – дядя Ваня). Пароль: «Привет от дяди Гриши». Он должен ответить: «Спасибо, как его здоровье?» Я поставил задачу любыми способами и путями доставить его в штаб бригады. Дал сроку два дня.

Товарищи умело провели операцию. Надели белые повязки на левые рукава, разузнали дом, в котором проживал Суворов, и вечером 18 июня встретились с ним. Пароль и отзыв были приняты.

Суворов охотно согласился с предложением за ночь совершить 40-километровый переход, и 19 июня к полудню его уже доставили в Рацевский лесной штаб бригады.

Здесь он нам представился полностью и без утайки.

Суворов Иван Николаевич, бывший слушатель 2-го курса Академии им. М. В. Фрунзе. Родился в 1909 году в городе Космтроме по ул. Горького, дом 19, квартира 1, в семье рабочего, русский, член ВКП(б), образование общее среднее, семейный. Семья осталась в городе Москве: военный городок 1, дом 17, квартира 57, но возможно, семья переехала к прежнему месту жительства в город Кострому. Это был человек высокой культуры, аккуратный, подтянутый, среднего роста, чернявый, кареглазый, с отросшей козлиной бородкой, обладавший командирской четкостью и красноречием.

Беседу с ним мы проводили вместе с комиссаром Седлецким и секретарем парткома Андреевым. На наше предложение возглавить ещё неокрепший отряд № 25, который нуждался в росте, Суворов охотно дал согласие.

Тотчас я сам повёл его в отряд, который размещался неподалёку в Ореховском лесу. Представил его личному составу и взаимно познакомил с комиссаром П. Я. Мякотенко. С первой беседы новый командир очень понравился бойцам. На второй день, 20 июня 1942 года, приказом № 13 он был приведён на должность командира 25-го отряда, а товарищ Ларин был освобожден и назначен командиром разведки отряда. В тот же день товарищ Суворов привёл отряд к присяге. За сравнительно короткое время он завоевал авторитет среди личного состава и среди населения в зоне, контролируемой отрядом в направлении Круглого и Толочина.

…Агентурная разведка доносила в штаб бригады, что немецкое командование, в частности, командующий охранной дивизией генерал Рехерт, штаб которого размещался в Орше, по договоренности с командованием собирается из Оршанского, Шкловского и Могилёвского гарнизонов направить крупные карательные экспедиционные отряды зачистить правобережную зону реки Днепр, ликвидировать нашу партизанскую бригаду, которая так много нанесла немцам ущерба. Фашисты долго готовились к этой вылазке, они знали, что малыми силами бороться с нами им непосильно. Хотя они собирали данные о численности партизан и нашем вооружении, но точных данных гитлеровцы получить не смогли. И предположили, что здесь действует только один отряд слабо вооружённых партизан, около 350 человек, что база этого отряда находится в Дымовском лесу, а не в Рацевском. Вот так.

…Утром 21 июня 1942 года в штаб бригады приехала на лошади связная Красякова из отряда № 40, который контролировал направление от Могилёва, Головчина и Черноручье. Красякова и наш агент по Шклову, Надежда Филипповна Ховренкова, сестра Марии Ховренковой, работавшей агентом в городе Орша, объединили информацию и сообщили, что из Могилёва и Шклова на ликвидацию партизан выходят крупные отряды карателей (до 500 человек). Отряды вооружены лишь автоматами и минометами. Артиллерии нет.

Вслед за Надей прискакали и наши конные разведчики, сообщили, что из Могилёва выехало около 25 автомашин, и на каждом грузовике примерно по 25 человек. Едут осторожно, задерживаются в каждом населённом пункте.

Немцы планировали ворваться в Улановский лес с двух сторон. Каратели шли по сторонам деревни Уланово, вдоль большой просеки, идущей на север к реке Берёзка. Ещё один их отряд шёл со стороны Трилесина, по южному берегу речки, к извилине до деревни Троица, пытаясь замкнуть отряд в Улановском лесу.

Сбив засаду нашего 12-го отряда с юго-западной стороны Уланова и заняв деревню, могилёвская группа карателей с ходу углубилась в лес. Но на опушке она была задержана засевшим секретом отряда и прикована к земле. Со стороны Корзунов и Трилесина на лес же шла Шкловская группа немцев, которая была задержана в деревне Большая Калиновка. Сбив секреты на восточной опушке, немцы упорно начали наседать на нас с двух сторон, прижимая отряд к лагерю…

Но не так получилось, как враг наметил! На обоих направлениях наш отряд всё ожесточённее оказывал сопротивление. От ружейно-пулемётного огня и от взрывов гранат в лесу стоял сплошной угарный дым. Противник с гамом и криком наседал. И вот отряд Никитченко почти оказался в кольце.

И тут боевое охранение отряда № 40 (Красякова), находясь южнее деревни Троица, открыло огонь во фланг противника с западной стороны! Южная группа карателей из Могилёва в перепуге, что сама оказалась в лесной западне, дойдя до лагеря 12-го отряда и захватив продовольствие, быстро начала откатываться из леса на Уланово.

Таким образом, наши действия заставили противника откатиться на юг, дав возможность отряду Никитченко высвободиться от наседавшей южной группы противника и выйти из затруднительной ситуации.

Но это было ещё не всё. При напоре противника с южной стороны по просеке Никитченко оставил свой лагерь и спустился к реке Берёзка. Здесь очень обрывистый, густо заросший кустарником берег. Вот тут отряд Никитченко и засел в небольших овражках и зарослях, залитых тьмой ночи. Как я уже сказал, южная группа карателей разгромила лагерь и поспешно ушла, а Шкловская группа, следовавшая с собаками над речкой со стороны Трилесина, гуськом прошла мимо отряда буквально в 25 метрах, но не обнаружив партизан! Как потом Никитченко сожалел об этом моменте:

– Знать бы мне, что немцы, наседавшие со стороны Уланово, уже ушли обратно, этих я мог бы всех в речку сбить и потопить, – так раздосадованно рассуждал он.

Безусловно, ночью, когда кругом стрельба, трудно сориентироваться. Бой в лесу длился где-то часа три и прекратился только к двум часам ночи. Пропустив немцев по-над рекой, Никитченко собрал всех людей и очень удачно, без потерь двинулся по правому берегу реки почти вслед за противником. Немцы, не заходя в деревню Троица, ушли в направлении Лидино. Оттуда был слышен пулемётно-ружейный огонь боевого охранения отряда № 40. Товарищ Никитченко с отрядом пошёл по восточной окраине деревни Троица, минуя Дымовский дом инвалидов.

К 4-м часам утра, когда солнце уже всходило, он прибыл на южную опушку Рацевского леса, к месту, назначенному отряду для боя по выполнению основной операции. Никитченко стал на левый фланг 1-го отряда с таким расчётом, чтобы его правый фланг и левый фланг 1-го отряда был прикрыт ручными пулемётами. Возле меня на командном пункте стоял тщательно замаскированный станковый пулемёт.

Ночь проходила в тревоге. Никто из нас не спал. Конники на рысях и велосипедисты, нажимавшие изо всех сил на педали, то и дело подъезжали и докладывали о поведении противника. Но со сторон Круглого и Толочина противник не появлялся, это нас успокаивало и облегчало реализацию наших замыслов. На этих направлениях силы противника и его вооружение были определены. Со стороны Орши на нас шли две роты из батальона Оршанской охранной 286-й дивизии войск СС (французский легион), батальон Могилёвской охранной дивизии (полностью и с походной полевой кухней) и карательный сводный отряд около 100 человек из Шкловского гарнизона общей численностью до 800 человек. На вооружении имели лишь легкое оружие, автоматы, пулемёты, ротные миномёты и один батальонный миномёт (у Могилёвской группы).

К утру стрельба прекратилась. Пока товарищ Никитченко продвигался над рекой, южная группировка врага ночью вступила в деревню Троица. В этой группе находились шкловские полицейские. Они знали, что Николай Мильто в партизанах, знали его дом и решили применить репрессии к его семье. Уже отряд подходил к Рацевскому лесу, как над деревней Троица вспыхнуло зарево, ввысь поднялись языки пламени, осветив всю окрестность. Николай Дмитриевич шёл замыкающим в хвосте колонны, он оглянулся и сразу пал духом. «Наверно, гады запалили мой дом», – сказал он, обращаясь к командиру взвода товарищу Васину Александру Сергеевичу, шедшему рядом с ним. «Да нет, успокойся ты, Коля, это они чье-нибудь гумно зажгли, чтобы осветить подступы к деревне, они боятся, чтобы партизаны не напали, вот и освещают местность, для лучшего обозрения».

Надо вообще сказать, что немцы имели такую тактику, если поблизости располагалось какое-либо строение, они на ночь поджигают его для освещения. Если строения нет, они всю ночь методично, беспрерывно освещают местность ракетами.

Николай шёл и всё время горевал: «Там же мать, сестра Аня, с нею две девочки-малютки: Розочка и Эмма, она с ними аж с Минска пришла по тылам противника, а теперь вдруг убили». Так горевал Николай, пока шёл до места расположения отряда. Разведка доносила, что действительно, горит деревня Троица, очаг пожара в центре деревни, именно там, где стоит дом Мильто Николая, и дальше пока на окраины не распространяется. До завершения операции мы держали эту информацию в тайне.

В лесу тишина, внешне как будто ничего в лагере не изменилось: ни суеты, ни возбужденного говора, только слышен где-то шелест, это бойцы роют индивидуальные ячейки и маскируют их. То разговаривают шёпотом, то проверят диски автоматов и пулемётов, ленты к станковым пулемётам, стараясь, чтобы во время боя не было перекоса ленты или патрона.

Пришёл на опушку леса отряд № 12, командир с комиссаром Яковенко и парторгом Игнатенко пришли на командный пункт и доложили о бое и маневре в 15 километров после боя. Мы с комиссаром и начальником штаба выслушали вполуха, я указал товарищу Никитченко его позицию: «Занимайте, пусть товарищи быстро сделают себе каждый ячейку, замаскируйтесь и отдохните часик-полтора». «Да, пожалуй, уже отдыхать некогда будет, солнце к пяти часам поднимается, скоро пойдут, гады», – высказал предположение Игнатенко. Я быстро рассказал им обстановку, где какие силы противника, повторил задачу, и товарищи ушли на свои места.

Мой заместитель по общим вопросам товарищ Севостьянов Г. Н., по разведке Голицын П. А. и начальник особого отдела Салахутдинов сумели в деревне Дымово обработать одного старичка, некого Тихоновича. Попросили его до рассвета поехать в Дымовский лес как бы за дровами, наломать хворосту на телегу, а когда немцы из Староселья пойдут на деревню Дымово, чтобы он выехал из леса прямо навстречу колонне. Немцы обязательно остановят его и будут что-нибудь расспрашивать, надо чтобы он им соврал, что видел нескольких партизан в лесу, и чтобы указал направление. Получилось очень удачно. До рассвета старик был уже в лесу. Там кто-то из партизан помог ему набросать дровишек на повозку. Старик стал на опушке леса, ожидая появления немцев.

Оршанский батальон, который шёл со Староселья, в 8 часов утра уже показался в деревне Дымово. Нам в бинокль было видно, как в голове колонны офицер, выйдя на западную окраину деревни, остановился возле крайнего сарая и долго в бинокль наблюдал за Рацевским и Дымовским лесами. По дороге от Староселья на Смольянцы и Рацево немцы не пошли, а вся колонна направилась на Дымово, очевидно, у немцев была договоренность сомкнуться на этом поле между Рацевским и Дымовским лесами. Только колонна вытянулась из деревни, ей навстречу из леса выехал старичок, идя рядом с тележкой. «Что это за чудо?» – удивились наши партизаны, не зная нашей затеи. «Он же нам испортит операцию», – произнес кто-то. «Ничего не волнуйтесь», – а у самого у меня сердце забилось, как у пойманной птички или, как говорят, затрясся я как овечий хвост.

Гитлеровцы остановили старика.

– Где партизаны? – спросил офицер, который шёл в голове колонны.

– Какие там партизаны? Только во-он там в лесу сидит человек пять, чистит ржавые винтовки. – И старик Тихонович указал рукой на Дымовский лес, откуда он выехал.

– Гут, гут, – обрадовался офицер и отпустил старика, удовлетворённый новыми сведениями, видимо, посчитал, что там сидит секрет, а где-то в глубине леса находится весь отряд.

До леса оставалось ещё с полкилометра, колонна немцев тронулась по своему пути. В тот же момент были посланы конные связные в отряд № 5 Симдянкина и № 20 товарища Клюшникова с распоряжением срочно выслать два взвода с пулемётом в район деревни Городок юго-восточней Дымова, там им расположиться на дороге, идущей из Дымова и Троицы на Староселье. Именно в том месте, где под горку идёт углубленная дорога, чтобы, когда начнётся бой, не дать появиться подкреплению и не упустить отступающих немцев безнаказанно.

Передав это распоряжение, связники возвратились вовремя. В это же время наша колонна, часть пешком, часть на машинах, обтекая Дымовский лес с юга и юго-запада, вышла навстречу фашистской колонне, которая прямо подставляла свои фланги нам под огонь. Они видны были нам как на ладони – где-то 200–300 метров от нас. С биением сердца в груди, держа указательный палец на спусковом крючке, каждый из бойцов с нетерпением ожидал сигнала к бою.

Немецкие офицеры встретились и что-то начали между собой обсуждать. Один, тот, который останавливал нашего старичка, повернулся лицом к лесу, туда, куда ему показывал старик, второй же выслушивал его. Колонны остановились, ожидая приказа на развёртывание в боевые порядки.

И тут раздался прицельный выстрел в офицера! Пулемёты и автоматы застрочили сплошным гулом. Понеслось эхо по лесу. Немцы заметались как бешеные. Кто падал на землю, кто прежде пытался бежать к лесу, но опоминался и тоже падал лицом в землю. Они-то рассчитывали сплошными цепями пройти по лесу, но не успели.

Минута времени, и немцы приняли на боевой порядок, начали сначала отстреливаться, затем подошли ещё взводы из южной группировки. От машин, что оставлены были против усадьбы Дымовского дома инвалидов, подтянули миномётчиков. Начали бить ротные миномёты, но поскольку мы были слишком близко, то мины летели в лес, задевали за ели, сосны и рвались где-то в нашем тылу, а нам вреда они не наносили.

Внезапный удар наших подразделений сразу парализовал противника, он уже не был боеспособным, но сделал всё же попытку пойти на нас в атаку. Только начали бить миномёты, только с каким-то диким воем поднялись немцы, но были вновь десятками скошены нашим пулемётным и автоматным огнём. Враг опять откатился назад, к лесу, видно, почувствовал, что с тыла пока опасность ему не угрожает. Тут немцы начали делать перегруппировку.

На некоторое время огонь был прекращён.

Смотрим, от усадьбы Дымовского дома инвалидов группа (человек 100) с развёрнутым флангом короткими перебежками попыталась зайти справа на наш правый фланг. Но тут отряд № 40 (Красякова) и отряд Барановского под командованием майора Ковалева (временно замещавшего Барановского) сплошным ружейно-пулемётным и автоматным огнём прежде приковали противника к земле, а затем вынудили его отступить, оставляя на поле трупы и раненых.

Больше попыток зайти к нам с правого фланга противник не делал, но зато к их головной группе подошли свежие силы, и немцы озверели. Несколько раз поднимались в атаку, но их атаки захлебывались. Они падали, как снопы.

В одной из атак, кажется, по счёту четвертой, один из немцев, видимо, убедившись, что их операция проиграна, бросил автомат и с поднятыми вверх руками прибежал к нам на опушку леса и прямо ко мне.

«Я демократ, я демократ!» – что было силы закричал он. Я показал ему сесть слева, он сел.

Идёт бой, немцы залегли во ржи, наши огонь прекратили. Я задаю перебежчику вопрос: «Какая часть и сколько вас?» Он только успел сказать, что могилёвский батальон охранной дивизии (на ломаном русском языке), но было понятно. «Чехи, чехи», – повторял он. И вдруг справа, сверху раздался одиночный выстрел – пуля прошивает ему в правое плечо, верхнюю часть лопатки и выходит под левой рукой в бок. Он только успел крикнуть в том смысле, что: «Ой, братцы, что вы делаете?» – повалился на спину и скончался.

Справа от меня на высоких густых елях сидели как «кукушки» наши наблюдатели: Витька Чистяков, Борис Тронзе и, если не ошибаюсь, Рябинин Володя. Они выполняли функции наблюдателей за действиями противника, обо всём докладывали, выбирали себе мишенью противника и прицельными выстрелами сшибали. Кто-то из них и учинил этот расстрел пленного. Сколько потом мы ни пытались узнать, кто из них произвёл этот роковой выстрел, так ничего и не добились. Пулемётчики, находившиеся около меня со станковым пулемётом, оттянули труп подальше в кусты.

Атака противника возобновилась опять.

Наш шквальный огонь: атака захлебнулась, немцы дрогнули. Раздалось громкое «Ура!», мы подхватились и лавиной понеслись в атаку, на бегу расстреливая врагов. «Вперёд, за партию, за Сталина!» – кричали все в один голос. «Бей гадов!» Николай Мильто тоже кричал на бегу «Ура!». Вдруг, будто прицельным выстрелом, пуля попала ему в рот. Сначала Коля остановился, закачался, кровь залила ему рот, и он упал. Подбежали наши санитары, схватили его и понесли прямо в медпункт. Главврач Анна Ивановна и медфельдшер Лариса Горохова оказали ему помощь. Как они мне потом показали, пуля не задела ни одного зуба, через рот вышла ниже правого уха, чуть задела смычку правой челюсти. Они вложили ему в рот тампон и снаружи кровотечение остановили. Когда санитары понесли Колю в лес, когда наши погнали немцев дальше, у нас в штабе вдруг зазвучала песня:

Я слышу и не пойму, откуда эта песня, кто поёт? Потом догадался: это патефонная пластинка, кто-то завёл патефон.

…Партизаны обоих отрядов 1-го Ивановского и 12-го Никитченковского погнали немцев. Находившийся при 12-м отряде Григорий Севостьянов тоже побежал с ними. Гнали они немцев, как зайцев. Наши воспитанники, пионеры Ольга Демеш и Анатолий Корнеевский, в горячке событий тоже бросились собирать трофеи, подхватили автоматы, диски, патроны и давай стрелять по убегавшим немцам. Но я вовремя заметил их и приказал вернуться, а комиссар товарищ Седлецкий увёл их обратно в лес.

Григорий Николаевич так увлёкся погоней за немцами, что с группой бойцов ворвался во двор Дома инвалидов. Тут заметил, что в одном из корпусов (он ранее был пустой) засела группа немцев. Григорий открыл по ним огонь. Затем Севостьянов с бойцами подбежали к корпусу и забросали немцев гранатами. Здание загорелось. Немцы оттуда так и не вышли – там нашли себе могилу. Часть же фрицев, которая бежала к машинам, прыгали в уже поджидавшие их заведённые машины. Дав газу, грузовики быстро, одна за одной, отправлялась восвояси. Чёрные клубы дыма и выхлопного газа, смешавшись с пылью, всё заслонили собой. С правой стороны по грузовикам открыли огонь отряды Красякова и Барановского. Но машины умчались, оставив нам трофеем только одну. Преследовать колонну пустились конные разведчики.

Часть Оршанского батальона убежала в направлении Староселья, там по ним со стороны деревни Городок открыли огонь из засады отряда Симдянкина и Клюшникова. Каратели беспорядочно метались уже как звери, не оказывая ни малейшего сопротивления. Немец, радист этой группы, сидевший где-то под кустом, скинул с себя обмундирование и обувь, бежал в одних трусах и майке, лишь с каской на голове. Но рацию всё же унёс. Поймать его не удалось.

Бой затих, всё успокоилось. Бойцы, кто сразу приступил к сбору трофейного оружия, кто после погони за немцами подсчитывал трофеи и убитых противника. Поле, на котором проходил бой и шли атаки, стояло пустым, рожь вся оказалась сбитой и умятой, только редкими пучками торчали колосья. Мы с комиссаром не стали подсчитывать трупы, сняли с командного пункта пулемётчиков и пошли в штаб.

…Проходя по населённым пунктам Чёрное, Черноручье, Толкачи, Ново-Бращино, немцы грабили население: отбирали свиней, яйца и ценное имущество.

В деревне Троица к семье Николая Мильто немцы отнеслись жестоко. Мать, Татьяна Илларионовна, спряталась у соседей, её искали, но не нашли. Сестру Николая – Анну Дмитриевну с двумя девочками пытали, ставили к стенке, добивались, чтобы сказала, где брат. Но она ничего не сказала, твердила одно, что она о брате ничего не знает, плакала. Соседи упросили офицера, чтобы он помиловал и отпустил её. По всем данным, тот офицер был из Могилёва, хорошо разговаривал на русском языке, с виду не был похож на немца. Он о чём-то поговорил с офицером, который пытал Аню, и тот отпустил её. Немцы зарезали тут же их корову и зажгли сарай. Дом люди, к счастью, отстояли. Как потом мы установили, что офицер, пытавший Анну, был заместитель начальника Шкловской ГФП (GFP – секретная полевая полиция. – Ред.) Эдвальд Юниус, заядлый эсэсовец. А из Могилёва был командир батальона войск СС Дирлевангер и начальник русского СД некто Лазаревич. Вот этот Лазаревич, очевидно, и разговаривал с Юниусом. Немцы разграбили и другие вещи в семье Мильто. За ночь съели корову, по деревне чинили беспорядки, грабили, терроризировали население. После этого доклада разведчики были отправлены на отдых. Да и всё руководство бригады, немного перекусив, хотело было отдохнуть после трудного боя.

Прошло 3–4 часа, вдруг с опушки леса с постов доложили, что со стороны Уланова и Троицы наблюдается большая колонна машин, числом около 20 – из-за большой пыли трудно точно посчитать. Впереди ехала санитарная машина с белым флагом, на машинах сидело много людей в белых халатах. Как быть?

Мы догадались, что едут подбирать трупы. Отряды уже выведены со своих позиций, выбившиеся из сил отдыхают после тревожных дней и ночей. Решили – выйдем, посмотрим на поведение немцев. Я приказал огонь пока не открывать. Машины подошли к Рацевскому лесу, к местам боёв, и остановились. В машинах много медперсонала.

Итак – с нами наша переводчица Люба Исааковна Клебакова, Севостьянов тоже понимает немецкий язык. Выдвинулись от машин несколько человек, простят разрешить им собрать трупы. Товарищи Севостьянов и Клебанова тоже выходят на несколько метров вперёд, передают нам с комиссаром, что, мол, господа простят разрешения подобрать трупы своих солдат. Часть из прибывших разговаривает на русском языке! Мы, хотя и действовали вопреки фронтовым законам, но решили соблюсти международные правила – не стрелять в парламентёров и службу Красного Креста, которые являются неприкосновенными лицами.

Разрешили им подобрать трупы. Они быстро, бегом пособирали трупы, носили с носилками, мотались как сумасшедшие, за час накидали трупы в кузов через открытые борта. Всех они собрали или нет, мы уже не интересовались. Немцы бегали и подбирали убитых по кустам, по ржи и во дворе Дома инвалидов. Потом быстро закрыли борта машин и уехали. А наши пулемётчики, находившиеся на опушках Лидинского и Рацевского лесов, только дали им вслед для острастки несколько очередей.

Наша агентурная разведка потом доносила, что многих немцев, видимо заслуженных, из Могилёва отправляли хоронить в Германию.

Хвалёные покорители чужих земель, эсэсовские головорезы, хотели разделаться с партизанами, но бесславно, с позором, нашли свою смерть на Дымовском поле. Немецкое командование, особенно начальник Шкловской ГПФ Швайцер Кристик и его заместитель Эдвальд Юниус – ярые фашисты, разглагольствующие о скором уничтожении партизан, закрыли рот и перестали хвалиться. Теперь они уже говорили о большой силе партизан.

О том, что Николай Мильто ранен, мы пока не сообщали его матери и сестре, не говорили и ему и о том, что немцы учинили в его доме, дабы не расстраивать преждевременно обе стороны.

Но прошло несколько дней, мать Николая и сестра Аня начали проявлять беспокойство. Начались расспросы через разведчиков, через командира 12-го отряда, который опять разместился в Улановском лесу, недалеко от деревни Троицы. Спрашивала мать: «Что случилось с Николаем, почему он не появляется домой?» Прежде мы отвечали, что он в длительной разведке. Товарищ Пехота, его друг, заходил к ним и успокаивал, но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Кто им что шепнул, но вдруг сестра Анна прибежала в штаб. Николай уже чувствовал себя легче, и мы дали им свидание. Аня настоятельно просила отдать его домой. Она заверила нас, что они с мамой его скроют, засекретят и никто о нём знать не будет, даже если и ворвутся немцы. Мы разрешили. Лишь дома он узнал о репрессиях немцев против его семьи.

Наш главврач Анна Ивановна несколько раз ходила к ним домой и лечила Николая. После выздоровления в августе месяце 1942 года Николай опять стал в строй разведчиком 12-го отряда.

Попытаемся обобщить: «Чем же характерна операция «Дымово»?

Во-первых, эта операция готовилась нами заблаговременно, мы знали намерения немцев покончить с партизанами. Немцами объединились крупные эсэсовские карательные отряды трёх гарнизонов. Они основательно готовились и вышли с надеждой уничтожить партизан в этом районе. Командир Оршанской 286-й охранной дивизии СС, ярый палач белорусского народа – генерал Рихерт, снаряжая батальоны на борьбу с партизанами, крикливо напутствовал: «Вокруг Орши не должно остаться ни одного партизана и их пособников». Ему также вторил начальник Шкловской ГФП Хорст Кристо.

Во-вторых, эта операция завершилась блестяще. Инициативу взяли партизаны, а не эсэсовцы, победа оказалась на нашей стороне. Это был большой успех – не иметь потерь ни в живой силе, ни в оружии. Напротив, фашисты с позором бежали, понеся большие потери в живой силе и в вооружении, не успев даже подобрать трупы. А потом вынуждены были, подъехав с белым флагом, просить забрать трупы.

В-третьих, эта операция подняла до предела моральный дух наших бойцов и командиров, вселила в них веру в нашу партизанскую мощь и навела на фашистских карателей уныние и вселила в них неуверенность в борьбе против партизан. У местного населения сильно окрепла вера в народных мстителей, и население массовым потоком пошло в отряды, становилось под знамя партизанской борьбы с фашистскими захватчиками.

В-четвертых, эта операция выбила почву из-под ног немецкой пропаганды, которая на все лады проповедовала о скором уничтожении партизан. Теперь вражеская пропаганда «сменила пластинку» и начала вещать, что это не партизаны, а оставшиеся части Красной Армии, что с ними нужно вести борьбу более продуманно, так как у «красных» сильно поставлена тактика и маневренность, а особенно – глубокая разведка.

В-пятых, после этой операции даже в ближних к райцентру населённых пунктах крестьяне прекратили всякие поставки вещевых и продовольственных продуктов, и немцы оказались вынуждены выезжать большими отрядами, чтобы грабить население.

Партизаны стали полными хозяевами во всей зоне 25 километров шириной от Днепра до Друти и 50 километров в длину от Толочино до Полыковичских хуторов под Могилёвом. На территории 1250 квадратных километров – в более чем 250 населённых пунктах – мы были хозяевами! В нашем ведении были крупные водяные мельницы в Трилесене и Троице. Мы имели возможность организовать заготовку на зиму всех продовольственных и фуражных продуктов.

Вот это наиболее характерные черты Дымовской операции, которая победно вошла в историю боевой деятельности партизанской бригады «Чекист».

…Партизанские отряды маневрировали и наносили то на одном, то на другом участке чувствительные удары. Чтобы ослабить партизан, немецкое руководство Оршанского, Толочинского, Шкловского, Круглянского гарнизонов объединёнными усилиями, с трудом собрав около 4 батальонов, включая и 500 изменников, батальон войск СС, легион французов, взяв на вооружение 8 бронемашин, 100 автомашин, 3 танка, 10 пушек, миномёты и много автоматического оружия, вышли в нашу зону. Они заняли в Шкловском районе – Березовку, Черноручье, Хотьково, Уланово; в Толочинском – Воронцевичи, Лаговщину, Ладино, в районе Орши – Кувечино, Староселье, Климовичи; в Круглянском – Дудаковичи, Ореховку, Ельковщину, Слободку. Потом решили пойти на Березовский, Шаховский, Рацевский леса с целью ликвидировать партизан. Однако в районе Воронцевичей и Лаговщины наши два отряда, особенно роты Апанасенко и Курушева, дали им сокрушительный отпор, в районе Шахов – Березовка нанесли чувствительный удар, уничтожив около 200 человек. Гитлеровцы, так и не выполнив своих далеко идущих планов, вынуждены были возвратиться в свои берлоги.

А семнадцать человек из РОА с оружием перешли на нашу сторону.

…Встретив разведку немцев, которых было около взвода, наша разведка приняла бой. Определив, что силы не равны, наши пять орлов, укрывшись во ржи, стали отползать. Гитлеровцы окружили их. Но человек десять немцев наши положили.

– Отходите, я их задержу! – крикнул Геннадий Клундук. У него был автомат, запасной диск и граната-лимонка под рубашкой в нашитом с левой стороны карманчике. Геннадий строчил из автомата по наступавшим, а когда понял, что фашисты уже рядом и хотят взять его живым, быстро перевернулся на спину, одновременно рванув правой рукой чеку. Граната взорвалась на его груди. Несколько фашистов повалились возле него, сражённые насмерть. Глаза Геннадия закрылись, но сознания боец не потерял. Весь он был обгорелый, в копоти, из левой руки хлестала кровь.

Гитлеровцы и полицейские стали подбирать трупы.

– Вот собака, живьём не сдался! – сказал полицай, склонившись над партизаном.

– Может, дострелить? – спросил другой.

– Да он уже готов, – ответил первый.

Наши разведчики отошли недалеко и, услышав разрыв гранаты и замолкшую стрельбу, открыли по гитлеровцам огонь из ручного пулемёта, с которым Мачаховский не расставался. Немцы быстро свалили трупы на подводы и укатили. Партизаны подбежали к месту взрыва гранаты и решили, что Геннадий убит, но тут он открыл глаза! Невероятно, каким-то чудом Клундук остался жив. Ему перевязали предплечье, чтобы задержать кровь. И как смогли забинтовали. Грудь его представляла сплошной ожог, и были порваны мышцы предплечья. До Волковщины друзья его несли на плечах, в деревне нашли подводу, положили много сена и доставили в лагерь. Уже в сумерки прибежал ко мне Котельников, доложил, что привезли раненого Клундука и тот просил меня прийти. Я и прежде навещал раненых, благодарил за храбрость. Возле Геннадия хлопотали врачи. Он ещё лежал в повозке.

– Здравствуйте, товарищ комбриг.

– Здравствуйте, Геннадий.

– Хорошо ли я воевал?

Я ещё полностью не был осведомлён, но говорю:

– Хорошо, благодарю за храбрость, желаю быстрейшего выздоровления.

– Товарищ комбриг, примите меня в партию.

– Безусловно, примем, скорее поправляйся.

Я поцеловал бойца и ушёл. Левую руку Геннадия врач Викентий Михайлович Волчек вынужден был ампутировать. Как только Клундук пошёл на поправку, мы его приняли в партию. Уже коммунистом он улетел на Большую землю.

Мне припомнился ещё один героический случай. Месяц назад Всеволод Кузьмич Фролов находился с разведкой в деревне Химы. Там появилась большая группа немцев, завязалась перестрелка. Фролов был ранен. Вражеская пуля задела позвоночник и вышла точно в центре под грудью. Он сделал ещё несколько шагов и упал. Врагов отбили. Фролов был в сознании, изо рта шла кровь, а обе руки были почти недвижимы. Из деревни Кувечино пригнали подводу, положили сено, подушку и привезли Фролова в лагерь. Мы все: Букштынов, Седлецкий, Севостьянов, Буланов подошли к раненому.

– Товарищи, я буду жить? – спросил он.

– Конечно, будешь, ты же здоров, – мы старались его ободрить.

– Попрошу вас всех, примите меня в партию, вдруг я сегодня умру? Я хочу умереть коммунистом. Если я останусь в живых, я оправдаю доверие. Мы его заверили, что вылечим и примем в ряды ВКП(б). Ровно через месяц подпольный райком КПБ собрался и среди прочих вопросов, в этот день был принят кандидатом в члены ВКП(б) Всеволод Кузьмич Фролов.

24 июня 1943 года Центральный Комитет КП(б) Белоруссии принял постановление «О разрушении железнодорожных коммуникаций противника методом «рельсовой войны». В скором времени нами был получен приказ о проведении операций в тылу врага под кодом «Рельсовая война». Теперь-то для нас стало яснее ясного, почему капитан Борухин так настойчиво говорил о подготовке отрядов к этой операции.

Получив взрывчатку, мы удивились: шашки совсем маленькие и весили 75 граммов. Но оказалось, что этой «малютки» достаточно, чтобы перебить рельс, что же касается веса, то это значительно облегчило их переноску в походе. Кроме того, у нас теперь были магнитные мины с заводом от 2 часов до 24 часов. Их очень удобно было использовать для диверсий на поездах, подрыва на складах. У нас уже имелись отличные специалисты Назаров, Ключ, Жамейко – поэтому больше специалистов нам не потребовалось.

Операция «Рельсовая война» должна была начаться по сигналу. И его мы ожидали с нетерпением. Мы отлично представляли себе, каков будет эффект массированного удара по железнодорожным коммуникациям после нашей тщательной подготовки.

В дополнение к предыдущим приказам последовало указание, где только можно разрушать водоснабженческие сооружения: резервуары, водокачки, снабжающие водой железнодорожный транспорт.

Нужно было расширять сферу действий не только отрядов, но и привлекать местную агентуру, людей, проживающих вблизи водоснабженческих объектов, знающих пути подхода, режим их охраны.

Отрядам, закрепленным за участками, были даны дополнительные разъяснения. Каждая диверсионная группа наладила ещё более тесную связь с нашей агентурой.

…А сейчас мне хочется, хоть вкратце, высветить имена тех друзей, которые работали непосредственно в логове фашистов. Они сложили головы за наше правое дело.

Через Максима Константиновича Ходорика нам удалось установить связь с Михаилом Эрнецтом, который работал в немецкой части формирования охраны порядка. Эрнецт был настроен против фашизма, его считали демократом. Под видом инвалида на костылях он не привлекал к себе особого внимания немцев. Имея доступ к немецкой типографии, весной 1942 года Эрнецт в несколько приемов передал нам более 30 килограммов шрифта, бумаги килограмм 100, черной мастики и других материалов для печатания газет. Ещё раньше нам были им доставлены литограф, мастика, стёкла. Мы отпечатывали листовки на машинке, затем на стекле множили и распространяли. Когда в июне 1942 года к нам поступил шрифт, мы изготовили деревянный станок, пошили из брезента походную кассу, где вместо ящиков прошили карманы по алфавиту от «А» до «Я» – так в походе и использовали, прицепив кассу через плечо как патронташ. Но на длительных стоянках мы укладывали шрифты в ящиковую кассу.

Кроме того, Михаил Эрнецт добывал чистые бланки подлинных немецких документов и передавал нам для оперативной работы. Под руководством Эрнецта группа в 15 человек, (из числа служащих немецкой охраны порядка, т. е. полиции), занималась выносом из немецких складов оружия, боеприпасов, взрывчатки, медикаментов, сбором сведений о планах немецкого командования и всё это передавали нам в бригаду «Чекист». Эти люди исхитрялись вызволять из лагеря военнопленных и направлять к нам в партизанский отряд.

Чтобы не возвращаться к вопросу работы Михаила Эрнецта, скажу, что нам не удалось полностью установить его биографические данные: откуда он и как попал в немецкое формирование. Но я сейчас так жалею этого нашего агента, нам не удалось его сохранить до дня победы над фашизмом. В июле 1943 года его группа предательски была выслежена ГФП (тайной полевой полицией), схвачена её агентами и расстреляна. После ареста Эрнецта и его группы ГФП сразу же сообщила в Берлин:

«На основании полученных данных нам удалось вскрыть и арестовать в Орше организацию, которая занималась вербовкой людей в отряд Ходорика. Принятыми мерами мы перехватили его связных в городе и за его пределами. Мы сумели захватить главу этого центра – Эрнецта Михаила, который представлял себя как инвалид и ходил на костылях. В таком виде он имел право входа во все учреждения, собирал разведданные, информацию. Эрнецт подобрал себе надежных помощников в рядах службы охраны порядка. Среди них был Владимир Петрович Козловский, который также вербовал среди службы охраны порядка людей, готовил их к переходу в партизаны, он добывал в немецких подразделениях гранаты, состоял в переписке с командиром отряда Ходориком. Козловский через своего отца Петра Козловского и свою сестру Ольгу Козловскую поставлял партизанам оружие, боеприпасы, сведения секретного характера. Полицейский Алексей Сафронович из деревни Клюшниково, по соседству с Оршей, также входил в его группу, добывал для партизан много оружия, предупреждал партизан о готовящихся операциях. Группа расстреляна по решению военного суда». (Из архива УКГБ Витебской области.)

Эрнецт умирал смертью храбрых. На допросе он ни слова не сказал ни о своем руководстве, ни о Голубе или других своих товарищах по подполью.

Да, в 1943 году абвер и «Цеппелин» нащупали какие-то ниточки, что вели к нашей агентурной сети, а в Орше она была разветвлённая, хорошо организованная Ходориком.

В мае 1943 года Семён Благочинный, вернувшись из бригады, отправился на Крупский льнокомбинат под предлогом, что должен проконтролировать работу предприятия. В ту же ночь он устроил взрыв машинного отделения и поджег скирды льнотреста.

Утром он должен был быть в Толочино, чтобы встретиться со своими осведомителями, взять пропуск и ехать в Оршу. Но на станции его уже ожидали гестаповцы. Они знали, каким поездом и в каком вагоне он должен был ехать. Прямо в вагоне Благочинному сразу сковали руки браслетами.

Пять дней его подвергали ужасным пыткам. Уже на следующий день после ареста гестапо донесло в Берлин Гиммлеру, что руководитель Оршанской разведывательно-диверсионной группы коммунист Благочинный Семён Степанович пойман с поличным. Что он, работая начальником шпагатно-жгутового участка на льнокомбинате, был тесно связан с разведкой бригады «Чекист», Карпыча (немцы всегда искажали мою фамилию). Далее сообщалось, какие диверсии арестованный совершил. Благочинный Семён Степанович расстрелян фашистами 15 июля.

Тяжело было у всех на душе. Быть может, если бы я с ним так категорично не говорил, он действовал бы осторожнее. Но когда лично человека почти не знаешь, трудно судить о его характере. Последнее время он молчал, как бы затаился, и могло показаться, что Благочинный стал нерешительным, напуганным. А он, очевидно, чувствовал, что на него гестапо уже набросило петлю, но сомнениями своими с нами не поделился. Был он человеком честным и слишком доверчивым, что и явилось, как потом выяснилось, причиной его гибели.

Вообще после расстрела Благочинного наша агентурная сеть по Орше стала очень быстро таять. Мы потеряли несколько хороших старых работников-коммунистов и комсомольцев. Свирепствовало гестапо, потому что после майской блокировки в районах Могилёвщины немецкое командование сняло регулярные части и отправило на фронт. К этому принудили удары Советской армии и подготовка решающего наступления гитлеровцев на Курско-Орловском направлении.

Праздник 1 Мая, как обычно, был проведён в торжественной обстановке. В отрядах, которые стояли по населённым пунктам, комиссары, совместно с местным населением, провели митинги и выступили с докладами по материалам, подготовленным нашим отделом пропаганды и агитации, возглавляемым товарищем Иваном Самсоновичем Щербаковым. К нам прибыли свежие центральные газеты, по рации нас поздравили ЦК КПБ и Правительство БССР. Это был хороший материал для выступления в праздничные дни. Мы, штабисты, проводили праздник с 1-м и 31-м отрядами в Заозерском лагере. Прежде был митинг на площадке, а потом в клубе, был вечер художественной самодеятельности. Выступил наш прославленный коллектив самодеятельности. После первомайских праздников РК КПБ и командование ВОГ района занимались будничными делами, вошедшими в норму повседневной жизни.

Возникли кадровые вопросы. Нужно было срочно их решать. 5 мая было созвано бюро парткома РК КПБ, на котором обсуждались вопросы по 25-му отряду. С 24 апреля 1944 года в должности начальника штаба работал товарищ Тимошенко Я. Т., которого нужно было утвердить 5 мая 1944 года (протокол № 21), освободив его от должности командира 1-й роты 25 отряда. На должность командира 1-й роты назначен бывший комразведгруппы Кучкарёв Галий Абулгатович.

Этим же протоколом № 21 на должность комиссара 25-го отряда назначили товарища Пичугина Михаила Павловича, 1893 года рождения, член ВКП(б), освободив его от обязанностей оперуполномоченного 1-го отряда. На эту должность назначили бывшего его помощника товарища Н. Н. Рябинина.

…Слушали информацию главным образом по диверсионным операциям. Подтверждено, что только за март – апрель 1944 года диверсионными группами спущено под откос: 1-м отрядом – 10 вражеских эшелонов, 5-м отрядом – 5, 10-м отрядом – 3, 20-м отрядом – 10, 31-м отрядом – 9, 60-м отрядом – 6. Были отмечены наиболее активные и квалифицированные бойцы в разведывательном и подрывном деле: 1-м отряде, разведчик-подрывник товарищ Агатенко Михаил Миронович, который за весь период службы в отряде спустил под откос 16 вражеских эшелонов; в 20-м отряде – разведчик-диверсант, Юрченко Владимир Васильевич, на счету которого 19 вражеских эшелонов, спущенных под откос или взорванных в углубленных местах между взгорков с целью загромождения дороги завалами.

В ночь на 15 мая 1944 года, не изучив в должной мере обстановку, пути подхода, вооружение и укрепления гарнизона, отряд налетел на двухэтажное каменное здание. Противник, как говорится, оказался «за каменной стеной», в выгодном положении. Он открыл огонь изо всех видов автоматического оружия. Отряд в 200 метрах от здания тоже открыл огонь, но заглушить вражеский натиск не смог. Несколько взводов пошло в атаку, с ними пошёл и комиссар отряда товарищ Счеславский. Подползли к самому зданию, с ними и Рябинин. Коняшкин с отделением уже ворвались в проходную дверь первого этажа, но противник со второго этажа простреливал лестничную клетку, а из окон первого этажа вёл перекрёстный огонь, не давая нашим бойцам подняться. Товарищ Счеславский был уже у самой стенки дома, но вдруг кто-то из бойцов крикнул: «Комиссар убит!» Коняшкин и те бойцы, что уже были под лестницей, выползли на улицу и начали отходить за угол. Рябинин, лежавший рядом с комиссаром, уцелел, снял с комиссара планшет и пистолет. Подползли бойцы, схватили Счеславского за руки и поволокли за угол. Следующие подразделения вторично в атаку не пошли, несколько бойцов были ранены. Со стороны Толочина и Заболотья послышался гул машин, близко рассыпалась стрельба, очевидно, шло подкрепление гарнизону. Товарищи Иванов и Голицын собрали людей, дали отбой и отступили.

Утром 15 мая отряд форсировал реку Друть и доставил в лагерь труп товарища Счеславского. Похоронили мы его на православном кладбище Заозерья по всем правилам: по православным и воинским обычаям. Выступил на траурном митинге и автор этих строк. В ходе митинга слёзы у людей текли ручейками, очень много было местного населения из деревни Козлы, откуда Счеславский был родом.

На заседании бюро подпольного райкома КПБ 26 мая 1944 года (протокол № 23) обсуждался вопрос об увековечивании памяти товарища Счеславского Петра Игнатьевича. Отметили, что товарищ Счеславский за доблесть и мужество, проявленные в организации отряда и в боях, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 сентября 1943 года награждён орденом Красной Звезды. Погиб наш товарищ Счеславский смертью храбрых, как коммунист, как патриот нашей социалистической Родины. На бюро постановили: поручить командирам и комиссарам отрядов подобрать бойцов для создания истребительной группы под именем «Смерть немецким оккупантам!», чтобы отомстить за смерть Счеславского. Поручить командованию 1-го отряда: выделить инициативную группу с задачей организации отряда имени П. И. Счеславского. В ружейной мастерской изготовить «автомат Счеславского», как рационализатора и конструктора боевого оружия для отправки в музей. Просить Могилёвский обком КПБ ходатайствовать перед Правительством Белорусской ССР о переименовании деревни Козлы в деревню имени П. И. Счеславского. Поручить товарищу Щербакову И. С. совместно с Ольховской Е. М. (спутница Счеславского) составить биографию Счеславского и опубликовать в газете «За Родину».

Безусловно, что не все эти 5 пунктов могли быть в ту пору выполнены. Действовали лишь небольшие истребительные группы по уничтожению немецких отрядов и одиночек (в эти группы входили и снайперы). К примеру, снайпер Баканин, из своей беззвучной «советушки», уничтожил 19 фрицев. Он специально выходил на охоту, выслеживал и, обнаружив отряд, следовавший из райцентра, брал на мушку офицера: собьёт и спрячется в кусты. Однако после освобождения Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков деревня Козлы получила имя П. И. Счеславского. Некролог был опубликован тогда же. А что касается вновь организованного отряда и изготовления автомата, то это осталось невыполненным. Просто время уже ушло, людей в партизаны не брали, а готовили для пополнения рядов Красной Армии, для автомата же не было нужного металла. Мы уже ожидали наступления наших частей, автоматами все были обеспечены, и наша мастерская, по сути дела, затухала, ничем не занимаясь, кроме ремонта оружия. Но главное то, что имя П. И. Счеславского на его родине увековечено. После войны останки Петра Игнатьевича перевезены в деревню имени П. И. Счеславского. На его могиле установили обелиск с надписью: «Бывший комиссар партизанского отряда «Чекист» пал смертью храбрых в борьбе с фашистами 15 мая 1944 года». Верю, что пройдут тысячелетия, а молодёжь каждого поколения будет поминать в этой местности имя Счеславского.

Немецкое командование, оказавшись бессильным в борьбе с партизанами, свирепствовало и применяло самые чудовищные меры по отношению к местному населению.

Так, 8 мая 1944 года немецкий отряд около 100 человек на машинах внезапно ворвался в деревню Озерище и Толпечицы, быстро собрал 25 человек, из них 8 женщин, усадили всех в машины. Запалили обе деревни с двух концов. Кто из жителей спрятался в домах, никому не дали выскочить из дома или склепа, сразу расстреливали. Многие задохнулись и сгорели. Всего погибло 35 человек. 10-й отряд отрезал путь противнику, открыл по колонне огонь, немцы спешились, вступили в бой, население было отбито.

10 мая таким же путём были ограблены или сожжены населённые пункты Татарка и Кохановка.

13 мая 1944 года немецкая авиация совершила боевой налёт на красавицу-деревню Хотьково. Эта деревня среди лесного массива, как остров среди моря. От бомбёжки сгорело 10 дворов, погибло 10 человек. Там же была ранена и Елена Васильевна Горбацевич. Её вылечили крестьяне, спасены и её дети.

14 мая из Толочина немецкий отряд таким же путём ворвался в деревню Волковичи, после совершённого грабежа подожгли 6 домов. Кто из крестьян пытался тушить или спасть имущество, того немцы толкали в огонь. Погибло 12 человек стариков и старух, несколько детей. Но на этот раз врагам не удалось уйти безнаказанными. Отряд № 5 был направлен в этот район с задачей: оказать помощь местному населению, в случае появления противника разбить и не допустить карательных действий. Командир отряда Симдянкин, узнав, что противник вступил в деревню Волоковичи, в тот же момент северо-восточней Волковичей в густом кустарнике выставил роту во главе с командиром Николаем Кононовичем Апанасенко. Сам же засел с южной стороны Волкович с целью не пропустить противника дальше на юг к деревням Воронцевичи, Лаговщина, но видя, что Волковичи горят, открыл по деревне огонь. Противник возвратился в Толочино. Товарищ Апанасенко, подпустив колонну поближе, открыл кинжальный огонь со всех видов оружия. Лошади врага понеслись в кювет, повозки переворачивались. От неожиданности немцы были не в состоянии оказать организованное сопротивление, побросали всё и разбежались кто куда, бесцельно стреляя на бегу. Разбежались как зайцы, оставив 12 или 13 трупов. Подоспел и отряд, подобрал имущество, живых лошадей, повозки, раненых, более 10 немцев, расстреляли. Лошади и всё имущество были розданы крестьянам.

Я рассказал только несколько случаев ради примера, но подобные им происходили каждый день и по несколько раз в день.

Немецкое командование, чуя гибель, уже было бессильно вести борьбу с партизанскими отрядами. Как видите, немцы переходили на борьбу небольшими отрядами: врывались в деревни, грабили, жгли, расстреливали местных жителей, пуская в ход даже авиацию.

29 мая отряд противника, около 100 человек, ворвался в деревни Заполье и Воронцевичи. После ограбления населения каратели подожгли 21 дом. Когда партизаны открыли огонь, немцы немедленно выехали в Толочино. Они действовали обычно вблизи райцентров, боясь далеко отрываться. Мы перестроились и начали выставлять усиленные засады, заслоны прямо на выходах из райцентров. Это ограждало население от коварства и насилия со стороны противника, но враг, как утопающий за соломинку, хватался за каждый небольшой населённый пункт, чтобы там награбить больше продуктов, истребить население.

…Май – июнь месяцы 1944 года перед наступлением наших войск были самые напряжённые. Как уже было сказано, вражеские силы хотя и не в состоянии были вести борьбу с партизанами большими соединениями, но почти каждый день огрызались самыми большими отрядами до 100 человек. Для нас это была мелюзга. Наши отряды были расставлены так, что где бы вражеский отряд ни появился, он встречался с нашими, которые смело вступали в бой, разбивали противника, нанося ему большой урон, а сами выходили из боя без потерь или с небольшими потерями.

Примера ради привожу еще несколько операций, проводимых отрядами в разных районах действия.

Так, отряд № 31 Назарова 8 июня 1944 года организовал засаду на участке деревень Старо-Полесье – Филатово – Круча, напротив деревни Круча в лощине. Имея данные, что большой отряд противника будет следовать из посёлков Славного в Тетерин, товарищ Назаров расположил отряд до рассвета и создал строгий режим маскировки.

В 9 часов утра отряд 150 человек, 5 подвод, появился со стороны Славного. Назаров пропустил противника в лощину на открытую местность, где по обе стороны была вода, и открыл беглый ружейно-пулемётный и автоматный огонь. Немцы в панике бросились во все стороны, бросая всё: часть начала отстреливаться, часть убегать, лошади прыгали в канаву, повозки валились и переворачивались. Операция длилась минут сорок, а на дороге, в кювете, в лощине уже лежали 22 трупа. Пять фрицев было захвачено живьём (потом расстреляны), из них один офицер, который, будучи раненным, ещё отстреливался. В этой операции взяты богатые трофеи: один ротный миномёт, один пулемёт ручной, 4 автомата и 25 винтовок, много разных патронов, 10 пистолетов (разных). У офицера изъяты французские часы в виде медальона карманные, серебряные, французская бритва «Клинасо», бинокль, фотоаппарат, компас. Фотоаппарат был выслан мною товарищу Архангельскому П. П. в подарок, бинокль и компас сданы в Могилёвский музей, а часы и бритва и сейчас у меня, хранятся как памятные реликвии. Особенно в этом бою отличился командир роты Иван Петрович Мак-Магон.

Интересно, что было отмечено в стенгазете № 18 1-го отряда 14 июня 1944 года. В передовой статье А. Дмитриева говорилось: «Войска союзников 6 июня 1944 года открыли второй фронт. Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль 6 июня 1944 года сообщил, что 4 тысячи кораблей пересекли Ла-Манш. Их сопровождали 11 тысяч самолётов. Началась высадка войск 7 июня на северном побережье Франции. В войсках насчитывается 31 тысяча лётчиков союзных воздушных сил. На головы фашистских войск, сброшено 10 тысяч тонн бомб. 7 июня сего года сбито 64 самолёта противника».

Конечно, это было взято из сообщения Информбюро, оно публиковалось во всех газетах, бюллетенях, стенгазетах отрядов, быстро распространялось среди местного населения. Но я должен сообщить читателю настоящую новость. Бойцы и местное население ликовали не от того, что союзники открыли второй фронт, а от того, что радовались успехам наших войск. Союзники теперь, когда наши войска уже гонят немцев, были вынуждены открыть второй фронт. Мне хочется привести слова Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, который придавал огромное значение партизанской деятельности в своих мемуарах: «Командованию вражеских войск пришлось у себя в тылу практически создавать второй фронт для борьбы с партизанами, на что отвлекались крупные силы врага. Это серьёзно отразилось на общем состоянии германского фронта и, в конечном счёте, на исход всей войны. Это уязвимый фактор». Жуков Г.К Воспоминая и размышления. Т. 2. М., 1978. С. 340–341.

Итак, мы заняли город Шклов, не помню, какая ещё дивизия должна была занять город, кажется 52-я, но поскольку мы успели первыми, то начальник оперативного отдела, подполковник, приехал просить нас, чтобы мы ушли из Шклова, уступив место… Я ответил, что согласно указанию ЦК КПБ, лично товарища Пономаренко П. К., нам приказано стоять в Шклове до особого распоряжения. Поэтому уйти из города не могу, не имею права. А заняли мы не только город, но и пригород Рыжковичи. Тогда командование этой дивизии попросило у нас разрешения проследовать через город. Мы не возражали. 29 июня эта дивизия прошла через Шклов и ушла на Круглое. Привал они сделали лишь в Ново-Бращино. Но не буду углубляться в подробности.

Итак, в Шклове мы простояли больше недели. После боя, состоявшегося 27 июня с отступающей немецкой частью в районе Горшково – Говораки, 28 июня в город Шклов вступили с юго-западной стороны наши 10-й и 25-й отряды. Шесть трофейных грузовых автомашин они сдали 126-й стрелковой дивизии наших войск, уже форсировавшей Днепр южнее Шклова и продвигающейся на запад. Наши отряды имели задачу прорваться через железную дорогу на реку Днепр и оказать помощь на переправе 1-й Варшавской польской пехотной дивизии им. Тадеуша Костюшко. И эту миссию отряды выполнили честно.

Вообще все отряды приобрели богатые трофеи: оружие, боеприпасы и другие материальные ценности. 29 июня в первой половине дня в Шклов прибыл со всей базой и 1-й гвардейский отряд – 574 человека.

…Итак, по существу, город Шклов в нашем ведении, мы помогаем устанавливать советскую власть, комплектовать партийные советские и хозяйственно-административные органы.

…Районное руководство уже поставило перед нами вопрос о выделении в их распоряжение людей на восстановительные работы народного хозяйства. Мы со своим штабом предварительно наметили, но направлять личный состав в распоряжение РК и райисполкома пока воздержались, т. к. имелось указание ЦК КПБ дивизии прибыть в Могилёв в полном составе. Я об этом доложил руководству, потому, что наша рация пока не работала, но со своими резидентами связь мы не прервали.

Мы получили сведения от оперативного отдела 2-го Белорусского фронта, что в лесах именно нашей зоны, Шкловского и Круглянского районов, скрываются генералы и офицеры 4-й ударной армии группы армий «Центр» фельдмаршала Э. Буша и много офицеров эсэсовских войск генерала Фьюгенса. Они разбежались, оставив свои войска без всякого управления, когда партизанские отряды перерезали им пути отхода. Железная дорога не работала, автомагистраль всё время находилась под ударами нашей авиации. Вот они и осели в Рацевских лесах Толочинского и Шкловского районов, Шепелевичских и Козловских лесах Круглянского районов. Нас попросили выделить людей в помощь оперативным группам для прочёски этих лесов.

Местное население донесло, что и в Шаховском лесу Шкловского района скрываются офицеры. Мы срочно туда выслали 25-й отряд товарища Якушко, часть 10-го отряда товарища Белобрагина. Они взяли с собой на три дня продовольствия и ушли с задачей прочесать не только Шаховский, но Черноручский лес. Обо всём замеченном им следовало докладывать конными связными, а пойманных офицеров доставлять под конвоем в райцентр, куда уже прибыла опергруппа из отдела 2-го Белорусского фронта.

В Рацевские и Шепелевичские леса мы направили 2 роты 1-го отряда, который только что прибыл, одну роту 60-го отряда имени Седлецкого с той же задачей.

Трое суток товарищи прочёсывали леса. Информацией им помогали местные жители. Они сообщали, откуда выходили фашистские офицеры в деревню и просили хлеба. В некоторых случаях даже сами приводили и сдавали немцев нашим бойцам и командирам. Иногда генералы оказывали сопротивление, но их быстро обезоруживали и обезвреживали. Командиром 286-й охранной дивизии генералом Йоганом Рехтером, было оказано сопротивление, в лесу между Дубовое и Шинки Крупского района.

Всего в лесах поймано 25-м отрядом во главе с командиром товарищем Якушко И. А.: в Шаховском лесу – 17 офицеров, сбросивших с себя форму и прикинувшихся солдатами. Отрядами № 1 и № 60 в Рацевском лесу – 3 и в Козловском и Шинковском лесах – 7 генералов. Семь генералов поймано оперативными работниками с воинскими частями из отдела «СМЕРШ» в Березинских лесах.

Всего в эти дни поймали 17 генералов, не считая офицеров. Все они потом предстали перед судом в январе 1945 года и были казнены через повешение в Минске.

Сведения о поимке в Березинских лесах генералов привезли, возвратившись из Березино после восстановления Березинского моста, командир 20-го отряда Якимов и комиссар Игнатенко Г. И.

4 июля 1944 года наши отряды вместе с гвардейским бронетанковым корпусом генерала Бурдейного ворвались в столицу Белоруссии Минск, после чего были отпущены в наше распоряжение. Весь личный состав получил от генерала Бурдейного благодарность.

… Итак, в городе Шклове мы простояли до 6 июля. Получили радиограмму следовать в город Могилёв, в совхоз Буйничи, где находятся представители БШПД во главе с полковником Прохоровым потому, что 8 июля в городе состоится партизанский парад, а после парада – расформирование. Следование пешим ходом, другого транспорта нет, кроме своих подвод и лошадей.

Надо сказать, что бригада «Чекист» была интернациональная. Люди разных национальностей и народностей вместе боролись против общего врага – против фашистов. Их всех объединяла любовь к Родине. Автор этих строк – украинец, Севостьянов и Голицын – русские, Куликов, Мачаховский – белорусы, Симдянкин, Коянов – мордвины, Мамадали Топвалдыев – узбек, Кисм Айсагалиев – казах, Султан Мурмахмет – татарин, Якимов и Айдаров – осетинцы, Полтовецкий – киргиз, Дмитриев и Данилов – чуваши, Ельканович – еврей и т. д.

Всего в бригаде насчитывалось около 30 национальностей и народностей. Ради примера я скажу лишь по одному 20-му отряду, который претерпевал потери и реорганизацию. На 436 человек в отряде насчитывалось: русских – 122, белорусов – 212, башкиров – 10, украинцев – 16, киргизов – 3, удмуртов – 2, армян – 2, татар – 2, чувашей – 13, евреев – 10, казахов – 8, узбеков – 4, мордвинов – 3, поляков – 3, осетинцев – 3, грузинов – 3, чечено-ингушей – 3, горцев – 3, якутов – 2, эстонцев – 2, литовцев – 2, кабардино-балкарцев – 2, немцев – 1, австрийцев – 1, марийцев – 1, латышей – 1. Ещё была семья итальянцев: муж, жена, дочка, были молдаване и один цыган. Вот так-то!

Немало славных страниц в летописи истории партизанского движения в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны золотыми буквами вписала партизанская бригада под гордым именем «Чекист», её бойцы и командиры. Достаточно сказать, что уже с момента формирования бригады, учитывая зиму 1941/42 года по 1 июля 1942 года (согласно учёту) на узловых железнодорожных путях: Толочин, Коханово, Орша, Орша – Копысь, Шклов – Могилёв было спущено под откос 29 вражеских эшелонов с живой силой и техникой врага, продовольствием, фуражом, вещевым имуществом. Разбито 30 паровозов, 307 вагонов с живой силой и 14 платформ с техникой, танками, артиллерией, 48 машин, 2 цистерны с бензином, взорвано 2 железнодорожных моста у карьера северней Шклова и западней Коханова на реке Кривая. Сожжено 7 деревянных мостов, взорвано железнодорожное полотно около 3 километров южнее Шклова, Толочин – Коханово. Разгромлено 8 вражеских гарнизонов в крупных населённых пунктах: Староселье, Жукнево, Толкачи, Чёрное, Черноручье, Головчино, Ольшаники, Ельковщина, не считая мелких стычек с двумя крупными карательными отрядами. Один из них сводный отряд войск СС Орши, Шклова, Могилёва, бой на Дымовском поле 22 июня 1942 года. В общей сложности на ту дату было уничтожено свыше 4000 и ранено, 328 немецких солдат и офицеров. При разгроме гарнизонов и карательных отрядов уничтожено 5 немецких офицеров, 243 немца и их прислужников-полицейских. При этом захвачено и разбито 6 автомашин, в том числе 1 легковая, 1 бронемашина. Полностью парализована и ликвидирована немецкая власть, немецкий режим в 24 волостных населённых пунктах Шкловского, Белыничского, Круглянского, Толочинского и частично Оршанского районов. Все мероприятия немецких властей в этой зоне были сорваны. (Сборник, том 1 документы и материалы) «Всенародное партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны», стр. 242–243).

За весь период на боевой деятельности отрядами (исключая Заднепровские, Иванова М. И., Ленчикова Е. Е., Кононыхина И. В.) спущено под откос 285 вражеских эшелонов, разгромлено несколько десятков вражеских гарнизонов. Немецкое командование попыталось восстановить гарнизоны во всех, ранее разгромленных пунктах: в Головчино, Пригань, возле Круглого. Во время манёвра бригады в Руднянском, Волосовичском и Лепельском районах разбит крупный карательный отряд немцев и народников, 1 мая 1943 года в Бовсевичах Круглянского района.

Думаю, что нет необходимости перечислять все бывшие гарнизоны и карательные отряды противника. Они отражены в соответствующих главах настоящей книги: и те, которые противник пытался восстановить вторично после разгрома, и те, которые впервые создавались в виде опорных пунктов, такие как Головчино и Пригани, дважды, Лотва – первично, и ряд других. В общей сложности истреблено 10 999 (почему-то при подсчёте так получилось), считаем 11 000 фашистов, солдат и офицеров, из них 5 крупных офицеров и генералов. Это крупная сила в военное время воевала против партизан. Уничтожена дивизия! Для нас это был большой успех. Обычно говорят: «А, партизаны себе много приписывали, убьют десяток, а пишут сотню». Нет, дорогой мой читатель, не могу судить, как и где, а у нас в этом отношении была дисциплина. Где неясно, перепроверяли, но не врали. Возможно, а точнее, имели место случаи, что и недосчитывались, но если не уточнили, то в отчёт не включали до выяснения.

Не хочу убеждать, но повторяю, что это большой успех. Читатель может вообразить себе, сколько врагов нашли себе могилу под обломками вагонов, которые летели под мост, под откос или во время взрыва посередине эшелона. Или, скажем, едет колонна, и вдруг шквальный огонь длинными очередями со всех видов оружия в голову и хвост колонны!

Как думаешь, дорогой читатель?

Из сотни солдат, сколько падёт, пока колонна развернётся? Минимум одна треть. А на станции Лотва внезапным налётом уничтожен весь артдивизион и охрана железной дороги.

Как это было.

Оперуполномоченный 10-го отряда Анатолий Антонович Белобрагин 8 июля 1943 года поздно вечером воспользовался отсутствием охраны у семафора станции Лотва, организовав диверсию эшелона, шедшего на Могилёв с живой силой и техникой. В результате взрыва трёхкилограммовой мины крушение поезда произошло у самого семафора. Почти весь эшелон пошёл под откос, часть вагонов сошла с рельс. 24 вагона с живой силой и техникой превратились в груду металла и трупов. Жертв никто не мог посчитать. Двое суток не работала дорога.

Кроме того, нашей разведкой разоблачено и уничтожено более 150 всякого рода шпионов, диверсантов, террористов, продавших свою Родину и ставших на службу абвера, «Цеппелина» – гитлеровской разведки ГФП.

Уничтожено 372 автомашины и бронемашины, а сколько выведено из строя артиллерии во время взрыва эшелонов. Как можно было их точно подсчитать? Проще сказать – сотни, кроме 9 пушек в Лотве. Уничтожено несчётное количество и других технических средств борьбы.

Всё, что сделано нами в ущерб врагу, было на пользу наших вооружённых сил, на пользу защиты социалистических завоеваний.

Это нас всех, бойцов и командиров, радует, мы этим гордимся. Мы помогли нашим доблестным вооруженным силам разгромить вражескую, самую коварную в мире, фашистскую армию, считавшуюся непобедимой. Мы действовали на своей земле, со своим народом и били врага не только числом, но и умением, били его там, где он не ожидал.

И мы добились всем народом дорогих слов «Победа» и «Мир». Наша доблестная советская армия свято выполнила свою священную миссию, освободив народы Европы от порабощения германского фашизма и народы Азии от японского империализма.

Не могу не вспомнить здесь и наших боевых друзей, сложивших головы на полях брани. Далеко не полон список этих патриотов, верных сыновей и дочерей белорусского народа и других народов, которые погибли на белорусской земле. Многие товарищи упоминаются мною в соответствующих главах и разделах, а может быть, что не все они вошли в этот перечень. Но в любом случае, не помешает ещё раз вспомнить павших. Память об этих людях останется в сердцах грядущих поколений.